крипели и стонали колеса фургонов. Гулко стучали копыта лошадей. Но все прочие звуки заглушал топот бесчисленного множества сапог по твердой дороге. Гибкие лучники из Боссона и широкоплечие копьеносцы из Гандерланда составляли основу армии графа Стеркуса. Они бросали косые взгляды в сторону отряда тяжеловооруженных Аквилонских рыцарей, сопровождавших Стеркуса, которые, в свою очередь, с презрением относились к пехотинцам — простолюдинам.

— Интересно, что они собираются делать со своими лошадьми, когда мы вступим на землю Киммерии? — спросил Грант, сын Бимура.

Гандер закашлялся. Он шагал в середине длинной колонны, и дорожная пыль щедро покрывала его широкое, добродушное лицо, забивая рот и скрипя на зубах.

Его кузен Валт хмыкнул.

— То же, что и обычно, — ответил за родственника он.

— И все-таки, что именно? — настаивал Грант.

Они с Валтом часто ссорились. Иногда по-дружески, а иногда и всерьез. Валт был старшим по возрасту и более высокий, но ширококостный Грант обладал силой быка, что не могло не задевать его кузена. Однако сейчас Валта больше заботило — чем бы досадить аквилонским аристократам, а не меряться с Грантом.

— Да ведь они всегда используют их для бегства, — фыркнул он. — Так им сподручнее удирать от дикарей. Кони унесут господ гораздо быстрее и дальше, чем ноги бедных простолюдинов.

Грант расхохотался. Ему вторило несколько солдат из шеренги. Но суровый, покрытый шрамами сержант, ветеран по имени Нопель прорычал:

— Лучше заткните рот этому дураку Валту. Если граф услышит подобные речи, то вам крупно повезет, если он ограничится только хорошей поркой.

— Не боюсь я его, — сказал Валт, но его дрогнувший голос свидетельствовал об обратном.

Граф Стеркус не церемонился с любым из своей армии и был на редкость злопамятен. Гранту доводилось слышать о том, что их предводитель вытворял в Тарантии с подчиненными. А здесь, в дебрях северного приграничья, могло свершиться и вовсе нечто ужасное.

Но, как бы не презирал Стеркус собственных людей, все же он оставил большую часть своего отвращения киммерийцам. Сколько времени он увещевал армию про нравы варваров, против которых им предстояло воевать? Наверное, чаще, чем Грант смог точно запомнить, или сказать с уверенностью. Если б Стеркус мог, то наверняка бы стер всех киммерийцев от мала — до велика с лица земли.

Протирая глаза от пыли, Грант смотрел на север, где виднелись холмы Киммерии. Темные сосны и ели росли по крутым склонам, делая их еще более мрачными, чем просто голые скалы. Клочья тумана цеплялись за холмы, а над всем этим проносились низкие серые облака.

— Митра! — пробормотал Грант. — Зачем нам эта убогая страна? Кому в здравом уме захочется ее завоевывать?

Нопель хрюкнул.

— Темнота! Просто ты не рос на границе, как я. Вот если бы такая стая диких волков с завываниями набросилась на твою ферму или деревню, то ты бы больше не задавал глупых вопросов, как сейчас, — сержант сплюнул на дорогу.

Смутившись, Грант прибавил шагу и на некоторое время примолк. Но скоро, дух противоречия взял вверх.

— Мы ведь даже не знаем и не можем видеть, кто живет в тех лесах, — снова начал он.

— Конечно, нет. Ты не можешь разглядеть там киммерийцев, — осадил его Нопель. — Однако не стоит волноваться об этом. Видишь ты их или нет, но дикари сами отлично видят тебя.

Повисла гнетущая тишина. Если раньше гандеры и боссонцы, в основной своей массе — добродушные землепашцы, затянули бы удалые песни о том, что ждет их противников. Распевали бы фривольные баллады о распутных девках, оставшихся дома и других, тех, что их ожидают, когда они побьют врага. Но сегодня, никто из длинной колонны не испытывал желание петь.

Грант разглядывал огромный стяг Аквилонии, реявший во главе колонны. Большой золотой лев на черном поле радовал его взор. Да, безусловно, киммерийцы были волками. Но волки при встрече со львом стараются побыстрее убраться восвояси. Рука гандера сжала древко копья. Пусть себе воют! Когда дело дойдет до рукопашной, он заставит их выть на другой лад.

Речной поток, не отличающийся от всех прочих, которых армия форсировала ранее, извивался среди мрачных лесистых холмов и зеленеющих лугов. Разведчики выдвинулись вперед в поисках брода и вскоре нашли переправу. Знаменосец первым вошел в воду, доходившую ему не выше бедра. Следом переправились рыцари. Большинство из них сгрудили своих лошадей чуть впереди, сформировав защитную стену, чтобы оградить остальную часть войска от возможного нападения с севера. Граф Стеркус и несколько из его приспешников, однако, остановились на берегу, сразу после переправы.

— Вы это видели? — пробормотал Валт. — У него не хватает мужества двигаться дальше.

— Ну, так и что, — возразил Валт, — как имел обыкновения выражаться один наш предок: «Некоторые действия — красноречивее иных слов».

Сержант Нопель отвесил остряку увесистый подзатыльник.

— Меня не волнует, что там болтал твой дед, — рявкнул ветеран. — Я же советую тебе, наконец, прикусить свой поганый язык.

К тому времени, уже почти все войско преодолело поток. Грант достал из ножен свой меч и держал как можно выше, чтобы тот не намок и не заржавел. Его ноги хрустели по гравию на дне ручья. Холодная вода заливала голенища сапог. Гандер ругался в полголоса. Он прекрасно понимал, что сегодня вечером просушиться у костра найдется слишком много желающих. И большой вопрос — найдется ли ему место среди этой толчеи.

Граф гарцевал на коне, на северном берегу речки.

— Добро пожаловать в Киммерию! — звонко выкрикнул Стеркус с высоты седла, обращаясь не к Гранту непосредственно, но ко всем солдатам, которые уже вышли на сушу. — Добро пожаловать, говорю я, поскольку наша цель — очистить эту землю от варваров и сделать своей вотчиной.

Стеркус вещал очень уверенно, хотя его голос казался более тонким, чем, как казалось Гранту, надлежало командующему. Голос командира должен быть подобен реву быка и быть слышан за милю во время брани. А Стеркус был еще слишком молод, чтобы возглавлять такую армию. Ему, возможно, лет не больше, чем тому же Валту. Его худощавое, горбоносое, бледное лицо было не лишено привлекательности. Его только портили невзрачные близко посаженные глаза и безвольный подбородок, который не до конца маскировала тонкая бородка.

— Дикари должны трепетать и разбегаться перед нами! — продолжал распаляться граф.

— Искренне надеюсь, что так и будет, — пробормотал Грант.

— Если б киммерийцы бежали всякий раз, когда их кто-нибудь задевал, то Аквилония покорила бы их страну еще сотни лет назад, — откликнулся его кузен. — Уверяю, что нам предстоит много боев, чтобы завоевать их. Так, что можешь не волноваться на этот счет.

Грант ожидал увидеть, что сержант Нопель вновь осадит Валта, но тот промолчал. Из чего гандер сделал вывод: начальник разделяет мнение его двоюродного брата.

Аквилонское войско двинулось на север, вглубь Киммерии.

Железо било по железу. Искры разлетелись во все стороны. Мордек приложился еще раз, уже посильнее. Кузнец удовлетворительно замычал и сжал тяжелый молот в правой руке. Затем снял клещами раскаленную заготовку меча с наковальни. Покачивая головой, он смотрел, как меняется цвет стали.

— Я не буду больше держать его в огне, Конан, — сказал он. — Можешь больше не раздувать меха.

— Хорошо, отец, — Конан был не прочь передохнуть от работы.

Пот обильно стекал по его обнаженной груди, хотя день выдался не из теплых. А вообще, сколько дней в Киммерии стоит теплая погода? Только упорный труд согревает любого человека изнутри. В двенадцать лет, сын кузнеца уже стоял на грани, которая отделяет мальчика от мужчины. Он был в свои годы столь же высок, как и многие взрослые в деревне Датхил. А тяжелый труд в кузнице развил его мускулы на столько, что им могли бы позавидовать и зрелые мужи.

Все же рядом с отцом, безбородые щеки Конана выдавали в нем подростка. Сам Мордек ростом далеко превышал шесть футов, но из-за непомерной ширины плеч и груди не казался столь уж высоким. Спутанная грива густых черных волос, тронутых сединой, свободно спадала на ярко — синие глаза кузнеца. Подстриженную бороду, вдоль щеки просекала белая полоса старого шрама. Раскатистый бас его звучал особенно низко на фоне ломающегося голоса Конана.

Со стороны задней части кузницы, где проживала семья, раздался женский голос, зовущий по имени.

— Мордек! Подойди сюда, ты мне нужен.

Лицо кузнеца искривилось, словно от боли, которую он бы никогда не показал, Будь он ранен мечом, копьем или стрелой.

— Иди к матери, мальчик, — сказал Мордек нарочито грубо. — Скорее всего, Верина хочет видеть сына.

— Но она звала тебя, ответил Конан.

— Иди, я сказал, — Мордек отложил инструмент и сжал кулаки. — Иди, или не поздоровится.

Конан поспешил удалиться. Его совсем не прельщала перспектива выволочки, тем более что Мордек не всегда рассчитывал свои силы. Юноша смутно понимал, что отцу не очень приятно видеть свою жену в ее нынешним состоянии. Верина медленно угасала от болезни легких, и все окрестные целители были не в состоянии ей помочь. И Мордек, терзаемый мрачными мыслями, часто вымещал свое бессилие перед ситуацией на сыне.

Как и обычно, Верина лежала на ложе, застеленном мягкими шкурами барсов и волков, которых муж добывал на охоте.

— О, Конан, — слабо улыбнувшись посиневшими губами, произнесла она.

— Чем я могу помочь, мама? — учтиво спросил юноша.

— Немного воды, пожалуйста, — попросила Верина. — Я не хотела беспокоить вас по пустякам, — ее голос дрогнул на последнем слове.

Но Конан этого не заметил.

— Конечно, сейчас, — сказал он и заспешил к столу из кедра, примостившемуся возле очага, где стоял кувшин.

Конан налил полную чашу и быстро возвратился обратно.

— Спасибо… — Верина прервалась и зашлась в мучительном кашле.

Ее худые плечи дрожали. В уголках губ появилась розоватая пена. Судороги долго сотрясали ее измученное тело, но, наконец, она вымолвила шепотом: «Вода…»

— Вот здесь, — Конан помог ей приподняться и поднес чашу к губам матери.

Она сделала несколько глотков, совсем чуть-чуть. Но когда Верина заговорила опять, голос ее значительно окреп.

— Теперь лучше. Мне жаль, что я не могу… — она вновь запнулась, но, на сей раз от неожиданности. — Что происходит?

Множество ног выбивало пыль по дороге, бывшей единственной и главной в деревне Датхил.

— Аквилонцы! — кричал хриплый бас. — Аквилонцы вторглись в Киммерию!

— Аквилонцы! — в голосе Конана послышалась угроза и скрытая жажда крови. — Кром! Они дорого заплатят за это! Мы заставим их! Я сожалею, мать. Но я должен идти, — юноша поправил подушку Верины и, стремглав, бросился прочь, чтобы не пропустить важных новостей.

— Конан… — шептала мать ему вслед, но он не слышал ее зова.

Даже если б она кричала во всю мочь, то он бы не откликнулся. Случившиеся события тянули его, как магнитом.

Тем временем, Мордек уже покинул кузницу, и Конан присоединился к отцу снаружи. Другие жители деревни продолжали заполонять улицу, выскакивая из своих домов. Большинство киммерийских мужчин было высокого роста, с серыми или голубыми глазами, в которых сейчас сверкали льдинки. Все, как один, они сгрудились вокруг вестника с требованием подробностей.

— Все расскажу, — сказал тот, — с большим удовольствием.

Он был старше Мордека. Его волосы и борода серебрились сединой. Вероятно, вестник проделал долгий путь, поскольку дыхание его было тяжелым. При нем имелся посох с крюком на конце, и одет он был в длинный пастушеский плащ из овчины.

— Я — Фидах из клана Аедан. Мы с братом пасли овец в одной из долин под лесистыми холмами.

Мужчины из деревни закивали. Они знали, что клан Аедан проживает вблизи аквилонской границы и время от времени не брезгует кражей скота у соседей, а то и откровенным разбоем с пролитием чужой крови.

— Ну, ладно, — сказал Мордек. — Вы пасли овец, и что же случилось потом?

— А потом, показалась морда огромной армии, входящей в долину. И больше ее я в жизни не видел, — ответил Фидах. — Там присутствовали конные рыцари, лучники из боссонских болот и конечно, проклятые гандеры, славящиеся упрямством и смелостью почти как мы. Войско походило на гигантский пчелиный рой, и говорю вам — это не обычный набег. Они явились на нашу землю, чтобы на долго закрепиться, если мы не выкинем их обратно.

Среди жителей Датхила послышалось рычание, подобное тому, что издает дикая кошка, завидев добычу.

— Мы их прогоним! — выкрикнул кто-то из толпы и его поддержал гул мужских голосов.

— Спокойно! — крикнул Мордек, и Конан с гордостью лишний раз убедился, что его отцу достаточно одного слова, чтобы обратить на себя внимание. — Одним нам не под силу вытеснить армию захватчиков, — продолжил кузнец. — Мы должны собрать всех мужчин, способных нести оружие, из всех кланов и деревень.

Он осмотрелся, выискивая своих товарищей.

— Эоганнан! Глеммис! Вы сможете оставить свои дела на несколько дней?

— Ради аквилонской напасти — сможем, — объявил Глеммис.

Эоганнан, человек, не уступающий в габаритах кузнецу, был скуп на слова и просто молча кивнул.

— Отлично, друзья, — сказал Мордек. Глеммис пойдет в Уист. Ты, Эоганнан, отправишься в Нэрн. Любое из этих мест, не дальше, чем в паре днях пути. Пусть там народ узнает, что опасность близка. Скажите им, пусть разносят весть по другим деревням. Только, объединив совместные усилия, мы растопчем противника.

Эоганнан еще раз кивнул и тут же зашагал вниз по тропинке по направлению к Нэрну, полагаясь на глубокие познания местности для добычи пропитания за время пути. Глеммис, напротив, сначала забежал в свой дом. Он покинул Датхил с внушительным кожаным мешком через плечо. Конан предположил, что там более чем достаточно, овсяных лепешек, ржаного хлеба и вяленого мяса, для поддержания себя в дороге.

— Вы славно поступили, послав гонцов, — сказал Фидах. — Я же, в свою очередь, двинусь на северо-запад, к Лохнагару. Родственники моей жены из тех мест. Думаю, у меня не возникнет проблем, когда я попаду туда. Так что, мы встретимся вскоре, чтобы напоить наши мечи кровью аквилонцев.

С этими словами, он заспешил прочь, быстро переставляя ноги, и скоро исчез из виду.

Жители Датхила еще немного потоптались на улице. Потом, многие засобирались в дорогу. Некоторые из них намеревались отправиться вслед за Фидахом, другие к югу, поближе к аквилонской границе, которую преступили вероломные соседи.

— Несите свои мечи, копья и топоры ко мне в кузницу, — сказал односельчанам Мордек. — Я наточу их для вас и ничего не попрошу взамен. Каждый должен оказывать посильную помощь в борьбе с захватчиками. Цена любой работы ниже стоимости рабства.

— Мордек говорит как вождь клана, — раздался чей-то голос.

Это был Баларг — ткач, чей дом располагался по соседству с кузницей. Слова были почтительны, но тон резок. Между Мордеком и ткачом шла давняя негласная борьба за лидерство в деревне.

— Я рассуждаю как мужчина, с пониманием того, что нужно делать, — пророкотал Мордек. — А как я бы мог говорить иначе? — он на миг умолк и встряхнул своей большой головой. — Не приди сегодня пастух со страшной вестью, я бы говорил по-другому.

— Интересно как? — воскликнул Баларг.

Он был несколько моложе своего соперника, но не такой массивный.

— Так я отвечу! Ты всегда говоришь только о том, что выгодно тебе самому.

— Нет, — Мордек снова тряхнул головой. — Не время сейчас затевать ссору. В предстоящей войне понадобятся силы нас обоих. Наша с тобой общая неприязнь может подождать.

— Ладно, пусть будет так, — тон Баларга снова стал спокойным, но когда он говорил эти слова, то отвернулся от кузнеца.

Конан горел желанием отомстить за оскорбление, нанесенное его отцу, но, к счастью, сумел сдержать пыл. Если Мордек счел, что сведением счетов можно заняться и после войны, то и Конан подождет с местью ткачу. К тому же, дочь Баларга, Тарла, была ровесницей юноши. И с некоторых пор, сын кузнеца стал на нее заглядываться, чего раньше с ним не случалось.

Постепенно люди стали расходиться. Дома, их ждали женщины с кучей вопросов к мужьям и братьям. То и дело из жилищ доносились возбужденные возгласы, в которых слышались гнев и тревога. Киммерийкам было не привыкать к войне, и свободу они любили ни чуть не меньше своих мужчин.

Мордек опустил тяжелую руку на плечо сына.

— Возвращайся в кузницу. До битвы с врагами у нас будет больше работы, чем когда-либо.

— Хорошо, отец, — кивнул Конан. — Та сказал про копья, топоры и мечи. А как же шлемы и кольчуги?

— Шлемы? Шлем легко сделать из двух листов железа и сковать вместе. А вот кольчуга — дело другое. Ковка ее требует времени. Каждое звено должно иметь одинаковую форму и соединяться с соседним таким образом, чтобы не соскользнуть. За время изготовления только одной кольчуги можно выковать много других вещей. А враги ждать не будут. Думаю, в этом я прав, — кузнец расправил плечи.

Вернувшись в кузницу, они застали мать Конана, стоящей посреди комнаты. Юноша даже издал возглас удивления, ведь в последние дни она редко поднималась с постели. Конан раньше Мордека кинулся к Верине, чтобы помочь вернуться в спальню. Но женщина остановила его порыв жестом исхудавшей руки.

— Погоди! Расскажите мне про аквилонцев. Я слышала крики с улицы, но не смогла разобрать ни слова.

— Они пришли на наши земли, — мрачно ответил Мордек.

Рот Верины сузился. Глаза превратились в щелки.

— Вы будете драться с ними, — это был даже не вопрос, а утверждение.

Мы все будем сражаться. Каждый мужчина из Датхила, каждый из ближайших деревень. Все, кто слышал или услышит такие новости, возьмутся за оружие, — Мордек говорил, не обращая внимания на согласно кивающего Конана.

Затянувшаяся болезнь высосала физические силы Верины, но не сломила ее дух. Сейчас в ее глазах пылал огонь, более яркий, чем в горне.

— Да! — произнесла она. — Уничтожите их всех. Оставите только одного, чтобы он смог поведать соплеменникам об ужасном поражении.

— Конан в запале ударил кулаком по ладони.

— Кром! Мы сделаем это!

Мордек усмехнулся.

— У грачей и воронов скоро будет праздник, Верина. Ты же видела, как они пировали двенадцать лет назад на другом поле брани, перед самым его рождением, — палец кузнеца указал на Конана.

— Женщины тоже могут сражаться, только не все об этом знают, — сказала Верина и закашлялась.

В течение многих лет она вела борьбу со своей болезнью, даже тогда, когда не было сил стоять на ногах.

— Сейчас, мама, тебе нужен отдых, — сказал Конан. — Предстоящая битва — удел мужчин.

Он помог Верине дойти до ложа и уложил на подушку.

— Спасибо, — прошептала она. — Ты вырос хорошим сыном.

Но Конана сейчас мало занимала материнская любовь. Ему виделись моря крови, слышался звон мечей и предсмертные хрипы врагов. Стаи черных птиц, слетающихся к рассеченным телам, и воинов, выкрикивающих его имя.

Сын Бимура Грант выдернул топор, но не из горла врага, а из ствола ели. Кусочки белой древесины налипли на лезвие. Он решил сделать паузу в работе. Отложил топор на длинной ручке в сторону и, хмурясь, принялся изучать мозоли, вздувшиеся на ладонях.

— Если бы я стал плотником, то, возможно, сейчас бы не работал на дядю, — недовольно проворчал парень.

Валт рубил сосну неподалеку.

— Ты выбрал ремесло солдата и все, сопутствующие ему, прелести, — откликнулся он и продолжил кромсать дерево.

Оно заскрипело, зашаталось и рухнуло между ним и Грантом, в том месте, где и планировалось. Лесоруб прошелся вдоль ствола, обрубая толстые ветки.

Грант с новыми силами замахал топором, поскольку, проходящий мимо, сержант Нопель внимательно наблюдал за работой. Все солдаты принимались суетиться, завидев сурового сержанта, чтобы ненароком не прогневить. Так как Валт занимался сосной, его кузен начал очищать срубленную ранее елку. В ноздри ударил пряный аромат хвои.

— Работайте лучше, собаки, — выкрикнул Нопель. Мы должны установить частокол до прихода ночи. О, Митра! Как я ненавижу этот проклятый лес!

— А где же варвары? — отважился спросить Валт. Не считая тех пастухов, пару дней назад, мы не видели ни кого из этих вонючих киммерийцев.

— Скорее всего, все разбежались, — Грант во всем привык видеть светлую сторону.

Нопель рассмеялся ему в лицо. Он никогда бы не добрался до чина сержанта, если бы видел в вещах одну лишь светлую изнанку.

— Они — повсюду. Может, они и варвары, но далеко не трусы, хотя, лучше это было бы так. Они копят силы и выжидают. Когда дикари будут готовы — то сразу нападут.

Грант крякнул.

— Я все думаю, что возведение укрепленного лагеря изо дня в день — не стоит тех затрат, как просто боязнь мнимой опасности, — ворча, он вернулся к работе и продолжил очистку ствола.

— Это выбор трусов, — согласился с ним Валт, занимаясь аналогичным делом и добавляя стук своего топора в общий хор. — Стеркус привел нас сюда, чтобы сражаться с киммерийцами. Так почему мы не делаем этого, вместо бесполезной вырубки древесины? Почему не продвигаемся дальше?

— Граф — вовсе не трус, — возразил Нопель. Можно называть его по-разному, но точно не трусом. Когда мы находимся в самом сердце вражеской страны, кишащей дикарями, то хорошо защищенный лагерь — исключительно полезная вещь, хотя, не вашего ума дело — вникать в тонкости стратегии.

Сержант отвесил спорщикам шутливый поклон и прорычал:

— Продолжайте работать, лодыри! — и с этими словами отправился прочь, понукать других вояк.

После того, как родственники придали срубленным стволам нужную форму, заострив с обоих концов и оставив достаточной длины, то они оттащили готовые бревна назад, к стоянке. Там, под охраной лучников, другие воины выкапывали лопатами траншею вокруг лагеря. В канаве уже, кое-где, высился частокол. И те бревна, что приволокли Грант с Валтом, скоро заняли свое место рядом с остальными.

— Да, не стал бы я штурмовать подобный лагерь, — сказал Валт, оглядывая изгородь. — Надо быть сумасшедшим, чтобы решиться на такое.

— Может, ты и прав, — неохотно признал его двоюродный брат.

Но даже он не стал бы отрицать, что стена вокруг стоянки выглядела весьма внушительно и продолжала расти с каждой минутой. Лесорубы трудились достаточно далеко от траншеи, вырубая густой киммерийский лес, и Грант был готов поспорить, что затаившиеся дикари, в случае чего, не смогут захватить армию врасплох.

Долговязый боссонец, выправляющий шесты частокола заметил:

— Я тоже не стал бы атаковать, но это не означает, что проклятые киммерийцы оставят нас в покое. Разница между ними и нами велика. Они, действительно, сумасшедшие и поступают как безумцы.

— Они — варвары, и мы пришли на их землю, — сказал Грант. — Они наверняка попробуют нас уничтожить любой ценой, не считаясь с потерями.

— Так ведь и я о том же говорю, или не так? — боссонец упер руки в боки. — Конечно, попытаются, независимо от того, за кого мы их считаем. Но, пусть поразит меня Митра, если я знаю, когда это произойдет.

Подошел другой сержант, тоже родом из Боссонии, и также подпер свои бедра.

— Слушая подобные разговоры, меня беспокоит только одна мысль — будете ли вы дальше работать или лениться. И сразит меня Митра, если я не угадаю верно. Немедленно за работу, ты, безмозглый пес! — рявкнул он, и долговязый моментально бросился выполнять приказ. — А вы, — сержант обернулся к кузенам, — что оскалились? Если есть еще готовые бревна, то тащите сюда, если же нет нарубите. И не приведи боги, если я поймаю вас, болтающимися впустую. Вы оба пожалеете, что родились на этот свет! Слышите меня, идиоты?! — заорал он уже в полный голос.

— Так точно, господин сержант, — эхом отчеканили гандеры и поспешили убраться с глаз долой.

Дойдя до вырубки, они обнаружили свих товарищей, буксировавших очищенные стволы к лагерю. Грант мог поклясться, что рубить деревья гораздо труднее, чем транспортировать. «Нельзя никому доверять» — пожаловался он про себя, снедаемый завистью к сослуживцам. Гандер подзабыл, что днем ранее, они с Валтом шустро утащили три бревна, прямо из — под носа других лесорубов.

Землю быстро окутывала темнота. В Киммерии — стране вечных туманов, не возможно было точно определить, в какое время солнце заходит и восходит. В аквилонском лагере жалобно заиграла труба, призывая воинов на ужин. Ароматный пар поднимался над металлическими котелками, возбуждая аппетит. Потирая животы, показывая всему миру, насколько они пусты, солдаты выстроились в очередь за едой.

— Опять тушеная баранина? — фыркнув, спросил Грант.

— Именно, — с насмешкой подтвердил толстый боссонец, помешивая в котле варево.

Действительно, баранина была единственным блюдом, чем питалось войско, с момента пересечения границы. Фураж в этих местах был недостаточно хорош, и местные овцы выглядели маленькими и щуплыми.

Повар бросил половиком кусок мяса в подставленную плошку Гранта. Тот отошел в сторону, уступая место следующему солдату, и вытащил, выточенную из роа, ложку. Мясо было на редкость жестким и, к тому же, с душком. Ячмень, который пошел на гарнир, везли на подводах из Аквилонии. Скудные поля Киммерии могли родить, по большей части, рожь или овес. А ячмень, не говоря уже о пшенице, редко вызревал в суровых условиях.

Если б Гранту подали подобный ужин в какой-нибудь таверне в южной части Гандерланда, то он обругал бы хозяина последними словами. А здесь, в полевых условиях, он был рад даже такой еде. Главное, чтобы живот заполнился основательно. А все, что могло быть лучше этой снеди, теперь казалось каким-то чудом.

Кто-то из соседей вдруг, ни с того — не с сего, спросил:

— Как мы назовем наш лагерь?

Граф Стеркус всегда давал имена прежним стоянкам по названию имений, своих или, принадлежащих близким друзьям. Грант предполагал, что это делалось, чтобы лучше запоминать количество остановок армии.

— Венариум, — предложил другой солдат. — Пусть будет — Форт Венариум!

Мордек примерял стальной шлем на голову. На его поясе висел длинный кинжал, размером не уступающий небольшому мечу. Боевой топор и круглый деревянный щит, отделанный кожей и металлическими заклепками, ждали своего часа, прислоненные к печи кузницы. Кожаный походный мешок вмещал в себя достаточное количество овсяных лепешек и копченого мяса, чтобы не думать в ближайшее время о пропитании.

Конан прибывал в отчаянии. Он чуть ли не подпрыгивал на месте от досады.

— Возьми меня! — крикнул он, уже в который раз. Возьми меня с собой, отец!

— Нет, — отрезал Мордек.

Обычно, одного этого короткого слова было достаточно, чтобы заставить сына умолкнуть, но только не в этот раз.

— Прошу, возьми меня с собой! — чуть не плакал юноша. Я могу сражаться. Видит Кром, могу! Я больше и сильнее многих мужчин в Датхиле!

— Говорю же, нет! Тебе понятно? — рявкнул кузнец, и в его голосе уже слышались угрожающие нотки.

Конан замотал головой. Ему, во что бы то ни стало, хотелось попасть на войну с аквилонцами. Тогда Мордек схватил его за плечи и хорошенько встряхнул. Потом сам мотнул головой, словно отгоняя комаров. Он признавал, что его сын, действительно, мало чем уступает взрослым воинам.

— Ты родился на поле битвы, мальчик, — вздохнув, с неохотой начал Мордек. — И я не хочу видеть твою смерть во время другого сражения.

— Я не погибну! — горячо воскликнул Конан, последние слова отца показались ему чем-то нереальным. — Вот увидишь, я заставлю врагов валиться, как стебли под косой.

В способностях сына Мордек не сомневался. Но также знал, что зеленый юнец не выстоит против опытного воина, повидавшего на своем веку в два раза больше битв, чем лет мальчишке. И, конечно, любой, будь то ветеран или новичок, не застрахован от полета стрелы или точного броска копья.

— Когда я говорю — нет, то это значит — нет. Ты еще слишком молод. Ты останешься в деревне, и будешь заботиться о матери.

Но Конан был слишком горяч и необуздан, чтобы беспрекословно подчиниться и пропустить сражение.

— Я не хочу и не буду! — вскричал он. Как только ты уйдешь, я убегу из дома и присоединюсь к киммерийскому войску!

В следующий момент, он уже лежал на полу. В голове и ушах звенело от тяжелой оплеухи. Его отец нависал над ним, готовый преподать еще один урок.

— Ты будешь делать только то, что я велю, и никак иначе — хрипло объявил Модек. — Ты понял?

Вместо ответа, Конан схватился за длинную рукоятку топора. В этот момент, он был готов даже на убийство родного отца. Но тут, сильная рука Мордека сжала его запястье. Конан извивался, но так и не смог вырваться из железной хватки. Сила юноши, и вправду, могла поспорить с силой обычного мужчины, только не с могучим кузнецом.

Отец приподнял за шиворот сына, даже не изменившись в лице.

— Ты хотел почувствовать вкус драки? — спросил Мордек. — Кром! Хорошо же, я тебе его покажу!

Он ударил Конана еще раз и еще. Тому часто доставались тумаки от отца, но такого хладнокровного избиения юноша не получал никогда. Конан пытался сопротивляться, однако силы были не равны. Кузнец продолжал наносить жестокие удары. Он все ждал, когда сын запросит пощады, но Конан только сильнее стиснул зубы, полный решимости скорее умереть, чем показать слабину.

И, наверное, он так бы и умер под ударами озверевшего отца, но тут Верина вышла из спальни.

— Хватит! — крикнула женщина. — Ты хочешь лишить жизни собственного сына?

От неожиданности Мордек замер и уставился на жену. Гнев моментально прошел, вытек как пиво из расколотой кружки. Он присел возле окровавленного отпрыска.

— Ты останешься здесь, — глухим голосом сказал кузнец, в котором было больше просьбы, чем приказания.

Конан не ответил. Возможно, он даже не слышал слов отца. Обстановка в кузнице плыла перед его глазами в красном тумане.

Приняв его молчание за согласие, Мордек наполнил ковш холодной водой и поднес к разбитым губам сына. Конан судорожно сглотнул. В гудящей голове родилось желание выплюнуть воду, но инстинкт заставлял жадно пить. Мордек не убрал ковш, пока тот не опустел.

Ты был жесток с сыном потому, что он своим упрямством похож на тебя? — тяжело вздохнув, спросила Верина.

Жизнь трудна и жестока, — ответил ее муж. — Любой, кто не видит явных вещей — просто дурак, или того хуже — слепец.

— Да, это так, — согласилась женщина. — Но я вижу еще и другое. Ты сам — слепец, если еще больше усложняешь жизнь себе и окружающим.

С ворчанием, кузнец поднялся во весь рост, возвышаясь над Вериной. Нахмурив брови, он сказал:

— Я не единственный в этом доме, к кому относятся твои слова.

— А если я буду тебе перечить, ты тоже изобьешь меня? И что ты этим добьешься? Тебе просто нужно немного подождать, когда болезнь окончательно добьет меня. Тогда ты станешь полностью свободен.

— Ты вечно все переворачиваешь с ног на голову, — пробормотал Мордек.

В этот момент ему борьба с аквилонцами показалась ему пустяком по сравнению с вечными перебранками с женой.

— Мой муж всегда жаждал кровопролития, — с горечью сказала Верина. — Думаешь, все киммерийцы станут в раз жить счастливо, пролив кровь аквилонцев?

— Ты не права, — возразил Мордек. — Они — воры, пробравшиеся на нашу землю, и ты это знаешь. Их единственная цель — обобрать нас до нитки, и, тем самым, приумножить свое богатство. Но они просчитались! Я ухожу, и моя цель — сплотить все кланы и поднять на борьбу с врагом!

С этими словами, Мордек, быстро собрав свое оружие и припасы, вывалился из кузницы. Лицо его пылало от гнева.

— Посмотрим, что из этого выйдет, — прошептала ему вдогонку Верина.

Конан смутно разобрал суть ссоры между отцом и матерью. Боль во всем теле заставляла все остальное казаться мелким и незначительным. Он несколько раз пробовал подняться на ноги, но всякий раз не хватало сил, и он заваливался на грязный пол. Даже его страсть к участию в битве сейчас притупилась.

Верина склонилась над ним. Мать намочила несколько лоскутов и осторожно обтирала его разбитое лицо мягкой тканью. Она вновь и вновь смачивала тряпки из неокрашенной шерсти, чтобы тут же отжать, ставшей темно-красной, воду обратно в плошку.

— Хорошо, что ты еще так молод, — наконец, промолвила женщина. — У молодых все заживает быстрее.

— Я все равно хочу идти драться, чтобы там не говорил отец, — сквозь распухшие губы, выдавил Конан.

Ему все-таки удалось сесть.

Мать с грусть покачала головой.

— А ведь Мордек оказался прав, — с печалью на бледном лице, произнесла она, — хотя я не часто это признаю. Ты вырос, но еще не готов для настоящей войны.

И Конан, который совсем недавно готов был принять смерть от отца, но не отступиться, принял слова Верины без ропота.

андер, сын Бимура обнаружил в густом лесу, за стенами Форта Венариум неприметную тропу, уводящую на север. Но армию Аквилонии это не интересовало. Вместо этого, граф Стеркус счел нужным, закрепиться здесь и готовиться к возможному нападению киммерийцев.

Насколько далеко могли видеть глаза человека, повсюду Грант мог наблюдать только сплошную стену леса. Одна ель сливалась с другой, и вся эта хвойная масса простиралась до бесконечности.

Валт так же, как и его двоюродный брат, всматривался в ряды темных деревьев, но тоже ничего не мог различить, кроме пушистых веток.

— Киммерийцы, порази их Митра, могут скрывать среди этой глуши целые полчища, — сказал он, а мы их и не заметим, пока они сами не выбегут на нас с завываниями.

Слова кузена вновь заставили Гранта с волнением взглянуть в сторону леса. В этот момент он понял, что слишком глупо было бы выбирать северное направление. Хотя армия и двигалась в ту сторону, но варвары, знающие каждую тропу в Киммерии, легко могли напасть на них и с востока, запада или юга.

Из чащи послышались резкие звуки. Рука Гранта метнулась к рукоятке короткого меча на поясе.

— Что это было? — насторожился он.

— Наверное, птица, — предположил Валт.

— Какая птица? — воскликнул Грант. — Я никогда не слышал, чтобы птицы издавали подобные вопли.

— Кто его знает? — сказал его кузен. — Здесь водиться много разной живности, привыкшей жить вдали от света и тепла.

— Кроме зверья, тут есть кое-что похуже, — пробурчал Грант.

Валт отмахнулся, словно давая понять, что о киммерийцах не стоит волноваться. Это не понравилось его родичу, и он с возмущением возразил:

— Если б наш поход был легкой прогулкой, то Стеркусу не нужно было бы вести целую армию. Достаточно оказалось бы присутствие одного графа, чтобы варвары разбежались при его появлении.

Валт оглянулся на лагерь. Шелковый шатер Стеркуса возвышался над палатками других офицеров, которые, в свою очередь, превосходили размерами временные желища солдат.

— Возможно, граф и сейчас уверен, что расправиться с дикарями в одиночку, — почесал затылок он.

Перед тем как ответить, Грант посмотрел по сторонам — нет ли поблизости Нопеля. Не обнаружив сержанта, он сказал:

— Все мы выдаем желаемое за действительное. Вот я, например, раньше думал, что ты умный, а ты дурак.

В отместку Валт показал язык. Прежде, чем кто-то из них что-либо еще добавил, из леса донеслось нечто большее, чем просто щебетание птиц. Грант тревожно вглядывался в то направление, откуда слышались звуки. Хотя и не увидев там ничего подозрительного, он все равно нахмурился.

— И все-таки я уверен, что это не птицы.

— А кто тогда? Киммерийцы? — спросил Валт.

Кузен пожал плечами.

— Не знаю, но в наших интересах это выяснит, как можно быстрее.

Мордек скользил через чащу со сноровкой истинного варвара. Ни один прут не хрустнул под подошвой сапога. Ни одна ветка не качнулась, чтобы выдать его продвижение. Он походил на призрак из мрачного царства Крома, случайно попавший в мир живых. И при этом, он не был единственным киммерийцем, пробирающимся к стоянке захватчиков. Аквилонцы и не догадывались, что лес вокруг их лагеря кишит воинами.

Из-за ствола толстой ели, Мордек испустил птичий крик, чтобы сообщить товарищу о своем местонахождении. Другой киммериец откликнулся подобным образом спустя мгновение. Кузнец осторожно выглянул из укрытия. Большинство солдат, воюющих под знаменем золотого льва, занимались своими делами и не обращали внимания на птичьи трели. Только горстка светловолосых гандеров, тех, кто разбирался в лесных звуках, выразили скорее любопытство, чем тревогу.

Улыбка заиграла на губах Мордека. Теперь уже скоро, очень скоро, у аквилонцев будет повод для беспокойства. Они пришли в Киммерию, не ведая, что их здесь ждет. И хотя бывали тут и прежде, но не извлекли уроков из прошлого. Кузнец, стиснул пальцы на древке топора. Так пусть теперь получат свое.

Все больше и чаще птичий щебет разносился вокруг. Некоторые из киммерийцев были уверены, что они и так находятся в лучшей позиции. Другие же, считали, что вражеских часовых необходимо сначала убрать. Мордек мрачно усмехнулся — охранники все равно не успеют никого предупредить о нападении.

Рядом с Мордеком, один из клановых вождей поднял к губам рожок. Его резкий, неприятный звук заставил бы любого утонченного аквилонского трубача согнуться от смеха. Но сигнал и не должен быть красивым. Он только должен передать всем остальным о начале атаки.

Завывая, словно демоны, киммерийцы высыпали из своих укрытий и понеслись на врага. Мордек поигрывал топором. Для большинства воинов, это было двуручное оружие. Но могучий кузнец легко нес тяжелую секиру в одной руке, что позволяло ему держать щит — в другой.

Когда варвары толпой устремились на них, гандеры и боссонцы тоже завопили. Но не сломались и не побежали, как надеялся Мордек. Если бы они так поступили, то враги смели бы их очень быстро. Люди же из других провинций Аквилонии, застигнутые врасплох в киммерийских лесах, скоре всего просто содрогнулись бы от ужаса, и участь их стала б незавидной.

Тем не менее, Мордек презирал их всех не только, как захватчиков, но и, как рабов, покорных воле своего короля.

Однако, хотя боссонцы и кричали от испуга, но стали стрелять из луков даже раньше, чем умолкли последние из них. Гандеры так же не отставали. Они ощетинились пиками, и спешно выстроились в линию, защищая лучников и подступы к форту. За частоколом непрерывно трубил горн.

Скоро фланги боссонцев и гандеров за стеной форта были полностью сформированы и готовы отразить удар, несущейся на них, киммерийской волны. Один светловолосый гандер сцепился с Мордеком. Он успел пробить брешь в щите прежде, чем удар топора не разрубил его копье напополам. С проклятиями, схватился за короткий меч. Но слишком поздно. Следующий удар киммерийца раскроил ему череп. Кровь хлынула ручьем. Несколько горячих капель попали на лицо Мордека, и он заревел в победном кличе.

Он рубил врагов, как деревья в лесу. Один за другим, аквилонцы падали к его ногам. Почти все носили кольчуги, но и это не спасало их. Топор, ведомый сильной рукой, проходил сквозь железные кольца, как будто они были сделаны из льняной ткани.

Когда Мордек на миг остановился, чтобы перевести дух и оглядеться, то с удивлением обнаружил порез на локте и другой — на левой ноге. Он подернул плечами. До этого кузнец никогда не получал ранений. Все равно эти раны не могли помешать ему продолжать бой. А если б и попытались, то на помощь бы пришла легендарная стойкость киммерийцев, всегда поражавшая южан.

Мордек снова окунулся в гущу сражения. Меткая стрела вонзилась в его щит и затрепетала. Если бы не толстый слой дерева и коже, то, возможно, она нашла его сердце.

Очередным ударом, кузнец обезоружил боссонского воина. Тот побледнел и упал на колени.

— Пощады! Пощади меня, друг!

— Пощады? — рассмеялся Мордек.

Он немного понимал язык аквилонцев, нахватавшись у бродячих торговцев, которые, время от времени, забредали в северные края, чтобы выменять янтарь, воск или меха. Но данное слово было мало знакомо в суровой Киммерии, независимо от языка, на котором его произносили.

Топор опустился. Боссонец со стоном повалился на землю. Мордек несколько раз пнул труп, приговаривая:

— Я никакой тебе не друг, южная собака.

Он продолжал пробиваться через хаос сечи к одному из проходов в частоколе. Если киммерийцы смогут прорваться вовнутрь, с их противниками будет покончено уже сегодня. У них не было единого военачальника, как не было общего плана. Но все же, большинство из них видело цель. Они пришли драться за свою землю.

Оборона врагов в какой-то момент пошатнулась. Несколько стрелков и копьеносцев ударились в бегство, в надежде спасти жизнь. Однако большинство из них продолжало мужественно сражаться. На смену павшим и бежавшим из форта выходило все больше новых бойцов.

В пылу битвы, Мордека не заботил этот факт. Чем больше врагов перед ним, тем больше он сможет их поразить. Он зарубил еще одного солдата. Теперь только горстка белокурых пикинеров из Гандерланда стояла между ним и воротами, таких же деревенских жителей, что и он сам.

Как и любой человек, выросший и повзрослевший в грубых условиях, Грант не чурался хорошей драки. Однажды ему даже пришлось отбивать нападение грабителей на его сельский дом. Но безумная резня в лесах Южной Киммерии стала первым настоящим сражением в его жизни. Раньше он и не мог представить чего-либо подобного.

Вот только недавно, форт и прилегающая к нему территория были столь же тихи и спокойны, как будто все происходило в Гандерланде, а не в сердце вражеской страны. И вдруг, заверещал рожок, и орда ревущих варваров помчалась на аквилонцев из-за деревьев, размахивая всевозможным оружием. Тут присутствовали и мечи, и топоры и копья, а так же просто дубины, косы, серпы и даже вилы. Дикари рвались в бой, чуть ли не по головам своих же товарищей.

— Митра! — воскликнул Грант, подхватывая свое копье с земли.

— Митра всегда наблюдает за нами, — отозвался Валт, тоже берясь за оружие. И Бог поступил бы правильно, не бросив нас в беде.

— Держать строй! — надрывался сержант Нопель, откуда-то неподалеку. — Сформируйте линию для защиты товарищей! Деритесь изо всех сил! Не давайте им прорваться! Если мы сейчас выстоим, то получим шанс!

Он двигался в первых рядах, вселяя мужество своим примером в сердца своих подчиненных.

От него не отставал и капитан, все время крича:

— Пикинеры! Прикрывайте стрелков! Им не выстоять в рукопашную!

Боссонцы поливали стрелами наступающую толпу варваров. То здесь, то там, черноволосый киммериец хватался за грудь или шею и валился навзничь. Но это была капля в море. Дикарей по-прежнему оставалось предостаточно. И всех терзала мысль — смогут ли сдержать аквилонцы варварский навал снаружи частокола?

Как всякому здравомыслящему человеку, Гранту следовало испугаться. Но, возможно, он не был слишком рассудительным. Скорее, отчаянным, занятым спасением собственной жизни. И ничто другое не приходило ему в голову в эти мгновения. Любая посторонняя мысль — и он окажется лежащим в крови. Станет искромсанным, холодным трупом.

У него уже была возможность погибнуть не менее дюжины раз в первые минуты столкновения. Варвар, размахивающий двуручным мечом, почти таким же огромным, как сам, несся к гандеру, выкрикивая что-то по — киммерийски. Но даже его меч оказался короче, чем копье Гранта. Гандер выставил оружие перед собой, и дикарь с размаху напоролся на острие.

К его ужасу, варвар, ревя в мучениях, почти дотянулся до врага мечом, но, к счастью, силы оставили его, и он рухнул замертво. Грант поспешил вытащить из обмякшего тела копью, чтобы не стать жертвой другого киммерийца. Справа от него, Валт заколол, вооруженного топором дикаря. Замешкавшись, кузен Гранта не мог защититься от варвара, крутящего над головой кистень с шипами. Грант только и успел огреть киммерийца по черепу, используя древко копья, как дубинку.

Вражеский воин носил кожаную шапку, усиленную железными полосами. Она не позволила голове расколоться, подобно дыне. Но хотя удар просто ошеломил варвара, все же это дало Валту время вытащить свою пику из убитого им неприятеля.

Как только киммериец упал, Валт поклонился Гранту, словно тот был дворянских кровей.

— Примите благодарность, кузен, — сказал он.

— К Вашим услугам, кузен, — ответил ему в том же духе двоюродный брат.

Он оглядел поле битвы и содрогнулся. Повсюду, киммерийцы теснили аквилонских солдат. Стараясь пересилить шум борьбы, Грант крикнул родичу:

— Смотри! Похоже, мы в беде.

— Определенно ты прав, — согласился Валт.

Им обоим пришлось поумерить пыл и попятиться, чтобы не отстать от отступающих соотечественников и не быть уничтоженными, наступающими со всех сторон врагами. Валт все же рискнул глянуть через плечо.

— Наличие укрепленного лагеря уже не кажется мне плохой идеей.

— Действительно, — сказал Грант, изо всех сил стараясь не потерять осанку. — Все те войны в лагере выглядят внушительно, только если будут стоять до конца, а не разбегутся.

Все же он был не справедлив к соратникам. Хватаясь за оружие с максимальной скоростью, они спешили вступить в бой. Только Гранту, как и другим воинам, принявшим на себя главный удар противника, казалось, что товарищи действуют слишком медленно.

У варвара, ринувшегося на Гранта, были глаза, напомнившие гандеру синие льдинки. Он не переставал реветь от гнева и ненависти. Его лицо, искаженное маской ярости, могло заставить любого соперника перепугаться насмерть. Его единственное оружие представляло собой ржавую косу, и он размахивал ею, будто пожинал колосья. Грант выставил копье, чтобы удержать дикаря на расстоянии. Этот киммериец носил безрукавку из волчьей шкуры и мешковатые шерстяные штаны. Он все время сыпал проклятия на своем языке, звучавшие как вой.

Гандер не стал возражать, когда варвар потянулся к нему левой рукой, чтобы вырвать копье. Грант просто резко отдернул пику назад и тут же ткнул навстречу. Он почувствовал сопротивление плоти, когда в нее входил наконечник. Плоти человека, который стремился его убить. Киммериец взвыл еще громче. Но Грант провернул копье в теле врага и выдернул назад, только когда убедился, что тот не дышит. Варвар упал, обливаясь кровью. Из его живота вывалились внутренности.

Тем не менее, кузенам вновь пришлось отступить, чтобы не быть зажатым в кольцо.

— Да сколько же там проклятых киммерийцев? — вскричал Грант.

Митра! Они все прибывают, — ответил родственник. Да и здесь, на поле их не сосчитать.

Так оно и было. Варвары продолжали оттеснять гандеров и боссонцев, хотя те отбивались отчаянно, не давая дикарям прорваться к форту. Было ясно, что если киммерийцы ворвутся в лагерь, то вся армия графа Стеркуса — обречена. Это было понятно и Гранту, и варварам, которые перли навалом, невзирая на подкрепление, выходящее из форта.

Еще один гандер слева от Гранта упал на колени, разбрызгивая кровь из десятка ран.

— Что же нам делать? — запричитал Грант. — Что Мы можем с этим поделать?

— Драться! — выкрикнул Валт. — Только таким образом мы сможем их одолеть.

И гандер дрался. Дрался из последних сил. Если и должен наступить перелом в сражении, то он и его товарищи должны сделать это прямо сейчас. А если нет? Но он старался не думать об этом. Чему быть того — не миновать.

— Бейтесь со всей силы! — ревел Мордек. — Мы в состоянии их сломать. Кром! Мы должны! Деритесь же!

Хотя ему и его соратникам удалось прорваться к самым стенам форта, но проникнуть вовнутрь, не получалось никак. С одной стороны — аквилонцы были прижаты к самому частоколу. Но с другой — оттуда непрерывно поступала помощь. И еще, лучники наносили ощутимые потери киммерийцам, стреляя из-за частокола и изо рва, окружающего лагерь.

Мордек отбил выпад копья, желающего напиться его крови. Железный наконечник отлетел, и кузнец взревел от восторга. Но гандер, противостоящий ему, защищался так отчаянно, сначала пикой потом коротким мечом, что Мордеку никак не удавалось прикончить его. В конце концов, кузнец решил отказаться от намеченной добычи и поискать более легкую жертву.

Внутри форта, горнист выдал длинную, сложную трель. Аквилонцы за воротами стали медленно пятиться в лагерь. Пехота, до сих пор защищавшая подступы к форту, распалась на два фланга. Среди киммерийцев разнесся победный клич. Они кинулись вперед, чтобы скорее добраться до трофея, за который так упорно сражались.

Но радость их оказалась преждевременной. Стрелки и копьеносцы вовсе не собирались разбегаться. Они просто расступились, пропуская конницу. Снова заиграл горн, и закованные в броню рыцари, доселе не участвующие в сражении, вылетели на киммерийцев.

Всадники использовали все пространство форта для разгона и теперь высыпали, подобно лавине. Здесь, на густо заросших холмах севера, конница редко использовалась. Мало того, что всадникам негде было развернуться, так и немногочисленные киммерийские лошадки не в состоянии были нести на себе тяжеловооруженных воинов.

Выкрикивая имя короля Нумедидеса, словно заклинание, рыцари врезались в киммерийские ряды. Копьями, мечами и копытами своих коней, одетые в броню всадники быстро сделали свое дело. Хотя варвары и отбивались, как могли, но их оружие не пробивало толстые доспехи. Даже на лошадях были железные пластины, прикрывающие голову и грудь животных.

Топор Мордека ждала другая история. Когда он опустил его между глаз лошади, животное повалилось, будто стукнувшись лбом о каменную стену. Ловкий, даже в тяжелых латах, наездник тщетно пытался выкарабкаться. Соплеменники кузнеца тут же закопошились над ним. Их лезвия находили любую брешь в доспехах. Аквилонец истошно кричал, но не долго.

Пока он умирал, его товарищи продолжали прорубаться вперед, круша врагов мечами и поднимая на дыбы своих лошадей, чтобы те били передними копытами. Наряду с именем Нумедидеса, рыцари поминали графа Стеркуса. И каждый раз, когда они это делали, один из передовых всадников весело махал рукой. Его забрало было опущено, и Мордек не мог видеть лицо графа, но он продолжал сражаться так, что казалось — этот человек совсем не дорожит собственной жизнью. Вновь и вновь, он направлял коня в самую гущу битвы. И другим аквилонцам не раз приходилось спасать его от, казалось, безрассудных поступков. Но все свое безрассудство, если его можно было назвать безрассудством, он направлял на разгром киммерийцев, невзирая на смертельный риск.

Ели б варварам приходилось раньше противостоять тяжелой кавалерии, то они, конечно, показали бы себя с лучшей стороны. А так, аквилонские рыцари, наряду с броней и внезапным натиском, атаковали сверху, что являлось для киммерийцев непривычным. И никогда, их противник, каким бы свирепым он не был, не мог похвастаться такой тактикой.

С природной быстротой, отличающей варваров, орда киммерийцев ранее бежавшая только вперед, теперь развернулась и понеслась в обратном направлении, охваченная паникой. Показывая рыцарям спины, дикари устремились в лес, к спасительным деревьям.

— Стойте! Куда вы, дурни? — кричал им Мордек. — Вы отдадитесь в лапы врагу, если побежите от него!

Он еще несколько раз попробовал зычным голосом остановить позорное бегство, но попусту. Киммерийцы удирали даже быстрее, чем недавно неслись на форт.

И они заплатили неизбежную цену за свою глупость. Со смехом, рыцари кололи их копьями сзади, нанизывая, как толстых куропаток. Боссонские лучники тоже расстреливали их меткими стрелами. И большинство жителей из мрачных дебрей получило сегодня много смертельных ран в, унизительную для каждого воина, заднюю часть тела.

Мордеку тоже пришлось бежать с остальными. Если бы он остался стоять в одиночку, то тут же нашел свой конец. А во имя чего? Что он мог сделать один, когда соплеменники думали только о спасении? И, проклиная в равной степени свою судьбу и всех киммерийцев, кузнец присоединился к ним. Он был одним из последних, сохранивших хоть малую толику мужества, но не способных предотвратить разгром.

Кузнец почти достиг кромки леса, когда тонкая стрела впилась ему в левую икру. Он выкрикнул еще одно проклятие на голову киммерийцев, позорно оставивших поле брани, и захромал к спасительным деревьям. После, убедившись, что неистовый враг его больше не преследует, Мордек попытался вытащить стрелу. Зубцы на наконечнике не позволяли ей легко выйти из раны. Тогда, стиснув зубы, он протолкнул ее вперед. Наконечник показался с другой стороны. Мордек обломил оперение и, наконец, выдернул стрелу. Затем перевязал кровоточащие раны лоскутами ткани, отрезанной от штанов. Превозмогая боль, он сильно хромая, потащился в сторону Датхила.

Вскоре, Мордек натолкнулся на мертвеца, который все еще держался за древко копья, торчащего из тела. Он вырвал оружие из холодных, бледных рук убитого киммерийца, приспособив в качестве грубого подобия посоха, чтобы перенести на него часть веса. Он бы мог и дальше двигаться без палки, но далеко ли бы ушел? А так, дело пошло быстрее.

— Дом… — пробормотал кузнец, словно сомневаясь, стоит ли идти туда.

Итак, аквилонцы думают, что победили. Они приложили все усилия, чтобы сделать его таким, как тот воин, у которого он забрал копье. Но несмотря ни на что, они жестоко просчитались. Он все еще жив, в то время как многие из них пали от его руки.

Безусловно, по — большому счету, его соотечественники потерпели поражение. Но Мордек, тем не менее, упрямо рассчитывал продолжать борьбу. Это дело его чести.

Раненный киммериец, слишком гордый, чтобы просить пощады, с вызовом посмотрел на Гранта. Гандер, пихающий его острием копья, на миг остановился.

— Неразумным кажется, убивать всех этих варваров, — отметил он. Лекари могут сохранить многим из них жизни, а потом на невольничьих рынках за них дадут хорошую цену. Или не так?

Валт и сержант Нопель расхохотались. Кузен сказал:

— Попробуй продать киммерийца какому-нибудь работорговцу. Он просто рассмеется тебе в лицо, а затем плюнет в глаза. Никто не даст и медяка, не говоря уж о серебре, о котором ты размечтался.

— А почему нет? — Грант не спешил прикончить варвара, валявшегося у его ног. — Они большие, сильные и выносливые. Митра! Мы уже все убедились в их силе.

— Но ты заметил, что никто из них не сдался в плен? — спросил Валт. — Они известны тем, что ни один не подчинится воле другого человека. И тогда какие рабы из них выйдут? — сощурился он.

Прежде чем Грант ответил, киммериец, лежа на земле, обхватил руками его лодыжку и постарался свалить с ног.

Только поспешный прыжок спас его от падения. Его кузен тут же заколол варвара. Тот еще некоторое время стонал и харкал кровью пока, наконец, не скончался. Любой цивилизованный человек на его месте, умер бы гораздо раньше.

— Вот видишь, — сказал Валт.

— Хорошо, возможно, ты и прав, — признал Грант. Они похожи на гадюк, правда? Нет никакой уверенности, что они сами передохнут до захода солнца.

— Тогда делай свою работу, пока солнце не село, — приказал Нопель.

Грант повиновался и пошел искать живых киммерийцев. Он находил всех, кто еще дышал и отправлял в мир иной точным ударом милосердия. Если бы варвары выиграли бой, то он и сам был не прочь получить от них последний подарок. Валт, Нопель и другие аквилонцы действовали подобным образом. Наверное, все те, кто сегодня стоял против дикарей, не ожидали встретить в них достойных противников.

