В двадцати милях от побережья штата Мэн друг на дружку смотрят острова Форт-Найлз и Корн-Хейвен. Они похожи на двух стариков, пытающихся переглядеть друг друга, и каждый уверен, что другой без него пропадет. Рядом с этими островами ничего нет. Они находятся посреди пустоты. Скалистые, по форме напоминающие огромные картофелины, они образуют маленький архипелаг. Обнаружить на карте эти острова все равно что совершить «открытие» – обнаружить города-близнецы посреди прерии, поселки-близнецы в пустыне, две совершенно одинаковые юрты в тундре. Изолированные от всего мира, острова Форт-Найлз и Корн-Хейвен разделены между собой лишь узкой полоской с бурным течением – это водное пространство именуется проливом Уорти. Пролив Уорти, имеющий ширину около мили, местами настолько мелок, что если вы соображаете, что делаете (если вы на самом деле соображаете, что делаете), то вы, пожалуй, хорошенько подумаете, прежде чем решитесь переплыть этот пролив даже на каноэ.

C точки зрения географии острова Форт-Найлз и Корн-Хейвен так поразительно похожи, что невольно думаешь: их создатель был или великим глупцом, или великим юмористом. Один остров представляет собой почти точную копию другого. Острова – последние вершины некоего древнего, погрузившегося в океан горного хребта – это слой одного и того же высококачественного гранита, залежи которого открываются в зарослях роскошных елей. Протяженность каждого из островов примерно четыре мили в длину и две – в ширину. Оба имеют по несколько небольших заливов и маленьких пресноводных озер, а также россыпь скалистых бухточек, один песчаный пляж, один высокий холм и одну глубокую гавань, которая спрятана на дальнем (от материка) берегу, словно мешок с золотом.

На том и на другом острове есть церковь и школа. Поблизости от гавани проходит главная улица с горсткой общественных заведений – почтой, бакалейной лавкой и ресторанчиком. Ни на том, ни на другом острове нет шоссейных дорог. Дома на островах очень похожи друг на друга, а в гавани стоят почти одинаковые лодки. Оба острова находятся в зоне довольно забавного климата. Зимой здесь теплее, а летом прохладнее, чем в любом из городов на побережье материка. Довольно часто острова окутывает густой призрачный туман. На обоих островах можно встретить одни и те же разновидности папоротников, орхидей, грибов и шиповника. И наконец, на этих островах живут одни и те же виды птиц, лягушек, крыс, лис, змей и людей.

Первые следы обитания человека на островах Форт-Найлз и Корн-Хейвен оставили индейцы племени пенобскот. Они обнаружили здесь потрясающие запасы яиц морских птиц. В некоторых бухточках до сих пор можно найти древние каменные орудия этих первопоселенцев. В такой дали, посреди моря, пенобскоты задержались ненадолго. Острова служили им временными базами для рыболовства, а в семнадцатом веке удобство островов с этой точки зрения по достоинству оценили французы.

Первыми постоянными обитателями Форт-Найлза и Корн-Хейвена стали двое братьев-голландцев – Андреас и Уолтер ван Хейвель. В тысяча семьсот втором году они привезли на острова своих жен и детей и заявили о правах на эти земли – мужчины по острову на семью. Свои поселения они назвали «Вифлеемом» и «Ханааном». Фундамент дома Уолтера ван Хейвеля сохранился до сих пор – груда камней, поросших мхом, посреди луга на острове, некогда носившем название «Ханаан». На самом деле, именно на этом месте Уолтер погиб от руки своего брата ровно через год после того, как они поселились на островах. В тот день Андреас убил и детей своего брата, а его жену увез на остров Вифлеем, чтобы она жила с его семьей. Говорят, Андреас был в полном отчаянии из-за того, что его жена не слишком быстро рожала ему детей. А ему хотелось иметь потомство побольше, вот он и взял себе единственную женщину на много миль в округе. Несколько месяцев спустя Андреас ван Хейвель сломал ногу, занимаясь постройкой амбара, и умер от заражения крови. Женщин и детей в скором времени после этого спас проходящий неподалеку от острова британский патрульный корабль. Британцы отвезли их в форт Пемаквид.[1] Обе женщины в то время были беременны. Одна родила здорового сына и назвала его Найлзом. Ребенок второй женщины умер при родах, но жизнь матери спас Тадеус Корн, английский врач. Как-то уж так получилось, что эти события дали новые названия островам – Форт-Найлз и Корн-Хейвен. Но на этих чудесных островах никто не селился еще пятьдесят лет.

А потом нагрянули шотландцы и ирландцы и задержались здесь. Некий Арчибальд Бойд с женой, сестрами и мужьями сестер в тысяча семьсот пятьдесят восьмом году поселился на острове Корн-Хейвен. На протяжении следующего десятка лет к ним присоединились Коббсы, Поммерои и Стрэченсы. Дункан Уишнелл со своим семейством в тысяча семьсот шестьдесят первом году основал на острове Форт-Найлз овечью ферму, и вскоре у него появились соседи по фамилии Дальглиш, Томас, Адамс, Лайфорд, Кардоуэй и О’Доннел, а также кое-кто из Коббсов, перебравшихся сюда с Корн-Хейвена. Девушки с одного острова стали выходить замуж за парней с другого. Фамилии начали переплывать с Форт-Найлза на Корн-Хейвен и обратно, словно поплавки, сорвавшиеся с якорей. К середине восемнадцатого века появились и новые фамилии вместе с новыми поселенцами – Френд, Кэшн, Йейл и Корден.

