Утконосая «тойота» цвета вишни в лучах заката — так фирма назвала свою новую шикарную краску, — легко маневрируя, катила по Фултон-стрит. Полковник Томас Вудсток возвращался в свой офис из деловой поездки в Бэйпорт. Он вел машину, положив руки на руль, — крепкий, ладный, словно сошедший со страниц журнала мод. Серый легкий костюм спортивного покроя сидел на полковнике как влитой. Небесно-голубая рубашка и серебристого цвета галстук смягчали суровую строгость мужественного загорелого лица. Глубоко посаженные карие глаза смотрели на дорогу с пристальным вниманием. Его четко очерченные губы были твердо сжаты, отчего из уголков рта к подбородку сбегали две жесткие складки.

Миновав Фултон-стрит, полковник свернул на Либерти и наконец выехал на Бруклинский мост. Перед ним сразу распахнулась парадная панорама Манхэттена — гладь Восточной реки, за ней — взметнувшиеся ввысь, теснящие друг друга плечами небоскребы. Сверкали на солнце грани Эмпайр стейт билдинга, протыкал легкую городскую дымку заточенный карандаш «Крайслера». Над речной гладью стлалась сизая пелена, оставленная неряшливым медлительным сухогрузом. Навстречу ему, прокладывая широкий пенный след, мчался на юг быстроходный катер.

Манхэттен… Давно, еще учась в колледже, Вудсток обнаружил, что остров, выступающий к океану, похож на гибкий язык огромного чудовища, которое, приоткрыв узкую щель рта, жадно припало к воде, как бы черпая оттуда свою необычную силу. Вот почему всякий раз, глядя на панораму городского центра, Вудсток всем своим существом ощущал чудовищную силу денег, которые копились здесь, на кончике языка огромного финансового монстра, носившего имя Нью-Йорк.

Промчавшись по мосту, Вудсток погнал машину сквозь каменные теснины улиц, выбрался на Риверсайд драйв и здесь, в одном из восточных кварталов, подкатил к мрачному серому зданию, похожему на огромный склад. Над входом в помещение висела облупившаяся вывеска: «ГИМНАСТИЧЕСКИЙ КЛУБ "АТЛЕТ"».

Припарковав машину на площадке, помеченной желтой надписью «Зарезервировано», Вудсток пружинящим шагом направился к дверям. По тому, как он легко взбежал по ступеням, можно было судить о его силе и тренированности, которые поддерживались регулярными упражнениями. Да и не удивительно — человек направлялся в атлетический зал.

Плечистый негр-привратник отступил в сторону. Приветливо улыбнулся:

— Доброе утро, сэр!

Вудсток молча кивнул и двинулся по длинному коридору. Он остановился у двери с табличкой «ЧАСТНОЕ». Набрал на табло цифры кода. Нажал на круглую бронзовую ручку и вошел в глухой квадратный бокс со стенами бледно-салатового цвета. Здесь на него в упор уставилось око объектива с просветленными линзами. И сразу же открылись двери лифта.

— Входите, сэр, — вежливо предложил лифтер, высокий крепкий мужчина с выправкой кадрового армейского сержанта. Судя по всему, он хорошо знал Вудстока в лицо.

Лифт скользнул вниз, опускаясь на два этажа ниже уровня спортивного зала. Пройдя по узкому подземному коридору, Вудсток очутился в трехэтажном здании, стоявшем в глубине квартала прямо напротив атлетического клуба. Мрачные бетонные стены этого кажущегося мертвым дома, его узкие темные окна, два подъезда с наглухо закрытыми дверями настолько примелькались местным жителям, что на него никто не обращал внимания. Однако дом был живым. За его стенами шла круглосуточная, полная таинственности работа. Здесь уже долгие годы размещалось отделение специальных операций ЦРУ — «Восток-Союз», занятое разведкой в сугубо специфической области советской ракетно-космической техники.

Миновав под землей еще одни двери, Вудсток оказался в просторном пустом холле со стенами, отделанными светло-желтыми пластиковыми панелями. Возле стен стояло несколько банкеток, обтянутых оранжевой тканью. В эти мирные, на первый взгляд, предметы были вмонтированы мощные газовые распылители, управляемые с центрального пункта охраны здания. Достаточно одного мгновения, и посторонние, прорвавшиеся сюда, будут обездвижены, парализованы или даже уничтожены, в зависимости от того, каким окажется решение дежурного офицера.

Легко взбежав на второй этаж, мимо стеклянного аквариума, в котором бдели вооруженные стражи, Вудсток прошел в свой кабинет. Здесь, в довольно тесной комнате с высоким потолком, но без окон, царила строгая рациональность. За спиной владельца кабинета, справа от стола, — национальный флаг США. На стене над головой — круглый герб разведывательного агентства. На столе в строгих коричневых рамках фотографии жены, дочерей и сына. Отмеряя время, успокаивающе тикали напольные часы в шикарном футляре орехового дерева. На полке рядом с бронзовой индийской вазой возвышался китайский фарфоровый божок, укоризненно качающий головой и грозящий пальцем. Зубастая маска из Африки покоилась на стене рядом с почерневшим от времени бумерангом австралийских аборигенов…

Как-то, вернувшись из Москвы, один из сотрудников отделения подарил шефу огромную, чуть ли не в полметра ростом, матрешку, изображавшую президента Горбачева с фиолетовым родимым пятном на лысине.

— Далеко пошло великое государство, — сказал Вудсток, с интересом разглядывая выкидыш гласности. — До сих пор в России в виде матрешек не делали даже городовых. Тем не менее это не для нашего офиса.

И он увез подарок домой, от греха подальше. В конторе, где каждый секретный документ касался Советов, внешне ничто не должно намекать на истинные ее интересы.

Первым делом полковник извлек из сейфа полученную накануне шифровку. Положил перед собой и прочитал, обращая внимание на каждую запятую.

Старый трехэтажный дом на Мокотове пережил две войны. Построенный некогда в стиле «модерн», а теперь мрачный, неопрятный, с лестницами, густо пропахшими кошачьим духом, он выглядел впавшим в нищету дворянином, который, к своему несчастью, дожил до преклонного возраста. Здесь, в одном из помещений второго этажа, располагалась варшавская конспиративная квартира отделения «Союз-Восток». Ее хозяйка, сорокалетняя пани Гражина Стахурска, работала в одном из первоклассных отелей. Ее положение позволяло поддерживать надежные контакты с нужными людьми и приносило дополнительный доход в валюте. Даже поднаторевшие в практике секса европейцы балдели от штучек, которые выделывала в постели пылкая полька, и возвращались в страны с твердо конвертируемой валютой с самыми приятными воспоминаниями о Варшаве.

В день и час, определенный заранее, в отсутствие хозяйки в ее квартиру, открыв дверь собственным ключом, вошел сотрудник ЦРУ из аппарата посольства США, известный своим агентам как мистер Дэвис. Спустя двадцать минут в прихожей по-птичьи прочирикало устройство, которое по привычке люди именуют звонком.

Дэвис отворил дверь и встретил гостя широкой улыбкой.

— Входите, пан Щепаньский!

На госте был элегантный светлый костюм с узкими лацканами. Яркий модный галстук украшала золотая булавка, в четырехлепестковой розетке которой сиял, переливаясь, крупный бриллиант классической огранки. Мягкие ботинки из натуральной крокодильей кожи делали шаги легкими, почти бесшумными.

Дэвис еще раз окинул быстрым взглядом старого знакомого.

— Признаюсь, пан Щепаньский, я бы не узнал вас на улице. Вы так изменились…

— Это не я, мистер Дэвис, — ответил Щепаньский с гонором. — Это изменилась наша демократия. Перестала быть народной, стала демократией предприимчивых. Рад вас видеть, мистер Дэвис!

— Взаимно, пан Казимир.

— Не знаю, верить ли вам? — сказал Щепаньский и покачал головой. — В последний год наши встречи стали крайне редкими. Раньше вы обращались ко мне значительно чаще.

— Но я же у вас, — сказал американец с чарующей улыбкой. — Мне думается, нет причин для обиды. Мы бережем вас, пан Казимир, для больших дел. Ваши квалификация и опыт бесценны.

Щепаньский вежливо склонил голову, выражая удовлетворение тем, что услышал.

— Итак?

— Фирме требуются два советских паспорта и автомашина с советским номерным знаком.

— Самоход и два паспорта. Порознь или это должно быть увязано?

Дэвис усмехнулся.

— Не будь это увязано, мы не стали бы вас беспокоить.

— Есть возможность купить и машину, и документы. Сделать это достаточно просто.

— Даже так? — спросил Дэвис в раздумье и забрал в кулак тяжелый подбородок. — Как трудно найти такого продавца?

— Я знаю, к кому обратиться, и желающего приведут ко мне через час.

— Такие случаи бывали?

— Нет, но все можно организовать. Торговля, которую ведут коммерсанты из Союза, только внешне выглядит неуправляемой. На деле в ней строгая система. Все у них схвачено, организовано. Есть перевозчики, приемщики, сбытчики. Существует охрана, которая обеспечивает безопасность транспортировки, хранения и сбыта.

— Выходит, умеют русские действовать на поприще бизнеса?

— Почему русские? В этой системе полный интернационал.

— На будущее я стану иметь это в виду, — сказал Дэвис, — но сейчас для нас связь с любой системой опасна. Слишком велики ставки, чтобы рисковать. Поэтому ищите диких дельцов. Новичков. Вы меня понимаете?

— Предельно, мистер Дэвис.

— Как видите, задача такая, что решить ее можете только вы, пан Казимир.

Щепаньский довольный засмеялся.

— Вы меня захваливаете, мистер Дэвис.

— Лишь констатирую правду. Кто в этой стране, кроме вас, за два дня может раздобыть советское авто и документы на него? Я таких не знаю.

— Мне лестно и в то же время обидно, мистер Дэвис. В этой стране давно выросли новые замечательные специалисты, неужели вы их проглядели?

— Вовсе нет, пан Казимир. Просто я консерватор и на крутых поворотах отдаю предпочтение проверенным партнерам.

Щепаньский склонил голову.