Граф Стеркус проезжал мимо, когда солдаты выполняли свою ужасную работу. Его обычно бледные щеки, сейчас порозовели от волнения, глаза искрились.

— Правильно поступаете, воины, — сказал он. — Каждый из варваров, которых вы убиваете теперь — больше никогда не захочет убить вас самих потом.

Гандеры и сержант согласно закивали.

— Да, мой господин, пробормотал Нопель.

Веселый вид Стеркуса поразил всех. Обычно, дворянин с презрением относился к солдатам — простолюдинам. Но сейчас, казалось, изменил свое мнение.

— Мы захватим все эту страну, какая она есть, для своих нужд, — вещал граф. — Фермеры с севера Аквилонии смогут закрепиться здесь и процветать в течение многих поколений. Форт Венариум станет их столицей и впоследствии превратится в город, сравнимый с Тарантией и другими крупными центрами королевства.

— Гранту идея показалась хорошей. Только один вопрос продолжал беспокоить его. Он зудел, как сыпь, и гандер отважился спросить:

— А как быть с киммерийцами, господин?

Нопель зашипел на него сквозь зубы, в то время как Валт сделал ужасное лицо и притворился, что вообще не имеет к этому отношения. Однако граф пребывал в хорошем расположении духа и поэтому снизошел до ответа на дерзкий вопрос.

— Ты спрашивал о киммерийцах, любезный? — уточнил он. — Видишь, мы сегодня разбили их орду.

Стеркус кивнул на усыпанное трупами поле. Графа ничуть не смутило, что многие из мертвецов являлись его соотечественниками. Он с вдохновением продолжил:

— Теперь осталось только подчинить их своей волей и принудить к послушанию. Пусть каждый киммериец, будь-то мужчина, женщина, мальчик или девочка, — он особо выделил последние слова, — приклонит перед величием короля Нумедидеса.

Гранту никогда раньше не доводилось видеть или слышать о том, чтобы суровые северяне сгибались в поклоне, перед кем бы то ни было. Он уже собирался высказать свои мысли вслух, с прямотой истинного гандера, но запнулся, вспомнив какие страшные глаза ему делали кузен и сержант. Повисла пауза, и граф Стеркус уже отъехал прочь, прежде чем Грант решился заговорить и вновь обратиться к командующему.

— Митра! Видно победа в бою ударяет в голову почище крепкого вина из Пуантена, — сказал Валт приглушенно.

— И не лишиться бы дураку головы, — согласился сержант. — А то вон один такой, — указал он пальцем на сына Бимура, — сияет весь от счастья, вместо того, чтобы помалкивать. Будь я проклят, если это не так.

— А вы оба полагаете, что подавление киммерийцев будет столь простым, как он сказал? — спросил Грант.

Перед тем как ответить, Нопель сплюнул на пропитанную кровью землю.

— Это для варваров, — пояснил он. Я скажу так: у нас появилось гораздо больше шансов, когда мы разгромили три или четыре клана. Что они нам теперь могут противопоставить?

Валт прекратил обыскивать очередного мертвеца. Он поднялся, тряхнул головой и пробормотал:

— Даже у беднейшего из боссонцев можно больше поживиться, чем у всех этих собак.

— И что нам с ними делать? — поинтересовался Грант.

Он тоже копался в одежде трупов, но не нашел ничего ценного, кроме причудливого медного амулета на кожаном ремешке, снятого с шеи павшего врага. Да и тот, возможно, не стоил пары серебряных монет в базарный день. Он прихватил вещицу, рассматривая ее скорее как трофей, чем в надежде продать когда-нибудь в будущем.

— Они все еще где-то поблизости, вокруг нас. Если мы и дальше не будем бить их, то варвары сами придут в Аквилонию, — сказал Нопель. — Лучше уж приструнить варваров на их же собственной поганой земле.

— Хорошо, если так и будет, — откликнулся Грант.

Слова сержанта показались гандеру не лишенные здравого смысла. Он зашагал по полю, выискивая раненных киммерийцев. К тем, кто был уже мертв начали слетаться падальщики.

Ушибы Конана зажили быстро, благодаря молодости и крепкому сложению. Уже через пару дней после того, как отец избил его, он смог работать в кузнице. И хотя он был достаточно силен, чтобы пойти за Мордеком, все же остался в Датхиле. Запоздало, но к нему пришло понимание, что отец оказался прав. Если бы они вместе ушли сражаться с аквилонцами, то кто бы заботился о матери? У нее не было больше родни в деревне. Ей пришлось бы полагаться на доброту чужих людей. А доброта крайне редко встречалась в Киммерии.

Конан старался, как мог, чтобы справляться в кузнице. Правда, и работы особой не было, после ухода отца. Ведь большинство мужчин из Датхила отправилось на войну.

Однажды Реуда, жена Долфнала, пришла к нему заказать кухонную утварь.

— Должна ли я дожидаться возвращения Мордека? — спросила она.

Он покачал головой и сделал паузу, чтобы откинуть назад со лба назад густую прядь черных волос.

— В этом нет необходимости, — ответил юноша. — Завтра вечером, к заходу солнца — все будет готово.

— А если мне не понравится твоя работа? — продолжала допытываться Реуда. — Если я предпочту все же иметь дело с твоим отцом?

— Тогда сохрани мою вилку-ложку и покажи ему. Если ты будешь сожалеть о моей работе, то он сделает так, что пожалею я за то, что не угодил тебе.

Реуда потерла подбородок. Немного подумав, она кивнула.

— Пусть будет так. Может, из-за страха перед тяжелой рукой Мордека, ты сработаешь хорошо.

— Вообще-то я не боюсь его, — начал Конан, но воспоминание об истинном положении дел заставило его добавить, — однако и он не станет распускать кулаки без причины.

— Реуда засмеялась и отправилась восвояси, в кожевенную мастерскую своего мужа. Вместе с ней улетучился кислый дубильный запах дубовой коры.

Конан сразу принялся за работу. Он выбрал железный прут толщиной с палец. Нагрел один конец добела. Потом вернулся к наковальне и быстрыми, точными ударами молотка стал придавать заготовке форму в виде петли, около двух дюймов длиной. Затем, он использовал зубило, чтобы разделить конец на две части. Некоторые из вилок имели три зуба, но юноша еще не приобрел нужного навыка. Он не думал, что Реуда будет из-за такой мелочи сильно придираться.

Нагрев железо вновь, Конан согнул зубцы на пятке наковальни, разводя их в стороны. Потом аккуратно расплющил зубья и, наконец, в последний раз разогрел, для придания окончательной формы. Он отложил готовую вилку в сторону, давая ей остыть.

Когда он мог обрабатывать изделие без помощи клещей, то использовал медные заклепки для его к деревянной ручке. Закончив труд, юноша осмотрел вилку со всех сторон, ища возможный изъян к которому могла прицепиться Реуда, но так и не нашел. Он был рад, что выполнил заказ жены кожевника на день раньше, чем обещал.

Женщина долго исследовала вилку. Наконец, не найдя ничего существенного, к чему можно было бы придраться, она с неохотой кивнула молодому кузнецу.

— Надеюсь, она долго прослужит. Когда вернется домой твой отец, мы поговорим о цене.

— Ладно, — согласился Конан.

Почти все сделки проходили в Датхиле подобным образом. Киммерийцы не чеканили монет. Те немногие, что здесь имели хождения, происходили с юга. Вся торговля основывалась на натуральном обмене.

Когда Конан выходил из кухни Реуды, он заметил Глеммиса. Того самого, который отправился сообщать об аквилонском нашествии в соседний поселок Уист и затем, без сомнения, пошел на войну с южанами. Глеммис шел по улице, сильно хромая. Грязная, пропитанная кровью тряпка прикрывала большую рану на левой руке этого человека.

Сердце Конана подскочило к горлу.

— Бой?! — только и выпалил он.

Глеммис промолвил слово, которое никак не ожидал услышать юноша:

— Проигран, — и тут же продолжил. — Мы нанесли по аквилонцам тяжелый удар, но им удалось сдержать нас. А потом. Кром! Их проклятая конница принялась косить наши ряды, как спелую рожь во время урожая, — он содрогнулся от нахлынувших воспоминаний.

— Что с моим отцом? — спросил Конан. Что с другими воинами из нашей деревни?

— О Мордеке я ничего не знаю. Он может быть вполне здоров, — ответил Глеммис, стараясь говорить мягче. — Одно могу сказать наверняка. Эоганнан, например, погиб. Я сам видел, как стрела боссонца. У нас у всех не было такого черного дня на протяжении долгих лет.

Получается, он один спасся, покинув поле боя раньше всех? За это молодой Конан готов был презирать его. Но вскоре, другие мужчины стали возвращаться домой, в Датхил. Большинство — раненые, с ввалившимися глазами. И все потрясенные ужасным поражением. Даже Баларг — ткач, который, казалось, никогда не терял присутствия духа, сейчас смотрел на мир отрешенно. Словно демоны терзали его душу, и он никак не мог с ними совладать. Кругом стоял женский плач, поскольку многие мужчины так и не вернулись домой. И весть об их смерти принесли, оставшиеся в живых, товарищи.

Несколько воинов видели отца Конана в самой гуще битвы, но ни один не мог сказать с точностью, Жив Мордек или пал.

— Ничего, я подожду, — сказал Конан. — И буду готовиться, чтобы в случае чего отомстить аквилонцам.

Когда он рассказал, что узнал об отце Верине, мать принялась причитать о нем, как об умершем.

Но Мордек все же возвратился в Датхил. Он ковылял хромая, стискивая в кулаке посохом, на который опирался. Его правая рука неловко обхватила стан Конана.

— Мы будем драться с ними снова, — шептал юноша. Мы будем драться и обязательно разобьем.

— Теперь не скоро, — Мордек устало мотнул головой. — Точно не завтра. Не на следующей недели, и не через месяц. Скорее всего, даже не в следующем году. Мы потеряли слишком много и многих в этот раз.

— Тогда когда же? — опешив, спросил Конан.

— Что значит когда? — вздохнул его отец. — Нужно много выпить горького пива, чтобы отбить горечь поражения.

онан увидел первого аквилонца спустя несколько дней, как его отец вернулся домой в Датхил. К тому времени, жители деревни смерились с тем, что больше никто не вернется. Женские причитания не смолкали все это время. Последние похороны состоялись прошлой ночью, когда раненный киммериец умер от лихорадки.

Захватчики прошли той же дорогой, что и отступающие после разгрома селяне. Стрелки шли с луками на изготовку, готовые стрелять при малейшей необходимости. Вместе с ними были и копьеносцы, широкоплечие люди с волосами цвета соломы. Они так же проявляли предельную бдительность, остерегаясь возможной засады в лесу. Но засады никакой не наблюдалось.

Пикенеров и лучников было около ста человек — почти втрое больше, чем воинов, выставленных Датхилом на войну. Внимательно рассматривая приближающихся врагов, Конан сказал:

— А они не выглядят настолько уж грозно.

Мордек стоял рядом, все еще опираясь на посох.

— Один на один, любой из наших сможет их одолеть, не смотря даже, на доспехи, что одеты на них. Но они дерутся иначе, чем киммерийцы. Копьеносцы сражаются, выстроившись в плотные шеренги, прикрывая друг друга. Лучники производят залп по команде офицера, целясь точно туда, куда он укажет. Все это вместе делает их крайне опасными противниками, — объяснил кузнец.

— Такой способ ведения войны — удел трусов, — усмехнулся Конан.

— Тем не менее, сражались они достаточно хорошо, чтобы обеспечить себе победу, — пожал плечами отец. — Датхил не может противостоять такой армии. У нас не наберется столько воинов. Они нас попусту всех вырежут.

Это утверждение истинно относилось к довоенным временам. А сейчас звучало вдвойне справедливо, после того, как большинство воинов Датхила полегло в битве.

Конан закусил губу от унижения перед пришельцами с юга, но и он признавал правоту Мордека: сопротивление привело бы только к массовой резне.

По мере того, как аквилонцы приближались, все больше деревенских жителей выходило из своих домов на улицу, чтобы поглазеть на захватчиков. Ни один мужчина не держал в руках оружие. Никто не имел при себе ничего более опасного, чем разделочный нож. Тем не менее, острые взгляды, особенно женщин, стоявших плечом к плечу с мужьями и братьями, могли косить врага не хуже косы.

По команде, пикинеры выстроились в две линии перед лучниками. Они не суетились и не обсуждали приказа, как наверняка бы поступили киммерийцы. Они просто молча повиновались, как будто делали что-то обыденное — что, собственно, и соответствовало действительности.

— Рабы… — с насмешкой про себя пробормотал Конан, не знакомый с военной дисциплиной.

Человек, отдававший приказы, шагал впереди солдат. Алый гребень, венчавший шлем, выдавал в нем офицера. Положа руку на меч, рукоятка которого была богато отделана золотым плетением, он вступал в Датхил, выкрикивая что-то на своем языке.

— Он говорит, что его зовут Тревиранас, и спрашивает, может ли кто-то донести до киммерийцев его слова, перевел Мордек.

Кузнец вышел вперед и заговорил по-аквилонски. Офицер ответил, и затем они еще долго переговаривались. Мордек перебил его один или два раза.

— Я просил его не тараторить, шепнул он Конану.

Хотя Тревиранас нахмурился, но он действительно стал говорить более медленно. Несмотря на увечье, мрачный вид кузнеца заставил бы любого прикусить язык. Мордек переводил его слова жителям Датхила:

— Этот аквилонец говорит, что мы теперь подданные короля Нумедидеса. И еще — вся эта часть Киммерии принадлежит им по праву завоевания.

То, что отец не перечит офицеру, показалось Конану мудрым ходом. Хотя, и без того, любой, кто заявлял, что киммерийцы чьи-то там подданные, абсолютно не имел понятия о свободолюбивых людях, среди которых находился.

Мордек продолжал переводить Тревиранаса:

— Гарнизон будет располагаться в деревне и окрестностях там, где выберет офицер. Мы обязаны кормить его людей и обеспечивать всем необходимым. Если пропадет хоть один солдат, то аквилонцы возьмут в заложники десять наших, а потом уничтожат. И еще, — добавил кузнец, — он пообещал, что заложники будут умирать медленной смертью.

Ропот прокатился по толпе. В Киммерии только отъявленные негодяи поступали подобным образом.

— А теперь, я скажу от себя, — произнес Мордек. — Мы должны пока согласиться на их условия, поскольку в настоящий момент они сильнее нас. И мы должны следить за тем, какие слова слетают с наших губ так, как среди них обязательно найдется человек, понимающий речь киммерийцев.

Конан обдумывал услышанное. Он смотрел на солдат. Один из копьеносцев подошел к Тревиранасу и что-то небрежно сказал на своем языке. Прищурившись, офицер взглянул на Мордека. Он поднял руку, словно собираясь отдать приказ. Конан напрягся, готовый в любой момент кинуться на врага. Но аквилонец неожиданно передумал. Он просто выстрелил одной фразой в сторону кузнеца, как стрелой из лука.

— Он спрашивает, все ли нам понятно? — пояснил Мордек киммерийцам.

Медленно, с явной неохотой, жители Датхила кивнули. Они воевали против светловолосых пришельцев с юга. Боролись, но проиграли. Память о потерях помогала сейчас людям справиться с позором и не наделать глупостей. Женщины, медленнее мужчин соглашались признать над собой руку Аквилонии в настоящее время. Но и они, наконец, закивали головами в знак согласия.

Один Конан решил не смиряться. Его можно было бить, как угодно за другим, и синяки от тяжелых рук отца свидетельствовали об этом, но никто был не в состоянии сломить его волю. Он неотрывно смотрел на кинжалы, висевшие на поясе офицера.

Тревиранас заметил пристальный взгляд синих глаз. Он снова обратился к Мордеку с вопросом. Тот, опираясь на посох одной рукой, а вторую — положил на плечо юноши.

Кузнец что-то ответил аквилонцу, а потом сказал на киммерийском:

— Он спросил, не мой ли ты сын? И я это подтвердил.

— Скажи ему, что я ненавижу его и убью при первом удобном случае, — выдохнул Конан.

— Нет, — отрезал отец и сжал его плечо, как тисками (сын не издал при этом ни звука) и уже более спокойно продолжил, — Вспомни, что я говорил относительно того, что надо держать язык за зубами. А так же о том, что они убьют десять наших за одного своего. Никаких действий против них! — он добавил еще одну фразу шепотом, чтобы не разобрал вражеский солдат, понимающий киммерийский язык, — «И все же…».

Конан все понял, и несколько раз его голова мотнулась вверх и вниз.

Со стороны аквилонского офицера полился поток слов, бессмысленных для Конана.

— Он говорит, что их главный командир — граф Стеркус, — сказал Мордек, обращаясь не только к сыну, но и к остальным жителям Датхила. — И этот самый Стеркус — жестокий и резкий человек так, что он предупреждает всех, чтобы его не гневили.

Тревиранас подумал немного и еще кое-что добавил. Кузнец нахмурил брови и перевел его последние фразы так:

— Он дает совет, чтобы мы лучше прятали своих женщин от взора Стеркуса, особенно молодых.

Киммерийцы на улице в полголоса обсуждали услышанное. Несколько мужчин обхватили руками плечи своих жен или дочерей. Может, это проявление заботы и выглядело несколько грубовато, но не становилось от этого менее реальным.

Конан поискал глазами Тарлу, дочь Баларга — ткача. Она была еще совсем девочкой. В ней было не больше от женщины, чем у самого Конана от мужчины. Но именно ее, первую после матери, юноша намеревался защищать. Только на мгновение, их взгляды встретились, и тут же девушка скромно опустила глаза к земле.

Меж тем, офицер продолжал вещать через Мордека о том, что его люди собираются тут обосноваться, и местные должны к этому скоро привыкнуть.

«Все это ложь! Этого не будет!» — хотел крикнуть Конан, но сдержался. Глядя на лица земляков, он знал, что был далеко не единственным человеком в деревне, сердце которого разрывалось.

Грант вместе с Валтом и парой боссонских стрелков несли караул за киммерийской деревней, которую новый гарнизон выбрал на постой. Было немного за полдень, но капитан Тревиранас строго наказал проявлять бдительность в любое время суток. И Грант ничуть не сожалел, полностью соглашаясь с командиром.

Один из боссонцев, высокий, худощавый лучник, по имени Бенно, вглядывался в темнеющий лес.

— Капитан говорил, что в этих лесах, среди деревьев могут скрываться дикие кошки, — сказал он. — Митра! Хотел бы я иметь плащ из шкуры рыси или леопарда, убитых собственноручно.

— Валт указал на деревню, виднеющуюся вдалеке, на расстоянии полета стрелы.

— Хочешь добыть леопарда, Бенно? Посмотри в ту сторону. Там в каждом доме сидит леопард, а то и не один.

— И вправду! — воскликнул Грант. Взять хотя бы того мальчишку, сына раненного парня, который переводил слова Тревиранаса. Если судить по глазам его, то он бы загрыз всю нашу армию.

— А, тот? — уточнил Бенно. Я отметил его напряженное лицо и сжатые кулаки. Из него вырастет настоящий великан, больше чем отец, хотя и этот не маленький. Вы видели его руки и ноги? Они слишком крупные по сравнению с другими частями тела. Как у щенка волкодава, пока тот не повзрослеет.

— Да, я видел этого молодца и говорю, что он не волкодав, — вымолвил Валт и добавил убежденно. — Он настоящий волк!

— Все киммерийцы — дикие волки, они и кусаются больно, — вставил Грант, вспоминая битву у Форта Венариум; тот рев, с которым варвары продолжали нападать, несмотря на раны, которые были бы достаточны для цивилизованного человека, чтобы охладить кровь; не подоспей аквилонская конница — неизвестно, чем бы все закончилось…

Вдруг, словно разговоры о нем вызвали его появление, из леса появился сам юноша, всего лишь в каких-то пятидесяти ярдах от часовых. За его спиной висел колчан со стрелами. В правой руке он держал лук. В левой руке — нес за ноги трех длинноклювых вальдшнепов. Покосившись на аквилонцев и убедившись, что они его не преследуют, молодой варвар продолжил свой путь к деревне.

У Бенно от удивления отвисла челюсть.

— Вы видели его ношу? — прошептал боссонец. — Вы видели это?

— Вальдшнепы — прекрасная еда, — заметил Грант. — Надо только обжарить в масле грудки и ножки. Кроме того, по желанию, можно пожарить и потроха, наряду со всем остальным.

— О, да! Воистину! — согласно закивал Бенно. — Но их легче ловить сетями, чем стрелять из лука. Принести домой целых трех! Митра! Какое счастье, что этот мальчишка не стрелял по нам в предыдущем бою.

— А ты уверен, что его там не было? — спросил Валт.

— Ну, может быть… — неуверенно промямлил Бенно. — Хотя я не видел ни одного подростка среди наших противников, живых или мертвых.

Другой боссонец был ветераном, с лицом, изуродованным шрамами. Его звали Дейврайо.

— Любой, стреляющий, как этот — никакой не ребенок, по моему мнению. Особенно, если такой пес стреляет в меня, — процедил он.

— Вот уж, правда, — сказал Валт. — Я уверен, что он просто в то время подсаживал прихожанина храма Асуры в лодку паломников.

— Кишка у тебя тонка, знать о таких вещах! — оскалился Грант.

— А я и не хочу ничего знать об Асуре и его поклонниках, как человек почитающий Митру, — отозвался его кузен. Только слышал, как-то люди говорили, что Он похож на черного раба, который ведет лодки паломников вниз по течению к морю, или куда-то там еще. Вы скажите, разве это естественно?

Оба боссонца замотали головами. То же сделал и Грант. Потом Бенно вернулся к тому, что не давало ему покоя.

— Добыча вальдшнепов таким способом, как этот, также не естественна. Это скорее сродни какому-то колдовству, что творят чародеи.

— Если он подстрелит кого-нибудь из нас, то сожгут живьем его самого и еще девятерых соплеменников. Даже варвары способны к такому простому счету, — напомнил товарищу Валт.

— Искренне надеюсь, так и будет, — сказал Грант. — Но иногда варвары убивают, не задумываясь о последствиях. Что, собственно и делает их варварами.

Дейврайо брезгливо пожал плечами.

— Может, такое и случиться один-два раза. Тогда мы уничтожим и десять, и двадцать киммерийцев, столько, сколько потребуется. И те, кто останется в живых, скажут: «Не причиняйте вреда подданным короля Нумедидеса. Это принесет больше несчастья нам, чем им».

— И все с этим согласятся, за исключением какого-нибудь несчастного гандера или боссонца, который уже получил свою стрелу в шею, — усмехнулся Валт.

Все четверо часовых разом посмотрели друг на друга. Единственная мысль одновременно посетила каждого из них: «Только бы это оказался не я».

Конан довольно быстро привык к присутствию захватчиков, что было свойственно, для его возраста. Он уже воспринимал светловолосых людей, гуляющих по его деревне, как должное. Он даже научился различать боссонцев и гандеров по внешнему облику, а не по типу оружия.

Юноша все время присматривался и прислушивался к аквилонцам, и скоро мог похвастаться, что знает о них и их языке почти столько же, что и его отец. Это в какой-то степени забавляло Мордека.

— У тебя хороший слух, сынок, — как-то сказал он. — Я и не предполагал, что это пригодится, а зря.

— Почему у этих людей проблема с другими языками? — спросил Конан. Ведь можно же выучить хотя бы несколько слов.

— Значит, им не надо, — сказал Мордек. А ты разве сам видел, как гандер старается понять киммерийца?

Я видел, что один из них пытался, — ответил юноша. — Он прилагал все усилия, чтобы заговорить с Дерелей, женой мельник.

— Я даже знаю, зачем он это делал, — усмехнулся кузнец. — Дерелей — очень привлекательная женщина и прекрасно знает об этом. Но если не считать тот случай, то зачем аквилонцам вообще беспокоиться о подобных вещах? Они нас победили. И мы сами должны подстраиваться под них, а не наоборот.

«Зачем им беспокоиться?». «Они победили». Эти слова звучали в голове Конана, как звон медного колокола.

— Что нам делать, отец? — спросил он. — Мы ведь должны что-нибудь сделать. Если мы не будем что-то предпринимать, то скоро превратимся в послушных овец.

— Однажды, наступит час расплаты, — пообещал Мордек. — Но, не теперь. Имей терпение, парень. Пока у нас траур, да и раны еще не зажили. Поверь, время придет. Рано или поздно — обязательно придет. И когда это случится, мы свое возьмем.

Терпение — дело трудное для подростка. Гораздо более трудное, чем для взрослого мужчины. Прошли те дни, когда Конан не осмеливался даже смотреть в сторону аквилонцев, чтобы избежать соблазна и не броситься на врага. И тем самым, не навлечь беду на Датхил. Когда же искушение становилось слишком большим, то он убегал из деревни, чтобы в одиночку поохотиться в окрестных лесах и на склонах холмов.

Мордек никогда не расспрашивал и не возражал против подобных прогулок. Возможно, отец понимал, что его сыну необходимо отвлечься от ежедневной работы в кузнице и развеять дурные мысли, но сам помочь ему в этом не мог. Пока юноша преследовал куропаток, вальдшнепов, кроликов или белок, кузнец размышлял о том: «Не затеял ли сын свою игру против всех этих гандеров, боссонцев и внушающих страх, закованных в броню рыцарей, о которых только слышал? В любом случае, совершенствование охотничьих навыков пригодится в грядущей войне».

Меж тем, весна перетекала в лето. В северном краю, дни становились все длиннее, заметно потеплело. Солнце уже подолгу стояло в зените. В его лучах постепенно сгорал, казавшийся беспросветным, киммерийский туман. Небо, вечно серого оттенка, стало приобретать синий окрас. Даже хвойные леса не казались такими мрачными. Папоротники, растущие между стволами деревьев, добавили яркого зеленого цвета в палитру пейзажа.

Тихо ступая, как те животные, что он преследовал, Конан пробирался по лесу. Кода он подошел к краю небольшой поляны, то на миг замер. Его глаза быстро пробежали взглядом открытую местность, чтобы убедиться — не вспугнет ли он кого-нибудь, прежде чем выйдет из-за сосен. Даже дикий пикт, из страны, что простирается к западу от Киммерии, мог бы позавидовать его осторожности.

Выйдя на поляну, Конан вновь остановился и прислушался. До него донеслись странные звуки. Словно кто-то звал его, однако слов было не разобрать. Юноша немного постоял, хмурясь, потом продолжил свой путь. Что бы это там не было, он найдет его и разберется.

В конце поляны Конан еще раз насупил брови. Хотя он проходил по этому лесу много раз, но не припоминал, когда забредал в эти места. Пожав плечами, юноша зашагал дальше по тропинке, которая тянулась перед ним. Он шел по ней и не думал о том, что именно тропинка могла вести его сама.

Пройдя некоторое расстояние, Конан сбавил шаг и вовсе остановился, чтобы осмотреться. Его зрение обострилось. Стало меньше криков птиц. Меньше чем весной, когда они возвращались из теплых стран и устраивали брачные игры. Его слух все же улавливал редкие переклички голубей и зябликов и отдаленный охотничий клекот одинокого ястреба.

Потом стихли и эти звуки. Тишина обволакивала, как мягкий снег. Конан стрельнул глазами во все стороны. Лес, вроде, не изменился с тех пор, когда он вступил на странную дорожку. Однако, все равно, что-то было не так. Звенящая тишина окутала землю. Не слышалось даже писка комаров и жужжания мух.

Кром! — прошептал Конан, желая услышать хотя бы собственный голос.

Имя сурового бога, казалось, многократно отразилось от стволов деревьев и унеслось вдаль, словно в поисках того, кого призывали. Но Кром не стал бы помогать ему, даже в беде, и юноша это хорошо знал. Возможно, однажды бог и вдохнул в него жизнь, но теперь о ее сохранности следовало заботиться самому.

Конан решил пустить стрелу вниз по тропинке. Он и сам не знал, зачем поступил так. Просто неестественная тишина угнетала его. Но что могла сделать обычная стрела? Но юноша чувствовал себя увереннее, держа в руках оружие, готовое к немедленному использованию.

Конан двинулся дальше, перейдя на широкий шаг. Эти дебри, казались более древними, чем леса, знакомые по прошлым скитаниям. Как будто деревья здесь росли с начала времен. Задрав голову, молодой варвар глазел на верхушки, задаваясь вопросом, почему у него возникла такая уверенность. И эта уверенность крепла с каждым шагом.

Скоро ощущение невообразимой старины вокруг, начало давить на него больше, чем гробовая тишина, рождая в груди тревогу. Он все время боролся с желанием остановиться и повернуть назад. Когда юноша, наконец, решился возвратиться домой и развернулся, но тут, холодок пробежал вдоль позвоночника. Дорожка, которая вела его вперед, исчезла. Он обернулся и снова увидел тропу, извивающуюся перед ним.

— Придется идти дальше, — пробормотал Конан.

На сей раз, деревья полностью поглотили его слова и не откликнулись эхом. Возможно, Кром и имел еще немного власти над этой дремучей местностью, вот только Конану так не показалось.

Может быть, это и вправду соответствовало действительности, но Конан, скрипя сердце, упрямо продвигался вперед. Его путь лежал мимо огромной ели. Вряд ли кто-нибудь из жителей Датхила за свою жизнь обозревал такую громадину. Сын кузнеца обогнул исполинский ствол и тут же замер, как вкопанный, при виде того, что открылось прямо перед ним.

Серые каменные руины, вероятно, были возведены в незапамятные времена. Вне всяких сомнений, раньше здесь возвышался храм, посвященный богу. Вот только какому? Ясно, что не Крому — бог киммерийцев не имел ни святилищ, ни жрецов. Создавалось впечатление, что какая-то чудовищная судорога забросила его через столетия в эпоху, в которой жил Конан. Возможно, этот храм являлся осколком великой Атлантиды, построенный немногими выжившими с затонувшего острова, и от которых по легенде произошли киммерийцы. Однако об этом, Конан почти ничего не знал.

Юноша осторожно приблизился к храму. Огромные камни, составляющие его основу, может, и грубо обработанные но, тем не менее, были тщательно подогнаны друг к другу. Даже лезвие ножа вряд ли прошло бы между ними. Там сохранилась площадка, приглашающая вовнутрь, хотя камень с перемычки обрушился и частично преграждал вход.

Конан проворно прошмыгнул мимо упавшей глыбы. Едва он это проделал, как странная, неземная мелодия зазвучала вокруг. Он не смог понять, что стало ее источником. Некий музыкальный инструмент или горло диковинной птицы. Волосы зашевелились на его затылке от ужаса перед проявлением древнего, возможно, злого колдовства.

Прихожая за порталом, виляя то вправо, то влево, выводила на большой внутренний двор, выложенный плитами, под цвет серого камня. Их кладка была такой безупречной, что лишь некоторым кустарникам удалось пустить корни в неразличимых щелях. В центре двора находился алтарь из белого мрамора, резко выделяясь среди невзрачной серости, свойственной самому храму и окружающей его территории.

Причудливые рисунки и знаки были высечены на алтаре. Рядом, высился постамент статуи. Только ноги остались от изваяния. Но и одного быстрого взгляда на них оказалось достаточно, чтобы заставить Конана отвести глаза в приступе головокружения. Если б сохранился весь идол целиком, то не известно, что бы тогда почувствовал юноша. Он даже содрогнулся от такой мысли. Иногда бывает полезно, когда некоторые вещи теряются в пелене прошлого.

Внезапно, позади жертвенника, один из булыжников, тихо опустился вниз, приведенный в действие хитроумным механизмом, неподвластным течению времени. Конан пытался разобрать смысл резьбы на алтаре и не сразу заметил движение. Пока чье-то злобное, любопытное, а может и голодное, шипение не привлекло его внимание.

Этот звук принудил его отпрыгнуть назад. Наверное, даже рев голодного льва не оповестил бы лучше о возникшей опасности, чем шипение змеи! По мере того, как большая змея выползала на свет из давно ушедшего мира, глаза Конана все больше расширялись от ужаса. Змеи водились в Киммерии. Но большинство из них были маленькими, ползающими существами, питающимися лягушками или мышами. Даже гадюка, способная отнять жизнь у человека, не превышала вытянутой руки.

Эта же рептилия была способна пожрать сына кузнеца в два счета. В ней было около сорока футов длины. Когда змея открыла рот, яд закапал с клыков, размером с указательный палец. Ее золотистые глаза без век светились опытом ушедшей эпохи и древним злом.

Взгляд ужасных глаз остановился на Конане. Змея снова зашипела, на сей раз будто бы удовлетворенно, в предвкушении сытного обеда после векового сна. Полуторафутовый язык выстрелил в направлении молодого киммерийца, и гадина скользнула к нему.

С криком ужаса и отвращения теплокровного существа перед чешуйчатой рептилией, Конан выстрелил из лука. Его стрела попала выше одной из ноздрей змея и отскочила в сторону от бронированной шкуры. Рептилия издала грозное шипение и высоко подняла свое тело, словно хотела подавить жертву своей массой. Но, поскольку, это была настоящая змея, она, с быстротой пантеры, нанесла удар.

Конан, ведомый первобытным инстинктом варвара, все же сумел своевременно отпрыгнуть в сторону. Он тут же установил другую стрелу на тетиву лука и выпустил вслед за первой. Эта стрела застряла в задней части головы змеи, но скорее еще больше разозлило ее, чем причинила серьезную рану. Звук, исходящий из широко раскрытой пасти, сравнялся с шипением раскаленного железа, на которое выплеснули ведро воды. В желании отомстить наглецу, змея повторила бросок, целясь ядовитыми клыками.

И снова промахнулась. А Конан готовил уже очередной ответ. Его третья стрела пригвоздила раздвоенный язык к нижней челюсти, глубоко впиваясь в мягкую плоть пасти. Шипение стало тише, однако ярость змеи удвоилась. Она вновь бросилась на киммерийца, явно собираясь обвить его своими кольцами и раздавить в чудовищных объятиях.

Юноша оттянул тетиву к самому уху и выстрелил еще раз. Наконец, ему удалось найти уязвимую точку. Его стрела вонзилась в левый глаз змеи и проникла в злобный, крошечный мозг.

Смертные муки рептилии продолжались около четверти часа, пока она не испустила дух. Она извивалась в агонии и крушила все на своем пути, поражая Конана своей силой. Змея разбила вдребезги алтарь и остатки статуи, оставляя после себя мраморное крошево. Теперь уже стало не важно, чем раньше было изваяние. От него остались одни черепки.

Когда змея окончательно затихла, Конан приблизился к огромному трупу с опаской охотника, знающего, что даже полумертвая змея способна на последний укус. Он потыкал плоскую морду концом своего лука, держа оружие на вытянутой руке. И действительно, змея дернулась, но это уже было посмертное сокращение мышц.

Убедившись, что его враг больше не шевелится, Конан отстегнул нож от поясного ремня. Он использовал его, чтобы раздвинуть змеиные челюсти. Стоически перенося едкий запах мускуса, свойственный рептилиям, юноша смазал наконечники своих стрел зеленоватым ядом, все еще сочившимся с острых клыков. Проделав это, он, напоследок, вырезал один клык из пасти, соблюдая осторожность, чтобы случайно не пораниться.

Потом он заглянул в провал, откуда выбралась змея, чтобы убедиться, не скрывается ли там еще подобное ей существо. Но, похоже, только один экземпляр сохранился в течение веков, в недрах древней святыни. Покачав головой, Конан решил больше не задерживаться и направился к выходу.

Перед тем, как обнаружить храм, молодой киммериец следовал по тропинке мимо гигантской ели. Сейчас, стоя на этом самом месте, он пожалел, что не прихватил два клыка вместо одного.

Ели больше там не было. Она пропала.

Конан сделал несколько шагов туда, где раньше стояло дерево. Не обнаружив даже признака ее пребывания, он даже протер глаза в недоверии. Как могла такая огромная ель просто исчезнуть с лица земли? Юноша снова потер глаза, но дерево не появилось. Кроме того, тропинка от забытого древнего храма теперь вела в ту часть леса, которую он хорошо знал.

Не веря своим глазам и почесывая затылок, Конан задавался вопросом: «А не привиделось ли ему все это?». Но, когда он достал из колчана стрелы, то увидел, что их верхняя часть обесцветилась, пропитавшись ядом колоссальной змеи. И это являлось действительностью, а не плодом его воображения. Он решил отложить отравленные стрелы, чтобы не использовать в обычных охотничьих походах, но сохранить для опасных зверей и, разумеется, для аквилонцев.

Оставшаяся часть дороги до Датхила не преподнесла больше никаких сюрпризов. Его путь пролегал мимо лагеря, устроенного воинами графа Стеркуса вблизи деревни. Как всегда, вокруг стоянки захватчиков разгуливали часовые, вдоль установленного заграждения. Конан сквозь зубы выдохнул ругательство в их сторону, подслушанное им у отца. Но охранников это не удивило. А, может, они просто не поняли.

Уже подходя почти к самому дому, Конан вдруг резко остановился посреди дороги.

— Их нечем удивить днем! — воскликнул он, будто озвучивая свои мысли. — Посмотрим, что будет ночью…

После тих слов, у него словно выросли крылья на пятках.

— Что с тобой случилось, Конан? — только и успела выкрикнуть Тарла, когда он проносился мимо жилища Баларга.

Юноша не остановился и не собирался замедлить свой бег, даже ради нее. Главное, ему надо было донести свои идеи поскорее до дома.

— Отец! — задыхаясь, выпалил он, проскользнув в дверной проем кузницы.

Мордек, в этот момент, обрабатывал край топора с помощью ножного шлифовального круга. Когда он отпустил педаль, ливень искр, разлетавшихся от топора, прекратился.

— Что стряслось? — спросил он, невольно повторяя вопрос дочери Баларга. — Независимо от причин, думаю, не стоит врываться в дом, словно демоны гонятся за тобой по пятам.

На короткий миг, мысли Конана обратились к храму — вне времени. Но тут же снова встали на место. Необходимо было донести их в точности.

— Если мы нападем на лагерь аквилонцев ночью, то сможем застать их врасплох, — с волнением в голосе начал он.

— Ну, нападем, и что из этого выйдет? — спросил Мордек.

— Так ведь мы тогда освободимся от них, — ответил Конан, удивляясь тому, что отец не понимает очевидных вещей.

Однако кузнец оказался более дальновидным, чем думал его сын.

— Датхил на некоторое время станет свободным, но он не вся Киммерия, — сказал Мордек. — А когда остальные аквилонцы узнают о том, что мы сделали, то тут же возвратятся с новыми силами и жестоко отомстят.

— Тогда мы должны напасть одновременно на все их лагеря, — объявил Конан. — Если мы так поступим, то они исчезнут навсегда.

Хотелось бы мне, чтобы они исчезли навсегда, — проворчал Мордек. — И что же ты предлагаешь?

— Надо послать гонцов во все деревни, — ответил юноша. — Сказать им, чтобы они выступили в определенную ночь. Тогда аквилонцам придет конец, — в подтверждении своих слов он погрозил кулаком.

Но Мордек покачал головой. От чего, прядь его, тронутой сединой гривы, опустилась на глаза.

— Может быть, так бы и случилось, — сказал он. — Только я уверен: многие из жителей скажут, что уже потеряли слишком много людей в первой войне. А некоторые, поклянутся солнцем, луной и звездами — а затем, все равно останутся дома. А другие, даже если поддержат вылазку, то будут сражаться прежним способом и будут разбиты. Корме того, король Нумедидес, пошлет еще больше солдат, чтобы подавить восстание. Да и оправдает ли будущие жертвы такое восстание?

От этих горьких слов у Конана перехватило дыхание.

— Тогда почему вы боролись с захватчиками таким способом, заранее обреченным на поражение? — спросил он. — Почему сразу не упали на колени?

— Если бы мы тогда побили аквилонцев, то, вероятно, они сочли бы продолжение войны безнадежным делом и убрались восвояси, — пожал плечами кузнец. — Они так поступали и прежде. Но они победили и закрепились на нашей земле.

— Тем более, есть причина прогнать их, — возразил Конан.

— Тем более, теперь у них есть причина здесь остаться, — осадил сына Мордек.

Их взгляды схлестнулись во взаимном непонимании друг друга.

— Я никогда бы не подумал, что когда-нибудь киммериец превратится в труса, — отчетливо произнес Конан.

Отец отвесил ему подзатыльник. Но это была не прелюдия к избиению, а скорее, как предупреждение, что не следует распускать язык.

— Ты не имеешь права использовать это слово по отношению ко мне, — сказал Мордек. — Конечно, поскольку ты не был сам на войне, то можешь нести что угодно, и я это как-нибудь переживу. Но не берись судить о вещах, которых не понимаешь.

— Ты сам не пустил меня на войну, — обиделся Конан. — А сейчас обвиняешь в незнании сути дела.

Он не стал рассказывать о схватке со змеей потому, что не был уверен, поверит ли ему отец. Он и сам бы не поверил, если б не зловещие пятна на стрелах в его колчане, не говорили о реальности происшествия.

— Я ни в чем тебя не виню, — ответил Мордек. Просто ты еще мальчик. И я буду и дальше утверждать, что война это не детские игры.

Молодой киммериец мог бы возразить, но не стал попусту перечить. Ему захотелось, наконец, все рассказать о том, что с ним произошло. И тогда, может быть, отец начнет с ним считаться.

— Слышал ли ты о древнем храме, затерянном в лесах, неподалеку от Датхила? — спросил он.

— Нет. Никогда, — отрицательно покачал головой кузнец. — А почему ты спрашиваешь? Что, аквилонцы ищут его?

— Ничего об этом я не знаю, — ответил юноша.

— Хорошо. Тогда рассказывай, что за ерунду ты имеешь в виду? — потребовал его отец.

— Неважно. Ничего особенного, — уклончиво ответил Конан — все равно кузнец не поверит.

А раз так, то и не было смысла продолжать. Мордек не любил пустословия. А за глупые сказки мог и поколотить.

Так как сын умолк, Мордек одобрительно кивнул.

— Ладно, — пробасил он. — Если тебе нечего добавить, то можешь закончить заточку топора, а у меня полно другой работы. Начинай!

Со стороны спальни послышался слабый голос Верины.

— Что ты все ворчишь на сына, Мордек? Разве нельзя оставить его в покое?

— Не будет никакого покоя, пока захватчики топчут эту землю, — пробормотал себе под нос кузнец.

— Это не то, что ты говорил мне ранее! — воскликнул Конан.

— Кром! — гаркнул отец. — Я говорил только, что бесполезно сейчас нападать! Но придет день расплаты с противником. О, да! Я клянусь, он настанет!

Ни один гандер или боссонец из лагеря в окрестностях Датхила не пожелал бы слышать голос Мордека, когда тот произносил клятву.

Меж тем, кузнец продолжил.

— Однако есть работа, которую необходимо выполнить сегодня. Не отвлекайся!

— Нельзя ругать Конана бесконечно, — тихо произнесла Верина. — Он — хороший мальчик.

Без такой похвалы Конан, возможно, и обошелся бы. Больше всего он хотел, чтобы его считали мужчиной, воином, героем. После сражения со змеей в храме из другого времени, молодой киммериец считал, что заслужил право на это. А его отец так и не узнал о схватке. И слыша, как мать называет его «хорошим мальчиком», Конан чувствовал обиду. Словно он все еще продолжает держаться за мамину юбку. Юноша знал, что Верина любит своего сына. Но такая любовь одновременно радовала и угнетала.

Он начал ногой качать педаль привода шлифовального круга. Сноп искр посыпался во все стороны от лезвия, когда он поднес его к кругу. Мордек мрачно усмехнулся и подкинул угля в горнило. Скоро край топора стал, сравним по остроте с бритвой. Конан проверил ее большим пальцем, удовлетворенно кивнул и протянул топор отцу.

— Вот! Готово.

И даже Мордек не нашел к чему бы придраться.

огда Грант вернулся в Форт Венариум с донесением от капитана Тревиранаса, то поразился произошедшим изменениям. Стараниями солдат, лес вокруг форта значительно поредел. Временные палатки сменились деревянными казармами. Понтонный мост через ров и настил из досок связывали Венариум с дорогой, ведущей на юг, в Аквилонию.

Путешествие по Киммерии было далеко не безопасно, поэтому аквилонцы на всем протяжении пути соблюдали предельную осторожность. Вместе с Грантом прибыли его двоюродный брат и два боссонца — Дейврайо и Бенно.

— Смотрите, вот и первые поселенцы, — сказал Валт, указывая на вереницу повозок, движущихся к форту с юга.

— Приятно их видеть, — Грант потер руки, — Может, они и не солдаты, но должны научиться драться, если мужчины конечно. Любому, кто в состоянии натянуть лук и поднять меч против проклятых варваров, мы будем рады.

— Тоже мне воины! — презрительно хмыкнул Бенно. — Да половина из этих олухов не попадет стрелой в стену сарая!

— Ну, по крайней мере, их стрелы будут направлены на киммерийцев, — сказал Валт, — В этом плане я согласен с кузеном, — он хлопнул Гранта пониже спины.

К тому же, они будут строить дома и амбары, — добавил Грант. — Если мы собираемся закрепиться на этой земле, то должны обустроить быт.

Лошадям и волам, тянущим фургоны поселенцев, в скором времени предстояло распахивать поля в местах, очищенных от леса. Стада скота и отары овец плелись позади телег. В самих повозках, люди везли с собой домашнюю птицу, поросят, а так же кошек и собак.

Ветеран Дейврайо не казался слишком уж счастливым, завидев вереницу поселенцев на пути к Венариуму. Когда Грант спросил о причине недовольства у боссонца, тот ответил:

— Так ведь, киммерийцы захотят их уничтожить даже с большим желанием, чем нас. Мы не собираемся селиться вблизи их деревень и забирать пастбища и пахотные земли, чего не скажешь о тех парнях, — он кивнул в сторону фургонов.

— Жаль, — с сочувствием произнес Валт. — А ведь наша цель была сделать эту землю вотчиной Аквилонии, свободной от варваров. За этим мы и пришли в Киммерию.

— Да, за этим и пришли, — согласился Дейврайо. — Теперь осталось проверить, правильно ли мы поступили.

Часовые возле ворот устроили Гранту и его товарищам формальный осмотр, перед тем, как позволить им войти. Их неспешные действия раздражали друзей. Грант подумал: «Неужели они принимают нас за киммерийских лазутчиков?». Гандера развеселили подобные мысли. Даже с окрашенными в светлый цвет волосами, северные дикари все равно будут мало походить на людей аквилонской крови.

Он несколько раз переспросил, прежде чем получил вразумительный ответ: Где находится капитан Нарайо, которому предназначалось письмо от Тревиранаса? Оказалось, что он вместе с другими офицерами квартирует в отдельных комнатах барака, стоящего неподалеку.

У апартаментов имелась собственная охрана, которая показалась Гранту чрезмерным излишеством. Видимо сарказм так хорошо читался на лице Гранта, что один из гвардейцев сказал:

— Что тебе не нравиться, солдат? Сделай лицо проще. Мы здесь потому, что тут граф Стеркус собирает свой штаб.

— Это не все, чем он здесь занимается, — хихикнул другой охранник.

— Закрой свой рот. Ты дурак, Торм, — зашипел на него первый гвардеец, — Если граф услышит твою болтовню, то преисподняя покажется тебе блаженством. И ты это знаешь.

— Он не услышит и не узнает, если только ты не протрепишься, — буркнул Торм сердито.

Пока охранники препирались, Грант и его товарищи вошли вовнутрь.

После яркого дневного света Гранту пришлось хорошенько поморгать, чтобы привыкнуть к полумраку. Здесь явно был зал для офицеров. Начальство, в отличие от обычных солдат, имело большие комнаты и настоящие кровати, а не просто стопку одеял. У некоторых рыцарей даже была прислуга, скатки которой виднелись возле кроватей. Гандер спросил капитана Нарайо.

— Я — Нарайо, — откликнулся мужчина, сидевший на кровати возле потайной двери, в дальнем конце зала. Грант готов был поспорить, что сам граф Стеркус живет в комнате именно за этой дверцей. Однако ему не дали времени на предположения, поскольку Нарайо спросил:

— Что тебе надо?

— Господин, у меня письмо для Вас от моего командира капитана Тревиранаса, из деревни Датхил, — доложил гандер.

— В самом деле? — Нарайо заулыбался, обнажив белоснежные зубы. — Тогда давай его сюда. Я с удовольствием почитаю и тут же напишу ответ.

— Вот оно, господин капитан, — Грант вручил офицеру скатанный пергамент, стараясь скрыть растущее недовольство.

Он надеялся побыстрее доставить сообщение и отправиться в обратный путь. Теперь же приходиться ждать, пока капитан Нарайо соизволит не только прочесть, но и придумать ответ.

Однако гандер внезапно перестал возражать против задержки, когда красивая киммерийская девушка показалась в дверях, держа в руках поднос с кувшином вина и двумя кубками. Ей было по виду не больше шестнадцати лет, да и не несла она ничего смертельно опасного, направляясь в комнату в конце зала. Охранники пустили ее без разговоров и не пытались сопровождать.

Грант все глазел и глазел. В казарме присутствовало достаточно народу, но никого кроме него не смутило ее появление.

— Кто это такая? — спросил он хриплым голосом.

— Она — новая забава графа Стеркуса, — пояснил Нарайо, отрываясь от письма.

Капитан заметил, что взгляд вестового так и остался прикованный к дверному проему, за которым скрылась девушка.

— Не надейся, что скоро снова увидишь ее, любезный, — рассмеялся он. — Девчонка пробудет там долго.

Грант чувствовал себя неловко, его уши горели.

Нарайо опять засмеялся, и гандер предположил, что его глупый вид слишком бросается в глаза. В этот момент, Грант был готов оказаться где угодно, даже перед толпой ревущих киммерийских воинов, только не в этой комнате. Как получилось, что какая-то девчонка сумела его так оконфузить?

— Она еще так молода, — промямлил гандер, смущенно рассматривая носки своих сапог.

— Наш уважаемый командующий не согласился бы с тобой. И его мнение — единственное, которое имеет значение, — сказал Нарайо бархатным голосом. — А теперь я проявлю к тебе благосклонность — не стану спрашивать твое имя.

Сначала, Грант не понял, в чем тут польза для него. Он недостаточно долго жил на этом свете, чтобы приобрести необходимый опыт. Но потом до него все же дошел смысл, сказанных капитанов слов. Гандер осознал свою ошибку и вновь залился краской.

— Благодарю Вас, мой господин, — тихо вымолвил он.

— К твоим услугам.

Закончив писать, офицер растопил сургуч в жаровне, обвязал послание лентой и запечатал письмо. Печать его кольца была выполнена в виде огнедышащего дракона.

— Вот и все. Теперь, думаю, ты сделал выводы и передашь другим слишком рьяным поборникам морали, чтобы придерживали языки во избежание неприятностей, — изрек Нарайо.

На сей раз, Грант сразу понял намек. Он вместе с товарищами поспешно покинул помещение. На удивление, никто не посмеивался над ним, пока они не покинули форт.

Только после того, как лагерь остался позади, Бенно, прищурившись, спросил:

— Ты, правда, хотел спасти девку или собирался приберечь для себя?

— Митра! — воскликнул Грант в порыве негодования, истинного или притворного. — Она слишком молода для таких утех. В ее возрасте нужно искать первую любовь, а не то, что предлагает Стеркус.

Его речь дала повод шуткам для кузена и двух боссонцев. Они продолжали дразнить его на протяжении целого дня, пока не добрались до Датхила. После того, как Грант отдал ответ Нарайо своему капитану, он зарекся, что больше не станет, кому бы то ни было говорить подобные вещи, пока будет жив.

Мужчины собрались в небольшом закутке, в конце основной и единственной улицы Датхила. Они переговаривались вполголоса. Слишком тихо, чтобы Конан мог разобрать большую часть из того, что было сказано. Он слышал только обрывки разговора: «Ее имя — Угейн… от Росиниша, на восток… грязный развратник, если когда-либо…».

Когда один из мужчин заметил Конана, то все разом умолкли.

— Что все это значит? — спросил юноша, приблизясь.

Никто не спешил отвечать. Все отводили глаза. Наконец, фермер по имени Накатор сказал:

— Думаю, парень, тебе лучше услышать обо всем от отца.

Конан рассердился. Не в последнюю очередь потому, что невысокий, худосочный Накатор был гораздо ниже его.

— Что я должен услышать? — он спрашивал уже требовательно.

— Накатор прав, — подал голос Баларг, стараясь говорить как можно мягче. — Здесь решаются мужские дела.

Остальные киммерийцы закивали, поддерживая ткача.

Их реакция еще больше разозлила Конана. Ему захотелось подраться со всеми сразу. Показать им, что он уже стал взрослым. К счастью, воспоминание об уроке, преподнесенном его отцом перед уходом на войну, сдержало его порыв бросить вызов им сразу. Ни один из этих крестьян не мог сравниться с Мордеком. Но и самому Конану было далеко до кузнеца.

Пока он колебался, тяжелая рука опустилась на его плечо сзади.

— Что происходит? — спросил Мордек, почувствовав напряжение, возникшее между его сыном и остальными.

— Мы с удовольствием тебе расскажем, — сказал Накатор, приглашая кузнеца присоединиться. — Вот только мы не уверены, захочешь ли ты, чтобы твой сын об этом услышал.

— Останься здесь, — приказал Мордек Конану.

Юноша хоть и весь кипел внутри, не посмел перечить.

Деревенские мужчины вместе с его отцом, возвышающимся почти на целую голову над многими односельчанами, отошли в сторону. Снова они говорили тихо и неразборчиво. И опять до Конана долетали только обрывки фраз. Малая часть того, что он хотел бы узнать. Напрягая слух, молодой киммериец следил за отцом. Суровое лицо Мордека скоро совсем потемнело от гнева.

— Эти сведения достоверны? — спросил он грозно.

— Да, это так, — сказал Накатор, и остальные подтвердили кивками.

— Грязное дело. Без сомнения, грязное. И мой сын должен об этом знать. Пусть у него будут некоторые понятия о нравах, царящих у захватчиков, — Мордек бросил пронзительный взгляд на Конана. — А ты помнишь слова аквилонского капитана, относительно наших девушек? Он советовал нам прятать своих женщин, когда его начальник Стеркус задумает посетить Датхил.

— Да, отец. Я помню, — сказал Конан.

— Хорошо. Хотелось бы, чтобы он не приврал, — Мордек плюнул в отвращении. — Посмотрим, каков на самом деле этот Стеркус и справедливы ли слухи о нем.

— Сообщения правдивы, — прервал его Баларг.

— Если сообщения действительно правдивы, — продолжил кузнец, делая ударение на первом слове, — то из них следует, что Стеркус забрал киммерийскую девочку из достойной семьи для удовлетворения своей похоти. Он угрожал ей, что натравит своих аквилонских псов на деревню, если она не уступит его желаниям.

— Накопившийся гнев выплеснулся из груди Конана наружу.

— Разве вы не понимаете? Мы должны убить его! Мы обязаны убить всех захватчиков!

Он сделал один шаг вперед, потом второй. И некоторые из селян невольно отшатнулись, увидев в синих глазах юноши, таких же, как и у отца, неумолимую жажду крови.

— Придет такой день, — пророкотал Мордек уверенным голосом. — Наступит обязательно. Но не здесь и не сейчас.

Баларг покачивал головой, словно в знак согласия, однако сказал следующие:

— Если бы вы не были столь же горячи, как ваш подстрекатель и не понеслись бы сломя голову на аквилонцев, стоило тем преступить границу то тогда, не было б столько мертвецов в этой деревне. Они и сейчас бы наслаждались солнечным светом.

— Кром! Мы должны были попытаться выбить врага за пределы нашей земли, — прорычал Мордек. — И мы были близки к победе! Ели б не их проклятые рыцари, то все бы изменилось в нашу пользу! Кто скажет, что сражение не обошлось нам дорогой ценой? А кто скажет, что у нас сейчас есть силы для новой битвы после таких потерь?

— У меня есть силы! — выкрикнул Конан.

Но на него никто не обратил внимания. Каждый прикидывал, чью сторону принять. Некоторые встали за спиной кузнеца, другие — позади ткача. Подобные дрязги вспыхивали повсеместно в деревенской жизни. Они в тот момент казались более важными и насущными, чем вторжение южных соседей.

— А что, если та девочка была бы родом из Датхила? — закричал Конан. — Сделали бы вы что-то большее, чем просто стоять и переругиваться?»

При всей своей ярости, его голос оставался голосом подростка, и мужчины Датхила не желали его слышать. Поглощенные привычными разборками, которые являлись для них и пищей и водой, они продолжали препираться. А между тем, лагерь, полный боссонцев и гандеров, как ни в чем не бывало, продолжал стоять на своем месте, всего лишь на расстоянии полета стрелы от деревни.

