Господи, как же красиво здесь звездное небо! Им можно любоваться часами: темно-синий небосвод и крупные яркие звезды, такие близкие, что, кажется, протяни руку – и вот они, целая пригоршня. Люди, рожденные тут, не могут оценить этой красоты – им не с чем сравнивать, они видят его с рождения. А мне еще долго придется к нему привыкать.

Я не знаю, как попал в этот мир. И видимо, никогда уже не узнаю. Да и не так это важно – теперь, спустя три года, что я здесь прожил. Встретив первых людей, точно таких же как на Земле, я мог бы решить, что очутился в своем мире, только века на три раньше. Но по звездам понял: это другой мир…

Мне долго пришлось привыкать к новой жизни, в которой я оказался простолюдином, человеком без роду-племени. И наверное, смог бы привыкнуть, если бы не встретил свою первую любовь в этом мире – девушку благородного происхождения. Для того чтобы мы могли быть вместе, мне необходимо было стать дворянином. И я стал им, но когда вернулся из долгой, полной приключений поездки – оказалось, что слишком поздно, Милану уже выдали замуж.

Зато я стал обладателем собственного дома почти в центре столицы. А потом мне в руки случайно попала карта, на которой был указан путь к урочищу в Энейских горах, где находились богатые россыпи самородного золота. Примерно в то же время герцог Вандерер от имени группы высокопоставленных лиц Империи в благодарность за удачно возвращенное компрометирующее письмо подарил мне небольшое поместье Стенборо, ставшее базой подготовки похода за золотом, маршрут которого проходил по землям беспощадных кочевников – вайхов.

Для этого опасного предприятия нужно было собрать подходящих людей. Мне повезло: первыми такими спутниками стали барон Анри Коллайн и простолюдин Проухв Сейн – люди, на которых я мог положиться как на себя. Не хуже оказались и другие участники отряда, которых удалось найти в деревнях моего поместья.

А потом было путешествие в Энейские горы, в каньон, названный Золотым, первые потери в стычках с вайхами и урочище, где мы нашли столько золота, что с трудом смогли увезти его на наших лошадях.

Страшно вспоминать жестокий бой в Кайденском ущелье, где только чудо спасло нас всех – если можно назвать чудом самоотверженность воинов, спасших мирный город от нашествия вайхов, чьим именем в Империи пугали детей. Тогда у нас была возможность просто проехать мимо, но мы не смогли этого сделать, потому что нет в этой жизни хуже занятия, чем искать себе оправдание, когда поступил вопреки совести.

Сейчас все это уже позади. Мы вернулись. Вернулись почти все, и с золотом. И теперь у меня появились средства для воплощения в жизнь некоторых технологий, которые при естественном ходе событий появились бы здесь спустя века. В своем имении, Стенборо, я принялся собирать талантливых людей – ученых-практиков и изобретателей. Ведь я знал, по какому пути пойдет развитие цивилизации, и в этом состояло мое основное преимущество. Зеркала, перьевые ручки, многозарядное оружие – это лишь малая часть проектов, которые я намеревался воплотить…

Но сейчас главное – не это. А главное то, что завтра будет бал в императорском дворце, на который нас пригласили как героев сражения в Кайденском ущелье. Там соберется вся здешняя знать. Я усмехнулся, вспомнив, что, когда получал дворянство, мне пришлось придумывать свой герб. Этим гербом стала черная лошадка, вставшая на дыбы на золотистом фоне – как на эмблеме «феррари». Девиз, который я себе выбрал, тоже был родом из моего мира: «Лучше быть пожалованным, чем родиться»…

К началу бала я опоздал, и это уже становилось дурной традицией. Бал в императорском дворце был в самом разгаре. Хорошо, что хоть до представления императрице дело еще не дошло. Я вошел в огромный зал, кивком головы поприветствовал всех присутствующих и, обнаружив взглядом Коллайна, стоящего в окружении нескольких офицеров, направился к нему.

– Ну и где же ты пропадал? Совсем скоро все начнется. – Анри выглядел несколько бледновато, и было заметно, что он немного нервничает. Со мной ничего подобного не происходило: я заранее настроился, убеждая себя, что во всем предстоящем нет ничего особенного. И знаете, помогло. А что, собственно, нервничать? Угрозы для жизни нет, смешно даже…

Поговорив немного с бароном и остальными, ждущими представления коронованной особе, я отправился в обход зала, прихватив по дороге бокал с вином темно-рубинового цвета. А что, удобно: и руки заняты, и создается видимость, что ты не просто бродишь, но двигаешься куда-то целенаправленно.

Слава богу, здесь нет необходимости следовать только по периметру залов, что принято при посещении балов в присутствии правящих особ на Земле. Единственное ограничение – нельзя слишком приближаться к императорской свите, если сам к ней не принадлежишь. Короче, держи дистанцию да спиной не поворачивайся, и все тут.

Императорский дворец – по крайней мере, в той его части, где проходил бал, – представлял собой несколько помещений, разделенных между собой весьма условно. Кое-где границей служили несколько колонн, где-то барьер из цветов, растущих в огромных вазонах, а зал, в котором преобладала почтенного возраста аристократия, возвышался над общим уровнем на пару ступеней. И акустика была решена очень интересно: танцевальный зал, где играл оркестр и кружились пары, находился в центре, но звуки музыки никому не мешали: стоило отойти на несколько шагов, как они становились едва слышными.

Роскошь убранства залов тоже впечатляла, но наибольшее впечатление на меня произвело обилие красивых девушек и женщин. Сверкание драгоценностей и белоснежные улыбки, вечерние платья и захватывающие дух женские фигуры – как же много их здесь собралось, и почти все красавицы! Стоит лишь немного присмотреться, как голова идет кругом. Да уж, Артуа, только ради этого стоило явиться сюда. Глядишь, и я смогу покорить сердце одной из красавиц обаянием, интеллектом и скупой красотой своего лица.

Скоро закончится официальная часть, и мы вплотную займемся этим вопросом. Здесь, конечно, не Франция времен рассвета куртуазности, но и не средневековая Испания с ее пуританской моралью.

Все, обход можно заканчивать – возможные цели для атаки наметим потом. Кстати, после представления императрице на нас обратят внимание, и познакомиться с каким-нибудь очаровательным созданием будет значительно проще.

Обведя еще раз взглядом зал, я решительно отправился к Коллайну и тут увидел Ее.

Она стояла ко мне вполоборота и с улыбкой разговаривала с одним из окружавших ее молодых людей. Стройная хрупкая фигурка, волосы редкого, пепельно-русого цвета, уложенные в затейливую прическу, в изящной ручке – небольшой веер. Совсем еще молода, не больше восемнадцати. Вечернее платье с открытой спиной и декольте, кстати, довольно скромным. Чуть пухлые губы и милый носик. Внезапно она повернула голову, и мы встретились взглядами. Глаза ярко-изумрудного цвета, нежный овал лица…

Я поспешно поклонился, чувствуя, как мое сердце, мгновением раньше взлетевшее на небывалые высоты, со всего маху грохнулось о мраморный пол. На голове у нее была корона – маленькая такая, как у сказочных принцесс, и это означало только одно – передо мной не кто иной, как ее императорское величество Янианна I.

Не помню, как я дошел до Анри, на ходу вспомнив, что бокал с вином все еще у меня в руках. Отпил из него глоток и сморщился: не терплю мускатное вино с привкусом корицы.

Да уж, какая девушка! Неправ был человек, утверждавший, что нет в мире совершенства. Просто он ее не видел, и только это его извиняет. Я снова отпил глоток, снова сморщился и поспешно поставил бокал на столик, стоявший около одной из колонн. Господи, ну как же меня угораздило заявиться сюда и что мне теперь делать? Девушка, о которой я мечтал всю жизнь и которая только иногда приходила ко мне во сне, оказалась императрицей, да еще и моложе меня почти в два раза. Я стукнул кулаком в мраморную колонну, совсем не почувствовав боли. Все – больше никогда сюда не приду. Завтра у меня будет столько дел, что даже о себе вспомнить будет некогда, а потом мы отправимся в Энейские горы, и это займет месяца три как минимум. За это время я постараюсь забыть ее, я просто обязан сделать это.

Есть, конечно, и другой вариант – бывать в императорском дворце как можно чаще, постараться попасть в ее окружение, исподтишка любоваться ее красотой, смеяться ее шуткам, самому шутить, привлекая ее внимание и ловя ее мимолетные взгляды. А по ночам заниматься любовью со случайными подружками и представлять на их месте…

Нет, я не такой. Никто меня здесь больше не увидит – во всяком случае, ближайшие пару лет. А потом… Потом я, наверное, научусь смотреть на нее спокойно, без бешеного стука сердца.

– Артуа, да что с тобой? – спросил меня с беспокойством в голосе Коллайн.

– Я? Со мной? С чего ты взял?

А что еще делать, когда совершенно не знаешь, что говорить, кроме как отвечать вопросом на вопрос. Анри покачал головой, но больше не сказал ничего.

Я был представлен императрице третьим, после графа фер Стянуа и графа Анри Дьюбена, прибывших на бал еще позже меня. Оба графа были уже знакомы с Янианной и даже о чем-то с ней поговорили, после чего наступила моя очередь.

Вблизи Янианна оказалась еще прекрасней, хотя куда уж больше. На ее вопросы отвечал односложно – да, ваше императорское величество, нет, ваше императорское величество, я тоже так думаю, ваше императорское величество. Я с трудом воспринимал, о чем она говорила и спрашивала, единственное, что меня заботило – чтобы со стороны было не слишком заметно, как я любуюсь чертами ее лица. Эта челка почти до самых глаз, эта прядка волос возле прелестного ушка, это плавное движение рукой… Господи, все, что говорили о необычайной красоте императрицы, оказалось правдой, вернее – полуправдой, поскольку такое невозможно описать словами, а можно только увидеть и почувствовать.

Когда она наконец меня отпустила, мне показалось, что в ее глазах промелькнуло легкое разочарование, но я был совершенно не в состоянии улавливать такие нюансы. Уходя, я услышал довольно ехидный девичий голосок, который произнес что-то типа – ну вот, еще один.

Я подошел к группе офицеров, соратников по Кайденскому ущелью, среди которых был и граф фер Стянуа, который дружески хлопнул меня по плечу:

– Не вы первый, не вы последний, Артуа. Красота нашей императрицы достойна того, чтобы в нее влюблялись все без исключения, кто хоть раз видел ее и хоть немного чувствует себя мужчиной. Выпейте вина – для нас, мужчин, это лучшее лекарство от всех недугов! – С этими словами граф вложил мне в руку наполненный бокал. – По моему глубокому убеждению, такое чувство, как любовь, тоже принадлежит к числу недугов, хотя и не телесных. Уж поверьте мне на слово, дорогой де Койн. Кстати, барон Коллайн рассказывал мне, что у вас имеется восхитительное средство против наших мужских проблем, не очень изысканное, но очень действенное…

«Это он про корешки, что ли? – успел подумать я. – Так это вроде не ко мне»…

Один из моих наемников, Шлон Брокон, перед нашей безумной атакой на лагерь вайхов уверял, что корешки обостряют ночное зрение. Но оказалось, что у них имеется мощный побочный эффект, сравнимый разве что с виагрой моего прежнего мира. Но факт остается фактом: они здорово нам помогли в ночной атаке. Правда, Шлон вроде бы говорил, что эти корешки у него закончились…

А граф между тем продолжал:

– Барон Коллайн сказал мне, как это средство называется… – Стянуа чуть сморщил лоб. – Ага, вспомнил: по-моему, бренди.

Так вот о чем вы, граф. Ну мы вам устроим дегустацию этого лекарства…

В этом мире не существовало крепких горячительных напитков, их еще не успели придумать. Сам я, отправляясь в поход за золотом, перегнал вино в спирт только для того, чтобы получить антисептик на предмет врачевания ранений. Но случилось так, что за время похода мой самодельный бренди приобрел нескольких горячих поклонников, среди которых оказался и барон Анри Коллайн…

Я сделал глоток вина. Ну что же за день сегодня такой? Опять мускат и корица. Подошли Дьюбен с Коллайном, завязался общий разговор, в котором мне тоже пришлось принимать участие. Наверное, я не очень в него вписывался, поскольку Коллайн стал недоуменно на меня поглядывать. Барон вообще выглядел воплощением счастья – как же, представлен самой императрице и даже ручку ей поцеловал. Я тоже удостоился такой чести, но мне этого мало, и потому уеду домой, где так много прихваченного из Стенборо лекарства от всех мужских проблем.

Выйдя через огромные двери, предупредительно открытые лакеями в расшитых золотом ливреях, я зашагал, углубленный в свои думы. Пройдя некоторое расстояние, опомнился и начал недоуменно оглядываться по сторонам. Это явно не та дорога, по которой я прибыл во дворец. Перед фасадом дворца – огромные цветники правильных геометрических форм, а здесь…

Первое впечатление, что я попал в чащобу первозданного леса. Но нет, под ногами выложенная каменными плитками дорожка, местами проглядывают сквозь зелень листвы столбы с зажженными фонарями, через весело журчащий ручеек перекинут мостик с ажурными перилами. И все же буйная растительность иногда смыкается над головой, образуя нерукотворные арки. Полянки, заросшие цветами, переходят в заросли кустарника, благоухающего неведомыми ароматами, небольшой водопад, от которого приятно веет свежестью, и снова почти джунгли… Я шел и любовался творением садовника, гений которого умудрился создать в центре столицы кусочек нетронутой природы. Фонари, разбросанные по известному лишь создателю этого сада плану, то освещали участки парка так, что хоть иголки собирай, то создавали таинственный полумрак, а то и вовсе делали темноту непроглядной. На одном из поворотов аллеи я и столкнулся с императрицей Янианной, которая шла под руку с каким-то белокурым красавчиком и весело с ним разговаривала.

Сзади, чуть в отдалении, за ними следовали еще несколько пар. Их голоса я услышал давно и заранее отступил в сторону, пропуская процессию. Когда императрица поравнялась со мной, я отвесил глубокий поклон, как того требует придворный этикет. Пара уже прошла мимо, когда Янианна приостановилась и обернулась ко мне, уже успевшему выпрямиться.

– Ведь вы… – Она забавно сморщила носик, очевидно припоминая мое имя. – Барон де Койн?

– Да, ваше императорское величество, – ответил я, снова склоняясь в поклоне.

– И что вы здесь делаете, да еще в одиночестве? – вновь спросила она своим звонким голоском, от которого у меня в душе все затрепетало.

– Любуюсь садом, ваше императорское величество.

Ее спутник наградил меня таким взглядом, за который, не будь здесь столько народу, мог бы оказаться в кустах без пары передних зубов. На слово «идиот» обратишь меньше внимания, чем на такой взгляд.

– Как интересно, – произнесла она, пристально меня разглядывая.

Еще бы неинтересно – посмотреть на дурака, гуляющего почти в полной темноте и любующегося на кусты, вместо того чтобы веселиться на императорском балу, кружить головы красавицам и завязывать полезные знакомства. И тут она произнесла слова, которые я меньше всего ожидал от нее услышать:

– Барон, вы не проводите меня немного?

– Почту за честь, ваше императорское величество.

Янианна освободила свою руку и взглянула на меня. Я осторожно приблизился к девушке, все еще не веря в происходящее. Поддерживая ее локоть самыми кончиками пальцев, я осторожно шествовал рядом с ней, пытаясь сказать что-то очень умное, многозначительное или, по крайней мере, очень смешное. Но получалось у меня из рук вон плохо – вернее, вообще ничего не получалось. Янианна искоса взглянула на меня пару раз, как бы приглашая – ну же, блесните эрудицией, чувством юмора или еще чем-нибудь. Мысли лихорадочно крутились в голове, но я ничего не мог придумать. Все заготовки для подобных случаев я отмел сразу: не хочу, только не с ней. Лучше бы прямо сейчас из кустов выскочили несколько человек в темных масках, и я рубился бы с ними на шпагах, нанизывая одного противника за другим, пока сам бы не был сражен подлым ударом прямо у нее на глазах. Вот такая чушь лезла мне в голову, и от этого становилось еще хуже. Да и какая, к дьяволу, шпага? Присутствовать на императорском балу с оружием – это особая привилегия, которой у меня нет.

Наконец по прошествии нескольких секунд, показавшихся мне вечностью, Янианна сама спросила меня:

– Скажите, барон, а как вы вообще сюда попали?

Интересный вопрос. Не думаю, что сад – это закрытая территория, иначе меня остановили бы еще на входе. Значит, ее интересует, не пришел ли я сюда с дамой, с которой потом расстался по какой-то причине.

– Случайно, ваше императорское величество. Вероятно, я перепутал двери.

– Перепутали двери? Куда же вы, барон, направлялись в таком случае?

– Я хотел сесть в карету и поехать домой, ваше императорское величество.

– Вам не понравился мой бал? И перестаньте меня так называть, не то вывихнете себе язык, и мне придется вас покинуть! – Девушка рассмеялась своей шутке, затем продолжила: – Зовите меня… леди Янианна.

– Хорошо, леди Янианна. Ваш бал и сам дворец великолепны, я никогда ничего подобного не видел. Просто у меня внезапно разболелась голова.

– Знаете, барон, наш род Крондейлов издревле славился тем, что мы всегда можем отличить правду от вымысла. И сейчас я ясно вижу, что вы меня обманываете. Так что же является истинной причиной вашего внезапного бегства?

Ты хочешь знать правду, солнышко? Пожалуйста.

– Вы, леди Янианна.

– Я показалась вам такой страшной, что, увидев меня, вы испугались и решили спастись бегством?

– Нет, все как раз наоборот.

Добившись того, чего хотела, девушка внезапно сменила тему:

– И чем же вам так понравился мой сад, барон, что вы позабыли про все на свете?

Наконец-то прозвучал вопрос, не касающийся меня лично, и я поделился своим восхищением от увиденного, предположив, что и при дневном свете очарование сада не пропадает, а наоборот, открываются неразличимые в полумраке нюансы.

– Это мама настояла. Отцу больше по душе были строгие геометрические линии, он вообще во всем любил порядок, – произнесла девушка задумчиво, с легкой грустью. – Барон, теперь, когда язык у вас развязался, расскажите мне о своем походе. Говорят, вы привезли из него целое состояние, и у вас было много приключений. Кстати, леди Элоиза мне о вас все уши прожужжала – барон де Койн такой герой, такой интересный рассказчик!

Элоиза – дочь герцога Вандерера. Однажды, возвращаясь в столицу, я стал свидетелем нападения бандитов на карету, в которой ехала девушка. Мне удалось ее спасти. А чуть позже случилось так, что сам герцог захотел отблагодарить меня за одно его письмо… Хотя об этом я уже рассказывал – в результате в мою собственность перешло имение Стенборо. После всех этих событий я стал бывать в доме герцога запросто, и меня всегда были рады там видеть. Особенно это относилось к Элоизе. Но сердцу не прикажешь…

А Янианна продолжала:

– Сегодня, когда вы вошли, граф Гренингер сказал – посмотрите на этого человека в необычном платье. У него такая походка, будто он хозяин этого дворца, а мы все у него в гостях. Тогда леди Элоиза даже запрыгала от восторга: это он, тот самый барон Артуа де Койн, я вам про него рассказывала, – передразнила Янианна бедную девочку. – Действительно, откуда у вас такая походка?

Я пожал плечами: что тут скажешь? Помню, еще в школе одноклассники шутили – опаздываешь на урок, а входишь в класс как директор школы… Может быть, это от комплекса неполноценности, которым я тогда страдал из-за своей худобы. А потом однажды решил, что лучше уж мания величия, чем этот самый комплекс.

– Барон, а ведь я вас видела раньше! Это было, – Янианна посчитала что-то на пальчиках, – примерно два года назад. Мы тогда поехали в загородный дворец, что в Сустойлер. Вставать пришлось рано, все не выспались, а тут еще что-то случилось с мостом, и мы целый час простояли, дожидаясь, пока его починят. Все развлекались тем, что смотрели в окно кареты, и кто-то – по-моему, герцог Ирленский – сказал: обратите внимание на того человека в смешном нелепом платье, у него такая походка, будто он хозяин всего на свете. Да, я хорошо помню, там еще была старушка возле дерева, и вы ей что-то дали. Она долго благодарила и кланялась вам вслед.

Я хорошо помнил это утро и эту старушку, а вот никаких карет там не видел, хоть убей.

– Вовсе мое платье не было смешным или нелепым, я отдал за него целый золотой, а у меня оставалось их всего три, – возмутился я.

– Так это все-таки были вы! У меня хорошая память, недаром ваша походка мне что-то напомнила. Мне всегда интересно было, что же вы тогда ей дали. Помню, мы тогда даже поспорили и хотели послать слугу, но нищенка уже ушла.

– Я дал ей золотую имперскую крону, леди Янианна.

– Позвольте, барон, вы сказали, что у вас оставалось всего три золотые монеты. Одну вы отдали за платье – получается, нищенке отдали половину того, что у вас оставалось?

– Не совсем так, леди Янианна, у меня еще оставалось серебро. И потом, эта бедная женщина не выглядела профессиональной нищенкой – скорее нужда ее заставила просить милостыню. И просила не для себя, у нее тяжело болел внук, деньги нужны были для лечения.

– А если она вас обманула?

– А если она сказала правду? Золотая имперская крона – деньги немалые даже для столицы, и надеюсь, что этих денег ей хватило, чтобы спасти внуку жизнь. Для меня же они погоды не делали – все равно рано или поздно закончились бы. Но я, в отличие от нее, молод и здоров…

Через темно-синее звездное небо пронеслась огненная полоса – очередной метеорит сгорел в атмосфере. Здесь вообще их значительно больше, и падают они круглый год.

– Красиво, – произнесли мы в голос, и даже несколько смутились оттого, что так получилось.

Потом мы гуляли по саду, и я рассказывал о нашем походе. Девушка переживала, когда речь шла о схватках, весело смеялась, когда я рассказывал о наивности Проухва и других забавных моментах. А я старался не смотреть на нее, потому что у меня каждый раз перехватывало дыхание и терялась мысль.

Наверное, дворцовая жизнь не так богата событиями, поскольку такого внимательного слушателя у меня не было уже давно. Несколько раз нам на глаза попадался тот блондинистый тип, вероятно пытавшийся привлечь внимание императрицы. Но Янианна не замечала его или просто не обращала внимания.

Когда речь дошла до золота, которое мы обнаружили в каньоне, я вынул из кармана небольшой самородок – граммов на тридцать, не больше. Но природа, видимо, решила немного пошутить, выполнив его в виде сердечка. Не настоящего, конечно, с обрубками артерий, а как его изображают на валентинках. Я специально захватил его, чтобы подарить при случае какой-нибудь девушке, с которой мечтал познакомиться на балу. Но чтобы самой императрице…

– Как интересно, – сказала она, вертя самородок при свете фонаря, светившего нежно-голубым цветом. – Вы его действительно таким нашли?

Я поклялся всем, что мне свято, и попросил оставить его себе, если он хоть чуть-чуть ее заинтересовал. Сердечко было благосклонно принято, но я не стал делать никаких параллелей между ним и своим собственным – в моем положении это выглядело бы глупо.

– Скажите, барон, а что это у вас был за случай с кочергой вместо шпаги? – спросила Янианна как бы между прочим, улучив момент, когда я набрал полную грудь воздуха, чтобы повествовать дальше.

«Все, я пропал», – пронеслось в голове. Легко бравировать, когда до ответа далеко, а вот сейчас…

Однажды я, вызвав графа Макрудера на дуэль – этот мерзавец был мне знаком еще по Кайденскому ущелью, – ляпнул, что побью его кочергой. И действительно побил, причем при свидетелях, заимев тем самым смертельного врага. Я всерьез подозревал, что ночное нападение на мое поместье, случившееся вскоре после моего возвращения из похода за золотом, – дело его рук… Мало того что я побил его кочергой, так еще и сломал его шпагу, что в Империи дозволено только императору, ведь так лишают дворянства… По всем статьям я получаюсь преступником…

Императрица вновь весело рассмеялась, увидев выражение моего лица.

– Не переживайте, де Койн, за вас уже просили люди, да я и сама не очень сердилась по этому поводу… – И чисто по-женски перескочила на другую тему: – Какой наряд у вас интересный, необычный! Есть в нем что-то этакое… Не сомневаюсь, что вскоре у вас найдутся подражатели. При дворе любят что-нибудь новенькое.

Мой камзол больше всего походил на сюртук российского морского офицера начала прошлого века и стоил мне немало нервов и золота. Портной сначала пришел в тихий ужас, когда я объяснил, чего хочу. Потом смирился, но мне пришлось заглядывать в мастерскую чуть ли не каждый день, чтобы он все не переиначил. Портной намеревался покрыть серебряным шитьем всю площадь, свободную от золотого, мы даже яростно поспорили по этому поводу. Слава богу, есть такое волшебное слово – компромисс. Когда я надел его готовым, портной вначале даже открыл рот, чтобы произнести что-то ехидное, потом присмотрелся и задумчиво произнес:

– А что, очень даже ничего. Вот только бы еще шитья чуть добавить… – Но, заметив выражение моего лица, торопливо добавил: – Впрочем, и так хорошо.

– Мне очень приятно, леди Янианна, что вы обратили внимание на мой сюртук.

– Он вам к лицу, барон. А как вы находите мое платье? – И она легко крутнулась на месте, взметнув подол колоколом, но, к сожалению, ничего, кроме носков изящных туфелек, не показав.

– Леди Янианна, вы из тех женщин, на которых любое, даже самое простое, платье кажется произведением искусства. Хотя один мой знакомый, человек знающий, утверждает, что любое женское платье лучше всего смотрится на спинке стула, – ляпнул я и до боли прикусил язык: тоже мне звезда политеса!

Но девушка оценила шутку, весело рассмеявшись.

– А вы смелый человек, де Койн. Скажите, ведь смелый?

– Ну что вы, ваше императорское величество. Зря вы так думаете. Я и сейчас очень боюсь.

– Вы боитесь? Здесь, в моем саду? – искренне удивилась она.

– Да, леди Янианна.

– И чего же здесь можно бояться?

– Боюсь, что сплю и мне снится, что я вот так, запросто, разговариваю с самой красивой девушкой на свете, к тому же еще и императрицей.

– Ну в том, что это не сон, вы сейчас легко убедитесь. – Девушка ловко ущипнула меня за запястье.

Я невозмутимо достал платок и начал тщательно перевязывать руку.

– Что это вы делаете? – удивилась она.

– Ну как же, меня ущипнула сама императрица Янианна Первая. Я теперь буду беречь это место, чтобы потом показывать его сначала детям, а потом и внукам. Но мне, конечно, никто не поверит, – с тяжелым вздохом закончил я.

– Не утруждайте себя, барон, – вновь рассмеялась девушка. – Поверьте, мне это совсем ничего не стоит, и я всегда смогу обновить объект вашей гордости.

Я уж было совсем открыл рот – мол, что не стоит этого делать, иначе сердце мое может не выдержать и разорвется от счастья. Но сказать не успел, потому что из зарослей кустарника выскочило огромное черное чудовище и гигантскими прыжками бросилось к нам.

Вернее, бросилось к девушке, которая стояла к нему боком и потому никак не среагировала.

Господи, ну почему именно сейчас у меня нет при себе никакого оружия? Да и не помогло бы оно, просто не успел бы извлечь…

Схватив девушку в охапку, я крепко прижал ее к себе, поворачиваясь к монстру спиной и ожидая страшного удара сзади.

Но удара не случилось. Вместо этого я почувствовал на своей руке что-то теплое, мягкое и влажное. Осторожно скосив глаза, я увидел практически на уровне своего лица огромную собачью морду с высунутым языком и обрывком цепи на могучей шее.

Чудовищных размеров, вся покрытая черной лохматой шерстью, собака сидела на толстой заднице и бешено виляла хвостом.

Я осторожно поставил девушку на ноги, чувствуя, что катастрофически краснею, прямо весь горю от стыда. Артуа, да ты настоящий герой – принять за чудовище обыкновенную собаку, да еще так сжать девушку, что у нее, вероятно, все косточки хрустнули.

– Извините, ваше императорское величество, я…

– Это же Бобс, барон, самое доброе и милое существо в мире, – сказала девушка, оправляя платье. – Бобс, – позвала она его.

Пес завилял хвостом еще быстрее, жарко дыша огромной пастью.

– А ведь вы не за себя испугались, барон. Так ведь?

Я, продолжая полыхать, кивнул. Из тех же кустов вынырнул слуга с поводком в руках, забрал Бобса и опять скрылся как привидение.

– И что же вы собирались делать с чудовищем? – Слава богу, издевки в ее тоне я не услышал, лишь любопытство.

– Я бы постарался его задержать, леди Янианна, чтобы вы смогли убежать. В саду много людей, они непременно бы помогли, – посвятил я ее в свои планы.

– А зачем вы носите кирасу под одеждой?

От удивления у меня отвисла челюсть.

– Какая кираса? У меня нет никакой кирасы.

Не доверяя моим словам, Янианна ткнула мне пальцем в грудную мышцу, которую я инстинктивно напряг.

– И верно, нет. Когда вы меня спасали от монстра, то так прижали к себе, что мне показалось, что у вас железо под одеждой. – Ее напоминание о моем позоре заставило меня снова залиться краской.

Видя мою реакцию, девушка продолжила:

– Да не переживайте вы так. По крайней мере, вы первый мужчина, который повел себя таким образом, в отличие от… – Она замолчала, видимо почувствовав, что сказала лишнее.

Я с подозрением посмотрел на нее. Теперь понятна причина ее поведения: пса она должна была видеть – хотя бы краем глаза. Это похоже на испытание. Гуляет она с кавалером, тот рассказывает, какой он мужественный… Не все из нас герои, я и сам не из таких. Жестоко, конечно, но не мне ее судить.

Догадавшись, что я все понял, она продолжила:

– Сегодня это произошло совершенно случайно, поверьте. Но в любом случае, барон, вы вели себя очень достойно. – Это звучало как утешение.

Я улыбнулся, представив возможную картину.

– Чему вы там смеетесь? – с подозрением спросила императрица.

– Мне подумалось, что вполне возможно, кто-то не смог удержать звуки, недопустимые в присутствии дамы.

Янианна весело рассмеялась, подтверждая мои догадки.

– Представляете, мой кавалер убеждал меня в вечной любви, клялся, что готов ради меня на любые подвиги, обещал с небес звезду достать и бросить к моим ногам, а сам… И не судите меня слишком строго, это было так давно, мои мама и папа были еще живы. То, что позволено принцессе, императрице не подобает. Сегодня действительно это произошло случайно. Кстати, а вот вы, барон, почему мне звезд с небес не обещаете?

– При всем моем желании, леди Янианна, я просто не в состоянии этого сделать.

– Это почему еще?

И что тут прикажете делать? Объяснять устройство Вселенной? А с другой стороны – почему бы и нет? По крайней мере, о Бобсе забуду и о своем позоре. И я начал рассказывать, постепенно увлекаясь, время от времени поглядывая на Янианну, чтобы видеть ее реакцию. Девушка слушала заинтересованно, тема ее увлекла. Присев на удобную скамейку, больше похожую на диван с кожаной обивкой, она предложила расположиться рядом. Я, сама скромность, примостился на самом краешке.

– Не все небесные тела являются звездами, леди Янианна, и это легко определить. Звезды мерцают, а планеты светят ровно, вы только приглядитесь внимательно…

И меня понесло. Планета с ее атмосферой, ледяной безвоздушный Космос, миллиарды и миллиарды лиг между светилами, движение по орбитам, метеориты, сгорающие по пути к земле…

Янианна слушала очень внимательно, даже завороженно, а я продолжал:

– Представляете, некоторые из тех звезд, что мы видим перед собой, – я указал рукой на небосвод, – погасли миллионы лет назад. Но их свет, а самое быстрое, что мы можем представить, – это скорость света, продолжает нам светить. И будет светить нашим внукам и правнукам, и их внукам и правнукам, и еще очень, очень долго.

Я снова взглянул на девушку.

– Но не все так грустно, леди Янианна. Вполне возможно, что на одной из планет, что мы видим перед собой, тоже существует жизнь. Может быть, они совсем не похожи на нас, у них зеленая кожа, огромные уши и нет носа или вместо носа щупальце – это неважно. Важно то, что они тоже любят, страдают, хотят чего-нибудь добиться. Только представьте себе, что именно сейчас вон на той или на той планете сидят на скамеечке влюбленные… – Тут я чуть было не ляпнул «как мы», но вовремя спохватился: – И тоже смотрят на звездное небо, гадая, одиноки ли они во Вселенной.

Янианна еще некоторое время смотрела на звездное небо, затем легко поднялась.

– Пойдемте, барон, здесь недалеко.

Буквально за следующим поворотом аллеи девушка раздвинула руками ветки цветущей сирени и шагнула в сторону. Там оказалась выложенная каменными плитками дорожка, ведущая к ловко скрытой в зарослях беседке. Она была немалых размеров, посередине стоял стол, на котором расположились с полдюжины бутылок вина, вазы с фруктами, какими-то лакомствами и бокалы ажурного стекла. По периметру стояло несколько кресел, присутствовала даже оттоманка, и не одна.

– Это моя беседка, сюда без приглашения никто не придет.

Значит, такая беседка в саду не одна. Ну что ж, практично в некоторых смыслах.

Императрица присела на кресло, стоящее во главе стола, жестом пригласила присоединиться к ней и попросила налить ей вина. Я налил ей и с удовольствием выпил сам – в горле пересохло. От волнения, что ли?

– Скажите, Артуа, теперь, когда вы обладаете целым состоянием, каковы ваши дальнейшие планы? Если это, конечно, не страшный секрет…

Ну не такое уж большое состояние – смотря с кем сравнивать. А вот то, что она назвала меня по имени, радует бесконечно.

– Ну что вы, леди Янианна, какие могут быть у меня секреты от вас? Я серьезно намерен заняться производством, и для этого теперь у меня есть все необходимое – средства, знания и идеи. Сейчас мне нужно лишь немного времени, чтобы развернуться как следует.

– А что вы скажете о леди Элоизе?

– Интересная девушка, красивая, веселая, с хорошим характером.

– Вы замечали, что она от вас без ума?

Это трудно не заметить, и я кивнул в ответ.

– Так почему бы вам не взять ее замуж?

Милая девочка, рано еще в твоем возрасте свахой-то быть. Вслух же сказал первое, что пришло на ум:

– Я много старше ее.

– Ну и что? Моя мама была младше папы на двадцать лет, и они любили друг друга до самой смерти.

Папа успел славно погулять до женитьбы: насколько я помню, это был первый его брак.

– Леди Янианна, Элоиза замечательная девушка, но… Наверное, просто она не моя половинка.

– Половинка? Какая половинка?

Вот же допрос с пристрастием! Но отвечать надо.

– Вы знаете, на моей родине есть такая легенда. Когда-то, очень давно, Создатель разделил людей на две половинки. С тех пор ходят они по свету и ищут свою вторую половинку. Некоторым это удается быстро, у других поиски затягиваются на всю жизнь.

– Никогда не слышала о такой легенде. А как определить, что именно этот человек является твоей половинкой?

– Не нужно никак определять, леди Янианна, сердце само подскажет. Возьмет этот человек вас за руку или даже случайно прикоснется, и сердце сразу подскажет – вот он.

– Неужели это так легко?

– Если бы. Случается, что и сердце ошибается. Проживут такие люди вместе двадцать лет, а однажды проснутся и поймут, что они абсолютно чужие друг другу люди. А ведь жизнь уже прожита, можно сказать.

Мы немного помолчали. Возможно, девушка думала о прикосновениях и что она при этом испытывала, а может, о чем-то другом.

На далекой городской ратуше часы пробили полночь.

«Сейчас карета превратится в тыкву», – уныло подумал я.

– О чем вы? Какая карета, какая тыква? – недоуменно спросила лучшая из девушек этой Вселенной.

Видимо, я все же подумал вслух.

– Есть такая сказка, леди Янианна…

Золушку я назвал Синдереллой – так звучало лучше, чем Копающаяся в золе. И рассказал сказку о бедной Золушке, ее злой мачехе, стервах сводных сестрах, слизняке отце, королевском бале и потерянной хрустальной туфельке. Янианна слушала внимательно, положив подбородок на сжатые в кулачки руки.

– А что было потом? – спросила девушка, когда я закончил.

– Потом они жили долго и счастливо и умерли в один день.

– И умерли в один день, – эхом повторила она.

Вот же черт, опять я напомнил ей о гибели родителей, а она их очень любила.

– Кстати насчет бала, барон. Почему вы не танцуете? Не любите танцы?

Я постарался объяснить, что мне нравятся не сами танцы, а возможность потанцевать с приглянувшейся девушкой.

Янианна посмотрела на меня, о чем-то подумала, затем сказала:

– Ну поскольку, барон, вы спасли меня от ужасного чудовища, в благодарность за это я подарю вам один танец. Как я вижу, сами вы его попросить не отважитесь.

Господи, да я даже дышать в твою сторону боюсь, – настолько ты прекрасна.

Сейчас передо мной находилась девушка изумительной красоты, таких в природе вообще не должно существовать – иначе как же тогда смотреть на остальных женщин…

Вероятно, Янианна иногда ловила такие мои взгляды, хотя я тщательно пытался их скрыть, и это очень забавляло ее.

Некоторые ее вопросы заставали меня врасплох, поскольку я даже не слышал их, совершенно незаметно для себя вновь и вновь любуясь самым совершенным в мире созданием. Невозможно объяснить словами, как был прекрасен каждый ее жест, даже когда она легким движением руки поправляла непослушную прядку волос или просто переставляла бокал.

Ситуация явно забавляла Янианну, и, когда я, смущаясь, просил повторить вопрос, она весело смеялась. Все это, несомненно, было для нее привычным – не могу представить себе мужчину, которого она могла бы оставить равнодушным.

И тогда у меня возникла идея, настолько безумная, что даже дух перехватило.

– Ваше величество, леди Янианна. Может, в таком случае, это будет новый танец?

– Новый танец? И что же он собой такое представляет?

– Танец называется вальсом, и он словно создан для вас, клянусь всем, что мне свято. Он очень красивый, и я просто уверен, что, после того как вы его покажете, весь двор только и будет его танцевать.

Кажется, я порядком заинтриговал красавицу-императрицу.

– И что же он из себя представляет? Очень надеюсь, что этот танец не нанесет урона моей чести.

– Нет, что вы. Разве мне могло бы прийти в голову нечто подобное? На моей далекой родине он очень популярен в высоких кругах. Собственно, для этого он и создавался.

Я напел мотив знаменитого вальса Штрауса-сына «На прекрасном голубом Дунае». Императрица все еще колебалась, но я сумел ее убедить. И вот здесь встала маленькая проблема.

– Леди Янианна, удобно ли мне будет положить свою руку вам на талию?

– Это еще зачем? – слегка нахмурила брови девушка.

– Ну мы должны встать в соответствующую позицию.

После секундного колебания Янианна согласилась.

– Хорошо, Артуа, тем более что сегодня вы уже сделали это и без моего согласия, – сказала она, немало смутив меня.

Янианна встала и посмотрела на меня в ожидании. Ростом императрица едва достигала моего подбородка, но при этом у меня все время складывалось впечатление, что мне приходится поднимать голову, чтобы посмотреть на нее. Я подошел к ней вплотную, не решаясь прикоснуться. Янианна смотрела на меня смеющимися глазами – дескать, смелее, барон, клянусь Богом, я живая, а не то, что вы себе придумали…

– Это совсем несложно. Вот смотрите, мы делаем вот так. И раз-два-три, раз-два-три… У вас прекрасно получается, леди Янианна.

Мы покружили немного вокруг стола, благо размеры беседки позволяли это сделать. У нее действительно получалось отлично. Еще бы – с будущей императрицей с детства занимались лучшие педагоги, в том числе и танцами, входившими в курс обучения благородных девиц.

Танец девушке определенно понравился, и все же некоторое время она раздумывала: не каждый день в ее жизни появлялся невесть кто, предлагающий невесть что. Но мне удалось убедить ее, и она решилась. Теперь оставалось сделать то, без чего наш танец не мог бы состояться, – музыку, а для этого необходимо было обратиться к музыкантам.

К счастью, музыканты находились в своей комнате для отдыха. Я вошел в нее и огляделся по сторонам. Взгляды, которыми меня они встретили, по большей части были настороженными – как же, ввалился один из благородных, и неизвестно, что ему нужно. Что ж, может быть, это поможет нам быстрее найти общий язык? Я положил на огромный барабан несколько золотых монет. Вот теперь в их глазах читался некий интерес, разбавленный известной долей скептицизма.

Понять их можно: является некий тип в необычного покроя одежде, явно в возбужденном состоянии – сейчас начнет что-то требовать, поскольку просить такие посетители попросту не умеют. Но и они не кто-нибудь, а императорский оркестр…

Я вновь обвел взглядом музыкантов. Явно, что этот пожилой, с всклокоченной шевелюрой человек является у них капельмейстером, к нему и следует обращаться.

– Господа музыканты! – Обращение как будто бы ко всем, но смотрел я на капельмейстера. – Я хочу обратиться с просьбой, которая, вполне возможно, покажется вам необычной. Ее величество императрица подарила мне один танец.

Капельмейстер спрятал улыбку в пышные усы: вы не по адресу, если решили похвастать. Я продолжил:

– Но это необычный танец. Вернее, танец обычный, но незнакомый в этих местах, так же как и музыка, его сопровождающая.

Некоторое шевеление, легкий интерес. В императорском оркестре играют лучшие музыканты, и их трудно удивить чем-либо новым, ведь чтобы и дальше считаться лучшими, им необходимо постоянно обновлять репертуар.

Наконец я нашел глазами то, что искал. Взяв в руки скрипку, погладил по деке кончиками пальцев, как добрую старую знакомую, которую очень давно не видел. А ведь было время, когда я ее ненавидел до нервной дрожи.

– Господа музыканты, сейчас я попробую объяснить то, чего хочу от вас. Прошу заранее извинить за недостатки исполнения – маловато практики. Пару минут, буквально.

Музыканты продолжали следить за моими манипуляциями, все еще не придя к общему мнению, кто перед ними – эксцентричный тип, человек, немного не поладивший с собственной головой, или действительно предстоит услышать нечто новое и незнакомое.

Наконец мне удалось исполнить мелодию, хоть и не с первого раза.

– Вот такая музыка. Очень хочется, чтобы вы мне помогли. Если дело только в этом, – я показал смычком на монеты, все еще лежащие на барабане, – то за деньгами дело не станет. Помогите мне, и я ваш вечный должник.

Я с тревогой оглядел их уже в который раз: ведь если они не смогут или не захотят – все пропало, мне никогда не оправдаться перед Янианной. Черт с ним, что она императрица, но оказаться в глазах такой девушки болтуном, который не отвечает за свои слова…

– Если вас не затруднит, пожалуйста, исполните эту музыку еще раз, – попросил капельмейстер.

Я выполнил его просьбу, и на этот раз у меня получилось вполне прилично. Сейчас они слушали очень внимательно, и все по-разному. Кто-то перебирал невидимые струны, кто-то слушал, откинувшись и прикрыв глаза, а кто и вовсе напевал мелодию под нос.

Наконец я закончил и вновь с тревогой поглядел на них, в который раз проклиная себя за горячность. Кто тянул меня за язык? Станцевал бы, в конце концов, один из тех танцев, которые приняты на балах, – они неплохо у меня получались. Что там сложного? Не нижний брейк, да и учительница у меня была прекрасная.

– Эрариа, – обратился капельмейстер к худому длинноволосому юноше, безусому, но с пучком бесцветных волос на месте бороды, который и оказался хозяином скрипки, все еще находившейся в моих руках. Юноша согласно кивнул, взял у меня скрипку и заиграл.

Когда он закончил, я пораженно посмотрел на дирижера. Тот пожал плечами, всем своим видом показывая: чай, не на деревенских свадьбах играем. Эрариа сыграл блестяще, и я не услышал в его исполнении ни одной ноты фальши.

– Что касается вашей просьбы, господин…

– Де Койн.

– …господин де Койн. Я думаю, мы справимся. Прекрасная музыка, хотя ничего подобного я не слышал. Мы никогда не играли такого, будет сложно, но и исполнители у меня собрались далеко не самые худшие, уверяю вас. Тем более что это касается ее величества императрицы. Не беспокойтесь, мы справимся.

– Может быть… – Не договорив, я вновь показал на золото.

– Этого хватит. Вообще, если быть справедливым, я сам должен вам денег за эту музыку. Но понимаете, я не один.

Когда я уже уходил, услышал:

– Как называется этот танец?

– Вальс. Он называется вальсом.

Анри, увидев мою взбудораженность, вопросительно поднял брови – проблемы?

Так же молча, движением головы, я ответил – нет.

Коллайн выглядел не лучше меня, но причины были несколько иные.

Взяв по бокалу игристого, мы присели за одним из столов, которые находились на некоторой возвышенности над общим уровнем пола, и потому отсюда открывался замечательный вид.

– Знаешь, Артуа, у меня были две мечты, и одна из них исполнилась.

– Одна, как я догадался, побывать на императорском балу. А вторая?

– Как-нибудь потом. Сейчас для этого не слишком подходящее время.

Коллайн человек далеко не сентиментальный, но, заметь я сейчас слезы у него на глазах, ничуть бы не удивился. Меня тоже немного ошарашило великолепие дворца, но все-таки мне было проще. Воспитанный в другое время, в другой среде и не слишком признающий авторитеты, я несколько иначе воспринимал многие вещи, в отличие от того же Анри. Ну президент, ну и что – чем он отличается от остальных? Будь у него три ноги или две головы – тогда другое дело. А так – обычный человек, такой же, как остальные, просто у него по-другому жизнь сложилась.

Самым большим шоком для японцев после поражения во Второй мировой войне был не сам факт поражения, а то, что император публично отрекся от своего божественного происхождения и объявил себя таким же простым смертным, как и все. И это было в двадцатом веке.

Мои размышления Коллайн прервал вопросом, прозвучавшим как утверждение:

– Ты куда-то надолго пропадал.

– Я разговаривал с одним человеком.

– И о чем же был такой длинный разговор, если не секрет?

– Ты не поверишь, Анри, но по большей части о звездах. Еще мне пришлось рассказать сказку.

– Дай я догадаюсь сам, о чем эта сказка: о том, как с первого взгляда ты был сражен ее красотой, о том, что не мыслишь дальнейшей жизни без нее, и еще о том, что ты лучший в Империи специалист по лазанью в чужие окна.

Эх ты, так красиво начал и так все опошлил в конце. Если бы не окна, то я признал бы в тебе дар читать чужие мысли.

– Нет, барон Анри Коллайн, сказка была самая настоящая. Но о любви, в этом ты прав.

Тут я вспомнил Бобса и почувствовал, что стремительно краснею. От Коллайна этот факт конечно же не ускользнул.

– Ба, дорогой барон, так вы, оказывается, краснеть не разучились? Приятная неожиданность.

– Эх, Коллайн, Коллайн. Для того чтобы ты смог попасть на бал в императорском дворце, мне пришлось тащить тебя через пол-Империи, много раз подвергать опасности твою жизнь, иногда кормить тем, от чего и собаки отвернутся. Еще мне пришлось заставить тебя участвовать в самоубийственной атаке. И что я теперь слышу? Какая черная неблагодарность! Нет чтобы сказать мне как лучшему другу – эти полыхающие щеки так идут вашему пылающему лицу…

– Извините, барон. И все же какая причина заставила полыхать ваши щеки, что, кстати, так идет вашему пылающему лицу?

– Собаки испугался, – пришлось нехотя сознаться мне.

Я испугался, что Коллайн лопнет от смеха. Неимоверных усилий стоило ему остаться за столом.

В этот самый момент подошли фер Стянуа с несколькими офицерами, тоже довольно красные, но от выпитого вина. Граф поинтересовался причиной столь безудержного веселья, и Коллайну за три попытки удалось сообщить, что барон де Койн рассказал ему очень веселую историю. Господам офицерам тоже захотелось ее услышать, и я злорадно заявил, что барон Коллайн эту историю перескажет сразу же, как только придет в себя. Пусть выкручивается как может, а я пошел – музыканты уже занимают свои места.

Императрица появилась еще раньше, в окружении придворных дам, среди которых была и Элоиза. Янианна переменила платье на более легкое, и по этому признаку я догадался, что танцевать новый танец она не передумала. Девушка нашла меня взглядом, и я склонился в полупоклоне – все хорошо, музыканты готовы.

Наконец музыканты разобрали инструменты, последовала череда звуков, затем наступила тишина, и капельмейстер громким, хорошо поставленным голосом объявил:

– Дамы и господа, ее императорское величество Янианна Первая имеет честь представить вам новый танец, который называется… – Здесь он выдержал паузу, то ли привлекая внимание, то ли забыв название, и наконец произнес: – Валлос.

Хорошо, что не фаллос, хотя кто, кроме меня, это поймет?

Капельмейстер застыл, глядя в мою сторону, и я решительно направился к императрице.

Янианна выглядела чуточку бледновато, в ее глазах читалось: «Вы, барон, сами все затеяли, а отвечать придется мне».

Ничего страшного, солнышко, тебе простят все, что угодно, а что касается меня…

Мне еще легче: меня здесь больше не будет никогда.

– Не волнуйтесь, ваше императорское величество, все будет хорошо, вы просто созданы для этого танца, – повторил я уже сказанные однажды слова.

– Что-то вы сами не выглядите слишком спокойным, – услышал я в ответ, но тут зазвучала музыка, и мы закружились в вальсе.

Первые несколько мгновений девушка держалась чуточку скованно, но затем расслабилась, и мы поплыли по огромному залу в самом прекрасном из танцев. У моей мамы была мечта станцевать вальс со своим сыном на его свадьбе. Но, как говорится, человек предполагает…

Какие музыканты все же молодцы, практически с листа – и так играют! Пусть мелодия немного отличалась, но и в таком исполнении она была прекрасной.

Мы плыли по залу, и я не отрываясь смотрел на Янианну, нисколько этим не смущаясь: вальс – это не тот танец, во время которого можно глядеть по сторонам. Мое счастье продолжалось несколько минут, и все это время я любовался красотой ее лица, блеском глаз, точеными плечиками и нежной кожей шеи. Когда музыка умолкла, мы остановились, и несколько мгновений стояла абсолютная тишина.

Потом все бросились к ней, наперебой выкрикивая – ах, какой замечательный танец, ваше величество, как вы замечательно танцевали его, ах, какая божественная музыка и много чего еще в том же самом духе. Янианна, с разрумянившимся от быстрого танца лицом, принимала поздравления.

Я скромно скользнул за спины окружающих ее людей и решительно направился к выходу. Все, Золушок, время твое вышло, и тебе пора домой, пусть и не в грязную кухню к горшкам и просу. На этот раз я точно не ошибусь дверьми – вот они, со стоящими по обеим их сторонам лакеями. Остановившись на мгновение, я залпом осушил подхваченный на ходу бокал, опасаясь, что снова попадется любимый мускат с корицей. Но на этот раз обошлось.

Когда я уже почти подходил к дверям, меня окружила группа тех же самых офицеров с тем же самым фер Стянуа во главе. Среди них находился и Коллайн, бросающий в мою сторону какие-то непонятные взгляды. Они искренне поздравляли меня – как же, такая честь – кружить по зале с самой ее величеством! Я улыбался, принимал поздравления, а в голове накрепко уселась одна мысль – как бы поскорее отсюда смыться. Наконец мне удалось незаметно избавиться от них, и уже в который раз я решительно направил свои стопы к выходу.

Но и на этот раз мне не повезло, выход опять оказался не тем, который мне требовался. Чертыхнувшись про себя, я огляделся вокруг. Ага, чуть впереди и слева широкая лестница, спускавшаяся вниз в нужном мне направлении.

Спугнув страстно целующуюся парочку, скрывавшуюся в тени одной из колонн, я подошел к лестнице и обнаружил то, что искал, – парадный вход во дворец. Все, мучения мои окончены, сейчас спущусь, пошлю лакея за своей каретой – и домой, домой.

– Господин барон Артуа де Койн, – послышался сзади то ли вопрос, то ли утверждение.

Обернувшись, я увидел лакея в парадной ливрее, настолько раззолоченной, что не каждый провинциальный барон мог бы себе такое позволить. Да и вид у него был надменный, более присущий человеку с высоким положением, чем слуге.

Мне захотелось немедленно сказать ему что-нибудь в духе «Яволь, майн фюрер!». Но я одернул себя: что за ребячество? – и лишь кивнул, подтверждая.

– Господин барон Артуа де Койн, с вами хотят переговорить. Следуйте, пожалуйста, за мной. – Лакей обернулся и начал удаляться, уверенный в том, что я обязательно пойду за ним. Я послушно отправился следом.

Интересно, куда это меня ведут? Ничего в голову не приходит. И допытываться бесполезно – если бы он мог сказать, кто это мной интересуется, уже бы сказал.

Мы прошли по множеству коридоров, поднялись уровнем выше, спустились, затем поднялись снова. Изредка попадались гвардейцы, дежурившие у дверей. Если он хотел меня запутать, то сделал это успешно: я совершенно не представлял, в каком крыле дворца нахожусь и как отсюда выбраться.

Наконец лакей открыл одну из дверей, пропустил меня внутрь, отвесил полупоклон и прикрыл дверь.

Я огляделся – комната нескромных размеров, посредине комнаты сервированный стол, несколько кресел, книжные шкафы, на стенах несколько картин – портреты и натюрморты.

Похоже на то, что мне предстоит сугубо деловая встреча, и слава богу. Я сейчас не в том состоянии, чтобы любезничать с дамами. А вот с кем мне предстоит встретиться – не стоит даже голову ломать, бесполезно. Пройдясь по комнате, я подошел к окну. Третий этаж. Правда, при такой высоте потолков он как минимум на уровне пятого, если не выше.

Из окна виден все тот же сад с редкими фонарями, светившими разными цветами. В стекло бьется шмель, безуспешно пытаясь преодолеть невидимую преграду. Подумав, я помог ему обрести свободу, приоткрыв одну створку и направляя его полет движениями ладони. Лети, мохнатый, – там, в саду, хорошо, да и спать тебе давно уже пора.

Живот требовательно напомнил о себе. Да, Артуа, в который раз ты попадаешь впросак! Пора уже взять в привычку основательно подкрепляться перед подобными мероприятиями. Приоткрыв крышку на одном из блюд, я обнаружил нечто крайне аппетитное на вид и столь же вкусно пахнущее. Решительно положив крышку на место, отошел подальше от соблазна. Хорош я буду, если неведомый хозяин застанет меня в то время, когда я буду набивать себе брюхо без приглашения.

Ждать мне пришлось довольно долго, не менее часа по моим внутренним часам.

Когда наконец дверь приоткрылась, я с увлечением рассматривал атлас с картами – вероятно, очень древний, поскольку пергаментные страницы успели порядком пожелтеть, а все карты были выполнены от руки, еще и с объяснениями на незнакомом языке. Ага, вот они, те самые Энейские горы… Ну положим, с масштабом погорячились, да и местность не совсем соответствует.

Когда я поднял голову на звук открываемой двери, то вскочил намного быстрее, чем обычно делаю это, в дверном проеме стояла Янианна. В одной руке у нее была бутылка темного стекла, а в другой гитара.

– Помогите мне, Артуа, бутылка очень тяжелая.

Торопливо покрыв разделяющее нас расстояние, я осторожно забрал из ее рук оба предмета. Девушка опять сменила платье: никаких декольте, обнаженных спины и рук. А что касается длины подола – так это даже не макси, это гипермакси, и других здесь носить не принято.

Янианна уселась в стоящее перед столом кресло и заявила:

– Барон, вы обещали мне спеть несколько ваших песен.

Не давал я никаких обещаний, но для тебя готов петь, пока не потеряю голос или горлом кровь не пойдет. Но вот понравятся ли тебе мои песни?

– Конечно, леди Янианна. Но хочу сразу предупредить, что они не совсем такие, как вы привыкли слышать.

Девушка кивнула и указала на принесенную бутылку:

– Откройте, пожалуйста, если вас не затруднит.

Горлышко бутылки тщательно запечатано сургучом, прикрывающим пробку. Вообще-то это обязанность слуг, но видеть их мне хотелось в самую последнюю очередь. Слава богу, и Янианна придерживалась того же мнения, доверив это ответственное дело мне.

Я откупорил бутылку, разлил вино по бокалам и немного отпил, дождавшись, пока Янианна попробует из своего.

– И как вам на вкус?