— Благодарю вас. И, если позволите, еще один вопрос… Хозяева машины и документов должны… исчезнуть?

— Пан Казимир! — американец всплеснул руками и укоризненно покачал головой. — Зачем же так натуралистично? Давайте сформулируем более мягко. Допустим, так: эти люди не должны предъявить кому-либо претензий на свои утраченные права и собственность ни в настоящем, ни в будущем.

— Прекрасно. Мы поняли друг друга, мистер Дэвис!

Дорога рассекала зелень полей и лесов, как сталь меча с прямолинейной безжалостностью рассекает живую плоть. Чаплински сидел, выпрямив спину и спокойно положив руки на колесо руля. Двигатель работал ровно, машина шла споро, приёмисто набирая скорость при любом нажиме на педаль акселератора. Тем не менее водитель ни разу не позволил стрелке спидометра перевалить за цифру восемьдесят. Чаплински работал, контакт с милицией в его планы не входил.

Еще издали Чаплински и сидевший с ним рядом Финкельштейн заметили белую «волгу», замершую на обочине. У ее багажника стоял складной стульчик с красной матерчатой спинкой. Подъехав вплотную, Чаплински затянул ручной тормоз, вынул из кармана пачку сигарет «Мальборо» и вышел из машины. Протянув сигареты стоявшему у «волги» мужчине в клетчатой рубахе, предложил:

— Закурите?

— Спасибо. Я курю «Кэмел», — сказал тот с улыбкой и вынул из нагрудного кармана пачку с изображением верблюда.

— Салют! — произнес Чаплински и крепко пожал протянутую ладонь.

— Как доехали?

— Великолепно!

— Надо обменяться машинами. Что делать с «москвичом» — мы решим сами.

Мужчина сунул руку в окно «волги», взял с заднего сиденья коричневый кейс и протянул его Чаплински.

— Здесь все, что нам нужно. Документы. Деньги. Адреса. Телефоны.

Чаплински кивнул.

— Что еще?

— В Москве для вас зарезервирован номер в мотеле «Солнечный». Все инструкции после прочтения уничтожьте. Хотя не мне вас учить…

Сев за руль «волги», Чаплински повернулся к Финкельштейну и приложил указательный палец к губам. Потом вывел машину на шоссе и направил ее в сторону Москвы.

Ехали молча. Километров через тридцать Чаплински свернул на проселок, остановился и, не глуша мотора, жестом показал Финкельнштейну, чтобы тот вышел. Затем взял свой транзистор и тоже выбрался наружу.

— Поищем блох, — сказал он, отойдя в сторону, и принялся с озабоченным видом гонять настройку приемника по разным диапазонам. Однако радиомаячка, который позволял запеленговать «волгу», не обнаружил.

— Теперь снова сядь в машину, — приказал Чаплински, — и громко пой.

— Что? — удивленно спросил Финкельштейн. — Что петь?

— Что угодно. Допустим, «Очи черные»…

Когда Финкельштейн запел, Чаплински настроил приемник и дважды прошел все диапазоны, на которых могли работать подслушивающие микрофоны.

Вернулся к машине удовлетворенный.

— Слава всевышнему, «блох» нам, кажется, не насажали. Теперь займемся делом.

Набрав код 666 — число апокалиптического зверя, Чаплински открыл полученный при встрече чемоданчик. Сверху лежали потрепанные паспорта. Взяв первый, он внимательно рассмотрел его, потом протянул Финкельштейну:

— Получите, товарищ Рюмин. Заодно подучите свою биографию. — Он протянул своему спутнику лист бумаги, плотно заполненный машинописью. Затем взял второй паспорт, перелистал его, хмыкнул под нос.

— Кстати, Эдуард Маркович… Вас так зовут, я не ошибся? Так вот, моя фамилия Кесоян. Зовут, только не смейтесь, Гамлет Погосович. И никаких отныне Лубенцов и Снегуров не существует в помине.

«ДЕНЬГИ НЕ РАСТУТ САМИ, ИХ МЫ ДЕЛАЕМ»

Слова, вынесенные в заголовок этой заметки, произнесены человеком новой формации и в полной мере обладающим новым мышлением, к которому призывает президент Горбачев. Это Эдуард Маркович Рюмин, коммерческий директор малого предприятия «Экомастер». Фирма создана недавно, а уже прочно вписалась в жизнь нашего города.

Наш корреспондент Альберт Киселев встретился с Рюминым в здании, где расположена дирекция предприятия. Оно приобретено МП недавно и находится на Лесной улице. Пока это одноэтажное рубленое ветхое сооружение служит напоминанием о царизме. Без особых изменений оно миновало и эпоху социализма. Завтра рыночная экономика поднимет здесь административный корпус из стекла, бетона и мрамора.

— Эдуард Маркович, — задал вопрос наш корреспондент Рюмину. — Издавна считается, что маленькие города, вроде Кизимова, бесперспективны с точки зрения их будущего развития. Не думаете ли вы со временем перенести бизнес поближе к столицам?

— Нет, не думаю, — ответил Рюмин. — Делать деньги можно повсюду. И если наша деятельность дотянется до столиц, то центром фирмы все равно останется Кизимов. Важно не место деятельности, а ее методы и направленность, умение и находчивость предпринимателей. У нас в штате пока двое сотрудников, но доходы уже превысили полтора миллиона рублей. Со временем наберем новых работников.

— Они к вам пойдут?

— Мы надеемся.

(Из газеты «Призыв» Кизимовского района.)

Арам Осоян приехал в Москву в дурном настроении. В электричке к нему подсел старичок — тщедушный, с узким венчиком жидких седых волос вокруг восковой лысины. Посмотрел на могучие плечи Арама, на его пышную «кастровскую» бороду и спросил:

— Я рядышком с вами, можно?

— Почему нэт? — сказал Арам. — Садыс.

— Как же нынче без спросу? — с притворной смиренностью сказал старичок и хитро посмотрел на пассажиров, сидевших на соседней скамье. — Вдруг эта скамейка принадлежит суверенной свободной Армении, а я на нее своим задом…

Арам стиснул зубы. Инструкция не позволяла ему вступать в споры и тем более с кем-то ссориться.

— Вы же из Армении? — спросил старичок. — Я не ошибся?

— Нэт, не ошибся.

— Так я и думал — боевик!

Арам встал и пересел на свободное место подальше от надоедливого дедка.

— Ишь, не понравилось, — продолжал тот рассуждать вслух. — Обиделся даже. А на что? На правду. Захотелось свободы? Пожалуйста — гуляйте. Выход рядом. Только решайте свои трудности сами. Без России-матушки. Я сам из Москвы, — продолжал старичок. — Живу в Армянском переулке. Пятьдесят лет на одном месте. А теперь вот дрожу. Вдруг армяне заявят: наш это переулок! Арцахский надел Еревана в Москве.

Теперь весело грохнуло уже полвагона. А дедок погладил ладонью плешь и сокрушенно сказал:

— Вам смешно. А каково нам? Понаедут такие бородатые, мне где скрываться? В Азербайджан бежать?

Арам, слышавший весь этот неприятный разговор, раздраженно вскочил и ушел в другой вагон. Терпеть подобные разговорчики он не мог, а заводиться ему нельзя…

В Москве, следуя указаниям, полученным от Кесояна, Арам доехал на метро до станции «Савеловская». После довольно долгих поисков нашел нужную ему Астрадамскую улицу. Достал из кармана бумажку, где был записан адрес геолога Соломина.

Нужную квартиру он отыскал на третьем этаже мрачного обшарпанного дома. В подъезде тошнотно смердело разлагавшимися в мусоропроводе отбросами. Поднимаясь по лестнице, Арам морщился от отвращения.

На его звонок дверь открыл желтолицый мужчина. Худой, высокий, в старом неряшливом свитере, в вытертых до блеска габардиновых брюках и расползающихся матерчатых тапочках, он воплощал собой образ «счастливой» старости, обласканной юной демократией и свободным предпринимательством.

— Извините, — сказал Арам, — Соломин — вы?

— Я, — ответил мужчина и вопросительно кашлянул. — Чем могу служить?

— Мы к вам по дэлу, Аркадий Иванович, — сказал Арам, обозначив себя во множественном числе.

— Какие у меня теперь дела? — спросил Соломин. — Кефир, клистир, сортир…

— Зачем вы так?! — Арам развел руки в притворном возмущении. — Такой мужчина — вах, вах!

Они прошли в квартиру. К удивлению Арама, она оказалась чисто прибранной и ухоженной. На стеллаже рядом с окном лежали многочисленные образцы минералов — красивые камни разных цветов и размеров.

— Любите? — спросил Арам.

— Не просто люблю. Это — моя жизнь. Я же геолог…

Арам вытащил из чемоданчика бутылку, поставил на стол.

— Настоящий армянский. Ереванский разлив. Для знакомства.

Соломин растерянно взмахнул руками.

— Вы уж простите, но я дожил… И закусить нечем. Хлеб, молоко…

— Какой разговор! — воскликнул Арам вдохновенно. — Все есть, дорогой. Лимончик, колбаса… Зачем в гости идти, если ничего нэт?

Вскоре они сидели за столом. После первой рюмки щеки у хозяина зарделись, он оживился, стал подвижней.

— Так вы по какому поводу? — спросил геолог, с наслаждением посасывая лимонный кружок.

— Вот, приехал из Кизимова. За совэтом.

— Интересно! — удивился Соломин. — Чем же я могу помочь?

— Там, Аркадий Иванович, как вы знаете, военная база была…

— Почему была? Разве ее ликвидировали?

— Пока нэт, но жить ей осталось мало. Конверсия, как вы понимаете. И вот мы решили купить там, по случаю, складские сооружения.

— Извините, кто это «мы»? — спросил Соломин и потянулся за бутербродом. Арам тем временем вновь наполнил рюмки.

— Мы, дорогой, это малое предприятие «Экомастер». Ваше здоровье, уважаемый!

Они осушили рюмки.

— И при чем тут я? — удивился Соломин.