У этих людей были общие предки. К тому же численность населения островов была невелика, и совсем неудивительно, что со временем островитяне начали все больше и больше походить друг на друга внешне. Близкородственные браки считались преступлением. И все же Форт-Найлзу и Корн-Хейвену каким-то образом удалось избежать участи острова Малага, где жители настолько перемешались между собой, что в конце концов пришлось вмешаться государству и всех с острова эвакуировать. Но как бы то ни было, родовые линии на Корн-Хейвене и Форт-Найлзе стали очень непрочными. Со временем у жителей обоих островов развилось типичное телосложение (средний рост, мускулистость, широкие плечи) и внешность (бледная кожа, темные брови, маленький подбородок). Через несколько поколений можно было сказать, что каждый мужчина смахивает на своего соседа, а в каждой женщине с первого взгляда можно было признать ее предков.

Все они были рыбаками и фермерами, пресвитерианцами и конгрегационалистами, в политике – консерваторами. Во времена Революционной войны[2] все стали патриотами колоний, а во времена войны Гражданской посылали парней в синих шерстяных мундирах воевать за Союз в далекую Виргинию. Островитяне не любили, чтобы ими кто-то управлял. Они терпеть не могли платить налоги. Они не доверяли разным экспертам, их не интересовало ни мнение, ни внешность незнакомцев. За годы оба острова по разным причинам и обстоятельствам включались в состав ряда материковых округов. Эти политические слияния ни разу не заканчивались добром. В итоге всегда получалось хуже для островитян, к тысяча девятисотому году Корн-Хейвену и Форт-Найлзу позволили образовать независимый, самоуправляемый район. Объединившись, они образовали крошечный округ Скиллет. Но и это территориальное формирование продержалось недолго. В конце концов, острова разделились. Похоже, на том и на другом острове люди чувствовали себя спокойнее, безопаснее и независимее в гордом одиночестве.

Население островов продолжало расти. К концу девятнадцатого века произошла насильственная экспансия, сопряженная с началом разработок залежей гранита. Молодой промышленник из Нью-Гемпшира, доктор Жюль Эллис, развернул на обоих островах деятельность своей компании «Эллис-гранит» и вскоре сколотил состояние на добыче и продаже полированного черного камня.

В тысяча восемьсот восемьдесят девятом году население Корн-Хейвена достигло рекордной цифры – шестьсот восемнадцать человек. В это число входили шведские иммигранты, нанятые компанией «Эллис-гранит» для тяжелой поденной работы. Часть гранита на Корн-Хейвене была такой грубой и шершавой, что годилась только на изготовление надгробных камней, и с этой работой легко справлялись простые рабочие вроде шведов. В том же году на Форт-Найлзе насчитывалось шестьсот двадцать семь душ, включая иммигрантов из Италии, нанятых в качестве искусных каменотесов. На Форт-Найлзе имелись залежи высококачественного гранита, годящегося для изготовления склепов, а такой гранит обрабатывать умели только итальянцы. Работы на гранитном производстве для местных жителей почти не было. Компания «Эллис-гранит» предпочитала нанимать иммигрантов. Им и платить можно было поменьше, и управлять ими было легче. Приезжие рабочие и коренные островитяне общались мало. И все же на Корн-Хейвене несколько местных рыбаков женились на шведках, и население этого острова пополнилось блондинами. А на Форт-Найлзе так и преобладали темноволосые люди с большой примесью шотландской крови. Никто из жительниц Форт-Найлза не выходил замуж за итальянцев. Это считалось неприемлемым.

Шли годы. Рыбу стали ловить иначе. С крючков перешли на сети, с трески на хека. Лодки стали больше. Фермы захирели. На Корн-Хейвене возвели здание муниципалитета. На Форт-Найлзе через речку Мердер-Крик перебросили мост. В тысяча восемьсот девяносто пятом году по дну моря проложили кабель, и на островах появились телефоны, а к тысяча девятьсот пятнадцатому в некоторых домах уже было электричество. Гранитное производство сократилось, а потом и вовсе остановилось в связи с применением бетона. Население уменьшилось так же быстро, как до того выросло. Молодежь покидала острова в поисках работы в больших городах, на крупных заводах. При переписи населения начали исчезать старинные фамилии. Последний из Бойдов умер на Корн-Хейвене в тысяча девятьсот четвертом. После тысяча девятьсот десятого на Форт-Найлзе не осталось ни одного О’Доннела. В двадцатом веке с каждым десятком лет фамилий на обоих островах становилось все меньше и меньше. Некогда эти острова были малонаселенными и снова стали такими.

