— Проклят!

— Фигушки!

— Проклят!

— А вот и нет!

— А вот и да!

— Ерунда!

— Проклят-растрепроклят! И не спорь со мной!

Жарко. Солнце как взбесилось. Хорошо рыбакам Навплии — море рядом. Хочешь — наклонись с лодки, плесни водой в лицо. Хочешь — скачи голышом за борт, ныряй с головой в зеленую, медузью прохладу. И пусть старики бранятся, что ты им рыбу распугал. Стариков по небу пусти огненным колесом — все равно мерзнут. А тебя в ледяную Гиперборею зашвырни — все едино в жар бросит. Ну ее, Гиперборею. Далеко. До Навплии ближе, до кромки вожделенного залива. Рвануть, не глядя, ударить босыми пятками в землю… Удрал бы, да нельзя. Оставишь палестру[2] без разрешения — высекут. Не возьмут в расчет, кому ты сын, кому внук. Еще и стыдить будут, лупцуя: род, мол, позоришь. Искупался невовремя — в глаза каждому предку наплевал, на тыщу лет назад.

— И ничего я не проклят…

— Ха! А чей дедушка Пелопс? Мой, что ли?

— Ну, мой…

— А кто твоего дедушку Пелопса проклял? Я, что ли?

— Ну, не ты…

— Значит, ты тоже проклятый. И дети твои.

— И внуки! — встрял третий голос, повизгивая от восторга. — И правнуки!

— Дураки вы оба…

Мальчика звали Амфитрион, и он не хотел быть проклятым. Он лег на спину и стал смотреть вверх. Мелкие камешки щекотали лопатки и поясницу. Наверху высился холм и стены Тиринфа. Охристо-серый змей обвивал горб земли, кусая хвост пастью главных ворот. Кончик хвоста, волей зодчего угодивший в клыки змею, звался Танатодромосом — Коридором Смерти. Такой узкий, что один-единственный воин не мог там как следует закрыться щитом, он подставлял захватчика под ливень жгучей смолы и град стрел. Город, к большому сожалению мальчика, еще никто не штурмовал. Амфитрион знал секреты Танатодромоса из рассказов взрослых, и ему всегда становилось легче, когда он глядел на стены. Каждый камень крепости был родичем той мелюзге, что ворочалась под Амфитрионом, но таким дальним, таким могучим родичем, что и сравнивать нелепо. Мальчик, крупный для своих лет — «мой бычок», говорила мама, целуя сына в вихрастую макушку — весил чуть больше таланта[3]; камень в стене, чешуйка тиринфского змея — в четыреста раз больше мальчика. Так сказал папа, а папа не ошибается.

Когда у тебя есть не только дедушка Пелопс, но и прадедушка Зевс — хорошо понимаешь разницу между собой и кем-то.

— Сам дурак, — Ликий, вредина, никак не желал угомониться. — Твой дедушка Пелопс возницу Миртила со скалы сбросил! А тот его проклял. Тьфу, говорит, на тебя, и на сыновей твоих, и на их сыновей с внуками-правнуками…

— Когда? — спросил Амфитрион.

— Что — когда?

— Когда проклял, говорю?

— Пока вниз летел.

— Долго он у тебя летел. Много наговорил.

— Там высоко было, — неуверенно сказал Фирей, брат-близнец Ликия. — Оно, когда со скалы, знаешь как долго? Можно аж до прапрапра… Далеко можно растреклясть.

Борьба закончилась, а колесничное дело не началось. Учитель Спартак, фракиец, отец приставучих близнецов, опаздывал. Мальчишек оставили на произвол судьбы — ненадолго, сказал, ухмыляясь, борец Гелон. Силач, способный унести на плечах быка, он не знал, что судьба равнодушна ко времени — ей без разницы, день или век.

— Да хоть сто раз «пра»! Меня не касается.

— А вот и касается!

— А вот и нет!

— Это еще почему?

— Он сыновей дедушки Пелопса проклял, а я от дочки родился…

Дедушку Пелопса мальчик никогда не видел. Встретил бы на дороге — не узнал. Дедушка Пелопс сидел на троне в Писе: властвовал бронзовой рукой, строил козни, привечал, изгонял — короче, был очень занят. Он мало интересовался далеким внуком от одной из трех своих дочерей. Правда, мама уверяла, что дедушка любит Амфитриона, что он даже приезжал к ним — в седой древности, когда Амфитриону было полтора года — и немножко играл с мальчиком. Ущипнул за тугую щеку; пошутил, что такого бутуза не грех и на обед подать. Не хуже барашка выйдет, если с перцем. В тебе есть перчик, малыш? Малыш укусил деда за палец, и все, как утверждала мама, засмеялись. Слушая рассказ в первые сто раз, Амитрион тоже улыбался. Потом — перестал. «Мой отец любит пошутить, — заметив это, добавила мама извиняющимся тоном. — Тут главное — привыкнуть. Если привык, тогда ничего. Смешно…»

«С другой стороны, — добавил папа Алкей, обнимая жену с сыном, — какие шутки могут быть у человека, которого родной отец разделал и сварил в котле? Нет, я понимаю: угостить богов — благое дело. Я иногда сам подумываю…»

«Ну да? — заинтересовался Амфитрион. — А что было дальше?»

«Так, пустяки. Дитя оживили, отца — наказали…»

Мама заругала папу, что он пугает сына ужасами; папа сбежал от скандала — тем дело и кончилось.

— А если и проклят, — вдруг сказал мальчик. Стены Тиринфа были высокими-высокими, а мысли — легкими, как перышко, и не пойми куда летучими. — Ну и что? Оно, небось, давно выдохлось, проклятие. Ну, живот заболит. Или хитон порву. Говорю ж, дурак ты, Ликий, и ты дурак, Фирей…

Мышиное личико Фирея вдруг оказалось близко-близко. Нависло, закрыв собой стены, зашевелило выгоревшими бровками. Червячки глаз вгрызлись в Амфитриона. Мучительный, больной, недетский интерес отразился в этом лице, как лик Медузы в зеркальном щите. Ты не такой, как я, бормотали глазки. Не такой, ворочались бровки. Другой, морщился чуткий нос, подрагивая ноздрями.

— Ты не понимаешь, — ласково, как смертельно раненному, шепнул Фирей. — Или врешь. Проклятым быть плохо. Теперь у тебя в жизни все будет плохо. Чуточку плохо или очень плохо, но всегда плохо. А когда хорошо — ты будешь ждать, когда же начнется плохо. Я у бабки Астии спрашивал, что значит — проклятье. Она старая, она скоро умрет; она мне объяснила… Тебе сейчас плохо, да?

У Амфитриона заболел живот. Нет, конечно же, не живот — мальчик не мог найти верное имя тому, что закипало в нем. Так масло в котле пузырится и больно жжет, брызгами отгоняя стряпух. Тиринфяне тоже путались с именем: одни звали кипящее масло безумием Персеидов[4], другие, осторожные — упрямством. Но и первые, и вторые сходились во мнении, что эта зараза передается по наследству, и лучше близко не стоять.

— Хорошо, — сказал мальчик и ударил.

Или сперва ударил, а потом сказал.

Лицо Фирея исчезло, вернулось, но уже внизу; Амфитрион не помнил, когда успел вскочить, схватить обидчика и, как учил борец Гелон — прогибом, через себя, и еще навалиться, подмять; затылок превратился в наковальню, молоты били по ней весело и часто — это Ликий вступил в бой, защищая брата; двое на одного, пускай, и локтем, локтем, а кусаются одни девчонки, и плачут девчонки — ребра трещат, под ложечкой екает, небо, рассыпавшись каменным дождем, падает на голову, нет, это не небо, это крепостные стены Тиринфа, они смыкаются вокруг тебя броней, волшебным доспехом, и уже не больно, ни капельки, и только масло шипит, визжит, брызжет — еще посмотрим, кому будет плохо…

— Стойте! Да стойте же!

Отрезвление ударило больней гада-Фирея. Рядом, в шаге от дерущихся, приплясывал на месте третий сын учителя Спартака — белобрысый Хрис, погодок близнецов. Встрепанный, запыхавшийся воробей; казалось, ему надо по малой нужде — сил нет! — а отойти боги не велят. Как Хрис почуял, что нужен старшим братьям? Каким ветром примчался из города? Был у них в семье еще четвертый, малыш Полифем, но тот не вырос для драки. Трое на одного, понял Амфитрион. Я точно проклятый. И масло остыло, бултыхается вялым озерцом. С тремя не справлюсь…

— Мамка, — сказал Хрис. — Мамка Полифема…

— Чего мамка? — хлюпая разбитым носом, спросил Фирей.

— Чего Полифема? — держась за коленку, спросил Ликий.

— Убила, — ответил Хрис. — Убила его мамка-то…

— За что?!

— А ни за что. Взяла руками… Убитый он теперь.

— А мамка?!

— Пляшет. Во дворе пляшет мамка…

И Хрис зарыдал, как девчонка.

Женщина танцевала. Горным обвалом рокотали тимпаны; пронзительно, как жертвы под ножом, визжали дудки — и босые пятки сами выбивали дробь из прокаленной солнцем земли. Аспидное пламя волос — по ветру. Кармин хитона, упавшего с плеч — по ветру. Пояс чудом держится, застежки отлетели, нагая грудь бесстыже скачет в такт пляске. Пускай! Что за дело? Плещут бирюзовые волны по подолу, кружат, завораживают. Все — по ветру! Пыль из-под ног — вихрем. Не женщина — смерч кровавый во дворе метет.

— Эвоэ, Вакх! Эвоэ!

Всюду кармин — на лице, на ладонях. Под ногтями, под ногами… Разметал смерч по двору багровые клочья — был малыш Полифем, как не был. Года бедняге не сравнялось. Ликует во дворе одержимая, топчет останки сына. Гром тимпанов, визг дудок — неужели не слышите?

Не слышат. Иначе тоже в пляс пустились бы. Сгустилась над двором тишина-смола — вязкая, черная. Не смола даже — туча-гроза. Гелиос в небе с лица спал, побледнел, на землю взирая. Тень Тиринф накрыла — зябко, смутно отсюда до моря. Молчит толпа за распахнутыми настежь воротами. Топчется на улице, смотрит. Еле слышно скулит побитый пес — Спартак-фракиец, муж плясуньи. Баюкает сломанную руку, под ноги глядит. Как увидел, что мать с сыном сотворила — к жене кинулся. Прибить? Скрутить? В чувство привести?

Он и сам не знал.

Опомнился, лишь когда насилу вырвался. Рука — плетью, половина лица — в лохмотья. Не женщина — бешеная эриния-мстительница из Аида! Только ни при чем тут был Аид Неодолимый, владыка подземного царства.

— Эвоэ, Вакх! Эвоэ!

Спартак плакал, не стыдясь.

— Мамка!

Тишина треснула гнилой тканью. Женщина не обернулась.

— Мамка!!!

— Стой!

— Сдурел?!

— Она ж тебя…

Фирей и Амфитрион вцепились в Ликия, оттаскивая дурака назад, за ворота. Толпа качнулась морской зыбью, глухо зашумела, ударила волной в берег. Печать молчания спала с людей, но говорили все равно шепотом. Будто опасались потревожить… Кого?

— И до нас добралось…

— Что теперь, соседи?

— Все теперь! Будет, как в Фивах…

— Как в Беотии!

— В Аттике!

— Неужто Ди…

— Чш-ш!

— …Косматый? У нас, в Тиринфе?!

— Так басилей[5] же…

— А что басилей? Вакху басилей не указ…

— Эвоэ, Вакх!

Женщина похотливо изогнулась, освобождаясь от рванины, еще недавно звавшейся хитоном. Пояс упал ей под ноги. Свернулся в пыли змеей — берегись, ужалит. Нагая, жена Спартака напомнила зрителям статую, ожившую по воле богов, с остатками красной глины на лице и руках. Движения вакханки дышали такой незамутненной, животной откровенностью, что толпа, большей частью состоявшая из мужчин, со вздохом качнулась вперед — и сразу, опуская взгляды, подалась назад. Сама мысль о совокуплении с этим существом вызывала у тиринфян содрогание.

То, что кружило сейчас по двору, выламывалось из мужских представлений о миропорядке. Муж, дети; веретено, прялка, жернов; «уделом женщины молчанье служит»… И вдруг храм бытия рухнул в одно мгновение. Хаос грозил войти в каждый дом. Чья очередь? Кто, обуян безумием Вакха, разорвет в клочья своих детей?

Твоя жена? Сестра? Мать?

От врага можно запереться в крепости. На дикого зверя — устроить облаву. От чудовища спасет герой. Его даже звать не надо: в Тиринфе правит Персей Горгоноубийца. Гнев бога искупают жертвой. Может, и тут — жертву? Поклониться Косматому, как беотийцы — глядишь, и пронесет? Правда, в Беотии вакханки не перевелись. Да и басилей… Ох, басилей! Не простит. Кровью умоемся, соседи. Между Сциллой и Харибдой плывем. Ждем: минует — не минует? Боги, за что караете?!

Боги молчали.

Косматое облако наползло на диск солнца, пылающий в вышине. Ветер колючими крыльями ударил по лицам, щедро раздавая пощечины. Потемнело; тревожась, умолкли птицы. Вслед за птицами, не сговариваясь, умолкли люди. Едва ощутимо вздохнула под ногами земля. Качнувшись, толпа разделилась надвое — она распахивалась, как поле, готовясь к урожаю, распахивается лемехом плуга, как женщина распахивает одежды, открываясь для любви…

Стоя в начале коридора с живыми стенами, пришелец медлил сделать первый шаг. Такой же, как все, в толпе он, пожалуй, потерялся бы. Лишь наголо, до блеска бритая голова сразу приковывала к себе внимание. Еще взгляд — рассеянный, скользящий. Левый глаз пришельца косил — будто пытался заглянуть в зеркальце, парящее у виска, в надежде отыскать там чье-то смутное отражение. Льняной хитон на голое тело, сандалии из бычьей кожи. На поясе — непривычный для здешних мест кривой меч в ножнах из дуба. Владелец меча тоже казался вырезанным из твердого дерева: мелкий, жилистый, сухой до звона. Ни жира, ни рельефных мускулов атлета — ходячий доспех, обтянутый дубленой кожей. Меч на боку изогнулся скорпионьим жалом, и сам человек походил на хищное насекомое, завидевшее добычу. С равным успехом ему можно было дать и сорок, и шестьдесят лет.

Персей Горгоноубийца.

Сын Златого Дождя.

Правитель Тиринфа — и негласный хозяин всей Арголиды.

Персей ни на кого не смотрел, но люди отводили глаза, спеша убраться прочь. В городе шептались, что Медуза поделилась со своим убийцей толикой каменящего взора. Лишь Амфитрион с обожанием, похожим на вызов, уставился на знаменитого героя. Это мой дед, убеждал себя мальчик. Я им горжусь. Если дедушку Пелопса я знать не знаю, проклятый он или нет, то дедушка Персей всегда рядом, со дня моего рождения… Это было правдой, но глядеть на деда, не отворачиваясь, стоило внуку титанических усилий.

По-прежнему не говоря ни слова, Персей направился к воротам. Он был здесь один. Немая толпа, родная кровь — людей для Персея не существовало. Только цель, как у выпущенной стрелы.

Одержимая.

— Эвоэ, Вакх!

Усмешка на лице женщины была сродни оскалу волчицы. Едва незваный гость шагнул во двор, вакханка двинулась ему навстречу. Персей остановился, выжидая. Кося сильнее обычного, он разглядывал кого-то за правым плечом жены Спартака; кого-то, невидимого для остальных. Между ним и нагой вакханкой оставалось три шага, когда женщина прыгнула — дикая кошка, клубок ликующей ярости. Ее действия не стали осмысленней, о нет! Зверь атакует врага; человек защищает родной дом. В поступке одержимой крылась природа хаоса, выпускающего когти при виде порядка, и не потому, что хаос — хищник, а потому что хаос так играет, дышит, танцует.

«У дедушки меч, — успел подумать Амфитрион. — Сейчас он…»

Меч остался в ножнах. Персей протянул руку и поймал женщину за запястье. Сжались пальцы; ясно прозвучавший хруст сын Зевса скомкал в кулаке. Вакханка задергалась, желая вырваться; ногти ее свободной руки едва не располосовали щеку обидчику. Персей усилил хватку. В воздухе без видимой причины повис терпкий, густой аромат — запах давленого винограда. Женщина упала на колени, ткнулась лицом в пыль и заскулила с собачьей жалобой. В ней не осталось ничего от эринии, гостьи из преисподней. Одержимость вытекала из вакханки, как вода из треснутой амфоры. Виноград пах так, что впору было зажать нос; казалось, в кулаке басилея скрывался давильный чан. Нагота жены Спартака утратила привлекательность; но и отвращения она не вызывала — скорее жалость.

Персей держал, не отпуская; пальцы его побелели от напряжения. Женщина билась в конвульсиях, содрогаясь всем телом, и вдруг обмякла. Персей с минуту постоял над ней — недвижной, бесчувственной — и пошел прочь.

У ворот он задержался.

— С кем я на вакханок ходил? Не с тобой ли?

— Со мной, — кивнул бледный Спартак.

— Не ты ли их топтал, как конь траву?

— Я.

— Почему эту не затоптал? Имя свое забыл[6]?

— Она жена мне.

Оба старательно избегали называть женщину по имени. Персей — «эта», Спартак — «она». Никто не вспоминал, что Спартакову жену зовут Киниской. Казалось, имя значит больше, чем просто имя, и произносить его вслух — звать беду по-новой.

— В вакханалии[7] нет жен и сестер. Нет матери и дочери. Есть тварь бешеная, ядовитая. Подошел — рази. Иначе погибнешь.

— Почему ты не убил ее, Горгофон[8]?

— Иссякла она. По танцу было видно. И так хватило…

— Почему ты не убил ее?!

— Иди в дом, Спартак. Тебе сына хоронить…

Не говоря больше ни слова, Персей двинулся прочь. Левой рукой он на ходу, ухватив бронзовыми пальцами за ухо, безошибочно выдернул из толпы внука — и Амфитрион поплелся за дедом, предчувствуя взбучку. Лет шесть назад он боялся деда больше всех на свете. Желчный, молчаливый Персей был для внука глубоким стариком. Представить его юным победителем Горгоны мальчик не мог, хоть собери весь поэтический дар, дарованный людям, и съешь за ужином. Когда дед расхаживал по двору, заложив руки за спину, Амфитриону хотелось спрятаться в погреб. Он и сам не заметил, как страх переплавился в любовь, а затем в обожание. Старость Персея исчезла сама собой. Будь Амфитрион взрослым, пошутил бы, что за эти годы дед сильно помолодел.

За спиной ворочалась толпа. Словно детский страх ожил, вернулся — и встал, стоглавый Тифон, у дома Спартака. Мальчик чувствовал себя голым. Он и был голым — одежда осталась в палестре. Затылком, кожей, мурашками, бегущими вдоль хребта, Амфитрион чуял — деда боятся все, от мала до велика. Любят, ненавидят, восторгаются или проклинают — каждый боялся Персея больше Зевсовых молний, потому что молнии далеко.

— Ничего, — выдохнули в толпе, и стало ясно, что один тиринфянин пересилил страх. — Ничего, Истребитель[9]… И с тобой будет, как с Ликургом Эдонянином. Дай время…

Клещи на ухе разжались. Рядом с Амфитрионом взвихрился смерч — тысячекратно страшней того, что мёл недавно за воротами. Наверное, все случилось так: не прекращая движения, не сбившись с шага, Персей присел, подхватил с земли камень — и с разворота, странным образом припав на колено, ударил камнем в толпу. Бросил? — нет, ударил, как если бы камень был продолжением тела, летучим кулаком героя. А может, Убийца Горгоны просто крутанулся волчком, дав угрозе скользнуть мимо себя, подхватывая ее на лету, уплотняя, обращая слова в камень, в медь, в разящий сгусток, изменяя траекторию угрозы — и вбивая ее в рот, произнесший крамолу. А может, все произошло иначе. Амфитрион ничего не заметил, и лишь вопль, ножом рассекший толпу, резанул слух мальчика. Он обернулся, видя, как люди торопливо расступаются, оставляя лежать на земле человека с лицом, залитым кровью; несчастный хрипел, держась за голову, сучил ногами, и никто не спешил помочь ему, перевязать, дать воды, наконец — ведь жители Тиринфа знали: это безумец, угрожавший Персею, лежит и умирает на глазах у всех, потому что Истребитель не знает пощады — и не знает промаха.

— Пойдем, — сказал дед.

Они ушли, не оборачиваясь.

Домой возвращались поодиночке. До первого поворота дед шел впереди, заложив руки за спину, и хрипло напевал — вернее, бормотал себе под нос любимое: «Хаа-ай, гроза над морем, хаа-ай, бушует Тартар…» За поворотом он прервал бормотание и велел:

— Бегом в палестру за тряпками…

Мальчик отметил, что наг, как при рождении. Единственной одеждой ему служило масло, которым он умастился перед уроком борьбы, да песок, в котором Амфитрион вывалялся от души, мутузя приставучих Спартакидов.

— Догонишь меня у Щитовых ворот. Ждать не буду.

Персей еще не закончил, как внук уже припустил прочь. То, что дед ждать не будет, означало шанс избежать взбучки за самовольный уход из палестры. Если Амфитрион успеет сбегать за одеждой и взлететь на холм, прежде чем суровый басилей войдет в ворота… Такое случалось не впервые, и никогда задания деда не были легкими. Мальчик мчался, как ветер, как южный Нот, несущий в низины влажный туман — а хотелось стать северным Бореем, сокрушителем деревьев. Танец вакханки дышал в затылок, подгоняя. Память милосердно переплавляла страх в историю, которую срочно надо рассказать кому-нибудь — отцу, матери, первому встречному; если промолчать, история вырастет и разорвет тебя, как гиганты рвали чрево матери-Геи, выходя наружу.

— Чумной! — охнула старуха-прачка. — Зенки протри…

Амфитрион чуть не сшиб ее. Извиниться? — это означало потерять драгоценное время. Далеко обогнав хромые угрызения совести, мальчик ворвался в безлюдную палестру, схватил хитон и сандалии — быстрей! обратно! Скорый на ногу дед, небось, уже на подходе… Одеться он и не подумал. Нагота мало смущала Амфитриона, с детства привыкшего к состязаниям атлетов. Родился мальчик в Микенах, прожив там до пяти лет, и по сей день путался, считая родиной скорее Микены, чем Тиринф. Микенцы же, упрямые гордецы, не ждали, пока басилей выстроит им стадион — что ни день, спорили между собой бегуны, борцы, дискоболы… Персей поощрял дух соперничества. Основатель микенской крепости, Убийца Горгоны в эти годы изменил Тиринфу, руководя перестройкой дворца и прокладкой дорог, связывавших Микены с двумя заливами, Крисейским[10] и Арголидским. Персея в его трудах сопровождали два старших сына: Алкей, отец Амфитриона, и Электрион, которого Персей, вернувшись в Тиринф, оставил на микенском троне.

В Тиринфе мальчик впервые обнаружил, что боязнь деда начала перерождаться в любовь.

Он бежал по северному склону, желая сократить путь. Тропинка путалась в камнях, траве, багряных вспышках маков. Босые ноги мелькали так, что не уследить. Забирая к востоку, Амфитрион хорошо видел башни и бастионы нижней цитадели, где жители города могли укрыться в случае осады. На галерее стояли дозорные; хохоча — аж сюда слышно! — они указывали на мальчика. Умерив бег, Амфитрион сделал в их адрес неприличный жест — и укорил себя за потерю времени. Хохот на галерее усилился, дозорные замахали копьями, делая вид, что собираются метнуть их в дерзкого. Отсмеявшись, младший в карауле взял пустой мех для воды и стал спускаться по внешней лестнице к роднику.

Выровняв дыхание, Амфитрион прибавил шагу.

— Хаа-ай, Тифон стоглавый, Зевс-Кронид язвит дракона…

Он успел. Дед еще только шел по Коридору Смерти, а внук уже догнал его и поплелся рядом, стараясь не показать усталости. Дед замолчал, даже петь бросил; и внук молчал. Ну, пыхтел, не без того. И огорчался, слыша в дедовом молчании упрек. Так они миновали ворота, Большие и Малые Щитовые, разделенные предвратием и наружным двором, и вошли на территорию дворца.

Здесь кипела обычная суета. Служанки, бегая через двор, таскали воду в баню. Мясник разделывал бычью тушу, смачно хакая при каждом ударе топора. Над мясом вились мухи. Сидя на пороге караулки, стражник чинил войлочные башмаки. Вооруженный шилом и дратвой, он яростно скалился, словно орудовал копьем и щитом, разя врагов. Молодая рабыня в шутку плеснула на него из ведра. Стражник хмыкнул и изобразил шилом, что он сделает с дерзкой.

— Почему ты не убил ее, дедушка? — осмелился спросить Амфитрион.

Вопрос Спартака, оставшийся без ответа, мучил его всю дорогу.

— Думаешь, надо было? — повернулся к нему Персей.

— Конечно! Она бы тебя не пощадила…

— Это верно. Пожалуй, я был неправ, — Персей крепко взял внука за плечо. Амфитрион тайком скривился от боли. — В следующий раз обязательно убью. Нет, лучше я позову тебя. Ты уже совсем большой. Я буду держать, а ты — убивать. Договорились?

— Н-нет, — выдохнул мальчик. — Так нельзя…

— Так что, не звать тебя? В следующий раз?

Жестом велев внуку одеться, Персей быстро зашагал вперед. Мальчик смотрел вслед деду. Ему хотелось бежать, хотя ноги подкашивались. Бежать куда угодно, лишь бы подальше от роковой определенности слов: «в следующий раз». Мама говорила, что дедушка Пелопс — любитель пошутить. Дедушка Персей не шутил никогда. Папа Алкей, случалось, позже разъяснял сыну, что вот эти слова дедушки Персея — шутка, и те тоже, и еще, помнишь, вчера он сказал… Мальчик соглашался с отцом: да, шутка, очень смешно. Но втайне был уверен, что отец просто успокаивает его, считая слишком маленьким для дедушкиной невеселой правды.

Представилось: подворье Спартака, хриплое дыхание толпы, дед ухватил вакханку за обе руки — «Эвоэ, Вакх!» — та бьется рыбой, выхваченной из реки, но дед силен, держит; и вот он, Амфитрион, нагой, изгвазданный в песке, идет с ножом, нет, с дедовым мечом-серпом — «Эвоэ!..» — примериваясь, как бы получше всадить кривое жало, чтоб наверняка. Блик солнца на клинке. Под ногами — изорванное в куски тело ребенка. За спиной — гады-Спартакиды, с которыми он дрался из-за проклятья Пелопса. Блестят сухими, как песок, глазами. Что они видят? — меч, мать, останки младшего брата. Сейчас Амфитрион ударит, и Спартакиды никогда не простят ему убийства матери. А убийство брата? — матери они простят все, что угодно.

«Эван эвоэ, Вакх!» — завтра уже Спартакиды придут с мечами во дворец, потому что Лисидика, мать Амфитриона, начнет плясать и гоняться за сыном.

С ослепляющей ясностью Амфитрион понял, что сегодняшний кошмар — только начало, и следующий раз — не за горами. Он огляделся. Вокруг был дом, родина. Циклопические стены крепости; внизу — город. Дороги: восточная — на Эпидавр, южная — к заливу, северная — к Аргосу, западная — мимо Лернейских болот, в Спарту.

Дорог было много. Бежать — некуда.

«А вдруг я и в самом деле проклятый?» — подумал мальчик, натягивая хитон.

Отца мальчик нашел у оружейных кладовых. Сидя на табурете, Алкей следил, как стражники выносят наружу связки дротиков и копий, штабеля щитов, похожих на громоздких черепах; шлемы, поножи, наручи… Все это надо было внимательно пересмотреть, просушить, смазать маслом, а кое-где обновить ремни. Перед Алкеем на куске войлока лежала груда тетив — жильных и тех, что из воловьих кишок. С одной тетивой старший сын Персея играл, как дитя с веревочкой, пропуская меж сильных, узловатых пальцев.

— Пришел на подмогу? Давай, таскай дротики…

Мальчик насупился. Не то чтобы он отлынивал от работы, но сейчас больше всего на свете ему хотелось поделиться с отцом недавними событиями. Алкей понял это и улыбнулся сыну.

— Договорились. Никаких дротиков. Не быть тебе героем…

— Быть! — возмутился Амфитрион.

— Нет уж, дружок. Будешь аэдом[11]. Иди сюда, поведай мне о великих деяниях. Лиры, извини, у меня нет. Придется тебе так, всухомятку…

Плюхнувшись на землю у ног отца, Амфитрион принялся взахлеб рассказывать о случившемся. Драка в палестре, вакханалия, дедушка, мечущий камень в толпу… Стражники навострили уши. Слухи добрались до дворца, но история очевидца — совсем другое дело. Гордясь вниманием мужчин, мальчик увлекся. Потасовка с близнецами превратилась в сражение века. Дедушка Персей вырос до небес, камень в его руках стал утесом, а вакханка без особых усилий задушила бы циклопа, явись циклоп в Тиринф. Стража перемигивалась; Алкей слушал, не перебивая. Казалось, он легко видит правду сквозь сверкающий покров фантазии, наброшенный сыном — правду нагую и острую, как нож у горла.

— Скверно, — подвел он итог. — Очень скверно, мой аэд…

— Почему? — изумился Амфитрион.

Для него былой ужас окончательно превратился в сказание о подвигах. Глядя на отца, мальчик уже жалел, что пришел сюда. Лишь сейчас он вспомнил, о чем хотел спросить, и подумал, что лучше было бы расспросить оболтусов-близнецов. Братья все-таки фракийцы… Еще лучше задать вопрос учителю Спартаку — вот уж кто из фракийцев фракиец! — но Спартака, человека сурового, хватило бы и по шее накостылять вместо ответа. Особенно после трагедии в семье… Мальчик и раньше знал, что Спартака изгнали из Фракии, но сегодня он впервые сообразил, что Спартака могли изгнать за преступление — например, убийство. Спросишь, а ему вспоминать неохота — он руки и распустит…

— Папа, — решился мальчик. — Я хотел узнать у тебя…

— О чем, дружок?

— Что случилось с Ликургом Эдонянином?

— Почему тебя это интересует?

— Ну, этот, кого дедушка камнем… Он грозил, что и с дедушкой будет, как с Ликургом. Вот я и подумал…

Стражники мигом потеряли интерес к разговору, из чего Амфитрион заключил, что им — а пожалуй, и остальным взрослым — история Ликурга хорошо известна. Алкей же с минуту молчал, играя с тетивой. Высокий, широкоплечий, с руками богатыря, он вполне оправдывал бы свое имя, если бы в детстве не переболел «конской стопой»[12]. Левая нога Алкея высохла, плохо слушаясь хозяина. Ходил он с трудом, враскачку, словно моряк по палубе ладьи, застигнутой штормом. Раб всегда носил за ним дифрос — складной табурет с сиденьем из ремней — на который Алкей садился там, где не было кресла или ложа. Сидя, он легко сошел бы за могучего воина; увы, рано или поздно приходилось вставать.

— Эдоны, дружок — фракийское племя. Ликург был их вождем. Когда Косматый с отрядом вакханок высадился в устье реки Стримон, Ликург не принял его, как бога. И гнал бичом до Арнейских скал, пока незваные гости не попрыгали в море.

— Бичом?

Восторг захлестнул мальчика. Будто наяву, он представил грозного Ликурга — лицо вождя было лицом самого Амфитриона — с занесенным бичом. От каждого удара над скалами рассыпались молнии. Безумные вакханки кидались вниз, предпочитая смерть в бурных волнах. В это стоило поиграть на берегу залива — если, конечно, удастся найти кого-то на роль вакханок.

— Говорят, Косматого спасла Фетида Морская, корифей нереид. Но я склоняюсь к тому, что он просто укрылся в гроте и пересидел гнев Ликурга. Косматый — мастер отводить глаза…

— Так он желал дедушке победы?

— Кто? Косматый?!

— Ну этот, из толпы! «И с тобой будет, как с Ликургом…» — и дедушка, значит, победит! Бичом, со скал…

Алкей вздохнул, с любовью глядя на сына. Видя в Амфитрионе свое продолжение, не испорченное болезнью, он знал, что детская наивность со временем уступит место цинику-опыту. Но всегда жалел, когда мальчик делал еще один шаг в этом направлении.

— Вряд ли, дружок. Не думаю, что судьба Ликурга столь уж привлекательна. Вскоре после изгнания Косматого он убил Дрианта, собственного первенца.

— Бичом?

Восторг уходил. Его сменял страх, вернувшись из недолгих странствий. Слишком часто сегодня родители убивали детей, чтобы мальчик не примерил это на себя. Нет, папа Алкей никогда, ни за что!.. и мама Лисидика…

— Секирой. Ходили сплетни, что Косматый в обиде наслал на Ликурга безумие, и тот принял сына за виноградную лозу. Но Спартак рассказал мне, что юный Дриант тайком воздвиг алтарь Косматому, где совершал жертвенные возлияния. При поддержке нового бога щенок хотел свергнуть отца и стать вождем. Что ж, Ликург успел первым, покарав сына за предательство.

— Ты веришь ему?

— Я склонен верить Спартаку. Но эдоны поверили сплетням. А тут еще и неурожай… В голодное время народ звереет. Кто-то — полагаю, сам Косматый под личиной — обвинил Ликурга. Олимп, мол, разгневан смертью Дрианта, нужна искупительная жертва… Эдоны отвели своего вождя к отрогам Пангея, где и бросили под копыта мчащегося табуна. Спартак сказал, что Ликург был еще жив, когда вакханки кинулись терзать обезображенное тело.

— Вакханки?

— Как-то очень вовремя они объявились на месте казни, не находишь? Спартак даже называл мне их имена: Флио, Эрифа, Феопа… Дальше не помню.

— А Ликург? Он что, не мог эдонов — бичом?!

— Ликург дал себя казнить. Его сломила двойная измена: сына и соплеменников. Пожалуй, он умер с радостью. Если кто и сопротивлялся, так это Спартак.

— Наш Спартак?

— Тогда он был не наш, а эдонский. Спартак дрался за вождя до последнего. Его избили так, что сочли мертвым и бросили на корм птицам. Жена выходила его, и вскоре Спартак покинул берега Стримона. Через год он осел у нас, в Тиринфе. Твой дедушка дал ему то, чего не дали другие басилеи — возможность открыто ненавидеть Косматого и мстить за Ликурга. К сожалению, враг Спартака ударил исподтишка…

Жестом Алкей велел стражнику принести ему шлем, валявшийся на куче доспехов. Шлем был старый-престарый — шапка из бычьей шкуры с нашитыми бляхами. Пальцы Алкея подергали бляхи, проверяя, крепко ли держатся; оторвали одну, затем другую. Кожа под бляхами выглядела поновее, зато в остальных местах она давно высохла и потрескалась. Наушники Алкей дергать не стал, во избежание.

— Выбросить? — предположил он. — Отдать рабам?

Стражник сплюнул под ноги, демонстрируя презрение к рухляди.

— Как мыслишь, а? — обратился Алкей к сыну.

Амфитрион кивнул. Судьба шлема мало интересовала мальчика. Он не сомневался, что отец задал вопрос с единственной целью — отвлечь сына от истории Ликурга. От вывода, напрашивающегося с ходу: человек, сраженный камнем Персея, желал дедушке смерти от рук тиринфян. И толпа была на его стороне. От мятежа людей удерживал страх, но есть вещи сильнее страха. Случись в городе мор, или голод, или вакхические безумства среди женщин участятся, круша семьи, как ветер ломает сухие ветки деревьев…

— Дедушка ни за что не даст казнить себя, — сказал мальчик, твердо глядя на отца. — Даже если никто, кроме меня, не вступится за дедушку…

— Это правда, дружок, — согласился Алкей. Голос старшего Персеида дал трещину, будто кожа дряхлого шлема. Слова сыпались под ноги бронзовыми кругляшами. — Чистая правда. Твой дед никогда не согласится стать искупительной жертвой. Он тут всех похоронит: врагов, друзей, вакханок, табун лошадей… А войну продолжит. Такой уж он человек. Одно слово — Истребитель…

— Типун тебе на язык! Совсем сдурел, дурень хромой…

Мама Лисидика умела подкрадываться тише хорька. Зато, настигнув добычу, она делалась громче шторма. Стражники попятились и сделали вид, что оглохли. Звать мужа «хромым дурнем» — это было привилегией Лисидики. Оскорби Алкея кто другой, или просто ухмыльнись, демонстрируя, что все слышал — дочь Пелопса Проклятого рвала дерзкого в клочья, и каждый клок надолго запоминал черный день.

— Ребенок от твоих бредней заикой сделается!

— Уйди, женщина, — мягко сказал Алкей. — Поколочу, знаешь ли…

Он ни разу в жизни не поднимал руку на жену.

— Ходить под себя начнет! Щекой дергать! — перспективы, обрисованные Лисидикой, ужаснули бы кого угодно. — Иди сюда, мой маленький, иди к мамочке…

Объятья матери пахли нардом и майораном.

— Не бойся, мой хороший! Боги милостивы к нам…

Заключен в двойной круг защиты — кольцо материнских рук и мощь стен цитадели — Амфитрион не ощутил покоя. Ни один ребенок в городе с сегодняшнего дня не был в безопасности рядом с матерью или сестрой. Косматый пришел в Тиринф, и привычный уклад рухнул. Так рушатся царства и мечты — в миг единый. Мальчик не думал об этом — в юном возрасте трудно даются обобщения — но, когда он без возражений плелся за Лисидикой, ему казалось, что он чужак в незнакомой стране.

— …врешь!

— Не вру. Правда, богиня. Морская…

— Может, у тебя и отец — бог?

— Не, папашка не бог. Кормчий у меня папашка. Был.

— Был, да сплыл?

— Жена-богиня в море утопила?

— В вине!

Тресь!

Амфитрион с удовольствием проследил, как дразнила-Эвримах кубарем катится по плитам двора. Так Эвримаху и надо — вечно язык распускает. Кто это его? Ватага мальчишек загудела осиным роем, но, против ожидания, не сомкнулась, погребая под собой обидчика, а раздалась в стороны. В центре обнаружился детина в драном хитоне. Он слегка присел, выставив вперед руки-окорока — точь-в-точь учитель борьбы. Сразу видно: этому драться не впервой. Похоже, парню было все равно, сколько перед ним противников.

— Бей заброду! — крикнул Эвримах, поднимаясь на ноги.

И осекся, схвачен за шиворот Амфитрионом.

— Ты чего раскомандовался?

— А чего он дерется?! Приперся и дерется…

— А ты чего обзываешься? Я все слышал.

— А чего он врет?

— Я? Вру?! — детина обиделся. — Еще хочешь?

— Ты Эвримаха не трожь, — встрял Гий, сын терета[13] Филандра. — Ты тут вообще…

— А если б Эвримах про твоего отца так сказал? — осадил его Амфитрион.

— Я б ему в ухо дал!

— Вот он и дал.

Гий почесал в затылке — и расхохотался. Да так заразительно, держась за живот и указывая пальцем то на детину, то на Эвримаха, что вскоре хохотали уже все, включая пришлого. Один Эвримах дулся, но про него забыли.

— Радуйся! Я — Амфитрион, сын Алкея, — по-взрослому приветствовал гостя Амфитрион, отсмеявшись. Дедушку Персея он решил не упоминать, чтоб не подумали, будто он хвастается.

— Радуюсь, — согласился детина. — Я — этот… Тритон[14] я. А папашку звать Навплиандром. Третий я у папашки, вот и Тритон, значит. Ну, и в честь бога, да. Только бог, он с хвостом, а я так…

— А ты хвостом деланный! — отыгрался Эвримах.

В ответ Тритон сжал кулаки. В глазах его стояли слезы: то ли вот-вот расплачется, то ли кинется дубасить всех подряд. Амфитрион на всякий случай отступил. Таким кулачищем попадет — зашибет насмерть. Эвримаху повезло: он легкий, просто улетел. А могла голова отдельно улететь, а тело — отдельно.

— Тебе сколько лет-то, Тритон?

— Десять. И еще четыре. А что?

Эвримах выразительно постучал себя по лбу, открыв рот. Звук вышел — будто из пустого горшка. Мол, все ясно с этим Тритоном. Ветер между ушами гуляет. Где ж оно видано, чтоб матерый парняга с мелочью водился?

«Папа рассказывал, — вспомнил Амфитрион, — рассудком скорбные врать не умеют. Ума им для вранья не хватает…»

— Не слушай ты их, Тритон. Отец твой — кормчий?

— Ага…

— На корабле плавал?

— Плавает дерьмо в луже! На корабле ходят…

Фраза была чужая, не Тритонова.

— А ты сам в море ходил?

— А то! — Тритон приосанился, забыв про обиды. — С папашкой, значит, и брательниками. Я сильный! С семи лет в матросах…

— Залива… — начал было Эвримах.

Амфитрион, не оборачиваясь — как умел это делать дедушка Персей — показал ему кулак, и Эвримах заткнулся.

— А в Тиринфе ты как оказался?

— Дык с папашкой я! Он к вашему, значит… К Персею. Он там, а я жду.

Тритон поразмыслил и уточнил:

— Тут.

— Зачем?

— Папашки нет, вот и жду!

— С тобой все ясно. Отец твой зачем к Персею пришел?

— Ну ты совсем глупый… Воевать пришел.

— С кем?!

На миг почудилось невообразимое: какой-то кормчий, отец придурка-Тритона, прибыл в Тиринф, чтобы объявить войну Персею Горгоноубийце. Сейчас выйдут на двор, шлемоблещущие, и сойдутся на копьях… К счастью, Тритон развеял это дикое подозрение, заменив его на еще более дикое:

— С гадом этим… С Косматым. С кем же еще? Папашка раньше боялся. Винище год лакал. Неразбавленное. Орал ночами — я аж прятался. А потом как даст кулаком в стену! Все, мол. Иду, значит, к Персею. Косматого бить. За наших утопленников. Айда со мной, болван? Ну я и айда. Куда ж я без папашки?

От слов парня Амфитриона пробрала дрожь. Косматого бить? Танцует во дворе одержимая — эвоэ, Вакх! Ветер пахнет кровью — эвоэ, Вакх! Топчут кони грозного Ликурга — эван эвоэ, Вакх! Слишком много за один день для впечатлительного мальчишки. Может, потому и вступился Амфитрион за пришлого, потому и развязал язык пустоголовому здоровиле: слушать бесхитростные байки про волны и корабли. Забыть о вакханалии, о грозовой туче над Тиринфом… Не получилось. И тут — Косматый. Неужели это и есть проклятие?

— Ты ничего не путаешь? С чего бы кормчему воевать с Косматым?

Тритон в ответ осклабился — мол, меня не проведешь! Из уголка рта на хитон закапала слюна, но парень этого не заметил, увлечен беседой. С ним говорили, его слушали; он — в центре внимания! Связная речь давалась Тритону с трудом, но он очень старался.

— Дык все ж знают! Про Персея. Что они с Косматым… ну… Враги, значит! Вот папашка и решил… К Персею, да. Чтоб тоже, это… Косматого по шее! За брательников, за команду нашу… Мы ж не знали, что он… Ну, продать хотели, не без того… А он, гадюка… наши потонули-то, значит, — Тритон шмыгнул носом. — На дно пошли. Одни мы с папашкой остались. Чисто сироты. А мы ж пираты, мы за своих глотку рвать должны…

— Пираты? — ахнул Амфитрион.

И больше не перебивал.

Икария скрылась за горизонтом. Ладья переваливалась на пологой зыби, как баба на сносях, ковыляющая по гальке берега. Корабль забирал на восток, в сторону не видного пока острова Самос. С небес исправно жарил Гелиос — из каждой волны подмигивал, слезу из глаз вышибал. На небе — ни облачка. Сплошь выцветшая бирюза, без единой белой трещинки. А вот поди ж ты — упала на море дурная муть. В пяти стадиях не разглядишь ничего: парное молоко…

Что за напасть, Тифон ее заешь?

Выругавшись, кормчий Навплиандр сплюнул на палубу. Настоящий моряк за борт харкать, Владыку Пелагия[16] гневить, не станет. Ладно, места знакомые. Мимо Самоса не промахнемся.

— Не сбились ли мы с курса, уважаемый?

Перед Навплиандром, как прыщ на ровном месте, подбоченился смазливый юнец — единственный пассажир ладьи, он взошел на борт в гавани Икарии. Юнцу нужно было на Наксос. «Туда и идем», — не моргнув глазом, сообщил красавчику племянник кормчего, и тайком подмигнул дяде. Дядя с одобрением кивнул обоим: да, мол, на Наксос; молодец, племяш. Сейчас, окинув взглядом женственную фигуру юнца, Навплиандр в очередной раз уверился: удача сама приплыла в руки. Ишь, бедро выпятил — точно баба! Пухлые губы, кудряшки… На невольничьем рынке Самоса найдутся любители насадить красавца на вертел и славно поджарить. Хорошую цену отвалят. Устроим торг — пусть дерутся, набавляют…

«Не воспользоваться ли удачным моментом? Нет, не стоит. Посадишь дураку синяк, он и подешевеет».

— Не сбились.

— Тогда почему Гелиос у нас справа по носу?

— А где он должен быть?

— Слева за кормой. Если мы и впрямь идем на Наксос…

Юнец попался ушлый. Но это уже не имело значения. Рано или поздно его все равно пришлось бы связать. Почему не сейчас?

— На Наксос. Считай, прибыли…

Ладья шла в четыре весла из восьми. Ветер был попутный, и парус обеспечивал добрый ход. Половина команды бездельничала. Навплиандр подал знак старшим сыновьям. Те поняли без слов.

— Лжете, уважаемый! — рассмеялся юнец. — Вы сменили курс. Почему?

Смех его не понравился кормчему. К счастью, рядом с наглецом уже стоял малыш Тритон. Детина обхватил красавчика поперек живота, прижав руки к телу. Что-то хрустнуло. Тритон сопел и держал.

— Потому что! — весело гаркнул в ухо пленнику старший сын кормчего.

— Куда надо, туда и идем, — добавил средний в другое ухо.

Юнец не пытался вырваться. И облегчать душу бранью не стал. Он всего лишь смотрел на кормчего с неодобрением. Очень скверно смотрел. За такой взгляд Навплиандр без раздумий бил в зубы. Но портить товар — не дело. Пусть смотрит, недолго осталось.

— К мачте его!

Тритон потащил пленника к единственной мачте ладьи. Старшие братья тоже времени зря не теряли. Едва Тритон ослабил хватку, они мигом свели руки юнца позади мачты, крепко-накрепко стянув их веревкой.

— Готово, папаша.

— Как думаете, много за него отвалят на Самосе?

Братья оглянулись на добычу, прикидывая цену — и попятились, творя охранительные знаки. Средний споткнулся, с размаху сев на палубу. В другой раз команда поржала бы от души. Шутки пиратов не отличались утонченностью. Но сейчас смех гулял в иных краях. Место смеха на ладье занял другой попутчик — страх.

Вместо юнца к мачте был привязан кряжистый дядька. Иней седины в спутанных волосах. Косматая, как мех зверя, борода. И колючий блеск из-под кустистых бровей.

— Это еще кто?!

Дядька в ответ запрокинул лицо к небу — и, оскалившись, захохотал. Гулко, с жутковатым эхом, словно из недр винного пифоса. Вздулись корнями дерева жилы на мощной шее. Звук лавой клокотал в горле, превращаясь в рокот обвала, львиный рык, вой ветра, раскаты грома, топот несущегося табуна…

— Спаси, Асфалий[17]!

Мачту стремительно оплетал ядовитый плющ. По бортам поползли виноградные лозы, обрастая листьями. Тут и там закачались спелые гроздья — иссиня-черные, с сизым налетом. Лозы усиками вцепились в весла — не отодрать. Гребцы в испуге вскочили со своих скамей. Плющ тем временем пожрал оснастку и рей; парус обвис, расползаясь ветошью. Волна ароматов, туманящих разум, накрыла ладью, вытеснив привычный запах моря и водорослей. Звериный мускус, прель грибов, хмельной дух вина; свежесть травы и смрад гниения. По веслам прошла судорога. Они вдруг зашевелились, извиваясь, как змеи. Да это и были змеи! Разевая бездонные пасти, гады с шипением поползли к морякам. С клыков на палубу падали капли яда, разъедая прочное дерево.

Боги, за что караете?!

А пленник у мачты хохотал без умолку, и шелестела листвой ладья, обернувшись плавучими зарослями, и лился с вышины безумный напев флейты, а из тьмы, сгустившейся на носу, несся глухой рык, и сверкали во мраке желтые глаза, вспарывая сознание лезвием паники. Пленник заревел, рот его жутко растянулся, превращаясь в оскаленную пасть зверя. Миг — и на палубе уже бесновался, хлеща себя хвостом по бокам, желто-рыжий лев с косматой гривой. Тьма разверзлась, выпуская на свободу четверку пантер; гиганты-удавы со зловещим шелестом взметнулись в небо — выше мачты; нависли над моряками…

— В воду!

— Помилуй нас, Владыка Морей!

— Левкофея, богиня моя! Приди на помощь!

Моряки прыгали за борт, спасаясь от когтей и клыков. Нет, не прыгали — падали в воду, с трудом перевалившись через край, камнями шли на дно. Ужас смертным холодом сковал их члены, не позволяя всплыть, глотнуть спасительного воздуха.

— Папаша!

Тритон замешкался, как всегда. Он готов был кинуться в море — выручать отца! — когда в темно-синей глубине возник серебристый, тихо мерцающий силуэт. Он проступал из мглы, возносясь к поверхности.

— Мамка!

Парень замахал рукой, раздумав прыгать. Раз мамка здесь — все будет хорошо. Море вспухло глянцевыми спинами. Это сводный брат Тритона, дельфиний пастух Палемон, привел «стадо». Тритон замахал обеими руками — и едва не свалился в воду.

— Палемон! Мамка! Папашу спасайте…

В ответ богиня изогнулась с нечеловеческой грацией — и без всплеска ушла в пучину. Тритон шумно выдохнул, с размаху сев на палубу. Мамка справится без него. Богиня она мелкая, не из важных, но и папашу спасать — не шторм усмирять. В другой раз он бы с удовольствием прокатился на дельфине, но сейчас было не до игр. Оглядевшись, парень сообразил, что звери исчезли. Истлевали на глазах, превращаясь в дымку, плющ и лозы. К ладье возвращался ее первоначальный вид. Весла, как весла — обычные, деревянные. И парус целехонек, ничего с ним не сделалось.

Однако наваждение не кончилось. У мачты, крепко привязанный, сидел голый мальчишка лет пяти. Кудрявый, жирный и такой чистенький, каких не бывает. На кудряша кто-то навешал бабских цацек: ожерелье на шее, витой браслет на запястье. Дитя не по возрасту гнусно ухмылялось. «Чего лыбишься, мелкота?» — хотел сказать ему Тритон, но тут его позвали из-за борта. Мамка выловила папашу, и следовало втащить Навплиандра на борт. Папаша был плох: кашлял, хрипел, закатывал глаза. На палубе его начало рвать водой — так долго, что Тритон даже испугался.

Над бортом вознеслось узкое, почти змеиное тело богини. Как и все морские, Левкофея легко меняла облик. Взгляд ее агатовых глаз был устремлен на скверного мальчишку у мачты. Весь вид богини выражал суровую укоризну. Тритон уверился: сейчас мамка утащит гаденыша в пучину. Однако богиня лишь осуждающе покачала головой и погрозила пальцем.

Кудряш хотел покаянно развести руками, но не смог: руки-то были связаны. Тогда он скорчил умильную рожицу: «Прости, мол! Ну, пошалил…» Богиня вздохнула — совсем по-человечески — и серебряным фонтаном опала в воду.

— Развяжи меня.

В голосе звучал приказ. Голос был взрослый. Такой мог бы принадлежать отцу. Или косматому дядьке, который хохотал у мачты. Тритон привык слушаться приказов. Не чинясь, он стал развязывать веревки. Змеи на запястье и шее кудряша — их Тритон принял за цацки — подняли точеные головки, мелькая язычками. Но Тритон и не собирался обижать змееносца. Он очень старался, сорвав себе ноготь на большом пальце, и вскоре руки мальчика были свободны. В благодарность кудряш боднул Тритона головой в живот.

— Ай! Ты чего?

Под ребра ткнулись твердые острия. Рожки? Мальчишка не походил на сатира, да и ноги у него были не козлиные — человечьи. Миг, и перед Тритоном уже сидел косматый дядька. Он подмигнул парню, но обратился не к Тритону, а к его отцу.

— Ты мне понравился, кормчий. Ты хотел меня… Ведь хотел, да?

Кормчий затрясся от страха.

— Это хорошо. Люблю таких.

Навплиандр ощутил у себя в паху ладонь — узкую, мальчишескую, хотя кудряш исчез, а косматый стоял у мачты и не думал приближаться. Ладонь сжалась и исчезла, оставив давящий холод. Кормчего вырвало желчью. Если он чего и хотел, так это снова выброситься за борт.

— Ты обещал доставить меня на Наксос, — сказал Косматый. — И ты сделаешь это.

— До Наксоса? Втроем?

В глазах детворы плескалось море, и шелестел плющ под ветром, и носились по палубе звери с горящими глазами.

— Ага. Парус поставили. Мы с Косматым — на весла. Он одно взял, я — другое. Папашка правил…

— А твоя мама? — Гий встряхнулся мокрым псом.

— Уплыла мамка-то…

— Что ж она остальных не вытащила?

— Дык папашка… он же это… Муж, значит. А остальные ей никто.

— Поня-я-ятно, — протянул Эвримах.

По его тону читалось: ничего ему не понятно, и Тритону он не верит.

— Ты Косматого развязал? — спросил Амфитрион.

— Ага.

— Он что, сам развязаться не мог? Львы, змеи, а веревки стряхнуть — слабо?

— Не знаю, — огорчился Тритон. — Может, он играл?

Нельзя сказать, что родственники свалились, как дождь на голову. Гонец, отряженный Алкеем, пятый день дежурил на дороге, ведущей в Тиринф из Микен. Ему было строго-настрого велено: спать вполглаза, не напиваться, а главное, едва объявятся микенские колесницы — бегом бежать обратно с благой вестью. Он и побежал, да так быстро, что на целый час опередил колесницы. Дороги Арголиды каменисты, своенравны, и к колесам расположены куда менее, чем к обычным сандалиям. А гонец несся, отрабатывая дни сытого безделья, так, словно на ногах у него были знаменитые Таларии — крылатая обувка Гермия Душеводителя.

— Радость! Ра-а-адость! — горланил он.

В городе его чуть не побили. Мало кто хотел сегодня радоваться. «Ра-а-а…» — горсть овечьих катышков ударила в спину гонца. Кувшин воды, вылитый с крыши, пришелся кстати — освеженный, гонец встряхнулся и прибавил ходу.

— Радость! — взлетело на вершину холма.

Если раньше во дворце царствовал великий Персей, то сейчас тирана свергли. На его месте воцарились буйные богини — кутерьма и суматоха. Варилось мясо в котлах, до блеска начищалась драгоценная посуда. В гинекей[18] тащили охапки свежего тростника. Следом, подгоняемые неистовой Лисидикой, рабыни несли корзины с душистыми цветами. Грелась вода в женских купальнях. Строились в ряд флаконы с сурьмой и румянами, розовым маслом и шафранными притираниями. Ждали своего часа тонкогорлые, как цапли, амфоры с вином — хиосским, фасийским, душистым афинтитесом[19]. В глубокие блюда выкладывались сливы, миндаль, смоквы, изюм черный и золотой; лакомство густо заливалось свежим, янтарным медом.