– Вино восхитительное, леди Янианна, ничего лучшего я еще не пробовал.

– Правда? – обрадовалась девушка. – Это мое любимое вино, и мне приятно, что и вам оно пришлось по вкусу.

Вино с легким привкусом земляники, слегка газированное, вот и все, что я мог о нем сказать, если говорить правду.

У человека, пившего неразведенный спирт на Ленском зимнике в Якутии и в далекой стране Перу, что в Южной Америке, все нежные вкусовые рецепторы погибли, как чернеют и гибнут комнатные цветы на лютом морозе. Погибли без надежды на воскрешение. Ну и какой после этого из меня тонкий ценитель вин?

– Хочу вас поблагодарить за танец, Артуа, – можно, теперь я буду называть вас так? Признаюсь, был момент, когда мне хотелось отказаться, но я все же передумала, и правильно сделала. Валлос понравился всем. Я выслушала столько комплиментов, и почти все они были искренними. Знаете, наш родовой дар приносит больше неприятностей, чем толку. Иногда он кажется мне не даром, а проклятием… Ну да хватит об этом. Спойте мне, пожалуйста, Артуа. Мне говорили, у вас хорошо получается.

Взяв гитару в руки, я задумался, перебирая струны. Что же тебе спеть такое, милая моя недоступная любовь? Да что тут думать? Либо понравится, либо нет, а тема, которая всегда волнует девушек и женщин, – это любовь.

И я запел песенку о любви, о том, что влюбленному достаточно одного взгляда и поцелуя, чтобы он смог почувствовать себя богаче всех коронованных особ вместе взятых.

Янианна слушала внимательно, положив подбородок на сплетенные пальцы рук, изредка поглядывая на меня. А я заливался соловьем, мне казалось, что так хорошо еще никогда не получалось.

Закончив петь, затих, дожидаясь вердикта.

Девушка помолчала немного, потом тихо сказала:

– Действительно необычная песня, наверное, как и все, что с вами связано, Артуа. Я раньше не слышала ничего подобного, но песня замечательная.

И я пел дальше – разные песни, баллады и романсы, попсу и лирику, но все они были о любви.

– Красивые песни, и все такие разные, но почему-то они грустные.

– Я не знаю веселых песен о любви, может быть, вы мне подскажете, леди Янианна?

Девушка ненадолго задумалась.

– Верно, Артуа, я тоже не знаю. Почему это так?

Пожимая плечами, я ответил:

– Выходит, что не такое уж это веселое дело – любовь.

Потом мы снова поговорили немного о бале, новом танце, еще о каких-то вещах. Янианна вспомнила о Бобсе, вновь забавляясь моим смущением.

Затем она спросила:

– Скажите, Артуа, что за книгу вы так внимательно рассматривали, когда я вошла?

– Географический атлас, леди Янианна. Мне стало интересно посмотреть на карте те места, в которых я недавно побывал.

– Да? Может быть, вы и мне их покажете? Я о них знаю только, что это где-то на западной границе Империи.

– С удовольствием. Вот посмотрите, мы прошли этой дорогой до самого Дрогаунда. Затем свернули южнее, прошли по границе леса и степи примерно до этого места. А там…

Показывая на карте путь нашей экспедиции, я совершенно случайно прикоснулся к руке девушки. Вздрогнув, я отступил на шаг. Мы посмотрели друг на друга. А потом я сделал то, о чем никогда не помышлял и даже не мог предположить, что решусь на такое, – нежно обняв девушку, я поцеловал ее в такие манящие губы.

Наш поцелуй длился какой-то миг, затем она мягко, но настойчиво отодвинула меня от себя.

– А теперь, барон де Койн, расскажите, что вы думали при этом, и не смейте лгать.

Такой голос и должен быть у императрицы.

Да что я успел подумать? Поцелуй и длился-то всего одно мгновение…

– Я подумал, ваше императорское величество, какой казнью вы меня теперь казните.

Глаза у девушки удивленно расширились.

– С чего вы взяли, барон, что за это можно казнить?

– Я плохо знаю законы Империи – вполне возможно, существует и такой, по которому за поцелуй императрицы без разрешения полагается смертная казнь.

Янианна внимательно посмотрела мне в глаза в поисках насмешки.

Но мой взгляд выражал только решимость понести за содеянное справедливое наказание.

– Разве такое вообще возможно?

Я на секунду замялся: ей всего шестнадцать лет, но в этом мире нередки случаи, когда в таком возрасте уже имеют парочку детей. Да и сам я недавно слышал от того же графа фер Стянуа, что не так давно императрица поссорилась со своим фаворитом. А фаворит есть не что иное, как любовник.

– Леди Янианна, когда-то в одной из далеких стран правила царица Клеопатра. Это было давным-давно, но легенда о красоте Клеопатры дошла до наших дней. Однако прославилась она не только своей красотой. Царица предлагала всем желающим ночь любви в обмен на жизнь. Мужчину казнили, как только он выходил утром из ее спальни.

– И что, находились желающие?

– Говорят, спальня ее не пустовала, так потрясающе красива она была. Но вы, леди Янианна, несомненно красивее ее.

– Почему вы так считаете?

– Факты говорят сами за себя. Я согласился лишиться головы всего лишь за один поцелуй. Правда, была у меня еще маленькая надежда…

– Какая еще надежда?

– Надежда на то, что мой поцелуй вам понравится, и вы замените смертную казнь пожизненной каторгой. Это и помогло мне решиться.

Я стоял и ждал с затаенным волнением, как это все она воспримет.

– Можете успокоиться, Артуа, нет у нас ни таких законов, ни таких обычаев. Хотя мысль хорошая: смертная казнь за поцелуй императрицы без разрешения… – Девушка многозначительно посмотрела на меня. Я представлял собой само раскаяние.

Не выдержав, Янианна улыбнулась и добавила:

– Налейте мне вина и спойте еще одну из ваших песен.

После того как я закончил петь, девушка встала, заставив меня тоже вскочить. Янианна на несколько мгновений задумалась, затем обратилась ко мне:

– Артуа, проводите меня.

Шли мы совсем недолго. Буквально через несколько поворотов коридора Янианна встала перед одной из дверей. Я открыл дверь и отошел в сторону, пропуская ее. Янинна прошла внутрь, взглядом приглашая меня за собой. Когда я притворил дверь за собой и обернулся, она стояла и смотрела мне в глаза. Несомненно, что это комната, больше похожая на небольшой зал, – ее спальня. Спальню невозможно спутать ни с чем, это особая комната, и я в спальне императрицы…

Осторожно, затаив дыхание, все еще не веря в происходящее, я приблизился к девушке, мягко привлек ее к себе и поцеловал в губы. На этот раз Янианна не стала меня отталкивать, а сама подалась мне навстречу. Господи, как же она хороша с запахом волос, упругостью гибкой фигуры и такими сладкими губками! Я уже не мог себя сдерживать – поднял ее и положил на кровать поистине королевских размеров.

– Артуа, погасите свечи, – попросила она, поворачиваясь на бок и придавая тем самым своей фигуре самые соблазнительные очертания. Легко сказать – «погасите свечи». Комната огромная, в ней целых три канделябра, да еще и в разных углах.

Я метался по комнате, дуя на свечи под тихий смех Янианны.

Наконец со свечами было покончено.

Затушив последнюю свечку, я обернулся и застыл: в комнате стояла абсолютная темнота. Ничего, сейчас я возьму немного наискосок и выйду туда, куда мне нужно. Однако через пару шагов наткнулся на кресло, меня развернуло, и я потерял направление. Прислушавшись, попытался определить его по звуку, но тщетно – Янианна не издавала ни звука. Комната огромная, в ней помимо ложа находится еще много мебели. Дурацкая ситуация. Призвать девушку на помощь – что может быть глупее? Я громко хрюкнул, с трудом сдерживая смех.

– Что с вами, Артуа? – Голос Янианны раздался совсем с другого направления.

– Представьте, я заблудился, – пришлось сознаться мне.

Она вновь издала легкий смешок и заявила:

– Я помогу вам. Идите на мой голос, но осторожно, не ударьтесь о мебель.

– Хорошо, леди Янианна.

Осторожно направившись на звук ее голоса, натолкнулся на мебель, на этот раз на легкий столик, если судить на ощупь. Не больно, но очень неприятно – я опять потерял дорогу.

– Осторожнее, Артуа, идите сюда, я здесь.

Пока я обходил этот чертов столик со стоящими вокруг него стульями, ситуация повторилась снова. «Господи, как же глупо я сейчас выгляжу в ее глазах», – пронеслось в голове.

– Артуа-а, – послышался ее милый голосок.

Черт, может быть, мне показалось, но, по-моему, голос донесся с другого направления. Я постоял на месте, застыв, как каменный истукан.

– Артуа, вы где?

Точно, ее голос сместился. Вот, значит, как, проказница. Пользуясь тем, что хорошо знаешь расположение своей спальни, водишь меня за нос!

Я вытянул вперед правую руку и осторожно, мелкими шагами двинулся на голос. В следующий раз голос девушки раздался совсем близко. Я прижал ее к себе и впился в губы.

– Так нечестно, – заявила она, когда мы отдышались после поцелуя.

– Водить меня за нос тоже нечестно, – парировал я.

– Ты знаешь, Артуа, я теперь тоже не знаю, куда идти, – призналась девушка.

Мы хохотали, прижавшись друг другу. Да уж, ситуация.

– И что нам теперь делать?

– Существует несколько вариантов, – уверенно заявил я. – Вариант первый: мы стоим здесь до утра, пока не рассветет. Вариант второй: мы находим что-нибудь, на чем можно посидеть, и сидим до утра.

– Какой ты умный, Артуа, я это сразу заметила. На окнах такие толстые портьеры, что здесь будет темнота и в самый разгар дня.

– Ты меня не дослушала, солнышко. У меня еще куча вариантов.

Я назвал ее на «ты», да еще и солнышком, и она восприняла это нормально. Ради одного этого я готов стоять до утра хоть на одной ноге.

– Можно еще позвать слуг, они придут и зажгут свет.

– Я отправила их подальше, потому что… Отправила, в общем. Представляешь, как громко придется шуметь – мы весь дворец перебудим!

– Это все я просто так говорил. На самом деле у меня есть блестящий план, который обязательно сработает.

Крепко взяв ее за руку, я пошел впереди. Пару раз натыкался на мебель, которая со стуком падала, а Янианна хихикала сзади. Но мне повезло с первого раза: в стене, к которой мы пришли, имелось окно. Распахнув портьеру, я добился того, что в комнате немного посветлело. Подхватив девушку на руки, быстро добрался до ложа.

Янианна нисколько не противилась, даже немного помогла, когда я снимал с нее платье. Я обнимал ее, засыпал поцелуями, и мне было так хорошо, как никогда прежде. Она пыталась что-то сказать, но я не давал возможности, закрывая рот поцелуями. Наконец ей удалось:

– Артуа, можно попросить тебя об одной мелочи?

– Все, что угодно, солнышко.

– Прикрой, пожалуйста, окно! – И засмеялась, довольная.

– Конечно, только учти, что искать тебя, когда ты совсем без одежды, мне будет гораздо приятнее.

– Я успею накинуть платье, – пообещала она.

– Ничего не получится, я возьму его с собой.

– Какой ты подлый, Артуа. Совсем от тебя такого не ожидала.

Вместо ответа я поцеловал ее в губы.

Когда мои поцелуи стали более настойчивыми и я приступил к решительным действиям, Янианна чуть слышно прошептала:

– Артуа, это ведь не слишком больно?

Меня словно окатило ведром ледяной воды. Я отодвинулся от девушки и, глядя на нее, подумал – вправе ли я? Теперь становилась понятной ее неопытность в поцелуях и вообще ее поведение. Янианна просто старательно копировала более опытных подруг, не имея собственного опыта.

Девушка открыла глаза, посмотрела на меня и решительно притянула к себе.

Когда я проснулся, за окном уже вовсю светило солнышко. Янианна спала, прижавшись к моей груди, и ее дыхания совсем не было слышно. Я поцеловал ее в плечико, в ушко, чуть отодвинулся, чтобы полюбоваться этим бесконечно милым созданием, погладил по волосам и снова склонился, чтобы поцеловать.

– Ты тоже проснулся, Артуа, – услышал я совсем не сонный голос, когда уже почти дотянулся губами до ее прелестных губ.

От неожиданности я вздрогнул, девушка хихикнула, и сон окончательно пропал. Вспомнив подробности вечера, наше блуждание в темноте, мы посмеялись немного, затем поцеловались, поцеловались еще раз и сплелись в объятиях…

Вот и пришло время самого важного вопроса: встретимся ли мы снова. «Сейчас и спрошу», – думал я, набираясь мужества. «Вот прямо сейчас», – и снова молчал. Я не имел иллюзий по поводу своей внешности. Да, многие женщины называли меня приятным мужчиной, но вокруг Янианны вертится столько красавцев… И то, что между нами произошло, вообще ни о чем не говорит. Стечение обстоятельств, минутная слабость, еще что-нибудь…

– Яна, – тихо позвал я девушку.

– Как ты меня назвал, Артуа?

– Яной. Тебе так не нравится?

– Так называла меня мама, когда я была совсем маленькой, – ответила она, продолжая водить пальцем по моей груди.

Решимость моя снова куда-то пропала. Наконец я набрался отваги:

– Яна, мы еще встретимся?

– Так, барон Артуа де Койн, – зловещим голосом произнесла она, приподнявшись на локте и глядя прямо мне в глаза. – Вы соблазнили невинную девушку, а теперь пытаетесь избавиться от нее? – Затем, увидев выражение моего лица, рассмеялась. – Ты дурачок, Артуа. Из-за этого твое сердце стало биться так часто? Конечно, встретимся. – И она поцеловала меня. Затем еле слышно добавила: – Теперь я знаю, что имела в виду леди Диана.

– Леди Диана?

– Ну да. Когда при дворе стали ходить разговоры о неизвестном бароне, вывезшем из-под носа дикарей кучу золота, а потом еще и проявившем себя в сражении с ними, то все стали интересоваться – а кто это? И я совершенно случайно, повторяю – совершенно случайно, – Янианна погрозила мне пальчиком, – услышала, как леди Диана сказала: «Барон Артуа де Койн – это тот мужчина, на которого я бы променяла как всех своих бывших мужчин, так, возможно, и будущих. А я, как вы сами догадываетесь, немного в них разбираюсь…» Ты ведь был ее любовником одно время, Артуа?

Я только таращил глаза, но подтверждения от меня никто и не требовал. А девушка продолжала:

– И еще ты был ее единственным мужчиной, которого она не бросила, вы просто расстались, и не по своему желанию. Не смотри на меня так, Артуа. Я много еще чего про тебя знаю. Буквально на днях я разговаривала с графиней Миланой Дьюбен, она просила за тебя – ну из-за той истории со сломанной шпагой. Мы с ней долго говорили, и она даже рассказала о путешествии в твоем обществе. Видишь, как тесен мир. – Затем девушка неожиданно спросила, внимательно глядя мне в глаза: – Артуа, ты ведь больше не любишь ее?

Я отрицательно покачал головой:

– Нет, Янианна. Когда я тебя увидел в первый раз, то сразу подумал, как вообще можно любить других женщин, кроме тебя?

– Ты же меня не обманываешь? – Она досадливо махнула рукой. – Не получается у меня с тобой, не понимаю я, когда ты врешь, а когда нет. – И, секунду помолчав, добавила: – Наверное, это даже к лучшему. Сначала забавно чувствовать, как человек честно смотрит тебе в глаза, а сам лжет при этом. А потом становится все тяжелее. Но ты же не станешь меня обманывать, Артуа?

– Нет, никогда и ни при каких обстоятельствах. Я не смогу этого сделать, даже если очень захочу.

– Я ведь еще один раз видела тебя. Только даже не спрашивай когда и где, все равно не отвечу.

– А я видел тебя часто, и я совсем тебя не обманываю.

– Ты? Меня? Этого не может быть, Артуа. – Девушка неподдельно удивилась.

– Ты постоянно приходила ко мне в мечтах, а иногда и во снах. Вчера, когда я увидел тебя воочию…

– …то сразу решил сбежать. Так ведь?

Я кивнул, соглашаясь.

– А почему?

– Ты императрица, Янианна. А я кто? Просто мелкий барон, без роду и племени. Вот и все.

– А еще ты дурачок. Нет, даже не дурачок, а дурень. Так вернее будет. Мне лучше знать, кто мне нужен, а кто нет. И еще, Артуа. У нас нет законов, согласно которым казнят за поцелуй императрицы без разрешения. Но если понадобится, то появится новый, и тогда можно будет казнить неверных любовников императрицы.

Я счастливо заулыбался.

– И не улыбайся, я серьезно.

– Очень удобно, ваше императорское величество. Надоел любовник – обвинила его в измене, и все: проблемы решены. Надоел следующий – раз, и готово. Клеопатра обзавидуется.

– Ах ты, негодяй! – Девушка напала на меня, стараясь побороть и оседлать. Но я мужчина, я сильнее, и поэтому мне пришлось уступить. Мы долго еще оттягивали момент расставания, но все хорошее быстро кончается, это плохое длится бесконечно.

– Артуа, мы не сможем встретиться следующие несколько дней, и не по моему желанию. Но я пришлю тебе письмо. Ты ведь придешь?

– Я прилечу, Яна. Если, конечно, смогу пережить эти несколько дней без тебя.

– Ты постарайся. А чтобы ты меня ни с кем не перепутал, я подпишу его – Клеопатра.

И девушка рассмеялась, довольная.

Во дворе моего столичного дома витал запах запекаемой в печи дичи. Это Марта готовила обед в летней кухоньке, вернее, круглогодичной, поскольку зимы здесь не бывало, а следовательно, и лета. Народу в доме было предостаточно, и потому предусмотрительный Герент, управляющий поместьем, отправил ей в помощь служанку из Стенборо. А вон и она сама, спешит куда-то с корзиной белья. Возле конюшни Прошка чистил скребком Ворона, косившего на него шальным глазом. Здесь порядок.

Из моего небольшого тренировочного зала доносился звон стали – и здесь все нормально. После императорского дворца дом казался крошечным, да и народу в нем теперь – не протолкнешься. Надо улучшать жилищные условия, это уже не роскошь, а насущная необходимость.

В кабинете обнаружился Коллайн, развалившийся в кресле и удобно закинувший ноги на письменный стол. И это тоже, наверное, порядок. Вид у барона был довольный, как у сытого кота, Коллайн разве что не мурлыкал.

Явно он не терял времени на балу, охмурив очередную красавицу. У меня все не так, я очень люблю эту девушку, и отношения у нас будут совсем другие. «Если, конечно, они вообще будут», – закралась в голову паническая мысль.

– Вид у тебя, Артуа, как у сытого кота, – посмотрев на меня, констатировал Коллайн.

Черт возьми, это же я собирался сказать ему. Но неужели у меня такой вид? В одном из ящиков стола должно быть небольшое зеркальце…

– Скажите, барон, что вы пытаетесь там найти? – лениво поинтересовался Анри.

– Зеркало, – пробормотал я, продолжая поиски.

– Если вас не затруднит, обратите свой взор на стену вашего кабинета…

Я обратил. Действительно, на стене висело зеркало в затейливой раме.

– Откуда это? – удивился я.

Барон легко встал с кресла, подошел к зеркалу и начал закручивать кончики своих щегольских усов.

– Не вы ли сами, барон, отдали мне половину зеркал из лаборатории Капсома? Вот я и захватил несколько – одно такое же в моей комнате висит…

Ну да, я хорошо помню: это было в лаборатории химика, удачно выкраденного нами из-под самого носа Варона Кройта, крупного банкира и криминального авторитета. Я пришел узнать, как продвигаются работы по созданию амальгамы, необходимой для изготовления зеркал. Капсом вел себя невозмутимо и, когда я задал ему свой вопрос, молча указал подбородком на стол, расположенный в самом углу башни, переделанной в химическую лабораторию. На нем лежали несколько кусков зеркал. Я не смог сдержать эмоций: мне до самого конца не верилось, что у нас получится. Вот тогда в лабораторию и вошел Анри – как раз в тот момент, когда я чуть не расцеловал на радостях смущенного химика. Тогда же я пообещал отдать ему первую, пробную партию зеркал. Это все ясно, но…

– Хорошо, а рамка откуда?

– Сам сделал, – небрежно отмахнулся он. Затем, посмотрев на мое ошарашенное лицо, продолжил: – Артуа, шучу, конечно. Это работа твоего ювелира, Альбрехта Гростара, вернее, рамки изготовили по его эскизам. И вообще, что с тобой сегодня? Ты сам на себя непохож…

– Все нормально. Отдохну часок перед обедом и буду как обычно.

– Обед через четверть часа. Ты не успеешь поспать.

– Ну тогда обедайте без меня. А я все же сначала отдохну. Скажи Прошке, чтобы разбудил.

– Странный ты какой-то, барон.

– Это еще почему?

– Нормальный барон отложил бы обед, пока отдыхает, вот почему.

– Люди-то при чем? Пусть обедают.

– Вот я и говорю, что странный. Надеюсь, ты не забыл, что после обеда у нас важная встреча с банкирами?

Конечно, не забыл. Мы и назначили ее на послеобеденное время, чтобы успеть в случае необходимости привести себя после бала в божеский вид. Встреча действительно важная. Во-первых, я хочу обналичить треть золота – если продавать его мелкими партиями, то потеряю в цене.

И во-вторых, появилась возможность выкупить металлургический завод, бывший у этого банка в закладе, поскольку прежние владельцы отказались от него. Металлургический завод – это, конечно, слишком громко сказано, но в нем имелся литейный цех, и располагался он недалеко от моих прежних приобретений. В сущности, их разделяла только суконная фабрика, но и ее приобретение – лишь вопрос времени.

Я посмотрел на Коллайна, все еще вертящегося у зеркала, потом на рамку, вспомнил про Гростара, и меня осенило: вот кто мне поможет! С ним меня познакомил Коллайн, и оказалось, что это настоящий самородок, инженер-механик, способный выполнять самые сложные работы, имея толковые чертежи.

До встречи с Янианной еще несколько дней, но о подарке нужно позаботиться уже сейчас. Драгоценности не подойдут, у нее их столько, что удивить очень трудно, а чего-то уникального у меня нет, и времени найти – тоже нет. С цветами – глупо, а вообще без подарка – неприлично.

Яна рассказывала, что ей предстоит тяжелая неделя – наступила пора отчетов: предстоит присутствовать на заседаниях Департамента промышленности, Военного и Военно-морского департаментов, еще каких-то других. Затем пару дней перерыва – и снова работа чуть ли не на неделю. Ей придется подписывать множество документов, у нее – право первой подписи, говоря привычным мне бюрократическим языком.

Такой порядок завел ее отец, император Конрад, а когда корона внезапно свалилась ей на голову, Янианна не стала ничего менять, пытаясь разобраться. Вообще-то ее к этому готовили, но никто не думал, что все случится так быстро.

Так вот, ручка станет идеальным подарком – не такая, какую я подарил Вандереру, а вечное перо. Так их называли, когда они появились. Технология их изготовления достаточно сложная – не знаю, справится ли Гростар… Не хочется отрывать его: он так увлекся изготовлением оптических приборов… Но думаю, что сумею его убедить. Вот на обратном пути, после встречи с банкирами, загляну к нему и выясню этот вопрос.

Потом я почему-то вспомнил, как Яна спросила, есть ли у меня черный конь.

Да, мой Ворон, черный как смоль, но все лошади аргхальской породы такой масти, ответил я. Почему ее это заинтересовало, она объяснять не стала. Следом мои мысли перетекли к совсем другим подробностям этой ночи, затем я начал представлять следующую нашу встречу…

Из плена сладких грез меня вырвал все тот же Коллайн, позвав по имени:

– Господин барон де Койн, Артуа, ваша светлость.

И этот туда же. Помнится, я долго отучал Проухва, или Прошку, как чаще всего его называл, от скверной привычки называть меня «вашей светлостью». Я барон, а это всего лишь «ваша милость». Тогда я опасался, что это услышит кто-нибудь из моих знакомых и поинтересуется: а когда это вы, барон, графом успели стать? Но ладно Проухв, парень он здоровенный, настоящий богатырь, но наивный до ужаса. А Коллайн-то чего шутить вздумал?

– Анри, совсем не обязательно кричать, я тебя отлично слышу.

– Если бы, Артуа. Я зову тебя уже четвертый раз. И вообще, всякий раз, когда ты думаешь, что я на тебя не смотрю, на твоем лице появляется какая-то идиотская улыбка… Иди и поспи, в таком виде нельзя появляться на людях.

Когда я уже подходил к дверям, то услышал за своей спиной:

– Кажется, наш железный барон влюбился.

Обернувшись, я спросил:

– Какой барон, не расслышал?

– Железный, Артуа, железный. Это парни тебя так прозвали.

Ладно, железный не деревянный, хотя интересно – чего они так?

– Погоди минуту, Артуа. Сейчас я пробую догадаться, кто же она. Ты ведь сам не скажешь?

Я отрицательно помотал головой.

– Хорошо хоть, что не отрицаешь.

Коллайн уселся в кресло, прикрыл глаза и начал теребить мочку левого уха, вероятно стимулируя мыслительный процесс. Он всегда так делает, когда думает. Еще он при этом еле слышно бормочет что-то под нос. И сейчас без этого не обошлось. Я с любопытством уставился на него.

– Сдаюсь, де Койн. Ничего в голову не приходит. Сам не скажешь?

– Не скажу, – ответил я, закрывая дверь.

Когда я спустился к обеду, за столом меня ждали все.

– Вы что, целый час здесь сидите и дожидаетесь? – обратился я к Прошке.

– Нет, ваша милость, нас только что позвали.

Ладно, не мною такие порядки заведены, не мне их и менять.

Да, тесновато стало за столом: он явно не рассчитан на такую компанию, и со столовыми приборами проблема. Надо часть парней в Стенборо отослать, все равно им здесь делать пока нечего. Золото доставлено в столицу, разделено на три части и пристроено на хранение в разных банках.

Пусть дуют назад в поместье, там их «дикие» гонять будут до седьмого пота, тренировать. И этих четырех новичков, коих опять Кот нашел, пусть забирают. Хотя какие они новички – опытные воины, некоторым уже под сорок. Такие люди нам и нужны, это костяк. Когда молодежь наберем, будет у кого ума-разума набираться. А сразу три десятка ветеранов накладно содержать, да и где их взять? Хорошие воины всем нужны, а плохие и нам без надобности. Вот пусть сегодня и отправляются, только Проухва оставлю. Да еще Жердома, слугу Коллайна, которым Анри успел обзавестись: теперь его доходы это позволяют. Они давно знакомы – с тех пор, когда Коллайн еще в свите герцога Пуланского пребывал. Анри заверил, что Жердом – человек надежный, да и боец он не самый плохой.

Хотя чего там говорить – приятно, когда за тобой почти полтора десятка воинов. Посмотреть было на что: впереди мы с Коллайном в раззолоченных камзолах, сзади нас сопровождает дюжина всадников в новом обмундировании из ткани отличного качества и с пиками в руках. На пиках – флажки с эмблемой «феррари», вернее, с моим родовым гербом. Каждый обвешан оружием, даже на взгляд очень дорогим.

Эти парни к нам примкнули, когда увидели нашу кавалькаду, и, признав знакомого, окликнули Кота. Тот вопросительно посмотрел на меня, и я его отпустил. Потом догонит, дорогу знает.

Понять парней можно: они профессиональные воины, оружие – их рабочий инструмент. На нем бойцы не экономят, тем более когда монета в карманах звенит. Гордон, бывший абордажник, со своими товарищами-новобранцами даже аванс у меня выпросил, чтобы остальным соответствовать. Это потом я всех их в камуфляж обряжу, шьется уже, и ножны заставлю поменять, больно уж сверкают на солнце, а в походе поскромнее надо быть, незаметнее.

Когда мы с Коллайном сели в недавно приобретенную карету, я обнаружил зеркало и там. Анри начал объяснять мне, что дамам нравится, а поскольку карета пока одна, мы договорились, что будем пользоваться ею вместе, по мере надобности. Я с подозрением покосился на широкие кожаные сиденья – целые диваны с набивкой из конского волоса. Коллайн начисто опроверг мои подозрения, заявив с самым оскорбленным видом, что все его знакомые женского пола – дамы из света, и подумать такое может только глубоко порочный человек. При этом его глаза смеялись. Ничего, негодяй, отыграемся.

Карета тронулась – зацокали по мостовой подковы, застучали колеса. Никакого комфорта при езде: ни звукоизоляции, ни мягкости хода. Рессоры имеются, но они жесткие, поскольку нет амортизаторов.

В принципе амортизаторы можно изготовить – ничего сложного нет, проблема только в резиновых манжетах и втулках. Можно попробовать изготовить их из кожи, в несколько слоев. Резьбовые соединения известны, разве что нет стандартов, каждый делает как считает нужным. Задача как раз для моего кузнеца, он сейчас что-то вроде сепаратора Капсому делает, по его заказу. Масло и оливковое подойдет.

После встречи с банкирами Коллайн попенял на меня, что я практически не участвовал в разговоре. А чего в нем участвовать? И так все нормально было. Обо всем договорились, все пункты устроили обе договаривающиеся стороны. А мне постоянно Яна вспоминалась – мучил вопрос, понравится ли ей мой подарок и сумеет ли Гростар изготовить его?

Гростар нашему приезду обрадовался: у него накопилось много проблем и вопросов, требующих немедленного решения, на что понадобилось около двух часов. Затем я, с надеждой глядя на него, объяснил суть своей просьбы, проиллюстрировав рисунком. Вот сюда заливаются чернила, это поршень на винтовой резьбе, он нужен для того, чтобы создать необходимое давление. И все это нужно изготовить за три, максимум четыре дня. Получится? – я посмотрел на него с надеждой.

Казалось, что Альбрехт обрадовался новой трудной задаче. Мы с Анри просидели у него во внутреннем дворике до самого заката, Гростар попросил не уезжать, чтобы сразу ответить на вопрос, возможно ли это в столь короткий срок. Порядком стемнело, когда он появился весь перепачканный чернилами, но чрезвычайно довольный. Уже по одному его виду можно было догадаться о результатах. Так оно и оказалось, он взялся за это дело и гарантировал закончить к сроку.

– Я сделаю это, господин де Койн, обязательно сделаю. Как я понимаю, футляр должен быть в подарочном исполнении?

– Да, но ручка предназначена для женщины, девушки. И ее размеры должны соответствовать тонким пальчикам этой особы. И еще, Гростар, мне не важна цена этой вещи – поверьте, совсем не важна. Можете выполнить ее целиком из золота, усыпать бриллиантами… Только одно условие: подарок должен выглядеть очень изящно. А в остальном себя не ограничивайте. Если нужен задаток – скажите. Можете даже сразу назначить цену, я оплачу немедленно.

– Чей герб должен быть изображен?

– Герб династии Крондейлов, она имеет к нему отношение.

Всю обратную дорогу Коллайн молчал, изредка поглядывая на меня. Но мне было не до него – наконец-то не нужно отвлекаться от сладких воспоминаний, которым я предавался каждую свободную минуту. И в карете достаточно темно, чтобы не беспокоиться о выражении своего лица.

После ужина, как обычно, мы с Коллайном поднялись в кабинет, чтобы обсудить предстоящие на завтра дела. За ужином он вел себя необычно тихо и даже никак не прокомментировал мою неуклюжесть, когда я локтем смахнул со стола бокал с вином.

Правда, забрал у меня солонку: задумавшись, я трижды посолил салат, который после этого пришлось отодвинуть в сторону.

В кабинете я предложил ему бренди, но он только отмахнулся, продолжая смотреть на меня и не говоря ни слова. Наконец мне все это надоело.

– Ну и что все это значит? – спросил я у него, имея в виду его затянувшееся молчание.

– Ты знаешь, Артуа, ты начал удивлять меня с самого начала, с того самого дня, когда мы познакомились. Потом я решил, что больше не сможешь удивить меня, но ты опять сделал это. Теперь, когда я окончательно решил, что меня больше невозможно удивить, ты удивил меня так, что я вообще потерял способность удивляться. Теперь скажи мне: это правда?

– Из нас двоих только ты обладаешь способностью читать чужие мысли. Я не понимаю, о чем ты.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я хочу сказать. Не знаю, завидовать тебе или соболезновать, но ты хоть понимаешь, сколько у тебя теперь может возникнуть проблем?

– Каких проблем, Анри? – вяло поинтересовался я.

– Больших, огромных проблем, Артуа! Ты считаешь, что подобная ситуация должна понравиться ее прежнему фавориту? Ты хотя бы знаешь, кто он? Ты вообще когда-нибудь о чем-нибудь задумываешься?

– Анри, я никогда не должен был говорить тебе то, что сейчас скажу. Я у Янианны был первым мужчиной – первым, ты понимаешь? Но даже если бы это было не так, думаешь, мне есть хоть какое-то дело до остальных? Пойми, что я люблю ее, ты даже представить себе не можешь, как я ее люблю. И самое главное – ты о ком больше печешься, обо мне или о себе?

Вот это я зря сказал, наверное. К счастью, Коллайн, понимая мое состояние, не обратил должного внимания на мои последние слова.

– Извини меня, де Койн, ради бога, извини. Я просто не подумал, что у тебя все так серьезно. И еще знай: в любом случае я на твоей стороне.

Я встал, хлопнул Коллайна по плечу и сказал:

– Анри, я никогда не сомневался в тебе. И все равно приятно это услышать. Все будет хорошо, вот увидишь.

Когда я уходил, Коллайн продолжал сидеть в кресле, теребя мочку левого уха.

Мои следующие несколько дней прошли в непрерывном ожидании письма от Янианны. Если первый день дался легко, то последующие стоили мне больших нервов. Бедная Марта, служанка в моем столичном доме, замученная бесконечными вопросами – не приходила ли почта? – в конце концов взмолилась и пообещала немедленно доставить мне ее в руки, как только она придет.

От дел я практически самоустранился – хорошо, что Анри и Герент взяли все на себя. Я изводил себя сомнениями, встретимся ли мы снова и нужен ли я ей вообще.

Бывали минуты, когда мне становилось противно. Тогда я убеждал себя, что уже не мальчик, что мужчины так не делают и дела всегда должны быть на первом месте. Но если это и помогало, то совсем ненадолго. В конце концов окружающие стали относиться ко мне, как к человеку, заболевшему тяжелым недугом со слабой надеждой на выздоровление.

Не знаю от кого, но всем вокруг стало известно, что хозяин влюблен, влюблен тяжело и безнадежно. Марта – та всегда вздыхала, завидев меня, и негромко бормотала что-то про современных девиц, которые не видят своего счастья и не могут отличить хорошего человека от плохого. Почему-то все считали, что любовь моя глубоко несчастна, без всякой надежды на взаимность. Насчет предмета моей страсти строились самые различные предположения, иногда настолько нелепые, что мы с Анри подолгу хохотали над ними.

Это произошло уже на четвертый день, когда мне стало немного легче. Анри, увидев перемену, случившуюся со мной, явно обрадовался. Когда я спросил у него, что значит его странная реакция, он сунул мне под нос небольшое зеркало. И действительно, вид у меня был еще тот. Я вернул ему зеркало: да уж, комментарии излишни. Марта тоже заметила перемены, произошедшие со мной.

– И правильно, ваша милость, – заявила она, – такого мужчину, как вы, поискать еще надо. Не нужна она вам, потому что дура.

Я недоуменно посмотрел на Коллайна, который просто давился от смеха. Мы уединились в кабинете, и он рассказал о предмете моей неземной страсти, выдуманном Мартой.

Этим предметом оказалась баронесса, жившая буквально через пару домов от моего, отличавшаяся крайне злобным характером и невероятно плоской фигурой. При этом она считала себя роковой красавицей, разбивающей мужские сердца. Сначала я хохотал вместе с Коллайном, а потом мне стало даже немного обидно за себя. К счастью, Анри вовремя это заметил и перестал смеяться.

Следующие пару дней мы работали как проклятые – дел действительно было хоть отбавляй. На складе скопилось уже достаточное количество ручек: буквально неделя – и можно смело выходить на рынок. С зеркалами дело шло хуже. Но с ними и возни больше, и само производство необходимо пока держать в строгом секрете. Тем не менее первая партия из полусотни штук уже была готова. Заработал и сталелитейный цех, выпуская пробную партию отливок.

Вообще, это производство необходимо серьезно модернизировать, но о металлургии я знаю только то, что плавку необходимо продувать сильным напором воздуха, чтобы избавить ее от излишков углерода. Такую печь называют мартеновской, и это было все, что я смог вспомнить.

Вопрос снова упирался в специалистов, которых найти невозможно, поскольку эта технология еще не придумана. Значит, нужен человек, который займется разработкой этой технологии, и его еще нужно отыскать.

Полдня я провел в архиве Департамента промышленности, в том самом отделе, который занимался изобретателями. Вандерер все-таки выполнил свое обещание, и я получил доступ в архивы отдела. Там я рассчитывал найти информацию о людях, чьи изобретения опередили время, и клерки не смогли оценить их перспектив. В этом смысле я имел преимущество: то, что здесь могло показаться нелепым, давно и успешно существует в моем мире…

Увы, ничего существенного обнаружить не удалось, разве что записать несколько адресов перспективных, с моей точки зрения, людей. Еще полдня я потерял, разыскивая их, и опять неудача. То ли адреса оказались неверными, то ли я их неправильно записал, но нашел я только одного человека. Зато какого! Тут удача улыбнулась мне по-настоящему.

Этот человек, Эндон Кроунт, числился в моем списке последним – и по алфавиту, и по значимости. До этого мы с Коллайном в сопровождении Проухва и Жердома безрезультатно объездили несколько адресов. Все они располагались в далеко не самых благополучных районах столицы, где группа вооруженных всадников каждый раз вызывала ненужный ажиотаж. Ситуация Коллайну явно наскучила, и он все чаще поглядывал на положение светила в небе, которое указывало на близость вечера.

Эндон Кроунт встретил настороженно, не зная, чего от нас ждать. Дом с очень невысоким достатком, если не сказать – нищий, куча детей и жена, когда-то привлекательная, но рано увядшая женщина, – вот и все, что мы увидели, когда вошли. А где же куча всевозможных механизмов, непонятных приспособлений и всего прочего, что, по моему мнению, должно присутствовать в доме изобретателя? Ничего этого не было и в помине.

Анри, по своему обыкновению, вполголоса так прокомментировал увиденное, имея в виду детей, которых было никак не меньше десятка:

– Этот твой изобретатель не только изобретать мастер…

Согласно бумагам, найденным в Департаменте промышленности, Кроунт пытался получить вознаграждение за механизм, именуемый им водососом. Мне оставалось только гадать, что это за прибор. Скорее всего, насос.

– Скажите, Кроунт, это вы хотели получить вознаграждение за прибор, именуемый «водососом»?

Напряжение с лица Кроунта спало – уж не знаю, кого он в нас видел до этого.

– Мою работу оценили и решили выплатить вознаграждение? – с надеждой спросил он.

Пришлось его разочаровать:

– Нет, я был в департаменте, прочитал о вашем механизме и теперь хочу посмотреть, что он из себя представляет. У вас есть действующая модель?

– Нет, только чертежи… – Увидев мелькнувшее разочарование на моем лице, Кроунт зачастил: – Ваша милость, у меня нет денег, чтобы построить, но он должен работать, должен, вот посмотрите! – Он начал совать мне под нос порядком захватанные бумаги с какими-то чертежами.

Я внимательно посмотрел. Так и есть, насос, но работающий от парового двигателя. Сами-то насосы уже существуют, ходит себе лошадка по кругу и качает воду. Паровые двигатели тоже есть – маломощные и часто взрывающиеся. Поэтому и не находят широкого применения – из-за ненадежности.

– А это что? – Я ткнул пальцем в чертеж.

– Это устройство, которое избавляет котел от избыточного давления, – уныло произнес Кроунт.

Так, это уже очень интересно. Перепускной клапан, вот что это такое. И сам паровой двигатель двухцилиндровый. Значит, передо мной местный Ползунов – вот это удача! Стараясь оставаться спокойным, я спросил совсем унылого Кроунта:

– Еще что-нибудь у вас есть?

– Есть, ваша милость! – Он начал перечислять и перечислил достаточно много, но меня заинтересовали только две вещи: металлорежущий станок интересного принципа действия и часы – обыкновенные карманные часы. Для меня, естественно, обыкновенные, но не для всех остальных.

– И на все это у вас есть чертежи?

– Нет, ваша милость, большинство только в голове, – и постучал пальцем по лбу, рядом со здоровенной красной шишкой.

Я покосился на его жену, присутствующую при нашем разговоре, – уж не ее ли работа?

Мои опасения подтвердились, ее взгляд ясно говорил: вы посмотрите по сторонам, господа, на это ли я рассчитывала, выходя замуж?

– Переселиться не желаете?

– Переселиться? Куда, зачем?

– Понимаете, у меня в дне пути отсюда есть имение Стенборо. Вот туда и переселиться. Я хочу собрать в одном месте самых талантливых людей Империи и дать им возможность реализовать себя в полной мере. Талант – это дар Божий, и его не заменишь ни образованием, ни чем-нибудь другим. Либо он есть, либо его нет. У вас он есть, и немалый.

– А что я там буду делать?

– Там вы без зазрения совести будете тратить мои деньги на реализацию своих как старых, так и новых идей, которые еще только придут вам в голову. Денег будет достаточно много, это я вам обещаю. Но есть два обязательных момента…

Кроунт, до этого слушавший как зачарованный, заметно сник: ну не может быть все так здорово – приходит посторонний человек и предлагает такое, от чего даже в самых смелых мечтах захватывает дух.

– Так вот: во-первых, задачи, которые буду ставить вам я, станут приоритетными. Вы знаете, что значит слово «приоритет»? – Дождался кивка и продолжил: – А во-вторых, у вас будут ученики, которых вы будете обязаны обучить всему, что знаете и умеете сами.

– А…

– А жить вы будете в доме, который получите сразу по приезде. Еще дам корову, чтобы у детей было молоко. Все остальное зависит от вас. И не смейте отказываться, разве подобное предложение может когда-нибудь повториться?

Я сыпанул на стол горсть серебра. Коллайн чуть заметно поморщился, но добавил немногим меньше:

– Обязательно купите жене новое платье, а как надумаете, приходите по этому адресу, и не тяните. – С этими словами я положил на стол свою яркую красочную визитку, смотревшуюся на этом убогом рассохшемся столе билетом в новую жизнь.

Беда с этими гениями, вечно они свое время опережают. Тот же Кулибин умер в полной нищете именно по этой причине. Хотя нет, не очень удачный пример, Кулибин вечный двигатель изобретал, ни до чего другого ему и дела не было. А мужик матерый был, последний раз женился в семьдесят и успел трех детей заделать, улыбнулся я, вспоминая.

– Что, де Койн, этот человек действительно так важен?

– Может быть, и не сам он, но то, что у него в голове, – да. Поехали домой, Анри, скоро стемнеет. Еще хочу сказать, что благодаря этому человеку скоро не нужно будет смотреть на солнце, чтобы определить время, – для этого достаточно будет залезть себе в карман.

Анри покачал головой, но ничего не сказал.

– Иногда меня удивляет твоя расточительность, – услышал я слова Коллайна после того, как мы отъехали от дома Кроунта.

– Расточительность? В чем ты ее увидел? И потом, ты ведь сам дал ему денег.

– Ну положим, денег я дал не ему, а его детям – у них такие голодные глаза… Я это говорю к тому, что иногда ты можешь дать деньги людям, совершенно тебе незнакомым, в ситуации, когда этот жест совершенно необязателен.

Ну не так-то часто я это делаю, но объяснить свою позицию попытаюсь.

– Анри, как надолго тебе хватит десяти золотых монет при твоем образе жизни?

– Ну вряд ли мне их хватит больше чем на пару месяцев. Хотя если постараться, можно растянуть на подольше… А какое это имеет значение?

– Теперь обрати внимание на того человека, что ведет под узду клячу с телегой. Он, вероятно, как раз к себе во двор въезжает. Посмотри и оцени, во сколько встанет все его хозяйство, вместе с домом, постройками и всем остальным, – примерно оцени, навскидку.

– Да не больше чем в один золотой. – Коллайн не стал напрягать себя долгим размышлением и ответил сразу, почти не задумываясь.

– Так вот, представь себе, что волей случая эти десять золотых попадут ему в руки.

Если он правильно распорядится свалившимися ему с неба деньгами, то у него начнется совсем другая жизнь. Он построит себе новый дом, заведет живность, купит вместо этой клячи нормальную лошадь, а то и две. Займется извозом или накупит прялок и усадит за них всю семью, может быть, откроет лавку.

И выдаст наконец замуж старшую дочь, совсем не дурнушку, которую без приданого не берут и которая горько плачет в подушку каждую ночь. И все это счастье у него будет за те самые десять золотых, что ты проживешь за месяц и не заметишь этого.

Но не свалятся на него эти деньги, неоткуда им свалиться. И на большую дорогу не пойдет – не душегуб он. Вот и проживет всю оставшуюся жизнь в такой же нищете и в наследство детям только ее и оставит. Что ему нужно? А нужно ему чуть-чуть удачи в виде этих десяти желтых кружков, и только-то. Сам я, Анри, благодарю небеса за удачу, которую они мне послали в виде карты. То, что нашли мы золото и вернулись живыми, – это ведь тоже удача, и еще какая, согласись. Может, для того, чтобы она от меня не отвернулась, я и хочу хоть немного поделиться с другими. И вообще, надо не забыть сказать Прошке, чтобы Ворону на заднем правом копыте подкову перековал.

Дома меня ждало письмо от Янианны. Я сразу увидел его в общей пачке полученной корреспонденции. Небольшой конверт белой, чуть голубоватой бумаги, тщательно запечатанный сургучом. В конверте письмо, на котором всего несколько фраз, выведенных четкими красивыми буковками: «Барон Артуа де Койн, некая известная особа хотела бы с Вами встретиться». И подпись – Клеопатра. А кроме того, очень талантливо выполненное зелеными чернилами изображение двух существ, совершенно безухих и с хоботками вместо носа. Существа сидели на лавочке и вглядывались в звездное небо.

Сердце пело: уже завтра я снова увижу ее!

Коллайн, которого я увидел за столом во время ужина, вопросительно посмотрел на меня. Я ответил одним словом – завтра.

Когда я вошел в комнату, Янианна сделала легкое движение навстречу, но тут же застыла. Такое поведение было понятно: мы еще слишком мало знаем друг друга, и это обстоятельство ставило между нами крошечный барьер. Но мне легко удалось преодолеть его. Я высказал девушке комплимент по поводу ее красоты, поцеловал руку, снова сказал комплимент, не выпуская из своей руки ее руку, поцеловал тонкое запястье с внутренней стороны, там, где бьется жилка ее пульса.

Затем на мгновение прижал ее руку к своей щеке, обнял за плечи, успев шепнуть на ушко о том, что навечно зачарован ее красотой, и через мгновение мы уже страстно целовались.

– Артуа, ты голоден? – спросила меня Янианна.

Я ответил не сразу, залюбовавшись чертами ее лица.

– А? Что? Нет, нет… – Как можно отвлекаться на такие вещи, когда можно смотреть на нее? – Я совсем не хочу есть. Все, что мне хочется, – так это любоваться тобой, а кушать я совсем не хочу.

– Ты немного с лица спал. И тени под глазами. – Девушка провела пальчиками по моему лицу.

Я успел поймать ее руку и крепко прижать к своим губам.

– Я прихворал немного… – И, испугавшись, что она примет меня за немощного, с плохим здоровьем, торопливо добавил: – Совсем чуть-чуть, и уже все прошло.

Господи, ну зачем я ей вру.

– Ты знаешь, Янианна, просто мне очень тяжело дались эти дни. Мне даже казалось, что это был всего лишь сон, и я тебя больше никогда не увижу.

– Ты знаешь, Артуа, я по тебе тоже скучала. Ты часто обо мне вспоминал?

– Я только о тебе и думал. В моем доме все догадались, что я влюблен, но ты даже представить не можешь, на кого они подумали.

– И ты совсем никому не сказал, что был со мной?

– Яна, ну о чем ты говоришь, как я мог? Мне это даже в голову бы не пришло.

Ведь я действительно никому ничего не говорил. Коллайн догадался сам, я же просто подтвердил очевидное.

– Почему, Артуа? При дворе это так нормально. Конечно, скрывают, когда речь идет о замужней женщине… Я же не замужем, и потом, когда твоя любовница не кто-нибудь, а сама императрица…

Я видел по ее глазам, что говорит она совершенно серьезно.

– Яна, я вижу в тебе прежде всего очень красивую девушку. Еще я хочу, чтобы ты была мне не любовницей, а любимой.

– Разве в этом есть какая-нибудь разница?

– Для меня – да, и огромная.

Девушка продолжала смотреть на меня пристально, затем отвела взгляд и сказала:

– Ну почему именно тогда, когда это больше всего нужно, я не могу определить – обманывают меня или говорят правду.

Я помолчал немного и лишь потом начал говорить, тщательно подбирая слова:

– Знаешь, Яна, у меня было достаточно времени подумать – все время, что я тебя не видел, постоянно думал о тебе, о нас с тобой. Я люблю тебя за то, что ты такая как есть, за твои глаза, за твою улыбку, за твою манеру разговаривать, а вовсе не за то, что ты Янианна Первая. Поверь, мне было бы намного легче, будь ты дочь простого пекаря, рыбака или крестьянина. Просто скажи мне, что ошиблась, и я уйду, и ты больше никогда меня не увидишь. А сейчас ты делаешь мне больно, очень больно. Я тысячу раз представлял нашу встречу, но никогда не думал, что она получится такой.

Девушка подошла – притихшая, и даже немного печальная.

– Прости, ради бога, прости меня, Артуа…

Сердце мучительно сжалось в предчувствии, что сейчас она скажет – это была ошибка, и я даже судорожно начал готовить слова прощания. Никогда не любил мелодрам, а сейчас меня угораздило попасть в самый центр.

Но Яна прижалась ко мне и всхлипнула. Я обнял девушку, осторожно поцеловал в мягкие губы, погладил по волосам и сказал на самое ушко:

– Я очень люблю тебя, солнышко, очень-очень. И всегда буду любить, что бы ни произошло.

Мы присели на диван и долго сидели, обнявшись, не говоря ни слова.

– Яна, может быть, ты все же расскажешь, что произошло? – Не очень приятный разговор, но его нужно заканчивать.

– Ты знаешь, Артуа, я поделилась с очень близкой подругой…

Очень сомневаюсь, что у тебя при твоем положении есть близкие подруги, – это ты ошибаешься.

– …у которой непременно должен быть хотя бы один брат, – закончил я за нее.

Девушка удивленно посмотрела на меня:

– Как ты догадался?

– Для этого вовсе не обязательно быть провидцем. Яна, я хорошо понимаю, кто я и что из себя представляю в данный момент. Все твое окружение считает или будет считать, когда узнает обо мне, что тебе нужен совсем другой человек – равный тебе если не по положению, то по древности рода.

– Артуа, у меня сложилась впечатление, будто ты постоянно забываешь, что я могу позволить себе самой выбирать, с кем мне встречаться и… и все остальное.

– Нет, Янианна, я ни на секунду не забываю об этом. Но в моей голове не укладывается, что такая милая девушка с таким славным характером – правительница целой Империи. Никак не укладывается, ты уж прости.

– А какая, по-твоему, она должна быть?

– Ну властная, жесткая, не терпящая возражений…

– …и обязательно очень развратная, как твоя Клеопатра, – рассмеялась она.

– Ну безнаказанность порождает вседозволенность. – Я не задержался с ответом.

– Хорошо, Артуа, я подумаю над этим. И все же, если быть серьезным, что ты думаешь обо всем этом?

– Тебе следует немедленно порвать со мной или постараться пока не афишировать наших отношений. Знаешь, Яна, мне нужно не так уж много времени, чтобы меня начали воспринимать всерьез.

– Ты так спокойно говоришь о том, что мне нужно расстаться с тобой как можно быстрее…

Вместо ответа я взял ее руку и приложил ладонь к левой стороне груди. Яна секунду помедлила, прислушиваясь к бешеному стуку моего сердца, затем осторожно освободила руку.

– Знаешь, Артуа, что больше всего мне в тебе нравится?

– Нет, конечно, даже не догадываюсь.

– Вот мы сидим с тобой, разговариваем, ты даже пытаешься давать мне советы… И никаких тебе «ваше императорское величество, вы так божественны в этом платье» или «Леди Янианна, как вам к лицу ваш новый наряд, вы в нем выглядите богиней». – Девушка явно кого-то передразнивала, тщательно копируя чей-то слащавый тон.

– Но ведь это истинная правда.

– Дело не в том, Артуа. У тебя все получается по-другому, даже когда ты просто смотришь на меня и молчишь. И хватит о грустном, пойдем, я тебя накормлю, хочешь ты того или нет.

За столом я изо всех сил старался веселить ее, и у меня это получалось. «Девочка стала совсем взрослой, – думал я, глядя на улыбающуюся Яну. – У нее есть любовник, настоящий взрослый мужчина, которого она сейчас накормит, потом они весело проведут время, а затем у нее будет то, от чего так сладко кружится голова и так громко стучит сердце»…

Не знаю, что меня выдало, но она потребовала произнести вслух то, что я сейчас подумал. Я произнес буквально слово в слово и замер, ожидая ее реакции.

Не знаю, как насчет ее дара узнавать правду, который не работал в случае со мной, но лгать я ей не мог – язык не поворачивался по неведомой мне причине.

Яна на секунду задумалась над моими словами, затем сказала:

– Все верно, Арти, но ты упустил одну маленькую деталь: этот самый мужчина будет смотреть на меня таким взглядом, каким умеет глядеть только он…

Ни за ужином, ни после я опять не увидел ни одного слуги.

В моем представлении прислуга всегда должна присутствовать при таких высоких особах, но во время еды Янианна отлично справлялась сама, без всякой посторонней помощи, успевая еще и мне подкладывать на тарелки всякую снедь, не спрашивая, хочу я или нет.

После ужина мы очень мило общались. Бесцеремонно затолкав меня в кресло, Яна уселась ко мне на колени и начала лазать у меня за воротом сорочки. Она забавлялась тем, что заставляла напрягать, а затем и расслаблять грудные мышцы, при этом нажимая на них ладошкой. Я откровенно млел, но все же заявил, что, по моему глубокому убеждению, такие действия в отношении мужчин не входят в курс обучения принцесс хорошим манерам. На что Яна ответила, что она давно уже не принцесса и может позволить себе все, что ей в голову взбредет, и при этом чувствительно ущипнула.

Незаметно разговор скатился к делам. Янианна пожаловалась на тяжелую неделю, посетовала на то, что и следующая неделя предстоит не менее трудная. Затем рассказала, что герцог Вандерер хвастался новыми письменными принадлежностями.

Вот же старый га… гм, герцог! Мы же договаривались не показывать новинку, пока у меня на складах не соберется достаточное количество перьевых ручек.

С другой стороны, он сделал удачный маркетинговый ход: новинка всем понравилась, тем более что показывал он ее не кому-нибудь, а людям из тех самых департаментов, куда мы и планировали эти самые ручки пристроить. Что самое главное, новинку по достоинству оценила и сама Яна, убедившись в ее практичности и удобстве.

– Ваше императорское величество, если вы на мгновение покинете мои колени, то у меня появится великолепная возможность продемонстрировать одну вещь, по сравнению с которой та ручка, что имеется у герцога Вандерера, покажется вам сущей безделушкой.

– Только в одном случае, барон, – так же церемонно откликнулась Янианна, – если вы немедленно поцелуете меня.

Пришлось выполнить ее просьбу. А куда деваться? В Империи монархия, а у меня на коленях монархиня.

От ручки девушка была в полном восторге. Вряд ли у меня получилось бы угодить ей больше, подари я нечто значительно более дорогое, но привычное. Она вертела ее так и этак, пробовала писать и в конце концов перепачкала пальцы чернилами, а я оттирал их, нарочито ворча. Диковинка очень пришлась ей по душе: Гростар постарался на славу.

Глубокой ночью, когда мы насытились объятиями и ласками друг друга, я опять рассказывал ей о своих приключениях во время похода за золотом. Яна прижималась ко мне в особо страшных местах, отчего я мгновенно терял нить повествования. Поняв это, она начала прижиматься чаще, чем того требовали события, и каждый раз счастливо смеялась, пока я не понял, в чем дело.