Конан, в сердцах, пошел прочь. Никто этого и не заметил, даже его отец, который махал мозолистым пальцем перед носом Баларга. Юноша направлялся назад в кузницу. Там он схватился за лук и колчан, в котором была только одна отравленная стрела. Остальные он спрятал до лучших времен. Если он пока не может стрелять по аквилонцам, то почему бы не убить кого-то или что-то еще?

Прежде, чем он покинул кузницу, его позвала мать.

— Куда ты собрался?

— В лес, — ответил Конан.

— Ты не мог бы принести мне немного воды, прежде чем уйдешь? — спросила Верина. — А заодно расскажешь, что там мужчины обсуждают в этот раз?

Он принес кружку воды в спальню, помог матери приподняться и поднес питье к ее губам. Подбирая слова, он вкратце рассказал ей о графе Стеркусе и девушке из Росиниша.

Верина отхлебнула из кружки и вздохнула.

— Может быть, она сама завлекла его… — предположила она.

— Ну, мужчины иного мнения. Они во всем винят аквилонца… — Конан говорил неуверенно, чтобы не перечить больной матери и не расстраивать ее.

Но она этого не заметила.

— Запомни мои слова. Все может быть так, как я сказала, — произнесла Верина и закашлялась.

Сын осторожно опустил ее на подушку. Когда приступ кашля прошел, мать тяжело вздохнула.

— Теперь можешь идти. Дальше я справлюсь как-нибудь сама.

— Но, мама…

— Все, ступай! — махнула рукой Верина, стоящему в нерешительности сыну.

Ее жест был достоин королевы, а не тяжело больной женщины, лежащей на убогой кровати в маленькой комнатушке. Закусив губу, Конан вышел из кузницы.

Он, чуть ли не бегом, направился к лесу, будто преследуемый демонами. Хотя, возможно, Конан и был бы рад встречи с ними. Поскольку стали бы хоть каким-то противником, с которым можно бороться с помощью стрел, ножа и просто голыми руками. Но то, что гнало его из Датхила сидело в нем самом, и он не имел сил с этим справиться.

Мелсер рубил сосну топором так, будто дерево было киммерийским воином. Поселенец, совсем недавно приехавший из Гандерланда, ударял снова и снова, с почти демонической энергией. Сосна шаталась, потрескивала и, наконец, начала падать.

— Поберегись! — крикнул Мелсер, хотя никого поблизости от рухнувшего дерева не наблюдалось.

Он удовлетворенно хмыкнул и поплевал на ладони. Еще одно дерево срублено, еще одно пойдет на строительство жилья, еще больше открытого пространства для места будущей фермы!

— Я построю ферму сам, — приговаривал Мелсер, обрубая сосновые ветки и бросая их на сани.

Потом он оттащил их на поляну, где стоял его фургон. Тут же паслись волы, монотонно пережевывающие траву. Когда хозяин возвратился, они подняли головы и взглянули на него равнодушными карими глазами.

Его жена, Эвлея, к тому времени очистила мотыгой участок и готовила семена для огорода. Их сыну Тарнусу было всего шесть лет, но мальчик рос достаточно крупным, чтобы распугать кур, клюющих зерно, предназначенное под посев.

— Убирайтесь! — вопил карапуз, размахивая руками.

Когда, по его мнению, птицы двигались недостаточно быстро, он вдобавок издавал разные страшные звуки. И куры, с громким кудахтаньем, в беспорядке разбегались.

— Не позволяй им бежать в лес, — предупредил Мелсер. — Если это случится, то лисы и ласки, конечно, поблагодарят тебя за ужин, а вот у тебя самого будет гореть задница.

— А можно приручить лис? — спросил Тарнус с нетерпением.

— Только не при помощи цыплят, — ответил отец. — Где мы возьмем других, если лисы всех съедят? Это прямой путь обратно в Гандерланд.

— И очень длинный путь, — добавила Эвлея, вытирая потный лоб рукавом.

Изнурительная работа по организации и обустройству хозяйства полностью изматывала женщину и ее мужа. После короткой паузы она продолжила:

— Если бы я знала раньше о том, что эти места так далеки, то ни за что бы, не поехала сюда.

— Здесь у нас столько земли, сколько мы сами сможем расчистить и вспахать, — рассердился Мелсер. — Там, дома, у моего отца было шестеро сыновей и, таким образом, мне бы досталась только шестая часть надела. Ты ведь знаешь, что представляет собой этот клочок земли.

— Может, он и не был очень большим, — признала Эвлея, — зато безопасным. А здесь даже негде укрыться, если восстанут варвары.

— Они не восстанут, — возразил ее муж. — А если и случится подобное, то за нами солдаты. Да и у нас самих еще руки не отсохли, — он взял с саней топор и потряс им, в подтверждении своих слов. — Если мы построим дом, то сумеем и защитить его.

В своих мечтах, Мелсер представлял большую ферму, которую всегда хотел иметь. С достаточным количеством места для пастбищ и посевов зерна. С загонами для скота и сараями под урожай. С хорошим яблоневым садом поблизости. И лесом, отодвинутым подальше, но не слишком, поскольку необходимо запасаться дровами. Он представлял и соседей, с которыми, при необходимости, можно защищать хозяйство от набегов диких киммерийцев. Только, чтобы они проживали не совсем уж рядом от его усадьбы. Он мечтал также о том, как Эвлея родит ему еще трех-четырех сыновей, кроме Тарнуса. И все они обзаведутся собственными фермами, отнимая землю от этой мрачной, запущенной местности. Поселенец улыбнулся. Сладкие видения грядущего благополучия пьянили не хуже сока лотоса.

Однако сейчас, он отдавал отчет действительности и видел, где находится. Потребуется масса усилий, чтобы воплотить свои мечтания в жизнь. Флегматичный, как большинство гандеров, Мелсер пожал широкими плечами. Работа никогда не тяготила его.

— Я возвращаюсь, чтобы закончить обтесывание дерева. Ствол хороший, прямой и он станет основой для дома.

— Хорошо, иди, — откликнулась Эвлея. — У меня самой тут полно дел. Только держи ухо востро.

— И ты тоже, — сказал Мелсер.

Жена кивнула. Муж тщательно заточил на камне лезвие ее мотыги, превратив инструмент в подобие оружия на крайний случай. Пока варвары избегали поселений вокруг Форта Венариум. Мелсер надеялся, что после избиения их воинами графа Стеркуса, они научились уважать власть короля Аквилонии и его подданных. Если б все было по-другому, то поселенцам пришлось бы бороться за выживание. Всем. Мужчинам, женщинам и детям.

Вскинув топор на плечо, как солдат копье на марше, Мелсер поволок сани обратно к срубленной сосне. Как только он обработает ствол, то перевезет его на волах к месту строительства дома. Туда, где сейчас стоит фургон.

Он принялся за работу со знанием дела. Поселенец хорошо умел обращаться с топором. Возможно, он стал бы дровосеком, но любовь к земле, доставшаяся в наследство от отца, пересилила. Мелсер уже заканчивал обтесывать ствол с одной стороны и собирался преступить к другому концу, как вдруг, неожиданно, из лесу возник киммериец с луком в руках.

Как все гандеры, Мелсер считал себя неплохим знатоком леса. Но все же, как цивилизованный человек, лучше владел ремеслом лесоруба, чем следопыта. Поэтому, появление этого варвара из ниоткуда стало для него полной неожиданностью. Киммериец же, который сверлил его взглядом из-под спутанной гривы, черных как полночь, волос — напротив, впитал умение передвигаться бесшумно с молоком матери.

Постепенно Мелсер пришел к выводу, что этот варвар не слишком уж давно оторвался от молока своей матери. Хотя был он высок и держал лук с непринужденностью опытного стрелка, но не обладал еще суровой статью взрослого мужчины. К тому же, на щеках не наблюдалось признаков растительности.

Фермер не стал угрожать поднятым топором, хотя и не бросил его. Молодой киммериец тоже не целился в него, направив стрелу на тетиве в землю. Три упитанных куропатки свисали с пояса варвара. Он должно быть просто охотился на дичь, а не на людей. Так, что их встреча могла закончиться без пролития крови, если повезет.

Мелсер поднял правую руку ладонью вверх в знак примирения.

— Ты говоришь на моем языке? — спросил он.

К его удивлению юноша кивнул.

— Немного, — ответил киммериец с сильным акцентом, но довольно внятно. — Конан, — он ткнул себя в грудь большим пальцем.

— Меня зовут Мелсер, — представился поселенец и протянул руку. Киммериец заколебался, но все же шагнул вперед и принял рукопожатие. И снова Мелсер удивился. Хотя по виду этот варвар был определенно подростком, его хватка могла потягаться по силе со зрелым мужчиной. Когда фермер говорил ему о том, что не желает ссоры, то сам дивился своей искренности.

Конан начал что-то спрашивать на своем языке, но вскоре остановился, сознавая, что человек по имени Мелсер не понимает его. Тогда он перешел на ломанный аквилонский:

— Зачем вы здесь? Что вам нужно?

— Я приехал сюда, чтобы основать ферму и обеспечить свою семью, — ответил Мелсер.

Последовал новый набор киммерийских фраз. И снова после этого Конану пришлось припоминать слова языка врагов из своего запаса.

— Не ваша земля. Вы уходить домой.

— Нет, — тряхнул головой гандер. — Я останусь здесь. Мы взяли эту землю мечом и не отдадим никому.

Он сильно сомневался, понял ли его мальчишка — варвар. Однако Конан нахмурился и грозно повторил:

— Не ваша земля!

— А я говорю — наша! — запальчиво воскликнул Мелсер.

Тут он вспомнил, что не собирался ссориться с Конаном. Чего не скажешь о киммерийце. Правда, юноша не уклонился от его протянутой руки и не давал повода для драки. Гандер сменил тон и спросил, указывая на него:

— Ты и я — мир?

На этот раз Конан не колебался.

— Нет. Никакой мир. Вы уходить, тогда мир, — сказал он решительно.

Может быть, Мелсер испытывал недостаток в средствах и не мог похвастаться благородным происхождением, зато был не лишен гордости.

— Я никуда не уйду, — отрезал фермер. — Я приехал сюда строить свой дом, чем и занимаюсь сейчас. И никто мне в этом не помешает.

— Тогда вы платить, — покачал головой варвар. — О, да вы платить!

— Любой, кто попробует согнать меня с этой земли, заплатит, — буркнул Мелсер.

Он повторил снова, чтобы до варвара дошли эти слова.

Однако до Конана все дошло, и он прекрасно понял позицию Мелсера. Может, только не разобрался в одном: от чего аквилонцы так спесивы? Он отвязал сыромятный ремешок от пояса, на котором висели куропатки, и бросил одну птицу под ноги Мелсеру. Юноша указал сначала на себя, потом на гандера и произнес:

— Враги! — после чего, быстро скрылся в лесу среди деревьев.

Мелсер медленно наклонился за куропаткой, мучаясь вопросом: «Сказал ли варвар именно то, что хотел сказать? Может быть, он хотел расстаться друзьями, но перепутал слова аквилонского языка?». Но тут, стрела просвистела в воздухе и вонзилась в ярде от места, где стоял гандер. Тот в страхе отпрянул. Если Конан задумал убить его из засады, то, вероятно, выстрелит еще.

Но из леса больше не вылетело ни одной стрелы. Киммериец выкрикнул еще раз издалека: «Враги!», потом все стихло.

Мелсер выждал какое-то время. Наконец, решив, что Конан больше не появится, гандер все же поднял куропатку и задумался. Он сам бы не стал делать врагу подарков. Может, киммериец рассчитывал оскорбить его этим жестом, или, наоборот, проявил уважение? Поселенец пожал плечами. Так или иначе, но не стоило отказываться от вкусного ужина.

Скоро вновь застучал топор. Мелсер работал с удвоенной силой. Независимо от того, что вбил себе в голову киммериец, он будет строить дом и ферму, а остальное не имеет значения.

Лорн был ремесленником и мелким бродячим торговцем, посещавшим Датхил раз в год, а то и в два. Когда он приходил, то обычно гостил у Мордека. Кузнец, время от времени, исполнял заказы ремесленника, ставя заплаты на котелки и тому подобное. Но и Лорн был мастером. Он также восстанавливал треснувшую или прохудившуюся посуду, делая работу, которая не поддавалась рукам Мордека. Он имел при себе набор крошечных инструментов и клепал изделия почти без швов. Обычно, занимаясь ремонтом очередного кувшина для пива или воды, Лорн любил сопровождать свою работу шутками или песнями, а так же обсудить сплетни и новости.

О последних событиях, происшедших на юге Киммерии он не знал и услышал новости только по прибытии в Датхил. Еще, ведя своего осла к кузнице, Лорн начал кипятиться.

— Подумать только! Кром! Аквилонское войско в Киммерии! — возмущенно выкрикнул он, едва переступив порог. — Аквилонские солдаты! Что они здесь делают? Почему вы не выгоните их? — его голос звучал так, будто в напасти он обвинял лично кузнеца.

Мордек оторвался от заточки конца железного штыря.

— Что они здесь делают? — переспросил он хриплым голосом. — Свалились вдруг на наши головы, чтобы захватить новые земли. Почему мы их не прогоним? Так ведь пробовали. Но они разбили нас, и в настоящий момент могут делать все, что им заблагорассудится.

— Плохи дела, — вздохнул Лорн, низкорослый, тощий человек с отвислыми пегими усами. — И какой позор! Они остановили меня и рылись в вещах, как будто я какой-нибудь воришка. Они, вполне, могли бы даже ограбить и убить меня, и кто бы с них за это спросил? Вести об аквилонском вторжении еще не достигли севера, где проживает мой клан.

— Теперь ты можешь донести эти новости до своих, когда отправишься назад, — сказал Мордек и Лорн согласно кивнул. — Эй, Конан! — крикнул кузнец и повторил еще громче — Конан!! Куда запропастился мальчишка? А, ты уже здесь… Принеси гость что-нибудь поесть и кружку пива, видишь, он с дороги.

— Конечно, отец, — Конан склонил голову. — Добро пожаловать, Лорн, — юноша заспешил в заднюю часть дома.

Взгляд ремесленника проследовал за ним.

— Он уже догнал меня в росте. Сколько ему лет? Пятнадцать?

— Двенадцать.

— Кро-ом! — протянул удивленно коробейник. — Эдак, он скоро перерастет тебя самого на два, а то и три дюйма, прежде чем окончательно созреет.

— Я знаю, — Мордек понизил голос: — Я всеми силами старался препятствовать ему, присоединиться к ватаге, которая сражалась с захватчиками. Он-то сам считает себя давно мужчиной.

— Я могу его понять, — сказал Лорн. — Все-таки, как же случилось, что вас разбили в пух и прах? Такого я не припомню на своем веку.

— Мы не бросили достаточно воинов на открытое пространство, чтобы задавить врага, — хрустнул литыми плечами кузнец, — к тому же, атака их рыцарей явилась для нас неожиданной, а тактика боя непривычной. Кроме того, многие кланы нас не поддержали.

— И теперь, вся Киммерия пострадает от их бездействия, — добавил Лорн.

— Вот и поведай обо всем этом у себя на севере, — сказал Мордек. — Может, тогда все кланы выйдут на борьбу с захватчиками… — тут он прервался и усмехнулся. — Хотя, если бы такое произошло, то могло бы считаться чудом. А когда Кром в последний раз творил чудеса на этой земле? Нет, наш бог не из таких. Он видно считает, что его народ сам способен на чудеса.

Лорн хмыкнул. Он не стал возражать Мордеку. Ни один киммериец не мог сказать, что его бог хоть в чем-то помог ему или обеспокоился его делами. Так, что кузнец был прав, относительно того, что строгое божество мешается на этот раз в людские дела. Скорее всего, он опять оставит народ наедине со своими проблемами.

Его размышления прервал приход Конана, который нес деревянный лоток с овсяными лепешками, жаренными свиными ребрышками и парой кружек пива для гостя.

— Спасибо тебе, парень, — поблагодарил Лорн и вдруг воскликнул: — А, хозяйка Верина! Я знаю, что ты тяжело больна. Не следовало ей суетиться ради меня.

— Не тревожься, Лорн, — откликнулась из-за спины Конана его мать.

Мгновение спустя, она зашлась в кашле. Ее лицо пошло пунцовыми пятнами, а на губах повисла розоватая пена.

— Возвращайся в кровать, Верина, — рыкнул Мордек и залпом осушил пивную кружку. — Лорн прав. Не делай того, что для тебя тяжело. Не ухудшай свое состояние.

— Я все еще могу исполнять часть работы по дому, — сказала Верина не без гордости.

Кузнец заскрипел зубами со смесью гнева и отчаяния. Его жена была готова пожертвовать здоровьем и жизнью, только бы отстоять свою точку зрения. Она всегда была такой, и в прошлые годы, когда болезнь еще не овладела ею. Мордеку иной раз казалось, что Верина пользуется своей слабостью, как оружием против него там, где сил не хватало. Но он хранил свои мысли в себе. Если бы кузнец говорил ей все что думает, то это еще больше разожгло бы разногласия между ними. Поэтому он и старался проводить больше времени вдали от дома.

Его частые отлучки, конечно, только усиливали близость между матерью и сыном. Когда Верину скрутил новый приступ кашля, Конан с тревогой спросил:

— С тобой все в порядке, мама? Может, тебе помочь?

— Займись гостем, пожалуйста, — отмахнулась она. — Я пока в состоянии позаботиться о себе.

— Конан насупил брови, но промолчал. Он повиновался ей охотнее, чем отцу. Мордеку же, при первой возможности, юноша старался продемонстрировать свою силу воли. Кузнец тоже скривился, но по другой причине. Он знал, что Верина не будет лишний раз демонстрировать свою хворь сыну, в отличие от мужа, чем она и занималась на протяжении долгих лет. Мордек просто сожалел, что в кружке кончилось пиво.

— Лучше, поделитесь со мной мыслями относительно того, как освободиться от проклятых аквилонцев, — подал голос Лорн, чтобы разрядить обстановку. — Когда я вернусь на север, мне зададут много вопросов, и я должен буду суметь на них ответить.

Прежде, чем Мордек успел открыть рот, Конан сказал:

— Не только солдаты пришли в Киммерию. Сюда приехали поселенцы вместе с женами и детьми. Они собираются отнять у нас земли остаться здесь навсегда.

— Он правду говорит, — проворчал Мордек, вставая с табурета, и сердито бросил жене: — Если не хочешь ложиться в постель, по крайней мере, присядь. Конан, принеси матери пива. Возможно, это предаст ей немного сил.

Ради возможности помочь матери, Конан беспрекословно подчинился словам отца. Он метнулся на кухню, чтобы налить пива. Верина с неохотой села на табурет, который освободил для нее Мордек. По мнению кузнеца, она вряд ли бы так поступила, находись в доме только ее муж. Она бы упрямо оставалась стоять на ногах, пока не рухнула бы на пол, что, вероятно, не заставило бы долго ждать. Однако в присутствии гостя, женщина не стала в открытую препираться с мужем.

— Вот, мама, пожалуйста, — Конан вернулся с полной кружкой.

— Спасибо, сынок, — Верина произнесла эти слова с нежностью, которая давно не распространялась на Мордека.

Тем временем, Лорн поглощал пищу с жадностью, поскольку действительно давно не ел и был очень голоден.

После того, как от еды остались только крошки, да несколько обглоданных костей, он облизал пальцы и вытер их об штаны.

— Благодарю вас за вашу доброту, — поклонился он стриженой головой. — Вы остались примером гостеприимства даже в столь трудные времена. Пусть меня заклюют вороны, если я знаю, чем вам отплатить.

— Твоей компании вполне достаточно, — сказала Верина, настроенная не заострять внимания на проблемах.

Но Мордек тряхнул головой.

— Если хочешь отблагодарить, то расскажи подробно обо всем, что тут произошло в родных местах, чтобы остальная часть Киммерии поучилась на нашем примере и сделала выводы.

— Я и сам бы так поступил, — сказал ремесленник. — И я с удовольствием теперь сделаю это также для вас. Слово чести.

По указанию Мордека, Конан принес для гостя подушку и одеяло, чтобы Лорн смог растянуться возле горячей печной кладки, сохраняющей тепло в течение всей ночи самого утра. Юноша отдал свою подушку, но не сожалел об этом. Лорн не должен испытывать неудобство в их доме. Гостеприимство по отношению к друзьям было столь же важным, как и месть врагам.

Жажда этой мести кипела в крови Конана, когда он лежал на своем узком ложе. Он представил себе, что граф Стеркус забавляется с Тарлой, также как с той девушкой из Росиниша. В своих мечтах, он убивал своей рукой и Стеркуса и всех остальных аквилонцев, пришедших с ним. Такие кровавые видения помогали ему заснуть не хуже, чем игрушки детям в цивилизованных странах.

Мордек также не мог заснуть.

Интересно, что будут делать киммерийцы с севера, когда узнают, что их южные сородичи попали в зависимость от Аквилонии? Кузнец надеялся, что такие вести сподвигнут их бросится спасать соотечественников. Но это только его надежды. А сколько в них правды? Остальные киммерийцы вполне могут посчитать, что соседи оказались слабаками, которые сами заслужили все то, что с ними произошло. Как и их Бог, люди из этой страны не терпели проявление слабости и безволия.

Все же, Мордек возлагал надежды на врожденную любовь каждого варвара к свободе. Когда другие киммерийцы, видя, как часть их земли попадает под пяту короля Нумедидеса, могли бы задуматься о том, что и остальные земли постигнет та же участь. Вероятно, они захотели бы сначала убедиться, что подобное бедствие минут их самих. Конечно, именно так и будет. Или иначе?

Терзаемый сомнениями, кузнец долго кряхтел и ворочался, пока сон, наконец, не сморил его.

има рано пришла в Киммерию, впрочем, как и обычно. Ледяные ветры дули с севера, со стороны Ванахейма и Асгарда. В это время часто случались набеги рыжих и светловолосых волков на двух ногах, которые периодически совершали вылазки в Киммерию, в поисках наживы. Иногда, людям из южных кланов приходилось помогать северным сородичам, отбивать атаки мародеров, даже более диких и необузданных, чем сами киммерийцы. Теперь же, в связи с оккупацией аквилонцами южных земель, северянам пришлось бы в случае опасности рассчитывать на собственные силы.

Пока, однако, вестей о нападении асиров или ваниров не поступало в Датхил. С севера, одна за другой, долетали только снежные бури, укутывающие кусты и деревья белым покрывалом. Охотиться стало непросто. Даже простое перемещение по глубокому снегу давалось с трудом. В суровую зимнюю пору люди, в основном, жили за счет летнего урожая, надеясь, что его запасов хватит до весны, и что не придется трогать зерно для посева, чтобы не умереть с голоду.

Для тех же, кто не кормился непосредственно от полей, как, например, семья Конана, зимнее время становилось и вовсе тяжелым вдвойне. Что если у людей не окажется достаточно ржи и овса, чтобы заплатить Мордеку за работу? Что тогда будет есть семья кузнеца? Раньше нередко случались голодные зимы, вот и эта обещала быть такой же.

Несмотря на глубокий снег, Конан выходил на охоту при первой возможности. От холода его спасали штаны из овчины и куртка из волчьих шкур, которые добыл его отец. Теплая шапка — ушанка, выделанная из тех же шкур, прикрывала голову юноши. Валенки были не по размеру большие, но он напихал туда мягкой шерсти, и они хорошо сидели на ногах.

Но даже при всем этом, ледяной холод пробрал его до костей, как только он покинул кузницу. Казалось, мороз особенно больно кусался после домашнего тепла. Изо рта молодого киммерийца вырывались клубы пара.

— Собрался на охоту, Конан? — спросила дочь ткача Тарла, которая ведром зачерпывала чистый снег, чтобы тот, когда растает в доме, превратился в питьевую воду.

— Да, — кивнул он, и даже одно это слово показалось ему длинной речью.

— Тогда удачи тебе, — сказала девушка, и ее лицо осветилось теплой улыбкой.

— Благодарю, — Конан смутился, опять коротко кивнул и заспешил к лесу.

Рядом с Датхилом раскинулся лагерь, полный боссонцев и гандеров. Сейчас он казался гораздо более приспособленным к погодным условиям, чем деревня. Часовые стояли на страже за частоколом, возле утепленной будки, заменившей летнюю палатку. Один из них приветливо помахал Конану, но он сделал вид, что не заметил. Ответный жест с его стороны мог расцениваться, как признание дружеских отношений с захватчиками.

Юноша не долго пробыл в лесу, когда послышались голоса ненавистных аквилонцев. Он тихонько прокрался между деревьев на звуки. Оказалось, что телега с продовольствием, вышедшая из Форта Венариум к лагерю возле Датхила, увязла в снегу.

— Не делай этого! — кричал охранник, поскольку возница поднял кнут, чтобы подхлестнуть лошадей. — Разве ты не видишь, что мы сначала должны расчистить путь?

— Митра! Пусть сами справляются, — возразил кучер. — Почему я должен за них работать? Этот проклятый климат не пригоден даже для скотины и варваров, не говоря уж о честных людях!

Конан не все понял из их разговора. Его знания языка захватчиков были далеки от совершенства. Хотя, и то, чему он успел нахвататься за несколько месяцев, урывками, было достойно удивления. Тем не менее, в главную суть он вник. В горле его родилось рычание. Юноша потянулся к колчану, висевшему за спиной. Он и сам не знал, возникло ли у него желание застрелить возницу за презрительные слова в адрес киммерийцев, или просто за грубое поведение.

Все же, он не стал лишать солдата жизни. Ни кучер, ни охранник так и не узнали, что были на волосок от смерти. Им было невдомек, что, презираемый ими варвар стоял в двух шагах и мог их с легкостью уничтожить, однако сдержал свой порыв. Конан бесшумно скользнул в чащу. Он уходил все дальше, выискивая дичь, а не людей.

Пуночки щебетали в вышине, на ветках деревьев. Они были одними из тех немногих птиц, которые не улетели в теплые края, с наступлением зимы. И Конану это нравилось. Как всякий хороший охотник, он мог выслеживать их часами. Они имели белый окрас и были почти не заметны на снегу. Только когда они взлетали, их выдавали черные концы крыльев. Тем самым, они напоминали белых горностаев, имевших черную кисточку на хвосте и такой же нос.

Жареные пуночки вполне годились, когда живот подводило от голода. Юноша предпочитал ловить их сетью, чем стрелять на излете. Птицы были быстрыми и проворными летунами. К тому же, тела их не большие, и потеря стрел вряд ли возместит сомнительную выгоду за количество мяса в тушке.

Юноша пошарил взглядом вокруг. Ему нужен был сейчас даже не горностай, а другие животные, которые в большинстве своем тоже побелели к зиме. Упитанные зайцы и куропатки, пирующие сосновыми и еловыми шишками. Мелькнувшие мимоходом, косые черные глаза зайца так же, как и темное оперение хвоста куропаток являлись хорошим сигналом для охотника. В зимнее время мясо куропаток становилось менее вкусным, чем летом, но для голодного человека и такое сгодится, тем более что выбор невелик.

Однако зимой не только человек становится менее разборчивым. Скоро Конан понял, что из охотника сам превратился в преследуемую жертву. В течение дня, он несколько раз слышал завывание волков. Правда, вдалеке так, что не было повода для тревоги. Но слишком рано он успокоился. Вой слышался все ближе, и юноша с ужасом понял, что стая вышла на его след.

Первым порывом молодого киммерийца, как и у всякого преследуемого существа, было желание нестись как ветер в поисках укрытия. И он побежал, поскольку прекрасно знал повадки охотников. Волки бегали гораздо быстрее людей. И любой человек, который думал иначе, был обречен.

Все же Конан не убегал сломя голову и не расходовал понапрасну сил. Его глаза искали подходящее место, где можно хоть как-то противостоять диким зверям, для которых он представлял лакомый кусок. И вскоре ему повезло. Конечно, если б юноша удирал без оглядки, то, возможно, так ничего бы и не заметил на своем пути.

Два валуна, оба выше человеческого роста, склонились друг к другу таким образом, что представляли узкую арку, способную защитить с боков. Прямо возле одного из сквозных отверстий росла высокая ель, к стволу которой Конан прижался спиной. У него были лук и стрелы, а также отцовский, длинный нож на поясе. У волков имелись когти и острые зубы. По врожденной свирепости противники могли поспорить друг с другом.

Звериное рычание сменилось высокими, возбужденными завываниями, когда волки поняли, что загнали жертву в западню. Первый волк бросился на юношу, взбивая лапами рыхлый снег. Красный язык вывалился из пасти, с желтоватых клыков капала слюна. Янтарные глаза зверя горели ненавистью и голодом.

Вожак стаи прыгнул и тут же выстрелил Конан. Он выпустил отравленную стрелу, натянув лук до отказа. Ему было необходимо поразить зверя наверняка. Яд оказался такой сильный, что волк без звука покатился по снегу. Он умер раньше, чем достиг земли. Его дымящаяся кровь, толчками вытекала из раны.

Следующая стрела вылетела за первой, менее чем через один удар сердца, посланная твердой рукой, закаленной работой в кузнице. Она вошла почти по самое оперение в глаз волка, ближайшего к вожаку. Он также умер мгновенно. Третий выстрел поразил еще одного волка, однако не смертельно. Этот зверь, скуля от боли, пополз прочь от человека.

Конан выстрелил еще три раза. В результате смерть настигла еще одного противника, другой оказался ранен, а третья стрела не нашла цель и пропала бесследно. Некоторые, из оставшихся в живых, накинулись на трупы и принялись рвать клыками тела собратьев. В это голодное время года любое мясо оставалось мясом. Снег вокруг побурел от крови. Конан смог уложить точными выстрелами еще двоих волков, когда те жадно пожирали сородичей.

Но некоторые, сосредоточили свое внимание на человеке. Один из них прыгнул на него через труп вожака, пока Конан доставал новую стрелу. Человек, выросший в цивилизованной стране, скорее всего, продолжил бы тянуться к колчану, даже сознавая, что не успеет. Или заколебался, прежде чем бросил бы лук и схватился за нож.

Однако Конану были чужды колебания и сомнения. Руководствуясь инстинктом варвара, он молниеносно выхватил нож из ножен и ударил волка в тот момент, когда зверь вцепился в него. Зловонное дыхание вырывалось из пасти, тянущейся к горлу юноши. Одной рукой молодой киммериец отстранял от себя страшную морду, одновременно нанося яростные удары ножом снова и снова, куда попало, пока его правая рука не обагрилась кровью по локоть.

Внезапно, волк решил, что больше не хочет сражаться, и попробовал вырваться. Но слишком поздно. Его лапы уже не держали вес тела. Он обмяк и безжизненно привалился на Конана, увлекая его за собой на землю.

Сын кузнеца отбросил труп в сторону и вскочил на ноги прежде, чем другие смогли напасть на него. Он снова взялся за лук и стрелы, готовый если и умереть, то принять смерть в битве.

Но волки получили достаточно. Те, кто выжили и избежали ран, унеслись прочь в поисках более легкой добычи. Боевой клич Конана наполнил притихший лес радостью победителя. После, он добил двух раненных зверей, которые все еще корчились на снегу. А затем, занялся снятием шкур с тех, кого не успели до конца пожрать товарищи. Кроме того, молодой варвар вырезал несколько кусков плоти. Лютой киммерийской зимой не приходилось особо выбирать, и он был рад поживиться даже худшим, чем мясо волка.

Обремененный добычей, он шел домой. И возвращение в Датхил казалось ему более тяжелым, чем поход из деревни в лес. Он застревал в сугробах, с трудом выбираясь на наст. Несмотря на холод, юноша весь покрылся потом под меховой одеждой, пока, наконец, не достиг дома. От высокой температуры, царящей в кузнице у Конана, только что пришедшего с мороза, даже закружилась голова.

В это время, Мордек наносил удары молотком. Он трудился над железной подставкой под дрова, придерживая ее на наковальне чугунными клещами. Кузнец, обернулся, когда Конан ввалился в дверь.

— Здоров ли ты, парень? — спросил он озабоченно, в его голосе звучала тревога.

Конан удивленно посмотрел на себя. Он сначала и не понял, что с ног до головы был заляпан кровью.

— Это не моя кровь, отец, — с гордостью объявил юноша и стал складывать перед собой на полу шкуры и волчье мясо.

Мордек молча следил за его действиями. Только когда его сын закончил, он спросил:

— Неужели ты сам расправился со всеми ними?

— Кром! Конечно, сам! — воскликнул Конан и сбивчиво поведал отцу про сражение со стаей; энергии в тот момент из него вышло не меньше, чем во время схватки.

После того, как Конан закончил свой рассказ, его отец долго молчал. Когда он, наконец, заговорил, то обращался больше к себе, чем к сыну:

— Возможно, я был не прав…

Глаза Конана округлились. Он никогда не слышал от отца ничего подобного.

— Когда мы снова соберемся на войну, я не буду пытаться удержать тебя, — продолжил Мордек, поворачиваясь к сыну. — Нельзя судить о некоторых вещах по их внешнему виду.

От этого признания Конану захотелось вновь победно закричать. Даже громче и торжественнее, чем когда волки, поджав хвосты, убегали от него в лес.

— Я убью аквилонцев, — сказал юноша. — Убью и разграблю их лагерь.

Его отец задумчиво разглядывал свернутые, заиндевевшие шкуры и куски сырого мяса на полу.

— Может, так и случиться, — пробормотал он. — Я от своих слов не отказываюсь. — А пока, — Мордек тряхнул головой, — спрячь добычу в снегу за домом. Это сохранит мясо и шкуры от разложения.

— Хорошо, отец, — сказал Конан, нагибаясь. — Только кроме волчьей плоти ничего больше нет…

— Все лучше, чем ничего, — прервал его кузнец. — Если потушить это мясо в горшке достаточно долго, то оно потеряет большую часть неприятного запаха. И еще, Конан… — добавил он, — когда вернешься — хорошенько помойся. В крови не только твоя одежда.

Конан любил мыться не больше любого другого подростка его возраста, но согласно кивнул. Он сам чувствовал, что насквозь тяжелым запахом крови. Неся мясо по двору, он услышал звон железа. Это Мордек заталкивал подставку в печь, чтобы еще раз раскалить. Скоро молоток кузнеца застучал вновь. Работа продолжалась.

Поле, расчищенное впопыхах, не могло прокормить Мелсера и его семью в достаточной мере в течение их первой зимы на земле Киммерии. Но поселенец и не ожидал другого результата. При переезде на север, он прихватил с собой все серебро, что накопил. Деньги были спрятаны в крепкой железной коробке, закопанной под земляным полом домика, построенного фермером, и ждали своего часа.

Теперь часть того серебра звенела в мешочке у пояса, когда Мелсер вел одного из своих волов к быстро растущему городку вокруг Форта Венариум. Он был вооружен довольно длинным копьем. На его бедре покачивался кинжал, похожий скорее на небольшой меч. Может, окрестные варвары и казались запуганными, но не находилось глупцов, поверившим в их покорность. Сам Мелсер дураком себя не считал. Некоторые поселенцы тоже были не прочь воспользоваться слабостью ближнего, только он не собирался никому давать шанса поживиться за его счет.

Снегопада не было уже несколько дней. И уже достаточно много людей утоптали дорогу. Хотя шагать по мерзлой земле, занесенной снегом, являлось не очень приятным занятием, но все равно более легким, чем, если бы дорога представляла собой непроходимое болото. Мелсер уверенно двигался вперед, готовый к возможному нападению диких животных или не менее диких людей.

Несколько всадников скакали к нему с севера. Их кольчуги позвякивали в такт копытам лошадей. Фермер, на всякий случай, поудобнее перехватил древко копья. Однако один из них миролюбиво помахал, а другой, коснувшись рукой края остроконечного шлема, сказал:

— Пусть Митра бережет тебя в пути, незнакомец.

— Пусть и вас он хранит, — ответил Мелсер.

Оба всадника еще раз помахали ему уже на ходу. Скоро цокот копыт стих вдали, и фермер побрел дальше своей дорогой, подгоняя вола.

Увидев Венариум, город, названный в честь форта, Мелсеру захотелось протереть глаза. Когда он посещал эти места в последний раз, то поселение было в разы меньше. Теперь же, оно выросло, по крайней мере, до размеров крупного городского рынка, где-нибудь в Гандерланде. Новые дома и склады появились, как грибы после дождя.

Когда фермер входил в городок, то встретил аквилонского рыцаря, который нес новое седло из шорной мастерской. Раньше здесь ничего подобного не существовало. По соседству, кузнец в кузнице подковывал лошадь. Та возмущенно фыркала, когда он забивал гвозди в ее копыта.

— Успокойся, моя красавица. Ты же знаешь, что это не больно, а я скоро управлюсь, — утешал ее кузнец, продолжая работу.

После его слов, лошадь действительно притихла. Так же, как и женщины, животные любили мужскую ласку.

Одна из жительниц города, выглядевшая слишком богатой, чтобы быть женой простого крестьянина, торговалась с хозяином лавки тканей из-за отреза парчи. Возможно, она приходилась женой другому торговцу, а может, даже офицеру, который вывез свою супругу с далекого юга. Лохматый киммериец, закутанный в шкуру барса, спускающуюся до колен, нес рубашку блестящего зеленого шелка. В такой не стыдно было бы предстать пре дворе короля Нумедидеса. Странным же образом варвары приобщались к цивилизации!

Завидев киммерийца, Мелсер сжал пальцы на древке копья. Но северянин пребывал отнюдь не в воинственном настроении. Радуясь покупке, он улыбнулся гандеру и пошел дальше. На лице фермера тоже невольно появилось подобие улыбки. У себя лесу, Мелсер не доверял варварам, после памятной встречи с юношей по имени Конан, хотя тот и не причинил ему явного вреда. Здесь же в Венариуме, даже взрослый дикарь казался не опасным.

Так считал Мелсер, пока не завернул за угол и не увидел пьяного вдребезги киммерийца. Варвар лежал на спине возле двери в таверну и смотрел на мир мутным, безразличным взглядом. Рядом с ним, валялся в луже блевотины светловолосый гандер. Фермер сокрушенно покачал головой. Может, Венариум и приобщал варваров к цивилизации, но также ввергал цивилизованных людей в варварство.

Пройдя мимо, Мелсер постучал в дверь к мельнику. У него он купил муки, в мешках из грубой холстины. Навьючив мешки на спину вола, фермер подстегнул животное, и оно покорно двинулось в путь. А как же иначе? Это всего лишь подневольная скотина. Вот Мелсер не раб и гордился своей свободой.

На углу он остановился, пропуская солдат, которые вели закованных киммерийских пленников к Форту Венариум. Они станут рабами либо здесь, либо на акилонских рудниках. Короткая их ждала жизнь. Короткая и невеселая. Различие между волом и варваром состояло в том, что первый никогда не пробовал вкуса свободы, а так — разница не большая.

В магазинчике, торговавшем всякой мелочью, Мелсер приобрел прекрасные железные иглы для жены. Эвлея извела все, что захватила из Гандерланда и поговаривала об изготовлении костяных. Он также купил ей пакетик с сухими лепестками розы, в качестве благовония. В вечно промозглой Киммерии, сушка цветков выглядела пустым делом.

Потом фермер собирался разжиться небольшим количеством приправ для улучшения повседневной пищи. Эти специи проделали долгий путь из Иранистана в Аквилонию, а после и сюда. Но, узнав их стоимость, он схватился за голову. Продавец лишь пожал плечами.

— А как по твоему? Я продаю товар, который сохранил от бандитов и жадности правителей. Поэтому ты платишь мне за все неприятности и поборы, произошедшие по дороге в эти края, — сказал он.

— А сам-то ты, сколько за них заплатил? — поинтересовался Мелсер.

— Безусловно, меньше, чем объявляю сейчас. И если подумаешь иначе, то ошибешься. Нигде в звездах не записано, чтобы я торговал себе в убыток, и мне неразрешено зарабатывать на жизнь, — объявил торгаш.

Он оставил Мелсеру время на размышления. Но фермер после такой откровенности был не расположен, спорить и препираться с ним, поэтому сразу спросил:

— А сколько стоит и есть ли перец с корицей в других лавках поблизости?

— Иди и ищи, друг мой. Пусть тебе сопутствует удача, — сказал продавец. Тебе повезет, если ты вообще их найдешь. Но если все же отыщешь и даже дешевле, чем у меня, то я возмещу тебе разницу в цене.

Эта речь убедила Мелсера не тратить попусту время на поиски. Он повел своего вола вниз по улице, на которой находился трактир, но не было пьяниц разных национальностей, валяющихся снаружи. Фермер привязал животное к опорному столбу у входа, затем шагнул вовнутрь и заказал кружку пива. Он сел так, чтобы можно было наблюдать за волом. На спине скотины возвышались лишь мешки с мукой, все остальное, более мелкое, он забрал с собой. Но даже без поклажи, вол мог представлять соблазн для воров.

Расправившись с первой кружкой, гандер тут же попросил следующую. Когда же и она опустела, к нему подошла пригожая служанка с широкой, выжидающей улыбкой. Но он не стал брать еще одну, а просто встал и вышел из кабачка. Улыбка мигом сползла с лица служанки, и она отпустила ругательство в его след. Сделав вид, что не расслышал, Мелсер отвязал вола и двинулся в обратный путь.

Он шел по лесу и находился в пределах мили от дома, когда стрела просвистела мимо его уха и вонзилась в ствол ели, справа от него. Гандер стиснул копье и посмотрел в том направлении, откуда вылетела стрела, но ничего не разглядел. Кругом стояла тишина. Кто же тогда стрелял? Неужели бесплотный дух натянул лук? Если бы какой-то разбойник хотел его убить, то не остановился бы на одном выстреле.

После нескольких попыток лазания по сугробам, до фермера донесся чей-то смех. Неожиданно из-за сосны появился Конан, со снегоступами на ногах.

— Зачем так скачешь, — крикнул он на плохом аквилонском. — Ты прыгать высоко! — юноша засмеялся и повторил прыжок, тем самым больше разозлив поселенца.

— Еще бы не подскочить! — заорал Мелсер. — Ты мог убить меня, сукин сын!

— Если б хотел, да, — кивнул невозмутимо Конан. — Но не убил. Слишком просто.

Он добавил еще что-то на своем языке, затем нахмурился, ища подходящие слова. Потом оживился — нашел:

— Так, забава. Забава — это слово?

— Да, забава — это слово, — зарычал Мелсер. А ну-ка иди сюда, паршивец и я надеру тебе зад. Митра! Я проучу тебя, проклятый дикарь!

Немного поостыв, фермер задался вопросом: «Мудро ли он поступает, оскорбляя молодого варвара с луком в руках, особенно, когда тот уже показал свое умение в стрельбе?».

В это время Конан продолжал его осторожно изучать.

— Ты бояться? — спросил он, наконец.

— Боюсь? О, нет! — воскликнул Мелсер. — Я просто разъярен. Подойди ближе и получишь сполна, что заслуживаешь.

К его удивлению, Конан неожиданно отвесил ему поклон.

— Ты смелый человек, — сказал киммериец. Я больше не играть с тобой, — его голос окреп, и Мелсеру показалось, что перед ним сейчас не мальчишка, а воин, достойный уважения. — Не буду стрелять тебя до начала война, — добавил варвар.

Прежде, чем Мелсер ответил, Конан исчез за сосной. Больше он не показался и не заговорил. Фермер не увидел, как юноша скрывается в чаще, хотя, без сомнения, он уже был далеко. Мелсер пожалел, что не может потягаться с мальчиком в знании леса.

Качая головой, гандер вернулся к спокойно ожидающему хозяина волу. Он подошел к дереву с торчащей в нем стрелой и обломил. Потом, подумав, стал выковыривать из ствола наконечник, дивясь тому, как глубоко он воткнулся. Несмотря на то, что с виду Конан был безбородым подростком, силу имел он поистине мужскую. Закончив, Мелсер опустил железный наконечник в поясной мешочек. По крайней мере, теперь Конан не сможет им воспользоваться в следующий раз, когда наступит час войны.

— Пошевеливайся! — прикрикнул он на вола, потянув за веревку.

Оба, хозяин и животное продолжили путь на ферму.

В Датхиле никогда не было питейных заведений. Никто не смог бы заработать там, где почти каждая семья варила пиво самостоятельно. Когда сельские жители хотели обсудить текущие дела, то собирались в доме одного из крестьян и беседовали под большое количество кружек с добрым янтарным пивом.

После окончания работы Мордек положил свой молот на крепкую железную полку и вышел из кузницы. Меся снег, он направился к дому Баларга. Улица была пуста. Аквилонские солдаты не шатались по деревне. С тех пор, как участились снегопады и метели, теплолюбивые южане предпочитали не высовывать носа из своего лагеря. Для них такая погода становилась равносильной бедствию. Мордек мрачно ухмыльнулся. Для него это была просто еще одна зима, не хуже и не лучше предыдущих. Бывало и теплее, но случалось, стояли поистине трескучие морозы. Дойдя до соседнего жилища, он постучал в дверь. Открыл сам ткач.

— Заходи быстрее, — молвил он. — Не позволяй выхолаживаться теплу очага.

— Спасибо за приглашение, — поблагодарил Мордек, преступая порог.

Баларг поторопился закрыть дверь. Между двумя мужчинами существовала скрытая неприязнь, и они настороженно относились друг к другу. Из них двоих, безусловно, Мордек был более сильным физически. Но ему хватало ума признать, что ткач хитрее его. Со своей стороны, и Баларг был достаточно прозорлив, чтобы понимать — не все в Датхиле решается умом. Иногда грубая сила оказывалась лучшим решением назревшей проблемы.

— Пива? — предложил ткач.

— Не откажусь, если угощаешь, — ответил Мордек.

Баларг метнулся к кувшину, стоящему на столике возле ткацкого станка. Кузнец налил в кружку пиво, взял полоску вяленого мяса и взгромоздился на табурет около камина. В комнате, наряду с хозяином, находилось еще четверо мужчин. Трое местных жителей и незнакомец, крупный человек, штаны которого украшал узор, свойственный одному из северных кланов.

— Придет ли кто-то еще? — спросил кузнец после хорошего глотка из кружки.

— Я приглашал Нектана. Только зайдет ли он… — пожал плечами Баларг.

Мордек тоже сомневался. Нектан был пастухом и оставался со своими овцами в любую погоду, если некому было присмотреть за ними в его отсутствие. Взгляд кузнеца переместился на чужака.

— А кто твой друг?

Опередив ткача, незнакомец заговорил сам:

— Зовут меня Эрт, — его голос был низким, как у Мордека. — Я родом из Гарвада, что на границе с Нордхеймом.

— Ты похож на вождя клана, или я ошибаюсь? — нарочито медленно, с расстановкой спросил Мордек и Эрт утвердительно кивнул. — От Датхила до Гарвада долгий путь, — сказал кузнец, отхлебнув пива. — Что привело тебя сюда?

— Послушай, Мордек… — начал ткач, но пришелец махнул рукой.

— Все в порядке, — сказал Эрт и тут его прервал громкий стук снаружи.

Баларг открыл дверь.

— Нектан! — воскликнул он. — Я уж думал, что мы не дождемся тебя. Кто же смотрит за отарой?

— Так ведь его сын, — Нектан указал на кузнеца.

— Он? — удивился Мордек, а потом хлопнул себя по лбу. — Кром! Ну, конечно же! Так и есть, иначе бы, Конан обязательно увязался за мной.

— Именно, — подтвердил Баларг.

Это его слово имело смысл, но вряд ли в комнате находился еще кто-нибудь, кроме Мордека, кто понял его. Ткач знал, какими глазами Конан смотрит на его дочь. На днях, он собирался решить с Мордеком вопрос о том, что если не взять ситуацию в свои руки, то сын кузнеца и девушка вполне могут сбежать по весне из дому.

Нектан плеснул себе немного пива и принялся грызть кусок копченой баранины. Когда он передвинул табурет поближе к огню, Мордек посторонился, освобождая ему место. Пастух проводил на холоде почти все время и заслуживал теперь толику тепла.

— Ремесленник по имени Лорн рассказал мне, что тут у вас произошло, — продолжил Эрт. — Я решил в этом лично убедиться, и сейчас нахожу, что все так и есть. Еще по дороге, чуть севернее от вашей деревни, меня остановили желтоволосые солдаты. Они принялись издеваться и оскорблять меня, пользуясь тем, что их много, а я один. Тогда я вынужден был стерпеть, но не забыл нанесенной обиды.

— Ты сам подтвердил, что их много, — сказал Мордек. — Вот и мы вынуждены пока терпеть, однако тоже ничего не забудем.

— Правда, чем дальше мы тянем с возмездием, тем сильнее становятся аквилонцы, — вставил Баларг.

— Точно так, будь они прокляты! — воскликнул Нектан, и другие селяне закивали. — Они строят большую крепость, которую называют Венариум, — пастух выговорил чужое слово по слогам и с явным презрением, — ее теперь штурмовать гораздо сложнее, чем простой форт, не говоря уж о городищах нашего народа, — он промочил горло пивом и наклонил голову, обращаясь к Эрту: — А ты видел ее?

— Еще нет, — ответил северный вождь. — Но собираюсь взглянуть, перед возвращением в родные места.

— После того, как ты во всем разобрался, что вы там, у себя на севере будете предпринимать? — спросил Мордек.

— Конечно, надо что-то делать, — сказал Эрт. — Лорн предлагал объединиться и поднять все кланы на борьбу с врагом. Кром! Он убедил меня! Но не каждый захочет прислушаться к словам безземельного бродяги, промышляющим починкой дырявых котелков и треснувших кувшинов.

— Он хороший мастер и дело свое знает, — вступился за товарища Мордек. — Когда не знаешь человека, не говори о нем плохо.

Пристальный взгляд Эрта был сродни обнаженному клинку. Взгляд кузнеца ему ни в чем не уступал. Когда они схлестнулись, казалось, искры полетели во все стороны.

— Друзья! Друзья мои, — Баларг постарался разрядить напряжение, — здесь не время и не место придавать этому значение.

Мордек молчал. Он не отрывал глаз от Эрта. После нескольких ударов сердца, вождь первым отвел взгляд и произнес:

— Ну, хорошо. Может быть, в этом ты прав. Но я буду утверждать, что в моем путешествии через всю Киммерию, люди послушают именно меня, доверяясь словам вождя, — он говорил об этом с гордостью, уверенный в своей правоте.

— Слышать — одно дело, — возразил Нектан. — Действовать — другое. Зашевелятся ли они после услышанного?

— О, да, — Эрт заговорил мягко, но с еще большей уверенностью. — Можешь поверить мне, друг мой пастух. Выслушав меня, они еще как зашевелятся!

Конан стоял на вершине холма, наблюдая, как овцы на склоне копошатся в снегу, пытаясь добраться до жухлой травы. Он так же посматривал в сторону леса. Если волки рискнут напасть, то на этот случай у него в запасе лук, и, к тому же, при нем крепкий посох Нектана. Этот посох, вырезанный из твердой древесины, был отделан серебром. «Береги его, парень» — напутствовал пастух, вручая вещь Конану. «Если потеряешь, то сделаешь меня самым бедным человеком на свете».

Маленький костер потрескивал рядом, защищенный от порывов северного ветра большими валунами. Конан нагнулся и подбросил несколько сухих веток на угли. Этот костерок не давал много тепла, но Нектан не разводил большой огонь, и юноша сначала оставил все так, как сделал пастух. Несомненно, сам Нектан готовил пищу и дремал возле него. А теперь, не желавшему прозябать в сырости и холоде, Конану приходилось кормить его хворостом, чтобы тот разгорелся.

Впрочем, если бы пастух возвратился из Датхила только на следующий день, сыну кузнеца все равно бы пришлось самому на нем готовить и спать рядом с ним. Правда, Нектан обещал вернуться перед закатом, но Конан не всегда верил обещаниям.

Что-то пролетело над головой. Однако молодой киммериец не предал этому значения. Даже самый большой орел мог унести в когтях только новорожденного ягненка. Но до появления ягнят оставались еще долгие месяцы. И никакая птица не в состоянии поднять в воздух взрослую овцу, тем более улететь с ней. Так думал Конан, но летучая тварь камнем упала с небес на отару, и тут же одна из тучных овец жалобно заблеяла.

Это существо, пытающееся унести овцу, могло бы быть чем угодно, только не птицей. Оно имело огромные, черные, перепончатые крылья. Над парой яростно пылающих глаз, торчали заостренные уши. Когда тварь злобно зарычала, то открылась широкая пасть, полная острых как иглы длинных зубов.

Что же это такое? Гигантская летучая мышь? Демон? Ответы на эти вопросы не очень бы помогли Конану. Все, что он хотел сейчас знать, это как бы не дать твари поживиться овцой Нектана. Натянуть лук, было делом одного мгновения. Выстрел занял и того меньше. Стрела вонзилась в грудь возле основания крыла летучего ужаса. Только существу она не нанесла видимого урона. Тварь захлопала крыльями, собираясь взлететь с избранной жертвой. Конан выстрелил снова. Вторая стрела пронзила плоть на расстоянии ладони от первой, но и это не принесло успеха. Ни одно из известных живых существ, не смогло бы безболезненно перенести подобные ранения.

— Проклятый Демон! Грязная тварь! — закричал Конан.

Он отбросил в сторону лук и схватил, лежащий у костра, посох. Продолжая грозно кричать, юноша бросился на врага, который пытался украсть то, что тот поклялся беречь. Демоническое создание, наконец, выпустило овцу. Рыча, оно двинулось навстречу Конану.

Нестерпимое зловоние обдало киммерийца с ног до головы. Размахнувшись, он ударил тварь посохом Нектана. Серебряный набалдашник угодил врагу под ребра, войдя в плоть, как в масло. То, с чем не справились железные наконечники стрел, оказалось под силу серебру. Демон истошно завопил.

— Ха! — вскричал юноша и ударил снова и снова.

Внезапно, демон решил отказаться от сражения с человеком, причиняющим ему такие муки. Хотя он был голоден, но никакая пища не стоила подобных страданий, причиняемых серебром. Завизжав от страха, тварь развернулась, чтобы спастись бегством.

Но Конан ударил еще раз, уже с двух рук и тут же заревел, как бык, от восторга. От последнего удара демон вспыхнул и загорелся, словно факел. Не переставая вопить от боли, он все же ухитрился взлететь. Но, где-то над лесом, едва поднявшись на высоту деревьев, существо рухнуло вниз.

Когда тварь врезалась в снег, Конану на миг показалось, что он слышит шипение раскаленного железо, когда его резко погружают в студеную воду. Он не раз слышал подобные звуки в кузнице отца. Может, ему просто почудилось, но варвар сохранил память об этом на долгие годы.

Отбившись от демона, юноша поспешил к раненой овце. Он, как мог, обработал раны, поливая на них пивом из фляги, чтобы хоть как-то предостеречь от загноения. Овца платила за заботу отчаянным ляганием, к счастью только пониже колен Конана. Толстая шкура с густым зимним мехом уберегла ее от верной смерти. А так, зубы и когти летающего демона оставили только незначительные повреждения.

Когда Нектан возвратился незадолго до захода солнца, то сразу заметил пятна крови на спине одной из овец.

— Кром! Конан, ты что спал? — спросил он сердито. — Я отделаю тебя моим посохом, если ты проспал беду.

— Бабд, Морриган, Мача и Немейн, пусть будут в свидетелях, я не спал! — воскликнул Конан и рассказал о схватке с демоном.

Пастух слушал молча. Потом подошел к овце и присел на корточки, чтобы осмотреть повреждения.

— Такие отметины не могли оставить волк или рысь. Даже орел и тот, — сказал он задумчиво. — Сначала я сомневался, но сейчас думаю, что ты говорил правдиво.

— Я и говорил правду, — ответил Конан. — Ту тварь удалось поразить только серебряным наконечником твоего посоха.

— От стариков я когда-то слышал, что серебро и огонь являются главным оружием против демонов, — сказал Нектан и удивленно покачал головой. — Должен признаться, я никогда не думал о том, что придется проверять это в обыденной жизни.

есна запаздывала в Киммерию и это особенно ощущали те, кто привык к более теплому климату Аквилонии. Вот и графу Стеркусу казалось, что приход весны в здешние места не соответствует обычному календарю. Небо по-прежнему было серым и мрачным, как в течение бесконечной зимы. Правда, снегопады и метели прекратились, но снег не спешил таять.

Не чувствовалось никакого рассвета жизни, как это обычно происходило в южных краях. Вечнозеленые хвойные деревья имели тот же темно-зеленый цвет, что и зимой, хотя тогда снег скрывал большую часть их крон. Все же постепенно, молодая зелень стала потихоньку пробиваться сквозь прелый пласт прошлогодней травы. Однако весь этот процесс шел настолько медленно, что на первый взгляд и вовсе не происходило хоть каких-то изменений. Крики сов, клекот ястребов, треск тетеревов и куропаток заменяли веселое щебетание певчих птиц.