Что было необходимо обоим островам (необходимо всегда) – так это приток свежей крови и ее циркуляция между Корн-Хейвеном и Форт-Найлзом. Обитатели этих островов жили в такой дали от остальных сограждан, они были близки по темпераменту, по родословной, имели общую историю и, по идее, должны были бы стать добрыми соседями. Они нуждались друг в друге. Им следовало друг другу помогать. Они должны были бы делиться тем, что имеют, и тем, что их огорчает. Любое сотрудничество было бы на пользу и тем, и другим. И возможно, из них все-таки получились бы хорошие соседи. Возможно, их судьба сложилась бы иначе, и между ними не было бы ссор. Правду сказать, первые лет двести между островитянами царил мир. Наверное, если бы обитатели Корн-Хейвена и Форт-Найлза оставались простыми фермерами и рыбаками, из них получились бы превосходные соседи. Но как все могло бы сложиться, нам угадать не дано, потому что со временем они стали ловцами омаров. Вот тут-то и пришел конец добрососедским отношениям.

Омары не признают границ и, ясное дело, их охотникам тоже приходится границ не признавать. Ловцы омаров ищут их везде, куда ни занесет этих морских раков, то есть охотятся за своей добычей по всему морскому мелководью и вдоль побережья. Это значит, что идет постоянная конкуренция за районы лова. Ловцы омаров мешают друг другу, они спутывают веревки, к которым привязаны чужие ловушки, они шпионят за чужими лодками, воруют друг у друга полезные сведения, сражаются за каждый кубический ярд моря. Каждый омар, пойманный одним ловцом, – это тот омар, которого другой ловец упустил. Ловля омаров – суровое и грубое дело для суровых и грубых людей. Но все мы люди, и каждого из нас творит то, чем он занимается. Молочное животноводство делает людей уравновешенными, надежными и сдержанными. Охота на оленей делает людей молчаливыми, развивает быстроту реакции и чувствительность. Ловля омаров делает людей подозрительными, хитрыми и жестокими.

Первая омаровая война между Форт-Найлзом и Корн-Хейвеном разразилась в тысяча девятьсот втором году. Другие острова, расположенные в заливах вдоль побережья штата Мэн, тоже воевали из-за омаров, но все эти войны происходили позже. В тысяча девятьсот втором году ловля омаров еще не достигла промышленных масштабов; омар в то время еще не был редким деликатесом. В тысяча девятьсот втором году омаров было как грязи, они не стоили ни гроша и вызывали у людей только раздражение. После сильных штормов сотни и тысячи этих морских раков выбрасывало на берег, и приходилось собирать их вилами и увозить на тачках. Был принят закон, воспрещавший богатым хозяевам кормить своих слуг омарами чаще трех раз в неделю. В то время ловлей омаров островитяне занимались исключительно для получения дополнительного дохода плюс к тому, что им давало фермерство и морское рыболовство. На ту пору жители Корн-Хейвена и Форт-Найлза промышляли омаров всего-то лет тридцать, а на ловлю отправлялись в сюртуках и галстуках. Словом, дело это было новое, поэтому даже удивительно, что кто-то сумел так вложиться в промысел омаров, чтобы начать из-за него войну. Однако именно это и произошло в тысяча девятьсот втором году.

Первая омаровая война между Форт-Найлзом и Корн-Хейвеном началась со знаменитого необдуманного письма, написанного мистером Валентином Адамсом. К тысяча девятьсот второму году Адамсы жили на обоих островах; Валентин Адамс был с острова Форт-Найлз. Его знали как человека довольно неглупого, но жутко упрямого, и, возможно, он был самую малость не в своем уме. Письмо, о котором идет речь, Валентин Адамс написал весной тысяча девятьсот второго года. Оно было адресовано в Бостон, председателю второй международной конференции по рыболовству – весьма престижного мероприятия, на которое Адамса не пригласили. Аккуратно переписанные копии этого письма он разослал в несколько главных газет, посвященных рыбной ловле и выходивших на Восточном побережье. Также он отправил копию письма почтовым катером на остров Корн-Хейвен.

Валентин написал:

Весной тысяча девятьсот третьего года Валентин Адамс написал письмо на третью международную конференцию по рыболовству, которая снова проводилась в Бостоне. На эту конференцию, еще более многочисленную, чем годом раньше, прибыли важные люди из канадских провинций, а также из Шотландии, Норвегии и Уэльса. Адамса опять не пригласили. Да и с какой стати его было приглашать? Что делать простому рыбаку вроде него на таком представительном форуме? На конференцию съезжались эксперты и законодатели, и там было не место для рассмотрения местных заварушек. С какой бы стати туда пригласили Валентина Адамса, когда там собрались важные шишки из Уэльса и Канады, а также все преуспевающие оптовые рыботорговцы из Массачусетса, а также все знаменитые сотрудники рыбоохранной службы? Но, как бы то ни было, Валентин Адамс написал:

Не прошло и месяца, как единственный причал в гавани на острове Корн-Хейвен сгорел. Некоторые из добытчиков омаров с Корн-Хейвена заподозрили Валентина Адамса в поджоге, а сам он не особенно старался снять с себя таковые подозрения, поскольку присутствовал при пожаре на Корн-Хейвене. На рассвете его видели стоящим в лодке, выкрашенной в гороховый цвет, у самого берега. Он размахивал кулаком и кричал: «Португальские шлюхи! Поглядите, поглядите на нищих католиков!» В это самое время добытчики омаров с Корн-Хейвен (которые были португальцами и католиками не более, чем сам Валентин Адамс) пытались спасти от огня свои лодки. Буквально через несколько дней после этого Адамс был найден в бухточке Файнменз. Его труп лежал на дне, и к его ногам было привязано по пятидесятифунтовому мешку с каменной солью. Труп обнаружил сборщик моллюсков.