Когда я вернулся в свой дом, то обнаружил Коллайна в очень скверном настроении. Еще не понимая причин, я постарался подбодрить его:

– Анри, ты посмотри, какой прекрасный день на дворе, птички поют…

– Де Койн, убили Жердома.

– Как – убили? – Улыбка сползла с моего лица. – Еще вечером он был жив и вместе с Прошкой сопровождал меня к дворцу, как ты и настаивал.

– Ночью в дом проник человек. Может быть, даже двое. И искали они тебя, Артуа, это не подлежит сомнению. Дверь в твою комнату открыта, есть и еще следы.

Я присел на первый попавшийся стул. Жердом не был мне близким человеком, я и знал-то его всего несколько дней. Но он, без сомнения, был хорошим человеком, и его убили в моем доме.

– Это еще не все, Артуа. Они убили Марту – видимо, она случайно оказалась у них на пути.

– Они что, вот так просто залезли в мой дом, убили двух человек и спокойно ушли?

– Вероятно, так оно и было. Я сам вернулся немногим раньше тебя.

– Где Проухв? Что-нибудь пропало?

– Насчет пропаж не знаю. Проухва я послал в Стенборо за людьми. Не знаю, как события будут развиваться дальше, но люди нам понадобятся. Извини, что принял решение за тебя, время дорого.

Не знаю, повезло мне или нет в том, что меня не было дома этой ночью, но я поступил крайне опрометчиво, отослав всех в имение. Эх, знать бы раньше…

Керон сидел у изголовья на постели Марты, своей жены. Он, обхватив голову обеими руками, покачивался из стороны в сторону. Я придвинул стул и присел рядом.

У Марты выражение лица после смерти осталось абсолютно спокойным. Она и при жизни никогда не повышала голос, не злилась и не нервничала. Добрый, ровный характер, руки, которыми она могла пошить любую вещь и приготовить любое блюдо. А как она переживала, считая мою любовь неразделенной… Она была мне почти как мать, Марта. И вот теперь ее убили, убили из-за моей глупости.

Не знаю, что сейчас испытывал Керон, проклинал ли тот день, когда судьба свела меня и его с Мартой, или находился в том состоянии, когда невозможно ничего чувствовать, кроме горя… Посидев пару минут, я встал, положил руку на плечо Керона, сжал его и вышел из комнаты.

– Анри, что ты думаешь по этому поводу? Тебе не кажется, что нападение на Стенборо и сегодняшний ночной визит – дело одних и тех же рук?

– Нападение на Стенборо – работа графа Коллина Макрудера. Конечно, он сам в ней не участвовал, но люди, напавшие на нас, наняты по прямому приказу графа. Эту новость я и хотел сообщить тебе сегодня утром – вместо той, что ты услышал. Сегодняшний визит организован тоже им, это вне всякого сомнения.

Помолчали. Сейчас я ненавидел графа, наверное, не меньше, чем он меня. И я должен его увидеть, должен, несмотря ни на что.

– Коллайн, я буду крайне тебе признателен, если ты сейчас же постараешься выяснить адрес, по которому я смогу найти Макрудера. Ты сделаешь это?

– Артуа, ты действительно этого желаешь?

– Барон, в тех местах, откуда я родом, существует одна нация, очень умная нация, но далеко не всеми любимая. Так вот, она тоже имеет обыкновение отвечать вопросом на вопрос… – Помолчал мгновение и добавил: – Извини, Анри. Я действительно хочу встретиться с ним. Мы ничего не выиграем, если будем отсиживаться в ожидании очередных событий.

Время тянулось мучительно медленно. Барон отсутствовал уже третий час, и все это время я прошагал из угла в угол своего кабинета. Сон, которому я надеялся посвятить послеобеденное время, пропал, кусок тоже в горло не лез, а для бренди или вина не самое удачное время.

Наемные убийцы – это очень серьезно. Надеюсь только, что они не из клана Черных Масок. Существует такой полулегендарный клан где-то за Караскером, в Агнальских горах. Про них рассказывали много всяких легенд, и все они, как правило, были очень жуткими.

Они, если взяли заказ, уже не отступятся. Не удастся мне с моими убогими возможностями что-то им противопоставить. При всем желании не удастся. Слишком уж реальная сила. Говорят, к их услугам прибегают даже на уровне королевских дворов.

Будем надеяться, что это не они. В Дрондере, как и в любом приличном городе, существует свой криминал. Очень хочется думать, что мои ночные гости из их числа. Но в любом случае Анри поступил правильно.

Эх, как нельзя мне сейчас трогать Макрудера. И разговор у меня недавно был с Вандерером относительно этого. Герцог говорил полунамеками, настолько тонкими, что мне даже было трудно его понять. Черт бы их побрал, все эти дворцовые интриги. Чтобы в них разбираться, нужно здесь родиться.

Крондейлы, Вандереры и Дьебюффены. Все они имеют права на трон. Но Крондейлы правят уже несколько сот лет. Вандереры все это время относятся к ним вполне лояльно. Хотя – черт его знает, что было в том письме.

А вот Дьебюффены особенно и не скрывают своих устремлений. И эта жертва кочерги – тоже из их семейства.

Все мои действия против него могут истолковываться так, будто я действую по наущению императрицы. При желании, конечно. А желание, естественно, будет. Вот и Вандерер пытался мне сказать что-то в этом духе.

Вот же влип! Ну почему она не дочь какого-нибудь захудалого барончика? Насколько все проще было бы. Но и прощать нельзя.

Наконец Коллайн вернулся. Я с надеждой посмотрел на него, он в ответ кивнул.

– Граф сейчас в доме Стойнов. Если хочешь увидеть его, следует поторопиться: он долго там не задержится.

Графа Юлина Стойна я знал относительно неплохо и мог заявиться к нему без приглашения или предварительного уведомления.

Судьба свела нас в не самый приятный момент его жизни. Граф проигрался, задолжав достаточно крупную сумму денег. И что самое неприятное, расплатиться следовало немедленно. Когда пришла пора повысить ставки, граф пошел ва-банк, считая карты, находившиеся у него в тот момент на руках, стопроцентно выигрышными. Наличных денег к тому времени у него не оставалось вовсе. Но как гласит один из основных законов Мерфи, если неприятность возможна, она обязательно случится. Что и произошло.

Я расплатился за него, объяснив свой поступок тем, что вспомнил о просроченном долге.

Будь граф заядлым игроком, такое не пришло бы мне в голову. Но он им не был, а подобная вещь случается в жизни почти каждого мужчины. Стойн не стал рассыпаться в благодарностях, лишь пообещал вернуть деньги при первой же возможности.

Мы успели, Макрудер все еще оставался там. Я прошел к хозяину дома, который искренне мне обрадовался. Деньги давно уже были возвращены, так что в его эмоциях не было фальши.

Сейчас мне предстоит затеять ссору, даже скандал, и хочу, чтобы граф знал об этом заранее. Мне дела нет, как он отреагирует, но предупредить его я считаю своей обязанностью. Но Юлин Стойн отнесся к услышанному на удивление легко.

– Делайте это, если считаете необходимым. Мне этот человек совсем не симпатичен, – ответил он.

Ну что ж, тем лучше.

– Господа, – громко обратился я ко всем присутствующим в зале, – мне сказали, что в доме господина Стойна я смогу увидеть графа Макрудера. Неужели я опоздал?

Этого павлина в брачном наряде трудно не заметить, но я тщательно делал вид, что увидел его только сейчас.

Какой смысл в том, чтобы носить на себе столько золота, думал я, направляясь к нему через весь зал. Вероятно, этот обычай идет еще с тех времен, когда рыцари практически постоянно были облачены в полный доспех. По крайней мере, вес примерно соответствует.

Граф стоял в окружении нескольких дам. Что ж, тебе и в этом не повезло.

Я подошел к нему вплотную.

– Потрудитесь объяснить, господин граф, на каком основании вы позволили себе обозвать моего коня кобылой?

А что? Причина как причина, бывали случаи, когда люди сходились в поединке и по более ничтожному поводу. Честно говоря, эта чушь пришла мне в голову по дороге к нему, когда я шел через зал.

Граф выглядел прекрасно, его не портил даже небольшой багровый шрам на лбу, оставленный моей кочергой. Но вместо того чтобы отразить злость, негодование или растерянность, его лицо выражало удовлетворение. Непонятная реакция на мои слова. Дамы с достоинством, но достаточно шустро разошлись в стороны и застыли, жадно ловя каждое слово и каждый жест. Как же, такое развлечение: двое мужчин выясняют между собой отношения, и дело должно кончиться кровью.

– Вы что себе позволяете, граф? – Я повысил на него голос, как на мальчишку, и быстро поднял руку, словно собрался одарить его пощечиной, но в последний момент поднес ее к голове, поправляя волосы. Уловка детская, но сработала превосходно. Граф рефлекторно дернулся, отклоняясь, – видимо, оплеуха, полученная в доме Дьюбенов, была еще свежа в его памяти.

– Так вы требуете удовлетворения за свою клячу, господин де Койн? – Теперь злорадство в его взгляде стало очевидным.

– Да, и причем немедленно! – Мой голос звенел металлом и был полон негодования.

– Очень сожалею, но буквально на днях я неудачно спрыгнул с лошади и повредил ногу. Ничего серьезного, кроме некоторого неудобства при ходьбе. Мой лекарь сказал, что это пройдет буквально через неделю, максимум через десять дней. Но если вы хотите получить удовлетворение немедленно, меня вполне может заменить вот этот дворянин – барон Эвальд Севост, человек, которому я полностью доверяю в подобных вопросах.

Краем глаза я увидел, как побледнел Коллайн. Он определенно знал этого барона.

Я тоже знал Севоста, вернее, видел его раньше. Если бы в Империи кому-нибудь в голову пришло составить рейтинг фехтовальщиков на шпагах, Севост определенно вошел бы как минимум в первую тройку.

Как-то мне привелось присутствовать в качестве простого зрителя при его дуэли с одним молодым дворянином. Барон поочередно проткнул своему оппоненту, совсем юнцу, правую руку, левое плечо, затем снова правую руку, и наконец, сделав вид, что противник частично отразил его удар, направленный в грудь, вонзил клинок ему в живот. Совсем неглубоко вонзил, но при том состоянии, в котором медицина находится в этом мире, этого было более чем достаточно. Юноша умирал долго и мучительно. Причиной дуэли в том случае была какая-то мелочь – юнец просто попал барону под плохое настроение.

А вот у меня сложилась интересная ситуация. Несомненно, я могу отказаться от дуэли с Севостом, но… Я ведь не заявлял графу, что жажду его крови, мы ведь люди цивилизованные, мне нужно только удовлетворение. Так получи же его, де Койн: ты же видишь, что Макрудер не в состоянии дать тебе его – вон у него в руке трость, на которую он опирается. Понятна теперь и реакция графа: с Севостом мне бы пришлось встретиться в любом случае. Его услугами часто пользовались те, кто хотел свести счеты чужими руками. Барон – человек достаточно беспринципный, а деньги и здесь, в Империи, тоже не пахнут. Тут, как нельзя более вовремя, является барон де Койн собственной персоной – на ловца, как говорится, и зверь бежит.

Ну и ладно, быть по сему. Коль скоро дуэли с Севостом мне не избежать в любом случае, так какой смысл откладывать ее?

Через головы я громко обратился к Коллайну:

– Господин барон, не сочтите за труд, обговорите условия, меня устроят любые.

Анри застыл на миг, видимо ожидая, что я выкину очередной фортель, как тогда с кочергой. Нет, Анри, на этот раз дело серьезней некуда, да и повторяться не люблю.

– На вашем месте, де Койн, я бы позаботился о завещании, – едко заметил Макрудер.

– Спасибо за заботу, но я заранее позаботился об этом. Кстати, один из пунктов завещания касается вас лично – в случае моей смерти вам отойдет камзол красного цвета, почти не ношенный. Он прекрасно будет гармонировать с цветом ваших глаз.

Это я уже со зла, конечно, но слишком уж у графа вид был довольный.

Макрудер драматично развел руками с тростью в одной из них, всем своим видом показывая, что он сейчас не в состоянии немедленно поставить на место зарвавшегося негодяя. Вот теперь и мне пора – загляну-ка по дороге домой к Гростару, с ним так интересно разговаривать абсолютно на любые темы.

Когда я вернулся, во дворе меня встретила пара вооруженных мужиков самого хмурого вида. Анри сообщил, что временно нанял их до прибытия из Стенборо наших парней. За ужином он завел разговор про моего соперника, барона Эвальда Севоста.

– Поговаривают, что он не совсем хорошо видит левым глазом. Но я сомневаюсь в этом. А в остальном у него нет слабых сторон. Технику ему ставил сам Арчибальд, слышал о таком?

Слышал ли я о нем? Конечно, слышал – личность знаменитая. Про него ходила легенда, что, стоя под дождем, он умудрялся оставаться сухим, орудуя шпагой над головой и успевая отбивать все капли. Чушь, конечно. А кроме того, нечто подобное я слышал раньше, еще на Земле.

– Так вот, – продолжил Коллайн, – Арчибальд отказался от него как от своего ученика после очень некрасивой истории.

– Надеюсь, Севост не убил своего учителя? Такие истории обычно так и заканчиваются.

– Нет, до этого дело не дошло. Но они больше ни разу не встречались после этого.

Трогательная история, только вот к чему он все это клонит?

– Артуа, я не понаслышке знаю эту технику, и мне пришла в голову мысль пойти в зал. Там я постараюсь держаться его манеры ведения боя, а ты…

– Анри, – довольно бесцеремонно перебил его я, – как ты думаешь, чего я стою как боец? Только честно.

– Ну конечно, ты далеко не самый последний боец в Империи, но… Понимаешь, Артуа, дуэльные поединки отличаются, и довольно значительно, от тех, в которых тебе по большей части приходилось участвовать…

– Вот и я так думаю, Анри. Все равно за один вечер мне не дотянуться до уровня Севоста, так стоит ли вообще пытаться? Пойду я лучше хорошенько высплюсь – вчера одна дама сказала, что вид у меня не совсем здоровый.

«Если, конечно, сумею уснуть», – подумал я, но озвучивать не стал.

– Ты сегодня никуда не поедешь? – задал вопрос Коллайн, подразумевая мое возможное свидание.

– Нет, мы договорились на завтра, а сегодня я буду спать – прямо сейчас пойду и лягу.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я услышал за спиной голос.

– Господин барон, – окликнул меня один из нанятых сторожей, – к дому подъехала карета в сопровождении нескольких всадников, спрашивают барона де Койна.

Коллайн встревоженно взглянул на меня. Успокоив его жестом, я вышел на улицу. Вряд ли граф что-то предпримет, все и так идет по его плану. Завтра дуэль, шансы мои минимальны, а смерть на дуэли – обычное дело.

И верно, возле кареты меня ждал человек, имени которого я не знал, но именно он всегда встречал меня у дворца и сопровождал до самых покоев императрицы.

– Вас ждут, – кратко уведомил он, распахивая дверцы кареты. Что ж, не имею ничего против незапланированного свидания – даже наоборот, очень рад.

Янианна стояла в профиль, положив обе руки на спинку стула. Я громко поздоровался. Никакого эффекта – девушка продолжала стоять неподвижно. Все ясно: ей стало известно, что завтра мне предстоит дуэль с человеком, которого называют убийцей в черном. Так его прозвали за любовь к выбору одежды мрачных тонов.

Мне предстоит очень тяжелый разговор – ведь буквально прошедшей ночью я клятвенно обещал ей никогда больше не принимать участия в подобных мероприятиях.

Начала Яна разговор очень осторожно, высказав мысль, что я уже не мальчик, а вполне взрослый мужчина, который должен понимать, что некоторые поступки естественны лишь до определенного возраста. Но затем наступает момент, когда необходимо пересмотреть свое поведение.

Сначала я даже не понял, к чему она ведет. Наша разница в возрасте была одним из двух моментов, из-за которых я очень переживал. Первым, естественно, являлось ее положение. Когда же наконец понял, что она имеет в виду мое возможное участие в дуэлях, то вздохнул с облегчением. В глубине души я очень радовался, что Яна боится меня потерять. Вот тогда мне и пришлось заверить ее, что буду вести себя очень осторожно в тех случаях, когда дело может закончиться звоном металла. Надо же так случиться – и суток не прошло с момента моей клятвы, когда случилась как раз такая ситуация.

Я подошел к девушке и остановился буквально в паре шагов от нее. Яна подняла голову и одарила меня таким взглядом, какой мне хотелось бы получить от нее меньше всего на свете. Господи, да когда же случится так, что эта девушка при встрече бросится мне на шею, обнимет и поцелует?

– Янианна, если ты меня выслушаешь – буквально пару минут, – то я постараюсь объяснить тебе…

– Что тут можно объяснить, Артуа? – Она не дала закончить мне фразу. – Оскорбление твоего коня – это ведь такой важный повод вызвать на дуэль человека, пусть даже и очень для тебя неприятного, – с сарказмом произнесла она.

– И все же я хочу, чтобы ты меня выслушала, это не займет много времени.

Согласен, конь был лишь предлогом, и не совсем удачным. Но не мог же я заявить, что я хочу призвать его к ответу за нападение на мое поместье, за то, что он прислал ко мне в дом наемных убийц, когда, вероятно, только мое отсутствие и спасло меня. Я не мог сказать, что смерть людей, случайно погибших при этом, висит не на исполнителях, а на нем лично. В чем виновата пожилая женщина, которой уже за шестьдесят, – в том, что ему не хватило смелости бросить мне вызов лично, чтобы не получить кочергой по лицу еще раз? Я не знаю, за что их убили, эту женщину и слугу, но их смерть лежит на нем.

При нападении на Стенборо, кстати, тоже погиб человек, конюх. Да мы бы и все там полегли, если бы на посту стоял не бывший «дикий», а любой другой из моих бойцов. Знаешь, Яна, никто и никогда не сможет убедить меня, что смерть этих людей ничего не значит, поскольку все они были не благородного происхождения.

– Ты сказал, что ночью у тебя в доме побывали наемные убийцы? – Янианна даже немного побледнела при этих словах.

– Да, все обстоит именно так.

– Артуа, ты ведь не обманываешь меня? Все, что ты сказал, правда?

Теперь выражение глаз было у нее совсем другое, и я почувствовал, что таю как кусок льда, брошенный в кипяток.

– Артуа, ты ведь не будешь завтра драться на дуэли?

– Как это не буду? Меня никто не поймет. Я сам ее затеял – и самому же отказаться? Нет, это невозможно. Я должен, понимаешь, Яна, должен сделать это.

– Артуа, ты не будешь завтра драться на дуэли. – Яна уже не спрашивала, а утверждала. – Этот барон Севост – страшный человек, у тебя нет никаких шансов. Если ты сейчас же не откажешься, я прикажу взять тебя под стражу и буду держать взаперти до тех пор, пока сама не смогу решить этот вопрос. В конце концов, я завтра же издам закон, запрещающий эти проклятые дуэли.

Голос девушки звучал так, как будто она приняла окончательное решение и намерена отстаивать его до конца.

– Янианна, пожалуйста, ответь мне на два маленьких вопроса. Всего на два, а потом мы все решим, хорошо? – Девушка часто закивала. Я прижал ее к груди, поцеловал, отступил чуть в сторону и спросил, как прыгнул в холодную воду: – Яна, ты меня… я тебе дорог?

– Если ты о том, люблю ли я тебя, то да, люблю, и ты мне очень дорог. Если то, что я к тебе чувствую, – не любовь, тогда я не знаю, есть ли она на самом деле.

– Понимаешь, если я завтра не выйду, то мы потеряем друг друга. Я – потому что не смогу удержать тебя, а ты – потому что не сможешь любить мужчину, который прячется за женскую спину.

– Господи, Артуа, да как ты не можешь понять, что вот сейчас ты стоишь и разговариваешь со мной, а завтра в это же время тебя уже может не быть! – И она уткнулась лицом мне в грудь, всхлипывая.

Я обнял ее, гладя по волосам и целуя в солоноватые от слез губы. Затем отстранился вновь.

– Ты разрешила задать мне еще один вопрос.

Девушка кивнула.

– Яна, а за что ты меня любишь?

– Ты… ты не такой, как все. – Боже, как приятно слышать такие слова. Ты тоже совсем не такая, как все остальные девушки в мире, ты единственная.

– Если я не буду завтра драться с этим бароном, то не останусь таким, как сейчас, и ты это сразу почувствуешь. Я буду одним из толпы, тем, на кого ты смотришь и не замечаешь, а я не хочу этого и не смогу с этим жить дальше. Яна, ты не ждала меня сегодня, но, может быть, у тебя найдется что-нибудь поесть, очень хочется, – сказал я, чтобы переменить тему разговора и вызвать извечный женский инстинкт – мужчин надо кормить, несмотря ни на что. Удовольствоваться мне пришлось парой фруктов, поскольку ничего мясного в покоях императрицы не нашлось, а вызывать лакея, чтобы послать его на кухню, совсем не хотелось.

В эту ночь мы были очень нежны друг с другом, как перед очень долгой разлукой. Мы старательно избегали разговоров о дуэли, но время от времени Яна словно каменела на долгие доли секунды, а затем принималась крепко целовать меня. Среди ночи ей пришла в голову идея одеть меня в кольчугу.

– Она совсем тонкая, но очень крепкая, под одеждой ее никто и не заметит, – убеждала она. Я осторожно отказался, мотивируя это тем, что в кольчуге буду чувствовать себя очень скованно, и это может повредить.

Утром, когда я уходил, в перерыве между прощальными поцелуями, Яна с убежденностью заявила:

– Нет, тебя не убьют.

– Еще чего, – ответил я, – особенно теперь, когда ты призналась, что тоже любишь меня.

Уходя, я не выдержал и обернулся – она стояла и смотрела на меня так, как будто прощалась со мной навсегда.

Дома меня ждали спешно прибывшие из Стенборо «дикие», Шлон с Нектором и Амин.

С учетом Прошки и того обстоятельства, что вряд ли ночной визит повторится, – вполне достаточно. Все они, конечно, были в курсе предстоящей дуэли и исподтишка поглядывали на меня, но, хвала Создателю, разговаривали обычным тоном. Никакого волнения я не испытывал, для этого слишком хотелось спать. Яна всю ночь укладывала меня, убеждая, что мне нужно выспаться, и заботливо укрывала одеялом, но через пару секунд крепко прижималась, и весь сон как рукой снимало.

Выехали загодя, но у Северного бастиона, излюбленного места для подобных встреч столичной знати, уже толпились люди графа во главе с моим визави. Позади нас пылила карета, прихваченная для того, чтобы увезти с места битвы мое раненое или бренное тело.

Севост, весь в черном, прохаживался взад и вперед, дожидаясь начала схватки. Коллайн разговаривал с его секундантом, еще раз обговаривая условия поединка. Сторона графа веселилась, время от времени оттуда доносились взрывы смеха, а мы молчали, лишь изредка перекидываясь парой фраз. Я примерил шпагу по руке – легковата для привычного мне веса, выбор оружия был за Севостом, ну да какая разница? Махнул ею пару раз и воткнул в землю: чего в руках держать, заржаветь не успеет. Лишних людей не было, только мы, окружение графа да несколько зевак на стене бастиона.

Кстати, забыл спросить у парней – Ползунов мой уже успел в Стенборо перебраться или все еще раздумывает? Они с кузнецом должны быстро найти общий язык на любви к механике – один практик, другой больше теоретик. Подошел Прошка, открыл рот, пытаясь что-то спросить, заглянул в глаза и отшатнулся. А незачем в глаза мне заглядывать, я еще вчера умер.

После команды сходиться я пошел прямо на Севоста, на ходу вырвав из земли шпагу. Высоко в голубом небе парили птицы, не знаю их названия, но похожи они на ласточек, и у них тоже раздвоенный хвост. Дождя не будет, примета верная и здесь. Надо же, как много общего…

Когда я подошел совсем близко, Севост встал в позицию, и получилось у него это очень эффектно, хоть в учебник фехтования в качестве иллюстрации.

Заныла рана в правом боку – напоминает иногда, боль такая тянущая, обычно к непогоде бывает, а сейчас, наверное, от нервов. У Севоста левый глаз прищурен, как будто целится – может, действительно у него с ним проблемы?

Шпагу я держал обратным хватом – перехватить не успею, да и не нужно. Нужно успеть другое. И я успел.

Когда расстояние сократилось до критического, а я все продолжал приближаться к нему обычной походкой, Севост не выдержал, дрогнул и в глубоком выпаде нанес мне укол. А может, решил закончить дело одним ударом…

Отбив его шпагу своим предплечьем с прижатым к нему клинком, я обратным движением руки вонзил сталь в мягко поддавшийся живот и тут же выпустил оружие, зашагивая ему за левое плечо. Не хватало еще, чтобы он успел вернуть удар в тот момент, когда боль от пробитой печени еще не парализовала его. Получилось.

Севост упал на колени, выронив шпагу и прижав руки к животу. Я могу, конечно, помочь ему извлечь свою, проворачивая ее по окружности, как извлекают гвоздь из дерева, но не буду этого делать, хотя он очень того заслуживает. Умирать, барон, ты будешь недолго, но будет тебе очень больно.

Надеюсь, что тот мальчишка смотрит на нас с небес, и увиденное ему понравилось.

Так, теперь последний штрих.

Подойдя вплотную к побледневшему как полотно Макрудеру, громко заявил:

– Я удовлетворен. – И добавил, обращаясь уже ко всем: – Надеюсь, теперь никому не придет в голову называть моего Ворона кобылой?

Сзади жизнерадостно заржал в полный голос Шлон – так громко, что я даже слегка вздрогнул.

Затем вновь обратился к графу:

– Соболезную, но вам не повезло: камзол останется при мне.

А я ведь все равно достану тебя, граф, обязательно достану. Ты ответишь мне за Марту. И ты заранее должен попросить меня о том, чтобы я не положил твою отрезанную голову на ее могилу. С меня, знаешь ли, станется. Понимаешь, пока это только наши проблемы, и я всего лишь хочу, чтобы они не стали чужими – это нечестно. Читай, читай в моих глазах – ты человек далеко не глупый. Прочитал? Ну вот и славненько.

Все кончено, я увижу ее, быть может, даже сегодня. Я шел назад и улыбался дурацкой улыбкой, и плевать, кто что об этом подумает. Вчера вечером она сказала, что любит меня, и еще говорила это ночью, когда думала, что я уснул. В душе все пело: надо же, я остался жив!

Подойдя к своим, я оглядел их строгим взором, будто выискивая, к чему бы придраться. Парни стояли, глядя на меня веселыми глазами – испугаешь их, как же!

– Прошка, если ты не догадался захватить с собой вина, назад карету потащишь вместо лошадей.

Проухв тяжело вздохнул и направился к карете. Проследив за ним взглядом и убедившись, что тот действительно принялся выпрягать коней из кареты, Шлон заржал, а за ним – Нектор и Амин. Я с подозрением посмотрел на него, неужели Шлон опять принялся за свое?

Как бы подтверждая мои догадки, он вынул из седельной сумки флягу и протянул мне ее со словами:

– Господин барон, может быть, немного бренди? – Затем, верно расценив мой взгляд, торопливо добавил: – Нет, нет, командир, я захватил его на случай ранения.

И верно, спиртным от него не пахло. Скрутив с фляги крышку, являющуюся еще и стаканчиком, я наполнил ее до краев. Сейчас не до этикета, сейчас бренди лекарство. Одним глотком проглотив содержимое крышки, протянул все обратно.

– Спасибо, Шлон, именно этого мне сейчас и не хватало.

Алкоголь поможет расслабиться, и очень хочется верить, что меня не будет трясти от переизбытка адреналина.

Фляжка у него славная, у меня у самого точно такая же. Сделана она из серебра, емкостью около литра и с тиснением лошадки на обоих боках. Все мои парни получили такие же: серебро не даст воде испортиться в походе.

Подошел Коллайн, порываясь что-то сказать. Потерпи, барон, сначала самый важный вопрос:

– Анри, надеюсь, у них нет никаких претензий к нам? – Я имел в виду нарушение какого-нибудь пункта дуэльного кодекса. Он понял правильно:

– Нет, де Койн, с этим все в порядке. Мне трудно с ними было разговаривать – это же сам Севост, никто и предположить не мог…

– Сик транзит глория мунди, – глубокомысленно заявил я: алкоголь уже начал действовать на пустой желудок. Нелишняя предосторожность – больше шансов выжить при ранении в живот.

– Извините, барон? – сделал недоумевающее лицо Коллайн.

– Удивить – значит победить, – в очередной раз процитировал я великого полководца, ба-альшого любителя подавлять крестьянские восстания. – Поехали, Анри, дома поговорим. Нам нужно успеть на похороны Марты. И пусть кто-нибудь объяснит наконец Проухву, что это была шутка.

По дороге Коллайн долго молчал, изредка поглядывая на меня. Затем не выдержал:

– Артуа, техника, которую ты применил, она ведь не относится к фехтованию?

– Нет, это прием одной очень старой школы ножевого боя. Испанской, если тебе это о чем-нибудь говорит. Я убрал первую его часть, когда удар наносится сверху вниз обратным хватом. Самого удара нет, это уловка, чтобы ввести противника в заблуждение. Дальше идет такое же движение, как и у меня. Самое главное было не пропустить удар Севоста. Если бы пропустил, была бы ничья и два трупа. Мне повезло.

Мне повезло еще и в другом: будь на месте Севоста Макрудер, у меня возникло бы огромное количество проблем, связанных с его родственниками. Род очень древний, знатный и сильный, и пусть не все из родственников считают его образцом добродетели и порядочности, но мстить станут непременно. Несомненно, Макрудер не успокоится, но пока это только его личное дело, а потом – будем посмотреть.

Наверное, я мог бы сделать это уже сегодня. Например, наорать на него, сказать, что он подставляет вместо себя каких-то сопляков, которые и шпагу-то держать толком не умеют. Затем провести прямую аналогию между его знакомыми и им самим. И никуда бы он не делся. Думаю, что в нынешнем его состоянии мне удалось бы справиться с ним довольно легко. Но…

Черт бы всех их побрал со всеми их проблемами, из-за которых не могу сделать то, что больше всего хочется.

Ладно, пока у меня только один враг, но, как говорится, лиха беда начало. По значимости человека можно судить по его врагам, и мне должно быть приятно, что граф достаточно весомый в обществе человек, – вот как я должен расценивать сложившуюся ситуацию.

– Шлон, дай мне еще раз посмотреть на твою замечательную фляжку.

То понимающе кивнул, роясь в седельной сумке…

С Янианной я встретился вечером того же дня. Но я глубоко заблуждался, размечтавшись о том, что при встрече Яна бросится мне на шею и осыплет поцелуями. Если бы. Девушка почти кричала на меня, укоряя в том, что после дуэли я сразу не отправился к ней.

– Почему о том, что ты остался жив и не ранен, я узнаю от посторонних людей, совершенно случайно? Я не нахожу себе места с самого утра, я отменяю все сегодняшние дела, а ты даже не соизволил известить меня, что не пострадал, что не лежишь где-нибудь весь в окровавленных бинтах!

Я же стоял и улыбался глупой счастливой улыбкой, любуясь ее красотой, гневным блеском глаз и грацией ее движений.

Пусть кричит, пусть даже треснет чем под руку попадется… Я опять вижу тебя, и ты беспокоилась обо мне – что еще нужно для счастья?

Выговорившись, Яна прикрыла лицо ладонями и всхлипнула. Осторожно обняв и прижав ее к себе, я зашептал на ушко:

– Янианна, ты же не обычная девушка из предместья, о чем я тысячу раз уже пожалел. Я не могу ворваться сюда с криком – где она, та девушка, которую я безумно люблю, я хочу видеть ее немедленно. Я знал, что у тебя сегодня много очень важных дел, а вечером, если ты захочешь меня увидеть, пришлешь записку. Всегда так было.

– Я отменила на сегодня все дела, сославшись на головную боль. Ты не представляешь, сколько я всего успела представить… Это ты понимаешь?

«Конечно, понимаю, милая, как и то, что чем больше таких ситуаций, тем скорее может произойти разрыв наших отношений. Ведь если все пойдет так и дальше, то в конце концов я начну у тебя ассоциироваться с бесконечными тревогами, волнениями, неприятностями. И мне крайне необходимо сделать для тебя что-то очень хорошее, приятное, радостное. Но сейчас у меня нет такой возможности, ты уж потерпи, солнышко, я обязательно что-нибудь придумаю, обязательно», – думал я, глядя на Янианнну.

– Артуа, повтори вслух мне все, что ты только что подумал. – В который раз она застала меня своей просьбой врасплох, и в который раз я повторил все слово в слово.

Янианна слушала меня, чуть склонив голову набок. Дослушав меня, девушка кивнула.

– Ты меня не обманываешь, я это чувствую. Не так, как других, я чувствую это вот здесь. – Она приложила руку к левой стороне груди. – Пойдем, я накормлю тебя – ты, как обычно, голоден, и, как обычно, у тебя не хватило времени на такие мелочи.

На этот раз мы ужинали в одном из дворцовых обеденных залов за огромным столом, способным вместить не менее полсотни человек, и прислуживало нам около дюжины слуг.

Я сидел за противоположным от Янианны концом стола, нас разделяло метров десять, никак не меньше. С тяжелым вздохом я вспоминал недавний ужин, за которым она потчевала меня из своих рук, иногда даже подшучивая: брала кусочек чего-нибудь сладкого, приправляла острым соусом и отправляла мне в рот. Сейчас наш ужин казался мне наказанием за грехи.

– Что заставило тебя так тяжело вздыхать? – поинтересовалась она после ужина, когда мы сидели в гостиной. – Тебе не понравилась дворцовая кухня?

– Это было наказание? – вопросом на вопрос ответил я. – Ты сидела от меня так далеко, что я с трудом мог тебя разглядеть.

– Не обманывай, – рассмеялась девушка. – Все ты отлично видел, я даже пожалела, что не надела более закрытое платье. И потом, когда мы сидим рядом, ты почти ничего не ешь. А сегодня ты съел столько, что я удивилась, как в тебя все влезло.

Помолчав, добавила со вздохом:

– Ты не представляешь, какая проблема эти дуэли. На них погибает много дворян, причем лучшие. Отец, император Конрад, даже хотел издать закон, их запрещающий, но его отговорили – слишком непопулярным стало бы такое решение. Даже он, при всем его авторитете, не мог позволить себе этого, что ж говорить обо мне… – И она снова вздохнула.

Это было всегда и везде, милая моя девочка. Как правило, гибли самые талантливые, самые лучшие представители дворянства, а убивала их серость, хорошо умеющая орудовать шпагой или пистолетом. И умение это далеко не всегда зависит от добросовестности учителей и интенсивности тренировок. Кто-то имеет талант к живописи, а кто-то к фехтованию. В этом смысле даже знаменитое изречение о полковнике Кольте, который смог уравнять шансы людей, не совсем верно.

– Может быть, есть какие-нибудь другие решения, кроме прямого запрета? – осторожно спросил я.

– Какие другие, Артуа? – Янианна выглядела устало, голос ее был печален.

– Например, императрица Янианна может объявить о своем резко негативном отношении к дуэлям и собрать наиболее влиятельных представителей дворянства, чтобы пересмотреть дуэльный кодекс. Сейчас в нем есть все, что угодно: место и время проведения дуэлей, выбор оружия, количество секундантов, еще тысяча важных и не очень мелочей, но нет самого главного – причин, из-за которых можно вызвать на поединок. Вот и получается, что из-за совершеннейшего пустяка один балбес лишает жизни другого, – начал рассуждать я и осекся: моя дуэль – лучшее тому подтверждение.

– Давай, Артуа, говори дальше, ты как раз дошел до самого интересного, – чуть насмешливо сказала Яна, видимо подумав о том же самом.

– Нужно, чтобы новым кодексом занимались не юнцы, которым не дорога жизнь и не заботит горе их близких, а отцы возможных дуэлянтов, их жен или невест. Не сомневаюсь, они изменят его таким образом, что вызвать человека на дуэль можно будет только по очень веской причине. Еще в новом кодексе должен быть пункт, по которому невозможно будет выставить вместо себя другого дворянина. Я слышал, что Эвальд Севост много раз выходил на поединок взамен кого-то, причем делал это за деньги.

– Это так, – согласилась со мной Янианна.

– Также необходимо решить вопрос о наказаниях за нарушение кодекса. Это могут быть ссылки в отдаленные гарнизоны для офицеров, отлучение от двора для дворян, крупные штрафы, еще что-то… – Я замолчал, пытаясь понять, не наскучило ли ей слушать меня. Но Янианна развеяла мои сомнения, сказав:

– Артуа, то, что ты сейчас говоришь, действительно мне интересно, прошу тебя, продолжай.

– Но самое важное – это попытаться изменить само отношение дворянства к дуэлям и дуэлянтам. Самое важное и, безусловно, самое трудное.

– Знаешь, мне не было еще и пятнадцати, когда из-за меня произошла первая дуэль. Я радовалась этому – ну как же, значит, я уже взрослая, нравлюсь мужчинам. Не знаю, откуда обо всем узнал папа, но он обстоятельно поговорил со мной. С тех пор я не терплю ни самих дуэлей, ни тех, кто в них принимает участие. Сложность в том, Артуа, что сейчас кодекс существует только как свод неписаных правил. А если принять новый, пусть даже в таком виде, как ты рассказал, получится, что я узаконю дуэли. А это еще хуже, ты не находишь?

– Совсем не обязательно императрице принимать в этом участие. Новый кодекс должен быть принят по инициативе тех людей, о которых я уже сказал. Например, можно создать дворянский суд чести, где будет рассматриваться каждый случай в отдельности. Чтобы суд был непредвзятым и объективным, в нем должны участвовать представители от всех наиболее значимых и древних родов Империи. Они и станут разбираться, достаточно ли было оснований для дуэли.

А ее императорское величество будет наказывать провинившихся дворян – ссылкой или еще каким-нибудь образом. «Вы очень мужественный человек, граф такой-то, из-за сущего пустяка приняли участие в смертельном поединке. Империи очень нужны такие люди, чтобы защищать северо-западные окраины от диких вайхов или юго-восточные провинции от кровожадных гронтов на протяжении целых пяти лет, с чем вас и поздравляю». Только затрудняюсь ответить, как наказывать дворян, которые уже находятся там.

– Ну с наказаниями разобраться легко. Но ты представляешь, Артуа, как меня замучают прошениями о помиловании? И мне придется постоянно всем отказывать, чтобы не создавать прецедент. – Она на пару мгновений придала лицу непреклонное, надменное выражение.

– Этого вовсе делать не нужно. Мое мнение – императрица Янианна вполне может себе позволить решать такие вопросы, опираясь только на свое настроение. А почему бы и нет? Каждое утро просители станут осведомляться о настроении ее величества императрицы, от которого зависит судьба их прошений. Ее величество сегодня в духе? Нет, вчера вечером она даже отправила восвояси своего любовника, не пожелав его видеть. Очень жаль, придется прийти завтра – может, повезет.

– Артуа, у тебя интересная способность говорить несерьезно о серьезных вещах, – рассмеялась Янианна. – Ты еще что-то говорил о том, чтобы изменить само отношение к дуэлям…

– Это самое трудное и времени может занять очень много. Дуэли невозможно остановить даже под страхом смертной казни, запрет ничего не даст. Предпринималось много попыток в этом направлении, но всегда безрезультатно. Не представляю, что можно предложить взамен… Может быть, постараться создать такое общественное мнение, что погибнуть, защищая родину, – это почетно, а умереть на дуэли – нет.

Вообще-то, насколько я знаю, в других странах существуют целые департаменты, которые занимаются тем, что готовят почву под будущие законы, указы и повеления. Любой правитель, если он не живет сегодняшним днем, а старается работать на перспективу, сталкивается с подобными проблемами. Когда необходимость в изменениях назрела и общество готово принять их – семена падают в подготовленную почву и дают отличный урожай. Можно, конечно, добиваться исполнения силовыми методами, но, как правило, в таком случае возникает больше проблем, чем пользы.

– И какие методы при этом используются?

– Это зависит от целей. В одной ситуации действенными будут одни методы, а в другой – другие. Вообще, задачи такого департамента, условно назовем его Департаментом пропаганды, очень многогранны.

Например, некое государство решило объявить войну своему соседу, с которым оно традиционно находилось в хороших отношениях. Значит, нужно заранее сформировать общественное мнение об этом соседе как о злобном, коварном враге, который только притворяется другом. На самом деле наши соседи – варвары, дикари и даже едят младенцев. В голове у них только одна мысль – как бы внезапно напасть на нас.

И получается, что наша война – это необходимость, чтобы опередить коварного врага. Ведь если они позволяют себе есть своих детей, то что же будет с нашими?

Это я рассматриваю крайний случай, но чем бы такой департамент ни занимался, методы воздействия примерно везде одинаковы: распространение слухов, рассказы очевидцев, заказные пьесы для постановок на заданные темы, газетные публикации, наконец. Теми же самыми средствами можно и обелить, и очернить все, что угодно.

Кстати, в столице выпускается всего две газеты: «Имперский вестник» и издание гильдии купцов. Мне кажется, их очень мало для такой великой и просвещенной державы, как Империя.

– Ты считаешь, что их должно быть больше?

Я продолжал внимательно следить за девушкой, чтобы вовремя закончить разговор, не докучая ей своими рассуждениями. Но интерес Янианны показался мне искренним, и я продолжил:

– Безусловно, их должно быть больше. «Имперский вестник» печатает новые указы и повеления, предназначенные в основном для канцелярий. Купцы преследуют только свои сугубо утилитарные цели. Основная же масса населения остается не у дел. Должна быть общеимперская газета, которая будет касаться абсолютно всех. Встает человек рано утром, открывает свежий выпуск и начинает читать. А почитать ему есть что – раздел новостей, раздел светской хроники, цены на основных рынках столицы, курьезные случаи, раздел происшествий и еще много чего интересного.

– Артуа, ты так заманчиво все расписал, что мне немедленно захотелось прямо сейчас получить номер в руки.

– Но это же действительно необходимо. В разделе светской хроники рассказывается, например, о том, что блистательный двор императрицы Янианны отбыл в загородный дворец. В ее свите были те-то и те-то. В этом же разделе заметка о помолвке герцога такого-то и графини такой-то. Наш читатель просматривает газету, узнает для себя много интересного и в конце концов наталкивается на статью, в которой говорится о давно назревшей необходимости строительства канала между реками Арной и Сотрой. Автор статьи подробно описывает будущие выгоды проекта и сетует, что Империя пока не в состоянии финансировать строительство.

– Это действительно так: и канал необходим, и денег на его строительство нет.

– В конце статьи автор предлагает построить канал на долевых началах и делает экономические расчеты, утверждающие, что канал окупится достаточно быстро, а возможный доход от его эксплуатации составит столько-то.

– Артуа, ты хочешь сказать, что кого-нибудь этот проект заинтересует, и он возьмется за его организацию?

– Ну конечно. И Империя тоже будет участвовать в строительстве, получив возможность после его окончания перевозить государственные грузы бесплатно. Янианна, дело даже не в самом канале, а в потенциальных возможностях газеты. В том же номере есть заметка, сообщающая, что в имперской армии появилась чудо-пушка, стреляющая ядрами размером с двухэтажный дом на целую тысячу лиг.

– Извини, Артуа, но ведь это невозможно, даже мне понятно.

– Конечно, невозможно, но нашу газету читают не только жители Империи, а и вражеские шпионы. Вот пусть они и ломают голову – вдруг это правда? А жители пусть проникаются гордостью за свою страну. Это шутка, но я только хочу показать, что газета дает возможность при необходимости дезинформировать противника, и с ее же помощью можно умело манипулировать общественным мнением. Яна, если тебе не надоело, я могу привести пример об одной методике, которой пользуются глоны, вернее, глонки.

– Ты имеешь в виду их способность обирать бедных простушек, которые потом ничего не помнят и сами не понимают, как отдали все, что у них имелось? Говорят, что глонки делают это при помощи магии.

– Все значительно проще, Янианна, никакой магией там и не пахнет. То, что их жертвы обычно женщины, – это верно, мужчины менее охотно попадают под чужое влияние. А у женщин всегда есть волнующие их проблемы: неверность супруга, несчастная любовь, смерть близких – словом, все те вещи, которые они принимают близко к сердцу.

Мы не будем говорить о том, какие способы глонки используют, чтобы найти своих будущих жертв, а вот то, что они делают после, нам как раз и интересно. Так вот, Яна, достаточно женщине три раза рассказать о том, что ее мучает, как она сразу попадает под полный их контроль. Все искусство в том и состоит, чтобы заставить свою жертву самой несколько раз рассказать о своей проблеме. Согласись, все настолько просто, что даже не верится. Тем не менее это так.

Так действуют цыганки, но какая разница? Люди везде люди, и их всегда волнует одно и то же.

Янианна слушала с неподдельным интересом, тема ее очень заинтересовала. Не знаю, получала ли она какие-либо знания в области психологии, но и то, чем я мог поделиться, должно быть ей полезным.

– Таких методик очень много, они существуют на все случаи жизни. Одни пригодны для отдельного человека, другие для целых наций. Об этом существует целая наука.

В устной речи важны интонации, порядок слов, паузы в необходимых местах, удачные аллегории и множество других моментов. Ораторы, славящиеся искусством убеждения, интуитивно чувствуют такие вещи, они награждены талантом от Создателя, но этому можно и научиться, при условии, что будет кому учить. Практически так же дело обстоит и с печатными текстами.

– И все же, Артуа, что ты предлагаешь? – спросила Янианна, имея в виду дуэли.

– Полностью избавиться от них мы не сможем – напрасная трата времени и нервов. Но вот ограничить их число можно попытаться. Новый дуэльный кодекс, отношение императрицы, статьи в газетах, которые еще предстоит создать, постановки комедиантов, издевающихся над дуэлями из-за пустяков, в конце концов, репрессивные меры – все это вместе должно сработать, пусть и не сразу.

И еще одно немаловажное обстоятельство: отношение к дуэлям благородных девиц. Подавляющее большинство дуэлянтов – молодые дворяне, которым хочется произвести впечатление на барышень. А эти милые девушки охотно им подыгрывают – ах, этот граф, он такой мужественный, он дрался на пяти дуэлях! Потом, когда они станут женами этих графов и матерями их детей, им и в голову не придет подобное. Следовательно, воздействовать необходимо и через газеты для дам. Но как это сделать – мне неведомо.

– Артуа, ты сказал – газета для дам?

– Ну конечно, такая газета просто необходима. В ней должны печататься статьи на интересующие дам темы. Светская хроника, тенденции моды, кулинарные рецепты, секреты успеха у мужчин, душещипательные любовные истории – словом, рассказы обо всех тех вещах, без которых жизнь дам немыслима. Поверь, Янианна, у людей вера в печатное слово значительно крепче, чем в устное.

– Артуа, я хочу дамскую газету. Ты так заманчиво ее расписал… И еще, никогда бы не подумала, что ты противник дуэлей. Мне казалось, что как раз наоборот.

– Все мои дуэли были вынужденными, я никогда не находил в них никакого удовольствия. Сам никогда не был зачинщиком, кроме последнего случая, но вчера у меня просто не было выбора.

Следующая неделя прошла под знаком писчих перьев и зеркал. С первыми не заладилось сразу, и виной тому были вовсе не поставщики пера гусиного. Здесь, как и везде, новое с трудом пробивало себе дорогу. Герцог только разводил руками – мол, сделал все, что мог. Его позиция понятна: пойдет дело – отлично, не пойдет – ничего не потеряю. А на складе скопилось уже приличное количество перьев, примерно пятая часть того, что было необходимо. В конце концов я бесплатно разослал нескольким адресатам по пятьдесят ручек для ознакомления – количество достаточное, чтобы потенциальные потребители могли составить свое мнение о них. Производство было приостановлено из-за неясности дальнейшей перспективы. Ничего страшного: в свое время мой мир перешел на стальные перья, и этот ждет та же участь.

С зеркалами все пошло как нельзя лучше. Почти шестьдесят больших, почти в человеческий рост, зеркал разошлись мгновенно. Причиной тому была и цена, существенно меньшая, чем индорийская, и то, что новых предложений не было, а спрос на зеркала намного превышал предложение.

Еще лучше разошлись зеркала небольшие, карманного формата – ведь цены на них более доступны. Пока они представляли собой небольшие прямоугольники в рамке с ручкой, дизайн для них сделал все тот же Гростар. Если резать овальные или круглые зеркала, то получается слишком много отходов. А в этом случае разрезался лист по шаблону, вставлялся в уже заготовленные рамки – и все, товар готов.

У меня даже был разговор с Гростаром по поводу моих постоянных заказов на всякие мелочи, будь то дизайн ручек или рамок: не слишком ли его отвлекают эти дела? Тот успокоил меня, что для него это не составляет большого труда и не занимает много времени. Он обзавелся несколькими помощниками, которые и проделывали теперь основную часть работы.

Побывали мы с Коллайном и на новоселье Герента, преподнеся в подарок зеркало. Домик оказался славный, и было хорошо заметно, что жена управляющего очень довольна.

Присмотрел и я для себя новый дом, огромный по размерам, настоящий дворец с пристройками, конюшнями, большим садом и тенистой аллеей перед центральным входом. И все это – почти в центре города, буквально в получасе неспешной ходьбы от императорского дворца. Цена, запрошенная за него, меня вполне устраивала, но приобрести с ходу я его не мог из-за законов, регламентирующих продажу подобной недвижимости в столице. Оставалась надежда, что со временем мне удастся эти препоны преодолеть, – правда, слабая.

Мы с Янианной встречались часто, чуть ли не через день. Чаще не получалось – она очень уставала на заседаниях различных департаментов.

Сразу после выходных Яна вместе с двором уезжала на несколько дней в один из своих загородных дворцов. Меня это известие очень расстроило, что, естественно, не ускользнуло от ее внимания. Она сказала, что четыре дня – это немного, что тоже будет очень скучать, но ехать необходимо. Традиция, видите ли, такая. Еще Яна заявила, чтобы я не вздумал завести себе кого-нибудь, ей непременно сообщат добрые люди. Эти «добрые люди» наверняка в Тайной страже служат, подумал я. Но по приезде мы сможем встречаться каждый день – вот это известие меня очень приободрило.

Все эти дни прошли спокойно. Макрудер срочно отбыл в одно из своих имений на юге страны. Я успел побывать на паре раутов и явственно слышал, как за спиной шептались: да, это тот самый барон де Койн, представляете, одним ударом… Не скрою, было приятно. Дамы тоже не обходили меня своим вниманием: этот человек – очень близкий друг самой императрицы, такое утаить невозможно.

Я улыбался, говорил комплименты, целовал ручки, обещал посетить их дома, но мысли мои были далеко от них. По прибытии домой меня всегда ждало письмо от Янианны, и я долго сочинял ответ, что порой было для меня сплошным мучением: писал на имперском языке из рук вон плохо, а доверить такое дело никому другому было нельзя.

Когда до отъезда Яны оставалось два дня, я получил от нее письмо, в котором она просила меня срочно приехать. Мысленно поблагодарив себя за то, что отложил визит к Вандерерам, я принял ванну, побрился и, принаряженный, запрыгнул в карету. На козлах рядом с кучером пристроился Проухв, и мы тронулись.

После получаса езды по темным улицам карета внезапно остановилась, но я поначалу не придал этому факту значения, а когда обе дверцы внезапно открылись и в карету с двух сторон запрыгнули люди с кинжалами в руках, было уже слишком поздно что-либо предпринимать.

Нет, даже отправляясь на свидание, я имел при себе шпагу с пистолетом, но воспользоваться ими в тесной карете, да еще в ответ на столь быстрые действия, уже не успевал. Поначалу я решил, что они погонят карету дальше, но вышло иначе. Меня под руки выволокли из кареты, приставив к бокам устрашающего вида лезвия кинжалов.

«Нет смысла пока дергаться, хотели бы убить – уже убили бы, – пронеслось у меня в голове. – Если я еще жив, значит, у них другие планы».

Черт, как неудачно все сложилось. Обычно со мной как минимум четверо всадников, а сегодня никого не оказалось. Часть моих людей зеркала сопровождают в Гроугент, морской порт: заморский гость приобрел и попросил помочь с доставкой. Не отказывать же ему было – первый наш экспорт. Другие только завтра прибудут из Стенборо. Да и не планировал я сегодня из дома вечером выбираться. Расслабился, чего уж там…

Вряд ли у меня получится избавиться от бандитов: лезвия плотно прижаты к моему телу, свободными руками похитители крепко удерживают меня.

Кроме того, они не одни: я вижу еще как минимум троих, что стоят наготове. Действуют неспешно, никакой сутолоки, все молчат – явно подобные ситуации им привычны. Меня чуть ли не на руках протащили до кареты, стоявшей неподалеку, и затолкнули в наглухо задрапированный шторами салон. Я только успел разглядеть, что дорога впереди перегорожена большой грузовой фурой из тех, в которые запрягают как минимум пару лошадей.

Место я узнал: это был проезд между двух высоких каменных заборов, за которым улица спускается к набережной, а чуть дальше и правее – мост через реку. Примерно середина пути к императорскому дворцу. Место достаточно глухое и очень удобное для подобных дел. Еще при свете фонаря, установленного на моей карете, я разглядел распростертое на булыжниках мостовой неподвижное тело своего кучера и Проухва с прижатыми к голове руками, судорожно пытавшегося встать на ноги. По крайней мере, жив. Извини, Проухв, но сейчас я тебе ничем не могу помочь.

В карету моих похитителей кроме меня уселись еще четыре типа самого мрачного вида – двое по бокам, другие два напротив. Ехали мы недолго. Когда карета остановилась, мне на голову накинули кисло пахнущий кожаный мешок. «Все, конечная остановка», – подумал я, и не ошибся. Все так же, под руки, меня довольно небрежно проволокли до входа в здание, затем провели по коридору, усадили в кресло и сдернули с головы мешок.

– Сиди и жди, – коротко приказал мне один из двух оставшихся в комнате громил, ростом с моего Прошку, но с объемистым чревом. Конечно, буду сидеть и ждать – вон он какой огромный, и в руке металлическая дубинка, похожая на маленькую булаву. И второй тип, ненамного уступающий ему в габаритах, тоже вооружен дубинкой, но обшитой кожей. А вот головой вертеть не запрещали – можно и осмотреться, куда меня занесло на этот раз.

Небольшая комната, судя по всему служившая кабинетом, две двери, расположенные одна напротив другой, пара кресел, тщательно занавешенные окна, шкаф со стеклянными дверками и письменный стол. Пол паркетный, на столе письменный прибор, подсвечник с тремя горящими свечами, еще один на небольшом столике возле левого окна.

Правое окно совсем рядом, буквально в двух шагах от меня. Комната не в подвале, это точно – мы не спускались. Однако вполне возможно, что окна прикрыты ставнями или забраны решеткой. Значит, окна – не вариант. Да и стекла здесь толстые, технологии других делать не позволяют, весь порежусь. Припрусь к Яне обезображенный шрамами, и даст она мне от ворот поворот.

Кстати насчет моей любимой – я уже давно у нее должен быть, мне же потом оправдываться придется, а врать не хочется. Ладно, сначала выбраться отсюда нужно, потом видно будет.

Не нравятся мне шторы на окнах – длинные, до пола, и идут до самого угла. Кроме того, шевелятся они – может, сквознячок, а может, и притаился за ними кто-то, место позволяет. Не штора, а целый занавес, как в театре на сцене.

На противоположной стене – картина с изображением бушующего моря и парусника. Корабль уже потерял часть такелажа, недалеко от него – перевернутая кверху дном шлюпка и судорожно цепляющиеся за нее люди. А надо всем этим из-за высоких гор на горизонте встает солнце, хотя не совсем понятно, как это может быть вместе – шторм и солнце. Но все равно красивая картина: чувствуется кисть мастера.

Не знаю, специально ли это было сделано, чтобы я проникся ситуацией, но ждать пришлось долго, не меньше двух часов. И все это время я сидел в кресле, изредка меняя позы для разнообразия. Наконец когда я уже начал клевать носом, открылась дверь – та, что находилась за моей спиной, и в комнату вошел, судя по реакции моих церберов, тот, кого мы так долго ждали.

Среднего роста, слегка за пятьдесят, очень в теле, с розовой плешью на всю голову, он был бы похож на безбородого Санта-Клауса, если бы не колючий холодный взгляд водянистых глаз. Человек уселся за письменный стол, стоявший напротив меня, и уставился мне в глаза. Мне и в голову не пришло приветствовать его любым образом – чего ради? Наша молчанка продолжалась пару минут, потом мне пришлось отвести взгляд – типа ты победил.