Правда, к пению местных птиц Стеркус был равнодушен, как почти ко всему, что имело отношение к Киммерии. Он потерял счет письмам к королю Немедидесу и другим влиятельным людям в Тарантии, в которых умолял, чтобы ему позволили хоть ненадолго вырваться из этой глуши и побывать в цивилизованной стране.

Но никто не прислушался к его просьбам. Лишь однажды, король через своего секретаря прислал ответ. Однако в нем говорилось, что поскольку Стеркус провел такую прекрасную работу на севере, то ему надлежит и дальше стараться в том же духе. Особенно, что касается роста поселений подданных короны. Из всего этого граф понял — не видать ему цивилизации в обозримом будущем.

В какой-то период, развлечения с Угейн отвлекали его от грустных мыслей. Но киммерийская девчонка была точно не тем, что могло полностью удовлетворить графа. В конце концов, Стеркус пересытился ее и отослал обратно в деревню. Хотя девушка и возражала, жалуясь, что он так и не оказал ей обещанного покровительства, а лишь попользовался некоторое время.

В чем-то она ошибалась. Но, к ее счастью, так никогда и не узнала в чем именно. Существовали серьезные причины, почему Стеркуса отправили за границу Аквилонии. И почему его вряд ли теперь примут при дворе Тарантии, или рады будут видеть даже в провинции. Все знали о пристрастии графа к юным девочкам, и, не в последнюю очередь, дворянин отсылал Угейн в Росиниш, чтобы не портить свою, без того подмоченную, репутацию. Кроме того, для него девчонка становилась уже слишком взрослой и не соответствовала запросам графа.

Освободившись от общества Угейн, он какое-то время размышлял о целесообразности своего поступка. Может, она еще бы и сгодилась? Но к тому моменту, когда Стеркус пришел к такому выводу, что-либо менять уже было слишком поздно. И, наконец, граф для себя решил, что сделал все правильно. В, конце концов, все равно скоро пришлось бы искать ей более достойную замену.

После изгнания девушки девушку из Венариума, назад к варварам, Стеркус принялся писать депеши к начальникам лагерей на захваченной территории. В течение нескольких недель, поток директив, летел из-под его пера к командирам гарнизонов и старостам колонистов. Однако подчиненные не спешили развивать бурную деятельность. У поселенцев своих забот хватало. Они, в большей мере, занимались развитием своих хозяйств. Офицеры же, достаточно осведомленные о графских наклонностях, в первую очередь, пеклись о своих людях. Им требовалось сначала сохранить солдат сытыми и здоровыми, а уж потом потакать слабостям Стеркуса. Так, что некоторые обратные письма были весьма туманного содержания. В них чаще всего говорилось о превратностях жизни в тяжелых условиях.

Сам граф Стеркус не являлся профессиональным солдатом, хотя как любой аквилонский дворянин был достаточно знаком с военным делом, чтобы в случае чего помочь защитить королевство от вторжения извне. Тем не менее, независимо от его качеств, именно он был выбран Нумедидесом на роль командующего по захвату этой оставленной богами части света, что не слишком радовало его самого. Раз уж так случилось, то он, как командующий, просто обязан периодически инспектировать гарнизоны, чтобы проверять истинное положение дел, а не безоговорочно полагаться на донесения. Кто может на это возразить? Никто. А если он попутно будет решать и личные вопросы, то кто ему в этом сможет помешать? Да, опять же никто!

.

Подошла очередь Гранта, идти охранять лагерь аквилонцев возле Датхила. В деревне все было тихо и это не могло не радовать. Если варвары окончательно смирились с поражением, то вряд ли будут стрелять из засады, или подкрадываться со спины, чтобы перерезать глотку.

Кроме того, погода располагала, и гандер не думал, что стоять на часах окажется затруднительным, как это было в течение долгой, холодной зимы. Солнце, которое светило тускло, все же давало некоторое количество тепла. Тем не менее, для Киммерии и такое считалось за праздник. Он даже сдвинул шлем на макушку, чтобы лучше насладиться теплом.

— Думаешь, что будешь более красивым, если загоришь? — подковырнул его Валт. — Должен тебя огорчить. Ты станешь еще уродливее, так что лучше оставь эту затею.

— Хочешь сказать, что стану таким, как ты? — Грант посмотрел с негодованием на кузена.

После этого, настала очередь Валта насупиться. Два боссонских лучника, с кем родичи делили часы караула, захихикали.

— Давненько у нас не было стычек с киммерийцами, — сказал Бенно. — Вот вам видно и захотелось подраться друг с другом.

Прежде, чем Грант смог сообразить что-нибудь язвительное в адрес остряков, его отвлек от раздумий цокот копыт. Всадник появился из леса с юга и скакал во весь опор к лагерю. Его лошадь была крупной. Настоящий аквилонский боевой конь, не чета местным пони, которые казались еще меньше, когда на них ездили ширококостные варвары.

Гандер изо всех сил напряг зрение, а когда, наконец, разглядел всадника, то вытянулся в струну.

— Встать смирно, вы собаки! — прошипел он кузену и боссонцам. — Если это не сам граф Стеркус, то я — черный кушит!

Его товарищи моментально выпрямились, при этом, чуть не растянув себе мышцы спины. Бледное, красивое лицо Стеркуса было непроницаемым, когда он осадил коня. Граф не потребовал от часовых доклада, а вместо этого указал пальцем в сторону киммерийской деревни.

— То место называется Датхил, не так ли?

— Так точно, Ваша светлость! — ответил Валт, будучи старшим в карауле; ему в тот момент захотелось, чтобы за него докладывал кто-нибудь другой.

Близкопосаженные глаза Стеркуса делали его взгляд более пронзительным. Грант радовался от всей души, что командующий смотрит не на него. Хотя Валт говорил по уставу и с уважением к званию Стеркуса, гандеру все равно показалось, что его кузен сейчас будет испепелен взглядом графа.

Однако аквилонский дворянин, похоже, пребывал в благодушном настроении.

— Будьте любезны, пусть кто-нибудь из вас сообщит своему командиру о моем намерении посетить эту деревню, — произнес он спокойным тоном. — Я желаю знать больше о стране, которую мы завоевали для короля, и о каждом ее жители, — от сказанного им «каждом», Гранту стало не по себе. — Если со мной в Датхиле что-то случится, отомстите варварам сполна, — бросил напоследок Стеркус и пришпорил коня.

Скрип седла и конский топот быстро стихали в направлении киммерийской деревни.

— Митра! — выдохнул Валт, как только граф скрылся за пределами слышимости. — От него озноб пробирает до самых костей.

— Пусть лучше охладит варваров, — буркнул Грант.

— А вот и нет, — хитро прищурился Дейврайо и покачал головой. — Как раз наоборот, он хочет разогреть киммерийцев. Или ты забыл ту распутную девку, которую видел в Венариуме?

— Прекрасно помню, — сказал гандер. — Только никакая она не распутница, просто несчастная девчонка. И граф не позволял ей носить слишком много одежды, чтобы та не перегрелась.

Боссонец снова мотнул головой и засмеялся.

— Ты действительно настолько молод и наивен? Тепло теплу рознь, — он ткнул товарища локтем под ребро. — Или ты не понимаешь о чем речь?

— Я все понимаю! — зарычал Грант. — А если еще раз пихнешь меня, то я оберну тетиву твоего же лука вокруг твоей шеи.

— Не напугаешь, — огрызнулся Дейврайо.

— А ну, хватит, вы оба, — прикрикнул Валт. — Нашли время для ссор, когда Стеркус поблизости. Дождетесь, вот поймает вас за этим занятием, подвесит за большие пальцы над костром, и будет поджаривать на медленном огне. И то, если не придумает что-нибудь пострашнее.

Грант посмотрел вслед командующему. Он вздохнул с облегчением, когда Стеркус скрылся за ближайшими киммерийскими лачугами. Если он потерял графа из виду, то и Стеркус не может видеть его. Конечно, было б гораздо лучше, если бы командующий вернулся в Форт Венариум. Но и то, что он скрылся из поля зрения, тоже пока сгодится.

Конан несся за мячом, как ветер. Его грива черных, как смоль волос развевалась за плечами. Шар из кусков старой кожи был набит тряпками. Его сшили кое-как подростки Датхила, и он не отличался изяществом. Если деревенским ребятам хотелось играть, то обо всем приходилось заботиться самостоятельно. Что они и делали.

Другой парень успел выбить мяч прямо перед носом Конана. Тот опустил плечо и сшиб соперника в грязь. Паренек тут же вскочил на ноги и вновь вступил в игру. Он подумал, что еще представится возможность поквитаться с обидчиком. Одежду Конана тоже покрывала грязь, хотя и не так обильно, как у остальных игроков. Чтобы опрокинуть такого здорового верзилу требовалось усилие, по крайней мере, двоих. Сам же он с легкость отшвыривал противников.

Несколько девочек и их родителей стояли в дверях своих домов и наблюдали за состязанием. Иногда мужчины тоже принимали участие в игре. Вот тогда приходилось туго. Конан, пробегая мимо дома Баларга, махнул рукой Тарле. Правда, у него не было времени убедиться, помахала ли девушка в ответ. Но он надеялся, что помахала.

Два подростка возникли между ним и мячом. Один из них, тот, который был ближе, попробовал блокировать проход Конана. Сын кузнеца мог бы обмануть его ложным движением и увернуться от другого. Но вместо этого, он, не снижая скорости, врезался сопернику в грудь. Тот с воплем отлетел в сторону, и Конан продолжил бег.

— Молодец! — выкрикнул кто-то за его спиной.

Был ли это голос Тарлы? По крайней мере, ему так показалось. Но он не обернулся и побежал еще быстрее.

Конан уцепился за мяч с таким азартом, что еще один противник на его пути просто отскочил в сторону, дабы не быть затоптанным. Конан повел мяч вперед ногой. Последний сверстник, стоящий перед целью, которая представляла собой неширокую щель между двумя булыжниками, плюхнулся в уличную грязь. Когда подросток приподнялся, на его лице ясно читалось, что он и не надеялся остановить стремительный прорыв соперника.

И все же, решающего удара не последовало. В тот момент, когда Конан замахнулся ногой, лихой наездник ворвался на улицу Датхила. Его лошадь была столь необычная с виду, что сын кузнеца замер и просто смотрел, раскрыв рот и не веря своим глазам.

Лошади в Киммерии считались большой редкостью, да и те, немногие, не могли сравниться с этим конем. Огромный фыркающий зверь был в холке почти по плечо взрослому мужчине. И всадник на нем выглядел кем-то наподобие бога, вознесшегося над землей. Наездник смотрел на юношу с высоты, до которой даже его отец вряд ли бы смог дотянуться. Не говоря уж о самом Конане.

Этот аквилонец имел бледное, вытянутое лицо с довольно длинным носом и скошенным подбородком, частично скрытым бородкой. Глаза его располагались слишком близко к переносице.

— Уйди с дороги, мальчик, — сказал он по — киммерийски, поразив этим Конана, и тут же пришпорил коня.

Неожиданность от услышанных слов и угроза быть затоптанным огромным животным, заставили юношу отскочить. Он был абсолютно уверен, что аквилонец, не задумываясь, направил бы коня прямо на него, если б Конан вовремя не освободил проезд. Но даже в этом случае, щеки молодого киммерийца заполыхали от стыда, что пришлось уступить дорогу врагу. Он бросился вслед за рыцарем (именно так называли аквилонских всадников) и заговорил на языке захватчиков:

— Кто — вы? Что делать ты здесь?

Услышав аквилонскую речь, рыцарь осадил коня. Он еще раз посмотрел на Конана. Фактически, это был его первый взгляд, поскольку чуть раньше аквилонец не заострил на юноше внимания.

— Я — граф Стеркус, командующий всех гарнизонов и поселений на территории Киммерии. Я посетил вашу деревню, чтобы узнать, как живется в Датхиле под властью нашего доброго короля Нумедидеса, — ответил он и сделал паузу, чтобы убедиться, понял ли мальчишка.

Конан преуспел достаточно и, видя это, Стеркус спросил:

— А сам-то ты кто и где научился нашему языку?

— Я — Конан, сын кузнеца Мордека, — ответил юноша, гордясь ремеслом отца не меньше, чем его собеседник благородной кровью. — Как учусь? — продолжил он, пожав плечами. — Я слышу, я слушаю, я говорю. А как ты изучать киммерийский?

Любой цивилизованный человек, даже мальчик, поостерегся бы задавать такие вопросы вражескому вождю, победившему его народ. Но Конан был знаком только с грубой откровенностью варвара. И его непосредственность, казалось, позабавила Стеркуса. Лицо графа осветилось улыбкой, которая коснулась каждой его части, но не темных, бездонных глаз.

— Как я учусь? — передразнил он киммерийца на его языке, гораздо лучшем, чем аквилонское наречие Конана. — Я также слышу, слушаю и говорю. К тому же, у меня были самые прекрасные, самые очаровательные наставники. Можешь поверить мне на слово.

Хотя Конан был не совсем уверен относительно того, что подразумевал под последними словами Стеркус, но все же почувствовал их скрытый смысл. Этого, самого по себе, хватило, чтобы в его груди пробудился гнев: Почему этот аквилонец не хочет говорить прямо о том, что у него на уме?

— Когда вы и твой люди собираются оставлять Киммерия? — грубовато спросил он. — Это не ваша страна.

Ни один из соотечественников графа не задал бы таких прямолинейных и дерзких вопросов. Однако, удивленный наглостью юного дикаря, Стеркус запрокинул голову и рассмеялся.

— Что ты там спросил, мальчик? — отсмеявшись, спросил рыцарь. — Мы никогда отсюда не уедим. Я уже говорил тебе, что теперь вся эта земля — вотчина короля Нумедидеса.

С этими словами он направил лошадь вниз по улице. Ее копыта, размером с хорошее блюдце, громко хлюпали по грязи.

Конан присмотрел круглый, величиной с кулак, камень возле дома. Он мог бы прямо сейчас швырнуть его и, возможно даже, прикончить этого, закованного в броню, человека. Только вот, что последует за его поступком? Солдаты из лагеря тут же страшно отомстят. А у жителей Датхила нет столько воинов, чтобы противостоять им. Затаив ненависть в сердце, юноша побрел за Стеркусом.

Аквилонский рыцарь медленно ехал по улице, с его лица не сходило чувство брезгливости. Больше никто из подростков, гонявших мяч, не посмел препятствовать ему. Конан остановился неподалеку, когда граф придержал коня возле дома ткача Баларга.

Вдруг, Стеркус с высоты седла отвесил изящный поклон, таких раньше Конан никогда не видел и даже не мог вообразить.

— Здравствуй, моя прелесть, — произнес он медовым голосом по — киммерийски. Как тебя зовут?

— Тарла, — ответила девушка, стоящая в дверном проеме.

Она разглядывала коня с большим интересом, чем седока.

— Тарла… — повторил граф, вложив в это слово всю свою нежность. — Какое красивое имя!

Тут Конан обнаружил, что уже не просто ненавидит аквилонского дворянина. Ревность закипела в нем, словно яд, который он с удовольствием излил бы в Стеркуса. Потом бы отволок его в кузницу, бросил в огонь и раздувал меха с таким усердием, какого не проявлял, помогая Мордеку ковать меч или подставку для дров.

Юноша видел, что Тарла была смущена, хотя комплемент явно доставил ей удовольствие. Никто в Датхиле не говорил ей подобных слов, даже Конан. Почему? Ответ напрашивался сам собой — не знал он таких сладких слов, да и кланяться не умел. А вот люди, которые называли себя цивилизованными, знали тонкости изысканного обольщения, хотя, возможно, более смертоносного, чем паучьи сети.

— Я не думал, что найду такой прекрасный цветок в этих краях даже весенней порой, — продолжал Стеркус, еще раз поклонившись. — Я должен вернуться сюда опять в скором времени, чтобы увидеть, как ты цветешь.

Тарла вновь что-то забормотала, в еще большем замешательстве. Стеркус направил коня дальше. Проехав дальше по улице, он обернулся и помахал дочери ткача. Тарла тоже вскинула руку в ответном жесте. Тут словно барс вонзил свои клыки в тело Конана. Девушка даже не до конца опустила свою руку, что для него стало равносильным уколу хвоста скорпиона. Конан сверлил глазами спину графа, покидающего Датхил. Если командующий аквилонцев не упал замертво от взгляда сына кузнеца, то это не означает, что его невозможно уничтожить другим способом.

Один из подростков, помладше, которому до эпизода между Стеркусом и Тарлой не было никакого дела, снова пнул мяч в сторону Конана. Но тот больше не хотел играть. Он перевел взгляд на Тарлу. Конан испытывал к девушке определенные чувства, правда, до конца не сформировавшиеся, и надеялся, что она в глубине души отвечает ему взаимностью. А Стеркус в раз разрушил его чаяния, разбил, как камень разбивает глиняный кувшин. Безусловно, аквилонец преследовал свои цели и хорошо себе представлял, как их осуществить.

— Он — чужеземный пес! — прорычал Конан.

Если бы Тарла действительно попалась в сети, расставленные Стеркусом, то ее гнев тут же выплеснулся бы на юношу. А так, она просто встряхнулась, как человек только что вылезший из воды.

— Без сомнения, — кивнула девушка, но добавила: — Однако он говорил приятные слова, не так ли?

Конан не нашел подходящего ответа, чтобы не разразиться самыми мерзкими ругательствами, которые знал. В это время с другой стороны улицы раздались восклицания седовласой женщины:

— Почему он говорит совсем молодой девушке то, что ей еще не рано слушать?

— Ты сама знаешь, Груч. Не хуже моего! — откликнулась ее товарка.

Обе, словно куры, принялись кудахтать.

Их пронзительные крики ужаснули Конана чуть ли не больше, чем визит в Датхил Стеркуса. Щеки Тарлы раскраснелись, будто спелые яблоки. Дочь ткача юркнула в дом и захлопнула дверь. Ее поспешный уход только усилил кудахтанье женщин. Конан не дрогнул ни перед змеей, ни перед волками, ни перед аквилонским рыцарем. Но женщины из его собственной деревни были другим делом. Он тоже поспешил ретироваться, а соседки, ничего не замечая вокруг, все продолжали тараторить.

Отец Конана занимался заточкой ножа, когда сын зашел в кузницу. Не отводя взгляда от точильного круга, Мордек сказал:

— Рад, что ты вернулся. За домом лежат дрова, которые надо поколоть.

Дрова на тот момент заботили Конана меньше всего.

— Мы должны перебить всех проклятых аквилонцев, что топчут нашу землю! — выпалил он.

— Думаю, на днях мы приложим все усилия для этого.

Мордек отвел лезвие ножа от точила и снял ногу с педали привода станка.

— А чего это ты стал рвать и метать, словно огнедышащий дракон из северной тундры?

— Неужели сам не знаешь, отец? — удивился Конан. — Разве ты не видел того самого проклятого графа Стеркуса, который недавно проезжал мимо нашей двери?

— Я действительно заметил какого-то аквилонского рыцаря, — Мордек пристально посмотрел на сына, глаза его сузились. — Ты хочешь сказать, что это был сам их командующий?

— Да, именно он, — кивнул Конан.

Его отец помрачнел.

— Надеюсь, ты не попался ему на глаза? Помниться, даже офицер из лагеря аквилонцев предупреждал нас остерегаться этого человека.

— Попался. Он даже знает, что я немного говорю на его языке, — опустил голову сын.

— Может, это не обернется для тебя серьезной неприятностью, — предположил кузнец. — О твоих способностях уже знают некоторые аквилонцы. Да и кое-кто из захватчиков в небольшой степени овладели киммерийской речью.

— Этот Стеркус, в отличие от других, овладел слишком хорошо, — сказал Конан.

— Да уж, плохие новости, — еще больше нахмурился его отец. — Обычно, аквилонцы используют наш язык, когда собираются что-нибудь у нас отобрать.

— Он говорил, — с трудом выдавил из себя Конан. — Он говорил с дочерью ткача.

Юноша специально не назвал Тарлу по имени, чтобы отец не решил, что судьба девушки волнует его больше, чем судьба любой другой в Датхиле.

— Кром! И что он? — Мордек стал мрачнее тучи.

По тому, как он смотрел на сына, Конан понял, что его тайные чувства никакой не секрет для отца.

— Если Стеркус заигрывал с Тарлой, то мне необходимо предостеречь Баларга, — продолжил кузнец. — Этот человек, по словам капитана Тревиранаса, прославился растлением девушек, хотя я раньше не мог подумать, что его взгляд остановится на слишком юной девочке, такой как она. А теперь, кто знает? Если кто-нибудь уже провалился в болото, и ему там понравилось, захочет ли он вылезать из трясины?

Конан не разбирался в таких тонкостях. Он весьма смутно представлял, что значит «растление». Для него было важно только, как Стеркус смотрел на Тарлу и что ей говорил. Ему решительно не нравилось ни то ни другое.

— Ты считаешь, что после вашего разговора Баларг велит ей держаться подальше от аквилонца? — спросил он.

— Я надеюсь на это, — ответил Мордек. — Будь она моя дочь, я бы так поступил. Однако Баларг свободен в своем выборе, как любой из нас. Хотя, какая там свобода под ярмом Нумедидеса! В общем, пусть сам выбирает. Главное, чтобы он узнал правду.

Кузнец взглянул на нож, лежащий на раме точильного станка. Лезвию все еще требовалась дальнейшая заточка. Он вздохнул, и вышел на улицу, направляясь к жилищу ткача.

Мордек возвратился довольно скоро, но Конану его отсутствие показалось вечностью.

— Ну что? Все в порядке? — спросил юноша с нетерпением.

— Он уверял, что сделает все, что в его силах, — пожал плечами кузнец. — Правда, я так и не понял, что он имел в виду. Да и думаю, Баларг сам не знает. Ткач не в состоянии сторожить Тарлу дни и ночи напролет. Есть еще работа, равно как и у всех в Датхиле.

Если бы от Конана хоть что-то зависело, то он заставил бы Баларга завернуть Тарлу в одеяла и спрятать подальше в кладовой. Чтобы глаза Стеркуса никогда бы не смогли увидеть ее снова. А как же он сам? Тогда девушка будет скрыта и от его глаз. В туманной, вечно сумрачной Киммерии солнце редко баловало своим сиянием, и юноша дорожил каждым лучом света. Для него возможность видеть Тарлу, было сродни такому лучу, льющемуся с чистого неба.

Мордек положил ему на плечо свою тяжелую ладонь.

— Не стоит беспокоиться раньше времени, — сказал кузнец. Может, завтра Стеркус подыщет себе девчонку в другой деревне, или даже утешиться какой-нибудь аквилонской шлюхой, и больше не заглянет к нам.

— Если он тронет Тарлу, то я убью его своими руками, — с отчаянием в голосе пообещал Конан.

— Если он притронется к Тарле, то каждый мужчина в Датхиле захочет его смерти, — сказал Мордек. — А если ты увидишь, что он прислал кого-то еще за твоей подружкой, то, как поступишь?

— Кто бы это ни был, ему конец, — сказал юноша.

Всякий раз, когда Конан ходил в лес на охоту и стрелял из лука, он представлял, как стрела вонзается в холеное, с аккуратной бородкой лицо Стеркуса. Видение воображаемого отверстия между темных глаз аквилонца, заставляло целиться его особо тщательно.

Птицы щебетали на ветвях хвойных деревьев. Повсюду на ветках, Конан мазал специальным клеем. Конечно, он надеялся на жирных рябчиков, но если попадется что-нибудь еще, то и этому будет рад. Пища всегда остается пищей. Юноша подходил к охоте с прагматизмом варвара и без излишней жалости.

Он не наведывался к ферме Мелсера с тех пор, как Стеркус посетил Датхил. Конан, даже в глубине души, не хотел признавать, что стал испытывать что-то похожее на симпатию к гандеру. Сама мысль о возможной дружбе с любым из захватчиков была отвратительна ему. И визит Стеркуса в деревню только подчеркнул, что между теми, кто незвано пришел в Киммерию и теми, кто живет здесь испокон веков, никогда не сложатся теплые отношения. Может, у себя на родине Мелсер и считался хорошим человеком и надежным товарищем. Только на земле Конана он стал вором и мародером.

Молодой варвар шел через лес, чуть в стороне от звериной тропы, когда услышал треск сучьев где-то позади. Он достал стрелу и приготовился стрелять. Кто там может шуметь? Обычно, олени отличались осторожностью и не объявляли о своем присутствии.

Прислушавшись, он понял, что это никакие не олени. Также это не был один из соплеменников Конана. Киммериец не станет лезть сквозь чащу напролом. Сын кузнеца недобро усмехнулся. Что может быть лучше, чем слежка за аквилонцем, забредшим в лес. Конан подумал, что врага можно и пристрелить. Правда, отец запретил ему это делать. И поступил мудро, поскольку тогда Датхил дорого заплатит за убийство.

Скоро, среди деревьев показалась фигура человека. Конан узнал в ротозеи, гандера по имени Хондрен. Губы юноши презрительно скривились. Ему всегда не нравился этот грузный, приземистый человек. Солдат был груб и сыпал проклятия всякий раз, когда заходил в Датхил. Он ругался и отвешивал подзатыльники всем мальчишкам, не успевшим вовремя уступить ему дорогу. Правда, он никогда не поднимал руку на Конана, но и тот, в свою очередь, не попадался на его пути. Проучить гандера было бы удовольствием.

Продираясь через чащу, Хондрен выискивал какую-нибудь дичь, но ничего не находил. Да и что он мог найти, если возвещал о своем появление громче армейского барабана, в отличие от киммерийца, который следовал за ним бесшумно, как тень.

В течение часа Конан прилагал все усилия, чтобы не засмеяться вслух над неловким гандером. Он имел возможность пристрелить его сотню раз, а Хондрен бы так и не узнал, кто и за что убил его. Юноша с трудом себя сдерживал, постоянно вспоминая про жестокое наказание для всей деревни, если что-нибудь случится с этим несчастным увальнем.

Хондрен ругался все громче и более грязно, сетуя на отсутствие везения. То, что это являлось следствием его собственного ротозейства, даже не приходило ему на ум. Конану надоело постоянно красться за ним, и он перестал скрываться. Молодой варвар гадал, сколько времени понадобится Хондрену, чтобы заметить его. Однако гандеру требовалось значительно больше, чем ожидал юноша.

Все же, в конце концов, до Хондрена дошло, что он в лесу не один.

— Эй! Кто — там? — грозно зарычал он. — Лучше выходи, собака, а то пожалеешь!

Конана разобрал смех.

— Что? Ничего не ловится? — спросил он на плохом аквилонском, появляясь из-за деревьев.

— Нет. Митра! Кругом ни души, вся дичь попряталась, — лицо Хондрена покраснело от ярости. — И я теперь знаю почему! Зловонный варвар поблизости отпугивает все зверье.

— Я никого не распугал, — Конан рассмеялся еще задорнее. — Я долго следовать за тобой. Ты распугать всех сам.

— Врешь! Ты лжец! — Хондрен отвесил юноше оплеуху, как привык поступать с ребятишками на улице Датхила.

Но они находились далеко от Датхила, и Конан давно не был маленьким мальчиком. Хотя в его ушах звенело от удара, однако это не могло его запугать. Гнев овладел молодым варваром. Он нанес ответный удар, вложив в него всю силу. Да не ладонью, а сжатым кулаком. Голова Хондрена откинулась назад. Кровь ручьем хлынула из разбитого носа. Гандер замигал, приходя в чувство. Зловещая улыбка расползалась на его лице.

— Ты заплатишь за это, свинья, — злорадно произнес он и бросился на Конана, сбивая юношу с ног.

Сын кузнеца сразу понял, что Хондрен не просто хочет наказать его за оскорбление. Гандер будет стремиться забрать его жизнь, и заберет, если не расстанется с собственной. Руки Хондрена жадно искали горло противника. Конан всеми силами прижимал подбородок к груди, чтобы избежать смертельного захвата.

Удар колена в живот, заставил солдата исторгнуть сдавленный хрип. Но Хондрен был все еще силен и главное, весил гораздо больше Конана, который еще не обладал теми мускулами и ростом, что в будущем приобретет без сомнения. Вес гандера угнетал нещадно, и киммерийцу казалось, что противник просто раздавит его своей массой, даже не добравшись до горла.

Слепо шаря рукой по земле, Конан нащупал увесистый камень. В приливе дикой ярости, он схватил его и обрушил на голову Хондрена. По телу врага пробежала дрожь, его руки ослабил хватку. С победным криком, Конан ударил снова и бил до тех пор, пока кровь из рваной раны не залила его всего, а череп гандера не раскололся. Пришелец с юга обмяк и перестал дергаться.

Удостоверившись, что Хондрен не дышит, Конан постоял немного, размышляя о содеянном. Если обнаружится, что к смерти солдата причастен он, то погибнут десять жителей Датхила. Но если Хондрен просто пропадет в лесу без вести — кто скажет наверняка, что с ним случилось?

Решение пришло само собой. Конан подхватил гандера за голенища сапог и, кряхтя, поволок труп к ручью, который струился в лесу на расстоянии менее ста ярдов отсюда. После того, он вернулся на место схватки и тщательно уничтожил все признаки борьбы и следы вокруг. Наконец, работа была закончена, и юноша сомневался, что даже опытный киммерийский охотник распознает в этом месте что-то наподобие поля битвы. Не говоря уж об аквилонцах, которые были плохими следопытами, не чета его народу.

Потом, возвратившись к ручью, он набил камнями штаны, тунику и сапоги Хондрена для того, чтобы труп не всплыл. После чего опустил тело в самом глубоком месте, не менее ярда от поверхности воды. Однако и этого ему показалось мало. На всякий случай, он натаскал достаточно тяжелых валунов и завалил мертвеца, полностью скрыв тело. Кроме того, Конан разворошил мох и хвою в тех местах, где брал камни. Может, кто-нибудь, хорошо знающий ручей, и заметит какие-то изменения, но для постороннего глаза место выглядело вполне обычным.

К тому моменту, когда был наведен порядок, Конан промок с ног до головы. Это только подтолкнуло его снять рубаху, вымочить ее в холодной воде и оттереть пятна крови на теле и одежде. Закончив с последней деталью, юноша, как ни в чем не бывало, продолжил охоту.

Мордек оторвался от работы, когда Конан вошел в кузницу со связкой рябчиков и куропаток.

— Будет вкусный обед, — сказал кузнец и затем бросил внимательный взгляд на сына. — Что с тобой произошло? Ты весь мокрый!

— Я упал в ручей, — ответил Конан.

Заметив его неуверенность, Мордек надвинулся на сына, поигрывая молотком в руках.

— Что с тобой случилось? — повторил он более грозно. — Только сначала обдумай ответ, а то, как бы не пришлось сожалеть, — кузнец поднял тяжелый инструмент, демонстрируя, как именно Конану придется жалеть.

Но его сын не вздрогнул. Глядя Мордеку прямо в глаза, он тихо сказал:

— Я убил в лесу человека.

Кузнец ожидал любого ответа, но не такого.

— Кром! — воскликнул Мордек, хватаясь за голову, однако быстро взял себя в руки. — Это был житель деревни или чужеземец? И что теперь? Кровная месть коснется только нашей семьи или всего Датхила?

— Он был аквилонцем. Той самой скотиной по имени Хондрен.

— О, Кром! — снова воскликнул кузнец и запнулся.

Он встречал, убитого сыном, человека и знал, что тот действительно был скотом. Но также хорошо помнил предупреждение захватчиков: Если погибнет один из них, то десяток киммерийцев отправятся следом, сопровождать его дух в загробный мир.

— Рассказывай, как это произошло. Во всех подробностях. Не утаивай любую мелочь. Ты слышишь меня?

— Да, отец, — кивнул Конан и все рассказал, а в конце добавил: — Я хорошо скрыл труп. Аквилонцы — глупцы и не разбираются в лесу. Не думаю, что они натолкнутся на тело. Скорее всего, они решат, что Хондрен заблудился и сгинул, — сказал юноша, гордясь своей смекалкой.

Тут же от сильного удара, он оказался на полу. Пока Конан пытался встать, кузнец влепил ему еще раз, а после добавил ногой.

— Это тебе напомнит, что не следует хвастать о своих подвигах, где попало, — приговаривал Мордек. Может, тогда аквилонцы и решат, что Хондрен заблудился, и спишут все на несчастный случай. А хвастовство — коварная вещь для мальчика, возомнившего себя воином. Запомни это навсегда, тогда проживешь дольше. Главное — молчание, иначе смерть! Кончились игры. Ты понял?

— Я все понял, отец, — Конан потряс головой, которая гудела, ведь Мордек не сдерживал своих ударов. — После твоей тяжелой руки трудно не усвоить урок.

— У тебя толстый череп, но может, в нем и родятся здравые мысли, — сказал кузнец, усмехнувшись. — Я должен был удостовериться, что твое поведение не вызовет у них подозрения.

— Я буду сдержан, — пообещал Конан. — Я знаю, что сотворил и не собираюсь кричать об этом на улице. Я — не Баларг.

Мордек откинулся назад и расхохотался. Он придерживался таких же мыслей относительно ткача. Хотя, вероятно, и сам Баларг имел не высокое мнение о кузнице. Их обоюдная неприязнь, все же, не мешала им совместно действовать при необходимости. К примеру, касательно аквилонцев.

Но смех скоро умолк. Положив руку на плечо сына, Мордек сказал:

— Ты поступил правильно, когда враг напал на тебя. Теперь остается надеяться на то, что аквилонцы — дрянные следопыты, как ты утверждаешь. Я тоже так думаю.

В ту минуту, произнося эти слова, кузнец очень сожалел, что их бог — Кром никогда не прислушивается к мольбам своих почитателей.

огда армия Аквилонии вступила на земли Киммерии, то натолкнулась на непроходимые леса. Не было никакой возможности обойти их, чтобы продвинуться дальше вглубь этой страны. Передовым отрядам приходилось прорубать топорами дорогу, зато колонны воинов получили свободный проход, и все гандеры и боссонцы были в пределах видимости друг друга.

Но сейчас Грант шел не по проторенной дороге, а по тропинке едва ли превышающей ширину его плеч. Он обеими руками сжимал копье, готовый в любой момент поразить того, кто может скрываться в гуще деревьев. За ним брел его родственник Валт, тоже вооруженный подобным образом, а чуть позади, шагал боссонец Бенно, держа наготове натянутый лук. Насколько сын Бимура знал — никаких других аквилонцев, кроме него и его товарищей не было в пределах мили, а то и двух.

— Хондрен! — громко выкрикивал он. Хондрен! Ты где? Ты меня слышишь? — потом, более тихо добавил: — Если мы найдем этого вонючего пса, то обязательно следует прочистить ему мозги, чтобы он больше не играл в такие игры ерундой и не заставлял людей заниматься разной ерундой.

— Неужели ты думаешь, что сможешь вбить ему в голову хоть каплю ума? — спросил мимоходом Валт и тут же принялся вторить кузену: — Хондрен! Где ты, паршивая собака?

— Кому — какая разница найдем мы его или нет? — подал голос Бенно и сплюнул под ноги. — Я терпеть не могу этого ублюдка, да и не только я один.

Грант даже пожалел о том, что Бенно не сказал — кто именно. Он сам также не слишком жаловал Хондрена и не знал никого, кто бы относился с симпатией к такой скотине. От Хондрена всегда приходилось ждать только одних неприятностей. Этот урод достал всех в лагере возле Датхила, а уж про саму деревню — и говорить нечего. Гандер думал, что теперь многие вздохнули свободно после того, как Хондрен пропал без вести.

— Видит Митра, мы не занимаемся поисками ради него, — сказал Валт. — Нам просто надо выяснить, что же все-таки с ним случилось. Если киммерийцы пробили ему башку, то следует наказать их, а то они решат, что мы мягкотелые.

— Что касается меня, то я бы еще и приплатил им, если б они его прикончили, — Бенно плюнул вновь.

— Все же, он был хорош в драке, — продолжал Грант (такого признания своих заслуг Хондрен никогда и не слышал). — Однако его нет уже трое суток. И за это время никому не удалось напасть на его след.

— Да, действительно подраться он был не прочь, — согласился Валт, но без явного восторга. — Любил это дело так, что сам всегда искал повода для драки.

— Если он собрался искать драки в этих местах, то просчитался, — хмыкнул Бенно. — Сейчас кто-то наверняка уже обгрызает его кости, — в голосе боссонца сквозило злорадство.

— Кто-то или что-то, — уточнил Валт. — Не советовал бы я варварам лакомиться его плотью.

— Любой, кто съест Хондрена, будет долго болеть впоследствии, — засмеялся Бенно и сделал вид, что блюет.

Еще через час бесплодных шатаний по темному лесу, Гранта перестала заботить судьба Холдрена. Что бы с ним не случилось — больше не волновало гандера.

— Мы никогда не найдем доказательств того, что именно киммерийцы расправились с ним, — сказал он.

— Возможно, придется уничтожить десяток дикарей в деревне, но только ради развлечения, — оскалился Бенно. — И мы должны начать с мерзкого кузнеца. Надеюсь, вы знаете о ком я? Такой здоровенный громила, с взглядом, загоняющим в гроб всякий раз, когда проходишь мимо его дверей. Я не удивлюсь, если это он порешил Хондрена.

— Он почти не ходит в лес, — возразил Грант. — Кузнец обычно занят работой и посылает сына охотиться вместо себя.

— Может, тогда мальчишка убил Хондрена? — предположил его кузен. — Этот парень обещает стать крупнее своего отца, когда вырастет.

— Щенок и сейчас не маленький, — буркнул Грант.

— Но у него даже борода еще не начала расти, — презрительно хмыкнул боссонец. — Правда, окажись он причастным к смерти Хондрена, то пусть демоны растерзают меня, если ублюдок не заслужил своей смерти.

Слова были жестокими, однако и гандер считал примерно так.

Щегол пролетел вдоль тропинки — яркий всплеск красок среди бесконечного, мрачного однообразия киммерийских лесов. У него было пестрое оперенье: черно-белая головка, красная спереди, и желтые разводы на черных крыльях. Три или четыре других, кувыркались в воздухе чуть позади, заполняя лес веселым щебетом. Когда пичуги улетели, вновь воцарилась обычная тишина и серость.

Правда, где-то вдали слышался, еле различимый ухом, плеск воды в ручье. Грант повернул голову в ту сторону и спросил товарищей:

— Ну, что? Пойдем туда? Моя фляга совсем опустела.

Его родич отстегнул от ремня свою баклажку.

— На, отхлебни из моей. Я не хочу тратить время напрасно. Вряд ли, Холдрен обнаружится в том ручье, только если сам он не пошел и не утопился.

— Он не таков, не дождетесь! — хихикнул боссонец. — Чтобы Хондрен сделал вам такой подарок! Слишком много народу поблагодарило бы его за это.

Грант поднес флягу кузена к губам и, запрокинув голову, сделал несколько глотков. Сладкое, крепкое вино из Пуантена приятно освежало горло, и отрываться от него не хотелось.

— Я правильно сделал, заполнив свою флягу только водой, — подмигнул он, вернув, наконец, баклажку Валту.

— Вино является самым полезным для утробы, — глубокомысленно изрек родич.

— Без сомнения, — вставил Бенно. — Оно также лучше, чем вода проскакивает в горло и лучше обволакивает тело.

Вдоволь повеселившись, трое аквилонцев зашагали дальше по дорожке. Ручей же, журчавший на расстоянии полета стрелы от них, если б мог, то обязательно бы усмехнулся. Его тайна так и осталась нераскрытой.

Конан знал, что враги прочесывают лес в поисках пропавшего солдата. Он видел, как группа воинов вошла в лес утром. Сам юноша следил за ними, оставаясь невидимым для захватчиков. Точно также он скрывался ранее от Холдрена. Только сейчас, Конан не собирался проявлять себя. Если аквилонцы заметят его ненароком, то, пожалуй, подумают — не подкрадывался ли он, таким образом, к их исчезнувшему товарищу.

Его прямо подмывало похвастаться тем, что он совершил. Ему хотелось взобраться на крышу дома и объявить об этом всему Датхилу, нет — всей Киммерии. Сдерживать себя оказалось делом трудным, может быть, даже более трудным, чем победить Холдрена. Только мысли о мести аквилонцев жителям деревни, да о том, что сделает с ним еще раньше отец — заставляли его держать свой рот на замке.

Мордек видел, как мается его сын. По прошествии нескольких дней, отец спросил Конана:

— Может, тебе провести некоторое время с Нектаном? Если будешь помогать ему пасти овец, то, в таком случае, тебе придется скрывать свой секрет только от одного человека, а не от всей деревни. Возможно, для тебя так будет легче.

— Хорошо, отец, — начал Конан, который никогда не отказывался помочь пастуху, но тотчас заколебался: — А как же мать? Кто станет заботиться о ней?

— Тебе должно быть известно, что я заботился о твоей матери еще до твоего рождения, — сказал Мордек. — Можешь об этом не волноваться. Конечно, она сейчас огрызается на меня. Но поверь, ее капризы — следствие тяжелой болезни. А так, мы понимаем друг друга достаточно хорошо.

Успокоившись, Конан бросил буханку черного хлеба и кусок копченой баранины в заплечный мешок и побежал к лугам, чтобы присоединиться к Нектану. Пастух ничуть не удивился, завидев его. Только чуть позже мимоходом поинтересовался, знает ли об этом отец.

— Всегда неплохо иметь пару дополнительных рук и глаз, — приговаривал он. — К тому же, сейчас наступает пора окота и грех отказываться от помощи в такое время.

Он не стал использовать юношу при овечьих родах, Конан не разбирался в таких делах, в отличие от самого Нектана. Сына кузнеца всегда поражало, как быстро новорожденные ягнята начинают резвиться на траве возле матери, и как быстро ухитряются попадать в различные неприятности.

Вот и сегодня, молодому варвару пришлось вытаскивать их из ручья, струящегося через холмистый луг. Он видел, как некоторые ягнята кувыркнулись со склона, правда, затем поднялись, без видимых повреждений. Только один остался лежать, поскольку, очевидно, сломал заднюю ногу. Нектан склонился над ним и быстро перерезал горло. Этой ночью его и Конана ждал ужин из свежей баранины.

— Такие вещи случаются каждый год, — сетовал пастух, поджаривая мясо на походном костре. — Все это плохо, но что поделать? Подай-ка мне лучше немного листиков мяты. Они придают мясу барашка аромат и сладковатый вкус.

Сезон окота привлекал волков и хищных птиц. Они любили мясо новорожденных ягнят не меньше, чем Конан или Нектан. Пастуху и его помощнику приходилось отгонять их градом камней. Сыну кузнеца удалось подбить крыло одному большому ястребу. Ему сначала показалось, что он убил вора, но птица, удержалась в воздухе и сумела улететь, клекоча от боли и страха.

— Неплохой бросок, — похвалил юношу Нектан. — Не хотел бы я угодить под камень, выпущенный твоей рукой.

— Вообще-то, я собирался поразить его насмерть, — недовольно пробурчал Конан, его всегда устраивало только полное уничтожение врагов.

— Не стоит убивать каждого ястреба, — пожал плечами пастух. — Они смелые птицы и довольно редкие в наше время. Не то, что волки. Вот если бы твой камень раскроил череп серого разбойника, я бы даже слезинки не проронил. Посуди сам, после ягненка я для волка самый лакомый кусочек, вот и приходиться вести смертельную борьбу, кто — кого. Хотя, по моему мнению, мясо молодого барашка — все же вкуснее, — захихикал он.

Однако, несмотря на все усилия, пастухи потеряли нескольких ягнят. Не будь Конана, Нектан, конечно же, лишился бы еще многих. Помощник, например, подстрелил из лука волка, который уже был в прыжке, попав точно в сердце. Его старший товарищ освежевал зверя и протянул шкуру юноше.

— Оставь себе. У меня есть другие, — сказал Конан, вспомнив про смертельную схватку с целой стаей нынешней зимой.

Но Нектан и слушать ничего не желал.

— Волчья шкура? Мне? — его разобрал смех. — Кром! Думаешь, овцы станут любить меня больше, завидев на моих плечах плащ из этой шкуры? Да они тут же бросятся от меня врассыпную. Если кому-то и будет от нее прок, то только тебе самому.

Видя, что пастуха не переубедишь, Конан кивнул.

— Что ж, благодарю, — сказал он. — Если появится нужда в кузнечной работе, приходи. Мы с отцом будем рады тебе помочь.

— Я, особо, не пользуюсь скобяными изделиями, но все равно, спасибо на добром слове, — ответил Нектан. — Вот иногда, как любой другой, кто стреляет из лука, я теряю стрелы. Если не случается возможности придти в Датхил, то приходится делать кремневые наконечники. Конечно, я в этом не так преуспел, как проклятые пикты, но справляюсь.

— Пикты… — пробормотал Конан и нахмурился.

В Киммерии, аквилонцы считались неприятелями так, как жили по соседству. А в настоящее время еще и потому, что были захватчиками. Но кровавая вражда между пиктами и киммерийцами шла всегда. Восходя своими корнями к той эпохе, когда Атлантида еще возвышалась среди морских волн. С тех самых пор потомки обоих народов, выживших в Великой катастрофе, пронесли обоюдную ненависть сквозь тьму веков.

— Я не говорю, что питаю к ним любовь, парень, — продолжал пастух. — Но они действительно знают толк в обтесывании камня. И это для них к лучшему, поскольку в обработке металла пикты смыслят не больше младенцев.

Будучи истинным киммерийцем, Конан мог думать о пиктах, как о врагах, безоговорочно подлежащих уничтожению. Размышляя о них и их искоренении, он все реже вспоминал убитого гандера. Время бежало своим чередом и юноше все меньше хотелось похвастать перед кем-нибудь своей победой. Кроме того, постоянная бдительность по охране отары тоже играла свою роль. Помощь пастуху отвлекала его от шальных мыслей. Отец позволил ему оставаться с Нектаном почти месяц. К тому моменту, когда Мордек решил, что сыну пора возвращаться и пришел за ним, Конан полностью овладел пастушьим ремеслом.

— Я должен вернуться в Датхил? — спросил он неохотно, общение с овцами стало казаться ему более приятным, чем с людьми.

— Я уж было начал надеяться, что ты оставишь мне парня подольше, — вставил Нектан. — Он справляется здесь так, как, наверное, не смог бы никто другой.

— Приятно слышать, — сказал Мордек. — Но он мне и самому нужен. Работы в кузнице навалом. Пошли, сынок, — кивнул он Конану.

Вид и настрой кузнеца не допускали возражений.

— Да, отец, — понуро кивнул юноша, с большим сожалением оставляя Нектана.

Он, не оглядываясь, плелся за Модеком, пока поле не сменилось густым киммерийским лесом. Только тогда, Конан обернулся и махнул рукой пастуху. Нектан тоже замахал в ответ, но отец и сын уже скрылись среди деревьев.

Они шли к деревне, неслышно ступая по ковру из сосновых иголок. Пробегавшая по своим делам рыжая лисица наткнулась на их след. Зверь удивленно покрутил головой, но его чуткие уши не почуяли никого поблизости. К тому же, ветер дул от лисы в сторону людей, и их запах оставался недоступным для ее носа. Махнув хвостом, лисица исчезла за ближайшей елью. Конан, потянувшийся было к колчану, не успел выстрелить.

Где-то в вышине раздался пронзительный крик ястреба. Снова юноша достал стрелы, и опять выстрела не последовало.

— Правильно, — сказал Мордек, одобрительно кивнув. — Пусть теперь Нектан сам беспокоится о своих ягнятах.

— Ягнята скоро подрастут, и никакой птице будет не под силу их унести. Вот волки — другая история. Они будут таскать из отары в любое время года. Жалкие, вороватые существа! — Конан скривился и поправил шкуру убитого волка, которую нес на спине.

— Такие же, как и некоторые люди, — заметил его отец и, чуть помедлив, спросил: — Тебе понравилось у пастуха?

— Да, отец! — Конан не сдержал восторга. — Обстановка там более простая и понятная, чем в Датхиле.

— Без сомнения, — Мордек шагнул вперед и продолжил: — За время твоего отсутствия, дела в деревне ухудшились.

— Что случилось? — Конана встревожил тон отца. — Как мать?

— С ней все, как обычно, — ответил кузнец. — По-прежнему болеет, но не выглядит хуже, чем до твоего ухода.

— Хоть это хорошо, — пробормотал Конан.

Его мать болела всегда, насколько помнил юноша. Было бы действительно чудом, если б она вдруг поправилась.

— Ладно, а что в самой деревне? — спросил он.

— Ах, да. Деревня… — с явной неохотой начал Мордек. — Тут, граф Стеркус снова наведывался…

— Он приезжал?! — воскликнул сын и схватился за колчан, хотя в нынешней ситуации этот его жест выглядел нелепо. — Что он делал? Почему никак не оставит нас в покое?

— Стеркус говорил, что его приезд связан с исчезновением аквилонского солдата, — ответил кузнец. — Я тогда даже подумал, что он собирается нас наказать, даже если его люди никогда не найдут тело соратника. Но сейчас мне кажется — граф просто искал оправдание своему визиту.

— Оправдание? — изумился Конан, его голос заметно дрогнул.

Потом к нему пришла ужасная догадка о вещах, которые его отец старался не озвучивать.

— Тарла! — вспыхнул юноша.

— Похоже, что так, — признал кузнец. — Он все отирался вокруг нее, все принюхивался к дому Баларга, словно голодная собака к куску мяса.

— Я убью его! — разъярился Конан. — Я вырежу его сердце и скормлю свиньям, а кишки развешу на крыше.

Отцу пришлось хорошенько встряхнуть сына так, что тот больно прикусил зубами язык. Конан несколько раз сплюнул кровью. Запал его прошел, и больше юноша не сказал ни слова.

— Хорошо, — одобрительно кивнул кузнец. — Надеюсь, что теперь у тебя добавилось здравого смысла. Каким надо быть безумцем, чтобы решиться на убийство командующего аквилонской армией?

— Он заслуживает смерти, — угрюмо пробормотал Конан.

— Да, безусловно, — согласился Мрдек. — Я сам говорил, что Стеркус будет достоин смерти, если развратит дочь ткача, как ранее развратил другую киммерийскую девушку. Но подумай сам, тебе не кажется, что в первую очередь о ее чести должен заботиться Баларг?

— Я… — начал Конан и осекся.

— …Люблю хорошенький носик Тарлы, ее тонкие лодыжки, и таким образом считаю, что именно мне, а не ее отцу следует защищать девушку, — со смехом закончил за сына Мордек.

Конан молча пошел вперед, чувствуя, что у него начинают гореть щеки и уши. Он, как и большинство его сверстников, впервые положивших глаз на понравившуюся девушку, сильно стеснялся и боялся выставить себя в глупом свете перед объектом своей симпатии. В силу своего возраста, он также полагал, что его страсть незаметна для окружающих. Признание ошибочности такого мнения стало для него серьезным испытанием.

— Не раскисай, парень, — сказал Мордек благодушно. — Возможно, получится союз между вами, а может, и нет. Если смотреть на наши с Баларгом позиции в деревне, то объединение двух домов может оказаться мудрым ходом. Кстати, мы с ним несколько раз обсуждали эту тему. Но все же, я тебе так скажу: сложится у вас или не сложится — мир все равно не перевернется. Понял меня?

У Конана по-прежнему не было желания разговаривать, и он просто кивнул. Его отец продолжил наставления:

— Еще я хочу донести до тебя одну вещь, независимо от того, понравится тебе это или нет. Так вот, никто пока не умер от разбитого сердца, даже если б сам того захотел иной раз. Усек?

Слова отца казались Конану каким-то бредом, и ему не хотелось утвердительно кивать еще раз. А просто мотнуть головой, означало бы, что он не согласен с нравоучениями Мордека. В любом случае — выходило неважно, поэтому юноша сделал вид, что не расслышал. Язвительный смешок сзади показал всю неубедительность такой попытки. Конан вновь покраснел.

В Датхил они вошли бок обок. На улице толпились сельские жители и несколько солдат из аквилонского лагеря. Конан, не знавший в течение последнего месяца другой компании кроме Нектана, даже опешил. Он удивленно рассматривал большое скопление людей, собравшихся единовременно в одном месте.

Тут мяч подкатился к его ногам. Прежде, чем Конан успел что-то предпринять, его отец с силой пнул его, посылая в полет вниз по улице. За ним тут же бросилась стайка мальчишек.

— Раньше я любил такие игры, — сказал Мордек веселым тоном, которого Конан не ожидал от него услышать. — Но, когда взрослеешь, многие вещи становятся недоступными. И это — грустно. Хочешь к ним присоединиться? — спросил он, указывая на подростков. — Хочешь играть, так играй пока можно.

Но Конан помотал головой. После месяца работы с овцами, гонять мяч виделось ему детской забавой. Он и без того играл вподобные игры всю свою жизнь. Пусть отец сам занимается пустяками, если ему так это нравится.

Однако юноша тут же забыл про Мордека, про мяч, да и про все вокруг, когда увидел Тарлу. Девушка шла по улице с деревянным ведром, наполненным водой.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

Хотя ей было не больше лет, чем Конану, она уже знала, как вести себя в таком обществе. Взгляд ее холодных серых глаз окинул молодого варвара с ног до головы. Тот смутился, быстро осознав, как редко доводилось ему мыться и расчесывать волосы за время, проведенное у Нектана. Пастух не придавал значения такой ерунде, и Конан беспокоился об этом не больше. Теперь же, он устыдился своего неопрятного вида.

— Конечно я в порядке, — ответила Тарла, ее голос показался Конану перезвоном серебряных бубенцов. — А что со мной может случиться?

— Что случится? От этого подлеца Стеркуса можно ждать чего угодно…

Конан узнал от Нектана несколько новых ругательств, и ему страшно захотелось применить их в адрес аквилонского дворянина. Но он вовремя сдержался, решив, что этим не улучшит своих отношений с дочерью Баларга. Не найдя подходящих слов, юноша запнулся и замолчал.

Тарла кокетливо тряхнула своей симпатичной головкой. Темные кудри рассыпались по плечам.

— А он не так уж и плох, — сказала она и принюхалась. — По крайней мере, моется время от времени.

Всего несколькими неделями раньше, такой ответ заставил бы его отойти в сторонку. Но сейчас ненависть к графу полностью овладела душой Конана.

— Стеркус — враг. Проклятый захватчик, — сказал он строго.

— А тебе какое дело, с кем я вижусь и чем занимаюсь? — дочь ткача снова тряхнула головой.

Отец недавно напоминал Конану, что такими вещами должен интересоваться, прежде всего, Баларг. Но если в устах Мордека это были просто слова, к которым можно было не прислушиваться, то брошенные Тарлой, они поражали в самое сердце.

— Какое мне дело? Ах, значит, какое мне дело? — только и смог повторять юноша.

Все же и этих слов для Тарлы хватило. Она поставила ведро с водой на землю.

— Кого это беспокоит? — мягко спросила девушка.

— Того, кто думает, что тебе не пристало якшаться с паршивым, зловонным аквилонцем! — выпалил Конан.

Взгляд Тарлы сделался твердым как кремень и холодным словно лед.

— Кто бы говорил о зловонии Стеркуса! — рассердилась она, потом подняла ведро, поудобней ухватившись за ручку, и решительным шагом направилась мимо остолбеневшего Конана к дому своего отца.

Юноша тупо смотрел ей вслед. Он знал, что не ослышался. Он также знал, что еще многого не высказал Тарле, но теперь в этом не было смысла. Конан принялся топать ногами по грязи, яростно извергая проклятия, предназначавшиеся ранее Стеркусу, на собственную голову.

— Пойдем, — сказал кузнец, про которого сын в горячке совсем забыл, — время залечивает любые раны.

— Ничего не изменить. Все рухнуло, — пробормотал Конан.

Для него все случившееся казалось бедствием. И это было естественно, ведь ему только-только минуло тринадцать лет.

— Мы проиграли аквилонцам, — тихо произнес Мордек. — Но не считаешь ли ты, что мы так и останемся под их пятой навсегда? Положение некоторых вещей меняется со временем.

— Причем тут Тарла? — взвился Конан, ослепленный своим горем.

Он чуть ли не бегом поспешил прочь от Мордека в сторону кузницы. Видя его, подобное грозовой туче лицо, пинающие мяч подростки, поспешно расступались перед ним. В тот момент, даже взрослый человек наверняка уступил бы Конану дорогу, прочитав в глазах юноши стремление — обрушить целый свет.

Только после того, как Конан переступил порог кузницы, гнев его несколько поутих. Он поспешил в ту часть дома, где семья проводила часы сна. Его мать сидела на ложе, опершись на подушки, и вязала из шерсти жилет для сына или мужа.

— Вот я и дома, — сказал Конан.

— Как я рада тебя видеть, — улыбнулась Верина. — Я так тосковала по тебе.