Агент из охотничье-рыболовного ведомства признал утопление самоубийством. Что ж, это было довольно справедливо. В каком-то смысле, смерть Адамса стала самоубийством. Поджог единственного причала на соседнем острове – разве можно представить что-либо более самоубийственное? Это все понимали. И ни один из здравомыслящих обитателей острова Форт-Найлз не стал винить рыбаков с острова Корн-Хейвен за ответный шаг, каким бы жестоким он ни был. Однако без проблем не обошлось. У Адамса осталась вдова, и вдова эта (вот ведь незадача!) была на сносях. Если бы она осталась на Форт-Найлзе, для ее соседей это было бы большое неудобство, ведь им пришлось бы ее поддерживать. И как выяснилось, намерения вдовы были именно таковы. Она должна была камнем повиснуть на шее маленькой общины, состоящей из семей, в поте лица добывающих свой хлеб и едва сводящих концы с концами. Островитян такая перспектива испугала, и смерть Адамса породила ропот. Мало того, утопить человека, привязав к его ногам мешки с той самой солью, которой он присыпал подгнившую наживку, – это было более чем оскорбительно. На это следовало ответить.

Поразмыслив некоторое время, мужчины с острова Форт-Найлз как-то ночью подошли на веслах к острову Корн-Хейвен и слегка прошлись смолой по сиденьям во всех шлюпках, стоявших на якоре в бухте. Это была просто грубая шутка – ради смеха. Но потом они срезали все буйки, какие только им попались, а буйками этими были обозначены омаровые ловушки на рыболовной территории Корн-Хейвена. В результате веревки, ведущие к ловушкам, легли на дно и пропали на веки вечные вместе с ловушками. Тем самым был полностью изничтожен омаровый промысел – какой уж он там был в тысяча девятьсот третьем году! – на весь сезон лова.

Справедливо? Справедливо.

После этого неделю было тихо. А потом один известный человек с острова Форт-Найлз, Джозеф Кардоуэй, был пойман около бара на материке десятком ловцов омаров с острова Корн-Хейвен. Они поколотили его длинными баграми с дубовыми рукоятками. Когда Кардоуэй пришел в себя после побоев, у него было оторвано левое ухо, он ослеп на левый глаз, а большой палец на расплющенной левой руке болтался, как украшение. Нападение на Кардоуэя возмутило всех обитателей Форт-Найлза. Ведь Кардоуэй даже не был рыбаком. На Форт-Найлзе у него была небольшая мельница, а еще он был резчиком льда. Он не имел никакого отношения к промыслу омаров, но из-за этого стал калекой. И тут омаровая война разразилась в полную мощь.

Рыбаки с островов Форт-Найлз и Корн-Хейвен сражались десять лет. С тысяча девятьсот третьего по тысяча девятьсот тринадцатый. Не все время, конечно. Даже тогда омаровые войны не велись постоянно. Эти войны представляют собой тягомотные споры за территорию, периодически перемежающиеся атаками и отступлениями. Однако во время омаровой войны всегда имеет место напряженность, всегда есть опасность, что другой ловец омаров срежет твои снасти. Людей настолько поглотила борьба за выживание, что они в итоге лишились средств к существованию. Они столько времени тратили на сражения, слежку и ссоры, что у них почти не оставалось времени на рыбалку.

Как и при любом конфликте, некоторые участники этой омаровой войны втянулись в нее сильнее других. На Форт-Найлзе за территорию лова жарче других бились мужчины из семейства Поммероев и, вследствие этого, порядком пострадали. Они разорились. На Корн-Хейвене порядком пострадали члены семейства Берденов. Они напрочь забросили работу, чтобы постоянно строить козни соседям – в частности, семейству Поммероев с Форт-Найлза. Почти до гроша разорились Коббсы с обоих островов. Генри Даглишу так осточертела эта война, что он велел своим домашним собрать пожитки и перебрался с Корн-Хейвена на Лонг-Айленд и стал там констеблем. Все, кому довелось в эту пору родиться на Форт-Найлзе и Корн-Хейвене, выросли в бедности. Все родившиеся в эту пору Поммерои, Бердены и Коббы выросли в полной нищете. И в ненависти. Они попросту голодали.