Затем этот человек произнес:

– Так вот ты какой, барон Артуа де Койн…

Не терплю, когда мне тыкают незнакомые люди, но здесь хозяин положения не я, придется терпеть. Помолчали снова. Наконец хозяин кабинета выдавил из себя следующую порцию слов:

– Я – Варон Кройт, – и замолк снова, чтобы я смог проникнуться услышанным.

Так вот ты какой, в свою очередь подумал я. Ни за что бы не догадался – слишком уж непохож он на то, что я о нем слышал. Теперь многое становится понятным – и его манера разговаривать, и еще некоторые другие моменты. Интересно, знает ли он о событиях двухгодичной давности, происшедших здесь же, в столице, в похожем помещении?

Кройт продолжал смотреть на меня, барабаня пальцами по столешнице. Ну давай же, рожай, не собираюсь я тебе помогать. С другой стороны, если я выбрал линию своего поведения, то и держаться ее должен последовательно.

– И чем я обязан интересу столь значительного лица, да еще в такой поздний час? – И, не выдержав, зевнул, выходя из выбранного образа.

– Хозяин, может, я его приложу пару раз? – Один из костоломов стукнул по своей ладони дубинкой.

– Приложиться не боишься? – лениво поинтересовался я у него, но тот лишь усмехнулся.

– Погоди, Тарк, еще не время. – Это уже Кройт. – Сначала все же поговорим. У барона типичная реакция на происходящее: что-то плохое может случиться с кем угодно, только не с ним, ведь он же не такой, как все, он особенный. Тем более фаворит самой Янианны…

Затем Кройт обратился ко мне:

– От тебя, де Койн, мне нужно два момента. Первое – мне нужен секрет покрытия зеркал. Я знаю, что ты изготавливаешь их сам. Вернее, их делают под твоим руководством. Не думаю, что ты доверил состав кому-либо еще: с виду ты производишь впечатление неглупого человека.

Вот тут ты ошибаешься, сеньор Кройт. Вероятно, я все же глупее, чем можно подумать. Кроме меня состав амальгамы знают еще трое – Капсом, Коллайн и Гростар, и ничего страшного в этом не вижу. С Капсомом все понятно. Если я доверяю свою жизнь Коллайну, то секрет амальгамы по сравнению с этим – мелочь. Гростар получил секрет просто так, в знак хорошего к нему расположения.

– Теперь поговорим о втором моменте, барон. Я знаю о твоих отношениях с императрицей, и ты должен с ее помощью оказать мне одну услугу. Причем сделать это надо как можно быстрее, юные красавицы такие переменчивые…

Вот же козел – по самому больному месту угодил. Видимо, у меня на лице что-то отразилось, поскольку Кройт усмехнулся:

– Не думаю, что она тебе откажет в такой мелочи: просьба и в самом деле пустячная… По крайней мере, на первый взгляд.

– Господин Кройт, все на самом деле не так, как вы думаете, – зачастил я, наклонившись к нему поближе. – Есть одно обстоятельство, о котором не знает никто. Вообще это тайна, я не должен был вам это говорить, но дело в том… – Понизив голос почти до шепота, я завертел головой, оглядываясь по сторонам. Так и есть, его дуболомы, старательно делая вид, что происходящее в комнате их не интересует, полностью превратились в слух. Штора справа от меня колыхнулась чуть сильнее – вероятно, от резкого порыва сквозняка. – Ее величество императрица Янианна… – Оттолкнувшись ногами от массивного кресла, я прыгнул вперед, скользя по столу, уцепился левой рукой за шею Кройта и упал, увлекая его за собой.

Мы лежали на полу – я на спине, Кройт между моих ног, спиной ко мне. Моя левая рука обхватила его шею, а в правой находился стилет, крепко прижатый к горлу банкира.

Небольшой такой стилет, длина лезвия чуть превышает длину среднего пальца, крестовины нет вовсе, а на конце рукоятки кольцо. Но изготовлен он был из стали лучшего качества и отточен до бритвенной остроты.

Обычно я носил стилет в ножнах, прикрепленных к внутренней стороне левого предплечья. Когда Янианна увидела его в первый раз, то поинтересовалась, зачем я взял оружие, отправляясь на свидание. Я мгновенно придумал целую историю, что это обычай моей далекой родины, но в очередной раз не смог ей солгать.

– Я привык, что он всегда со мной, – вот и все, что сумел промямлить, смущаясь. Но она только кивнула, принимая это как само собой разумеющееся…

Видимо, я прижал лезвие чуть сильнее, чем того требовала ситуация, поскольку почувствовал под пальцами кровь. Ничего, так будет убедительнее.

Людей Кройта в комнате прибавилось: помимо двух человек, которые находились до этого, из-за штор выскочила еще парочка, правда, более скромной комплекции. У одного из них в руках был взведенный арбалет с круглым набалдашником на конце болта, второй имел пару пистолетов – страховка на случай буйного клиента. Все застыли, не решаясь приблизиться без команды. Ситуация очевидна: легкое движение руки – и нет босса.

Кройт не шевелился и молчал, я тоже позволил себе пару секунд отдыха, чтобы прийти в себя – приземляться пришлось на спину, без страховки. Хорошо, стены рядом нет – затылком бы приложился, и вся затея насмарку. Да и сам мафиози страдал избыточным весом, чуть дух из меня не вышиб, когда придавил. К тому же еще и стулом меня неслабо стукнуло, в общем, сам не пойму, как выжил после всего этого.

– Значит, так, господин Кройт, слушайте меня внимательно и запоминайте – записывать не получится. Как вы там говорили? Ага, вспомнил. Момент первый: твои люди аккуратно складывают оружие на столик, на котором моя шпага лежит с пистолетом. Потом идут в противоположный угол, мне их так лучше видно будет. И второй момент, самый важный. Сейчас вы организуете мне бесплатный проезд до моего дома, сами же любезно проводите. А чтобы не было лишних иллюзий, постараюсь объяснить ситуацию. Место, к которому я прижимаю свой ножик, называется сонной артерией. Легкое движение – и все, кровь выйдет за считаные мгновения, и остановить ее будет невозможно.

Извините, солгал немного: остановить ее можно – если вовремя жгут наложить. И наложить его нужно правильно, иначе сами понимаете: жгут на шею – та еще тема.

А как правильно накладывать, по-моему, даже мой доктор Цаннер не знает. Я знаю и вам сейчас расскажу – вы же мне не чужой человек, вон как я с вами обнимаюсь.

Вся хитрость заключается в том, что жгут только с одной стороны на шее, а с другой его под мышкой пропустить нужно, всего-то и делов. Я почему вам все так смело рассказываю? Артерию еще потом сшить надобно, а вот с этим совсем кисло. Этого даже я не могу. Ну хватит о плохом, давайте лучше делами займемся. Покивайте, что пока вам все понятно.

Кройт покивал – не сказать, чтобы очень охотно: не привык человек к таким ситуациям.

– Вот видите, как иногда бывает. Сейчас мы будем медленно и осторожно вставать. Вы не дергайтесь, а то я человек нервный, могу и ножиком полоснуть… А вот это вам за то, что, вместо того чтобы обнимать очень юную и очень красивую особу, я обнимаю толстого мужика, который еще к тому же неделю как минимум ванну не принимал.

От Кройта действительно смердело запахом застарелого пота и еще чем-то не очень приятным.

С этими словами я резко ударил суставом согнутого большого пальца между его верхней губой и носом. Секунду подумал и ударил еще раз, уже ничего не объясняя. Это совсем не смертельно, но очень больно, в этом месте сплетение нервов – так, по-моему.

Вставали мы достаточно долго: Кройту для этого надо было перевернуться на живот, а моя задача состояла в том, чтобы лезвие ножа ни на миллиметр не оторвалось от его горла и чтобы не упустить из виду его людей.

Со стороны все это выглядело, наверное, очень смешно, но почему-то никто не смеялся.

Наконец мы встали в углу. Я все так же крепко обнимал его за шею обеими руками. Макушкой Кройт едва достигал мне подбородка, так что обзор из-за него был великолепный.

– Что дальше? – в первый раз после моей атаки подал он голос.

– Дальше? Дальше мы будет стоять здесь до тех пор, пока не будет готова карета. Потом, вот так же в обнимку, прогуляемся до нее, сядем и поедем ко мне домой. Там и расстанемся. Вот, собственно, и все.

– А еще дальше?

Ну это прямой намек на то, что потом у меня будет куча проблем и неприятностей.

– Так далеко, господин Кройт, я не заглядываю. Только не надо сейчас угрожать мне всевозможными карами и страшной местью – поверьте на слово, смысла нет абсолютно. Сейчас мы будем решать чисто деловые вопросы, а именно: вы пошлете одного человека, чтобы он приготовил карету и проследил, чтобы по пути к ней мне даже на глаза никто не попался. Думаю, четверти часа ему хватит за глаза. И еще одно: хочу, чтобы в карету были запряжены лошади буланой масти.

Кройт даже вздрогнул от неожиданности. Видимо, он ожидал от меня чего угодно, но только не этого.

– Ладно, шучу. Подойдут любые. Командуйте, любезнейший.

Кройт вздрогнул снова, но на этот раз причина была совсем другая. Любезнейший – это обращение к простолюдинам, прямое издевательство для тех, кто понимает.

Боюсь, что теперь его будет приводить в бешенство даже не сам факт пленения, а именно это обращение. Ну и плевать, это тебе за те унижения, что ты здесь устраивал благородным дворянам. Может, и не здесь, но какая разница? Суть в том, что ты получал от этого удовольствие, а это неправильно. Мне на благородных дворян, которые здесь ползали, тоже плевать, дело не в них. Дело в том, что никогда нельзя ставить себя выше других, как бы высоко ни заносила тебя судьба.

– И чего молчим? Я здесь главный, что ли? – Пришлось наградить его чувствительным нажатием на плечевую мышцу большим пальцем левой руки. Кройт не сдержал болезненный вскрик и рявкнул на своих людей:

– Тарк, быстро карету!

Один из громил мгновенно исчез за дверью.

Похоже, я своего добился: лишил его способности соображать. Как ты мог допустить, Артуа, чтобы тебя схватили как щенка почти в центре столицы и приволокли сюда? Это говорит о том, что ты кругом неправ. Теперь граф Макрудер по сравнению с Кройтом не враг, а так, мелкий пакостник. Ладно, самоанализом дома будем заниматься.

– Де Койн, ты совершил самую большую ошибку в своей жизни, – неожиданно заговорил Кройт. – На что ты теперь надеешься? На императрицу Янианну? Нелепая надежда, и ты сам это понимаешь. Ведь я при нужде и в ее дворце тебя достану. Поэтому предлагаю тебе договориться. Давай забудем обо всем и спокойно поговорим.

Ты не из тех людей, которые что-нибудь забывают, тем более такое. Не будет у нас с тобой разговора, да и не настолько ты и всемогущ – не льсти себе.

– Я тебе, Варон, потом письмо пришлю. Встретимся где-нибудь, поговорим о делах наших скорбных – глядишь, и договоримся. А сейчас лучше помолчи, я обстановку слушаю… – То ли мне показалось, то ли и впрямь за дверью шум какой-то был – вроде звякнуло что-то. К чему бы это? Ну ворвутся сюда еще несколько его людей, и что дальше? Успею я рукой дернуть, и он это отлично понимает. Но что же это?

Когда дверь резко распахнулась и в комнату ворвались оба «диких», а с ними кто-то третий, коего я сразу не признал, у меня действительно дернулась рука, что чуть не стоило Кройту жизни.

Всему «диких» здорово учат, нет им равных, но одного они не умеют: после того как все трое моих стражей лежали на полу, вся комната оказалась в крови, даже до моего угла брызги долетели.

Люди Кройта успели отреагировать на вторжение, и даже умудрились извлечь непонятно откуда клинки, но вот взмахнуть ими они уже не успели. Следом в комнату влетел Коллайн, держа в руках по пистолету, повел ими из стороны в сторону и, не найдя целей, опустил стволы. Вот теперь я признал третьего – это был Гордон. То, что ему с «дикими» самое место, понятно. Бывший абордажник привык действовать в тесных корабельных помещениях, но каким образом он здесь оказался? Вообще-то он должен быть в Стенборо.

Я отпустил Кройта. Вряд ли он попытается что-то предпринять после увиденного зрелища, но на всякий случай отошел от него подальше. Вдруг он настолько мстительный, что даже ценой жизни захочет воткнуть мне в спину инородное тело типа спрятанного в складках одежды кинжала или любого другого острого колюще-режущего предмета.

Какие же все-таки отличные бойцы «дикие» – счастье, что они у меня есть. В течение нескольких секунд Кот с Вороном отправили на тот свет, наверное, не самых плохих трех телохранителей банкира. Причем сами не получили ни царапины, а Гордону вообще не удалось продемонстрировать свои умения – тот даже вздохнул от огорчения.

– Командир, извините, что задержались. Мы бы раньше заявились, но ситуация была непонятной, боялись навредить. Потом один из них вышел, – Кот показал подбородком на трупы, – и все сразу прояснил. А это кто?

– Познакомьтесь, господа, это есть не кто иной, как Варон Кройт, собственной персоной.

– Вы хотели сказать – был, господин барон, – невозмутимо произнес Коллайн.

Я резко повернулся в сторону Кройта. Вот это номер! Кройт лежал на полу в нелепой позе, неловко подвернув под себя ногу. Рот у него был широко открыт, лицо исказилось в мучительной гримасе и приобрело синеватый оттенок. Буквально на моих глазах тело его еще несколько раз дернулось и затихло.

– Сердечный приступ, – тоном знатока резюмировал все тот же Коллайн. – Удачно.

«Обширный инфаркт, – пронеслось у меня в голове. – Искусственное дыхание и непрямой массаж сердца, как учили. Черт, как противно будет и что подумают люди, непривычные к таким зрелищам. Но делать надо, я не смогу вот так бросить его, потом всю жизнь буду искать себе оправдание».

Разложив тело Кройта на полу и накинув платок на его рот, я принялся вдувать в него воздух, прерываясь на массаж.

– Барон, нам пора уходить. Мы и так здесь нашумели.

– Задери ему лучше ноги, – оторвался я от своего занятия.

Коллайн чуть слышно чертыхнулся, но просьбу мою исполнил. Краем глаза я увидел, как в комнату забежал Шлон и даже застыл на миг, удивленно воззрившись, как я лобызаю неподвижное тело. Не менее нелепо выглядел и Анри, стоящий с зажатыми под мышками ногами Кройта. Одарив нас ошарашенным взглядом, Шлон все же справился с собой и что-то вполголоса сказал «диким». Затем они втроем выбежали из помещения.

У нас проблемы, у нас нет времени – давай же, Кройт, дыши!

Откуда-то снаружи донеслись звуки выстрелов и звон стали. Кто-то громко закричал, тут же крик оборвался на самой высокой ноте.

Все, бесполезно. Я сел рядом с трупом, тяжело дыша. Никогда не думал, что это так тяжело. Вся моя практика заключалась в единственном разе на электронном манекене-тренажере. Тогда мне это удалось, а сейчас…

– Все, Анри, уходим, – сказал я в ответ на напряженный взгляд Коллайна. Схватив со столика свой пистолет и шпагу, я бросил прощальный взгляд на картину. Талантливая вещь, почти три часа ею любовался, и не наскучило…

Домой, как я и планировал, возвратился в карете. Правда, карета была собственная – она дожидалась меня в темном переулке почти за квартал. В ответ на мой вопрос, почему карета, а не Ворон, Коллайн ответил:

– Непонятно было, в каком состоянии мы тебя найдем.

– Скоро меня всюду карета сопровождать будет, – усмехнулся я. – А как вы вообще меня нашли?

Как оказалось, Проухв все время бежал за нами, прячась в темных закоулках, и, когда увидел, в какой дом меня ввели, бросился обратно. Чувствуя, что сил может не хватить, парень реквизировал лошадь, сбив с нее владельца, а заодно и парочку его слуг, сопровождавших хозяина. Он и сейчас сидел передо мной с белой повязкой на голове. Еще и оправдываться пытался, что не сумел вовремя заметить засаду.

Когда Прошка примчался домой весь в крови и на чужой лошади, Коллайн как раз собирался уезжать. У Анри должно было состояться свидание с одной леди, у которой волосы похожи на пламя – так он сам выразился. Гордон со своей парой ребят прибыл в столицу буквально за час до этого, присланный из имения, чтобы выполнить заказы Капсома. Ну а дальше они доехали до предполагаемого места моего заключения, притаились и отправили «диких» в разведку.

Коллайн рассказывал, что опасались они трех вещей: что Прошка забыл дорогу, что меня перевезли в другое место или спасать уже некого.

Затем Коллайн поинтересовался, что я делал с телом бедного Кройта – не заделался ли я некромантом? Говорят, только они могут оживлять мертвых.

Целовался я с ним – мог бы и сам увидеть. После того как мы пролежали чуть ли не час в обнимку, мне неудобно было оставить его без прощального поцелуя. В общем, пришлось рассказать все подробности нашей встречи. После минутного молчания Коллайн заявил, что нам повезло: Кройт умудрился преставиться сам, не создавая проблем. Все-таки тяжело убивать человека не в бою, не на дуэли, а лишь из-за необходимости это сделать. Еще он спросил меня, зачем я пытался оживить Кройта и возможно ли это вообще. В ответ услышал, что шансы всегда есть, если начать незамедлительно делать то, что делал я.

А оживить его я хотел, чтобы забрать с собой, посадить в подвал своего дома и каждую ночь спускаться туда с раскаленными щипцами. Потом пытать до утра, выведывая, где тот прячет долговые расписки.

– Калить щипцы надо на месте, – резонно заметил Анри. – Иначе, пока дойдешь, они остынут. Векселя же действительно хорошо бы заполучить, – мечтательно закатил он глаза. – Ходят слухи, что у него в должниках чуть ли не полстолицы.

Вот так мы и добрались до дома, препираясь и подначивая друг друга. Я уже предвкушал желанный отдых после суматошной ночи, но, как оказалось, жестоко заблуждался: возле дома стояла знакомая карета, в которой меня уже доставляли в императорский дворец.

Коллайн, увидев ее, сочувственно вздохнул и заявил, что мои неприятности на сегодня не закончились: предстоит еще объясняться. Дамы, тем более такие, ужасно не любят, когда не приходят на свидания.

Несмотря на то что ночь близилась к концу, Янианна еще не спала. Она сидела в окружении пары служанок, одна из которых сонным голосом читала толстую книгу. Вторая же безуспешно делала вид, что ей совсем не хочется спать. Жестом отправив служанок и дождавшись, пока они выйдут, Яна тоненьким голосом пропела: «О, Артуа!» – и сделала вид, что сейчас бросится мне на шею. Когда я уже совсем приготовился обнять ее и даже распростер руки для объятий, она внезапно остановилась и совсем другим голосом спросила:

– Ну и где же ты был? Надеюсь, не там, где я думаю?

Да уж, ситуация. Нельзя мне правду говорить, и врать тоже нельзя. Что мне рассказывать? Что полежали мы в обнимку с одним толстым старым мужчиной, потом я долго целовал его, но он все равно умер?

– Яна, а можно, я ничего не буду говорить – только обниму и поцелую тебя?

Не прокатило.

– Неужели ты еще сегодня не наобнимался, Артуа?

Я покаянно кивнул: каюсь, мол. Если бы ты еще знала с кем. Девушка ахнула, прикрыв ладошкой рот, и ее глаза покрылись влагой, а губы задрожали. Торопливо, боясь, что она сейчас уйдет и я никогда ее больше не увижу, зачастил словами:

– Понимаешь, когда я уже ехал к тебе, на меня напали и похитили. Потом примчались мои люди и освободили меня. Но теперь уже все хорошо, все закончилось, и больше такого не будет.

Слово за словом мне пришлось рассказать ей почти все. Янианна требовала подробностей, ловила на противоречиях как заправский следователь и в конце концов узнала значительно больше, чем я хотел ей рассказать. Единственное, что мне удалось утаить, – имя моего похитителя.

Особенно ей понравился момент, когда я пытался вернуть к жизни Кройта и делал ему искусственное дыхание. Она даже рассмеялась, услышав о реакции на эту картину вошедшего в комнату Шлона.

– Знаешь, Артуа, мне не так давно показывали кусочек металла, к которому притягиваются булавки, иголки – словом, всякие железные мелочи. Так вот, ты как он – к тебе всякие неприятности притягиваются, хочешь ты того или нет. И все-таки мне не совсем понятно: ведь этот человек прекрасно знал, кто ты и что тебя со мною связывает. Тем не менее он решился на такой поступок… Ты говоришь, что видел его в первый раз?

Я кивнул: да, действительно так.

– Что же он хотел от тебя, Артуа?

– Ему нужен был секрет так называемой амальгамы.

– И еще, вероятно, он добивался возможности влиять на императрицу Янианну, не так ли?

Мне только и оставалось, что опять кивнуть: слишком уж это на поверхности.

– Теперь он мертв?

– Мертвее некуда. У него был сильнейший сердечный приступ, и мне не удалось вернуть его к жизни.

– Иногда я совсем тебя не понимаю, Артуа. Этот таинственный незнакомец захватил тебя, чтобы угрозами и еще бог знает чем принудить к тому, чего ты совсем не желал. Ты в свою очередь, рискуя собственной жизнью, умудрился захватить его сам. А когда он практически умер, ты попытался оживить его, ведь так?

Мне пришлось лишь развести руками: именно так все и обстояло.

– Тогда объясни мне, пожалуйста, вот что. Ты мог бы договориться с ним, вырваться оттуда, а потом отказаться от договора. Но ты поступил иначе. Почему?

– Понимаешь, Янианна, я бы оттуда просто так не вышел. Он нашел бы способ шантажировать меня. Не знаю уж, каким способом, но он бы обязательно этого добился. А что потом? Потом до самой своей смерти он бы плотно держал меня на крючке. В таком деле стоит пойти хоть на малюсенькую уступку – и все, попался. Не знаю положения хуже, чем зависеть от кого бы то ни было. Теперь я хочу задать вопрос сам. Янианна, тебе точно шестнадцать?

– Мне почти семнадцать, Артуа, почти семнадцать. Сегодня мне опять сделали предложение, и теперь я вся в раздумьях, не принять ли его? – При этом она выглядела очень мечтательно. – Такой милый юноша, и стихи пишет…

Янианна замолчала, дожидаясь моей реакции. Я же сделал вид, что глубоко задумался. После некоторого молчания Яна не выдержала первой:

– О чем ты там размышляешь?

С тяжелым вздохом я сознался:

– Да вот думаю, что бы мне надеть на твою свадьбу. Или ты меня не пригласишь?

– Конечно, приглашу, милый, – елейным голосом произнесла она. – Ты мне и после свадьбы понадобишься – например, свечку подержать. – И, глядя на мое изумленное лицо, весело рассмеялась.

– Приличные девушки не должны говорить такие вещи вслух, – неуверенно заявил я.

– А приличные мужчины не должны говорить такие вещи своим дамам даже на ушко, – ловко парировала она. – Пошли, Артуа, так уж и быть, поможешь снять мне платье, я всех служанок распустила. – И после этого добила меня окончательно: – Бог с ним, с этим Вароном Кройтом, туда ему и дорога. И не смотри на меня так, ты всегда забываешь, что я не дочь рыбака или мельника.

Прошло почти два месяца после смерти Кройта. За это время не всплыл ни один вексель, я специально попросил Анри проследить за этим. Сама его смерть вызвала большой резонанс в обществе – все-таки личность в кругах столичной аристократии печально известная. Строилось много догадок относительно его кончины, но самой популярной была та, в которой говорилось, что это дело рук одного из должников. Со мной этот случай никто не связывал, что вполне меня устраивало: не вызывало сомнений, что охотников отомстить хватило бы с избытком.

С Яной мы тоже на эту тему больше не разговаривали, хотя встречались практически ежедневно.

Я успел побывать на паре балов, проходивших в императорском дворце, и оба открывали мы с Янианной новым танцем – валлосом, который быстро прижился и стал очень популярным.

На балах я не старался полностью завладеть вниманием императрицы – зачем? Пусть вокруг нее вьются и кружат кавалеры, все равно она моя, и только моя. Аристократия реагировала на меня по-разному: были такие, что считали меня выскочкой, не по праву занявшим чье-то место, другие старались набиться в друзья, чтобы решить какие-то вопросы, пользуясь моей близостью к императрице. В любом обществе плетется множество интриг, но я старался держаться в стороне от них, общаясь только в кругу своих хороших знакомых, в основном господ офицеров.

За это время приобрел я и приглянувшийся мне дворец, видимо, не без помощи Янианны – слишком уж гладко пошли дела после определенного момента. Дом был в превосходном состоянии, и лишь несколько комнат левого крыла требовали ремонта. Вернее, даже не ремонта, а переделки. В том крыле находились мои жилые комнаты: спальню, кабинет, библиотеку, гостиную и еще пару помещений я постарался изменить по своему вкусу.

Неплохо шли дела и с производством. Зеркала оказались настолько востребованным товаром, что пришлось срочно купить небольшой стекольный завод, который покрывал наши потребности в стекле первое время. Основным спросом пользовались зеркала совсем небольшие по размеру, примерно с ладонь величиной. Из-за невысокой их стоимости спрос на них был колоссальный, ведь купить их могли многие. Заказов было настолько много, причем практически из всех крупных городов Империи, что сама собой возникла мысль открывать производства по их изготовлению прямо на местах. Все равно секрет амальгамы не удастся хранить вечно: чем больше людей занято в ее изготовлении, тем вероятнее утечка. Ну и пусть узнают, здоровая конкуренция – это всегда хорошо, у нас всегда будет чем удивить конкурентов.

Организацией филиалов я особо не заморачивался, на это у меня был целый штат наемных работников во главе с Герентом. Управляющему доставалось здорово, работы, как я и обещал, было настолько много, что он даже с лица спал. Но жалоб я от него никогда не слышал – наоборот, когда он рассказывал об очередной решенной проблеме, у него глаза горели. Вот уж точно про него – человек на своем месте.

Ручки тоже пробили себе дорогу, сначала узенькую, затем все шире и шире, и наконец, как сказали бы в моем мире, мы получили госзаказ.

Большого дохода я от этого не ожидал, да и откуда бы он взялся. Цена в общем-то копеечная, да и рынок оказался значительно меньший, чем ожидалось. Но любое дело нужно доводить до конца, иначе какой смысл вообще его затевать?

Экспедицию в Золотой каньон пришлось отложить. Еще месяц назад, когда у нас уже все было готово и оставалось только создать промежуточную базу на пути к нему, произошли некоторые события, которые значительно изменили наш первоначальный план.

Все началось с того, что мы с Коллайном, по сложившемуся обычаю, сидели после ужина в моем кабинете и разговаривали на разные темы.

Коллайн, по своему обыкновению, в очередной раз блеснул проницательностью:

– И что же вас так беспокоит, господин де Койн? – Анри посмотрел на свет бокал, наполовину наполненный бренди, понюхал содержимое, снова посмотрел на свет, отпил глоток и посмотрел на меня.

Меня действительно беспокоило, что в скором времени придется отправиться в дорогу. Путь неблизкий, времени уйдет много – словом, я боялся потерять Янианну.

Она, кстати, тоже обратила внимание на мое состояние, и мне пришлось рассказать о причинах моего беспокойства. В ответ я получил ледяной вечер, плавно перешедший в не менее холодную ночь – Янианна серьезно обиделась. Но сомнения оставались, и я не мог от них убежать.

Все же я рассказал Коллайну о том, что не дает мне покоя: и остаться не могу, и ехать не хочется.

Анри в очередной раз отпил из своего бокала и выдал, что ехать мне нет необходимости. На заседании Военного департамента принято решение о постройке крепости как раз в тех местах, по которым проходил наш путь к золоту.

Решение принято, скорее всего, из политических, а не из стратегических соображений – земли, по которым кочуют вайхи, принадлежат Империи, и таким образом она собирается утвердиться в тех местах. Вот об этом Коллайн и хотел поговорить со мной этим вечером, но сначала хотел выяснить, что же так меня мучает.

А я понял, почему не так давно у меня состоялся разговор с фер Стянуа, в течение которого он подробно расспрашивал о тех местах. Я не удосужился спросить его о возникшем интересе к той местности, объясняя это обыкновенным любопытством. Как выяснилось, на графа и была возложена ответственность за строительство крепости.

Все это в корне меняет дело: у меня возникает возможность построить в каньоне настоящий прииск. Строители крепости отправятся под защитой солдат, и мои люди вполне могут к ним присоединиться. Тогда мне действительно нет необходимости ехать туда – значительно полезней будет, если вместо меня поедет горный мастер, рудознатец, как их здесь называют. Конечно, рабочих необходимо обеспечить охраной – у солдат свои задачи, но это уже намного проще. Вместе они доберутся до места строительства, а оттуда уже рукой подать до будущего прииска.

Этим же вечером я спросил про крепость у Янианны, и она подтвердила: да, будет строиться, пока только одна и на самом краю степи. Позже появятся еще две. Конечно, это не совсем крепости, скорее форты, но большего и не надо, главное – обозначить свое присутствие.

Вообще у нас с Янианной сложились замечательные отношения, я души в ней не чаял, она отвечала мне взаимностью. Мы могли часами разговаривать на любые темы, довольно часто прерываясь на поцелуи. Ее интересовали многие вещи, а у меня было что ей рассказать. Однажды, когда разговор зашел о высокой смертности рожениц от родильной горячки, мне пришлось объяснить Яне, что все дело в инфекции, которая заносится инструментами и руками лиц, принимающих роды. Тема живо заинтересовала Янианну, и я долго рассказывал ей о многих вещах из области медицины, еще неизвестных в ее мире. Теперь мне было сделать это значительно проще: вечера с Цаннером, больше похожие на допросы, заставили меня выудить из своей памяти такие познания, что я даже сам удивлялся.

Прежде доктор Цаннер практиковал в Дрондере, столице Империи, но после одной неприятной истории ему пришлось удалиться в сельскую глушь. Как поведал мне Герент, у Цаннера при его медицинских экспериментах погибло несколько пациентов. Естественно, в разговоре с ним попытался узнать, что же произошло. Цаннер заверил меня, что им двигало желание спасти безнадежно больных людей, но, когда эта история получила широкую огласку, он выслушал немало обвинений от своих коллег-конкурентов, что и заставило его удалиться в провинцию.

Бичом на этом этапе развития цивилизации является детская смертность, и в подавляющем большинстве случаев это происходит от элементарного несоблюдения правил санитарии и гигиены.

Милая моя девочка была императрицей, и поэтому, вместо того чтобы благосклонно выслушивать мои комплименты о красоте ее глаз и грации движений, она буквально выуживала из меня знания, которые могли бы пригодиться ей. А я абсолютно ничего не имел против этого, мне даже приятно было поделиться с ней всем, что знаю сам.

И все же однажды дело дошло до такой ссоры между нами, что, вспоминая подробности, я понимал, что вряд ли смог бы решиться на такое еще раз.

Все началось с пустяка, о котором даже вспоминать не хочется. Янианна, привыкшая, что ей всегда уступают, настаивала на чем-то своем, я уперся как бык, отстаивая собственное мнение, и в конце концов девушка заявила:

– В таком случае, Артуа, можете идти, я не хочу вас больше видеть! – И отвернулась от меня, всем своим видом показывая способность к примирению.

Но мне, в силу довольно гадкой натуры, этого показалось мало, и захотелось разыграть сцену из рекламы довольно известного банка.

Подойдя к Яне, я осторожно обнял ее сзади и сказал на ухо:

– Обычно в таких случаях разрешают забрать на память самое дорогое.

Девушка, поначалу прильнувшая ко мне, резко обернулась, и в глазах ее за доли секунды я успел прочесть поочередно удивление, испуг, недоумение, обиду, и наконец все сменилось выражением презрения. Вновь повернувшись спиной, она обвела гостиную движением руки и тихо сказала:

– Можете забрать хоть все.

Господи, никогда в жизни не хотел бы снова услышать такой ее голос! Уже раскаиваясь в содеянном, я сказал:

– Заметьте, Янианна, вы сами разрешили мне это сделать. – Подошел к ней, развернул к себе лицом, подхватил под коленки, перебросил через плечо и пошел по направлению к выходу. На мою спину обрушился град ударов кулачками:

– Вы что себе позволяете, барон? Немедленно поставьте меня на пол!

– Извините, ваше величество, вы сами только что разрешили мне забрать самое для меня дорогое, так будьте последовательны.

Удары стихли, и Яна произнесла совсем другим голосом:

– Артуа, поставь меня, пожалуйста.

Уже поздно ночью, в постели, она с замиранием сердца слушала мой рассказ.

– …И когда ранним утром ворота крепости распахнулись, из них начали выходить женщины, неся на плечах своих любимых…

Янианна попыталась просунуть мне под бок ладошку и вздохнула:

– Я не смогла бы тебя унести, ты тяжелый.

– Никто вам не виноват, ваше императорское величество. Вот выбрали бы себе в любовники, например, графа Ронтройла – и таких бы проблем у вас не было, могли бы носить его целыми днями, изредка перебрасывая с плеча на плечо, – заявил я.

Граф Ронтройл отличался редкостной миниатюрностью, но никогда не позволял подшучивать над собой, отлично владея шпагой и прилично стреляя из пистолета.

Через несколько мгновений Яна, о чем-то задумавшаяся, со злорадством в голосе заявила:

– Артуа, ты знал эту историю и решил подшутить надо мной, не так ли? Но ты очень плохо знаешь женщин, а они такие коварные и злопамятные. Так вот, месть моя будет жестокой, беспощадной и неминуемой.

Ее слова заставили меня всерьез забеспокоиться.

– Янианна, я ведь и так очень рисковал – ты могла сразу покинуть меня, не дав мне времени на объяснения. И что бы я тогда сделал? Ты могла отказать мне в доступе во дворец, а письма сжигать, не читая. Прости меня, я погорячился, очень тебя прошу.

– Нет, нет, Артуа, теперь уже слишком поздно. Я же сказала, что месть будет неминуема.

– Яна, но ты же не собираешься привлечь для своей мести какого-нибудь красивого мужчину?

– Мужчину, говоришь? А что, очень неплохая мысль, я подумаю над этим… – И, посмотрев на выражение моего лица, успокоила: – Нет, мужчина мне не понадобится, но от этого месть не станет менее ужасной.

И верно, буквально через несколько дней, когда Коллайн зашел в мой кабинет, я читал указ о награждении меня орденом Золотого льва и присвоении Золотой шпаги.

– Что с тобой, де Койн? – поинтересовался он.

Вместо ответа я протянул ему указ. Коллайн вчитался в него и расхохотался.

– Ничего смешного не вижу, – возмутился я, но он продолжал смеяться.

– Чем же ты так рассердил ее величество? – продолжал веселиться он.

Мне пришлось вкратце рассказать предысторию сего награждения, что вызвало у него новую вспышку смеха. Коллайн знал о моем отношении к подобным вещам и теперь веселился от души.

– И что теперь будешь делать? – поинтересовался Анри.

– Что, что… Придется надевать при посещении дворца и этот орден, и эту гигантскую золотую зубочистку. В указе написано, что эти знаки отличия необходимо носить на балах, приемах и так далее. Я ведь все правильно понял?

Коллайн еще раз пробежал глазами текст указа:

– Да, все верно. Но при неофициальных визитах надевать орден со шпагой вовсе не обязательно, так что ты смело можешь отправляться на свидание без регалий.

Хоть это немного утешает. Да, Янианна отомстила мне в полной мере.

С некоторых пор у нее появилась любимая шутка: она угрожала присвоить мне титул графа. Однажды, случайно заговорив на эту тему и заметив мою реакцию, Яна начала постоянно надо мной подтрунивать.

Мне пришлось рассказать ей исторический анекдот о Екатерине Великой, которая за одну ночь произвела солдата в чин генерала, и заявил, что титул графа мне хотелось бы заслужить несколько иным способом. А вообще, меня и баронство вполне устраивает. Подумав немного, она сказала, что как женщина очень ее понимает, и весело рассмеялась, увидев мое лицо. Затем с подозрением заявила, что все владетельницы, о которых я рассказываю, на редкость развратные женщины.

Мне пришлось со вздохом развести руками: видимо, судьба у них такая. Но, добавил я, императрица Екатерина Великая была действительно великой правительницей, и даже через несколько сотен лет период ее правления называют золотым веком империи.

– А что было потом? – поинтересовалась Яна.

Потом история этой империи закончилась на императоре, по праву прозванном в народе Кровавым – за то, что его солдаты стреляли в сограждан, пришедших просить у него милости. Нет, империя не распалась, хотя и сильно урезалась в пределах. Дальше к власти пришли люди, считавшие политическую идею, принятую ими, важнее всего остального, и почти целый век это государство считалось империей зла. А дальше, возможно, стало еще хуже, поскольку к власти пришли временщики, прикрывавшиеся лозунгами заботы о согражданах. Жители, все еще считавшие себя гражданами великой державы, не понимали, что на самом деле это не так. И шло разграбление страны, поскольку люди, пришедшие к власти на несколько лет, заботятся только о своем будущем и будущем своих детей.

Рано или поздно, Янианна, у тебя появятся дети, и, когда придет срок, ты передашь им державу в наследство. И тебе будет очень хотеться, чтобы это наследство было богатым, сильным и славным. Но так не бывает, когда власть дается на несколько лет, попросту не бывает…

Вот такая грустная история моей далекой родины, Янианна.

При первой же нашей встрече Янианна спросила, почему на мне нет ни шпаги, ни ордена, на что я заявил, что, поскольку визит не является официальным, имею полное право обойтись без них. Тогда ее заинтересовало, как отреагировали мои друзья, когда узнали о награждении.

– Мои друзья посоветовали мне сделать орденскую ленту достаточной длины, чтобы точно указывала на место, коим орден заработан, – мрачно сказал я и до боли прикусил язык: вот ляпнул так ляпнул! Но Яна лишь весело рассмеялась и стала пытать меня, кто именно такой остроумный человек из моих знакомых. Пришлось сознаться, что это пришло в голову мне самому.

– Понимаешь, Артуа, кроме всего прочего, это еще и вынужденное действие, – заявила девушка, удобно устроившись у меня на коленях.

– Вынужденное?

– Ну да. У меня уже начали интересоваться, действительно ли ты меня не совсем устраиваешь. Обычно любовников задаривают титулами, поместьями и так далее. Так что ты еще легко отделался.

– Вот даже как? – Такое мне и в голову не приходило.

– Именно так, Артуа. А как тебе твой новый дом? Я слышала, что ты в него уже переселился, – ловко сменила она тему разговора.

– Я без ума от него. Он именно такой, каким я его видел в своих мечтах. Даже переделывать ничего не надо, только слегка изменить некоторые мелочи.

Затем мне пришла замечательная мысль:

– Янианна, а ведь ты при желании можешь посетить его, побывав у меня в гостях. Надеюсь, мы очень весело проведем время, и у меня есть для тебя маленький сюрприз, сладкий и вкусный.

– Побывать у тебя в гостях? – задумчиво протянула она.

– Ну да. Представляешь, ты, вся такая загадочная, в темном платье и в шляпке с вуалью, в окружении верных людей, прибываешь в мой дом, а там тебя жду я, и из одежды на мне только орден на ленточке достаточной длины и Золотая шпага.

Яна прыснула, представив такую картину.

– Как интересно. Ты знаешь, а я, наверное, соглашусь. Но ты, Артуа, должен запомнить следующее: приличные девушки в гостях ведут себя очень скромно, и если ты надеешься…

– Да мне и в голову не придет ничего такого, чего бы тебе не хотелось. Просто я буду очень, очень рад увидеть тебя в своем доме. И вопросов больше не будет, ведь императрица не станет наносить визиты мужчинам, которые ее не устраивают как… Ну в общем, ты понимаешь.

Дав обещание посетить меня в моем новом доме, Янианне вдруг захотелось подарить мне что-нибудь на новоселье. Пару минут поразмышляв, она спросила, что бы мне хотелось получить от нее в подарок.

– Картину, – ни секунды не размышляя, коротко ответил я.

– Картину? – Похоже, просьба ее немного удивила. – Какую картину? Тебе что-нибудь понравилось, или любую, на мой вкус?

– Любую, на твой вкус, но с одним-единственным условием: я хочу, чтобы это была твоя картина, то есть написанная тобой.

Девушка на миг застыла, затем сказала:

– Так, Артуа, признавайся – откуда тебе известно, что… Ты не можешь знать, но все равно… – Было заметно, что Янианна волнуется.

– Пожалуйста, успокойся, мне никто ничего не говорил. Просто я однажды заметил маленькое пятнышко краски между твоих пальцев, и еще вот это… – С этими словами я вынул из внутреннего кармана ее первое письмо с изображением зеленых существ, сидящих на лавочке и любующихся звездами.

Янианна еще о чем-то подумала, затем спросила:

– Артуа, ведь ты не будешь смеяться, честное слово?

Господи, да чего ты так волнуешься? В моем мире это называется хобби, и еще говорят, что счастье – это когда хобби становится работой. Но это дома, а здесь все другое, здесь нет ни женщин-музыкантов, ни поэтесс, ни художниц. Да и в моем мире, если я попробую вспомнить имя хотя бы одной из художниц, у меня вряд ли получится, как ни старайся. Вероятно, они есть, но чтобы очень известные – нет, не вспомнить.

Яна продолжала пытливо смотреть мне в глаза. Наверное, это трудно – тщательно скрывать от всех то, что наиболее тобой любимо, а если человек, не совсем тебе безразличный, еще и посмеется над этим…

Я обнял девушку и заговорил, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно убедительнее:

– Янианна, ты обязательно должна мне показать свои работы. Я их еще не видел, но уже сейчас уверен, что они великолепны, как великолепно все, связанное с тобою.

Она помедлила миг, затем решительно позвала за собой.

Мы остановились перед неприметной дверью. Яна извлекла ключ из-под небольшой статуэтки, стоявшей на постаменте в нише, открыла им дверь и пропустила меня внутрь.

Так, наверное, и должна выглядеть студия художника, вернее, художницы: большая светлая комната, насквозь пропитанная запахом краски и еще чего-то не очень знакомого, множество полотен – оконченных, недописанных, едва начатых. Баночки с красками, кисти всевозможных форм и размеров, пустые подрамники и еще много всего такого, чего не бывает в других местах. Девушка торопливо прикрыла незаконченный мужской портрет, показавшийся мне неуловимо чем-то знакомым, и застыла в ожидании моей реакции.

Однажды мне довелось побывать на выставке картин Рерихов, отца и сына. Из меня плохой ценитель живописи, но, рассматривая картины отца, Николая Рериха, я чувствовал энергетику. А вот с работами Святослава было совсем иначе, хотя манера исполнения у них, на мой взгляд, совершенно одинакова. Отсутствие полутонов, тематика, манера – одинаково все, но энергетика… Не знаю, существует ли она на самом деле, но ведь в музыке мы ее ощущаем…

В картинах Яны она была, я ее чувствовал, как чувствовал ее эмоции, передаваемые ею через полотна. Вот на этом холсте присутствовала легкая печаль по уходящему дню, от картины, изображавшей портрет ее отца, исходила горечь утраты…

Поцеловав кончики ее пальцев, тех самых, что держали кисть, написавших эти картины, я сказал, нисколько не кривя душой:

– Они великолепны, Яна, и не потому, что это твои картины. Я сказал бы то же самое любому другому человеку, написавшему их.

Девушка обрадовалась искренне, как радуются дети долгожданному подарку.

– Артуа, тебе действительно понравилась моя мазня?

– Не говори так о них, они заслуживают совсем другого отношения.

– А что бы из них тебе хотелось получить?

Ну конечно же вот эту картину, на которой изображено окно с виднеющимся через него садом, тем самым садом, который видно из окна этой комнаты.

Когда Яна поинтересовалась, почему именно эту, мне пришлось, преодолев смущение, признаться, что на ней изображено место, с которого я смотрел на ее окна, когда забрался в сад следующей ночью после первого нашего свидания в надежде ее увидеть.

– Ты был в моем саду, не обманываешь?

– Нет. – Я помотал головой. – Просидел довольно долго. Потом прибежал Бобс и уселся рядом.

– Его не могло там быть, Артуа.

– Ну как не могло, я еще сказал ему, что, если нам очень повезет, мы сможем увидеть самую красивую девушку на свете.

– А он что?

– Он только зевнул. Тогда я обиделся и заявил, что у самой красивой девушки на свете совсем не обязательно должна быть густая черная шерсть и длинный пушистый хвост. Бобс лизнул меня в щеку и убежал.

– Артуа, там не должно было быть Бобса, его там просто не могло быть.

– Как не могло? Наверное, опять сорвался с привязи и убежал.

– Собаку увезли на следующий день, это совершенно точно. Получается, либо ты меня обманываешь, либо… Скажи, Артуа, Бобс не показался тебе странным?

– Нет, он был точно такой же, как и тогда, когда выскочил на аллею. Разве что стал чуть больше – или это мне действительно показалось?

Яна пристально посмотрела мне в глаза, но я не стал отводить взгляда, потому что действительно был в саду в ту ночь, и ко мне действительно подбегал Бобс.

В этот же день я собрал своих управленцев – Коллайна, Герента и еще нескольких новых сотрудников.

Один из них, принятый на должность счетовода, оказался совсем молодым парнем, не старше двадцати, но очень способным, если не сказать талантливым, математиком. Герент собирался взять его к себе в помощники, поскольку сам уже не справлялся – слишком уж много дел было завязано на нем.

Герент представил мне Криса Менолуза, отрекомендовав его как человека исполнительного, способного умножать в уме трехзначные числа и, кроме всего прочего, обладающего феноменальной памятью. Тощий и долговязый Крис поглядывал на меня весьма дерзко, но не от дерзости характера, а как раз оттого, что он пытался скрыть неуверенность в себе. Таким образом он пытался защититься от мира.

Я немного побеседовал с Менолузом на различные темы, пытаясь составить о нем объективное мнение. Все-таки Геренту необходим человек в большей степени пробивной, способный самостоятельно решать задачи, а не теоретик, пусть даже и талантливый. Наконец втянул его в спор, отстаивая свою точку зрения, заведомо ошибочную. Но не тут-то было: парень твердо стоял на своем, не горячась и не тушуясь, разбивал в пух и прах мои доводы.

– Подходит, – наконец бросил я Геренту и в шутку добавил: – Поздравляю с удачной покупкой.

Парень действительно хорош, когда обкатается с Герентом, найду ему занятие, достойное его талантов.

Сейчас я кивнул Крису как уже старому знакомому и начал:

– Итак, господа. Перед нами две новые задачи. Первая и главная из них – сделать один из залов императорского дворца зеркальным. Перспективы понятны: такой зал есть только в Индории, которая им очень гордится. Мы должны сделать его еще больше и лучше – это вполне нам по силам. Резонанс получится значительный, на всю Империю, а это, как вы сами понимаете, будет нам очень на руку. Кроме того, я больше чем уверен, что такой зал захотят иметь многие, пусть и меньших размеров.

Вторая задача – не столь сложная, больше для души. Нам предстоит сделать так называемый аттракцион с кривыми зеркалами. Поверьте, успех будет грандиозный.

С этим ничего сложного нет: кривые зеркала – они и есть кривые, вся суть заключается в том, что и отражения будут такими же. А насколько это смешно – вы сами сможете убедиться в скором времени.

И действительно, успех превзошел все ожидания. Даже я, давно избалованный всевозможными шоу, чуть не надорвал себе живот от смеха, рассматривая свои отражения. Что же говорить об остальных, для которых такое развлечение было внове. Мы сделали два аттракциона – один для благородной знати, а второй – для публики попроще. Я распорядился держать при обоих лекарей на тот случай, если кому-то станет плохо от смеха. Такая опасность реально существовала, некоторые посетители впадали в истерику, и их приходилось выводить под руки. Аттракционы работали полный световой день, и поток публики не прекращался ни на минуту.

Очень забавно было наблюдать, как знать, полная скепсиса, входит в небольшой лабиринт, где стояли причудливо изогнутые зеркала, и как она же еле выползает из него, держась за животы и вытирая слезы.

На третий день аттракцион почтила своим присутствием императрица Янианна со своей свитой. Я издали наблюдал, как прибыла компания из нескольких карет в сопровождении конных гвардейцев, из которых вышли чопорные дамы и не менее важные кавалеры. Все они, за исключением императрицы, выглядели очень скептично – мол, ну-ну, мало ли что говорят! Уж нас-то трудно чем-либо удивить!

Посмотрим, посмотрим, подумалось мне, не вы первые, не вы последние. Я не видел еще ни одного человека, который бы вышел оттуда с таким же лицом, какое было у него на входе.

Первой в лабиринт вошла Яна в окружении ближайших своих фрейлин, и буквально через несколько секунд послышался ее звонкий смех. Не отставали от императрицы и ее спутницы. Не минула чаша сия и остальных, и, даже садясь в кареты, они продолжали смеяться, вспоминая увиденное.

Вечером Яна поделилась восторгом от посещения аттракциона и настоятельно посоветовала мне его посетить. Я ответил обещанием и уже собирался переменить тему разговора, но она на секунду задумалась, и ее вдруг озарила догадка:

– Артуа, сознайся, ведь это же твоя работа? – спросила Яна.

– Да, – легко сознался я. – Но подарила эту идею мне ты, назвав одно из моих зеркал кривым.

– Я даже представления не имела, что могу так много смеяться. На последние зеркала старалась вообще не смотреть – боялась, что станет плохо.

– Очень рад, что угодил тебе. Если пожелаешь, мы сделаем Цветочный зал именно таким.

Янианна задумалась, затем отрицательно мотнула головой:

– Наверное, не стоит этого делать. Я хочу, чтобы была настоящая зеркальная зала. Мне рассказывали, что это очень красиво, когда со всех сторон окружают отражения и помещение кажется огромным.

Я согласился. Всем он хорош, этот аттракцион, но стоит посетить его несколько раз – и впечатления станут не такими яркими. Чтобы вновь стало смешно, нужен долгий перерыв.

В этот вечер я захватил с собой еще одну новинку для Яны: два номера газет, как и задумывалось – общеимперскую и для дам. Обе газеты были скромных размеров, примерно в половину от привычных мне, но зато отпечатаны в трех цветах – черном, синем и красном.

Дамская газета, помимо содержания, отличалась изящным шрифтом и более красочным оформлением. Яна пришла от газет в полный восторг. Я усадил ее в кресло, вручил газету для дам и подал знак, чтобы принесли чашечку горячего шоколада.

Когда Яна поинтересовалась, все ли в них соответствует действительности, я подтвердил, что да – и рыночные цены, и описываемые события, и все остальное.

Но здесь стоит завтрашнее число, удивилась она. Так люди и увидят их завтра, газеты будут печататься этой ночью: пятьсот экземпляров «Герольд Империи» и двести – «Дамского Спутника». Утром часть газет разнесут по наиболее значимым домам столицы, часть раздадут в руки всем желающим специально нанятые мальчишки. Этот номер бесплатный, чтобы привлечь к газетам внимание. Следующие выпуски будут уже иметь цену, поначалу чисто символическую.

Затем, по мере увеличения тиража, цена чуть подрастет, но ненамного. Газета должна быть общедоступной и рассчитанной на массовую аудиторию. Если кому-нибудь придет в голову выпускать газету специально для дворян – пожалуйста, никто ничего не имеет против. Эти же два номера отпечатаны специально для ее величества, чтобы императрица могла ознакомиться с ними и высказать свое мнение.

Янианна внимательно прочитала обе газеты, и мне было интересно наблюдать за выражением ее лица. Вот она слегка нахмурилась, вот улыбка тронула ее лицо. От небольшого рассказа о судьбе бедного дворянина из провинции, приехавшего в столицу и убитого на дуэли на второй же день, у Яны даже увлажнились глаза. Я сам скропал этот рассказик в дамский номер и точно знал, что данный факт действительно имел место.

Наконец когда она закончила читать, я попросил ее высказать мнение о газетах.

– Замечательно, просто замечательно, Артуа, мне бы даже и в голову не пришло, что это так интересно – читать газеты. И замечаний у меня никаких нет, они такие, какими, вероятно, и должны быть.

Еще бы – я сделал их такими, какими привык видеть в своем мире. То есть какими они будут здесь лет через триста. Все развивается в лучшую сторону – и наука, и искусство, и техника. Издание газет тоже не исключение.

Со шрифтами мне опять помог Гростар. Отпечатать газету никакой сложности не представляет. Для этого в специальные лотки укладываются литеры с буквами в зеркальном отображении. Затем буквы смазываются краской, сверху кладется лист бумаги, который прокатывается валиком. Все, одна сторона готова. Остается таким же образом отпечатать вторую.

Когда я объяснил Альбрехту суть задачи, он подумал пару минут и решительно кивнул: не проблема, сделаю. Вообще-то он уже обзавелся десятком помощников, а на себя взял главную функцию – придумать, как именно сделать то или иное. Все остальное делали его люди. Вот и сейчас он быстро нарисовал эскизы названий газет, выполненных вычурным шрифтом с различными завитушками. Вместе мы перебрали несколько вариантов и пришли к единому мнению: вот так будет выглядеть название газеты для дам, а вот так, более солидно, – «Герольд Империи». Так же отобрали и образцы шрифтов. А когда закончили, он победно посмотрел на меня – мол, какие проблемы?

– Не все так просто, Альбрехт. Самое главное и важное – это улучшить сам процесс изготовления газеты, сделать его более быстрым и простым. Судите сами: вот вы берете лист бумаги, кладете его, проводите валиком. Это допустимо, когда нужно, скажем, пятьсот экземпляров. А если их требуется пять тысяч, десять тысяч? Мне же необходимо тысяч пятьдесят, и это – только на первое время. Значит, нужно изготовить печатный станок. Вот тут вы и должны проявить весь ваш талант. Я представляю печатный станок таким – с одной стороны подается бумажный лист, а с другой выходит уже готовая газета. Думаю, что эта задача достойна вашего таланта.

После этого я его, можно сказать, потерял. Гростар с головой ушел в проблему, а когда он занят решением задачи, его с нами в этом мире нет. Иногда такое состояние может продолжаться несколько дней. Но он обязательно ее решит – это факт бесспорный.

Через неделю я отправил часть своих людей в Ингард, место сбора экспедиции в Дикие степи – те самые, что заселяют гордые и непреклонные вайхи. Экспедицией, целью которой было продемонстрировать могущество Империи и закладка в тех местах форта, командовал граф фер Стянуа. Старшим своей группы я поставил Ворона, одного из «диких» – вполне достойная кандидатура.

Через месяц к ним должен был присоединиться и Коллайн. Отряд ушел вместе с рабочими, которым предстояло организовать новый прииск в Золотом каньоне. У нас все было уже готово: и оборудование, и снаряжение, и сами люди. Пошитой для них полевой формой мои бойцы были очень довольны. К слову, разгрузочный жилет поверх кирасы не смотрелся нелепо, а его удобства все успели оценить еще во время подготовки. Пошиты и палатки для временного лагеря в каньоне, пропитанные тем же водонепроницаемым составом, что и плащи.

Уходила целая колонна – тридцать воинов с Вороном во главе и около двадцати рабочих, будущих старателей. Одних только телег было около десяти. Еще раньше в Ингард отправился Пелай, один из моих людей, проявивший себя во время первого похода за золотом как неплохой хозяйственник. Пелай должен был подготовить для броска в степи запасы продовольствия и ту часть снаряжения, которую не имело смысла тащить с собой из столицы.

Со мной остались Прошка и Кот, что меня приятно удивило: я считал, что пара «диких» неразлучна. Кот успокоил меня – ничего страшного не происходит, просто его присутствие здесь так же необходимо, как и поездка Ворона в степь.

А еще через неделю пошел дождь, явление довольно необычное в это время года. Мы сидели с Янианной, и я безуспешно пытался ее развеселить. Настроение Яны было под стать погоде, а может, дело было в особенностях женской физиологии. Все надоело, жаловалась она: и этот мерзкий дождь, и балы, и все лица, которые меня окружают.

Внезапно, как это обычно бывает, меня посетила интересная мысль:

– Янианна, а может, стоит попробовать устроить бал-маскарад?

– Бал-маскарад? – переспросила она. – А что это такое?