— Нам необходимо знать, что покупаем. Часть хранилищ базы находится в скальном грунте. Говорят, что существует опасность обвала. Военные отрицают. Им лишь бы ненужное имущество сбыть с рук. Вы помните это место?

— Как не помнить? Целый год изысканий… Помню прекрасно.

— И что там?

— Неудобное место. Мощный надвиг. Под доломитом пластические глины. Еще ниже — водонасыщенные слои. Это огромный каменный бутерброд на масляной подстилке. Статическое равновесие здесь сохранится до первого катаклизма.

— Что вы имеете в виду?

— Сейсмику, — уклончиво ответил Соломин.

— Разве район сейсмичен? — удивленно спросил Арам. — Это же не Армения.

— Любой военный объект должен учитывать сейсмику, — сказал Соломин и усмехнулся. — На случай ядерного удара.

— Понятно. И что может породить встряска?

— Если произойдет нарушение связей, огромная масса скал со скоростью курьерского поезда пойдет по наклонной в сторону озера.

— Но там казармы, сооружения…

— Значит, все же построили? — растерянно спросил Соломин. — Надо же! Ведь мы строго предупреждали! Безобразие!

— Выходит, покупать хранилища опасно?

— Да. Это как дамоклов меч — над головой на нитке. Можно сто лет под ним стоять — и повезет. А может через час оборваться.

— Вы считаете, тратить деньги не стоит?

— Может, и стоит, но опасно. Если хотите, я посоветуюсь с Ковалевым. Мы вместе проводили изыскания.

— Мне достаточно вашего мнения, дорогой Аркадий Иванович. Вполне! Решение уже принято. Давайте еще по рюмочке. Прекрасный коньяк, верно?

У Клыкова гудели. Стол ломился от напитков и разносолов. В центре застолья, на почетном месте, сидел прапорщик Лыткин — новый знакомый хозяина.

Слева от прапорщика сидел Топорок. Еще левее — Веруньша, разбитная бабенка с вокзальной площади, волею Клыкова изъятая на время из «горизонтального» бизнеса.

Прапорщик «долбанул» два полных фужера «Столичной», раскраснелся, повеселел. Вилка ему явно мешала. Он бросил ее и, подвинув к себе миску с соленой капустой, цеплял добрые порции пальцами, отправлял их в рот, запрокидывая голову, и при этом блаженно жмурился.

— Я думал, твой Лыткин гнилой интеллигент, — сказал Клыков Елизарову — негромко, но так, чтобы его услышал и прапорщик. — А он, оказывается, свой парень!

Прапорщик перестал жевать, повернулся к Елизарову.

— Это ты меня интеллигентом выставил?

— Что вы, товарищ прапорщик…

— Зови меня Леней, — прервал его Лыткин. — Мы на «ты».

Клыков опустил на его погон широкую ладонь.

— Это по-нашенски! — подмигнул Верочке. — Ты что, Веруньша, в одиночестве маешься? Обратила бы внимание на Леню. Или не нравится?

— Я их стесняюсь, — произнесла Веруньша кокетливо. — Они такие строгие…

— Откуда такое мнение? — взбодрился Лыткин. — Я в компании без закидонов…

— Вова, — попросил Клыков Топорка, — пересядь. Пусть Леня за девушкой поухаживает. Ты не против, Веруньша?

Пока они менялись местами, Елизаров поднялся, вознес вверх фужер.

— Предлагаю выпить за гостеприимного хозяина, — торжественно провозгласил он. — За Тимофея Васильевича. За его добрую и широкую натуру, умение сплотить вокруг себя хороших людей.

После того, как выпили и закусили, Веруньша придвинулась вплотную к прапорщику и капризным тоном спросила:

— Что делают мужчины без закидонов, когда женщине зябко?

Лыткин левой рукой обнял ее и притянул к себе. Она весело засмеялась, потом встала и увела прапорщика в другую комнату. Клыков проводил их глазами, хищно прищурившись. Когда дверь закрылась, он запрокинул голову, плеснул в глотку полный фужер водки. Закусывать не стал: налил в фужер боржоми и с удовольствием запил большими булькающими глотками. Он был доволен: пьеса шла по его сценарию.

Когда прапорщик и Веруньша вернулись, мужчины играли в карты «на интерес», а он, судя по куче мятых купюр, был достаточно крупным.

— Может, рискнешь? — спросила Веруньша. Она подвела кавалера к играющим, крепко держа его под руку.

Лыткин попросил сдать и ему. Банкомет — им был Топорок — выложил две карты.

— Очко! — возвестил Лыткин торжествующим голосом и швырнул на стол червового туза и трефовую десятку.

Топорок кинул карты себе и перебрал. Крякнул расстроенно, пододвинул выигрыш Лыткину. Сказал Веруньше с завистью:

— Везунчик твой прапор.

— Иных не держим, — весело отозвалась та и шутливо толкнула кавалера в бок локтем.

Вступил в игру Зотов. Бросил на кон сотенную.

— Люблю рисковать. Игра омолаживает нервные клетки.

— Ой, Иван Софронович! — сказал Клыков укоризненно. — Просадишь свои трудовые…

— Трус в карты не играет, — отозвался Зотов весело. — Поехали!

Он метнул карты рукой профессионала. Они легли перед игроками с металлическим треском.

Кон от кона игра обострялась. Топорок все время проигрывал, злился и увеличивал ставки. Прапорщик дрожащими пальцами сгребал со стола и совал в карманы деньги.

— Пятьсот на кон! — вдруг объявил Топорок и бросил на стол пять новеньких сторублевок.

— Иду, — согласился Лыткин.

— Я пас, — развел руками Зотов. — Уже все просадил.

— Все равно метни нам, — предложил Топорок, — мы тебе доверяем. У тебя рука твердая.

Пока Зотов сдавал, Лыткину все время везло, и он поддержал предложение:

— Метайте, Иван Софронович! У вас рука счастливая.

Зотов перемешал колоду, дал снять игрокам, сперва Топорку, потом прапору. С треском бросил. И снова фортуна улыбнулась Лыткину.

— Везет тебе, Леня, — сказал Клыков удивленно. Он наблюдал за игрой из-за плеча Зотова. — Третий банк на очке. Я такого что-то не могу припомнить. Право слово — везунчик…

Прапорщик самодовольно ухмыльнулся.

— Помилуй бог, говорил Суворов, не все же везенье, кое-что и сами могем!

Он с явным наслаждением стал складывать деньги. Потом выхватил сторублевку, бросил ее на стол.

— За труды, Иван Софронович!

— Забери, — поморщился Зотов брезгливо. — За такое и по морде можно схлопотать.

— Ты чего? — удивленно воскликнул Лыткин.

— А того. Что подумает Володя? Тебе, может, все равно, а мне — нет. Выходит, ты меня купил, и я сбрасывал тебе фартовую карту.

— Прости, не сообразил, — сразу повинился Лыткин. — Вот ведь дурень!

Топорок сидел растерянный, вытирая потный лоб ладонью.

— Давай контровую! — вдруг предложил он хриплым голосом.

— Деньги на кон, — сказал Лыткин. — На так не играю.

— Тимофей Васильевич! — взмолился Топорок. — У вас моя тысяча…

— Ой, Володя! — укоризненно бросил Клыков. — Без штанов сидят не те, кто проигрывает, а те, которые хотят отыграться.

— Тимофей Васильевич…

Клыков вышел в спальню, через минуту вернулся с пачкой в банковской упаковке. Бросил ее на стол перед Топорком.

— Ладно, дуйся, беспутный! Дуракам, как говорят, закон не писан.

Зотов долго и старательно тасовал карты. На ладони протянул их прапорщику. Тот небрежным движением пальца сдвинул часть колоды. Зотов переместил разрезанные карты, сложил их, с хрустом прошелся по корешкам, стал сдавать.

К Лыткину пришли пиковый туз и девятка бубей. Скрывая довольную улыбку, он объявил:

— Хватит.

Топорок перевернул первую пришедшую к нему карту. Это была шестерка бубей. Сказал спокойно Зотову:

— Открывай, Иван Софронович.

Тот метнул. Пришла семерка пик.

— Еще, — разрешил Топорок.

На стол упал трефовый король. Прапорщик замер, ожидая, какое решение примет Топорок. Тот долго думал, морщил лоб, наконец произнес:

— Еще…

На стол упал король пик.

— Очко, — констатировал Топорок. — Вот так тебе, Советская Армия!

Лыткин со злостью открыл и швырнул свои карты.

— Двадцать…

— Риск — благородное дело! — злорадно произнес Топорок, загребая выигрыш.

— Не тушуйся, Леня, — сказал Клыков, кладя руку на плечо Лыткину. — Невелик проигрыш — одна косая. Да и деньги ли важны? Мы здесь ради удовольствия кидаемся…

— Давай контровую! — пьяно заупрямился прапорщик. — Трус в карты не играет. Тимофей Васильевич, будь другом, ссуди!

— Оставь, Леня. К Володе поперла карта. Он тебя обдерет.

— Ты друг или нет? — обиженно прогудел прапорщик. — Отыграюсь!

Клыков пожал плечами.

— Смотри сам, не пожалеть бы. Сколько тебе?

— Тысчонку, — лихо заломил Лыткин. — Вот увидишь…

— Дам, дам, только учти: придется писать расписку. Денежки счет любят.

— Тогда две, если можешь. На всякий случай.

— Ой, Леня, какой ты зажигательный! — возбужденно взвизгнула Веруньша и чмокнула прапорщика в щеку. — Обожаю азартных мужчин!

— Погоди, — отстранил ее Лыткин. — Пошла игра…

Базу лихорадило: из Москвы прибыла представительная комиссия.

Начальник базы полковник Лосев, окруженный замами, встретил руководителя инспекционной группы генерал-майора Студенцова у трапа вертолета. Вскинул руку к фуражке и, представившись, сделал счастливое лицо.

— С благополучным прибытием, товарищ генерал. Рады вас видеть!

Лицо Студенцова, розовое, чисто выбритое, было пересечено глубокими морщинами, как среднерусская равнина оврагами. Под салазками мощных челюстей по-бульдожьи висели пласты дряблой кожи.