И вот наконец…

— Доченька! — ахнула Лисидика. — Внученька!

Доченька Анаксо сошла с колесницы, держа на руках годовалую внученьку Алкмену. За локти Анаксо поддерживали два крепких раба — упаси, Гера Очажная, еще оступится! К семнадцати годам старшая сестра Амфитриона сильно располнела; а может, снова была в тягости. Выдана замуж тринадцатилетней за родного дядю — ее муж Электрион, басилей Микен, был вторым сыном Персея — она что ни год рожала двойню, сделав перерыв на дочку-одиночку. В отличие от матери, подарившей супругу саму Анаксо и, спустя долгий срок, Амфитриона, молодая женщина уже осчастливила микенский трон четверкой наследников — и не собиралась останавливаться на достигнутом.

Начались поцелуи. Несмотря на то, что губы были заняты делом, гвалт стоял такой — хоть из дворца беги. Амфитриону тоже досталось. Сестра, учитывая разницу в возрасте, с колыбели была ему второй мамой, и сейчас отличилась на славу — измяла, обслюнявила и двадцать раз изумилась, как же он вырос.

— Вот! — брякнула она в конце. — Невесту тебе привезла!

— Какую невесту? — возмутился мальчик. — Где?

— Да вот же!

Под нос Амфитриону ткнули пухлое, хихикающее существо. От «невесты» пахло молоком и дорогой. Кажется, ее следовало хорошенько вымыть. Словно прочитав мысли мальчика, «невеста» вдруг заорала благим матом и больно-пребольно дернула Амфитриона за чуб. Он даже вскрикнул от неожиданности. Приятели в голос потешались над беднягой. Один Тритон сочувствовал басом.

«От баб все беды…» — дальше мальчик не расслышал.

— Дурачок! — веселилась Анаксо. — Своего счастья не понимаешь!

— Ага, счастья, — буркнул жених. — Сопли ему вытирай, счастью…

— Неблагодарный! Я ее нарочно для тебя родила!

— А я не просил…

— Могла же двух героев состряпать! Нет, думаю, брату хорошая девка нужна! Слепила двух героев вместе, поднатужилась… Гляжу — и впрямь девка! Целой армии стоит!

Стража, сопровождавшая Анаксо, громыхнула хохотом — словно мечами в щиты ударили. Им вторила тиринфская челядь. Мальчик готов был сквозь землю провалиться, или сбежать на край Ойкумены — увы, людской круг не оставил ему лазейки. Треклятая соплячка тем временем крутила ему нос с явным намерением оторвать. Пальцы у «невесты» оказались медными. При любой попытке Амфитриона освободиться девчонка корчила угрожающую рожу: заору! нажалуюсь!

— Я ей дядя… — наконец сообразил мальчик.

— Ну и что? — любимая сестра сражалась до последнего. — Мой Электрион мне тоже дядя! Ничего, строгает героев — любо-дорого глянуть… А ты ж Алкменочке не просто дядя! Ты ей еще двоюродный братик по отцу! У нас в роду любят на своих жениться… Оттого и близнецы, что ни год, родятся!

Женщины загомонили, припоминая знаменитых близнецов из числа родичей. Бабья память, вопреки пословицам, оказалась долгой. Первыми всплыли пращуры Бел и Агенор, затем — Эгипт и Данай, Акрисий и Пройт[20]; двойни самой Анаксо… Судя по списку оглашаемых подвигов, близнецы эти грызлись всю жизнь, норовя любым способом прикончить брата с его потомством. «Только близнецов мне не хватало! — страдал мальчик, отдав нос в распоряжение мучительницы. — Ну, невеста… Ладно, стерплю. Но близнецы! Они ж как начнут драться, а мне их мирить… Сто лет подряд — они дерутся, я мирю! Зевс, избавь меня от такой участи!»

Зевс, кажется, снизошел. Гостей утащили мыться, лошадей увели в конюшню, и Амфитрион, отвесив подзатыльник злоязыкому Эвримаху, удрал на восточную галерею. Там он и сидел, смурной от расстройства чувств, пока за ним не прибежала молоденькая рабыня — семья садилась трапезничать, и мама Лисидика звала «нашего женишка».

Рабыня, зараза, так и сказала: «женишка».

Ночь шла от Лернейских болот, мягко ступая босыми ногами. Укрывшись пеплосом из темно-фиалковой шерсти, нежной, как дыхание спящего младенца, богиня никуда не торопилась. Золото блестело в ее кудрях, серебро рассыпалось при каждом шаге. Что ни вечер, она, верная закону времен, восставала к обитателям Арголиды из провала, ведущего в подземное царство Аида. Горе смертному, застигнутому тьмой близ Алкионского озерца! Не проснуться утром бедняге, если упал на него первый скучающий взор дочери Хаоса и жены-сестры Эреба Мрачного. Ко всем остальным ночь была благосклонна. Щедро одаривала усталых отдыхом, волнующихся — забытьем, беспокойных — тихими грезами. Щебетали птицы в кронах платанов. Дремой дышали гранаты, растущие на скалах. Прятался в кусты фазан, избегая встречи с шакалом. Долго ночи идти от Лерны до могучих стен Тиринфа — час, не меньше. Нет для богини крепостей, каких бы она не взяла.

Мальчик, едва дыша, следил за движением ночи.

Поздно вечером, когда в мегароне[21] еще продолжалось веселье, он опять сбежал на галерею. Здесь он провел много вечеров, пока темнота или крики рабынь, посланных матерью, не возвращали его под крышу. Дни Амфитриона кипели от усилий тела, от них несло соленым потом. Зато вечер приносил облегчение и смутную тоску по несбывшемуся. Если тоска перевешивает, облекаясь в слова — люди берут лиру, становясь певцами. В судьбе мальчика лирой был меч. Но галерея, кутаясь в сумерки, шепталась с Амфитрионом о том, что меч — не главная мера всего.

— Хватит. Иди спать.

Голос деда вернул мальчика к действительности. Словам не предшествовал звук дыхания или шорох сандалий по камню — ничего. Казалось, Персей соткался из воздуха, из фиалкового покрова богини. Дед подошел к зубцам стены, сцепил руки за спиной и молча уставился вдаль.

Ждал, когда внук исполнит приказ.

Внук медлил. Драка в палестре, пираты, приезд сестры — события закружились, ловя свой хвост, и возвратились к началу. Ответ, полученный раньше, сейчас не годился для Амфитриона. Набычившись, мальчик собрал всю решимость — для этого ему понадобилось вспомнить вакханку во дворе Спартака — и спросил:

— Почему ты не убил ее, дедушка?

— Ты по-прежнему считаешь, что ее непременно надо было убить?

— Нет. Я просто хочу знать, почему ты…

Пауза. Мальчику не хватало слов.

— Почему ты этого не сделал. Я хочу знать правду.

Он ожидал гнева. Даже затрещины. Дед терпеть не мог, когда его спрашивают дважды. И очень удивился, когда Персей спокойно, как взрослому, объяснил:

— Жена Спартака была на излете вакханалии. Яд безумия выдохся. Сильная боль вернула бы ей рассудок. Я выбрал боль, и не сделал Спартака вдовцом. Если ты знаешь лучший выход, скажи.

— На излете? Как ты понял это?

— Как охотничий пес чует нору кролика? Я не сумею объяснить тебе.

— Почему?

— Я — сын Златого Дождя[22]. Ты — сын хромого Алкея. И это не единственное отличие между нами. Радуйся, что ты — не я.

Персей не был груб. Он так говорил со всеми. Мальчик знал это, и гордился, что дед беседует с ним чаще, чем с другими, выделяя из семьи. Будь Амфитрион старше — или мудрее — он догадался бы, что дед видит не только их различие, но и сходство, что вызывает в Персее беспокойство за судьбу внука.

— А если бы вакханалия была в зените?

— Я убил бы ее.

Да, вздрогнул мальчик. Убил бы. Без колебаний.

— А может… Не лучше ли было связать тетю Киниску? Запереть в доме? Пусть зенит, пусть! Она бы пересидела под замком, пока яд не выдохся. Потом ты причинил бы ей боль, и она бы выздоровела…

— Тогда, — голос деда превратился в лед, — вся Арголида запомнила бы, что я должен лечить каждую вакханку. Что я взвешиваю камень на ладони, прежде чем бросить. А Косматый запомнил бы, что я слаб. Два поражения кряду. Ты — скверный стратег.

— Ты — слаб? Дионис ни за что бы…

Мальчик не заметил удара. Просто ног не стало, и камень стены ткнулся в затылок, а настил галереи — в ягодицы. Из носа и разбитого рта текла кровь. Капли пачкали хитон, расплываясь черными пятнами. Губы вспухли, язык превратился в кляп. Говорить было пыткой, но молчать Амфитрион не мог, потому что дед уже задал вопрос:

— За что я наказал тебя?

— В твоем доме… В твоем городе не произносят этого имени.

— В моем присутствии. Я достаточно умен, чтобы признать: за моей спиной шепчутся о чем угодно. Почему это имя не должно звучать при мне?

Кровь мало-помалу останавливалась.

— В нем есть божественный звук[23]. А ты не считаешь Косматого богом.

— Верно, — кивнул Персей. Он разглядывал тыльную сторону своей ладони, как если бы впервые ее видел. — Имя моего Олимпийского отца священно.

Ударь дед стену, думал мальчик, и зубец откололся бы.

— Его нельзя марать, замешивая в имя Косматого. Таков закон. И то, что ты — мой внук, тебя не извиняет. Как и то, что ты — ребенок. Иди умойся. И бегом спать.

Капризная луна-Селена спряталась за облаками, едва Амфитрион ночью выбрался во двор. Еще мгновение назад двор был залит лунным молоком, а тут раз — и темень, как в Тартаре. Лишь край лохматой тучи над заливом мерцал серебром, будто в насмешку.

Амфитрион горестно вздохнул. Вздох вышел натужный, с присвистом. Левую ноздрю забила подсохшая кровь. Выковырять сгусток пальцем? Только хуже будет: снова кровь пойдет. Саднили разбитые губы. И громче прочих напоминал о себе мочевой пузырь. Это его требовательный зов поднял мальчика с постели. Можно было, конечно, воспользоваться «нужным» горшком, и никуда не ходить. Но Амфитриону не хотелось журчанием будить спящих рядом.

Ну ее, луну! Тут идти-то…

Мальчик зашлепал по гладким плитам через двор. Отхожее место — яма, прикрытая досками — располагалось в дальнем закутке. Миновав проход, ведущий на женскую половину дворца, он уже, считай, добрался до вожделенной цели. Шаг, другой, и на фоне стены, беленой известью, ему почудилось движение. Амфитрион замер, всматриваясь до рези в глазах.

Еще кому-то приспичило?

Взгляду открылась смутная фигура, закутанная в пеплос[24]. Ага, женщина. Потому и решила переждать у стены — чтоб не усаживаться рядом с мальчишкой.

— Ты это… — буркнул Амфитрион. — Ты иди. Я подожду.

Он с трудом сдерживал мучительные позывы. Ничего, мы — герои, мы потерпим. Узнав, что обнаружена, женщина отделилась от стены. Тут и луну одолело любопытство. Взмахом руки богиня прогнала облако, перемигнулась с ночью, и та отдернула свою аспидную накидку, являя взорам блеск подкладки. Двор словно выморозило: плиты покрыл звездный иней. Перламутровый свет и угольные тени высекли из мрака статую: мать со спящим ребенком на руках.

— Анаксо?

Женщина молчала. Нет, не сестра, понял Амфитрион. Эта выше и стройнее толстухи-Анаксо. Ребенок у нее на руках… Алкмена?! Для мальчика все младенцы были на одно лицо. А ночью — и подавно. Зато льняное покрывало, в которое была завернута племянница — с бахромой по краю — он запомнил.

— Эй, ты кто?

Тишина.

— Рабыня? Служанка Анаксо?

— Мужчина… герой…

— Не ври мне! Какая ты мужчина?

— …юный, прекрасный…

Голос звучал вкрадчиво, как шепот ветра.

— Ты чего болтаешь?! — возмутился Амфитрион. — Дура!

— Смелый… богоравный…

В гневе мальчик сделал шаг навстречу: заглянуть под пеплос, наброшенный на голову, выяснить, кто из прислуги смеет дерзить внуку Персея? Пьяная она, что ли? Нос прочистился сам собой. Воздух пах телом — разгоряченным, потным — и мускусом критских благовоний. Хотелось горстями запихивать в себя этот нервный воздух. Давиться им, как голодный — сдобной лепешкой. Голова пошла кругом, словно дед еще раз наградил внука затрещиной. Рано было Амфитриону дышать тайными ароматами. Или нет? Тяжесть внизу живота, упруго восставшая плоть — так бывало по утрам, когда, проснувшись, он еле сдерживал позыв облегчиться…

— Иди, иди ко мне… Ты ведь еще не знал женщины?

Пеплос распахнулся. Свет луны упал на обнажившуюся ногу незнакомки. На мосластую ногу ослицы, покрытую клочковатой шерстью, с медным копытом на конце.

— Эмпуза[25]!

Нянька в детстве не жалела страшилок: «Будешь шалить — придет Эмпуза, вспорет тебе пузо! Затопчет ослиной ногой, кровь выпьет, мясо съест…» Отец злился: «Сдурела? Нет никакой Эмпузы, сынок, это бабьи сказки…» Амфитрион очень боялся кровожадной женщины-ослицы. Затем подрос и решил: отец прав. И вот кошмар из детства навис над ним во плоти, держа на руках мирно посапывающую Алкмену. Лунный блик подмигивал, сверкая на меди копыта: дрожишь, герой?

— Тварь! Отдай мою невесту!

Мгновением позже Амфитрион готов был откусить себе язык. Поздно: слово «невеста» сорвалось с губ. Сердце пропустило один удар — и, спохватившись, забилось рыбой в сетях. Во рту пересохло; мочевой пузырь грозил лопнуть. Вот-вот потечет между ногами… «Нельзя! Эмпуза решит, что это со страху. Позор на всю жизнь…» О том, что «всей жизни» у него осталось маловато, Амфитрион не думал. «Меч… нож…» — он лихорадочно огляделся. Увы, поблизости не было даже завалящей палки.

— Это твоя невеста? — зажурчал смех.

Лицо Эмпузы по-прежнему оставалось в тени.

— Я папу позову! Он тебе как даст!

— Папа спит, мой сладкий. Да и скоро ли хромой Алкей доберется сюда?

— Я… я дедушку позову! Он тебе голову отрубит!

— О да, Персей — опасный человек. Но он тоже спит. Когда прихожу я, мужчинам снятся сны, липкие, как паутина. Кого бы нам еще позвать, мой юный, мой нежный герой?

— А ты знаешь, кто мой прадедушка? Зевс-Громовержец! Он тебя — молнией!

Смех превратился в град, уничтожающий посевы. В нем хрипело ворчание собаки, скалящей клыки. И мускус благовоний сменился вонью свежего навоза.

— Зевс далеко. Ему нет дела до наших игр. Ты развеселил меня, герой. Тебе не будет больно…

— Оставь моего внука.

Амфитрион чуть не обмочился — не от страха, от радости — прежде чем понял, что это не дедушка. Свет луны мазнул по лицу даймона. Глаза Эмпузы опасно вспыхнули.

— Ищешь смерти, женщина?

— Оставь моего внука, — сказала бабушка Андромеда. — Отдай мою правнучку. И уходи. Я не стану преследовать тебя.

Высокая и прямая, жена Персея была похожа на копье. Весь Тиринф боялся своего бешеного басилея; все, кроме Андромеды. Она единственная могла остановить Убийцу Горгоны, когда тот уже собирался разить. Спокойный жест, взгляд, и Персей остывал. Чужачка в здешних краях, замкнутая и суровая, Андромеда к собственным детям — и к тем относилась без лишних страстей. Заболели? — пройдет. Плачут? — утешатся. В ее присутствии смолкали разговоры. Персей делал вид, что ничего не замечает; а может, и впрямь не замечал. Пожалуй, он был счастлив в браке — иная супруга давно бы руки на себя наложила, при его-то норове.

— Какое счастье! Она не станет…

— Ты надоела мне, мормоликия[26]. Убирайся.

— Я не люблю женщин. Но для тебя, глупая старуха, сделаю исключение.

— Сделай.

Окаменев, мальчик смотрел, как бабушка Андромеда извлекает из складок фароса[27] бронзовый ножик — точь-в-точь серпик месяца, упавший с небес. Лезвие коснулось левого запястья бабушки. На мраморно-белой коже набухла черная, глянцевая капля. Андромеда медленно подняла руку к лицу, словно готовясь лизнуть ранку — или стряхнуть каплю на Эмпузу.

Амфитрион ощутил во рту солоноватый вкус. Пересохшая губа лопнула, вновь начав кровоточить.

— Я не узнала тебя. Ты состарилась и обветшала, — Эмпуза отступила. Было слышно, как ноздри ее часто-часто втягивают воздух. В звуке, подобном шуршанью мышей в кладовке, не угадывалось ничего человеческого. — Ты скоро умрешь. Глупый выбор…

Как завороженная, она глядела на каплю крови Андромеды.

— Это мой выбор. Уйди, пока не поздно.

Эмпуза отступила еще на шаг. Осторожно присев, стараясь не делать резких движений, она положила спящую девочку на плиты двора.

— Ты об этом пожалеешь.

Бабушка молчала.

Когда даймон растворился в тенях и бликах, мальчик не уследил.

— Бабушка!

— Отнеси ребенка к матери, — велела Андромеда. — Я устала. Я иду спать.

Перечить бабушке Амфитрион не посмел. Прижав к груди уютно сопящую Алкмену, он на миг обернулся.

— Бабушка, а эта… Она не вернется?

— Никогда.

Такая уверенность, и такая усталость прозвучала в голосе Андромеды, что мальчик проглотил все остальные вопросы. По коридору, едва освещенному критской лампадой, он быстро добрался до гинекея. Отыскал меж спящими сестру, пристроил рядом мирно посапывающее дитя, двинулся к выходу — и зацепился в темноте за треножник для воскурений.

Разумеется, сестра проснулась. Разумеется, проснулись все. Кого не разбудил грохот упавшего треножника, того силой вырвали из объятий Морфея[28] вопли Анаксо. Что здесь делает ее хитромудрый братец? Глазеет на сиськи и задницы? Паршивец этакий! Алкмена, деточка моя… Ты таскал ее куда-то, гадкий мальчишка?! Она могла простудиться, ты мог уронить наше сокровище…

— Цыть, дура! — срываясь на визг, заорал Амфитрион. — Гусыня сварливая! Вон, ребенка разбудили…

И кинулся прочь, провожаемый хныканьем Алкмены. Пусть никто за ним не ходит! Он будет как дедушка: всегда один. Он их спасает, а его за это бранят. Ну и ладно! Объясняться с глупым бабьем недостойно героя. Оставив гинекей за спиной, Амфитрион со всех ног припустил к отхожему месту — и с облегчением зажурчал.

Все-таки дотерпел!

Утром дедушка Персей покинул Тиринф.

Мальчик спал дольше обычного — и едва успел застать деда во дворе. Облачен в доспех, покрыв шлемом лысую голову, Персей задержался из-за фракийца Спартака. Загородив дорогу, Спартак всем своим видом показывал, что без него Убийца Горгоны никуда не пойдет. На Олимп, в бездны Тартара — никуда. А что рука сломана, так вторая цела. Будет, чем копье метнуть.

— Имей в виду, — снизошел Персей, — поблажек не дам.

Спартак нагло хмыкнул.

— А эти зачем? — спросил он. — Только обуза…

— Эти? — Персей, обернувшись, глянул на дурачка-Тритона и его отца. Среди спутников басилея, воинов с опытом и выправкой, пираты смотрелись белыми воронами. — Вот и проверим, нужна ли мне такая обуза… За мной! Не отставать!

И побежал к Щитовым воротам.

Пренебрегая окриками матери, Амфитрион понесся следом. Проводив деда за стены крепости, он отстал. Не первый раз дедушка уходил из Тиринфа, взяв с собой лишь горстку избранных, проверенных бойцов — Горгон[29], как звал их Персей, когда бывал в духе. Пешими, отказавшись от колесниц, Горгоны во главе с Горгоноубийцей рыскали по горам и лесам Арголиды в поисках тайных мест, где творились оргии в честь Косматого. За каждую вакханалию — «Эван эвоэ, Вакх!» — Персей мстил, не задумываясь, жестоко и беспощадно, как бьет с небес молния Зевса. Не один алтарь был найден и уничтожен. Не одна сотня менад и фиад, сатиров и силенов[30] была истреблена под корень. Мудрый стратег, четко отличая возможное от желаемого, Персей не преследовал Косматого в иных областях — Беотии, Аттике или Фессалии. Но Арголида, земля Персеева — тут сын Златого Дождя бил наотмашь.

Война длилась третий год.

Трибуны затаили дыхание.

Дискобол стоял, не двигаясь. Наверное, молился о победе. Бронзовая чечевица диска в его руке казалась очень маленькой. Сейчас она взовьется в небеса и исчезнет, став звездой. Нагой, как при рождении, атлет был прекрасен. Его сложению позавидовали бы боги. Кое-кто на трибунах, нарушив тишину, даже шептался с соседом, что зависть богов — не то, о чем ночами мечтает здравомыслящий человек. Впрочем, сыну Зевса Тучегонителя позволено многое. Не нам, горшечникам и колпачникам, судить о ревности Олимпийцев. Но если бы мы взялись судить — о, мы бы нашли, что сказать…

Дискобол пару раз взмахнул рукой, примериваясь.

Солнце остановилось над аргосским стадионом. Сам Гелиос придержал колесницу, желая взглянуть на бросок великого Персея. Стих ветер — южанин-Нот, прилетев из Лаконии, змеей обвил двойную колоннаду, сложил крылья и умолк. Атлет улыбнулся Ноту; не моргая, посмотрел в лицо Гелиосу — и топнул ногой. Каменный, слегка наклонный постамент, на котором стоял Убийца Горгоны, отозвался легким гулом. Всем уже было ясно, что Персей собирается метать диск по-старому, без раскручиваний — так бросают камни воины в строю. Улыбка оставила сына Зевса. Теперь он глядел вдаль сурово, будто прикидывал, как ловчее сразить врага.

Стадион располагался в ложбине меж двух холмов. На склонах вырубили места для зрителей победнее, кому не досталось места в «праще»[32]. В дальнем от «пращи» конце, там, где стартовали бегуны, располагался храм Аполлона, покровителя состязаний. У атлета не было шансов добросить диск до храма. Лучшие дискоболы Пелопоннеса с трудом метали диск через реку Алфей, с одного берега на другой. Расстояние от балбиса[33] до святилища — гораздо больше. Тем не менее, многим показалось, что атлет броском намерен расколоть алтарь. Крамольная мысль не имела разумных оснований — Аполлон, знали аргоссцы, благоволил к своему смертному брату.

И все же…

Взмах, второй; дискобол перенес вес на правую ногу. Левая встала на носок. Наклон туловища, свободная ладонь ушла к колену. Скрутив корпус, атлет мельком взглянул на диск. Готовый к полету, тот мерцал крошечной луной. Фигура Персея стала бронзовой. Четко обозначились ребра; грудные мышцы превратились в доспех. Напряжение не исказило лицо героя; черты остались безмятежными. Бросок, и тело взорвалось движением — слитным, отточенным годами упражнений. «Луна» ушла туда, где и положено быть луне — в небеса. Диск вычерчивал сумасшедшую траекторию, стремясь к победному рубежу. Но что-то разладилось в его полете — на пике, в зените, когда луна едва не стала вторым солнцем. Икар без крыльев, диск изменил направление — чуть-чуть, самую малость, забирая правее. Словно из храма донесся вздох бога, приказывающий свернуть, отступить, вместо бессмертного ударить по бренному.

По западным трибунам.

Персей ринулся туда за миг до вопля — предчувствуя беду. Он бежал так, как еще не бегали на аргосском стадионе. Зрителям даже померещилось, что сын Зевса сумеет опередить убийственный диск, приняв удар на себя. Бронза мертвая столкнется с бронзой живой, тело героя — с «чечевицей» весом в шесть мин[34], и диск разлетится вдребезги. Зрители надеялись, и надежда умерла вместе с одним из них.

Старик лежал на сиденье, запрокинув голову. Грубый хитон его задрался, обнажив срам. Тазовые кости старика были раздроблены краем диска. Бедренная артерия лопнула, и кровь хлестала из раны. Соседи прянули в стороны от несчастного — впору поверить, что старик умирал в воронке, образовавшейся от удара Зевсова перуна, и никто не хотел оказаться рядом со святотатцем. Двое крепких мужчин, чьи лица, вне сомнений, были лицами охранников, сделали шаг вперед — и остались на месте, когда Персей с разбегу упал на колени перед стариком.

Тот смотрел на Убийцу Горгоны, будто увидел смерть во плоти. Рядом набухала кровью шерстяная хлена — старик еще минуту назад кутался в плащ с головой, несмотря на жару.

— Ты!.. ты…

— Акрисий! — ахнул кто-то сообразительный, вглядевшись в старика. — О боги!

И трибуны подхватили единой глоткой:

— Акрисия убили!

— Аргосский ванакт погиб!

— Пророчество! Сбылось!

— Боги, смилуйтесь…

Если это и был аргосский ванакт[35] Акрисий, дед Персея — герой не мог узнать его. Персей никогда в жизни не видел деда. Пророчество обещало ванакту смерть от руки внука, и Акрисий из кожи вон лез, желая избежать злой судьбы. Заточение дочери в подземелье, страх при известии о беременности юной Данаи; сундук, в чьих недрах дочь с младенцем отправились в ужасное плаванье — наконец, бегство Акрисия из Аргоса накануне визита в город возмужавшего Персея… Сейчас аргосцы ясно видели, что бегство, о котором ванакт, прежде чем исчезнуть, заявлял во всеуслышанье — ложь, очередная попытка обмануть Ананке Неизбежную.

Что ж, судьба смеется последней. Когда внук убивает деда, или сын — отца, она смеется с особым наслаждением.

— Не заваливайся! Назад не вались, тупица! Колени согни!

Последний поворот Ликий прошел достойно. Завершив финальный круг, он остановил колесницу. Лошади с готовностью повиновались: тощие клячи, насчет остановиться они всегда были не против.

— Амфитрион, твоя очередь.

Спрыгнув с колесницы, Ликий прошел мимо. Дуется. Воротит морду. Из-за чего, спрашивается? Ответ Амфитрион знал: из-за дедушки. Вечно им дедушка Персей виноват! И Амфитрион за компанию. Дедушка их мамку пожалел, а они…

Дураки неблагодарные!

Жена Спартака пришла в себя тем же днем, к вечеру. Она ничего не помнила. Вышла во двор, в нос шибануло винным духом… Очнулась на лежанке. Спартак строго-настрого запретил рассказывать жене правду. Обошел соседей: «Проболтаетесь — язык вырву!» Никто не усомнился: вырвет. Даже с одной рукой. Даже вовсе без рук.

«Тебе солнце голову напекло, Киниска…»

«А вино? Дух такой — в глазах помутилось…»

«Пифосы[36] из Навплии везли, один у ворот разбили…»

«А что с тобой, Спартак? Рука, лицо…»

«В харчевне подрался. Пустяки, заживет!»

«А где же наш младшенький, кровиночка?»

«Горе у нас, Киниска. Бродячая собака взбесилась, кинулась на Полифемку… Ты поплачь, легче станет. А я пойду. Дела у меня…»

«Что за дела, Спартак, когда горе дома?»

«Такие дела, что надо идти…»

Скоро уж неделя, как Спартак в походе. В палестре его заменил Деметрий — старый, старше дедушки. От шеи до лодыжек Деметрий зарос курчавой, угольно-серебристой порослью. Сплетничали, что мамаша родила его от сатира. Еще лет пять назад он учил юнцов оружейному бою, но потом ушел на заслуженный отдых. В колесничном деле Деметрий разбирался слабо, что не мешало ему корчить из себя знатока.

— Спину держи! Кувыркнешься через бортик…

«Сам знаю!» — Амфитрион хлестнул лошадей вожжами. Клячи тронулись с места — сперва с неохотой, а там, почуяв злость возницы, прибавили ходу. Дощатый пол затрясся под босыми ногами. Одна доска держалась на честном слове. Перила кузова, по бедро взрослому мужчине, мальчику были до пояса. «Насчет кувыркнуться — это старик приврал. Впрочем, однажды я вырасту…»

— Плечи не напрягай!

Неслась навстречу дорожка малого ипподрома. Ветер хлестал по щекам. Слезились глаза, хрустела на зубах пыль из-под копыт. Деметрий что-то кричал вслед, но мальчик оглох для наставлений. Целиком отдавшись скачке, он уже ощущал тяжесть шлема и боевого доспеха. Ряды врагов все ближе, солнце сверкает на жалах копий. Враги прячутся за щиты, им страшно! На них мчится гордость Тиринфа, герой Амфитрион Счастливый. Рядом с героем на колеснице — дедушка Персей! Сейчас дедушка станет без промаха разить врагов, а внук будет прикрывать ему спину…

На повороте колесницу занесло, и она встала на одно колесо. Амфитрион всем телом качнулся вбок, восстанавливая равновесие. Проклятье! Опрокинуться — то-то позору было бы! Миг, и до мальчика дошло: он впервые «сделал» поворот на одном колесе!

— Ух ты! — оценил чей-то восторженный бас.

— Болван! — согласился старый Деметрий.

Позади старика стоял Тритон. Грязный, осунувшийся, дурачок с восхищением разглядывал мальчика, подъехавшего к ним. Сходя на землю, Амфитрион даже застеснялся. Вот если бы на него так посмотрел учитель Деметрий, а лучше — учитель Спартак…

— Болван, — повторил Деметрий, и у Амфитриона Счастливого отлегло от сердца. Значит, бить не станет. — Сопли подбери. Ишь, лыбится! Расшибешься, мне твой дед все кости переломает…

И махнул рукой:

— На сегодня все. Распрягайте лошадей.

Обычно никто не хотел возиться с клячами. Но не в этот раз. Близнецы-Спартакиды бегом кинулись к колеснице. Похоже, они готовы были хоть конюшню чистить, лишь бы подальше от Амфитриона. И пусть, подумал мальчик. Пусть этим дуракам будет хуже! Еще увидим, кто из нас проклятый…

— Вернулись?

— Ага, — кивнул Тритон.

— Наши все живы?

— Наши? — Тритон наморщил лоб, загнул один-два корявых пальца. — Все, да.

— А это что у тебя?

— Тирс[37]. Трофей!

В руках Тритон держал грубо оструганную палку. На конец палки была насажена сосновая шишка. Ниже прилипли обрывки засохшего плюща.

— Рассказывай!

— Ну, мы их искали. И это… нашли, значит…

…дубины было жаль.

Тритона душила вакханка. В спину впивались мелкие камешки, воздух отмерялся скудными порциями, а он все жалел о главном — об утраченной дубине. Ее Тритону дал великий Персей. Вначале Тритон хотел копье. Оно было красивое, с древком из ясеня, с наконечником, похожим на девичью ладонь. Но великий Персей сказал, что Тритону копье ни к чему. И вырезал ему дубину — сучковатую, тяжелую. Тритон взмахнул дубиной и понял, что да, это оно.

Дубину он в щепки расколотил об скалу, промахнувшись по верткому сатиру. Рядом уже валялись два сатира, по которым Тритон не промахнулся. Гаденыш заплясал, заухал филином и поймал в бок копье, брошенное Спартаком. Фракиец не соврал — ему вполне хватало одной здоровой руки. Со злости, желая отомстить за дубину, Тритон врезал раненому кулаком между рожек. Шея сатира хрустнула, и он умер. Тритон плюнул на человека-козла, обернулся к своим — попросить Персея, чтоб вырезал ему новую дубину — и охнул, согнувшись в три погибели.

Копыто размером с добрую миску угодило парню в живот.

Вакханок они нашли на пятый день. Великий Персей вконец загонял тирренцев, привыкших к палубе. Ночами Тритон плакал — так болели ноги. Папаша молчал и скалился — жутко, по-волчьи. Отряд Горгон рыскал по каменистым дорогам Арголиды, забирался в ущелья, похожие на пчелиные соты — так они были изрыты пещерами; несся вдоль русла Инаха, пересохшего летом, едва не сгинул в болотах Лерны… Когда они добрались до Лессы, поселка на границе с Эпидавром, Персей больше часа провел в храме Афины — нищем, украшенном лишь деревянной статуей богини. Он молился один, запретив спутникам не только переступать порог святилища, но и приближаться к нему. Наверное, подумал Тритон, сын Зевса спрашивает у божественной сестры, куда нам идти дальше. И впрямь — оставив Лессу за спиной, Персей без колебаний повел отряд на Паутинную гору. Там и нашлись вакханки. Две дюжины женщин, нагих или в рванье из лисьих шкур, дюжина гогочущих, в стельку пьяных сатиров…

А еще, чтоб они сдохли, трое кентавров.

Один из этих гигантов, матерый гнедой жеребец, только что лягнул беднягу-Тритона. Брюхо прилипло к хребту, парень упал на колени, и на него с разбегу кинулась вакханка. К счастью, кентавр не пришел ей на подмогу — Тритон уж не знал, почему. Он без усилий разгибал бронзовый крюк для вертелов, но не мог оторвать от себя пальцы безумицы. Чувствуя, что слабеет, Тритон из последних сил ударил вакханку ладонями по ушам. С детства он дрался в портовых харчевнях; наградил глухотой немало взрослых морячков… Вакханка, язви ее в печень, даже не заметила удара. С шеи женщины, намотанная в два витка, свисала дохлая гадюка. Башка змеи едва не угодила Тритону в рот. Он завопил от отвращения — откуда и воздух взялся! — и понял, что дышит.

Вакханка обмякла, валясь на камни. «Вставай! — рявкнул Персей, выдергивая из спины убитой меч, кривой и узкий. — Вставай, дурак! Живо!» Тритон привык слушаться. Он встал, подобрав камень из тех, что побольше. Но в нем больше не нуждались. Бой закончился. Кентавров завалил сын Зевса, вспоров им глотки, а с остальными справились Горгоны. Папаша тоже был цел, только ухо оборвали. Тритон не знал, что Персей велел присматривать за новичками, и порадовался за героического папашу.

Позже, когда отряд встал стоянкой у подножия горы, Тритон сбежал. Нет, не из страха. Он хотел подобрать остатки дубины, показать их великому Персею и попросить, чтобы вырезал точно такую же. Дубину он нашел и порадовался, а еще нашел кентаврика — живого, молоденького, вряд ли старше самого Тритона — и не знал, радоваться или бить.

— Ты чего? — на всякий случай спросил парень.

— Ничего, — кентаврик попятился.

В руках он, бледный как смерть, держал увесистый мех. В недрах меха что-то бултыхалось — должно быть, вино. Ничего себе вино, подумал Тритон. Если кентаврик, спрятавшийся от Горгон, рискнул вернуться…

— Тебя как звать?

— Фол.

— А меня — Тритон.

— Ага. Я пойду, да?

Тритон вздохнул, глядя на обломки дубины, и разрешил:

— Иди. Ты это… Ты зачем вернулся?

— За вином, — сказал честный Фол. — Хорошее вино[38]. Жалко.

— Ты, значит, за вином. А я за дубиной.

— Я пойду? — напомнил Фол.

— Ты лучше скачи. Подальше, чтоб не нашли.

Кентаврик кивнул и ускакал.

— Зря, да?

— Что — зря?

— Надо было его прибить?

Тритон, не моргая, смотрел на мальчика. Низкий лоб дурачка собрался морщинами — мертвая зыбь качала одинокую ладью-мысль. Чувствовалось, что мнение Амфитриона для него очень важно. Какие волны ходили в сознании тирренца — загадка, но Амфитриона он возносил на высоту, плохо объяснимую даже для Дельфийского оракула.

— А он был в зените вакханалии? — спросил мальчик.

— Кто?

— Ну, кентавр! В зените? Или на излете?

Вот тут Тритон заморгал, словно заново научился этому делу:

— Н-не знаю…

— Он безумствовал?

— Н-нет…

— Если бы ты причинил ему боль, он бы излечился?

— Надо было, — просиял тирренец, — дать ему по шее?

Амфитрион насупился. Рецепт дедушки Персея не срабатывал. Ну, вакханки-то явно находились в зените, иначе дедушка не кинулся бы их убивать. А глупый кентаврик — он и вовсе обычный, если верить Тритону. За вином вернулся, не побоялся…

— Ты правильно поступил, — кивнул мальчик. — Ты молодец.

И, глядя на Тритона, переполненного благодарностью, испытал стыд. Сам Амфитрион был не уверен, что тирренец поступил правильно. Представив себя на месте Тритона, внук Персея аж зажмурился от неопределенности.

Город затих, как дол перед грозой.

Банщик, выдавая посетителю скребницу и мыльную пасту, вдруг останавливался, кусая губы. Ждал и посетитель, не сетуя на пустую трату времени. Торговец в лавке, расхваливая войлочный колпак, умолкал на полуслове. Гончар, пришедший за колпаком, кивал невпопад. Cадовник, онемев, стоял над лилиями и гиацинтами; мебельщик — над ларем для хранения платья; пряха дрожала над растрепанной куделью; дочь пряхи, кормя ребенка грудью, тихо плакала. Сапожник забывал тачать башмаки и крепиды[39], ювелир ронял нити жемчуга, резчик — шпильки из слоновой кости.

«Басилей вернулся из карательного похода, — читалось на лицах. — Что теперь будет?»

Персей не в первый раз, как говорили в Тиринфе, «ходил на вакханок». Но раньше тиринфяне не сталкивались с вакханалией в родных стенах. Безумие жены Спартака нарушило шаткое равновесие. Фракия, знали все — это да. Но Фракия далеко. Фокида и Беотия — да. Но и северные области — не близко. Наксос, Скирос, Хиос — острова пусть сами разбираются. А у нас есть Убийца Горгоны, рыщущий по родной Арголиде, как волк. Мы боимся его пуще гнева богов, но и боги с их гневом не спешат заглянуть в Тиринф. До сих пор Косматый обходил нас десятой дорогой, хвала Персею…

Или не хвала?

Ведь Косматый нас не обошел!

Мужья и жены, сыновья и матери, братья и сестры тряслись, недоумевая. «Мы-то думали, что война идет на чужой территории! Что жестокость басилея — залог нашей безопасности! И вот отрезвление — сын Зевса продолжает войну, но война пришла к нам… Чего ждать завтра? Басилей, конечно, отомстит. Но как же не хочется, чтобы он мстил за меня! Сколько дней продлится этот ужас? Сколько лет?!»

Чужая война из предмета гордости превратилась в копье, занесенное для удара. Чужое копье, чужой удар; моя грудь и наша беда. Еще недавно тиринфяне хвалились неприкосновенностью перед фиванцами и трахинянами. Пыжились, намекали на избранность. Теперь же, представляя злорадство вчерашних завистников, Тиринф сознавал всю низость своего падения.

Если Персей нас защищал — почему не защитил?

Если не защитил — почему не сдается?!

Тиринф кланялся Персею. Тиринф боялся Персея. Но Тиринф вздохнул бы с облегчением, умри Персей — от гнева бога, от старости, от случайной болезни.

Возвращаясь из палестры, мальчик шел через онемевший, испуганный город. Кто знал Амфитриона в лицо — спешил отвернуться. Тень деда лежала на внуке. Однажды Амфитрион спросил деда, правда ли, что тот превратил в камень чудовище, желавшее сожрать бабушку Андромеду. Аэды пели, что Персей воспользовался головой убитой Медузы. Мальчик страстно хотел услышать это из первых уст — ему казалось, так он сам прикоснется к подвигу.

И он услышал.

— Ерунда, — мрачно сказал дедушка. — Бабьи сплетни. Какая голова? Я зарезал его, как мясник режет свинью. Взлетел повыше, дождался, пока глупое животное заинтересуется моей тенью на волнах, свалился ему на загривок… Дальше все было просто. Много крови, и конец. Придумают тоже: Медуза, голова! Наверное, от всей моей жизни со временем больше ничего не останется. Медуза, куча камней, и никакого Персея…

Тень, думал Амфитрион, бредя улочками Тиринфа. Тень дедушки. Она чернеет на мне, как на воде, и чудовище уже заинтересовалось.

— …из Афин. Гостеприимство приятно Зевсу, он вознаградит тебя.

«Врет! — Амфитриона обдало жаром. — Рабыня сказала, он из Фокиды. Хотя… Может, рабыня недослышала?»

Мальчик выглянул из-за колонны. В мегарон он пробрался ползком, как настоящий лазутчик. И место для засады выбрал — лучше не придумаешь. Четверка колонн, поддерживающих кровлю, окружала едва теплящийся очаг в центре зала, как бойцы — раненого вождя. Дым змейкой уползал в потолочное отверстие. Никто сюда не подойдет, не прогонит. Риск? — да, но очень уж хотелось знать: что за гость явился во дворец? Довольствоваться сплетнями дворни Амфитрион счел для себя зазорным. Собрание началось, он застал финал речи гостя. Дедушка Персей слушал пришельца, сидя на троносе[40]. Вопреки обыкновению, басилей сегодня облачился в царские одежды. Длинный, ниже колен, хитон из млечно-белого льна; на бритой, блестящей от пота голове — золотой обруч. Рядом сидела бабушка Андромеда. Это она заставила мужа переодеться, чего не удалось бы, пожалуй, и Арею Гневному, богу войны. Чужаки недоумевали: женщина садится первой, не дождавшись мужа? И тронос у нее не ниже, чем у супруга… Подобные разговоры велись шепотом, быстро сходя на нет. Амфитрион вообще не понимал, чему люди удивляются. Достаточно разок увидеть бабушку Андромеду в ее любимом пеплосе, расшитом цветами; да хоть в рубище! — достаточно взглянуть ей в глаза…

— Спокойна ли дорога из Афин в Тиринф?

— Благодарю, — гость поправил хламиду цвета морской волны. По краю плаща бежал пурпурный орнамент, словно вода окрасилась кровью. — Мой путь был благополучен. Меня пугали разбойниками и дикими менадами…

Улыбка тронула его губы.

— …но, хвала Аполлону, покровителю путников, мне встретились лишь добрые люди. Беда не ждала меня в дороге. Беду я оставил за спиной…

— В Афинах?

— Нет, в Орхомене…

Амфитрион вздрогнул. Воображение мигом сплело единую цепь: разбойники на дороге — пираты на море — юнец, захваченный папашей Тритона — юноша, стоящий перед дедушкой… Обмирая от дурного предчувствия, мальчик всмотрелся в гостя. На вид — лет пятнадцати; черты лица тонкие, изящные. Вьются кудри, схваченные на лбу ремешком. Красавчик! Тритон говорил насчет «жирного»… Нет, это он про дитя с рожками. Амфитрион вглядывался и так, и эдак. Забыв об осторожности, он высунулся из-за колонны больше, чем следовало. Свет факела упал на него — и терет Филандр, отец Гия, шутливо погрозил «лазутчику» пальцем. Мальчик быстро подался назад, в спасительную тень. Дядя Филандр его не выдал. Но что, если гость и есть Косматый? Никто не знает, а он уже здесь!

Явился мстить за своих менад…

На расписном фризе, украшавшем стену за гостем, ярился могучий бык. Голубой фон напоминал о море, где так легко утонуть. Бык пучил глаза, вытягивал хвост струной; над быком, держась за кривой рог, летел человек — бычий плясун с Крита. Ликовал он, чуя удачный прыжок, или готовился к смерти — запечатленный миг спрашивал зрителя, но ответа не давал. «Я сейчас тоже, — думал мальчик, — в полете над рогами. И дедушка. И все в мегароне. Если, конечно, юноша — Косматый…»

— Я хочу знать про беду в Орхомене, — сказал Персей. — Но сперва промочи горло. Беда обождет.

Бац!

Злобный Тифон разлетелся в куски. На его место уже спешил циклоп, растопырив толстые ручищи. Бац! — циклопа постигла та же скорбная участь. Голова бедняги улетела к портику. Павшего сменил гривастый лев, и погиб смертью храбрых. Троица черных гигантов, Бриарей Крушитель — все они без колебаний выходили на поле брани, и гибли под разящими перунами.

Мальчишки визжали от восторга. Настал день ликования — юные герои легко, ни капельки не жалея, расставались с глиняными свистульками. Одна, две, пять — кто сколько имел. Свистульки выстраивались на колоде для рубки мяса, чтобы превратиться в крошево. Стражники дергали себя за бороды. Рабы, вынося из мегарона грязную посуду, спотыкались на ровном месте. Единого взгляда на великую битву хватало, чтобы ноги заплелись. А красавец Кефал, знатный гость, убийца чудовищ и разоритель детворы…

Кефал лишь улыбался да покручивал пращой.

Он бил с пятидесяти шагов. Не возникало сомнений, что при желании Кефал шутя увеличит это расстояние вдвое. У ног гостя стояла опустевшая на треть сумка с ядрами. Кто-то из стражников сбегал в кладовую и принес еще одну сумку. Все хотели, чтобы праздник длился вечно. Прекрасный, как бог, Кефал приковывал взоры. Его меткость казалась сверхъественной. Выпусти на него великана в доспехе, вооруженного двойной критской секирой — Кефал прищурится, взмахнет пращой, и лоб великана треснет.

Болтали, что родосцы, лучшие пращники Ойкумены, заприметив стаю уток, договаривались — кто какую бьет. Кефал не оставил бы родосцам и шанса. Ему было все равно, что метать — ядра из обожженной глины, «желуди» из свинца, камни-гладыши… К зрителям присоединились Тритон с папашей. Рядом с кормчим стоял Сфенел Персеид, младший дядя Амфитриона. Он был на пару лет моложе Кефала, и зависть, коверкавшая черты Сфенела, подогрела азарт гостя. Из гинекея вышли женщины — Лисидика, Анаксо с дочерью на руках. От огня женских глаз кровь в жилах Кефала и вовсе вскипела. Юноша бил, не глядя, жмурясь, как сытая пантера. Еще недавно Амфитрион готов был счесть его Косматым, коварно втершимся в доверие. Сейчас мальчик видел в госте Аполлона Стреловержца, ради шутки сменившего лук на пращу.

Все знали, что Кефал едет в Аргос, намереваясь принять участие в состязаниях пращников. И не сомневались в его победе.

Бац! — ну какие тут сомнения?!

Праздник отравлял только один человек — дедушка Персей. Мрачней тучи, он стоял подле женщин и чистил ногти узким ножичком. На лице басилея читалось, что он давно прекратил бы все это безобразие, да не хочет огорчать гостя.

— Праща для слабаков! — сказал Сфенел. — Вот копье — это да!

Будь его слова копьем — они пролетели бы мимо цели.

— Копье, меч, — Сфенел возвысил голос. — Это оружие героя!

И покосился на отца: одобряет ли? Судя по басилею, тот не одобрял ничего, включая смену времен года. Сфенела это не остановило. Поздний ребенок, избалованный опекой, дядя Амфитриона полагал, что все вокруг норовят отобрать у него кусочек будущей славы. Славы, как известно, на всех не хватит. Если судьба ее так бездарно разбазаривает, оставляя достойным жалкие крохи… Даже сила, скрытая в имени — и та Сфенелу досталась ущербной, с плеча старшего брата, жалкого калеки[41].

— Нет, я понимаю…

Что понимал Сфенел, осталось невыясненным. Камень, пущенный Кефалом, отбил у глиняного Цербера все три башки, и, пролетев дальше обычного, срикошетил от стены. Никто еще не понял, что произошло, а Персей уже взмахнул рукой перед спящей внучкой. Раздался стук, словно от трещотки. Злополучный камень врезался в крышу портика и, упав вниз, лягушкой проскакал к ногам Амфитриона.

— Старею, — бросил Персей в мертвой тишине. — Жаль.

Он лизнул ссадину на тыльной стороне ладони, повернулся и ушел в мегарон.

— Боги…

Представив, что могло бы сейчас случиться, Кефал побелел. Руки юноши упали, свободный конец пращи волочился по земле. Праздник кончился. Зрители торопились разойтись, как если бы стали свидетелями преступления. Женщины бегом вернулись в гинекей. Лисидика на ходу что-то объясняла дочери. Прах, оставшийся от разбитых свистулек, наполнил скорбью мальчишечьи сердца. Никто и не помнил, с какой радостью подставлял сокровища под «желуди» пращника. Восторг сменился чувством потери, прогнавшим детвору прочь. Амфитрион и не заметил, как остался один подле испуганного Кефала. Вряд ли мальчик осознавал, что гость нуждается в поддержке. Но бросить низверженного кумира он не мог.

— Что он имел в виду? — спросил Кефал.

— Кто?

— Твой дед. Он сказал: «Старею». Если так стареют…

— Он говорил не про твой камень. И не про свою ссадину.

Мальчик обернулся и увидел отца. Хромой Алкей сидел на своем вечном табурете, приветливо улыбаясь. В пальцах старший сын Персея вертел… О да, глаза не подвели Амфитриона. Отец держал свистульку — циклопа, такого же, какой погиб от пращи Кефала.

— Раньше гостеприимство не остановило бы Убийцу Горгоны, — Алкей щелкнул циклопа по лбу. — Раньше он взял бы смазливого хвастуна, превратившего двор в стрельбище, за шкирку и избил бы до полусмерти. Уверен, что отец поступил бы так. А теперь… Сами видите. Стареет, кто б сомневался…

— Где все?

Солнце, сверкая над стеной, резало глаза лучами-лезвиями. Шагнув во двор, залитый светом, Амфитрион отчаянно заморгал. Когда зрение вернулось, он отметил, что во дворе непривычно пусто. Лишь дурачок-Тритон сидел на колоде для рубки мяса — словно ждал Кефала с его пращой. В ручище Тритон держал баранью ногу, обглоданную на треть.

— Где все, спрашиваю?

— Увы-ва-вы…

— Чего?!

Тритон глотнул, дернув кадыком.

— Убежали.

С минуту Амфитрион переваривал новость. Тритон же, ухмыляясь, переваривал баранину. Наконец мальчик вспомнил: сегодня день Крона[42]! В палестру идти не надо. То-то он заспался… А приятели, небось, подорвались с зарей — и на море.

— Тритон, айда купаться!

— Айда, — согласился Тритон.

— И я с вами, — у колоды объявился зевающий Кефал. — Далеко идти?

Вид у юноши был утомленный. В кудрях застряли сухие соломинки. Свадебный сговор в Афинах не помешал Кефалу провести бурную ночь в Тиринфе — вчера многие девицы ласкали гостя красноречивыми взглядами.

«Такова, — отметил Амфитрион, — суровая доля красавчиков».

— Близко! — заверил он. — Десять стадий[43], не больше.

— Хорошее дело, — Кефал с ленцой потянулся. — Так чего мы ждем?

— За мной!

Амфитрион припустил к воротам. Кефал мигом догнал его, но вперед вырываться не стал — хотя, пожалуй, мог бы. Позади топал и пыхтел Тритон. Выбравшись из крепости, они остановились, поджидая тирренца.

— Вон тропа, — указал мальчик Тритону. — Не потеряйся…

И рванул вперед, сопровождаемый легконогим Кефалом. Замелькали склоны холмов, поросшие миртом и вереском. Золотые стрелы Гелиоса пронзали сплетения ветвей, превращая дорогу в пятнистую шкуру леопарда. Пыль из-под босых пяток, пыль из-под крепид Кефала. Воздух напоен запахами смолы и трав, бьет в голову сильней неразбавленного вина. Быстрее! Еще быстрее! На развилке Кефал остановился, поджидая спутника.

— Ты!.. ну ты… даешь!.. — в три приема выдохнул Амфитрион.

— Я в лесу оленя догоняю. На охоте — с семи лет.

— Везет… А Тритон — он с семи лет в море.

«Дедушка Персей, — украдкой вздохнул мальчик, — если и охотится, так на вакханок с сатирами. И меня не берет. Про папу Алкея и разговора нет. Куда ему, с его ногой — на охоту?»

— Бежим?

— Ага!

Море распахнулось перед ними во всю ширь, до горизонта, где водная синь растворялась в бирюзе небес. Плеск, крики, хохот — на берегу веселились два десятка мальчишек из Тиринфа и Навплии. На ходу срывая хитон через голову, Амфитрион с разбегу бухнулся в воду, подняв целую тучу брызг. Над головой вспыхнула сияющая радуга. Он вынырнул, отфыркиваясь, и поплыл, старательно загребая руками. Неподалеку в воду без всплеска скользнула могучая туша — и пошла, пошла, стремглав помчалась на глубину, оставляя за собой пенный след.

— Ух ты!

— Ничего себе…

— Тритон! Это Тритон!

— У него ж мамка — нереида. Будь у меня такая мамка…

— А ты говорил — врет! А он не врет!

— Правильно он тебе в ухо дал…

— Трито-о-он! Верни-и-ись!

— Ну ты дельфин!

— Это брательник мой, Палемон — дельфин. Пасет их, клювастых…

Тритон был смущен. Он не привык к восторгам окружающих.

— Научишь?

— Ну, я это…

«Не научит, — вздохнул Амфитрион. — Таким родиться надо…»

Вдвоем с Кефалом они уселись на берегу, в сторонке. Пускали по воде плоскую гальку — «жабка, жабка, поскачи!» — и наблюдали за Тритоновыми ученичками. Те старались изо всех сил, и зря. Тритон брызгал слюной, орал, как резаный, но куда там… В конце концов тирренцу надоело учить. Он нырнул и уселся на дно, вцепившись в скользкий валун. Сквозь прозрачную толщу воды Тритон был точь-в-точь свой божественный тезка — только без хвоста. Сидел враскоряку, пучил глаза; иногда пускал пузыри. Блики солнца играли на коже Тритона, превращая ее в радужную чешую.

— Он же утонет! — заволновался Гий.

— Скорей рыбы перетонут!

— Не, ну правда? Может, вытащить?

— Сам вытаскивай…

Нырять за тирренцем Гий не решился. И правильно сделал: Тритон вынырнул без чужой помощи. К тому времени всем уже обрыдло гадать, когда он всплывет. «Левкофея, — вспомнил Амфитрион имя Тритоновой матери. — Не знаю такой богини. Амфитрита, жена Посейдона, Эйдотея-оборотень, Фетида Пеннобедрая; Кето-Пучина, хозяйка чудовищ… Новенькая? Или врет, что богиня? Просто морская нимфа…»

Вдоволь наплескавшись, мальчишки принялись строить крепость из песка. Кефал заскучал: не играть же с детворой? Но пригляделся…

— Эй, тут башня нужна!

— Зачем?

— По врагам стрелять, когда ворота начнут ломать!

— Точно!

— Давай башню!

Облицованная снаружи мокрой галькой, башня вышла на славу.

— За воротами лабиринт сделаем…

— А ров кто копать будет?

— Зачем? В Тиринфе рва нет, и ничего…

— Тиринф на холме стоит, — втолковывал стратег Кефал. — А ваша крепость — где? На ровном месте! Враги со всех сторон подступят…

— Правда, со рвом лучше…

— И воды, воды туда!

Под руководством Кефала Деионида, прославленного зодчего, крепость росла к небесам. Тиринф и Микены тихо давились от зависти. К счастью, мальчишкам надоело. А то б выше Олимпа возвели! Боги, знаете ли, ревнивы…

— Играем в войну?