Ее голос показался юноше более слабым и дрожащим, чем прежде.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он с тревогой.

— Вроде, как всегда. День пройдет, другой наступит — какая разница? — пожала плечами мать. — Но теперь, я уверена, что мне станет лучше потому, что мой сын опять со мной.

Конан искренне надеялся, что так и будет, и это не просто слова, чтобы успокоить его.

— Может быть, тебе нужна помощь? Я все готов для тебя сделать, — заверил он.

— Нет-нет, — отмахнулась Верина. — У меня теперь ни в чем нет нужды, когда ты снова здесь.

— Я делал то, что должен был сделать, — сказал Конан.

— Знаю. Мне все рассказал твой отец, — вздохнула Верина. — Я не хочу, чтобы на твою голову свалились большие беды.

— Если б я не оказал сопротивления, то враг бы меня убил, — коротко пояснил юноша, не желая описывать матери все подробности схватки с Хондреном.

В это время сзади подошел Мордек.

— Парень прав, — сказал кузнец. — Ему надо стать сильным, иначе не выживешь в этом мире. Жизнь тяжела. У нее суровые законы. Все, на что мы способны — это задерживать приход смерти, насколько возможно.

Верина посмотрела на мужа.

— Я кое-что смыслю, относительно задержки смерти, — произнесла она.

Мордек закашлялся, но не так, как его жена — долго и мучительно, а с деланным затруднением.

— И я тоже знаю, какой жестокой может быть жизнь, — меж тем, продолжала Верина. — Неужели ты думаешь, что я осталась бы лежать в постели день за днем, год за годом, если бы имела достаточно сил?

Мордек, который бился с аквилонцами до конца, на этот раз проиграл сражение с женой. Он не нашел слов для возражений и покинул комнату. Конан остался, зная, что мать редко острословит с ним.

— Ты уверена, мама, что я ничего не могу для тебя сделать? — еще раз спросил он.

— Просто береги себя, — ответила Верина. — Остальное не имеет значения. Слишком многие, кем я дорожила, погибли, так или иначе. Я не хочу и тебя потерять.

— Я обещаю тебе, — объявил Конан, сжимая кулаки. — Я не споткнусь там, где упадет любой другой человек.

Он не сомневался в эти минуты в том, что говорит правильные слова. И очень удивился, когда мать начала плакать.

В свой первый год проживания в Киммерии, Мелсер познал все преимущества и недостатки местной земли. Сама почва была весьма не плоха, по крайней мере, не хуже чем в Гандерланде. И здесь он имел достаточно большую ферму, соответствующую его потребностям. Не то, что крошечный надел, выделенный отцом и оставленный теперь родне.

Главным же недостатком, оставался здешний климат, о котором и говорить не хотелось. Фермер не раз благодарил Митру, что не поддался искушению посеять пшеницу. Он и раньше знал, что этот злак не вызревает в течение короткого сезона. Даже сажать ячмень было рискованным делом. Варвары сеяли в основном менее прихотливые рожь да овес и созревающие значительно быстрее. Мелсер не возражал против ржаного хлеба, но был больше заинтересован в овсе, который являлся скорее лучшим кормом для скота, чем пищей для человека.

Овощи можно было собирать до заморозков. К счастью, пресловутый ячмень оставался без ущерба в колосьях день — два после этого. Будь по-другому, урожай оказался бы загублен, а у Мелсера больше не было зерна на следующий посев.

Живот Эвлеи округлился их вторым ребенком. Киммерия в отношении воспитания подрастающего поколения виделась более благоприятным местом, чем Гандерланд. Возможно, из-за меньшей заселенности. Мелсер много слышал о рождении здоровых младенцев аквилонской крови на соседних фермах и почти ничего о детской смертности. На родине, практически каждая семья скорбела по потере маленького ребенка, а иногда даже двух. Рождение малыша там было сродни удачи при игре в кости, но немногие родители отказывались от производства на свет нового отпрыска.

Хотя по соседству жило немало соседей — земляков, Мелсер по-прежнему не расставался с копьем. Не важно, где он находился — на ферме или в лесу. Он редко встречал киммерийцев, что не могло не радовать. Пока коренные жители казались запуганными, но как долго это может продлиться? Варвары всегда останутся варварами, гордыми и жестоким дикарями. Разве они не будут искать способ отомстить за поражение? Пусть только попробуют! Мелсер не собирался становиться для них легкой добычей, простым куском мяса.

Он вовсе не думал, что все киммерийцы поголовно жаждут его крови, хотя некоторые из его земляков придерживались противоположной точки зрения. Странные, почти дружеские отношения с юношей по имени Конан подкрепляли его надежды на лучшее будущее. Правда, в течение целой зимы и большей части весны их пути не пересекались. Он даже начал подумывать: «Не случилось ли чего с мальчишкой?».

Конан появился из тени деревьев на краю фермы, как всегда неожиданно. Возможно, он простоял там довольно долго, пока гандер его, наконец, заметил. В первый момент, Мелсер даже усомнился — тот ли это юноша, которого он знал. Конан добавил несколько дюймов росту и, по крайней мере, двадцать фунтов в весе. Все же, несмотря на внушительные размеры, он оставался молодым щенком, не вставшем полностью на ноги.

— Привет, — пробормотал Мелсер и добавил осторожно: — Между нами все еще мир?

Копье торчало в земле вроде рядом, но не так близко, как хотелось поселенцу, тем более что Конан выглядел быстрым и опасным противником.

— Никакая война между нами пока, во всяком случае, — подтвердил отрицать киммериец, — И не хочу с тобой ссориться специально.

Его аквилонский был все еще плох, но лучше чем в прошлый раз. Он явно успел достаточно пообщаться с соотечественниками Мелсера, за время своего последнего посещения фермы.

— Значит, не будешь специально искать со мной ссор? — поселенец незаметно сдвинулся поближе к копью и теперь смог бы воспользоваться им в случае возникновения каких-нибудь неприятностей. — А что? Может возникнуть повод?

— Конечно, — казалось, Конана удивил такой вопрос. — Ты — аквилонец. Захватчик. Не за что вас любить, — он чмокнул губами, чтобы Мелсеру стало более понятно.

Захватчик… Аквилонец… Фермер задавался вопросом: неужели в сердце каждого киммерийца гнездится ненависть, чтобы рано или поздно выплеснуться наружу? Вероятно, должны пройти долгие годы прежде, чем юг Киммерии полностью смирится с властью Аквилонии.

И все же Конан сказал, с грубоватой прямотой варвара, что пока не видит повода для ссоры с поселенцем. А у Мелсера, в свою очередь, не было причин не верить его словам. Ведь юноша открыто заявлял о своей ненависти к захватчикам, а не лично к нему.

— Где ты пропадал? Почему не появлялся так долго? — спросил гандер.

— Жил в моей деревне. Охотился в разных местах. Был какое-то время у пастуха, — ответил Конан. — И еще, я истреблять волков, — добавил он, став при этом будто бы выше ростом и осанистее.

— Рад за тебя, — искренне порадовался Мелсер.

Он знал, что в Киммерии водится гораздо больше серых хищников, чем в том же Гандерланде. Здесь их вой держал в напряжении на всем протяжении долгих зимних ночей. И он, несмотря на бдительность, все же лишился нескольких голов домашней скотины.

— Я также убивал волков, — объявил фермер киммерийцу.

— Работа для настоящих мужчин, — с одобрением кивнул Конан, и Мелсеру показалась, что похвала предназначалась больше для него самого. — Я хочу убивать всех волков в Киммерии, — добавил юноша, глядя при этом не на собеседника, а на юг — в сторону Венариума, который являлся главным бастионом аквилонцев в завоеванной стране.

Мелсеру привиделись волки, ходящие на двух ногах, а не на четырех, правда, он думал не о людях из Форта. Вместо них поселенец представил косматых дикарей, вроде этого молодого варвара. Он сомневался, что киммерийцы станут предупреждать кого-либо, когда выйдут на охоту.

Конан прервал мрачные размышления фермера довольно странным вопросом:

— Ты знаешь Стеркус? — он произнес чужое имя, чуть ли не по слогам, чтобы ненароком не ошибиться в произношении.

— Знаю ли я самого графа? Митра! Конечно, нет, — воскликнул Мелсер. — Но я слышал о нем, как и всякий аквилонец, живущий здесь.

Сосредоточившись на собственных мыслях, Конан даже не обратил внимание на слова: «аквилонец, живущий здесь». Он просто спросил:

— Что ты слышал про него?

— Ну, то, что граф назначен наместником этой области, — начал Мелсер, но Конан нетерпеливо махнул рукой, давая понять — ему это не интересно.

Фермер продолжил:

— Как человека, я не знаю его вовсе. Так, ходят разные сплетни…

Тут юноша перешел на родной язык, и из всего сказанного Мелсер не понял ни чего. Зато догадался, что большая часть этого была набором отборных проклятий. Уж слишком пламенными казались слова, слетавшие с губ молодого варвара. Правда, поселенец нисколько не пожалел, что не владеет киммерийской речью. Он наслаждался сладкоголосым пением далекой птицы, пока Конан изливал свой гнев.

Наконец, юноша справился с охватившей его яростью и попытался снова заговорить на языке цивилизованных людей:

— Рассказывай все, что слышал!..

К тому времени, когда до Мелсера дошло, что варвар не имеет ни малейшего права командовать им, он уже начал рассказывать:

— Говорят — Стеркус известный развратник. И если бы это были только слухи, то он бы сидел сейчас в Тарантии, и его бы не послали командовать армией, которая вторглась в Киммерию.

— Развратник… — снова Конан повторил слово, тщательно произнося каждый слог, — Что это означает?

— Это означает, что он любит преследовать женщин. Особенно, как болтают в народе, совсем молоденьких девушек. Хотя я не знаю, стоит ли верить подобным слухам. Но, если это правда, то считаю, что такое поведение недостойно мужчины.

— Кром! — только и выдавил из себя юноша.

В следующее мгновение, он уже словно испарился. Исчез также тихо и молниеносно, как незадолго до того возник в окрестностях фермы. Лишь кусты слегка задрожали, указывая в виде маленькой подсказки направление, в котором он скрылся. Но никаких звуков Мелсер не услышал.

Гандер пожал широкими плечами и вернулся к незаконченной работе. На ферме, особенно новой, всегда находилась масса дел. В какой-то момент, ему на ум пришло: «Почему молодой варвар интересуется аквилонским дворянином столь высокого ранга?». Однако, в бесконечной рутине хозяйственных работ, он быстро позабыл и про самого Конана и про его проблемы.

огда весна плавно перетекла в лето, Мордек стал полагать, что аквилонцы уже не будут мстить жителям деревни за исчезновение Хондрена. Наверное, все-таки Конан спрятал тело солдата достаточно хорошо, чтобы его случайно обнаружили. Кузнец не думал, что Тревиранас захватит и убьет заложников без веских оснований. Капитан из местного гарнизона производил впечатление порядочного человека, если, конечно, не брать в расчет тот факт, что он все-таки был врагом. А вот граф Стеркус, тот являл собой совсем другую историю. Всякий раз, когда Мордек видел командующего аквилонской армией, то представлял себе змею. А змеи, как известно, часто наносят удар без предупреждения.

Стеркус попадался на глаза кузнецу гораздо чаще, чем тот желал. Дворянин продолжал наносить визиты в Датхил, используя любой предлог. И всегда, когда граф находился в деревне, он считал обязательным для себя увидеться с дочерью Баларга.

После трех или четырех таких посещений, не оставалось сомнений, относительно грязных планов Стеркуса, хотя Конану все было ясно уже с первого раза. Мордек же сначала не разделял позицию сына в том, что аквилонец воспылал нездоровой страстью к столь молодой девушке, фактически Тарла была еще совсем ребенком. Но вскоре и кузнец не мог не замечать истинного положения дел. В нем тоже начала зреть лютая ненависть к Стеркусу, правда, не такая открытая, как у Конана. Ему хотелось раздавить наместника Нумедидеса подошвой сапога, словно ядовитую гадину, просто стереть с лица земли. Скверно было то, что Стеркус пока вел себя прилично, независимо от его тайных намерений. А еще хуже выглядело то, как Тарла сама принимает знаки внимания со стороны графа. Иной раз, Мордеку казалось, что она специально использует аквилонского дворянина, чтобы досадить Конану.

Вскоре, кузнец обнаружил, что не одинок в своей неприязни к Стеркусу. Гандеры и боссонцы из соседнего лагеря любили своего командующего едва ли больше него. И при этом они не стеснялись в выражениях, заходя в кузницу выпить кружку — другую пива.

— О, да. Это мерзкий тип, — в порыве пьяной откровенности болтал один из них. — Готовый на любой отвратительный поступок, если дело касается симпатичных маленьких девочек.

— Почему же тогда терпят такого человека? — спросил Мордек. — У нас в Киммерии, с этим долго бы не мирились. Его первый подобный проступок оказался бы для него и последним.

Гандер выпучил на него глаза.

— У вас ведь нет дворян, не так ли?

— Дворян? — кузнец тряхнул головой. — У нас есть вожди кланов. Но их выбирают за личные заслуги, а не за то, что когда-то сделали их предки.

— Я так и думал, — сказал гандер. — А у нас много плохих потомственных дворян. И мы вынуждены их терпеть. Правда, попадаются среди дворян и достойные люди. Но остальные считают, что если родился вельможей, то о собственной репутации не стоит беспокоиться. Можно продолжать делать все, что заблагорассудится.

Эти слова заставили Мордека призадуматься. Мелкие, бессмысленные стычки между кланами раздирали землю Киммерии в течение многих веков. Бывало даже, что распри вспыхивали в одной деревни. Но когда было, чтобы какой-нибудь киммериец признавал над собой власть любого другого человека? Даже лезвие меча у горла, вряд ли заставило бы северянина смалодушничать и изменить своим убеждениям. Скорее всего, он бы дрался насмерть. А если суждено было погибнуть, то он заодно бы прихватил с собой того, кто пытался его к этому принудить. Неужели пришельцы с юга не хотят видеть разницы между нравами своей родины и земли, в которую так нагло вторглись? Если так, то кузнец не сомневался, что их ждет еще немало проблем в Киммерии.

— И еще, — меж тем, продолжал гандер. — Разве можно предугадать, кто придет на смену Стеркусу, если с тем что-либо случится? Независимо от того, что там о нем болтают, граф остается храбрым воином. Неизвестно, в какую лужу бы мы сели, будь на его месте какой-нибудь надушенный, сладкоголосый придворный.

— Ты вроде говорил, что у вас есть и хорошие дворяне, — заметил Мордек.

— Так и есть, — сказал солдат, осушая очередную кружку.

Кузнец тут же снова ему подлил.

— Благодарю, — кивнул гандер. — В таких местах, как Тарантия — знати хоть пруд пруди. Но сюда их не заманить. Многих ты видел? Митра! В эти места поедет только человек без репутации. Ну, в лучшем случае, чтобы попытаться ее восстановить. Если заслуги уже есть, то велика вероятность, здесь их приумножить.

Если бы солдат говорил презрительно, то наверняка бы Мордек пришел в бешенство. Но гандер просто поведал кузнецу свое видение вещей. В душе Мордек оценил его откровенность. Он сам не думал, что кто-то из аквилонцев пожелает изучать обычаи и уклад завоеванного народа. А зря! Многое оказалось бы южан весьма поучительным.

— Ладно. Пора мне возвращаться в лагерь, — пробубнил гандер, поднимаясь на ноги. — Еще раз спасибо за пиво и компанию. Ты — хороший киммериец. Ты… — он заковылял прочь, шатаясь из стороны в сторону.

Возможно, вражеский солдат похвалил бы тем же тоном, что и Мордека, хорошую собаку. Кузнец с хрустом сжал кулаки.

— Хороший киммериец, не так ли? — прошептал он вслед гандеру. — Думаю, вскоре тебе представится шанс убедиться, насколько я действительно хорош.

Конан тратил все свое время или за работой в кузнице отца, или, что случалось чаще, в блужданиях по лесам, вдали от Датхила. Пусть он бродил в дебрях нечесаный и грязный, зато теперь не рисковал столкнуться с Тарлой посреди деревни и не видел, как Стеркус в очередной раз подкатывает к дому Баларга. Конан мог с легкостью расправиться с аквилонцем, и оружие вместе с доспехами не были тому помехой. Даже страх перед отцом и тот не смог бы удержать юношу. Наверняка бы Мордек не очень расстроился, увидев дворянина распластанного в грязи и истекающего кровью. Только опасения за судьбу Датхила удерживали его руку от рокового поступка.

Во время раздувания мехов, закалки стали или выполнения любой другой работы, которой нагружал его отец, Конан все равно мог бы видеть, как граф проезжает мимо. Ему точно бы захотелось схватить тяжелый молот Мордека и раскроить череп Стеркуса, точно так, как раньше раскроил Хондрену. Когда отец поручал ему ковать несложные изделия, он колотил по ним, вкладывая всю свою накопившуюся ярость.

Поэтому походы за пределы деревни в целом выглядели предпочтительнее. Там ему не грозили встречи со Стеркусом, и не нужно было вздрагивать от ревности и обиды каждый раз, когда его взгляд находил дочь ткача. В лесу он никого не видел и не с кем не разговаривал. Вспоминая свой последний разговор с Тарлой, юноша жалел, что не нашел тогда других слов. А что теперь, слоняясь среди сосен и душистых елей, он в состоянии изменить?

Однажды в полдень, взгромоздясь на большом сером валуне, молодой киммериец решил немного перекусить овсяными лепешками и куском сыра. Но тут, откуда-то сбоку раздался мужской голос:

— Я мог бы составить тебе компанию.

Конан опешил. Он не слышал ничьих шагов, не почувствовал чужого присутствия. Это казалось просто невозможным. Его рука быстро нащупала древко дротика, воткнутого в землю рядом.

— Кто ты? — спросил он грубо. — Что тебе надо?

— Я — просто дорожная пыль, хотя если тебе хочется знать мое имя, то зовут меня Рхайдерч, — поклонился незнакомец. — Я, можно так сказать, бродячий прорицатель, — он снова поклонился.

На вид ему было лет шестьдесят. Волосы густо припорошила седина. Белая борода свешивалась до середины груди. Его бесформенная домотканая одежда совершенно вылиняла. На шее болталось ожерелье из янтаря, отделанного медью. На руках виднелись такие же браслеты.

— Что же касается того, что мне надо… — продолжал странный пришелец, — ну, в общем, я не откажусь отведать хоть чего-нибудь после дальних странствий.

— Поделюсь, чем имею, — сказал Конан и протянул пару лепешек и полкуска сыра.

Старик начал есть с завидным аппетитом. Юноша некоторое время наблюдал за ним с растущим раздражением.

— Послушай, как тебе удалось подкрасться ко мне незаметно? — спросил он. — Кром! Ты бы мог перерезать мне горло и спокойно обобрать, а я бы так ничего и не понял. Или понял, но слишком поздно.

— Я не грабитель, парень. Я хожу — ищу то, что бесплатно дается, — глаза старика, серые как гранит, загадочно мерцали. — А тебе спасибо за доброту.

— Ты так и не ответил. Как удалось тебе застать меня врасплох? Я всегда думал, что ни волк, ни барс не смог бы проделать подобное, не говоря уж о человеке.

— Существуют способы, парень, — усмехнулся провидец. — Поверь, действительно существуют. Мне ведомы некоторые тайны, хотя далеко не все, что я хотел бы знать. Есть люди и мудрее меня.

— Научи меня! — воскликнул Конан.

Улыбка сползла с лица Рхайдерча. Он нахмурился и сказал серьезно:

— Возможно, судьбе была угодна наша встреча, остается выяснить так ли это. Дай мне свою руку, чтобы я смог по ней прочесть твое будущее.

Конан протянул ладонь старику. Две встретившиеся руки являли собой резкий контраст. Широкая, покрытая ссадинами и мозолями, лапища Конана с короткими грязными ногтями на крепких пальцах и длинная, узкая, довольно ухоженная, ладонь Рхайдерча. Юноша раньше встречал гадателей по руке, но странный старик не исследовал линии. Вместо этого, он прикрыл глаза, и что-то забормотал на незнакомом языке. Интонации были отчасти похожи на киммерийскую речь, но сын кузнеца не разобрал ни слова.

Внезапно, без всякого предупреждения, рука Рхайдерча словно тисками, сдавила ладонь Конана. При этом, глаза прорицателя широко раскрылись. Считая, что это проверка сил, юноша ответил на пожатие, вложив все силы. Он, по крайней мере, вдвое превосходил массой худощавого Рхайдерча. Но на длиннобородого странника его потуги не произвели никакого впечатления. Рука старика сжималась все сильнее и сильнее, почти сокрушая кости.

Вдруг, так же неожиданно, как начал сжимать, провидец расслабил хватку. Пот градом катился вниз со лба по бровям и впалым щекам. Большая капля повисла на кончике его длинного острого носа. Он резко смахнул пот с лица рукавом своего одеяния.

— Кром! — только и смог пробормотать старик, чувствовалось, что он потрясен до глубины души.

— Ну, что там? — хрипло спросил Конан. — Я подхожу для того, чтобы научиться твоим уловкам, скользить как тень меж деревьев?

— Ты подходишь для… — Рхайдерч снова утер брови. — Ты, как никто другой, подходишь для этой жизни, сын Мордека. Даже больше, чем я могу выразить словами. Никогда не видел подобного… — он запнулся и покачал головой. — Поистине, я даже теперь не знаю, правильно ли я прочитал…

— Откуда ты знаешь имя моего отца? — нахмурился юноша, уверенный, что не озвучивал этого.

— О, мне известно многое, — сказал Рхайдерч, его била дрожь, хотя день выдался не холодный. — Одна из вещей, которую я знаю — то, что более странной судьбы, которая ждет тебя, я никогда ни у кого не видел.

— Как это так? — удивился Конан и, видя, что провидец не спешит с ответом, попробовал зайти с другой стороны: — Если ты узрел мою судьбу, то наверняка в ней присутствовал аквилонец по имени Стеркус? — он, на всякий случай, не стал пояснять, что Стеркус командует аквилонской армией на захваченных землях Киммерии.

— Не нужно срезать саженцы, когда вокруг высокие деревья. Не нужно стрелять по воробьям, когда в небе парит ястреб, — Рхайдерч, казалось, смотрел сквозь Конана.

— Я не говорил о срезании чего-то или убийстве кого-то, — начал сердиться юноша.

Он знал, что некоторые из его соплеменников водят дружбу с захватчиками. Такого Конан не мог понять и принять, хотя такое случалось. Еще, он не признался о своей жажде крови Стеркуса этому странному человеку, которого видел первый раз в жизни. Но его признания или непризнания для ничего не значили для Рхайдерча.

— Из твоего рта не вырывались слова, — сказал прорицатель. — Твой дух кричал, хотя большой крик почти потопили меньшие.

— Ты, наконец, прояснишь смысл сказанного? — Конан сердился все больше. — Все твои изречения громоздятся и отскакивают друг от друга, а суть остается где-то в стороне.

— Если не можешь услышать, то хотя бы должен увидеть, — старик оставался по-прежнему загадочным. Словно перелетная птица, твоя судьба летит высоко и далеко. Я не могу сказать, как ты закончишь свои дни, и в каком месте. Но мне ведомо одно — это случится не в Киммерии.

— Все это глупости, а ты — лжец! — выкрикнул юноша. — Я уже сожалею, что накормил тебя вместо того, чтобы прогнать прочь.

Он надеялся хоть как-то задеть Рхайдерча, но пророк только улыбнулся.

— Наверное, не малый для тебя подвиг по отношению к моей персоне, раз так быстро пожалел. Только никогда не жалей о том, что уже сделал.

От этих слов гнев закипел в груди у сына кузнеца.

— Убирайся отсюда! — прорычал он. — Убирайся, или я не отвечаю за последствия, — юноша потянулся за дротиком, который держал под рукой все это время.

— Хорошо. Пусть будет по-твоему.

Рхайдерч мгновенно исчез, будто его никогда и не было. Вот только что, он стоял возле разъяренного Конана, а уже в следующий момент, сын кузнеца остался сидеть в одиночестве на своем валуне.

Слишком поздно до юноши дошло, что старик так и не научил его своим хитрым трюкам.

— Эй, вернись! Вернись, ты, старый вонючий мошенник! — закричал Конан, хотя Рхайдерч вряд ли заслуживал такое обидное прозвище, ведь он ни в чем не обманул молодого варвара.

Пророк не собирался возвращаться, чтобы обучать всяких невеж тайным знаниям. Так что Конану не довелось овладеть тогда искусством внезапного появления и исчезновения. Если и суждено было познать ему это впоследствии, то только благодаря собственному упорству.

А сейчас, молодой киммериец понуро сидел на камне, бормоча проклятия и сокрушаясь о пустой трате лепешек и сыра. Если б они сохранились, то, питаясь ими, Конан смог бы подольше оставаться в лесу и не возвращаться в Датхил, по крайней мере, в течение следующий половины дня. Быть вдали от деревни, особенно от дома Баларга — вот то, что он желал в настоящее время больше всего.

В тот же день, но чуть позже, Конан сумел раздобыть оленя. Пожалуй, это был его самый меткий выстрел в жизни. Стрела попала точно в сердце, и животное рухнуло замертво, не успев сделать и пары неровных шагов. Юноше хотелось реветь от восторга, как какому-нибудь дикому коту. Однако громкий крик мог привлечь любителей легкой наживы или падальщиков. Неважно, двуногих или на четырех лапах. Помня об этом, он сдержался.

Все же, удачливый охотник не остался без награды. Конан разжег маленький, почти бездымный костер и поджарил оленьи почки и кусочки печени вместе с грибами, найденными поблизости. После сытного ужина, он напился и умылся чистой, холодной водой из ближайшего ручья. Юноша прикопал остатки трапезы, затем завернул остальное мясо в шкуру оленя и запихнул между двух сосновых ветвей, как можно выше. Теперь волкам до него точно не добраться! Также забравшись на раскидистое дерево, он завернулся в плащ и заснул.

Проснувшись ранним утром перед восходом солнца, Конан первым делом поспешил к сосне, где спрятал мясо. Возле ствола на земле и на самой коре, почти на уровне его головы, виднелись следы волчьих когтей. Ночью звери сделали все возможное, чтобы ограбить охотника, но их усилия так и пропали даром.

Молодой киммериец снова запалил костерок и плотно позавтракал большими кусками печенки и сердцем оленя. Он сокрушался, что не может взять с собой столько свежего мяса. Посетовав, юноша взвалил на спину часть туши и двинулся по лесной тропинке к Датхилу.

Выехав из Форта Венариум, граф Стеркус проезжал по улицам городка, носившего такое же название. Аквилонцы продолжали расширять границы Венариума, и это должно было подтверждать тот факт, что цивилизация пришла на юг Киммерии. Но Стеркус придерживался иного мнения. Взирая на этот городок, он все больше укреплялся во мнении, что культурные ценности никогда не приживутся здесь.

Граф покидал шумные, зловонные улицы со вздохом облегчения. В отличие от такого места, киммерийская деревня, по крайней мере, оставалась чисто варварской территорией. Венариум же носил лишь безвкусную маску, пытаясь неумело подражать городам аквилонского королевства. Граф попробовал представить короля Нумедидеса или другого утонченного вельможу, который бы искренне восторгался таким диким захолустьем, но у него ничего не получилось. Любой, действительно культурный человек бежал бы сломя голову из этих ужасных мест.

— Да и не может быть иначе, — пробурчал Стеркус, пуская лошадь в галоп.

Безусловно, среди всего этого убожества при желании можно найти что-либо более — менее стоящее. И пример тому — девчонка из занюханной киммерийской деревушки. Он могла бы стать действительно приятным подарком, если удастся ее хорошенько обломать. Да и в самом процессе обольщения тоже имелась определенная изюминка.

Дворянин прикидывал: должен ли он забрать ее к себе в крепость и уже там превратить в послушную наложницу? Конечно, некоторые варвары никак не успокоятся по поводу предыдущей девушки, с которой он развлекался до недавнего времени. Но разве это может служить веской причиной, чтобы сдерживать свои эмоции? Тут нечто другое. Слишком явная демонстрация наклонностей графа в Тарантии закончилась для него позором. Если б не это, то он никогда бы не попал в такую, забытую богами, часть обитаемого мира. В некоторой сдержанности, Стеркус также видел пользу. Кроме того, такая игра может оказаться забавной.

Тем не менее, во всем другом, Стеркус не собирался себя ограничивать. Он ехал с обнаженным мечом, лежащим на поперек седла, готовым к немедленному применению. Должны пройти годы, прежде чем аквилонцы смогут ездить по этой стране без оружия наготове. Граф продолжал корить себя за то, что позволил своим офицерам убедить его воздержаться от мести киммерийцам за исчезновение гандера в окрестностях Датхила. Он продолжал считать, что солдат пропал не без чужой помощи. Будь по-другому, тогда нашли бы тело или хотя бы кости. А так — никаких следов.

Дорога была узкой. Не намного шире той, что оставалась до прихода аквилонской армии в эту злосчастную страну. Темные, колючие ели зловеще нависали с обеих сторон. Прекрасное место для внезапного нападения. Да и вообще, большая часть Киммерии являлась идеальным местом для засады. В этом крылась другая причина для сомнений относительно сгинувшего солдата по имени Хондрен.

— Проклятые, скрытные варвары, — то и дело бормотал про себя Стеркус.

Но варвар, которого он встретил на пути за очередным изгибом дороги, не прятался. Этот малый шагал вперед смело, как будто имел право свободного прохода, что и любой цивилизованный человек. Его волосы и борода поседели от времени. Единственные украшения, которые он носил, представляли собой ожерелье и браслеты из янтаря.

Граф чуть не наехал на дикаря. Он и сам вряд ли смог до конца осознать, что заставило его придержать лошадь.

— Эй, ты, — Стеркус ткнул пальцем в киммерийца, — Ну-ка отойди в сторону!

При этом дворянина не заботило, понимает ли варвар аквилонское наречие. Вполне достаточно, указующего перста и громкого командного голоса, чтобы догадаться о смысле сказанного.

Как оказалось, киммериец отлично понимал родной язык графа, и даже умел на нем разговаривать.

— Сейчас, сейчас, — сказал он миролюбиво. — Только сначала я хочу узнать, что за человек передо мной.

— Митра! Я покажу тебе, каков я человек! — разозлился Стеркус и замахнулся клинком. — Я тот, кто не потерпит любое препятствие на своем пути!

Он надеялся нагнать страху на варвара, но его ждало разочарование. Старик спокойно приблизился к дворянину и произнес:

— Если ты дашь мне свою ладонь, то я расскажу, что ждет тебя в дальнейшем.

Его слова показались графу любопытными.

— Ты прорицатель, не так ли? — спросил он и получил утвердительный кивок. — Ладно. Посмотрим, что ты за пророк, — сказал Стеркус, протягивая левую руку, чуть опустив меч в правой, — Но предупреждаю. Если вздумаешь, собака, выкинуть какую-нибудь шутку, то тут же расплатишься жизнью, — пообещал он.

— Можешь доверять мне, как собственному отцу, — сказал старик, чем вызвал оглушительный смех графа.

Он никогда бы не доверился своему папаше. Будь-то золото, вино или случайная женщина. Стеркус даже не представлял, что какому-то варвару может быть известно о его жизни больше, чем ему самому.

— Давай, начинай, — Стеркус подал ладонь вперед царственным жестом, подражая королю Нумедидесу.

Старик взял руку. Его собственная ладонь оказалась теплой и жесткой. Он кивал про себя — один, два, три раза.

— Ты обречен, — наконец, молвил прорицатель. — Тебя найдут. Нет смысла противиться, как нет смысла стоять на месте. На смену старому змею приходит молодой волк.

— Рассказывай свои лживые байки в другом месте, — прорычал Стеркус, вырывая свою руку. — Нет ни слова правды в твоем пророчестве. И тебе надо благодарить Митру за то, что я не отнял твою жизнь.

— Можешь теперь насмехаться, издеваться и злословить, — невозмутимо сказал киммериец. — Наступит день, когда тебе станет не до смеха. Время покажет, кто будет смеяться последним.

— Немедленно проваливай, или я проткну тебя мечом и оставлю валяться в пыли, — вконец разозлился граф. — Мне приходилось убивать более крепких людей, чем ты за меньшую дерзость!

— Все, ухожу. Но это ничего не меняет. Я отвечаю за свои слова. Я видел волка и сосчитал его зубы. Ладно. Можешь считать себя большим куском мяса, если тебе будет так легче. Вот, что я могу сказать в утешение.

С яростным криком Стеркус взмахнул мечом. Но киммериец, называвший себя предсказателем, проворно отскочил в сторону и скрылся между двумя стволами деревьев, которые росли так близко друг от друга, что дворянину пришлось бы спешиться, чтобы пуститься в погоню. Посчитав, что грязный варвар не стоит того времени, затраченного на погоню за ним, граф плюнул и продолжил путь к деревне.

К тому моменту, когда аквилонец добрался до Датхила, он почти забыл про предсказание варвара, если оно и было им в действительности. Граф крутил головой высматривая Тарлу. В своих фантазиях он уже неоднократно овладевал ею. Порой ему казалось, что сладостное ожидание иногда оказывается более привлекательным делом, чем быстрое исполнение всех тайных желаний.

Вскоре, ему попался на глаза сын кузнеца, который шел по улице с доказательством успешной охоты на плечах. Аквилонский дворянин осадил коня и помахал рукой.

— Привет, Конан, — выкрикнул он. — Как идут дела?

Лицо юноши пошло красными пятнами. Стеркус знал, что мальчишка его не жалует. Правда, это лишь подстегивало графа подразнить молодого киммерийца. Еще он подозревал Конана в юношеской привязанности к Тарле, но не видел смысла вообще заострять на этом внимание. Что может противопоставить юнец опыту и чувственной страсти взрослого?

— Я спросил — как ты? — повысил голос Стеркус.

— Хорошо, до настоящего времени, — ответил Конан, передразнивая манеру дворянина говорить.

Стеркус про себя отметил, что его акцент стал менее заметен с тех пор, как граф в последний раз посещал деревню. Видимо мальчишка еще и научился подражать звукам, словно попугай только лучше.

Аквилонец быстро понял, что Конан просто насмехается над ним. Любой из соотечественников графа, если б решился на подобную дерзость, то смыл бы такое оскорбление только своей кровью. В Аквилонии дуэльный кодекс чтили с давних пор. Но марать меч о какого-то малолетнего сына кузнеца из варварской страны, Стеркус счел ниже своего достоинства. Он пришпорил лошадь, и боевой конь рванулся вперед, грозя растоптать наглеца копытами. Но юноша проворно увернулся и отпрыгнул, несмотря на свой немалый вес и размер. Смеясь, Стеркус поскакал к дому ткача, к дому, где находился предмет его страсти.

Конан нашел свою мать за домашней работой. Она подвешивала большой котелок с водой на крюк над очагом.

— Тебе следует отдыхать, — сказал ей сын укоризненно.

— Да? Если я буду отдыхать, то кто же тогда приготовит вам еду? — удивилась Верина. — У нас ведь нет рабов. К тому же, как ты себе представляешь мой отдых? Когда твой отец начинает стучать, каждый удар молотка отдается в моей голове, — она потерла висок.

— Мне очень жаль, — пробормотал Конан, которому громкие звуки не мешали спать, даже если бы Мордек ковал очередной меч в шести дюймах от его уха. — Теперь посмотри, мама, какую я прекрасную добычу я принес из леса. У нас будет свежая оленина! — юноша снял со спины тюк с мясом.

Мать посмотрела, понюхала и закашлялась. К счастью, приступ долго не продлился.

— Это на завтра, — сказала она без особого восторга. — Сегодня у нас будет тушеная курица. Думаю, ее нам хватит.

— Ну… — протянул Конан разочарованно. — Ладно, — он постарался убедить себя, что мать права.

— Если хочешь быть полезным, пойди, настругай репу, пастернак и лук, а также поруби кочан капусты. Он давно уже лежит и его надо быстрее использовать, пока совсем не увял, — сказала Верина.

— Как скажешь, — не стал спорить сын.

Когда Конан кромсал овощи ножом, то сильно сожалел, что это не была плоть графа Стеркуса. Ему воочию привиделась кровь, бьющая струей из репы, вместо бесцветного сока. Это его вдохновило, и он работал с завидным усердием.

— Спокойней, спокойней, — дала совет мать. — Все же овощи не головы врагов, которые надлежит повесить над дверями дома. Никакой потребности в расправе здесь нет.

— Еще как есть! — воскликнул Конан. — Если кого-то и надо уничтожить немедленно, то только того самого проклятого аквилонца.

— Сомневаюсь, что он настолько хуже остальных захватчиков, — вздохнула женщина.

— Нет, хуже, — настаивал Конан. — То, что он все время вынюхивает и вьется вокруг деревни — не иначе, как мерзость, — сын постеснялся пояснять матери, что имел в виду в основном Тарлу.

Но она и без того поняла, о чем речь.

— Это все из-за девчонки, — сказала Верина, покачав головой. — Если бы не она, то и аквилонцу было бы нечего тут делать. Я не знаю, почему ты так переживаешь за нее. Дочь ткача тебя недостойна.

В ответ, Конан накинулся на овощи с еще большим ожесточением. Откуда матери известно, кто подходит — кто не подходит для него? Он сам в этом до конца не разобрался. Становясь с каждым днем все взрослее, Конан стал меньше думать о том — действительно ли Тарла так уж хороша. Другое дело — как дочь Баларга относится к нему? Лишь это пробуждало в юноше жгучий интерес.

— Ладно. Не обращай внимания на мои слова, — добавила мать. — Я уверена, что после моей смерти, вы с отцом прекрасно разберетесь, относительно своих симпатий, — ее снова скрутил приступ кашля, правда, не столь жестокий.

— Вот. Выпей воды, мама, — Конан поспешно налил питье из кувшина в кружку.

Пока Верина пила, сын стоял рядом. Он помнил не столь уж далекие времена, когда его мать была выше него ростом. Теперь юноша намного возвышался над ней. Наверное, скоро он обгонит даже отца. Такие перспективы не могли не радовать. А ведь никто в Датхиле и близко не мог сравниться статью с кузнецом.

Тут в кухню зашел Мордек, будто мысли о нем чудесным образом воплотились в реальность. Ручейки пота стекали с покрасневшего лица и с предплечий, смывая сажу и копоть.

— Я бы также не отказался от кружки воды, сынок, — прохрипел он. — Будь добр, налей и мне.

Конан выполнил его просьбу.

— Благодарю, — Модек осушил большую кружку в один глоток, потом сам наполнил ее снова до краев, но пить не стал, а вылил на голову. — Уффф! — он выдохнул удовлетворенно и не стал вытирать воду, струящуюся по волосам и бороде, капающую с кончика носа.

— Когда ты заходишь, моя кухня сразу превращается в свинарник, — буркнула Верина недовольно.

Как и в кузнице, пол здесь тоже был земляной. Когда на него попадала влага, то действительно становилось грязно.

— Да он скоро высохнет, — пожал плечами кузнец, глядя на мокрый пол. — Что касается меня, то мне это было просто необходимо. Кром! Я удивляюсь, как я не зашипел, словно раскаленное железо, когда плеснул на себя водой.

— Ты сегодня видел Стеркуса, отец? — спросил Конан.

— Конечно, рассмотрел даже слишком хорошо, — скривился Мордек. — И что из того?

— Разве у него не лицо человека, который заслужил смерть? — попытался уточнить помрачневший юноша.

— Видал я людей, которые будут посимпатичнее на первый взгляд, — ответил его отец. — Но я догадываюсь, что тебя больше беспокоит не то, как он выглядит, а в чью сторону смотрит.

Конан густо покраснел. В тот момент ему тоже мучительно захотелось кружку ледяной воды. Но, заупрямившись, как всегда, он сказал:

— Аквилонцу здесь не место.

— Видимо, Стеркус считает иначе, — усмехнулся Мордек.

— Ну, а я думаю, он собирается… — начал юноша и запнулся.

Конан не решался сказать при матери, каковы грязные намерения графа. Слова застряли в горле.

— Что ты думаешь, не имеет значения, — сказал отец. — Прежде всего, хотелось бы знать, что думает Баларг. В конце концов, это его родная дочь.

За спиной Мордека Верина вновь скорбно покачала головой.

— Почему же тогда Баларг не предпринимает никаких мер? — воскликнул Конан.

— В настоящее время я сам хочу, чтобы он хоть как-то повлиял на ситуацию, — нахмурился кузнец. — И желаю, чтобы Тарла прекратила прихорашиваться всякий раз, когда только завидит аквилонского дворянина. Баларг должен серьезно с ней поговорить. Но мир устроен таким, каков он есть. И остается лишь сожалеть, что нам не дано изменять положение некоторых вещей. Может, именно поэтому, Кром не хочет прислушиваться к нашим просьбам и молитвам.

Конан едва воспринимал отцовские откровения. Видя такое, Мордек предположил, что осуждение поведения Тарлы только приводит сына в бешенство. И это несмотря на то, что девчонка не хочет с ним общаться и оказывает явное предпочтение Стеркусу. Верина опять начала кашлять, но юноша обратил на нее не больше внимания, чем на слова отца.

Кузнец отвел жену назад в спальню. С мрачным, усталым лицом он возвратился на кухню и молча занялся приготовлением ужина, который она так и не закончила.

В период сбора урожая, Датхил будто вымирал. Даже те люди, кто не участвовал в посеве, сейчас вышли в поля, чтобы помочь убрать рожь и овес. Пока погода позволяла, и не начались дожди, требовалось спрятать спелое зерно в амбары. От этого зависела надежда на сытую жизнь в течение долгой зимы.

Мордек и Конан тоже работали косами, лезвия которых кузнец тщательно заточил. Невдалеке трудился и Баларг. Тарла, наряду с другими женщинами обвязывала снопы. За всем этим молча наблюдали аквилонские солдаты из своего лагеря поблизости. Ни один из них не вызвался помочь киммерийцам. В первую осень своего пребывания на захваченной земле, они пытались присоединиться к деревенским жителям. Но все в Датхиле делали вид, что не замечают таких помощников. Из этого аквилонцы сделали вывод: их пока терпят, но никогда им не будут здесь рады.

Мордек выпрямился. Он хмыкнул и потер поясницу.

— Все же такая работа не по мне, — проворчал кузнец. — И каждый год моя спина напоминает об этом все громче и громче.

Его сын продолжал неустанно махать косой. Этим он напоминал водяной поток, который без устали крутит жернова мельницы, перемалывая зерно в муку. В свои неполные четырнадцать лет, он был столь же далек от боли в костях, как от седых волос и клюки.

Как всякий селянин, юноша частенько с тревогой посматривал на небеса. Низкая облачность и густые туманы были обыденным явлением даже в разгар лета. А сейчас и подавно вызывали беспокойство. Дождь во время уборки урожая мог бы стать настоящим бедствием. Но хуже всего был град. Если он пойдет, то, скорее всего, многие старики, женщины и маленькие дети рисковали не встретить следующую весну. Надеяться, по словам Мордека, на Крома не приходилось и все, понимая ответственность, вышли на покос.

Нагнуться. Махнуть косой. Увидеть падающие колосья. Выпрямиться. Шагнуть вперед. И снова по кругу. Так проходила сегодняшняя жизнь Конана. От первых лучей солнца до глубоких сумерек. Все трудоспособные мужчины и подростки Датхила работали точно также. Исключение составлял только пастух Нектан, который не оставлял свою отару даже ради урожая.

С наступлением темноты, мужчины разошлись по домам. Голодные, как волки, они наскоро заглотили еду и пиво. После чего, замертво повалились на свои ложа. Чтобы утром, перекусив кашей или лепешками и наполнив мешочки теме же лепешками и сыром про запас, вернуться на изнурительную работу.

В конце концов, на полях остались одиноко торчать лишь редкие колосья. Не считая их, урожай был собран. И тогда, уставшие, заросшие и покрытые грязью, жители Датхила решили устроить день отдыха. В первую очередь, и мужчины и женщины хорошенько отоспались. Потом, поднявшись, занялись только самыми необходимыми делами. Все остальное могло подождать. Множество семей нагревало воду для купания, ведь даже простое умывание уходило на задний план во время страды.

Наступил день праздника. По вековым традициям, народ Киммерии отмечал этот день независимо от того, хорош или плох выдался урожай. Если хорош, то люди праздновали, поскольку это было событие само по себе. Если наоборот, то они тоже пировали, чтобы бросить вызов в лицо судьбе. Тушились цыплята. Хозяйки жарили уток и гусей, бережливо собирая жир. На вертелах шипели свиные туши. Из погребов доставались бочки и кувшины с пивом.

Как любой киммериец, Конан пристрастился к пиву, едва ли не с тех пор, когда бросил сосать грудь матери. Оно было куда приятнее и наверняка полезнее, чем простая вода. Правда, юноша знал ему меру. От сильных возлияний, по утру болела голова, и он помнил об этом. Тем не менее, сегодня пиво лилось в его желудок рекой. Конан наделся, что оно придаст ему храбрости в предстоящем разговоре с Тарлой. Оставались некоторые слова, которые он хотел ей сказать.

Но разговор не состоялся, поскольку после полудня в Датхиле объявился граф Стеркус. Дворянин восседал верхом на коне. И что необычно, к спине лошади были приторочены несколько пузатых бочонков. Высмотрев в толпе селян кузнеца, он поманил его пальцем.

— Подойди ко мне, добрый человек, и послужи для меня переводчиком, — сказал граф на своем родном языке, стараясь казаться предельно вежливым.

— Хорошо, — кивнул Мордек, подходя к аквилонцу, — Что переводить?

— Скажи односельчанам, что до меня дошли слухи о вашем празднике. Передай им также, что никакой пир не будет таковым являться без хорошего вина, — Стеркус указал на круп лошади. — Я считаю, этого достаточно, чтобы поставить последний штрих.

Скорее всего, граф никогда бы не купил себе популярность или хотя бы терпимость даже золотом. Но с вином была другая история. Киммерийцы с удовольствием пили этот напиток, когда удавалось достать. Его изредка привозили аквилонские торговцы на землю варваров, где никакие виноградники просто не могли произрастать. И тут вдруг внушительная партия крепкого, сладкого напитка к празднику урожая! Воистину, хитрый дворянин знал, какой монетой подкупить народ.

И теперь он мог угощать Тарлу красной кровью винограда. Подшучивать над ней, когда походка девушки сделалась шаткой, и язык стал заплетаться. Кружить ее в зажигательном аквилонском танце под звуки дудок и бубнов. Кто мог сейчас воспрепятствовать ему? Никто! Даже тот же Конан, вновь отодвинутый на задний план.

хайдерч — прорицатель решил зазимовать в Датхиле. Время от времени он приносил существенную пользу жителям деревни. Однажды жена Баларга потеряла серебряное кольцо, и старик тогда велел ей зарезать одну из куриц. И точно, в желудке птицы обнаружилось пропавшее кольцо. Вероятно, оно соскользнуло с пальца, когда женщина сыпала зерно для цыплят. В благодарность, жена Баларга кормила провидца в течение недели, хотя сама никогда не являлась примером великодушия. Наверное, она действительно дорожила вещицей.

Рхайдерч также попытался отыскать четырех овец, отбившихся от отары Нектана во время метели, которая быстро замела все следы на тропинках. Он посоветовал пастуху пойти к красной скале и поискать под высокой елью. Нектан знал тот красноватый валун у опушки леса. Правда нашлась всего одна овца, но пастух и тому был рад, рассудив, что одна все же лучше, чем вообще ничего.

Конечно, силы ясновидящего были не безграничны, по крайней мере, не такие, как он сам того бы желал. Хотя, за исключением досадного промаха с овцами, он, как правило, не ошибался. И все же, больше приходилось перебиваться случайной работой, чтобы иметь пищу и кров. И, что удивительно, он справлялся с ней лучше, чем большинство остальных людей.

Как-то по утру в начале весны, Конан натолкнулся на старика, ремонтирующего стену соседнего дома. Рхайдерч не в первый раз занимался подобной работой, и все делал с умом, используя надлежащее количество прутьев и глины.

— Добрый день, — кивнул он юноши и пояснил: — После этого, я постелю на крышу больше соломы, и тогда стена не будет расползаться от дождя.

— Наверняка, это укрепит дом, — согласился сын кузнеца и, чуть поколебавшись, спросил: — Как тебе удается видеть невидимое?

Странно, но Рхайдерч отнесся к вопросу серьезно.

— Я и сам не знаю, парень, — вздохнул он. — Могу лишь сказать, что просто вижу. Иногда столь ясно, как, например, сейчас тебя, будто все происходит перед моими глазами. Бывает, что смутно. Но и этого порой бывает достаточно простому человеку, который хочет узнать свое будущие. А иногда случается так, что ни я, ни он не могут расшифровать видение.

— А бывает, когда ты оказываешься не прав?

— Не прав? — старик задумался. — Видишь ли, в некоторые моменты, я не могу с достоверностью сказать, что именно сбудется из того, что мне открылось. Но это видимо не то, о чем ты хотел узнать, не так ли?

Сын кузнеца помотал головой, и Рхайдерч, еще немного подумав, добавил:

— Мне не кажется, что мои предсказания ложны. Обычно, все равно что-нибудь сбывается из увиденного мной.

— Так я и думал, — сказал Конан. — А тогда ответь на вопрос: Что ты видел, относительно нашего народа и аквилонцев?

— До сих пор практически ничего, чего бы тебе хотелось услышать.

— Ну, так все же, смог бы попытаться? — спросил юноша нетерпеливо.

— Могу ли я вызвать видения специально, особенно под давлением? — нахмурился прорицатель. — Никогда не пробовал и не знаю, стоит ли…

— Но это крайне важно для всех нас, — возразил Конан.

— Действительно важно, — признал Рхайдерч. — Ладно, парень. Я попробую. Пусть никто не говорит, что я избегал помощи киммерийцам.

Он стоял неподвижно на обочине — худощавый старик с длинными, покрытыми грязью, руками. Его губы шевелились. Сначала беззвучно, затем послышалось подобие песнопения. У Конана по спине побежали мурашки. Сын кузнеца понял, что провидец пытается проникнуть за завесу неведомого. Потом взгляд Рхайдерча переместился на юношу, но тот был не уверен, что старик видит его. Очевидно, в какие бы туманные дали не заглядывал Рхайдерч, там явно не было деревеньки, где жила семья Конана.

Провидец внезапно вздрогнул. Его веки широко распахнулись. Глаза чуть не выкатились из орбит.

— О, Кром! — пробормотал он, возможно, действительно обращаясь к северному божеству. — Кровь и внутренности кругом! Великое горе и пламя войны! Честь и слава! Ужас и смерть! Война без милосердия до полного уничтожения! Безжалостная битва до последней капли крови! — продолжал твердить старик замогильным голосом.

Конана трясло. Он услышал больше, чем ожидал. Рхайдерч продолжал дергаться, словно в припадке.

— Но кто победит? — хрипло спросил юноша. — Кто? — остальное его не интересовало.

— Война и горе! — повторил провидец, теперь взгляд старика стал острым, словно лезвие меча. — Датхил погибнет мучительной смертью. Золотой лев, — он снова дернулся. — Да, знамя золотого льва реет над головами.

— Нет! — из горла Конана вырвался крик, полный страдания, сейчас он горько раскаивался за свое любопытство. — Нет! Пусть это не случится! Не говори мне про победу проклятых аквилонцев.

Рхайдерч несколько раз моргнул. Только после того, как ясновидящий изрек пророчество, взгляд его постепенно делался осмысленным.

— Что я говорил? — озабоченно спросил он.

— А то ты не знаешь? — воскликнул сын кузнеца.

Старик отрицательно покачал головой. Хотя казалось, что он уже вернулся в реальный мир, вид его был бледен и скорбен, как у человека, только что выздоровевшего после затяжной лихорадки. Конану пришлось, скрипя сердце, пересказать слова пророчества.

Провидец выслушал все в тишине. Он посмотрел на свои руки, перемазанные в глине, так, будто на них запеклась кровь.

— Не знаю, чем утешить тебя, парень, — наконец, произнес Рхайдерч. — Предсказание и реальные события будущего не всегда одно и тоже. Предсказание похоже на тень. И как любая тень, оно может двигаться, расти или сжиматься, в зависимости от того, куда попадает свет.

— Кром! Слабое утешение, — хмыкнул Конан. — Ты видел жителей деревни мертвыми. Скажи, куда и как эта тень должна сдвинуться? Ты просто мерзкий старый ворон с куском падали во рту!

— Если обвиняешь меня во лжи — ударь, может, тебе станет легче, — склонил голову Рхайдерч.

Но вместо удара, Конан только грязно выругался. Он резко развернулся на пятках и кинулся вон из Датхила. Избиение или даже убийство старика ничего бы не изменило. Другое дело его слова. Но как можно убить пророчество? Оно бы все равно продолжало жить, пока течение времени не опровергнет или не подтвердит его. Сын кузнеца был слишком уверен в страшном финале грядущего. Рхайдерч — не совсем обычный человек и его ужасные слова, возможно, являлись правдой.

Пряный, с ароматом хвои, воздух обволакивал Конана, когда он мчался по лесу. Грязная деревня со своим зловонием экскрементов, дыма, немытых тел и копоти осталась позади. Только зловещее пророчество никуда не делось. Оно следовало за ним по пятам, ни на шаг не отставая. Просто бегство от действительности было единственным, что на тот момент мог предпринять юноша.

С высокой ели раздалось возмущенное карканье. Конан остановился и погрозил кулаком большой черной птице.

— Убирайся, проклятый трупоед! — крикнул он, наклоняясь, чтобы набрать камней. — Не надейся, что накормишь своих птенцов моей плотью.

Мудрый ворон, знающий людские повадки, шумно хлопая крыльями, поднялся в воздух. Конан запустил в его сторону камнем, скорее от отчаяния, чем всерьез, рассчитывая попасть в цель. Булыжник лишь слегка чиркнул по кончику левого крыла. Птица еще раз хрипло каркнула и скрылась за верхушками деревьев.

— И забирай все беды с собой, будь ты проклят! — кричал вслед Конан, но густой лес, казалось, поглощал его слова.

Он спрашивал себя: достигнут ли проклятия ворона? Конечно, надежда не велика. Если б было иначе, и проклятия действительно могли воплощаться в жизнь, то аквилонцы давно бы исчезли из Киммерии.

Очень скоро, Конан обнаружил, что при нем только разделочный нож, висящий на поясе, поскольку он сбежал из деревни в порыве гнева, без всяких мыслей о возможных последствиях. Теперь же, когда пыл несколько угас, он остро ощутил нехватку лука или копья. Нож представлял собой плохое оружие против волка, не говоря уж про рысь или барса. Сначала, юноша собрался было бежать обратно в Датхил, но тут же застыл на месте. Что сделают жители деревни, которые видели его сумбурное бегство, после быстрого возвращения сына кузнеца? Наверняка станут смеяться над ним в лицо или потихоньку за спиной!

Гордость — страшная вещь. Из-за нее юноша предпочел подвергнуть риску собственную жизнь, чем быть осмеянным односельчанами. Скорее всего, на его месте так бы поступил любой другой человек в Датхиле. Недостаток в материальных благах, киммерийцы восполняли изобилием природной гордости. Если б не она, то северяне меньше бы занимались меж клановыми распрями, и их раскол не сыграл бы на руку аквилонцам. Но ничего подобного не приходило на ум. Сын кузнеца знал, что скорее погибнет в схватке со зверем, чем станет посмешищем для друзей и знакомых.

Прут, хрустнувший под чьей-то ногой, заставил его замереть, словно осторожное животное. Следом раздалась приглушенная ругань на аквилонском языке. Конан чуть не прыснул. Он всегда любил подтрунивать над неловкостью других. А тут и говорить нечего. Захватчики, рыскающие по лесу, создавали, наверное, больше шума, чем стадо скота.

Поскольку Конан любил развлекаться над подобными недотепами и прежде, то сейчас с удовольствием издалека наблюдал за этими аквилонцами. Более того, он мог бы даже, шутки ради, подобраться к ним вплотную, а те, все равно вряд ли заметили бы его присутствие. Аквилонцы ломились вперед, громогласно объявляя всему лесу о своем присутствии. Глядя на них, юноша закусил губу, чтобы сдержать смешок.

Тем временем, еще кто-то раздавил очередную толстую ветку.

— Ты просто неуклюжий болван, — обругал ротозея боссонец. — Неужели ты думаешь, что нам удастся изловить какую-нибудь дичь при таком, создаваемом тобой, шуме?

— Ох, а кто там нашумел в последний раз? — не полез за словом в карман гандер. — Ты ступаешь так, словно твои сапоги набиты булыжниками.