— Так уж и рады? Разрешите не поверить. Вот пообщиплем вам перья, тогда заговорите иначе.

Полковник почтительно вытянулся и качнул головой.

— Не найдете.

— Что именно? Недостатки?

— Перья. Их с нас давно общипали.

— Молодец, — похвалил генерал. — Еще и шутишь. Не люблю паникеров. К инспекции готовился?

— По второму варианту, товарищ генерал, — вступил в разговор начальник штаба.

— Что это? — спросил генерал с подозрением. — Как понять?

— Анекдот, — охотно объяснил Лосев. — Приезжает в царское время генерал инспектировать войска. Подходит к пехотному полку. Навстречу полковник. Рапортует: «Господин генерал! Арзамасский пехотный полк для инспектирования построен». Генерал метнул взгляд и говорит: «Строевая выучка слабая. На левом фланге вижу шевеление». И перешел к кавалерии. Навстречу другой полковник: «Господин генерал! Нижегородский драгунский полк для смотра построен». И тут же, чуть тише: «Есть гусь жареный и четверть водки». Генерал оглядел строй, поправил усы и поздоровался: «Здравствуйте, славные драгуны-молодцы!»

Все весело засмеялись.

— Было время, — сказал генерал мечтательно. — Гуси водились…

Полковник Лосев тоном радушного хозяина сразу предложил:

— Может, позавтракаете с дороги? Как раз вчера гуся и подстрелили. — И смущенно, словно чего-то стесняясь, добавил: — Так и тянет обратиться: «господа офицеры».

— А ты не стесняйся, — вежливо поддержал его генерал. — Мы не гордые, стерпим.

Все засмеялись снова, на этот раз еще раскованнее, чем минуту назад.

— На субботу и воскресенье, господа офицеры, — осмелел Лосев, — подготовлены рыбалка и охота. По желанию.

— Где охота? — спросил генерал.

— В заказнике.

— Он же был обкомовский. Разве не закрыли?

— К чему? — удивился Лосев. — Наши демократы ружьишком побаловаться себе не отказывают. Лишили партаппарат незаконных привилегий. Себе их установили законом. И все.

Инспекция гармонически вписалась в распорядок, предложенный гостеприимным хозяином — Лосевым, и все же базу лихорадило. Ни схемы подчиненности, определенные уставом внутренней службы, ни штатное расписание, где в типографские рамочки с названиями должностей вписываются фамилии людей, эти должности занимающих, никогда не отражали и не отражают реальное соотношение сил и истинные взаимоотношения между начальниками и подчиненными.

В жизни стройная система субординации полна противоречий и противоборства, невидимой, но всем известной «холодной войны» местного масштаба. В ней каждая из сторон знает своих покровителей и союзников, супостатов и завистников.

На «Буране» офицеры знали, что Родион Ильич Студенцов — приятель и ставленник генерал-полковника Ремизова. А поскольку сын полковника Лосева женат на дочери генерал-лейтенанта Таратуты, чей сын является зятем Ремизова, то Лосеву бояться Студенцова не стоит, даже если проверка покажет, что на «Буране» недостатков тьма-тьмущая.

Акты проверок, если их составляет рука умелая, могут одного стереть в порошок, другого оставить целым и невредимым, а третьего даже возвысить, хотя на самом деле казнить следовало бы возвышаемого, осудить — невиновного и не трогать даже мизинцем обреченного на заклание.

В то же время нельзя сказать, что сам Лосев относился к инспекции безо всякой опаски. Положение фаворита не избавляло его от возможности серьезных неприятностей. Конечно, генерал-лейтенант Таратута — фигура. Но в самых элементарных шахматных партиях пешки порой так обкладывают сильные фигуры, что те в конце концов исчезают бесследно. Сколь бы ни было прочным кресло, в котором утвердился Таратута, никто не знал, что происходит с самим креслом. Ведь как ни добротно оно с виду, как ни надежно сколочено, а подползет к его ножке микроскопический жучок-древоточец, прогрызет норку и начнет точить, лущить древесину, превращая ее в сыпучую труху. Сантиметр за сантиметром проходят жучки тайными ходами в недрах кресел и тронов, и вдруг в роковой момент они рушатся от малейшего толчка. И ползут-расползаются слухи о том, почему и как рухнул столп, в прочности которого ни у кого не имелось сомнений.

Поэтому Лосев старался угадать причины, вызвавшие появление инспекции в гарнизоне. Он знал, что председателю комиссии всегда известны задачи, поставленные перед проверяющими, и больше всего боялся стать той костяшкой домино, которая, падая, опрокидывает весь длинный ряд взаимозависящих людей. А возможную первопричину такого толчка Лосев видел только в выводах инспекции.

— Сегодня пятница, — предупредил генерал Студенцов членов комиссии, — но мы поработаем. Майор Лежнев проверит электронную сигнализацию. База построена давно и я уверен, электроника устарела. Надо, чтобы в нашем акте прозвучали весомые рекомендации по улучшению всей системы.

— Понял, товарищ генерал, — с готовностью отозвался Лежнев.

— Вот и принимайтесь. Мы должны показать образцовое отношение к обязанностям. Пусть в обстановке хаоса, характерного для сегодняшнего дня, наша ответственность станет положительным примером. — Генерал взглянул на часы. — Работаем до двадцати одного. Только потом ужин.

— Ясно.

— Майор Нырков, вы соберите караульную роту. Потолкуйте с людьми. Попросите высказаться о состоянии охраны объекта. Исполнители должны чувствовать, что их мнение нам не безразлично.

— По опыту знаю, товарищ генерал, подобные беседы не дают результатов, — сказал Нырков довольно хмуро. — Все предпочитают отмалчиваться.

— Я знаю, — отрезал генерал строго. — Пассивность — черта типичная. И все же попробуйте расшевелить людей. Нам будет полезно включить в отчет мнение самих исполнителей. Вы, как обычно, на охоту не поедете, верно?

— Так точно, не поеду.

— Отлично. Раз вы остаетесь на базе, то и проведите проверку караула. Ночью. А мы начнем плотную работу с понедельника.

— В двадцать один час выезжаем, — сказал Чаплински. — Сейчас шестнадцать.

Они сидели вдвоем с Финкельштейном, закончив дела, готовые все бросить без сожаления. Операция «Буран» входила в заключительную фазу.

— Я не усну, — признался Финкельштейн. — Весь заведенный. Если только принять снотворное…

— Нет, — отрезал Чаплински. — С дурной головой работать нельзя. Лучше выпей, это снимает стресс. И ложись.

— Как считаете, Джон, дело выгорит?

— Не сомневаюсь. Дважды проигрывал ситуацию на машине. Она дает положительный результат. Операция пройдет тихо. Вся она на ноже. Сержант снимет двух. Остальных уберут армяне.

— Надеетесь на сержанта?

— Клыков его проверил. На материале…

— Отчаянный вы человек, Джон. Твердая рука.

— Ну-ну, — Чаплински предостерегающе погрозил пальцем. — Такие слова принято говорить, когда дело сделано.

— Времени хватит?

— По всем расчетам, да. На караул уйдет сорок минут. Двадцать — на то, чтобы забрать и унести упаковки.

— Когда может возникнуть тревога?

— Часа через полтора, никак не раньше. Если мы сами не разбудим медведя. Чтобы переправить груз через озеро, уйдет минут пятнадцать. Еще пятнадцать на то, чтобы уехать. Если будет тревога, то и тогда у нас, по крайней мере, полчаса в запасе.

— Что дальше?

— Все, как условились. Трейлер «Трансавто» ждет на шоссе у Иконовки. Перегружаем на него упаковки, и он уходит. Мы едем в Колодезный. Меняем машину, документы — и самолетом во Львов. Там через Берегово переправляемся в Венгрию. Армяне уберут ворье…

— Сержант?

— Мужик он перспективный, но сейчас мало нужен. Жаль…

— Клыков?

— Решим.

— Где должен быть я?

— Со мной. В зону входить не будем. Останемся на берегу у пристани. Когда получим от Погосяна сигнал, нажмем кнопку.

— База?

— Да, Финн, и не нам о ней жалеть. Ученые же предупреждали их о сейсмике.

— Что армяне?

— Они едут до Седого бора. Там меняют машину, бреются и с новыми документами возвращаются домой.

Чаплински встал, посмотрел на часы.

— Пойду прилягу. Надо заснуть. И вам советую, Финн.

Пост у воинского причала на южном берегу озера был караульным. Солдаты, которые несли здесь службу, чувствовали себя обыкновенными сторожами. Когда на остров уходил катер, привозивший смену, они оставались в домике и приглядывали за небольшим причальным хозяйством базы — трехвесельной шлюпкой, бочкой с горючим для катера, канатами, сваленными в небольшой кладовке, за другим барахлом.

Трудно объяснить, для чего существовал этот пост, скорее всего по глупой армейской инерции, которая присуща русскому воинскому устройству издавна. Рассказывают, что однажды в парке императрица Екатерина обнаружила чудный цветок. Он ей страшно понравился. Чтобы его не сорвали ненароком придворные, императрица приказала поставить рядом с цветком солдата, и этот пост сохранялся до Октябрьской революции. Сама императрица его снять не приказывала, забыла, а начальство самостоятельно отменить монаршью волю так и не рискнуло. Сотню лет лейб-гвардейцы несли службу на пустом месте, охраняя некое ничего.

Подобное случилось и на «Буране». В период строительства объекта пирс работал с большой нагрузкой. Именно отсюда начинали освоение полуострова. Пост охранял доставляемые на берег материалы и оборудование. Потом построили новую дорогу на северном берегу, нужда в пирсе отпала, а караульные остались.

Правда, солдаты не роптали. Наряд на пирс считался в гарнизоне приятным подарком. Неподалеку — через лес напрямую — лежала деревня, край непуганных вдов и молодок. Начальство — за озером. Дверь караулки закрывалась изнутри, можно спать хоть целую ночь. Посторонних в этих местах отродясь не появлялось, и ожидать их не приходилось, разве что каким-то ветром могло занести инопланетян.