— В Персея и Медузу!

— Я — Медуза!

— Ну вот, опередил…

— Я тоже хотел…

Странное дело, удивился Амфитрион. Никогда раньше не случалось столько желающих быть Медузой. Во-первых, чудовище. Во-вторых, как ни крути — баба. И оружия ей не положено, кроме взгляда.

— Я — Персей! — крикнул Гий.

— Зеркальце у кого-нибудь есть?

Зеркальца не нашлось. У Гия был «глаз Гелиоса»: кругляш из полированной бронзы, на кожаном ремешке. Отбежав к кустам, Гий выломал себе хворостину — «меч».

— На вылет?

— Ага!

Пухлый, похожий на девочку малыш из Навплии, первым урвавший роль Медузы, вплел себе в волосы пучки водорослей — вместо змей. Скорчил жуткую рожу:

— Давай!

Гий повернулся к нему спиной, поймал «Медузу» в «зеркало». Взмахнул для пробы хворостиной-мечом.

— Пришла твоя смерть, Горгона!

Оба закружили по берегу, взрывая песок босыми пятками.

— Взгляни на меня, Персей! — завывал навплиец.

— Не дождешься!

— Смотри на меня!

— Умри, чудовище!

Свистнул меч, рассекая воздух. Персей норовил подобраться на расстояние удара, но ловкая Медуза уворачивалась, отступая. Улучив момент, навплиец кувыркнулся, исчез из зеркальца — и вскочил на ноги перед Персеем. Отвернуться герой не успел.

— Окаменел!

— Кто следующий?

— Я! Я — Персей!

Кроме Амфитриона, желающих не нашлось.

— Взгляни на меня, Персей! — взвыло чудовище.

Амфитрион не ответил. Он видел в кругляше — в зеркале! в чудесном щите! — оскаленный лик Медузы. С шипением вздымались и опадали волосы-змеи. Мелькали скрюченные пальцы с когтями-серпами. Слепили взор золотые перья крыльев. Меч полоснул горячий воздух — мимо! Главное — не выпустить врага из зеркала. Иначе возникнет перед тобой, взгляды сойдутся — и станешь камнем на веки вечные. Или вцепится в шею медью когтей, разорвет глотку… Отражение метнулось в сторону и исчезло. Амфитрион повел зеркалом; под ногами хлюпнула волна, зашуршала мелкой галькой. Мальчик и не заметил, как оказался по колено в воде.

Вода…

Он глянул вниз. Ему повезло. Одна волна уже откатилась, утратив силу, а следующая еще не достигла берега. В водной глади ясно отразилась Медуза, крадущаяся к жертве. Торжествуя, взвизгнул меч. Амфитрион рубанул не оглядываясь, наотмашь, через плечо — сверху вниз. И еще раз — снизу вверх, чтоб наверняка.

— Победа!

Где ты, следующая Медуза? Герой убьет и тебя!

Навплиец понурился, честно признавая поражение. На груди его розовел тонкий след от хворостины. Ну, и где же восторженный народ? Кто первым восславит Персея Горгофона? Народ, к изумлению мальчика, безмолвствовал. Народ воротил носы. Дружное сопение было единственной песней в честь сына Златого Дождя.

— Опять Персей победил… — протянул кто-то.

— Жалко. Вот если б Медуза его…

— Угу. Надоело…

Вот, значит, как. Ладно. Амфитрион выбрался на берег и пошел прочь, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать.

Не иначе, Эрида, богиня раздора, толкнула его под руку. Сбивая ноги на камнях, острых и скользких, он спустился к морю по южной стороне мыса — там, знал мальчик, пряталась укромная бухточка. Пляж здесь был — двоим тесно. Всюду громоздились валуны, лоснясь мокрыми боками. Закон гостеприимства валуны презирали. Играть в бухте никто не хотел, зато любой желающий мог всласть позлобиться на судьбу в гордом одиночестве.

С одиночеством не вышло. Эрида властной рукой вела жертву к цели — от малого раздора к великому. Едва Амфитрион взобрался на обломок скалы, густо поросший водорослями, как в волнах мелькнула чья-то голова. Оглядевшись, мальчик приметил женский пеплос, ждущий хозяйку на гальке. Уйти? Получится, что он бежит. И остаться стыдно — решат, что подглядывает; и удрать — неловко…

— Ах ты бесстыдник!

Хохоча во всю глотку, из воды на берег выходила наяда — любимая сестра Анаксо. Плясали тяжелые груди с темно-коричневыми сосками. Плясали бедра, равно способные к любви и рождению детей. Смуглые плечи, налитой живот, треугольник кучерявых волос в паху, похожий на гроздь черного винограда — танец завораживал. Амфитрион смотрел на Анаксо во все глаза, и Зевс Сокрушитель не заставил бы мальчика отвернуться. Он знал, что делает бык с телкой, и баран с овцой, и молодой стражник с рабыней, дождавшейся милого на закате. Будь Анаксо прозорливей, она бы заприметила во взгляде брата не похоть — опасность. Но женщина смеялась, ослепнув для подозрений.

— Ты ошибся, дурачок! — она и не думала закрываться. — Я ж сказала: племянницы! У нас в роду не вожделеют к сестрам…

Анаксо стала вытираться накидкой, лежавшей под пеплосом.

— Знаешь, я от них сбежала. Надоели! Малая с бабушкой, а я раз — и к морю. Хоть миг, да мой! Толкутся вокруг, советами замучили…

Она обернулась через плечо — и вздрогнула. Брат продолжал глазеть на нее, не меняя позы. Анаксо пробил озноб, словно она пересидела в воде. Внучке Персея почудилось, что на нее смотрит дед, суровый и беспощадный.

— Ты что? Солнцем напекло?!

— У тебя, — мальчик постучал себя по груди. — У тебя…

— Сиськи у меня! Ты, я смотрю, ранний…

— Ты… я же вижу…

Анаксо судорожно завернулась в пеплос. Поздно — Амфитрион ясно видел украшение, болтавшееся на шее у сестры. Всегда тщательно скрытая одеждой, сегодня безделушка открылась невольному свидетелю. Серебряная цепочка, и на ней, свесившись между грудями — мелкий, с мизинец — тирс Косматого, похожий на фаллос. Блестящий стволик, шишка-венец; плющ и лоза, будто волосы…

Серебро и чернь, и зеленый хризопраз.

— Как ты можешь? Это же…

Он искал слово и нашел:

— Предательство!

Сестра выпрямилась. Отступать было поздно, лгать — бессмысленно, и Анаксо ринулась в бой. Пеплос, не заколотый пряжкой, упал на гальку. Нагая, как на ложе любви, женщина взмахнула руками, и мальчик испугался, что сестра кинется на него.

— Предательство? Кого я предала?!

— Дедушку!

— Ах ты засранец! Еще один на мою голову! Рехнулись вы тут с вашим дедушкой…

— С нашим дедушкой!

— Где он будет, наш дедушка, когда Дионис сведет меня с ума? Когда я разорву свое дитя? Дедушка… Он будет рыскать по горам, убивая других вакханок! А я повешусь на поясе от горя…

— Нельзя так называть Косматого! Он не бог!

— Дионис! Ди-о-нис! Эвоэ, Вакх! Понял, щенок?

— Ты…

— Дедова война у всех в печенках сидит! Микены против Персея! И мой муж — тоже! Он просто боится отца, вот и молчит. Все боятся нашего великого, нашего кровожадного деда! Боятся и молчат по углам. А ты иди, доноси! Пусть дед меня убьет, и дочку мою убьет, и всех нас…

— Я…

— Что — ты? Ударишь меня? Вырвешь мне язык?!

— Я все расскажу дедушке!

Вне себя от гнева, мальчик швырнул в отступницу камнем — и промахнулся. Лучше бы, наверное, он попал. Анаксо как обухом ударили. Женщина упала на колени, закрыла лицо руками — и разразилась рыданиями.

— Ты такой же, — доносилось сквозь слезы. — Ты кого хочешь убьешь! Сестру, сына, внука… Ты хуже деда! Он — старик, он скоро умрет, а ты еще ребенок…

Страшное видение посетило Амфитриона. За плачущей сестрой он видел иную Анаксо — менаду со змеями, пляшущую в тени деревьев. Танцем любовался косматый дядька в венке из плюща. Дед убьет дуру, вне сомнений, убьет… Промолчать? Тогда и он станет предателем. Донести? Предатель, что ни сделай — предатель… Видение сменилось другим: толпа, изрыгая проклятия, метала камни в дедушку Персея. Каждый в толпе был Кефалом-пращником, не знающим промаха. Дедушка вертелся, отбивая камни, их становилось все больше, дедовы ладони кровоточили — скоро он устанет, он старик, упрямый старик, ему не справиться с градом проклятий… «Сдайся, — шептал кто-то на ухо Амфитриону, будто внук, а не дед, играл с камнями в опасную игру. — Вознеси мне хвалу! Я подарю тебе волшебный меч, дарую урожай твоим полям и виноградникам. Твои женщины будут плодовиты, а дети здоровы. И ты не попадешь под божественный тирс…»

Подняв голову, сестра смотрела на брата с вызовом. Амфитрион молчал. Ему было стыдно. Чудилось — он только что предал деда. И значит, камень пробил оборону Персея Горгоноубийцы.

Домой они вернулись вместе.

С уходом Амфитриона веселье разладилось. Не сговариваясь, мальчишки потянулись домой. Вскоре на берегу залива остались трое. Тритон заснул в тени скалы, храпя так, что слышали отсюда до Гипербореи. Кефал бездумно пересыпал песок из ладони в ладонь. Да еще навплиец, что был Медузой — он сидел рядом с Тритоном, но поглядывал на Кефала. Юный пращник догадывался, отчего навплиец решил остаться. Было в мальчишке что-то порочное до мозга костей, такое, что даже после бессонной ночи тело Кефала откликалось на призыв. В целом предпочитая женщин, Кефал имел опыт знакомства и с такими вот пухленькими забавниками. Он знал, что хорош собой, и без зазрения совести пользовался этим напропалую. Сейчас Кефал выжидал — ему хотелось, чтобы малыш первым сделал шаг навстречу.

— Ты кричишь в миг страсти? — спросил навплиец.

Прямота собеседника сбила Кефала с толку.

— Если, да, измени своим привычкам. Не буди его, — навплиец указал на Тритона. — Пусть мой брат отдохнет.

Кефал ждал чего угодно, но не этих слов.

— Твой брат?

— Молочный, — уточнил навплиец.

— Его мать была твоей кормилицей?

Навплиец улыбнулся:

— Моя кормилица стала его матерью.

Издевается, понял Кефал. Детвора утверждала, что мать туповатого здоровяка — из морских божеств. Да и Тритон много старше навплийца. Если даже какая-нибудь нереида и впрямь выкормила наглого щенка, после этого она не успела бы родить Тритона.

— Тебе что, больше нечем заняться, кроме как врать мне?

Намек — камень из пращи — ударил в цель.

— Ты, — навплиец подмигнул Кефалу, — не увидишь правды, даже если ее поднесут тебе к лицу. Красавцы редко бывают умными. Я — исключение. При жизни его мать была моей кормилицей. После смерти она стала его матерью. Как тебе эта правда, племянник Миния?

— Откуда ты знаешь, что басилей Миний — мой дядя?

— Слухи — чайки над морем. Они кричат громко и противно. «Дочери Миния! — горланят они. — О страшная участь!» Еще я слышу в их крике, что нравлюсь тебе. Ты хочешь меня, сын Деионея?

Желание исчезло. Кефал сейчас не захотел бы Афродиты, явись богиня ему из морской пены. Навплиец слишком много знал для оборванца, рожденного в глуши. Как он сказал про мать Тритона? «После смерти она стала его матерью…» Кефал почувствовал, что мерзнет — в жару, под палящими лучами солнца. Он ясно видел, как плетенки из кожи, украшавшие шею и запястье навплийца, начинают шевелиться. Вот одна из них подняла треугольную головку, качаясь возле уха хозяина. С другой играли пальцы навплийца, заставляя змею изгибаться со сладострастием опытной наложницы. Ну конечно же, это змея! — голубовато-серая, с тёмно-оливковыми разводами…

Острый глаз охотника сразу узнал милосскую гадюку.

— Скажи, что хочешь меня!

Навплиец рассмеялся. В курчавой шевелюре его, там, где сохли плети водорослей — чешуйчатые кудри Медузы — блестели два костяных бугорка. Кефал изумился: как же я не заметил этого раньше? Изумление вышло сухим и ломким, словно черствая лепешка. Сожми в кулаке — рассыплется крошками паники. Проклятый мальчишка с каждым словом делался младше. Сейчас его вряд ли взяли бы в игру — молокосос лет пяти-шести. Ах, если бы не взгляд! — томный, уверенный взгляд совратителя, давно миновавшего рубеж юности. Кефал потерялся в блеске этих черных озер. Примерещилась и вовсе дичь: громады тел, жгуты мышц, десятки рук, нечеловечески мощных, рвут навплийца в клочья, рядом на огне кипит котел с водой…

— Не бойся, Головастик[44]. Я не причиню тебе зла.

Наваждение сгинуло. Лучше бы оно осталось! — навплиец изменился. Место пухлого сопляка занял косматый дядька лет за сорок. Тритон храпел, как ни в чем не бывало, и Кефал позавидовал дурачку. Ноги отнялись, по спине струился пот. Вот и все, подумал юноша. Он считает меня доносчиком. Я принес Персею весть о дочерях Миния. Он не простит мне то, что прощает чайкам…

«Я схожу с ума», — была следующая мысль.

— Не бойся, — повторил Косматый. — Ты слишком красив для насилия. Я был…

Он облизнул губы языком.

— Я был бы таким же, не воспитай меня женщины. Представляешь? Одни женщины, без мужчин. Сперва мать этого болвана, затем — нисейские нимфы…

Третий облик мелькнул перед фокидцем — юноша с девичьими повадками, действительно похожий на самого Кефала — мелькнул и исчез. Остался взрослый — бог? человек? — в котором не было ничего от женщины.

— Ты нравишься мне, жених Прокриды[45]. Нам всегда нравятся те, кем мы могли бы стать, но не стали. Жаль, что ты обожаешь Персея, и не обожаешь меня. Почему? Ведь мы с Персеем так похожи! Мы, считай, близнецы…

— Вы ни капли не похожи!

— Не меряй сходство каплями. Время течет быстро, Головастик, и мы рыдаем над вчерашними заблуждениями. Смотри: мы оба — сыновья Зевса. Оба — нежеланные для родичей. Персея ненавидел его дед Акрисий. Меня — мой дед Кадм. Нас обоих вместе с нашими матерями заколотили в ларь и бросили в воду…

— Это ложь!

Кефал знал, что спорит с обнаженным мечом, готовым ударить в любой момент.

— Тебя не бросали в море! Тебя доносил владыка богов, зашив в бедро!

— В бедро? О, как приятно! Как близко к горнилу страсти! Дурачок, ты бы съездил в приморские Брасии. Раньше эта дыра звалась Орейятами. Там тебе расскажут, как на берег выбросило ларь, куда Кадм Убийца Дракона заточил свою дочь Семелу с ее новорожденным ублюдком. Среди брасийцев жива память о несчастных. Когда умерла моя мать, ее сестра Ино нашла меня и вскормила в пещере. Понимаешь ли, суеверные жители Орейят боялись дать нам приют под крышами их домов… Мы очень похожи с Персеем. Мы росли, как чертополох. А едва выросли, нас послали в поход — его на запад, меня на восток.

— Персея никто не посылал! Он сам решил спасти людей от Медузы…

— Ну да, конечно. Спасти данайцев от Медузы, живущей на краю Ойкумены! Если верить сплетням, малыш, твоего Персея отправил на подвиг серифский басилей Полидект. А если верить голосу разума, его послал Зевс. Как отец гонит в бой взрослого сына; как правитель — лучшего воина. Персей ушел на запад и нашел там Медузу. Чуть позже я ушел на восток…

— И кого ты там нашел?

— Рею[46], Мать Богов, — ответил Косматый.

— Амфитрион! Где тебя гарпии носят?!

Если дедушка, по мнению мальчика, был серьезен всегда, то папа лишь временами прикидывался строгим. Одна беда: сразу и не разберешь, когда папа сердится, а когда делает вид.

— На море…

— Бегом собирайся! Дед в Аргос едет. Сказал, ждать не будет.

— Он меня берет?!

— А кто, по-твоему, должен тащить дедову колесницу?

— Хэй-я!

Радость вспыхнула — и погасла. «Все замечательно! — убеждал себя Амфитрион. — Дедушка меня простил; папа шутит…» Радость, дрянь этакая, не возвращалась. А тут еще объявилась мама. Твой хитон драный, надень новый, с каймой. Смену возьми. Что значит — зачем? На тебе ж все горит, как у Гефеста в кузнице! Босиком едешь, да? Вот сандалии. Опозорить нас хочешь? Внук Персея — голодранец! Вот плащ, вот шляпа. И ничего не дурацкая — обычная шляпа. Да, красная. Не спорь, а то останешься дома! Ножик? Откуда у тебя ножик? Папин подарок? Осторожней, не порежься…

И в конце ласковое, очень-очень обидное:

— Герой!

Во дворе запрягали колесницы. За конюхами надзирал угрюмец Эхион, спарт по происхождению, ветеран дедушкиных Горгон. Под его взглядом конюхи вжимали головы в плечи. Отчаянно ржала молодая кобылка, не желая под ярмо. Ей на грудь с большим трудом наложили ремни. Растолкав конюхов, Эхион взял животное за холку. Кобыла замерла, в ужасе кося влажным глазом. Клещи пальцев Эхиона ухватили что-то на шее упрямицы, дернули. Кобыла вздрогнула — и успокоилась. Хмурый спарт бросил под ноги вытащенную колючку и сплюнул.

Конюхи осознали.

— Где гость?

Персей быстрым шагом вышел из мегарона. Голос басилея звенел от раздражения. Дедушку, подумал мальчик, следовало бы прозвать Персеем Внезапным. О поездке в Аргос знали все. Но когда? И вдруг — раз, уже едем. Кто не успел — сам виноват.

— Здесь!

Кефал, сопровождаемый Тритоном, стоял у ворот.

— Поторопись, мы выезжаем.

С минуту Кефал пялился на басилея, словно впервые видел или сравнивал с кем-то. Но вскоре опомнился, и быстрые ноги пригодились юноше — он умчался, как ветер, и вновь возник во дворе с охотничьим копьем и дорожной сумкой. Взяли и Тритона: детина взобрался на вторую колесницу, править которой доверили Кефалу.

Упряжка Эхиона шла замыкающей.

Стены Тиринфа остались позади. Начались холмы — не ровня тем, что зеленели по пути к морю. Их склоны, выжженные летним зноем, были шкурой дракона: в шрамах, буграх и трещинах. Лишь Эхион ухмылялся, будто домой попал. Ну да, вспомнил Амфитрион, он же спарт[47] — воин, выросший из зуба Ареева Змея. Кадм Фиванец зубы посеял, спарты взошли, заколосились, перебили друг дружку; в живых остались пятеро, включая Эхиона. Вранье, чего уж там. Зубы растут только во рту. А в земле не растут, хоть ты поливай их трижды в день…

Дорога вгрызалась в скальный лабиринт. Рыскала собакой, потерявшей след; взбиралась в гору, чтобы круто рухнуть вниз. Тиринф и Аргос разделяли жалких полсотни стадий. Но здесь, среди острых гребней, изуродованных провалами расселин, у каждой стадии вырастало сто хвостов. По небу, гонимые ветром, мчались флотилии облаков. Гелиос с трудом пробивался меж парусами армады. Из-под копыт его коней летели кровавые искры, поджигая вершины холмов. Колесница — ладья в шторм — карабкалась на окаменевшие морские валы. Спуск сопровождался оглушительным грохотом. Персей стоял, как вкопанный. Ноги — корни дикой смоковницы — вросли в дощатое днище.

«Дедушка никогда не кувыркнется через перила. Даже на полном скаку. А я буду еще лучшим возницей…»

Колесница содрогнулась, и Амфитрион больно прикусил язык. Поездка представилась мальчику бегством. Косматый под стенами Тиринфа; хуже того — он в городе, а мы бежим, спасаемся… Амфитрион обернулся, до хруста выворачивая шею. Нет, Тиринф скрылся из глаз. За ними гремела колесница Кефала. Вцепившись в вожжи, юноша до крови закусил губу — он с трудом удерживал шаткое равновесие. Зато Тритон, привычный к качке, сиял от восторга. Впервые в жизни тирренец ехал, а не шел или плыл. Мальчик от всей души позавидовал Тритону. Вот уж кого не мучили дурные мысли! У него вообще с мыслями не очень…

— Дедушка!

Персей еле заметно кивнул: говори, мол.

— Есть такая богиня — Левкофея?

Персей кивнул еще раз.

— Она морская?

— Морская, — дед нахмурился. — А тебе зачем?

— Тритон говорит, что она — его мама…

Персей молчал. Мальчик уже решил, что разговор исчерпан, но дед вдруг ответил. Вполголоса, не заботясь, слышит ли его внук; обращаясь скорее к прошлому, чем к настоящему, мигом навострившему уши.

— Ее звали Ино. Ее муж правил в Орхомене. Она была родной теткой Косматого. Его кормилицей. И первой, кого Косматый лишил рассудка. Она возненавидела всех детей, кроме него. Пыталась погубить детей мужа от первого брака. Муж взял другую женщину — чужими руками убила и ее детей…

Топот копыт. Стук колес. Бронза слов.

— Когда она сварила в кипятке собственного ребенка, муж кинулся на нее. Хотел прикончить, как бешеную собаку. Убегая от мужа, Ино бросилась в море. С младшим сыном на руках…

— Они утонули?

Амфитрион не видел связи между богиней Левкофеей и этой жуткой историей.

— Да. Но к ним снизошел Посейдон. Так земная Ино стала морской Левкофеей. А ее сын — пастухом дельфинов. Говорят, к богине вернулся рассудок, утраченный смертной…

— Она грозила Косматому пальцем! Когда тот захватил тирренскую ладью! Тритон рассказывал: она грозила, а он стеснялся…

— Пальцем? Я бы на ее месте утопил самозванца. И были бы квиты. Хотя… Ино любила Косматого больше жизни. Любовь прощает многое. Иногда — все.

— Смертная стала богиней? Разве так бывает?

— Редко, но бывает. На Олимп ей, конечно, не взойти. А так… Энносигей[48] властен в своей стихии.

Словно в ответ, раздался громкий хруст — и колесница завалилась набок. Не иначе, Колебатель Земли услышал сына Зевса! Амфитрион вцепился в борт, с трудом избежав падения. Хорошо еще, что лошади встали, как вкопанные. Это их дедушка удержал… Персей проводил взглядом колесо, катящееся прочь, и спрыгнул на землю.

— Знамение. Заночуем здесь.

Странное это было место. Тут сходились две дороги: одна — на Аргос, другая — к Лерне. Холмы расступились; на площадке, что открылась путникам, стояла пирамида, сложенная из грубо отесанных камней. Колесо подкатилось к темной щели входа и упало. Из пирамиды, похожей на базальтовый шалаш циклопа, никто не вышел.

— Шевелитесь. Скоро стемнеет.

Эхион распрягал лошадей с отменным равнодушием. Судя по спарту, ночлег под открытым небом подразумевался с самого начала, и колесница сломалась бы в любом случае. Тритон сунулся помогать, едва не получил копытом в лоб — и удрал таскать поклажу.

— Это священное место? — спросил Кефал. — Чей-то храм?

— Это место битвы.

— Кто здесь сражался?

— Мой дед Акрисий, — хрипло ответил Персей. — И его брат Пройт.

На этих словах Гелиос прорвался сквозь боевые порядки облаков. Солнечное копье наискось ударило в пирамиду. На камнях проступили рельефы: щиты. Круглые и похожие на башни. С изображениями чудовищ и кораблей, львов и борцов. Десятки, сотни щитов, окрашенных багрянцем заката. Из базальта сочилась кровь, пролитая давным-давно. И провалы теней — двери в царство Аида.

— Однажды я проезжал здесь впервые. Много лет назад. У моей колесницы отлетело колесо…

Щитоносная пирамида дохнула холодом. Наверное, вспомнила Персея — юного, пылкого. Из щели выползла змея, быстро скрывшись в осыпи.

— Я заночевал у памятника. И видел сон. Позже я узнал: тут многим снятся сны. Иногда — вещие.

Мальчик изнывал от желания узнать, что приснилось дедушке. Но Персей счел, что сказал достаточно. Он встал у входа в пирамиду, привычно заложив руки за спину. «Неужели, — испугался Амфитрион, — дедушка решил ночевать внутри?! Сейчас заставит всех туда лезть…» Памятник напоминал гробницу. «Глупо бояться мертвых. Их тела — прах и пепел. Их тени бродят в подземном царстве…»

Доводы разума пасовали перед биением сердца.

Кефал разделял чувства мальчика. Бледный, юноша отступил за колесницы — как за стены цитадели. К счастью, Убийца Горгоны не отдал страшного приказа. Вздохнув с облегчением, молодежь кинулась стреножить лошадей, складывать очаг, таскать хворост… Тени от холмов удлинялись, спеша накрыть место ночевки. Ветер свистел в можжевельнике на склонах. Все время казалось, что за людьми оттуда наблюдают. Жару дня сменила вечерняя прохлада. Амфитрион озяб, покрывшись «гусиной кожей». Костер загорелся очень вовремя. Языки пламени с жадностью лизали дерево, сухой горбыль стрелял искрами, и они уносились ввысь, к звездам, невидимым за облачной пеленой. Эхион возился со строптивым колесом, браня пыхтящего от натуги Тритона:

— Поднимай, дурень! Да не за ось, за днище…

После ужина, когда Амфитрион, завернувшись в теплый — спасибо маме! — плащ, уже предвкушал вещий сон, Эхион молча ушел в ночь.

— Куда это он?!

— Он спарт, — Персей лежал на спине, глядя в небо. — Клык Ареева Змея. А здесь дремлет война. Если Эхион заснет, в нем проснется боевое безумие. Мне не хотелось бы его убивать…

Слова деда утонули в руладах сверчков.

…Строй сломался. Началась резня. На поле царила бронза. Золотистый металл, медь и олово. Альфа и омега, начало и конец. Бронзой вспарывали животы. Отсекали руки. Подрезали сухожилия. Кто утратил оружие, хватался за камни. Камнями расшибали головы. Крик рвал рты. Ярость жгла сердца. Жизнь дарила смерть. Кто их различал? — никто. Тени сражались с живыми. Живые топтали мертвецов.

— За Аргос!

— Аргос!

— А-а-а…

Застревало копье в щите. Меч находил брешь в доспехе. Стрелы язвили роем диких пчел. Дротик гремел о шлем. Обломок базальта дробил голень. Хрустело древко из ясеня. Убитый падал на раненого. Трещали ребра. Хрип стыл в глотке. Палицы уродовали носы и скулы. Щербатая секира мозжила черепа. Бесились кони у опрокинутой колесницы. Бронза пировала. Бронза пила по-фракийски, не разбавляя.

— За Аргос!

Мальчик бродил меж бойцами. Бронза миловала его. Копье пролетало, не задевая. Меч ударял мимо. Стрела жалила другого. Легкий, как дым, неуязвимый, как дым, Амфитрион не боялся. Для этого мальчика готовили с детства. Фобос и Деймос[49] навещали других. Гость на бранном пиру, Амфитрион знал, что спит. И знал, что наяву — однажды! — все будет именно так. Будни; изнурительный труд бойца. Сон выжег в нем всю воображаемую прелесть войны.

— А-а…

Бойцы были на одно лицо. Подобное воевало с подобным. В каждом узнавался дедушка Персей. В каждом узнавался и он, Амфитрион. Внешность передавалась по наследству, как щит и меч. Если пойти вспять по реке времен, найдешь себя. На середине пути из Аргоса в Тиринф сошлись близнецы — Акрисий, дедушкин дед, и его брат Пройт. Кто бы ни сражался в рядах армий — сражались они, враги с мига зачатия. Сегодня Акрисию достанется аргосский венец, а Пройту — бегство в Тиринф. Впрочем, близнецы были так похожи в своей ненависти, что судьба легко спутала бы победителя и побежденного.

Кому — венец? Кому — бегство?

Брат бился с братом. В них, как в глади воды, отражался дедушка Персей. В дедушке — внук, идущий по полю битвы. Вокруг убивали и умирали. Век бронзы, не знающий родства. Мальчик не понимал, что хочет сказать ему сон. И кусал губы от бессилия.

Дискобол взмахнул рукой, примериваясь.

Солнце остановилось над аргосским стадионом. Сам Гелиос придержал колесницу, желая взглянуть на бросок великого Персея. Атлет, не моргая, смотрел в лицо светлому божеству. В облике дискобола читался вызов, не вполне уместный здесь и сейчас. По лицу бродила странная улыбка — казалось, Персей забыл, где находится. Наконец он топнул ногой. Каменный постамент отозвался гулом. Персей топнул еще раз, а потом — еще, словно намереваясь пойти в пляс. Вне сомнений, он собирался метать диск по-старому, без раскручиваний — так бросают камни воины в строю. Улыбка оставила сына Зевса. Взгляд стал суровым, будто искал врага.

— Хаа-ай, гроза над морем…

Зрители начали переглядываться. Беспокойство поселилось в сердцах. Резкая смена настроений атлета, его поведение, песня, сорвавшаяся с губ — все предвещало беду. Кое-кто уже творил охранительные знаки, косясь в дальний конец стадиона — туда, где располагался храм Аполлона. Внемли, Блистающий! Неужели твой смертный брат задумал святотатство? Лучшие дискоболы Пелопоннеса с трудом метали диск через реку Алфей. Расстояние от постамента до святилища было гораздо больше. Тем не менее, многим почудилось, что атлет броском намерен расколоть алтарь.

— Хаа-ай, Тифон стоглавый…

Взмах, второй; дискобол перенес вес на правую ногу. Левая встала на носок. Наклон туловища, свободная ладонь ушла к колену. Атлет вел себя так, будто позировал скульптору. Красота собственных действий заворожила его. Черты лица — расслабленные, умиротворенные — излучали покой и безмятежность. Он искоса глянул на диск: что это? ах, да… Готовый к полету, диск мерцал крошечной луной. Фигура Персея стала бронзовой. Четко обозначились ребра; грудные мышцы превратились в доспех. Бросок, и тело взорвалось движением — отточенным, как наконечник копья. Диск вычертил безумную траекторию, стремясь к победному рубежу. Не сила атлета — крылья зрительского восторга несли его. С небес пал оглушающий жар, воск, который скреплял перья крыльев, растаял — в зените полета диск, подобно хмельному забулдыге, шатающемуся от стены к стене, изменил направление. «Чечевица» из бронзы накренилась — «Хаа-ай, гроза над морем, хаа-ай, бушует Тартар…» — забирая правее…

И ударила по западным трибунам.

Персей ринулся туда за миг до вопля. Улыбки, песня, самолюбование — все исчезло, как не бывало. По стадиону несся сын Зевса, Убийца Горгоны. Он бежал так, как здесь еще не бегали. Зрителям даже померещилось, что Персей вот-вот взлетит навстречу убийственному диску, приняв удар на грудь. Бронза мертвая столкнется с бронзой живой, и диск разлетится вдребезги. Герой успеет, спасет, исправит свою оплошность…

Зрители надеялись, и надежда умерла вместе с одним из них.

Старик лежал на сиденье, запрокинув голову. Край диска раздробил ему тазовые кости. Кровь хлестала из артерии. Двое мужчин, похожих на охранников, шагнули к старику — и остались на месте, когда Персей с разбегу упал на колени перед несчастным. Дискобол схватился за голову, раскачиваясь из стороны в сторону. Сейчас Убийца Горгоны походил на горького пьяницу, которого утром настигло жесточайшее похмелье.

Старик, еще живой, смотрел на героя, будто видел Таната Железнокрылого, прилетевшего исторгнуть старческую душу.

— Ты!.. ты…

— Акрисий! — ахнул кто-то сообразительный. — О боги!

И трибуны подхватили:

— Акрисия убили!

— Аргосский ванакт погиб!

— Пророчество! Сбылось!

— Боги, смилуйтесь…

Если это и был Акрисий — Персей не мог узнать его. Герой никогда в жизни не видел деда. Пророчество обещало Акрисию смерть от руки внука, и Акрисий боролся с судьбой, не брезгуя никаким оружием. Дочь, заточенная в подземелье, сундук, качавший на волнах юную Данаю с младенцем; сплетничали, что идею отправить Персея за головой Медузы — и ту серифскому басилею подсказал Акрисий, желая погубить внука любой ценой. Перед визитом в Аргос возмужавшего Персея он сбежал из города — во всяком случае, заявил об этом громче громкого. И вот — смерть подтвердила его ложь. От судьбы не уйдешь, как ни юли. Хоть беги, хоть притворяйся, что бежишь.

Судьба — опасный виночерпий. Ее чашу пьешь до конца.

— А теперь пусть юные господа посмотрят направо. Здесь мы можем видеть могилу Аргоса, сына Зевса и Ниобы, первой смертной женщины, с которой возлег Громовержец. Невежды полагают Аргоса основателем нашего города. Но мудрецы — о, мудрецы знают, что Аргос лишь дал городу свое имя, тогда как раньше сей град звался Форониконом. При Аргосе в наших краях расцвело земледелие…

Могила была не очень. Захудалая, скажем прямо, могила. Аргос — основатель или нет — заслуживал лучшего погребения. Сражай он чудовищ, земляки бы ценили Аргоса больше. Небось, разукрасили бы могилу по-царски. Все равно — нехорошо. Некрасиво. Даже если земледелие.

— Левее располагается храм Посейдона, именуемого Отцом Наводнений. В давние времена, споря с Герой за нашу землю, владыка морей залил Арголиду водой. Но милостивая Гера уговорила его отступиться. Благодарные аргивяне, похоронив утопленников, возвели Отцу Наводнений храм. Не забыли аргивяне и нашу заступницу — дальше мы видим храм Геры Цветущей…

Храм был лучше могилы. Двускатная крыша из плит мрамора. Резной треугольник фронтона: павлины, кукушки и цветущие гранаты. Над колоннами — водосточные желоба с мордами львов.

— А это что?

— Это провал, ведущий в земное чрево. Им мы любоваться не станем.

— А что делает эта старуха?

— Спускает туда горящую лампаду.

— Зачем?

— Смотрите под ноги, юные господа. Упадете — не выберетесь и с лампадой…

Раб-педагогос разливался соловьем. Он из кожи вон лез, живописуя достопримечательности Аргоса — не считая провала, темного во всех смыслах. Восхищение боролось в Амфитрионе с усталостью. Ночь под открытым небом аукнулась жесточайшей простудой. Ломило кости, в висках колотились злые молоточки; текло из носа. Мальчик крепился, не показывая вида. Еще запрут лечиться… Горячее молоко с медом, отвар тимьяна: бр-р-р! Дед, по счастью, мало интересовался самочувствием внука. Сразу по прибытии в Аргос молодежь — под охраной Эхиона — отправили на все четыре стороны, то есть гулять, а Персей заперся с аргосским ванактом.

— Перед храмом Геры мы видим еще одну могилу. Ее называют «Сестринской». Здесь погребены галии, морские вакханки. Их в Арголиду с островов привел Дионис Освободитель…

— Замолчи!

— Почему? — изумился раб. — Я только начал…

— В моем присутствии не произносят это имя, — Амфитрион выпрямился. Даже голову слегка попустило. — В нем есть божественный звук. А я и мой дедушка Персей не считаем Косматого богом. Придержи язык, если не хочешь беды.

Наградой мальчику был взгляд спарта Эхиона.

— Хорошо, — уступил педагогос. — Итак, тот, о ком шла речь, привел галий в наши земли. Твой дед Персей их истребил. Прах галий…

— Дедушка? А зачем галий похоронили здесь?

— В память и назидание, — раб воздел палец к небу. — Отсюда, мимо храма Деметры Пеласгийской и статуи Зевса-Изобретателя, мы выходим на рыночную площадь. На краю площади гости Аргоса могут видеть земляной холм. В нем захоронена голова Медузы, именуемой Горгоной…

— Что за бред? — возмутился Кефал. — Ты пьян?

Раб с достоинством промолчал.

— Голову Медузы великий Персей отдал Афине! Это известно всем!

— Невеждам всегда все известно. На то они и невежды. Но мудрецы — о, мудрецы знают, что Владычица[50] правила диким племенем ливийцев, сильно досаждая аргивянам. Персей убил ее, а голову привез в Аргос, желая показать горожанам.

— Зачем?

— Красиво, — раб пожал плечами. — И опять же, в назидание.

Площадь жила своей жизнью, мало заботясь соседством с холмом Медузы. Здесь продавалось и покупалось все, от соленой рыбы до нардового масла. Мухи роились над требухой; попрошайки — у места для судебных разбирательств. Покажи рынку ужасный лик Горгоны — спросят, почем товар, и посетуют на дороговизну. Едва держась на ногах, горя от обиды и болезненного жара, мальчик готов был кинуться в драку с аргивянами. Дедушка убил чудовище, а не дикую ливийку! Спасай их, дураков, а они…

— Еще одну голову Медузы, — раб не понимал, чем рискует, — мы с вами увидим дальше, возле храма Кефиса. Эта голова высечена из пентеликонского мрамора. Невежды утверждают, что она — дело рук циклопов. Но мудрецы — о, мудрецы знают…

Кривые улочки. Булыжник под сандалиями.

Колени дрожали от слабости.

— Сейчас мы выходим к храму Тихи, богини счастья. Если юные господа — игроки, советую принести жертву. За храмом расположена могила вакханки Хореи, убитой великим Персеем. Ее захоронили отдельно…

— Почему?

— Она была знатного рода. И очень хороша собой…

Кружилась голова. Хотелось лечь. Женщины, убитые дедушкой, преследовали Амфитриона. Куда ни плюнь, везде их могилы. В Аргосе, судя по всему, помешались на могилах. В Тиринфе никого не хоронят возле храмов. И гробницами не хвастаются.

— А это, юный господин, ваш исток. Я бы сказал, семейное чрево…

Чрево напоминало дурацкий провал. Спуск под землю, щербатые ступени. Мрак, притаившись внизу, дышал сыростью. У входа стоял портик. Деревянная колоннада подгнила, готова рухнуть в любой момент.

— Ты шутишь?

— Если спуститься, мы найдем чертог, обшитый медью. Там в девичестве жила Даная, мать твоего великого деда. Ванакт Акрисий заточил свою дочь, узнав, что она тайком сошлась с его братом Пройтом…

— Лжешь!

— Лгут торговцы, нахваливая товар. Мудрецам ложь противна. В Аргосе каждому известно, что Даная обожала своего отца. А Пройт был так похож на брата, что любовь девушки обратилась на него. В гневе Акрисий изгнал брата из города, а дочь вверг в узилище…

— Разумно, — кивнул Кефал. — Женись Пройт на племяннице, да роди она ему сына… Считай, подпилил бы ножки у Акрисиева троноса. Акрисий имел сыновей?

— Нет. Только дочь.

— Ну вот! Несчастный случай на охоте, и ванактом Аргоса становится Пройт! Брат-близнец покойного, женатый на дочери покойного, на днях родившей покойному внука…

Педагогос возликовал:

— Боги говорят твоими устами! Представляете ужас ванакта Акрисия, когда он узнал, что дочь понесла? В подземелье, под охраной? Нет, мудрецы знают, что Данаю посетил владыка богов… Но Акрисий-то был уверен, что отец ребенка — его подлый брат! Проник, лелея коварный замысел…

— А пророчество?

— Как же без этого? Ванакт не сомневался в пророчестве. Ребенок во чреве дочери грозил ему смертью. Ты сам сказал: несчастный случай на охоте…

Мальчик слушал, не вмешиваясь. Собственная жизнь, еще вчера бывшая цепью непреложных, однозначных событий, вдруг рассыпалась пригоршней сомнительных колец. Мама считает, что он впервые пошел в десять месяцев, папа уверен, что в год, а дедушка вообще не помнит… Мудрецы — о, мудрецы знают все! Спустя годы они сложат жизнь Амфитриона Персеида заново, да так, что и не узнать. Жалкие десять лет, и те рождают кучу сомнений. Что же говорить о долгой жизни дедушки Персея? Правда и ложь — песок между пальцами…

— …храм Пеона, божественного врача…

Голос раба жужжал надоедливой мухой. Отмахнуться бы, прихлопнуть! — да сил нет. Руки плетьми висят вдоль тела. Ноги шаркают, как у дряхлого старца. Все плывет, сливаясь в радужную пелену. Не мальчик — статуя с мраморными глазами. Статуя хочет в храм. Там, наверное, хорошо. Прохладно…

— Эй, что с тобой?

Эхион подхватил его, не дав упасть.

— Идти можешь?

Амфитрион кивнул. В голове снова помутилось. Зря он оставил во дворце шляпу. Ну, красная. Зато голову бы не напекло. Сейчас бы воды… Словно отвечая мольбе, от храма к мальчику уже шел Пеон, божественный врач. Так идет к берегу морская волна — плавно, текуче. Бог делался выше, ниже…

— Радуйтесь, уважаемые. Я Меламп, сын Амифаона, целитель.

Волна остановилась.

— По-моему, ребенок нуждается в помощи.

Нет, не Пеон. Темная борода колечками. Лицо смуглое, доброе. Морщинки в уголках глаз. Наверное, его Пеон прислал. Вместо себя. Сам не смог прийти…

— Ты болен, Амфитрион, сын Алкея.

— Я здоров, — мальчик шмыгнул носом.

— Ну да, конечно. Заночевали в пути?

— Ага…

— К утру костер погас. Ты продрог. Роса пропитала плащ…

— Откуда ты знаешь? И мое имя…

«Все-таки бог? — обожгла лихорадочная догадка. — Неужели?!»

— Я не говорил тебе, как меня зовут!

— Я не только излечиваю, — подмигнул ему Меламп. — Я еще и прорицаю.

Он приложил ладонь к пылающему лбу Амфитриона. Повеяло ветром с моря; пелена, застившая взор, исчезла. Ладонь переместилась на грудь.

— Что ты делаешь?

Эхион с подозрением смотрел на Мелампа. Целитель ответил спарту мягким, успокаивающим взглядом. Будто брата признал. Может, они родичи? Дальние?

— У ребенка жар. Я отведу его в храм и прогоню болезнь.

— Если с внуком Персея что-нибудь случится… Ты понял меня?

— Конечно же, случится, — улыбнулся Меламп. — Он выздоровеет.

Спарт кивнул:

— Хорошо.

— Ждите нас здесь.

И снова Эхион послушался. Хотя раньше Амфитрион был уверен: спарт слушается только дедушку Персея. По дороге к храму мальчик смотрел под ноги; вернее, на тень идущего впереди Мелампа. Тень струилась, как хвост. Солнце светит им в спину? Значит, тень должна падать вперед. А у Мелампа… Мысли плавились воском на огне, меняя форму. Тень, свет…

— Осторожней, не споткнись. Дурной знак.

В храме царила прохлада. На жертвеннике горел огонь. На стенах, под потолком — фрески. Пеон с чашей, Пеон со змеей, Пеон исцеляет богов и людей…

— Разденься. Ложись сюда.

Не на жертвенник, хвала богам! За алтарем стояло ложе из розового мрамора. Камень приятно холодил разгоряченное тело. Сняв с плеча холщовую сумку, Меламп извлек из нее две чаши из змеевика, зеленого с прожилками, связки трав, палочки темного дерева… Опустившись на колени, установил чаши на ближних углах алтаря; налил воды, добавил лекарств из флаконов. Не заботясь достать нож, прокусил себе запястье; вознес руку над чашей, дожидаясь, пока капля крови набухнет и упадет в зелье. Сейчас Меламп — силуэт в храмовом сумраке — был очень похож на бабушку Андромеду, когда та грозила Эмпузе. Защитник, уверился мальчик. Поделившись кровью, целитель бросил в пламя пучок трав.

Воздух наполнился пряным ароматом.

— Дыши глубже.

Амфитрион старательно засопел. Дышать стало легче, хлюпанье в носу прекратилось. Действует! Меламп тем временем молился — как песню пел. Когда он оказался рядом с ложем, Амфитрион не заметил. Звука шагов слышно не было, лишь слабый шелест. Окунув палочку в чашу, Меламп стал рисовать на груди мальчика какие-то знаки. Знаки жглись — приятно, без боли.

— Выпей. Все, до дна.

Теплый край чаши ткнулся в губы.

— По-хорошему, тебе следовало бы уснуть прямо здесь. А я бы позже истолковал твой сон. Бог в снах являет свою волю…

— Не надо!

Идея вещих снов разонравилась Амфитриону навсегда.

— Вот и я решил, что не надо. Если я усыплю тебя, твой бдительный страж прибьет меня, не смущаясь святостью места. Он из тех, кто сперва кусает, а потом думает. Ладно, обойдемся. К вечеру будешь здоров. Знаки смоешь утром.

И Меламп принялся буднично складывать сумку.

— Благодарю тебя, целитель!

Напыщенность слов смутила мальчика, и он закашлялся.

— Идем, герой, — рассмеялся Меламп. — Завтра сходи в баню. Кривой Гелен содержит отличные бани! А какая там парилка… Хочешь, я сам отведу тебя? В полдень?

— Хочу!

После ломоты тело казалось пустым. Не тело — амфора, из которой вылили все вино. В голове тоже царила веселая пустота. Какой там вечер! Он уже здоров! А ноги у Мелампа черные-черные. Как в смоле измазался.

Мальчик не удержался — хихикнул.

— Смешно? — целитель придержал шаг. — Тогда я тоже посмеюсь. Я Меламп, а твоего сына назовут Мелампигом. Не Черноногий, а Чернозадый. Это еще смешнее, правда? Твое же собственное имя… Ты и впрямь будешь иметь два выхода[51] из многих тупиков. Правда, ни один из них тебе не понравится.

— Видел? — заговорщицки прошипел Кефал на ухо спарту.

Оба спрятались в тени ближайшего портика. Трухлявое дерево колонн изъели жучки и оплел вездесущий плющ. Доски эпистелиона[52] рассохлись и растрескались. Стрелы солнечных лучей пробивали их насквозь. В резных капителях колонн, отчаянно чирикая, ссорились воробьи. Вниз сыпался мелкий мусор.

— Что?

В голосе Эхиона маслом по волнам растекалось безразличие.

— У Мелампа — тень! Не в ту сторону.

— Это не тень, — пожал плечами Эхион. — Это хвост.

— Хвост?! — на зрение юноша не жаловался. — Не вижу никакого хвоста!

— Ты и не должен видеть.

— А ты?

— Я — спарт. Меламп — нашего племени.

— Какого это — вашего?

— Змеиного.

— Но ты же человек?

— Следи за его походкой, — ушел от ответа Эхион.

В скользящем шаге Мелампа и впрямь чудилась змеиная повадка. Кефал уже видел такую походку, причем недавно… Юноша огляделся. Раб-педагогос, седалищем почуяв момент, увлек Тритона в сторону — и теперь превращал тирренца в записного мудреца. Тритон слушал, раскрыв рот. «Вовремя, — подумал Кефал. — При них спарт не стал бы откровенничать. Вот я — другое дело…»

— Это не тайна, — разрушил Эхион его претензии на избранность. — Многие знают, просто помалкивают. Ты в Афинах был? Басилея Эрехтея видел?

— Это мой тесть! — фыркнул Кефал. — Я на его дочери женюсь!

— Ну и как он ходит, твой тесть?

Так вот кто вспомнился Кефалу при виде Мелампа! Знакомая плавность движений, и ростом Эрехтей кажется то выше, то ниже… Верно истолковав молчание юноши, спарт подлил масла в огонь:

— Ты тень его видел?

На тень будущего тестя Кефал, признаться, внимания не обратил.

— Он никому не позволяет на нее наступать, — разъяснил спарт. — Как и его дед Эрихтоний. Я бы на их месте тоже не позволял.

— У них хвосты?!

— Правители Афин — из змееногих. У старого Эрихтония хвост все видели, да он и не скрывал. Нас еще по именам узнают[53]…

— А невеста моя? Боги, сжальтесь!

Представился кромешный ужас. Кефал с молодой женой на брачном ложе, гасит светильник, обнимает Прокриду… Он держит в объятиях гибкое, скользкое тело. Вместо бархатистой кожи под пальцами — холодная чешуя. Змеиные кольца оплетают юношу, сжимаясь; раздвоенный язык щекочет губы, скользит внутрь, проникая глубже…

— Ты не любишь змей? Дурачок! Из змей — самые лучшие жены!

— Врешь!

— Стройные, хладнокровные; никогда не ревнуют…

Орали под крышей воробьи, заглушая бормотание педагогоса. Тени домов скальными уступами громоздились по краю площади. Ослепительной белизной сиял храм Пеона. Все было, как раньше — и в то же время иначе. Мир сдвинулся с места и замер в нерешительности. Качнуться обратно? Двинуться дальше?! Практичная натура Кефала восставала против нового знания. Юноша уставился на Эхиона. Ноги спарта — жилистые, загорелые до цвета темной бронзы. Тень спарта — обычная тень. И падает, куда положено…

— Что ты высматриваешь?

— Твой хвост.

— У меня нет хвоста.

— Но ты сам сказал…

— Что?

— Что ты из змеиного племени!

— Я — спарт. Клык Ареева Змея. Бей!

Эхион выставил перед собой ладонь. «Зачем?» — хотел спросить Кефал, но вместо этого ударил. И завопил от боли в костяшках пальцев, ссаженных до крови. Словно он бил не по ладони, а по твердой кости.

Эхион пожал плечами:

— Говорю ж, зуб я. Откуда у зуба хвост?

— Я его не знаю, — сказал Персей. — Чего он хочет?

— Два города, — ответил Анаксагор, ванакт Аргоса.

— Зачем ему два города?

— Себе и брату.

— У него есть брат?

— Есть. Мне доносят, что вся деловая сметка досталась старшему. Младшему не хватило. Вот старший и заботится. Если удачный город, правитель может быть дураком.

— Похвальные чувства. В наше время братья норовят отгрызть у тебя яйца…

— Я ему отказал. И в первый раз, и сейчас.

— Он уже приходил к тебе?

— Да.

— Что он хотел?

— Город.

— Один?

— Тогда — один. Теперь хочет два.

Они сидели в ваннах — Тиринф и Аргос, герой и политик. Ванны, медную и терракотовую, разделяла решетка: лозы, гроздья, плющ. Иной усмотрел бы в этом намек, но Анаксагор, троюродный брат Персея, любил красивые вещи. Воды в ваннах не было. Мужчины лоснились от пота — каменный очаг раскалили заранее. Когда дым вышел, отверстие в своде потолка закупорили рабы, спустив крышку на бронзовых цепях. Сплетники злословили, что аргосский правитель изнежен, как феак[54] — моется каждый день, и даже теплой водой. Но сплетничали шепотом — правитель был мстителен, как Аполлон.

— Как его зовут?

— Меламп, сын Амифаона.

— И он берется излечить целую ватагу менад?

— Тех, кто выживет после лечения.

— Разумная оговорка. Так и я возьмусь лечить. Правда, вряд ли кто выживет.

— Вот и я усомнился.

— Сколько живых он обещал тебе? Двоих? Пятерых?

— Две трети от ватаги.

— Это совсем другой разговор.

— Уверен, он врет.

— Меламп… Он из Фессалии?

— Да. Сейчас живет в Пилосе. Врачует и прорицает.

— Почему ты не послал гонца ко мне в Тиринф? В Аргосе — эпидемия безумств, а ты молчишь…

— Истребить их никогда не поздно. Во всяком случае, так я думал раньше. Бывало, что женщины возвращались. Я надеялся…

— Кто-то из твоей семьи?

— Дочери. Все трое.

— Меламп… Это он похоронил змею?

— Да. Дети забили гадюку камнями. Меламп похоронил змею под алтарем Реи, Матери Богов, и выкормил сирот-змеенышей. В благодарность те облизали ему уши. Теперь Меламп понимает язык зверей и птиц.

— Больше они ему ничего не облизали?

Анаксагор смеялся долго, со вкусом. Когда банщик вылил ему на голову шайку холодной воды, ванакт простонал: «Еще!». На теле Персея не дрогнул ни один мускул — с равным успехом водой могли окатить статую. Банщик стал натирать Анаксагора душистой пастой. Помощник банщика трудился над Убийцей Горгоны, вместо пасты взяв мыло из золы и козьего жира. Здесь знали, что Персей не терпит благовоний.

— Где бродят вакханки?

— Северней, в горах. Они заняли перевалы, включая Трет. Буйствуют, нападают на путников. К ним прибиваются сатиры и кентавры. Дороги стали опасны, Персей. Телеги не идут мимо Немеи; пешие боятся обогнуть подножие Апесанта.

— Апесант? Вернувшись с запада, я принес там жертву моему отцу.

— Сейчас там восхваляют Косматого. Микены, где сидит твой сын, уже страдают от недостатка продовольствия. Скоро начнется голод.

— И ты отказал Мелампу?

— Убей вакханок, и нам не придется дарить земли чужаку.

— Там твои дочери.

— Я уже похоронил их в сердце моем.

Банщик с помощником взялись за скребницы. Мужчины в ваннах молчали. Ни слова не было сказано, пока их терли мочалками из стружек, обливали водой и умащали елеем. Лишь в соседней комнате, глядя, как банщик надевает на господина хитон, Персей произнес:

— Мы давно знакомы, Анаксагор. Ты — сын моего дяди.

— Да, — кивнул Анаксагор.

— Моего лучшего друга, если у такого, как я, могут быть друзья. У меня нет причин не доверять тебе. Если бы когда-нибудь…

— Знаю. Ты бы взял Аргос штурмом, а меня зарезал бы на пороге моего дома.

— Я уже брал Аргос штурмом.

— Я всегда помню об этом. И люблю тебя, как брата. Можно, я задам тебе вопрос?

— Спрашивай.

— Ты уверен, что Косматый — не бог?

— Да. Однажды боги клялись Стиксом никогда не вмешиваться в мою жизнь. Он — вмешивается. Значит, он не бог.

— Тогда почему Олимп не покарает Косматого?

Персей ответил не сразу.

— Ты не допускаешь, — наконец сказал сын Зевса, — что ему Олимп дал такую же клятву?

Анаксагор блаженно потянулся. Против ожидания, ничего не хрустнуло — тело, распаренное в бане, сделалось мягче пуха. Взгляд ванакта прогулялся по двору — с ленцой, как сытый зверь — и словно наткнулся на препятствие. Анаксагор скривился. Казалось, он раскусил зеленую оливку с ветки.

— Это Меламп. Легок на помине…

— Почему он сопровождает моего внука?

— Не знаю.

Персей махнул рукой спарту. Выслушав доклад, кивнул.

— Я хочу знать, что он предлагает.

— Я уже говорил…

— От него. Лично.

— Пустая трата времени, — вздохнул Анаксагор. — Лекарь против Косматого? Пусть даже лекарь — провидец, а Косматый — не бог. Ладно, если ты так желаешь…

Повинуясь его жесту, рабы установили три ложа и столик. Сюда же принесли чаши, кратер с заранее разбавленным вином — и кувшин елового пива. Пиво, напиток бедняков, Убийца Горгоны с недавних пор предпочитал вину. Зная его вкусы, дворцовые пивовары всегда держали наготове пифос-другой, куда добавляли меда для сладости и чуть-чуть плюща. Эхион увел молодежь, а темнобородый целитель с достоинством взошел под сень портика.