— Лучше расскажи о булыжниках в своей черепушке, демон тебя побери! — парировал боссонец и руками оттопырил свои уши. — Если хорошенько прислушаешься, то сможешь услышать топот зверья, разбегающегося от нас.

— Да, только не в этом лесу, — тряхнул головой гандер. — Добрая половина всех, кто здесь живет, желает нашей смерти.

Конан про себя кивнул. Ему, как никому другому, хотелось истребить захватчиков, топтавших леса его родины с тех пор, как впервые их увидел. Он находился достаточно близко, чтобы раскроить черепа нескольких охотников метко брошенными камнями. Но даже если удастся убить их всех, то какая участь ждет Датхил? Юноша воздержался от метания камней, но подобрался ближе к аквилонцам, чтобы лучше слышать их речи.

— Все в этой стране хотят нас уничтожить, — добавил другой гандер, впервые вступивший в разговор (Конан вновь согласно кивнул). — И еще хочу вам сказать, что наш разлюбезный граф пальцем не хочет пошевелить для нашего благополучия. Для него, видите ли, приятнее проводить время с той девчонкой из деревни.

Это удивило Конана. Даже аквилонцы понимали, что Стеркус забросил дела, которыми должен заниматься по статусу. Сын кузнеца не верил своим ушам. Почему же тогда они не воздействуют на графа?

— Попробуй, скажи ему об этом сам! Ты тут же почувствуешь петлю на своей шее, Валт, — рассмеялся боссонский стрелок. — И не советую также кому-либо распространяться о подобном — результат будет однозначным. В наше время любому опасно доверять. Стеркус не терпит людей, которые лезут со своими указаниями: что он должен, а что не должен делать.

— Король Нумедидес указал ему его место, — возразил первый улыбчивый гандер, казавшийся моложе годами Валта. — Именно поэтому Стеркус здесь. Не все ему портить молодых девушек дома.

— Да, но есть разница, — ответил боссонец. — Нумедидес вправе приказывать кому угодно. На то он и король. А что ты можешь? Да ты просто жалкий пикинер, без всяких прав, с испачканными в дерьме сапогами. Кто станет прислушиваться к твоему лепету?

Если бы такое сказали Конану, то сын кузнеца приложил бы все усилия, чтобы убить обидчика. Не один киммериец не стерпит подобную грубость от другого человека. В то же время, любой из них не признает, что сосед красноречивее его самого. Вождями кланов становились не болтуны и не те, кто кичился древностью рода. Ими становились люди мудрые и уверенные в своих силах. Каждый мог бросить вызов вождю, а многие так часто и поступали. И если в цивилизованном мире все тряслись от страха перед каким-то злобным дворянином, то Конан не хотел быть частью этого мира. Лучше продолжать жить в варварстве, в котором родился и вырос. Его отец видел в цивилизации определенные выгоды. Но если он считал ее социальную систему более высокой, чем в Киммерии, тогда Мордек просто слепец.

Поразительно, но вместо того, чтобы принять слова лучника за смертельное оскорбление, гандер засмеялся.

— А у тебя, Бенно, дерьмо капает с языка, — сказал он. — Вот почему тебя так все любят.

Ответ Бенно пополнил словарный запас Конана несколькими новыми аквилонскими ругательствами. Юноша не до конца понял их смысл, зато звучали они великолепно, слетая с губ боссонца непристойной музыкой. Гандер же, тот, которому предназначалась ругань, лишь весело хохотал. Тогда Конан, наконец, усвоил — в их мире друзья имеют особые привилегии.

На некоторое время, он позабыл об убийстве захватчиков. Тайное преследование и наблюдение за ними все больше превращалось в увлекательную игру.

Грант терпеть не мог киммерийские леса. Даже идя рядом с товарищами, он чувствовал себе блохой, пробивающейся через спутанный мех какой-то гигантской, косматой собаки. Правда, он не жаловался и не делился своими соображениями с Валтом или Бенно, не без основания полагая, что те максимально используют это для очередных насмешек.

Когда гандер на мгновение остановился, двое других солдат, как по команде, тоже замерли.

— Что такое? — встревожился Валт. — Ты что-то видел или услышал? — он казался более напряженным, чем доселе, возможно, на него тоже действовала зловещая тишина необъятных лесов.

— Вроде бы, ничего, — покачал головой Грант. — Но не удивлюсь, если большая часть варваров засядет в кустах в пятидесяти футах от нас, а мы их так и не заметим.

— Пух! — Бенно шутки ради ткнул себя пальцем в грудь, изображая воткнутую стрелу. — Митра! Да мы бы обнаружили проклятых дикарей моментально.

Гранта терзали нехорошие предчувствия. Поэтому он прислушался снова и покрутил головой по сторонам. Однако кругом все было тихо и не наблюдалось никакого движения. Вот только в затылке покалывало ощущение чьего-то злого присутствия. Гандер что-то забормотал себе под нос.

— По-прежнему трусишь? — оскалился Валт.

— Да не трушу я, — Грант пробовал подобрать слова. — Понимаешь, такое чувство, будто гусь только что прошел по моей могиле.

— Ты сам — глупый гусь! — заметил его кузен.

Грант насупился. Другого ответа он от своего родича и не ожидал.

— Если кто-то и пройдет по твоей могиле в этих краях, то уж никак не гусь, — добавил Бенно. — Скорее всего, это окажется какая-нибудь рысь, а то и дракон с острыми, длинными когтями. Так что о гусях следует думать меньше всего.

Но эти слова только усилили беспокойство Гранта, хотя вроде веских причин для этого не было. Пытаясь взять себя в руки, он прислонился к шершавой коре огромной ели. Возможно, дерево выросло прежде, чем кочевые хайборийские племена основали аквилонское королевство на землях древнего, пронизанного колдовством, Ахерона. Наверное, даже тогда этот лес принадлежал Киммерии.

Размышления о Киммерии естественно натолкнули его на мысли о суровом народе, населяющем ее земли. Воспоминание о варварах только добавили неловкости к положению.

— Они сейчас выглядят не такими забитыми, как в первое время после разгрома, — гандер снова подыскивал нужные слова.

Оба его товарища даже не стали уточнять, кого он имел в виду.

— У киммерийцев было несколько лет, чтобы зализать раны и задуматься о реванше, — хмурясь, сказал Валт. — И что из этого вытекает? Наше дружеское отношение к ним порождает только презрение дикарей. Они видят нас, пьющими пиво и мирно копающимися в земле. Варвары, должно быть, уже стали забывать, какие мы в бою.

— Нам следовало не останавливаться на достигнутом, — вставил Бенно. — Мы должны были откусить, как можно больший кусок от этой проклятой земли.

— По моему мнению, вряд ли такое бы удалось, — возразил Грант. — Даже то, что случилось можно отнести к счастливому стечению обстоятельств. У варваров был шанс побить нас у Форта Венариум. И им это почти удалось, демон их побери!

— Думаю, они об этом помнят, — согласился Валт. — Все можно прочесть на их рожах, когда заглядываешь в Датхил. Как я говорил, киммерийцы практически зализали раны. И теперь ждут только подходящего момента, чтобы напасть.

На сей раз, Бенно взаправду достал стрелу и положил на тетиву лука.

— Пусть попробуют, мне есть, чем ответить.

— Сейчас наша численность гораздо больше, чем когда армия входила в Киммерию, — резонно заметил младший из гандеров. — Каждый поселенец в состоянии владеть оружием. Будь то копье, меч, лук или, в крайнем случае, топор.

— Мне все-таки жаль, что мы не покорили все Киммерию, — упорно твердил боссонец.

К раздражению Гранта, его кузен неожиданно принял точку зрения Бенно.

— Я и сам так считаю, — сказал он, поворачиваясь на север. — Сколько там может проживать киммерийцев? А сколько из них смогут выступить против нас? У скольких сохранился боевой дух?

Да, Грант всегда ненавидел киммерийские леса. Они покрывали весь ландшафт до горизонта широким, непроницаемым плащом. Сколько варваров скрывается за зеленым пологом? У него не было ответа на этот вопрос. Оставалось только надеяться, что всем аквилонцам и ему, в том числе, никогда не придется считать их количество.

Мордек занимался одним из самых несложных видов ковки. Он раскалил железную полоску в жерле печи и изогнул один конец в форме ручки. Потом снял клещами с наковальни и просто положил заготовку в сторонку, чтобы та самостоятельно остыла.

После чего, отложив также клещи, кузнец направился в спальню, проведать жену. Верина лежала, забывшись в беспокойном сне. Ее лицо осунулось еще больше и выглядело более бледным, чем до аквилонского вторжения. Губы приобрели ярко выраженный синеватый оттенок. Широкая грудь Мордека поднялась в скорбном вздохе. Сколько она еще протянет? Как дальше жить ему и Конану, когда, смерть, наконец, победит в длительной, безнадежной борьбе?

Кузнец снова тяжко вздохнул, но тут же расправил плечи. Пока что еще жена нуждается в нем. Однако пора бы и Конану уже вернуться с охоты. Чтобы немного развеяться, Мордек вышел из кузницы на свежий воздух.

На узкой улице Датхила с криками носились мальчишки, гоняли кожаный мяч. Негодующе кудахтали цыплята. Они махали своими короткими, почти бесполезными крыльями, спеша убраться с пути подростков. Собаки, в отличие от них, с радостным лаем бегали вместе с ребятами. Им также хотелось играть. У соседских дверей пятнистый кот широко зевнул и потянулся, всем своим видом говоря, что такая бессмысленная трата сил не для него.

Мордек шагал через весь этот уличный хаос так, словно его вовсе не существовало. Мальчишки, собаки и даже куры расступались перед ним. Кот лишь покосился, затем снова лениво зевнул и, прикрыв глаза от солнца кончиком пушистого хвоста, безмятежно задремал. Мордек далеко идти не собирался и скоро свернул к дому ткача.

Баларг возился у ткацкого станка. После прихода гостя, он еще что-то некоторое время подправлял.

— Добрый день, — наконец, кивнул ткач довольно приветливо. — Ты выглядишь озабоченным.

— Действительно. Так и есть, — ответный кивок кузнеца вышел мрачным и тяжелым, словно сделанный из металла, с которым он работал.

— Ну, садись и рассказывай, коли пришел, — Баларг указал на свободный табурет.

— Я лучше постою, — отказался от предложения Мордек.

Пожав плечами, ткач тогда тоже поднялся на ноги. Он не был столь же широк в плечах как кузнец, но, пожалуй, больше чем кто-либо в Датхиле соответствовал ему в росте. Встав с табурета, Баларг, вероятно, хотел показать Мордеку, что не собирается позволять гостю нависать над ним. Однако тот проигнорировал подобную мелочь.

— Мой приход имеет отношение к твоей дочери, — подался вперед кузнец.

— К Тарле? — брови Баларга удивленно поползли вверх. — Мы, вроде бы, прежде уже все обсудили. Но если тебе есть, что добавить и ты решил вернуться к этому разговору, что ж я готов выслушать.

— Она завлекает проклятого предводителя аквилонцев, и он вьется вокруг нее, словно муха возле пролитого меда, — начал Мордек без обиняков. — Все в деревне вздохнут с облегчением, если аквилонский граф прекратит ездить в Датхил. И тебе это известно не хуже чем мне.

Теперь брови ткача сошлись вместе. Но, даже нахмурившись, Баларг не выглядел мрачнее Мордека. И голос его оставался спокойным.

— Поясни-ка, что ты имеешь в виду? Только следи за своими словами. Если ты считаешь, что моя дочь ведет себя неподобающе и пятнает честь киммерийской девушки, думаю, тогда нам надо выйти на улицу и разрешить накопившиеся разногласия. Ты как-то сказал, что личные отношения могут подождать, пока захватчики с юга находятся на нашей земле. Тогда я согласился с тобой. Но теперь, Мордек, считаю, что некоторые вещи не терпят отлагательства.

— Я не утверждал, что она сделала что-то непотребное, как тебе там показалось, — сердито выдохнул кузнец. — Я хотел только сказать, что когда приезжает этот надушенный Стеркус, она дарит ему улыбки.

— Ты говоришь, как человек, у которого сын, а не дочь, — усмехнулся Баларг. — Тарла — девушка, идущая по пути всех женщин. Всем им хочется покорять сердца мужчин.

— О, я знаю, что такое улыбки девушек. И также знаю, что самые сладкие из улыбок не обязательно означают призыв. Поверь, я не дурак. А ты, Баларг, совершаешь ошибку, если думаешь иначе, — сказал Мордек. — Но еще я знаю некоторые вещи, о которых не стоит забывать. Неужели рассказ о несчастной Угейн для тебя пустой звук?

— Угейн была игрушкой Стеркуса в городе, построенном аквилонцами, — возразил ткач. — Тарла же здесь в Датхиле. И Стеркус ее даже пальцем не коснулся, не говоря уж о большем. Или ты с упрямством будешь это отрицать?

— Нет. Не буду, — сказал Мордек. — Но и ты, наверное, не забыл о предостережении офицера, касательно своего командира? И тоже вряд ли станешь отрицать, что Стеркус уделяет ей слишком много внимания? То, что дворянин пока не сделал ничего дурного, не означает, что он не сделает это в будущем. А разве ты не слышал историй, которые рассказывают вражеские солдаты, относительно его пребывания тут? Графа как раз и отослали подальше от границ аквилонского королевства за связи с юными девочками. Он уже и здесь так поступал, Баларг. И велика вероятность, что повторит вновь.

— Ты говоришь об аквилонце, будто знаешь о нем больше моего, — хмыкнул Баларг.

Кузнец при этих словах вспыхнул от негодования, словно ткач обвинил его в дружбе с захватчиками. Ощутив свое преимущество, Баларг продолжал:

— Кроме того, если слушать все, что болтают солдаты, то не останется времени ни на какие другие дела. И еще я думаю, что все твои придирки вырастают из совсем других семян.

— Что за ерунду ты несешь? — разъярился Мордек.

— Ерунду? Вовсе нет. Ты жалуешься на аквилонца потому, что имеешь виды на союз Тарлы со своим сынком. Я сам не раз видел, как он пялится на нее, — как всякий умный человек, Баларг умел представить вещи в выгодном для него цвете.

— Он составил бы ей достойную пару, лучше, чем любой другой в Датхиле, и ты не можешь этого оспорить, — Мордек хмурился, по крайней мере, часть сказанного ткачом, соответствовала истине.

— В Датхиле? Вероятно, — Баларг говорил таким тоном, будто Датхил являлся каким-то ничтожным местом. — Тем не менее, Тарла с успехом могла бы придирчиво выбирать себе достойную партию в любой киммерийской деревни.

— А что если… — начал кузнец и вдруг прервал невысказанный вопрос.

Если бы он спросил Баларга — достойна ли Тарла развлекать жениха из Венариума, то нанес бы односельчанину смертельное оскорбление. Тогда бы их вражда разгорелась ярким пламенем, уже не зависимо ни от чего. Или хуже того, ткач мог дать однозначно понять, что хочет извлечь пользу от взаимоотношений со Стеркусом. Правда, результат был бы тот же самый.

Будучи умным и проницательным человеком, Баларг примерно понял, о чем хотел спросить кузнец.

— Мне кажется, что тут сказано достаточно. Даже более чем, — рявкнул ткач. — Еще я уверен, то тебе следует удалиться, или одна из наших жен станет вдовой еще до захода солнца.

— О, я уйду, — кивнул Мордек. — Только хочу сказать напоследок одну вещь: Ты не кузнец, Баларг. И ты ничего не знаешь об огне, с которым пытаешься играть, — он резко развернулся и вышел на улицу.

Мяч играющих мальчишек подкатился к его ногам. Прежде, чем кузнец о чем-нибудь успел подумать, его нога ударила по набитому тряпками шару. Мяч взмыл в воздух, пролетел над домиками Датхила и скрылся за деревней. Подростки следили за его полетом, забавно вытянув шеи и, как по команде, поворачивая головы. Когда он приземлился где-то в полях, одни из них побежали на поиски. Другие же, с благоговением смотрели на Мордека.

— Никто не может так бить, — сказал один паренек.

— Но он только что это сделал, Вирп, — возразил его товарищ, и Вирп протер глаза, явно не веря увиденному.

Мордек промолчал. Он медленно зашагал назад к своей кузнице, жалея, что не сумел вбить в голову Баларга здравый смысл так, как сейчас вложил весь свой гнев в удар по неповинному мячу.

Неся караул снаружи аквилонского лагеря, сын Бимура Грант наблюдал за отъездом графа Стеркуса на юг к Венариуму.

— Лучше бы в следующий раз Стеркус выбрал для визита какую-нибудь другую деревню, — поворачиваясь к кузену, сказал он.

— Ты не одинок в своем мнении, — кивнул его родич. — Чем чаще он сюда заглядывает, тем больше неприятностей для нас я вижу в будущем.

— Я вижу неприятности уже сейчас, — сквозь зубы процедил Бенно.

Из лагерных ворот показался сержант Нопель и сразу направился к часовым. Грант тут же попытался вытянуться в струнку, чтобы сержанту вдруг не пришло в голову, что он сутулится на посту. Однако Нопель подмечал практически все. Наблюдательность была одним из качеств, которые и возвели его в чин сержанта. Правда, сейчас он махнул рукой на такие мелочи, как недостаточная выправка солдат.

— Как у вас дела, парни? — спросил он.

— Что-нибудь случилось, сержант? — несмотря на дружелюбие командира, Грант продолжал стоять по стойки смирно.

Нопель помедлил с ответом. Он смотрел в сторону Датхила, но гандер подметил, что сержант смотрит не на деревню, а куда-то вдаль на север, где в диких лесах продолжали жить своей жизнью непокоренные киммерийцы.

— Племена варваров пришли в движение, — наконец, произнес Нопель.

Оба родственника, а также боссонцы — Бенно и Дейврайо испуганно переглянулись.

— Откуда ты знаешь? — спросил ветеран Дейврайо.

— Откуда я знаю? — переспросил сержант. — Да, откуда я знаю… Митра! Из только что состоявшейся беседы с капитаном Тревиранасом. Судя по его виду, новости к нему поступили не иначе как от самих богов.

Грант не знал, что и думать. Тревиранас был, пожалуй, лучшим командиром гарнизона, о котором мог лишь мечтать рядовой солдат. Если он говорил, что события имели место, значит, так оно и было в действительности. Но грубиян Дейврайо успел задать вопрос, который еще зрел в голове гандера. Поэтому Гранту оставалось только добавить:

— Ну, ладно. А как это стало известно капитану?

— Как? — сержант, казалось, не понял вопроса и посмотрел на остальных.

Лишь когда старший из боссонских лучников утвердительно кивнул, Нопель сказал:

— Да ведь у него есть уши, чтобы слышать! — огонек в глазах сержанта не предвещал ничего хорошего.

— Хорошо. Но кто-то все-таки должен был ему рассказать? — упорствовал Дейврайо. — Наверное, что-то там ляпнули на стороне. Мы сами, например, слышим об этом впервые.

Грант не мог не согласиться с товарищем. Любая, даже самая незначительная новость распространялась по гарнизону мгновенно. Аквилонский лагерь представлял собой крошечный островок среди огромного, враждебного моря, и люди в нем не имели тайн друг от друга.

— Мне не известно, кто это мог быть, — ответил Нопель. — Знаю только то, что мне сказал капитан, — он смерил боссонца недобрым взглядом. — Можешь сам пойти к нему и поспорить. Скажи Тревиранасу, что это все сплетни. Что ты лучше обо всем знаешь, и поводов для беспокойства просто нет. Готов держать пари, что капитан несказанно обрадуется твоей осведомленности.

Хотя Дейврайо был тяжелым и упрямым человеком, но даже он представлял, что может случиться с рядовым, рискнувшим ущипнуть за бороду офицера.

— Я просто пытаюсь выяснить все обстоятельства, — мотнул головой боссонец. — Если и вправду дикари активизировались, что нам тогда делать?

Сколь обширна Киммерия? Грант имел об этом смутные представления. Он всего лишь более — менее знал ту ее часть, которую прошла армия графа Стеркуса. Конечно же, гандер догадывался, что неведомые аквилонцам, разрозненные, многочисленные кланы варваров остаются свободными и гнездятся в дремучих северных лесах. Что же ждет солдат и поселенцев с юга, если дикари объединятся?

— А, правда, сержант, что мы должны делать? — спросил он.

— Я уже размышлял об этом, — сказал Нопель со значением. — А вы думали, что нет? Так вот. Нам надо послать на север разведчиков, чтобы те увидели все собственными глазами и желательно раскрыли замыслы проклятых варваров.

— Безусловно, мы можем послать разведчиков, — вставил Валт. — Только я сомневаюсь, увидим ли их снова.

— Почему нет? — удивился Нопель.

Его подчиненные нервно засмеялись.

— А как тебе самому кажется, сержант? — набрался смелости Грант. — Что с ними сотворят проклятые киммерийцы, если поймают? Как ты думаешь, сможем мы убить здесь десять варваров за одного, пропавшего там?

Нопель кашлянул. Он потоптался на месте, потом развернулся и побрел своей дорогой, оставив солдат без ответа.

— Молодец, кузен, — похвалил родственника Валт, хлопнув того пониже спины. — Ты хорошо умыл сержанта, а этим похвастаться может далеко не каждый.

У Бенно имелся более практичный способ поздравить находчивого товарища. Он отстегнул флягу от пояса и протянул ему. Когда Грант отхлебнул, то не слишком удивился, что во фляги была не вода, а крепкое, сладкое вино. Гандер сделал один большой глоток, потом еще и еще, пока, наконец, Бенно не выхватил бутыль из его рук.

Боссонец с негодование смотрел, как Грант удовлетворенно вытирает рот рукавом.

— Видел? — хихикнул Валт, толкая стрелка локтем. — Похоже, он выяснил уже все, что хотел знать.

— А я лишний раз убедился в его жадности, — пробурчал обидчивый боссонец, но выглядел он не столь уж удрученным, как хотел казаться.

Тем временем, Грант обратил свой взор к северу. Он уже видел рой киммерийцев, надвигающийся на армию, где сам был лишь мелкой песчинкой. Теперь, мысленно, на него накатывал другой вал, еще больше, еще беспощаднее, еще свирепее. До сего момента, гандер не мог вообразить ничего страшнее нападения орды, которое раньше пережили он и его соотечественники. Сейчас воображение его разыгралось сильнее, чем Грант считал вообще возможным для себя.

— Что же мы сможем поделать, если варвары набросятся на нас объединенными силами, как говорил нам Нопель со слов капитана? — пробормотал он потухшим голосом.

— Уничтожать их, — бесстрастно откликнулся Валт. — Уничтожать, пока гора их трупов не вырастет на столько, что им придется прыгать на наши копья, взобравшись на тела убитых сородичей.

Когда Грант глянул на Датхил, деревня показалась ему достаточно мирной. Женщины носили воду от источника к своим домам. Над крышами хижин поднимался дымок. Никто не обращал внимания на аквилонский лагерь. Спустя два года после памятной битвы у форта, ставшего основой для города Венариум, селяне, возможно, воспринимали лагерь как неотъемлемую часть пейзажа. Собаки безмятежно рылись в кучах мусора. Им тоже были не интересны аквилонцы. При виде такой картины, у Гранта зародились некоторые сомнения относительно агрессивности варваров.

Но как поступят жители Датхила, когда орды их соплеменников спустятся с северных холмов? Неужели станут защищать аквилонцев от новых захватчиков? Или будут просто сидеть, сложа руки, и ждать разгрома пришельцев с юга другими киммерийцами? А может, похватают любое пригодное оружие и кинутся убивать каждого гандера и боссонца, которого смогут отыскать?

Конечно, Грант этого не знал. Только богам ведомо будущее. Но у пикинера родилась идея, которую он собирался отстаивать.

— Мы должны вывезти нескольких жителей подальше от деревни и хорошенько прижать, — озвучил гандер свою мысль. — Пусть меня сожрут демоны, если они не знают больше, чем прикидываются.

— Неплохое предложение, — согласился Валт. — Некоторые из женщин кажутся довольно податливыми. Только как бы они не пырнули ножом того, кто вздумает к ним прикоснуться.

— Они могут так действовать, когда вокруг полно соплеменников, боясь уронить честь в их глазах, — ухмыльнулся Бенно. — Но многие не прочь, чтобы их потискали настоящие мужчины, — боссонец принялся прихорашиваться.

— Жалкий хвастун, — скривился Грант.

— Хвастун и враль к тому же, — поддакнул его кузен. — Прежде, чем поверить таким заявлениям, я хочу знать, кого он подразумевает и почему так уверен.

— Как кого? Жену местного мельника, — Бенно взглянул в сторону деревни и облизнулся. — А почему уверен? На это отвечу таким образом: Когда жернова начинают молоть, киммериец, который их запускает должен все время за ними следить. Когда там ему следить за собственной женой? К тому же, камни создают столько шума, что мельник просто не может слышать страстные стоны, которое раздаются прямо у него под носом.

Посмотрев друг на друга, оба родственника одновременно помотали головами.

— Лжец! — убежденно сказал Валт.

— Хвастун! — вторил ему Грант.

Бенно пытался возмущаться и протестовать, но Грант в глубине души и сам допускал, что подобные события вполне имели быть. Хотя, конечно, солдаты полюбили привирать о своих подвигах с женским полом еще с тех пор, как Митра создал и женщин и солдат.

Потом вдруг нечто другое пришло ему на ум.

— Возможно, наш молодой граф Стеркус и продолжит посещать девчонку без последствий. А может, она на днях воткнет ему нож в бок. Наверное, от такого финала нам всем будет лучше.

— Нет, — покачал головой Валт. — Подумай о мести, которую нам придется осуществить. Хватит ли у тебя духа для уничтожения целой деревни?

— Ради чего? Ради Стеркуса?! Из-за его сомнительных делишек идти на такое? — спросил Грант, заранее зная ответ. — Да ни за что!

Однако, немного поколебавшись, гандер добавил:

— Хотя? Если встанет вопрос о сохранении собственной шеи тогда… Тогда — другая история. Почему бы и нет?

Ни один из аквилонских солдат не стал с ним спорить.

емногие из тех, кто знал графа Стеркуса, взял бы на себя ответственность назвать его терпеливым человеком. Тем не менее, в отношениях с дочерью ткача он не торопил события, чем, наверное, несказанно бы удивил аквилонских развратников, хорошо знавших о его похождениях. С одной стороны, граф считал, что затянувшаяся игра с Тарлой стоит свеч. А, кроме того, в его памяти еще не стерлись мучительные воспоминания о позоре в Тарантии. Если бы не его разнузданность, то Стеркус никогда бы не докатился до интрижки с варварской девчонкой и не оказался здесь в северной, туманной глуши.

В общем, так или иначе, приходилось терпеть. Но Стеркус вовсе не являлся аскетичным стигийским жрецом, или каким-нибудь философом из легендарного Кхитая, которым подобное воздержание, вероятно, пошло бы только на пользу. Нет, он был аквилонцем до мозга костей — человеком, который привык к решительным действиям. Сейчас граф просто выжидал. Выжидал, когда намеченная цель приблизится настолько, что до нее можно будет дотронуться рукой. Вот тогда он себя покажет.

И вот, долгожданный момент, наконец, наступил.

В этот день Стеркус выехал из Венариума в легких доспехах. Что являлось скорее бравадой, чем беспечностью. Пусть жители Датхила видят — аквилонский дворянин не боится ничего. Правда, в настоящее время, та часть мрачной, темной Киммерии, что лежала к северу от быстро разрастающегося города, уже не вызывала у боссонцев и гандеров того ужаса с тех пор, когда на этих землях утвердилась власть золотого льва.

Светловолосые мужчины и женщины спокойно работали на полях и в огородах, отвоеванных у диких, первобытных лесов. Из труб аккуратных, крепких домов к небу поднимались клубы дыма. Военные гарнизоны вызывали благоговение в покоренных киммерийских деревушках. Со временем, некоторые из тех фортов должно быть превратятся в города, подобные Венариуму. Несомненно, скоро сами варвары признают свою несостоятельность и склонят головы перед величием наступающей цивилизацией. Размышляя об их дальнейшей судьбе, Стеркус даже позволил себе немножко взгрустнуть. Конечно, где-то жаль дикарей, но граф не видел, в чем им можно помочь.

Уже вскоре, после первой победы, местные дороги были забиты различным транспортом аквилонцев. Тут и огромное количество фургонов поселенцев, обретающих новую родину. Солдаты, охраняющие скарб и их владельцев. Купцы и мелкие торговцы всех мастей, стремящиеся извлечь как можно больше прибыли от торговли в здешних местах. А сейчас к ним добавились окрестные фермеры, свозившие в Венариум плоды своего труда. Они были первыми, кто пришел в Киммерию следом за армией, и теперь поставляли на рынок свежие овощи. Безусловно, телега, доверху загруженная луком, на первый взгляд не казалась чем-то прекрасным, но Стеркус, проезжающий мимо, улыбнулся. Ведь это был аквилонский лук.

Лишь горстка киммерийцев затесалась среди обозов и телег. За исключением тех, кто мог позволить себе напиться до беспамятства в харчевне или прикупить на рынке каких-нибудь красивых безделушек, варвары редко приходили в Венариум. В большинстве своем, они не переносили эту частичку Аквилонии, считая ее чем-то вроде опухоли, распространяющейся в их среде. Это нежелание дикарей к общению виделось в глазах Стеркуса еще одним признаком их деградации и последующего вымирания. Но если они не могут или не хотят видеть себя среди чего-то более значимого, чем они сами, тогда пусть пеняют на себя. Все это лишний раз доказывает, что варвары не заслуживают право на выживание.

В лесу без умолка стучали топоры. Падали вековые деревья. Каждый день возводились новые дома для переселенцев из Гандерланда. Стеркус снова довольно улыбнулся про себя.

Однако, по мере приближения к Датхилу, дорога через лес становилась все уже и уже. К этим местам рука поселенцев еще не дотянулась. Пока северные земли оставались в состоянии примитивного варварства.

Навстречу Стеркусу скакал всадник, и графу пришлось попридержать коня. Дорога была слишком узкой, чтобы на ней могли свободно разъехаться двое верховых. На шлеме всадника развивался темно-красный гребень, что свидетельствовало об офицерском чине.

— Ваше Превосходительство! — обратился он к дворянину, признав в нем командующего. — Слава Митре! Хорошо, что я Вас встретил. Я спешил в Венариум с докладом для Вас.

— Что за спешка, Тревиранас? — спросил граф немного холодным тоном, мысли его были заняты сейчас несколько другим, отличным от военных обязанностей.

— В племенах происходят волнения. Кланы объединяются, — командир гарнизона в Датхиле указал куда-то на север. — Там, где наша власть еще не установилась, Киммерия начала бурлить. Кипеть словно котел, слишком долго оставленный на огне.

Стеркус громко и презрительно рассмеялся.

— Ну, что ж. Если варвары собрались снова идти на нас, то милости просим. Один раз мы их уже разбили в пух и прах, сделаем это и в другой.

— Мой господин, тогда мы разбили три или четыре клана, — голос Тревиранаса звучал тревожно. — Случись это вновь, мы их, безусловно, одолеем. Но в Киммерии кланам нет числа. Если восстанут тридцать или сорок, то тогда я не ручаюсь за последствия. Как мы сможем противостоять такой орде?

— Если у Вас, капитан, не хватает мужества, то я с легкостью найду Вам замену на Вашем посту, — Стеркус скривился.

— Вы, наверное, меня неверно поняли, Ваше Превосходительство, — вспыхнул Тревиранас.

— Хорошо. Давайте разбираться, — сказал граф. — Вы располагаете точными данными относительно количества варваров? Вам должно быть известно, что киммерийцы постоянно грызутся между собой? Им с трудом удалась выступить несколькими кланами, а Вы говорите о каких-то сорока.

— Так я и раньше думал, Ваше Превосходительство, — ответил капитан. — Но только не сейчас.

— Вот как? Интересно, а почему? — снова в голосе Стеркуса послышалось презрение.

— Почему теперь? — переспросил офицер. — Действительно, как вы правильно сказали, киммерийцы часто дрались друг с другом. Но нам известно также, что они все поголовно ненавидят нас. Я волнуюсь, что варвары на время забудут свои распри, чтобы изгнать нас со своей земли.

— Вы становитесь утомительным, капитан, — зевнул Стеркус. — Хотите следить за дикарями, так кто Вам мешает? Действуйте! Но если будете трястись от каждой тени словно, проснувшийся среди ночи, пугливый ребенок, то для Вашей карьеры все может закончиться плачевно. Останутся недовольными и я, и король Нумедидес, и вся Аквилония. Да и Вы, прежде всего. Понимаете, о чем я?

— Да, господин, — тихо сказал Тревиранас.

Он отдал честь, затем развернул свою лошадь и поскакал назад в Датхил. Капитан не разу не посмотрел через плечо, чтобы убедиться следует ли за ним командующий. Всем своим видом он показывал, что их встречи будто бы не существовало.

Усмехнувшись, граф, не спеша, тоже продолжил свой путь. С ума сойти! Что может заставить тридцать или даже сорок киммерийских кланов объединиться? Стеркус снова засмеялся. На первый взгляд, такое положение вещей выглядело абсурдным. Если б не те три — четыре клана, что штурмовали Форт Венариум, он бы вообще сомневался в хоть какой-то способности варваров к единению. Но, с другой стороны, если б их тогда поддержали еще несколько племен, то, вполне вероятно, аквилонцы могли бы не выстоять, и дикари их бы попросту раздавили.

Без сомнения, глубоко обиженный, капитан Тревиранас ехал быстрее графа. Гарнизонный командир уже давно возвратился в свою небольшую крепость, когда Стеркус только появился из-за деревьев на подходе к Датхилу. Один из часовых у аквилонского лагеря отсалютовал и предупредительно отошел в сторонку, но дворянин молча проехал мимо. Он, краем глаза, видел солдата, но не удосужился даже повернуть голову. Правда, почтительность подчиненного удовлетворила его. Однако его понятие о благородстве не включало ответную любезность.

Все же, въезжая в Датхил, он замедлил ход коня, чтобы ненароком не растоптать мальчишек, играющих в мяч на улице. Конечно, подобная мелочь, как нанесение увечий юным варварам, при других обстоятельствах могла бы его только порадовать. Но сейчас не хотелось возмущать и огорчать Тарлу. Стеркус был не тем человеком, чтобы портить с ней отношения раньше времени.

Среди своры кричащих подростков граф не приметил сына кузнеца. Странно, но воспоминание о нем заставило его поежиться. Уж слишком явной была ненависть, горящая в синих глазах Конана. Наглый киммериец достигал уже шести футов роста. Его широким плечам и мощной груди мог бы позавидовать взрослый мужчина. Стеркус в душе порадовался, что перед отъездом все-таки надел кирасу.

Возле дома Баларга, дворянин осадил коня, громыхнув железом и стал было слезать на землю. Но, почувствовав себя глупо, снова вскочил в седло, завидев Тарлу, идущую по улице с ведром родниковой воды. Он тронулся к ней навстречу.

— Добрый день, моя прелесть, — начал граф сладким голосом.

— Добрый день, — ответила девушка, скромно потупив взор.

Рассматривая ее, Стеркус спрашивал себя: как он мог довольствоваться Угейн даже короткое время? Вот уж, кто действительно соответствует его желаниям. Такая не испорченная, прекрасная и такая юная особа. Как он мог до сих пор сдерживать свою страсть? Ведь с каждым биением сердца, Тарла становилась все старше. Вероятно, скоро и она уже не будет соответствовать его представлениям о совершенстве.

Все размышления Стеркуса о воздержанности улетучились словно туман.

— Мы слишком долго ждали, любовь моя, — сказал он, теряя терпение. — Уедем со мной прямо сейчас.

— Я не могу. Я не стану, — покачала головой дочь ткача. — Мой дом здесь.

Гнев ударил в голову дворянину. От него чуть не повалил черный дым, как от пожара, сжигающего нутро. Как же так? Неужели она все это время держала его за дурака и просто манипулировала им? Ничего, девчонка еще не раз пожалеет!

— Не серди меня! — рявкнул Стеркус уже другим тоном. — Ты принадлежишь мне.

Тарла вызывающе вздернула подбородок. Она снова покачала головой и твердо сказала:

— Я принадлежу только себе и никому больше, — девушка от рождения дорожила свободой так же, как и любой киммериец.

Но Стеркус не собирался озадачиваться мыслями о пресловутой свободе киммерийцев.

— Митра! Ты — моя! — закричал он, наклонился и, обхватив за талию, бросил ее поперек седла.

Ведро отлетело в сторону, разлившаяся вода тут же добавила грязи на улицу. Тарла стала отбиваться, неистово вопя, и Стеркусу пришлось шлепнуть девушку. Это не помогло, тогда он ударил уже покрепче.

Один из играющих мальчишек швырнул в графа камень, который попал в спинную часть кирасы и не причинил особого вреда. Другой подросток бежал к дворянину, схватив первый попавшийся деревянный кол. В руке Стеркуса сверкнул меч. Юный киммериец попытался блокировать клинок жердью, но безуспешно. Один удар стальным лезвием и мальчик упал, обливаясь кровью. Его голова почти отделилась от тела.

— Вирп! — отчаянно закричала Тарла, но Вирп уже никогда не смог бы ответить.

Остальные варвары взревели. Они не разбежались, а попытались окружить Стеркуса и стащить его с седла. Граф ударил шпорами в бока лошади. Фыркнув, боевой конь встал на дыбы и скакнул вперед. На улице остался лежать еще один юноша. Тяжелые копыта раздробили ему череп. Обхватив гибкий стан Тарлы левой рукой, Стеркус помчался прочь из Датхила в сторону леса.

Грант стоял на коленях на полу солдатского барака, готовясь швырнуть кости. Игра шла полным ходом, и сыну Бимура уже удалось выиграть двенадцать полновесных серебряных монет. Он рассчитывал и на следующий удачный бросок. Но прежде, чем кости покинули кружку и закружились по полу, снаружи казармы заиграл горн. Трубач сигналил общий сбор.

— Проклятие! — выругался гандер, загребая выигранное серебро. — Почему капитану взбрело в голову устроить тренировку в самый неподходящий момент?

— Думаю, мы возвратимся к игре довольно скоро, — сказал Валт. — Я сгораю от нетерпения обчистить тебя.

— Ха! — хмыкнул его кузен, вставая на ноги. — Лучше скорее шевелись на выход.

Гандеры и боссонцы сбегались на открытое пространство между казармами и частоколом. У каждого при себе имелось копье или лук. На ходу они поправляли амуницию и застегивали ремни шлемов. Таким образом, солдаты были готовы даже к войне, если только это не было учебной тревогой.

— Глупость какая-то, — ворчал Бенно, но его лук находился в боевой готовности.

— Без сомнения, — поддержал его Грант.

Капитан Тревиранас проходил перед шеренгами аквилонцев. И видя его мрачное, озабоченное лицо, гандеру уже не казался бессмыслицей поспешный сбор.

— Что-то пошло не так в Датхиле, — прямо, без недомолвок начал Тревиранас. — Совсем недавно граф Стеркус въехал в деревню. А кто видел, как он уехал обратно? По крайней мере, граф не проезжал мимо нашего лагеря. И варвары уже долго буйствуют и кричат. Мы должны узнать, что там за шум и успокоить дикарей по возможности.

— А что, если не удастся? — выкрикнул кто-то.

Грант не разглядел того, кто спросил, но этот же вопрос вертелся у него на языке. И почему он и его друзья должны таскать из огня каштаны для Стеркуса?

— Если им нужны проблемы, они их получат и даже больше, — поставил вопрос ребром капитан. — Мы не позволим варварам думать, что они имеют право бунтовать против нас. Пусть только попробуют сунуться, и вся эта местность превратится в пепел, — он сделал паузу в ожидании еще вопросов и, не дождавшись, кивнул. — Ну и ладно. Теперь пойдем.

Тревиранас вел за собой к Датхилу практически весь гарнизон, за исключением небольшого резерва. Видя своего командира впереди, солдаты ступали с охотой. Некоторые офицеры наверняка бы прятались за спинами подчиненных, но капитан был не из их числа.

Даже еще толком не покинув расположения лагерной стоянки, Грант слышал возбужденные крики киммерийских мужчин и причитания женщин. Из деревни навстречу аквилонскому отряду вышел одинокий человек. Всего один, но вид его был так грозен, что сын Бимура инстинктивно вцепился пальцами в древко копья.

— Два! — выкрикнул варвар на ломанном, но понятном аквилонском. — Он убить двух мальчиков и забрать девочку. Он заплатит! Вы все заплатите!

— Это сделал граф Стеркус? — уточнил капитан.

— Да, он сделал! Пес и сын шелудивой собаки! — неистовствовал киммериец. — Мы ловить, мы убивать!

Грант знал, что Тревиранас испытывал к командующему не больше теплых чувств, чем любой в аквилонской армии. Возможно, в другой ситуации капитану удалось бы успокоить селян, но только не в этом случае. Варвар подобрал с земли булыжник и метнул в солдат.

Увесистый камень помял нагрудник ближайшего пикинера. Ответ боссонских лучников последовал на уровне инстинктов. Полдюжины стрел со свистом разрезали воздух. Все они попали в тело киммерийца. Он сделал к врагам несколько неверных шагов, словно пытаясь до них дотянуться, но ноги его подкосились, и мужчина медленно осел, заваливаясь на бок.

— Проклятие, — процедил Тревиранас. — Видит Митра, я не желал такого исхода. Но сделанного уже не вернуть. Вперед, воины! Копьеносцам выстроиться перед стрелками! Скорее всего, нам предстоит бой.

Его последние слова оказались пророческими. Не успел сраженный киммериец упасть, как из Датхила в аквилонцев полетела туча камней. Кто-то из варваров начал стрелять из лука. Один из солдат вскрикнул, хватаясь за пронзенное стрелой бедро.

— Теперь нам придется зачистить деревню, — сказал Валт, поправляя шлем. — Если варвары раньше не зачистят нас.

Кузен согласно кивнул. Пророчество его родственника тоже могло вполне сбыться.

Вместе с товарищами, Грант ворвался в Датхил. На улице не было ни души, только на дальнем конце лежали два изуродованных тела. Как выяснилось, киммериец не солгал, хотя Грант и раньше в этом не сомневался.

Внезапно распахнулась ближайшая дверь. Из нее выскочил варвар с тяжеленным топором. Одним ударом он зарубил одного из боссонцев и оставил на ноге другого лучника глубокую рану. Пикинеры закололи дикаря и проволокли его безжизненное тело по грязи, но прежде он успел забрать жизни еще нескольких аквилонцев.

Стрела, вылетевшая из окна соседнего с кузницей дома, нашла горло солдата, стоявшего третьим от Гранта. Тут же еще один гандер упал на колени, цепляясь за стрелу, впившуюся в грудь.

— Девер! — закричал Грант, но его товарищ умер раньше, чем смог что-то сказать.

— Теперь мы просто обязаны их раздавить, — крикнул капитан Тревиранас. — Атакуем этот дом все вместе одновременно.

Даже пережив битву у Форта Венариум, Грант не мог себе вообразить подобное. Мужчины сражались до смерти, используя любое оружие. Женщины кидались на солдат с кухонными ножами, не заботясь о собственной жизни. Аквилонцы поначалу не трогали детей, пока один мальчик лет восьми не попытался зарезать боссонца со спины. Он хотел воткнуть лезвие между ребер солдата, но не успел и упал с пронзенным сердцем. После этого захватчики стали вести себя так, как будто разрушали змеиное гнездо. Но змеи никогда не жалили так безжалостно.

Грант был один из тех, кто вышибал дверь в кузнице. Единственным человеком, оказавшимся внутри, была тощая как скелет женщина. Серые глаза полыхали огнем на бледном, изможденном лице. Она пошла на них не с кухонным ножом, а с длинным мечом в руках. Ей удалось ранить двоих воинов, одного смертельно, и дралась с остальными так свирепо, что гандеры еле-еле смогли прикончить ее.

— О, Митра! — ужаснулся Грант. — Они не просто варвары. Это демоны, вырвавшиеся из преисподней.

— Пусть лучше Митра отправит к демонам в ад графа Стеркуса, — задыхаясь, прохрипел Валт. — Если б не он, то сейчас бы не было этого кошмара.

Оставшиеся киммерийцы расправлялись с врагами, как могли. Раненые варвары претворялись мертвыми, чтобы нанести последний удар из-под тишка. Предсмертные крики, убивающих друг друга противников, еще долго возносились к бесстрастным небесам.

В конце концов, полегли практически все киммерийцы от пяти лет и выше. Древко копья Гранта окрасилось в алый цвет до половины. Он больше не тыкал острием тела павших варваров, чтобы убедиться, что те вдруг не воскреснут. Другие делали эту работу. Валт перевязывал раненую правую руку. Бенно стрела тоже поразила руку, только левую. Ветеран Дейврайо был мертв. Даже шлем не спас его от киммерийского топора.

К Гранту подошел Тревиранас, сильно хромая на поврежденную ногу.

— У тебя кровь идет, — сказал он.

— У меня? — задал гандер глупый вопрос.

Он лихорадочно ощупал себя и обнаружил, что у него не хватает мочки левого уха. Он понятия не имел, когда получил такое повреждение.

— И что теперь, капитан? — спросил пикенер, разводя руки в стороны.

— В первую очередь я хотел бы поджарить Стеркуса на медленном огне, — ответил Тревиранас. — Теперь из-за него против нас восстанет весь этот край. А ему что? Да ничего!

Валт бродил по разрушенной деревне. Воронье, которое уже начало слетаться на трупы, с недовольным карканьем вновь поднималось в высь, когда он проходил мимо. Когда он возвратился к разговору родственника с капитаном, на лице его читалась тревога.

— Что еще случилось? — забеспокоился Грант.

— Я искал тело кузнеца, — объяснил его кузен. — Этот малый огромен как медведь, и его трудно не заметить. Однако его тут нет.

— Ты уверен? — спросил капитан.

Солдат угрюмо кивнул. Грант тоже не мог с достоверностью сказать, что видел кузнеца в кровавой битве и высказал свои соображения Тревиранасу.

— Тогда, куда же он подевался? — нахмурился офицер, но у подчиненных не нашлось ответа.

Мордек, Баларг и пастух Нектан шли на север. Так далеко им еще не приходилось забредать.

— Не стоит омрачаться, тебе это не идет, — с улыбкой сказал Нектан Мордеку. — Пристроить твоего сына присматривать за овцами поистине лучший способ, чтобы воспрепятствовать ему, тащиться за нами.

— Я сказал сыну, что он готов к сражению, если грянет новая война, — ответил кузнец. — Скоро мы будем знать, так ли это на самом деле. У него будет возможность пустить кровь врагу.

Отец не стал пояснять, что Конану уже доводилось делать подобное. Время битвы пока не пришло и не желательно открывать все секреты сына. Иначе это может походить на предательство. Пусть до поры товарищи пребывают в неведении. Особенно Баларг. После их последнего, памятного разговора, кузнец не был абсолютно уверен, что ткач не общался с каким-нибудь боссонцем или гандером. Может быть, он и сгущает краски. Но тогда, лучше в последствии принести извинения, чем получить подкрепление своим подозрениям. Между тем, Баларг указал на гряду холмов, зеленеющих на северном горизонте.

— Как вы думаете, там нас ждут? — спросил он.

— Кром! Конечно, вне всяких сомнений! — воскликнул Нектан.

— Даже захватчики что-то пронюхали, — сказал кузнец. — Если уж проклятые аквилонцы так думают, значит, кланы и подавно собираются там и не как иначе, — он убежденно мотнул головой, — Нет смысла сомневаться в этом сейчас. Когда-нибудь, мы все сами узнаем.

Как лучший в Датхиле проводник, Мордек уверенно вел пастуха и ткача по извилистой тропинки вдоль склона одного из крутых холмов. Конечно, более легкий путь был бы внизу через долину, но кузнец повел своих товарищей другой дорогой. Им уже приходилось прятаться от двух — трех аквилонских патрулей. Поэтому, даже плохо осведомленным чужеземцам вряд ли пришло бы в голову, что раз есть проторенный путь, зачем искать что-то другое.

Аквилонцев удалось провести, но склон холма еще не начал спускаться на северную сторону, как раздался голос, говоривший на киммерийском наречии:

— Стойте, собаки! Остановитесь или умрете!

— Мы ваши соплеменники, — крикнул Мордек, выходя вперед.

Ответом послужил презрительный смех.

— На моем счету уже трое мертвых аквилонцев, пытавшихся прокрасться этим путем. Последний из них носил черный парик и говорил на нашем языке не хуже меня самого. Но, так или иначе, он отправился к праотцам, и смерть его нельзя назвать легкой.

— Подойди и убедись сам, кто мы в действительности, — сказал Мордек спокойно. — Мы ищем людей Эрта, они должны быть где-то поблизости.

Кузнец был готов в любой момент отпрыгнуть в кусты, если пролетит первая стрела. Но тогда, он жестоко отомстит стрелявшему, независимо от того, был ли это аквилонец или человек одной с ним крови.

На дорожку из укрытия вышел киммериец с обнаженным мечом в руке. Мужчина был жилист и поджар. На его штанах виднелся такой же узор, что и у Эрта.

— Учтите, за моей спиной друзья, — предупредил он, медленно подходя к пришельцам из Датхила. — Ладно, — с неохотой кивнул головой воин, внимательно осмотрев не званных гостей, — похоже, вы действительно принадлежите к нашему народу. Но как ты можешь произносить имя Эрта здесь, когда его клан проживает далеко от этих мест?

— Я что не его гость? — возмутился Баларг. — Разве я и мои товарищи не обсуждали с ним общие дела в моем доме?

— Я не знаю, кто вы такие, — киммерийский разведчик не сдвинулся с места. — Если вы назовете свои имена, тогда я, возможно, их припомню.

Мордек, Баларг и Нектан по очереди представились. После этого, разведчик впервые перестал глумиться и говорил уже серьезно.

— Да, Эрт рассказывал о вас. Идите за мной, я отведу вас к вождю.

С этими словами воин юркнул в лесок, чтобы через мгновение появиться вновь с огромным тисовым луком, почти столь же большим, что и он сам. После чего, махнул рукой и, не оглядываясь, заспешил на север. Трое жителей Датхила двинулись за ним, не отставая ни на шаг.

— Там действительно скрывались твои друзья? — спросил Мордек через некоторое время.

— Хочешь много знать? Так я тебе и сказал! — ухмыльнулся человек из клана Эрта.

Скоро кузнец и его товарищи, ведомые проводником, быстрым маршем достигли северного склона. Здесь деревья росли так часто, что практически скрывали весь обзор. Что таилось в чаще? Мордек смело шагнул в густой лес. Рано или поздно, он получит ответы на все вопросы.

После прохождения почти двух третей пути вниз, непроходимый лес внезапно уступил место лугу. Неожиданно киммерийский разведчик резко остановился. Кузнец замер. То же самое сделали и его спутники. Их глаза широко раскрылись от удивления. Мордек быстро оценил обстановку.

Прямо перед ними раскинулся лагерь. Ряды палаток и навесов, установленных хаотически, тянулись в даль больше чем на милю. Между ними расхаживали воины. Скорее всего, привыкшие к воинской дисциплине, аквилонцы посмеялись бы над этим беспорядком. Но веселье их скоро бы прошло при виде такого сонмища киммерийцев, собравшихся здесь. Мордек и мечтать не мог о том, что его соотечественники могут мирно объединиться без того, чтобы не передраться друг с другом.

— Кром! — только и смог вымолвить потрясенный Нектан.

— Это короткое восклицание пастуха заставило разведчика понять, что люди, которых он вел, не потерялись по дороги. Обернувшись через плечо и глядя на разинутые рты мужчин, киммериец заметил:

— Неплохо, а?

— Нет, — при виде такого собрания кланов, вся усталость Мордека спала с плеч тяжелым плащом. — Это просто прекрасно!

Конан никогда не возражал против того, чтобы последить за овцами Нектана. Покинуть Датхил хоть на короткое время было ему только в радость. Тогда он не мог видеть Тарлу и особенно ненавистного Стеркуса. Зато, юноша мог вволю поразмышлять об их отношениях.

Ему нравилось наблюдать за маленькими ягнятами. Правда, сейчас они уже основательно подросли и стали тяжелыми для любого орла. Хотя была и обратная сторона. Ягнята все чаще отдалялись от матерей, что делало их желанной добычей для волков. Но на это имелся сын кузнеца, который бдительно следил за отарой.

На вершине небольшого холма, с которого юноша вел наблюдение, воздух был чист и свеж. Пахло луговой травой и лесной хвоей, не то, что в вонючей деревне, которая, по мнению Конана, принадлежала к другому миру. От таких мыслей лицо молодого киммерийца тронула улыбка. Только здесь человеку легче дышать. Не сложись все по-другому, возможно, Конан до конца своих дней пас бы овец на склонах и лугах своей родины и не желал бы другой доли.

Он блаженно откинулся назад на густую зеленую траву и подставил лицо солнцу, которое ненадолго выглянуло из-за плотной пелены облаков, обычных для Киммерии. Кто-то другой на его месте, скорее всего, задремал бы на мягком травяном ложе, но Конан хорошо усвоил, что пастух — соня обязательно накличет какое-нибудь бедствие на свою голову.

Однако, независимо от этих знаний, юноша не смог подавить зевок. Вполне возможно, что он бы позволил себе немного вздремнуть при свете дня, но, внезапно раздавшийся крик, заставил его моментально вскочить на ноги.

Крик повторился. Похоже, отчаянный вопль вырывался из горла женщины, находящейся в большой опасности. Конан, подхватив лук и колчан со стрелами, кинулся бежать на выручку. Лишь бросив один короткий взгляд на оставленных без присмотра овец, он заспешил в лес. Ничего. Пусть животные какое-то время позаботятся о себе сами.

Еще один крик ударил в уши Конана. Тот про себя даже поблагодарил женщину, ведь каждый новый вопль все лучше указывал ее местонахождение. Конан еле сдержался, чтобы не закричать самому, предупреждая, что помощь идет, но вовремя спохватился. Поскольку, если мучителем окажется человек, а не зверь, то это предупредит также его. Поэтому он промолчал, но побежал еще быстрее.

Даже удерживая такой темп, Конан, как хороший охотник и следопыт старался производить меньше шума. При этом сам он слышал возню мелких животных в окрестностях и даже краем глаза заметил хвост убегающей лисы.

Вскоре, молодой варвар остановился, чтобы сделать короткую передышку и оглядеться. Он чувствовал, что его цель где-то поблизости и не хотел далеко удаляться. Испуганная трескотня сойки указала ему нужное направление. Тут же следом, словно в подтверждении, послышался сдавленный женский крик.

Когда юноша буквально вылетел на маленькую поляну, то сразу увидел, лежащую на земле, молоденькую девушку. Ее платье превратилось в клочки ткани. Молочная кожа белела на солнце. Сзади обе руки стягивал жесткий ремень, а одна лодыжка была привязана к небольшому деревцу. Над ней возвышался смуглый мужчина с русыми волосами, которые никогда не встречались в Киммерии. Человек с крайним удивлением уставился на Конана.

— Стеркус! — воскликнул юноша. — Сейчас ты сдохнешь, как собака! Ты, паршивый аквилонский демон!

Он выхватил стрелу и мгновенно натянул лук до отказа. Но так велика была его ярость, что тетива не выдержала и лопнула со звоном. Не выстрелившая стрела упала на траву.

Стеркус шутливо отсалютовал Конану мечом, со следами крови на лезвии.

— Видно, Митра сегодня благоволит ко мне, — сказал граф. — Я не думал, что удастся объединить сразу два удовольствия в одно. Но ты оказался столь любезен, чтобы предоставить мне шанс, — он слегка присел, принимая позу фехтовальщика.

— Беги, Конан! — закричала девушка. — Спасай себя!

Слова ее произвели на Конана обратный эффект. Пока Тарла пребывала в опасности, он не мог даже помыслить о бегстве. Отбросив в сторону бесполезный лук, варвар быстро нагнулся и подобрал с земли два камня. Один, тот, что меньшего размера, он метнул в голову Стеркуса.

Аквилонский дворянин был быстр и гибок как змея. Граф легко увернулся от летящего камня, усмехаясь при этом. И тут же Конан бросил второй снаряд, на этот раз попав точно. Не ждавший такой прыти от мальчишки, Стеркус взвыл от боли. Его меч со свистом рассек воздух, но не встретил сопротивления. Издав рев, словно разгневанный барс, Конан накинулся на врага с голыми руками.

Аквилонец в росте не уступал сыну кузнеца, однако Конан превосходил графа в ширине плеч. Юноша намеревался свалить Стеркуса на землю и уже там попытаться придушить. Но это были лишь его мечты. Дворянин обладал немалыми способностями в борьбе в рукопашную. Он ловким приемом поднял Конана, перевернул и, сын кузнеца обнаружил себя лежащим на земле. От сильного удара, все его тело пронзила острая боль, как от множества впившихся стрел.