В день, назначенный Чаплински для проведения операции, на пост у причала заступили рядовые Валерий Ахметов и Рудик Морозов, оба — солдаты последнего года службы, дружки-погодки. Еще засветло Морозов отправился в деревню к боевой подруге Марье Тарасовне — дородной и любвеобильной вдове-лесничихе, известной в гарнизоне под псевдонимом Танк. После полуночи Морозову предстояло вернуться, а в деревню должен был отправиться Валерка. Очередность определяли жребием, и никакой обиды между приятелями не возникало.

Смеркалось. Темнота наплывала, медленно густея, как озерный туман. Сперва она заползла в низины, задернула молочной кисеей опушки. Привычные очертания знакомых предметов стали меняться, становились неузнаваемыми. Ветлы, стоявшие у пригорка, напоминали вздернутые вверх руки старой ведьмы — тонкопалые, цепкие. С небес вполнакала светила луна.

Ахметов, закинув автомат за плечо, вышел на пирс. Остановился, прислушиваясь, как плещутся, жируют в прибрежном камыше наглые караси. В это время из-за кустов тальника появился Топорок. Он подошел к солдату. Никаких запретов на то, чтобы посторонние приближались к пирсу, не существовало. Бывало, с него даже забрасывали удочки шустрые ребятишки, прибегавшие из деревни.

— Салют, приятель, — сказал Топорок приветливо. — Где тут клюет получше?

— На этой стороне везде плохо, — ответил Валерка радушно. — Лучше всего у речки рыбачить. У Сазанихи. Отсюда метров пятьсот.

— Долго тебе еще дежурить? — спросил Топорок с любопытством.

— До утра, — ответил Валерка доверчиво. Подумаешь, какой секрет! Все бабы в деревне знали расписание смен караула.

— Ты здесь один?

— А сколько нас должно быть?

Валерка прикрывал приятеля по всем правилам круговой поруки.

— Значит, здесь рыбалка плохая?

И в этот миг нож, зажатый в левой руке Топорка и лежавший лезвием на запястье, внезапно проделал сложную кривую и ударил в живот солдата. Валерка удивленно и жалобно вытаращил глаза:

— Ты что, мужик?

Тут же солдат стал валиться вперед, а Топорок, не вытаскивая ножа, подхватил его под мышки и осторожно опустил на причал. Снял с плеча Валерки автомат, выпрямился и кому-то махнул рукой. Из тальника вышли Зотов и два армянина. Подняв труп солдата, они отнесли его в сторону и швырнули в кусты.

Топорок отвязал шлюпку от сваи. В нее погрузились шесть человек: трое из «команды» Клыка — Зотов, Ирек и сам Топорок, а также три армянина-боевика.

Гладь озера была спокойной. Весла погружались в темную воду с мягким плеском, лодка шла толчками. Гребцы не произносили ни слова, слышалось только их мерное дыхание.

Через четверть часа противоположный берег приблизился вплотную. Темная горбатая масса камней нависла над водой.

По одному, стараясь не производить лишнего шума, боевики стали высаживаться из лодки в воду. Резко запахло прелым камышом. Глубина оказалась небольшой — по колено, но дно покрывал густой слой ила. В нем вязли ноги. После каждого шага на поверхность вырывались крупные пузыри.

Топорок шел первым. Он хорошо изучил берег и свободно ориентировался в полумраке. Шагал он осторожно, старательно обходя кочки, поросшие зелеными перьями сочной травы. По мере приближения к берегу его очертания становились все четче. Трехметровым обрывом над водой нависали мрачные скалы. Кое-где порода выветрилась и осыпалась в озеро, и образовались уходящие в воду длинные языки камней.

Топорок огляделся. Справа, метрах в десяти от них, что-то белело. Это был лист тетрадной бумаги, прикрепленный к решетке. Так Елизаров обозначил выход из канализационного туннеля.

Топорок поднял руку. Все остановились. В это время над обрывом раздался громкий шорох. Там двигался кто-то большой, грузный, шурша сухой травой и каменной крошкой. Армяне, полуприсев, выставили автоматы, направив их стволы вверх.

Вдруг с обрыва в озеро громко плюхнулись две темные туши. «Нутрии!» — догадался Топорок и чуть не сел в воду — ноги потеряли твердость, сделались ватными. Никто не выдал волнения. Молчали, стискивая зубы и проглатывая ругательства.

Они подошли к решетке. Кусачки работали отменно: два энергичных качка рукоятками, и стальные челюсти перекусили толстенную дужку замка мягко, почти беззвучно. Погосян довольный ощерился. Вот так у этих русских все. На базу, где собраны плоды трудов самой передовой в мире техники и технологии, можно проникнуть через решетку, скованную в какой-то сельскохозяйственной кузнице и запертую на замок, сработанный артелью инвалидов.

Топорок вынул из кармана масленку и стал жирно поливать петли решетки. Подождали, пока масло протечет, потом в три пары рук потянули ограждение на себя. Оно бесшумно поддалось и сдвинулось, открывая вход в пропахшее тиной подземелье…

Сержант Тарас Пашкин любил женщин. Любили они его или нет — неизвестно. Во всяком случае, личного опыта любовного общения с противоположным полом сам Пашкин еще не имел. Тем не менее мужское естество сержанта, свирепо бунтуя и напрягаясь, требовало такого общения. Поэтому удовлетворение определенных своих желаний он находил в лицезрении. Пашкин собирал красочные открытки и календарики, с которых призывно улыбались сказочные красавицы, снятые в вызывающе смелых позах. Сколько скрытого удовольствия в том, чтобы втайне от всех любоваться такими! Клади на ладонь маленький листок, размером с игральную карту, и давай волю воображению… Даже отправляясь в караул, сержант всегда захватывал с собой пару карточек. С красивыми девочками не так одиноко коротать нудное время службы.

В двадцать три часа, когда разводящий Пашкин вывел на посты очередную, четвертую по счету смену, из бойлерной вышел сержант Елизаров.

— Привет, Тарас! Я «Плейбой» достал. Спецвыпуск. Клянусь, ты такого еще не видел. Девочки — шик!

— Покажи, Елизар, — взмолился любитель эротики.

— Покажу, но не здесь. Заходи в бойлерную, там и посмотришь.

— Брось, Елизар, эту конспирацию. Все же свои.

— Во-первых, журнал внизу. Во-вторых, Тарас, своих-то и надо бояться больше всего.

— Мне же караульных по постам разводить…

— Беда вода! Ты ребят предупреди, что я их разведу. Первый раз, что ли? За сорок минут ты в бойлерной все и посмотришь. Тепло, светло.

— Лады, подходит, — сказал Пашкин, предчувствуя очарование встречи с прекрасными иностранками. Повернулся к смене. — Ребята, вас Елизар разведет. А мне в бойлерную приказано зайти.

Вместе с Елизаровым они подошли к металлической двери. Пашкин сам приоткрыл ее. В лицо дохнуло сырым теплом.

— Пять ступенек вниз, — предупредил Елизаров. — Выключатель справа.

— Знаю, — Пашкин сделал несколько шагов и вдруг захрипел, захлебываясь кровью. Елизаров не зря точил нож. Разрубая кожу, хрящи, мышцы, острый клинок вошел в спину, пропорол легкое и вонзился в сердце.

Толкнув тяжелое тело вниз на руки появившемуся из-за угла Топорку, Елизаров вполголоса скомандовал:

— Убери. И ждите, сейчас пойдут.

Он взбежал вверх по ступенькам, вышел наружу. Солдаты топтались на месте, ожидая разводящего.

— Вот что, мужики, — сказал Елизаров. — У меня завтра день рождения. Такое положено отмечать. Есть пивко, — он достал из кармана жестяную банку. — Фирма! Называется «Гёссер». Кто желает — по одному в бойлерную. Банки на столе. Больше двух не хватать. Выпил — и быстро через запасный вход на ту сторону. Там вас ждет Пашкин. Кто желает?

Первым вниз по ступеням побежал Кирук Албутов, чуваш, добрый, веселый малый. Минуты полторы спустя Елизаров подтолкнул в спину второго. Напутствовал весело:

— Не обпейся!

Засеменил ногами к железной двери невысокий, крепенький, как боровичок, Гарай Изергеев, мариец из Йошкар-Олы…

Семь человек один за другим спустились в бойлерную, и ни один из них не вышел оттуда…

Рудик Морозов возвращался из похода в деревню выжатый, как лимон, но весьма довольный собой. Уж как ни старалась, как ни тегусила его баба «Танк», он, скромный солдат, устоял, не сдался, не поднял рук, не запросил пощады, и вот идет назад, живой и даже веселый, ха-ха!

Приблизившись к причалу, хитрый Рудик спрятался за ствол сосны, чтобы оглядеться. Самой большой опасностью для него было появление на посту проверяющего офицера, поэтому выходить из леса без разведки не следовало.

Его сразу насторожила распахнутая настежь дверь караульного домика. Казалось бы, мелочь, но именно она прозвучала предупреждением об опасности: открытая дверь выбивалась из привычного ряда явлений. Дело в том, что у озера круглые сутки вились тучи кровососов — мошек и комаров. Чтобы они не залетали в домик, форточка была затянута плотной сеткой, а дверь солдаты постоянно держали закрытой. Это правило соблюдалось куда точнее и более неуклонно, чем многие другие, записанные в уставы и инструкции: за пренебрежение им солдатам в полном смысле слова приходилось расплачиваться кровью.

Едва увидев распахнутую дверь, Рудик поначалу чуть было не заорал: «Эй, Валерка! Комаров душить сам будешь!» — но внезапная мысль удержала его от этого. Валерка всегда отличался особой аккуратностью и оставить дверь открытой не мог. Чтобы разобраться, в чем дело, стоило немного понаблюдать за постом. Как выйти на удобную для наблюдения позицию, Рудик знал хорошо. Тактику такого подхода солдаты выработали давно. Не доходя до караулки полсотни метров, сворачивали с тропки, спускались в овражек и шли по нему до дренажной канавы, которую в кои-то времена здесь прорыли мелиораторы. Из канавы, края которой поросли густым кустарником, можно было прекрасно разглядеть все, что творится на посту.