— Ты намерен излечить вакханок? — без обиняков спросил Персей.

— Да.

— Как?

— Твоим способом.

— Рискуешь, фессалиец. Я не расположен к шуткам.

— Ты гоняешься за вакханками по горам. Я поступлю так же.

Взгляды целителя и героя встретились. Прислонившись к колонне, Меламп улыбался. Поединок длился недолго — миг, другой, и целитель отвернулся. Но улыбка по-прежнему не покидала его лица.

— Что свело тебя с моим внуком?

— Болезнь. Сейчас твой внук здоров.

— Продолжай.

— Мы будем гнать их без остановки. Сменяя друг друга, давая отдых новым загонщикам. К концу вакханки будут валиться с ног от усталости. Безумие — жарко пылающие дрова. Но мы разведем такой огонь, что никаких дров не хватит.

— Не все выдержат длительный бег.

— О да, — безмятежно согласился Меламп. — Жертвы неизбежны.

— Те, кого ты лечил, умирали?

— Случалось.

— Продолжай.

— Я хочу пива.

— Может, вина?

— Если жалко пива, тогда вина.

Занять место на ложе целитель не спешил. Взяв из рук раба чашу с красно-коричневым, пенящимся напитком, он сделал глоток. Под портиком запахло летним днем и сосновым бором. Легкий аромат солода уловил бы лишь большой знаток. Пена хлопьями украсила бороду и усы Мелампа.

— Далее, — пена дрогнула, — последует оргия. К этому времени вакханки должны быть опустошены. Вымотаны до предела.

— Оргия? — Персей попробовал слово на вкус.

— Да.

— Для оргии нужны мужчины. Вакханки порвут их.

— Мужчинам придется сделать вид, что они тоже поклоняются Косматому. Тирсы, плющ, вино. Эван эвоэ, Вакх! Женщины примут их за своих.

— Допустим… Дальше?

Меламп повел плечами, сменив позу:

— Обряд, снадобье и холодная вода. Рядом должен быть ручей или река.

— Твой брат сможет править городом?

— Смотря каким. Мидеей или Сикионом — нет. Клеонами или Немеей — да. Кроме того, я всегда помогу брату добрым советом.

— Как ты заставишь женщин принять снадобье?

— Подмешаю в вино.

— А вода?

— Они сами прыгнут в реку. Мужчины потом их вытащат.

— Тех, кто выживет?

— По моим расчетам, выживут две трети.

— Не так уж плохо. До сих пор я убивал всех. Тебе понадобятся люди?

— Твои Горгоны. И аргосские юноши. Очнувшись, женщины должны увидеть знакомые лица.

— Почему ты похоронил ту змею? Почему выкормил ее детей?

Персей подошел к целителю вплотную:

— Надеялся на награду, да?

— А ты не хоронишь своих родичей? — спросил в ответ Меламп. — Не даешь приюта их детям? Я был о тебе лучшего мнения, герой. Та змея была моей сестрой. Ее сыновья — моими братьями. Что здесь удивительного?

— Ничего. Думаю, два городка в Арголиде — разумная плата за услуги хитроумного фессалийца. Ты слышал меня, ванакт Аргоса? Я пошлю за своими людьми. Завтра к вечеру Горгоны будут здесь.

— Я хочу еще пива, — улыбнулся Меламп, сын Амифаона.

— Я — Персей!

— Нет, я!

— Я первый сказал!

Протирая закисшие со сна глаза, Амфитрион выбрался во двор. Запнувшись о порог, он больно ушиб палец. Хорошо, никто не видел — засмеяли бы. Это все из-за вчерашней болезни. Надо в баню сходить. Мальчик задрал голову, дыша полной грудью. По небу, гонимая ветром, в панике неслась стайка облаков. Тени бежали по двору, играя в догонялки. А двор был такой же, как в Тиринфе. Беленые стены, портики… С тупым хряском врубался в бычью тушу топор мясника. Рабы, кряхтя от натуги, тащили пифос размером с Олимп. Судя по форме пифоса, гончар перед работой успел славно хлебнуть.

— Какой из тебя Персей?!

— Такой!

— Спорим, даже голову показать не успеешь?

— Спорим!

На дубовой колоде сидел аргосец — одногодок Амфитриона. Он строгал ножом упрямую деревяшку. Места на колоде с избытком хватало на двоих.

— Радуйся! Я Амфитрион, сын Алкея.

Аргосец хмуро отмалчивался.

— Тебя как зовут? — упорствовал тиринфский гость.

— Леохар, сын Гобрия.

— А чего ты не в палестре?

— У вас в палестру со скольки берут?

— По-разному. Меня с девяти взяли.

— Везет… У нас — с двенадцати.

— Играть будешь?

— Нет, — отрезал Леохар. — Не хочу.

— Я тоже.

Леохар впервые взглянул на соседа с интересом. Тем временем игроки заняли исходные позиции. «Кто Персей, — размышлял мальчик, следя за ними, — понятно. А где же Медуза?» Вперед выступил дылда, который спорил с Персеем. В руке он сжимал деревянный меч.

— Андромеда — моя невеста! Уходи, чужак!

— Я спас ее от чудовища!

— Тогда — умри!

«Это Персей у Кефея, — дошло до мальчика. — Дедушка спас бабушку Андромеду, и ее папа Кефей обещал дочь дедушке в жены. Но тут явился знатный эфиоп с друзьями, и заявил, что бабушка — его невеста. Дедушка убил их всех и женился на бабушке…»

Дома почему-то в такое не играли.

— Смерть!

— Смерть белому!

Дылда с соратниками бросились на Персея. Сейчас, уверился Амфитрион, они изрубят его на куски. От такой толпы не отмахаешься. Однако аргосский Персей оказался на диво вертким. Он скакал обезумевшим козлом, вынуждая врагов мешать друг другу. Катался по земле, прыгал, а когда его загнали в угол — выхватил из сумки на поясе голову Медузы! Амфитрион чуть не заорал с перепугу. Померещилось — настоящая! Да ну, блажь. Эта мелкая, и кудри-змеи из смоленой пакли…

— Окаменели!

Нападающие замерли — кто как был. На взмахе меча, с ногой, поднятой для шага; кто-то упал и «окаменел» лежа. Амфитрион дал себе зарок научить приятелей-тиринфян. А то все Медуза да Медуза… Тут выяснилось, что в камень превратились не все. Кое-кто успел отвернуться. И едва Персей убрал голову в сумку, хитрецы набросились на героя. Схватка возобновилась с новой силой.

— Окаменели!

После третьей демонстрации головы живых не осталось. Персей победно оглядел ряды статуй — и из-за колонн ближайшего портика с гиканьем выскочила засада.

— Окаменели!

— Три раза!

— Три раза было!

— Голова сдохла!

— Смерть Персею!

Амфитриону даже обидно стало. Всех победил, прямо как дедушка, и вдруг эти… Нечестно! Ну и что, что игра…

— Весьма поучительный финал!

Увлечен зрелищем, мальчик не заметил, когда на колоде, между ним и Леохаром, уселся болтливый раб-педагогос.

— Верная тактика и резерв в засаде — это путь к победе.

Возразить было нечего.

— Если верить невеждам, великий Персей, сражаясь за руку прекрасной Андромеды, истребил более двухсот человек. Но мудрецы — о-о, мудрецы…

— Двести человек? — Амфитрион с презрением цыкнул через губу. — А тысячу не хочешь? Горгона всех в камень! Целую армию!

— И все же, — упорствовал раб, — я бы отнесся к этой версии с недоверием. Разве привел бы жених Андромеды две-три сотни воинов из опасения перед одним человеком? Тем более, Персея у эфиопов никто не знал…

— Ничего, — буркнул мальчик. — Не знали, так узнали.

— Вот! Я слышу голос мудрости! Кроме того, во дворце Кефея не нашлось бы зала, способного вместить такую прорву народа. Однако в нашей истории есть немало и других темных пятен.

— Это каких же?! — ощетинился Амфитрион.

— К примеру, Андромеда, дитя эфиопского племени, должна быть черна кожей. Зря, что ли, эфиопов зовут Людьми-с-Обожженным-Лицом? А твоя достопочтенная бабушка…

Ответ Амфитрион знал с младенчества:

— У эфиопов царского рода кожа светлее, чем у их подданных!

— Допустим. Но сам брак Персея и Андромеды выглядит еще более удивительным! Кефей, отец Андромеды, имел трех братьев. Ими были Феней — жених Андромеды, убитый твоим дедом — Эгипт и Данай. У Эгипта был сын Линкей. Таким образом, Андромеда — двоюродная сестра Линкея. Запомним сей факт.

Раб сделал паузу. Подтверждения он не ждал — всего лишь набрал воздуха для очередной тирады. Но Амфитрион машинально кивнул. Сестра. Двоюродная. И что, небо упало на землю?

— Линкей родил Абанта, Абант родил Акрисия, Акрисий родил Данаю. Твой дед Персей — сын Данаи и Зевса. Улавливаешь?

Мальчик долго молчал, подсчитывая в уме. Дважды он сбивался, но упрямо начинал заново. Имена и степени родства путались, разбегались мышами по полу. Стоило титанического труда изловить их и посадить в клетку разума.

— Выходит, моя бабушка моему дедушке…

Он прикинул еще разок. Ошибка исключалась.

— Пра-пра-бабушка?

— Мудрость! — возликовал педагогос. — Великая мудрость снизошла к нам!

— Чепуха! Бабушка тогда давно умерла бы!

— Невеждам это без разницы. Но мудрецы — о, мудрецы знают, как трудно взять женой собственную пра-пра-бабушку! Это доступно лишь бессмертным богам. А еще мудрецы отмечают, что в нашей истории имеет место странное совпадение имен. Ибо мы видим несомненное сходство в именах Медузы, убитой Персеем, и Андромеды, взятой героем в жены[55]. В ряде толкований оба этих имени звучат как «Владычица». Но если Медуза — просто Владычица, то Андромеда — Владычица Мужей, что дает нам основания…

— Заткнись! Замолчи!

— Ты чего кричишь? — спросил дедушка Персей. — Голова болит?

Мальчик огляделся. Хитрый раб предусмотрительно удрал.

— Н-нет…

— Тогда идем, — велел Персей. — Не отставай.

— Запомни это место…

Они шли по стадиону, дед и внук, как ранее шли пешком через весь Аргос. На них глазели. Мальчик стеснялся, мужчина был равнодушен. Мимо домов, храмов, лавок; между Аспидом и Лариссой, двумя холмами, увенчанными парой акрополей; и вот — мимо трибун, вырубленных в склонах других, дальних холмов. Казалось, на них глазеют по-прежнему. Стадион пустовал — ни души. Лишь тени давно умерших зрителей выбрались из глубин Аида. Хлебнув жертвенной крови, они на краткий миг вернули себе память — да, это Убийца Горгоны, как же он постарел, мы помним, о, мы помним его молодым…

Кипарисовый столб — старт бегунов. Второй столб — середина пути. Третий — финиш. Он возвышался у «пращи», напротив судейских мест. Столб украшала надпись «Поверни!» — руководство тем, кто бежал двойную дистанцию. Остальные столбы гласили: «Спеши!» и «Держись!»

«Спеши! — думал мальчик. — Не то опоздаешь стать героем…»

«Поверни! — думал мужчина. — Оглянись, и увидишь начало пути…»

«Держись!» — шептал стадион обоим.

Мальчик понимал, что он не первый, кого дед приводит сюда. Здесь бывали папа Алкей, дяди Электрион и Сфенел… Мальчик не догадывался, что он все-таки первый. Остальных Персей брал на состязания, когда трибуны гудели от приветственных кликов. Пустой стадион он берег для внука — этого внука — сам не зная, почему. Дыхание тайны — для Амфитриона Персеида.

— Я стоял здесь…

Мальчик со всех ног кинулся к постаменту для дискоболов. Залез, примерился, взмахнул рукой. Чего-то не хватало. Ах, да — он спрыгнул, взял камень и опять забрался наверх. Эй, Гелиос! Берегись — зашибу! Говоря по чести, камень улетел не слишком далеко. Разочарован, Амфитрион бросил еще один камень, затем — еще…

— А он сидел тут…

— Кто?

Персей не ответил. Готовясь к новому броску, Амфитрион вдруг понял: кто! Рука стала мертвой. Камень упал на землю. Но дед сделал жест, словно поймал «диск» в полете. Мальчик представил, как чечевица из бронзы сокрушает дедову плоть, как он сам несется к трибунам, не в силах перехватить удар судьбы… Чужое прошлое ударило в голову неразбавленным вином. Понеслись в хороводе скамьи, колонны, столбы. Присев на край постамента, чтоб не упасть, Амфитрион боролся с дурнотой. Никакой целитель не помог бы ему в этой борьбе.

— Запомни это место, — повторил Персей. — Здесь началась моя война с Косматым. Тридцать лет назад. Я не знал тогда, что это война.

— Война?

Их разделяло пространство: от «пращи» до западных трибун. Их разделяло время: сорок один год. Их разделял опыт: гора и песчинка. И все равно Амфитрион впитывал слова деда, как сухая земля — воду. Видел тоску на его лице. Чуял кислый запах старости. Грайи, богини дряхления, бродили вокруг Убийцы Горгоны — убийцы их сестры! — боясь приблизиться на расстояние удара.

— Вон там, — палец деда указал в дальний конец стадиона, — храм Аполлона. Я был в храме, когда пришел Косматый. Я только что вернулся с запада. Он уходил на восток. Потом болтали, что я метал диск, будучи во хмелю. Это ложь. Просто Косматый говорил со мной наедине. Недолго, но этого хватило…

— Радуйся, брат.

— У меня нет братьев. Я один у матери.

— Зато не один у отца. Радуйся, Персей, сын Зевса и Данаи Аргивянки! Я — Дионис, сын Зевса и Семелы Фиванки.

На смертных с высоты пьедестала глядел Аполлон, сын Зевса и Лето Гонимой. Прекрасный лик бога портила брезгливая гримаска. Скульпторы утверждали, что как ни старайся, без гримасы не обойтись. Такова воля Аполлона; а может быть, характер. У ног статуи одуряюще пахли свежие венки — лавр, сельдерей, гиацинты.

— Чудесные цветы…

Дионис взял гиацинтовый венок, поднес к лицу. Надел, не смущаясь отнять у бога его приношение. Похожий на девушку, с жестами, плавными, как волна на рассвете, он был полной противоположностью хмурому атлету Персею.

— Ты знал его?

— Кого?

— Гиацинта. Правда, что этот спартанец был красивей меня?

— Не знаю. Мы не встречались.

Гиацинта, возлюбленного Аполлона, убил бог, неудачно метнув диск. Говорить об этом в предверии состязаний Персею не хотелось. Душно, подумал он. Надо выйти наружу. Дионис загораживал ему дорогу.

— Говорят, ты убил Медузу?

— Говорят.

— Не поделишься опытом?

— Нет.

— Братья должны делиться последним. Я бы отдал тебе все. Хочешь меня?

Персей молчал.

— Завтра я ухожу на восток, брат мой. Ты принес голову Медузы, я иду за головой Реи, Матери Богов. Наш отец мудр — есть головы, которые лучше рубить чужими руками. Тебе дали серп Крона, меня тоже вооружили на славу. Ты старше, и уже достиг цели. Дай мне свое знание! Облегчи мой путь…

На миг в женоподобном облике Диониса проступил ребенок. Пухлый мальчишка снизу вверх глядел на героя. Уверенность, что герой не откажет в просьбе — будь это просьба достать звезду с неба! — гордость за старшего брата, могучего и отважного… Взгляд кружил голову сильнее вина. Я не могу, думал Персей, гоня хмель. Не имею права. Клятва за клятву. Олимп клялся не вмешиваться в мою жизнь. Я клялся сохранить в тайне правду о моем походе. Если я солгу, завтра солжет Олимп. Серп Крона не выстоит против отцовского перуна. Он лазутчик, этот красавчик. Его послали испытать мою стойкость.

— Уходи. Мне нечего сказать тебе.

— Жаль. Что ж, однажды я вернусь. Посмотрим, как тогда брат встретит брата.

— Ты грозишь мне?

— Мне ли, бродяге, грозить Убийце Горгоны?

Забыв вернуть венок Аполлону, Дионис шагнул к выходу. Когда он уже стоял на пороге, Персей не выдержал. В конце концов, Убийце Горгоны было далеко до зрелых лет. И странный хмель все еще бродил в его крови.

— Погоди! Ты сказал, что тебя вооружили… Чем?

Дионис рассмеялся:

— Рядом со мной сходят с ума. Что, хорош меч?

Носились птицы над стадионом. Топорщились розовые перья облаков. Таяли тени на трибунах, утрачивая память. Не смущаясь, как маленький, внук прижался к деду. Дед был твердый и горячий. Мальчик не понял и половины того, что рассказал ему взрослый. Взрослый не рассказал и трети того, что произошло на самом деле. Но оба молчали, смотрели в небо, и камни, брошенные судьбой, пролетали мимо цели.

— Он свел тебя с ума, — наконец сказал Амфитрион. — И ты промахнулся. Ты убил диском своего дедушку. Да, Косматый — враг.

Персей обнял внука за плечи:

— Не думаю, что он хотел лишить меня рассудка. Он делает это так же, как я бью — не размышляя. Рядом со мной опасно находиться. Рядом с Косматым — опаснее. Друг ты ему или враг — разницы нет. Мы оба родились такими.

— Тебя боялись на Серифе?

Убийца Горгоны ответил не сразу. Он подставил лицо солнцу, вспоминая детство, проведенное на острове Сериф. Море, скалы, рыбья требуха. Нищета. Беззащитный ублюдок, выброшенный волнами на берег. Законная добыча всех серифских мальчишек. Драки без конца. Позднее, когда мать сошлась с правителем острова — мишень для стрел ревности и зависти. Снова драки. Это длилось недолго — до тех пор, пока он не начал убивать.

— Да. Они были счастливы, когда я ушел на запад.

— Наверное, многие были счастливы, когда Косматый ушел на восток…

— Не знаю. Я не был счастлив. Когда я понял, кто явился причиной моего предательского опьянения… Я чуть не бросился в погоню. Меня удержала лишь необходимость очиститься. Убийство родича — тяжкая ноша. Меня очистил в Тиринфе мой дядя Мегапент. Догонять Косматого было уже поздно.

Мальчик кивнул, думая о своем.

— Не бойся, дедушка, — сказал он. — Я никогда тебя не убью!

— Ты и не сможешь, — ласково ответил Персей.

И вновь стал прежним — бронзовым.

— Ты возвращаешься домой, в Тиринф. Сегодня или завтра — я еще не решил. Тебе выделят охрану. Эхион и Тритон останутся со мной. Кефал — тоже.

— А состязания?!

— Состязания отменяются. По меньшей мере, откладываются. В Аргосе беда. Ты знаешь о здешних вакханалиях? Когда прибудут мои Горгоны, я пойду в горы. Ничего, не горюй. На твой век хватит состязаний.

Мальчик не слышал. Обида высекла из глаз слезы. «Я убью тебя! — читалось на лице Амфитриона. — Ты, бесчувственный, злой старик… Предатель! Я убью тебя!»

«Ты не сможешь», — без слов отвечал Персей.

В храме Пеона царил привычный сумрак. Сюда мало кто приходил. Даже жрец, глухой старик, прибирал в храме через два дня на третий. Аргосцы не доверяли богу-врачевателю у себя дома. Иное дело съездить на Кос или в Эпидавр! Там тебе и крытые галереи для снов, ниспосланных божеством, и мастера-толкователи, и священные змеи в гадючнике из черно-белого мрамора; прогулки в сосновой роще, статуя из золота и слоновой кости… А у нас? Убогая халабуда, да идол кипарисовый. Вон, уши древоточцы сгрызли — стыдоба!

Нет, дома не вылечишься. Дома даже не помрешь как следует.

— Не обижайся на них, — сказал Меламп статуе. — Они как дети. Для них за морем все снадобья — медовые. Когда Зевс дал им здоровье, оно показалось им тяжелым. Они навьючили его на осла. Стоит ли удивляться, что глупый осел отдал их здоровье змее?

Статуя нахмурила брови — странная игра теней.

— Если бы ты бил их посохом, они бы любили тебя от всего сердца. Вон, Аполлон разит их мором, а какой они ему храм отгрохали? Лучший храм Аргоса! И назвали верно — в честь Аполлона Волчьего…

— Я тебя недооценивал, — сказали от дверей. — Ты умный человек.

— Я умный, — согласился Меламп. — Радуйся, ванакт. Я ждал тебя.

— Здесь?

— А где еще? Если ты захочешь побеседовать со мной с глазу на глаз, ты не станешь звать меня во дворец. Ты придешь сюда, в тишину и забвение. Опять же, намек — как врач легко умертвит больного, оставшись безнаказанным…

— Так и правитель легко накажет врача, если тот забудет свое место. Верно?

— Не забывай, я прорицатель. Я вижу скрытое.

— Тогда, — Анаксагор встал за спиной Мелампа, скрестил руки на груди, — ты знаешь, о чем я тебя спрошу. Что ты ответишь?

— Да, да и нет.

— Я люблю шутки. И не люблю шутников.

— Какие шутки, ванакт? Ты задашь мне три вопроса. Ответы будут: да, да и нет.

Не оборачиваясь, Меламп жестом указал Анаксагору на мраморное ложе. Тот присел, не чинясь. Меламп же примостился на краю постамента, рядом с посохом Пеона — сучковатым, похожим на обычную дубину. Посох обвивал змей — мощный, головой касающийся руки бога.

В пасти змей держал шишку сосны.

— Начнем с начала, — сказал Анаксагор. — Мне донесли, ты год просидел под замком у басилея Филака. За что он посадил тебя в темницу?

— Я добывал жену моему брату.

— А я слышал, что за воровство.

— Можно сказать и так, — согласился Меламп.

В бороде целителя путалась улыбка — змейка в траве.

— Должно быть, это хорошо — любить своего брата. Меня боги обошли этой милостью. За что ты любишь брата? Он полезен? Послушен?

— Биант хороший. Честный. И обычный.

— А ты, значит, плохой, подлый и необычный?

— А ты, ванакт? Многие ли могут сказать о себе то, что я сказал о моем брате Бианте?

— Это и есть твои «да, да и нет»?

— Ты еще не задал мне вопросы, ванакт. Так, пустые разговоры.

Из щели выскочила мышь. Взобравшись на алтарь, она вцепилась в иссохшую лапку петуха — чье-то приношение. Змей, обвивший посох, мышку не пугал. Не устрашила ее и змейка-улыбка. Целитель повернулся к мышке, и под взглядом Мелампа зверек превратился в изваяние. Лишь подергивался кончик хвоста. Да сдавленный писк, полный предсмертного ужаса, огласил храм.

Меламп закрыл глаза, и мышь удрала.

— Хорошо, спрашиваю, — Анаксагор с интересом следил за мышью, пока та не скрылась из виду. Самообладанию ванакта мог позавидовать любой идол. — Я хочу, чтобы один человек не вернулся из вашего похода.

— Не вернется много людей, ванакт. Я же предупреждал: треть вакханок погибнет.

— Не притворяйся глупцом. Речь идет об одном человеке. Одном великом человеке.

— Насколько великом?

— Арголида устала от его величия. Арголида спотыкается под его тяжестью. Мы препочитаем мертвых героев. Ты в силах облегчить нам ношу, целитель?

— Да, ванакт. Мое первое «да».

— И ты не боишься говорить это здесь, в храме бога-врачевателя?

— А ты не боишься предлагать мне это здесь, в храме божественного лекаря?

— Я намерен излечить свою землю. Где, как не здесь?

— Я берусь за лечение. Мое второе «да», ванакт.

— Без колебаний? Без угрызений совести?

— Если я откажусь, я не получу мои два города. А если и получу, ты отравишь жизнь мне и моему брату. У тебя хватит яда на нас двоих. Верно?

— И снова повторю: ты умен.

— Я знал, что ты предложишь мне. Были колебания, были и угрызения. Все прошло, ванакт. Холодный, скользкий расчет. Я сделаю то, что ты хочешь. Ты дашь мне то, чего хочу я.

— Ты не боишься, что позже я захочу избавиться от тебя?

— Нет, ванакт. Вот они, мои да, да и нет.

Тени коверкали лицо статуи. Бог был раздражен услышанным. Согласно обычаям, на священной территории Пеона никто не имел права рождаться или умирать. Рожениц выносили за храмовые пределы, так же поступали с теми, у кого началась агония. Сейчас в присутствии божества рождался договор о смерти.

— Как ты намерен действовать? Яд?

— Оружие целителей — зелье. Яд — оружие змеи. Я владею и тем, и другим. Если Персей обезумеет, если он кинется истреблять аргивян и своих Горгон — кто заподозрит отравление? Нет, героя покарает божественный тирс Диониса. В это поверят без доказательств.

— Он умрет после ложной вакханалии?

— Нет. Зачем?

Взгляд, брошенный Мелампом на статую, говорил: я знаю обычаи.

— Твой ум острей моего, — признал Анаксагор. — После такого Персей будет проклят людьми. Изгнан из Аргоса, Тиринфа и Микен. Вряд ли кто-то согласится очистить его. Я, во всяком случае, не возьмусь. Убийца Горгоны — бродяга, раздавленный проклятием людей и осуждением богов… Ты — змея, друг мой Меламп.

— Благодарю, ванакт.

— Скажи, прорицатель… Нам удастся наш замысел?

— Я не вижу своей судьбы.

— Жаль.

— Но я вижу, что ты останешься ванактом Аргоса. В любом случае. Это тебя устраивает?

— Вполне, — кивнул Анаксагор.

Из трех дорог, начинавшихся от Дирасских ворот, та, что вела на Тегею, имела самый неприглядный вид. Не дорога — каменистая тропа, ведущая в горы. На повозке по такой пробираться — сущее наказание. Да и пеший замается ноги бить. Тем не менее, одинокий путник без колебаний выбрал Тегейскую. Вскоре городские стены скрылись из виду, а человек все шагал и шагал, упрямо и целеустремленно. Он спешил, едва сдерживаясь, чтоб не сорваться на бег.

Казалось, он спасается от погони, хотя никто его не преследовал.

Обогнув подножие Ликоны — Волчьей горы — человек остановился передохнуть в тени двух сросшихся кипарисов-близнецов. Стащил с головы шляпу, утер пот со лба. Как два дерева, давшие ему приют, походили друг на друга, так и сам путник лицом и телосложением напоминал Мелампа, сына Амифаона. Разве что крепче телом, и лицо простака — без тени мудрости, покрывшей морщинами чело прорицателя. Впрочем, сейчас на лбу Бианта залегла глубокая складка, усиливая сходство с братом.

Он извлек из сумки косматый мех, полный вина. Приложился к нему, утер губы. Рубиновые капли, оставшиеся на ладони, напоминали кровь.

— Ты умный, брат. Умнее меня.

Кипарисы зашептали, соглашаясь.

— Я всегда тебя слушался. Но так нельзя. Нельзя!

Крик, эхом отразившись от скал, заметался меж темно-зелеными копьями деревьев, взбегавших к вершине горы.

— Я клялся. Я сдержу слово. Никому из людей…

Вернув мех в сумку, Биант глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду, и, нахлобучив шляпу, двинулся дальше. Словно боялся, что решимость в последний миг оставит его. Впереди открывался вид на гору Хаон. Брат Мелампа держал свой путь к ней.

Тени облаков неслись по склонам. Мнилось — горы, как корабли, плывут в бирюзовом море неба. Медвяно благоухали заросли тамариска, неся розово-сиреневую пену соцветий. Хор цикад и кузнечиков выводил извечный гимн Гелиосу. Издалека доносилось журчание водного потока. Путник миновал гранатовую рощу, чьи плоды еще не налились багрянцем зрелости; нырнул под ветви старой оливы, свисавшие до земли. Шум воды стал отчетливей. В нем различались переливы и всплески, звонкая дробь капель и бурный рокот. Краткий бег по камням — ступеням, ведущим в жилище чудовища — и путнику открылись шесть потоков, что вырывались из недр горы. Здесь подземная река Эрасин, текущая в утробе матери-Геи, являла себя людям.

Меж двух ближних потоков темнел скальный уступ, на котором примостился жертвенник. Именно он был целью Бианта. Оглядевшись, брат Мелампа приметил зонтик гиганта-фенхеля, одиноко торчавший на краю масличной рощи, срезал его под корень и очистил ствол от веточек. Плющ тоже нашелся без труда. Гибкая плеть не желала держаться — пришлось воспользоваться ниткой, выдранной из хитона. Шишку пинии Биант предусмотрительно подобрал по дороге.

Все, тирс готов.

Легко, без разбега, он перепрыгнул узкий поток и встал над жертвенником. По краям алтаря виднелись полустертые знаки. Разобрать их Биант даже не пытался. Он и так знал: это древний жертвенник Реи, Матери Богов. Здесь давно не приносили жертв. Наверняка в округе есть тайные алтари Диониса, но Биант не имел времени для их поисков. Он надеялся, что Рея простит его, а Дионис — услышит. Ничего другого ему — предателю — не оставалось.

Тирс удалось воткнуть в расщелину за алтарем. Из сумки явились мех и медный ритон[56]. Биант до краев наполнил ритон вином; замер, собираясь с духом.

— Эвоэ, Вакх! Эван эвоэ!

Он плеснул на алтарь красной влаги — так, чтобы попало и на тирс.

— Услышь меня! Пожалуйста…

Плеснул еще раз. И еще.

— Я не жрец, и не обучен таинствам. Но я принес тебе лучшее вино. Крепкое, настоянное на травах. Торговец уверял, что оно достойно богов. Тебе понравится!

Ритон опустел. В доказательство своих слов Биант отхлебнул из меха. Гремел набат потоков, извергавшихся из скалы. В воздухе висела водяная пыль. Семицветная радуга выгнулась над жертвенником. Знамение? Вряд ли. Тут, небось, всегда радуга…

Сетуя на свое тугоумие, Биант отхлебнул еще.

— Я к тебе с просьбой, Дионис. Меня зовут Биант, сын Амифаона. У меня есть брат, Меламп. Тоже сын Амифаона. Мы с братом знаешь как? Как один человек! Сросшиеся родились. Вот, смотри…

Биант задрал хитон, выставив на обозрение правую ногу. Нога была самая обычная, и даже не черная, как у Мелампа — просто загорелая. От щиколотки до середины бедра, накручивая витки вокруг голени, тянулся шрам, похожий на след от ожога. Казалось, ногу обвил хвостом огненный змей. Кожа на шраме блестела, как лакированная. Местами она шелушилась, напоминая чешую.

— Это его хвост ко мне прирос. Мы ведь хтонии, змеиного рода. Правда, все змеиное ему досталось. И хвост, и вообще. Нас в пейонатах[57] разделили, после рождения. Меня теперь все младшим считают. А Меламп, он добрый. Он мне всю жизнь помогает. Жену мне добыл. Воровать пошел, в темнице год сидел, а добыл! Знаешь, как я ее любил? А она умерла. Я детей хотел, а она умерла. Даже брат не помог. Сказал, новую жену найдет. Он хороший, он найдет! А я не хочу новую. Я по старой скучаю…

Биант в очередной раз приложился к меху. Торговец не соврал: голова шла кругом, шум воды отдалился. В ушах стоял мелодичный перезвон — тысяча серебряных колокольчиков.

— Славное вино. Тебе нравится, Дионис? Да, я о брате. Я про него всё знаю. Всё-всё! Как про себя. Честно! Мы, наверное, не одними телами срослись. Нас разделили, а я про него всё равно… Что говорит, что думает… А он про меня — нет! Вот потеха! Провидец, а про меня — ничегошеньки…

Биант хихикнул, подмигнув алтарю.

— Я клятву дал. Что никому, ни словечка. Если он напроказит, или сопрет что-нибудь… Ни единому человеку! Никогда. А сейчас… Нельзя же так!

Он ударил кулаком по алтарю, рассадив в кровь костяшки пальцев.

— Я обещал — никому из людей. А ты не человек. Тебе можно. Ему сказали: хочешь город? Два города? Отрави Персея! Пусть тот умом тронется, или сдохнет, как собака. Меламп добрый, он согласился. Он мне город хочет, и жену новую… Он думает, ты обрадуешься. Вы же с Персеем — враги. А я думаю: ну и что? Если так, за твоей спиной… Все решат — это ты Персея с ума свел. А это не ты, это Меламп…

Биант допил вино.

— Не казни моего брата. Останови, и хватит. Иначе это будет недостойное дело! Бог? — рази врага сам. А так нельзя. Хорошо, Дионис? Ну правда ведь, хорошо? Ты же принял мою жертву…

Речь его перешла в бессвязное бормотание. Вскоре Биант уже спал. Во сне он играл с пухлым малышом. Руки малыша обвивали змеи. И шею. Биант узнал их — змеенышей, выкормленных Мелампом, племянников-сирот.

«Ты любишь змей?» — спросил он.

Мальчик засмеялся вместо ответа.

Жертвенник Реи, Матери Богов, был залит вином и кровью. Биант спал, пристроив голову на алтаре. Он улыбался во сне. Знал: все будет правильно. Правильно и достойно.

— …В Тиринф? Зачем? Пусть остается.

Мальчик затаил дыхание, боясь пропустить хоть слово. Что скажет дедушка? Как назло, Персей не спешил с ответом. Поднял сумку, качнул, проверяя тяжесть — словно жребий взвешивал.

— Будет моим гостем, — продолжал ванакт. — Вместе с Кефалом. Пока ты спасаешь нас от Вакховой напасти…

— Что ему делать в Аргосе?

— Твой внук приехал любоваться атлетами. Вернете женщин — устроим состязания. В честь, так сказать…

Уши Амфитриона пылали огнем. Как на стадионе, где он чуть не бросился на дедушку с кулаками. Мальчик с обожанием, как щенок на хозяина, смотрел на ванакта Анаксагора. Вот кто мудрый и справедливый! Будь Анаксагор его дедом, он бы ни за что… Вдогон жаркой волной ударил стыд. Что, согласен продать дедушку? За жалкую подачку? И ты еще корил тех, кто изменяет Персею за милость Косматого…

— Я вернусь домой!

Голос сорвался, «пустил петуха».

— Хорошо, — дед будто не услышал. — Ты прав, Анаксагор. Пусть остается.

И обернулся к Горгонам, выстроившимся у стены. Рядом переминались с ноги на ногу аргивяне-загонщики.

— Все в сборе?

— Все, — из-под портика объявился Меламп.

Мальчик пригляделся: тень целителя падала назад, как у остальных. Впрочем, солнце светило в лицо Мелампу, из-за чего тот щурился.

— Но я не всем доверяю. Здесь есть человек, способный расстроить наши планы.

— Кто?

В ответ Меламп указал на хмурого Эхиона.

— Я доверяю спарту, — отмахнулся Персей. — Этого достаточно.

— Если б мы шли убивать вакханок — я б и слова не сказал…

— Продолжай.

Сын Зевса изучал фессалийца, как охотник — диковинного зверя. Взять шкуру в качестве трофея? Или пусть живет? Левый глаз Персея косил больше обычного.

— У спарта, — Меламп казался огорченным, словно его вынудили публично раскрыть чужую тайну, — личные счеты с Косматым. Ты слышал, как менады растерзали Пенфея Фиванца? Тот не принял Косматого и погиб от рук собственной матери. Как звали твою жену, спарт?

— Агава, — спокойно откликнулся Эхион. — Агава, дочь Кадма. Пенфей был нашим сыном. А Косматый был племянником моей жены. Что еще ты хочешь знать? Имя моего отца? Так у меня не было отца.

— Агава принесла в Фивы голову сына, уверенная, что убила льва. На следующий день ты оставил город. Это правда?

Эхион кивнул.

— Все, что у тебя осталось — месть. Мститель — скверный лекарь.

— Ты сам сказал: мы идем не убивать, — Персей снизошел до объяснений. — Эхион не ослушается моего приказа.

— У тебя не было случая проверить. До сих пор вы только убивали. Эхион — спарт, он не прощает. Драконья кровь! Если месть ударит ему в голову…

— По-твоему, драконья кровь жарче человеческой? Я тоже не прощаю. Горгоны подобны мне, фессалиец. У них, — Персей ткнул пальцем в кормчего с Тритоном, — Косматый утопил всю команду. Спартак мстит за своего вождя. И за сына, разорванного в клочья. Здесь все такие, кого ни возьми. Каждый — ненависть. И каждый знает, что мой приказ — закон.

Во дворе повисла мертвая тишина. Даже птицы смолкли.

— Эхион идет со мной. Или я остаюсь в Аргосе.

— Я не знал, — Меламп склонил голову. — Будь по-твоему.

Он обернулся к ванакту.

— Молодые оргиасты готовы? Хорошо. Я забираю их. Встречу назначаю у Сикиона, близ источника. Я жду вас с вакханками.

Провожая дедушку взглядом, Амфитрион до слез жалел, что слишком мал. Пусть не в Горгоны — хотя бы в загонщики!

— А я говорю, он их всех убьет!

— О-о! О-о-о…

— Он их всегда убивает. Режет, не задумываясь. Сестры, матери — в каждой он видит безумие, а значит, Косматого. Для него Косматый и Горгона слились воедино. Он по сей день убивает ее, Горгону Медузу, а думает, что вакханок. Не правда ли, меткое наблюдение?

— О-о! О-о…

Со стороны могло показаться, что Кефал не просто согласен с массажистом. Юноша так стонал и вздыхал, будто каждое слово проникало ему в душу. Никто из педотрибов[58] Фокиды и Аттики, чьи руки трудились над телом Кефала, и в подметки не годился аргосскому умельцу. Сходить в баню кривого Гелена юноше подсказал Амфитрион. Сейчас, чувствуя себя на Елисейских полях[59], Кефал недоумевал, откуда внук Персея, совсем еще желторотик, так хорошо осведомлен о банных радостях Аргоса. Наверное, дед надоумил…

— И что, нельзя было договориться?

— М-м…

— Вот в Орхомене договорились. Мой господин слыхал про Орхомен?

— А-а… — Кефал навострил уши. — Ы-ы?

— Учредили праздник в честь Косматого. Милый такой праздник, безобидный. Назвали Агрионией…

Побуждение к дикости, отметил юноша. Хорошо назвали, по-доброму.

Утром Кефал изнывал от жалости к самому себе. Хотелось в загонщики. Охотник до мозга костей, юноша всем сердцем стремился в горы, к Персею. Но Убийца Горгоны наотрез отказался брать Кефала с собой. Дескать, обещал присматривать, а не тащить в пасть дракону. Случись что, отец Кефала не простит. Все, спор окончен.

— Трех местных красоток назначают дочерьми бедняги Миния. Те садятся вечерком под окошком святилища. Вечерок поздний, дело к полуночи. Прядут, судачат, чешут язычки. Сетуют, что искали Косматого и не нашли. Тонкий намек, да? Придя к выводу, что бог наслаждается обществом муз, девицы начинают загадывать друг другу загадки. «Ах, что бы ты сделала, душечка, став женой ванакта?» Тут из храма выбегает жрец с мечом. Девицы — врассыпную…

— О-о…

— Вот и я говорю: о! И все довольны. Правда, если жрец кого догонит, то убьет. С другой стороны, бегать надо лучше. Если ты — жирная, тяжелая на ногу корова, зачем тебе жить? Лично я люблю бойких… О, какая кожа! Какая гладкая кожа! Я умащу моего господина мятой и майораном. Для вспыльчивых добавим лаванды…

Блаженство куда-то делось. Лежа на животе, лицом вниз, Кефал чувствовал себя неприятно беззащитным. Он попытался извернуться, желая внимательней рассмотреть болтливого массажиста. Тот пресек бунт на корню:

— Лежи смирно! — меж лопатками затрещало. — Не мешай мне делать тугое подвижным… Так вот, Персей! Лекарь буйных вакханок? Ха! Мудрее послать хорька для спасения мышей. Учредили бы праздник, и дело с концом…

Беспокойство усилилось. У слухов — быстрые крылья, но вряд ли идея Мелампа уже стала достоянием сплетников. Как мятежный титан противится хватке Бриарея-Сторукого, Кефал вывернул голову, скосил глаз на массажиста — и окаменел. Сейчас юношу не размял бы и циклоп. Бородища веником, плечи горой, грива спутанных волос — над Кефалом трудился косматый дядька, с которым фокидец имел счастье беседовать на морском берегу.

— Не бойся, Головастик, — сказал лже-массажист. — Я не причиню тебе зла.

Тело не слушалось. Мрамор, бронза; окоченевший труп.

— Вдохни. Выдохни. Задержи дыхание…

Ладони, тяжкие как утесы, надавили на спину. Ниже, ниже; до поясницы. Остатки воздуха с шипением покинули грудь Кефала. Сладостный хруст пробежал вдоль хребта. Блаженство странным образом мешалось с ужасом. Дернись юноша невпопад, и Косматый с легкостью свернул бы ему шею. Но если не свернул до сих пор, дал живым уйти с берега…

Если же он бог, то свернутая шея — не самое страшное.

— Почему ты преследуешь меня?

— Я? — изумился Косматый. — Преследует Артемида-Охотница. Преследует Аполлон-Стрелок. Ты преследуешь дичь, выйдя на охоту. Я просто жду за любым поворотом. Вы сами находите меня. А потом жалуетесь: помрачение, мол, рассудка. Так и я могу спросить: почему ты не пошел с Персеем? Там веселая охота, а ты киснешь в бане. Бежал бы, грязный и вонючий, за бешеными девками… Вот это жизнь!

— Меня не взяли!

— И ты покорно согласился? Не удрал в горы? Ягненочек! Явись ты во время гона, Персей вряд ли убил бы тебя за ослушание. Тебе поставили решетки — сюда можно, туда нельзя — и ты подчинился. Значит, решетки — ты сам. Ходячая кладовка с засовами и цепями…

Косматый игриво ущипнул юношу за ягодицу.

— А ты? Что бы ты сделал на моем месте?

— Не равняй нас, сын Деионея. Мои решения сожгут такого, как ты. Поверь, для меня в юности не пожалели решеток. И где они теперь? Осталась последняя, но это ненадолго. Жаль, что Персей не разделит моего ликования. Я надеялся, но, видать, не судьба…

— Не разделит?

— А ты не знаешь, Головастик? Он сойдет с ума на этой охоте.

— Ты поразишь его тирсом?

— Я? Нет, это было бы не по-братски. И потом, я ленив. Зачем делать чужую работу? Умница Меламп позаботится о нашем великом друге.

— Врешь!

— Я так понимаю, ты по-прежнему не хочешь меня. Дерзишь, мой славный?

— Зачем Мелампу покушаться на Персея?

— Зачем купец плывет на край Ойкумены? Выгода, сладкий — та еще богиня. Меламп хочет земель и титула; ванакт Аргоса хочет голову Персея. Отчего бы двум разумным людям не столковаться?

— Анаксагор и Персей — друзья! Братья…

— Мы с Персеем — тоже братья. Задолго до твоего рождения Персей взял Аргос на щит. Анаксагор был тогда твоим ровесником. Правда, не таким красивым. Он до сих пор кричит ночами — ему снится резня. Дворец плавал в крови. Ты не видел, как убивает Убийца Горгоны? Тебе повезло. В этом он — бог. Говорят, его учила Афина-Копейщица. Единственная на Олимпе, она разит с ледяным сердцем. Веришь? Я верю.

Косматый наклонился к уху юноши:

— Хочешь, я смешаю для тебя козий жир с жасминовым маслом? Ты спрячешь комочек в кудрях, жир потечет на жаре, и твое благоухание взлетит к небесам. Аргос умрет от вожделения. И что нам какой-то Персей?

— Это точно те ворота?

— Точно. Дирасские, северные.

Амфитрион осторожно выглянул из-за храмовой ограды. Мордатый караульщик был на месте: подпирал стену. В ворота ползла тележка, влекомая ослом-меланхоликом. Возница шел рядом, подгоняя осла хворостиной. Удары его не смутили бы и мотылька.

— Шевелись! — гаркнул караульщик.

Он хотел дать ослу пинка, но поленился. Стянул с головы пыльный шлем, утер пот со лба. Торчи тут, понимаешь, на жаре…

— Пошли! Он всех пропускает. И в город, и из города.

— Нельзя, — отрезал Кефал. — Он нас запомнит.

— Ну и Тифон с ним! Там дедушка! Его же отравят!

Мальчик приплясывал на месте от нетерпения. Жажда действий изнуряла его, требуя выхода. Надо спешить! Бежать! Догнать дедушку, предупредить…

— Ты что, дурак? Когда нас хватятся, первым делом допросят караулы. И вышлют погоню. Они местные, знают каждую нору. Не уйдем. А если нас никто не видел — куда погоню слать?

— А если он не уйдет?

— Уйдет, как миленький. Он воду пьет все время. Видел? Вон сколько вылакал! Захочет отлить, тут мы и проскочим. Ты давай, наблюдай. Иначе проморгаем.

Храм Аполлона Дирадиота служил обоим надежным прикрытием. У святилища не было ни души, лишь за оградой пасся на привязи кудлатый баран. Не зная, что предназначен в жертву, баран наслаждался жизнью. На то он и баран, подумал Амфитрион. А мы на то и люди… Выглянув по-новой, мальчик зауважал Кефала пуще Дельфийского оракула. И впрямь, караульщик уныло изучал шлем, словно прикидывал: не отлить ли туда? Нет, раздумал — выскочил за ворота, убедился, что дорога пуста, и заспешил к ближайшим кустам.

— Уходит! Пошли!

— Не беги, — бросил Кефал через плечо. — Заметят.

Амфитрион внял. Хотя ему хотелось припустить со всех ног — лишь бы скорее оставить за спиной Аргос, превратившийся в западню. К счастью, аргивянам, разморенным солнцем, не было дела до блудной молодежи. Небось, на охоту собрались. У юноши — копье, у мальчишки — дротик… Дротик Амфитрион стащил во дворце, пока растяпа-оружейник подбивал клинья к смазливой служанке. Хотел взять меч, но тот оказался слишком тяжел.

По горам с таким бегать замаешься.

За воротами беглецы нырнули в кусты — не в те, где скрылся караульщик, а напротив. Затаились, чуть дыша. Вскоре раздался оглушительный треск — будто кабан ломился. Бдительный страж выбрался из зарослей, одернул хитон и убрел на пост. «Охотники» на цыпочках двинулись прочь, не рискуя покидать укрытие, пока между ними и городом не легло полстадии.

Здесь дорога разделялась натрое.

— Куда нам?

Надежда пылала в глазах мальчика. Кефал старше, он охотник… Чувствуя себя божеством в присутствии пылкого неофита, юноша задумался.

— Они назначили встречу у Сикиона, возле источника. Так?

— Так!

— Сикион — на севере. Север, — Кефал сориентировался по солнцу, идущему на закат, — там. Вперед!

И первым ступил на среднюю из трех дорог. Амфитрион кинулся следом. Лишь обогнув холм, заросший густым маквисом — Аргос к этому времени скрылся из виду — Кефал сбавил шаг.

— Как начнет темнеть, — предупредил он, — свернем на обочину. Ночуем в горах.

Амфитрион кивнул. Главное — быстрее. Остальное его не интересовало. Мальчик согласился бы идти всю ночь, но понимал: им не отыскать дедушку во тьме, между скал и расселин. Выбьемся из сил; хорошо еще, если ноги не переломаем. От пыли хотелось чихать. Теплый ветер, напоенный ароматами вереска и дрока, относил пыль назад, к Аргосу. Поскрипывали, жалуясь на судьбу, ремешки новых сандалий. Сумка с припасами при каждом шаге шлепала Амфитриона по ляжке. Ладонь, державшая дротик, вспотела. На ходу мальчик вытер руку об хитон — и снова крепко сжал оружие.

Начались предгорья. Часовыми, охраняющими лагерь, стояли одинокие акации. Колесница Гелиоса катилась к западу. Меж холмами залегли темные провалы теней. Мальчик кожей ощущал, как уходит драгоценное время. Свергнутый Крон, владыка мгновений и веков, тянулся из Тартара к своему внуку[60], готовясь сжать пальцы на горле Персея. С когтей божества стекали капли яда.

Торопись, стучало сердце. Опоздаешь!

«Тебе надо бежать, — сказал Кефал, вернувшись из бани. — Они отравят твоего деда. А тебя возьмут в заложники. Потом, когда ты станешь им не нужен, тебя тоже убьют. Зачем ванакту наследник Персея, который вырастет и отомстит?» Кефал — настоящий друг, думал мальчик. Он тут чужой. Его никто не стал бы убивать или брать в заложники. Мог промолчать, отсидеться. Кто ему Персей? А тем более — внук Персея? Нет, предупредил, сам в бега подался. Если их поймают, Кефалу несдобровать…

В носу щипало от избытка чувств.

Слишком юный для интриг, мальчик не видел очевидного. У Персея есть сыновья, куда больше подходящие на роль мстителей. Алкей сядет в Тиринфе, Электрион уже сидит в Микенах. Сфенел тоже способен взяться за меч. Но кто говорит о мести? Ни один человек не докажет участие аргосского ванакта в заговоре против Убийцы Горгоны. Заложник? — скорее хитрец Анаксагор постарался бы завоевать расположение внука Персея, в расчете на будущую дружбу. Но в юности думаешь огнем в крови, а не холодной бронзой логики. Беги, спасай, все как на ладони, ясно и понятно…

Пылающий диск коснулся вершины горы, похожей на копыто свиньи.

— Сворачиваем.

Пройдя по узкой лощине, они вскарабкались на кручу. Ломкий известняк крошился под ногами. Амфитрион чуть не сорвался — в последний момент успел схватиться за узловатый корень. Над беглецами возвышался дуб-исполин. В закатных лучах его листья казались выкованными из меди.

— Становимся на ночлег.

Кефал достал кремни и трут, подумал — и спрятал обратно.

— Обойдемся без костра. Если за нами погоня — увидят.

Они поужинали лепешками и сыром; запили водой из ключа, бившего рядом. От ледяной воды ломило зубы. Достав шерстяную хламиду, Кефал устроился под дубом. Мальчик лег в двух шагах, мысленно поблагодарив маму за теплый плащ. Не хватало снова простудиться! Второй раз Мелампа рядом не окажется… Меламп! Подлый отравитель! Змея подколодная!

— Давай завтра прямо к Сикиону?

— Что мы там забыли? — Кефал приподнялся на локте. — Нам твоего деда искать надо.

— Они ж порознь ушли, дедушка и Меламп. У Сикиона должны встретиться.

— Ну и?..

Вот же непонятливый! А еще взрослый.

— Дойдем до Сикиона, и оттуда — навстречу дедушке. Яд, небось, у Мелампа, гадины черноногой. Если мы перехватим дедушку раньше — Меламп его не отравит.

Кефал задумался.

— Опасно. Они вакханок гнать будут. А тут мы навстречу. Вакханки нас порвут — пикнуть не успеем. Да и вообще… С Персеем аргивяне-загонщики. Что, если яд у кого-то из них? Во время гона знаешь как пить хочется? Подсунут на привале…

— Так что же делать?! — Амфитрион едва не подпрыгнул.

— Говорю ж, искать твоего деда. Когда вакханок погонят, шуму будет — на десять стадий! Если только…

Кефал осекся. Похоже, в голову ему пришла неприятная мысль.

— Если — что?

— Если только он мне не соврал.

— Кто?!

— Косматый.

— Это он тебе рассказал?! Ты с ним заодно?!

Амфитрион вскочил, как ужаленный. Дротик сам прыгнул в руку.

— Сдурел?!

Кефал тоже оказался на ногах, но за оружие хвататься не спешил. Наверное, только это остановило внука Персея.

— Если я с кем и заодно, так с тобой. Стал бы я иначе подставляться? Спасаешь их, задницей рискуешь…

Дротик в руке мальчика опустился.

— Это Косматый тебе наплел? Про дедушку?

— В бане. Между прочим, это ты меня в баню направил! Твой Косматый…

— Он не мой!

— Хорошо, мой Косматый. Он мог мне шею запросто свернуть. Не свернул — размял, и все. Рассказал про заговор…

— И ты ему поверил?!

— Ты б тоже поверил! — вызверился на упрямца Кефал. — Знаешь, какой он убедительный?

Даже если Кефала обманули, понял мальчик, он не предатель.

— Зачем Косматому спасать Персея? Они с дедушкой враги.

— Может, он хочет его сам победить? Один на один? А тут Меламп со своим ядом…

— Они уже давно воюют! Пришел бы в Тиринф и вызвал на бой. Дедушка б его убил.

— Вот он и не спешит. Сил набирается.

— А если он соврал? Если заговора нет?!

— Если Косматый соврал, — Кефал размышлял вслух, — это хорошо. Значит, твоему деду ничего не угрожает. Допустим, Косматый хочет рассорить Персея с правителем Аргоса. Или он нарочно выманил нас из города…

Лицо юноши побелело.

— Нет, не нас, — хрипло сказал Кефал. — Тебя он выманил. Как приманку для твоего деда. А я, дурак безмозглый…

— Ты ж как лучше хотел! А вдруг — правда? Насчет яда…

— Поймал он меня, как птицу в силок. Промолчал бы — места б себе не нашел! Персея травят, а я молчу! Побежали спасать — что, если это обман? Ловушка? Заморочил меня Косматый. Шатаюсь, как пьяный…

Оба умолкли. Рассудок каждого изнемогал в поисках верного решения. Мальчику вспомнились слова предателя — или нет? — Мелампа: «Ты будешь иметь два выхода из многих тупиков. Правда, ни один из них тебе не понравится…» Напророчил, змей! Знал, небось, что Амфитрион проклятый. Точно, проклятый — куда ни кинь, всюду чьи-то головы…

— По-любому надо твоего деда искать, — голос Кефала был сродни шепоту листьев. — Пусть он решает. Рядом с ним ты будешь в безопасности…

— Правильно!

Амфитрион приободрился. В детстве сомнения невыносимы. Нужно обрасти толстой корой, нацепить броню годовых колец, чтобы не сломаться от самой возможности двух выходов из положения — даже если у тебя такое обоюдоострое имя.

— Все, давай спать. Завтра нам понадобятся силы.

Ничего у Косматого не выйдет, думал мальчик, умащиваясь поудобнее между корнями дуба. И у Мелампа не выйдет. И у ванакта. Мы найдем дедушку, и дедушка их зарежет, как свиней. Но если Косматый не соврал… Что же это получается? Выходит, Косматый желает дедушке добра?

Бережет от чужих замыслов?!

Заснуть удалось лишь за полночь. Во сне мальчик видел аргосский стадион, дедушку на постаменте — и диск в небе. Дедушка ждал, а диск все не падал.

— Отец! Отец мой!

Аргосцы не слишком чтили храм Зевса Милостивого. Древность — а по чести сказать, убогий вид святилища — отпугивали молельщиков. Сложен из грубо отесанных глыб, крыт плитами, сплошь в щербинах и язвах, храм напоминал обычный дом — из тех, что строили пращуры на склонах гор. Два узеньких окошка-бойницы, с западной стороны — полукруг ветхой стены, местами осыпавшейся до неприличия… Громовержец в ипостаси Милости жил бедно, держа оборону от ветра и зноя. В такую милость верилось слабо; чаще несли жертвы Зевсу Обращающему-в-Бегство — величественному, красующемуся за рынком, напротив мясных рядов. Еще больше народа толпилось у Аполлона Волчьего и Геры Цветущей. Сюда же, на окраину Аргоса, ходило отребье, кому больше податься некуда.