– Ну как же, это такой бал, на котором лица всех участвующих прикрыты полумасками из бархата или еще какой-нибудь ткани. Все дамы необычно одеты – например, в костюмы глонок, пейзанок, куртизанок, наконец. Словом, кому что в голову придет. Дамы могут себе позволить одеться несколько фривольней, чем обычно, – с этими словами я чуть обнажил прелестное плечико девушки, – ведь никто никого не узнает. Господа тоже в маскарадных костюмах: в париках, с приклеенными бородами и усами. Представляешь, как будет весело? Все прибывают на бал инкогнито, в каретах безо всяких гербов, и даже мужья вполне могут не узнать своих жен – если последние не захотят этого, конечно. Я знаю одну историю о подобном бале, когда некий граф без ума влюбился в таинственную красавицу и весь вечер безуспешно добивался ее. Он обещал ей все золото мира, сулил засыпать драгоценностями, умолял на коленях – словом, вел себя, как влюбленный по уши мальчишка. Когда же он наконец добился своего и попросил снять маску, оказалась, что эта таинственная красотка – его жена. Говорят, графиня хохотала всякий раз, когда вспоминала выражение лица своего мужа. А еще она рассказывала, что ее муж не проявлял в любви столько страсти ни до, ни после этого случая.

Янианна слушала меня очень внимательно и, когда я закончил, расцеловала меня в обе щеки, запрыгав на месте как девчонка – так ей понравилась идея.

Последующие две недели до бала прошли в суматошной подготовке к балу-маскараду.

Я сам вместе с Гростаром разработал яркие и красочные приглашения на тот самый бал, где помимо текста приглашения имелись подробные разъяснения относительно новинки сезона. Пресытившаяся аристократия охотно приняла идею, и две недели во всей столице не было других разговоров, кроме как о предстоящем событии. Несколько раз я пытался выведать у Яны, что наденет она сама и смогу ли я узнать ее, но не тут-то было. Девушка делала таинственное лицо и заявляла: мол, пусть сердце твое подскажет. Я уже успел десять раз пожалеть о своем предложении: попробуй узнай, «сердце подскажет»… Это на словах просто, а на деле?

Как оказалось, волновался я совершенно напрасно. Разве может кто-нибудь еще обладать такой грацией движений, такой волнующей походкой и еще тысячами других примет.

Сам я явился в костюме старого морского волка, пирата южных морей, которых мне доводилось видеть три года назад, когда я еще только попал в этот мир. Накладные борода и усы, алая косынка на голове, безразмерные шаровары ярко-зеленого цвета, синяя, расписанная золотой нитью жилетка на белой шелковой рубашке и много всяких побрякушек, начиная с серьги в левом ухе и заканчивая множеством перстней и цепочек. Словом, я полностью скопировал виденного мною тогда капитана пиратского катласа, двухмачтового парусника с косым вооружением.

Знать веселилась вовсю: маскировка позволяла дворянам вытворять такое, что и в голову бы не пришло, будь они в обычной одежде. Многие дамы действительно прибыли в наряде куртизанок, возможно проявив таким образом свою внутреннюю сущность.

Янианна была одета в костюм, который должен был создать образ девушки-крестьянки. Но за каждый бриллиант из ее украшений можно было купить целую деревню вместе с ее округой и обитателями, включая девушек, а то и вместе с замком местного барона или графа. Это не говоря о качестве тканей, которых бедным крестьянкам и видеть-то не приходилось, не говоря уж про то, чтобы носить.

Выглядела она в этом наряде так, что мне хотелось немедленно поднять ее на руки и унести туда, где ни один нескромный взгляд не сможет увидеть то, на что, по моему мнению, смотреть никто, кроме меня, не имеет права.

Яна веселилась вместе со всеми, лихо отплясывая народные танцы, а затем все чаще начала оглядываться по сторонам, явно пытаясь кого-то увидеть. Надеюсь, что меня.

Янианну действительно никто не узнавал, а если таковые и находились, то они тщательно делали вид, что не признают ее величество. К ней постоянно подходили кавалеры, приглашая ее на очередной тур либо же просто пытаясь обратить на себя внимание. Но это происходило не так, как обычно обращаются к ее величеству. Сначала это ее очень забавляло – приятно, когда в тебе видят красивую девушку, а не императрицу и проявляют внимание именно по этой причине.

Когда же Янианна начала проявлять признаки беспокойства, отшивая одного кавалера за другим, я решил, что пора обнаружить себя. Подойдя к ней и отвесив поклон, обратился хриплым низким голосом, не выходя из образа морского бродяги:

– Такая юная и красивая леди не должна скучать в одиночестве. Даже маска не в состоянии скрыть вашу красоту, которой может позавидовать сама императрица Янианна. Только одно ваше слово, таинственная незнакомка, и я составлю вам компанию на весь остаток вечера, и даже больше.

Яна метнула на меня далеко не самый дружелюбный взгляд и холодно сказала:

– Не утруждайте себя, сэр пират, очень вас прошу.

– Но может, все-таки…

– Вы еще здесь? – Голос ее прозвучал удивленно. – А зря, очень зря… – И отвернулась, окончательно потеряв ко мне интерес.

– Что ж, видимо, придется мне сегодня вечером в одиночестве пить шоколад, – все тем же голосом прохрипел я и уже совсем собирался отойти прочь.

Тут Яна остановила меня и потянулась рукой, чтобы сорвать маску. Но в последний момент передумала и лишь отогнула ее, обнажив мою левую щеку. Небольшой шрам, украшавший мое лицо, никуда не делся, в чем она смогла убедиться.

– Ты где был все это время, Артуа?

– Со стороны наблюдал, как ты веселишься. Очень хорошо было видно, что ты пользовалась огромным успехом у кавалеров, несмотря на то что они не признали в тебе ее величество.

– Если бы ты знал, сколько мне сделали нескромных предложений… Сейчас я начинаю сожалеть, что всем отказала. Интересно, что бы ты тогда делал?

– Пошел бы в сад и поплакал.

– После того как разнес бы полдворца, не так ли? Видела я твой взгляд, когда ты считал, что у тебя есть повод для ревности.

Я пожал плечами:

– Пока мы вместе, Янианна, я ни с кем не собираюсь делиться тобой – пусть даже совсем чуть-чуть. – Яна затронула слишком больной для меня вопрос, и я не смог сдержаться. – Любимая, это не совсем та тема, на которую мне бы хотелось говорить. Как ты находишь бал-маскарад?

Девушка улыбнулась, довольная, и я сразу растаял.

– Это тебе за то, что так долго не подходил! – Затем глаза у нее заискрились весельем. – Маскарад – это так весело, я даже представить себе не могла. Никогда бы не подумала: всю жизнь знаю этих людей, – она обвела рукой веселящуюся знать, – но признала только нескольких из них. И то лишь потому, что они сами этого захотели. Представляешь, многие себе позволяют такие вещи, каких никогда бы не позволили, если бы их могли признать. Спасибо тебе за это предложение.

Затем, секунду подумав, добавила:

– И все равно ты негодяй, Артуа. Мог бы сказать, как ты будешь выглядеть, чтобы я тебя узнала. Несколько раз меня брали сомнения – уж не ты ли это под ручку с какой-нибудь дамой исчезаешь на целые полчаса…

Мы бродили по залам, разговаривали обо всем на свете, и это было здорово – никто не лез на глаза императрице, стараясь обратить на себя внимание, никто не провожал меня недружелюбным взглядом – словом, мы были как все. Пару раз в укромных местах я тискал пищащую девушку и целовал ее. На обычном балу такого никогда не могло бы случиться – ее величество всегда на виду. Яне это нравилось: от пристального постоянного внимания очень устаешь.

Наконец решив, что настала пора, я подал незаметный знак распорядителю бала. Тот немедленно оказался в центре внимания неведомым и только ему доступным способом. Затем своим уникальным голосом, отзвуки которого метались по залам и достигали самых отдаленных уголков, он объявил, что присутствующих ждет еще один сюрприз, который называется шоколадом – это лакомство, до сей поры им незнакомое. Янианна взглянула на меня, и я ответил ей тоже взглядом: погоди секунду, сама все увидишь.

На специально приготовленные столы под звуки музыки внесли шоколад, но не в жидком виде, как она привыкла пробовать, а в форме конфет и маленьких шоколадок. Выполнены они были в форме разнообразных фигурок животных и птиц, а также в форме сердечек, крестиков, ромбиков, квадратиков и много чего другого. Каждая конфета была завернута в золотую или серебряную фольгу – одного только золота у меня ушло не менее двух килограммов.

Но это того стоило. Знатные дворяне как малые дети разобрали лакомства в считаные секунды, потеряв свою обычную невозмутимость, которая является признаком хорошего тона. Даже Яна, не удержавшись, полезла в самую гущу народа. Вернувшись, она показала мне всего две завернутые в серебряную фольгу конфеты, одна из которых была сильно помята. Она так жалобно посмотрела на меня, что пришлось ее утешить – ведь ты сама хотела, чтобы тебя никто не узнавал. Потерпи еще минутку, шепнул я ей на ушко.

Тем временем в каждой конфете и шоколадке стали обнаруживаться клочки бумаги, на которых были отпечатаны афоризмы, шутки, пожелания и предсказания в шутливой форме. То и дело вспыхивал смех, когда люди обнаруживали их и читали.

Это мое поручение выполнял Коллайн, которому я объяснил суть дела. Когда он спросил, сколько всего таких бумажек нужно подготовить, то получил ответ – тысячи полторы, не меньше. Увидев на его лице глубокое уныние, я прибегнул к шантажу, заявив, что человек, проделавший такой титанический труд, наверняка получит приглашение на маскарад.

Ну на бал-то он попал бы в любом случае, и Коллайн знал об этом, но в удовольствии лишний раз подцепить друга я отказать себе не мог. Тем более что он видел, сколько времени я пропадал на кухне, помогая поварам изготовить тот самый шоколад. Бедняга мучился два дня, но заявил, что изречения повторяться не должны, если только он сам не забыл первых, когда придумывал последние.

Яна развернула конфеты и тут же съела их. Во Вселенной существует очень мало девушек, которые бы не любили шоколад, даже если они боятся себе в этом признаться. На одной из бумажек, обнаруженных Яной, были слова о том, что ее ждет приятный сюрприз от любящего человека. Что было написано на втором, я так и не узнал – меня в это не посвятили.

Только значительно позже Яна проговорилась, какие там были слова: что ей следует присматривать за своим любимым – типа доверяй, но проверяй. Вот же Коллайн! Он составил эти послания замечательно: не было разницы, в чьи руки они попадут, в мужские или дамские.

А с первым посланием получилось здорово, как раз в точку.

Я усадил Янианну в кресло, которое расторопные лакеи поставили перед столом немалых размеров, вновь зазвучала музыка, и в зал внесли ярко украшенную коробку, которую и водрузили на стол. Теперь даже самому тупому из присутствующих на балу стало понятно, кто эта прелестная пейзанка в бархатной полумаске, и перед столиком сгрудилась куча любопытствующего народа. Когда крышку с коробки сняли, ахнули все, и даже я поразился увиденному зрелищу. Перед всеми предстала целая картина из шоколада и других лакомств, изображавшая такую сцену. По дороге к замку ехал шоколадный рыцарь на шоколадном коне, весь в доспехах из золотой и серебряной фольги. В одной руке он держал длинное леденцовое копье, в другой щит, а по обочине дороги росла зеленая леденцовая трава. По синему леденцовому озеру величаво плыли два черных шоколадных лебедя. У замка, сложенного из золотых и серебряных кирпичиков, естественно шоколадных внутри, сверкали купола башен, а из окна донжона выглядывала дама в золотых одеждах. Зеленел лес, в котором прятались шоколадные зверушки, на лугу росли разноцветные цветы. Кроме того, присутствовало еще много всяких деталей, выполненных из того же шоколада. Все это делалось по моим эскизам, но даже у меня захватило дух, когда я увидел воочию, как красиво и реалистично все было выполнено.

Что ж говорить о других? Они тоже застыли под впечатлением.

– Это тоже можно есть? – недоверчиво спросила Янианна.

– Конечно, – небрежно заявил я, ссадил рыцаря на землю и безжалостно, с хрустом отгрыз бедному коню половину крупа вместе с задними ногами.

– Ты зачем съел мою лошадку?! – возмутилась Яна и тут же, взяв лебедя, откусила ему крылышко.

– Ваше величество, и мне, и мне… – загалдели присутствующие. Надо же, получается, что не так уж много и требуется, чтобы они стали вести себя как дети.

Янианна царственными движениями начала раздавать содержимое коробки и наконец раздала все, до последнего лесного зайчишки. Кто-то сразу съедал полученное лакомство, кто-то припрятывал в карман, чтобы похвастаться потом необычным яством, но равнодушных не было – шоколад понравился всем. И еще я заметил, что никто не выбрасывал обертки от шоколада, хотя собравшиеся здесь аристократы, за редким исключением, были самыми богатыми людьми Империи.

Опять поймав жалобный взгляд Яны, я повел ее под руку, вещая на ходу:

– Представляете, ваше императорское величество, совершенно случайно я обнаружил во дворце тайную комнату, в которой находится сундучок, а в нем корзинка… – И таинственно замолчал.

– И что же в этой корзинке, барон де Койн? – спросила заинтригованная девушка.

– О, эта корзинка, леди Янианна, полна самых разных вкусностей – конечно же шоколадных. Есть в ней покрытые шоколадом орешки, цельные и дробленые, а также кусочки фруктов и изюминки. Еще имеются шоколадные конфеты с ягодными и фруктовыми джемами, а также фигурки зверей и птиц, порой весьма диковинных. Одна беда, ваше величество, – злобный колдун заколдовал сундучок, и никто на целом свете не сможет его открыть. Ну кроме одного человека, которому эта тайна ведома.

– Безусловно, человек, которому ведома тайна, – это вы, Артуа де Койн, не так ли?

Я с важностью кивнул: все верно.

– Это действительно так, леди Янианна. И если…

– И если одна особа будет к вам очень ласкова сегодня ночью, то вы снимете чары злобного колдуна и откроете сундучок. Именно это вы хотели сказать, господин добрый волшебник? – засмеялась Яна.

Я опять важно кивнул: именно так.

Девушка жеманно кивнула.

– Я подумаю. А сейчас мне предстоит встретиться с очень милым кавалером, который хоть и не добрый волшебник, но не ставит никаких условий и готов исполнить любую мою прихоть за один только ласковый взгляд. Очень надеюсь, что смогу устоять перед его мужским обаянием, но он такой милый… – И она весело рассмеялась, увидев выражение моего лица. Продолжая смеяться, продолжила: – Пойдемте посмотрим ваши конфеты, барон, а уж после я решу, как мне поступить дальше.

В комнате Яна бросилась мне на шею и нежно поцеловала:

– Ты такой дурачок, Артуа, и я так тебя люблю за это. Неужели ты действительно мне поверил?

Мне не оставалось ничего другого, как вновь кивнуть, теперь уже без всякой важности. Яна снова расцеловала меня.

– У тебя всякий раз такие беспомощные глаза, когда я так говорю, ты становишься совсем на себя не похож. Наверное, я злая, но мне так нравится делать это. Ты меня уже простил?

Я снова кивнул.

– Пойдем к остальным, Артуа, неприлично так надолго пропадать. А вечером… – И Янианна наградила меня таким многообещающим взглядом, что я в очередной раз утонул в ее глазах.

После бала-маскарада шоколад стал очень популярным лакомством при дворе. Яна даже пошутила однажды, что впору награждать орденами из него. Я честно поделился технологией его изготовления на дворцовой кухне, послав туда своего повара. Естественно, секрет его приготовления быстро перестал быть секретом, и шоколад начали делать практически во всех домах столичной знати. И вот тут я с удивлением узнал, что купить какао-бобы можно только у «Торгового дома де Койна». При встрече с Герентом выяснилось, что это целиком его инициатива, подсказанная Коллайном.

С Герентом у меня сложились весьма доверительные отношения: я успел убедиться в его бесконечной порядочности. Все его отчеты о прибылях и расходах просматривал бегло, останавливаясь только на последних страницах, чтобы узнать общий итог. Вообще-то я сам дал ему карт-бланш, разрешая действовать по своему усмотрению, когда дело пахло прибылью или прибыльной перспективой. У него оказался неплохой нюх, чему я только радовался, поскольку самого меня больше интересовали другие вещи, далекие от торговли и извлечения прибылей.

Так вот, оказалось, что все торговцы, поставляющие какао-бобы в Империю из-за границы, с некоторых пор заключили долгосрочные договора с «Торговым домом де Койна». Герент попросту скупил все имеющиеся у них запасы какао-бобов и сделал большой заказ на их доставку, заплатив авансом.

– Вы не беспокойтесь, господин барон, двор ее величества получает их совершенно бесплатно, мы имеем такую возможность.

Вырученные деньги дали возможность завершить строительство в Стенборо задуманного мною центра, хотя с ним все обстояло не совсем так, как я задумывал: найти нужных людей оказалось непросто. Не находилось ни талантливых ученых-самоучек, ни изобретателей, ни механиков-самородков – никого.

В столице было два университета, но, побывав в обоих, я только разочаровался. Не нашлось в них людей, опередивших свой век, – были обыкновенные, достаточно образованные для своего времени люди, но и только.

Чем дольше я размышлял на эту тему, тем больше склонялся к мнению, что таких людей надо растить. Но кому этим заниматься? Сам я для такой роли не подхожу.

Раньше все представлялось простым: нахожу достаточное количество непризнанных гениев, обеспечиваю их морально и материально, и они начинают выдавать на-гора технологии и механизмы – благо я знаю, в каком направлении их нужно развивать. Увы…

Самым существенным, что я смог добиться, было решение Янианны создать еще один департамент к уже существующим – Департамент образования и просвещения. Вот, собственно, и все. Семена хорошие, но всходов ждать придется очень долго, не говоря уже про урожай. Кроме всего прочего, департамент занимался устройством школ бесплатного начального образования для детей неблагородного происхождения. Дело хорошее и стоящее, но насколько удачно все получится, один Создатель ведает: суммы, выделенные на это, несомненно, благородное дело, оставляли желать лучшего, но хоть что-то. Как говорится, лиха беда начало.

Сам же, промучившись несколько дней, решил, что отныне не буду распыляться: определю главные направления на текущий момент и сосредоточусь на них. Одно из них – это создание стрелкового оружия под унитарный патрон, винтовок и револьверов. Также к этому будет относиться создание динамита, вещества крайне необходимого, и не только в военном деле. Строительство дорог и туннелей, горные работы – не счесть областей его применения. А вот секрет изготовления взрывчатки необходимо будет держать в строгом секрете: это не зеркала и не шоколадки. Кроме того, металлургия и производство паровых машин – это пока все, достаточно. Разные мелочи, типа получения из каучука резины, продвигаются без моего участия. Капсому пока не удалось изготовить бездымный порох, но получить резину он смог, вулканизируя каучук с серой.

Однажды мы с Яной полночи катались по столице, и она все удивлялась плавности и бесшумности хода кареты. Еще бы – мои умельцы из Стенборо оборудовали карету колесами с шинами из той самой резины, снабдив ее амортизаторами и рессорами. Естественно, ей захотелось такую же карету. Когда ее увидели и оценили люди из окружения императрицы, то маленький заводик по производству резины обеспечил себя заказами на несколько лет вперед.

Когда по моему вызову из Малых Лук, большой деревни близ поместья Стенборо, прибыл доктор Цаннер, я торжественно вручил ему изготовленный Гростаром микроскоп. Настроив прибор и капнув на предметное стеклышко застоялой воды, я уступил свое место у окуляра Цаннеру – любуйтесь! Тот прильнул и надолго застыл, пораженный. Мне никак не удавалось оторвать его от невиданного зрелища, чтобы поменять предмет наблюдения. Только поздно вечером мы смогли серьезно поговорить – настолько увлекло доктора это занятие.

Я поинтересовался у него дальнейшими планами в области научных изысканий. Внимательно выслушав Цаннера, обратился к нему с заранее продуманной речью:

– Все это хорошо, господин Цаннер, все просто замечательно, но нельзя объять необъятное, и потому у меня к вам серьезное предложение. Мне думается, что вам не стоит метаться из стороны в сторону, а необходимо выбрать одно серьезное направление. Лекарство, получаемое из зеленой плесени, называемой «пеницилл», – вот что должно занимать вас и чему вы должны посвятить себя. Пенициллин – это не панацея, но лекарство, которое избавит человечество от многих и многих болезней, вызываемых теми самыми крохотными организмами, которые были видны в микроскоп. Раненные в бою не умрут от гангрены, простывшие дети – от воспаления легких. Не знаю, удастся ли вам его создать, но это такая цель, которой можно посвятить целую жизнь. Экспериментируйте, ставьте опыты, занимайтесь только этим вопросом, а я обеспечу вас всем необходимым. Объект, из которого можно извлечь данное лекарство, – вы знаете. Получите культуру этих грибков, первыми вашими пациентами будут мышки, а там, глядишь, и до людей дойдет.

К счастью, Цаннер вовсе не такой тщеславный человек, как, например, Капсом, которому помимо результатов необходима еще и слава. Цаннер – истинный ученый, по крайней мере в моем понимании.

Утром я провожал доктора Цаннера, бережно прижимающего к груди обернутый мягкой тканью микроскоп. С кошелем, полным золотых монет, он обошелся не в пример более небрежно – просто засунул его в дорожный мешок.

«Левенгук ты наш, – думал я, провожая его взглядом. – Теперь тебе занятий на всю жизнь хватит»…

Изготовил микроскоп конечно же не сам Гростар, а подручные в его оптической лаборатории, но от этого он был не менее хорош.

Помимо лаборатории Альбрехт имел еще и ювелирную мастерскую, в которой трудилось около двух десятков человек, изготавливающих многочисленные заказы. Кроме того, под его началом была еще и часовая мастерская, специализирующаяся на изготовлении карманных часов, которые вошли в моду сразу, как только появились. Кроунт сделал в Стенборо единственный действующий экземпляр, и я продемонстрировал его Альбрехту. Гростар сразу же загорелся идеей пустить их изготовление на поток. Я свел его с изобретателем, и в результате их совместного труда родились карманные часы, надежные и очень изящные благодаря дизайнерскому таланту Гростара. Дальше было просто – я продемонстрировал их на паре раутов и журфиксов. Аристократия, падкая на всякого рода новинки, живо ими заинтересовалась, что и обеспечило Гростара заказами на долгое время.

Тот поначалу схватился за голову – где я, мол, столько мастеров возьму, изготовление любой шестерни занимает чертову уйму времени! Здесь мне пришлось сказать ему волшебное слово – пресс. Сначала Альбрехт недоуменно посмотрел на меня, затем снова схватился за голову и убежал.

А жаль, мы любили проводить время втроем – я, Коллайн и он. Анри посмотрел на меня недоуменно, и ему пришлось объяснить, что нет разницы между пером для ручки и шестерней для часов. Коллайну тоже хватило пары минут, чтобы понять суть. Штамповка – она и есть штамповка, неважно, где ее применять.

В целях развития металлургии я установил контакт с семьей потомственных сталеваров Монторгейлов, владельцев одного из самых крупных заводов по производству стали, лелея мысль о том, что они станут Круппами своего мира.

Конечно, масштабы семейного дела трудно назвать большими в привычных мне категориях, но в масштабах Империи их производство впечатляло. Там мы пришли к соглашению тоже достаточно быстро: в последнее время семья переживала нешуточные трудности – отчасти из-за неправильного ведения дел, но в основном от действий их прямых конкурентов, которые не стали гнушаться нечестными способами в стремлении разорить Монторгейлов.

Соглашение было полюбовным. Взамен некоторых привилегий моему дому они получили необходимые средства, а также возможность заполучить такие технологии, как мартеновская печь и прокатный стан. Кроме того, пришлось провести разъяснительную беседу с их врагами, чтобы они знали, что им дозволено, а что нет.

Коллайна в горы я так и не отпустил, да он особенно и не рвался, понимая, что основные дела происходят именно здесь. Мы оказались оба правы: Ворон через некоторое время приехал с грузом золота и с известием, что прииск заложен, работает и проблем в ближайшее время не ожидается. Форт же построен как раз в том месте возле брода через реку, где мы так славно бились с вайхами, и удачнее расположения для него не придумаешь.

Янианна полюбила приезжать ко мне в гости без предупреждения. Не то чтобы она стремилась застать меня врасплох – нет, просто ей нравилась моя реакция на наши незапланированные встречи. Хотя о ее визитах ко мне знала вся столичная знать, всякое посещение моего скромного дома она обставляла со всей доступной ей таинственностью. Смешно, но меня это всегда умиляло.

Вот и на этот раз я сидел в кабинете, подсчитывая, сколько прибыли мне принесет продажа партии золота, доставленного Вороном. Буквально накануне мы переплавили его в слитки и перевезли в мой новый дом. Теперь не имело смысла хранить его в банках: в этом доме имелись и узилище, и сокровищница, и даже тайный подземный ход, выводящий к самой набережной реки Арны. Относительно того, что он тайный, – вопрос, конечно, спорный, поскольку не я являлся первым владельцем дома, а следовательно, и не единственным обладателем знаний о нем.

Лишь только немалый сад требовал перепланировки – я хотел видеть его таким же, как императорский, и этим вопросом уже давно занимались садовник с помощниками.

Пройдет пара лет, и он станет таким, каким я его хочу видеть: много зелени, цветущие лужайки, вымощенные белым камнем дорожки, пересекающие его в нескольких направлениях, пара беседок и весело журчащий ручеек. Никакой строгой геометрии, заявил я своему садовнику. Больше всего хочется увидеть уголок дикой природы, и пусть нигде в мире нет садов со столь огромным разнообразием растений, а у меня должен быть. Садовник лишь согласно кивал, уверяя, что обязательно добьется этого, хотя, может быть, и не за один год…

Когда открылась дверь и в кабинет вошла Янианна, я вскочил, приблизился к ней, нежно привлек к себе, поцеловал, затем, не отпуская ее руки, отступил на шаг, любуясь. Как же она хороша в облегающем фигуру длинном платье и с милой улыбкой на лице.

Освободив руку, она прошла по кабинету, осматриваясь.

– И чем же вы тут занимаетесь, барон? – строгим тоном произнесла Яна, как будто бы застала меня в компании полуголых девиц.

– Только что отпустил трех молоденьких служанок – и вот, решил немного заняться делами, денежки посчитать, – радостно сообщил я.

Накануне мы с Янианной посещали театр, где давали премьеру комедийной пьесы. Сюжет пьесы строился на том, что в столицу прибывает молодой провинциальный дворянин в поисках славы и приключений. Этот барон постоянно попадает в нелепые ситуации, связанные с его непомерной гордыней. Ему приходится участвовать в нескольких дуэлях, которые, как правило, срываются, потому что причины их так же глупы, как и их зачинщики. Словом, герои пьесы были выставлены как люди крайне ограниченные, что не могло не вызывать громкий смех зрителей.

Пусть смеются – глядишь, кто-нибудь и призадумается. Пьесу написал молодой, но очень талантливый литератор, которого нашел мне Коллайн. Мы вместе с автором поработали над пьесой, так что получился настоящий водевиль с сатирическими диалогами, песнями, танцами – словом, со всеми атрибутами, присущими этому жанру. Я подписал с ним контракт и предоставил полную свободу творчества.

Он писал пьесы, статьи для обеих моих газет, а одним из заказов стал женский роман, естественно, любовный, с серенадами под балконами, несчастной любовью, жестокими родственниками, всячески препятствующими соединению любящих сердец, но с обязательным счастливым концом. Роман находился в финальной стадии, примерно через месяц он должен был отправиться в печать, и это была еще одна новинка, которой я надеялся приятно удивить Янианну.

Кстати, Гростар смог изготовить печатный станок, и теперь тиражи изданий приблизились к десяти тысячам экземпляров, которые Имперская почта доставляла во все крупные города. Газеты пользовались необычайной популярностью и полностью окупали себя. Правда, большой прибыли они не приносили, но ее никто и не ждал – не та сфера, и совсем другие задачи.

Так вот, в театре, когда мы заняли места в ложе, я извлек из кармана небольшой бинокль, специально изготовленный Гростаром именно для таких случаев. Размерами он был не больше театрального, но обладал, по моей оценке, не менее чем шестикратным приближением, хотя смотрелся он как ювелирное украшение. Я даже как-то шутливо заметил Альбрехту, что если ему в руки попадется коромысло, то он и его превратит в произведение искусства, которое светские львицы станут носить на плечах вместо драгоценностей.

Янианна, привыкшая к новинкам, то и дело появляющимся у меня в руках, поинтересовалась, что это.

Научный прибор, заявил я. Изготовлен специально для того, чтобы рассматривать с высоты ложи декольте сидящих в зале дам. Бинокль был немедленно изъят у меня. Яна даже вздрогнула, когда поднесла его к глазам, не ожидая такого эффекта.

Конечно, зрительные трубы существовали, и даже довольно мощные, но их размеры были несравненно большими. От Янианны бинокль пошел по рукам присутствующих в ложе придворных дам. Они по очереди рассматривали что-то в зале и хихикали.

Я достал второй бинокль, но через секунду расстался и с ним, конечно, не по своей воле. Теперь Яна стала единоличной обладательницей бинокля, а другой так и продолжал ходить по рукам. Уж не знаю, что дамы рассматривали, но занятие им очень нравилось.

Наконец зазвучала музыка, и водевиль начался. Постановка то и дело прерывалась взрывами смеха, но, внимательно следя за реакцией зала, я заметил, что смеялись не все. По всей вероятности, кто-то узнавал себя, но это было чистым совпадением: мы с автором таких целей перед собой не ставили.

Да, судя по реакции зрителей, водевиль еще долго будет пользоваться успехом. Обычно театральные премьеры посещала царственная чета, а после своего восхождения на трон – Янианна. Их мнение о спектакле являлось окончательным вердиктом, затем постановка, в зависимости от реакции правителей, становилась популярной либо тихо сходила на нет. Янианне спектакль понравился, несколько раз она с восторгом поглядывала на меня, зная, что я принимал в его создании самое активное участие.

После окончания водевиля на сцену вызвали автора и наградили бурей оваций. Бедняга чуть не грохнулся в обморок, когда императрица встала в своей ложе и несколько раз хлопнула в ладоши, что являлось высшей степенью признания его таланта.

По дороге во дворец, когда мы остались одни в карете, Яна напустилась на меня за то, что я посмел разглядывать декольте чужих дам, да еще с помощью… как его… бинокля. Это же была шутка, как мог, оправдывался я, и вообще, мне больше нравится трогать, а не смотреть. И тут же получил по рукам, поскольку попытался подкрепить свои слова действиями…

Наверное, традиция отмечать дни рождения возникла только тогда, когда повсеместно появились календари – иначе как можно узнать, что ты родился именно в этот день?

Мысль глубокая и верная, усмехнулся я, глядя на застывшего в глубоком раздумье Коллайна. Через несколько дней ему исполнится тридцать пять – своеобразный экватор жизни и, вероятно, тот самый рубеж, после которого следует подводить первые итоги. Что-то подобное и происходило сейчас с бароном Анри Коллайном, кавалером ордена Доблести и Славы четвертого ранга.

– Анри, – посмел я отвлечь друга от грустных мыслей. В его возрасте почти все уже чего-то добились, обременены семьей, многочисленным потомством и даже готовятся стать дедушкой. А что есть у него? Да абсолютно ничего, кроме этого самого ордена, пары сотен любовных интрижек и некоторой суммы денег, которые он смог заработать благодаря мне.

Причем это уже не мои мысли, это то, что я услышал от него буквально пару минут назад.

– Анри, у меня к тебе есть небольшое предложение, – произнес я вкрадчивым голосом, отчего он заметно напрягся. Как же – ожидает услышать что-нибудь такое, что придется парировать, причем достойно, иначе проигрыш. – Может, все же не станешь пока стреляться из-за того, что не стал еще прославленным полководцем? «Пока» – это пока мы не отпразднуем твои именины. Кстати, у меня есть для тебя подарок, из которого не стыдно пустить себе пулю в лоб.

А подарок для Коллайна я нашел действительно знатный – пару пистолетов работы того же Гобелли в футляре из драгоценного дерева кинди. Оба пистолета были одноствольными – такого, как у меня, я больше ни разу не встречал. Нет, конечно, попадались двуствольные пистолеты, но настолько тяжелые и неудобные в обращении, что выгоды от двух выстрелов подряд напрочь терялись в массе отрицательных качеств. Мой, в отличие от большинства других пистолетов, был несколько меньшего калибра, но это обстоятельство нисколько не умаляло его достоинств.

Эти пистолеты достались мне после одной истории, которая заслуживает того, чтобы о ней рассказать. Ко мне, зная о моих близких отношениях с императрицей, достаточно часто обращались с просьбами о решении той или иной проблемы. Я всегда отказывался, даже не пытаясь вникнуть в суть, считая, что главное – не создавать прецедента, иначе в следующий раз отказать будет значительно сложнее.

Так вот, на одном из раутов в доме Вандереров, где я продолжал бывать от случая к случаю, ко мне обратился некий граф, который попал в опалу еще при жизни императора Конрада III, отца Янианны. Несколько раз он пытался мне объяснить, что немилость императора была вызвана не проступком как таковым, а искусными действиями его недоброжелателей.

Граф пытался через меня добиться, чтобы опала была снята и он мог снова бывать при дворе. Я достаточно ясно дал ему понять, что не буду даже поднимать эту тему при разговоре с ее величеством, не говоря уже о том, чтобы ходатайствовать перед ней о снятии опалы.

Вообще, это палка о двух концах: с одной стороны, принципиальность в подобных вопросах заставляла меня уважать, а с другой – многие аристократы, проводившие большую часть своей жизни в интригах, отказывались меня понимать. Хотя и они время от времени закидывали удочки в надежде, что я все же проглочу наживку.

При дворе даже пошел гулять слух, что наши отношения скоро прервутся, поскольку Яна совсем не прислушивается к моим словам. Этим, дескать, и объясняется моя «принципиальность». Не знаю, как долго бы он гулял, если бы не одно событие, которое не оставило от него и следа…

Очередной слух состоял в том, что меня тяжело ранили на дуэли, и, видимо, кто-то хорошо постарался, чтобы он сразу же достиг ушей императрицы. Янианна, присутствующая на заседании по какому-то важному законопроекту, смертельно побледнела и почти бегом покинула зал, рассказывали потом очевидцы. К счастью, я был дома и разговаривал с садовником, когда в саду объявилась не на шутку встревоженная Яна. Она стала крутить меня, рассматривая со всех сторон, а я стоял в совершенном недоумении, выпучив глаза и широко открыв рот. Наконец закончив осмотр и убедившись, что на мне нет ни одной царапины, она села на скамейку и расплакалась. Мне пришлось долго утешать ее, но я никак не мог добиться, что же является причиной столь внезапного визита…

Вероятно, просьбы направлялись не только через меня, поскольку разговор об опальном графе завела сама Янианна. В общем, граф был помилован без моего участия, но через пару дней мне пришел по почте тот самый футляр с пистолетами. Чертыхнувшись, я захватил его с собой и отправился в дом графа. Напрасно я пытался ему объяснить, что в этом нет ни капли моей заслуги, – все было тщетно, он категорически отказывался принять его обратно. В конце концов, пришлось ему объявить, что я себе их не оставлю, но у меня есть человек, который вполне заслуживает такого подарка. В ответ граф мне сказал, что теперь это мое личное дело, сам же он будет рад видеть меня у себя в любой день.

Вот так у меня и появились пистолеты, которые станут подарком Коллайну буквально через несколько дней…

Коллайн вяло открыл рот, намереваясь что-то ответить, затем махнул рукой и снова углубился в свою хандру. Через некоторое время до него дошло, что застрелиться можно только из огнестрельного оружия, к которому Анри питал непреодолимую слабость, и попытался выяснить подробности. Как же, стану я лишать его такого сюрприза! Хотя у меня заготовлен еще один, нисколько не хуже. Да чего там «не хуже» – когда он узнает о нем, и о пистолетах забудет.

Как-то он признался мне, что у него две мечты, из которых одна уже исполнилась. Я не успокоился, пока не узнал о второй. Теперь она лежит у меня в кабинете, в письменном столе, и дожидается своего времени.

Промучив его еще с четверть часа, я решительно заявил, что с его стороны совершенно неблагородно пытаться выведать у меня подробности. В ответ я услышал, что во всей Империи не найдется более жестокого человека, которому доставляет удовольствие издеваться над близкими людьми.

Тут в дверях показался слуга и пригласил к ужину. Ну вот, теперь еще пару рюмок бренди в качестве антидепрессанта, и больной окончательно поправится. Так оно и случилось.

Справлять свой день рождения Коллайн решил на пленэре. Буквально в паре лиг от столицы имелось живописнейшее озеро, знакомое мне еще по прогулкам с Дианой. Вспомнив о леди Диане, я ничего не почувствовал, а ведь в то время мне казалось, что люблю ее, и люблю очень сильно. Мне вспоминалось, как она смеялась, услышав впервые слово «пикник». Что ее веселило, я так и не выяснил, в староимперском такого слова нет, Анри долго морщил лоб, вспоминая, но не нашел ничего даже немного созвучного.

На берегу озера, так и просившегося на кисть живописца, гуляли пары, белели купола шатров, раскинутых на тот случай, если солнышко, весело светившееся на безоблачном небе, начнет кому-то докучать. Играла музыка, и среди музыкантов выделялся скрипач Эрариа. Тот самый, из императорского оркестра, с нелепой бороденкой на самом кончике подбородка. Правда, бороды у него уже не было: он лишился ее в результате одного нашего разговора.

Встретились мы с ним абсолютно случайно, на городской площади, когда он проходил мимо. Я окликнул его, мы разговорились, и мне пришла в голову мысль пригласить Эрариа в гости, чтобы продемонстрировать новую скрипку, недавно приобретенную мной. Скрипка была несколько больших размеров, чем обычные, и обладала удивительным звуком, какого мне никогда раньше слышать не приходилась. От инструмента Эрариа пришел в восторг.

Они стоили друг друга, эта скрипка и талантливый музыкант. Мы оба понимали, что мое умение играть совсем не стоит этого замечательного инструмента, но и расставаться с таким сокровищем мне не хотелось. Все еще сомневаясь, я пригласил его почаще заходить в мой дом и играть на ней сколько ему вздумается. Тяжело вздохнув, юноша принял приглашение, не выпуская скрипку из рук и лаская ее длинными гибкими пальцами.

Всем он мне нравился, но эта растительность на подбородке… Наконец не выдержав, я поинтересовался, во сколько мне встанет, чтобы он ее сбрил. Эрариа рассмеялся и заявил, что таких денег у меня нет, но если я сумею удивить его, то он сбреет ее тут же, причем совершенно бесплатно.

Ну что ж, почему бы и нет, подумал я и взял в руки гитару. Сначала я заиграл длинный протяжный блюз. Затем, прервав мелодию на середине, начал исполнять тяжелый рок с безумным гитарным соло. Не успокоившись на этом и вновь не доиграв композицию, перешел на очень популярную в моем мире балладу, но прервал и ее, перейдя к следующему номеру своего попурри, исполнив любимый романс.

Эрариа сидел потрясенный – естественно, не техникой моего исполнения, но я этого и не добивался. Просто мне хотелось показать, насколько разнообразной может быть музыка.

Какое-то время Эрариа сидел без движения, затем, решительно поднявшись на ноги, попросил бритву. Я дал ему кинжал и указал на зеркало, висевшее прямо за его спиной. А когда прощались, тяжело вздохнул про себя, хотя и смирился уже с потерей, и протянул Эрариа скрипку. Бессовестно держать ее у себя только потому, что второй такой могу уже и не найти. Он даже вздрогнул, когда понял, о чем идет речь.

– Возьми ее, и давай скорее прощаться, пока я не передумал, – вот и все, что мне удалось вымолвить.

Музыкант, часто кланяясь, пятился до самых дверей, обнимая скрипку так, как далеко не каждый обнимает любимую женщину. По крайней мере, я заставил его сбрить эту ужасную пародию на бороду…

Над берегом плавали аппетитные запахи от очагов, над которыми колдовали повара, коих было никак не меньше десятка. Народу собралось прилично, не меньше сотни человек. Коллайну вся эта затея встала в копеечку, но таково было его желание.

Больше недели он трудился, рассылая приглашения, нанося визиты лично и приглашая через своих знакомых. Собравшиеся разбились на несколько групп. Часть мужчин стала испытывать новые пистолеты Анри, с которыми он не желал расставаться ни на минуту, взяв их с собой. Несколько дам играли в подобие серсо, кто-то фланировал вдоль берега озера, любуясь открывавшимся видом в ожидании приглашения к столу, – словом, все нашли себе занятие.

– Артуа, ведь здесь могут скрываться и дикие звери! – обратилась ко мне одна дама, кузина леди Элоизы. Несмотря на то что именинником являлся Коллайн, основное внимание было приковано ко мне. Полагаю, что большинство и откликнулось на это приглашение в расчете на то, что я прибуду не один.

Увы, накануне я рассказал Янианне о пикнике, который мы организовали по случаю тридцатипятилетия Коллайна, но она восприняла услышанную новость без энтузиазма, и я не стал больше затрагивать эту тему.

– Вполне возможно, леди Кроул, – важно кивнул я в знак согласия. Какие могут быть хищники в окрестностях столицы? Разве что лисы, но они тоже хищники, хоть и мелкие, так что я не солгал.

Заметив, как побледнела бедная леди, и обратив внимание на реакцию нескольких других дам, прислушивающихся к нашему разговору, я продолжил:

– Посмотрите вокруг, леди Кроул, сколько здесь собралось достойных мужчин, настоящих рыцарей. Да пусть на вас накинется даже стая диких свирепых волков – они порвут хищников на мелкие части, и вам останется только рукоплескать своим героям. Разве не для того мужчины рождаются на свет, чтобы защищать своих дам, да и вообще всех женщин, этих бесконечно милых, но таких слабых и беззащитных созданий?

Мужчины, тоже слышавшие этот разговор, выпрямляли плечи и надували грудь – да, мы такие, пусть только подвернется возможность…

Настала пора приглашать всех за стол: прошло достаточно времени, чтобы наши гости нагуляли аппетит на свежем воздухе. По моему скромному мнению, главное – это не что подавать на стол, а когда подавать, ведь сытому человеку любое яство не покажется чем-то особенным, а для голодного даже самое простое кушанье будет вершиной кулинарного искусства. Кажется, время как раз к этому и подошло.

Я уже совсем было собирался подать знак распорядителю, когда по толпе пробежал шум и люди пришли в движение.

– Ее императорское величество, леди Янианна…

И верно, пара карет, украшенных императорскими гербами, в окружении конных гвардейцев, лихо подкатила к нашему, с позволения сказать, лагерю. Не зря мы приехали, читал я на лицах гостей именинника, императрица все же решила почтить его своим присутствием.

Янианна легко выпорхнула из кареты и остановилась, оглядывая встречающих. Императрицу сразу же окружили со всех сторон. В первых рядах стояли уже представленные ей дворяне, сзади толпились, стараясь попасться на глаза, те, кто этой чести еще не были удостоены. Только и слышалось, что ее величество красива неземной красотой, что платье очень идет ее величеству, и все остальное в том же духе, что она привыкла выслушивать ежедневно по многу раз.

Еще раз оглядев всех, Яна уделила внимание и моей скромной персоне, отыскав ее среди окруживших людей. Мы встретились, и, взяв Яну за обе руки, я сказал:

– Отлично выглядите, ваше величество.

– И это все?!

– Конечно нет, леди Янианна. Сияние ваших глаз подобно свету самых прекрасных и таинственных звезд Вселенной, походка ваша легка, как ветерок, колышущий травы на лугу, красота ваша – как солнышко, показавшееся после многих дней ненастья, а… – Тут я посмотрел на декольте Янианны.

– Хватит, хватит, – засмеялась она. – Ты рад, что я нашла время посмотреть, чем ты тут занимаешься?

Я сделал вид, что рассматриваю дам, вертевшихся вокруг, но получил чувствительный тычок в бок и сознался, что очень рад.

– Я совсем ненадолго.

– Леди Янианна, но вы посидите с нами за столом – хотя бы чуть-чуть?

Наконец мы уселись за расставленные в один ряд столы. Янианна заняла место во главе, по правую руку сел я, а по левую именинник.

Первый тост за здоровье виновника торжества произнес я, затем последовало множество других тостов. Все спешили что-нибудь сказать, как-нибудь отметиться в присутствии ее величества.

Обед прошел весело – в разговорах, шутках и взрывах смеха. Затем наступило время десерта, и мы предложили, помимо привычных лакомств, ликер и бренди. Да, именно ликер и бренди, поскольку скрывать их уже не было необходимости.

Все началось с того, что Шлон как-то поставил на стол моего кабинета бутылку темного стекла и, обличительно показав на нее пальцем, гневно произнес:

– Вы только попробуйте это, господин барон!

Я извлек пробку из горлышка, и в нос мне ударил отвратительный запах сивухи. Переборов отвращение, я все же попробовал жидкость на вкус, который полностью соответствовал ее аромату.

– Вы знаете, как это пойло называет продавец? «Откровение богов»! То, что мы пили в походе, вы тоже называли пойлом, но после этого оно кажется мне нектаром! – Шлон никак не мог успокоиться.

Что ж, к такому повороту я был готов. Раз уж продукты дистилляции появились на рынке без моего участия, то я могу налаживать производство, не мучаясь потом совестью, что привнес его в этот мир.

– Шлон, помнится, ты изъявлял желание получить секрет изготовления таких напитков и даже собирался накопить денег, чтобы стать владельцем виноградников и крупным виноделом. Так вот, ты получишь то и другое бесплатно и, надеюсь, через несколько лет возьмешь весь рынок крепких напитков в свои руки.

– Кто? Я? – Лицо Шлона выражало крайнюю степень удивления.

– Конечно, ты. А кто же еще? Ведь ты у нас самый большой ценитель таких напитков, тебе и карты в руки.

Коллайн, присутствующий при разговоре и тоже попробовавший жидкость на вкус, стер улыбку со своего лица.

– Ваша милость, я…

– Не все так просто, Шлон. Владеть твоим предприятием мы будем вдвоем, но моя доля в нем будет чуть больше. Согласись, я ведь тоже рискую и своими деньгами, и своим добрым именем – вдруг тебе взбредет в голову изготавливать нечто, подобное этому. – Я показал на бутылку. – И потом, где гарантия, что ты не станешь основным потребителем своего товара?

– Да я даже в рот не…

Мне пришлось опять перебить его:

– Опять неправильно. Ты что, станешь предлагать покупателям то, чего сам не пробовал? Надеюсь, что со временем ты станешь поставщиком двора ее величества, так что пробовать тебе придется, но найдешь ли ты достаточно сил, чтобы знать меру, вот в чем вопрос.

– Да справлюсь ли я? – засомневался он, но несколько по другому поводу. – Я же никогда не был ни торговцем, ни кем другим, только воином…

– Обязательно справишься, брат, – заверил я его. – Поверь, это не так сложно, как спасать чужую жизнь, не заботясь о своей, а ты это делал, и не раз.

Крепкие напитки всем понравились. Дамам были предложены ликеры, пока всего четыре наименования: персиковый, вишневый, из черешни и из смородины. Мужчины, естественно, предпочитали бренди, но находились и такие, которым больше по вкусу пришлись ликеры.

Потом снова была музыка, танцы, веселье, смех и забавные игры с фантами, легкие закуски… Уже в сумерках, при свете костров, именинник озадачил меня, попросив исполнить несколько песен. Естественно, гитара нашлась незамедлительно, ведь он сам захватил ее с собой. Как мне показалось, получилось отличное сочетание: скрипка Эрариа, гитара и мой голос.

Разъезжались уже в полной темноте, и, наверное, недовольных не было. Императрица так и не покинула нас, как собиралась. Всем пришлись по вкусу новинки в виде ликеров и закусок и мелкие подарки в виде все тех же шоколадных фигурок, завернутых в фольгу из благородных металлов, которыми Анри одаривал всех своих гостей.

Коллайн задержал меня, когда я уже усаживался в карету Янианны, и начал благодарить.

– За что? – удивился я.

– Да за все за это, Артуа. – Он обвел руками вокруг себя. – И еще, естественно, за пистолеты.

– Ну в этом, – я тоже обвел руками вокруг, – целиком твоя заслуга. А мой подарок – так он лежит в комнате у тебя на столе, и надеюсь, что ты ему обрадуешься.

В карете я спросил у Янианны:

– Солнышко, тебе понравилось?

– Да, Артуа, очень. – Ее улыбка на миг осветила полумрак, царивший в карете. Затем она произнесла то, от чего у меня едва не отвисла челюсть: – И всего этого я была бы лишена, если бы сама не приехала сюда.

– Но мы же буквально вчера вечером говорили об этом, и ты ясно дала понять, что у тебя не будет такой возможности…

– Значит, ты плохо меня уговаривал, – услышал я в ответ.

Вот тебе и раз! Ладно, женщины созданы не для того, чтобы их понимали, а для того, чтобы их любили, утешил я сам себя.

Часть дороги мы ехали в полном молчании, причем Яна изредка поглядывала на меня, но я старательно не замечал ее взглядов. Наконец она сама притянула меня к себе, поцеловала, погладила по щеке, и я, естественно, растаял, беспокоясь только о том, чтобы не расплыться по сиденью кареты.

– Ты знаешь, Артуа, тот скрипач – худой длинноволосый юноша…

– Эрариа, – подсказал я.

– Я знаю. Он замечательный музыкант. Но еще он внук той самой женщины, которой ты дал целый золотой… – Она пальчиком поставила на место мою челюсть, которая все же отвисла, и добавила: – Ты был прав.

Я стоял перед строем своих бойцов – их вместе с Проухвом было тридцать один. Люди отборные, один к одному, в основном в возрасте за тридцать, но некоторые и совсем молодые, как Кармон. Парни были одеты в походную форму, резко отличавшуюся от общепринятой в имперской армии. Никакого многоцветья в одежде, никаких долгополых кафтанов, яркого блеска пуговиц и украшений на ножнах сабель и кинжалов. Камуфляж, кираса, прикрытая разгрузочным жилетом, шлем окрашен в защитный цвет и покрыт сверху веревочной сеткой.

Каждый воин имел широкий кожаный пояс с двумя открытыми кобурами для пистолетов, саблю и кинжал. Помимо этого все были вооружены ружьями и дополнительной парой пистолетов, притороченных к седлам. У всех имелись заводные лошади, а если порыться в чересседельных сумах, то можно было обнаружить еще массу интересных предметов, совсем не присущих данному этапу развития цивилизации.

Начинать этот список можно было четырьмя гранатами, отлитыми из чугуна, имевшими рубчатую форму и чеку, а заканчивать фляжкой со спиртом, предназначение которого было сугубо медицинским.

Все имели копья с ременными петлями для удобства обращения и бунчуком из конского хвоста, служившим не украшением, а защитой древка от потеков крови. Также любой мог похвастать зрительной трубой, короткой, но тем не менее хорошей кратности, непромокаемым плащом и кучей всяких мелочей, таких как иголки с нитками, перевязочный материал и даже увеличительное стекло.

Была у нас и пара штуцеров – ружей, имеющих нарезы, но заряжающихся со ствола. Нарезы давали замечательную точность боя, но заряжать штуцеры – целая морока, пока вобьешь шомполом пулю в ствол, пройдет целая куча времени.

Кирасы были изготовлены из стали лучшего качества и имели продольное ребро жесткости на груди – больше вероятности, что кираса выдержит удар сабли или копья, а пуля даст рикошет. На жилетах были пришиты газыри со свертками патронов из промасленной бумаги.

В знаменитой прусской армии Фридриха, которая бралась за образец в России того времени, умудрялись благодаря этому нехитрому приспособлению делать до пяти выстрелов в минуту. Правда, целиться уже не успевали.

Ружья тоже пришлось тщательно отбирать по качеству стволов и единому калибру.

Вообще-то, отправляя парней в поход в вайховские степи, я не настаивал, чтобы они носили разгрузки, а только лишь попросил протестировать их на предмет удобства и практичности. Не понравятся – смело выкидывайте, напутствовал их я.

Не выкинул никто: все единодушно сошлись во мнении, что новинка стоит того, чтобы взять ее на вооружение.

Завтра мы уходили в поход длительностью не меньше двух месяцев, и сейчас был общий сбор на предмет проверки боеготовности.

Сам я тоже был при сабле, поскольку там, куда мы отправлялись, именно она являлась самым полезным холодным оружием. Шпага создавалась для того, чтобы ее тонкое лезвие могло проникать в сочленения рыцарских доспехов, но с развитием огнестрельного оружия потребность в латах отпала, оставив лишь кирасы да кольчуги сложного плетения. Попытки сделать что-то среднее между шпагой и тяжелой саблей тоже не увенчались успехом, одно получалось в ущерб другому.

Там, куда мы едем, доспехов не будет, и шпага моя, символ дворянства, станет скорее обузой, нежели серьезным оружием.

Сабля, ножны которой я сейчас придерживал рукой, нисколько не хуже моей шпаги. Этот клинок мне подарила ее императорское величество Янианна I, нежно любимая мною Яна.

Когда она в очередной раз спросила меня, что бы мне хотелось в подарок, я искренне заявил, что хочу снова увидеть ее в том замечательном черном платье. Помню, увидев в нем Яну, мне трудно было насмотреться на нее.

Яна мило зарделась, а затем посмотрела на меня удивленным взором:

– Ты что, Артуа! Меня ведь может кто-нибудь увидеть! Два раза в одном и том же платье – что подумают люди?

Вот же проблема, подумал я, но озвучивать свои мысли не стал.

В общем, когда я взял саблю в руки и извлек ее из ножен, у меня даже дух перехватило от восхищения: легкий хищный изгиб клинка, узорчатая текстура металла, удобная рукоять… Яна даже немного приревновала меня к ней, заявив, что таким взглядом я должен смотреть только на нее.

– Орлы, завтра все мы отправимся в поход на север Империи, в город Тромер, а затем и еще дальше. Зная, что люди вы не болтливые, скажу вам по секрету: это задание дала сама ее величество императрица Янианна Первая. Она очень надеется на нас, доверяет нам и нисколько не сомневается, что мы с честью выполним эту важную миссию.

Ее выбор – это высокая честь, и мы просто обязаны не подвести ее величество. От успешного выполнения задания в какой-то степени зависит дальнейшая судьба Империи.

Я перевел дух: хватит накачки, теперь нужно выяснить, все ли смогут поехать со мной. Мне совсем некого оставить в столице – если я уведу всех за собой, возможные проблемы здесь попросту некому будет решить…

– Поход будет долгим, трудным и, возможно, очень опасным, поэтому я предлагаю вам еще раз хорошо подумать. Быть может, у кого-нибудь есть веские причины остаться здесь, в столице, – по состоянию здоровья или еще почему-то. Поверьте, это совсем не отразится на наших отношениях, я буду даже рад, если кто-то останется.

Люди стояли, переговариваясь, но никто не заявил о желании остаться.

Это и хорошо, и очень плохо. Радует, что никто не колеблется, хотя в этот раз наша экспедиция не за золотом, не за другими ценностями, а очень плохо – потому что, как я уже сказал, мне совсем некого оставить. Челядь – не в счет. И приказывать не хочу, потому что, возможно, мне будет необходим каждый воин.

Я подождал еще пару минут, затем продолжил:

– Никто не надумал остаться? Жаль. Тогда все, разойдись. Отправляемся завтра с рассветом. Никаких прощаний, возлияний и всего прочего. Считайте, что с этого момента мы уже в походе.

Парни расходились, весело переговариваясь между собой. Нет, ну какие все же орлы подобрались – один к одному, любо-дорого посмотреть.

Все они вернулись из степей почти месяц назад, прииск пришлось срочно прикрыть из-за изменившейся в тех местах обстановки. Ничего, предприятие многократно окупило себя, и теперь в подвале моего дома собралось много брусочков желтого цвета, радующих глаз своим количеством.

Долго они там не задержатся: Герент уже получил подробные указания на этот счет. Частью они касались новых приобретений, таких как верфь для постройки кораблей в Гроугенте, крупнейшем морском порту Империи. В тех же краях он должен приобрести виноградники для Шлона, весело балагурящего сейчас с Броном, еще одним «диким», пополнившим мою команду. Брон – это кличка, как его зовут по-настоящему, я не знал, как не знал и имени его напарника, Жгута, присоединившегося к нам вместе с ним.