Сняв с плеча автомат, Рудик пересек опушку, нырнул в канаву и, согнувшись, стал пробираться к намеченной позиции. Неожиданно он споткнулся и упал. Из куста торчали чьи-то ноги, обутые в сапоги.

Поначалу Рудик хотел выругаться, решив, что Валерка вздумал подшутить и спрятался от него. Но мысль эта оказалась мгновенной, мимолетной. Она лишь сверкнула и тут же ушла, уступив место страшному по своей сути пониманию действительности. Слишком неестественной, окостенелой была поза человека, о тело которого споткнулся Рудик. Человек был мертв. У Рудика задрожали руки. Кровь отлила от головы, и вместе с приступом тошноты он ощутил, как стало мутиться сознание.

Первым желанием, рожденным ужасом, было желание убежать. Рудик уже рванулся было, но застыл на месте, скованный внезапным прозрением: «Валерку убили». И скорее всего для того, чтобы завладеть автоматом. В последнее время в народе, потерявшем державу, расплодилось множество охотников за оружием. С бухты-барахты в лес, к воинскому причалу, не попрется никто. Выходит, за постом следили. Если так, то убийца знает, что есть и второй солдат с автоматом. Во всех случаях обнаружить себя необдуманными действиями было бы смертельно опасно. С другой стороны, нельзя оставлять бандитов безнаказанными…

Рудик отполз по канаве к кустам, осторожно встал на колени, огляделся. Ничего подозрительного. Теперь надо было подобраться поближе к берегу, но идти по опушке он не решился, опасаясь, что его сразу же заметят. Прячась за деревьями, он подолгу задерживался на месте, прежде чем двинуться дальше. Сапоги Рудика утопали в мягком пружинящем слое мха, и это делало его шаги бесшумными.

Тальник, очерчивавший границы озера, то приближался к самой воде, то отдалялся от нее. Но зеркало озера просматривалось достаточно хорошо. Оно лежало холодное, неуютное, ртутно поблескивая в призрачном свете. От воды на берег медленно натягивало зыбкую пелену тумана. Вот она выползла на берег, добралась до кустов, стала цепляться за них…

Боясь, что скоро видимость исчезнет совсем, Рудик старался определить присутствие посторонних на слух. Тишина, однако, была удивительно глубокой и беспредельной. Легкий ветерок, еще недавно шумевший в вершинах сосен, утих. Не слышалось птичьего писка, кваканья лягушек. Даже комары перестали зудеть над головой.

Неожиданно Рудик увидел человека. Тот сидел у кустов лицом к озеру. Кто он?..

Осторожно улегшись под куст, Рудик до рези в глазах вглядывался в сумрак. Темнота не позволяла хорошенько разглядеть незнакомца. Он видел только темную загадочную фигуру.

Время тянулось томительно долго. Вдруг человек шевельнулся. Рудик замер, прижавшись к земле. Теперь он знал — перед ним чужой. И не просто чужой — враг. За плечом у него висел автомат Валерки. Рудик узнал его по ремню, который Валерка перед дежурством обмотал бинтом, чтобы не затирать рубашку и погон. Бинт так и остался. А вот автомат висел на чужом плече.

Осторожно, боясь выдать себя неверным движением, громким вздохом или треском ветки, Рудик поднял автомат и прицелился в широкую, как каменная плита, спину. Положил палец на спуск и неожиданно понял — мушка не держала цели. Руки дрожали, темная спина мгновенно потеряла четкость очертаний, словно расплылась, сливаясь с мраком. Рудик закрыл глаза, глубоко вздохнул, и в этот миг впереди послышался шорох. Рудик открыл глаза и увидел, что чужой, еще мгновение назад сидевший на корточках, вдруг встал во весь рост. Рудик похолодел: а что, если его заметили? Он прицелился во второй раз и потянул спусковой крючок. Перед глазами полыхнуло желто-багровое пламя. Звук выстрела прокатился над озером и эхом вернулся от кромки леса…

Это было самым главным, что сумел сделать за время своей службы, а может, за всю свою жизнь рядовой Рудольф Морозов, паренек из забайкальской деревни Барон Кондуй. Единственная пуля, выпущенная им, точно поразила цель. Ашот Гукасян опрокинулся на мокрый песок. Он падал, раскинув руки. Ослабевшие пальцы не смогли утопить кнопку дистанционного привода взрывателя. Сама пусковая панелька, зажатая в его кулаке, отлетела в сторону и упала на кромку берега, которую захлестывала тихая озерная волна.

Чаплински, сидевший на валежине метрах в десяти от Ашота, мгновенно бросился на землю, изготовил свой автомат. Нетрудно сказать, чем бы окончилось единоборство опытного мастера ближнего боя с Рудиком Морозовым, если бы в эту самую минуту со стороны базы не взвился в небо рой трассирующих пуль. Мгновение спустя оттуда полетели стрекочущие звуки автоматных очередей. На базе шел бой!

Кто-кто, а Чаплински прекрасно понимал, что это означало. Операция провалилась. Вернутся боевики с полуострова или нет, ему надо уходить. Бежать, лететь, отрываться, пока есть возможность, пока его не начали искать…

Майор Нырков вышел из офицерской гостиницы задолго до того часа, когда он собирался проверить караул. Остановился, чтобы глаза привыкли к сумраку, зябко поежился. Ветра не было, но от озера тянуло прохладной сыростью.

По знакомой дорожке он отправился к штабному зданию. Дежурный по базе — подполковник Иван Ильич Репка, круглолицый, пузатенький — встретил Ныркова добродушной улыбкой. Протянул мягкую ладонь, предложил гостеприимно:

— Стаканчик чайку?

Именно в этот момент на панели сигнализации вспыхнул кровавый зрак лампы — тревога в зоне! Тут же в открытую форточку ворвался далекий ноющий звук сирены.

Подполковник судорожным движением сорвал с телефона трубку. Закричал, нервничая:

— Койда, что там у вас? Что?!

Лицо Репки разом побагровело, на лбу выступил пот. Он бросил трубку на стол и выдохнул:

— Вооруженное нападение. Стрельба…

Ноги не держали подполковника, и он сел на стул.

— Что будете делать? — спросил Нырков, пытаясь вырвать дежурного из оцепенения.

— Не знаю… — откровенно признался Репка.

— Что требует инструкция?

— Какая? — Голос подполковника звучал отрешенно. Вдруг он спохватился. — A-а, да! Она обязывает дежурного в случае чрезвычайных обстоятельств немедленно докладывать обстановку начальнику базы и действовать по его указаниям.

— Докладывайте, — подсказал Нырков и кивнул на телефон.

Репка посмотрел на него с удивлением.

— Кому?! Полковник Лосев на охоте. С вашим генералом…

— Свяжитесь с Иконниковым.

— Он тоже уехал с ними.

— Должна быть радиосвязь!

— Она есть, но в одном направлении. Если полковнику мы понадобимся, он нас вызовет.

— А если он — нам?

Репка сокрушенно развел руками.

— Тогда принимайте решение сами, — сказал Нырков напористо. — Ждать нельзя! Вы же здесь сейчас старший.

— Я принял решение, майор, — Репка упрямо мотнул круглой головой. — И не надо на меня давить. Есть инструкция. Я ее придерживаюсь. У меня нет самостоятельных прав.

— Там стреляют, товарищ подполковник! Вас никто не освобождал от службы.

Нырков начинал заводиться.

— От службы? Да. Но я уже свое выслужил, майор. Все. У меня есть право на пенсию, на льготы. И я не обязан быть решительней президента. Извините, увольте! — Репка картинно развел руками и покачал головой. — Самое большее — меня выгонят за то, что я следовал инструкции. А судить меня не за что. Пусть начальство выкручивается. Я здесь чист! А если начну самовольничать, уже завтра Лосев и ваш генерал сделают меня ответственным за все, что произойдет, и упекут по всем статьям сразу, будьте уверены. А у меня, извините, дети и внуки. Так что…

Нырков смотрел на подполковника с брезгливым сожалением. Должно быть, ему стоило его презирать, но этого чувства он не испытывал. Что поделаешь, долгое время система отбирала и растила бессловесных исполнителей, незаметных, угодливых, удобных. Репка по натуре был вторым человеком. Прикажи такому — расшибется в лепешку, сделает все, что задано, исполнит беспрекословно, точно и в срок. Заставит других вертеться, бегать, потеть, но добьется выполнения приказания. Однако и в этом качестве подполковник в какой-то момент пересидел самого себя. Чем ближе подходил возраст к пенсионному рубежу, тем опаснее становился Репка для дела. Оправдывая себя, он объяснял свои поступки мудростью и осторожностью, хотя почему-то именно они никогда не позволяли ему возразить шефу, настоять на своем мнении, если оно было более разумным, но шло вразрез с командирским. Постепенно активный исполнитель превратился в безликую тень своего шефа, стал дополнением его недостатков.

— Вот дальняя связь, — сказал Нырков и коснулся рукой белого телефона с металлическим гербом Союза в центре наборного диска. — Звоните в Москву дежурному по Главному штабу.

Репка взглянул на майора, как на сумасшедшего.

— Вы всерьез?!

— Конечно.

— Я пока в своем уме и не…

— Тогда это сделаю я.

— Вы понимаете, майор, какую ответственность берете на себя? — спросил подполковник, ощущая в душе заметное облегчение. Правда, на всякий случай он положил руку на трубку опасного аппарата.

— Я все понимаю.

— Охота вам совать голову в петлю? Командир базы отсутствует. Ваш генерал — тоже. Мы еще не знаем, насколько тревога обоснованна. Вы же подставляете их под удар, хотя вполне вероятно, что делу не поможете.

— Утром полковник Лосев явится и все уладит, так?

— Это его дело, майор. Наш с вами удел — играть в подкидного дурачка, а эти люди играют в покер.

— Хорошо, подполковник. Запишите в журнал дежурств, что я беру ответственность на себя и за звонок и за все остальное. Я распишусь. А теперь уберите руку с трубки и назовите пароль внеочередного прохождения связи.

— Как угодно, — вдруг согласился Репка. — Звоните. Я запишу. Пароль «Тайфун». Звоните.