— Отец, слышишь ли? Ты солгал мне!

Кто на земле рискнул бы бросить Зевсу обвинение во лжи? Но сын Златого Дождя, похоже, дошел до последней черты. Он бил кулаком по камню, служившему пьедесталом деревянной статуе божества, и камень крошился под ударами.

— Ты клялся! В Тартар клятвопреступников!

Левый глаз Персея косил так, что грозил вылезти из орбиты. Впору поверить, что этим, налитым кровью глазом он до сих пор видел — вот, диск чертит убийственную траекторию, устремляясь к западным трибунам, и не добежать, не успеть даже в крылатых сандалиях…

— Ты клялся, что боги никогда не станут вмешиваться в мою жизнь! Ты клялся Стиксом! И что же? Мой дед мертв! Выходит, судьба — не богиня? Или Ананке[61] плевать на твои клятвы?

— Судьба выше богов, — сказали от входа. — Ты зря кричишь.

Персей обернулся. Нет, не так — он еще только начал оборачиваться, а правая рука уже легла на рукоять кривого меча, и в левой сверкнул жертвенный ритон, готов отправиться в полет, в лицо дерзкого, нарушившего разговор сына с отцом. Но меч остался в ножнах, и кубок выпал из дрожащих пальцев. Человек на пороге — мог ли Персей не узнать его? Не над ним ли стоял Убийца Горгоны, видя кровь, хлещущую из разорванной артерии? Не его ли провожал вопль стадиона:

«Аргосский ванакт мертв!»

— Я не твой дед, — человек кивнул с пониманием. — Меня зовут Пройт. Я — брат твоего деда…

«И, возможно, твой настоящий отец», — повисло в храме, не прозвучав.

Ладонь Персея грела меч.

— Не скажу, что всю жизнь любил тебя, — Пройт шагнул с порога. Тени окутали его с ног до головы. — По правде, ты мне безразличен. Не исключаю, что позже, когда мы лучше узнаем друг друга… Твоего деда я ненавидел. Я рад, что он убит. Итак, подведем итоги. Ненависть к твоему деду, равнодушие к тебе — и любовь к твоей матери.

— Замолчи!

— О, ты можешь убить и меня. Я без охраны. Впрочем, тебя не остановили бы и гиганты. Я знал это, идя сюда. Не спеши отправлять меня в Аид, родич. Двоих в один день — многовато, не находишь?

Персей стиснул зубы. Тень деда осталась бы довольна, видя смерть заклятого врага. Да что там! — Акрисий сплясал бы от радости на берегу черной Леты. Но этот разговор с мертвецом… Те же черты лица. На стадионе — искаженные агонией, в храме — ирония, сдобренная надменностью. Каково жить, имея одно лицо на двоих? Каково знать, что твое лицо сгорело на погребальном костре?

«Я не смогу его убить, — подумал Персей. — Никогда».

— Я любил Данаю, — повторил близнец убитого. — Люди говорят, что здесь был расчет. Да, и расчет тоже. Хочешь, осуди меня. Когда я узнал, что твой дед, этот мстительный подонок, бросил дочь вместе с тобой в море… Я двинул войска на Аргос. Скверное время для похода, но я не мог ждать. Боги, как я желал его смерти! Впервые я хотел прикончить Акрисия не один, а тысячу раз. Ты видел место нашей битвы. Мне доложили, ты даже ночевал там. Что тебе снилось?

— Неважно, — хрипло ответил Персей.

— Твое дело. Позже я узнал, что твой дед и здесь обошел всех на кривой. Он не бросал вас в море. Это ложь, придуманная им же. Он сплавил вас серифскому басилею Полидекту, заранее договорившись об условиях. Даная предназначалась в подстилки островному царьку. Тебя должны были воспитать при тамошнем храме Афины. Воином? — нет, жрецом. Я вижу, ты вырос воином. Что помешало заговорщикам?

— Афина. И мой отец-Олимпиец.

— Ты скуп на слова. Знаешь, я обрадовался, узнав про серифскую резню. Моя Даная на ложе островитянина, воняющего козами и похотью… Надеюсь, ты зарезал его, как свинью? Он вопил от ужаса? Ползал на коленях?

— Не помню.

— Шутишь?

— Их было много. Я не помню, как именно погиб Полидект.

— Кого ты посадил владеть Серифом?

— Диктиса, брата покойного.

— Разумно. Полагаю, новый басилей ест у тебя с ладони?

Персей не ответил.

— Я — твой должник. Полидект, Акрисий… — Пройт зажмурился от удовольствия, произнеся имена убитых. — Благодетель не сделал бы для меня больше. Время платить по счетам. Уходи из Аргоса. Здесь тебя не примут. Принеси им сто Медузьих голов — для аргосцев ты останешься дедоубийцей. Никто не возьмется очистить тебя от родной крови.

— Ты предлагаешь мне изгнание?

— Я предлагаю тебе выход. Иди в Тиринф. Там сидит мой сын Мегапент. Он совершит над тобой обряд очищения. И примет, как родного. Переждешь в Тиринфе, пока все забудется. Ты — Убийца Горгоны. Это вытеснит злополучный бросок диска, дай срок.

— Кто останется в Аргосе? Ты?

— Да. Меня они примут.

Конек крыши был разобран в центре. Луч солнца, проникнув в отверстие, упал на лицо Пройта. Нет, не мертвец, понял Персей. Живой. Враг моего деда. Любовник моей матери. Он не врет. Другой не признался бы, что сядет на аргосский престол. Юлил бы, вертел хвостом. Дескать, помогает без расчета на награду. Он прав. В Аргосе оставаться нельзя. И на Сериф не вернуться — слишком много крови.

— Хорошо. Завтра я отправлюсь в Тиринф.

— Я знал, что ты согласишься, — улыбнулся Пройт.

Кровь, думал Персей. На моих руках. Они болтают про кровь Медузы. Лечит любые болезни, шепчутся они. Убивает бессмертных. Одна капля — и все. Умирающий встал, неуязвимый сдох. Кровь из левой части тела — смерть. Из правой — жизнь. Что они знают про кровь, шкуры с дерьмом? Что они знают про жизнь и смерть? Афина знает, но сестра будет молчать…

— Отправляй гонца к своему сыну.

— Гонец ушел час назад.

Кадм Фиванец, вспомнил Персей. Дед этого мерзавца, моего брата, ушедшего на восток. Кадм Убийца Дракона. Он прикончил Ареева Змея, и Арей пообещал, что спустя годы дерзкий сам превратится в змея. В кого превращусь я, Убийца Горгоны?

Когда?!

— Хорошая работа, — Пройт встал напротив статуи, изучая раскрашенное дерево. — Впечатляет. Я иногда думаю: почему он сидит? Когда Зевс в милостивой ипостаси, он всегда сидит. А если грозен — стоит. Наверное, сидя труднее разить молнией…

Вместо ответа Персей сел на пол. Отвлекшись от статуи, Пройт обратил взгляд на молодого человека. Перед ним сидел сын Зевса, великий герой; несчастный, кричавший от горя:

«Отец, слышишь ли?»

— Я понял, — кивнул Пройт. — Тебе все равно. Зевсу, должно быть, тоже.

— Всю ночь снились фиванские подземелья, — пожаловался Эхион. — Те, что под холмом. Не к добру это. Помяни мое слово, не к добру…

— Подземелья? — заинтересовался Тритон.

— Я там жил, — вздохнул спарт. — Когда был зубом.

На ночлег встали в Герейоне, стадиях в пятнадцати от Микен. Котловину, как младенца — няньки, окружали три горы: Эвбея, Акрея и Просимна. Собственно, они и были няньками — кормилицами пышногрудой Геры — за что сподобились чести увековечить свои имена. Местность, питаемая двумя источниками, густо поросла земляничным деревом. Старая кора — гладкая, ярко-красная — отслоилась, обнажив молодую, зеленую. Казалось, деревья раздеваются, как девы для любви. Ближе к воде рос ладанник и дикие фисташки. Юноши-аргивяне без перерыва жевали смолу, убивая скверный запах изо рта на сто лет вперед. Кое-кто даже запасся горстью смоляных комочков — врачевать будущие раны. В загонщики отобрали, как сказал бы раб-педагогос, не мудрецов — быстроногих горлопанов.

Кого отобрали для лечебной оргии, и думать не хотелось.

Персей запретил брать воду из родника, текущего вдоль дороги. Один из аргивян спросил, почему, и огреб затрещину. Эхион оттащил дурака в тень и громко разъяснил запрет. Оказывается, эту воду брали жрицы здешнего храма Геры для очищений. Почему эту, спросил очнувшийся дурак, огреб вторую затрещину — и до утра больше никого не беспокоил. Воду взяли выше, из ключа, убегавшего в овраг. Меткий бросок дротика — хвала Спартаку! — подарил отряду дикого козла, а Тритон, оказавшийся умелым ежеловом, натаскал целый выводок колючих зверьков. Все наелись от пуза, один Персей жевал сухую лепешку. Аргивяне кивали с пониманием. Ежатина, как известно, способствует росту волос, а голова Убийцы Горгоны — соляной курган…

Всех подняли с зарей.

— Мы здесь, — размышлял Персей, чертя по земле веточкой. — Вакханки — северней, у перевалов. Немея, Апесант, ущелья Трета. Меламп с оргиастами хочет забраться еще северней, к Сикиону. Надеюсь, им ничего не помешает. Надо растянуться цепью, поднять шум и идти на север. Или нет, поднимать шум — рано…

Встав рядом, Эхион хмыкал с недоверием. Он впервые видел Убийцу Горгоны таким разговорчивым. Обычно у Персея не возникало желания озвучить ход своих мыслей. Спарт огляделся — загонщики толпились вокруг, и глаза юношей горели. Ну да, подумал Эхион. Воины? — молокососы. Копья и мечи? — свистки да трещотки. Соплякам бы на войну, да под началом великого сына Зевса — вот бы радости было, до первой смерти. А тут не пойми что — шуми-греми, гони взбесившихся баб по скалам…

— Со мной пойдет старший пират. Эхион, возьмешь младшего.

Тирренцы переглянулись. Кормчий кивнул, Тритон аж подпрыгнул от радости. С вечера он обзавелся новой дубиной, и ему не терпелось опробовать ее в деле. Надо следить за болваном отметил спарт. Мы — не мстители. Арей Губитель, ну почему мы не мстители?! В душе затлели драконовы огоньки, и спарт поспешил загасить их. Не хватало еще при виде менад ринуться в бой, забыв запрет…

— Остальные Горгоны идут вместе. Загонщики, разбившись на три отряда, следуют за нами. Я движусь на Зигуриес, Эхион — западней, на Немею. Горгоны — еще западней, по границе с Аркадией, — веточка отметила пути. — Кто первым встретит вакханок, поднимает шум. Такой, чтоб услышали на Олимпе. Бежим на соединение и начинаем гон. Ясно?

— А ежели того? — робко спросил Тритон. — Вдруг не встретим, да?

— Тогда собираемся близ Трета, возвращаемся и начинаем заново. Место сбора — кипарисовая роща у храма Зевса Немейского.

— А ежели…

— Тогда ставим парус и плывем в Колхиду.

— Зачем в Колхиду? — опешил Тритон.

— Тебя, барана, продавать, — вместо Персея разъяснил спарт. — Колхи баранов очень уважают…

Вскоре «младший пират» топал за Эхионом, стараясь не отстать. И все бурчал: «Зачем в Колхиду, а? Ты это, значит… Ты объясни. Туда, знаешь, сколько плыть! Не хочу я в Колхиду…»

— Заткнись! — рявкнул спарт. — Дыхание береги!

Так всегда, подумал он. Персею — шуточки, а я терпи…

— Замри!

Свистящий шепот Кефала ударил в спину. Мальчик застыл, как в игре «Персей у Кефея». Это не игра, сказал он себе. Кефал бы зря тревогу не поднял.

— Пригнись. Смотри…

Амфитрион проследил за рукой юноши. Внизу, на дороге что-то блеснуло. Колесница! — разглядел он сквозь ветви. Двое воинов при оружии…

— Думаешь, это за нами?

— Не знаю. И проверять не хочу. А ты еще предлагал по дороге идти!

— Я ж не знал…

— Все, уехали. Давай за мной!

Горы не радовали. Спускаешься по осыпи; карабкаешься по скалам, где один неверный шаг — и костей не соберешь; пробираешься сквозь заросли, куда нырнула звериная тропа; ползешь на карачках, обдирая плечи и локти о шиповник; шипишь от боли, как змея…

Только что ядом не плюешься!

К счастью, сейчас они шли через редколесье. Листья папоротника мягко оглаживали голые ноги. Под сандалиями упруго играла прелая листва. Птицы голосили в кронах буков и платанов. Эхо дробилось, множилось, ловя беглецов в паутину звуков.

— Стой!

Мальчик окаменел. Пальцы вцепились в дротик — не отодрать.

— Тут стоянка была…

Тьфу ты! Он-то думал — враги.

— Трава примята. Следы. Костер жгли…

Кефал разгреб кострище, присыпанное землей, тронул сизые угли.

— На рассвете ушли.

— Дедушка?!

— Вряд ли.

— Вакханки! Точно тебе говорю, они!

— Вакханки костров не жгут. Стой на месте — следы затопчешь…

Юноша принялся нарезать круги вокруг стоянки. Он едва носом землю не рыл. Амфитрион знал, что ему очень повезло со спутником. Сам бы он давно заблудился. И мимо стоянки прошел бы, не заметив. А с Кефалом они обязательно найдут дедушку!

— Три человека, — Кефал задрал голову к небу. Увы, лик солнца скрыла косматая туча. — Направились к Микенам. Мужчина и две женщины. Поклажи мало, идут налегке…

Будь мальчик постарше, он бы догадался, что руководило Кефалом в первую очередь — желание блеснуть мастерством следопыта. Но опыт приходит тогда, когда уходит нужда в чужой похвале.

— Ладно, чего тут прохлаждаться… За мной!

Редколесье кончилось. Плато, по которому они шли, резко оборвалось. На дне узкого, словно прорубленного мечом, ущелья текла река, скудная летом.

— Похоже, мы вышли к Немее.

— Мы правильно идем?

— Мы не идем, — юноша храбрился, пытаясь шутить. — Мы ищем.

Выше по склону Кефал заприметил арку скального «моста». Начался дождь — мелкий, противный. Подошвы скользили на мокрых камнях. Амфитрион глянул вниз, прикинул, сколько лететь… Закружилась голова. Некстати вспомнился возница Миртил, проклявший дедушку Пелопса и весь его род. Да, с такой высоты падать — много кого проклясть успеешь! Дождь усилился. Спрятаться бы, переждать… Но время дорого, да и где тут спрячешься? Скалы в пятнах лишайников, чахлые кустики дрока…

— Смотри, пещера!

За всклокоченной шевелюрой можжевельника темнел провал.

— Говорят, в здешних пещерах Гермий[62] родился…

— Это та самая! Точно, она!

— Ну, не знаю…

— Давай туда! Жертву Гермию принесем — пусть выведет к дедушке…

— Какую жертву? У нас нет ничего…

— Змею!

Приметив ужа, скользнувшего меж камнями, Амфитрион кинулся за ним — ловить.

— Сдурел? — возмутился Кефал. — У Гермия ж змеи на жезле! За такую жертву он тебе путь укажет, не сомневайся! Прямиком в Аид…

Черный зев пещеры и впрямь напоминал спуск в подземное царство. Мальчик поежился. Однако Кефалу тоже надоело мокнуть.

— Ладно, лезем. Если от души просить, боги и так помогают… Можно еще подарок оставить. У тебя есть что-нибудь?

— Нож есть.

— Покажи.

Амфитрион на ходу нащупал в сумке нож — едва не порезался! — и протянул его Кефалу.

— Хороший. Острый…

Юноша сунул в рот пострадавший палец.

— Годная анафема[63]. Богу понравится.

Ножа — папиного подарка — было жалко. Наверное, это правильно. Если уж отдавать тельца, так жирного. Хорошие вещи, дорогую одежду. «Сердце, — подсказал кто-то, взрослый и злой. — Рассудок. Жизнь. Детей. Жену…» Мальчик помотал головой, гоня дурные мысли. Если Гермий приведет их к дедушке…

«Они братья! Сыновья Зевса. Гермий поможет!»

Можжевельник огибала еле намеченная тропа. Под сводами пещеры царила сырость. Меж бокастыми валунами сочилась дождевая вода. В глубине звенела капель; из тьмы проступали белесые сталактиты, похожие на клыки чудовища. Выбрав место посуше, беглецы присели передохнуть.

— Тут и алтаря-то нет…

— Не нравится мне здесь, — Кефал принюхался. — Зверем пахнет.

Словно в подтверждение его слов, неподалеку вспыхнули две пары глаз — хищных, желто-зеленых. Во тьме наметилось смутное движение. Не сговариваясь, беглецы вскочили, выставив перед собой оружие. Миг, другой — и хозяева пещеры оказались на свету.

— Львята! Быстро отсюда!

— Ты чего? — удивился Амфитрион. — Они ж маленькие!

…Эхион бежал, удивляясь собственной горячности. За спиной пыхтел тирренец — чудо, но парень держался. Аргивяне отстали — о, не потому, что быстроногие юноши отчаялись догнать спарта. Загонщики здраво полагали, что если на пути встретятся вакханки… Это дело Персеевых Горгон — первыми увидеть одержимых, способных разорвать зверя в клочья. Прикрыть, дать время поднять шум, созвать друзей. А уж тогда, собравшись вместе, мы погоняем всласть! Драчунов, кипящих жаждой боя, в поход не взяли. Те же, кто горазд бегать и греметь — сейчас они плелись далеко позади, тихие как мыши. В ушах каждого стучало, прорвавшись из смутного, доступного лишь пифиям[64], будущего:

Эхион карабкался по осыпи. Время от времени из-под ног вырывался камень, катился вниз. Тогда Эхион замирал изваянием. Оползень медлил, статуя оживала и продолжала путь. Спарт знал, что опоздал. Что бы ни случилось, оно уже закончилось. Дождь иссяк, небо впустую хмурило брови туч. В косматой тьме над горами рокотали, перекатываясь, небесные валуны. Грозили рухнуть лавиной, накрыть все живое. Осыпь осталась позади. Прежде чем нырнуть в мокрый подлесок, спарт задержался на краю склона. Прислушался — нет, ничего. Даже птицы молчали. Эхион надеялся, что верно определил направление. Хотя в горах уверенность — самоубийство. Звуки обманывают, расстояния лгут…

Первый труп он увидел шагов через тридцать. Человек лежал, нелепо вывернув голову, словно пытался заглянуть себе за спину. Одна рука в последней судороге глубоко зарылась во влажную землю; другая была сломана. Белый обломок кости, прорвав кожу, торчал наружу, блестел киноварным венчиком. Скоро Эхион нашел остальных. На прогалине валялись исковерканные тела. Два… три… Четвертый, с размозженной головой, скорчился под деревом. На стволе платана темнело глянцевое пятно. Эхион шагнул ближе. Мертвецом оказался Навплиандр, отец Тритона. Сколько загонщиков было с Персеем? Четверо? Пятеро? Где сам Персей?!

Среди убитых его нет…

Услышав шорох за спиной, спарт резко обернулся. Ладонь — на рукояти меча. Это львица, дикий зверь, заслуживала чистой смерти. Люди заслуживают бронзы. Что-то шевелилось в кустах розмарина. С благоухающих метелок сыпались капли. Спарт подошел, раздвинул ветки. Перед ним лежал аргосский загонщик. Когда Эхион перевернул его на спину, юноша застонал. Лица у него не было: скулы, нос, губы — сплошное месиво. Веки юноши дрогнули. Мутный взор, полный боли, уперся в Эхиона.

— Кто? Кто на вас напал?

— Пер…

Под тем, что раньше звалось носом, вздулся и лопнул кровавый пузырь.

— Персей…

Глаза юноши вылезли из орбит. Ужас воцарился в них — слепой, кромешный. Спарт глянул через плечо: Персей стоял в центре прогалины. Эхион мог поклясться: еще мгновение назад его там не было. Взгляд Убийцы Горгоны бесцельно блуждал по сторонам. Наткнулся на спарта. Скользнул дальше. Вернулся…

— Персей! Ты слышишь меня?

Эхион медленно распрямился, демонстрируя пустые руки.

— Тебя отравили? Ты не в себе?

— Предали, — не слыша вопроса, бормотал Персей. — Все предали…

— Это я, Эхион. Слышишь? Я хочу помочь тебе.

— Охвостье Косматого… Все умрете, все!

Он оказался рядом быстрее, чем Эхион сумел что-либо предпринять. Четыре удара, жестоких, как приговор судьбы, слились в один — казалось, у Персея выросли еще две руки. Спарт задохнулся. В груди хрустнуло, сердце вспыхнуло жарким пламенем, лишая сознания и сил. Любой другой на его месте уже рухнул бы мертвым. Эхион упал вперед, валя безумца с ног. Обхватил, прижал убийственные руки к телу. В голове мутилось, серая мгла затянула мир. Костер, заменивший Эхиону сердце, стрелял искрами боли по всему телу. «Тирренец держал, — мелькнуло и сгинуло. — Держу и я…» Ему и впрямь удалось сковать Персея — на миг, долгий, как вечность. А потом, едва пальцы-клыки, забыв о дружбе, вгрызлись в плоть сына Зевса — вечность кончилась, и силы спарта не хватило. Персей превратился в смерч, высвобождаясь, и скорпионье жало меча, легко скользнув из ножен, нашло свою цель.

Этот меч вспорол тело Эхиона, как любое другое.

Боль была новой — успокаивающей. Она вспыхнула и погасла, и вместе с ней угас костер в груди. Эхион смотрел на клинок, вонзившийся под ключицу. Металл имел непривычный цвет: морозная синь с серебром. Персей редко обнажал свой меч, и спарт догадывался — почему.

Он знал, что умирает.

Что-то дернулось в спарте, как живое. Сытый, взвизгивая от удовольствия, клинок пополз наружу. Крови на нем не было — она скатывалась с диковинного металла, не оставляя следа. Зато из раны кровь хлынула ручьем. Очень темная, почти черная, она пахла горьким миндалем. С неподдельным интересом, по-волчьи склонив голову набок, Персей наблюдал за током соленого вина. Он так увлекся, опьянен зрелищем и безумием, что не успел отпрянуть. Спарт потянулся — и обнял своего убийцу. Крепко-крепко, как близкого друга после долгой разлуки. Прижал к себе — не высвободиться. Кровь из раны хлестала в лицо Персею. Сын Зевса захлебывался ею, глотал, кашлял…

Он не вырвался — это спарт отпустил.

Небо налилось тьмой, как плод — соком. Там качалась багровая луна — лицо Персея, измазанное красным. Силы кончились. Эхион лежал на спине и смотрел, как безумие оставляет Убийцу Горгоны. Растворяется в молчании, уходит в горы, ища другую жертву…

— Кровь дракона.

Это был не вопрос — утверждение. В ответ Эхион едва заметно кивнул. Зелья хтониев многолики. Они могут вылечить и убить, укрепить тело и ослабить дух. Человек, титан, бог — древнее знание не ведает различий. Есть ли противоядие? — о да.

Кровь змеиного племени.

— Кровь, — сказал Персей. — На моих руках. Что они знают про кровь, шкуры с дерьмом? Что они знают про жизнь и смерть?

— Ничего, — улыбнулся спарт.

Он чувствовал, как земляной холм погребает его под собой. Клык Ареева Змея возвращался домой, на родину.

— Меламп? По приказу Анаксагора?

Эхион смежил веки, подтверждая. Вновь открыть глаза было все равно что поднять гору. Что ж, спарт поднял. Жизнь заканчивалась. Надо было подвести все итоги.

— Это… сделали вакханки… Не ты!..

— Да, — Персей уже заметил трупы. — Вакханки.

— Ты… опоздал…

— Я опоздал, — согласился сын Зевса.

— Один… еще жив…

— Он видел?

— Да. Добей его…

Луна, качнувшись, исчезла. В кустах розмарина раздался слабый шорох. Когда Персей вернулся, было ясно, что последний свидетель ушел в Аид, на берега беспамятной Леты.

Нет, не последний.

Спарт Эхион умер мигом позже.

…конечно же, они не послушались.

Время тянулось загустевшей смолой. Небо ворчало, спарт не возвращался. «Хорошо, если Эхион предупредил дедушку, — беспокоился мальчик. — А если нет?» Нога мерзко ныла. Ступишь на нее — лодыжку пронзает раскаленное шило. Тугая повязка, наложенная доброхотом из аргивян, помогала слабо. «Как теперь искать дедушку? На одной ножке скакать?»

Подошел Тритон, вздохнул:

— Болит, да? Сильно?

Тирренца тоже хотели перевязать, но он не дал. Вместо этого сел у ручья и стал промывать раны водой. Зачерпывал ладонями и лил, да еще жаловался, что пресная. Вот солененькую бы… Сейчас — гляди! — уже ходит. Хромает, и все.

— Когда сижу — ничего. А встанешь…

— Я тебя понесу. Я сильный. А ты легкий.

— Ты ж сам…

— Ерунда! Мы — морские. Завтра бегать буду.

— Если тебе не трудно…

— Да ну! — Тритон просиял. — Как мы ее?! А?

— Голыми руками! Львицу!

— Ага!

В пещере мяукали львята. Звали мать. Жалко их, подумал мальчик. Пропадут. Раздухарившись, аргивяне хотели убить детенышей, но те забились в глубь пещеры, в кромешную темноту, и никто из загонщиков туда лезть не рискнул. Все равно без львицы долго не протянут…

Дедушку надо спасать, напомнил себе Амфитрион.

— Идем?

Тритон воспринял его слова, как руководство к действию. Присел раскорякой, давая взобраться к себе на закорки.

— Этот ваш приказал… — заикнулся кто-то из аргивян.

— «Этого нашего» зовут Эхион, — перебил Кефал. — Мало ли, что его задержало? А кроме него, никто не знает, что мы здесь. Вы тут до осени сидеть собрались?

Поднялся галдеж. Мнения разделились; спор грозил затянуться.

— Мы идем. А вы как хотите. Дождетесь, из пещеры Тифон вылезет…

Загонщики шустро потянулись следом.

Отряд вел Кефал. Может, он и любил прихвастнуть, но следопытом был хорошим. Время от времени он указывал Амфитриону: вот, здесь шел спарт. Мальчик кивал, Тритон бурно восторгался. Ему искусство Кефала казалось чудом. Наверное, потому, что в море следов нет. Когда взбирались по склону, Тритон оступился. Перед глазами крутнулось небо, кусты, осыпь… В пострадавшей ноге что-то щелкнуло. Вспышка боли — и… Амфитрион с осторожностью поднялся. Лодыжка ныла по-прежнему, но шило исчезло.

— Ты как? — испугался Кефал.

— Нога…

— Сломал?!

— Кажется, я теперь идти могу.

— Герой нашелся! Пусть он тебя дальше несет.

— Да я сам…

— Я понесу! — виноватый Тритон чуть не плакал. — Я больше не упаду…

Этих не переупрямишь, понял мальчик, взбираясь на тирренца. Но когда Кефал, углубившись в мокрый подлесок, вдруг замер и вскинул руку, Амфитрион сполз с Тритоновой спины. Отобрал у тирренца свой дротик, встал рядом. Загонщики толпились позади, бормоча молитвы.

— Не стойте столбами. Идите сюда…

Это был голос дедушки!

Спеша к деду, мальчик не заметил, что осторожный Кефал отстал.

— Дедушка! — шепот внука обжег ухо Персея. — Тебя отравить хотят!

— Знаю, — кивнул Персей, мрачный как ночь.

— Меламп с ванактом! Это заговор! Мы с Кефалом сбежали…

— Вижу.

У мальчика отлегло от сердца. Привычная дедова краткость значила, что бегство из Аргоса было не напрасным. Откуда дед знает? Ну конечно, Эхион рассказал! Где спарт? Мальчик огляделся. И увидел грот, до половины заваленный камнями. На траве темнели бурые пятна. Меж камнями торчала грязная ступня; к ней прилипла метелка розмарина.

— Вакханки?! — выдохнул Кефал. — Это вакханки их?

— Да, — кивнул Персей.

Словно ворон каркнул. Лицо — мрамор. Пламя из-под бровей. Ярость Зевсовой молнии. Впору бежать, не чуя под собой ног. Руки Убийца Горгоны сцепил за спиной — намертво. Боялся, что руки не выдержат. Начнут мстить, не разбирая правых и виноватых.

— Они все погибли?

— Все. Я опоздал.

Персей по обыкновению смотрел не в глаза Кефалу, а выше и правее. Юноше до озноба, до судорог в мышцах хотелось оглянуться. Казалось, там, за плечом, притаился неведомый враг.

— Эхион?

— Да. Они в гроте.

— Папаша?

Тритон протопал к гроту. Раз за разом младший тирренец повторял: «Папаша?» — будто надеялся, что кормчий откликнется. В его голосе слышался мяв львят, забившихся в самый темный угол пещеры. Не дождавшись ответа, Тритон заглянул внутрь. Долго стоял; молчал, горбился. Потом отыскал поблизости здоровенный обломок базальта, крякнув, поднял — и потащил к гробнице, где лежал его неудачливый папаша.

Аргивяне кинулись помогать.

Мальчик смотрел, не вмешиваясь. Сегодня он близко сошелся с Керами, дочерьми Ночи и Мрака — богинями насильственной смерти. Нет, Амфитрион видел, как режут свиней и овец, как потрошат еще живую рыбу… Ребенка, убитого Киниской? Нет, толком не видел. Не разглядел из-за ворот. Между рыбьей требухой и босой ступней, торчащей из грота, лежала пропасть. Ее одолевают одним прыжком, или расшибаются вдребезги. Плоть от плоти многих воинственных предков, мальчик не боялся. Его отец, хромой Алкей, никого не убивал. Но оба деда, Персей и Пелопс, ходили по колено в крови. Прадеды, Зевс и Тантал, не гнушались убийством близких родичей. Да что там — прадедушка Зевс треснул прадедушку Тантала молнией, еще и гору взгромоздил на покойника…

— О чем думаешь? — спросил дед.

— Я убью Косматого, — ответил внук.

— Нет.

— Скажешь, мне рано? Когда ты убил первого?

— В твоем возрасте. Но я — не ты.

— Ты — сын Златого Дождя, а я — сын хромого Алкея?

— Косматого убью я. Ищи себе другие жертвы, львенок.

— Как тебя зовут?

— Эхион.

— Эхион, сын?..

— Просто Эхион. Я — спарт.

Персей без стеснения разглядывал гостя. Так выбирают оружие — проверяя заточку, взвешивая на руке. Шел дождь, струи хлестали бритую наголо макушку Персея. Накинуть хламиду или покрыть голову шляпой он и не подумал. Оба мужчины стояли на галерее тиринфской стены — мокрые до нитки, словно это что-то значило.

Вдали колыхался залив — сизый, холодный.

— Откуда ты?

— Из Фив.

— Зачем пришел ко мне?

— Драться с Косматым. Не притворяйся, будто не знаешь, кто я.

— Ты не боишься дерзить мне?

— А что ты мне сделаешь? Ударишь мечом? Сбросишь вниз?

— Тебе не страшно умереть?

— Я уже умирал — дважды.

— Первый раз — это когда Кадм убил дракона?

— Да.

— А второй раз?

— Когда моя жена убила нашего сына. Однажды клык стал человеком. Теперь человек вновь стал клыком. Я готов грызть. Но я не готов подбирать слова, угождая тебе.

Эхион шагнул ближе:

— Зачем ты бреешь голову, Персей? Вызов общепринятому, да?

— Я рано облысел. Эти кустики за ушами… Так лучше.

— А я думал — вызов.

— Это потому, что ты клык. Я удивлен, что у тебя вообще растут волосы.

Налетел ветер с моря. Дождь шарахнулся прочь, запрыгал по ступеням лестницы, ведущей к роднику. Самые робкие из капель забились в трещины циклопических камней цитадели. Они собирались жить вечно — до первых лучей солнца.

— Ты знаешь, что басилей Кадм сбежал из Фив? — спросил спарт.

— Давно?

— Не очень. Едва Косматый со своими бешеными девками высадился на Истме[67]… Представляешь? — хохот Эхиона был подобен хрипу умирающего. — Кадм Убийца Дракона! Кадм, внук Посейдона! И бежит, как трусливая старуха! Внук возвращается из странствий, а дед удирает, поджав хвост… Тебе не смешно?

— Нет, — Персей подставил дождю лицо. — Мой дед тоже сбежал из Аргоса, когда я вернулся. Во всяком случае, объявил, что бежит. Ты уверен, что Кадм не прячется где-то в Фивах?

— Уверен. Его с женой видели у эхеллейцев. Полагаешь, Косматый тоже убил бы любимого деда? Насчет этого никаких пророчеств не было. Хотя, после той травли, что Кадм устроил своей беременной дочери…

Спарт осекся.

— Извини, — помолчав, сказал он. — Я предупреждал, что не умею подбирать слова.

Сын Зевса пожал плечами:

— Если я захочу убить тебя, это произойдет не из-за лишнего слова.

— Сумеешь?

Выше Персея на голову, шире в плечах, созданный разрушать, рожденный из борозды с копьем в руках — Эхион Безотцовщина оглядел собеседника, как раньше Персей разглядывал его самого, и честно признал:

— О да, Истребитель. Конечно, сумеешь.

— Я был на Истме, — вода текла по лицу Персея, превращая его в зыбкую маску, — когда там высадился Косматый. Я сбросил его менад в море. Они умирали, смеясь. Дрянное дело — резать смеющихся женщин. Я и не знал, насколько дрянное… Ничего, привык. Это еще один мой счет Косматому. А теперь скажи, что я начал свой путь с отрезанной женской головы, и я прикончу тебя.

— С ним были амазонки? — спросил Эхион.

— Были, но мало. В основном, Косматого ждали на берегу. Аргивянки, коринфянки… Даже афинянки. Его безумное войско. Ветеранов легче убивать, чем их. Для них нет боли, нет страха… Эвоэ, Вакх! — и рвут тебя на части. Я надеялся, что найду его. Нет, он ушел. Теперь его войско — матери и сестры в любом городе. Думаешь, я прощу ему такую войну?

— А ты способен прощать?

— Не знаю. Не пробовал.

— Может, ты знаешь, куда ходил Косматый?

«Завтра я ухожу на восток, брат мой, — вспомнил Персей слова Косматого, произнесенные тогда, когда Косматый был похож на девушку, а не на дикого лесоруба. — Ты принес голову Медузы, я иду за головой Реи, Матери Богов…»

— Не больше твоего, спарт. Слухи, сплетни.

— Это не сплетни. Это песня безумного рапсода. Он был везде, и всюду побеждал. Орды менад с тирсами. Полчища фаросских амазонок. Буйные оравы сатиров. За южными морями, в дельте Нейлоса, он дал бой местным титанам. В Сирии содрал кожу с ванакта Дамаска[68]. За краем Ойкумены он играл на свирели, и толпы юных пастушек плясали для него. Мосты из плюща и лозы, пантера под седлом. Кровавое поле на Самосе, где он истребил восставших против него амазонок. Покоритель стран, основатель городов… Слоны, наконец! Представляешь? — он вел на нас слонов…

— На Истме слонов не было.

— Ясное дело! Слоны передохли по пути…

— Разумно, — согласился Персей. — И ничего нельзя проверить. Слоны сдохли. Амазонки погибли. Мосты смыло в сезон дождей. Страны и города — в несусветной дали. Титаны из дельты Нейлоса? Эти тоже не станут свидетельствовать. Косматый — достойный брат Аты[69]. Лжет и не краснеет.

— Лжет? О нет, он просто готовит себе прошлое…

Оба мужчины повернулись к лестнице. На верхней ступеньке стояла жена Персея — Андромеда. Высокая, стройная, она несла бремя возраста легко и с достоинством. Ее шагов никто не услышал, словно Андромеда пролилась на стену вместе с дождем. Спарта удивило, что женщина вмешивается в разговор. Но в присутствии мужа он не рискнул выказывать свое недовольство.

— Готовить можно будущее, — возразил Эхион. — Прошлое неизменно.

— Не для богов. Когда бог становится богом, в этот день рождается его прошлое. Что бы ни было на самом деле, это уже не имеет значения. Когда бог умирает, его прошлое рождается во второй раз.

— Богами не становятся. Богами рождаются!

Женские бредни раздражали спарта. Присутствие Андромеды пробуждало в Эхионе незнакомое чувство. Скорее всего, это был страх.

— Скажи еще, что боги не умирают, — смех Андромеды напоминал шелест чешуи по камню. — Я редко смеюсь, хтоний. Скажи, доставь мне удовольствие.

Она ждала. Спарт молчал.

— Косматый мудрее тебя, — жена Персея встала у края галереи, глядя на залив. — Ты воин, а он метит в боги. Ты знаешь тайны битвы, он — тайны хаоса. Опьянение не различает богов и людей, титанов и зверей. Такова мудрость безумия. Однажды он сам станет божеством, и ложь сольется с правдой теснее двух любовников на ложе. Амазонки, походы, подвиги; города и слоны… Думаешь, это будет фундамент из пуха? Нет, такая основа прочнее гранита. Кому какое дело, что за ларь выбросило на берег в Брасиях? Бога-младенца зашил в бедро Зевс, и никак иначе…

— Ты говорила про смерть, — хмуро бросил спарт. — Значит ли это, что когда Косматый умрет…

Андромеда повернулась к нему:

— Как по твоему, хтоний, в какой миг умерла Медуза Горгона?

— В миг удара мечом, — без колебаний ответил Эхион. — Уверен, твоему супругу не понадобился второй удар.

— Все же ты воин. Ответ воина — быстрей молнии. В отношении моего супруга ты прав. Ему не приходится бить дважды. Что же до Медузы… Она умерла тогда, когда Персей отдал Афине ее голову.

Видя недоумение спарта, Андромеда снизошла до объяснений:

— Когда все узнали, что Медуза мертва. Что голова чудовища — на щите богини. Что смертоносный взгляд погас навеки. Все узнали, и Медуза умерла.

— Не понимаю, — признался Эхион.

— И не надо. Если бы ты понял, мой супруг убил бы тебя.

Персей обнял жену за плечи.

— Перестань, — с лаской, невозможной для сурового сына Зевса, сказал он. — Я помню, сегодня годовщина. Это не повод играть с гостем.

Вздохнув, Андромеда тесно прижалась к мужу.

— Я буду твоим клыком, — Эхион повернулся, чтобы уйти. — Загадки твоей жены пусть разгадывают другие. Я клык, а не зуб мудрости.

Стук дождя по камню был ему ответом.

…лавина катилась по склону.

Удивительная, невозможная лавина — она шла снизу вверх, и замирали тучи над Немеей, ероша в изумлении кудлатые шевелюры. Дрожали скалы под ногами. В страхе шарахалось прочь зверьё, спеша убраться с пути. Мнилось: никто не осмелится встать на пути у Персея Горгофона — ни зверь, ни человек, ни древний титан.

Сметет — не заметит!

Осмелились сами горы. Рыжая стена сосен — вражеский строй — перегородила путь. Ближние воины бросались наперерез, задние смыкали ряды. Мальчик был уверен: столкновения не избежать! Но всякий раз ствол впритирку проносился мимо, а они мчались дальше. Еще эта высота… Казалось, на ногах дедушки — крылатые сандалии, в которых он сражался с Горгоной. Когда дед прыгал через камни и поваленные стволы, у внука захватывало дух от сладкого ужаса.

Куда там колеснице!

Раньше Персей не носил внука на плечах. Амфитрион и в горячечном бреду не мог себе представить, что такое случится на одиннадцатом году его жизни. Но дед лишь раз оглянулся, увидел, как отчаянно шкандыбает мальчик, пытаясь держаться вровень с аргивянами, как мучится обессилевший Тритон, хрипя: «Я! Я понесу…» Мигом позже Амфитрион взлетел в воздух и оседлал ураган. Поднажал и Тритон. Тирренец бежал последним, но — чудо! — не отставал.

— Хаа-ай, гроза над морем…

Расступились сосны, признав свое поражение. Покорствуя, легли под ноги седые волны ковыля. Жесткими гребнями взвихрились кустики полыни.

— Хаа-ай, Тифон стоглавый…

Говорят, фракийцы не запрягают лошадей в колесницы. Говорят, они ездят верхом. Ха! Уж точно фракийцы никогда не ездили на дедушках. Мальчику чудилось, что он скачет на крылатом Пегасе, сыне Медузы и Посейдона-Жеребца. Ревновал ветер, завидовали облака; вихрем неслись навстречу звонкие тимпаны — ближе, ближе, совсем рядом!

— Хаа-ай, перуны с неба, Громовержец брови хмурит…

На кручу Амфитрион вскарабкался сам. Вскарабкался? — взлетел, словно и не слезал с дедовой спины! Что-то подгоняло его, заставляло спешить, не позволяя ни на миг прервать движение. Заполошный стук сердца вытеснял на задворки сознания назойливую бродяжку-память: пятна крови на траве, пятка мертвеца меж камнями, Тритон, замерший у грота…

И снова — плечи деда.

Бегут люди по краю ущелья. Справа — бездна черней Эреба. Слева — скала до небес. Одинокий луч солнца пронзает тучи, указывая путь. Бегут люди — туда, где золотое копье Гелиоса вонзается в горный кряж.

Знамение?

Тропа нырнула в благоухающие заросли мирта. Мальчик зажмурился, опустил голову, касаясь груди подбородком. Нет, ветви проносились над головой, изредка задевая макушку. Казалось, дед ощущает внука как часть собственного тела. Вскоре перед ними открылась гранитная плешь, дочиста вылизанная трудягой-ветром. Тимпаны и трещотки грохотали вплотную.

— Хаа-ай, гроза над миром…

Если подняться в горние выси, где вольно несутся, не зная преград, крылатые братья Нот, Борей и Зефир; туда, где богиня туч Нефела пасет свои облачные стада; если из тех высей кинуть орлиный взор на Арголиду, простершуюся внизу…

О да, орлы и боги видят многое!

Отсюда Арголида похожа на хламиду из грубой ткани. Вся в потеках и пятнах — замарал неряха-хозяин хорошую вещь, и бросил. Складки горных хребтов — серые с прозеленью. Темные прорехи ущелий. Вытертый до белизны известняк предгорий. Один край свесился в море, другой — в залив. Соломенная желтизна полей, ниточки дорог… Облюбовали хламиду сонмы букашек, копошатся в складках.

Блохи? муравьи?

Люди.

Спешат, мечутся. Зачем, спрашивается? Жизнь, говорите, скоротечна? Хотим успеть? Ну да, конечно. Всякое копошение ищет себе смысл. Иначе и суета не в радость. Взглянем сюда; да-да, между складочками. Видите? Слышите? Еще бы не услышали: шум — до небес! А толку? Гнали одни букашки других; загнали. Окружили. Подкрепления дождались. И что вы думаете? Открыли им проход и выпустили! Теперь снова за ними гонятся. И после этого вы продолжаете утверждать, что в бульканьи мира есть какой-то смысл?

Не смешите, уважаемый.

С небес все видится иначе: плюнуть и растереть. Разве узнаешь, витая в горних высях, как отчаянно колотится в груди сердце, гоня по жилам кровь-кипяток? Как азарт погони толкает тебя вперед, и ноги не знают устали? Ощутишь ли ужас жертвы, если не был ни охотником, ни добычей? И вот ты ломишься сквозь чащу, не разбирая дороги, карабкаешься по скалам, срывая ногти, кубарем скатываешься по осыпи — лишь бы удрать от стозевного чудища, ожившего кошмара, что с ревом преследует тебя по пятам; не человек ты, не менада, обуянная вакхическим экстазом — загнанный зверь, ты бежишь, спасая жизнь, и не остановиться тебе, несчастная, пока не потемнеет в глазах, и силы не оставят тело — вместе с жизнью, которую ты спасаешь.

Большое видится на расстоянии. А небывалое — вплотную, и никак иначе. Небывалое? Ха! Букашки гонят себе подобных — такое случалось бессчетные тысячи раз, и повторится еще тысячи. Все течет, все меняется; в одну реку не входят дважды, всяк сверчок знай свой шесток… Но что-то всегда происходит впервые. Жаль, не понять этого бессмертным богам, давшим клятву не вмешиваться в жизнь смертного сына Зевса.

Да и что богам за дело?

Хмурое утро вставало над Страной Огурцов. По уступам исполинской лестницы текли пряди седого тумана. Забирались под одежду, трогали тело зябкими пальцами. Амфитрион чихнул — звук вышел глухим, увязнув в белесой мгле — и проснулся. Хитон отсырел, шерстяной плащ пропитался влагой — хоть выжимай. Шмыгнув носом, мальчик с трудом выпростался из плаща, как Зевс из хватки Тифона-Стоглавца — и, стуча зубами, запрыгал по камням в надежде согреться.

Сейчас бы солнышко…

Он взглянул на восток, но там, скрытая туманом, громоздилась туша горного кряжа. Небо нависало над головой, притворяясь крышкой котла. И туман — пар над похлебкой. В котле хотя бы тепло… Вспомнилась история дедушки Пелопса, которого сварили на обед богам. Сколько дедушке Пелопсу было лет? Мой ровесник, вздрогнул мальчик. Нет уж, мы лучше побегаем… В памяти смутно проступило вчерашнее: тени до небес, руки титанов рвут на части ребенка-ягненка, снова — котел на огне, будь он проклят… Нет же, это ему привиделось! А остальное? Оргия; змеи-удавки, плеск реки… Что случилось дальше, он не помнил. Наверное, не выдержал, заснул. Вот и ломай теперь голову: где правда, а где игра воображения? Угольки ночных событий еще рдели, но уже подернулись сизым пеплом. Зато утренняя сырость была настоящая, никаких сомнений!

Амфитрион передернул плечами. Если Гелиос заспался, надо хоть костер развести!

Он оказался не первым, кого посетила подобная мысль. Трое аргивян и Тритон колдовали над кучкой веточек, травы и мха. Искры летели с кремней, Тритон дул так, что Борей обзавидовался бы, но огонь гас, едва вспыхнув. Так и аргивяне — уподобясь огню, они время от времени замирали живыми статуями. Костер терял для юношей всякую ценность. Лица делались отрешенными, на них проступал отпечаток… Сопричастности? Ощущения, что вчера оргиасты прикоснулись не к бесстыдству и дикости, а к тайне? Вышли за пределы, от века положенные людям? Мальчику не хватало слов, чтобы выразить свои мысли. Из него растили воина, а здесь нужен был жрец — или аэд.

— Еще! — рявкал Тритон. — Дым пошел! Еще давай!

Юноши вздрагивали и вновь брались за дело.

Лагерь просыпался. В тумане бродила неприкаянная молодежь Аргоса. Казалось, спросонья они не могут сообразить: где мы? кто мы? Что здесь делаем?! Горгоны, напротив, были заняты делом: собирали вещи, доставали еду. Живот мальчика свело отчаянным спазмом. Вчера у него маковой росинки во рту не было. Отыскав свою чудом уцелевшую сумку, Амфитрион запустил руку внутрь. Лепешка размокла, остатки сыра раскрошились… Амброзия! Нектар! Пища богов! Чувствуя себя бессмертным и вечно молодым, он с сожалением отправил в рот последние крошки.

В этот момент туман расступился, пропуская двоих…

Троих.

Горгоны несли женщину. Руки вакханки волочились по земле. С шеи свисала дохлая гадюка. Лицо — воск с просинью; на глазу сидит муха, сучит лапками… К горлу подкатил комок. Съеденное запросилось наружу. Сам не зная зачем, Амфитрион увязался за Горгонами. Шестеро, вскоре увидел он. Шесть мертвых женщин, вместе с той, что принесли сейчас. Их аккуратно уложили в ряд — тех, кто не выдержал гона, кого не успели вовремя извлечь из черных вод Асопа…

В стороне, под вековым платаном, сидел Персей. Кусок отслоившейся коры упал ему на колени. Пальцы Персея играли с корой, превращая ее в труху. Мальчику представилось: дедушка всю ночь не сомкнул глаз. Сторожил покой спящих. Сын Зевса не знает усталости, он может вообще не спать. В отличие от сына хромого Алкея. В отличие от сыновей всех на свете отцов, каких ни возьми.

Мальчик не догадывался, насколько он близок к истине.

— Дедушка!

Персей остался неподвижен. Лишь пальцы терзали кору.

— Дедушка, они что… Все, да?

С замиранием сердца Амфитрион кивнул в сторону трупов.

— Нет, — дрогнули губы Убийцы Горгоны. — Он обещал треть.

— Что?

— Он обещал треть. Он сдержал слово.

— Я не понимаю тебя!

— Живых больше. Две трети живых. Там, на берегу…

— Под охраной?

— Разум вернулся к ним. Охрана не нужна.

— Так значит, у нас получилось?!

— Да, — ответили из-за платана.

Мальчик дождался, пока говоривший выйдет из-за дерева — и чуть не закричал. В первый миг он не узнал Мелампа. Восставший мертвец, неизлечимо больной — чтобы не упасть, фессалиец схватился за ствол. В лице — ни кровинки, мутный взгляд блуждает, как погорелец вокруг пепелища; спутанные космы блестят сединой — еще вчера ее не было; дрожат руки, ноги вот-вот подкосятся…

Ноги. Обычные, человеческие ноги.

Даже не очень черные — просто смуглые.

— Странное чувство, — задумчиво сказал Персей. — Все время кажется, что меня обманули. С чего бы это? Наверно, к дождю. Зачем ты побежал спасать меня, фессалиец? В одиночку, по крутым тропам, рискуя достаться вакханкам… Помнишь, ты все требовал, чтобы я задал тебе этот вопрос?

— Помню, — прохрипел Меламп.

— Ну вот, спрашиваю. Отвечай.

— Мне велел Косматый.

— Отравить меня?

— Нет. Дать тебе противоядие.

— Как интересно… Ну да, братья должны заботиться друг о друге. Кто, если не брат? Повтори еще раз: что он велел тебе? Боюсь, я расслышал не до конца.

— Он велел, чтобы я спас тебя от моей отравы. Если, конечно, успею.

— А если не успеешь?

— Косматый пообещал, что тогда я буду жалеть об этом всю жизнь. А потом — всю вечность. «Даже на берегах Леты, где нет памяти, — сказал он, — ты не забудешь свою ошибку. Тантал и Сизиф[76] покажутся счастливчиками рядом с тобой…» Я поверил ему.

— Рядом с Косматым сходят с ума, — Персей пересыпал труху из ладони в ладонь. — Враги, друзья, кто угодно. Может быть, ты кинулся спасать меня в порыве безумия? Дать мне отраву — здесь я слышу голос разума. Но бежать по горам с противоядием…

— Безумие? Вряд ли. Я действовал из страха перед Косматым.

— Дедушка! — не выдержал мальчик. — Косматый предупредил Кефала, что тебе грозит опасность! Мы думали, он врет…

Взгляд деда заставил внука прикусить язык. Меламп же, напротив, весь потянулся к мальчику, словно в его словах видел надежду. «Если Косматый любыми способами желал избавить Персея от ложного безумия, — читалось на измученном лице фессалийца, — если он принудил не только меня, но и младшего Персеида бежать на выручку деду…»

— Ты хитер, змей, — голос Персея зазвенел бронзой. — Ты знаешь, когда сказать правду. И о чем следует умолчать. Ванакт Аргоса отомстил мне твоими руками. Косматый твоими же руками спас меня. Но ведь это не первая твоя встреча с Косматым? Я прав?

— Пути змей извилисты, — прошептал Меламп. — Иначе не умеем.

— Да или нет?

— Да.

— Идея вылечить вакханок совместной оргией… Это была его идея?

— Нет. Моя.

— Но прежде чем идти в Аргос…

— Сначала я нашел Косматого. И все рассказал ему.

— Он одобрил?

— Он? — на миг фессалиец стал прежним. — Он был в восторге. И еще…

— Что?

— Я больше не змей.

— Кто же ты?

— Должно быть, человек. Смешно, правда? Не удивлюсь, если завтра выяснится, что я даймон или уроженец Черной Земли. Оргия… Я не предполагал, что она изменит так много. Каждый наш шаг меняет не только «завтра». Он меняет и «вчера». Этот шаг сотряс время до основания. Ты сильнее меня. Косматый хитрее меня. Тебе известно, что он метит в боги?

— Шутишь? Кому, как не мне?

— Так знай, что этого ему мало. Он стремится на Олимп.

— Глупец, — Персей взял новый пласт коры. — Олимпийская Дюжина[77] давно определена. Мой отец нахмурил брови, подтверждая, что тринадцатому не бывать.

Меламп усмехнулся через силу:

— Если ты стал первым на земле, почему бы ему не стать последним на Олимпе?

— Ты, провидец… Ты видишь это?

— Я вижу его упорство. Его ум и безумие. Мне достаточно.

— Это не стены, — сказал Мегапент, сын Пройта. — Это не крепость…

Басилей Тиринфа глядел на собственную цитадель так, как муж, вернувшись домой, глядел бы на незнакомку, занявшую супружеское ложе. Особенно если оставлял дома жену, а встретил богиню.

— Это Олимп! Клянусь молотом Гефеста, Олимп, и все тут!

— Осторожней, — предупредил Персей. — Мой отец ревнив.

— Пусть будет Киллена! Парнас! Гора горой…

Тиринф и раньше был хорошо укреплен. Мегапент, противник перемен, сам не знал, почему он согласился на предложение Персея. Наверное, решил, что Убийца Горгоны шутит. Да и кто принял бы всерьез такую сумасбродную идею? Каменщиков? — не надо. Носильщиков? — не надо. Надсмотрщиков — и тех не надо. От басилея требовался сущий пустяк — велеть горожанам семь ночей кряду сидеть по домам. И чтоб носа наружу не высовывали! Пусть хоть земля треснет, хоть небо упадет… Ну да, еще быки. Триста пятьдесят быков, и шесть овечьих стад. Выгнать за пределы Тиринфа на исходе последнего дня, в лабиринт скал Навплии — и оставить на произвол судьбы.

Судьба распорядилась верно — животные сгинули, как не бывало.

Ясное дело, нашлись любопытные. Невзирая на запрет, сунулись ночью — глянуть, какие-такие строители возводят родине новые стены. Отправились впятером, вернулся один, отныне и до смерти — заика. Дрожа от ужаса, бледней простокваши, покаялся — дескать, из тьмы прилетел камень. Очень большой. Ну да, в-в-в-сех разд-давил. Ага, к-к-к… Кроме н-него. Он-то хромой, отстал — хв-вала б-богам за х-х-х…

За хромоту.

Мегапент поступил умнее. Басилей должен все знать. Что басилею собственный запрет? — хитроумный сын Пройта после заката остался на крыше дворца. Отчего бы не лечь спать на свежем воздухе? Здание венчало тиринфский холм, днем отсюда было видно далеко, до самого залива. С наступлением же тьмы… Дрожа всем телом, Мегапент разглядел, как во мраке движутся огромные тела, похожие на крабов-гигантов. Над исполинами тускло светились рябые луны. Если это были глаза, басилей предпочел бы избежать их внимания. Он ждал грохота, но слышал шорох, скрежет, глухой стук. Едва небо на востоке стало серым, предвещая рассвет — тени отдалились, ушли без остатка в навплийские скалы. Басилей спустился вниз — разбитый бессоницей, с головной болью.

— Гекатонхейры? — спросил он у Персея.