— Какой ты настырный, Конан, — покачал головой Стеркус, гнусно улыбаясь. — Однако теперь я — хозяин положения, — он придавил юношу тяжелым сапогом.

Сын кузнеца ожидал чего-то подобного. Конан обхватил обеими руками графа за пятку и резко дернул вверх. Удивленно вскрикнув, Стеркус грохнулся навзничь. Но тотчас выбросил ногу вперед и отшвырнул киммерийца, когда тот прыгнул на него сверху. В конце концов, оба противника сцепились намертво и покатились по поляне, осыпая друг друга ударами и грязными ругательствами.

Скоро Стеркусу стало жарко. Борьба с юным варваром уже не казалась игрой, как он думал ранее. Дворянин попытался ударить соперника в пах коленом, скорее на удачу, чем по замыслу. Конан подставил бок. Удар получился болезненным, но не роковым. Инстинктивно рука киммерийца нащупала, валяющуюся рядом, стрелу. Короткий замах и наконечник воткнулся в плечо Стеркуса. Смех графа больше напомнил звериное рычание.

— Тебе потребуется больше везения, чтобы добиться успеха, дикарь! — выкрикнул он.

Аквилонец снова занес колено, метя в живот юноши. У сына кузнеца из груди разом вышибло весь воздух. Он скорчился на земле, словно рыба широко открывая рот. В стороне истошно закричала Тарла. Граф опять засмеялся, на сей раз торжествующе.

Он уже собирался добить Конана, но внезапно задохнулся от ужаса.

— Что это? Я горю! — захрипел дворянин. — Митра! Я весь горю! Это яд!

Его тело затряслось, будто в лихорадке. Глаза чуть не выкатились из орбит. Изо рта пошла обильная пена, которая быстро порозовела от крови. Из горла вырвался нечеловеческий вопль. Теперь уже Стеркус пытался поймать хотя бы глоток воздуха. Но тщетно. Граф пошатнулся и упал мертвым.

Когда Конан восстановил дыхание, он, первым делом, осмотрел стрелу, вызвавшую скоропостижную смерть Стеркуса. Конечно же, она была зеленоватого цвета у наконечника и дальше, на несколько дюймов вниз по древку. Одна из тех, что он смазал ядом огромной змеи, убитой им в древнем храме. Юноша уже не помнил, в какой момент сумел воспользоваться ею. Так кто на поверку оказался более могущественным? Митра или Кром?

Он поднялся на ноги, потирая ушибленные места. Отряхиваясь, как собака, только что вышедшая на берег из холодного ручья. Потом нагнулся, поднял меч аквилонца и поспешил к Тарле.

— Конан! — обрадовалась она.

Звук его имени, вылетевший и уст Тарлы, сейчас стоил для Конана дороже вендийских рубинов и золота далекого Кхитая. Подходя к полуобнаженной девушке, молодой киммериец отметил про себя, что не спешит отвести взгляд от ее тела, как она, вероятно желала.

Конан все же опустил глаза, но после того, как разглядел все, что нужно.

— Сейчас я тебя освобожу, — буркнул он нарочно грубовато, склоняясь над Тарлой. — Только не дергайся, а то ненароком порежешься.

Освобождение от пут ее лодыжек заняло один миг. С руками Конан провозился дольше, осторожно перерезая тугие ремни, боясь задеть кожу девушки. Но, наконец, все был закончено. И тут же Тарла бросилась ему на шею и обхватила ладонями его щеки.

— Я думала, что он убьет тебя! — воскликнула она, покрывая лицо юноши поцелуями. — О, мой дорогой Конан, я так боялась!

Сам Конан едва ли слышал ее слова. То, что она обнимала и целовала его, казалось каким-то чудом. Его руки сами по себе также обвили хрупкий девичий стан. Тарла пискнула от неожиданности. Но со стороны не казалось, что эти прикосновения ей неприятны. Тем не менее, она почти сразу попыталась прикрыться остатками туники, разорванной аквилонцем. Но это не особо помогло прикрыть наготу.

— Я отведу тебя в деревню, — сказал Конан.

Юноша бросил тоскливый взгляд на боевого коня Стеркуса, привязанного к молодой сосне на другом конце поляны. Соблазн въехать на графской лошади в Датхил был велик. Но он в жизни не ездил верхом. Кроме того, аквилонцы из соседнего гарнизона сразу решат, что со Стеркусом случилась беда и не без его участия. Конан сокрушенно покачал головой. Еще больше было жаль оставлять доспехи, лежащие неподалеку. Кираса казалась маловатой, а вот шлем вполне бы мог подойти. Но все равно, нельзя с собой брать ничего. Из-за каких-то железок не стоит красться под покровом ночи, чтобы не быть случайно замеченным. Лишь от меча молодому киммерийцу очень не хотелось отказываться.

— Сейчас в Датхиле, наверное, много шума, — предположила Тарла. — Этот негодяй убил Вирпа и еще паренька, который пытался воспрепятствовать ему в моем похищении. Он зарубил одного из них и раздавил копытами другого, — девушка задрожала от страшных воспоминаний и уцепилась за пальцы Конана.

Юноша сжал ее руку, тоже не скрывая волнений.

— Наш народ не потерпит подобные бесчинства, — сказал он. — Если суждено случиться восстанию против аквилонского владычества, то оно начнется именно в Датхиле. И пусть барды сложат впоследствии об этом песнь.

— Да, — тихо произнесла Тарла. — Но как я ошиблась, что позволила принять ухаживания Стеркуса. Знаешь, я в основном поступила так, чтобы пробудить твою ревность и очень теперь сожалею.

— Без разницы, — голос Конана звучал хрипло. — Он получил по заслугам. Сейчас мы пойдем домой к твоему отцу и подробно расскажем, что случилось с тобой в Датхиле и после здесь. А потом, — он взмахнул клинком Стеркуса, — пусть аквилонцы попрощаются со своими жизнями!

Взявшись крепко за руки, юноша и девушка пошли вниз по дорожке в родную деревню.

ныло зазвучал неказистый рожок. К тому времени, Мордек уже привык к звукам горна из аквилонского лагеря. Те были мелодичны и приятны на слух. Этот же, напротив — резким и пронзительным. Но сладкие трели принадлежали захватчикам, а рожок был киммерийским. Поэтому он даже не задумывался о том, какой инструмент предпочтительней.

Он увидел Эрта, взбиравшегося на покрытый лишайником валун, возвышавшийся посреди равнины. Сигнальный рог проревел вновь. Множество глаз, серых или синих, устремили взгляды на северного вождя.

— Услышьте меня, мужчины Киммерии! — воскликнул Эрт зычным голосом. — Мы собрались здесь, многие из нас прибыли издалека, чтобы помочь соплеменникам изгнать подлых захватчиков с юга нашей земли, — он указал в сторону холмов, откуда недавно пришли Мордек и его товарищи. Так что же, воины? Мы освободим наших братьев?

— Да!!! — оглушительный рев волной прокатился по обширной стоянке, пока не достиг самых удаленных уголков. — Да! Да! Да! — гулкое эхо многократно отразилось от скал.

— Пусть теперь Стеркус пожинает плоды того, что посеял, — кузнец повернулся к Нектану и Баларгу.

Оба синхронно закивали. Мордек отметил, что кивок ткача ничем не отличался от кивка пастуха. Если кузнец в целом не ошибся, то Баларг остался тем же истинным киммерийцем, как и любой из собравшихся здесь воинов. Все они пришли из разных мест, чтобы пролить кровь ненавистных аквилонцев.

— Тогда вперед! — крикнул Эрт, снова указывая на юг.

И киммерийская орда двинулась в поход. Скорее всего, аквилонская армия не поступила бы подобным образом. Аквилонцы, как цивилизованные люди, прежде всего, начали бы формировать обозы. Киммерийцы же просто оставили все, что не смогли унести с собой. Лагерь для них был лишь короткой остановкой для собрания всех ударных сил. Для этого и временных палаток оказалось более чем достаточно. Теперь киммерийцы побросали их. Каждый имел небольшой запас еды в поясных и заплечных мешочках. А для сна на сырой земле вполне хватало шерстяных одеял.

Все это не мешало им быть мужчинами и воинами. Главное, чтобы они сражались как мужчины. А много ли надо настоящему воину?

У киммерийцев не было никаких офицеров и генералов. У них имелись только вожди кланов, которым подчинялись в подобных случаях. Нестройной толпой, варвары следовали по горным тропам, которые вели в ту часть их страны, которую захватили аквилонцы. У них не было определенного понятия, что их там ждет, но это и не слишком заботило. Все, что не имеет отношения к Киммерии должно быть уничтожено.

Мордек с товарищами проделали длинный путь от Датхила. Однако большинство воинов, текущих потоком на юг, пришли из еще более отдаленных селений. Если они не собирались устраивать привал для отдыха, то и кузнецу он не к чему. Вместе с ним также уверенно шагали Нектан и Баларг.

Сколько людей шло на аквилонцев? Мордек понятия не имел. Наверное, достаточно. По крайней мере, он был уверен, что их хватит, чтобы разбить врага.

На сей раз, уроженцы Датхила выбрали прямую дорогу через долину. Так было значительно короче и не требовало усилий для восхождения на скалы, как когда они шли в большой киммерийский лагерь. Мордеку дышалось легко. Теперь не страшны были аквилонские патрули. Кузнец нес тяжелый топор, который сам сделал под свою руку. Настоящий, боевой топор, жаждущий напиться вражеской крови. Слишком долго он ждал.

Он взвинтил темп, желая быть среди первых, кто натолкнется на гандеров или боссонцев. Товарищи его тоже старались не отставать, хотя им не была присуща железная выносливость кузнеца. Они не шли во главе толпы воинов, когда на дороге встретили аквилонцев, но все же были достаточно близки, чтобы принять участие в схватке.

Тот бой выдался яростным и коротким. Аквилонцы показали всю свою выучку, но были просто сметены численным превосходством варваров. Мордек держал в руке окровавленный топор и смотрел на отрубленную голову гандера, откатившуюся в сторону от туловища.

— Нескольким демонам удалось сбежать, — сказал кто-то из воинов.

— Плохо, — нахмурился кузнец. — Теперь они предупредят своих.

— Пусть бегут, — пожал плечами другой киммериец. — Все равно мы доберемся до них раньше, чем они успеют опомниться.

— Но… — начал Мордек, а за тем махнул рукой.

Он провел достаточно времени в компании цивилизованных аквилонцев и изучил их привычки. Но, пусть будет так, как должно быть.

— Да, — кивнул кузнец. — Мы доберемся до них уже совсем скоро.

Рука об руку Конан и Тарла шли по лесной дорожке в Датхил. В свободной руке юноша сжимал меч графа Стеркуса. Перед тем, как отправиться домой, он несколько раз погрузил лезвие в землю, чтобы отчистить от крови несчастного односельчанина. Молодой киммериец надеялся, что скоро с него закапает уже аквилонская кровь. Это было богатое оружие с золотой насечкой и рукояткой оплетенной проволокой тоже из чистого золота. Правда, Конан меньше всего заботился о богатстве. Для него значительно более важным показателем была длина и острота меча.

— Ты спас меня, — шепнула Тарла через какое-то время, глаза ее пылали.

Он только крепче сжал пальцы девушки. У него в запасе не имелось красивых слов, чтобы передать свои чувства. Сладкие речи — это удел других. Но юноша знал, о чем думал и, скорее всего Тарла тоже об этом знала. Все остальное оставалось пустяками.

— Почти дошли, — сказала девушка.

Конан молча кивнул. Он знал лесные ориентиры, как свои пять пальцев. Его беспокоили овцы Нектана, оставленные без присмотра. Но безопасность Тарлы намного важнее. Как только он вернет ее в дом Баларга, то тут же поторопится назад на луга, чтобы продолжить выпас, как велел его отец.

Внезапно юноша замер. Врожденная настороженность, свойственная всем, кто жил близко к природе, посылала тревожные сигналы. Что-то впереди было неправильно. Может, Тарла бы и продолжила движение, но крепкий захват руки заставил ее тоже остановиться.

— Там что-то не так, — сказал Конан, склонив голову набок и прислушиваясь.

— Я лично ничего не слышу, — нахмурилась, сбитая с толку, Тарла невольно принимая его же позу.

— Вот и я — нет. Мы ведь уже на подходе к Датхилу. Где же тогда обычный деревенский гомон? Больно все тихо.

— В деревне не всегда стоит шум, — пыталась возразить Тарла.

— Нет, но…

Конан прервался. Ладно, на этот раз его уговорили. Если девушка, которая ему дороже всех в мире, считает, что все в порядке. Вероятно, так оно и есть. По крайней мере, потому, что она в этом уверена. Сжав ее ладонь покрепче, юноша двинулся дальше.

Окраина Датхила почти вплотную примыкала к лесу. Юноша и девушка вышли из-за деревьев, когда до первых домов оставалось десять — двадцать ярдов. У обоих глаза расширились от ужаса при виде того, что царило в деревне. Окровавленные трупы лежали повсюду. Тяжелый запах железа, почти как в кузнице, заполнил ноздри Конана. Птицы — падальщики с отвратительными криками кружили над мертвыми телами.

Однако не только они были единственными живыми существами в Датхиле. Пара боссонских стрелков заметила молодых киммерийцев, выходящих из леса.

— Митра! — воскликнул один. — Нам уже стало скучно без этих проклятых варваров.

— Зато мы сейчас их получим, — ответил другой.

Оба достали из-за плеч колчаны, натянули луки и одновременно выстрелили.

Каждый из них метил в Конана. Он явно выглядел опасным. Сразив его, можно было бы без труда расправиться с его спутницей. Лучники были отлично обучены и две стрелы летели точно в цель. Но тут, перед сыном кузнеца выскочила Тарла, закрыв его своей грудью.

— Жизнь за жизнь, Конан, — прошептали ее губы. — Теперь мы квиты. Прошу, береги себя и сделай нас свободными, — если она и почувствовала боль, то ничем не показала.

С улыбкой на лице девушка упала на землю.

— Нет!! — взвыл Конан.

Поскольку он склонился над подругой, еще пара стрел просвистела над его макушкой. Юноша перекувыркнулся через голову и бросился в спасительный лес. Если бы не последние слова Тарлы он наверняка отдал бы жизнь в борьбе с боссонцами. Теперь же он должен выполнить последнее ее желание, нет приказ, до сих пор звеневший в ушах. Он должен выжить и должен отомстить.

Еще одна стрела, вылетевшая вслед, вонзилась в ближайший сосновый ствол, а оперенье второй чиркнуло по его плечу. Но деревья уже скрыли юношу из поля зрения боссонцев. Если враги погонятся за ним, то можно будет устроить им засаду. Конан замер и прислушался. Проклятье! До него донесся звон кольчуги, и молодой киммериец поспешно углубился в чащу. Эти звуки означали, что боссонцы привлекли к погоне еще нескольких пикинеров, а сразу со всеми справиться в одиночку не представлялось возможным.

— Ничего, — бормотал на бегу Конан. — Мой лук еще свое слово скажет.

Натянуть тетиву было делом одного мгновения, но сначала надо достать голову Стеркуса. Никакой символ не поднимет Киммерию к восстанию лучше, чем доказательство смерти ненавистного наместника. Но в тот момент Конан с удовольствием бы дал мерзкому Стеркусу право на жизнь в обмен на жизнь Тарлы, если б Кром предоставил такой выбор.

Только после того, как Датхил остался далеко позади, юноша позволил передышку, во время которой он исчерпал весь свой запас самых грязных ругательств. Если аквилонцы устроили в деревне резню, то, что стало с его отцом? А с матерью? Последняя мысль чуть не заставила его кинуться обратно в пасть врагу. Но нет! Захватчики получат кару гораздо более страшную, чем месть одного человека.

Скоро он нашел поляну, на которой спас Тарлу. Тело графа лежало на том же месте. Выражение муки и ужаса навсегда застыло на мертвом лице Стеркуса. Конан принялся отделять голову от туловища аквилонца. Узкое лезвие не вполне годилось для подобной работы. Тяжелый киммерийский меч подошел бы куда лучше. Но сын кузнеца справился и так.

Как раз когда он поднял за волосы отрубленную голову, с дальнего конца поляны послышался мужской голос:

— Прекрасный трофей. Интересно, чья же это?

Юноша резко повернулся, держа в одной руке меч Стеркуса, в другой — его же голову. Тот, кто произнес эти слова, был киммерийцем, но совершенно незнакомым Конану человеком.

— Это голова командующего аквилонской армией, — сказал сын кузнеца. — Однако большие трофеи добываются в тяжелой борьбе.

— Кром! Неужели голова самого графа Стеркуса? — удивленно воскликнул незнакомец.

Он был худощав и мускулист и имел довольно усталый вид после дальнего путешествия. На голове у него сидел железный колпак, а в руках мужчина держал огромное копье. Переварив услышанное, он продолжал:

— Если в твои слова — правда, тогда это действительно прекрасные новости. Ступай прямо, вон по той тропинке. Там найдешь Эрта, а с ним людей из южного клана. Они могут подтвердить, лжешь ты или нет.

Конан поднял меч.

— Если еще раз скажешь, что я лгу, то сам будешь лгать в преисподней, — зарычал он. — Веди меня к своему Эрту! — юноша решил, что тот, возможно, был вождем.

Киммериец кивнул, хорошо понимая и даже поддерживая гордость юноши.

— Это все тоже принадлежало негодяю аквилонцу? — воин указал на кирасу и шлем.

— Так и есть, — ответил Конан безразличным тоном. — Можешь взять себе лошадь и доспехи, если они тебе нравятся. Мне лично они не к чему. Хотя шлем я, пожалуй, примерю, — убедившись, что тот пришелся впору, юноша мрачно усмехнулся: — Думаю, он пригодится мне больше чем Стеркусу, — Конан встряхнул свой ужасный трофей.

— Ты ведешь себя, как вождь клана, — заметил незнакомый киммериец.

— Я не вождь. Я всего лишь сын кузнеца. Пошли к Эрту. Если ему компанию составляют мужчины с юга, то они докажут, что я не вру.

Когда новые знакомые пришли на луг, где Конан оставил отару овец Нектана, то там обнаружилось целое скопище чужих людей, взявших на себя за них ответственность.

— Нам было необходимо подкрепиться, — объяснил провожатый. — Мы только что проделали трудное, дальнее путешествие.

— Лучше вы, чем аквилонцы, — махнул рукой Конан, хотя в другое время нашел бы, что возразить.

— Правильно. А вот и Эрт сюда идет из леса, — воин указал рукой, — а с ним твои земляки. Знаешь кого-нибудь?

— Самый высокий — мой отец, — ответил юноша и поспешил к Мордеку, шагающему рядом с Эртом.

Холод сковал его сердце, когда он увидел Баларга, но не остановился.

— Конан! — пророкотал кузнец, выступая вперед, чтобы приветствовать сына. — Что там у тебя? — его лицо расплылось в восхищенной улыбке. — Да это же голова Стеркуса! Именно его и ничья другая! — он обернулся и крикнул Эрту: — Вот аквилонский наместник, убитый моим сыном. Какая замечательная новость!

— Только остальные очень плохи, — покачал головой Конан. — Дождемся Баларга, я должен сообщить ему страшную весть.

Подошедший ткач также признал в мертвой голове Стеркуса.

— Очень смелый поступок, — сказал он. — Действительно достойный героя. Если ты по-прежнему ищешь руки моей дочери, то, как теперь можно отказать?

— Я больше не могу просить руки Тарлы, как мне не тяжело это говорить, — опустил голову Конан.

После чего поведал, как они с Тарлой возвращались в Датхил, что увидели там, и как девушка встретила свою смерть. Потом помолчал и добавил, глядя на отца:

— Если бы я знал, что вы с Баларгом далеко от деревни, я бы отвел ее на север, а не на юг. И сейчас бы она могла дышать.

Лицо Мордека превратилось в каменную маску.

— Да, могла бы. Не всем моим планам суждено сбыться. Однако я всем сердцем того желал. Я боюсь за твою мать, сынок.

— Я тоже, — сказал юноша. — Я покинул деревню только ради будущей мести за Тарлу и за нее. Иначе, я бы с удовольствием погиб там с мечом в руке.

— Нет. Пусть аквилонцы подыхают, — голос Баларга звучал как железо, Конан в жизни не слышал подобного от него. — Если они убивают невинных, значит судьба их предопределена свыше. Нет им пощады! Смерть им! — слезы покатились по его щекам, хотя сын кузнеца не мог и предположить, что ткач способен плакать.

Эрт шагнул вперед и поздоровался с Конаном. Вождь и молодой киммериец были одного роста.

— Веди нас в Датхил, парень, — сказал Эрт. — Я обещаю, что ты утолишь свою месть.

— В любом случае я возвратился бы в деревню вместе с отцом, Баларгом и Нектаном, — вскинул голову юноша. — Независимо от того, пошли бы с нами ты и твои люди. Но раз так, то хочу сказать, что у аквилонцев там укрепленный лагерь. В нем достаточно лучников и копьеносцев, чтобы насытить вас всех своей кровью.

— Тогда вперед без промедления! — воскликнул северный вождь.

Насытившись по горло видами трупов и запахом смерти, Грант в отвращении вскинул руки.

— Довольно! — воскликнул сын Бимура. — Грабеж после битвы это одно дело. Но копошиться здесь… — гандер покачал головой. — Если бы эти люди имели хоть какое-то имущество, тогда можно было бы покопаться в их домах с пользой. А так — просто блевать хочется.

— Тогда отойди, — буркнул Бенно, который был менее брезглив. — Другим больше достанется.

Возможно, боссонец в тот момент думал, что Грант устыдится и продолжит вместе с другими солдатами делить добычу. Но оказался не прав, если действительно так считал. Грант развернулся и зашагал обратно в аквилонский лагерь. Бенно распотрошил очередной матрас, набитый шерстью, в надежде, что киммерийцы могли прятать там свои ценности. Но пока, его снова ждало разочарование.

На улице гандер чуть не столкнулся со своим родственником, выходящим из кузницы с тяжелым молотом в руках.

— Неужели он тебе пригодится? — поинтересовался Грант.

— Может, и нет, — допустил кузен. — Рожа у тебя кислая, словно ты уксуса напился. В чем причина?

— Во всем этом, — Грант развел руки в стороны. — Тебе не кажется, что мы уподобляемся своре гнусных упырей, разгребающих могилы?

— Киммерийцам все равно ничего больше не понадобится, — пожал плечами Валт. — Ни один из них не выжил, кроме, разве что, сына кузнеца.

— Он не должен был уйти, ты, пустозвон, — уныло сказал гандер. — Как бы у нас теперь не возникли неприятности.

— Но что сможет сделать один мальчишка? — удивился Валт, небрежно отмахиваясь от родича.

Прежде, чем Грант придумал ответ, солдаты на северной окраине деревни той, что примыкала к бескрайнему лесу, стали вопить в удивлении и тревоге. Тут же с ними смешались другие выкрики на языке, который гандер так и не потрудился выучить. Они постепенно заполняли окружающее пространство, как надвигающиеся раскаты грома.

— Киммерийцы! — раздался чей-то истошный крик, и тут, словно буря обрушилась на людей капитана Тревиранаса.

Большего количества варваров, катящихся валом из леса, Грант не мог и вообразить. Как и те киммерийцы, что бились у Форта Венариум, они размахивали самым разнообразным оружием, зачастую довольно примитивным. Тем не менее, здесь и сейчас дикари застали аквилонцев врасплох. Тут в Датхиле не приходилось рассчитывать на рыцарей, спешащих на помощь к пехотинцам. Один из варваров, словно знаменем, размахивал отрубленной головой Стеркуса.

— Сформировать колонну, воины! Держать строй! — отчаянно кричал Тревиранас. — Если мы будем сражаться с ними в строю, то у нас будет шанс одержать победу!

Но у его подчиненных не было такого шанса, и аквилонцы не смогли последовать хорошим командам своего капитана. Враг навалился слишком внезапно и слишком большими силами. В то время как сами они оказались рассеяны по всей деревни, занимаясь мародерством и не ожидая внезапной атаки. Правда, независимо от этих обстоятельств, нападение произошло, и солдаты должны были все равно не терять головы. Многие из них, окруженные со всех сторон противником, погибли мгновенно. Другие сбились в кучки из яростно сражающихся людей. Но это были лишь маленькие островки среди бушующего моря киммерийцев, которое поглотило их одного за другим.

К счастью, оба кузена находились на противоположном краю Датхила и получили немного больше времени подготовиться, в отличие от большинства их соратников.

— Бок о бок и спина к спине к частоколу, — скомандовал Валт. — Он — наша единственная надежда!

Эта идея казалась авантюрной, но, так или иначе, стала меньшим злом, чем ожидал Грант. Сам он уже не рассчитывал достичь лагеря уже никогда. Однако после того как им с Валтом удалось оставить нескольких киммерийцев безжизненно лежащими на траве, большинство других варваров просто пробежали стороной. Прояви гандеры в тот момент трусость и не решительность, они бы быстро оказались уничтожены. Лишь их личное мужество давало призрачные шансы на спасение.

Когда они, наконец, пробились к частоколу, дело приняло совсем уж дурной оборот. Киммерийцы, карабкаясь друг на друга, забрались на деревянную ограду и уже штурмовали изнутри маленькую крепость, которая сдерживала пыл местных жителей на протяжении последних двух лет. Возможно, будь в лагере гарнизон в полном составе, аквилонцам бы и удалось организовать надежную защиту, но только не с оставшимся малочисленным резервом.

— И что теперь делать? Куда нам теперь податься? — спросил Грант, видя, что оборона лагеря вот-вот падет.

— В лес, — решительно сказал Валт. — Сейчас лишь на него осталось надеяться. Если мы доберемся до фермы какого-нибудь поселенца, то, возможно, сможем устоять против этих воющих демонов.

— По крайней мере, мы заставим их заплатить за то, что выследили нас, — Грант дико захохотал.

Оба гандера без промедления бросились к лесу.

Улица Датхила утопала в крови. Но Конана ее вид не ужасал, а скорее восхищал, ведь это текла аквилонская кровь. Он только что срубил мечом Стеркуса парочку боссонцев и одного гандера, который полагался на длину своего копья, но недооценил кошачью ловкость сына кузнеца.

В скором времени, последний из аквилонцев, присутствующих в Датхиле, распластался среди трупов соотечественников. Кое-кто из захватчиков пробовал сдаться, но варвары не оставляли никого из врагов в живых. После побоища киммерийцы обобрали тела противников. Им достались доспехи и оружие, более качественные, чем их собственные.

По улице расхаживал Эрт. Две раны на его лбу и голени кровоточили.

— Как не крути, они — мужчины, — сказал вождь. — Сначала я считал их трусами и убийцами, после уничтожения деревни. Но они оказались настоящими воинами и стояли насмерть.

— Да, храбрости им не занимать, — подтвердил Мордек. — Однажды аквилонцы уже нас разбили. И деревня восстала против них лишь после того, как Стеркус похитил дочь Баларга.

— И он первый заплатил жизнью за преступление, — добавил Конан.

— И все же, я позволил бы ему жить, если б он вернул Тарлу, — произнес ткач глухим голосом.

— И я, — кивнул сын кузнеца.

— Сейчас об этом говорить поздно, — сказал Эрт. — Теперь осталось в избытке только чувство мести, которое надо сполна удовлетворить.

Мордек заглянул в кузницу. Когда он вышел, горе исказило его суровое лицо. Широкие плечи опустились. Поскольку он направился прямо к Конану, у юноши защемило сердце в ожидании страшной новости. Тревога так ясно читалась на его лице, что кузнец не стал тянуть и со скорбью кивнул.

— Она мертва, сынок. Твоя мать мертва, — голос Мордека звучал хрипло, но в нем чувствовалось восхищение. — Она подняла меч, его лезвие все в крови, так что захватчики сполна заплатили за ее смерть.

Эрт положил руку на плечо кузнеца.

— Любой воин может гордиться такой женой.

— Я горжусь. А ты? — обратился Мордек к Конану.

— Какая гордость? — вскинулся юноша. — После того, что случилось сегодня, у меня должна остаться гордость? После того, как убили мою мать? — он еще не стал упоминать Тарлу при ее отце, чтобы не бередить свежую рану Баларга. — Мне теперь все равно, буду я жить или умру.

— Я так скажу, если тебе интересно меня слушать, — сказал его отец. — Эрт произнес эти слова в подтверждении, что смерть твоей матери не напрасна, и что проклятые аквилонцы дорого заплатят за все бесчинства, чинимые ими нашему народу. Ты сам не думаешь о том, что Крому неприятно слушать твои причитания? Нам предстоит переделать еще множество дел прежде, чем мы сможем спокойно умереть.

Конан ответил не сразу. Какое-то время он смотрел вниз, изучая золотую отделку своего клинка. По его мнению, клинок Стеркуса еще не утолил жажду крови. Потом молодой киммериец сдержанно кивнул.

— Пусть будет, как ты говоришь, отец. Ради мести я буду жить. Буду жить, чтобы убивать захватчиков.

— Ради этого и я все еще дышу и хожу по земле, — добавил Мордек.

— Ну, тогда нам по пути, — сказал Эрт.

Ворота в частоколе, окружающим аквилонский лагерь, стояли распахнутыми во всю ширь. Этот факт указывал, что защищать стоянку было больше некому.

Видя, что тут уже все закончено, вождь северного клана простер руку в южном направлении.

— Теперь мы двинемся туда. И везде, где мы встретим аквилонцев, их постигнет смерть.

Ответом стали воинственные крики, который подхватил и Конан. Потом он направился в кузницу. Мордек пытался было его остановить, но сын увернулся. Кузнец уже хотел идти за ним, как вдруг остановился.

— Ладно. Пусть лучше сам все увидит, — сказал он Эрту.

— Пускай. Может, от этого он станет только яростней сражаться, — согласился вождь и, чуть помедлив, добавил: И еще, Мордек. Мне очень жаль.

— Мне тоже, — ответил отец Конана. — Моя жена не боялась смерти. Она боролась с ней в течение многих лет. А так, возможно, все вышло быстрее и менее мучительно. Может быть, это лучше, чем медленно угасать от долгой, изнурительной болезни. Однако аквилонцам придется горько раскаяться за то, что они отняли дни, отведенные ей судьбой.

Когда Конан появился на улице, его лицо было такое же мрачное, как и у отца. В синих глазах его разгорался пожар.

— Смерть проклятым аквилонцам! — в его устах это был не боевой клич, а скорее утверждение.

Двое мужчин выбрались из леса и очутились на краю ячменного поля Мелсера. Завидев их, фермер бросил мотыгу и схватился за копье. Люди выглядели настолько оборванными и изможденными, что он сначала принял их за киммерийцев. Правда, пряди светлых волос, выбивавшихся из-под шлемов, были свойственны гандерам таким же, как и он сам. Однако поселенец не спешил опустить копье. В этих краях даже гандеры могли оказаться разбойниками и грабителями.

— Кто вы такие? Что делаете на моей земле? — грозно спросил фермер. — Отвечайте сейчас же или, клянусь Митрой, я заколю вас на месте.

Пришельцы не сразу смогли ответить. Оба были измотаны до крайности и тяжело дышали, как будто проделали долгий, трудный путь. Наконец, более молодой из них, парень с широченными плечами и лицом, казавшимся дружелюбным, несмотря на усталость, выпалил одним духом:

— Киммерийцы вторглись с севера.

Для Мелсера это стало худшим известием из всех возможных.

— Вы уверены? Сколько их?

Вновь прибывшие несли с собой копья, обычные для пехотинцев. Они протянули оружие, но не с угрозой, а так, чтобы Мелсер мог видеть на нем свежие пятна крови.

— Мы уверены более чем, — сказал воин, тот, что выглядел постарше. — Сколько? — он обернулся к своему товарищу. — Как ты думаешь, Грант, сколько их?

— Никак не меньше миллиона! — ответил здоровяк Грант. — А, возможно, и больше.

— Мы бежим от них из Датхила, — добавил другой гандер. — Пусть меня разорвут демоны, если я знаю, остался ли кто-нибудь в живых из нашего гарнизона. Стеркус погиб, но это не самая большая беда. Адский вой варваров преследует нас по пятам. Если хочешь остаться в живых, то спасайся немедленно. Хотя ты можешь отправиться к праотцам и без того.

Мелсер окинул взглядом свое хозяйство. Он видел всю работу двух прошедших лет: крепкий дом, сараи, сад, огород, пахотное поле. Потом посмотрел на север, туда, где надеялся увидеть дым от пожаров. И действительно, в той стороне скапливалась черная пелена, которую вряд ли можно было бы объяснить только дымом печных труб поселенцев. Но Мелсер не запаниковал. Смерти пока еще можно было избежать. А надежда, как известно, умирает последней.

— Спасибо за предостережение, — кивнул он пикинерам. — Нужно предупредить, как можно больше народа.

Словно в подтверждении его слов, в отдалении промчался всадник, беспрерывно трубя в рог. Теперь все сомнения отпали сами собой.

— Идите, поднимайте людей, — сказал фермер. — Я сам позабочусь о собственной безопасности.

Где-то на самой границе человеческого восприятия послышался гул, похожий на далекое завывание волков. Но вой исходил не из волчьих глоток. То были воинственные крики наступающих варваров. Несметная орда дикарей свободно катилась на юг, и такого раньше не знали в приделах этой провинции.

— Мы отправляемся в Форт Венариум, — решил старший пикинер. — Только там мы сможем попытаться отбросить киммерийцев назад. А как же ты?

— Если придется совсем туго, то, возможно, мы там встретимся, — отозвался Мелсер.

Среди нарастающего шума приближающихся варваров громко и настойчиво трубил рог.

— Это сигнал сбора всех поселенцев, — добавил фермер. — Вы — солдаты лишь охраняете границу. А мы живем на этой земле и не бросим свое имущество.

— Они попросту раздавят вас, — попытался возразить Грант. — Вы не имеете представления об их численности.

— Чему быть, того не миновать, — пожал плечами Мелсер. — Но если так случится, и мы все сойдем в ад, то у нас будет прекрасный эскорт из киммерийцев.

Солдаты начали спорить. Однако у фермера не было времени с ними пререкаться. Он побежал к своему дому. К нему навстречу спешила жена, держа в охапке младшую дочь. Рядом семенил их сын Тарнус.

— Сигнал тревоги! — воскликнула Эвлея.

— Ты права, — кивнул ее муж. — Киммерийцы пересекли северную границу. На нас движется несметная орда. Выбор невелик: бежать или драться. Я склоняюсь к последнему.

— Каковы наши шансы? — спросила женщина.

— Откуда я знаю? — вздохнул Мелсер. — Мне известно лишь то, что это моя земля. Если суждено умереть, пусть меня в ней и похоронят, — он быстро поцеловал жену. — А ты беги, дорогая, пока еще есть возможность.

Эвлея покачала головой.

— Если я смогу найти укрытие для наших детей, то стану бороться рядом с тобой. Это не только твоя, но и моя земля.

К ним подошел один из пикинеров тот, которого звали Грант.

— Мой родственник — Валт считает, что больше надежды на Венариум. Я предпочитаю остаться здесь на позиции. Думаю, вам пригодится моя помощь.

— Буду только рад, — сказал поселенец, и его жена тоже согласно кивнула; меж тем тревожный сигнал не умолкал. — Сейчас нам надо спешить на общий сбор и обсудить дальнейшие действия, — добавил Мелсер.

Фермер надеялся, что прежде, чем отправиться, ему удастся отыскать какое-нибудь безопасное место для его семьи. Но беглый осмотр не дал ничего. Ни одно укрытие не вызывало доверия и годилось, разве что против нападения горстки варваров.

В это время сигнал донесся с фермы соседа по имени Скайлиакс. Его хозяйство было более обширным и, главное, дом был лучше укреплен, чем у Мелсера, и он решил отвести семью к соседям.

— Женщин и детей в дом! — скомандовал Скайлиакс. — Мы будем защищать их всеми силами.

На его ферме собралось около тридцати поселенцев, вооруженных самым различным образом, плюс где-то с полдюжины аквилонских солдат. Хватит ли их всех для обороны? На лице Гранта явно читалось сомнение. Видя это, Мелсер отчетливо произнес:

— Может быть, следует раздать что-то из оружия женщинам, которые в состоянии сражаться?

— Митра! Да! — воскликнула Эвлея.

— А если не в состоянии? — спросил Скайлиакс.

— Что мы в таком случае теряем? — гнул свое Мелсер. — По крайней мере, они попытаются хоть как-то прикрыть наши спины и защитить своих детей.

По возрасту Скайлиакс был старше большинства поселенцев, приехавших на север из Гандерланда, и придерживался привычных устоев. Но он все же посмотрел на Гранта, словно ожидая его решения. Солдат не стал колебаться.

— Наш друг прав, — поддержал он Мелсера. — Независимо от наших усилий, шансы на победу ничтожно малы. Чем больше людей возьмет в руки оружие, тем возможность этого увеличится. Мне доводилось видеть, как сражаются женщины киммерийцев. Неужели наши хуже и слабее их?

— Я подготовлюсь, тогда, — опережая ответ Скайлиакса, крикнула Эвлея и помчалась к дому.

Женщины стали вооружаться. Все они были достаточно мужественные и закаленные, приехав вместе со своими мужьями из далекого Гандерланда и живущие на этой суровой земле. Они все были готовы к бою. Все, и молодые и те, кто старше. Скоро, почти всем достались копья, топоры и даже мечи. Некоторым мужчины отдали шлемы. Грант вручил свой жене Мелсера, неловко поклонившись.

— Они идут! — отчаянный крик вырвался из дюжины глоток.

Мелсер обратил пристальный взгляд на северную окраину фермы Скайлиакса. Из-за деревьев показались черноволосые киммерийцы. Заметив защитников, толпившихся перед домом, дикари всем скопом устремились к ним. Варвары не заботились о каком-нибудь подобии строя. Ими двигало только стремление убивать.

— Сформируйте линию! — выкрикивал Грант. — Плечом к плечу! Каждый — помогает соседу! Если вы убережете его, он сможет сохранить вас! Никакой паники! Иначе варвары перебьют вас поодиночке!

Никто не назначал его полководцем маленького войска. Гандер просто принял командование на себя. Но фермеры и их жены безропотно повиновались ему.

Первым добежал киммериец, размахивающий косой. Он был худой, грязный и выглядел утомленным, как будто проделал длинный путь специально, чтобы прикончить именно Мелсера. Варвар что-то выкрикивал на своем языке, однако фермер сильно сомневался, что это были комплименты в его адрес. Пока дикарь замахивался своей косой, поселенец ткнул копьем ему живот.

Стальное острие встретило тугое сопротивление человеческой плоти. В какое-то мгновение, варвар казался просто удивленным. Он широко открыл рот и завопил. В свою очередь, Мелсер тоже испытал желание закричать. Никогда прежде ему не приходилось убивать людей. Но фермер сдержался и выбросил ногу вперед, чтобы стряхнуть врага со своего копья.

Тут же, другой киммериец крутанул двуручным мечом, намереваясь снести голову фермеру. К счастью, оружие это было столь же тяжелым, насколько устрашающим, и Мелсер без труда смог увернуться. За всю предыдущую жизнь он пальцем никого не тронул, а сейчас за короткий миг уничтожил уже двоих.

У него совсем не было времени, чтобы оглядеться и уследить за ходом борьбы. Мелсер только прилагал все усилия, чтобы выжить и удостовериться в смерти очередного варвара, павшего от его руки. Некоторые крики, разносившиеся над полем битвы, безусловно, исходили от женщин. Фермеру оставалось только молиться о жизни своей жены.

— О, Митра, пожалуйста, — шептал он, отбиваясь от наседавших дикарей.

Киммерийцы падали замертво, впрочем, так же, как и гандеры. Некоторые уже не шевелились. Другие корчились на земле и громко стонали. Их мучения возносились над фермой Скайлиакса и растворялись в небесах. С обеих сторон было множество раненных. Стоны все звенели в ушах яростно сражавшегося Мелсера, но их становилось все меньше, и звучали они все тише.

Так или иначе, киммерийцев удалось отбросить. Неужели навсегда? Дикари в беспорядке отступили к лесу. У Мелсера появилась возможность перевести дыхание и опереться на древко копья. Он увидел Эвлею. Топор в ее руках покраснел от вражеской крови. Помятый шлем Гранта косо сидел на голове отважной женщины. Сам Грант тоже стоял на ногах. Был жив и Скайлиакс, хотя рассеченная кожа со лба свисала на глаза пожилого фермера, и кровь залила все лицо.

Но о победе говорить не приходилось. Вся борьба, очевидно, была впереди. Мелсер со страхом смотрел, как среди деревьев на севере сгущаются новые силы варваров. Он беспомощно озирался по сторонам. Когда и откуда к поселенцам может подойти долгожданная подмога?

адыхаясь, Конан впивался взглядом в кучку гандеров, кто защищал фермерский дом с таким упорством и свирепостью, что была, по мнению юноши, свойственна лишь его народу. От группы воинов отделился его отец и встал рядом.

— Они защищают своих жен и детей, — сказал Мордек, — и не опустят оружия, пока мы их всех не перебьем.

— Мне кое-кто из них знаком. Например, вон тот пикинер из гарнизона возле Датхила, — юноша указал удивленному отцу на одного из обороняющихся.

— Точно, — кивнул Мордек. — Этот малый только что чуть не выпустил мне кишки.

— И еще я знаю другого, высокого поселенца, чья ферма расположена неподалеку, — продолжал Конан. — Он, сам по себе, не плохой человек и к тому же отчаянный, если рискнул перебраться из своей страны в Киммерию. А та женщина с топором рядом с ним — его жена.

— Мы не воюем с женщинами, однако если они попробуют убить меня… — Мордек остановился на полуслове и посмотрел через плечо. — У нас много воинов, но эти проклятые аквилонцы настроены решительно и наверняка положат немало наших людей.

Чуть в стороне от них, Эрт перевязывал тряпкой голову. Шлем смягчил удар и не позволил его черепу расколоться, но треснул сам и его острый край оставил рваную рану на лбу.

— Мы затем и пришлю сюда, чтобы уничтожить их всех, — сказал вождь северного клана, утирая кровь с бровей.

Киммерийцы разобрали охотничьи луки и, выстроившись в рваную линию, подстрелили нескольких гандеров. Многих варваров покрывали неглубокие раны, полученные в сражении. Оно стало первым реальным боем для Конана, и сын кузнеца только входил во вкус. Юноша уже прикончил кого-то из врагов и горел желанием продолжить.

Расположившись во дворе перед домом, светловолосые солдаты и поселенцы ждали новой атаки. Численность их значительно сократилась, но аквилонцы не собирались отступать или прятаться.

— Почему они не идут вовнутрь? — спросил Конан. — В стенах крепкого дома им было бы лучше обороняться.

— Только некоторое время, — ответил Мордек. — Потом, мы бы подожгли дом, и они сгорели бы вместе со своими семьями. Им это хорошо известно.

Конан поморщился, затем кивнул. Вид горящих заживо врагов, возможно, не вызвал бы у него сострадания. Но их семьи? Женщины и дети не заслуживают того, чтобы сопровождать мужчин в огненную могилу.

Тем временем, Эрт обратился к киммерийцам, указывая на горстку гандеров, оставшихся перед домом:

— Поднажмем, воины! Пора заканчивать!

С оглушительным ревом, толпа киммерийцев ринулась вперед. Кузнец и его сын бежали рядом. Конан про себя отметил, что отец не тратит впустую дыхание на воинственные крики. Он просто смотрел на линию врагов, выбирая себе противника.

— Вон тот, — на бегу бросил Мордек сыну, указывая на одного из аквилонцев.

— Высокий парень с вилами? — уточнил Конан на всякий случай.

Его отец кивнул. Они оба сражались плечом к плечу в первой стычке с поселенцами и немногим из них, независимо от личной отваги, удалось долго продержаться против этой пары.

Испустив отчаянный крик, долговязый аквилонец попытался воткнуть вилы в бок Мордека. Кузнец легко отбил в сторону незатейливое оружие своим топором. Конан тут же ударил мечом Стеркуса, метя в жизненно важные органы противника. Кровь брызнула фонтаном, заполняя ноздри запахом железа. Гандер дико взвыл, но даже с ужасной раной он старался достать вилами юношу. Свистнул топор Мордека. Кузнец сделал его сам, и это было боевое оружие, предназначенное не для колки дров, а исключительно для войны. Конану звук удара напомнил нечто похожее на то, как лезвие разрубает свиную тушу. Вилы вылетели из ослабевших рук фермера. Лишенное головы тело рухнуло, заливая землю потоками крови.

Скоро еще один гандер оказался повержен, а следом и другой. Линия поселенцев заколебалась. Они продолжали храбро сражаться. Но смелость не могла помочь там, где приходилось бороться в одиночку сразу с несколькими противниками. Осыпая врагов проклятиями, аквилонцы отступали к дому. Три или четыре пикинера, одетых в кольчуги, все еще держались на ногах, защищая дверь, в которую устремились остатки ополчения.

Один из солдат, которого признал Конан, кивнул ему и Мордеку, словно хорошим знакомым:

— Я всегда подозревал, что от вас обоих следует ждать беды. И теперь только убедился в своей правоте.

Некоторые солдаты из аквилонского гарнизона вблизи Датхила были откровенными мерзавцами. Про некоторых просто нельзя было сказать доброго слова. И лишь немногие, как этот гандер, казались приличными людьми.

— Слушай, Грант, — крикнул Мордек. — Если прекратишь сопротивление, то мы тебя пощадим.

— Нет, — тряхнул головой гандер. — Эти люди — мои соотечественники. При попытке причинить им вред, я жизнь положу, чтобы убить тебя.

— Такое мужество делает тебе честь, — возможно, Мордек и не ждал другого ответа.

Битва вновь закипела. Киммерийцы добивали последних защитников. В пылу борьбы Конан потерял из вида Гранта. Скорее всего, ему удалось пробиться в дом.

Внутри оказалось хуже, чем снаружи. Женщины и малолетние дети истошно кричали, и гандеры, имея непосредственно за спиной семьи, дрались не щадя своих жизней.

— Киммерийцы, уходите! — донесся крик со двора. — Мы сейчас сожжем дом вместе с проклятыми аквилонцами!»

К тому времени, Конан был весь в пылу сражения. Ярость застилала его глаза. Отцу пришлось силой вытаскивать парня на улицу. Пожалуй, кроме Мордека это не сумел бы сделать никто.

— Успокойся, главная битва еще впереди, — приговаривал кузнец, прилагая все силы, чтобы сдержать вырывающегося сына.

Киммерийцы выпустили залп огненных стрел в деревянные стены и соломенную крышу фермерского дома, которая моментально вспыхнула. Языки пламени охватили строение. Пожар быстро распространялся. Но пока одни варвары ликовали, кто-то из них смотрел в другую сторону.

— Смотрите, они убегают! — разом воскликнуло несколько киммрийских воинов — они указывали товарищам на деревья, растущие далеко в стороне от горящей усадьбы.

— Как такое возможно? — изумился Конан. — Мы же полностью блокировали их.

Его отец покрутил головой, что могло означать не иначе, как восхищение.

— Должно быть, этот аквилонский фермер вырыл заранее подземный ход. Вот пройдоха! Все учел, кроме одного — надо было сделать выход как можно дальше от дома.

Киммерийцы были опьянены победой, поэтому продолжение боя среди деревьев вышло более сумбурным, чем во дворе фермы, однако не менее диким. И здесь несколько гандеров пожертвовали жизнью, стараясь сдержать натиск и дать уйти семьям остальных колонистов.

На пару с отцом, Конан помогал разбивать заградительный кордон. Теперь в глазах аквилонцев читался смертельный ужас. Наконец-то они испытали горький вкус поражения, и юноша хотел, чтобы захватчики испили эту чашу до дна.

Они с Мордеком погнались и стремительно нагоняли одно бежавшее семейство. Женщина прижимала к груди одной рукой грудного ребенка, а за другую руку цеплялся маленький мальчик. Ее муж остановился и обернулся к врагам, держа копье наперевес.

— Спасай детей, Эвлея! — кричал мужчина (это был Мелсер). — Я задержу их! — он поднял выше тяжелое копье. — Ну, идите сюда, варвары, — обреченно зарычал поселенец, но вдруг узнал в одном из нападавших Конана. — Ты?!

— Возьми вправо, парень, — велел сыну кузнец. — Я обойду с другой стороны. Сейчас мы его прикончим.

Но юноша тоже признал человека, к которому никогда не испытывал чувства ненависти, и жажда крови у него на миг поутихла.

— Погоди, — сказал он ничего не понимающему отцу, и обратился к Мелсеру на его языке: — Вы уходите? Вы оставляете нашу землю?

— Да, демон вас побери, — затравленно прохрипел фермер.

— Вы уходите и никогда не возвращаетесь? Поклянись, что больше сюда не вернетесь, — потребовал Конан.

— Клянусь Митрой, ни один киммериец больше не увидит меня на этой земле, — пообещал Мелсер и более тихо добавил: — Будьте вы все прокляты!

Конан не придал значение проклятиям, а просто кивнул, принимая обязательство аквилонца.

— Тогда вы свободны. Можете убираться, — сказал он таким властным и торжественным тоном, что ему бы позавидовал иной вождь.

Несостоявшийся фермер и его семья поспешно побрели на юг. Однако далеко им уйти не пришлось. По пятам кузнеца и его сына неслись еще несколько киммерийцев. Все они, судя по вышитым узорам, были воинами из северных кланов.

— Вы в своем уме? — выкрикнул один из них. — Они же уходят! — он указал на семейство Мелсера.

— Не надо им препятствовать, — сказал Конан. — Они поклялись своим богом, что оставят эту землю навсегда. Я знаю того фермера. Он хороший человек и умеет держать слово. Тебе достаточно моих объяснений?

— Кем ты себя возомнил? — разозлился северянин. — Королем Аквилонии? — он размахивал мечом так, будто уже рубил в капусту и Мелсера, и Эвлею, и их ребятишек, независимо от обещаний, которых дал гандер.

— Я — Конан, сын Мордека, — гордо ответил юноша, — из деревни Датхил.

Киммерийцы несколько поутихли. Каждый из них знал, какая судьба постигла Датхил. Меж тем, сын кузнеца продолжал:

— И любой, кто соберется убить тех аквилонцев, сначала должен убить меня.

— И меня, — добавил Мордек, встав рядом с сыном.

Оба стояли напряженно, ожидая реакции соплеменников.

— Вы — безумцы! — воскликнул киммериец с мечом.

Среди суровых черноволосых мужчин возник жаркий спор, чуть не переросший в драку. Кое-кто даже призывал к расправе над кузнецом и его сыном, называя их предателями. Другие, их было большинство, уважали храбрость, пусть и проявленную в отношении защиты врагов. Наконец, все успокоились, и дело обошлось без кровопролития.

— Определенно, вы — безумцы! — повторил воин северного клана, но опустил свой меч.

— Теперь стоит продолжить начатое. Кроме этой жалкой кучки, сохранившей свои жизни, в лесу осталось большое количество других захватчиков. Их надо переловить, — хмуро сказал Мордек, потом наклонился к уху Конана: — Ты действительно стал бы драться с собственным народом ради нескольких аквилонцев?

— Конечно, — юноша даже удивился. — Фермер поклялся, и я дал ему слово. Разве, в противном случае, ты не счел бы меня лжецом?

— А разве я не поддержал тебя? — спросил его отец. — Но человек из чужого клана, возможно, был прав, когда говорил о безумии, — кузнец хлопнул сына по заднему месту, — но такое безумие граничит с отвагой. Когда армия Стеркуса пришла на нашу землю, я и предположить не мог, что ты на такое способен. Кром! Мой сын стал настоящим воином!

— Стал по призванию, — сказал Конан. — Память о моей матери все еще жаждет мести. Я могу выстелить дорогу трупами аквилонцев отсюда до самой Тарантии, и все равно — для моей мести этого будет недостаточно.

— Ты убил Стеркуса. Всякий, кому довелось жить под его пятой, должен тебя поблагодарить. И Верина умерла с мечом в руках, обагренным вражеской кровью. Я думаю, что она была рада такой смерти. Это лучше, чем долго и мучительно угасать от неизлечимой болезни, — Мордек вздохнул.

— Может быть, — неохотно признал юноша, после некоторых раздумий. — Но в любом случае аквилонцев надо уничтожить. Они это заслужили.

Его отец не стал перечить.

Мелсер не знал, кому раньше принадлежала лошадь до того, как попала к нему. Это было животное аквилонской породы. Более крупное и менее волосатое, чем киммерийские лошадки, изредка встречающиеся в этих краях. На нем фермер вез Тарнуса, а иногда подсаживал Эвлею, когда женщина уставала нести ребенка. Таким способом семья продвигалась на юг значительно быстрее.

В скорости заключалось их спасение. Пока они находились впереди киммерийской орды, шансы покинуть негостеприимную землю существенно возрастали. Но если по пути в Гандерланд встретится отряд дикарей, то бывшие колонисты обречены.

Мелсер знал, что Конан и его отец могли их всех уничтожить. Фермера до сих пор поражало великодушие молодого варвара. Он и не думал, что кто-то из киммерийцев способен на милосердный поступок.

Когда гандер высказал свои соображения вслух, его жена только покачала головой.

— Милосердие здесь не причем.

— А что же тогда послужило причиной? — спросил Мелсер.

— Скорее дружеское отношение, — ответила женщина.

Ее муж крепко задумался.

— Может, ты и права, — вымолвил, наконец, он. — Хотя всякий раз, когда я спрашивал Конана, возможна ли между нами дружба, он отвечал отрицательно.

— Парень просто не хотел в этом признаваться, — сказала Эвлея. — Думаю, он сам даже мысли такой не допускал. Но когда пришло время, то киммериец счел невозможным убить семью человека, которому симпатизировал и в душе считал другом.

В последней фразе, определенно, был ключ к разгадке странного поведения юного варвара. Мелсера теперь мучил другой вопрос: Что стало с остальными после того, как он и его близкие воспользовались подземным ходом Скайлиакса? Тот кошмарный побег через черноту туннеля, должно быть, отпечатался в памяти навечно. Большие комья земли то и дело отваливались от свода. Они больно били по шее и плечам. Несколько раз в кромешной темноте поселенец ударялся головой об опорные балки и всегда его пронизывал холод. В любой момент проход мог обрушиться и похоронить людей навсегда. Кто еще последовал за семьей фермера? Во время бегства по лесу, Мелсер слышал за спиной вопли боли и отчаяния, и каждый крик обжигал, словно удар бичом. Да, действительно, лучше оставаться в неведении, относительно того, какая участь постигла соотечественников.

Неожиданно лошадь споткнулась. Мелсер сердито дернул за веревку, заменявшую узду.

— А ну вперед, проклятая скотина! — зарычал фермер. — Если не пойдешь, то тебе и всем нам конец.

— Нам предстоит идти всю ночь? — спросила его жена.

— Да. И до тех пор, пока животное не падет под вами, — ответил Мелсер и тут же помотал головой: — Нет, не правильно. Даже если оно издохнет, мы все равно не будем останавливаться. — Прошедшие два года я часто сетовал на короткие ночи и приветствовал долгие дни северного лета. Теперь же, не устаю благодарить Митру, чтобы темнота продлилась, как можно дольше и скрывала нас, — пробормотал он уже себе под нос.

— Митра делает так, как считает нужным, а не как нам того бы хотелось, — вздохнула Эвлея.

— Мне ли это не знать! — воскликнул муж.

Мелсер огляделся по сторонам. Столбы и клубы черного дыма поднимались над всем северным горизонтом. Костер судьбы… Костер, в котором сгорали чаяния аквилонцев. Новый шлейф дыма тянулся с северо-запада. Но киммерийцы еще не добрались до южных фортов и усадеб. Это обнадеживало.

Когда день уже клонился к вечеру, семья Мелсера набрела на группы поселенцев. Спокойно работающие на своих полях люди еще не понимали и не хотели понять, что привычный мир рушится. Всех их, гандер счел долгом предупредить о смертельной опасности. Некоторые осыпали его проклятиями. Другие смеялись, считая все глупой шуткой. Он жалел их, но ничем кроме слов помочь не мог.

Закат окрасился кровью. Беженцы продолжали идти дальше. Мелсер был готов продолжать путь, пока хватало дыхания, поскольку был уверен, что киммерийцы не откажутся от преследования. Спустя пару часов, на небо взошла полная луна. Он одновременно радовался и проклинал ночное светило. Луна освещала путь, но также могла указать варварам след беглецов. Куда подевались извечные киммерийские туманы? Их не было в самый ответственный момент. Все, что оставалось делать, это двигаться вперед, полагаясь на волю Митры.

Венариум показался вдали, когда взошло солнце, и день сменил короткую ночь. Жена и детишки фермера клевали носами, покачиваясь на крупе лошади, которая еле передвигала ноги. Мелсеру было жаль несчастное животное, но чтобы не подвергать семью опасности он не давал ему передышки. Пусть лучше одна лошадь будет принесена в жертву.