Нырков решительно набрал два нуля.

— Дежурный Артемьев, — мгновенно откликнулся голос.

— Генерала Рытова, — попросил Нырков. — Министерство обороны.

— Учтите, — предупредил дежурный, — у нас ночь.

— «Тайфун», — назвал Нырков пароль, снимавший все препятствия. — Найдите, где угодно. Это особо срочно.

Минуты ожидания тянулись томительно долго. И вдруг в трубке раздался сонный недовольный голос:

— Рытов. Слушаю.

— Товарищ генерал-полковник, докладывает майор Нырков. На базе «Буран» чрезвычайное происшествие. Совершено вооруженное нападение на караул…

И сразу голос генерала зазвучал по-иному:

— Где Лосев?

— Его в гарнизоне нет. Сегодня суббота…

— Студенцов?

— Его тоже нет.

— Ясно: пьянствуют…

— Не думаю, — Нырков попытался смягчить оценку происходившего. — Они на охоте.

— Майор! — Напор генеральского гнева не уменьшало расстояние. — Ты мне не объясняй, что такое охота. Это та же пьянка, только в заказнике у костра.

— Виноват! — Стараясь вернуть Рытова к неотложному делу, Нырков произнес: — Сейчас я не готов вам возразить, обстоятельства не терпят. Прошу вас передать мне право командовать.

— Хорошо, передай трубку дежурному…

Генерал, должно быть, мгновенно просчитал ситуацию и оценил решительность майора Ныркова.

Репка неуверенной рукой принял горячую трубку, приложил к уху и доложил срывающимся голосом:

— Дежурный по базе «Буран» подполковник Репка.

— Я — Рытов, — прозвучало в трубке. — Вы меня знаете?

— Так точно, товарищ генерал-полковник!

— До выяснения обстоятельств командование базой принимает майор Нырков. Вы подчиняетесь ему непосредственно. Начальника базы и руководителя инспекции к делам не допускать. Во всяком случае, без моего личного разрешения. Завтра утром буду у вас. Ясно?

— Так точно.

Репка явно воспрянул духом, ожил. Он ушел с края. Он снова оказался в привычной роли второго, что никогда его не удручало. Он не считал, что лучше быть головой мухи, чем хвостом слона. Пусть хвост, но чей!

— Передайте трубку майору, — попросил генерал, и Репка охотно исполнил приказ.

— Майор, — сказал Рытов сурово, — ты знаешь, в чем дело! Гляди, за сохранность складов отвечаешь головой!

— Разрешите действовать? — спросил Нырков и, не ожидая ответа генерала, это Репка засек хорошо, с треском бросил трубку на аппарат. Резко повернулся к дежурному. — Теперь, Иван Ильич, шкуру будут спускать с меня. Поэтому извольте действовать расторопно, иначе… Ну, да это потом.

— Слушаю, — в голосе Репки прозвучала готовность помочь.

— Немедленно сформируйте из резерва караульной роты три группы. Первая — офицер и четыре солдата. Автоматы. По три магазина. По две гранаты. Немедленно перебросить катером на восточный берег озера. Задача — перекрыть отходы с побережья. Вторая группа — в мое распоряжение. В ней не менее трех офицеров. Вооружение то же. Я их проинструктирую сам. И третья группа — двадцать человек. На машине срочно перебросьте их к караульному помещению. Задача — усиление караула. На все это даю пятнадцать минут.

— Понял.

— Немедленно свяжитесь с начальником управления военной контрразведки. К утру здесь должна быть сильная следственная группа.

— Но у нас есть уполномоченный, может, это сделает он?

— Иван Ильич, он меня мало интересует. Поскольку он не обеспечил безопасности базы. И пусть следственная группа сама выяснит его роль в этом ЧП. Во всяком случае, уполномоченный мне не нужен.

— Понял.

— Далее. Закройте все возможности доступа для личного состава на техническую территорию через контрольно-пропускные пункты. Без моего разрешения никого не пропускать ни в одну из сторон.

— Если прибудет полковник Лосев? Или уполномоченный контрразведки?

— Разве я неясно выразил свою мысль? Повторяю: без моего разрешения — никого. Вплоть до применения оружия. База на особом положении…

— А вы ее командир, — съязвил Репка.

— Ее военный комендант с особыми полномочиями. Вас такое устроит?

— Я запишу распоряжения в журнал.

— Обязательно. Да, забыл… Предупредите дежурного по управлению контрразведки, чтобы они поставили в известность территориальные органы безопасности о возможном уходе бандгруппы через область.

— Зачем? — спросил Репка удивленно. — Это уже не наша забота.

— Товарищ подполковник, — резко оборвал его Нырков, — это приказ! На техническую территорию доступ закрыт. Поэтому поручите помощнику составить список лиц, которые могли оказаться в зоне.

— Включая караул?

— Включая.

— Вас тоже? — усмехнулся Репка.

— Да. И вас…

Напоровшись на плотный автоматный огонь (солдаты, высланные прапорщиком Койдой на охрану входа, патронов не жалели), боевики быстро поняли, что прорваться к бойлерной им не удастся. Тогда они рассыпались и отошли к лесу. К этому времени их ряды заметно поредели. Одна из очередей, выпущенных Борцовым, срезала Зотова. Он остался неподалеку от того места, где лежал убитый Елизаров.

Армяне стали искать спасение в глубине лесного массива. Ушлые уголовники — Ирек и Топорок — нашли иное решение. Они залегли неподалеку от бойлерной и поползли к берегу, стараясь отыскать канализационный колодец. Нашли. Сломали нож, ободрали до крови руки, но все же сумели сдвинуть с места тяжелую чугунную крышку. Спрыгнули в подземелье и выбрались к озеру. Лодка стояла на месте…

Вечером, в день отъезда людей Чаплински на операцию, в квартиру начальника Кизимовского уголовного розыска майора милиции Пушкова позвонили. Дверь открыл сам хозяин. На пороге стоял его бывший коллега Кузьма Иванович Мудров в старенькой милицейской форме без погон, в сапогах и фуражке. Пушков с удивлением взглянул на гостя, предложил: «Проходи», — и только потом протянул руку — через порог не здороваются.

— Я к тебе, Михаил Петрович, — сказал Мудров.

— Что случилось?

— Даже начинать неудобно… — замялся Мудров.

— С чего вдруг? Зря же ты не пришел бы?

— Сам понимаешь, в наши дни на таких, как я, смотрят с подозрением. Старый кадр. Родился при Сталине. Служил при Брежневе. Тоталитарно-застойный легавый. Ловил и сажал демократически настроенное жулье.

— Ну, это ты брось… Какой же у них демократический настрой?

— Как какой? Кричат ведь: «Тюрьмам — условия санаториев!»

— Ладно, оставь эту тему, — сказал Пушков, раздражаясь. — На кой хрен самоуничижаться? Если пришел — говори без предисловий.

— Без них не выйдет, — Мудров вздохнул. — Скажу что не так — отшатнешься, а мне больше и пойти не к кому.

— Кузьма Иванович! — воскликнул Пушков. — Мало ли мы с тобой на какие темы трепались?

— Я к тебе, Петрович, с подозрениями. Смех и только! Тоталитарно-застойный легавый унюхал в Кизимове мафию.

— Вышел на какой-то след?

— Вышел. Про «Экомастер» слыхал?

— Кто же о нем не слыхал? Демократическая общественность Кизимова, как у нас говорят, «демокизы», высоко ценит этот смелый прорыв в будущее.

— Что-то ты заговорил слишком красиво.

— Не я. Так говорит наш главный демократ — городской голова Гуревич. Малое предприятие — это одно из основных направлений современной экономики. И от нас требуют поддерживать предпринимателей.

— Даже так?

— Во всяком случае, не мешать им.

— Предприятие, Петрович, это когда что-то производят. Такие надо поддерживать. Пестовать, я бы сказал. Но если ты поставил возле подвала банка вентилятор и выдуваешь оттуда банкноты, я подобное предпринимательство называю жульничеством.

— Если банкноты хранятся так плохо, что их можно выдуть, виноват сам банк.

— Каким ты был, Петрович, таким и остался. Раньше тянулся перед секретарями райкома, теперь повторяешь рассуждения демокизов. Где же свобода мнений? Плю-ра-лизм, так, что ли, произносится?

— Брось трепаться, старик! — оборвал его Пушков довольно резко. — Я уже на выходе, и мне один хрен, вышибли бы меня раньше тоталитарным пинком или теперь вышибут демократическим жестом руки — пшел вон!

— Значит, ничего не изменилось?

— Изменилось все. Раньше я знал правила игры и не отступал от них. Теперь правил нет, и все приходится угадывать. Берешь жулика за жабры, трясешь, а он, оказывается, и демократ, и патриот, и личный друг, и акционер, и спонсор в придачу. А ты оказываешься врагом инициативы и прогресса. Поэтому надо помнить о правилах соразмерности, отменить которые не может даже демократия.

— Что за правила? Не слыхал.

— Все ты знаешь, обо всем слыхал. А суть их в том, что при любой системе подчиненный должен не показывать вида, что ему не нравится, как воняет из-под мышек начальника. И все.

— Да здравствует свобода! — сказал Мудров, выбросив вверх сжатый кулак.

— Ладно, что у тебя с «Экомастером»?

Мудров, торопясь, стал рассказывать все, что сумел понять в деле с той поры, как столкнулся с фирмой Кесояна. Когда он рассказал о контактах предпринимателей с Клыковым, Пушков насторожился.

— Ты за ними следил?

— Протестую. Следить за ними у меня нет права, верно? Зачем же нарушать закон?

— Хорошо, допустим. Ты видел встречи предпринимателей и нашей урлы в разных местах и в разное время. Так?

— Точно. В разных местах и в разное время. И пришел к выводу: они скооперировались.

— Деньги и ножи?

— Нe все так просто, Петрович. Сложнее. Деньги с деньгами. Ножи с ножами. Так точнее.

— Что-то ты мудришь, старик.

— Нисколько. Нынешний Клык не просто нож. Он по всему и мешок с деньгами.