— Хейрогастеры[78], — ответил тот, не чинясь.

И пояснил:

— Циклопы. В скалах есть дромосы — коридоры богов. Если знать, как звать…

— Ты знаешь? — удивился Мегапент.

— Моя жена знает.

Мегапент кивнул с пониманием:

— Эфиопское колдовство?

— Да, — согласился Персей. — Эфиопское.

Жена недавно родила Персею девочку. Роды шли тяжело, младенец — если верить повитухам — едва не отправил роженицу во мглу Аида. Дитя назвали Горгофоной — Убийцей Горгоны — как знал весь Тиринф, в честь отцовского подвига. Молодая мать, к общему изумлению, оправилась быстро, став еще более нелюдимой. Ее и раньше-то побаивались, стараясь не заговаривать без нужды, а теперь, когда семь вечеров кряду она выходила с супругом на циклопическую стройку, оставив за спиной насмерть испуганный город…

— Брюхорукие, — повторил Мегапент. — У них руки из брюха растут, да?

— Они руками брюхо кормят, — разъяснил Персей. — Свое брюхо своими руками. Любой работник — брюхорукий.

И, помолчав, добавил:

— Хотя ты тоже прав.

«Этого человека, — думал Мегапент, любуясь крепостью-чудовищем, — я очистил от скверны пролитой крови. Его я принял, как хозяин дома принимает изгнанника. Дал приют его детям: сыну Алкею и новорожденной дочери. Этот человек — мой родной племянник. Куда ни глянь, он зависит от меня. Почему же в его присутствии я чувствую себя гостем? Должником? Не защитником, а нуждающимся в защите? И главное — о Зевс Гостеприимец! — почему мне это в радость?!»

Сильный, умный, решительный Мегапент, сын Пройта, всю жизнь прожил в тени отца, который был сильней, умней и решительней. Сейчас, когда отец наконец занял вожделенный тронос в Аргосе, сын боялся признаться самому себе, что, получив титул басилея Тиринфа, легко вернулся на привычное место — в тень. С одним различием: новая тень звалась Персеем.

— Я пошлю гонца к отцу, — сказал он. — Пусть приедет. Здесь есть на что посмотреть…

— Он не приедет.

— Думаешь?

— Он не покидает Аргоса.

— А если гонец скажет ему, что стены возвели циклопы?

— Ты слышал, чтобы Пройт хоть раз выехал за пределы города?

— Наверное, ты прав. Отец так долго мечтал об Аргосе… Ему кажется, что стоит слезть с троноса, и кресло сразу же украдут. Он сильно изменился, став ванактом. Когда я приезжаю к нему, мы почти не видимся. У него дела, заботы, все, что угодно, только не я. Нет, я не жалуюсь…

— Моя мать отплыла с Серифа, — сказал Персей.

— Едет к тебе? Хорошее дело. Мы примем ее с почетом.

— Она следует в Аргос.

— Зачем?

— Хочет видеть твоего отца. Все-таки они были любовниками…

«Он так спокойно говорит об этом, — думал Мегапент, изучая лицо собеседника. — Его мать досталась Зевсу после моего отца — надкушенное яблочко! — и это никого не смущает. Ни Зевса, ни сына Зевса. Они уже старики, и мой отец, и Даная… Сколько ей? Под сорок, не меньше. Моя ровесница. Женщины стареют раньше мужчин. Отцу — за пятьдесят. Что они будут делать, встретившись? Предадутся воспоминаниям? Любви?! Я не в силах представить их на одном ложе. Неужели Даная хочет выйти замуж за моего отца?»

— Потрясающие стены, — сказал он. — Я и не мечтал о такой крепости.

— Это моя плата за очищение, — Персей указал на цитадель. — Себе я возведу такую же. А может, лучше. Ты не обидишься?

— Где ты намерен строиться?

— Северней Аргоса есть хорошее место. Я назову город Микенами.

— Хочешь сесть выше меня? Выше моего отца? — пошутил Мегапент.

— Однажды я посажу там сына.

— А где сядешь сам? Отец даст тебе любой город Арголиды.

— Мне нравится в Тиринфе.

— В Тиринфе, дорогой племянник, сижу я.

— Я знаю, — кивнул Персей. — Я не против.

Толпу близ Дирасских ворот они увидели издалека. От пестроты одежд рябило в глазах. Словно ребенок-гигант сыпанул горсть самоцветов — а те возьми, да оживи!

— Нас встречают, — заулыбался в бороду Биант.

Улыбка не сходила с его лица всю дорогу. Поход, по мнению Бианта, закончился редкой удачей. Персей жив, и брат жив, и женщины большей частью живы-здоровы. Ифианасса ему очень приглянулась. Персей слово держит: сказал, даст в жены — значит, даст! Отчего ж не радоваться? То, что они с Мелампом скоро станут басилеями, получив по городу, Бианта волновало мало. Ему и так было хорошо. Он даже песню затянул — жаль, никто не подхватил.

— Вряд ли, — усомнился Кефал.

— Кого ж еще? Нас, точно говорю…

— Никто не знал, когда мы вернемся, — пояснил брату Меламп. — Гонца мы не посылали. Что же они, каждый день нас тут встречают? На всякий случай?

Ходьба стоила целителю больших усилий. Прежняя скользящая походка сгинула без возврата. Ноги превратились в дубовые колоды. Казалось, каждую из них надо брать руками и с натугой переставлять. Возвращение стало для Мелампа пыткой. Дышал он, как собака на жаре, только что язык не вывалил. По лицу градом катился пот, мокрый хитон лип к телу. Тень Мелампа падала наискось, вперед и вправо — как у всех. Она была похожа на груз, тянущий хозяина к земле — лечь, ткнуться лицом в черную прохладу и больше не двигаться.

— Праздник? — предположил Кефал.

— С чего вдруг?

— Свадьба?

Толпа ворочалась на перекрестке — там, где дорога, выходя из ворот, разделялась натрое: на Тегею, Мантинею и Сикион. Визжали дудки, грохотали тимпаны, звенели колокольцы. Люди хлопали в ладоши, а в центре сборища крутилось живое колесо. Юноши в накидках из шкур и перьев, зрелые мужчины в нарядных хламидах — взявшись за руки, они вели хоровод. Лица, фигуры сливались воедино — круженье ярких пятен, радуга, сошедшая с небес на землю. Миг, и вокруг первого хоровода завертелся второй: женщины-аргивянки присоединились к танцорам.

— Эвоэ!

— Слава!

— Эвоэ!

— Слава братьям!

— Что здесь происходит?!

Вопрос Персея пропал втуне, поглощен гомоном тысячеглавого чудища. Но кое-кто, оказывается, имел острый слух.

— Хоровод, уважаемые. В честь примирения божественных братьев.

Когда рядом возник старый знакомый — раб-педагогос — мальчик не заметил. Но, как ни странно, обрадовался. Уж этот все знает! А дедушка заставит его говорить покороче. В честь праздника принарядился даже раб. На нем был новый хитон с зеленой каймой по краю — мало у кого из свободных есть такой. В руке педагогоса, спелая не по сезону, качалась тяжелая кисть винограда. Ягоды рдели на солнце драгоценными камнями.

— Каких братьев?

— Божественных. Диониса-Освободителя и Персея-Горгофона, сыновей Зевса-Олимпийца.

Можно было подумать, что Персей-Горгофон не стоит сейчас перед ним, и педагогос обращается к кому-то другому. Амфитриону стало жалко раба. Сейчас дедушка открутит ему голову. Или язык вырвет. Все остальное, кроме запретного имени, прошло мимо ушей мальчика.

— Примирение?

«Неужели дедушка не слышал?! Раб вслух назвал Косматого…»

— Великое примирение! — педагогос любимым жестом воздел палец к небу. — После долгой вражды сыновья Зевса торжественно заключили мир…

— Когда?!

— Два года назад. С тех пор этот день почитается в Аргосе праздником. А Меламп, сын Амифаона, учитель здравого экстаза, учредил для горожан «хоровод мира».

— Меламп?!

Целитель зашелся кашлем. На его лице, обычно невозмутимом, читалось: «Это не я! Я ничего не учреждал!»

— О да, именно он, Меламп Амифаонид! Невежды полагают, что это празднество — веселый танец с последующими возлияниями. Но мудрецы — о, мудрецы знают: сие действо имеет глубокий смысл, скрытый от простаков…

Персей мрачнел с каждым словом раба. Еще чуть-чуть, и Гелиос в страхе удерет за горизонт, боясь угодить под горячую руку. Прячась за спину деда, мальчик сердцем чуял: грядет беда. «Что он мелет?! — душа Амфитриона кипела от возмущения. — Дедушка никогда не пойдет на мировую с Косматым! А он говорит: два года назад. Враль! Клеветник! Почему дедушка не заткнет ему рот?» Мальчику представился родной Тиринф. Валит по улице толпа: пестрая, шумная. Горланит: «Слава Персею! Конец войне!» Вино горячит кровь: «Эвоэ, Вакх! Слава братьям!..»

— …юноши Аргоса, чья молодость и красота символизируют животворящее начало и облик, присущие Дионису. Мужи Аргоса, чья сила и зрелость символизируют несгибаемый дух и доблесть великого Персея. Хоровод, который они ведут совместно, есть символ единения бывших врагов. Второй, женский хоровод символизирует, с одной стороны, материнское плодородие, с другой же — усмиренных братьями вакханок. Мудрецы говорят, что хоровод женщин также посвящен Рее, Матери Богов…

— Хватит, — оборвал его Персей.

И первый двинулся к воротам, в обход толпы. Усталые, в пыли, они шли мимо танцующих: Персей с внуком, Кефал из Фокиды, братья-фессалийцы, Тритон, отряд Горгон, загонщики и оргиасты — многие поддерживали спасенных женщин, ибо те едва держались на ногах…

Рядом, не замечая их, шумел праздник.

У ворот тосковал знакомый стражник — мимо него Амфитрион с Кефалом проскочили, выбираясь из города. Стражника тянуло к веселью и дармовому вину. Очень хотелось показать растяпе язык, но рядом был дедушка, и мальчик чинно прошел мимо.

— Герса! Ты жива! Хвала богам!

На ходу мальчик оглянулся. Стражник сжимал в объятиях маленькую женщину — одну из спасенных. Гладил ладонью, загрубевшей от оружия, по растрепанным волосам; плакал, не стесняясь. В глазах у Амфитриона предательски защипало. От пыли, наверное. Он представил, как за миг до этого высунул бы язык, дразня стражника — и чуть не умер от стыда.

— Слава Персею! Слава Мелампу-целителю!

Я герой, подумал мальчик. Я тоже принимал участие. Вот, жену человеку вернули…

— Эвоэ, Дионис!

Радость улетучилась. Амфитрион покосился на деда, но тот словно оглох. Шел с каменным лицом, презирая суету вокруг. Казалось, взгляд Медузы давным-давно настиг Персея, но не убил до конца. Так и живет с тех пор — ходячей статуей. «У него что, ветер в голове, у этого стражника?! — мальчик готов был кинуться в драку с болваном-караульным. — Это мы его жену спасли! А Косматый ее с ума свел! Нашел дело, дурак: врага славить! Может, он просто боится Косматого? Вот и кричит «Эвоэ!», чтобы тот оставил жену в покое…»

Миновав храм Аполлона Дирадиота, Персей повел отряд по Глубокой улице, к рынку — от рыночной площади улица взбиралась на холм, к акрополю. Идем во дворец ванакта, уверился мальчик. Уж его-то дедушка точно убьет! Что Персею какая-то охрана? Да хоть вся армия Аргоса! С нами Горгоны; впрочем, дедушка и сам справится. У эфиопов он один двести человек народу перебил! Эх, жалко, дротик у Сикиона потерялся…

Аргивяне встречали их по-разному. Уступали дорогу, таращились. Детина с багровой физиономией заорал: «Слава!», но крик увял без поддержки. Старики окликали знакомых из числа загонщиков, спеша узнать подробности. Двое-трое зевак пристроились в хвост процессии. А кое-кто рванул прочь, как ужаленный. Небось, ванакту доносить побежал.

Ну и пусть!

Улица вывела к памятным местам. Святилище Пеона — здесь Меламп лечил мальчика от простуды; спуск в Медный Чертог, где Акрисий держал свою дочь Данаю, дедушкину маму… А это еще что? Мальчик даже глаза протер — на всякий случай. Нет, лишний храм никуда не исчез. Стоял, подлец, сверкал мраморной штукатуркой колонн. Да нет же, напомнил себе мальчик. Еще недавно тут торговали войлочными шляпами! Нам педагогос все показывал…

«У меня был жар! Вот и проморгал…»

Внук глянул на деда, и спасительная мысль угасла, как светильник от порыва ветра. Не осталось сомнений: Персей тоже видит храм впервые.

Круглую беленую крышу поддерживали двенадцать гладких столбов. Храм был открытым, без стен. Внутри, по центру, взору открывалась колонна, сплетенная из множества змей. Свиваясь, змеи стремились ввысь. Под крышей, меж их разинутых пастей, покоился медный треножник. У основания колонны блестел алтарь из зеленого мрамора, украшенный резьбой — плющ и лозы винограда. Ко входу вели три низкие ступени. Добрая примета — ступить правой ногой на первую, и правой же на последнюю…

— Чей это храм?

— Вопрос, достойный мудрецов! — раб-педагогос, ясное дело, не преминул увязаться следом. — Толос[79], которым вы любуетесь, посвящен Дионису Благосоветному. Воздвигнут он по указанию Персея Горгоноубийцы. Строительство велось под руководством…

— Когда?

Раб понял вопрос правильно.

— Храм был заложен два года назад. Руководил стройкой истинный светоч мудрости, достопочтенный Меламп Амифаонид, завершив ее в течение года.

Светоч, бледный как смерть, попятился.

— Обратите внимание на фриз. С западной стороны мы можем видеть деяния Персея в войне против Диониса. Итак, Персей истребляет галий — морских менад; Персей гонит вакханок на перевале Трет; Персей разит сатиров… Восточная же часть фриза посвящена деяниям Диониса. Слева направо: Дионис карает Ликурга, Дионис карает Пенфея, Дионис карает тирренских пиратов…

— Папаша! — выдохнул Тритон, уставясь на фриз.

«Вот так и сходят с ума, — подумал мальчик. — Эвоэ, Косматый! Что у них тут, два года прошло? Пока мы по горам бегали?»

— Нас долго не было в Аргосе? — спросил Персей.

— Долго, — сокрушенно ответил раб. — Целых пять дней! Мы чуть не умерли от волнения. Кстати, спешу поздравить вас с успешным завершением похода! Благодарные аргивяне никогда не забудут…

По мере приближения к Лариссе — главному акрополю Аргоса — с городом начали твориться чудеса. Людей становилось все меньше, да и те, кто встречались, первым делом норовили шмыгнуть в переулки. Опустели портики, смолкли беседы на крытых галереях. Закрылись лавки. В домах гремели засовы. Из-за ставней, закрытых наглухо, несся плач детворы. «Любопытство противно богам!» — отцы ремнями вколачивали мелкоте в задницы эту прописную истину. Пчелы жировали на медовой сдобе — пекарь так спешил удрать, что забыл товар снаружи. Мухи облюбовали круг сыра, белого и мягкого, как грудь Афродиты. Никто не гнал их — казалось, воскреснув из мертвых, в Аргос явилась ужасная Медуза. Пропадай, сыр! Черствей, коврижка! Бегом, прочь отсюда — кому охота стоять на улице мраморной статуей?

— Чего это они? — удивлялся Тритон.

Кефал, шагая рядом с тирренцем, помалкивал.

Дорога к акрополю вымерла. Мясник с тележкой бараньих туш, прачки с корзинами белья, гонцы, жрецы, воины, бродячий аэд, дровосеки с вязанками за спиной — ни души, вместо обычного столпотворенья. Тяготясь безлюдьем, менее всего присущим шумному Аргосу, спутники Персея начали отставать. Загонщики вспомнили, что их ждут родичи. Излеченные вакханки потянулись следом. Персей обернулся, сдвинул брови, сделавшись похожим на Зевса-Громовержца… И махнул Горгонам: ждите, мол, здесь. Не до вас! От армии, идущей на штурм акрополя, остался малый отряд — дед с внуком, Меламп с братом, да Кефал с Тритоном. Ах да, еще дочери ванакта — Биант держал обеих за руки крепко-крепко, словно боялся, что невесты сбегут.

«Куда им бежать? — подумал мальчик. — Их-то мы домой ведем, во дворец…»

— На стены смотри, — бросил Персей. — Видишь?

— Что? Стены как стены…

— Дозорных нет. И у ворот никого…

— Мор? — предположил догадливый Тритон.

— Сам ты мор! — разозлился мальчик. — Не каркай!

— А чего? Запросто. Взяли и сдохли…

Акрополь и впрямь превратился в некрополь, пустой и тихий. Ни души; собаки, и те сгинули. Женщины, дрожа от страха, жались к Бианту. Им, помнившим муравейник отцовских палат, было страшно. Все чудилось — из-за угла вывернется чудище, пожравшее людей. И Персей не спасет… Если можно представить себе Зевсову молнию, способную уничтожить смертных, оставив в целости здания, утварь, мебель — этот перун и ударил по Лариссе.

— Хаа-ай, гроза над морем…

Вздрогнув, Амфитрион завертел головой. Пел не дед — знакомая песня донеслась из юго-восточной части дворца. И голос чужой — хриплый, пьяный бас.

— Хаа-ай, Тифон стоглавый…

— Храм Афины, — безошибочно определил Персей. — За мной!

И ускорил шаг.

К храму они вышли — выбежали! — ожидая чего угодно. Гиганты, боги, вывернутый наизнанку Тартар… Мальчик даже разочаровался, обнаружив всего лишь человека — аргосского ванакта Анаксагора. Горланя любимую дедову песню, он сидел на земле, привалясь спиной к дубовой, потемневшей с годами колонне. В руках ванат держал крутобокую чашу. Время от времени он отхлебывал из нее, заливая вином хитон. Впору было поверить, что вино — кровь, а ванакт — живой мертвец на собственных поминках.

— А-а! — обрадовался Анаксагор. — Смерть моя пришла!

Мальчик почувствовал ладонь на плече. Это Кефал, уловив тонкость момента, оттаскивал приятеля назад. Впрочем, юноша переусердствовал. Хмельной ванакт не видел никого, кроме Персея, а Убийца Горгоны не смутился бы и присутствием своего божественного отца.

— Радуйся, Анаксагор, — сказал Персей.

— Радуюсь! Ну, бей! Я заждался…

— Где все?

— Сбежали! Крысы, трусливые крысы…

Анаксагор взмахнул чашей, щедро кропя землю соком лозы. Крупный, сильный мужчина, сейчас он выглядел дряхлой развалиной. Куда делось привычное самообладание? В возбуждении ванакта крылся огонь безумия, способный поднять и труп.

— Прошел слух, что ты идешь убивать меня. Я покусился на великого Персея, теперь великий Персей горит местью. И что? Они удрали. Все! Все, до единого…

— Воины? Твоя личная охрана?

— Охрана сбежала первой. Воины едва поспевали за ними. Чему тут удивляться? Я выбирал в телохранители лучших из лучших. Они неслись, подоткнув хитоны! Они сверкали голыми ляжками, как афинские порны[80]! Знать передралась в воротах — каждый хотел выскочить раньше остальных. Я чуть не умер от смеха. Верность слуг? Честь родичей? Ха! Плевок под ногами — вот их верность…

Чаша опустела, и Анаксагор наполнил ее из амфоры.

— Как они боятся тебя! А я не боюсь. Хватит, отбоялся. Бей, пока я храбрый…

Персей сделал шаг вперед.

Навстречу ему из храма вышел мальчишка с копьем. Копье было тяжелое, не по возрасту. Сжав обеими руками ясеневое древко, он направил острие на Убийцу Горгоны. Смертоносную бронзу и лицо Персея разделяло три локтя, не больше. Бронза дрожала, лицо казалось отлитым из металла. За спиной мальчишки, над светлым ракушечником стены, высился фронтон из крашеной глины. Там, изображен умелым резчиком, Персей вручал Афине голову Медузы. Юный герой, мудрая богиня; ужасная голова в обрамлении змей. В свободной руке Афина держала копье — двусмысленное отражение происходящего на земле, здесь и сейчас.

— Уйди, Леохар, — велел ванакт. — Не делай глупостей.

— Не тронь моего деда, — предупредил хмурый Леохар. — Убью!

И крикнул:

— Тетя Ифианасса! Где моя мама?

Рыдания обеих женщин были ему ответом.

Мы сидели на колоде, вспомнил Амфитрион. Он строгал деревяшку. Все играли в «Персей у Кефала», а он — нет. Внук ванакта? Ну да, он потому и не хотел играть, что тревожился о матери-вакханке. Теперь он и вовсе сирота, этот Леохар. Воины удрали, охрана предала, слуги смазали пятки салом — лишь он остался с дедом, готовый драться до последнего.

— Дедушка! — голос Амфитриона зазвенел, грозя надломиться.

— Что?

— Не тронь его!

— Как же его тронешь? — удивился Персей. — У него копье…

— Дедушка! Я тебе этого не прощу!

— Дожил, — Персей вытер ладонью потный лоб. — Один щенок копьем тычет. Второй грозится… Вы хоть знаете, сопляки, кто похоронен в этом храме?

— Знаю, — обиделся Леохар. — Мой прапрадед Пройт. И твой дед Акрисий. Они лежат у западной стены, бок-о-бок. Мы режем им жертвенных овец — трижды в год. Ты убил обоих: сперва диском, а потом — мечом…

— Вот-вот. При жизни грызлись хуже собак. А теперь — бок-о-бок… Убери копье, болван! Ты мне глаз выколешь…

— И выколю! — подтвердил Леохар. — Если ты хоть пальцем…

— Ну тебя в Аид, дурака…

Сутулясь, сцепив руки за спиной, Персей отошел прочь — туда, где холм Лариссы обрывался вниз крутизной неприступного склона. Пыль смерчиками вилась у его ног. Стая облаков, будто по приказу свыше, набежала на солнце. Вцепилась в добычу, завалила сияние мохнатыми телами. Теперь можно было глядеть вдаль, не щурясь. С высоты в полторы сотни оргий[81] взгляду открывалась большая часть Арголидской котловины. Широким жестом Персей обвел панораму. Он походил на хозяина, озирающего свои владения без удовольствия, и даже с раздражением.

— Там, — рука указала на горный кряж, высящийся на северо-востоке, — Микены. Правее — Герейон. Рядом — Просимна и Мидея. Южнее — Тиринф. Навплия. Дорога в Кинурию — мы вечно деремся за нее с лаконцами. Залив; море, наконец. Все, как всегда. Земля, скалы, вода. Дома, крепости, деревни. Отчего же мне кажется, что я — чужак в чужом краю? В чем я ошибся?

— Не тронь моего деда, — без особой надежды повторил Леохар.

Персей кивнул:

— Хорошо, герой. Твой дед сохранит жизнь и тронос. Зачем мне новый ванакт Аргоса? Новые козни? А твой дед запомнит до конца дней… Что он запомнит, а?

— Как я испугал тебя копьем?

— И это тоже. Но главное — он запомнит, как ждал меня в одиночестве. Бегство охраны, предательство воинов… Страх, разящий прежде меча. Внук, согласный умереть за деда. Жизнь, как подачка, брошенная псу. У тебя хорошая память, Анаксагор, брат мой?

Ванакт молчал, уставясь в чашу.

— Дай мне ее, — велел Персей. — Дай мне чашу.

Копье загремело на ступенях храма. Бросив оружие, Леохар поспешил забрать чашу у деда — и отнес ее Персею, боясь, что тот разгневается и передумает. Амфитрион рискнул подобраться ближе. Двое детей стояли по бокам Убийцы Горгоны, всматриваясь в крутой бок чаши. Оттуда на них пялился ужасный лик, обрамленный космами волос и бороды. Разинутый рот — черный провал пещеры; взор, от которого нельзя увернуться…

— Глаза, — объяснил Персей. — Зрачки в центре глазных яблок. Такие глаза следят за тобой, куда бы ты ни пошел. Кто это, Анаксагор?

— Дионис, — отозвался ванакт.

— И давно делают такие чаши?

— Два года. Как вы помирились, так и делают.

— А почему Косматый похож на Медузу? Ты видел изображения щита Афины? Заменить волосы на змей — и вылитая Медуза…

— Не знаю. Ты бы убил меня, что ли?

— Обойдешься.

— Ты — бог, Персей. Только боги так жестоки. Ты — бог войны.

— Нет, — возразил Убийца Горгоны. — Стань я богом, я бы не выбрал долю Арея.

— Чью же долю ты бы выбрал?

— Таната Железносердого. Я — не война, но смерть.

Он покрутил чашу в пальцах. Сверкнула темно-красная глазурь — лента крови по ободку. Дрогнули щупальца осьминога, вцепившегося в ножку. Лучи солнца скользили по чертам Косматого, оживляя керамику. Вели хоровод бликов — «…в честь примирения божественных братьев!..» — забавлялись: вот гримаса дикого веселья, вот — гнев, страсть, покорность… «Ну же! — шептали свет и тень. — Крути дальше! Хочешь дружбы? Любви? Покровительства? Эй, великий герой! Ты что, правда меня не хочешь?!» Следя за чашей в руке деда, мальчик не заметил, как сдался — зажмурился. Только так можно было избегнуть взгляда Косматого. Похоть или смирение, но взор его не отрывался от тебя, изводя вопросами.

— Ты мог сам вернуть разум аргивянкам, — Персей обращался к Косматому, словно тот стоял напротив. — Грозный, но милостивый. Кара и прощение. Чем не слава? Нет, ты предпочел сомнительные услуги Мелампа. Почему? Ты хотел, чтобы славили нашего ядовитого провидца, а не тебя? Или ты знал что-то такое, чего не знаем мы? Какой камешек мы столкнули вниз у Сикиона, что лавина образовала твой храм двухлетней давности? Я, согласившийся на мир с тобой, моим заклятым врагом; Меламп, учитель здравого экстаза, руководитель священной стройки… Ты рядишь нас в шутов, братец. Рядом с тобой сходят с ума друзья и враги. Был враг, стал друг. Был друг, стал покойник. Где я ошибся?

Чаша взлетела в воздух. Быстрый как молния, Персей ударил по ней ладонями — будто ловил комара-кровопийцу. Черепки брызнули дождем. Все втянули головы в плечи. К счастью, никого не зацепило. Жуткое видение посетило мальчика, вынудив содрогнуться. Вот так дедушка разнес бы в куски череп Косматого, попадись он ему. Копье? Меч? Голыми руками, ликуя от свершившейся мести…

«Я — не война, но смерть».

— Зачем ты погнал Мелампа спасать меня? — клокоча горлом, как разъяренный хищник, спросил Персей. Чаша погибла, но бесплотный собеседник никуда не делся. — Ты ведь не знал, что Эхион выкупил мой рассудок ценой жизни. Или знал? Нет, вряд ли. Ты и впрямь испугался, что я погибну. Пополню число твоих жертв. Ликург, Пенфей, тирренцы; Персей. Карающий тирс настиг упрямого богоборца — о, ты не хочешь такого исхода! Я нужен тебе живым? Здравомыслящим? В силе и славе?

Он запрокинул лицо к небу:

— Кто из нас безумец, Косматый?!

Золотая колесница Гелиоса неслась на запад — должно быть, в Мантинее бога ждали неотложные дела. С востока, преследуя солнце, тянулись передовые отряды сумерек. Сияющий ореол, пылающий гневным багрянцем, вынуждал их держаться на расстоянии. Двор накрыли сизые тени, гася краски дня. Затихали и звуки — на акрополь легло одеяло из мягкого войлока. Средь теней безмолвно, как души в Аиде, скользили люди. К вечеру слуги и стража вернулись во дворец. Они вели себя тише мыши, опасаясь уже не Персея, а любимого ванакта, чудом — не иначе! — сохранившего жизнь и власть.

Амфитрион нервничал. Кому по нраву видеть вокруг себя тьму предателей? Ну ладно, слуги, рабы. А охрана? Шелудивые псы! Сползлись, потому что здесь кормят. Глядишь, хозяин и не прибьет… В раздражении мальчик двинулся прочь со двора. За спиной пыхтел Тритон. Он старался не отходить от Амфитриона ни на шаг. «А вдруг львица выскочит? — читалось на лице тирренца. — Кто ее скрутит?»

Мальчик вздохнул. Гнать надоеду — язык не поворачивался. Впервые в жизни Амфитриона тяготила ответственность за чужого человека. Дурковатый тирренец — считай, круглый сирота. Отец погиб, братья утонули; мать — далеко, в море. Было б у Тритона все в порядке с головой — другое дело. А так… Кто за него в ответе? Выходит, что Амфитрион. Больше некому. Для дедушки Тритон — один из Горгон, и то обуза. А для него, Амфитриона — кто? Друг? Младший брат? И не важно, что Тритон на четыре года старше…

Ноги вынесли мальчика к храму Афины, где днем ждал свою смерть пьяный ванакт. Вечер навалился на Арголиду, лежащую внизу, как насильник на жертву. За горизонтом, изгрызено клыками гор, полыхало багровое зарево, словно там бушевал пожар. В лиловом небе над Аргосом-земным загорались первые звезды — сияющие глаза Аргоса-небесного.

Фигурку на краю обрыва Амфитрион заметил не сразу. Леохар? Точно, он. Подойти? Колеблясь, мальчик шагнул ближе. Внук Анаксагора зыркнул через плечо, поразмыслил — и кивнул. Садись, мол. Амфитрион опустился рядом, свесив ноги по примеру Леохара. Ощущение было жутковатым. Сейчас кто-нибудь подкрадется, толкнет в спину — лети, братец, до самого Тартара…

Подошел Тритон. Заглянул в темную бездну — и, отступив на пару шагов, устроился позади. Так они и сидели втроем, напротив закатного пожара. «Надо что-то сказать, — думал Амфитрион. — Нельзя же так!» Только что скажешь человеку, который сегодня узнал: его мамы больше нет?

Первым нарушил молчание Тритон.

— Красиво. На море иначе…

Леохар угрюмо кивнул. И вдруг крикнул Амфитриону:

— Как она умерла? Ты видел? Ее убили?!

— Я не видел, — мальчику казалось, что он оправдывается. — Ее Биант принес, мертвую. Ее никто не убивал! Их вылечить хотели. Всех! Но всех не получилось…

— Моего папашку убили, — сказал Тритон. — Точно, убили. Я знаю, да.

Амфитрион ощутил себя чужим. Здоровый среди калек. У Леохара мама погибла, у Тритона — отец. А у него все живы: и мама с папой, и сестра, и дедушка с бабушкой. Дяди живы, тети живы…

«Может, я все-таки не проклятый?»

Впервые эта мысль не принесла удовлетворения.

— Мы с ней тут сидеть любили, — Леохар взял горсть земли, просеял между пальцами. — По вечерам. С мамой я на самом краю не сидел. Она все боялась, что я упаду.

Он бросил остаток земли вниз, как на свежую могилу.

— Когда я маленький был, мне мама сказки рассказывала. Потом, когда вырос — истории разные. Про наш город, про вражду Пройта с Акрисием; про Персея, твоего деда…

Угасал огонь за горами. Лишь алая полоска окаймляла зубчатые контуры вершин, делая их неправдоподобно четкими на фоне неба.

— Жаль, твой дед с Косматым помирился.

«Кто тебе сказал?! Ничего он не помирился!» — Амфитрион с трудом не позволил воплю вырваться наружу. И спросил:

— Почему жаль?

— Если б не помирился, я б к нему пошел. С Косматым воевать. Это он ее с ума свел, он! Жаль, твой дед его не прибил! Ничего, я его сам убью! Раз не бог, значит, можно убить. Можно!

Леохар вскочил на ноги, чудом не свалившись с обрыва.

— Все говорят, что ты бог! — закричал он в ночь. — А я не верю! Слышишь, Косматый?! Какой ты бог? Тебе только женщин с ума сводить! Ты трус! Я, Леохар, сын Гобрия…

Он умолк, не закончив фразу.

— Сын Гобрия, — повторил Леохар, как ругательство. — Я отцу: идем в горы, маму искать! Мы б ее вернули! Она бы сейчас жива была! А он, тряпка…

Безнадежный взмах рукой.

— Я, Леохар из Аргоса, клянусь…

Что-то сорвало Амфитриона с места. Он схватил Леохара за руку; хотел еще рот зажать, но промахнулся. Даже в сумерках Амфитрион увидел, как гневно сверкнули глаза Леохара — и, не давая внуку ванакта опомниться, горячо зашептал:

— Не клянись! Слышишь? Не клянись!

Слова рождались сами. Правильные, взрослые слова.

— Хочешь отомстить? Мсти! Хочешь убить? Убей! Но не клянись, понял?

И столько силы было в жарком шепоте, что Леохар не стал спорить.

— Ты прав. Найду и убью. Зачем клятвы?

«Если дедушка не убьет его раньше», — подумал Амфитрион.

— Лучший! — шепнул Леохар.

— Да? — усомнился Амфитрион. — Какой-то он…

— Точно тебе говорю! Гончары на него молятся!

Лучший вазописец Аргоса, на которого молятся гончары, оказался горбатым карликом. Забившись в угол мастерской, более похожей на склад посуды, он напоминал мышь в чужой кладовке. В толстых лапках вазописец держал объемистую чашу, поднеся ее близко-близко к глазам. Казалось, он вынюхивает контур будущего рисунка, как собака — след.

— Еще и слепой, — вздохнул Амфитрион.

— Зато слышу хорошо, — басом откликнулся карлик. — Кыш отсюда!

Впору было предположить, что в карлике, как в гулком пифосе, сидит малютка-Зевсик — и рокочет громом. Ноги сами понесли Амфитриона к выходу. К счастью, Леохар успел схватить приятеля за плечо.

— Радуйтесь, дядюшка Сфинкс! Это я, Леохар, внук Анаксагора…

— А с тобой кто? Он хочет украсть мои секреты?

— Не нужны мне ваши секреты! — обиделся Амфитрион.

Карлик зашелся смехом:

— Хо-хо-хо! Мои секреты! Не нужны! Хо-хо!

И сменил гнев на милость:

— Ладно, «кыш» отменяется. У тебя есть имя, пустозвон?

— Амфитрион, — мальчик решил не злить дядюшку Сфинкса. — Внук Персея.

Карлик глянул на гостей поверх чаши. Глазки у него были очень, очень цепкие. Мальчиков измерили с ног до головы, сплюснули — и разместили силуэтами на ночном горшке. Лучшего, судя по гримасам вазописца, они не заслуживали.

— Внуки, значит? Безотцовщина?

Амфитрион стал оранжево-красным. Такой цвет после обжига приобретает глина, подкрашенная охрой. Я предал отца, понял он. Желая урвать краешек дедовой славы, я забыл, чей я сын. Ну да, внук Персея Горгофона — это же лучше, чем сын хромого Алкея… Леохар своего отца презирает. Он сам мне об этом сказал — вчера, над обрывом. Выходит, я тоже презираю своего?!

— Пошли во дворец, — тихо сказал он. — Зря мы…

— Нет уж! — возмутился карлик. — От меня так просто не уходят! Вам говорили, что я ем детей на обед?

— Н-нет, — попятился Амфитрион.

— А что я — сын Аполлона? Любовник всех девяти муз?

— Аполлона?!

— Ну да! Я же красив, как мой божественный родитель!

— Ага… красивый, да…

— Скажи, что я прекрасен!

Карлик взмахнул чашей, явно намереваясь расколотить ее вдребезги.

— Не скажу, — твердо ответил Амфитрион.

— Что, на земле есть кто-то прелестней меня?

— Есть. Много кто.

— Кто именно? Имя, малыш, имя?!

— Да кто угодно!

— Правда горька, — вздохнул карлик. В глубине его хитрых глазок плясали смешинки. — И заслуживает поощрения. Я не стану обедать тобой, честное дитя. Иди ко мне, не бойся…

Путь к дядюшке Сфинксу занял кучу времени. Вазы, блюда и кратеры, сосуды с лаком, кисти и резцы — все это просто само лезло под ноги. «Разбей меня!» — вопил каждый кубок. «Я мечтаю треснуть!» — голосили амфоры. Кувшины тянули шеи, тонкие, как у цапель. «Сверни, а?» — молили они. Амфитрион чувствовал себя Бриареем-Сторуким, сдуру угодившим в хрупкую западню. К счастью, все однажды заканчивается. Встав за спиной карлика, он перевел дух. Сейчас мальчик жалел, что подбил Леохара на поход к вазописцу. Идея, которая сверкала, радуя душу, высохла и потускнела, как морская галька на солнце.

— Нравится? — спросил карлик.

Фигуры, украшавшие бока чаши, над которой трудился дядюшка Сфинкс, блестели от черного лака[82]. Глину еще не обожгли, а всего лишь подсушили. На буром фоне, обещавшем приобрести яркость в печи, аспидно-темные пятна смотрелись не лучшим образом. Трудно было понять, кто здесь изображен. Время от времени карлик брал резец — и добавлял штрих-другой.

— Зевс похищает Европу? — наугад предположил Леохар.

— В целом, да, — согласился карлик. — Зевс. Только не Европу, а Тифона. И не похищает, а сокрушает. Ты знаток, мой славный. В тебе есть хватка. Пойдешь ко мне в ученики?

Два-три движения резца — вроде бы, ничего не изменилось, но из лаковой тьмы проступил Тифон. Ноги-змеи, человеческий торс, десятки драконьих голов… Вихрь разрушения клубился на глине, как когда-то на земле — и Зевс ждал резца, чтобы ожить и кинуться в схватку. Но резец вновь предпочел Тифона. Укус медного жала — одна из голов Тифона стала похожа на голову карлика. Обзавелась бородой, вросла в широкие плечи; высунула язык, дразнясь.

— Ух ты! — восхитился Леохар.

И добавил на всякий случай:

— В ученики не пойду. В воины пойду.

— Это дело, — кивнул карлик. — Однажды я нарисую тебя. И хорошо бы не на погребальном костре.

Тут Амфитрион наконец решился.

— Дядюшка Сфинкс! А вы Косматого… Ну, Диониса! Вы его рисовали?

— Случалось, — не стал спорить карлик.

— У него глаза… Ну, глаза!

— У всех глаза.

— Они следят! Куда ни отойдешь, они за тобой следят…

— Зрачок строго по центру, — объяснил вазописец. — Так надо.

— А зачем?

— Чтоб помнили. Чаша следит за тобой. Куда б ты ни пошел, чаша следит. А из нее, из хмельной глубины — он, Дионис. Забудешь — тут он и напомнит. Всех изображают боком, а его — лицом к тебе. Смотрит, значит, в оба. Не моргая.

— А правда, что раньше так Медузу рисовали?

— И сейчас рисуют, — карлик посерьезнел. — Говорю ж, следит. Надо помнить.

— Кто следит? Медуза или Дионис?

— А это ты сам решай. Просто помни — из мрака всегда следят. Из-за грани вещей и плоти. Зазеваешься — станешь камнем. Или безумцем. Это уж как повезет. Иногда вообще одни глаза изображают. На чашах, амфорах; на носу кораблей. Раньше так Рею обозначали, Мать Богов. Еще дед мой…

— Дионис и Медуза? — последние слова карлика Амфитрион пропустил мимо ушей. Мать Богов его не интересовала. — Что у них общего?

Дядюшка Сфинкс хихикнул.

— Свобода, — сказал он. — Оба дарят свободу.

— Да ну! Ерунда какая-то!

— И камень, и безумие свободны. Сделайся статуей, утрать рассудок — рабом тебе уже не быть. Рабом людей, рабом богов; рабом страстей и заблуждений. Другое дело, кому нужна такая свобода… Хотите сыру? У меня есть сыр, две лепешки и луковица…

Аргос не зря называли «сильно жаждущим». Во-первых, город жаждал воды. Река Харадр, струящая воды под городскими стенами, летом пересыхала. Ее примеру следовал близкий Кефис. Лишившись двух притоков, пересыхал и Инах, который даже в лучшие времена года терялся в болотах, не достигая моря. Бог реки — даром что сын Океана и в прошлом герой не из последних — в свое время сделал большую ошибку, предпочтя Геру Посейдону. Что ж, супруга Зевса одарила Инаха улыбкой, зато мстительный владыка морей обеспечил дураку ежегодную засуху. От нее спасали осенние дожди.

Во-вторых, город жаждал хлеба. И не грубого, из ячменной муки с отрубями; даже не белой сдобы с молоком и медом. В Аргосе любили заморить червячка, да так, чтоб всем на зависть. Афины с Фивами захлебывались слюной, когда из Аргоса, чтоб он лопнул, доносилось:

«Смешай молоко с топленым салом и крупой, добавь свежего сыра, яичных желтков и телячьих мозгов; заверни рыбу в душистый лист смоковницы — и вари в бульоне из кур или молодого козленка, чтобы затем положить ее в сосуд с кипящим медом…»

Хоть войной иди на проклятых обжор!

Но главной, самой мучительной жаждой Аргоса была жажда зрелищ. Утолить ее — труднее, чем укротить пьяного кентавра. Как назло, город был лишен главного из восторгов — возможности лицезреть великого Персея. Убийца Горгоны не часто радовал Аргос своими визитами. Явившись же на родину, он по-быстрому решал все дела за закрытыми дверями, после чего исчезал за воротами. Заманить его на агору[83], или, скажем, на стадион считалось подвигом.

О таком судачили годами.

Наверное, поэтому Аргос сперва не поверил, а потом ошалел от сногсшибательного известия. Сегодня любой, от мудреца до идиота[84], мог вволю любоваться кумиром — с безопасного, ясное дело, расстояния. Приходи к храму Диониса Благосоветного — и вот он, Персей.

С утра прогуливается, и даже еще никого не убил.

Сцепив руки за спиной, в походной, едва отстиранной одежде, нахохлившись как ворон, сын Зевса в сотый раз обходил храм. Под ноги Персей не глядел, рискуя споткнуться. Задрав голову, он не сводил глаз с фриза. Подвиги «божественных братьев» занимали все его внимание. Дионис карает Пенфея, Ликурга, тирренцев; Персей истребляет галий, сатиров, менад. Шарканье подошв о булыжник. Дионис карает дочерей Миния и жреца Макарея[85]; Персей истребляет фиад и бассарид[86]. Ножны меча глухо стучат по ляжке. Карает, истребляет… Шаг за шагом, по кругу, презирая шепот зевак. Кусая губы, промокая бритую голову куском ткани…

Кружение завораживало.

— Хорошо, я Истребитель, — бормотал Убийца Горгоны. — Я больше ничего не умею. Нет, вру. Умею. Я мог ринуться в бой с Пелопсом Танталидом. Тебе было мало Писы, сын Тантала? Ты решил, что все вокруг — Остров Пелопса? Ты подмял Элиду, Олимпию, Аркадию, точил зубы на лаконцев, мечтал об Аргосе… Вместо войны я женил старшего сына на твоей дочке. Вторую твою дочку я сговорил за своего младшего. Мы сыграем свадьбу, едва дети войдут в возраст. Меня пугали твоим проклятием, как заразной болезнью… Ха! Теперь Пелопс Проклятый — дед моего внука. А война сдохла, не родившись. Значит, не только истреблять…

Ротозеи пятились. Они не слышали слов, но Персей походил на безумца.

— И все равно — Истребитель. Моя суть, мой корень. Воля моего божественного отца. А ты, Косматый? Брат мой, враг мой… Ты — кто?! Что ты умеешь лучше всего? Лишать рассудка? Ну да, ты свел с ума целый город! Похитил разум у времени! Обратил прошлое в слюнявого придурка! Каково? — два года назад я выстроил тебе храм! Его можно потрогать, этот храм. В нем можно принести жертвы. Безумие мрамора и дерева, меди и бронзы…

Храбрейшие из аргивян, издали наблюдая за хороводом одного-единственного человека, не сразу замечали, что в храме есть еще кое-кто. Ясно видимый меж колоннами, возле алтаря стоял Меламп, сын Амифаона. На коленях, свесив голову на грудь. Должно быть, он пришел сюда давно — если не ночевал в храме. Фессалиец мало напоминал счастливого жениха. Вожделенный титул басилея гнул его к земле. Он не шевельнулся, когда Персей вдруг бросил опутывать святилище петлей шагов — и свернул к алтарю.

— Представляешь? — сказал Меламп, когда тень героя упала на него. — Они уверены, что это я научил их смешивать вино с водой. Я! Учитель здравого экстаза! А до меня они пили неразбавленное…

Персей молчал.

— И ведь в какой-то степени они правы. Предмет и образ, плоть и символ. Чем была та оргия, если не смешением вина и воды?

— Что ты видишь в будущем? — спросил Персей.

— Ничего. Тьма, пронизанная молниями. Я больше не провидец. Не змей, не провидец… Зять ванакта! Я получил то, чего хотел. Дионис дал товар и взял цену. Хочешь убить меня за это имя?

— У меня есть более веские причины убить тебя.

— Прошлое изменилось, сын Зевса. Мы с тобой изменили прошлое! Мы — боги? Нет, мы глупцы. Не удивлюсь, если завтра окажется, что это я — сын Зевса. Ты же — бог смерти Танат. Твоя жена — Медуза Горгона…

Хрипя, фессалиец затрепыхался в мертвой хватке Персея. Лицо его налилось дурной кровью, зубы стучали. Персей тряс его, как ловчий пес — загнанную, полумертвую от усталости лису; ударил спиной об алтарь, чуть не выбив дух — лицом к лицу, словно намереваясь вцепиться в жертву зубами. Казалось, сын Златого Дождя взбесился. Рослый, дородный Меламп в его руках обратился грудой ветоши. Будь у взгляда когти, Меламп ослеп бы — глаза мучителя впились в глаза бывшего провидца, желая вырвать, выцарапать…

И все кончилось.

— Ты пошутил, — кивнул Персей. — Ну да, ты пошутил…

Меламп сполз к его ногам.

— Ш-ш… — подтвердил он. — Шутка.

За колоннадой храма возмущались аргивяне. Они рассчитывали на убийство. Где оселок, о который мы станем чесать языки? Когда убивают не тебя, сплетня слаще меда. И вот, нате вам — никакой радости.

— Ш-ш… — повторил Меламп. — Шрам.

— Какой шрам?

— У Бианта. У моего брата исчез шрам.

— Где?

— На ноге. Там, где нас разделяли, — в глотке Мелампа заклекотали журавли. Даже Персей не сразу понял, что это смех. — Я не змей, герой! Ты еще герой, а я уже не змей! Нас с братом никогда не разделяли! У Бианта нет шрама!

— Ты в своем уме?

— А ты?

Вместо ответа Персей стал изучать статуи — в храме их было три. Первая, вырезанная из кипариса, изображала мальчика лет пяти — пухлый шалун, украшенный козьими рожками, играл со змеями. Вторая, из кедра, являла взору женственного юношу, похожего на Кефала. В венке из плюща, юноша указывал тирсом на восток. Третья — на нее пошел старый дуб — воплощала Косматого в облике зрелого мужчины. Борода и волосы его были всклокочены, извиваясь кублом гадюк.

Вся троица стояла на низких постаментах из гранита.

— Ты уже бог? — вопрос был адресован юноше. — Или еще смертный?

Персей повернулся к ребенку:

— Бог? Нет?

Рука его метнулась к третьей статуе:

— Ты? Кто ты сейчас?

— Это имеет значение? — тихо спросил Меламп.

Персей вытащил из ножен кривой меч.

— Нет. Ты прав.

Во тьме, кипящей молниями — той, что заменила фессалийцу дар прозрения — полыхнул ярчайший перун. Тьма выцвела застиранной тканью. На бледном, как сосновая доска, фоне обозначились контуры — царапины от ржавого ножа. Меламп вгляделся, морщась. В затылке колыхалась густая, жаркая боль. Контуры пришли в движение — Персей, да, конечно же, Персей. Силуэт размазан между статуями; высверк клинка, кривое жало выносит приговор — катится вниз голова рогатого малыша, голова юноши прыгает лягушкой по каменному полу, летит прочь голова бородача…

Тьма надвинулась, и видение пропало. Персей стоял четвертой статуей — мраморной. Ладонь его лежала на рукояти, но меч вернулся в ножны. Головы трех Дионисов смотрели на героя, покоясь на местах, отведенных им скульптором. Меламп вздохнул: почудилось. Этого еще не хватало — кощунство в храме, на глазах возлюбленных земляков.

— Когда бог становится богом, — брови Персея сошлись на переносице, — в этот день рождается его прошлое. Что бы ни было на самом деле, правда не имеет значения.

— Кто тебе это сказал?

— Жена.

Меламп вспомнил, как его били об алтарь, и промолчал.

— Так бог или нет? Еще или уже? В любом случае не все потеряно. Я ведь помню: когда бог умирает, его прошлое рождается снова.

— Это то, о чем я думаю? — фессалиец указал на меч Персея.

— Мне оставили серп Крона[87]. Как залог клятвы.

— Он и впрямь…

— Да. Ему все равно, что резать. Он так стар, что не делает различий между тобой и Аполлоном. Мне следовало бы помнить об этом. Один раз я поддался милосердию, согласившись на твое предложение. И проиграл. Второго раза не будет. Я пощадил тебя, Меламп. Трясись от страха до конца твоих дней! Если у меня заболит живот — ты первый на подозрении, отравитель. Я знаю, зачем сохранил тебе жизнь. Но и Косматый сохранил мне жизнь! Там, в горах — помнишь? — он погнал тебя спасать Персея, своего лютого врага. Выходит, Косматый тоже знает, зачем я нужен ему живым. Богу требуется герой? Ничего, разберемся…

Меламп встал с колен.

— Что произошло между тобой, — спросил он, — и Медузой? Там, на западе?

— Это известно всем.

— Что было по возвращении с запада?

— Это известно всем.

— А на самом деле?

— Это известно всем, — в третий раз повторил Персей.

— Значит, об этом не знает никто. И ты еще хочешь понять Диониса? Узнать, какое оружие он принес с востока? Какими путями идет к цели? Ведь это известно всем, а значит, этого не знает никто…

Змейка-улыбка путалась в кудрявой бороде Мелампа. Последнее, что осталось от змеиной природы фессалийца.

— Ногу! Ногу хватай!

Не в силах усидеть на месте, Амфитрион вскочил со скамьи. Он весь дрожал от возбуждения. Внизу, на арене, сбывалась мечта — там сошлись два борца. Один, жилистый, с рыжей гривой волос, походил на льва. Другой, приземистый крепыш, — на медведя. Мускулистое тело «льва» блестело на солнце полированной бронзой. Масла на него не пожалели. «Медведя» тоже умастили перед схваткой. Но из-за курчавой поросли, которой борец был покрыт с ног до головы — точь-в-точь учитель Деметрий! — он не блестел.

Амфитрион желал победы медведю. Леохар, прыгающий рядом — льву.

— Ногу!

Презрев мудрый совет, медведь сгреб соперника в охапку. Сдавил могучими лапами, с утробным рыком рванул на себя и вверх. Лицо борца сделалось сизым от напряжения. Он громко пустил ветры, но никто не засмеялся — все ждали броска. Лев утратил опору, ноги его оторвались от земли…

— О-о! — взвыли трибуны.

Лапы медведя поехали на скользком от масла теле. Зато лев вцепился в противника — не отодрать! В итоге упали оба. Повозились, выясняя, чья ломит, вскочили — и закружили по арене, примериваясь, как лучше взять очередной захват.

Леохар выдохнул с облегчением.

— Я ж говорил, — буркнул Амфитрион. — Надо было ногу хватать.

— Это запрещено.

— Кем? Тобой?!

— Ну, хотят запретить. Чтоб за ноги вообще не хватали…

— Пускай сначала запретят. А пока можно — хватай да вали!

«Хорошо, что дедушка не убил ванакта, — в сотый раз порадовался мальчик. — От покойника что за польза? Один траур. И никаких тебе состязаний. Хотя… Могли б на тризне устроить. В честь умершего. Нет, вряд ли. Откуда честь, если тебя Персей прикончил? За предательство? Ехали б мы сейчас в Тиринф, злые как собаки…»

— Ы-ы-ы! — согласились трибуны.

Стадион бушевал с раннего утра. Сперва зрителей радовали бегуны, потом перешли к интереснейшему — к борьбе. Хотя на состязаниях все интересно! И кулачные бои, и пращники… Уж тут-то мальчик знал, кто его любимец — Кефал! Ну и, конечно, гонки на колесницах. Только атлеты-силачи — люди-горы, спорящие, кто поднимет самый тяжелый камень — оставляли Амфитриона равнодушным. А дискоболов он побаивался. Ну, как опять кого-нибудь зашибут?

Историю дедушки он знал назубок.

Борцы сошлись. Лев исхитрился сделать подножку, но навалиться на соперника всем весом опоздал. Медведь кувыркнулся через бок с ловкостью, которой от него никто не ждал, и оказался на ногах. Круглая площадка располагалась перед «пращой», где сидели судьи, отцы города и уважаемые гости. Борцы были видны, как на ладони. Здорово, когда твой дедушка — великий герой! Ничего, вот вырастем — и мы тоже…

— У-у-у!

Медведь прорвался ко льву вплотную. Пыхтя так, что боги, и те оглохли бы, он ухватил соперника за бедро и подмышкой. Бросок через спину — лев грохнулся на арену, подняв облако пыли. Медведь упал сверху, выкручивая льву правую лапу, но почти сразу отпустил противника и встал. Держать льва было незачем — тот лежал без движения, оглушен падением.

— Победа!!! — первым заорал Амфитрион.

Воздев над головой кулаки, он скакал горным козлом.

— А-а-а!!! — откликнулись трибуны.

— Ти-ме-нет! Ти-ме-нет!

У медведя, оказывается, было имя.

Пока судья объявлял победителя, пока очухавшийся лев обнимался с медведем, хлопая того по спине — взгляд Амфитриона устремился в дальний конец арены. Там разминались пращники. С расстояния стадии[88] много не разглядишь, но Кефала он высмотрел. Фокидец крутил пустую пращу, да так, что ремень сливался в один сплошной круг. Мальчик пожелал приятелю удачи, и его вниманием вновь завладели борцы.

Плечи приятно ныли после разминки.

Кефал ощущал себя кувшином, до краев налитым упругой силой. Главное — вовремя остановиться. Пойдешь на поводу у лени — растянешь связки на броске, рука дрогнет, и ядро уйдет мимо цели. Перестараешься — усталости не избежать. Юноша вытер пот со лба и уставился на тыльную сторону ладони. «Закон летнего дождя». После разминки рука, которой ты утерся, должна быть влажной. Сухая — толку не будет, мокрая — перебор.

Время еще оставалось. Он с удовольствием потянулся; крутнулся на пятках, запрокинув голову к небу. Горняя синь провернулась, и взгляд уперся в белый мрамор колонн. Храм Аполлона сверкал ярче снега на вершинах. Это знак, решил Кефал. Надо вознести хвалу Сребролукому. Ступени сами ложились под ноги. Ближе, ближе… Снизу храм казался облаком — и вдруг надвинулся, окружил. Кефал замер, благоговейно затаив дыхание. Статуя прекрасного бога, выплыв из сумрака, нависла над юношей. Аполлон надменно улыбался смертному. Кефал поспешил склонить колени. У ног статуи на постаменте лежали венки: лавр и сельдерей, гиацинты и дикая слива. С опозданием Кефал вспомнил, что не захватил подношения. Но ведь это не обязательно, верно? Если от чистого сердца…

— Славься, Феб[89] Стреловержец!