Когда-то, после истории, подробности которой мне так и не удалось выяснить, ряды «диких» покинуло шесть человек, три пары – Ворон с Котом, Жгут с Броном и еще два человека, чьи клички тоже остались мне неизвестными. Мои «дикие» встретились со своими бывшими сослуживцами пару месяцев назад в Ингарде, который они проезжали по пути домой. Помня наш разговор в Стенборо, Ворон взял на себя смелость сразу договориться с ними о найме, лучше меня понимая ценность такого приобретения. Естественно, мне и в голову не пришло ругать его за самоуправство, я даже поблагодарил его парой золотых за инициативу, которая в этом случае не стала хуже разгильдяйства. Еще одна пара бывших «диких» где-то затерялась, не ведая о том, с каким нетерпением я жду их в числе своих людей. Но я питал надежду, что это лишь вопрос времени.

На следующий день, когда солнце поднялось над горизонтом, мы ехали уже далеко за пределами столицы, успев миновать пригороды. Я мрачно трясся в седле Ворона, вспоминая предысторию поездки.

…Это случилось три недели назад, при очередной нашей встрече с Янианной. Невооруженным глазом было заметно, что Яну что-то гложет – иначе как можно было объяснить ее нервное поведение? Мы отужинали, затем уединились в небольшой гостиной, и только тогда она заговорила о делах, которые ее волновали:

– Артуа, нам нужно серьезно поговорить.

Я кивнул: нет ничего проще, я уже весь внимание.

Начала Янианна издалека, с разъяснения текущей международной ситуации, затем совершила небольшой экскурс в историю. Потом вернулась к положению внутри Империи и только после этого с надеждой взглянула на меня…

Дело было вот в чем.

Как известно, последнюю пару столетий Империя, владеющая огромными территориями, раскинувшимися от Энейских гор на западе до Агнальского горного хребта на востоке, придерживалась миролюбивой политики. На юге ее владения ограничивались водными просторами океана, а на севере подступали к степям, по которым кочевали бесчисленные орды вардов.

Однажды, заинтересовавшись этим вопросом, я узнал, сколько дней пути от столицы до крайних точек Империи, и вычислил примерную площадь ее территории. Если принять день пути за двадцать лиг, то получается около семи миллионов квадратных километров. Территория огромная, если учесть, что Франция не дотягивает и до шестисот тысяч, а у Великобритании и вовсе меньше трехсот. Да, богатое наследство оставили родители Янианне, подумал тогда я…

Так вот, варды, заселявшие расположенные к северу от Империи степи, всегда были дружественны по отношению к ней. Конечно, имели место мелкие приграничные инциденты, но они не отражали государственную политику вардов. Хотя как таковой государственности у вардов еще не было: управлял ими верховный каган, избираемый на общем курултае. Понятно, что все эти термины звучали по-иному, но так мне более привычно.

Варды торговали с Империей, иногда нанимались в качестве легкой мобильной конницы и никогда не мыслили с ней воевать. Но несколько лет назад в Трабонском королевстве, западном соседе Империи и ее давнем политическом сопернике, пришел к власти принц Готом, возомнивший себя великим завоевателем. С тех пор с северных границ все чаще доносятся вести о том, что лазутчики Готома IV мутят воду среди вардов, подбивая их на военные действия с Империей. Конечно, Империя более могущественная держава по сравнению с Трабоном – и в военном, и в экономическом отношении, но и ей трудно будет действовать сразу на два фронта. Тем более что и на юго-востоке Империи не все так спокойно, как хотелось бы.

Теперь к вардам отправлялось целое посольство во главе с герцогом Иллойским, опытным политиком и вообще хитрым лисом, судя по рассказам. Но не все так просто: варды больше ценят не политическую мудрость, а личные качества людей, безудержную удаль и молодецкую стать.

Янианна продолжила:

– Граф Кенгриф Сток – знаешь такого? – Я кивнул, кто же не знает канцлера Стока, начальника Тайной стражи. – Так вот, он предложил послать еще и тебя.

Не сдержавшись, я крякнул: что мне там делать? Поражать джигитовкой местных вождей, чтобы они склонились на нашу сторону? Не получится, уровень мастерства не тот. Вот спасибо тебе, господин Кенгриф Сток, за заботу о моей политической карьере. Я и видел-то его всего пару раз: крупный мужчина с львиной гривой волос и тяжелым пронизывающим взглядом. Тайная стража Империи занимается и разведкой, и контрразведкой.

– Конечно, ты можешь отказаться, Артуа, – произнесла Янианна.

Конечно, я не могу отказаться, милая. Попроси меня – и я один пойду войной на вардов, ведь тебя действительно заботит положение на северных границах Империи.

– Я обязательно поеду и сделаю все, что смогу. Хотя с трудом представляю, что я смогу там сделать.

– Почему-то всем, в том числе и мне, кажется, что ты можешь добиться всего, чего захочешь. Проблема не в этом…

– И в чем проблема, Янианна?

– Главная проблема в том, что я не хочу отпускать тебя на целых два месяца, Артуа. Я боюсь, что ты не вернешься, или вернешься, но не один, или один, но уже позабудешь меня…

– Мне тоже не хочется уезжать, и причины у меня схожие, – тоскливо протянул я. – Ты тоже можешь позабыть про меня, найти кого-то другого. И пояса верности здесь не в ходу…

– Какие еще пояса верности? – недоуменно протянула Янианна.

Пришлось вкратце объяснить ей предназначение и устройство этого приспособления.

– Артуа, ты серьезно?

Я с самым серьезным видом покивал, рассмешив ее до слез. Наконец она успокоилась.

– Мне он не понадобится, милый. А вот тебе-то как раз и не помешал бы, – улыбнулась Яна, затем ей в голову пришла новая мысль: – Артуа, дорога опасная, северные территории всегда были неспокойными. Ты сможешь подобрать себе рыцарские латы в императорской оружейной и…

Тут, не выдержав, расхохотался я, представив себя во главе отряда в полном доспехе с длинным копьем в руке и развевающимся на шлеме плюмажем. Латы сверкают на солнце, забрало закрыто, бедный конь понуро несет седока, мечтая о том, чтобы сбросить его где-нибудь вместе со всем железом. Утром мне помогают взобраться на коня, вечером заботливо с него снимают…

– Варды согласятся на что угодно, увидев меня в таком грозном виде. Вы только прикажите, леди Янианна, – меня облачат в доспехи, отнесут в кузню и заклепают. Когда вернусь, их снимут, и даже пояс не понадобится…

– Артуа, я забочусь о тебе, – обиделась Янианна.

Я оборвал свой идиотский смех.

– Герцог отбывает через две недели, – наконец произнесла Яна.

Немного подумав, я принял решение:

– Мы отправимся через три. И, если даже не догоним его по дороге, он дождется нас в Тромере. Мы поедем с заводными лошадьми и сможем покрывать большее расстояние за дневной перегон.

Янианна согласно кивнула: еще одна неделя перед разлукой – это не так много, и все же…

– Тебе что-нибудь понадобится? Деньги, люди, еще что-то…

– Нет, денег достаточно, а люди у меня свои, и мы доверяем друг другу. Только одна просьба, и ты знаешь, о чем она.

Яна кивнула:

– Не сомневайся, Артуа, мне не нужен никто, кроме тебя. Ты только возвращайся поскорее, сразу же, как только сможешь. Поверь, мне очень не хочется отпускать тебя, но эти люди – и граф Сток, и другие – убедили меня, что именно ты очень можешь помочь герцогу. Ты ведь все знаешь и все можешь…

Очень приятно слышать такие слова от любимой женщины, но совершенно очевидно, что за всем этим кроется интрига, чтобы спровадить меня под благовидным предлогом. Два месяца – срок достаточный, чтобы сердцем юной императрицы смог завладеть другой мужчина, более ей подходящий. Но не поехать я не могу, Янианна искренне верит в то, что говорит. Мне надо гордиться, что я нужен ей не только для любовных утех: она верит, что я смогу помочь в разрешении одолевающих ее проблем.

С самым мрачным настроением я ехал в голове отряда по дороге, ведущей строго на север. Остальные, видя мое состояние, старались не беспокоить меня по пустякам, и я был очень им благодарен.

К вечеру мы достигли Мойса, небольшого городка, известного своими кружевами. В принципе мы смело могли бы двигаться еще часа три, но для первого перехода было вполне достаточно. Это в следующие дни придется по большей части вставать биваком, поскольку остановки на ночлег часто будут приходиться на чистое поле или лес. Расположение постоялых дворов на всех имперских трактах рассчитано на обозы. Мы же практически постоянно движемся рысью – благо у всех имеются заводные лошади.

Мое новое приобретение, молодая резвая кобылка, названная Мухоркой в честь моей первой лошади этого мира, была не аргхальской породы, но Ворону, тому, что с хвостом, она очень понравилась.

В Империи существует семь трактов, расходящихся от столицы в семь разных сторон. На трех из них я уже был.

По Сверендерскому тракту впервые прибыл в столицу, по нему же возвращался после визита в Золотой каньон.

По Трондетскому мы в него добирались, а по Мулойскому я ездил добывать себе дворянство. По Тромерскому мы двигались сейчас, и мне оставалось побывать еще на трех. На самом коротком – Гроугентском – всего три дня пути нашим темпом до города Гроугент, морского порта, расположенного на берегу Тускойского залива.

Море… Господи, как же я люблю его вечную красоту и вечную изменчивость. Море может ласково плескаться у самых ног, а может гневаться и биться о прибрежные скалы громадными валами. Может кружить кораблики и забирать их в свою пучину. Но как же сладко пахнет берег, когда ты не был на нем несколько месяцев. И вот еще не видишь его, он еще за горизонтом, но уже чувствуешь его запах. Они стоят друг друга: море – чтобы в него уходить, и берег – чтобы на него возвращаться…

Следующий тракт следовал на юго-восток и назывался Караскерским. О нем я еще ничего не мог сказать, кроме того факта, что проходил он через плодородную степь, занимавшую всю юго-восточную часть Империи.

И последний тракт, Коллейнский, доходил до города Коллейна, расположенного у самых Суломских гор. Я как-то спросил у Анри, не родом ли он из тех мест, слишком уж созвучно – Коллейн и Коллайн. Он ответил, что родился в окрестностях Южного Мулоя.

Мне сразу вспомнилось, как, возвратившись ранним утром в свой дом после его именин на берегу озера, я застал его сидящим за столом с разложенными на нем бумагами. Это были документы на собственность его родового поместья и являлись моим главным подарком. Поместья Анри лишился еще в далеком детстве, когда остался без родителей. Опекуном Коллайна стал герцог Пулойский, который позаботился о том, чтобы прибрать имение в свои руки. Герцог дал Коллайну неплохое образование, но не по доброте душевной – просто Анри и родной сын герцога были сверстниками, и преподаватели обучали их в равной мере.

Затем Коллайн долго пребывал в свите герцога, все же надеясь получить поместье обратно, но тщетно – дальше обещаний дело так и не пошло. Наконец они здорово рассорились, и Анри пустился в свободное плавание, которое продолжалось несколько лет, пока не влип в какую-то историю, в подробности которой так меня и не посвятил. Но я не очень беспокоился на этот счет, поскольку знал его как человека чести.

Поместье это, рассказывал Анри, представляет собой захудалую деревеньку с клочком неплодородной земли и большим каменным домом, давно пришедшим в запустение.

Когда я застал Коллайна в его комнате с документами, подтверждающими его собственность на имение, на глазах у него блестели слезы. Я попытался незаметно ретироваться, но Анри попросил остаться. Немного помолчав, он спросил:

– Почему?

– Что «почему», Анри? – Мне действительно был непонятен его вопрос.

– Почему ты сделал это, де Койн? Ведь я знаю, что ты никогда ни о чем не просишь ее величество – об этом даже в обществе немало пересудов. Почему ты попросил ее именно об этом? Ведь герцог достаточно весомая фигура, и ее величеству не совсем удобно лезть в такие дрязги, тем более что дело касается какого-то мелкого барона?

Я помолчал минуту, обдумывая ответ. Янианна, когда услышала эту просьбу, немного разволновалась. Ведь дело обстояло именно так, как только что сказал Анри. Она тоже задала вопрос – зачем мне это нужно? Еще Яна сказала, что для меня лично она сделала бы все, что угодно, но здесь кто-то совершенно чужой, почти незнакомый. Я ответил, что Анри – человек, который, не задумываясь, спас мне жизнь, рискуя собственной. И у него есть мечта всей жизни, а я даже не прошу, просто спрашиваю – возможно ли такое в принципе?

– А у тебя какая мечта всей твоей жизни? – спросила она.

– Хочу быть твоим единственным мужчиной, ровно столько, сколько мне отпущено в этой жизни, – не задумываясь, ответил я…

– Ты неправ, Коллайн. Я ведь не просил Янианну, я просто поинтересовался, есть ли возможность вернуть поместье его законному владельцу. Оказалось, что это возможно, вот и все.

Анри с сомнением покачал головой. Уж кому, как не ему, знать о такой возможности. Чтобы переменить тему разговора, я задал вопрос сам:

– Что ты теперь намереваешься делать? Немедленно отправишься в имение?

Коллайн покачал головой:

– Нет. Сейчас очень много дел, требующих немедленного разрешения. Хорош я буду, отблагодарив тебя таким образом…

Мы едем уже неделю и три дня, еще через два должен показаться Монтенер, далеко не самый мелкий город, в котором у меня уже есть собственный заводик, скорее даже мастерская по производству все тех же зеркал. Там я запланировал сутки отдыха. Пока все идет по графику, мы даже немного опережаем его. Справа блестит широкая полоса Арны, полноводной реки, пересекающей всю Империю с севера на юг, протекающей рядом со столицей и впадающей в Тускойский залив. Гроугент как раз и расположен в устье этой реки.

Арна величаво несет свои воды, иногда разливаясь широкими плесами. После Монтенера река изменится, рассказал Нектор, неоднократно бывавший здесь за время службы. Течение будет более быстрым, появятся перекаты и пороги, река станет несудоходной. После Монтенера останется половина пути к Тромеру, месту, откуда начнется наша экспедиция в стойбища вардов. И дорога изменится: покрытие из каменных плит только до Монтенера, затем начнется грунтовка, одно название, что тракт.

– И пыли будет! – страдальчески сморщился Нектор. – Еще начнутся Майронские леса, прибежище множества негодяев и разбойников. Они огромные, эти самые леса, настоящие чащобы, бродить по ним можно бесконечно. Поговаривают, что в них скрывается целое разбойничье королевство со своим королем. Дорога проходит по самому краю леса, а с другой стороны течет Арна. Когда я служил егерем, наш полк несколько раз пытался навести в лесах порядок, но это задача для целой армии.

– А пираты на ней имеются? – спросил я, поглядывая на реку.

– Пираты? – переспросил Нектор, на секунду задумавшись. – Нет, ни разу об этом не слышал.

В Монтенере мы задержались до следующего утра, прибыв в него сразу после полудня. Времени достаточно, чтобы отдохнуть, привести себя в порядок и так далее.

У меня при себе была бумага, имевшая личную печать и подпись ее величества, а также печать Имперской канцелярии, документ грозный на вид и по содержанию. Как обычно, предъявителям такого документа предписывалось оказывать всяческое содействие, немедленную помощь в случае необходимости, и я даже мог получить с ее помощью довольно значительную сумму денег у наместников. Причем документ у них не оставался, только на полях делалась пометка с датой и суммой выданных денег.

Посмотрев бумагу на свет, я не обнаружил никаких степеней защиты – ни водяных знаков, ни вкраплений разноцветных волосков, словом, вообще ничего. Бумага высшего качества, и только лишь. При необходимости ее легко можно подделать. Мне бы это, конечно, и в голову не пришло, но сам факт такой возможности…

Когда Коллайн заинтересовался моими исследованиями, я объяснил ему, какой должна быть бумага, предназначенная для подобных целей. Тогда можно будет делать и бумажные деньги.

– Бумажные деньги? Какой в этом смысл? – проявил скептицизм Анри.

– Не скажи, со временем все к этому и придет. Ты видел когда-нибудь монету в сто золотых имперских крон?

Коллайн отрицательно покачал головой:

– Таких монет нет, де Койн. Представляешь, каких размеров она должна быть?

– Вот ты сам и ответил на свой вопрос, Анри. Например, я выпущу банкноту и напишу на ней номинал: сто золотых имперских крон. Конечно, отпечатаю ее не я, а Имперский банк, который и укажет, что обеспечивает купюру полновесным золотом самой высшей пробы. Когда покупатель совершит крупную покупку, торговец сможет при необходимости посетить банк и обратить такие бумажные деньги в соответствующее количество звонких монет. Но какой ему смысл носиться с целым мешком металла, когда он и сам сможет при необходимости расплатиться этой купюрой или разменять ее на несколько более мелких, достоинством в десять или пятьдесят крон.

– Но бумажные деньги крайне недолговечны, они могут порваться или сгореть…

– Ничего страшного, недолго отпечатать новые купюры – главное, чтобы количество золота в Имперском банке им соответствовало.

– А что будет, если напечатать бумажек больше, чем золота?

– Будет инфляция, Коллайн, и деньги обесценятся. Вырастут цены на товары и услуги, но это регулируемые процессы, ничего страшного не произойдет: ведь золото останется у государства.

Я еще долго объяснял ему все преимущества такой реформы, рассказывал о государственных займах и рынках ценных бумаг вообще.

В заключение разговора Коллайн поинтересовался, был ли у меня разговор с ее величеством на подобную тему. Я улыбнулся, погружаясь в воспоминания.

Да, мы разговаривали с Янианной на эту тему, и не раз. Она даже заявила мне как-то, что выпустит бумажные деньги, причем немедленно и только для меня. «Видимо, ты привык к ним больше, поскольку не желаешь принимать от меня те, что имеют обращение в Империи. Неприлично, когда императрица не одаривает своего любовника всякими благами – имениями, титулами, золотом и орденами. Теперь же у нас будет все, как у людей, – сказала она. – А то, что блага бумажные, так на то воля самого фаворита, горячо любимого императрицей, потакающей ему во всем».

Яна долго смеялась, глядя на мое ошеломленное лицо. Но разговор наш нашел продолжение, и хотя до выпуска бумажных купюр было еще очень далеко, однако намерение сделать бумагу гербовой и защищенной обратилось в конкретные действия: при Имперской канцелярии появилась своя фабрика по ее производству.

Коллайн перебил мои воспоминания вопросом:

– Не поделишься?

– Извини, Анри, но это мое, личное, – ответил я.

В Монтенере мы с Анри остановились в доме местного наместника, герцога Монтейского. Хотя герцог Иллойский покинул город чуть больше недели назад, мы привезли с собой целую кучу столичных новостей, кроме того, для герцога Монтейского не были секретом мои отношения с императрицей.

Наши люди разместились в расположении егерского полка, где для них нашлось все необходимое – и стол, и кров, и отличная компания.

Нас же ждал раут в доме герцога, на который собралась вся местная аристократия. Вечер прошел удивительно хорошо, мы с Анри вели себя скромно, совсем не кичась своей столичностью и близостью ко двору. Как мне показалось, большинство присутствующих прибыло только для того, чтобы посмотреть на фаворита Янианны I, о котором, как мне не раз передавали, ходило много слухов по всей Империи.

Конечно же мы пользовались повышенным интересом у женщин. Мне пришлось напялить на себя оба своих ордена и гигантскую золотую зубочистку, как я всегда называл свою наградную шпагу. Правда, Коллайн всегда морщился, услышав такой пренебрежительный отзыв о ней.

Мне пришлось отказать нескольким дамам во взаимности в ответ на их излишнюю назойливость. Неправа была Янианна, сказавшая, что мы, мужчины, любим одну женщину, а спим с кем получится.

Нет, когда любишь женщину по-настоящему, такого не может быть. А если может быть, то, значит, и любишь не по-настоящему, не до безумства.

У Коллайна такой проблемы не было, поэтому на следующий день, когда мы поехали дальше, он усиленно зевал и тер глаза кулаками, пытаясь перебороть сон.

Майронский лес начался сразу за Монтенером и теперь будет нас сопровождать почти до самого Тромера. Дорога действительно стала значительно хуже – узкой, пыльной и извилистой. Но сам лес мне понравился – точная копия сибирской тайги. Мачтовые сосны с золотистой корой, густая тесная поросль ельника во влажных низинах, малинники, заросли иван-чая вдоль лесной опушки, мелькнувшая среди зеленой кедровой кроны рыжая белочка – все напоминало именно о ней.

Несколько ночевок на берегу Арны, уже бурлившей на перекатах и пенящейся в тихих заводях, – и дорога пошла на подъем.

– Скоро перевал, но сегодня мы до него не доберемся. Там, наверху, – деревянный мост через пропасть, а за ним спуск по горному серпантину. Когда спустимся с перевала, нашим темпом до Тромера останется четыре дня. Ходко идем, не иначе послезавтра догоним его сиятельство, – сообщил мне, подъехав, Нектор.

Но получилось совсем иначе: мы потеряли на перевале два полноценных дня.

Когда отряд взобрался на перевал, нашим глазам открылась следующая картина: от моста остались только обугленные останки, среди которых уже копошились строители. Прибыли они из расположенного на другом берегу обрыва селения с лаконичным названием Тог. Увидев нас, строители очень обрадовались: теперь появилась возможность перебраться через двадцатиметровую пропасть по веревке, надежно закрепленной на нашей стороне.

Пока парни крепили ее, я подозвал Нектора и поинтересовался, есть ли объездной путь. Тот отрицательно покачал головой – не знаю, вполне возможно, что и существует, но ему он неведом. Перебравшиеся на нашу сторону строители рассказали, что объезда как такового нет, но можно спуститься с перевала назад, перебраться через Арну, пройти некоторое расстояние по ее левому берегу и форсировать ее снова. Этот путь займет те же три-четыре дня, что и на постройку нового моста. Но если господа дадут своих людей, чтобы помочь в строительстве, то постройка займет времени намного меньше.

Почему бы и нет? Я и сам с удовольствием помахал топором, валя вековые сосны и обрубая сучки почти лигой ниже перевала. Затем бревна лошадьми буксировали наверх, впрягая по паре голов. Коллайн тоже порывался схватиться за топорище, видя, как ловко получается у меня. Но я отослал его пристреливать штуцер, который был изготовлен специально для него, намекнув, что хорошо бы использовать мишенью молоденького оленя или еще какую-нибудь вкусную живность. Анри понял намек правильно, и вечером наш лагерь заблагоухал похлебкой из свежего мяса.

От топора у меня на следующий день горели ладони и ломило плечи, но все же дело того стоило: я заметил, что парни поглядывают в мою сторону с уважением.

Ночью из ущелья дул пронзительный ветерок, но в нашем арсенале имелось достаточное количество палаток, одинаково непроницаемых как для влаги, так и для ветра.

Анри попытался выяснить, кто и зачем сжег мост. Строители только пожимали плечами, а их начальник, деревенский староста, предположил, что мост сожгли бандиты – такое бывает раз в несколько лет, заверил он. Им же самим жечь – никакого смысла, если господин думает об этом. Ответственность за состояние моста и его целостность лежит на жителях Тога, которые с этого только и имеют что небольшую скидку в податях.

К вечеру второго дня мост был закончен, и я сам обновил его, проехав первым на Вороне. Мы перебрались на другую сторону и заночевали. Продолжать путь в надвигающейся темноте по незнакомому пути нам отсоветовали.

Взяв с утра на отдохнувших лошадях повышенный темп, к вечеру мы преодолели приличное расстояние, покрыв почти тридцать лиг. Дорога, спустившись с перевала, снова пошла вдоль Арны и стала более каменистой. Лес отдалился от нее, встав темной стеной вдоль высокого речного берега. Когда мы останавливались на ночлег, деревенька Тог осталась далеко позади, мы проскочили ее не задерживаясь. Лишь Шлон успел на ходу выразить восхищение молодицам, уступившим нам дорогу. Комплимент им понравился, и они проводили отряд улыбками, махая нам вслед платочками.

Мы в очередной раз перешли с рыси на шаг, чтобы дать отдохнуть лошадям, рассчитывая пересесть на заводных после привала. Но тут из-за поворота дороги показалось селение, вернее, не селение, а то, что от него осталось: деревня была выжжена дотла. И случилось это не далее чем вчера, с ходу определил Нектор.

На мой вопрос, как она называется, он лишь покачал головой: так далеко я еще не забирался. Доехав до околицы, мы остановились, каменея лицами: те, кто это сделал, были настоящими зверями.

Прямо у наших ног лежал труп мужчины, которого долго волочили за конем на аркане, перед тем как истыкать всего копьями и бросить.

Чуть дальше, на траве, у самого плетня крайнего дома, лежало тело молодой девушки, совсем девчонки, которую долго насиловали, а затем еще живой вспороли живот. И она, эта девочка, ползла к плетню своего дома, еще не веря, что все это случилось с ней и она умрет. Нет, она не может умереть – ведь она еще так молода, а вчера папа привез из города красивые бусы, и один парень сказал ей, что она и сама очень красивая…

Она ползла к плетню, а выпавшие из живота кишки волочились за ней, и сейчас над ними кружили жирные зеленые мухи.

Чувствуя, что сейчас на глазах выступят слезы и у меня не получится их удержать, я до боли прикусил губу.

Мы проехали через деревню в гробовом молчании и остановились на противоположном ее краю. От деревни мало что осталось – ее спалили дотла, и от пепелищ исходил жуткий сладковатый запах сгоревшего человеческого мяса. Было много трупов, в основном мужских, но попадались и детские, и тела совсем старых людей. Стояла абсолютная тишина: ни лая собак, ни рева голодных домашних животных, ни кудахтанья птиц…

– Командир, там живой кто-то есть, – почему-то шепотом сказал Шлон.

За заросшим крапивой, полуразрушенным от ветхости сараем сидел на коленях старик, крепко прижимая к себе маленького мертвого мальчика. Голова ребенка была откинута далеко назад, а взгляд его широко открытых незрячих глаз был устремлен в небо. Старик не шевелился и не произносил ни звука, лишь изредка его тело сотрясала короткая дрожь.

Мы осторожно отъехали от него и остановились.

– Что будем делать, командир? – спросил все тот же Шлон.

Я оглядел парней: все выглядели мрачновато, но спокойно, лишь Кармон судорожно пытается сдержать тошноту.

– Я слышал, что егеря могут распутать любой след, а у нас их двенадцать человек, пусть и бывших.

– Артуа… – начал Коллайн.

Нет, Анри, ты не черствый человек. Ты просто человек долга, а долг у нас сейчас один – прибыть в Тромер вовремя. Да, мне будет неудобно оправдываться за опоздание, потому что я не стану прикрываться именем императрицы. Но мы ни за что не проедем, Анри.

Я уже набрал воздух в легкие, чтобы сказать – знаю, что мы здорово опаздываем, но сейчас меня больше интересует вопрос, что делать с заводными лошадьми – ведь они будут только задерживать нас, когда услышал:

– Артуа, у тебя кровь на подбородке.

Я ладонью смахнул кровь с подбородка, только сейчас почувствовав боль в прокушенной губе…

Мы погнались за бандитами, бросив заводных лошадей на огороженном поле, с которого уже некому будет снимать урожай. Впереди отряда ехало три тройки следопытов, стараясь охватить как можно больше площади, чтобы не потерять след.

– Как же так, ваша милость, – недоуменно спрашивал меня Прошка, – даже вайхи, наверное, не такие злодеи.

– Все начинается с того, Проухв, когда кто-нибудь убьет невинного человека. Может быть, в первый раз ему будет трудно это сделать, но во второй – значительно легче, а затем он будет получать от этого удовольствие. И тогда престанет быть человеком, а станет зверем. Ты знаешь, Проухв, есть такое животное, медведь. Обычно он сторонится человека, но стоит ему хоть раз попробовать человеческого мяса – и все, он становится людоедом, который постоянно охотится на людей. Те, которых мы преследуем, перестали быть людьми, их, как медведей-людоедов, уже нельзя изменить, их можно только уничтожить.

Мы догнали бандитов на следующий день к вечеру. Они пытались замести свои следы, и делали это довольно искусно. Но не смогли обмануть людей, собравшихся у меня в отряде.

Сначала на месте их ночной стоянки мы обнаружили два трупа молодых женщин, которых они не удосужились даже прикрыть ветками или лапником. И наконец, уже перед самой темнотой, мы настигли бандитов, которые встали лагерем, готовясь к ночлегу. Для стоянки они выбрали небольшой луг на берегу бурной речушки.

«Больше сотни, – думал я, рассматривая лагерь через бинокль. – Для банды это очень много, не иначе в этих чащобах действительно существует если и не королевство, то, по крайней мере, большие селения, способные прокормить столько народу. Эти явно пришли за женщинами, их и сейчас осталось не меньше двадцати, бедняжки».

Со стороны лагеря донесся довольный гогот, когда одна из женщин попыталась дать отпор насильнику, захотевшему немного любви. Мне хорошо было видно, как, подбадриваемый своими товарищами, он ударил женщину по лицу и повалил ее на землю прямо возле костра.

– Ваша милость, – негромко заговорил подъехавший ко мне Грегор, боец, принятый мною в отряд совсем недавно, – мы можем подкрасться краем леса совсем близко к ним, и они не успеют подготовиться.

Нет, Грегор, мысль толковая, но сделаем мы по-другому. У меня не хватит терпения куда-то еще красться – вот они, совсем рядом. Перед глазами, как наяву, возникла хрупкая фигурка мертвой девушки, лежащая на траве.

– Парни, – обратился я ко всем, – те, кто чувствует то же, что и я, присоединяйтесь!

Выехав на открытое место, остановился, поджидая остальных. Выехали все, выстраиваясь в один ряд, в лесу не остался никто. Мы постояли минуту, глядя на заметавшихся бандитов. Затем, все так же молча, без команды, рванулись вперед. Никто не кричал, нагоняя адреналин, слишком уж свежа еще была картина, увиденная нами сутки назад, и этого было достаточно.

Я обнажил клинок и опустил руку, чтобы наполнить кровью для более мощного удара. И снова не смог понять, как «диким» удалось меня обогнать. У них отличные лошади, но вчистую проигрывают моему Ворону в резвости, и тем не менее факт остается фактом: их спины опять маячили впереди меня.

Бандиты прибыли сюда конными, их лошади паслись на лугу возле самой воды. Поняв, что они не успеют добраться до них, разбойники попытались организовать оборону. Но я не для того потратил столько времени, сил и золота на подбор своих людей, чтобы какая-то жалкая шайка мерзавцев смогла оказать сколь-нибудь достойное сопротивление. Прорвавшись по центру лагеря, мы пронеслись по нему ураганом, безжалостно рубя всех, кто попадался под руку. Спутать было невозможно: бандиты не взяли в плен ни одного мужчины, а только лишь женщин.

Страшное зрелище, когда конница рубит пеших, не вооруженных длинными пиками. Удары сабель размашистые, разваливающие тела чуть ли не до пояса, а бойцы придают им еще большую силу, приподнимаясь в стременах и опускаясь в момент удара. Мне так и не удалось полностью утолить туманящую мозги ярость, хотя и я нанес несколько ударов клинком и разрядил оба ствола своего пистолета.

Мы смели нестройные ряды бандитов, сгоняя их к центру и беспощадно расправляясь с ними. Уцелели только те, кто, отбросив оружие, рухнули наземь.

Вскоре все было кончено: оставшиеся в живых бандиты ничком лежали на земле, боясь даже пошевелиться – любое движение пресекалось ударом клинка.

Я спешился, передал поводья Прошке и встал перед главарем, единственным бандитом, оставшимся на ногах. Смотрел на него и никак не мог понять, что же отличает его от нормальных людей? Никаких мощных надбровных дуг, массивной нижней челюсти и злобно горящих глубоко посаженных глаз. Смотрел и думал, что не смогу убить его вот так, безоружного, хотя он тысячу раз заслуживает любую из казней, которые придумало человечество.

Главарь стоял, стараясь выглядеть спокойным и твердо отвечать взглядом на мой взгляд. Это ему почти удавалось, но только почти, поскольку в глубине его глаз все же притаился страх за свою шкуру.

Как мне хотелось, чтобы он схватился за саблю, – вон она, торчит буквально в паре шагов, воткнутая в землю под острым углом. Но главарь ничего не делал, то ли прочитав нечто в моих глазах, то ли потому, что рядом стоял Ворон.

Когда бой уже почти закончился и все оставшиеся в живых бандиты сдались в плен, кроме нескольких успевших броситься в реку, атаман стоял возле самой воды, держа в каждой руке по сабле. Видимо, он решил достойно погибнуть, поскольку понимал, что мы не станем стрелять либо бросаться на него толпой.

Ворон посмотрел на меня, и я ответил взглядом – постарайся оставить его в живых.

«Дикий» спрыгнул с лошади и неспешно направился к нему, тоже имея в каждой руке по клинку. Главарь, взбодрив себя рыком, бросился навстречу, занеся обе сабли для удара. Только в самый последний миг, когда клинки бандита уже почти коснулись его, а я уже едва сдерживал крик, Ворон сделал неприметное движение. Миг – и сабли бандита разлетелись в стороны, еще миг – и Ворон уже стоял вплотную, прижимая один клинок своей сабли к его шейной артерии, а другой – к бедренной артерии. Затем, коротко взглянув ему в глаза, он презрительно отвернулся и зашагал, вкладывая сабли в ножны.

Но я не «дикий», мне его умения никогда не постичь, как бы он сам ни льстил мне, когда мы схватывались в учебном бою. Шансы у нас примерно равны – давай же, действуй!

Но нет, главарь не нашел в себе мужества на схватку после того, как Ворон обошелся с ним, как со щенком.

Ночь прошла беспокойно: стонали раненые бандиты, выли освобожденные женщины, оплакивая свою несчастную судьбу и погибших родственников. Из наших убили одного человека и нескольких ранили – к счастью, достаточно легко, чтобы они не стали обузой для остальных.

Утром мы двинулись обратно к деревне, названия которой я так и не успел узнать.

– Что делать с ранеными бандитами? Тех, кто не сможет идти сам, больше десятка, – поинтересовался Коллайн.

– Скажи здоровым, что у них есть выбор – нести раненых на руках или помочь им перестать мучиться, – не задумываясь, ответил я.

Не хватало нам еще заботиться об этих выродках! Но и добивать раненых никому не хотелось. Бандиты предпочли второй вариант.

Обратная дорога далась тяжелее: почти тридцать пленных, за которыми нужен постоянный присмотр, и около двадцати женщин, которые тоже требовали к себе внимания. Впереди ехал дозор, состоящий из двух пар егерей, за ним плелись пленные бандиты, потом двигалось основное ядро нашего отряда, женщины – кто пешком, кто на захваченных лошадях, – табун трофейных лошадей и, наконец, еще один дозор, тоже из четырех егерей. Ненадолго остановившись, чтобы похоронить тела двух женщин, мы продолжили наш путь.

Следующая ночевка далась еще тяжелее – люди устали, не хватало пищи.

Попыток побега не было, пленники шли с покорной обреченностью, хотя отлично представляли, что ждет их в конце пути.

Когда до несчастной деревни оставалось совсем немного, один из бандитов бросился ко мне. Кот преградил ему дорогу, но пленник и не пытался наброситься на меня, он попытался купить себе свободу.

– Ваша светлость, – на всякий случай он добавил мне благородности, – я знаю, здесь недалеко зарыто золото, много золота. Заберите все себе, а…

Я махнул рукой, и Кот понятливо кивнул. Блеснула сталь, и тело, оставшееся без головы, зафонтанировало кровью из обрубков шейных артерий, затем завалилось набок.

– На этом золоте кровь женщин и детей, его уже никогда не отмыть, – сказал я своим бойцам, чтобы ни у кого не возникло сожалений по поводу упущенной возможности стать на десяток монет богаче.

– Может быть, еще у кого-то есть предложения или вопросы к господину барону? – поинтересовался Кот, но пленники угрюмо молчали, глядя на агонизирующее тело.

Когда мы прибыли в деревню, я обратился к плененным бандитам:

– Жизни вам осталось ровно столько, сколько вы будете хоронить убитых вами людей. Вы соберете всех, похороните в отдельных могилах, над каждой из которых будет надгробный холмик и камень в изголовье. Если кто-нибудь хочет отказаться – пожалуйста, мои люди помогут вам предстать перед Божьим судом прямо сейчас.

Но желающих почему-то не нашлось.

К вечеру, когда они уже заканчивали хоронить жителей деревни под вопли и плач женщин, по дороге, ведущей из Тромера, показался отряд егерей численностью сабель в полста.

«Оперативно, едва трое суток минуло», – пронеслось у меня в голове. Но как выяснилось позже, отряд оказался разъездом, обычным для этих мест.

Офицер, командующий отрядом, лихо осадил скакуна и ловко спрыгнул с коня.

– Барон Эдвард Тромар, – представился он, взяв два пальца под тулью своей егерской шляпы. «Ну этот-то точно из Тромера», – подумал я, представляясь ответно.

В нескольких словах обрисовав ему ситуацию, я передал слово Коллайну – говорить совсем не хотелось. Быстрее бы все это закончилось, тоскливо думал я. Нужно еще как-то решить вопрос с пленными бандитами, а делать палачами своих людей совсем не хочется…

– Надо же, кого я вижу! Ведь это сам Говальд, по прозвищу Лютый! Правитель здешних лесов, как он сам себя называет! – Голос Тромара отвлек меня от моих мыслей.

До этого главарь безучастно сидел недалеко от нас, не принимая участия в погребении. При словах Тромара он вздрогнул и втянул голову в плечи.

– Вы не представляете, барон, – на этот раз Тромар обращался ко мне, – как я мечтал об этой встрече! Не поверите – она мне даже ночами снилась.

– Так, может, вы и избавите нас от его общества?

– О, я с огромным удовольствием сделаю это. А как ждут Говальда в Тромере! Так ждут, что горожане устроят целый праздник по случаю его прибытия.

Тромар с удовольствием согласился избавить нас и от остальных бандитов. Но им не светило побывать перед смертью в Тромере, они будут повешены прямо здесь, как только закончат хоронить несчастных, объяснил барон.

Замечательно. Никогда не находил удовольствия в присутствии на казнях, а уж казнить самому…

Мы распрощались с бароном Тромаром и отправились дальше, несмотря на то что до темноты оставалось не более трех часов.

– Как называлась эта деревня? – спросил я, уже сидя верхом на Вороне, у одной из женщин с черными кругами вокруг глаз и искусанными в кровь губами.

– Счастливки, ваша милость, – услышал я в ответ голос, в котором жизни было не больше, чем в сером придорожном камне.

Господи, какая горькая ирония судьбы, что в селе именно с таким названием случилось то, что случилось.

– Вы опоздали, господин де Койн, на целых три дня. – Голос герцога не выражал никаких эмоций, да и не должен был выражать. Только простонародье может восхищаться или гневаться при разговоре, а для аристократии все эмоции излишни, разве что восхищение к более высоким особам. Для герцога такая особа – ее величество, все остальные – либо ровня, либо ниже по положению.

– Извините, ваше сиятельство, нас задержал сожженный на перевале мост. – Мой голос тоже не имел никаких оттенков, простая констатация факта.

– А то, что произошло в Счастливках, – это тоже было необходимостью?

– Нисколько не сомневаюсь, ваше сиятельство, что вы поступили бы точно так же.

Герцог на минуту задумался, затем кивнул, соглашаясь. А вообще он мне нравился – сухой, убеленный сединами старичок с живым темпераментом и острым умом.

– Поймать Говарда Лютого – это большая удача, скажу я вам. Сколько, говорите, вас было?

– Тридцать один человек, ваше сиятельство.

– А ваших врагов?

– Сто двенадцать.

Цифра более или менее точная, поскольку неизвестно, сколько именно бандитов успело спастись, перебравшись через речку.

– И это были его лучшие воины, личная сотня. Но вам, барон, не привыкать побеждать в таких ситуациях… – С этими словами он слегка коснулся висевшего на моей груди ордена, полученного за Кайденское ущелье.

Я давно привык к тому, что мне не надо искать неприятностей – обычно они сами меня находят. Иногда даже самому удивительно, что до сих пор умудрился остаться живым. А еще странно то, что мы только что прибыли, но герцог, оказывается, уже в курсе всего, что с нами произошло. Не иначе Тромар успел послать гонца с вестью. Только почему я этого не видел?

– И сколько, барон, вы потеряли своих людей?

– Одного, ваше сиятельство. Есть еще несколько раненых, но очень легко. Все они смогут продолжить путь.

– Однако… И как же вам это удалось?

– Я стараюсь собирать только лучших людей. Это дорого, но дело, как видите, того стоит.

Я вспомнил разговор со своими людьми, когда постарался объяснить им, что сила нашего отряда измеряется мастерством самого слабого бойца. Чем оно выше, тем выше и наша общая сила. Немногие могли бы выдержать такой жесткий тренинг, который предлагали воинам моего отряда «дикие». Но парни посвящали ему все свободное время, а учителя у них были знатные.

– Говальд, конечно, не останется в Тромере. Его закуют в кандалы и отправят в столицу под усиленным конвоем, я уже дал соответствующие распоряжения. Не сомневаюсь, что и ее императорскому величеству будет любопытно на него поглядеть.

Надо же – оказывается, личность широко известная, а я о ней и не слышал никогда.

– Чем же он так прославился, ваше сиятельство?

Герцог недоуменно посмотрел на меня, но ответил:

– Этого Говальда по праву называют Лютым. Он настоящий садист и получает удовольствие от мук людей, пытая их лично. Счастливки – далеко не единственное селение, от которого ничего не осталось после того, как он в них побывал.

Кстати, барон, за него назначена приличная награда, за живого или мертвого, так что она по праву ваша. Кроме того, я опишу обстоятельства его поимки, что, надеюсь, станет для ее величества приятным сюрпризом. Говальда пытались поймать уже много лет, и все это время он оставался неуловимым. Еще я надеюсь, что Тайная стража получит от него необходимые сведения о том, где расположены его тайные логова, и нам наконец удастся навести порядок в здешних чащобах.

Пока раскрутятся колеса государственной машины, бандиты тысячу раз успеют скрыться, действовать нужно прямо сейчас, немедленно. А что касается Янианны – боюсь, что ее совсем не обрадует, что я принимал в поимке непосредственное участие, особенно если узнает о соотношении сил. Ну да ладно, до этого еще далеко, глядишь, и забудется. А вот написать письмо и отправить его вместе с почтой герцога обязательно нужно, надеюсь, что это обрадует Яну хотя бы чуть-чуть…

– Что-то мы с вами заговорились, барон. Даю вам день отдыха, а послезавтра отправимся в путь. Кстати, сегодня вечер у наместника, и вас там будут ждать.

На следующий день мы приняли участие в большой облавной охоте, которая тоже являлась частью торжественных мероприятий, посвященных нашему прибытию.

Мне и моим людям отвели место на самом краю правого крыла, в отличие от герцога и его свиты, находившихся в самом центре, рядом с дормоном. Нам предстояло поднимать всю попавшуюся дичь до реки Каласа, а затем повернуть налево и гнать ее вдоль берега. Каласа, небольшая речка с несклоняемым названием и ударением на последнем слоге, имела очень бурное течение и обрывистые берега, так что все животные, прижатые к ней, будут спасаться от нас, убегая вдоль берега.

Еще нам придали сына дормона, Тотайшана, с десятком верных ему нукеров – или как их тут называют? Тотайшан, совсем молодой парень, почти мальчишка с едва пробившимся темным пушком на верхней губе, гордо сидел на своем скакуне, всем видом показывая, что только строгий наказ отца держит его здесь, на правом фланге. У загонщиков самая незавидная роль: их задача – гнать зверя туда, где ее ждут настоящие охотники.

Мы ехали по степи, развернувшись широкой дугой, и наш фланг двигался с опережением, чтобы не дать возможности уйти загоняемой дичи. День был в самом разгаре, яркое солнце светило с безоблачного неба, только с горных вершин, покрытых снегом, иногда налетал прохладный ветерок.

Наконец Тотайшан, покрутившись с нами, умчался в центр, где происходили самые интересные события. Мы же ехали неспешно, никакой живности не попадалось, разве что изредка вспархивала притаившаяся в высокой траве птица да длинноухие зайцы стремглав спасались от нас бегством.

Когда Коллайн поинтересовался разговором, состоявшимся у меня с Тотонхорном, я коротко передал ему подробности, утаив лишь свое предложение.

– Еще он попросил у меня совета, – говорил я внимательно слушавшему Анри. – Суть вот в чем. Дормону нужен достойный человек, чтобы назначить его верховным главнокомандующим своими войсками. По его мнению, таким может стать только тот, кто безумно влюблен в рыжеволосую леди. Он поинтересовался, нет ли среди моих знакомых подходящей кандидатуры, – закончил я свою речь и приготовился к отражению ответных выпадов Коллайна.

Действительно, отношения Коллайна с рыжеволосой графиней не походили на его обычные увлечения. Я бы не удивился, узнав, что он решил оформить их законным браком. Графиня Лиола Бекнер была вдовой, владелицей пары поместий и уступала в возрасте Коллайну несколько лет. Женщина красивая, очень милая в общении и, по-моему, питавшая к барону ответные чувства. Совет да любовь, как говорится, но Анри все откладывал этот ответственный шаг на потом…

Но Коллайн в ответ на мой выпад лишь сказал: «Да ну вас, барон» – и отвернулся, делая вид, что внимательно разглядывает кустарник справа от нас.

Мы честно доехали до берега реки, не встретив никакой серьезной добычи, и повернули налево.

Суматоху, царившую на берегу в том месте, где должны были быть дормон с герцогом, мы увидели еще издали. По берегу бегали люди, мечась из стороны в сторону и указывая руками на реку. Я плетью ожег круп Ворона, посылая его в галоп.

– Что случилось? – Мой вопрос был адресован к одному из офицеров, состоящих в герцогской свите.

– Сын дормона, Тотайшан. – Офицер указал рукой на бешено бьющийся водный поток. – Под ним обвалился берег, и он вместе с конем упал в воду.

Действительно, на одной из небольших отмелей виднелось тело человека, застрявшего между камнями. Буйный поток шевелил его конечности, так что казалось, будто Тотайшан пытается выплыть, но голова его оставалась все время под водой. По берегу метались люди, пытаясь пробраться к телу, но поток сбивал с ног, едва они заходили в воду.

«Только не с ним и только не сейчас», – мелькнуло в голове, а то все наши переговоры пойдут к черту. Буквально вчера я слышал от дормона о его отношении к своему старшему сыну, который напоминал ему покойную жену, любовь всей жизни.

Но больше всего мне было жалко Тотайшана, славного парня, за гордыней которого проглядывала юношеская неуверенность в себе.

Я застыл на миг, лихорадочно соображая, что делать. Решение пришло неожиданно. Подал команду: «Прошка, Шлон, за мной!» – и кинулся на берег, сорвав по пути пару волосяных арканов с седел кочевников.

Соединив пару арканов петлями, я пропустил под мышками конец веревки и завязал его на груди калмыцким узлом, который применяется, когда петлей пользоваться нельзя: может затянуться до такой степени, что вздохнуть будет невозможно. Сунув свободный конец в руку Прошке, бросился в воду. Перепрыгивая с камня на камень, мне удалось добраться почти до середины реки. Балансируя на скользком камне, торчащем из воды, я огляделся.

Вон оно, тело, ниже по течению и чуть правее – теперь главное не промахнуться. Крикнув, чтобы не держали веревку натянутой, рухнул в воду спиной вниз. Река встретила тысячью ледяных иголок, вонзившихся в тело, и не слабым ударом подводного камня, чуть не развернувшим меня. Сплавляться по таким рекам нужно на спине и ногами вниз, это аксиома, которую мне еще ни разу не приходилось проверять.

«Только бы не промахнуться, второго шанса может и не быть – вода как лед, я окоченею», – сверлила мозг одна и та же мысль. Но нет, я влетел ногами на отмель, где застрял Тотайшан, взвыв от боли в бедре, которым напоролся на острый камень.

Ухватив тело за одежду, заорал: «Тяните!», чувствуя, как хлынула вода в открытый рот.

Пару раз меня прижимало ко дну, накрывая с головой, было очень больно от ударов камней и от натянутой, как струна, веревки, но нас вытянули на берег, и я умудрился не выпустить Тотайшана из рук.

К нам кинулись еще в воде, вытаскивая на берег. Стоя на подгибающихся ногах, я почувствовал, что с меня срывают одежду.

Рядом страшно взвыл Тотонхорн, опустившись на колени перед неподвижным телом сына и вонзив ногти в бритую голову так, что из-под них выступила кровь.

Да что же это такое? Сейчас, когда дорога каждая секунда, совсем не время выть, сейчас надо бороться за его жизнь.

Грубо отодвинув, почти отбросив дормона в сторону, я перевернул тело Тотайшана, животом укладывая на колено и надавливая сверху, чтобы освободить легкие от воды. Так, теперь такие же действия, что и с Кройтом, но парень, в отличие от того, должен ожить, просто обязан сделать это. Жестом показав Коллайну на ноги утопленника, я начал делать искусственное дыхание.

Живи, парень, живи, молил я его, и через несколько томительных минут он меня послушался. Тотайшан открыл глаза, еще подернутые мутной пленкой, его вырвало. Теперь срочно нужно растереть тело, и у меня есть чем это сделать. Уложив Тотайшана на подстеленный потник и оторвав кусок меха с оторочки его халата, я начал растирать тело, щедро поливая бренди из протянутой Шлоном фляжки. Наконец сын дормона зашевелился и даже попытался оттолкнуть меня. Ну и слава богу, наконец-то все позади. Приподняв его, я насильно влил ему в горло бренди и с удовольствием похлопал по спине, когда он закашлялся.

– Заверните его, ему нужно тепло, – обратился я к столпившимся вокруг нас вардам.

Вот теперь точно все, можно позаботиться и о себе. С этой мыслью я отправил в свое нутро остатки бренди.

С меня сдернули мокрую одежду, накинули на плечи чей-то халат и повели к лошади, которую держал в поводу Кот. Сидеть голой мокрой задницей на обшитом кожей седле не очень комфортно, но ноги приятно грели бока Ворона, плечи стеганый халат, а на голову мне напялили чью-то лохматую меховую шапку.

Не хватало еще воспаление легких схватить – при воспоминании о ледяной воде меня передернуло от озноба. Я еще раз хорошенько приложился к фляжке Нектора. Стало значительно теплее, и весь остаток пути я пел вполголоса.

Пел я про черного ворона, который вьется над моей головой, но почему-то не мог вспомнить дальше первых двух строчек и потому затягивал вновь.

Уже в шатре я вспомнил, что лучшее средство, чтобы согреть человека в такой ситуации, – положить его между двумя обнаженными девушками, и все порывался пойти и сказать об этом лекарям дормона. Коллайн успокоил меня, сказав, что Тотайшана уже согревают таким способом, а мне лучше успокоиться и прилечь поспать, накрывшись парой одеял, поскольку мне такое средство не подойдет. Вспомнив о Янианне, согласился с ним, укутался одеялом с головой и крепко, без сновидений уснул.

Проснувшись следующим утром, я первым делом потянул носом воздух. Нет, все отлично, никакой заложенности. Хорошо, тогда начинаем тестирование бортовых систем. Голова побаливает – это понятно, болит распухший локоть, тоже понятно, горит нога, и это допустимо. Вот, кажется, и все, если вдуматься – легко отделался, могло быть и хуже.

Полог откинулся, пропуская яркий солнечный свет и Прошку.

– Ваша милость, может быть, ухи желаете?

О! Ухи, конечно, желаю – я сразу почувствовал прямо-таки зверский аппетит.

Да, хорошо быть барином: дома после подобных приключений меня наутро ждала куча влажной, грязной одежды. Сейчас же все приготовлено, аккуратно сложено и только и ждет, чтобы я все это напялил…

Рядом с палаткой мои парни, чинно усевшись на травке, хлебали из котелков ту самую уху, ради которой я покинул уютную постель. Здесь были все, кроме Коллайна и двух дежурных, ждавших, когда их подменят.

Нет, я не стану уединяться в шатре, чтобы принять пищу так, как подобает человеку моего положения, – в гордом одиночестве и из серебреного обеденного сервиза. Лучше на свежем воздухе, вприкуску с набегающим от реки ветерком и с прибаутками нашего повара Шлона… Пускай морщат лица господа из окружения герцога, мне мнение того же Шлона дороже, чем мнения всех их вместе взятых, чего бы это ни касалось. Я уселся на траву рядом с Нектором, и передо мной как по волшебству появился такой же точно, как и у остальных, котелок, наполненный янтарной жидкостью с капельками жира, плавающего на поверхности. Все замолчали и перестали брякать ложками, увидев, что я собираюсь что-то произнести.

– В той далекой стране, откуда родом замечательный напиток, называемый бренди, есть один закон, нарушение которого грозит самыми страшными карами, – строго начал я, назидательно воздев ложку к небу. – Согласно этому закону уху категорически запрещается употреблять без того самого напитка… – И затем, понизив голос, добавил: – Хорошо, что мы сейчас не в той стране.

Парни озадаченно замолчали, а Шлон сообразил сразу, метнувшись в палатку, служившую у нас складом.

Тут дошло и до остальных, и они одобрительно зашумели. Солдаты – они солдаты всегда и везде, как их ни назови и где бы они ни были. Сейчас нам предстоит не распивать спиртные напитки, а принять профилактическое средство против кишечных инфекций, а также употребить полста грамм для поднятия боевого духа.

Шлон же остался верен себе, невинно поинтересовавшись – мол, что думает его милость по поводу ухи на обед и на ужин и вообще насчет того, чтобы питаться ею все время нашего пребывания здесь, чем заслужил одобрительный смех со стороны всех присутствующих.

Ближе к полудню меня пригласили к старшему сыну дормона. Когда я вошел в шатер, из него тенью выскользнула девушка – наверно, это и была та самая Алиша, про которую рассказывал дормон. Тотайшан лежал с бледным лицом и с затянутым в лубки левым предплечьем. Ничего, месяца через полтора ты забудешь, что руку ломал, по себе знаю, а кость в месте перелома еще крепче становится. Главное – жив остался.

– Спасибо вам, – произнес он вместо приветствия. – Спасибо, что спасли мне жизнь, и еще за то, что отец разрешил взять мне в жены Алишу. Даже не знаю, за что я больше вам благодарен.

Тотайшан говорил на общеимперском языке плохо, да еще и волновался, но я его отлично понял. Да, дормону, для того чтобы понять, что нет в жизни ничего важнее, чем счастье детей, потребовалось пережить смерть сына, когда он уже совсем решил, что потерял его.

Я посидел у него немного, мы поговорили о том о сем, я рассказал ему веселую историю, стараясь поднять настроение, и уже совсем собрался уходить, но Тотайшан остановил меня:

– Теперь я ваш должник на всю жизнь, мне рассказали, что вы и сами чуть не…

– Не надо об этом, Тотайшан. Это сделал бы и любой другой, если бы знал, как это сделать. Просто я оказался единственным, только и всего. Знаешь, я и сам рад, что спас жизнь хорошему человеку. Не так давно я пытался сделать то же самое одному негодяю, но у меня ничего не получилось. Наверное, так было угодно богам.

Я шел к своему шатру и размышлял о том, что, вероятно, выражение «вдохнуть жизнь» появилось после такого вот случая. Затем вспомнил, что это не так, кто-то вдохнул жизнь в какую-то статую, и я решил, что это неправильно. Вернуть человека из мертвых своим дыханием – вот так должно быть правильно, а не когда оживляют мертвую вещь. Я окончательно запутался с этим вопросом, когда снова получил приглашение.

На этот раз меня пригласил на конную прогулку верховный дормон вардов Тотонхорн.

Мы долго ехали молча. Тотонхорн не спешил начинать разговор, а я не стал опережать события – ведь это он позвал меня на прогулку.

Наконец он заговорил:

– Я долго думал, но никак не мог придумать, как мне отблагодарить тебя за то, что ты сделал. Может быть, ты скажешь мне сам?

Я отрицательно покачал головой: ничего мне не надо. Все, что я хочу, – как можно скорее увидеть ее глаза, ее улыбку, услышать ее голос… А как ты можешь помочь мне в этом? Да никак. Наверно, в этот момент у меня был очень мечтательный вид, потому что Тотонхорн улыбнулся, и я впервые увидел такую улыбку на его лице.

– Все-таки ты подсказал, что я могу для тебя сделать. Говорят, что это очень ценят у вас, как ценят у нас мужество и верность. Наверное, мне никогда не понять этого, но, может быть, это и к лучшему.

Тотонхорн протянул мне небольшой кожаный кошель размером с крупное яблоко, туго чем-то набитый. Я взял его, приложил ко лбу, затем к сердцу и спрятал в карман.

Еще какое-то время мы ехали молча.

– Я хочу отправить Тотайшана в столицу – пусть поживет там, посмотрит, как живут люди в чужих краях, наберется чужой мудрости… – продолжил он.