— Что ты делаешь? — встрепенулась Эвлея, когда ее муж вдруг повел коня в сторону от дороги, ведущей к Венариуму, а именно к реке, что текла неподалеку от города.

— Они не должны нас заметить, — ответил Мелсер. — Если солдаты меня увидят, то заставят вступить в армию и защищать Венариум. А я поклялся киммерийцу, что навсегда покину эту землю. Поэтому нам не стоит тут задерживаться. Так я смогу выполнить обещание.

Женщина без долгих раздумий молча кивнула. Когда они подошли к берегу реки, Мелсер позволил лошади попить и немного пощипать травы. Сам он стал искать брод. Приблизительно в миле к востоку от Венариума, гандер нашел, что искал. Во время переправы вода доходила до брюха животного, но все прошло удачно. После этого, Мелсер не пошел по проторенной дороге, а свернул прямо к густому лесу. Там он привязал измученного коня к молодому деревцу и растянулся на земле, не снимая мокрой одежды.

— Здесь мы передохнем, — сказал бывший фермер. — Теперь, имея за нашей спиной стены Венариума, мы можем, наконец, позволить себе полноценный отдых.

Конан почесал левую руку, обмотанную тряпичной повязкой. Рана все еще зудела, но больше не причиняла боль. Аквилонский солдат, который нанес эту рану, был мертв, а от защищаемого им лагеря остались одни головешки. Наряду с другими киммерийцами, Конан продвигался все дальше к югу и сейчас с вершины холма смотрел вниз.

— Это должно быть Венариум, — сказал он.

— Безусловно, — согласился с ним отец.

Мордек зевал. События последних дней сказались даже на его железной выносливости.

Конан выглядел свежее, поскольку был гораздо моложе.

— Когда мы возьмем его? — указывая на город, в самом сердце которого возвышалась крепость, спросил юноша, даже не подвергая сомнению тот факт, что штурм увенчается успехом.

— С одним нашим отрядом не стоит пытаться. Мы будем ждать, пока не подойдут все кланы, — кузнец почесал затылок. — Что нам еще остается делать? К тому же, к аквилонцам могут подтянуться новые силы во время осады форта. Нам ведь не известно их точное количество.

Пастух Нектан хмуро рассматривал городские постройки.

— Здесь когда-то простирались наши леса, которые враги уничтожили, — сказал он. — Мы должны сжечь все это. И сделать надо прежде, чем к аквилонцам прибудет подкрепление.

— Точно! — подхватил Конан. — Если мы подпалим дома и лавки, то солдаты в крепости из-за поднявшегося дыма не смогут нас разглядеть и не уследят за нашими действиями.

Отец внимательно посмотрел на сына.

— Ты рассуждаешь, как истинный военачальник. Донеси свои мысли до ушей Эрта. Пусть услышит. Кром! Сын мой, когда-нибудь ты станешь великим вождем!

В тот момент Конана не заботила перспектива стать вождем, да еще и в неопределенном будущем. Им двигала месть, которая клокотала в груди. Эта месть привела его к Венариуму. Он пошел искать Эрта.

Найти военного вождя оказалось не трудно. Эрт находился в самом центре киммерийского воинства с тех пор, как оно подошло к оплоту аквилонцев.

— Действительно — здравая идея, — кивнул военачальник, дослушав Конана. — У нас накопилось много причин сжечь Венариум до тла. Какой прок сидеть без дела в ожидании на холмах? Так мы становимся похожими на ленивых солдат проклятого Нумедидеса. Буду благодарен, если теперь ты уточнишь, в каких местах лучше поджечь строения.

Не все киммерийцы чувствовали себя комфортно под жестким началом Эрта. Уж таков был образ жизни воинов севера. Многие из них привыкли поступать, как заблагорассудится, и слово вождя было им не указ. Сражаясь в предместьях аквилонской цитадели, они не видели веских причин для того, чтобы немедленно не броситься штурмовать стены.

Сами защитники Венариума, в свою очередь, тоже не давали варварам пробиться к крепости. Лучники скрывались среди зданий по окраинам города. Как только киммерийцы появлялись в поле видимости, в них тут же летели стрелы. Таким образом, подданные короля Нумедидеса убили немало врагов, а ранили и того больше прежде, чем киммерийцы додумались отойти на безопасное расстояние.

— Вот — то, что мы ждали, — сказал Эрт после того, как большой отряд черноволосых варваров прибыл с севера и влился в ряды нападавших. — Теперь, мы ударим единым фронтом. Враг не успеет вывести из строя многих наших воинов раньше, чем город будет полностью захвачен. У нас появилось подавляющее превосходство над аквилонцами и мы быстро расправимся с лучниками и всеми теми, кто встанет на нашем пути. Дождитесь сигнала, а потом все вперед!

На этот раз, никто не спорил, что часто встречалось, когда один человек, пусть даже вождь, пробовал навязать свою волю свободолюбивым варварам. Трупы, лежащие на улицах Венариума, лишний раз красноречиво говорили о безрассудстве одиночек. Киммерийцы собрались в один гигантский комок, приводя в порядок оружие и высматривая своих друзей и родственников. У них не было привычки нападать ровным строем, но все сгруппировались, чтобы не пропустить сигнал атаки.

Наконец, взревел боевой рог. Его почти заглушил рев киммерийцев. Они бесчисленной толпой ринулись к Венариуму. У Конана от волнения закружилась голова, как от непомерного количества выпитого пива. Прямо перед ним был самый большой вражеский оплот. Если падет Венариум, то хребет аквилонцев будет сломлен. Им уже не удержаться на южных землях Киммерии. Юноша оглядел орду соплеменников, текущую потоками по обе стороны от него. Какой город или крепость может выстоять против такой лавины суровых воинов?

Лучники не переставали стрелять по нападавшим. То здесь, то там падали люди и оставались лежать неподвижно. Однако Эрт и раньше знал, что так будет. На всех воинов стрел врагов все равно не хватит. Толпа варваров не редела. Киммерийцы продолжали наступление, ревя от ненависти к захватчикам, осмелившимся посягнуть на их землю. Как только река северян прокатилась по улицам, битва за город была практически выиграна.

Правда, аквилонцы не хотели смириться с неизбежным поражением. Из окон продолжали лететь стрелы. В дверях домов киммерийцев встречали люди с копьями. Варвары без раздумий бросались на сопротивляющихся южан. Иногда они убивали, иногда убивали их. В Венариуме нашлось много защитников, и они оказались крепким орешком, чтобы просто так расколоться.

Конан почти сразу обнаружил, что меч не дает большое преимущество против пикинера. Длина солдатских копий имела большую досягаемость в сравнении с размерами лезвия его меча. Однажды он чуть не напоролся на выставленное копье, пытаясь достать его владельца. Но когда другой киммериец отвлек противника, юноша смог приблизиться и поразить врага в шею. Тот упал, разбрызгивая кровь из ужасной раны. Еще один гандер выпрыгнул из дверей лавки с копьем наперевес, и тут же в него полетел камень, брошенный кем-то из варваров. Лицо бедняги мигом превратилось в окровавленную маску. Он завопил и зашатался. Правда, долго страдать ему не довелось. Острие меча Конана пронзило сердце солдата.

Скоро среди и варваров, и аквилонцев раздались крики:

— Пожар! Пожар!

Конан не знал, использовал ли Эрт предложенную им уловку, или кто-то из киммерийцев посчитал, что сожжение защитников Венариума станет лучшим способом избавиться от них самих и мест их укрытия. Так или иначе, юноша сомневался, что вряд ли удастся прояснить этот вопрос. Хотя теперь это уже не важно.

— Ха! — дикое ликование слышалось в крике молодого варвара. — Сейчас мы зажарим свиней Нумедидеса!

Дымовая завеса быстро распространялась. Борьба с огнем при таких обстоятельствах являлась безнадежным делом. Когда заполыхали деревянные строения, перед аквилонцами встал выбор: или сражаться на улицах, или бежать и укрыться за стенами Форта.

Широкая, открытая площадка отделяла крепость от остальной части города. В свое время, Стеркус запретил тавернам и мастерским строиться вблизи стен. Независимо от личных качеств, граф поступил тактически грамотно. На свободном пространстве боссонские лучники могли подстрелить любого киммерийца, выскочившего на площадь.

Варвары также стреляли из своих луков по аквилонцам, рискнувшим высунуться из-за бойниц. К тому моменту все в городе перемешалось. Оценив ситуацию, офицер, принявший командование Венариумом, приказал ни под каким видом не открывать ворота крепости и не впускать соотечественников. Ведь вместе с ними обязательно рекой хлынут киммерийцы.

Вынужденные сражаться перед закрытыми воротами Форта, защитники города поняли, что надежды на спасение больше нет. Им оставалось только продать свои жизни, как можно дороже. Гандеры и боссонцы развернулись к врагу лицом и бились с безумной храбростью людей, которым терять нечего. Им даже на какое-то время удалось сдержать дикий напор варваров.

Никто не просил и не надеялся на пощаду. Постепенно, варвары все же подобрались к стенам вплотную. Дело было не в том, что у них сохранилось больше отваги. Они просто задавили противника числом. На место павших тот час становились новые воины.

В непосредственной близости от Конана, сверкал топор Мордека, взмывая вверх и падая вниз. Кровавые ошметки разлетались во все стороны, когда кузнец срубал одного аквилонца за другим.

— Сюда! — без устали ревел он. — Ко мне, северные волки!

Тут, к удивлению Конана, ворота крепости распахнулись. Оттуда показалась знаменитая конница аквилонских рыцарей, о которых приходилось столько слышать. До этого, юноша видел лишь, закованного в броню, Стеркуса, едущего по улице Датхила на огромном коне и в шлеме, который теперь венчал голову самого Конана. Теперь масса из четырех десятков рыцарей, гремя доспехами, надвигалась прямо на него. Их глаза под забралами горели решимостью.

— Нумедидес! — выкрикивали они имя своего короля. — Аквилония!

Однако их продвижение было затруднено. С одной стороны, перед воротами находилось еще много гандеров и боссонцев, и рыцарям пришлось ехать буквально по их головам или оттеснять в сторону прежде, чем они смогли добраться до киммерийцев. А с другой стороны, площадь перед цитаделью была так сильно заполнена людьми, что любой натиск обязательно бы захлебнулся.

Все это оставило рыцарей маленьким бронированным островом посреди киммерийского моря. Многие из них отбросили копья в сторону. Они обнажили тяжелые мечи и ими прорубались через густой лес варваров. Но им не удалось защищать одновременно себя и своих лошадей, которых в основном и атаковали киммерийцы. После каждого удачного выпада дикарей несчастные животные жалобно ржали и падали на колени. Их хозяев тут же стаскивали с седла. Клинки северян находили уязвимые места в сочленениях доспехов. Аквилонцы не оставались в долгу и наносили противникам страшные потери, но все больше киммерийцев давило сзади. Рыцари являлись незаменимой ударной силой. И когда их уничтожили, защитникам крепости стало нечего противопоставить врагам.

Конан швырнул камень в лучника на стене. Любой захватчик помимо Стеркуса представлял собой цель. Боссонец вскинул обе руки к выбитому левому глазу. Его крик даже на какой-то миг заглушил общий шум сражения. Продолжая истошно вопить, он полетел со стены вниз головой.

Его товарищ, что находился рядом, тоже упал следом, хватаясь за стрелу, выпущенную из киммерийского лука, навылет пронзившую грудь. Таким образом, образовалась брешь, которую аквилонцы были не в состоянии быстро залатать.

— Идите сюда! — закричал Конан. — Поднимите меня, воины! Если мы захватим стены, Венариум — наш!

Нашлось много желающих подкинуть его наверх. Юноша зацепился руками за гребень частокола и подтянулся. Он стал первым киммерийцем, вступившим в твердыню захватчиков. К нему по помосту уже спешили вражеские солдаты. Среди них был низкорослый худощавый боссонец, который выстрелил в Конана на бегу. К счастью, стрела, поцеловав край рукава рубахи, пролетела мимо.

Пока лучник вновь натягивал тетиву, молодой варвар прыгнул вперед. С тигриной быстротой, он схватил щуплого противника и, закрывшись его телом, словно щитом, вступил в бой с остальными аквилонцами. Его ярость утроила силы и скоро враги один за другим ссыпались с высоты на землю. Последним отправился в полет злосчастный боссонец.

Конан недолго оставался единственным киммерийцем на крепостной стене. Следом уже взбирались соотечественники юноши. Теперь наверху образовался крепкий узел северных воинов. Боссонцы и гандеры тщетно пытались их поразить. Враги прекрасно понимали, что случится в том случае, если этих варваров не удастся убить.

— Кром! А ну разошлись в стороны! — такой басовитый рык мог исходить только от Мордека.

Кузнец прокладывал себе путь, чтобы сражаться плечом к плечу с сыном. Лезвие его топора было выщерблено и сплошь покрыто кровью. На лице Мордека играла улыбка, шире которой Конан в жизни не видывал.

— На них! — Мордек указал топором, и Конан не замедлил ринуться на противников с отцом в едином порыве.

Еще за пределами крепости аквилонцы бились с отчаянной храбростью. Раньше, до восстания Конан ставил под сомнение мужество захватчиков. Но сейчас гандеры и боссонцы, сделанные из обычной плоти и крови, яростно рубили чужую плоть и проливали кровь киммерийцев, не щадя ни врагов ни себя. Мордек и его сын сражались бок о бок, чувствуя, как за их спинами растет количество соплеменников. Варвары подсаживали друг друга и уже большим числом роились на помосте, установленном вдоль стен цитадели.

— Смотрите, там впереди есть ступеньки, — крикнул Мордек. — По ним мы спустимся во внутренний двор. Тогда вся эта крепость будет нашей.

На него бросился гандер с копьем. Кузнецу пришлось немного отступить так, как в это время солнце светило ему прямо в лицо. Но сбоку Конан взмахнул мечом, и отрубленная рука солдата, все еще сжимающая копье, упала на дощатый настил. Кузнец просто отпихнул воющего гандера в сторону и вновь устремился вперед.

Конан не отставал от отца. В свои годы, юноша был крупнее и сильнее большинства мужчин, против которых сражался. Шаг за шагом спуск со ступеньками становился все ближе. Мимо с шипением пролетела стрела и застряла в столбах частокола. Другой выстрел поразил киммерийца, бежавшего позади. Вопли соплеменника мало чем отличались от таковых, исходящих от гандера, искалеченного Конаном.

Все больше солдат Нумедидеса мчалось вверх по ступенькам, чтобы попытаться остановить поток варваров. Топор Мордека снес с плеч голову боссонца и вторым замахом отхватил руку его товарища выше локтя.

— Убирайтесь прочь с дороги! — кричал кузнец на аквилонском наречии. — Кто еще готов умереть?

Однако ни его слова, ни смерть соратников не устрашили вражеских солдат. Они дрались самоотверженно и падали под тяжелыми ударами. Конан прикрывал отца с правой стороны, оттесняя противника. А Мордек уже ступил на первую ступеньку лестницы, ведущей в недра крепости. Мгновение спустя последовал второй, потом третий шаг и так все дальше и дальше. После этого запас прочности аквилонцев стал иссякать. Многие пали духом.

С легкостью или нет, но скоро киммерийцы очистили лестницу от защитников форта.

— Вперед! — взывал Мордек.

И варвары шли вперед по трупам и лежащим в лужах крови, но еще живым врагам. На пути попадались тела соплеменников, ни ничто не могло остановить северных воинов. С оглушительным победным ревом, Мордек спрыгнул с последней ступеньки вниз, на землю Форта Венариум.

— Крепость наша! Венариум пал! — торжествовал кузнец, и тут, неведомо откуда, вылетела стрела и впилась ему в левую сторону груди.

Мордек застыл на мгновение, на его лице читалось безмерное удивление. Потом он медленно повернулся к сыну, как будто вспомнил, что хотел сказать ему нечто важное. Но слова так и не слетели с губ кузнеца. Глаза его закатились, и огромный мужчина, словно подрубленный дуб, рухнул, выпустив из пальцев боевой топор.

— Нееет! — в отчаянии закричал Конан, не понимая, как его отец мог погибнуть в миг победы. — Будь ты проклят, Кром!

Юноша бросил меч Стеркуса и подхватил топор отца, которым так хорошо владел Мордек. Он бешено вращал тяжелым оружием, и никакой аквилонец не мог противостоять ему. Никому из оставшихся врагов не удалось и близко приблизиться к обезумевшему дикарю. Конан задел даже нескольких киммерийцев, в глубоком горе, не признав в них соплеменников. Люди, пришедшие с ним в Венариум, сторонились его также как гандеры или боссонцы.

— Парень практически уже мертв, — шепнул один варвар другому, и его товарищ согласно кивнул, поскольку казалось, что Конан преднамеренно ищет свою смерть на поле битвы.

Но независимо от того, что искал юноша, оно не встретилось ему в Венариуме. Других, напротив, смерть нашла там сама. И аквилонцев, и киммерийцев. Лишь жалкой горстке подданных Нумедидеса удалось спастись из захваченной крепости. Они перебрались через частокол с южной стороны и скрылись в речных зарослях. Но большинство аквилонцев пало во дворе цитадели или сгорело заживо в подожженных варварами бараках.

Наконец, когда солнце начало клониться к закату, бой окончательно закончился. Киммерийцы ходили по пропитанной кровью земле и перерезали горло тем боссонцам и гандерам, кто еще дышал. По старой традиции они также поступали со своими тяжело раненными соотечественниками.

— Аквилонцы проделывали то же самое, после сражения два года назад, — бормотал Нектан, устало опершись на древко копья. — Видно всем воинам свойственно милосердно освобождать своих врагов от боли и мук.

Конан слышал слова пастуха, будто находился где-то очень далеко. Сын кузнеца потухшим взором смотрел на свои руки, которые все еще сжимали рукоять отцовского топора. Именно она была единственной частью грозного оружия, которую не запачкала кровь. Да еще ладони остались чистыми. Все остальное, включая одежду и обувь, окрасилось в темно-красный цвет. Именно в такой цвет больше всего не любил окрашивать Валарг свои ткани.

Сам ткач прошел через гущу сражения не получив никаких повреждений. Сейчас он тоже ворошил тела, но не для проверки живы они или мертвы, а чтобы обогатиться содержимым их карманов.

— Как ты можешь думать о поживе, когда кругом царят смерть и разрушение? — возмутился Конан.

— Я пока еще жив, — ответил Баларг. — Я хорошо отомстил врагам и могу мстить им даже после их смерти. Например, таким вот способом. Кроме того, мне придется искать новый дом в другой деревне. И я предпочитаю начать другую жизнь обеспеченным человеком, а не голодранцем. Ты бы сам тоже поучаствовал в ограблении, ведь и тебя постигла та же беда.

— У меня не было потребности к богатству и раньше. А сейчас подавно. Все, что я приобрел, досталось мне слишком дорого, — сказал юноша, оглядываясь по сторонам и качая головой. — У меня больше нет потребности даже к самой Киммерии. Мои родители мертвы, а я не нашел или не имел времени оплакать их.

Это признание обожгло его нутро, словно в кишки кто-то вонзил острие ножа. Он немного помолчал, потом посмотрел в глаза Баларгу.

— И Тарла мертва. Что может теперь удержать меня на родине?

— Куда же ты направишься? — спросил ткач.

— Пока еще не решил, — Конан пожал плечами, которые страшно ныли.

Сколько времени он махал в сражении сначала мечом Стеркуса, затем топором отца? Точно много дольше того, на что был рассчитан запас его сил.

— Пусть те, кто сохранил или обрел какие-нибудь ценности остаются жить на этой земле, — продолжил юноша. — Что же касается меня… — Конан сплюнул и тряхнул гривой черных волос.

аже, кажущийся диким и несокрушимым, прорыв киммерийской орды несколько угас после битвы за Форт Венариум. Прежде чем двинуться дальше к югу от реки, они устроили привал, чтобы залечить раны, похоронить павших воинов и поделить добычу, захваченную в разрушенном городе и крепости.

Конан был одним из первых, кто переправился через реку спустя два или три дня после сражения. Все, что препятствовало ему, как можно скорее покинуть Киммерию, заключалось в стремлении отомстить за отца. Он уже наказал аквилонцев за убийство матери и Тарлы, но захватчики еще не расплатились сполна за смерть Мордека.

Однако совершить месть стало делом более трудным, чем рассчитывал юноша. Киммерийцам пришлось рассредоточиться по землям к югу от Венариума, где проживало множество переселенцев из Аквилонии. К приходу варваров почти все фермы оказались покинутыми. Большинство гандеров просто вывезла свои семьи и скарб, а также всю домашнюю скотину. А некоторые даже сожгли свои дома вместе с частью имущества, чтобы противникам ничего не досталось.

Аквилонцы также оставили укрепленные гарнизоны, которые строились для устрашения близлежащих киммерийских деревень. Тем не менее, то здесь, то там отряды солдат под знаменем Золотого Льва продолжали наносить потери варварам, обеспечивая отход поселенцев.

Для обороны, они выбирали лучшие места. Главным образом, таковыми являлись узкие проходы в долины, где нападавшим просто негде было развернуться. Конан участвовал во всех стычках. В конце концов, прекрасный меч Стеркуса сломался, и теперь юноша носил на бедре короткий клинок, который забрал у убитого им светловолосого гандера. Правда, в качестве основного оружия служил топор отца. Он и не пытался очистить с его лезвия бурые пятна крови. Для молодого варвара они были наглядным показателем чести и отваги.

Сейчас, наблюдая за колонной пикинеров, идущей по дороги, и прикрывавших ее боссонских лучников, Конан постепенно начинал вникать в то, что Мордек подразумевал под понятием порядка и дисциплины аквилонцев. Поскольку каждый солдат Нумедидеса знал свое место в строю, то все вместе они несли внушительный урон неорганизованным киммерийцам. Сами варвары о таких вещах, как воинская дисциплина, имели весьма смутные представления.

Они брали свирепостью и ненавистью к чужакам. Когда Эрт призвал: «Вперед на них!», киммерийцы всем скопом кинулись на врагов с дикими, бессмысленными криками, с единственным стремлением быстрее добраться до противника. Так большинство из них привыкло преследовать оленя во время охоты.

В отличие от робких оленей, боссонцы и гандеры умели сопротивляться. Стрелы косили плохо защищенных варваров. Но все равно не могли уничтожить всех дикарей подчистую. Тогда в дело вступили копьеносцы. На них и бежал Конан, размахивая огромным топором.

Гандер выбросил вперед копье, но оно встретило пустоту.

— О, нет! Ты не уйдешь! — воскликнул солдат и, развернувшись, замахнулся для нового выпада.

Слишком поздно. Топор Конана раскроил ему череп от макушки до нижних зубов. Аквилонец ничком упал на землю. Он умер раньше, чем смог осознать, что поразило его. Между тем, сын кузнеца уже расправлялся с другим солдатом.

— Поднажмите! — кричал Конан соплеменникам. — Вот — брешь, которую я пробил для вас!

Киммерийцы не заставили ждать и бросились в разрыв, образовавшийся в линии врага. Они приняли на себя еще один залп, но на большее, времени у противников не хватило. Боссонцам пришлось удариться в бегство, чтобы не оказаться раздавленными варварами. Некоторым это удалось. Остальным повезло меньше. Большинство пикинеров из Гандерланда и вовсе погибло на месте, тщетно пытаясь сдержать натиск киммерийцев.

— Смелый поступок, сын Мордека! — похвалил Эрт, когда резня подошла к концу.

— Можно вырезать всех аквилонских солдат, но это едва ли удовлетворит мою жажду мести, — пожал широкими плечами Конан.

Эрт посмотрел на растерзанные тела, устилавшие траву. Он примерно знал, скольких из них сразил топор Конана. Вождь оглянулся на север к Венариуму. А сколько вражеских солдат пало от руки этого мальчика с момента выхода из Датхила?

— Послушай, сын Мордека, — наконец, сказал Эрт. — Я сам далеко не мягкий человек. В моей жизни были войны с пиктами. Я сражался против асиров и ваниров. Были также стычки с кланами нашего собственного народа. Я говорю тебе все это, чтобы ты понял, что у твоих родителей нет причин жаловаться на своего сына, который оставил их неотомщенными.

— А я говорю — все равно недостаточно, — упорствовал Конан, стискивая зубы.

— Ты можешь убивать без конца и, тем не менее, скажешь то же самое, — заметил северный вождь, и Конан кивнул, поскольку возразить было нечего. — Убийство, как таковое, наверное, никогда не пересытит тебя, — вздохнул Эрт.

— Вроде, ты говоришь правильные вещи, — снова кивнул юноша. — Но что же мне делать? Должен ли я смириться?

— Если ты видишь единственную цель в уничтожении очередного несчастного и этим измеряешь свое чувство мести, то мне нечего сказать. Это твой выбор, — ответил вождь. — Но авилонцы здесь не только чинили насилие и занимались убийствами. Они принесли сюда порядок, столь ненавистный свободнорожденным киммерийцам.

Эрт помолчал и добавил:

— Я слышал, что ты полон решимости покинуть родину.

— Да, это так. Меня ничто здесь не держит и никто мне не помешает.

— Хорошо. Воля твоя, — согласился Эрт. — Я не собираюсь с тобой спорить или переубеждать. Возможно, в южных странах ты станешь наемником и впоследствии дослужишься до сержанта или даже капитана. Тогда уже сам сможешь командовать аквилонцами, как они раньше командовали здесь. И сердце твое, наконец, успокоится.

— Но… — начал было упираться Конан и, вдруг запнувшись, сказал следующее: — Все может случиться. Время покажет.

— Время все перетирает в пыль. И в один прекрасный день, став взрослее, ты возжелаешь мира. Разве ты, сын Мордека, можешь поклясться Кромом, что такому не бывать?

— Только не сейчас, — возразил юноша. — Пока еще этот день не наступил. Кроме того, я слишком сердит на нашего бога за то, что он отнял у меня самое близкое и дорогое. И не хочу произносить его имя, по крайней мере, в настоящий момент. Это единственное, чем я могу ему досадить.

Перед тем, как ответить, Эрт снова окинул взглядом трупы аквилонцев, лежащие повсюду.

— Я рад, что мы не враги. Знаешь, будь я даже богом и то вряд ли бы считал иначе.

— Мне не ведомо, что ты под этим подразумеваешь, — пожал плечами Конан.

В отличие от Эрта, он жадно смотрел на юг.

— Нам не стоит расслабляться. Чем дольше мы тут сидим, тем больше противников сбежит, — молодой варвар, словно конь, топнул ногой. — Если б я сохранил голову Стеркуса, то перебросил бы ее через аквилонскую границу для назидания всем южанам. Чтобы им неповадно было вторгаться на наши земли. Но, к сожалению, к настоящему моменту она бы уже успела протухнуть, а засолить ее не представлялось возможным. Вот и пришлось скормить эту голову свиньям перед походом на Венариум.

— Да уж. Достойная судьба для аквилонского военачальника, — согласился Эрт.

Конан сдержанно поклонился, хотя ярость все еще кипела в нем. Меж тем, вождь продолжал:

— Жаль, что Датхила больше нет. Иначе, ты, возможно, повесил бы высушенную голову аквилонца над порогом своего дома.

— Может и так, — согласился юноша. — Пусть бы проклятый граф вечно смотрел на деяния рук своих. Я сам совсем недавно видел конец всего того, чем дорожил. Моя семья, моя деревня — все обратилось в прах. И ты еще задаешься вопросом, почему я покидаю эту землю?

— Я уже говорил, что нет, — Эрт покачал головой. — И чем больше я узнаю тебя, сын Мордека, тем меньше удивляюсь твоим поступкам.

— Ну, тогда вперед, — сказал Конан и отправился дальше.

Если военный вождь, которому удалось объединить столько кланов, продолжит войну против подданных короля Нумедидеса, то сыну кузнеца с ним по пути. А если Эрт и другие киммерийцы захотят остановиться, что ж, Конан не будет также возражать. В любом случае он продолжит свою борьбу с аквилонцами, хоть в одиночку.

Эрт действительно повел людей в новый поход. Вождь стремился причинить южанам как можно больше вреда, за достаточно короткое время. Лето в северных краях быстро шло на убыль и скоро киммерийские воины потянутся назад к своим домам, чтобы успеть к сборке урожая. А проклятые аквилонцы еще не получили сполна. Так что, приходилось торопиться.

Пожары, словно сигнальные костры маяков, горели на всем протяжении границы, предупреждая об опасности. С тех пор, как киммерийцы начали вторгаться в пределы аквилонского королевства, мужчины, чьи волосы успели поседеть, рассказывали о войне с северянами тем, кому предстояли сражения. Наверное, так поступали люди во все времена.

Мелсер избежал участи большинства своих соотечественников на юге Киммерии, как оказалось, только затем, чтобы быть завербованным в армию, которая должна была противостоять набегам варваров. Поскольку у него уже имелось копье, то начальство не потрудилось выдать новое. Правда, он получил короткий меч, изрядно поржавевший и шлем, который тоже в отношении надежности далеко не ушел. Когда Мелсер заикнулся про кольчугу, ему просто рассмеялись в лицо.

— Митра! Может, дать тебе еще боевого коня и попону в придачу? — издевался, заплывший жиром, сержант. — Чем ты отличился, чтобы заслужить железную рубаху?

— Я дрался с киммерийцами на севере, — ответил бывший фермер. — Ты сам кто такой, чтобы унижать людей?

Лицо сержанта побагровело от гнева.

— Если будешь разговаривать со мной, как с навозной кучей, то получишь на спину полосы от плетей вместо кольчуги.

— А ты будешь дураком, если подставишь спину своим солдатам, с которыми обращаешься подобным образом, — спокойно сказал Мелсер. — Любой, кто имеет под началом воинов, которые его ненавидят — долго не проживет.

Он так и не обзавелся кольчугой, однако сержант его больше не задевал. Мелсер смог проводить Эвлею и детей на юг. Чем больше будет расстояние между его семьей и варварами, тем счастливее он будет сам.

Всякий раз, оглядываясь на север, на земли, что пришлось оставить, у Мелсера закипала кровь. С той стороны, каждый день поднимался к небу дым от новых пожаров. Было предельно ясно, что там творилось. Это горели фермы несчастных поселенцев. То, что являлось ростками цивилизации, возвращалось к варварству с немыслимой скоростью. Вспоминая, сколько сил и времени он вложил в обустройство своей фермы, впрочем, как и его соседи, Мелсер одинаково проклинал и киммерийцев, и Стеркуса, зверства которого привели к восстанию.

Как гандер знал, аквилонская армия больше двух лет назад пересекла границу с Киммерией в одном месте и организованно продвигалась дальше, пока не столкнулась с дикарями. Потом было сражение, и варвары отступили, тем самым дав возможность колонизировать южные области этой земли. Теперь киммерийцы сами пожаловали на территорию Аквилонии, но это было совсем другое дело. Варвары перебирались через пограничную речку: где парами, где десятком, где большим числом. И скоро Мелсер уже видел отблески пожаров на землях аквилонского королевства, чего не происходило в течение многих поколений.

Наспех собранные силы обороны метались то туда, то сюда, пытаясь выбить варваров, пока те не нанесли большего ущерба. Иногда они преуспевали. Но чаще, киммерийцам удавалось убраться без потерь, чтобы жечь, грабить и убивать в каком-нибудь другом месте.

Мелсер спал очень мало и без дела не сидел. Древко его копья сплошь покрывали зловещие бурые пятна. Он все же раздобыл кольчугу, но первое время не мог к ней привыкнуть. Железная рубашка приносила неудобства и стесняла движения. Однако гандер перестал ворчать после того, как она остановила стрелу, летящую прямо в сердце. Уже довольно скоро Мелсер исполнял обязанности сержанта. Правда, он не получал его оплату, да и вообще никакого денежного довольствия. Только паек, и то скудный. Зато люди, завербованные после него и не испытавшие того, что довелось ему испытать — слушались и повиновались командам.

Иной раз, он задумывался, как бы поступил, если б сам или подчиненные выследили Конана и его отца. В тот памятный день киммерийцы могли убить его, но молодой варвар не позволил. Что это было? Акт милосердия, дружба, что-то еще? Кто теперь даст ответ? Главное, что он и его семья остались в живых.

Возможно, юноша и тот, огромный, неуклюжий человек, что приходился ему отцом, погибли у стен Венариума, или в какой-нибудь стычке между фермой Скайлиакса и границей Аквилонии. Для успокоения своей совести, Мелсер надеялся, что они живы до сих пор.

Вскоре, появились другие, более веские причины для беспокойства. Поскольку все больше варваров проникало через границу, защитники были вынуждены разделиться на меньшие группы, чтобы противостоять всем им. Но если случиться так, что небольшому отряду подданных Нумедидеса придется столкнуться с превосходящими силами киммерийцев, то произойдет настоящая бойня и не в пользу первых.

Мелсеру, его людям и нескольким другим солдатам из Гандерланда как раз пришлось подчищать результаты одного такого просчета. В какой-то момент, показалось, что удача им улыбнулась. Несколько киммерийцев, поставленных на охрану, перепились и крепко спали. Аквилонцы с ними быстро разобрались и ударили по вражескому лагерю прежде, чем варвары успели что-либо сообразить. Однако киммерийцы так ожесточенно сопротивлялись, что внезапность нападения потеряла смысл. Аквилонцы застопорились у края фруктовой рощи.

Стволы деревьев давали лучникам отличное прикрытие. От кольчатой рубахи Мелсера отскочила очередная киммерийская стрела. «Интересно, жив ли еще тот сержант, который поскупился дать ему кольчугу? И вообще, участвовал ли он хоть в одном сражении? Или, может быть, сразу трусливо сбежал, переложив на плечи других борьбу с варварами?» — такие вопросы мелькали в голове новоиспеченного командира.

— Соберитесь! Все вперед! Мы можем выбить их! — крикнул Мелсер и первый бросился на противника.

У киммерийца при себе был только неважный меч. Он не носил ни доспехов, ни даже шлема. Шансы выстоять против хорошо защищенного пикинера казались сомнительными, и варвар это понимал. Поэтому он предпочел спастись бегством.

Его поспешный отход вдохновил солдат. Они устремились за бывшим фермером, чтобы поддержать своего сержанта. В этой небольшой стычке у воинов армии цивилизованной страны имелось численное преимущество над дикарями.

Как только бой завязался среди яблоневых и грушевых деревьев, каждый уже сражался сам по себе.

— Да здравствует Нумедидес! — выкрикивал Мелсер, и ему вторили остальные аквилонцы.

Варвары испускали воинственные крики, большей частью на своем языке. А некоторые из них на ломанном аквилонском посылали проклятия на голову вражеского короля.

Какой-то киммериец запустил в Мелсера большим камнем. Кольчуга смягчила удар, и ребра остались целы, но сержант знал, что последствия еще скажутся, несмотря на защиту железных колец. Тут он увидел другого дикаря, который с топором наседал на гандера и поспешил на помощь земляку. Но прежде, чем Мелсер добрался до места, киммериец раскроил солдату череп. Он поднял боевой топор, готовый поразить набегающего сержанта. Встретившись взглядами, оба замерли, как вкопанные, лишь одновременно воскликнув:

— Ты?!!

В тот самый момент, Мелсер сделал окончательный выбор. Он опустил копье со словами:

— Ступай своей дорогой, Конан. Когда-то ты пощадил меня и мою семью. Я отплачу тем же. Твой отец тоже здесь?

— Нет, — покачал головой молодой варвар. — Он погиб в Венариуме. Будь осторожен, Мелсер. Возможно, другой киммериец убьет тебя.

— На вашей земле захватчиками были мы, — вздохнул бывший фермер. — Вы приложили все силы, чтобы выгнать нас. Теперь вы в роли захватчиков. Неужели ты думал, что мы будем действовать по-другому?

— Я ничего не думал, — Конан пожал плечами, слишком широкими для его возраста. — Найди себе нового противника. Я сделаю то же самое.

Мелсер поспешно метнулся в сторону, чтобы у Конана не возникло подозрений в его нечестности.

В конце концов, аквилонские солдаты одержали верх в схватке над противником. В радостном настроении они занялись грабежом трупов, в то время как Мелсер бродил по саду, выискивая тело Конана среди павших киммерийцев.

Он так и не нашел труп сына кузнеца. И встретиться им, больше не было суждено. Но несостоявшийся фермер запомнил образ юноши до конца своих дней.

— Мы не можем вернуться на родину, — мрачно сказал соплеменникам худощавый молодой киммериец по имени Талорк, усаживаясь у костра, разведенного на холмах Гандерланда. — Слишком много аквилонских собак шныряет вдоль границы.

Одним из его товарищей был Конан.

— Если путь назад отрезан, то мы можем двинуться вперед, — сказал он, потягивая вино из бурдюка, взятого из разграбленной таверны.

Большинство киммерийцев, не проникало глубоко в недра королевства Нумедидеса. Все они не являлись частями регулярной армии, а представляли собой бандитские шайки. Их главной задачей были разбойничьи вылазки с целью больше награбить и вернуться домой невредимыми.

Где-то вдали послышалось завывание. В Киммерии такие звуки в ночи могли бы принадлежать волку. Но здесь… Конан выругался про себя. Он уже слишком хорошо различал вой охотничьей собаки. Эта собака шла по следу и искала по запаху их ватагу.

— Мы допустили ошибку, — произнес Конан. — Надо было выставить кого-то в дозор, чтобы он занялся псом. Выстрел из темноты — и можно было бы больше об этом не волноваться.

— Они бы просто пустили по следу другую ищейку, — не без мрачного фатализма, объявил Талорк.

— А мы бы уничтожили и ее, — возразил сын кузнеца.

Некоторые из его соплеменников, казалось, совсем не взвешивали шансы на успех. Конаном же двигал холодный расчет. Он до сих пор жив. При нем все еще было оружие, всегда готовое к бою. И он будет прилагать все силы, чтобы выжить в дальнейшем.

Вой повторился, на этот раз громче и значительно ближе. И звучал он более возбужденно. Стало ясно: собака взяла след киммерийцев. Ветер также доносил обрывки фраз. Враги надеялись, что скоро отыщут эту группу варваров и избавят свою землю от ее набегов навсегда.

— Аквилонцы видно думают захватить нас врасплох, — высказал свое мнение Конан; такое уже случилось в недавнем прошлом, и только чудо помогло вырваться из западни. — Так давайте устроим южанам сюрприз, — продолжил юноша. — Как им понравится, если тут они встретят засаду?

Он должен был принудить соотечественников к действию. Пусть некоторые из них вальяжно растянутся у костра, словно не ожидая опасности. В то время как другие спрячутся в темноте. Пусть небрежный вид сонных варваров усыпит бдительность аквилонцев и подтолкнет их к гибели.

Этот план сработал точно. Обнаружив расслабившихся киммерийцев, солдаты Нумедидеса штурмовали лагерь без всяких мер предосторожности, предвкушая легкую победу. Но неожиданно со всех сторон в них полетели копья и стрелы. Перепуганные враги побежали прочь, визжа от ужаса, едва ли не быстрее, чем, как только что, спешили добраться до варваров.

Когда все закончилось, Конан, первым делом, удостоверился, что собака мертва. После, он обнаружил пару трупов соплеменников и с полдюжины убитых аквилонцев, застывших навечно в разных позах. Молодой варвар обшарил тела. Юноша еще не знал, на что потратит серебро из увесистого мешочка, который он снял с пояса мертвеца. Вот меч убитого — совсем другое дело. Конан повесил клинок себе на ремень, на тот случай, если с топором отца что-то произойдет.

Киммерийцы продвинулись вглубь Аквилонии так далеко, как никогда доселе. Некоторые из них по-прежнему убеждали Конана пробиваться с оружием в руках домой. Но большая часть считала, что аквилонцы прекратят преследование, как только их отряд отойдет от границы на большее расстояние. Однако надежды последних, увы, не сбылись. Подданные короля Нумедидеса поступали с шайками разбойников, наверное, так же, как например бы поступил народ Конана с ватагой каких-нибудь гандеров, вздумавших похозяйничать на их земле.

Так или иначе, но отряд налетчиков редел. Кто-то пал в стычках. Потом, сначала один, а после уже двое-трое на свой страх и риск твердо решили вернуться в Киммерию. Конан никогда не пришлось выяснить, что случилось с теми воинами. Но он не стал бы заключать пари, относительно их благополучного исхода. Касательно его самого, то юноша не имел четкого представления о завтрашнем дне, кроме захвата очередной овцы или свиньи, чтобы набить желудок. Вольная жизнь грабителя казалась ему куда привлекательней, чем та, которую он вел в Датхиле.

В скором времени, всего лишь не больше десятка киммерийцев оставалось с Конаном. Сын кузнеца и не думал, что в Гандерланде на этот час наберется больше его соплеменников. С остатками отряда он двигался на юг. Люди, жившие здесь, выглядели и говорили несколько иначе, чем хорошо знакомые гандеры. Многие из них, похоже, не хотели узнавать в варварах жестоких налетчиков.

Конан наслаждался вином в сельском доме, только что разграбленном отчаянными северянами. Тут же в ногах лежало тело хозяина.

— Эх, сколько воды утекло с тех пор, как киммерийцы начали разгул в Аквилонии, — радовался жизни юноша.

Талорк выпил больше своего товарища, и на душе его стало грустно.

— Мы никогда не попадем домой, — начал причитать он.

— Ну и что с того? — сказал Конан. — Меня там никто не ждет. Аквилонцы хорошо постарались относительно этого. Лучшее, что я могу теперь делать — отплатить им их же собственной монетой.

— Они уничтожат нас — ныл Талорк, парень был едва ли старше собеседника.

— Но они этого еще не сделали, — возразил Конан. — Аквилонцы лишь могут попытаться, — он перевернул сапогом мертвое тело несчастного фермера. — Вот и пусть стараются. Я же пока не буду себя озадачивать.

Некоторых соплеменников его слова развеселили. Остальные киммерийцы склонялись скорее к точке зрения Талорка. Но все продолжали пить, пока запас вина в доме не исчерпался.

Варвары покинули ферму на следующее утро перед восходом солнца. Когда легкий утренний туман рассеялся, Конан смог разглядеть далеко на севере несколько дымных облаков. Должно быть, киммерийские отряды не устают терзать земли своих врагов. Его ватага жечь фермерский дом не стала. Это могло привлечь внимание солдат Нумедидеса. Зачем рисковать попусту?

В тот же день, но чуть позже, эскадрон рыцарей проехал мимо в северном направлении, тоже не посчитав киммерийцев за разбойников. Конан смеялся над их невнимательностью, правда, не долго. Пусть рыцари не причинили ему вреда, однако они, несомненно, направляются в помощь тем, кто гонит его соплеменников из Аквилонии. Хотелось бы им помешать, но в данной ситуации приходилось выживать самому.

Где-то далеко на юго-востоке лежала Тарантия, блестящая столица королевства. Разве какой-нибудь киммериец мог похвастаться, что бывал там? Сын кузнеца про то понятия не имел. Но он действительно желал увидеть великий город раньше, чем аквилонцы выследят его. Тогда это станет триумфом для всего народа Конана.

Спустя пару дней, молодой варвар обнаружил, что не все аквилонцы принимают киммерийцев за тех, кем они не являются в действительности.

— Смотрите, — прозвучал хриплый крик, — Вот они убийцы!

Примерно дюжина мужчин: фермеров и горожан, вооруженных кто чем, бежала на ватагу разбойников по полю.

— Убьем этих ублюдков! Уничтожим их всех! — подбадривал товарищей другой аквилонец.

По другую сторону дороги лежало еще одно, более широкое поле. Бегство через него не казалось Конану хорошей затеей. С усмешкой на лице, он обернулся к землякам:

— Если мы прикончим некоторых из них, то остальные просто разбегутся. Сделать это нам вполне по силам!

Однако он просчитался. Талорк был хорошим лучником, несмотря на его вечное нытье. Он подстрелил двух аквилонцев прежде, чем остальные прикрылись щитами. Но гибель товарищей не обескуражило нападавших, настроенных весьма решительно. Выкрикивая имя своего короля, они ринулись в бой.

Тому скоротечному сражение было не суждено сохраниться в памяти потомков. Но от этого оно не стало менее жестоким и свирепым, чем множество других боев, которые воспевались летописцами в течение последующих столетий.

Талорк пал почти сразу, словно исполнив свое темное пророчество. Правда, перед этим, парень успел ранить еще парочку врагов. Следом отправился к праотцам другой киммериец, и борьба продолжилась без участия этих воинов. Ни одна из сторон не собиралось отступать. Скоро стало ясно, что бой закончится только тогда, когда хоть кто-то из противников останется на ногах и будет способен удержать оружие.

Вплоть до наступления того самого решающего момента, Конан ранил многих, хотя сам отделался лишь глубокими царапинами. В том сражении юноша познал, что его плоть так же уязвима для стали, как и у всех прочих людей, и что последствия менее приятны, чем он предполагал. Тем не менее, крик боли ни разу не вырвался из его груди. В иные времена, страдания, полученные от тяжелой руки отца, были, пожалуй, менее терпимыми. А сейчас ни одна рана не причинила каких-либо увечий, и Конан бился со всей яростью.

Одним из противников оказался здоровенный, как медведь, аквилонец. Возможно, он немного уступал Конану в росте, но превосходил в ширине плеч. Этот парень обладал мощными руками, непомерной грудью и еще более объемным брюхом, нависавшим над ремнем штанов. Скорее всего, это был фермер, а не солдат. Его единственным оружием являлась обычная лопата. Но аквилонец вращал ею с такой сумасшедшей скоростью, что примитивный инструмент рассекал плоть, ломал кости и крушил черепа. Один за другим, киммерийцы падали у его ног, как подкошенные.

Среди северян, Конан тоже считался не последним среди великанов. После получаса ожесточенной схватки, только эти двое бойцов оставались в живых и более или менее невредимыми. Юноша занес топор своего отца. Казавшийся неповоротливым, аквилонец надвигался на него, сжимая окровавленную лопату. Полубезумная гримаса искажала его лицо.

— Один из нас умрет, — зловеще вымолвил он.

— Да, — кивнул Конан.

Перед ним стоял соперник, которого стоило уважать.

— Один из нас обязательно умрет, — молодой варвар повторил слова врага и тут же метнул топор.

Таким приемом он овладел самостоятельно в период между разбойничьими вылазками. По его расчету, лезвие должно было разрубить грудную клетку аквилонца.

Крак! С поразительной быстротой, сродни змеиному выпаду, огромный человек отбил в сторону своей лопатой летящий в него топор.

— Похоже, трюк не удался, — усмешка великана стала еще шире.

Конан промолчал. Вместо ответа, он сделал последнее, что, возможно, аквилонец от него ожидал. Юноша бросился прямо на врага. В какой-то момент здоровяк опешил, пораженный сумасшедшим поступком киммерийца. Но порыв варвара был вполне осмысленным. Аквилонец только начал замахиваться лопатой, когда Конан вцепился в ручку ниже острия и резко дернул на себя. Великан поступил точно также. От того, кто первый завладеет лопатой, зависела жизнь каждого из противников.

Сначала рывки аквилонца выглядели довольно высокомерно. Ему до сих пор не доводилось встречать человека, равного ему по силам. Но скоро высокомерие сменилось безмерным удивлением. Он шире расставил ноги и усилил захват. Однако юноша, который противостоял огромному фермеру, казалось, был сделан из железа, с сердцем льва или дракона. Сил аквилонца явно не хватало. В душу закрался страх перед неизбежным поражением. Еще несколько толчков и поворотов, и он остался с пустыми руками.

— Нет! — прохрипел здоровяк и попробовал достать Конана ногой.

Но удара, как такового, не получилось. Слишком много сил аквилонец потратил в борьбе за лопату. И сейчас ее лезвие раздробило ему пальцы.

— Нет!! — снова отчаянно закричал он, до конца не веря в скорую смерть.

Это было последнее слово, слетевшее с его губ.

Тяжело дыша, Конан какое-то время постоял над трупом. Потом отбросил лопату в сторону. Она хорошо послужила в нужный момент, но не являлась настоящим оружием. Теперь юноша располагал большим выбором. Можно было забрать все, что угодно у погибших товарищей или их врагов.

С отцовским топором на плече, с отличным мечом, висевшим на поясе рядом с мешочком, туго набитым золотыми и серебряными монетами, Конан шагал по дороге, ведущей в Тарантию.

Любопытные вещи начали происходить потом. Пока Конан был частью банды киммерийцев, казалось, вся Аквилония прилагала усилия, чтобы выследить его. Но сейчас, когда он шел один, будто бы все утратили к нему интерес. Одинокий юноша, по мнению окружающих, не представлял угрозу подданным королевства. И рыцари, встречающиеся на пути, не находили в нем врага и проезжали мимо, часто не удостоив варвара даже беглым взглядом.

Чем дальше он углублялся в страну, тем больше убеждался, что местные жители не имеют о киммерийцах вообще никакого представления. Ну так пусть и дальше остаются в неведении! Хотя Конан по виду отличался от них, как волк от комнатной собачки. Один раз юноша услышал восхищенный шепот крестьянок в свой адрес:

— Каких больших и сильных парней выращивают в Гандерланде! — сказала одна из них своей подружке.

Ему не удалось расслышать ответ другой женщины, но обе после этого захихикали.

Удивляясь растущему в душе раздражению, хотя сам он и не разобрал болтовни крестьянок, Конан продолжал путь к столице. Его невозмутимый вид породил сдавленные смешки женщин, которые довольно долго летели в спину юноши.

Иногда он останавливался, чтобы собрать дров для костра и сена для ночлега. Люди почему-то считали его плохой аквилонский за выговор, характерный для пограничья, но отнюдь не варварский. Конана удивляла неосведомленность народа, жившего в самом центре этого королевства. Боссонцы и гандеры которых он знал, были врагами, но, безусловно, достойными противниками. Изнеженные люди в окрестностях Тарантии в течение нескольких поколений существовали под прикрытием более грубых и простых жителей приграничных областей, удел которых был защищать своих южных собратьев от набегов варваров. Местные аквилонцы, казалось, даже не задумывались о том, какая удача выпала на их долю, быть столь огражденными от разных бед.

Конан пил вино в таверне, когда за соседним столиком завели разговор двое приятелей.

— Болтают, что варвары выгнали нас из этой, как ее, Киммерии, — говорил один другому.

Щеки и кадык его друга ходили ходуном, поскольку в тот момент он опорожнял большую винную кружку. Наконец, аквилонец оторвался и пожал плечами.

— Ну и ладно. Что нам с того? — парень икнул. — Митра! Я вообще с самого начала не понимал, что мы хотели поиметь от этой жалкой страны.

— О, это не мы хотели. Во всяком случае, не ты или я, — мудро заметил первый собутыльник. — Этого хотели несчастные жители приграничной полосы. Все что они умеют — это делать детей. И им было нужно где-то разместить такую ораву.

— Ну, в итоге, ничего у них не вышло, — усмехнулся его друг. — В любом случае, это не моя проблема.

— И уж подавно не моя, — кивнул первый аквилонец. — Допивай быстрее, Крецелиус, и я возьму еще кувшин вина.

Эти двое также были врагами. Конана так и подмывало стукнуть их лбами друг о друга. Но он все же сомневался, что из этого выйдет какой-нибудь прок. Аквилонцы настолько отупели от пьянства, что ни одна здравая идея, вероятно, не смогла бы пробиться сквозь толстые черепа таких олухов.

Позже, еще одна мысль пришла на ум в тот же день, после того, как юноша покинул кабачок. Если уж аквилонские обыватели имеют такое туманное представление о киммерийской компании то, что думает по этому поводу их король? До сих пор, сын кузнеца полагал, что Нумедидес не прекращает скрежетать зубами от ярости в своем дворце из-за неудач на севере. Внезапно Конана осенило: «А что если, Нумедидесу просто вся эта возня глубоко безразлична, собственно, как и большинству его подданных?».

Какой же тогда властелин из Нумедидеса, если фактически ему ни до чего нет дела? Конан расхохотался и пожал плечами. В конце концов, какое значение имели для него поступки и замыслы короля Аквилонии!

По мере приближения к столице, поселений становилось все больше. Некоторые из деревень не уступали размерами иным городам. Конан рассматривал их взглядом охотника. Интересно, как долго они не подвергались разбойным налетам? Здесь наверняка скопилось достаточно добра, чтобы обогатить любого.

Молодой варвар шел вдоль живой изгороди, превышающей рост человека, когда услышал голоса с той стороны забора.

— Вот увидишь, все будет хорошо, Селинда, — с некоторым раздражением убеждал мужской голос.

— О, Ты так в этом уверен? — пронзительно выкрикнула Селинда. — Я думаю, что дикари перережут тебе горло, как только ты выйдешь на большую дорогу!

— Но их нет поблизости, — возразил мужчина. — Солдаты всех перебили или разогнали. По крайней мере, так говорят. А мой лук ждут в Тарантии. Если я туда не попаду, никто нам денег просто так не даст.

Его жена заголосила (кто кроме нее мог так причитать?):

— Ох, не нравится мне все это, Ренорайо. Совсем не нравится!

Как только Конан появился из-за плетня, оба разом замолкли. Муж и жена стояли возле старой телеги, доверху заваленной пресловутым луком. Скучающая лошадь дремала в упряжке. Проницательная ухмылка пробежала по лицу Ренорайо и быстро исчезла.

— Эй, друг, — он обратился к киммерийцу. — Ты обучен управлять повозкой?

— Да, — последовал ответ, хотя Конан в жизни не занимался подобными делами, но в нем было слишком много гордости, чтобы признаться в своем неумении.

Ни аквилонец, ни его жена даже не заподозрили, что перед ними один из тех самых ужасных варваров, о которых только что велась речь.

— В таком случае, не хотел бы ты заработать пару монет. Одну получить прямо сейчас, другую — когда вернешься с телегой обратно? — спросил фермер.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — поинтересовался юноша.

Его акцент совсем не смутил аквилонца.

— Отвезешь этот лук моему зятю, что торгует на рынке в Тарантии. Зовут его Полсипер. Поможешь ему с разгрузкой и затем вернешь повозку сюда — принялся объяснять Ренорайо. — Дело пустяковое, зато получишь две полновесные серебряные монеты.

По сальной улыбке, Конан засомневался, что фермер поспешит расстаться со второй монетой. Однако сын кузнеца кивнул в знак согласия:

— Я готов.

— Вот и отлично! Замечательно! — обрадовался Ренорайо. — Тогда в путь!

Конан сделал вид, как будто тысячу раз прежде исполнял обязанности возницы и уверенно залез на козлы. Он ждал. С кислой миной, Ренорайо вручил ему половину обещанной оплаты. После этого юноша властно щелкнул вожжами. Лошадь удивленно фыркнула, видимо посмеиваясь над его бравадой, но все же тронулась с места.

Оставшийся позади фермер радостно втолковывал жене:

— Видишь, как все чудесно сложилось! Теперь нет повода для волнений. Разве ты теперь не довольна? Ты не выглядишь счастливой. Или мне кажется? Митра! Да тебе ничем не угодишь!

Селинда негодующе завизжала. Спор супругов возобновился.

По ходу дела, Конан экспериментировал. Задолго до прибытия в Тарантию, он научился пользоваться уздой. Пробуя разные варианты, юноша освоил, как надо останавливать лошадь, как сделать, чтобы та шла быстрее, а также поворачивала налево и направо. На поверку, все оказалось достаточно просто. Когда киммериец приехал в столицу Аквилонии, то без всяких приключений добрался до рыночной площади, в потоке различных телег и повозок. Там он стал выкрикивать имя Полсипера, пока торговец не откликнулся. Зять Ренорайо нисколько не удивился, обнаружив на семейной повозке незнакомца. Вероятно, фермер и раньше пользовался услугами наемных возниц.

Вместе они выгрузили лук из телеги. Как и его родственник, Полсипер не признал в Конане северного варвара. После разгрузки юноша спокойно взобрался на ветхую повозку и уехал восвояси.

— Эй, парень, ты не туда едешь! — возбужденно кричал ему вслед зять Ренорайо. — Ферма совсем в другой стороне!

Показывая торговцу, что он не слышит, Конан приложил к уху ладонь в форме чаши и невозмутимо сохранял выбранное направление. Молодой варвар счел, что уже повидал Тарантию и теперь хотел узнать, какие земли лежат за ее пределами. Конечно, он не получит от Ренорайо вторую серебряную монету, если тот всерьез намеревался заплатить. Зато ему досталась повозка фермера вместе со снулой лошадью. Подобная сделка казалась киммерийцу вполне приемлемой. Если аквилонца не удовлетворит такой обмен… Ну что ж, тем хуже для него.

Конан выехал из города и направил лошадь на юго-восток. Первый шаг к изучению ремесла вора был им уже сделан.