Он говорил шепотом. Возвысить голос, нарушив тишину храма, юноша не осмелился. С трибун неслись крики аргивян — и глохли у порога, бессильные смутить покой святилища.

— Я знаю, ты — непревзойденный лучник. Лучший на Олимпе и на земле. Я же — скромный пращник. Я не дерзну равняться с тобой в меткости. Молю: направь мою руку! Помоги поразить цель! Если ты даруешь мне победу, я, Кефал, сын Деионея, посвящу ее тебе! Победа лучше любого венка!

— Красиво говоришь, — оценила статуя. — Где научился?

Кефал замер с раскрытым ртом. Бог снизошел к нему?!

— Будет тебе победа, — хмыкнул Аполлон. — Не переживай.

Статуя раздвоилась. Юноше показалось, что перед ним возникла зеркальная гладь воды. Оттуда на Кефала смотрело его отражение. Юноша икнул, отражение ухмыльнулось — вода пошла рябью, сходство заколебалось, став сомнительным…

Сегодня Косматый выбрал второй из своих обликов.

— Ты?!

— А ты ждал Мышонка[90]?

— Не гневи Феба! Он покарает нас обоих!

В ответ Дионис лишь рукой махнул:

— Мышонок не обидится. Ему нет дела до тебя, дурачок. Я, возможно, заинтересовал бы его… Увы, клятва есть клятва. Явись он сюда, прижми меня к братскому сердцу — и бегом спать мертвым сном! Нет, Аполлон далеко, на Олимпе…

Он мечтательно вздохнул.

— Зато я здесь, с тобой. Ты рад?

— Ты ждал меня? Прятался за статуей?

— Ну вот, а говорят, что у красавцев в головах дрозды поют… Да ты мудрец, мой славный! Помнишь наш прошлый разговор?

— Ты предупредил меня!

— В отличие от Аполлона, я забочусь о братьях. И о друзьях. Не надумал стать моим другом? Еще не поздно. Признайся, ведь я тебе нравлюсь?

Он шагнул к юноше. Кефал с трудом удержался, чтоб не дать деру. Ладонь, неожиданно крепкая, с мозолями, погладила щеку Кефала. От прикосновения Косматого тело продрал озноб. Захотелось стать ядром, и чтобы умелый пращник запустил тебя на край света.

— Ладно, я готов ждать. Но взамен я попрошу об услуге.

— Какой?

— Я хочу, чтобы ты кое-что передал.

— Кому?

— Да уж не Аполлону…

Дионис улыбнулся. Глаза его придвинулись, сделались огромными, заслонив все вокруг. Юноша тонул в этих омутах, полных не воды — смолы. Задыхался, терял чувство реальности, терял себя. В ужасе он зажмурился. Но и сквозь плотно сжатые веки его жег взгляд Косматого, а в ушах звучал насмешливый голос…

— Куда?

У входа в «пращу» Кефала остановила стража. Двое рябых, плосколобых детин — братья, что ли? — из кожи вон лезли, потные от рвения. Тут к пифии не ходи — трусы пытались загладить вину за позорное бегство из дворца.

— Мне нужен Персей.

Имя виновника их позора превратило стражей в зубастых Церберов.

— А кто ты такой? Ангел[91]?

— Кефал из Фокиды! — окрысился юноша. — Лучший пращник Ойкумены!

— Пращой не ошибся, хвастун? — захохотал первый стражник.

— Оторви себе ядра, — дал совет второй. — И мечи на здоровье…

— Кефал? В чем дело?

Детины попятились, давая дорогу Убийце Горгоны.

— Что-то важное?

— Да!

— Идем. Тут слишком много ушей.

Они поднялись по склону холма. Узкий проход между «пращой» и трибунами вынуждал идти гуськом. Встали на самом верху, где по краю стадиона шла утоптанная дорожка. Здесь никого не было. Лишь буянил шутник-ветер: швырял в лицо песок, заставлял щуриться. Лицо? Юноше мерещилось, что лица у него нет. Вместо лица — гипсовая маска. И медный рупор во рту, похожем на разверстую пещеру — чтоб громче звучало.

— Что случилось?

— Я видел Косматого!

— Где?

— В храме Аполлона. Он говорил со мной.

— Со мной он встретился там же. Тридцать лет назад…

Персей мотнул головой, гоня воспоминание.

— Что он тебе сказал?

— Он велел, чтобы я передал…

В глотке пересохло. Язык превратился в кляп. Вместо слов выходило гнусное меканье, недостойное человека. «Козлиная песня[92], — Кефал сгорал от стыда. — Впору не на стадион — на пастбище…»

— Мне?

— Он не сказал, кому. Но я и так понял.

— Я слушаю.

Персей остался на месте, но почудилось — рывком приблизился, хватая Кефала за грудки: «Говори!» Ветер стих, боясь пропустить хоть слово. Кефал развел руками, словно прося прощения.

— Он сказал: «Мир меняется. Сок становится вином».

— Это все?

— Нет. Он добавил: «Мы меняемся. Вино становится уксусом».

— Все?!

— И последнее: «Перемены — наш удел. Но кое-что остается неизменным». Ты знаешь, о чем он?

В голосе Кефала, как перепелка в траве, пряталась робкая надежда. Вот сейчас умудренный опытом герой разъяснит ему, что имел в виду Косматый…

— Он сказал слишком мало. Или слишком много. Но одно я знаю точно: тебе нельзя участвовать в состязаниях.

Юноша выпрямился. Казалось, ему дали пощечину.

— Почему?!

— Тридцать лет назад Косматый говорил со мной в храме Аполлона. Потом я метнул диск — и убил своего деда.

— Он помутил твой разум?

Персей молчал.

— Праща — не диск! Мы бьем по мишеням, а не на дальность.

Молчание.

— Я попадаю в летящую утку со ста шагов!

Нет ответа.

— Я могу промахнуться по мишени. Но чтоб ядро улетело на трибуны… Тогда, в твоем дворе — это была случайность!

Ни звука.

— Я в своем уме! Мои руки не дрожат… Я так ждал этих состязаний!

Безмолвие Персея жгло юношу каленой бронзой.

— Все решат, что я струсил! Нет! Я стану победителем!

Кефал быстро зашагал — да что там, побежал к арене.

— Твой выбор, — сказал Персей, глядя ему вслед.

Если бы тридцать лет назад кто-нибудь мудрый и опытный, много старше годами, посоветовал Убийце Горгоны отказаться от броска диска — согласился бы он? Если бы его попытались удержать силой — позволил бы он? И наконец, если бы его каким-то чудом удержали — простил бы он?

Сын Златого Дождя знал ответ.

Нет.

Храм пустовал. Для верности Персей заглянул во все углы. Глупо — будь здесь кто-нибудь, он почуял бы. Призраки шептались за спиной. Прошлое нельзя изменить, хихикали они. Вернуться в былое, скрутить юнца-дискобола, помешать злосчастному броску — нет, нельзя. И не надейся. Прошлое можно изменить, издевались они. Примирить врагов задним числом, возвести святилище на пустом месте — да, можно. Стань богом, и прошлое изменится. Твое прошлое, а значит, наше.

Одуряюще пахли венки.

— Хлебца бы…

За порогом топтался нищий калека. Обрубок левой руки тянулся к Персею.

— Дай хлебца, великий…

— Кого ты хочешь обмануть, Лукавый[93]? — спросил Персей.

— Лукавый? — нищий завертел головой.

— Оставь свои шутки для Олимпа. Иди сюда, и не кривляйся.

Нищий шагнул за порог. Воздух храма преобразил его — бедный калека обернулся молодым атлетом, стройным и легким на ногу. В руке он держал жезл, увитый змеями. Крылья на сандалиях, крылья на плоском, как миска, шлеме — еще миг, и они унесли бы владельца к облакам, забыв, что над головой крыша.

— Как ты узнал меня?

— Кто учил меня видеть не удар, а движение? Не облик, а замысел? Не ты ли?

— Разве я враг тебе?

— Нет. Что это меняет?

— Ты не сочтешь мой приход вмешательством в свою жизнь? — озабоченно спросил Лукавый.

— Боишься?

— Еще бы! Папа клялся Стиксом от имени Семьи. Значит, и от моего имени. Кому охота год спать мертвецом, и девять лет скитаться в облике смертного?

— Я рад тебе. Давно не виделись, а?

— Давно. Ты постарел, Убийца…

Не касаясь пола, Лукавый встал перед статуей Аполлона. Легкий, словно мотылек, он подумал — и показал Аполлону язык. Надменная улыбка Стреловержца была ему ответом. Тогда Лукавый взял венок из гиацинтов и ловко набросил на чело Аполлона. Венок сел набекрень, превращая гордое божество в фигляра, да еще и подвыпившего.

— Здесь был Косматый, — сказал Персей.

— Знаю. Я ждал, пока он уйдет. Он мог оказаться не таким приветливым, как ты. Вмешательство! В личную жизнь! — и мертвый сон распахивает мне объятья. Зря все-таки папа разбрасывался клятвами…

— Брось корчить из себя шута. Ты обеспокоен, я вижу.

— Что ты видишь?

— Не удар, а движение. Включая движение души. Что-то произошло?

— Папа сошел с ума, — Лукавый сгорбился, утратив сходство с мотыльком. — Ночью гроза была. Слышал? Это папа хмурился. А мне и поделиться не с кем, кроме тебя.

— Отец в гневе?

— Не то чтоб в гневе… Сидели, пили нектар. Все, как обычно. Геба разливает, Артемида кормит папиного орла. Гефест, работяга, норовит сбежать в кузню. И тут папа начинает нам вещать про Косматого. Как тот родился под именем Загрея, как играл молниями на папином троносе. Как его мятежные титаны разорвали на семь частей… «Зачем?» — спрашиваю. Сварили, говорит папа, и съели. Под медовым соусом. Я, говорит, спас его сердце. Его пылкое, его доброе сердце. Проглотил, сошелся с Семелой и дал сыну второе рождение. Ну бред же! Мы с Аполлоном папе так и заявили: бред. А он брови насупил…

— Перуном бил?

— Обошлось. Его старшие поддержали. Представляешь? Дети Реи! Посейдон помнит, Гестия помнит, Гера… Про титанов, и про сердце. Еще вчера знать не знали, и нате вам — помнят! Как так и было. Мы заткнулись, папа и успокоился.

Лукавый сел на краешек постамента. Крылья на шлеме поникли, на сандалиях — тоже. В облике бога проступил калека-нищий. Вот-вот протянет культю, умоляя: «Хлебца!..»

— Прошлое, — шепнул он. — Прошлое меняется. Косматый идет в боги. Ты отказался, а он идет. Вот уже и Олимп вздрогнул. Остался последний шаг. Скоро и я забуду, как было на самом деле…

Взгляд Лукавого уперся в Персея:

— Прикончи его, Убийца! Дай пить серпу Крона! На тебя вся надежда. Мы не можем — папа клялся… Нет, ты представляешь? Зевс говорит Семье, что тень Загрея, растерзанного титанами, ждет в Аиде. Скоро туда придет Дионис, и они воссоединятся…

— Спуск в Аид? — Персей кивнул. — Это я ему обеспечу.

— Семья надеется на тебя.

— Семья? Отец, который помнит то, чего не было? Его братья и сестры, чья память не лучше отцовской? Мои братья и сестры, которые скоро уподобятся старшим? Скажи проще, Лукавый: я надеюсь на тебя, Персей! Надеюсь, пока и я, Гермий Душеводитель, не вспомнил небывалое, делая его былым. Пока Косматый не взошел на Олимп, прямиком в объятия любящих родичей…

— А даже если так?

— Отец клялся, что дюжина Олимпийцев — предел. Клялся Стиксом, между прочим! Кто из вас уступит Косматому место? Аполлон? Афина? Ты? Уж конечно, не отец…

Единодушный вопль стадиона прервал беседу. Выдохни Бриарей-Сторукий своей полусотней глоток — услышал бы он аргивян, и устыдился бы. Лукавый, на локоть выше пола, устремился к выходу. Персей опередил его на пороге, покинув храм первым. «Кефал! — мысль-заноза, пылая огнем, вонзилась в рассудок. — Щенок! Я должен был…»

— Красивый мальчик, — ухмыльнулся Лукавый, вглядываясь.

— Болван, — уточнил Персей. — Упрямый, как осел.

— Познакомишь?

— Сам знакомься. Я тебе не сводня.

На арене судья чествовал Кефала, сына Деионея — победителя.

Странная пара — великий герой и калека-оборванец — непременно должна была привлечь внимание зрителей. Но какие герои, и какие калеки, если пращники отстрелялись, овации смолкли — и настал черед дискоболов. О, аргивяне обожали этот вид состязаний! Многие помнили, а кто помоложе — слышал от отца или деда, как тридцать лет назад… Чш-ш-ш! Сын Златого Дождя здесь. В кои-то веки! Говорят, он не любит вспоминать о своем броске. Он — не любит, зато мы, жители славного Аргоса…

Всякий раз, едва бронзовая чечевица взмывала к облакам, полыхнув в зените маленьким солнцем, и начинала падать вниз — стадион каменел, словно диск смотрел на них убийственным взором Медузы. Ну же! Эх, жаль… Что? На три ступни дальше? Лучший результат в этом году? Да, замечательно. Дискоболы — наша гордость. Но зрители с замиранием сердца ждали иного. Вот сейчас — сейчас! — высверк уйдет в сторону, и, обратясь в карающий перун, рухнет на трибуны, отбирая чью-то жизнь. Такое просто обязано повториться! И кто же захочет пропустить зрелище, достойное Олимпийцев?

В итоге Персей с Лукавым, оставив храм за спиной, шли себе по верхней дорожке, огибавшей западные трибуны. Кто интересовался ими? — разве что судьба. Внимание остальных было приковано к арене.

— А-аххх!

Диск ушел к Гелиосу по косой дуге. Росчерк металла сверкнул в небе, и всем сделалось ясно: вот оно! Дождались! На балбисе корчился насмерть перепуганный атлет. Атлету хотелось обратно в материнскую утробу, и не рождаться вовсе. «Что я наделал? — читалось на его лице. — Боги, куда смотрите?!»

Бог смотрел, куда надо.

— Ты или я? — спросил Лукавый.

— Я, — ответил Персей.

Стадион превратился в море, и море штормило. Зрители вскакивали с мест. Галдели; заламывали руки. Волны сладостного предвкушения захлестывали людей. В «праще» — на глубине, где ходят большие рыбы — подался вперед ванакт Анаксагор: неужели?! Что-то кричал сорванным голосом внук ванакта. Рядом с ним до боли сжал кулаки внук Убийцы Горгоны. Судьи, бегуны, борцы — шквал не щадил никого. И лишь двое, стоя над западными трибунами, остались спокойны — два острова в кипении страстей.

Сыновья Зевса, смертный и бессмертный.

— Я или ты? — засмеялся Лукавый, подняв жезл.

— Я, — повторил Персей.

Он не двинулся с места.

— Нет, я, — возразил Лукавый. — Я забочусь о братьях.

Жезл его потянулся к диску, готовому ударить Персея в грудь. Но бог опоздал. Серп Крона взвизгнул, покидая ножны. За миг до того, как змеиный керикион[94] тронул бронзовую смерть, меч Убийцы Горгоны рассек диск на две части. Казалось, обезумевший дискобол метнул на трибуны круг овечьего сыра. Жалкий промежуток времени, такой ничтожный, что ему и названия-то не придумали, решил все. Жезл коснулся не диска-губителя, но бессильных обломков. Бронза превратилась в цветы — дождь алых маков обрушился на Персея, забрызгав героя душистой кровью земли. Стадион ахнул, набирая воздух для вопля-бури, вопля-грома, сотрясающего горы…

— Глупец! — одними губами выдохнул Персей. — Нектар надоел?

— Что?

— Спать захотелось? Мертвым сном?!

Бог побледнел. Опереди он смертного брата — судьба, вне сомнений, сочла бы это клятвопреступлением. Вмешательством в жизнь Персея, запрещенным давным-давно. «Папа клялся Стиксом от имени Семьи. Значит, и от моего имени…» Вмешаться — не всегда означает «убить» или «покарать». Иногда это значит — «спасти».

— Я забочусь о братьях, — сказал Персей.

Когда стадион завопил, Лукавый исчез.

— Эй, Дионис! — вознесен ликованием толпы, шепнул Убийца Горгоны. Слова терялись в гомоне трибун, как струи дождя в морской пучине. Никто не слышал, что великий Персей зовет врага именем, которое жгло ему губы. — Ты не свел Кефала с ума. Значит ли это, что тридцать лет назад…

«Мир меняется, — донеслось до него. — Сок становится вином».

— Неужели я был опьянен не тобой? Вино тщеславия и гордыни — я сам давил этот виноград? Сам ошибся в броске, забрав случайную жизнь?

«Мы меняемся. Вино становится уксусом».

— Что, если моя ненависть к тебе возведена на песке?

«Перемены — наш удел. Но кое-что остается неизменным».

— О да, — согласился Персей. — Например, вражда.

Он стоял по колено в крови.

Нет, в маках.

— Амфитрион!

По дороге ползла гусеница — вереница повозок. Борясь с ухабами, она растягивалась и сжималась. За гусеницей тащились жуки-рогачи — в город гнали стадо коров. Пыль стояла столбом. Низкое, утробное мычание, казалось, можно было потрогать руками.

— Амфитрион!

Вид на Арголиду ясным днем разительно отличался от того же вида в сумерках. Акрополь, храм Афины, обрыв на западном склоне — место прежнее, а настроение другое. Исчез наползающий мрак, не пылает за горами тревожное зарево. Темная зелень дубрав, желтые заплаты полей. Воздух напоен солнцем, прокален до звона. Жара навевает сонную одурь. Все живое замерло, спряталось в тень. Поет хвалу богам вечный хор кузнечиков. Вершины на горизонте плавятся от зноя. Рощи, холмы, поросшие маквисом. Перелески; высохшие ручьи.

Что изменилось?

Изменилось ли хоть что-нибудь?

Вот так и жизнь человеческая. Событие, что еще вчера приводило тебя в отчаяние, низвергая душу во мрак Аида, при свете дня вызывает лишь кривую улыбку. Событие осталось неизменным, как вид с обрыва. Изменился твой взгляд на него. Лучи солнца изгнали ночных призраков, и мир засиял новыми красками. Впрочем, стоит облаку закрыть лик светила… «Истина — в глазах смотрящего», — сказал бы мудрец. Мальчик не был мудрецом. Он чувствовал перемены, как жару или холод, не в силах выразить чувства словами.

— Амфитрион! Ты где?!

— Здесь я.

Леохар, точно буйный сатир, выскочил из-за храма.

— Хорош тут сидеть! Пошли скорее, а то опоздаем!

— Куда?

— На свадьбу.

— А нас пустят?

Детей на свадьбы не зовут. Эту горькую истину мальчик выучил назубок. С раннего утра он приготовился скучать. Слонялся без дела, наблюдал за суматохой во дворце. Потом ему надоело, и он ушел к обрыву.

— Нас не просто пустят! Нас пригласили!

— Врешь!

— Как взрослых! Твой дедушка договорился с моим…

— Мой дедушка с кем хочешь договорится!

— Это точно…

— Бежим!

— Ага!

Амфитрион очень боялся опоздать. Несся сломя голову; даже Леохара обогнал. И успел переодеться в новый хитон с каймой. Спасибо маме! А он, дурак, еще брать не хотел…

Перед входом в мегарон, украшенным ветвями лавра и оливы, гудела толпа. Справа — гости со стороны женихов, слева — со стороны невест. С Леохаром все было ясно: невесты — его тети, шагай налево. А Амфитриону куда? Один из женихов травил его дедушку по приказу отца невесты. Можно ли считать это кровным родством? Мальчик почесал в затылке — и встал рядом с Леохаром. Как выяснилось, угадал. Объявившийся вскоре Персей тоже встал слева. Гости переминались с ноги на ногу, болтали о пустяках. Амфитриону снова сделалось скучно.

Оказывается, не такое уж интересное это дело — свадьба.

День свадьбы объявили перед состязаниями. Ванакт держал слово. Лето — не лучшее время для устроения семей, но Анаксагор ждать не пожелал. К чему откладывать неизбежное? Главное — день выбран правильный: сегодня ночью Луна-Селена явит свой лик целиком. Свадьба в полнолуние угодна богам. Жертвы Зевсу-Покровителю и его могущественной супруге Гере принесены, вода для брачного омовения доставлена…

Можно приступать!

С рассвета во дворце стоял дым и чад. Во дворе резали, и сразу жарили скот: быков и овец. Слуги носились, как угорелые, толкаясь и костеря друг друга, на чем свет стоит. Два раба с пальмовыми ветвями усердно отгоняли ос и мух от сладостей. Орешки, жареные в меду, пироги с вяленым инжиром и маком, смесь миндаля с золотистым изюмом… Слюной бы не подавиться!

Отчасти поэтому Амфитрион и сбежал к обрыву.

— Радуйтесь, достославные женихи!

— Радуйся, мудрейший Меламп!

— …и честнейший Биант!

— Милость богов на ваши головы!

Гости зашумели, приветствуя братьев. Ослепительно-белые, словно присыпанные солью хламиды, венки из фиалок, бороды расчесаны и завиты колечками. Сейчас Меламп с Биантом были похожи, как никогда. Вот только улыбались по-разному. Биант сиял, готовый пойти в танец, Меламп же скорее обозначал радость жестами и движением губ, чем радовался по-настоящему.

«Это потому что Биант — честный, а Меламп — мудрый, зато гад, — решил Амфитрион. — Верно их назвали…»

— Радуйтесь, прекрасные невесты!

— Радуйтесь, Лисиппа…

— …и Ифианасса!

— Да хранят боги ваш домашний очаг!

Расшитые лилиями и гиацинтами пеплосы до самой земли. На головах — тонкие покрывала из льна. Никто до срока не должен видеть лиц невест. Богини ревнивы, позавидуют — беды не оберешься. Лисиппа с Ифианассой шествовали в окружении подруг из числа знатных аргивянок. Вообще-то на пиры женщин не приглашают. Бабушка Андромеда — исключение. Но и свадьба — тоже исключение.

— Радуйтесь, дорогие гости!

— Добро пожаловать!

Толпа расступилась, наперебой вознося хвалы молодым. Когда обе пары взошли под своды мегарона, на них пролился благоухающий дождь — лепестки диких роз.

— Ксесиас! Ксесиас![95]

Следом повалили гости. Ванакт с супругой встречали их в зале. Факелов не пожалели. Амфитрион даже забеспокоился: как бы пожара не случилось! У входа стояли лохани с водой. Для брезгливых поставили кувшины. Ополоснув руки, гости занимали места за столами. Мальчик поерзал, устраиваясь на трапезном ложе. Мегарон у них просторней нашего, отметил он. Ну так и Аргос больше Тиринфа… Колонн, окружавших очаг, восемь, а не четыре; и потолок выше, и стены расписаны снизу доверху. Свет факелов мешался с дневным, льющимся из дверей; по фрескам гуляли блики, сталкиваясь с тенями собравшихся — изображения ожили, превращая свадьбу в поле боя. Два бородача разили друг друга копьями — небось, Пройт с Акрисием. Волк сражался с быком, пращур Данай давал дочерям полезные советы, готовился к роковому броску дискобол… О, дедушка! Персей устроился под своим изображением, давая внуку отличную возможность сравнить. Похож! Хотя на стене дедушка гораздо моложе.

Кудрявый, как барашек…

Гости галдели птичьим базаром. Больше прочих усердствовали приятели женихов. Они наперебой сыпали плоскими шутками — и сами же над ними смеялись. Довольный Биант веселился от души. Меламп выглядел потерянным. «Кто все эти люди?» — читалось на его лице. Удивляясь переменам в облике фессалийца, мальчик не знал, что последние дни окончательно выбили Мелампа из колеи, преподнося все новые сюрпризы. Мало того, что он теперь не змей и не провидец; что под его руководством возвели храм Дионису, и сейчас строят второй — совместный, Диониса Хиропсала и Афродиты Урании[96]! Вдобавок они с братом уже третий год живут в Аргосе. У каждого имеется дом и прислуга. Братья-Амифаониды — уважаемые люди! Обзавелись кучей друзей — тех самых, что галдят вокруг… Самое мерзкое, что в памяти Мелампа начали смутно проступать события двух лет, которых никогда не было. Или все-таки были? Кто сошел с ума — он или мир?

Оба?!

Прошлое изменилось. Признать это на словах — проще простого. Но — принять, прочувствовать, сделать чужое своим, слиться с ним и жить дальше… Всякий ли рассудок выдержит такое насилие?

Наконец галдеж стих, и началась свадебная церемония. Невесты вручили женихам праздничные одежды, затем обнесли гостей пирогом и ячменной мукой с медом. «Чтоб из рук любимой супруги и ячмень для вас медом становился!» И вот торжественно вносят благоухающие туши на вертелах. Резник-дайтрос отрезает всем по куску. М-м-м! Да, и баранины тоже! А это что? Серые дрозды? Запеченные с зеленой айвой и кислицей? Царское лакомство, говорите? Жесткие они, ваши дрозды. И айва кислая. Мне бы еще баранинки. Где корзинка с хлебом? Ага, белый, пшеничный…

Уфф!

А потом столы опустели. Рабыни смели с них крошки — и перед каждым гостем поставили кубок. Долговязый виночерпий налил вина: мужчинам крепкого, неразбавленного, женщинам и Амфитриону с Леохаром — пополам с водой.

— Здоровье молодых!

— За нерушимость семьи!

— Ксесиас!

— Все не пей, — прошептал на ухо Леохар. — Так, пригуби. А то плохо будет…

— Знаю. Я один раз…

Мальчишки переглянулись, хмыкнули — и отхлебнули из кубков.

Столы унесли. Слуги собрали кубки и взамен дали всем широченные чаши, которые виночерпий наполнил уже разбавленным вином. Началась вторая часть пира: если во время первой только ели, то сейчас предполагалось только пить. К началу третьей — когда вновь принесут еду, но и вино никуда не денется — кое-кого выволокут на свежий воздух проспаться. Без этого ни один пир не обходится. У входа ждал бродячий рапсод. Как воздадут почести богам, так настанет его черед. А там и музыкантов пустят.

Какая свадьба без песен?

Перед Персеем поставили чашу с пивом. Убийца Горгоны глянул на Мелампа, отчего целитель поперхнулся и закашлялся.

— Сегодня я пью вино.

— Вина Персею! — крикнул ванакт, удивленный переменой вкусов.

Пиво заменили темно-красным аркадским.

— Восславим же Зевса-Заступника!

— И супругу его, златообутую Геру!

— Возлюби молодых, Гестия, покровительница домашнего очага!

Возлияния следовали одно за другим. Гости по очереди вставали, вознося хвалу богам. Встал и Персей.

— Эвоэ, Дионис, брат мой…

Мальчик решил, что он ослышался. Дедушка не мог этого сказать! Скорее мир рухнет, погребая всех под обломками. Но мир устоял, а дедушка продолжил:

— Эта чаша — в твою честь. Если уж мы с тобой заключили мир…

Гости слушали. Кивали с одобрением. Разве что Кефал замер, не донеся чашу до рта; да Меламп подался вперед, ловя каждое слово.

— …разве может быть иначе? Всем известно о нашем примирении. Если так, кто продолжил бы войну? Только клятвопреступник. Такого осудили бы люди и прокляли боги. Ты слышишь меня, Дионис? Лишь осел не свернет с пути, ведущего к позору и гибели. Перемены — наш удел. Но кое-что остается неизменным.

И во весь голос:

— Эвоэ, Дионис! Эван эвоэ!

— Да, в храме Афины…

Амфитрион с изумлением смотрел на дедушку. Такой Персей был ему в новинку: умиротворенный, разговорчивый. Одно слово — подвыпивший. Раньше дед и сам не пьянел, и другим не давал. В его присутствии трезвели записные выпивохи. Ходили сплетни, что это из-за войны Диониса с Персеем. «Хлебни с первым воды — захмелеешь, со вторым залейся вином — не впрок пойдет!» Сейчас же дедушка взмок, лысина его сверкала от пота. Жесты утратили скупую точность, речь — краткость. Это Персей, хихикая, предложил внуку сбежать из наскучившего мегарона к обрыву. Внук с радостью согласился, прихватив с собой Леохара с Тритоном. Еще следом увязался молодой стражник, решив, что ему все равно, где караулить. Опершись на копье, парень ловил каждое слово Убийцы Горгоны.

— Сериф — нищий остров. Здешний храм Афины куда богаче. На Серифе это скорее дом. Груда камней под крышей. Жрица кормила меня. Стирала одежду. Бранилась: я рвал хитон сто раз на дню. Лазал по скалам, разорял чаячьи гнезда…

— А твоя мама?

— Моя мать? — рот Персея дернулся в кривой усмешке. — Нет, Даная жила во дворце. Она жила с басилеем Полидектом, как жена. Все знали, что ей не бывать законной супругой. Все, кроме нее. Даная, дочь Акрисия; глупая, не знающая жизни девчонка. Даже когда Полидект послал сватов в Элиду, желая взять за себя Гипподамию, дочь Эномая Губителя Женихов, мать не верила очевидному. Болтала на всех углах, что Эномай сам спит со своей дочерью. Что он не отдаст красотку даже Аполлону. Полидект бил ее. Потом, когда я вмешался, перестал. Страх — лучший воспитатель. Он боялся меня так, что терял мужественность. Запретил без надобности являться во дворец… Ха! После каждого моего визита над ним втихомолку смеялись рабыни. И с Гипподамией ему не повезло. На ней женился твой второй дед, Пелопс, прикончив Эномая. Кстати, тот действительно спал с дочкой…

Он с шумом перевел дыхание.

— В детстве я ненавидел мать. Шлюха, думал я. Грязная подстилка. Меня дразнили ублюдком. Проходу не давали. «Сын Златого Дождя? — хохотали они. — Да уж, изрядно капнуло!» В отцы мне рядили Пройта, моего двоюродного деда…

В небе закипал вечер. Вино сумерек пенилось на закате, лилось через край. Воздух пах давленой ежевикой — кровью титанов, пролитой в войне с богами. Загорались первые звезды. Вчерашний день становился историей, начертанной сверкающими знаками. Охотник Орион, размахивая дубиной, гнался за Плеядами, дочерьми гороподобного Атланта; орел Эфон летел клевать печень узнику Прометею, Кентавр преследовал Колесницу[97]…

«Там буду я, — загадал мальчик, отыскивая подходящее место на небесах. — А вот там — дедушка. И, конечно, бабушка. Левее — папа с мамой…»

— Жрица учила меня своему ремеслу. Гимны, молитвы; одевание статуи в новый пеплос… До сих пор помню этот пеплос. Желтый, как луковая шелуха. Я был скверным учеником. Жрица злилась. Лупила меня мокрой тряпкой. А потом явилась Афина. Жрица обмочилась со страху при виде богини. А я швырнул в сестру камнем. Сказал, что никогда не буду ее жрецом. И если она попробует меня заставить… Боги, как же она хохотала! «Кем же ты хочешь быть?» — спросила Дева.

— Героем! — хором крикнули мальчишки.

— Угадали, — кивнул Персей. В голосе его сквозила печаль, непонятная детям. — Хорошо, сказала Афина. Папа тоже хочет, чтобы ты был героем. И ударила меня копьем…

— Копьем?! — ахнул стражник.

Он смотрел на собственное копье так, словно был Афиной — и с минуты на минуту собирался атаковать Убийцу Горгоны.

— Тупым концом. Я упал на землю. Было очень больно. Вставай, приказала она. Если не встанешь, быть тебе жрецом. Я встал, и она ударила снова. «Ты должен видеть удар! Не оружие, не врага. Удар!» Так продолжалось день за днем. Она била, я падал. Пока я не понял главное.

— Боги всегда побеждают? — вздохнул стражник.

От дворца лилась музыка. Так хиосское вино, благоухая мастиковой смолой, льется в темноту кратера. «Искусство муз» сильно разбавлялось пьяным гамом. Гнусавому авлосу из тростника и кости вторил струнный рокот лиры. Еле слышно ворковала свирель. Кто-то невпопад грохнул бронзовыми кимвалами. Хохот был ответом дураку. И снова — авлос, лира, свирель.

Дыхание, пальцы, дыхание.

— Нет. Я всегда встаю. На следующий раз я не стал уворачиваться. Едва Афина замахнулась, я кинулся на нее. Я был везде, как дождь. Как Златой Дождь. Можно ли пронзить копьем дождь? Можно ли остаться сухим? С тех пор…

— Она больше не била тебя? Да, дедушка?

— Нет. С тех пор она била меня острым концом копья. Поначалу — сдерживаясь. Дальше — как получится. Когда мой дождь превратился в ливень, а позже — в грозу, пришел Лукавый.

— Он бил тебя жезлом?

— Это я бил его. Копьем, мечом, кулаком. Метал в него дротики. А он исчезал в последний момент. И смеялся надо мной. Проклятье, как он умел смеяться! Каждый звук — клещи, рвущие тебе задницу. Однажды я взбесился. Я забыл, кто он. И швырнул камень не в бога, а в цель. Камень рассек ему щеку. Рана тут же затянулась, и он опять засмеялся. Это был совсем другой смех. Запомни, сказал он. Хватит видеть удар. Учись видеть движение. Чуять его, слышать, впитывать кожей. Отринь саму мысль о промахе. Любую мысль — в Тартар! Рази, как отец молнией — не думая. Через год я дрался сразу с обоими — с Афиной и Лукавым…

Мальчик услышал шорох волн. Ноздри обжег острый аромат моря. Крики чаек, хлопанье парусов; шуршанье гальки под ногами. Холм Лариссы превратился в остров Сериф. Храм сгорбился, утратив большую часть роскоши. Так знатная красавица с годами делается дряхлой старушонкой. Дедово прошлое сгущалось вокруг. Жить в нем было зябко и неуютно.

— Моя мамаша хорошая, — сообщил Тритон густым, насморочным басом. — Хорошая, да. Она меня сроду не била. Даром что богиня…

— Твоя и бить-то, небось, не умеет! — усомнился Амфитрион. — Она ж морская! Это у Посейдона трезубец…

— Ну, притопить могла. Запросто.

— Надо драться своим оружием, — вмешался Персей. — Копьем, трезубцем, водой… Своим! Нельзя брать оружие, которое подкладывает тебе враг. Подбросила судьба? — откажись! Знай, какое оружие — свое…

— Да ну! — возмутился внук. — Любым надо драться!

— Любым?

— Что подвернулось, тем и бей!

— Дай ему копье, — велел Персей стражнику. — Живо!

Амфитрион, недоумевая, принял у парня копье. Тяжелое, длинное не по росту, оно оттягивало руки. Наконечник тускло блестел, отражая диск полной луны.

— Бей! — рявкнул дед. — Бей меня!

Мальчик взял копье наперевес, острием назад. Ткнул в дедушку — медленно, поглядывая на Персея с опаской. Древко остановилось в локте от груди Убийцы Горгоны. Персей не шевельнулся.

— Я сказал: бей!

Мальчик ударил.

— Эй! — завопил стражник. — Сдурел?

Когда Амфитрион замахивался, копье едва не воткнулось парню в живот. Дед обидно захохотал. Зрители на всякий случай попятились.

— Бей!

Можно ли пронзить копьем дождь?

— Еще!

Дождь не бывает пьяным. Даже если из туч хлещет вино.

— Бей!

Копье ожило. Выставило вперед острие наконечника. Хищный лист лавра, выкованный из бронзы, метался в сумерках. Визжал от голода. Искал жертву, забыв, кто — внук, кто — дед. С каждым ударом копье становилось тяжелее. Зевесов перун; Олимп, вытянутый в струну.

— Бей!

Копье полетело в деда. Так бросают палку смеющемуся другу — двумя руками, ухватив поперек. Оружие бросают иначе. Машинально, в изумлении от странности броска, Персей схватил внезапный подарок — и внук, пользуясь мигом передышки, кинулся наутек. С разбегу он прыгнул на здоровяка Тритона — повинуясь не рассудку, а звериному чутью, тирренец подставил ладони, как ступеньку, толкая Амфитриона вперед и вверх, на ближайшую колонну. Обвив ногами «ствол», хватаясь за резьбу капители, мальчик вскарабкался выше. Отчаянный рывок, пальцы цепляются за выступ карниза — и вот он уже на крыше храма. Бегом, на четвереньках, грохоча босыми пятками по плитам мрамора, изъязвленным непогодой, по терракотовой черепице, дальше, на ту сторону…

— Позор! — весело заорал вслед стражник. — Стыдоба!

— Болван, — бросил Убийца Горгоны, и парень захлопнул рот, ничуть не усомнившись, кто здесь болван. — Мой внук усвоил урок. Бегство — тоже оружие. Его ты выбрал сам, а копье тебе предложили. Тот же, кто горланит: «Трус!» — дурак и завтрашний мертвец.

Стихла музыка. Дворец навострил уши.

— Все оружие, созданное для боя — мое. Чем же тогда сражаться со мной?

Трезвый, кусая губы, Персей с вызовом глядел на храм. Казалось, он ждет ответа от статуи Афины. Богиня молчала. Клятва Стиксом цепями сковала могучую воительницу. Вымолви она хоть слово, и судьба могла бы счесть это вмешательством в жизнь смертного брата.

— Здесь, — Персей указал на святилище, — лежит мой дед. Он воевал со мной хитростью. О, старик ловко владел этим оружием! Я проиграл схватку. Хитреца погубил не внук, но дочь…

— Диск? — робко поправил Леохар.

Он был уверен, что Персей оговорился.

— Дочь, — повторил Убийца Горгоны.

И ушел, не оборачиваясь.

— Это не он!

Даная визжала так, что ее слышали титаны в безднах Тартара. На середине пути от тридцати к сорока — для большинства женщин Ахайи это означало старость — мать Персея сохранила девичью красоту. Еще она сохранила девичий вздорный норов, толкавший Данаю в омут истерики по любому поводу. Сейчас повод был не любой, а исключительный — утром Даная вернулась из Аргоса.

— Говорю вам, это не он!

Мегапент, басилей Тиринфа, тайком порадовался, что запер все двери в мегароне — и парадные, и черные. Небось, снаружи — рискни кто подслушивать — решили бы, что в зале происходит избиение сотни врагов одним героем, а не чинная беседа матери с сыном и невесткой в присутствии уважаемого родича. «Хорошо, что они не живут под общей крышей, — думал Мегапент, сравнивая двух женщин: Данаю и Андромеду. Сварливая прелесть старшей и суровое очарование младшей вряд ли вынесли бы длительное соседство. — Схватись они не на жизнь, а на смерть, и я буду знать, на кого поставить…»

— Кто — он? — спросил Мегапент, зевая. — Вернее, кто не он?

— Пройт! Твой папаша! Это не Пройт!

— Это облачный призрак, — предположил Мегапент, пряча ухмылку. — Истукан из бронзы, выкованный Гефестом. А, понял — это бог, обернувшийся моим отцом. Зевсу надоел Олимп, и он решил слегка покомандовать Аргосом…

— Придурок! — глотка Данаи превзошла все ожидания. — Это Акрисий, мой отец!

— Кого боги хотят наказать, — нахмурился Мегапент, — того они лишают…

Персей положил ему руку на плечо.

— А теперь с начала, — сказал Убийца Горгоны, и в зале стало тихо. — Мама, мы тебя слушаем. Ты приехала в Аргос и встретилась с Пройтом…

— Я думала, что он Пройт, — Даная зарыдала, что, впрочем, не мешало ей говорить. — Тот Пройт, какого я знала в юности. Пройт, кого я любила всем сердцем, о ком мечтала в тишине медного чертога. Сидя под замком, я ждала, что он придет…

— А пришел Зевс, — Персей был безжалостен. — В облике Златого Дождя. Мама, не отвлекайся. Ту историю мы знаем. Здесь все свои. Итак, ты встретилась с Пройтом…

Даная высморкалась в тряпицу.

— Он обманул меня. Прошло столько лет! Я не сомневалась, что это Пройт. Что он по-прежнему любит меня. Твой дед, мальчик мой, убит твоей могучей рукой. Хвала богам, направившим диск! Нам с Пройтом отныне ничто не мешало…

— И вы взошли на ложе?

— А что здесь такого? — вспылила Даная.

— Если в этом нет ничего такого, почему ты кричишь?

— Потому что это был не Пройт! Это был мой родитель, сукин сын Акрисий!

— Бред, — фыркнул Мегапент.

— Ах, бред? Это ты, братец, на ложе не отличишь собственной жены от коровы! А я… — Даная вновь залилась слезами. — Я помню каждую его повадку. Каждый жест! Он любил, когда я поворачивалась к нему вот так, а он делал так и так…

Она в деталях изобразила, что да как.

— Мама! — предостерег ее Персей. — Не отвлекайся. Если я верно тебя понял, на ложе ты выяснила, что Пройт — не Пройт. Что Аргосом по-прежнему правит Акрисий, твой отец и мой дед. Это чудовищное обвинение. Что, если ты ошиблась? Пройт за эти годы постарел. Он мог не проявить должной сноровки…

— Мой папаша тоже постарел! Тем не менее, его привычки остались прежними. Старый мерзавец по сей день сразу хватает тебя…

— Мама!

— А что? Ты же сказал, что здесь все свои!

— Свои, но не настолько. Оставь подробности при себе. Итак, тот, кого мы считали Пройтом — мой дед Акрисий. А тот, кого мы похоронили в храме Афины под именем Акрисия — на самом деле Пройт. Близнецы, они были так похожи, что люди могли ошибиться. Я вообще не видел деда, кроме как мертвеца на стадионе…

Мегапент встал. До него мало-помалу начал доходить ужасный смысл сказанного. Струйка пота, щекочась, двинулась вниз по хребту. В висках ударили бронзовые молоточки. Шутки кончились, разлом граната обернулся живой раной.

— Мой отец, — еле слышно пробормотал он. — Мой бедный отец. Если так, он два года не получает поминальных жертв. Умерший без могилы, благородный человек без достойной тризны. Такому не найти посмертного успокоения…

Кровь ударила Мегапенту в голову. В дальнем углу ему привиделась тень отца. Пройт грозил сыну пальцем. «И ты до сих пор не отомстил за меня? — спрашивал гневный призрак. — Доколе мне терпеть страдания?»

Мегапент моргнул, и тень исчезла.

— Предположим, что мама права, — сцепив руки за спиной, Персей расхаживал по мегарону. — Что у нас выходит? Мой хитрый дед объявляет всем, что бежит из Аргоса в страхе передо мной. Куда он бежит? — в Лариссу к фессалийцам. Об этом было заявлено вслух. Главный акрополь Аргоса зовут Лариссой. Получается, дед не соврал. Все решили что он удрал к тихим водам Пиниона[98], а он укрылся дома, в родном акрополе, где знал все ходы-выходы. И конечно же он пришел на стадион — взглянуть на меня…

— Мой отец, — повторил безутешный Мегапент.

— Да, и твой отец тоже приехал в Аргос. Акрисий сбежал от внука и убийственного пророчества. Значит, Пройту разумно завести знакомство с полезным внуком. Глядишь, пророчество рано или поздно свалится на голову заклятому врагу Пройта.

— Оно и свалилось, — Мегапент походил на смертельно больного. — Только на голову моему отцу. Ты убил его, Персей!

— Да, — согласился Персей. — Хочешь мести?

— Нет. Я сам очистил тебя от пролитой крови. Какая разница, кого ты убил, если я сам, в храме Зевса… Ты чист передо мной. Но твой дед — он заплатит мне…

— Не сомневайся. Заплатит. Но ты не сможешь поднять на него руку. Для всех он — твой отец Пройт. Мы не сумеем разоблачить его перед людьми.

— Почему?!

— Если я убил Пройта, а мой дед взял себе имя брата, вернувшись на тронос Аргоса — кто засвидетельствует это? Прошло два года. Свидетельство моей матери — пустой звук. Боги промолчат, вне всяких сомнений. Как ты думаешь, твой отец взял в Аргос охрану? Мы могли бы использовать его людей, как свидетелей. Уж они-то знали, что убит их хозяин…

— Проклятье! — застонал Мегапент. — Охрана моего отца не вернулась из Аргоса. После состязаний двое погибли в пьяной драке. Тем же вечером! Третий отравился тухлой бараниной. Твой дед позаботился об этих дураках. Им надо было кричать о подмене сразу, на стадионе. У нас нет свидетелей, ты прав. И я не смогу поднять руку на мерзавца Акрисия. Слава отцеубийцы…

— Ничего, — утешил его Персей. — Тебе достаточно будет взять Аргос штурмом. Не думаю, что нам откроют ворота. А лже-Пройта убью я. Твои руки останутся чистыми. За мной долг, друг мой. Я верну его с лихвой.

— Ты? Это же твой дед…

Убийца Горгоны пожал плечами:

— Однажды я уже прикончил его. Что помешает мне сделать это во второй раз?

— У него мой сын. Я еще удивился, когда он потребовал прислать Анаксагора в Аргос. Любящий дед жаждет обнять любимого внука? Жить без малыша не может? А он все настаивал, пока я не согласился. Ему нужен был заложник. О да, теперь я понимаю…

— Я первым ворвусь во дворец. Кто посягнет на твоего сына — умрет.

— Жаль, у нас нет головы Медузы, — кривая, мертвая улыбка бродила по лицу Мегапента. — Это все сильно упростило бы. Ты зря отдал ее Афине, Персей.

Персей молчал.

— Жаль, — вместо мужа ответила Андромеда. Это были первые слова, которые она произнесла за все время. — Но у нас не было выбора.

В руке жена Персея держала волос, разглядывая его с таким вниманием, словно в пальцах извивалась ядовитая змея. Волос блестел серебром — первая седина в смоляных кудрях Андромеды. Со стороны могло показаться, что женщина сейчас закричит от ужаса.

Нет. Не закричала.

— Я не знала, что это будет так, — сказала она, показывая волос мужу.

— Это только начало, — ответил Персей. — Не бойся.

— Проклятый!

— Фигушки!

— Проклятый!

— А вот и нет!

— А вот и да!

— Ерунда!

— А я говорю, едет! И не спорь со мной!

Кто придумал зиму? Наверное, самый вредный из богов. Нефела, хозяйка облаков, угнала свои кудрявые отары на край света. Взамен ее белорунных овечек Борей-северянин пасет в небе стада туч-быков. Ох, и бугаи! Злобные, черные. Истоптали поднебесье, превратили в жирную грязь. Солнышка за их спинами — ищи-свищи, щурь глаз. Льются на землю дожди — бычий пот. Пастухи кутаются в шерстяные плащи, бранятся. Ночами в шалашах жмутся друг к дружке. Рыбаки выйдут в море — зубы стучат звонкими систрами[99]. Пальцы крючит, спину ломит. У очага хорошо, да на всех очагов не напасешься.

Зябкая, ознобная пора.

— Ха! И зачем бы Проклятому к нам ехать?

— А затем!

— Хо! И к чему бы Проклятому в Тиринф собираться?

— А к тому!

— Хы! И какого…

— А такого! Вот спроси Амфитриона!

— А он знает?

— Он знает!

— И спрошу! Амфитрион! Эй, Амфитрион!

— Чего тебе?

— Твой дедушка Пелопс и вправду к нам едет?

— Ага, — кивнул мальчик. — Со дня на день ждем.

Вредные братья-Спартакиды в голос захохотали, радуясь невесть чему. Они тащились за Амфитрионом от самой палестры, упрямо взбираясь на склон холма. Братьев в акрополе никто не ждал, и чего они хотели — загадка, хоть оракула спрашивай. Все трое сняли сандалии, изгваздавшись в грязюке по колено. Ноги задубели, но это ладно — пятки отмыть проще, чем обувку. Пятки можно вообще не мыть, если мама не видит…

— Амфитрион!

— Ну?

— А у тебя плечо белое?

— Нет.

— Покажи!

— А то ты не видел…

— Покажи! Должно быть белое…

— Иди ты в задницу!

— Ну, задницу покажи…

— Белую!

— Из слоновой кости!

Братья заржали двумя жеребцами. Плечо мальчика — это была их новая, свежайшая забава. А главное, винить Амфитриону было некого, кроме себя. За осень он крепко преуспел в знании своей родословной, и знание, случалось, слетало с языка быстрее, чем ловец-разум успевал схватить его за хвост. Десять дней назад он рассказал Спартакидам, как прадедушка Тантал, интересуясь божественным всеведением, подал Олимпийцам, лучшим друзьям Тантала, дедушку Пелопса — любимого сына — в виде жаркого с травами и кореньями. Собственно, эту историю Амфитрион знал и раньше. Новостью для него стало известие, что Деметра Законодательница[100] по рассеянности слопала-таки плечо дедушки Пелопса. Отрыгнуть съеденное богиня отказалась наотрез. С воскрешением «жаркого» пришлось долго возиться, заменяя плечо новым, костяным. С тех пор у всех потомков Пелопса одно плечо — белое.

Мальчик вспомнил, как долго, уединившись в тихом месте, изучал свои плечи. Чуть шею не вывихнул. Левое и впрямь казалось белее правого. Мама велела ему помыться, и была права — разница исчезла.

— Ты рад приезду дедушки?

— Уймись, Ликий.

— Нет, ты рад?

— Уймись, Фирей.

— А кого ты больше любишь: дедушку Пелопса или дедушку Персея?

— Дедушку Персея.

— Ну и дурак!

— Сам дурак!

— Нет, я умный. Я за Пелопса…

— Приехал Пелопс в Олимпию, — поддержал брата Ликий. — Раз, и Олимпия его! Приехал Пелопс в Аркадию. Раз, и Аркадия его! Приехал Пелопс во Флиунт. Раз — и Флиунт его! Приехал Пелопс в Тиринф. Раз — …

— Раз, и в глаз! — оборвал болтуна Амфитрион. — А дедушка Персей?

Братья покатились со смеху. Чумазые, как два пьяных сатира, они визжали, хрюкали — словом, животики надрывали. Над ними, близясь с каждым шагом, нависала громада тиринфской цитадели. Амфитриону мерещилось, что сама крепость хохочет за компанию со Спартакидами. Драться не было смысла. Спорить — тоже. Все изменилось, и спорить с правдой — только лоб расшибить.

«Мой дедушка — Истребитель. Что бы ни случилось, как бы ни обернулось — Истребитель. Это навсегда. А невежды пусть ликуют. Невеждам только палец покажи. Зато мудрецы — о-о, мудрецы знают…»

— А правда, что у твоего дедушки Пелопса есть волшебная колесница?

— Отстань.

— А правда, что она идет по морю, как по суху?

— Отстань.

— А правда, что ее твоему дедушке Посейдон подарил?

— Правда. Доволен? Вали отсюда…

— А за что он ему колесницу подарил?

— В знак дружбы.

— Дружбы? О-хо-хо! Уа-ха-ха!

Амфитрион обернулся. Гады-Спартакиды издевались. Один задрал хитон, оголив тощие ягодицы. Второй пристроился сзади, изображая пылкую дружбу между Владыкой Морей и дедушкой Пелопсом. Оба дергались и кривлялись. Со стен на братьев, потешаясь, глядели дозорные. Крикнуть бы во все горло, подумал мальчик. Кинуться в драку — да куда там… Честное слово, лучше быть дураком. Чем больше знаешь, тем больше печалишься. Дедушка Пелопс в юности действительно был любовником Посейдона. И колесницу получил за этот подвиг, ни за какой другой. Наклонился, подставился — вот тебе, дружок, и волшебный хомут, и волшебное дышло, и поскачем-ка в края блаженных…

После возвращения из Аргоса мальчику все чаще казалось, что он гораздо старше сверстников. Чувство это крепло в груди, останавливая на краю и поддерживая в беде. Жаль, от него во рту царила горечь, и в душе — горечь. Амфитрион не знал, что это — на всю жизнь. А и знал бы — что он мог сделать?

— Вот приедет дедушка Пелопс! — крикнул Фирей. — И вставит дедушке Персею…

Комок грязи залепил ему рот.

— Ты и так правишь в Тиринфе, — сказал Сфенел. — Уже полгода.

Алкей улыбнулся:

— Правит отец. Я замещаю его, когда он занят.

— Занят? — Сфенел фыркнул. — Он занят каждый день, с утра до вечера.

— Это его дело.

— Ночью же он храпит так, что холм трясется!

— Это тоже его дело.

— Нет! Это наше общее дело! Ты знаешь, что к нам едет Пелопс?

— Странный вопрос. Кто не знает об этом?

— И что увидит твой тесть Пелопс в Тиринфе?

— Стены. Людей. Меня. Тебя.

— А еще?

— Нашего отца.

— Вот! Он увидит отца, и решит: не подмять ли мне Тиринф, пока есть возможность? Я тебе скажу, что он должен увидеть здесь! Его встретит Алкей-Мощный, басилей Тиринфа. Его встретит Сфенел-Сильный, брат басилея. А неподалеку, в Микенах, станет бряцать оружием Электрион-Сияющий[101], третий брат. Его встретят наши воины. Его встретит блеск доспехов. И твой чуткий, твой прыткий тесть уберется в Элиду, несолоно хлебавши…

— Наш тесть. Ты помолвлен с его дочерью Никиппой.

— Знаю!

— Время летит стрелой. Ты и оглянуться не успеешь, как она нарожает тебе кучу детишек…

— Знаю! И хочу, чтобы в Арголиде правили мы, а не Пелопс Танталид!

— Ты предлагаешь мне мятеж? Против отца?

Братья-Персеиды беседовали во дворе. Шумный, полный народу двор сейчас как вымер. Мужчины ушли в город. Женщины шушукались в гинекее. У рабов сыскались неотложные дела. Распоследний балбес чуял, что есть разговоры, которых лучше не слышать. А то спросят потом: «Куда ты, братец, глядел?» — и придется моргать аж до берегов туманной Леты. Говорят, теням в Аиде память отшибает. Так нам и здесь, под вольным небом, отшибло — не видел, не слышал, близко не стоял.

Лишь вислоухий щенок, лежа у ног Алкея, с упоением грыз кость.

— Мятеж? — с недоумением переспросил Сфенел. — Что за глупость?

Алкей, сидя на складном табурете, снизу вверх глядел на брата. Встань старший сын Персея, выпрямись, расправь широкие плечи — он оказался бы на ладонь выше Сфенела, тоже парня не из мелких. Судьба благословила Убийцу Горгоны крепким потомством. Увы, на земле не нашлось лекарей, а на Олимпе — богов, кто бы сказал Алкею-Мощному: «Встань и иди!» Когда ты прикован к табурету, ковыляя в поисках места, где бы присесть — это очень способствует пониманию жизни.

— Ты называешь это иначе?

— Разумеется! Мы же не покушаемся на жизнь отца! Пусть живет хоть до ста лет… В достатке! В уважении! Пусть нянчит внуков…

— Хорошая мысль, — кивнул Алкей. — Одобряю.

— Издеваешься? — Сфенел пнул ногой щенка, и тот с визгом умчался прочь. — Ничего, дождешься Пелопса — тесть тебе живо покажет козью морду…

— Я говорил с матерью.

— Да? — оживился Сфенел. — И что?

— Ничего. Я просил ее повлиять на отца.

— Она согласилась?

— Она отказалась. Сказала, что не видит причины.

— Не видит? Весь мир видит, одна Андромеда слепа?

— Иди и сам говори с ней.

— Ну уж нет! Боги, что за семья? Отец рехнулся, мать ему потакает, старший брат — рохля… Я тебе тронос предлагаю! Слышишь? Тронос! Иначе на него воссядет Пелопс Проклятый!