Что же касается вдовы убиенного Валентина Адамса, то она в тысяча девятьсот четвертом году разрешилась от бремени мальчиками-двойняшками. Мальчишка, которого она назвала Ангусом, вырос долговязым хулиганом, а его брат Саймон был толстым и безобидным малым. Вдова Адамс умом не блистала – под стать своему покойному муженьку. Она терпеть не могла, когда в ее присутствии произносили слово «Корн-Хейвен». Услышав это слово, она начинала верещать так, словно ее убивали. Желание мести переполняло ее, злоба старила ее. Она то и дело подначивала соседей, чтобы они делали всякие пакости рыбакам, обитавшим по другую сторону пролива Уорти. Она распаляла гнев и мстительность соседей, стоило им только немного расслабиться. Отчасти из-за ее злобствований, отчасти из-за неизбежного течения конфликта, к тому времени, когда омаровая война, начатая их отцом, окончательно затихла, двойняшкам исполнилось по десять лет.

На обоих островах нашелся только один рыбак, который не принимал никакого участия в этих событиях. Этого рыбака с острова Форт-Найлз звали Эббетт Томас. После поджога причала на Корн-Хейвене Томас тихо и спокойно вытащил со дна моря все свои омаровые ловушки. Он очистил горшки и вместе с прочими снастями убрал на чердак. Он вытянул из моря свою лодку, выскреб ее хорошенько и уложил на берегу, накрыв парусиной. Прежде никаких омаровых войн не было, поэтому остается только гадать, каким образом он сумел предвидеть, какой кошмарный оборот примут события, но он был наделен недюжинной интуицией. По всей видимости, Эббетт Томас догадался (так же, как рыбаки предугадывают дурную погоду), что мудрее отсидеться и переждать бурю.

Надежно спрятав свои омаровые снасти, Эббетт Томас поднялся на единственный высокий холм на острове Форт-Найлз, вошел в контору компании «Эллис-гранит» и спросил, нет ли какой работы. Дело это было неслыханное – чтобы местный житель пошел наниматься на работу в каменоломни. А Эббетту удалось уговорить самого доктора Жюля Эллиса, основателя и владельца компании, взять его на работу. Эббетт Томас стал бригадиром в упаковочном цеху, где надзирал за изготовлением деревянных ящиков и коробок, в которых вывозили с острова обработанный гранит. Он был рыбаком, и все его предки были рыбаками, и всем его потомкам суждено было стать рыбаками, но Эббетт Томас не спускал свою омаровую лодку на воду целых десять лет. Недюжинная интуиция позволила ему пережить омаровую войну без особых тягот и тех страданий, которые разорили большинство его соседей. Он держался сам по себе и свою семью держал подальше от любых заварушек.

Эббетт Томас был необычным человеком для своего места и времени. Образования он не получил, но был сообразителен и по-своему умен. Доктор Жюль Эллис обратил внимание на его смекалку и решил, что это просто стыд и позор – чтобы такой умный человек торчал на маленьком никчемном острове и гробил свою жизнь, занимаясь рыбалкой. Доктор Эллис часто думал о том, что в других обстоятельствах Эббетт Томас мог бы стать крепким бизнесменом, а может быть, даже профессором. Но другие обстоятельства Эббетту Томасу не были даны, поэтому он прозябал на Форт-Найлзе и добился немногого, кроме того как был хорошим рыбаком и имел скромный, но стабильный доход, и всегда держался в стороне от соседских распрей. Он женился на своей троюродной сестре, невероятно практичной женщине по имени Пейшенс Берден, и у них родилось двое сыновей – Стэнли и Лен.

Эббетт Томас прожил хорошую жизнь, но недолгую. В возрасте пятидесяти лет он скончался от апоплексического удара, не дожив до свадьбы своего первенца Стэнли. Но обиднее всего то, что он не дожил до рождения свой внучки, девочки по имени Рут, которую жена Стэнли родила в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году. Ужасно жаль, потому что Эббетт Томас был бы в полном восторге от Рут. Вряд ли бы он хорошо понимал свою внучку, но за ее жизнью наблюдал бы, скорей всего, с любопытством.

Появление на свет Рут Томас было не самым легким. Она родилась на той неделе, когда бушевали жуткие ураганы. Вернее говоря, в последнюю неделю мая тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года урагана уже не было, но море еще не успокоилось, и волны жестоко хлестали по берегам острова Форт-Найлз. Жена Стэна Томаса, Мэри, рожала в самый разгар бури, и роды были тяжелые. Первые роды у довольно хрупкой женщины, а ребенок словно не желал рождаться. По идее, Мэри Томас следовало бы переправить на материк и препоручить заботам врача, но в такую жуткую погоду вести куда-то роженицу было немыслимо. На острове не было не только врача, там даже медсестры не было. Никто не оказывал медицинской помощи роженицам. Так что Мэри была предоставлена сама себе.

