Для олицетворённой вечности всякое смертное существо – не более, чем ничтожная букашка. Но иногда случается так, что самые мелкие букашки кусаются больней всего.
– Ишь ты, какая сикораха… [Букашка (простореч.)] Перед самым носом болтается и не боится.
– Чего мне бояться? Повредить мне ты не можешь, и я тебе ничего сделать не могу. Погляжу на тебя, да и полечу дальше.
– Умненькая сикорашка… Только ты, милая моя, ошибаешься. Я тебе повредить могу очень существенно. Такое могу устроить, что от тебя даже бледного пятна не останется. Лапой прихлопнуть тебя невозможно, и огня ты не боишься, прозрачненькая ты для огня, а про ментальный удар ты слыхала? Он как раз против таких, как ты.
– Э-э!.. Не надо! Я лучше пойду…
– Да уж ладно, виси, не трону. Поболтаем, раз ты такая храбрая, что ко мне заявилась. Небось вопросов у тебя множество, все хитро обдуманные, с виду разные, а на деле – об одном: как бы меня со свету сжить. Ну, давай сюда свои вопросы, все равно ничего у тебя не получится, я и сам себя со свету сжить не могу. Вечность – это такая штука, что ни за какие конечные сроки с ней не управишься. А я, видишь ли, – ограниченный в пространстве осколок вечности.
– Я думал, ты огнедышащий дракон…
– Видали, думал он… сикораха ты и есть сикораха, и мнение твое стоит не больше, чем твоя жизнь. Вот вы назвали меня драконом, и что от этого изменилось? Как был я воплощением вечности, так и остался. А кем я кажусь таким, как ты, – мне вовсе не интересно. Вас во внимание принимать – никакой вечности не хватит. Вас проще не замечать.
– Не сочти за обиду, но этим твоим словам я не верю. Каждую неделю ты являешься из своей пещеры и обрушиваешься на ближние и дальние города и поселки. Ты убиваешь людей, уничтожаешь стада и жжешь посевы. Такое нельзя делать, не замечая тех, кого губишь.
– Каждую неделю ты, сикораха, выходишь из своей норки и шагаешь по дороге, не в этом прозрачном виде, а таким, как тебя сотворила природа. Не так ли, умненькая букашка?
– Я выхожу из дома каждый день.
– Это неважно, раз в день или раз в сто лет. Но ты выходишь и топчешь лапками землю, не думая, что всякий твой шаг отзывается катастрофой для тех, кто тысячекратно меньше тебя. А ведь ты конечен, так же, как и они. Но ты давишь их, не замечая. Почему я должен поступать иначе? Ведь я, в отличие от всех и прочих, бесконечен, так что слово «тысячекратно» уже не имеет смысла.
– Ты должен поступать иначе, потому что я пришел и говорю с тобой. Я не вечен, но я разумен, и поэтому мы равны.
– О, какой могучий довод! Я сражен, мои лапы подогнулись, и хвост скрючился! От таких слов я упал бы ниц, но по счастью, я и без того лежу на брюхе и мне некуда падать. Поэтому я открою тебе тайну, до которой ты мог бы додуматься и сам. Букашки, еще меньшие, нежели ты, не разговаривают с тобой, потому что ты не умеешь с ними разговаривать. Будь иначе, ты обнаружил бы, что им не чуждо чувство прекрасного, что среди них встречаются философы и герои, любящие матери и шаловливые детишки. Ну и как, теперь, когда тебе известна правда, ты перестанешь ходить, дышать, вкушать пищу, проглатывая с каждым куском сонмы существ, не просто равных тебе, но нравственно куда более достойных, нежели ты? Можешь не отвечать, я и без того знаю, что ты не изменишь своих привычек.
– Я правильно понял, что когда ты набрасываешься на город, рушишь дома и глотаешь людей, ты не замечаешь их?
– Я их не различаю. Прикинь, каждую весну ты видишь первую бабочку, и в своей сентиментальности склонен персонифицировать ее. В твоих глазах она почти личность, уже не просто первая бабочка, а Первая Бабочка. Может быть, ты даже здороваешься с ней и напоминаешь, как бегал за ней сорок лет назад. И совершенно не думаешь, что той самой Первой Бабочки уже сорок лет как не стало.
– Ты умеешь читать мысли?
– Чтобы понять несложную цепочку твоих ассоциаций, вовсе не обязательно копаться у тебя в голове. Не забывай, я существовал прежде, чем возник твой мир, и буду существовать, когда он вновь обратится в хаос. Человек, когда ему напоминают о бренности бытия, всегда думает о бабочках, которые представляются ему бессмертными, хотя их жизнь еще скоротечнее, чем человеческая.