— А чем тебя не устраивает мой отец?

Женский — и весьма скандальный — голос вторгся в беседу мужчин. К спорщикам приближалась Лисидика, жена Алкея. За ней тащился обиженный щенок, всем своим видом показывая: «Вот она вам сейчас задаст! А я под шумок утащу косточку…»

— Всех устраивает, одного Сфенела не устраивает! Чего тебе бояться? О чем переживать? Родичей мой отец не тронет, не из таких! Ты где живешь, болван? На Острове Пелопса! Понял? Живи и помалкивай! Хватит Персею делать из нас посмешище…

В воротах, не замеченный семьей, стоял мальчик. Белизной лицо Амфитриона могло соперничать с мраморной статуей. Еще миг, и он бросился бы на отца с матерью, на родного дядю, презрев узы крови — рвать на части! крушить дедовых оскорбителей! — но щенок радостно тявкнул, и гроза прошла стороной.

Развернувшись, мальчик кинулся со двора.

Рапсод, человек кружевного слова, сказал бы, что циклопическим усилием мальчик превратился в крепость. Воздвиг вокруг себя двойной панцирь стен, засыпал промежуток землей и бутовым камнем, вознес к зимнему, неласковому небу могучие башни — и ополчился против изменников.

Ох уж эти рапсоды! Ни слова в простоте!

«Ни-ко-гда-ни-за-что!» — дробно отстукивали сандалии. Мысли в голове колотились такие же: краткие, злые. Не править Пелопсу Тиринфом! Не бывать единоличным владыкой Арголиды! Дедушка не позволит. Ну да, Пелопс — тоже его дедушка. И что с того? В Тиринфе один хозяин — Персей! Другому не бывать. Дедушка просто не знает. Про Пелопса. Вот мы ему и расскажем. Прямо сейчас. У дедушки будет время — подготовиться.

В акрополе Персея не оказалось. «Ушел, — пожимали плечами слуги. — Еще с утра…» И хмыкали в кулак за спиной. Рабыни, дуры, хихикали. Всыпать бы им плетей — чтоб знали! Ничего, плети обождут. Сначала — найти дедушку.

Над головой брели серобокие тучи. Воздух проседал под их тяжестью, и тучи все глубже проваливались в трясину — как в недоброй славы Лернейское болото. Беспокоясь, тучи набухали влагой, грозили опростаться ливнем на головы смертным. Тужились, ворчали — нет, ливень медлил. Вместо него с неба сыпалась морось, какую и дождем-то назвать стыдно. Влажно блестел камень стен Коридора Смерти, лоснился шкурой спящего дракона. Пусть дедушка Пелопс сперва здесь пройдет! А мы с дедушкой Персеем посмотрим. Со стен. Натягивая тетиву лука; занося дротик для броска; раскручивая пращу с увесистым ядрышком. Мальчик глянул вверх, прикинув высоту стен Танатодромоса. Вспомнился Кефал-охотник, давно уехавший домой. Нам с фокидцем не тягаться, но тут и слепой не промахнется!

У выхода, спрятавшись под тесаную крышу галереи, скучал караульщик.

— Радуйся! Ты моего дедушку не видел?

— Туда пошел, — караульщик махнул рукой в сторону холмов. — Пока не возвращался.

Этот не ухмылялся со значением, за что Амфитрион был ему благодарен. Сразу видно — правильный человек. Воин. Не чета всяким…

— Спасибо!

Он припустил по тропинке, оскальзываясь на мокрых камнях. Из холмов налетел колючий ветер, норовя забраться под хламиду — словно, сговорившись с недоеденным богами Пелопсом, хотел задержать вестника. Амфитрион набычился, плотнее прижал локти к бокам, и шага не сбавил. Вскоре каменистая тропа кончилась. Под ногами смачно зачавкала грязь, мигом налипнув на ноги. Словно по таланту свинца к каждой подвесили. Так бегуны упражняются: прицепят к икрам по грозди булыжников — и давай круги по стадиону наворачивать. А потом тяжести сбросят — и ка-ак рванут!

Бег с отягощениями Амфитриона не привлекал. Добравшись до склона, густо покрытого травой, он тщательно счистил грязь. На траве сандалии отчаянно скользили — мальчик пару раз упал — зато оставались чистыми. Взобравшись на верхушку холма, он огляделся. Зимний пейзаж источал уныние. Низкорослые буки тянулись голыми ветвями к тучам. Небо в ответ брезгливо сплевывало: кыш, мелочь! Трава пожухла, краски поблекли. Серость, тусклая охра; редкие пятна зелени не радовали глаз. Мрачен был сумрак хвои, ростки ирисов — бледные, больные — напоминали червей, сдуру выбравшихся из-под земли.

И что дедушка здесь забыл?!

Местность Амфитрион знал, как собственную ладонь. Летом детвора успевала облазить окрестности Тиринфа вдоль и поперек. Мальчик прикинул, куда бы он сам пошел на месте деда — и решительно двинулся в выбранном направлении. Искать Персея по следам он даже не пытался: знал, что следопыт из него, как из сучка копье. Опять на ум пришел Кефал. Тот бы мигом дедушку нашел! Ничего, справимся. Скучно Персею в Тиринфе — вот он и раскис землей под дождем. Ни тебе войны, ни тебе подвигов. Решать споры землепашцев с пастухами — велик ли интерес? Вот когда он с Дионисом воевал… Мальчик остановился, припоминая. Вакханки в горах, Горгоны… Они с Кефалом из Аргоса убежали — дедушку предупредить. Потом еще состязания устроили — в честь… В честь чего? Память отказывала. Ну так и времени сколько прошло! Это ж когда случилось! Года два назад. Или три. Он, Амфитрион, тогда еще маленький был… Нет, состязания — это позже. Когда дедушка с Дионисом помирился. Точно, в честь этого состязания и устроили! И Кефал их выиграл, — уверился Амфитрион, спеша дальше.

Вот дедушка узнает, что сюда едет Пелопс — сразу прежним станет! Это ж он от скуки — а какая скука, если война на носу! При мысли о войне мальчик криво усмехнулся. Он ни на миг не задумался, что война никому не нужна. Ни отцу с матерью, которая приходится Пелопсу дочерью, ни дяде Сфенелу, ни простым тиринфянам. Да и отважится ли Пелопс Проклятый бросить вызов Персею Убийце Горгоны? В Тартар доводы рассудка! Война была нужна ему, Амфитриону.

Ради дедушки.

Песню он услышал издалека. Амфитрион двинулся на звук, продираясь сквозь заросли мирта. С благоухающих ветвей сыпались капли, насквозь промочив хламиду. Казалось, он очутился в другом мире — вокруг царила ароматная зелень, ковер опавшей листвы упруго пружинил под ногами. Песня слышалась все ближе, уже можно было разобрать слова:

Впереди замаячил просвет. Амфитрион ринулся туда, не разбирая дороги — и совершенно зря. Воспользовавшись его оплошностью, зловредный корень обвил сандалию, земля резво крутнулась, и, проломив кусты, мальчик кубарем выкатился на поляну.

Прямиком под ноги дедушке.

На голову Амфитриону плеснуло липким. Щекотная влага потекла по лицу. Утершись, он в ужасе уставился на свою ладонь. Кровь? Дедушка ранен?! В ноздри ударил хмельной запах — отрезвляя, как ни странно.

Не кровь — вино.

— Радуйся…

— Вот так встреча! — Персей с сожалением изучал опустевший кубок. — Я же просил: в чашу! В чашу, а не из чаши, отрок ты буйный! Ладно, у меня еще осталось…

И направился к косматому меху, валявшемуся в трех шагах.

— Дедушка! К нам Пелопс едет!

— Отлично! — возликовал Персей. — Устроим пир!

И завершил хриплым басом:

— Дедушка! Да послушай же!

— Гости — к счастью. Гость благословен моим отцом…

Вино, надрывно булькая, полилось из меха — частью в кубок, частью на землю. Персея данное обстоятельство нисколько не расстроило. Не осталось в мире событий, способных испортить настроение Убийце Горгоны. Упади небо на землю, вторгнись в Арголиду рать беспощадных врагов — сын Златого Дождя и глазом не моргнет.

— Он не на пир едет! Он хочет Тиринф захватить!

— Ну да?

— И всю Арголиду!

— Кто?

— Пелопс!

— Думаешь?

Персей с сомнением прищурился. Качнулся, снова пролив вино; с трудом восстановил равновесие.

— Да! И папа так думает, и Сфенел…

— Надо же…

Дед припал к кубку.

— Не пей больше! Не надо! Пожалуйста!

Амфитрион чуть не плакал.

— Почему? — изумился Персей.

— Ты что, весь разум пропил?! Война будет! Ты ведь не отдашь ему Тиринф? Надо войско собирать, людей вооружать!

Почудилось: это он, Амфитрион, Имеющий-Два-Выхода — герой, умудренный годами — разговаривает с внуком-дурачком. Пытается втолковать, достучаться; а если понадобится — заменить внука собой, вытесняя глупую, не готовую сражаться душу…

— Какая там война! — махнул рукой Персей, далекий от земных забот. — Приедет Пелопс, мы с ним сядем, выпьем…

На лицо его набежала тень, творя чудо. Персей стал прежним угрюмцем, скорым на расправу. Тень дрожала, желая навсегда вернуть былой облик Убийце Горгоны — но век теней краток, и силы на исходе.

— Если, конечно, он успеет…

— Кто? Пелопс?

— Он! — дед лучезарно улыбнулся.

От этой улыбки, приветливой, как солнышко весной, мальчику захотелось бежать, куда глаза глядят, лишь бы не видеть дедушку таким.

— Пошли домой, — вздохнул Амфитрион. — Пошли, а? Простудишься…

Раньше ему бы и в голову не пришло, что можно безнаказанно перебить деда.

— Идем, — с пьяной легкостью согласился Персей.

Он подхватил с земли мех и взял внука за руку, чего раньше никогда не делал. «Надо по дороге еще раз…» — подумал мальчик. И понял: бесполезно. Хоть по дороге, хоть тысячу раз. Проще снести лбом тиринфскую цитадель, творение циклопов. Дед примирился с Косматым. Что ж, Косматый сейчас убивал деда, как всегда убивал друзей — ласково, не торопясь, к обоюдному удовольствию.

Оставалось одно-единственное средство.

Крайнее.

— Бабушку мою не видела?

Рабыня, бездельничавшая у входа в гинекей, дернулась, как от пинка. Разбудил он ее, что ли?

— Бабушка? Госпожа Андромеда… Она ушла.

— Куда?

— Я не знаю. Она не сказала.

Куда могла отправиться бабушка на ночь глядя? Если деда мальчик нашел с относительной легкостью, то где искать бабушку — даже не представлял. Рабыня говорила правду: кто она такая, чтобы Андромеда сообщала ей, куда идет?

— А кто знает?

— Кого там Керы принесли? — донесся из недр гинекея сварливый старческий голос. Выбираться наружу карга не собиралась.

— Это Амфитрион! — крикнула рабыня. — Госпожу спрашивает!

— Не ори, я не глухая. К морю госпожа пошла. Она теперь часто к морю ходит. Только-только вышла. Ты беги, малыш. Ноги молодые, догонишь…

— Спасибо!

К морю дорога одна. Если бабушка только что вышла — он ее обязательно догонит!

— К-куда?! — гаркнул в спину караульщик.

— Надо!

И Амфитрион вихрем пронесся через ворота.

Вечерело. Меж холмами копились смутные тени. Отбежав на полсотни шагов, мальчик остановился перевести дух. Поглядел на дорогу: вроде, никого. Зрение в сумерках подводит? На всякий случай он протер глаза; сощурился, глянул из-под ладони, хотя солнца, способного ослепить, не было и в помине.

Дорога пустовала.

Наврала карга! Или напутала. Бабушка ушла давным-давно, а для старой дуры все, что не год назад — «только что». Хорошо еще, если бабушка и впрямь к морю направилась. Иначе ищи ее… По уму, следовало обождать до утра. Или хотя бы задуматься: с чего бы Андромеде — одной, без подобающей свиты — тащиться на берег… Нашлась причина? Значит, вряд ли бабушка, взыскующая одиночества, будет рада свидетелю — хоть внуку, хоть кому. Но деятельная натура Амфитриона требовала: немедленно! Сейчас же! Знал мальчик за собой такое: спать не будет, изведется весь, пока не проверит все возможные способы на излом.

«Не на крыльях же бабушка улетела?» — думал он, быстрым шагом двигаясь в сторону Навплии. Задрав голову к небу — словно надеялся высмотреть там летящую Андромеду — он и впрямь углядел в вышине крылатую тень. «Орел? Точно, орел. Небось, Зевс за бабушкой прислал!»

Засмеявшись, мальчик прибавил шагу.

Андромеду он увидел издалека. Закатный Гелиос прорвался сквозь клочковатую оборону туч, осветив женщину — та застыла на берегу, у кромки прибоя. Длинная тень на песке, мерный шелест волн; безмолвная статуя у воды.

Закат.

Закат жизни.

Амфитрион задохнулся. Печаль была светлой, как осенний лес. Мальчик замер, боясь нарушить хрупкое молчание. Но время шло, закат мерк, подергиваясь пеплом и золой; и он решился.

— Радуйся, бабушка.

— Радуйся и ты, — Андромеда не изменила позы. — Что ты здесь делаешь?

— Я хотел поговорить с тобой.

— О чем?

— О дедушке. Ты же видишь, что с ним творится!

— Вижу.

Женщина обернулась. Ее лицо, подумал мальчик. Что с ее лицом? Взгляд бабушки вызывал оторопь — казалось, Амфитрион был водой в роднике, и Андромеда смотрела сквозь внука, видя позади мальчика кого-то другого. Настоящего. Завтрашнего. Статую на пьедестале — камень грядущих побед и поражений. Очень хотелось оглянуться. Колоссальным усилием мальчик удержал себя от невольного движения.

— Сильный? — Андромеда улыбнулась уголками губ.

И сама себе ответила:

— Сильный, да. Это хорошо.

— Я-то сильный. А дедушка — слабый!

Слова резали хуже острых ножей. Но другого выхода не осталось, что бы там ни значило его имя.

— Ошибаешься.

— Он — пьяница. Его с троноса скинут, а он и не заметит!

— Руки коротки. Тронос твоего деда вровень с Олимпом.

— Бабушка!

— Даже богам не отнять у Персея его имени и места.

— Ага, не отнять! Он как с Дионисом помирился — словно подменили…

— Помирился? Когда?

В голосе Андромеды впервые прозвучал намек на интерес.

— Два года назад! Или нет… три…

— А пьет он с каких пор?

— Вот с тех пор…

— Два года пьет? Три?

— Нет… — смутился Амфитрион.

Что-то было не так. Он все помнил, а вслух сказал — и сразу ясно: неправильно.

— Он с лета пьет. Точно, с лета. Мы из Аргоса вернулись…

— А с Дионисом он когда помирился?

— Выходит, раньше… Давно еще…

В памяти ворочались смутные обрывки, враждуя друг с другом не хуже Пройта с Акрисием. Мириться и складываться в единую картину враги отказывались наотрез.

— Скоро ты будешь помнить то же, что и все, — вздохнула Андромеда. — Это хорошо. Иначе ты сойдешь с ума.

— При чем тут я? Я в своем уме! Надо дедушку спасать!

— Не надо.

— Бабушка!

— Оставь меня. Скоро все закончится, и ты поймешь, что я была права.

— Что закончится? Что?!

— Все.

Она обвела рукой морскую даль.

— Все, — повторила Андромеда. — Уже скоро.

— Когда?

— Десять-пятнадцать лет. Не больше. Я чувствую…

Амфитрион побрел прочь. Ночь валилась с небес темным плащом. Заботилась, кутала с головы до ног в зябкую, безвидную сырость. Озноб пронзал тело до самых костей. Дедушку все бросили. Даже бабушка. Ее бы он точно послушал! А она…

— Сюда! Ко мне!

Перун Громовержца, ударь он ночью во дворец, объятый сном, исполин-гекатонхейр, восстань он из недр земли с целью разрушить акрополь, второй потоп, залей он Арголидскую долину — все напасти, вместе взятые, учинили бы меньший переполох, чем этот безумный вопль.

— Вставайте! Хватит спать!

Мужчины хватались за оружие, развешанное по стенам. Дозорные на стенах, не в силах покинуть пост, до рези под веками вглядывались в сумрак двора. Вопя, как резаные, выскакивали из гинекея нагие женщины. Казалось, враг уже здесь, и волочит их за волосы навстречу рабству и насилию. Мчались мальчишки, выставив перед собой ножи — подарки отцов и старших братьев. Кто-то распахивал оружейные кладовые, призывая разбирать копья. Ковылял Алкей-хромец, проклиная сухую ногу. Бежал Сфенел с мечом в руке. Братья забыли о вчерашнем разговоре, о призраке мятежа. Человеческая плоть выплеснулась из дворца, как вино — из кратера, опрокинутого властной рукой. В едином порыве, готовые сражаться до последнего, они сбегались отовсюду, ибо Персей Горгофон звал сорванным голосом:

— Ко мне!

И откликалось эхом:

— Что?

— Кто?

— Где?!

В испуге разбежались тучи. Ветер, вольный пастух, ринулся вдогон. Луна залила двор желтым молоком. Внизу, под холмом, проснулся город. Гвалт тиринфян вплелся в какофонию, царившую на акрополе. Судя по всему, горожане решили, что Пелопс Проклятый явился в гости заполночь — ворвавшись с отрядом в дремлющую крепость, как и следует доброму другу и близкому родственнику. Горгоны — те, кто ночевал дома — бежали по склону на выручку своему предводителю, собираясь на бегу в крепкий, опасный кулак. А предводитель, голый как при рождении, бешеный, как при взятии Аргоса, пьяный, как сатир в кругу нимф, кричал без умолку:

— Ко мне! Сюда! Я стал прадедом!

И, после краткого, оглушительного мига тишины:

— Ну, стану. Скоро…

— Ты уже прадед, — осторожно сказал Алкей. Верный раб разложил для него ременной дифрос, и Алкей, кряхтя, сел. — Моя дочь тебе кучу правнуков нарожала. И правнучку. Что-то я не помню, чтоб ты так орал…

— Правда, — огорчился Персей. — А я забыл…

И снова воспрял:

— Так то ж какие внуки? А эти, знаешь, какие!

— Какие?

— А такие, что прадед — брат правнука!

Уяснив, что битва откладывается, толпа заворчала. По старой памяти они еще боялись Убийцу Горгоны пуще смерти. До открытых обвинений в безумии — или, не приведи боги, рукоприкладства — дело не дошло. Но бунт зрел в груди людей, грозя однажды вырваться потоком кровавого гноя.

— Тихо! — велел Алкей.

Странное дело — ему подчинились.

— Мы тебя слушаем, отец.

— Его! — Персей вытолкнул вперед бледного человечка. — Его слушайте!

— Кто это?

— Гонец, — прохрипел человечек. — Гонец я… из Мессении…

Он проклинал свое скромное желание заночевать под крышей, а не в чистом поле. Голод и усталость толкнули гонца, прибежавшего после заката, к воротам цитадели — вместо того, чтобы дождаться рассвета в кустах. Караульщики отнеслись к бедняге с пониманием. На кухне ему дали холодной баранины и пива. Но во дворе, бредя в общую спальню, он наткнулся на Персея, вышедшего по нужде — и влип, как муха в мед.

— Говори!

— Горгофона, ваша сестра, — гонец поклонился Алкею со Сфенелом, — благородная супруга Периера Мессенца…

— Короче!

— …говорит вам: «Радуйтесь!» Она…

— Беременна! — догадался Сфенел.

— Если Горгофона в тягости, — Алкей выразительно постучал себя по лбу, смутив брата, — я не удивлюсь. Сколько у нее сыновей?

— Трое, — подсказала Алкею жена. — Тиндарей, Афарей и малыш Левкипп.

— Где трое, — отмахнулся Алкей, — там и четвертый. Сестра плодовита. Но ее дети — внуки нашему отцу, а не правнуки. Будем рассуждать здраво. Малыш Левкипп отпадает. Афарею…

— …семь лет, — бросили из толпы. — Вряд ли.

Женщины загомонили, соглашаясь.

— Значит, Тиндарей, старший. Он женат? На ком?

— На прекрасной Леде, — встрял гонец. — Дочери этолийского правителя Фестия.

— Так это Леда понесла?

— Леда.

— От кого? — выкрикнул из толпы злой шутник.

Хохот был ему ответом.

— От мужа, — твердо ответил гонец. — И от Зевса.

— Златой дождь? — не унимался шутник. — Бык?

— Лебедь.

— Лебедь?

Толпа взвыла от разочарования. Толпа предпочла бы жеребца.

— Значит, от мужа и от Зевса, — подвел итог Алкей. — И что муж?

— Радуется, — пожал плечами гонец. — Сперва поколачивал супругу. Шлюха, мол. А теперь радуется. Сказал: если от Зевса, значит, не обидно.

— Пифию спрашивали?

— А как же! Съездили в Дельфы, пожертвовали, сколько надо… Пифия говорит: близнецы. Один от смертного, второй от бога. А который от кого — неизвестно. Жизнь, мол, покажет. Велела назвать близнецов Диоскурами[104]. Обоих, на всякий случай.

— Как Леда носит?

— Удачно. Ваша сестра так и передает: удачно.

— Небось, яйцо снесет! — завопил шутник. — Два яйца!

На этот раз его не поддержали. Даже пригрозили оторвать то, что Леда якобы должна была снести. Странность заявления Персея — о правнуке, который брат прадеду — обрела смысл. Загорелись споры. Обсуждали способы различения близнецов: Зевсида от Тиндарида. Пророчили братьям грядущую судьбу — естественно, вражду до смертного одра. Семейная, мол, доля. Небось, во чреве уже грызутся. Кто-то спросонок взялся пророчить верную дружбу — дурака засмеяли. Помянули Горгофону, готовящуюся стать бабушкой — женщину властную, суровую, характером удавшуюся в мать Андромеду. Мужа, если верить сплетням, Горгофона держала в ежовых рукавицах. Даже заявила при людях, что помри этот — ничего, выйдем замуж за другого. Вон их сколько бегает… Женщины тайком вздыхали — не случалось ранее, чтобы вдовы второй раз вступали в брак. Но если Горгофона откроет им заветную дорожку…

— Родится дочь, — невпопад вздохнул Сфенел, — назову Медузой[105].

— Назови, — кивнула сыну Андромеда, стоя поодаль. — Хорошее имя.

И никто не заметил, что Персея с ними давно нет.

…он выскользнул из дворца, как змея из старой кожи.

Стены, ворота, засовы и скобы — ничто не могло задержать Убийцу Горгоны. Он сочился сквозь тьму, как златой дождь — сквозь медь запретного чертога. Ночь вела его, как женщина направляет мужчину — стонами, вскриками, податливостью тела. Он шел как зверь — по запаху. За полгода он привык к этому запаху, сроднился, пропитался насквозь. Сладкий хмель, отказ от принципов и границ, сок безрассудной свободы — иными словами, безумие. Его звали, и он понимал это так же ясно, как камень, брошенный им, всегда находил цель. Долгожданный день настал, волей случая превратившись в ночь. О, будьте благословенны, сравнения — змея, дождь женщина, зверь, камень! Прячась в них, словно в тенях, он скользил вниз по склону, и дальше, дальше, к морю, чье зябкое дыхание вынуждало холмы дрожать от темного озноба.

Его звали, он шел на зов.

Качал ветвями можжевельник. Горбились сосны, роняя желтую хвою. Крона дикой маслины венчала атлетический ствол, сплошь в узлах древесных мышц. Шелестел скорбный кипарис. Всхлипывала грязь на тропе, печалясь об ускользнувшей пятке. Растолкав тучи, на небо гурьбой высыпали звезды — шептались, моргали. А он все бежал. Так он бегал на Серифе, сорок лет назад, в возрасте собственного внука — стыдно признаться, единственного внука, которого любил. Только на Серифе были скалы, юность и подвиг впереди, а здесь — холмы, старость и вряд ли подвиг. Впрочем, какая разница? Он всю жизнь прожил самозванцем, Убийцей Горгоны, лицом к лицу с правдой, которой не знали ни люди, ни боги — за исключением их с женой, да Лукавого с Девой[106].

Привык.

«Я боюсь, — в минуту откровенности признался ему Лукавый. — Однажды все раскроется».

«Не бойся», — сказал он.

«Тебе легко говорить. Ты умрешь, и все забудешь. А я? Они узнают, и Тартар покажется мне летней дубравой…»

«Не бойся, — повторил он. — Мы умрем, и все закончится».

Его «мы» не включало в себя Лукавого, и бог знал это.

Ветер облизывал бегуна шершавым языком. Человек был нагим, как во дворе, в эпицентре им же устроенной суматохи. Только пояс на талии, только ножны на поясе, только меч в ножнах. Кривое жало скорпиона; залог, выданный отцом. Когда и взять успел? Или правы были те, кто утверждал, что без серпа Крона великий Персей и до ветру не ходит? Ножны хлопали по бедру, задавая ритм. Быстрее! Еще быстрее! Шевели ногами, герой! Меч торопил. Меч надеялся, что ожидание закончилось.

Меч хотел пить не кровь — ихор[107].

Пурпур? — нет, серебро.

Надвинулся плеск волн. Одинокая чайка рыдала во мраке. Зов усилился. От него можно было опьянеть, как от чистого вина. Персей разбавил зов — «Хаа-ай, гроза над морем, хаа-ай, Тифон стоглавый!..» — пригубил и остался доволен. Блестящий от пота, подобный медным слугам Гефеста-Кузнеца, он пронесся вдоль берега, скрежеща галькой — и, встал, как вкопанный, рядом с тем, кто звал его в ночи.

— Радуйся, брат, — сказал Убийца Горгоны.

— Ты больше не один у матери? — спросил Косматый.

— Я не один у отца. Ты звал меня?

— Я ждал тебя.

Кто бы узнал мрачного, вечно угрюмого Персея в счастливом безумце, пустившемся в пляс? Руки-крылья, ноги-крылья, жесты-молнии. Вакханки, те еще плясуньи, сдохли бы от зависти. Косматый с изумлением следил за танцором. В спутанных волосах Косматого горели светляки. И в бороде — тоже. Зеленые, тусклые искры. Сегодня в сыне Зевса и Семелы-Фиванки не было ничего от женоподобного юноши. Он походил на древнего хтония, выбравшегося из недр земли с единственной целью — поглазеть на ликование божества.

— Безумие — мое оружие, — наконец сказал Косматый. — Прекрати.

— Любое оружие — мое.

Персей прекратил танец с той же внезапностью, что и начал.

— Думаешь, тебе кто-то поверил? — со стариковской желчностью, свойственной ему не более, чем вину — мертвая горечь яда, спросил Косматый. — Великий герой спился! Ха! Тоже мне хитрость…

— Многие поверили.

— Я имею в виду обладателей здравого рассудка. Дураки мне безразличны.

— Какая разница? Я не бог, чтобы интересоваться верой. Я — герой. Все видели, как герой умирает. На его место явился вздорный дед с чашей вина. Еще немного, и герой умер бы совсем. Сгнил в гробу, сколоченном из дряхлой легенды. Стал кормом для червей и сплетников. А вздорный дед жил бы год за годом. Все знают, что Медуза умерла, и вот — Медуза умерла…

— Что ты городишь?

— Неважно. Тебе ведь требовался герой? Великий герой?!

Косматый отвернулся.

— Ты спас меня от Меламповой отравы. Враг, ты служил мне щитом…

Чайка кричала над головами.

— Ты берег меня на сладкое, да? Нуждался во мне?!

— Да, — сдался Косматый.

— Зачем?

— Я проиграл. Я устал. Я больше не могу.

— Давишь на жалость?

— Какая, в Тартар, жалость? Кто убьет меня, если не ты?

— Конечно, я убью тебя. И не надейся.

— Болван! — взорвался Косматый. — Чурбан безмозглый! Я берег тебя, как самоубийца — нож! Ты что, оглох? Я проиграл! Я…

— Ты выиграл. Погляди вокруг — я, Персей, возвожу тебе храмы. Заключаю мир, совершаю возлияния. Прошлое обезумело. Чего тебе еще надо для победы?

— Храмы? Снеси их до основания — я и пальцем не пошевелю! Да, прошлое изменилось. Но я, я-то остался прежним! Мне нужно на Олимп, брат мой, враг мой — и я никогда не взойду на Олимп! Убей меня, и я избавлюсь от страданий…

— Ты уже бог?

— Тебя это остановит?

— Нет.

Кривое лезвие отразило свет луны.

— Не здесь, — попросил Косматый. — В болотах Лерны.

— Ты хочешь убежать по дороге?

— Какой же ты все-таки твердолобый! Считай это моим последним желанием. И вот еще…

Он помолчал.

— Спасибо.

Ухабистая дорога осталась позади. С полпути они свернули в холмы. «Так короче», — бросил Косматый через плечо. Персей не возражал. Чем скорее они покончат с этим делом — тем лучше. Места, где Дионис вел своего убийцу, Персей знал. Вот сейчас тропа свернет влево, и откроется холм, чью макушку венчает древний алтарь Реи — груда замшелых камней. Пожалуй, холм — и тот забыл, когда здесь в последний раз приносились жертвы. Смутная громада проступила впереди. Персей напряг зрение. Он хорошо видел в темноте. Но сегодня ночь играла с Убийцей Горгоны в опасные игры. Мгла от земли до неба едва заметно светилась, словно море после заката. Скрадывала расстояния; смазывала контуры. Взгляд увязал в этой подлой, лживой мгле, как клинок в груде войлока.

— Боюсь, — признался бог.

— Смерти? — спросил герой.

— Пожалуй…

Ложь, подумал Персей. Да, от него пахнет страхом. Но не страхом смерти. Я хорошо знаю эту паскудную вонь. Принюхался. Чего ты боишься, Косматый? Меня? Вряд ли. Беспамятства, присущего теням? Ты о нем грезил. Будь мы на стадионе, я решил бы, что ты — атлет, объятый страхом перед финальным броском…

— По-хорошему, — бог криво усмехнулся, — нам с тобой надо сейчас драться.

— Зачем?

В ответ Косматый вяло взмахнул тирсом. Болота преобразились. Десятки обличий — отроги Паутинной горы, побережье на полпути от Афин к Гиперее… И сотни врагов — убитые вакханки атаковали своего убийцу, требуя, чтобы он истребил их еще раз. Они нападали отовсюду, тянули руки, способные разорвать молодого бычка в куски. Персей вертелся в гуще боя, разя без жалости. Персей стоял без движения, глядя на схватку. Совместить этих двух Персеев было тяжелей, чем взгромоздить Оссу на Пелион[112]. И все-таки он справился.

Тирс опустился, возвращая болота.

— Я не хотел, — Косматый понурил голову. — Это от страха.

— Зачем? — повторил Персей вопрос.

— Драться? Чтоб рапсодам грядущего было что описывать. Битва, кровь, славные деяния. А так — какая радость? Ну, скажут, что ты убил меня. Что бросил мою голову в болото. И все? Выходит, все…

— Бросить твою голову в болото?

— Брось, — согласился Косматый. — Чего ей тут валяться?

Это безумие, подумал Персей. Я мечтал покончить с ним, и вот я в шаге от цели. Он вторгся на мои земли, я бился с захватчиком. Я не ставил ему храмов, но они стоят — храмы, возведенные мной в его честь. Я не мирился с ним, но мир был заключен. Он победил, и он жаждет умереть. Я проиграл, и я убью его. Герой нужен богу для самоубийства? Что это, если не утрата рассудка? Что, если я сплю в зарослях мирта, сунув под щеку опустевший мех?!

— Не бойся, — сказал Косматый. — Достаточно того, что боюсь я. Убей меня, и страх исчезнет. Ты же не сомневался, когда пришел за головой Медузы? Моя ничем не хуже. И идти тебе довелось гораздо ближе…

Тирс дернулся вновь. Болота превратились в остров — жалкий клочок земли в морях Заката, на краю Ойкумены. Там, где в реальности открывался вход в Аид, спало чудовище. Медные руки, бронзовые когти, крылья со сверкающим оперением из золота. Все тело покрывала чешуя, блестя под лучами солнца. Прекрасное лицо обрамляли змеи; капли слюны, вытекая из уголка рта, падали на песок — и тоже становились ядовитыми змеями. Аспиды, амфисбены, аммодиты, они угрожающе шипели, преграждая дорогу человеку с кривым мечом.

— Вот твоя жизнь. Это прошлое не изменить. Ты счастливей меня, брат. Ты стоишь на граните. Мой постамент — пух. Дунет ветер, и пух развеется. Я устал сохранять равновесие. Помоги мне упасть…

Топча гадов подошвами крылатых сандалий, глядясь в зеркальный щит, где дремало отражение чудовища, Персей крался к Медузе. Еще миг, и она проснется, вскинет голову — наилучший момент для удара…

Где-то, надрываясь, выл пес.

«Все было иначе, — Персей сражался с иллюзией, как с врагом. — Совсем иначе. Она не спала. Она рожала. Одна, брошенная сестрами на произвол судьбы. Сестры не хотели видеть ее, рожающей от насильника-Посейдона[113]. Велели, чтобы она прикончила младенцев. Иначе Горгоны это сделают сами. Она плюнула вслед сестрам. Роды шли тяжело, ей было не до меня. Позже она призналась, что больше всего на свете ей хотелось сдохнуть. А на берегу, у кромки воды, стояли Лукавый с Девой, стараясь не смотреть в нашу сторону. Они кричали мне: «Рази! Что ты медлишь?!» Я закрыл ее спиной и кричал в ответ: «Не подходите!» Как будто они собирались подойти… Я был молод тогда, молод и глуп. Отец мой небесный, каким же я был глупцом!..»

Медуза проснулась. Дрогнули веки, открывая смертоносные глаза.

— Рази! — услышал Персей.

И подчинился.

— Что ты наделал?!

— Выполнил его просьбу.

Край солнечного диска поднялся над горизонтом. На цветочном ковре играли кровавые отсветы, создавая иллюзию движения. Лилии пожрали тело Косматого, как болото — его голову. Асфодели раскрывались морскими звездами, чтобы увять, осыпаться прахом, удобрить болотистую почву — и освободить место новым росткам и бутонам, нетерпеливо лезущим из красной меди. Круговорот жизни и смерти, убыстренный в тысячи раз.

— Он обманул тебя!

— Да? — Персей обернулся к Гермию. — По-твоему, он не умер?

— Умер! В том-то и беда!

Чудилось, что Лукавый сейчас разрыдается в голос. Или его хватит удар, как простого смертного. Не в силах устоять на месте, Гермий-Психопомп[114] метался по болоту — тщательно избегая «могилы», где упокоилась голова Диониса. В этом месте трясина глухо вздыхала, словно жалуясь на судьбу. Змеям на жезле Лукавого передалось настроение хозяина. Они с угрозой шипели, мелькая раздвоенными язычками.

— Помнится, в Аргосе, ты умолял меня его прикончить.

— Я был дураком! Последним болваном!

Начни бог биться лбом об дерево, Персей бы не удивился.

— А сейчас ты мудрец?

— Он тебя провел! Он провел всех!

— Где ты был раньше, с твоими предостережениями?

— Я не мог вмешаться! Клятва, чтоб Стиксу иссохнуть! Я мог только скрытно следовать за вами. И надеяться…

— Я почуял.

— Меня?!

— Присутствие. Я не знал — чьё.

— Мог бы и догадаться!

— Что бы это изменило? Он желал смерти. Я хотел его убить.

— А я?!

— А ты молчал и прятался.

— Скажешь, я трус? Да, трус! Но даже будь я отважней Арея — без толку! Понимаешь? Я бы и сказать тебе ничего не успел! Только открыл бы рот — сразу б приложило. С двух сторон: и за тебя, и за него! Два года мертвого сна. Восемнадцать лет изгнания из сонма богов. Я бы вернулся дряхлой развалиной. Гермий-Руина! А пользы — никакой. Ты б его тут же и зарезал. Увидел бы меня, свалившегося замертво, и зарезал…

Гермий умолк, будто онемел. Змеи торопливо обвили кадуцей и замерли, блестя позолотой. Молчание бога было красноречивей слов: в нем сквозила обреченность. Забыв о Персее, Лукавый встал у спуска в Аид. Жезл указал на шевелящийся покров асфоделей — так приказывают рабу.

Болото окрасилось свежей кровью.

Нет, понял Персей. Не кровь — цветы. Асфодели обратились в алые маки. Повинуясь движению жезла, маки взмыли в воздух, образуя завесу — мозаичное панно, на котором уже проступал рисунок. Одни лепестки налились чернотой, другие — охристым жаром; часть подергивалась серым пеплом…

Других красок в Аиде не было.

Плотную, вязкую, как смола, тьму можно было потрогать руками. Время от времени ее озаряли багровые сполохи, на краткий миг высвечивая край замшелого утеса, берег реки, странно искаженные, исковерканные пространства, на которых — без смысла и цели — шевелилась многоглавая и многорукая масса.

Тени умерших.

Пейзаж на панно изменился. Изломы береговых скал. Аспидный глянец волн. Ладья у причала. К ней тянулась вереница новых теней. Угрюмец-лодочник не спешил принимать плату за переправу — хмурил брови, хрустел узловатыми пальцами. Он словно чего-то ждал.

Дождался.

Нижний край панно озарился светом. Кудрявый юноша с тирсом в руке улыбался. Он ничуть не походил на усопшего. Сейчас Дионис — в славе и силе — выглядел живее, чем до знакомства с мечом Персея. Убитый Вакх источал не просто свет, но силу самой жизни. Тени рядом с ним обретали человеческое подобие. Женщины пускались в пляс, к ним, чуть замешкавшись, присоединялись мужчины. Из маковых недр эхом летели восторженные клики:

— Эвоэ, Вакх! Эван эвоэ!

Пляска превращалась в оргию. Забыв, что у них нет плоти, тени сплетались в объятиях, совокуплялись с неистовством, какое трудно было ждать от мертвых. В экстазе вакханалии они спешили насладиться тем, в чем им будет отказано во мраке подземного царства. А Дионис шествовал дальше. Когда он поравнялся с ладьей, Харон протянул руку, требуя плату. В ответ Дионис взмахнул тирсом. В ладони перевозчика из воздуха, как из амфоры, хлынула искристая струя вина. Пьянящий аромат ударил из недр Аида в Лерну, истребив болотные миазмы. Харон пил, захлебываясь и кашляя, пятная хитон кровью лозы. Дионис, смеясь, прошествовал мимо него в ладью — один. Бог не желал попутчиков. Властный жест, и Харон схватился за весла, торопясь исполнить приказ…

— Теперь ты понял, что натворил?!

Персей молчал, ожидая продолжения. Гермий взглянул на смертного брата с жалостью. Так смотрят на простофилю, которого облапошили на рынке — взамен живой коровы всучили дохлую козу. Не чужой человек, жалко. Но что поделаешь, если судьба умом обделила?

— Сын Семелы хочет взойти на Олимп.

— Я вижу, что он не восходит, а спускается.

— Последний шаг на пути в боги — победа над равным. И Дионис это знает. А после отцовской клятвы… Кто из Олимпийской Семьи встретился бы с ним? — никто. Ни для битвы, ни для спора. Если высшие избегают схватки, как их победить? Он бы вечно скитался по земле второсортным божком. Но есть исключение — Владыка Аид, старший из мужчин Семьи. Не было случая, чтобы наш дядя поднимался на Олимп. Но он Олимпиец по мощи, власти и происхождению, и этого не отнимешь. Смертному проще простого спуститься в его владения. Надо всего лишь умереть. Богу это сделать труднее. Что ж, Дионис нашел простака, который помог ему в пути.

— Разве Аид обязан лично встречать каждую тень?

— Шутишь? — фыркнул Гермий. — Дядя наверняка избегнет встречи с Вакхом. Мудрость Аида равна его силе. Но победить — не значит одержать верх в битве, лицом к лицу. Если тебе, герою, недоступна эта простая истина…

Хмурый взгляд Персея заставил бога придержать язык.

В глубине цветочной завесы ладья Харона уже причалила к другому берегу. Дионис легко соскочил на острые камни. Оглянулся — и вдруг, не скрываясь, подмигнул братьям: богу и смертному. Резкий взмах тирса — лепестки маков дождем осыпались в трясину, почернев в считанные мгновения. Вновь открылся лернейский вход в Аид. Ступени выглядели девственно чистыми — ни обезглавленного тела, ни цветов.

— Провались ты в Тартар! Видел, что вытворяет?!

— Как он может победить Аида, — упорствовал Персей, — не встречаясь с ним?

— Не знаю! — Лукавый с трудом взял себя в руки, удержавшись на краю истерики. — Устроит вакханалию на все подземное царство! Сманит Цербера, украдет дядин шлем… Хотя нет, красть шлемы — это по моей части. Соблазнит Персефону, напоит теней до возвращения памяти, заставит воды Леты течь вином… Откуда я знаю, на что он способен!

— Ты в силах осушить Лету? Превратить ее воду в молоко?

— Нет.

— Значит, и он не сможет. Ты Олимпиец, а он — еще нет.

— Надеюсь…

Гермий вновь принялся бродить по болоту. Отчаяние загнанного зверя покинуло Лукавого: в движениях его сквозила сосредоточенность. Похоже, на ходу ему лучше думалось. Персей сел под ветлой, привалился спиной к корявому стволу — и замер. Со стороны могло показаться, что он даже дышать перестал. Лишь глаза Убийцы Горгоны следили за беспокойным братом. Время сыпалось песком сквозь пальцы, текло рекой из прошлого в будущее. Должно быть, Крон-Временщик, дед всей троицы — смертного, бога и идущего в боги — веселился сейчас в глубинах Тартара, где веселью нет места.

Наконец Гермий остановился.

— Пока он там, — решительно заявил бог, — я туда не спущусь!

Он поднял свой жезл-керикион. Змеи на жезле ожили, вскинули точеные головки. Над Лерной поплыл шипящий зов — стая волн лизнула гальку берега. Медленно, с заметным усилием Гермий повел жезлом по кругу. Вне сомнений, бог боролся с могучим противодействием. Наконец он замкнул круг, с облегчением выдохнул — совсем как носильщик, дотащивший груз до порога дома — и ударил керикионом о кочку, на которой стоял.

По болоту прошла рябь — озноб по коже.

Трясина вскипела и поползла к Гермию — бог стягивал поверхность болота на себя. Нет, не трясина — сотни, тысячи змей спешили к повелителю. Ужи и гадюки, полозы, медянки и эйренисы — плавно обтекая Лукавого, они стремились ко входу в Аид. Лерну покрыл шевелящийся ковер. Перед ступенями начала вздыматься живая стена. Уподобясь стеблям тростника в многослойной циновке, змеи сплетались меж собой; нижние подпирали верхних, не давая им обрушиться. Темный перламутр чешуи ярче радуги переливался в лучах изумленного восхода.

Гермий снова взмахнул керикионом.

Змеиные тела охватила дрожь. Моргнули глаза, скрытые в чешуйках — черные, карие, зеленые, серые с желтыми искрами. Возникли новые кольца. Мелькнули жала, раздвоенные на конце. Сонм тварей превратился в картину. Коридоры, извивающиеся во тьме, могли посрамить гадюку. Они меняли направление, лгали каждым поворотом, но кудрявый юноша смеялся над их жалкими потугами. Дионис возвращался в мир живых, и царство мертвых было бессильно остановить его.

Там, где он шел, вспыхивал свет. Там, где он шел, стены зарастали плющом. Пятипалые листья дрожали, словно ладони Реи, Матери Богов, творившей новую реальность — правду крови и хмеля — вокруг своего убийцы, ставшего любимцем[115]. И свирель звучала там, где шел он — мальчик, юноша, мужчина. Косматый, Освободитель, Дваждырожденный, Благосоветчик, Плясун, Бурный, Владыка[116] — единый во множестве ипостасей, равный по силе любому из Олимпийцев.

— Что?

— Да, господин мой! — жрец кивал мелко-мелко, с завидным усердием. И статью, и повадкой служитель Гестии был роднёй воробью, клюющему зерно. — Я говорю чистую правду!

— Уступила свое место?

— Именно так, мой господин!

— На Олимпе? Сошла на землю по доброй воле?

— О да!

— Чтобы Дионис мог стать полноправным Олимпийцем?

— Мой господин все понял наилучшим образом!

Пелопс Проклятый, сын Тантала, владыка Элиды, Олимпии, Аркадии и многих иных, обильных зерном и шерстью областей, в задумчивости смотрел на жреца. Лицо Пелопса, и так багрово-синее, сделалось цвета грозовых сумерек над морем. Охрана без страха воспринимала метаморфозы хозяина. Охрана привыкла. Если тебя зовут Пелопс, вряд ли кто-то удивится, стань твои щеки лепестками фиалок[117].

— Это сказала тебе сама богиня?

— Великая Гестия позапрошлой ночью явилась мне, недостойному, во сне. Закрой рот, болван, возгласила она, и слушай. Отныне я покидаю Олимпийскую Дюжину, уступая место в собрании богов моему племяннику Дионису. Дабы избежать распрей в высоком семействе, я нисхожу на землю. Объяви мою волю всем, кто посетит храм: любой город, хранящий огонь в домашних очагах, должен явить мне свое гостеприимство…

— Хватит.

Пелопс взялся за бороду. Его бороде завидовали — кудрявой, завитой колечками. Матерый политик, зная толк и в договорах, и в предательствах, Пелопс не сомневался в словах жреца. Другое дело, что между слов, как поют аэды, пасутся самые жирные овцы. Дабы избежать распрей? Ха! Старшая дочь Крона и Реи спасла Олимп от битвы, способной пошатнуть гору. Вряд ли Аполлон с Артемидой, или Арей-шлемоносец уступили бы брату-самозванцу свое место за столом…

— Я возведу мудрой Гестии храм, — сказал сын Тантала. — В Писе.

«А может, в Тиринфе, — подумал он. — Или в Аргосе. Весной или летом. Все будет зависеть от того, что я увижу в Тиринфе. Если слухи правдивы…»

— Богиня отметит рвение моего господина!

— Радости моей нет предела…

Оставив бороду в покое, Пелопс почесал плечо. Белое, с желтым отливом — на фоне смуглого тела и темного лица оно выделялось ярким пятном. Сейчас отметину скрывала одежда. Плечо на легендарном пиру, когда Тантал проверял всеведенье богов, съела не Гестия, а ее сестра Деметра. Какая разница? Зазеваешься, эти Олимпийцы тебе все отъедят. А вот пришьют ли заново — еще вопрос. Когда твой отец в Аиде вечно мучается от голода и жажды, становишься болезненно чувствителен к вниманию богов.

— В дорогу!

Взобравшись на колесницу, Пелопс взял поводья. Пара гнедых коней мотала головами, застоявшись на месте. Там, где иной басилей пользовался услугами возницы, Пелопс обходился сам. Его искусство колесничего славилось от Эпира до Пилоса. Когда у соперников на опасном повороте вылетает чека из колеса — тут, знаете ли, трижды почешешь в затылке, прежде чем оспаривать у Проклятого его славу.

— За мной!

Полусотня охраны — головорезы, вооруженные до зубов — зашагали следом. Пелопс никуда не торопился. Он ехал в гости к родичу, ехал с миром — останавливаясь в каждой деревушке, устраивая долгие привалы, развлекаясь с пастушками, милыми и уступчивыми. Весть о его приезде давно обогнала Пелопсову упряжку, прочно обосновавшись в Арголиде. Этого Пелопс и добивался. Друзья должны подготовиться, враги должны помучиться от нетерпения. А сплетни должны перебродить и отстояться, как хорошее вино. Пелопс пригубит их на месте, оглядевшись по сторонам, и суть дела станет ясной, как весенний день.

Всякий путь имеет конец. Сегодня он увидит Тиринф.

«Аргос — позже, — размышлял он, правя лошадьми. Хруст камней под копытами, похожий на хруст костей в пасти волка, аккомпанировал мыслям Пелопса. — Для начала я посажу сына в Микенах. Фиеста? Нет, лучше Атрея. Фиест сильнее, зато Атрей более жесток. Оба еще дети, им понадобится мудрый советник. Фиесту я со временем дам Аргос. А Тиринф сохраню на закуску. Персеиды? — пусть живут. Как-никак родня. Без Убийцы Горгоны они не страшны. Вот старшего — хромого Алкея — я и приглашу в советники к Фиесту. Калека — лучшая опора троносу. Народ не примет калеку, как правителя…»

Болота Лерны остались по правую руку. Начались холмы — голые, измочаленные зимним ветром. Коней до груди забрызгало грязью. Вполголоса бранились воины, устав от тяжести лат. Погода портилась, с залива наползали тучи. То и дело срывался дождь — мелкий, как чаяния раба.

«Питфея посажу в Гиперии. Трезена — в Антии. Эти ладят, им не будет тесно. Алкафой пусть строится. Где-нибудь в Мегариде, у Киферонского хребта. Хорошо, что у меня много сыновей! Даже сцепись они — все не поубиваются. Останется на развод…»

— Господин!

— Что?

— Смотрите!

Недовольный тем, что его размышления прервали, Пелопс поднял голову. Вгляделся, щурясь. На холме, за которым начиналась область Тиринфа, стоял какой-то мальчишка. Плотный, крепенький бычок. Любопытствует. И стоило кричать? Уже готовый дать взбучку крикуну, Пелопс крепче взялся за поводья.

— Это ваш внук, — подсказали из охраны. — Осенью я был в Тиринфе. Это сын Алкея и Лисидики. Небось, встречать деда выбежал…

— Внук? — усмехнулся Пелопс. — Хороший внук, любящий.

И помахал мальчику рукой.

Словно только и дожидаясь этого жеста, на гребень холма выбрался еще один человек. Встал рядом с мальчишкой, обнял за плечи. Наголо, до блеска бритая голова сразу приковала к себе внимание Пелопса. Льняной хитон на голое тело, сандалии из бычьей кожи. На поясе — кривой меч в ножнах из дуба. Человек на холме тоже казался вырезанным из твердого дерева: мелкий, жилистый, сухой до звона. Ходячий доспех, обтянутый дубленой кожей. Меч на боку изогнулся скорпионьим жалом, и сам человек походил на хищное насекомое, завидевшее добычу. С равным успехом ему можно было дать и сорок, и шестьдесят лет.

«Ха-ай, — разнеслось над округой, — гроза над морем…»

— Персей, — шепнули в охране. — Боги! Сам Персей…

И пошло, покатилось от головореза к головорезу:

— Убийца Горгоны!

— Сын Златого Дождя!

— Персей…

— Он не боится!

— Он один, и не боится…

— Глупцы! — бросил Пелопс, и шум смолк. — Когда он боялся за себя? Он не боится даже за жизнь внука. Да, это и мой внук. Но часто ли родство останавливало меч? Рискни мы — нам не успеть и пальцем коснуться мальчика… Он это знает. Он хочет, чтобы узнали все.

Проклятый обернулся к охране:

— Мы едем в гости. К моему любимому родичу, великому Персею. В гости, и только в гости. Все поняли? А кто забудет, того я скормлю псам!

Ворота трещали под ударами тарана. Со стен аргосского акрополя в осаждающих летели камни и дротики. Но тиринфские щитоносцы знали свое дело. Выстроившись в осадную «черепаху», они накрыли таранную команду панцирем, способным выдержать удар Зевсовой молнии. Щиты по бокам, щиты сверху и спереди. Из «пасти» рукотворного монстра в ворота бил окованный медью фаллос-гигант — размеренно и неотвратимо.

Так насильник-сатир терзает нимфу.

— Смола!

Черепаха попятилась. Двое или трое замешкались — и тут же с истошными воплями покатились по щебню: черные, дымящиеся головни. Люди корчились в пыли, похожие на раздавленных червей. Только черви корчатся молча. Черепаха вновь качнулась вперед, накрыв обваренных. В новый удар чудовище вложило всю свою ярость. Грохот, скрежет — ворота рухнули, придавив защитников. Черепаха мигом ощетинилась жалами копий, превратившись в ежа. По створкам ворот, давя в кровавую кашу бедняг, прижатых к земле, загремели тяжкие, подбитые гвоздями эмбаты[118] тиринфян.

За воротами их ждал строй аргивян, наглухо перекрыв узкий коридор. Горели ненавистью взоры в прорезях шлемов. Горела на солнце острая бронза, предвкушая кровь жертв. Горела кровь в жилах — злой, беспощадный пожар. Гвардия избранных — лучшие бойцы ванакта, соль войны — согласны были умереть, если их тела закроют дорогу захватчикам.

Тиринфяне перешли на бег, набирая разгон.

Миг — и волна с оглушительным лязгом врезалась в берег. Треск ломающихся копий; хрип тех, кому не повезло. Аргивяне устояли. Враги замерли: щиты в щиты, глаза в глаза. В дело пошли мечи — другое оружие утратило смысл. Ни отступить, ни замахнуться для броска, ни зайти сбоку… Надо держать строй. Держать — и рубить, жалить, язвить острием и лезвием, надеясь добраться до плоти незванного гостя раньше, чем гость доберется до твоей.

К тиринфянам уже спешила подмога, вливаясь в акрополь. Так поздней осенью ручьи вливаются в пересохшее русло Инаха. Аргивяне стояли насмерть, не отступая ни на шаг. В пятнадцать рядов, сменяя павших в мгновение ока. К ним из дворца тоже мчалось подкрепление.

С галерей хлынул дождь стрел.

Небо отпрянуло, когда над тиринфским строем вознеслась Ника — крылатая богиня победы. Сегодня победа изменила своему обычному облику. Не женщина на колеснице, но пеший воин с кривым мечом в руке. В стрелах утонул бы сам Арей-Губитель, сойди он с Олимпа для битвы. Но воин, презирая жалкие потуги лучников, мчался вперед — туда, где пировала бронза, с хрустом перемалывая жизнь. Плечи и головы — булыжники мостовой. Ноги воина едва касались их — бог или смертный, он несся по воздуху. Дуновение ветра — и вот лица под бегуном уже обращены в другую сторону. Углядев впереди просвет, воин с легкостью барса прыгнул в самую гущу аргивян.

— Безумец! — воскликнул кто-то.

Вопль, исторгнутый десятком глоток, был ему ответом. В глубине аргосского строя ударил багряный фонтан. За спинами первых рядов вспыхнула резня, но обернуться аргивяне не имели права. Задние ряды справятся без нас. Не может один человек…

— Боги! Смилуйтесь…

Среди защитников, разрушая надежды, пировал Танат-Железносердый. Кровавый водоворот стремительно расширялся. Он всасывал живых и извергал наружу мертвецов. Мостовая сделалась скользкой. Искромсанные тела громоздились друг на друга. Доспех, шлем — медь тщетно старалась задержать беспощадный серп. Сандалии топтали требуху, выпавшую из вспоротых животов. Вторые рты распахивались на глотках, захлебываясь хриплым бульканьем. Кому повезло, тот бежал. Тех же, кто оказался зажат между тиринфянами и губительным посланцем из недр Аида, судьба лишила путей к бегству. Они ложились к ногам истребителя, радуясь, если умирали сразу, без мучений.

— Персей! — запоздало крикнули среди тиринфян.

— Персей! — подхватило эхо.

Имя Убийцы Горгоны взвилось победным кличем. Опрокинув строй аргивян, захватчики устремились вперед. Упавших добивали на ходу. «Персей!» — акрополь трясся от ужаса. Однако самого Персея в коридоре, ведущем ко дворцу, уже не было.