Она плакала и кричала, а соседки, действующие в роли команды акушерок-любительниц, осыпали ее утешениями и советами и покидали исключительно для того, чтобы распространить вести по острову. Дело выглядело паршиво. Самые старые, умудренные опытом женщины почти сразу решили, что жена Стэна не выкарабкается. Мэри Томас не была островитянкой, и в ее силы не слишком верили. Ее и в лучшие-то времена считали неженкой, плаксой и тихоней. Так что местные женщины почти не сомневались, что она просто помрет от боли у них на глазах. И все же они суетились и спорили между собой: чем лучше попотчевать роженицу, как ее лучше уложить. Иногда кто-то из них ненадолго забегал домой за чистыми полотенцами или льдом для Мэри, успевая доложить мужу, что дела в доме Томасов самые что ни на есть печальные.

Сенатор Саймон Адамс, услыхав об этом, решил приготовить свою знаменитую перченую куриную похлебку, каковую считал великолепным снадобьем для женщины в таком тяжелом положении. Сенатор Саймон был пожилым холостяком и жил в одном доме со своим братом Ангусом, который также был пожилым холостяком. Оба они были сыновьями Валентина Адамса. Ангус был самым суровым и воинственным добытчиком омаров. Сенатор Саймон вообще омаров не ловил. Море его пугало, он не решался сесть в лодку. Ближе всего к морю Саймон оказался однажды, не дойдя одного шага до полосы прибоя на Гэвин-Бич. Когда он был подростком, один местный хулиган попробовал затащить его на причал, так Саймон ему всю физиономию исцарапал – почти живого места не осталось, да еще руку чуть не сломал. Он колошматил этого хулигана, пока тот не лишился чувств. Словом, воду Сенатор Саймон совсем не любил.

Между тем руки у него были золотые, и деньги он зарабатывал починкой мебели, омаровых ловушек, а также тем, что подправлял чужие лодки (на берегу, разумеется). Его считали чудаком. В свободное время он читал книги и изучал карты, которые заказывал по почте. Он много чего знал о большом мире, хотя ни разу в жизни не выезжал за пределы острова Форт-Найлз. За свои обширные познания он и заработал прозвище Сенатор, и прозвище это было шутливым лишь отчасти. Саймон Адамс был странным человеком, но при этом относились к нему уважительно.

Сенатор был уверен в том, что густая перченая куриная похлебка вылечит любую хворь и будет полезна даже при родах, вот он и наварил большую кастрюлю своего снадобья для Мэри Томас. Этой женщиной он искренне восхищался и переживал за нее. Вечером двадцать восьмого мая тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года он принес кастрюлю с теплой похлебкой в дом Томасов. Соседские женщины его впустили и сообщили, что дитя уже родилось. Они заверили Саймона в том, что все в порядке. Ребенок родился крепким, а мать непременно поправится. Пожалуй, она даже может отведать этой куриной похлебки.

Сенатор Саймон Адамс заглянул в колыбельку и увидел ее – крошку Рут Томас. Малышка была необычайно хорошенькая – с черными густыми волосенками и пытливым выражением личика. Сенатор Саймон Адамс сразу обратил внимание на то, что она не красно-лиловая, какими бывает большинство новорожденных. Она не была похожа на ощипанного вареного кролика. Кожа у нее была гладкая, оливкового цвета, а взгляд необычайно серьезный для такой крошки.

– О, какая милашка, – проговорил Сенатор Саймон Адамс, и женщины позволили ему взять Рут Томас на руки.

Держа новорожденную девочку, он выглядел таким великаном, что женщины рассмеялись. Великан-холостяк с крошечной малышкой на руках. А Рут, лежа на руках у Саймона, словно бы вздохнула, вытянула трубочкой маленькие губки и беззаботно моргнула. Сенатор Саймон ощутил прилив почти дедовской гордости. Он поцокал языком и сделал «козу», чтобы рассмешить девочку.

– Ох, ну какая же милашка, – сказал он снова, и женщины снова рассмеялись. – Ну просто персик, – добавил Саймон.

Рут Томас была чудесной малышкой, а когда подросла, стала очень красивой девочкой. Темные брови, широкие плечи, великолепная осанка. Она с детства держала спину прямо, будто к ней была привязана доска. Еще совсем маленькой она вела себя как взрослая. Первым ее словом было решительное «нет», а первой фразой – «спасибо, не надо». Игрушки ее не слишком интересовали. Ей нравилось сидеть на коленях у отца и читать вместе с ним газеты. Ей нравилось общество взрослых. Она могла тихо сидеть рядом часами, и никто ее не замечал. В плане подслушивания она была специалисткой мирового класса. Когда ее родители отправлялись в гости к соседям, Рут забиралась под кухонный стол и сидела там тихо, как мышка, прислушиваясь к каждому слову. Чаще всего в детстве она слышала от взрослых: «Ой, Рут, а мы даже не знали, что ты здесь!»

Прошло девять лет.