– Умно. Только я думал не о бабочках, а об осах. Несколько дней назад в мой дом залетела оса. Я ел мед и дал ей каплю меда, и она ела со мной. Во время нашей трапезы я разговаривал с ней, хотя и не знаю, понимала ли она, что ей говорят, и отвечала ли мне. Потом оса улетела, а я не тронул ее, потому что нельзя убивать того, с кем делил пищу и беседовал о жизни. А на следующий день жена сказала, что осы устроили гнездо на чердаке и могут покусать детей. Я пошел и уничтожил гнездо, накинул на него старый мешок, вынес из дома и сжег, хотя я вовсе не огнедышащий дракон. И лишь на третий день я подумал, что моя знакомая оса тоже была в том бумажном шаре, и гудела, пытаясь вырваться, и сгорела вместе со всеми неузнанная, хотя прежде мы делили с ней мед. Теперь, слушая тебя, я вспомнил не бабочек, которых я никогда не трогал, разве что в глупом детстве. Мне на память пришла оса, которую я не сумел и не захотел отличить. Должно быть, ты, когда нападешь на мой город, тоже не выделишь меня среди прочих человеческих сикорах, тем более что тогда я буду не в этом призрачном обличий, а в своем человеческом теле.
– Ты проницательна, мудрая сикораха. Именно так все и будет. Жаль, что у меня нет меда, чтобы угостить тебя. У вечности нет ничего, кроме самой себя.
– И это говорит богатейшее существо вселенной? За свою вечность ты натаскал в эту пещеру непредставимые сокровища и продолжаешь вздыхать о своей нищете!
– О каких сокровищах ты говоришь? Где они? Покажи их неразумному дракону, и я поделюсь с тобой этим медом.
– Да вот же они! Ты лежишь на золоте, ты усыпан бриллиантами. Огонь твоих глаз отражается тысячекратно в самоцветных камнях, так что вся пещера сияет. А ты говоришь, что у тебя ничего нет.
– Ах, так ты называешь сокровищами золото и камни! Возьми их себе, сколько там есть, мне не жалко. Пустой, ненужный сор.
– Зачем же ты тогда собирал их?
– Я ничего не собирал. То, что ты называешь сокровищами, родится само, просто потому что я лежу здесь. Когда бренная материя касается вечности, она старается принять ту форму, которая лучше противостоит напору времени. А золото – наиболее устойчивая часть твоего мира. Если угодно, считай, что я потею золотом и алмазы сыплются из-под моей чешуи, подобно тому, как с твоих волос осыпается перхоть. Сокровища!.. Ты почти насмешил меня. Забирай их все, через тысячу лет пещера вновь засияет, хотя я не принесу сюда ни единого червонца.
– Ты же знаешь, что в призрачном виде я не смогу вынести отсюда ни единого самородка, а если я появлюсь здесь в человеческом облике, то немедленно умру, просто от одного твоего вида… или от твоего дыхания… или от ментального удара. Собственно, неважно, отчего я умру, главное, что смерть случится немедленно. Так что твоя щедрость бесплодна.
– Теперь я понял, зачем ты прилетела сюда, хитрая сикораха. Считай, что твоя хитрость удалась. Я мог бы выгрести кучу золота наружу, но я не стану этого делать. Это было бы не интересно, а я тоже хочу получить свою долю развлечений. Поэтому сделаем так… я сейчас улечу и буду отсутствовать неделю, а может быть, и две. Сам понимаешь, для меня это не принципиально, а нашей игре подобная неопределенность придаст пикантности. Дней через пять пещера проветрится, и ты сможешь безопасно войти в нее и набрать драгоценного для тебя сора. Возможно, сумеешь сходить два или три раза. Но не увлекайся, ведь я могу и вернуться. Ну как, сикорашка, твой план увенчался успехом?
– Вполне, о мудрый осколок вечности.
– Тогда улетай отсюда. Когда я начну шевелиться, то могу случайно зашибить тебя, несмотря на твою призрачную сущность.
– Эй, насекомое, сикораха! Как делишки? Не ожидал, что я вернусь так скоро? А ведь десять дней прошло, все честно. Так… я вижу, ты успел тут хорошо похозяйничать. Дорога расчищена, следы колес… небось думал повозками вывозить. Самые свежие следы – туда. Не повезло тебе, сикорашка, а ведь я предупреждал: не жадничай. Или ты надеешься, что сможешь обернуться призраком и уйти, потеряв только лошадей и работников? Нет, дорогой, это было бы нечестно. Влип, значит – влип. Может быть, я не сумею тебя съесть, но ты не сумеешь отсюда выйти. Ну, где ты?… О!.. Больно…
– Я здесь, разбитый осколок. Что ты скажешь мне теперь?
– Больно…
– Да, это больно.
– Что за гадость ты подстроил?
– Я всего лишь заложил пороховые заряды в твоей пещере и обрушил свод тебе на голову.
– Ну и дурак. Чего ты этим добился?
– Я тебя убил.
– Не городи ерунды. Вечность нельзя убить.
– Можно. Твои лапы сломаны, броня пробита, череп расколот. Ты и без того бы не смог пошевелиться, но сейчас на тебе навалена гора, в которой ты жил. Ты кончился, тебя больше нет. Я тоже погиб, хотя и успел в последнее мгновение превратиться в призрак. Но пробиться наружу через толщу камня я не смогу. Зато у меня есть возможность сказать дракону, что он умер. Возможно, ты еще успеешь пришибить меня своим ментальным ударом, но это последнее, что ты сделаешь в своей бесконечной жизни.