– И долго он сможет жить без всего этого? – Я обвел рукой степное разноцветье трав, недалекие горы, блестевшую в низине ленту злополучной реки. – Город – это камни, много камней, дома из них, дороги из них, все из них. И еще это много соблазнов.

Совсем я неправ, говоря так. Живущий в столице Тотайшан будет отличным залогом того, что варды не нападут на Империю, пока он там. Дормон тоже отлично понимал это, но тем не менее сказал:

– Я знаю это. Когда-то и мне пришлось прожить пару лет среди этих камней. Но мне было сложнее, чем будет моему сыну. Ты ведь сможешь присмотреть за ним, чтобы ему было легче освоиться?

– Да, я сделаю все, что смогу. Но будет ли этого достаточно?

Тотонхорн не стал отвечать на мой вопрос, вместо этого он сказал совсем другое:

– Что происходит с моими глазами? Я ведь не стар еще, а вижу уже совсем не так, как раньше.

Я протянул ему бинокль, висевший у меня на груди. Он взял его, повертел, приблизил к глазам и вернул обратно:

– Неправильная у тебя труба. И маленькая, и не видно ничего.

– Нужно покрутить вот это колесико. Глаза у всех разные, и каждый должен настраивать ее под себя.

Тотонхорн приложил бинокль, долго крутил колесико, настраивая, и наконец замер.

Когда он оторвал его от глаз, вид у него был очень довольный.

– Я и в молодости не мог видеть так далеко. Ты, де Койн, умеешь удивить. Может быть, останешься у нас погостить, пока Тотайшан будет гостить в столице? – и засмеялся, довольный своей шуткой. Затем снова посерьезнел: – Сегодня я говорил с герцогом, и мы оба получили то, что хотели. Завтра будет пир, и послезавтра тоже, а возможно, и еще пару дней, чтобы никто не мог сказать, что варды плохо относятся к гостям. А потом ты полетишь туда, где свое сердце оставил. – Он тяжело вздохнул. – Я свое вместе с Айшан похоронил. И если бы вчера… – Дормон не договорил. – И вот еще что, будешь в наших степях – неважно где, в любых местах, где живут варды, – покажешь это кольцо. – С этими словами он стянул со своей руки один из перстней. – И в любом нашем селении к тебе будут относиться как к дорогому и желанному гостю.

Я взял кольцо, поблагодарил дормона, сказал ему, что это действительно драгоценный подарок, и надел на палец. Поднеся руку поближе к лицу, начал его рассматривать. Кольцо не имело ни одного камня и все было покрыто непонятными письменами, не похожими ни на что, виденное мною раньше.

– Это очень древнее кольцо, – сказал дормон, заметив мой интерес, – и я не знаю, что на нем написано. Быть может, твои ученые смогут прочитать это?

Если бы! В Империи еще нет таких ученых, а другие невероятно далеко отсюда.

Мы поехали дальше, и Тотонхорн время от времени подносил бинокль к глазам, что-то рассматривая и каждый раз восхищенно цокая языком. Мне было приятно, что я угодил ему подарком – хороший абыс человек, что бы о нем ни говорили.

– Скажи мне, де Койн, возможно ли оживить любого умершего человека, вдыхая ему свою жизнь, разводя руки и надавливая на сердце? – задал он наконец вопрос, который, видимо, долго его мучил.

– Нет, – с сожалением ответил я. – Это зависит от многого, и больше всего – от времени, которое прошло с момента остановки сердца. Вчера, если бы мы опоздали хоть немного, уже невозможно было бы помочь Тотайшану.

Дормон явственно вздрогнул при этих словах, вспоминая, что пришлось ему пережить.

Следующий его вопрос касался оружия – вернее, штуцера, о котором ему рассказали очевидцы. Я подробно рассказал ему о ружье, объяснив все его преимущества и все его недостатки. У меня их всего два – если хочешь, подарю тебе оба. Но лучше немного подождать, не больше года, и тогда я смогу подарить такое оружие, что абыс даже представить не может, каким оно будет хорошим.

Почему так долго? – поинтересовался Тотонхорн. А у меня его пока нет, легко сознался я, но к тому времени, надеюсь, уже будет.

Эти ружья будут и меньше, и легче тех, которые сейчас есть, с ними будет очень удобно обращаться, а стрелять они смогут несколько раз подряд. И перезаряжать их станет не дольше и не сложнее, чем наполнить чашку согоном. Стрелять они будут так далеко, как только видит глаз. Конечно, пуля не долетит до той горы, – указал я рукой, – но мы все равно не видим отсюда горных баранов, пасущихся на ее склонах. Если же подъедем ближе и нам удастся их рассмотреть, то тогда и пуля из нового ружья их достанет. Но только пусть мудрый дормон не думает, что я смогу дать их очень много, пусть даже за деньги. Сотню-другую стволов абыс получит в подарок, чтобы вооружить ими своих ближайших людей, и я сделаю это немедленно, как только смогу.

– Хочу вооружить такими ружьями всю имперскую армию, – поделился я.

Дормон посмотрел на меня из-под полуприкрытых век:

– Армия с таким оружием станет непобедимой и сможет покорить весь мир, – сказал он.

– Мне нужно совсем не это. Я лишь хочу, чтобы девушка, которую люблю, думала только о том, идет ли ей новое платье и какие украшения будут лучше всего с ним смотреться, или о других вещах, о которых положено думать девушке. Ей никогда не надо будет думать о чем-то плохом, потому что на страну, имеющую такую армию, вряд ли кто-то посмеет напасть.

Тотонхорн задумчиво посмотрел на меня и спросил:

– Говорят, ты появился в Империи не так давно, и никто не знает, откуда ты появился.

– Да, это так, нет еще и четырех лет, как я здесь.

– Так откуда же ты, де Койн?

– Я скажу тебе, абыс, но вряд ли ты захочешь мне поверить. Моя родина так далеко, что я даже сам не знаю, где она. Может быть, в той стороне, может быть, в противоположной, а может быть, и там.

Я поднял руку и указал на темнеющее небо, где уже начали появляться первые звезды.

В Тромере меня ждало письмо Янианны, прибывшее за неделю до моего приезда. В нем она писала, что любит, ждет, очень скучает и просит возвратиться как можно скорее. Я обратился к герцогу с просьбой разрешить мне отправиться сразу, не дожидаясь, пока в столицу поедет его сиятельство. Но он попросил сопроводить его до Монтенера, именно попросил, и у меня не нашлось сил ему отказать.

Говоря откровенно, я не понимал, что значат мои тридцать человек, если в его эскорте двести кирасир, к которым присоединится еще и полусотня егерей. Кроме того, я считал, что без меня ему будет значительно спокойней. Янианна, вероятно, права, и я действительно, как магнит, притягиваю всякие проблемы и неприятности. Больше чем уверен, что и берег под лошадью Тотайшана не обвалился бы, не отправься я к вардам.

И вот теперь предстоял долгий путь назад, не очень спешный: расстояние до Монтенера, которое я мог бы преодолеть дней за десять, потребует чуть ли не три недели. А это значит, что Янианну я увижу на целую неделю позже, чем мог бы увидеть, пустись мы в путь в одиночку.

Герцог уже отправил в столицу гонцов с вестью о переговорах, завершившихся полным успехом, и теперь в столице его ожидала торжественная встреча.

Все его окружение было довольно: как же, теперь дикие кочевники варды не нанесут подлый удар в спину Империи, если той придется скрестить мечи с королевством Трабон, и в этом, несомненно, есть часть их заслуги. В свите герцога, конечно, имелись хорошие люди, с которыми у меня появились нормальные отношения, но большую ее часть составляли личности, которых я не мог назвать иначе как лизоблюдами, подбирающими крошки с чужого стола.

В сущности, герцог был неплохим человеком, но имелась у него одна слабость, которой все успешно пользовались: герцог любил лесть. Вот его свита и состояла в основном из льстецов, которые непрерывно оттачивали на нем свое умение.

Отношения с ними я испортил уже в самом начале нашего путешествия из Тромера к стоянке вардов и не собирался ничего менять в этом смысле. Общался я с ними, при необходимости, через Коллайна, которому, кстати, их общество удовольствия тоже не доставляло.

Мы следовали в конце колонны, оставив между нею и собой достаточное расстояние, чтобы не глотать поднимаемую копытами пыль. Ехали медленно, останавливаясь на ночлег задолго до заката, разбивали шатры, готовили ужин. Утром лагерь неспешно снимался, и опять тянулась скучная дорога. Все воспринимали это совершенно нормально – а куда торопиться? Каждый день пути стоил мне немалых нервов, и я тысячу раз проклял себя за то, что не смог отказать герцогу. Что с ним может случиться – с таким количеством защитников?

Проехали Счастливки, и, к своему удивлению, я обнаружил уже почти отстроившуюся деревню. Дома белели свежими бревнами, по узким улочкам бегала детвора, из дворов слышался лай собак. Если бы не моя память да не большой погост на пригорке, ничто бы не напоминало о трагедии, случившейся здесь совсем недавно.

Я перестал удивляться, когда Коллайн выяснил, что деревню заново отстроили переселенцы, пришедшие с юго-востока Империи. Место уж очень хорошее, сообщил он: широкие пойменные луга, близкий лес. Вообще-то они направлялись в другое место, в неделе пути к северу отсюда, но им предложили остаться здесь, и они согласились. Понять их можно: земля разработана, а чужое горе – оно и есть чужое, ведь что-то плохое может случиться с кем угодно, только не с нами. Да еще и добра осталось достаточно после прежних хозяев.

Очень удобно: только я заинтересовался здешними метаморфозами – тут же готов полный расклад, подготовленный Коллайном. Пока я сидел у костра, наслаждаясь своими любовными муками, он успел собрать столько информации, что не хватит времени все рассказать до самого перевала.

Кстати, мне стоит обратить внимание на свое поведение – что-то я совсем раскис, надеюсь, хоть со стороны это незаметно. Ничто не делает мужчину таким сильным и в то же время таким уязвимым, как любовь к женщине. Только что-то я у себя прибавления сил не замечаю – напротив, самому начинает казаться, что от моего взгляда даже вино может скиснуть. Подумаешь, увижу Янианну на неделю позже, пусть даже на две – и что теперь, вешаться?

На следующий день мы преодолели перевал, и темп нашего движения несколько увеличился. Не знаю, что так повлияло на герцога, хотя встречались мы с ним каждый вечер: перед ужином герцог имел обыкновение принимать всех у себя в шатре и выслушивать рапорты.

Сначала докладывали кирасиры, потом егеря, а затем следовала моя очередь. Люди здоровы, отставших нет, заболевших и захромавших лошадей тоже, докладывал я. Герцог выслушивал всех, задавал интересующие его вопросы, отдавал необходимые, по его мнению, распоряжения, и мы расходились на ужин. Блин, тоже мне рейд в глубоком тылу противника! Хотя может, я зря ерничаю – по крайней мере, все были в курсе того, что происходило каждый день.

Я часто отсылал несколько человек вперед – не для того, чтобы разведать обстановку, смысла в этом не было никакого. Обычно им хватало времени, чтобы выследить какую-нибудь дичь или поджидать нас на обочине с полной корзиной рыбы, выловленной сетями.

Вечерами от нашего лагеря доносился аромат готовящейся на вертеле свеженины или не менее аппетитный запах жареной рыбы, и солдаты герцога с завистью посматривали в нашу сторону, поедая жидкую кашу с солониной. Герцогу с окружением конечно же готовили отдельно, но столовался я со своими парнями, лишь изредка принимая приглашение на ужин в его шатре.

Но именно из нашего лагеря каждый вечер доносился звон стали: а чего время терять? Вон молодежи сколько – им тренировка нужна, да и остальным не помешает.

«Тяжело в учении – сдохнешь без мучения», – любил говаривать один мой старый знакомый.

Монтенер становился все ближе, уже и Майронские леса стали отступать от дороги все дальше, селений становилось все больше, а Коллайн все задумчивей.

Я решил сам вызвать его на разговор:

– Что случилось, дорогой Анри?

– Понимаешь, де Койн, скоро будет Монтенер… – Он еще помялся некоторое время, затем продолжил: – Говоря коротко, перед самым Монтенером будет поворот на дорогу, ведущую к селу на берегу Арны. Если переправиться через реку, то до моего имения останется всего три дня пути. И вот я думаю… – Он посмотрел на меня.

– И чего же здесь раздумывать? Вечером я договорюсь с герцогом, возьмешь с собой половину людей – и в добрый путь.

Желание Коллайна понятно: так долго мечтать о том, чтобы появиться в родовом имении снова хозяином, и проехать мимо, когда оно совсем рядом, всего в нескольких днях пути.

– Артуа, мне не нужно так много людей… – заговорил явно обрадованный Коллайн.

– Вот тут я с тобой не соглашусь, и не уговаривай. Ты мне нужен живым и здоровым, Анри, так что или берешь половину, или… или тебе придется забрать всех. Кроме Прошки, конечно, без него ты перебьешься.

– Ровно половину не получится, – засмеялся Коллайн, – наши люди пополам не делятся.

– Отлично делятся, поскольку Прошка не в счет.

Договориться с герцогом удалось на удивление легко, и на следующий день мы с Коллайном расстались, поделив людей пополам. Анри обещал вернуться в столицу через пару недель, что устраивало нас обоих.

Монтенер являлся центром одноименной провинции и третьим городом Империи по величине и численности населения после самой столицы и Гроугента.

Город вольно раскинулся на берегу Арны и был крупным промышленным центром, разделяя это почетное звание со столицей, чему, несомненно, способствовало наличие крупных залежей каменного угля и железной руды, а также близость судоходной Арны. Ко всему этому можно добавить, что город располагался в географическом центре Империи и выделялся архитектурой зданий, чем-то похожей на готическую: острые устремленные в небо шпили, ажурные стрельчатые окна с многоцветными витражами…

Мы прибыли в Монтенер ближе к вечеру, но мои надежды отправиться в столицу на следующее же утро растаяли: нас пригласили на бал.

Он должен был состояться завтра во дворце наместника, герцога Монтейского, и, проигнорировав такое приглашение, можно было испортить с ним отношения. Я прибыл с визитом в составе свиты герцога Иллойского, и мне недвусмысленно дали понять, что будут рады видеть в доме завтра вечером. Исчезнуть без объяснений было бы невежливо, а пускаться в объяснения, что на завтра у меня другие планы… В любом случае будет похоже на оскорбление. Ничего, до столицы еще около двух недель пути – придется пожертвовать одним из дней отдыха, только и всего.

Дворец наместника не поражал размерами по сравнению с императорским дворцом, но роскошью мог с ним потягаться. И люди, собравшиеся в нем, отнюдь не выглядели провинциалами, в отличие от того же Тромера. Здесь тоже танцевали вальс, и даже был известен белый танец – новшество, которое привнес тоже я.

После пары бокалов знаменитого местного вина, имевшего яркий изумрудный цвет и здорово дурманящего голову, я нашел, что окружение герцога Иллойского состоит вовсе не из негодяев и льстецов. Мы весело общались, обсуждая перипетии нашего путешествия, когда я получил приглашение на тур вальса.

Это верх хамства – отказать даме, когда объявляют белый танец, и я принял приглашение, хотя меньше всего мне хотелось танцевать. Приглашение было от графини Ленойз, леди Виктории, которой я был представлен еще при первом визите в дом Вандереров. Однажды у нас даже чуть не случился роман, но тогда нам помешала дочь Вандерера, Элоиза. Потом все женщины мне стали неинтересны, потому что у меня появилась Янианна.

Несомненно, Виктория являлась королевой этого бала – и она знала это, но воспринимала все как само собой разумеющееся. Мы станцевали тур вальса, но отвязаться от Виктории оказалось не так просто. Выглядела она сногсшибательно – великолепная фигурка, затянутая в облегающее платье, огромные выразительные темно-карие глаза и копна темных волос в затейливой, очень идущей ей прическе. Своей улыбкой она, наверное, могла бы растопить сердце самого стойкого женоненавистника. Буквально несколько месяцев назад я был бы безумно рад, что такая дама ко мне неравнодушна. Но все это было тогда, а сейчас меня больше мучил вопрос, как бы тактично от нее избавиться.

Кроме всего прочего, однажды Янианна сделала мне замечание, что я уделяю графине слишком много внимания. На самом деле все было не так, в тот вечер у меня была похожая проблема. Мне и тогда, и сейчас льстило внимание столь эффектной дамы, но… Несмотря на то что я был лишен женской ласки столь продолжительное время, Виктория не вызывала у меня никаких чувств. Я в тактичных выражениях попытался объяснить ей, что у нас ничего не получится в ближайшие пару сотен лет, надеясь, что таким образом мне удастся избежать ее назойливого внимания. Не получилось. Вместо этого ей удалось добиться от меня приглашения на следующий тур. Причем обставила она все так, как будто это приглашение было целиком моей инициативой.

После танца мне под каким-то предлогом удалось избавиться от Виктории, но ненадолго. Я разговаривал с наместником, герцогом Монтейским, когда подошла Виктория, взяла меня под руку и положила голову мне на плечо. Герцог посмотрел на меня изумленным взглядом. Я был изумлен не меньше.

Поведение Виктории не выходило за рамки приличий, но подобные жесты обычны для людей, состоящих в очень близких отношениях. Моя попытка незаметно отодвинуться от нее не увенчалась успехом: Виктория держалась крепко. Черт, вот же ситуация – что подумают люди? Наконец в очередной раз избавившись от ее присутствия, которое начинало меня раздражать, я попросту сбежал с вечера.

На следующий день мы выехали из Монтенера ближе к полудню. Когда я уже собирался вскочить на Ворона, во дворе показался барон Кроукер, человек из окружения герцога Иллойского. Зевнув, он залюбовался Вороном, который нетерпеливо перебирал длинными сухими ногами, отчего тугие клубки мышц на широкой груди играли под черной атласной кожей.

– Завидую я вашему успеху у женщин, – сообщил он мне, зевнув в очередной раз.

Я недоуменно посмотрел на него, не понимая, к чему он клонит.

– Что вы имеете в виду, барон?

Но тот лишь усмехнулся – не скромничайте, мол, и даже подмигнул.

«Ну ладно, сейчас не до решения всяких ребусов», – подумал я, вскакивая в седло.

Понеслись дни, похожие друг на друга, как зернышки граната или как семечки в подсолнухе. Полдня в седле, краткий привал со сменой лошадей и снова скачка до самых сумерек. Иногда нам везло, и тогда ночевать удавалось не на земле, на подстеленном потнике и прикрывшись походным одеялом, а на постоялом дворе, стоящем на обочине дороги или на окраине селения.

Обратная дорога всегда короче, и вот еще три, максимум четыре дня – и покажется Мойс, от которого до столицы даже с обозом всего день перехода. Мы же пролетим это расстояние в два раза быстрее.

Если ночь заставала нас далеко от жилья, мы ужинали всухомятку, лишь вскипятив воду для бадана, заменявшего здесь чай. На этот раз мы расположились возле родничка, бившего чуть в стороне от дороги, на небольшом, заросшем высокой травой лугу. Круг обязанностей на стоянке для каждого давно определен: через полчаса весело трещал костер, закипала вода в котелках, лошади были расседланы и стреножены, а народ, разминая затекшие тела, лениво бродил по округе, дожидаясь ужина. Встали на ночлег мы раньше обычного, и Шлон решил порадовать нас своей знаменитой кашей с овощами и кусочками копченой свинины.

Я повалился в траву и лежал на спине, наслаждаясь пряным ароматом трав и тишиной.

Хорошо-то как: покой, прохлада, солнце уже спряталось за буковой рощей. Тихо журчит родник, от костра доносится аппетитный запах готовящегося варева. И съездили удачно, все дела сделали, и ни одной царапины не получил. А самое главное – скоро Янианну увижу, считаные дни остались. Как она там? Может быть, тоже сейчас обо мне думает. Приеду, приведу себя в порядок – и сразу во дворец, у меня сейчас доступ туда неограниченный. Главное, время подгадать, чтобы среди ночи домой не приехать. Иначе придется ждать целую ночь, да еще на следующий день полдня. Хорошо бы в полдень прибыть – самое удачное время.

Затем мои мысли переключились на Коллайна – надеюсь, никаких проблем у него не возникнет. С ним четырнадцать человек ушло, и не из последних. Да таких у меня и нет, каждый двоих, а то и троих стоит, не говоря уже о «диких».

Потом я прислушался к разговору у костра. Шлон, за неимением Нектора, который ушел вместе с Коллайном, выбрал себе новый объект для шуток, Грегора. Он оказался уроженцем здешних мест, и завтра мы будем проезжать поворот на его родное село, Свинушки, оно всего в паре лиг от тракта, объяснил Грегор.

Шлон, не забывая помешивать в котле длинной деревянной ложкой, поинтересовался у Кота, какую бы кличку дали Грегору, если бы он попал к «диким». Кот, подыгрывая Шлону, сделал вид, что серьезно задумался над этим.

Сам же Шлон пустился в рассуждения. С Котом все ясно – у него походка как у кота, а когда на женщин смотрит, то и взгляд. Со Жгутом тоже все понятно: тот, когда разденется, словно из переплетенных волокон сделан – такой жилистый. Брона назвали, вероятно, потому, что он родом из Бронников, село такое есть. Вот и получается, заключил он, что если бы Грегора взяли в «дикие» (хотя это, конечно, невозможно, поскольку взять в «дикие» могут только его, Шлона), то Грегору непременно бы дали кличку Свин. И это не только по названию села, в котором он родился. Кличка должна соответствовать… Шлон на секунду задумался, вспоминая мудреное слово… – внутренней сущности. Итого, заключил он, получается Дикий Свин. Посмеялись. На Шлона невозможно обижаться, талант у него такой. Бывает же у человека талант к музыке, а у него вот такой талант.

У меня так не получается, только Коллайн на мои шутки не обижается, да еще Прошка.

– А тебя самого как бы назвали? – поинтересовался у него смеявшийся вместе со всеми Грегор.

У Шлона уже был готовый ответ:

– Могучим Орлом, – гордо заявил он.

– Чего? – У Грегора даже лицо вытянулось.

Мы опять покатились со смеха.

– Суди сам. – Лицо у Шлона оставалось совершенно серьезным. – Во-первых, такова моя внутренняя сущность, а во-вторых, отец мой из деревни Могущи, а мать из Орлово. – И он гордо посмотрел на Грегора. Смеялись все, даже обычно невозмутимый Ворон.

Мы выехали рано, рассчитывая на этот раз заночевать в крупном селении Тоглир, стоящем у самого тракта. Солнце находилось почти в зените, когда нам навстречу из-за поворота дороги показался конный отряд. Поравнявшись, мы поинтересовались, куда они держат путь.

Как оказалось, это был разъезд, но не егерский и даже не стражей, а полусотни регулярной кавалерии, явление для внутренних областей Империи не совсем обычное. В Империи существует городская стража и пограничная стража – их предназначение понятно из названий. Егеря – это часть регулярных войск, которая одинаково успешно действует и внутри страны, наводя порядок в неспокойных областях, и в пограничных районах, а в случае войны применяется как обычная кавалерия.

Когда я поинтересовался причиной столь необычного явления, мне охотно объяснили, что такая вынужденная мера вызвана тем, что сбежал опасный преступник, Говальд. Сначала я даже не понял, о ком идет речь.

– Ну как же, тот самый Говальд, его еще Лютым называют.

Вот это новость! Как такое могло случиться? Ведь герцог говорил, что Говальда отправят под усиленным конвоем. А он и был усиленным, ответили мне. Из Тромера его отправили в специальной карете в сопровождении тридцати конных стражников, что втрое больше обычного конвоя. И вот буквально два дня назад сообщники бандита напали на конвой и освободили его. Сколько же их было, поинтересовался я. Да кто его знает – никого в живых не осталось, но говорят, не меньше сотни.

Странно, что нападение случилось недалеко от столицы. У людей Говальда было достаточно времени, чтобы сделать это еще в Майронском лесу – конвой движется медленно, останавливаясь на ночевку только в населенных пунктах… Теперь о причинах можно только догадываться. Но самое страшное было в другом: после своего освобождения Говальд посетил Свинушки, о которых только вчера был разговор. У Грегора там остались мать с отцом и младшая сестренка, девица на выданье.

Вчера Грегор так и заявил Шлону, что считал его другом, и даже собирался выдать за него свою сестру – красавицу, умницу, одни ее пироги чего стоят, расписывал он. Грегор был большой любитель поесть, на этой теме они и сблизились со Шлоном, да еще на любви выпить бутылку-другую и спеть на два голоса. Но теперь никогда им не стать родственниками. А Милица – прямо как сдобная булочка, не худосочная, о какую можно синяки набить. И напрасно Шлон уверял после его слов, что хотел сказать не Свин, а Кабан, Дикий Кабан, которого даже тигры боятся, – Грегор был неумолим, но котелок, полный добавки, благосклонно принял.

И вот теперь Грегор сидел на лошади бледный как полотно, и руки его ощутимо подрагивали – слишком еще свежи были в памяти Счастливки.

– Грегор, вперед, показывай дорогу, – скомандовал я, наскоро откланявшись. И мы помчались, свернув с тракта, прямо через поля, на пределе скорости.

Свинушкам повезло больше: село было крупнее Счастливок раза в три-четыре, а у Говальда не было времени – опасаясь преследования, он надолго не задержался. Но хотя его нападение пришлось не на тот край села, где жила семья Грегора, Милица пропала. Он угнал ее в плен, как и еще нескольких молодых женщин и девушек.

В доме Грегора царило настоящее горе, мать до сих пор плакала навзрыд, и никто не мог ее успокоить. У Грегора было несколько старших сестер, давно вышедших замуж и нарожавших кучу детей. Милица родилась поздно, когда ее уже никто не ждал. Как и всякий поздний ребенок, она была всеобщей любимицей. Отец Грегора все же смог рассказать, что банда Говальда явилась день назад, а сегодня в село прибыло две сотни егерей, которые и пустились за ними в погоню.

Теперь перед нами встал вопрос, что же делать дальше. Пока Грегор, как мог, утешал мать, я присел на первый подходящий предмет и задумался.

Конечно же след за такое короткое время не успел остыть, и мои люди легко его обнаружат, но нас всего шестнадцать человек, и в случае встречи с Говальдом могут возникнуть большие проблемы. Кроме того, не факт, что мы вообще сможем догнать его. То, что он двинется прямо на север, – это неоспоримо, до Майронских лесов не так уж далеко, а это его лес, там он чувствует себя хозяином. Да и две сотни егерей, профессионалов в этом деле, висят у него на хвосте, и нам сложно конкурировать с ними. Но хотя бы попытаться мы должны, иначе сколько еще будет таких Счастливков и Свинушек? В конце концов, я уже бросил одну деревню недалеко от Сентокса, когда убегал от вайхов. Конечно, ситуация была совсем другая, и все равно очень неприятно вспоминать об этом. В конце концов, не можем же мы просто так уехать, попросив рассказать в письме, чем все дело закончилось.

А вообще, неблагородные какие-то разбойники – обыкновенные бандиты в самом худшем их варианте. Видимо, потом народная молва их такими хорошими делает.

Я посмотрел на своих людей, которые ожидали моего приказа, каким бы он ни был.

Когда решение принято – всегда становится легче, это факт.

– Значит, так, парни, не знаю, что получится, но попытаться мы просто обязаны. Запасных лошадей оставляем здесь, быстро думаем, что захватить собой из поклажи, и вперед. Все, время пошло.

Жаль, что Ворона придется оставить здесь, он спину натер, недосмотрел. Ну да ладно, Мухорка тоже на редкость выносливая кобыла.

Звяк, услышал я за спиной звон монет и стремительно обернулся, но ничего не успел заметить. Черт, неужели я так предсказуем для тех, кто знает меня хотя бы немного? Лицо у Кота довольное – значит, выиграл пари. Или мне все же показалось?..

След был хороший, просто роскошный – даже я, не напрягаясь, видел его. Мы шли по нему быстро, иногда переходя с простой рыси на размашистую. Когда прошло большое количество лошадей, да еще по прямой, – нет необходимости напрягать зрение, чтобы увидеть его.

До заката было еще далеко, солнце только приближалось к линии горизонта, когда впереди показался отряд, двигающийся навстречу нам – частично верхом, а в основном пешком. Что это не бандиты, можно было легко определить даже издали: в егерской форме хватает всяких блестящих предметов – пуговиц, кокард и пряжек. Мы сблизились и действительно увидели егерей, по большей части раненых, сопровождающих группу молодых женщин. Грегор соскочил с коня и бросился к одной из них. «Не иначе это и есть Милица», – подумал я. Так оно и оказалось. Милица горько плакала на плече брата, захлебываясь слезами. Ничего, девочка, все пройдет, все забудется, главное, что жива осталась, и это просто чудо.

– Мы догнали их, – рассказывал один из егерей с повязкой на левой руке, сквозь которую проступала кровь, и с такими пышными усами, что даже Шлон позавидует, – но место там неудобное: с одной стороны крутая гора, с другой болото – не развернуться и не обойти. Часть из них ушла вместе с Говальдом, вот только их оставили. – Он показал на женщин. – Мы положили их не меньше половины, могли бы и всех, но там место такое… Чуть бы раньше догнали, никто бы не ушел. А так – оторвались они, место там такое, гиблое совсем… – Он говорил горячо, повторяя одни и те же слова, словно оправдывался за то, что так неудачно получилось.

Грегор наконец оторвался от своей сестры, продолжавшей горько плакать, и обратился ко мне:

– Господин барон, я хорошо знаю эти места: там есть один путь по распадку, сквозь эту гряду пройти можно, только шагом, и коней в поводу держать надо будет. Тогда они точно мимо не пройдут, другого пути нет! – Он чуть ли не с мольбой смотрел на меня. А ведь их и сейчас как минимум больше втрое, если не вчетверо.

– Веди, – коротко бросил я, и Грегор бросился к своей лошади.

Мы прошли распадок, а попросту ущелье между высоких крутых скал, уже почти в кромешной темноте. Падать здесь особенно было некуда, но поломать пару конечностей вместе с шеей – элементарно. Но обошлось благополучно, и с людьми, и с лошадьми. Что тут еще сказать, кроме как повторить изречение безымянного автора, что удача любит смелых.

На другой стороне гряды мы заняли позицию, отведя лошадей далеко в тыл.

– Они не пройдут мимо, – горячо шептал Грегор. – У них нет другого пути.

– Если уже не прошли… – Меня брало сомнение.

– Нет, нет, – убеждал он, – это невозможно. Там есть брод, протока между двумя островками – выглядит как и остальное болото, не понимаю даже, откуда они знают о нем. Оторваться от егерей они могли только там. Но и дальше путь не менее опасен, только самоубийцы полезут туда по темноте. Их с рассветом нужно ждать, голову даю!

До рассвета мы успели поспать по очереди, и даже перекусить. Наконец вокруг начало сереть, но пришла другая напасть: туман. Поначалу совсем редкий, он за несколько минут стал таким густым, что видимость сократилась до дистанции вытянутой руки. Мы напряженно прислушивались, стараясь не пропустить приближения бандитов. В туман слышимость замечательная, звуки разносятся далеко, но сейчас он наш враг – из-за него мы потеряем и те крохи преимущества, что пока имеем.

Подул ветерок, сначала слабый, затем его порывы стали сильнее, и пространство перед нами очистилось от тумана. Мы синхронно, без всякой команды, пригнули головы за камни: враг оказался значительно ближе, чем предполагалось. Они тоже, вероятно, старались не шуметь, иначе мы давно бы их услышали. А может, они вышли, как только начало светать, и туман заставил их остановиться. Когда мы шли сюда с лошадьми, успели нашуметь, звук копыт по камням далеко разносится, они нас могли услышать.

Вот бандиты зашевелились, готовясь к движению, и звуки стали различимыми. До них еще прилично, метров триста – триста пятьдесят, обычными ружьями не достать, а вот штуцером можно и попробовать.

Теперь главное – обнаружить главаря, Говальда, и половина задачи будет решена. Рисковать не будем: валим Говальда, валим бандитов, сколько получится, и уходим отсюда. Такой расклад был бы самым желательным – слишком мало нас, почти один к трем. Им же терять нечего, попрут напролом: в тылу у них егеря, если еще не ушли, конечно. Но мы наверняка не знаем, и бандиты не знают.

Я внимательно разглядывал врагов через трубу – биноклем теперь Тотонхорн пользуется, да и на здоровье, но непривычно один глаз щурить. Солнце за нашей спиной, отблеска линзы можно не бояться – тоже плюс, и еще какой: около часа оно им в глаза светить будет, пока выше не поднимется.

Я шепнул Ворону, обладателю второго штуцера – с первым Коллайн укатил:

– Ищи Говальда.

Тот кивнул, не отрываясь от окуляра трубы.

Помню, когда в первый раз штуцеры испытывали, удивлялись и Ворон, и Коллайн. Сначала тому, что я, отсчитав триста шагов, поставил грудную мишень и вернулся к ним: стреляйте! Коллайн покачал головой – дистанция большая, вряд ли попаду. Ворон тоже засомневался. Пришлось объяснять им, что такое нарезы и что они дают.

Первым решил попробовать новинку Анри. Посмотрел скептически на мишень, на ружье и обнаружил на нем лишние детали. Что это? – спросил у меня. А это то, что оружию положено иметь, – мушка и целик. Суть Коллайн понял с ходу – не такая уж это и новинка, на арбалетах прицелы уже были.

Стрелял Анри стоя, и попал, причем туда, куда целился – в голову. Из гладкоствольного ружья с такого расстояния можно разве что случайно угодить. Выстрелил Ворон, и тоже не промахнулся, попав в голову. Добавили еще пятьдесят – опять в яблочко. До пятисот догнали и выяснили, что оптимальная дистанция – от трехсот до трехсот пятидесяти шагов. С этой дистанции оба свободно попадали в мишень. Можно, конечно, и дальше, шагов на тысячу, но это уже пехотное ружье нарезать нужно, у него ствол длиннее. А наши, кавалерийские, впору карабинами назвать. Штуцеры – это так, на пробу, я их больше двух штук и заказывать не стал, унитарный патрон на подходе.

Сколько мы ни пытались разглядеть Говальда, не получилось ни у кого. Позиция у нас была удобная: в том месте, где бандиты заночевали, берег изгибался дугой и просматривался отлично. Хотя и запомнили все главаря бандитов хорошо, но увидеть никто не смог. Странное дело – куда он мог подеваться, может, его закопать успели? И среди раненых его нет, у них вообще нет раненых, каждый сам за себя, отстал – твоя проблема. А определяться нужно: первый выстрел должен быть по нему, на этом весь расчет и строится.

Осторожно подполз Грегор и зашептал:

– Командир, признал я одного, он из нашей деревни, только не живет уже несколько лет. Потому и пошли они этим путем, он про протоку знает… – Затем его осенило: – Это что же получается, и на деревню он их навел? Вот же гад! – Грегор даже зубами от ненависти заскрипел.

– Который из них?

Получается, что земляк твой живет эти несколько лет в Майронских лесах, и тогда все сходится.

– Вон тот, длинный, худой, возле самой воды стоит.

Я присмотрелся: есть такой, в точности, утренний туалет совершает.

– Грегор, там, за нами, свободно проехать можно?

– Еще в одном месте брод есть – не знаешь его, так хоть назад возвращайся.

«Вы-то здесь какого черта делали, от деревни верхом на лошади полдня пути», – пронеслось у меня в голове.

Словно услышав мои мысли, Грегор ответил:

– Мы пацанами все здесь излазали – говорят, где-то тут в пещере колдун жил и богатства свои в ней хранил.

– И что, нашли?

– Да где там, уже который век ищут – может, и не было никого…

Бандиты, оседлав лошадей и усевшись верхом, поехали в нашу сторону. Впереди действительно ехал тот самый длинный и худой – теперь уже нет никакого сомнения в том, что проводник.

Говальда не видно, да и попробуй разбери, даже если он среди них. Никаких особых примет у него нет. Может, Говальд – вон тот, в шляпе, надвинутой на глаза, а может, тот, который в плащ укутался и капюшон накинул.

Черт, хороший был план, а теперь не знаю, что делать. Решать же нужно срочно, еще минут пять, и они приблизятся вплотную.

Так, варианты. Можно скрытно отойти и пропустить их своей дорогой. Тогда они уйдут все – и тогда какого черта мы вообще сюда перлись, рискуя поломать ноги себе и своим лошадям?

Можно пропустить их и ударить в спину, когда они пройдут по нашему правому флангу, мимо россыпи валунов, за которыми мы притаились. В этом случае мы завалим с десяток бандитов, тех, что едут сзади, остальные уйдут.

Наконец, вариант третий. Подпускаем поближе, даем дружный залп и забрасываем гранатами, каждый по две штуки, ровно половину того, что у нас есть. Бандиты отступят, и наша маленькая война на какое-то время станет позиционной, с неясной перспективой и для нас, и для них.

Я с улыбкой вспомнил некоторые детали подготовки своих воинов. Новые люди подвергались тщательной проверке на предмет владения оружием. Занимался этим Ворон со своим помощником, Котом. Они рассматривали слабые и сильные стороны новичков, что необходимо подтянуть, на что обратить особое внимание. Дальше шли обычные тренировки – рубка на скаку, рубка в пешем строю, стрельба в движении, стрельба стоя, с колена, лежа и так далее. Все это было понятно. Но когда доходило дело до метания обыкновенных булыжников, причем тоже из различных положений, это вызывало недоумение. Причем занимались этим все, а не только вновь прибывшие. Такие занятия вызывали шутки и смех, а порой даже раздражение. Те, кто уже прошел через это, молчали, ничего не объясняя. Наконец дело доходило и до боевых гранат, и вот тогда все становилось на свои места…

Все, решение принято. И сразу, как обычно, отпустило. Теперь раз оно принято – значит, самое правильное и верное из всех возможных.

– Ворон, твоя задача – проводник. После твоего выстрела стреляют все, затем бросают по две гранаты каждый. Дальше по обстановке. Не отвлекайся на другие цели, смотри внимательно, может, Говальд выдаст себя. Покажется кто-то похожим – бей!

Я оставил ему свое ружье. В его руках от него будет значительно больше толку.

– Остальным – огонь сразу после выстрела Ворона, затем гранаты, по две штуки.

Парни завозились, готовя гранаты и осторожно наводя стволы на приближающегося врага.

О том, что нас заметят раньше времени, я особенно не беспокоился: солнечный свет бьет им в глаза, да и одеты мы не по эпохе.

Вспомнилось, как Прошка удачным выстрелом с предельной дистанции поразил движущуюся мишень в голову и подошел ко мне, довольный – мол, зацени, командир!

– Хорошим воином стал, – сказал тогда Ворон, присутствующий при этом. – Почти отличным.

Проухв засмущался: заслужить такое признание от «дикого» дорогого стоит.

– Отличным он станет, если сделает вот так… – Подойдя к Проухву, я воткнул ему под сетку шлема пару веток с листьями, сорванных по дороге. Затем достал из кожаного мешочка кусочек обугленной коры пробкового дерева и начал расписывать ему лицо индейскими зигзагами. Для боевой раскраски всегда пользовались корой пробкового дерева. Потом кому-то в голову пришла мысль сделать грим для этих целей, и он заработал на этом миллионы.

Парни засмеялись, считая мои действия очередной шуткой, а Прошка недоуменно посмотрел на меня.

– Встань за тот куст!

Парень послушался и исчез из глаз.

– Всем все понятно?

Парни закивали: что ж тут непонятного – врага уничтожил, а самого даже не видно. Эх, еще бы порох бездымный и глушитель на ствол…

– Вы все мне очень дороги, не хочется терять никого из вас, – обратился я тогда к своим воинам. А чтобы не загордились, добавил: – В каждого столько денег вложено! Жаль будет, если пропадут…

Тем временем бандиты приблизились на бросок гранаты. Я еще раз взглянул на Ворона, но он, не отрываясь от прицела, коротко покачал головой: не вижу. Жаль, очень жаль. Черт бы побрал этого Говальда!

– Вали проводника!

А что, вполне удачное слово. Когда Ворон прикончит его, тот обязательно свалится с лошади. Может, Ворон и удивился новому слову, но виду не подал, плавно потянул спуск. Голова проводника дернулась и рассыпалась кровавыми брызгами. Пуля у штуцера не круглая, как у гладкоствольных ружей, а продолговатая. При большом калибре у нее получается совершенно убойная масса.

Следом грянул дружный залп: парни давно разобрали цели и сопровождали их стволами. Вот теперь пришла пора гранат. Я подковырнул пальцем залитое воском кольцо, дернул его и бросил гранату в самое скопление закрутившихся на месте от неожиданности бандитов. Затем туда же полетела вторая. Я не остался в одиночестве, во врагов уже летело еще несколько штук.

Не знаю, что они успели подумать при первых выстрелах, но потом все начало рваться с грохотом, дымом и визгом разлетающихся осколков. Бандиты бросились назад – сначала те, кто первым справился с обезумевшими лошадьми, затем и остальные. На земле осталось валяться полтора, если не все два десятка бандитов. Кто-то лежал без движения, кто-то корчился в предсмертных судорогах, кое-кто выл, прижимая руки к раненым частям тела. И, увы, опять пострадали несчастные лошади.

Это было наше первое применение гранат, и, должен признать, они оказались не хуже, чем предполагалось. Наши снаряды были отлиты из чугуна, с глубокой просечкой, размером с крупное яблоко и имели такой же запал, какой будет через много лет на детских новогодних хлопушках. Короткое горлышко с запалом заливалось воском для предотвращения попадания влаги внутрь корпуса. Замедлитель получился секунд на шесть, но ни у кого не хватало выдержки продержать ее в руках хотя бы две – все старались избавиться от гранаты как можно быстрее.

В спину спешивших покинуть страшное место бандитов раздались еще два ружейных выстрела – это Ворон спешил разрядить оба своих запасных ствола, один из которых оставил ему я.

Все, теперь можно перекурить и оправиться, пока мы их трогать не будем. С одной стороны, самое время броситься в атаку на отходящего противника, прижать его где-нибудь и уничтожить. Но лишние жертвы будут непременно – не стоит оно того, совсем не стоит. Участок земли между отвесными скалами и болотом совсем узкий, егеря уже пострадали от этого, и нам не следует повторять их ошибку. Будем ждать.

Бойцы сноровисто зарядили ружья и ждали дальнейших команд, а я припал к окуляру трубы, наблюдая за бандитами. Среди них хватало раненых, даже на расстоянии было заметно. Они остановились, когда обнаружили, что их никто не преследует. Ага, решили, что уже вне досягаемости наших пуль. Ну-ну.

– Достанешь? – спросил я Ворона.

Тот уже заканчивал заряжать штуцер. Расстояние подходящее – пуля точно долетит, но попасть будет сложно. Он прикинул дистанцию, утвердительно кивнул и спросил:

– В кого?

– В того, что руками машет.

Ворон снова кивнул и прилег на камни, пристраиваясь поудобней. Среди бандитов действительно выделялся один, который размахивал руками – вероятно, что-то втолковывал остальным. Не знаю, может, он играл на нашей стороне, предлагая всем сдаться, но вряд ли. Это за несанкционированный поцелуй императрицы смертной казни еще нет, а с разбойниками разговор будет короткий. Их повесят сразу же, если не мы, то те, кому мы их передадим – точно. А если бандиты попадут в руки крестьян, хотя бы из тех же Свинушек, их ждет еще более мучительная смерть. Так что вряд ли он предлагал им сдаться.

Бах! – грохнул выстрел. У штуцера звук другой, не спутаешь. Бандит, мгновением раньше размахивающий руками, завалился набок и упал с лошади. Остальные задергали поводья, уходя подальше. Ворон поднялся на ноги, всем своим видом демонстрируя, что подобные вещи для него пустяк. Вот теперь я совершенно справедливо показал ему большой палец – отлично!

– Что дальше будем делать, командир? – Это уже Грегор.

– Дальше? Дальше будем ждать ровно столько, сколько необходимо. Пока же делаем вот что. Лошадей подвести поближе – возможно, придется преследовать. Кот, Амин – продвигаетесь к бандитам и внимательно наблюдаете за их действиями. Если они будут уходить туда же, откуда пришли, – немедленно сообщите. К этим, – я показал на лежащих бандитов, – проявите милосердие, пусть не мучаются. И передайте Могучему Орлу, чтобы расправлял свои могучие крылья и летел готовить обед. Война – войной, а обед – сами знаете, не раз говорил.

Шлон, несмотря на смех остальных, довольно ухмыльнулся и отправился выполнять приказание. Сейчас он действительно был похож на индейца, о существовании которых даже не подозревал: черные полосы на лице, длинный нос с горбинкой и легкая бесшумная походка. Вот только бы усы сбрить – усов у индейцев не было.

Подождать действительно придется, у меня еще оставалась надежда, что егеря, взяв проводника из Свинушек, пройдут брод, и тогда банда окажется между двух огней. Не может же быть, что о бродах знают всего два человека. Сам Грегор на мой вопрос пожал плечами и объяснил, что каждое поколение деревенских мальчишек отправляется на поиски клада колдуна, это чуть ли не традиция. Вот о проходе, которым мы сюда попали, знают единицы.

Пока же мы будем ждать дальнейшего развития событий. А вот подкрепиться действительно необходимо: последний раз мы перекусили вчера утром остатками вечерней каши. То, чем мы перекусывали ночью, и едой-то не назовешь – лепешка на четверых и кусочек копченой свинины. По-моему, Наполеону принадлежат слова, что армия марширует желудком. Я, конечно, не Наполеон, но это моя армия, пусть и крошечная… И еще, вряд ли мои парни хуже его хваленой гвардии – просто масштабы не те. И пусть они служат мне за деньги и готовы за эти деньги отдавать свои жизни, но это совсем не значит, что они обязаны воевать на пустой желудок.

Мы успели поесть в две смены, напряженно прислушиваясь к каждому звуку, и я совсем уже было собрался послать смену разведчикам, когда с той стороны забухали далекие выстрелы, а среди деревьев замелькала фигура Амина, спешившего к нам.

– Кот послал меня, – зачастил он. – Егеря с другой стороны их атакуют… – И застыл в ожидании дальнейших распоряжений.

Вот теперь пришло и наше время. Развернувшись в цепь, мы поспешили навстречу пальбе, доносившейся издалека. Верхом сейчас смысла нет – местность не та.

Бандитов мы с егерями взяли в клещи, зажав их в самом неподходящем для обороны месте. Развязка наступила быстро: попав под прицельный огонь с двух сторон, бандиты заметались, пытаясь спрятаться, чтобы хоть немного оттянуть неизбежное. Но спрятаться было негде: с одной стороны – крутые скалы, с другой – безбрежное, с редкими островками чахлой растительности болото. Мы даже не стали подходить к ним ближе чем на расстояние выстрела, а мои парни палить умеют. В егеря тоже всегда старались набирать людей, знающих, с какого конца у ружья вылетает пуля, так что после четверти часа неспешной, на выбор, стрельбы все было закончено.

Барон фер Энстуа, командующий егерями, не стал обременять себя лишними хлопотами, приказав повесить бандитов здесь же – благо ветвистых деревьев для этой цели было достаточно. Ну что ж, это его право, и у него есть все полномочия.

А вот Говальда среди бандитов не оказалось. Его люди перед смертью сообщили, что он с пятеркой наиболее близких ему людей отстал еще накануне, обещав догнать.

Впору называть его Говальдом Скользким. Его расчет понятен – погоня обязательно будет, и пойдет она по большему следу. Вот он и бросил своих людей, которые крались через пол-Империи, чтобы освободить его, рискуя собственными жизнями. Да, не по понятиям это. Хотя какие могут быть понятия у этого человека? И можно ли вообще его назвать его человеком?

Даже Прошка удивился: улучив момент, он спросил меня – как же так, ваша милость? А вот так, Проухв, привыкай, то ли еще увидишь…

Фер Энстуа поинтересовался, как это мы умудрились зайти с другой стороны, да еще поспели так вовремя. Я вкратце поведал ему подробности последних суток и пообещал показать проход в скалах. Ему это нужно, вся местность в зоне его ответственности.

Когда мы подъехали к месту нашего утреннего сражения, он не смог сдержать изумленного свиста – слишком уж наглядная картинка осталась после взрывов гранат. Егерь слез с коня и стал внимательно изучать следы боя, даже попытался выковырнуть осколок, впившийся в ствол сосны. После этого озадаченно посмотрел на меня. Вид у него был такой ошеломленный, что мне с трудом удалось оставить выражение лица невозмутимым. Шлону такого не удалось, и он резко уткнулся лицом в лошадиную гриву, чтобы скрыть смех. И не у него одного, кстати, были подобные проблемы.

Пришлось рассказать фер Энстуа все подробности.

В итоге я расстался с оставшимися у меня двумя гранатами, подробно проинструктировав барона о правилах пользования и взяв с него слово не разбирать из любопытства. В принципе это несложно, но мало ли – неосторожное движение, воспламенится запал, после чего нетрудно представить дальнейшие события.

Выйдя из болот, мы расстались добрыми знакомыми, теперь путь егерей лежал на север: Говальд не пойман, значит, и дело не закончено. Мы же теперь ничем не сможем помочь им при всем желании – погоня может продолжаться и неделю, и две, и даже месяц с неясным результатом. К тому же и след предстоит найти: от шестерых всадников он не очень-то и ясный, обнаружить его – проблема.

Пленные бандиты рассказали, что Говальд отстал с пятью людьми, – наперебой рассказывали, перебивая друг друга и заглядывая фер Энстуа в глаза: пытались купить себе жизнь. Без толку, конечно.

Фер Энстуа буквально выпросил у меня человека, ведь все мои знали Говальда в лицо, и я не смог ему отказать. Действительно, даже наткнувшись на него где-нибудь в населенных местах, можно спокойно проехать мимо: нет у него особых примет, глазу зацепиться не за что. Пришлось дать двоих – так мне спокойней будет, и им возвращаться легче, хотя жалко было… Товар у меня штучный, что ни воин, то особым даром обладает, кого ни возьми. С егерем ушли Бентон – память у него уникальная, этот точно не перепутает – и второй, Фермент – это его Шлон так прозвал, слово ему понравилось. Он его услышал, когда я Прошке объяснял, почему молоко сыром делается. Хороший парень, живчик такой и за словом в карман не лезет. Еще большой любитель ножи метать, даже у «диких» так хорошо не получается. Есть у него в биографии темные моменты, о которых он распространяться не любит – что-то со столичным криминалом связано, наверное, и любовь к ножам оттуда. Ну да без разницы, главное – парень без гнильцы, это мне Ворон сказал, а он людей насквозь видит, проверено. Оба молодые еще совсем, пришли недавно, но в каньоне уже побывать успели и зарекомендовали себя с лучшей стороны. Пусть прокатятся, решил я, вдвоем веселее, одному среди чужих трудно. Да и опыта наберутся, лишним не будет. И бонус им, естественно, пообещал – знаю я, кто из них о чем мечтает, сущая ерунда при моих возможностях.

К вечеру в Свинушках будем, там и заночуем, думал я, трясясь на Мухорке. Всем хороша кобыла, но шаг у нее какой-то не комфортный. Ворон идет как стелется, и это еще одно свойство, из-за которого аргхалы так высоко ценятся.

Что-то сверкнуло на склоне одной из невысоких гор, которых было много в этой местности.

– Там развалины древнего дворца, – заметив мой заинтересованный взгляд, разъяснил Грегор. – Дворец огромный был, целый город. На площади перед дворцом столб стоит, высокий такой, в обхват толщиной. Непонятно из чего – камень не камень, металл не металл, а на самом конце кристалл большой, вот он на солнце и сверкает. А если ухо к столбу приложить, вроде как гул слышится. Его даже в столицу хотели перевезти, но выкопать не смогли, а может, и враки это.

Не видел я его вчера – прошли мы далековато, да и вообще не до этого было.

– Высокий столб-то? – поинтересовался я.

Грегор посмотрел по сторонам, отыскивая, с чем бы сравнить. Он совсем уж было собрался указать на одну из сосен, когда заметил Шлона, который прислушивался к нашему разговору.

– Вот если десять таких дурней, как он, поставить друг другу на плечи, то голова последнего как раз в кристалл воткнется. – И засмеялся, довольный. Грегор не Нектор, он и сам Шлону спуску не дает – вон у Шлона даже лицо вытянулось.

– Сколько до дворца? – Слышал я легенды о вымерших цивилизациях, таких древних, что и памяти о них не осталось. Интересно, черт возьми, да и когда я в следующий раз здесь буду? Кроме того, один не поедешь, а с отрядом – нужно у местного владетеля разрешения спрашивать, это его земля.

– Полдня пути. Вообще-то недалеко отсюда есть охотничий домик местного барона, он как раз по дороге будет. Барон – большой любитель охоты, возможно, он и сейчас там. Хотите, ваша милость, заглянем туда? Он человек радушный, а ему есть за что вас благодарить: Свинушки – его деревня.

Хороший барон, правильный. По его землям бандиты рыщут, а он охотиться изволит. Хотя с чего я взял? Это же все предположения.

– От развалин до Свинушек совсем недалеко, еще ближе, чем отсюда, – продолжил Грегор.

Это все и решило. Сутки задержки переживу – здесь такая тайна под боком! Проеду мимо – потом всю жизнь жалеть буду.

– Показывай дорогу, Грегор. Поедем к твоему барону, поприветствуем его.

Дорога, ведущая к охотничьему домику, не была дорогой в обычном смысле. Так, широкая тропинка, две телеги не разъедутся. К тому же поросла густой колосящейся травой высотой до лошадиного брюха. С одного края трава была примята, не так давно кто-то проехал этим путем.

– Много на заимке людей обычно проживает? – поинтересовался я у Грегора.

– Постоянно только четыре человека, за хозяйством приглядывают. Не маленькое оно там, даже огороды имеются. Когда барон приезжает, с ним всегда полно гостей и… – Грегор немного помялся, выбирая подходящее слово. – Дамы, в общем, – закончил он.

Все с этим охотничком понятно, я и сам от таких охот не отказывался, было дело. Когда компания веселая подбирается, то иногда и про дичь забываешь. А сколько патронов по пустым бутылкам просажено… Получается, в крови это у нас, генетическая память называется.

Выстрел раздался совсем близко. Кармон, ехавший впереди, дернулся всем телом и начал заваливаться на правый бок. Я судорожно ткнул Мухорку шпорами в бока, дергая за правый повод. Кобыла прыжком влетела в густой подлесок, росший вдоль дороги с обеих сторон. Пистолет волшебным образом оказался в моей правой руке, и даже курок уже был взведен. На дороге уже не оставалось никого, лишь Кармон, вцепившись левой рукой в луку седла, пытался выпрямиться. В правой у него уже был пистолет, и он искал, поводя стволом, цель.

«Жив, и даже не сильно ранен», – пронеслось в голове. За деревьями виднелся близкий просвет – там пустошь, это однозначно. Так и оказалось. Поехав еще немного вперед, я увидел несколько строений, а по дороге, ведущей к ним, изо всех сил бежал человек, и ему не требовалось много времени, чтобы укрыться в одном из них. Слева от меня грохнул штуцер, и беглец, нелепо взмахнув руками, упал ничком. Его ноги еще некоторое время двигались, будто продолжая бег, но потом он затих. Раздался еще один выстрел, уже со стороны заимки, и где-то высоко в ветвях взвизгнула пуля.

Да, негостеприимно встречает нас барон. Да и барон ли это? Мы спешились и, укрываясь за стволами деревьев, приблизились к кромке леса. Два дома – один в два этажа, с четырехскатной крышей, и второй, совсем маленький. Пара сараев, хлев, колодец, крытая коновязь с привязанными лошадьми. Так, а лошадей-то шесть! Да неужели?! А как это еще понимать? Только что он здесь делает, когда ему положено находиться как минимум лигах в сорока отсюда? Тоже решил руины дворца посмотреть? Нет, не может быть ошибки, слишком все сходится.

Найдя взглядом Ворона, я подозвал его:

– Что ты обо всем этом думаешь?

– Слишком много совпадений, – не задумываясь, ответил он.

Вот и я так думаю. Шесть лошадей, человек, встретивший нас выстрелом, – определенно бандит, это даже отсюда легко увидеть. А почему не боится на хозяина нарваться? Так, может, он лучше нас знает, где сейчас барон…

– Ворон, мы должны взять его живым. Возьмешь половину людей и обойдешь заимку с другой стороны. Главное, не дать ему уйти. Нас в два раза больше, первый раз за последнее время, понимаешь? Если мы просто убьем Говальда, он слишком легко отделается. Нет, мы возьмем его живым и привезем в столицу. Пусть люди смотрят на него и видят, что нет Говальда Лютого, а есть Говальд Мокрые Штаны. Он таким и будет, когда его поведут на казнь.