Когда Рут Томас подросла, ее отправили в частную школу для девочек, расположенную в далеком штате Делавер. Училась она хорошо, но не блестяще, как того можно было ожидать – при ее-то уме. Она вкладывала в учебу ровно столько труда, сколько было нужно для получения приличных отметок, но ни на йоту больше. Она не хотела, чтобы ее посылали в эту школу, хотя для нее так было лучше. В то время, в тысяча девятьсот семидесятых, на острове Форт-Найлз дети ходили в школу только до тех пор, пока им не исполнялось тринадцать лет. Для большинства мальчиков (то есть будущих добытчиков омаров) этого было более чем достаточно. А для других – для девочек и более или менее способных мальчиков – нужно было что-то предпринимать. Как правило, их отправляли на материк, к какой-нибудь родне в Рокленд, и там они ходили в государственную среднюю школу. На остров они приезжали только на долгие каникулы или летом. Отцы навещали их в Рокленде, отвозя туда омаров на продажу.

Такой вариант Рут Томас был больше по душе. Средняя школа в Рокленде ее бы вполне устроила. Она, собственно, и ожидала, что ее пошлют туда. Но для нее сделали исключение, очень дорогостоящее исключение – частное образование вдали от дома. Мать Рут, которая теперь жила в Конкорде, штат Нью-Гемпшир, считала, что девочка должна в своей жизни увидеть что-то еще, помимо рыбаков, пьянства, невежества и сурового климата. Отец Рут угрюмо и молчаливо дал согласие, так что у нее не было выбора. Она уехала в эту частную школу, ни от кого не скрывая, что это ей совсем не нравится. Она читали книжки, учила математику, не обращала внимания на других девочек. Каждое лето она приезжала на остров. Мать предлагала другие варианты, ну, к примеру, летний лагерь, путешествия, поиск интересной работы, но Рут от всего этого отказалась настолько решительно, что мать от нее отстала.

Рут Томас для себя твердо решила, что ее место – на острове Форт-Найлз, только там, и нигде больше. Для нее было принципиально важно то, что на Форт-Найлзе она чувствовала себя счастливой, хотя чаще всего она там жутко скучала. Находясь вдали от острова, она по нему тосковала, но стоило Рут туда вернуться, как вдруг обнаруживалось, что ей там положительно нечем заняться. Как только она возвращалась домой, она первым делом отправлялась на долгую прогулку по берегу («Я об этом весь год мечтала!» – говорила она), однако прогулка длилась всего несколько часов, а о чем она думала во время прогулки? Да почти ни о чем. Там она видела чайку, там – тюленя, потом – еще одну чайку. Местность была ей знакома, как потолок в ее спальне. Она уходила на берег с книжкой, утверждая, что обожает читать под шум прибоя, но вот ведь беда: на земле существовало немало мест, куда более приятных для чтения, нежели мокрые прибрежные камни, поросшие морскими желудями. Когда Рут находилась в Делавэре, родной остров виделся ей далеким раем, но стоило ей вернуться – она видела, что здесь холодно, сыро, ветрено и неуютно.

И тем не менее всякий раз, когда Рут оказывалась на Форт-Найлзе, в письмах матери она часто писала: «Наконец-то я снова могу дышать!»

Более всего в отношении Форт-Найлза Рут испытывала чувство протеста, чувство обиды на тех, кто услал ее отсюда – предположительно, ради ее блага. Рут предпочла бы сама решить, что для нее составляет благо. Она была уверена в том, что знает себя лучше, чем кто бы то ни было, и поэтому, если бы ей дали свободу, она бы сама смогла сделать правильный выбор. Уж точно, она не решила бы отправиться в элитарную частную школу за сотни миль от родного острова – в школу, где девочек больше всего интересовала забота о собственной коже и лошадях. Рут Томас лошади совсем не интересовали. Она была не такая. Она любила лодки и катера – по крайней мере, она так все время говорила. Она любила Форт-Найлз. Она любила рыбачить.

На самом деле Рут, приезжая на остров, помогала отцу ловить омаров, и ничего волшебного в этом не было. Она была достаточно крепкой и сильной для этой работы, но ее убивало однообразие. Работа помощника заключалась в том, чтобы стоять на корме, вытягивать ловушки, вынимать из них омаров, закреплять в ловушках свежую наживку, опускать их в воду и вытягивать другие. И еще, и еще. Это означало, что надо проснуться до рассвета и жевать сэндвичи на завтрак и ланч. Это означало, что перед глазами у тебя постоянно будет одно и то же, день за днем, что ты уплывешь не дальше пары миль от берега. Это означало долгие часы в лодке наедине с отцом, а с отцом Рут не очень-то ладила.

Они слишком о многом спорили, большей частью о всяких глупых мелочах. Отец Рут, перекусив сэндвичами, выбрасывал пакет за борт, а Рут это жутко бесило. Следом за пакетом отец выбрасывал банку от содовой. Она кричала на отца, ругала его на чем свет стоит. Он что-то бурчал в ответ, хмурился, а потом молчал до конца ловли. А иногда он вставал на дыбы и до конца ловли ворчал на Рут и отчитывал ее. Дескать, она недостаточно быстро все делает, и с омарами обращается грубо, и в один прекрасный день она наступит на неаккуратно свернутые веревки и рухнет за борт и утонет, если будет такая рассеянная. В общем, в таком духе.

Как-то раз, в один из первых приездов на остров на каникулы, Рут предупредила отца, что «по левому борту» плывет бочонок, и отец поднял ее на смех.