– Я обожду тебя убивать, сначала поразвлекаюсь немного. Как ты все-таки глупа, мелкая сикораха. Лапы, броня, череп – это лишь кажимость. Бессчетное число раз мне раскалывали череп и пробивали броню. Пройдет время, и они восстановятся. Ты причинил мне боль, это удается не всем, и я это запомню. Но твоя боль ничто по сравнению с той, что я испытывал, когда одна вселенная рушится в конвульсиях, а из ее обломков возникает новая. Пройдет совсем немного времени, гора рассыплется, и я выйду на волю, такой же могучий, как и до твоего никчемного взрыва. Спрашивается, чего ты добился?
– Я тебя убил. Ты можешь что угодно болтать о своей вечности, но через неделю ты не вылетишь на разбой, и через год не вылетишь, и через тысячу лет. Возможно, для тебя это одно мгновение, а для людей, которых ты не сможешь пожрать, это жизнь. Гора простоит и сто тысяч лет, а кто скажет, что случится за такой срок? Так что не только для ныне живущих, но и для их потомков тебя нет. Ты издох, и это я тебя убил.
– Жаль, что у меня разбита голова, иначе бы я раздельно сказал: «Ха-ха-ха!» – и при каждом слоге из моих ноздрей красиво вырывались бы клубы дыма. Хочешь знать, почему я смеюсь? Потому что я буду на свободе уже очень скоро. Сто или двести лет, вряд ли я пролежу здесь дольше. И знаешь, кто меня выпустит? Сами люди, те, о которых ты так заботишься. Сначала они поверят, что я умер. Потом вообразят, будто меня и вовсе не было на свете. Но про золото они не забудут и примутся разрывать гору. И они найдут это золото, сначала – отдельные крупицы, затем – самородки и золотоносные жилы. И чем больше им встретится золота, тем старательнее они будут разгребать мою могилу, пока наконец не разроют ее настолько, что я смогу встать. Думаю, на это уйдет не так много времени, даже не по моему, а по вашему счету. Потом они раскаются, но я-то уже буду на свободе! И заметь, если прежде я не выделял людей среди прочих тварей, то теперь я стану их выделять, ты со своей хитростью научил меня этому. Поверь, для них было бы лучше, если бы я не попадал в твою ловушку. Что ты теперь скажешь, умненькая сикорашка? Полагаю, что я сделал тебе больно. Убить тебя ментальным ударом – что может быть тривиальнее? А заставить мучиться бесплотное существо – в этом есть шарм. Бедненькая сикорашка! Ты даже не сможешь покончить с собой, а умрешь тут от старости, которая мне неведома. Ты скончаешься, слушая стук кирок и скрежет лопат, которыми будут разгребать то, что ты обрушил. Ну как, тебе больно?
– Это не имеет никакого значения. Я сделал, что хотел, и не собираюсь раскаиваться. Но раз ты не убил меня сразу, то я хотел бы сказать тебе еще кое-что. Помнишь историю про осу, которая ела со мной мед?
– Я сразу понял, что ты придумал ее, чтобы я позволил тебе проникнуть в мое логово. Но я поверил, что в тебе бушует жадность, и попал в ловушку.
– Я ее не придумал, все так и было. Но это еще не вся история. Когда я кинул мешок с осиным гнездом в огонь, откуда-то со стороны прилетела оса и ужалила меня в щеку. Это было больно, хотя и не слишком. Я убил сумасшедшую осу и забыл об этом случае. Главное, что на чердаке больше не было осиного гнезда и ничто не грозило детям. Но потом прилетел ты, и у меня не стало ни дома, ни семьи, ни детей. Ни моя сила, ни богатство, ни магические умения не спасли тех, кто мне дорог. Вот тогда я и вспомнил про осу, которая впилась мне в щеку. Мне отчего-то кажется, что это та самая, знакомая оса. Ты называешь меня сикорахой и не отличаешь от других людей, но люди вовсе не схожи друг с другом, как не схожи и насекомые. Среди тех, кого называем сикорашками мы, есть клопы и тли, но есть и осы. То же самое и среди людей. Так вот, я – оса. Для меня было важно вцепиться в тебя, и я вцепился. Я причинил тебе боль и лишил возможности жить по своей воле. Пусть ненадолго, но я это сделал. Но и это еще не все. Даже если дело завершится, как предсказал ты: если люди-клопы и люди-тли выпустят тебя на волю прежде срока, все равно среди людей найдутся подобные осам. Они изобретут способ управиться с тобой. Так что ты зря бахвалишься. Не знаю как, но они сумеют вонзить жало в твою ничтожную вечность и если не убить, то привести тебя в нынешнее жалкое состояние. Я сказал. Теперь, если хочешь, бей. Одну осу нетрудно раздавить, но осы неуничтожимы.