Ворон коротко кивнул – к чему столько слов? Да, ни к чему, согласен, но я опять как наяву увидел ту мертвую девушку из Счастливок. Господи, какое у нее было лицо…

Нас действительно в первый раз больше. Ведь сегодня бандиты могли броситься в нашу сторону – не очень сложно понять по залпу количество стрелков, ожидающих в засаде. Вероятно, остановило их только воспоминание о том ужасе, когда среди них начали рваться гранаты. И они не смогли перебороть себя, на это и был расчет.

С противоположной стороны раздался выстрел, служивший для бандитов предупреждением, что они окружены. А для меня стало понятно, что Ворон на месте и ситуация под контролем. Отлично, но что же делать дальше? До темноты пара часов, не больше.

Ну, во-первых, нужно предложить ему сдаться. Вдруг он сидит в доме и думает: что же так долго, я уже и вещи сложил, а мне все не предлагают… Хорошо, а если нет?

Самое простое – это подобраться поближе и закидать оба дома гранатами, чтобы уж наверняка. Гранат у нас осталось около десятка, за глаза хватит. Правда, там могут оказаться захваченные ими люди… Ну так что же, лес рубят – щепки летят. А лес вокруг заимки знатный, вековой сосновый бор, корабельный, мачтовый, как говорили раньше. С каждого ствола по два стандартных реза на экспорт, что в Страну восходящего солнца шли… Куда это меня занесло? Нет, не нравятся мне «щепки». Не буду я дом гранатами закидывать, это понятно.

Справа от меня зашевелился Кармон, лежавший рядом.

Что с тобой, спросил я его. Тот повернулся на бок, показал дырку в разгрузке, просунув в нее большой палец. Затем извлек фляжку, пробитую насквозь. И такое лицо у него жалобное стало, что я чуть не рассмеялся. Понятно, не воду ему жалко – фляжка дорога, больно уж красива. Ясное дело: из рук Гростара вышла, а тот красивым делает все, к чему прикоснется. Радоваться надо, что живым остался и что фляжка не в сумке оказалась.

На кирасе Кармона осталась блестящая полоска от срикошетившей пули. Пробив полную фляжку, она потеряла скорость и только поцарапала покрывающий кирасу лак.

Ладно, нужно ближе придвигаться, отсюда кричать – только горло надсаживать. Вот до того строения, оно из бревнышек, пусть и не толстых, но пулю выдержат. Наш маневр заметили и даже успели выстрелить. Но первая двойка уже успела занять позицию за сараем и поддержала огнем. Перебрались все, заняв позиции по обе стороны задней стенки. Все, со своей стороны мы весь дворик контролируем, оба дома как на ладони. Только сруб колодца немного мешает, но вряд ли кому придет в голову за ним укрываться.

Вот теперь можно и попробовать – до двухэтажного дома метров двадцать, не больше. Но сначала пошлю пару парней в маленький домик. Сомневаюсь, что в нем кто-нибудь есть: двери настежь открыты, и в проеме не видно никого. Бандитов мало, не станут они распыляться, а нам удобней будет, если рассредоточиться. Залезть в дом сзади, через окно – вполне реально, подобраться скрытно – не вопрос. И подстрахуем, все честь по чести. Через пять томительных минут Шлон через окно, выходящее в нашу сторону, подал знак: все в порядке, мы в доме, здесь никого нет. Вот и отлично, приступаем. А что говорить? Ни разу переговоры вести не приходилось.

– Говальд, – прокричал я, – как насчет того, чтобы сдаться? Выхода у тебя нет, нас больше, и мы даже лезть к тебе не станем. Подожжем дом – сам выскочишь!

Из окна второго этажа прозвучал выстрел. Цели стрелок не видел, бил на голос, и понятно, что ни в кого не попал. Сам же, показавшись на миг в проеме окна, получил две пули – одну от Грегора, вторую из уже занятого нами домика. Стрелок остался на подоконнике, выронив ружье и свесив вниз руки. Это не Говальд: тот не такой толстый.

– Прошка, давай!

Эти типы незнакомы с гранатами, и самое время их познакомить, даже двух не пожалею.

Прошка одну за другой бросил парочку на вытоптанную площадку перед охотничьим домиком барона. Гранаты взорвались очень эффектно, с грохотом, черным дымом и визгом разлетающихся осколков. Жаль, что полюбоваться нельзя – тут самому носом в землю надо зарыться, чтобы осколками не зацепило. А вот в доме кто-то полюбовался: такой подбор бранных слов возможен только в том случае, если неожиданно получил кусок чугуна в какую-нибудь часть тела.

– Говальд, если ты думаешь, что это последние, то заблуждаешься! У меня на каждого твоего человека по две штуки припасено! – Приврал, конечно, но куда ж без этого.

Опять тишина. Странно, думал, что подействует. Вряд ли в доме есть потайной ход, выводящий в лес, – какой смысл хозяину его делать? Когда дом строился, его явно не предназначали для того, чтобы держать в нем оборону. Нет, мы не будем штурмовать дом. Не возьмем живым – голову его в столицу привезу. Забросаем гранатами, не сдадутся – будем жечь. До темноты надо заканчивать: небо в тучах, ночью не будет видно ни зги, а это им на руку. Где гарантия, что он сбежать не сможет?

От Ворона приполз с докладом Амин. И сам Ворон, и его люди заняли позицию за коновязью, ждут указаний. Со стороны коновязи торец дома вообще без окон, если будем жечь, оттуда и начнем. Да и гранаты в окна закидывать удобно. Хорошо, но сначала попробую еще раз – может, надумал сдаться? Нечем мне больше его удивить.

– Говальд, мне это надоело. Даю тебе последний шанс – или ты сдаешься, или сиди в доме, пока зад не подгорит, а потом выскакивай и лови свою пулю.

Надеюсь, у меня убедительно получилось.

– Амин, уводите лошадей из-под навеса и поджигайте дом. Но для начала две гранаты в любое окно, может, это их образумит. Не сможем взять его живым – и черт с ним, так Ворону и передай.

Через несколько минут в доме прогремело два взрыва. И опять тишина. Блин, ну вот как его понимать? Нет чтобы золото нам предложить – мы бы, конечно, отказались, но хоть какое-то движение. Или через окна по нам палить бы начали, тоже весело. Хотя попробуй заметь нас, пока мы сами себя не выдадим. Может, действительно подземный ход есть, а их уже в доме нет? Вот сейчас и проверим.

Со стороны Ворона потянуло дымом, затем послышался треск горящего дерева. Скоро все выяснится. Надеюсь, хозяин охотничьего домика нас поймет и простит. А если нет – эта заимка стоит немного, не дворец, оплачу при необходимости. Тем временем огонь набирал силу, дом разгорался.

Бандиты появились, когда огонь охватил уже половину дома. Видно, совсем уже невмоготу стало. Четыре человека, но Говальда среди них не было. Это выяснилось позже, когда я рассматривал трупы. Пожар разгорался все жарче, мы отходили от дома все дальше, ожидая, что сейчас выскочит тот, кто был нам нужен. Провалилась крыша, следом рухнули стропила, полыхал уже весь дом.

Все, выжить в этом аду невозможно. Неужели под домом глубокий подвал, в котором можно спрятаться от огня? Или он уже мертв? И спросить не у кого: бандиты мертвы, как мертвы и те четыре человека, что присматривали за заимкой. Их тела обнаружил еще Шлон, когда забрался в маленький домик, где они жили.

Откуда-то сбоку подошел Ворон и бросил мне под ноги скрученного веревкой Говальда.

– Сбежать пытался, – коротко объяснил он.

Спасибо, Ворон, что бы мы без тебя делали. Надо же, как получилось – куда все смотрели?

– Поднимите его, – попросил я.

Проухв взял Говальда одной рукой за шиворот и легко поставил на ноги.

Я опять смотрел на этого человека и снова не смог ничего понять. Что в нем такого, что люди рисковали жизнью – сначала чтобы освободить его, а сегодня – чтобы дать ему возможность убежать. Эти четверо выскочили через двери вместе, и хотя не смогли сделать больше пары шагов, но шанс ему дали. Если бы не Ворон…

Волосы Говальда были опалены, огонь оставил отметины на его лице и одежде, но глаза смотрели спокойно.

– Ты де Койн? – спросил он.

Мелькнула огромная Прошкина длань, и Говальд упал на землю, успев пролететь пару метров.

– Ваша милость господин де Койн, – сказал мой спутник Говальду, сгребая одежду у него на груди и снова ставя передо мной.

Я взглянул на Проухва и в первый раз увидел его в состоянии бешенства. Нет, конечно, это случилось не потому, что Говальд назвал меня на «ты», просто для того, чтобы ударить этого мерзавца, ему нужна была причина, и он ее нашел. Шлон взял Прошку за руку и увел его в сторону, говоря что-то успокаивающее.

После вынужденного полета Говальд уже не выглядел спокойным. Понятно, если человек таких габаритов, как Прошка, приходит в состояние бешенства, это легко может напугать любого.

Непонятно другое: Говальд видит меня не в первый раз, так почему же он задал именно этот вопрос? Но выяснять я ничего не буду. Если бы Проухв не ударил его, это сделал бы я, и тоже совсем не за то, что он обратился ко мне на «ты».

В Свинушках меня ждала плохая новость: у моего коня, Ворона, распухла бабка на левой передней ноге, и сейчас предстояло определиться, либо бросить его здесь, либо подождать три-четыре дня. Местный коновал уверил, что ничего страшного нет, но брать сейчас Ворона в дорогу, пусть и не под седлом, не стоит. Таким конем рисковать нельзя, заявил он, чуть ли не с нежностью гладя его по морде. Поразительно, но Ворон совершенно не протестовал против ласки незнакомого ему человека.

Черт, ну где же во мне тот магнит, который притягивает проблемы и неприятности? Знать бы точно, где он, – вырезал бы обязательно. Эти самые три-четыре дня остались до столицы, а тут еще Говальд…

Нельзя его здесь держать. Бандита нужно срочно доставить туда, откуда он не сбежит до самой плахи или виселицы, – в имперскую тюрьму Нойзейсед. Есть такая, для особо опасных преступников, вроде Говальда, и расположена она на острове посреди Арны.

Я подошел к Ворону и запустил ему в гриву обе руки. Ну что ж ты, брат, как же так получилось?

Ворон положил мне голову на плечо и всхрапнул. Понимаешь, хозяин, загородка высокой оказалась, не рассчитал я чуть-чуть, да и трава была мокрая. Ведь ты же сам обещал меня перековать… А она того стоила, поверь мне. Может быть, это и была моя принцесса – та, которую я всю жизнь ждал.

Я взглянул в его хитрые глаза: врешь ты все. Не обманешь, сам таким был, пока свою единственную не встретил.

Придется оставить здесь. Эх, как же не хочется его бросать – он мне друг, даже почти как брат. Сколько мы с ним вместе видели и пережили… Люди умудряются бездушные железяки называть «ласточками» и другими ласковыми прозвищами, а Ворон живой, он меня иногда без слов понимает и настроение мое чувствует… Ладно, чего я разнылся? Как будто навек прощаюсь.

– Шлон, – обратился я к бывшему егерю, – просьба у меня к тебе. Задержишься здесь с Грегором, пока Ворон не поправится. И потом сами не выезжайте, к кому-нибудь пристройтесь, чтобы вместе до столицы добраться. А вот это уже приказ.

Тот понятливо мотнул головой: сделаем. И насчет того, чтобы не самим до столицы добираться, ясно – Ворон слишком большой соблазн, за него мне один барончик сто золотых имперских крон предлагал. Правда, нетрезв был, но и на следующий день от слов своих не отказывался.

А за пятьдесят я его на торг выведу – и сразу купят коня, только рот открою. Но он мне друг, а друзей в деньгах не оценивают и не продают.

Затем я подошел к Грегору:

– Как Милица?

– Отплакала уже свое, ваша милость, полегче ей, – ответил тот.

Вот и хорошо. Только не настали еще те времена, когда невинность – скорее обуза, нежели честь.

– Ты вот еще что, Грегор, передай ей это, – и вложил ему в руку три блеснувших золотом монеты. – Милице в приданое, так и скажи.

Узнают в деревне про такое приданое – от женихов отбоя не будет, сама перебирать станет. И сейчас все покупается, и потом ничего не изменится.

– Спасибо, ваша милость.

Э, а вот кланяться мне не надо – сдурел, что ли?

Мы выехали из Свинушек сразу же, как только поели, не оставшись на ночлег. Так я и не увидел руины – может, потом когда-нибудь удастся.

До столицы осталось совсем ничего – надеюсь, приключений больше не будет.

Теперь я сам ехал впереди отряда, не хватало еще в нескольких днях от столицы дозор вперед высылать. За Говальдом, сменяя друг друга и держа его лошадь в поводу, все время нашего пути будут присматривать «дикие», Кот и Ворон.

При выезде на тракт я остановился, пропуская отряд. Все в порядке, захочешь – не найдешь к чему придраться, вот только Говальд сидел в седле так, что его осанке позавидовал бы сам герцог Иллойский.

– Ворон! – Я показал на разбойника рукой: не понимаю, мол. Ворон направил своего коня к Говальду, поравнялся с ним и с силой натянул ему шляпу до самого кончика носа, а затем еще что-то негромко добавил. Говальд согнулся едва не пополам, чуть ли не касаясь шляпой лошадиной гривы.

– Что ты ему сказал?

Ворон пожал плечами:

– Предупредил, что если он еще хоть раз выпрямит спину, то я сделаю так, что весь остаток своей вонючей жизни он вообще не сможет ее выпрямлять.

Еще три дня пути, с двумя ночевками в поле и последней в придорожном трактире, стоявшем на окраине богатого села Блохово. Не знаю, кто дал ему такое название, но, будь Шлон с нами, я бы обязательно сказал ему что-нибудь типа – мол, жаль, что твоя мама родом не отсюда.

Из села я выезжал, переодевшись в одежду, больше подобающую моему званию и положению, не забыв прицепить шпагу. И теперь с легкой завистью поглядывал на остальных, остававшихся в прежнем наряде, значительно более удобном и практичном в дороге.

Но настроение все равно было прекрасное: вечером прибудем в Мойс, из которого мы выедем еще по темноте, к обеду будем в столице, а там…

Дальше я старался не думать – слишком захватывало дух при мысли о том, что вот я уже во дворце, вот я устремляюсь знакомой дорогой в покои императрицы…

Мойс встретил нас городским праздником, отмечая день своего основания. Мы пробирались к уже знакомому постоялому двору через улицы, запруженные празднично разодетым людом. Веселье, музыка, танцы прямо посреди мостовой – словом, народ веселился вовсю.

Я даже успел поймать цветок от одной очень смазливой девицы, хорошенькой, как чертенок. В ответ послал ей воздушный поцелуй, не знаю, знакома ли она была с этим жестом ранее, но то, что он ей понравился, – это точно. Ничего, завтра у меня будет свой праздник, да еще какой!

На постоялом дворе все происходило в привычном порядке. Мы остановились перед ним, не спешиваясь, причем Говальд с обеих сторон был зажат «дикими», и ждали, пока Амин договорится с хозяином относительно комнат, ужина и всего остального. Затем он осмотрел все три комнаты, убеждаясь в том, что они нам подходят, и вернулся к нам. «Дикие» сопровождали Говальда в одну из комнат и оставались с ним неразлучно, ужин им приносили. Третьим всегда был Амин – на тот случай, если у кого-нибудь из «диких» возникнет необходимость ненадолго покинуть помещение.

И дальше все шло как обычно. Я с важным видом проследовал в свою комнату и сидел в ней, пока меня не пригласили на ужин. Затем так же важно спустился в обеденный зал и занял почетное место во главе одного из столов, приготовленных для нас. Словом, делал все то, что от меня требовалось согласно представлению окружающих о моем статусе.

Этот постоялый двор понравился мне еще на пути в Тромер. Чистый, уютный, с хорошей кухней и достаточным числом помещений для всех моих людей. Комната досталась та же самая, и я посчитал это добрым предзнаменованием. В ней самой за все эти месяцы, по-моему, ничего даже не изменилось. В прошлый раз мы занимали ее с Коллайном, теперь на его постели будет спать Прошка, только и всего. Уже привычно разбросав по комнате свои вещи, я подошел к раскрытому окну, сквозь которое доносился шум веселящегося города. В дверь постучали – это Проухв, пора спускаться к ужину. Людей в зале было мало, видимо, все принимали участие в празднике, и только за столом напротив входных дверей сидела компания из нескольких дворян, совершенно мне незнакомых.

Ужин прошел хорошо, готовить здесь умели, не хватало только Шлона с его языком. Ну да ладно, теперь необходимо выйти подышать свежим воздухом и ложиться спать – вставать завтра очень рано. Прошка порывался было пойти за мной, но я успокоил его жестом. Не хватало еще, чтобы он и в сортир меня сопровождал, телохранитель хренов. Все тут славно, вот только удобства во дворе. Хорошо, не январь – вспомнились мне слова одного юмориста.

Когда я выходил из известного места, во двор въехали несколько всадников, дворяне, судя по громким голосам и манере разговаривать. Не так давно, когда я еще не имел шпаги (пальцы рефлекторно коснулись ее эфеса), меня такое поведение ужасно раздражало. Теперь же и самому приходится вести себя именно так.

Господи, как красиво здесь звездное небо – можно часами любоваться! Жители этой планеты видят его с рождения, им не с чем сравнивать, а мне еще долго придется к нему привыкать. Я уже знаю названия многих созвездий, а вот в той стороне должна быть звезда Горна. Она здесь, как Полярная, указывает на север, и всю дорогу до Тромера мы ехали строго на нее. Нет, с этого места ее не видно, в этих широтах она находится низко над горизонтом. Но если выйти со двора, чтобы не загораживало двухэтажное здание…

Я резко обернулся на шорох, отпрыгивая назад. Нет, не на шорох, а на звук извлекаемого из ножен клинка – слишком характерный звук, даже если его пытаются извлечь как можно тише. Себе я задачи такой не ставил: главное, успеть рвануть шпагу, отбрасывая ножны в сторону, чтобы не запутаться в них ногами. Черт, как бы приятно было почувствовать в левой руке привычную тяжесть пистолета, но это совсем не реально – он остался наверху, так же как и дага. Это не будет дуэлью – их трое, они в черном, и все молчат.

Выпад левого из них, звон металла, крест, мой выпад, снова звон, теперь уход в сторону, еще влево, выстраиваем их в линию – вот он, шанс! В глубоком выпаде я достал ближнего, почувствовав, как шпага пронзила живот и уткнулась ему в позвоночник.

Уже подаваясь назад, понял, что не успеваю уйти от колющего удара второго убийцы, непонятно как выросшего из-за спины пронзенного мной противника. Упав на правый бок и перекатившись в сторону, я снова вскочил на ноги. И тут пришла боль. Боль была такая жгучая, что просто свалила меня на одно колено, заставив зарычать.

«Все, это конец, – мелькнуло в голове. – Следующую атаку я не переживу. Но хоть одного еще забрать с собой, вот этого, что обходит меня справа, стараясь зайти за спину…»

Давай еще шажок, один-единственный, ты ведь думаешь, что сзади это будет сделать легче, и правильно думаешь. А еще ты думаешь, что я, как викинг, должен умереть с оружием в руках, но здесь ты заблуждаешься, я должен забрать тебя с собой, и больше мне ничего не надо. Когда ты поравняешься с моим правым плечом, я смогу метнуть в тебя шпагу, и для этого мне совсем не нужно будет замахиваться. Я не промахнусь, ты не надейся, она войдет в твой живот, на тебе ведь нет ни кирасы, ни кольчуги, они же так мешают тебе двигаться быстро. Я сидел и рычал – и в этом я не викинг: они умели преодолеть боль, а моя меня скрутила.

Они совпали – мой бросок и бросок из темноты человека с двумя клинками и тоже рычащего.

Но человек бросился не на меня – он атаковал противника, того, который стоял передо мной, и этим человеком был Амин. Они сошлись в бешеной круговерти сверкающей стали и были достойны друг друга. А я обманул своего, не попал ему шпагой в живот, а попал в ногу – бросок Амина отвлек меня и сбил прицел.

Но враг не кинулся ко мне, чтобы добить, – он вырвал лезвие из бедра и, прихрамывая, напал на Амина с другой стороны. А чего меня опасаться, безоружного и стоящего на коленях?

Амин не зря ни на шаг не отходил от «диких». Они сделали его отличным бойцом, и, возможно, у него даже были шансы победить. Победить одного, но с двумя ему не справиться.

Я уже почти дотянулся до своей шпаги, валяющейся на земле, когда к нам присоединился Прошка. Он тоже рычал, и делал это очень страшно. В три прыжка преодолев разделяющее нас расстояние, он даже не стал вытаскивать висевшую у него на боку саблю. Ухватившись левой рукой прямо за лезвие полуметровой даги раненного мною в ногу убийцы, он опустил кулак правой ему на голову. Хруст шейных позвонков, и его противник упал на землю тряпичной куклой. Я попытался подняться на ноги, но новый приступ боли в левом боку согнул меня пополам. Когда в глазах появилась резкость, а дыхание восстановилось, все было кончено, и Амин деловито вытирал клинки об одежду своего противника.

Вот так это и бывает: шпага застряла в костях моего противника, и мгновение, потребовавшееся на то, чтобы извлечь ее, чуть не стоило мне жизни.

Я вставил стилет, непонятно как оказавшийся в руке, в ножны и с помощью Прошки поднялся на ноги. Оказалось, что, если сильно прижать левую руку к ребрам и притянуть ее правой, становится не так больно, даже можно идти самому. Где-то здесь должен быть еще один, тот, с которым я схватился первым. Поискав взглядом, обнаружил его мертвого, с головой, неестественно откинутой назад. Зря, теперь и спросить не у кого, кто их послал. Да и черт с ними, сейчас главное самому не зажмуриться, с раной от копья вайха было легче.

– Кистью поработай, – обратился я к Прошке. Тот послушно несколько раз сжал кулак на окровавленной левой руке. Удачно, черт возьми, мог бы инвалидом на всю жизнь остаться. – Пойдемте к своим, наверх. И вот еще что: когда зайдем в таверну, прикройте меня от посетителей, незачем нам лишнее внимание к себе привлекать.

Лестница на второй этаж расположена справа от входной двери, буквально в нескольких шагах, а за Прошкой двоих таких, как я, спрятать можно, ну и Амин сзади прикроет. Если увидят, что мне помогают подниматься по лестнице, то подумают, что господин немного на празднике перебрал, только и всего.

Какой же Амин все-таки молодец! И когда он научился так владеть сразу двумя клинками – казалось бы, на глазах все время. Наверное, это у него в крови: он непохож на коренного обитателя Империи, его и варды за своего принимали, окликая на родном языке. Прошку я больше никогда Прошкой вслух не назову, будь я проклят.

– Вы настоящие молодцы, парни, вряд ли даже «дикие» справились бы лучше.

Мы пошли по направлению к таверне. Сейчас наверх, обработаем рану, швы, наверное, придется наложить, и отдых, отдых в мягкой постели. Вина еще, красного, крови много потерял. Черт, надо же – перед самым возвращением! Какой сейчас из меня любовник? Ну надо же так…

Людей в зале прибавилось, несколько дворян присоединились к тем, что уже сидели за столом напротив входа. Вероятно, это они прибыли, когда я звездами любовался. Прошка прошел чуть вперед, давая мне возможность повернуться за его спиной по направлению к лестнице, когда я услышал знакомый голос, произносивший конец фразы:

– …нового фаворита ее величества. Весь двор только об этом и говорит. Представляю лицо де Койна, когда он это узнает.

Затем этот голос первым рассмеялся, и его поддержала остальная компания. Я рукой отодвинул Прошку в сторону. Так и есть, голос принадлежал барону Рамону фер Краснуа.

Я хорошо знал барона и однажды даже помог ему, сам помог, без помощи Янианны, когда барон попал в очень неприятное положение. Фер Краснуа прожил у меня в Стенборо целую неделю, скрываясь, пока я разбирался с этим вопросом. После этого наши отношения улучшились до такой степени, что мы начали называть друг друга по именам.

Барон, узнав меня, вскочил на ноги и побледнел. Его взгляд скользнул по мне, застыл на пропитанной кровью одежде, прижатой к левому боку руке и потерялся где-то внизу.

– Это правда?

Фер Краснуа вздрогнул, как от удара, затем он поднял глаза и сказал:

– Да, это правда, Артуа.

Какой же я тебе теперь Артуа – после того смеха, что только что услышал.

Господи, ну почему убийца не попал правее всего лишь на ширину ладони? Почему тот, другой бросился не ко мне, а к Амину?

Путь наверх дался значительно легче, чем я думал. Ворон только приступил к своему ужину – они и ужинают по очереди, Ворон и Кот. «Дикий» взглянул на меня, вскочил и одним движением руки сбросил все со стола. Миг – и покрывало с ближайшей постели оказалось на столе. Еще через мгновение на столе оказался я сам, успев проводить взглядом Кота, скрывшегося за дверью. Затем я лишился пояса и одежды с верхней части тела. Одежда полетела в угол, накрыв Говальда, старательно делавшего вид, что его здесь нет. Ворон ударом кинжала отколол от дубовой столешницы толстую щепку – а где здесь ветку взять? На краю стола появилась фляжка со спиртом, пороховница, кривая игла с нитками и рулоны тонкого полотна. Амин наполнил первую попавшуюся кружку бренди и застыл с нею в руках после моего отрицательного жеста. В комнату влетел Кот с одним из кинжалов напавших на меня людей и на молчаливый вопрос Ворона так же молча кивнул.

– Держитесь, господин барон, сейчас будет очень больно, – произнес Ворон, беря в руки пороховницу.

Больно, говоришь? Сейчас как раз то время, когда мы с Янианной обычно шли в ее спальню. Ты думаешь, мне можно сделать еще больнее?

Ворон только покачал головой, когда я отказался от щепки, и продолжил высыпать порох себе на ладонь…

Теперь я точно знаю, что нюхательная соль – это кристаллы аммиака, от запаха которого и пришел в себя. Прошка держал меня за плечи, приподняв туловище над столом, а Ворон заканчивал перевязку.

– Помогите подняться, – скорее подумал, чем произнес я, но парни поняли.

Меня поставили на ноги, к губам поднесли кружку с вином. После нескольких глотков удары молота в голове немного утихли, а в глазах прояснилось.

– Мне нужно в столицу. Проухв, пожалуйста, проводи до конюшни и помоги оседлать Мухорку. Остальным отдыхать до утра, утром поедете, и не вздумайте потерять Говальда…

Я слышал, как Кот сказал ему: если барон умрет, ты сразу сдохнешь. Но Говальд тут ни при чем. Эти люди выполняли заказ, и они уже однажды побывали в моем доме. У Говальда должна быть другая судьба – его повесят на виду у толпы, и тогда никто не сможет сложить легенду о том, что он остался жив. Иначе пройдет пара веков, и из последнего мерзавца он превратится в благородного разбойника, защитника угнетенных. Такие случаи бывали.

А мне нужно ехать. Если я до сих пор не сдох, то, вполне возможно, дотяну и до столицы. Я хочу увидеть ее, я не верю в то, что услышал. А если останусь здесь – точно сдохну.

Мы прибыли в столицу уже к вечеру. В Мойсе не остался никто, хотя я не настаивал на этом и не просил ехать со мной. Но все равно, спасибо им, вместе веселее. За время дороги мне не меньше тысячи раз вспоминался Ворон: до того тряская эта Мухорка. В боку иногда нестерпимо жгло, иногда чуть отпускало, и тогда я ускорял ход. Большую же часть времени мы ехали шагом, изредка останавливаясь, пару раз даже обозы нас обгоняли. Меня не трогали, никто ни о чем не спрашивал, мы просто ехали, и все.

При въезде в столицу Ворон сразу отправился сдавать Говальда в руки властей, чтобы наконец-то от него избавиться – так он ему надоел.

Вот и мой дом – какой же он все-таки красивый, даже красивее, чем моя давняя мечта о нем. Прошка помог мне спуститься с лошади, вернее, просто снял с нее и поставил на ноги.

В доме меня ждал Цаннер, как нельзя кстати приехавший в столицу накануне.

Цаннер осмотрел рану, не сделал никаких замечаний, сказав лишь, что швов нужно было наложить больше, и просто поменял повязку. Ничего страшного – никаких резких движений и две-три недели покоя.

– Мне нужно во дворец, прямо сейчас нужно, – попытался объяснить ему я.

Цаннер схватился за голову и даже пробовал ругаться со мной, пока наконец не сдался:

– Есть у меня одно средство – оно приглушит боль, но ненадолго, не больше чем на пару часов. Вообще-то его лучше не принимать, потом еще хуже будет, но если барон так настаивает…

– Снять боль – это хорошо, но мне нужна ясная голова, а если это какой-нибудь обезболивающий настой мака…

Цаннер серьезно обиделся, заявив, что хотя медицина в Империи еще и не достигла таких высот, как на моей родине, но здесь тоже понимают некоторые вещи…

Словом, выпил я это снадобье, имеющее мерзкий запах и не менее отвратительный вкус. Через несколько минут действительно почувствовал себя значительно лучше, боль куда-то ушла, а голова стала кристально ясной, и Цаннер благосклонно принял слова благодарности.

Проходя мимо зеркала, уже полностью готовый к визиту во дворец императрицы, я посмотрел на свое отражение. Бледность моего лица только подчеркивала красноту глаз и распухшую нижнюю губу, которая была моей единственной анестезией с самого Мойса.

Да и черт с этим, сейчас меня больше волнует, смогу ли я вообще попасть во дворец?

Но нет, во дворец я попал беспрепятственно, и даже угодил на бал.

Первым, кого я там встретил, был граф Коллин Макрудер. Граф полностью выдал себя, выронив из рук бокал с вином, которое кровавым пятном растеклось по белоснежным мраморным плиткам пола. Но мне было не до него, я искал глазами и никак не мог найти ее. По устремленным на меня взглядам давно уже все можно было понять, но я хотел увидеть ее в последний раз и услышать все от нее лично.

По толпе, окружавшей меня, пронесся шепот, и она расступилась, пропуская императрицу.

Янианна была не одна. Под руку ее держал мужчина, который удивительно ей подходил. Высокого роста, стройный, с лицом аристократа в тысячном колене и с такими же манерами.

Я видел герцога Мойского всего один раз, и было это перед самым моим отъездом. Он смотрел на нее с нежностью, а она смотрела на меня. В ее взгляде можно было прочитать все, что угодно, кроме того единственного, что я хотел бы там увидеть.

Я склонился в глубоком поклоне, закусив нижнюю губу, чтобы не вскрикнуть от боли.

– Барон Артуа де Койн, мы рады видеть вас. – В ее голосе тоже было все, кроме радости. – Что-то вы очень бледны, вас ранили?

– Порезался, когда брился, ваше императорское величество, – ответил я и снова склонился в поклоне.

– Ну что ж, отдыхайте, выздоравливайте. Мы наслышаны о ваших заслугах. Герцог Иллойский писал о вас в самых хвалебных выражениях, настаивая на том, что заключение с вардами мирного договора – целиком ваша заслуга. Знаем и о Говальде, этом преступнике, переданном вами имперскому правосудию. Вы достойны награды, и она ждет вас. Выздоравливайте.

Кивком Янианна дала понять, что отпускает меня, и отвернулась, что-то весело сказав своему спутнику.

– Прощайте, ваше императорское величество, – поклонился я уже ей вслед. На какое-то мгновение мне показалось, что плечи ее чуть вздрогнули, но может, это произошло потому, что герцог в это время обнял Янианну за талию, направляя ее движение.

Все, завтра меня здесь не будет, не будет уже никогда. У меня есть убежище на самом берегу моря, о котором не знает никто. Месяца мне хватит, чтобы залечить свою рану, а там…

Я шел через расступающуюся толпу высокородных господ и ловил их взгляды. Они были разные, эти взгляды: и злорадные, и торжествующие, и даже презрительные. Попадались и сочувствующие взгляды моих друзей, но их было капля в море.

– Артуа, – заступила мне дорогу леди Кроул, кузина леди Элоизы, известная своей потрясающей наивностью – даже Проухв ей в этом уступал. Она как будто жила в другом мире, в котором не было места ничему плохому и неприятному. – Артуа, вы сегодня споете нам? Мы вас очень просим, правда ведь, господа? – обратилась она к окружающим.

Я с изумлением посмотрел на нее. Господи, девочка, да в каком таком мире ты живешь? Ты что, совсем не понимаешь, что сейчас со мной происходит? И что я могу сейчас спеть? Может быть, вот это?

Но она так трогательно и доверчиво смотрела на меня, что вся моя злость на нее испарилась без следа.

– Конечно, леди Кроул, я спою специально для вас.

Девочка в возрасте двадцати пяти лет, имеющая трех детей, радостно захлопала в ладоши, чуть ли не подпрыгивая от радости.

И я пошел к музыкантам, которые конечно же всегда в курсе всех дворцовых событий и слухов.

– Господа музыканты, это последняя наша встреча. Я обещал одной леди песню и вновь обращаюсь к вам за помощью. Помогите мне, не откажите в такой любезности, всего лишь подыграйте.

Высокородная знать заинтересованно потянулась к площадке для музыкантов. Оказывается, это еще не конец истории, барон нам еще и споет, ведь для этого у него самое время.

Эта песня написана в другом мире и в другое время, но она именно о том, что я сейчас чувствую.

Я взял инструмент в руки, оглядывая зал. Большинство взглядов, устремленных на меня, были откровенно насмешливыми. Ну что ж, мне не хватило времени, чтобы мы могли лучше узнать и понять друг друга, а теперь уже слишком поздно.

Послушайте песню, дамы и господа, – и черт бы меня побрал, если это не крик моей души! Слова этой песни трогали миллионы сердец в моем мире, а вы ведь ничем от них не отличаетесь. Вы – такие же люди и точно так же способны любить, страдать и чувствовать горечь утраты. Это не просто песня. Это то, что творится сейчас внутри меня, – и я дарю это вам, хочу приоткрыть свою душу. И очень надеюсь, что вы поймете меня хотя бы немного.

Где-то далеко, за спинами собравшихся аристократов, я видел Янианну со своим герцогом. Вот она что-то сказала ему, улыбнулась, провела по его щеке кончиками пальцев…

Взяв несколько вступительных аккордов, я начал петь.

Господи, до чего же хороша акустика в этом зале – но и мой голос звучал так, что я сам бы никогда не поверил, что способен на такое. Никогда у меня не получалось так хорошо, и никогда больше не получится. Мой голос метался по всему дворцу, залетая в каждый уголок, и бился об высокий потолок, пытаясь вырваться наружу, туда, где было небо и свобода, о которой я пел.

Теперь я не видел окружающих меня лиц, я вообще ничего ни видел, и меня уже не было здесь.

Я спел половину куплета под аккомпанемент одной гитары, потом ко мне присоединились музыканты. Мог ли я представить себе раньше, в своей прежней жизни, что буду петь в императорском дворце в сопровождении императорского оркестра из-за утраченной любви императрицы? Конечно же нет.

А музыканты молодцы, они вели мелодию так, словно ее исполнение было для них так же привычно, как и тех мелодий, что знакомы с самого детства.

Повернувшись к Эрариа, я взял, почти выхватил из его рук скрипку со смычком и прижал ее к щеке. Слушайте, господа, слушайте, и вы услышите в ее пении мою душу, потому что обычным голосом это передать нельзя…

Когда я закончил, в зале стояла абсолютная тишина.

Я отдал инструмент потрясенному Эрариа, переводившему свой взгляд со скрипки на меня и обратно. Помнишь, мальчик, один наш разговор, что на скрипке играют не руками, а душой? Тогда я не мог тебе показать, потому что сам не знал, как это делать. Теперь я знаю, но повторить никогда уже не смогу, да и пытаться не буду.

Я сошел с небольшого возвышения, на котором находились музыканты, и пошел по направлению к выходу.

Первым на пол полетел орден, висевший на ленточке у меня на груди. За ним последовала Золотая шпага, жалобно звякнувшая на плитках пола. Я рванул на груди орден, полученный мною за Кайденское ущелье. Но он не поддался, вероятно, потому, что я заслужил его в полной мере. Тогда я рванул на груди парадный камзол, не утруждая себя расстегиванием пуговиц, сорвал его и отправил следом.

В левом боку взорвалась жгучая боль. Обманул Цаннер, не прошло еще двух часов. Скосив глаза, я увидел быстро расплывающееся на белоснежной ткани рубашки алое пятно. Ничего, я знаю, как с этим бороться, достаточно прижать левую руку к ребрам и притянуть ее правой. Дойду, не сдохну, там карета, там Прошка, а в доме меня ждет Цаннер, он обязательно поможет.

– Рана разошлась, – произнес чей-то голос в полной тишине, сопровождающей меня к выходу.

«Какое-то дешевое представление получилось», – пронеслось в голове, в которой уже расположились два усердных молотобойца и еще кто-то, старательно закрывающий мне глаза серой мутью. Потом перед самыми глазами оказался мраморный пол, такой прохладный и приятный на ощупь, что я прижался к нему щекой.

– Он что-то шепчет… – Кто-то склонился у самой моей головы.

– В моей душе нет больше места для тебя[3], – громко произнес другой голос.

А потом пришла темнота…

– Да, ваше величество, барон пришел в себя сегодня утром, и его жизнь сейчас вне опасности. Лекарь сказал, что достаточно нескольких недель покоя. Но мой человек в его доме сообщил, что де Койн собрался покинуть столицу в самое ближайшее время.

– Ваш человек, граф?

– Да, ваше величество, он появился, как только барон приобрел дом, в котором сейчас находится. Извините, ваше величество, но дело касалось вашей безопасности, а это основная и самая главная часть моей работы.

– И куда же он хочет уехать? Вероятно, ваш человек должен знать и об этом.

– Де Койн собирается покинуть пределы Империи. Но это будет после того, как барон полностью поправит свое здоровье. Куда он хочет уехать сейчас, не знает никто, даже его ближайшее окружение.

– Понятно, граф. А как же его имущество? Ведь для того чтобы избавиться от него, ему потребуется достаточно много времени.

– Де Койн заявил своему управляющему, что скоро приедет барон Анри Коллайн, и пусть они разбираются со всем этим барахлом, так он это назвал, а ему, извините, наплевать. Причем сказал в очень резкой форме. Что касается наличного золота, то выяснилось, что у де Койна его практически нет.

– Странно, барон никогда не казался мне слишком расточительным человеком.

– Ваше величество, в последнее время им сделано очень много приобретений. Это верфь в Гроугенте, виноградники примерно там же, земли близ Монтенера, где обнаружены огромные запасы железной руды. Кроме того, управляющий за время отсутствия барона приобрел несколько фабрик по его указанию. И еще, ваше величество. Вы помните историю, вызвавшую в обществе очень большой резонанс, – я имею в виду две ночлежки, появившиеся в кварталах для бедняков? В них нищим и калекам предлагают кров и пищу. В обществе тогда разошлись во мнениях. Кто-то полагал, что таким образом мы будем только плодить дармоедов, а кто-то считал, что это очень благородная акция, и наш долг помогать таким людям. Так вот, мне удалось выяснить, что ночлежки – это тоже его работа, и в один из городских банков положена крупная сумма именно на эти цели.

– Господин граф, вы хотите сказать, что барон уедет без гроша в кармане?

– Это не совсем так, ваше величество. Он попросил приготовить ему пятьдесят золотых имперских крон, заявив, что этих денег будет вполне достаточно, чтобы добраться до места. Там же он или добудет деньги, или они вообще ему никогда не понадобятся.

– Так куда же он все-таки собрался, господин Сток?

– В Гвартрию, ваше величество. И еще, леди Янианна. Барон де Койн обладает очень опасными знаниями, источник которых нам совершенно непонятен. В Стенборо, его имении, ведутся работы над созданием оружия нового типа. Существует вероятность того, что де Койн продолжит их уже на новом месте. Все это вызывает у меня определенные опасения.

Самым правильным было бы убить его, особенно сейчас, когда это сделать достаточно просто. Но он никогда не сможет сделать ничего плохого для вас, ваше величество, а значит, и для всей Империи, в этом я убежден твердо.

– Теперь выслушайте меня очень внимательно, господин Сток. Если с Артуа хоть что-нибудь случится, неважно, что именно, отвечать будете именно вы. Можете быть свободным. И еще, не откажите в любезности, поторопите, пожалуйста, с каретой.

«Этот камень не может быть фениксом, – подумал Сток, провожая взглядом императрицу. – Для этого он слишком крупный».

Легкий бриз с моря шевелил занавески на распахнутом окне. Все тут у них не по-людски: давно уже пора с берега дуть, на дворе почти темно. А Прошка – негодяй, теперь в этом нет никакого сомнения.

Конечно, в принципе я мог бы и сам посмотреть на копыта Ворона и убедиться, что с подковами все в порядке. Уж на это у меня образования должно было хватить.

В итоге выяснилось, что перековать его нужно на обе задние ноги.

Мы с ним хотели сегодня прямо с утра в Тронквист подаваться, есть такой небольшой порт на побережье. Совсем маленький, скорее рыбацкая деревенька, но корабли с Гвартрии регулярно заходят. Контрабанда, однако. Там на месте и разберемся. Не с контрабандистами, естественно, а как в Гвартрию попасть. Проблема даже не с нами, а с лошадьми. По крайней мере, с Вороном. От Прошкиной кобылы придется избавиться – проще новую лошадь на месте купить. Чего бы доброго было, да и не нравится она никому, кроме самого Прошки, да еще Ворону. Но Ворону все кобылы нравятся.

Прошка, конечно, со мной поедет – сразу по нескольким причинам. Самая главная, конечно, та, что кофе он варить умеет, да так, что даже зло берет, если честно. Я ведь сам его учил, а что в результате? Этот законченный негодяй и мерзавец, который даже лошади на копыта посмотреть не может, варит его так, что только от одного запаха с ума сойти можно.

Сколько раз за ним наблюдал – ну абсолютно все то же самое, что и я делаю. Поджарил зерна, на ручной мельнице прокрутил, в медный кувшинчик засыпал, что у нас турку заменяет, и на огонь поставил. Все. А я что делаю? Так почему у меня совсем не то выходит? Мерзавец он еще и потому, что сам Прошка кофе терпеть не может.

Кофе я не так давно нашел, недели две назад, когда уже сам на лошадь мог взбираться. Здесь недалеко от дома, где мы обитаем, селение рыбачье есть, крохотное совсем, дворов на пятнадцать. Так вот, за ним и растут эти самые деревья. Я когда их увидел, глаза даже тер, все не верилось. А когда первый раз кофе варил, так у меня руки слегка тряслись.

Не из-за этого он со мной едет, понятно. Привык я к нему. Иной раз его даже не замечаешь, но протяни, не глядя, что-нибудь назад – сразу почувствуешь, как его руки подхватили.

Но и не это главное. Прошка один меня понимает.

Деньги. Да плевать я хотел на эти деньги. Деньги – это инструмент и возможности, не более того. А так – что черный хлеб, что черная икра, на выходе одно и то же. И на одну задницу двое штанов не натянешь.

Хватит мне и пятидесяти монет. Все равно мало будет – хоть тысяча, хоть пять, хоть десять. Теперь я выступаю в роли мелкого и не очень далекого барона. Даже разбойники это понимают и стараются не связываться. А что с него взять, если он в свои годы только дорогое оружие имеет да коня. Получается, что драться умеет, а вот с остальным туго.

Мало денег – значит, экономить буду каждый грош, не выходя из образа.

Да и свинство получается – собрал людей, наобещал кучу и смылся, все распродав. Они и без меня отлично справятся, один черт с меня толку мало, только общее руководство. Мне самому до того же Герента…

Прав был фер Стянуа, когда сказал, что любовь для мужчин – это болезнь. Только лекарство у него неправильное. А вот правильного, наверное, вообще не существует. Или у каждого свое. Мое – уехать куда подальше, а там как получится.

Почему-то вспомнилась картинка из далекого детства, когда отец нашел на улице кошелек, полный полновесных советских денег, целая зарплата. Он пролежал у нас две недели, пока хозяин не нашелся. Я все просил: «Мама, купи яблок». – «Подожди, сынок, – отвечала она, – зарплата скоро, тогда и купим. Вдруг хозяин сегодня придет – как мы ему в глаза смотреть будем?» Нет, мы не голодали, смешно даже, но не было лишних денег на фрукты. У каждого они свои, детские воспоминания.

Яна, Яна. Убираться отсюда срочно нужно, что-то меня все больше тянет хоть одним глазком на нее посмотреть, в последний раз. Раньше проще было, когда в постели валялся, только ночами жуть. Не от нее я бегу, от себя, если уж быть совсем честным.

Помню, поинтересовалась она однажды, что делать буду, если мы расстанемся. «Да ничего, – ответил. – Уеду далеко-далеко и стану королем могучего королевства. Потом коварно нападу на Империю и возьму тебя в плен. Помещу в гарем, а он у меня огро-омный будет… Но ты все равно у меня любимой наложницей будешь, – пообещал ей. – Я к тебе не реже раза в месяц буду приходить». Почему-то это ее забавляло, она смеялась…

Чувствуя, что лицо расплывается в идиотской улыбке, я встал и подошел к окну.

Где-то там, за морями и океанами, есть еще один материк. Как я понял, их здесь всего два. Только попасть туда совсем не просто: мелкие тут моря, сплошь коралловые рифы. Как к северу от Австралии, где мой друган утонул. Эх, Санька, Санька…

В первый раз судьба пощадила: купались они на экваторе в океане, праздник Нептуна справляли. Ушел пароход, а он на воде остался, не заметили. Немудрено: там трезвым только корабельный пес был, да и то вряд ли. Всю ночь на воде пролежал, нашли его под утро, хотя совсем и не его искали. Их двое таких счастливцев оказалось.

За одну ночь поседел. Поседеешь тут, когда до ближайшего берега тысяча миль. Хной потом подкрашивался, стеснялся. Восемнадцать ему тогда было – не время седеть еще.

Так что Гвартрия мне на хрен не нужна. Слышал я, что ходят с Гвартрии корабли на континент тот таинственный, это мне даже Коллайн рассказывал. Не очень, правда, верится, по-любому экзотические товары должны присутствовать. А нету.

Как там Анри, интересно, – давно уже в столицу вернуться должен был.

На глаза попалась гитара: Прошкина работа. Я себе зарок дал, что больше в руки ее не возьму. Одну я уже в окошко выкинул, откуда эта взялась – непонятно. Не иначе у него талант гитары находить, как у меня неприятности на свою… корму.

Ну так уж и быть, одну песенку я могу себе позволить. Слишком уж настроение лирическое. Вот эту вот, романс любимый, он так и называется, Романс. Не переводил его и не буду.

Когда начал играть, тихонечко скрипнула дверь. Понятно кто, все-таки добился своего.

Красивая музыка и слова такие же. Только пистолета не будет, не дождетесь.

– Прошка, – не глядя, приказал я, закончив играть, – сделай кофе.

Все равно не усну, пойду по берегу погуляю. Нельзя традицию нарушать, коль скоро не уехал еще. Каждый вечер променад совершаю, сразу, как только на ноги поднялся.

– Это я, Артуа.

Неведомой силой меня выбросило из кресла, разворачивая еще в полете. Этот голос мог принадлежать только одному человеку во всей Вселенной, и я не ошибся.

Возле двери в сером дорожном платье стояла она.

Словно кто-то толкнул меня в спину, но я смог удержаться на месте.

Спокойно, Артуа, спокойно, это совсем ненадолго.

– Рад приветствовать ваше императорское величество в сей скромной обители, – склонился я в глубоком поклоне. Только не смотри ей в глаза, иначе все, утонешь. Тогда все твои методики на хрен пойдут.

– Артуа, ты уезжаешь?

Господи, как звучит ее голосок, по-моему, в нем даже боль присутствует. Какое счастье, уж не из-за меня ли?

– Да, ваше величество, и очень жалею, что не смог сделать это сегодня утром.

Еще спокойнее, никаких эмоций, мужик ты или просто штаны надел?

– Но почему?

Да так, знаешь ли, что-то давно в Гвартрии не бывал, лет уже четыреста, наверное.

Она смотрела на меня глазами, полными слез, такими когда-то дорогими и родными.

Ну что ж, ты мечтал увидеть ее в последний раз. Мечты сбываются, не врут, оказывается, люди, продающие газ. Нет, это надо кончать. Посмотри на нее еще разок, чтобы запомнить получше.

– Янианна, я очень люблю тебя и буду любить вечно, но после того, что произошло…

– Что произошло, Артуа?

Да нет, совсем ничего, какие проблемы, с каждым может случиться. Девчонка молодая, ветер еще в голове гуляет.

– Яна, понимаешь, все уже слишком поздно. Между нами всегда будет стоять этот герцог, и уже ничего изменить нельзя, да и не надо. Завтра я уеду, пройдет какое-то время, и ты все забудешь. Поверь, так будет только лучше для нас обоих.

– Да при чем здесь он?

Что? Мне послышалось или ты действительно это сказала? Да ты сама понимаешь, что говоришь? И почему ты еще и кричишь на меня? Разве я завел себе любовницу, когда ты по делам своим императорским уезжала?

– А кто тогда при чем? Если твой любовник ни при чем, тогда я не знаю, кто вообще при чем. – Я тоже не смог сдержаться и уже кричал почти в полный голос.

– Да как ты смеешь даже так думать? – Она даже ножкой топнуть соизволила. Вас что, помимо хороших манер еще и актерскому мастерству обучают?

– А что мне еще остается, когда каждый встречный по дороге чуть ли не в голос кричал, что у императрицы новый любовник?

– Какой любовник? Этот слащавый Эванс, который больше всего в жизни любит свое отражение в зеркале? Ты ревнуй меня хотя бы к тем, кого можно считать мужчиной! Почему ты у меня не спросил?

– А для чего я приперся во дворец, когда больше всего мне хотелось сдохнуть? Чтобы увидеть, как ты с ним целуешься?

Мы кричали друг на друга, да что там – просто орали.

– Это я с ним целовалась? Да ты хоть немного представляешь, что я пережила, когда ты упал в луже крови?

Яна зарыдала, прикрыв ладошками лицо, и ее хрупкие плечи содрогались от плача. А я стоял как дурак, прикусив по привычке нижнюю губу.

– Эта мерзавка леди Виктория… «Ах, какой Артуа замечательный любовник… Как он меня любит… Его даже на дуэли из-за меня ранили…» Как будто я не слышу… А я ждала тебя… Потом ты пришел… У тебя было такое лицо…

Ну как же – все женщины у твоих ног, куда я денусь… Мне так хотелось сделать тебе больно… А ты вел себя, как будто бы совсем ничего не произошло… И еще эта песня…

Потом ты упал и было столько крови… Прибежал твой верзила, растолкал всех и унес тебя как ребенка… Мне сказали, что надежды нет… Я уже простила тебя, понимаешь, простила.

Мне только хотелось, чтобы ты не умер… Наверное, ты даже раньше меня узнал, что у меня есть любовник, чем я сама… Эта гадина в ногах ползала, извинялась, что она не сама, что ее заставили… Потом я поехала в твой дом, а тебя уже не было, и никто не знал, куда ты уехал… Когда мне сказали, где ты, мы поехали с леди Леорой, но ее укачивало, и она осталась в Гроугенте… Ночью так страшно в степи – какие-то зеленые огоньки, наверное, волки… Я так боялась, что ты уже уехал… Я думала, что больше никогда не увижу тебя… А ты… А ты…

Она водила рукой по двери, нащупывая ручку, и совсем уже нашла, когда я обнял ее и крепко прижал к себе.

Верю ли я ей? А еще глупее вопрос можно придумать?

Не знаю, может ли сердце разорваться от счастья, но от нежности может точно.

Яна, все еще всхлипывая, доверчиво прижималась к моей груди. Какая ты, к черту, императрица, ты моя девочка, маленькая нежная девочка, и я жизнь положу, чтобы у нас никогда такого больше не повторилось.

Мы долго сидели в кресле, совсем как в те времена, когда все было хорошо, и как приятно было держать ее на коленях, еще изредка всхлипывающую, и целовать, целовать…

– Где твои гвардейцы?

– Там. – Яна неопределенно махнула рукой и спросила: – Что это была за песня, когда я вошла?

– Это песня о том, что мы должны были встретиться. Видишь, она не обманула. Ты, наверное, хочешь кушать?

Она так забавно кивнула, что я расплылся в глупой улыбке.

– Пойдем, милая моя девочка. Правда, у нас нет почти ничего, мы совсем не ждали гостей. Но я обязательно что-нибудь придумаю.

Мы спустились в комнату, заменяющую обеденный зал, и я застыл от изумления.

Стол, сервированный на две персоны, был заставлен всякой всячиной до такой степени, так что мне оставалось только принять невозмутимый вид.

Наверное, у меня это не слишком хорошо получилось, поскольку Яна с улыбкой взглянула на меня:

– Совсем-совсем ничего нет?

Я только развел руками: разве ж это много?

За ужином я окончательно потерял лицо, бегая вокруг Янианны и суетливо предлагая скушать еще кусочек вот этого замечательного (черт знает чего и непонятно откуда взявшегося), в общем, кусочек. Негодяи вокруг, почему я всего этого раньше не видел? Впроголодь держали, гады.

Наконец Янианна решительно заявила, что уже объелась, а некоторые личности не любят полных женщин и еще к тому же верят кому попало.

Вот теперь кофе – не все же такие, как Проухв.

Я подошел к дверям, чтобы позвать его, и чуть не выбил из Прошкиных рук поднос с кофе.

Налив кофе в чашку, добавил две ложечки желтоватого тростникового сахару и сливок.

– Попробуй, солнышко. Это называется кофе. Очень бодрящий напиток. Что-то у тебя щечки совсем бледные.

– Опять, наверное, приворотное зелье? – с улыбкой спросила она.

Господи, какая у нее милая улыбка! Я словно заново ее открываю.

Яна выпила чашечку и попросила еще.

– Вкусно? Тебе понравилось?

– Он на тебя похож, – неожиданно заявила Яна.

– На меня? – Вот уж чего не ожидал.

– Ну да. И горький, и сладкий, и необычный – прямо как ты. И сердце от него начинает биться чаще.

Подумав мгновение, добавила:

– Наверное, он все же лучше. – И весело засмеялась, увидев выражение моего лица. – Пойдем, Артуа, посмотрим на море. Я видела, оно совсем близко, – вновь удивила меня Янианна.

Буквально в три прыжка преодолев лестницу, я схватил сверток с большим полотенцем, лежащий сверху приготовленных в дорогу вещей. Спуститься мне хватило и двух скачков, где тут ступеньки считать, совершенно времени нет.

Сначала мы чинно, держась за руки, гуляли по самому краю прибоя и разговаривали о многих важных вещах. Например, я рассказывал ей, что она самая, самая красивая девушка на свете, что у нее самые замечательные волосы. И улыбка такая милая, и губки такие сладкие, ну и еще много чего, но уже на ушко.

В ответ я тоже услышал немало всего приятного. Особенно мне понравился небольшой монолог, в котором было сказано, что я бесчувственный чурбан, оставляющий девушку надолго одну в постели, где ей очень скучно, очень грустно и очень холодно.

Потом я долго целовал ее, чувствуя, как кружится голова от поцелуев. Это у меня-то, у мужика, немного повидавшего жизнь… Но почему-то совсем не было стыдно.

Я подхватил Янианну на руки, зашел в воду и осторожно поставил ее на мелкий, щекочущий ноги песок. Нет, без одежды мы остались еще на берегу. Свою я сорвал мгновенно, а с Яны снимал осторожно, даже бережно. Она же стояла и смотрела мне в глаза.

В воде она доверчиво прижалась ко мне и прошептала чуть слышно:

– Артуа, а здесь в океане…

– Нет, нет, любимая. Здесь нет никаких чудовищ, есть только теплое, ласковое море. Не бойся его, оно хорошее.

Я поднял ее на руки, и мы любили друг друга, и никогда нам не было так хорошо.

И только седой океан тихо ворчал шорохом прибоя…

Искаженная цитата из песни Вилли Токарева «Люська-хулиганка».

Искаженная цитата из песни А. Северного на слова Р. Фукса «Вы хочете песен? Их есть у меня!».

Цитата из песни В. Кипелова «Я свободен».