— А где ножи?

— Час назад все они уехали. На трех машинах. Кооператоры, Топорков, Абдуллаев, Зотов. Чует мое сердце — на дело. Десять человек сразу! Такими силами сельпо щипать не ходят.

— Куда поехали?

— Я за ними прокатился до Щекинской развилки. И, учти, не следил. Просто случайное стечение обстоятельств. Собирался в Тарбеевку. Там вроде запчасти к «москвичам» появились…

— Запчасти — на ночь глядя?

— А кто мне запретит?

— Ладно, давай толкуй дальше.

— На развилке две машины свернули к озеру, одна прямо.

— Но ведь дорога на Сузок закрыта «кирпичом».

— Если они задумали что-то серьезное, их и кирпичная стена не остановит. А серьезное, по-моему, это… База «Буран».

— Почему так решил?

— В последнее время к ним зачастил сержант из гарнизона. Потом появился прапорщик.

— Фамилии?

— Не знаю, просто обратил внимание на них. И все…

— И все же, может, слыхал случайно?

— Случайно — да. Сержант Елизаров. Прапорщик Лыткин.

— Елизаров? Знакомая фамилия. Была наводка, что он приторговывает патронами… Хорошо, что ты предлагаешь?

— Давай, Петрович, прокатимся. А? По старинке. Как бывало, когда я тобой командовал. Или остались плохие воспоминания?

Пушков молчал, задумчиво почесывая кончик носа.

— Тряхнем стариной, — снова повторил предложение Мудров. — Поверь интуиции старого деда.

А Пушков и без того с самого начала понял: во всем, что говорил Мудров, несомненно, имелась криминальная прокладка. Только какая? И эта неясность становилась всегда самым сложным обстоятельством любого уголовного дела и, вместе с тем, делала его интересным. Во всяком случае, сейчас никто ничем не рискует, если они вместе прокатятся по городу. Ведь чем черт не шутит…

— Едем, — сказал Пушков, соглашаясь. — Сейчас соберусь. Оружие есть?

— Точно, — подтвердил Мудров. — Да не волнуйся, ружье охотничье. Все по закону…

Согласие Пушкова породило у старого милиционера прилив особого возбуждения, которое он не испытывал с того самого момента, когда оставил службу. А ведь в молодые годы, собираясь на задержание, Мудров всегда чувствовал, как на него накатывала неожиданная веселость, желание шутить, смеяться самому и тормошить друзей, видеть, как они смеются, отвечая на его шутки. Он с удивлением глядел на суровые лица тех, с кем собирался на операцию, удивлялся, почему они хмурятся, цепенеют в подчеркнутой строгости. И вот азарт прежних лет вновь вернулся, и он подумал, что все пройдет удачно и на этот раз, не может не пройти, и уж кому-кому, а говнюку Клыкову они не уступят ни в решительности, ни в хитрости.

— Я к машине, — сказал Мудров и покрутил ключами, надетыми на палец.

— Давай, — кивнул Пушков. — А я позвоню в отдел. Попрошу дежурного слушать меня. Буду информировать по рации. Как говорят, подстелим соломку на всякий случай.

Мудров с завистью подумал, что в его времена у милиции такой роскоши не было. Какие там рации! Телефон, и тот работал из рук вон плохо. Однако они боролись…

…Прогремел выстрел, и Ашот Гукасян ткнулся лицом в песок. Чаплински в это время сидел в кустах тальника на сухой коряге. Поначалу он чуть не бросился к озеру, но тут со стороны базы до него донесся треск автоматных очередей. Чтобы понять, что там произошло, большого ума не требовалось.

Взяв автомат на изготовку, Чаплински скользнул в чащобу, направляясь на юг, туда, где не было железной дороги, а леса тянулись на сотни километров сплошным массивом.

Рудик Морозов, чутко прислушивавшийся к каждому звуку, услыхал хруст веток и понял — кто-то поспешно уходит от озера. Это мог быть только враг. Рудик, держа палец на спуске, осторожно двинулся следом.

Неизвестный ломился через лес, как лось, напролом, не разбирая дороги. Рудик двигался за ним, держа автомат стволом вперед. Зачем он преследует неизвестного, нужно это для дела или нет, Рудик для себя еще не решил. Он действовал автоматически, поддавшись мысли, что только полная победа над врагом даст ему право надеяться на прощение за все, что произошло на посту.

На одной из лесных полян Чаплински вспугнул выводок диких свиней. Черные стремительные тела, как живые торпеды, пронеслись через кусты прямо на Рудика. Тот, испугавшись, влупил в темноту длинную очередь. Грохот выстрелов прокатился по лесу, достиг крутого берега Сазанихи, отразился тягучим эхом.

Именно это сбило с толку Чаплински, решившего, что стреляют из нескольких армейских автоматов. Значит, его преследуют и почти настигли?! Выяснить, сколько их, преследователей: двое, трое или целое отделение, — значит, напрасно тратить время, упускать преимущество. Опыт подсказывал: в таких случаях целесообразнее всего оторваться от погони рывком. И Чаплински пошел рысцой.

Довольно скоро Рудик в полной мере осознал, в какое дело втравил себя по собственной воле и бездумной заполошности. Тот, кого он преследовал, был человеком незаурядной физической силы и выносливости. Он двигался ходко, не делая остановок, не позволяя себе задержаться и утолить жажду из попадавшихся по пути родников и ручьев. Он не пытался свернуть ни на одну из тропок, тянувшихся к лесным кордонам, к небольшим деревенькам, где можно было поесть и отдохнуть.

Солнце поднялось уже до полуденной высоты и светило ярко, на полную мощь. Тени укоротились. Жара стала невыносимой. Носки в ботинках намокли от пота, съехали вниз, и Рудик чувствовал, что стер ноги до крови. Сесть и переобуться он не мог: боялся потерять след. Конечно, можно было прекратить погоню, отдохнуть и вернуться назад — мол, не догнал, потерял в лесу. Но найдет ли он обратную дорогу без компаса и ориентиров? Неизвестный, уводивший солдата все дальше и дальше в лесные дебри, был путеводной нитью, связывавшей его с миром. Уж враг-то наверняка знал, куда идет!

Неожиданно на пути Рудика оказалась широкая поляна. У затухавшего костра сидели трое мужчин с ружьями на коленях. Заметив Рудика — грязного, потного, с автоматом в руках, — они не выказали ни беспокойства, ни озабоченности. Только ружья качнулись, и их стволы двенадцатого калибра уставились на солдата пустыми зрачками.

Один из охотников — высокий, бородатый — поднялся с места, держа палец возле спусковой скобы.

— Здравствуйте, — сказал Рудик, закидывая автомат за плечо.

— Привет, коль не шутишь, — хмуро отозвался бородатый. — Дезертир или как?

— Или как, — ответил Рудик миролюбиво. — Потом со вчерашнего дня не ел.

— Что же так? — спросил бородач.

— По следу иду. За преступником.

Охотники многозначительно переглянулись.

— Что ж милиция не ловит? — спросил один из сидевших у костра. — Ты даже не из внутренних войск, вроде…

— Я из кизимовского гарнизона. Там совершено нападение на пост.

— Эва, куда умотал! — удивился бородатый. — Тут без малого двадцать километров до твоего гарнизона. Только мимо нас, браток, никто не пробегал.

— Естественно. Я же не враг, потому и иду открыто. А он вас заметил и обошел стороной… Подхарчиться у вас не найдется? Не пожметесь?

— Садись, — предложили бородачи. — Чаю попьешь? Он горячий. И хлеба дадим.

— Бандита догонять надо, — сказал Рудик озабоченно. — Я хлебца возьму и на ходу пожую.

— Ты, сынок, ешь, — остановил его охотник. — А твоего преступника пусть ловят, кому за то деньги платят. Ты лучше о себе подумай. У матери-то небось других сынов нет?

— Сестренка…

— Вот видишь, сын ты один. И побереги себя для семьи.

— А вы! Не поможете?

— Мы, солдат, — сказал бородач, — по другому делу. В этом краю медведь объявился. В Шабанихе двух коров заел. В Кулигине пастуха задрал. Его и окоротим. Остальное прости, не наша забота. Может, поймаем, а он госбезопасности господина Бакатина личный друг. Нам же и вольют за самовольство…

Охотники рассмеялись.

Генерал-полковник Рытов, седовласый, властный, сидел в кабинете начальника базы за его же столом. Кто-кто, а Рытов лучше других представлял последствия происшедшего. Предстоял доклад министру. Вполне возможно, что в Верховном Совете потребуют депутатского расследования. Шуму будет много. Записные ораторы и газеты выволокут всю грязь, и кто пострадает в первую очередь, Рытов тоже представлял прекрасно. И все же смягчать удар генерал-полковник не собирался. В таких обстоятельствах единственно правильной была позиция принципиальная, диктуемая законом.

Еще молодой, но уже совершенно лысый полковник заместитель начальника управления военной контрразведки — докладывал Рытову результаты предварительного расследования.

— В хранилище взрывчатых веществ, — говорил он, — обнаружен чемоданчик с зарядом особой мощности. Снабжен радиовзрывателем…

— Что навело вас на мысль искать заряд.

— Дистанционный радиопривод, который нашел на том берегу и обезвредил лейтенант Рогов.

— Чье производство?

— «Комбат электроникэл системз». Штаты.

— Чем грозил взрыв?

— В силу динамических характеристик породы мог произойти огромный оползень. В движение пришло бы примерно семьсот пятьдесят тысяч кубометров скальной породы. Это по самым скромным оценкам специалистов…

— Кто, по-вашему мнению, мог пронести этот чемоданчик.

— Все замкнулось на прапорщике Лыткине. Предают всегда только свои. Им же вынесены из хранилища и оставлены вне его детали нового оптического стабилизатора.

— Это не тот ли прапорщик, что вчера повесился?

Полковник удрученно вздохнул.

— Да, он…

— Что дальше будем делать? — спросил Рытов задумчиво.

— Дальше все в обычном порядке. Как говорят, назначим виновных, накажем невиновных, поощрим непричастных. Или у вас другие соображения?