– «По левому борту?» – передразнил он дочку. – Тут тебе не морской флот, Рут. Левый борт, правый борт – без разницы.

Самое главное – чтобы ты мне не мешала.

Рут действовала отцу на нервы даже тогда, когда особо не старалась, хотя иногда она и нарочно пыталась его разозлить, лишь бы убить время. Как-то раз летом они вытаскивали одну ловушку за другой, но ни в одну не попались омары. Водоросли, крабы, мидии – и больше ничего. Но вот наконец из девятой или десятой ловушки Рут достала самца омара приличного размера.

– Папочка, что это такое? – спросила она невинно, держа в руке омара. – Никогда раньше не видела. Может, отвезем его в город и продадим кому-нибудь?

– Не смешно, – буркнул ее отец, хотя Рут сочла свою шутку очень удачной.

В лодке противно воняло. Холодно было даже летом. В плохую погоду лодка качалась и подпрыгивала, и у Рут болели ноги из-за того, что все время нужно было держать равновесие. Лодка была маленькая, в ней негде было укрыться. Рут приходилось писать в ведро и выливать мочу за борт. Руки у нее вечно мерзли, и отец орал на нее, если она просила немного подождать, пока согреет руки у выхлопной трубы лодочного мотора. «Я никогда не работаю в перчатках, – сердито говорил отец, – даже в декабре. И чего это ты мерзнешь в июле?»

Но когда мать спрашивала у Рут, как бы она хотела провести лето, та неизменно отвечала, что хочет ловить омаров с отцом.

– Хочу поработать с папой, – отвечала Рут. – Мне по-настоящему хорошо только в море.

Что касалось ее отношений с другими островитянами, то они, пожалуй, не так уж хорошо ее понимали, как она о том говорила матери. Рут любила миссис Поммерой, любила братьев Адамсов, и они любили ее. Но она большую часть года проводила в Делавере, и остальные жители острова ее почти забыли. Хуже того, ее перестали считать своей. Она стала непохожей на других островитян. Правду сказать, она с самого начала была на них не очень-то похожа. Она росла какой-то закрытой, обособленной, не такой, скажем, как мальчишки Поммерои, которые дрались, орали и были понятны для всех. А теперь Рут подолгу не бывала на острове и даже разговаривать стала по-другому. Она прочла уйму книжек. Многим островитянам она казалась воображалой.

Рут окончила школу-пансион в конце мая тысяча девятьсот семьдесят шестого. У нее не было никаких планов на будущее, кроме как вернуться на Форт-Найлз. Она считала, что ее место там. Она и не думала о поступлении в колледж. Она даже не заглянула ни в один из буклетов разных колледжей, которые лежали повсюду в школе, не стала прислушиваться к советам учителей, не обратила внимания на робкие намеки матери.

В мае тысяча девятьсот семьдесят шестого Рут Томас исполнилось восемнадцать. Ее рост был пять футов и шесть дюймов. Блестящие, почти черные волосы до плеч. Каждый день она собирала их в хвостик. Волосы у нее были такие крепкие, что ими можно было пуговицу пришить вместо ниток. Округлое лицо, широко поставленные глаза, небольшой нос, длинные, пушистые ресницы. Кожа у нее была смуглее, чем у всех остальных жителей Форт-Найлза, и летний загар получался темным, почти коричневым. Она была крепко сложена и немного полновата для своего роста. Бедра у нее были несколько широковаты, но ее это не слишком огорчало. Она, в отличие от других девочек в делаверской школе, совершенно не переживала из-за своей фигуры. Она прекрасно спала. Она была независима и насмешлива.

Когда восемнадцатилетняя Рут, независимая и насмешливая, возвратилась на Форт-Найлз, она прибыла на борту отцовской омаровой лодки. От автобусной остановки отец вез ее на старом-престаром ржавом грузовичке. Этот грузовичок он обычно парковал у стоянки парома и пользовался им для своих дел и для покупок, когда приезжал в город, а такое бывало примерно раз в две недели. Встретив Рут, он получил от нее шутливый поцелуй и тут же объявил, что они сейчас подъедут к бакалейному магазину за продуктами, и вдобавок ему надо будет чертовски потолковать по душам с этим чертовым оптовым торговцем, мерзким ублюдком.

– Ты же знаешь, что нам там надо, – сказал он дочери. – Нам там надо потратить пятьдесят баксов.

Затем он объяснил Рут, почему этот чертов оптовик – мерзкий ублюдок. Все это Рут слышала раньше в мельчайших подробностях, слово в слово. Слова отца пролетали мимо ее ушей, и она думала о том, как это странно, что отец, не видевший ее несколько месяцев, даже не спросил, как прошла выпускная церемония. Нет, она знала, что его такие вещи не интересуют. И все-таки это было странно.

На лодке до Форт-Найлза они плыли четыре часа с лишним, и все это время Рут с отцом почти не разговаривали, потому что слишком громко работал мотор, и к тому же Рут приходилось то и дело ходить по скользкому настилу на корме и смотреть за тем, чтобы коробки с припасами не свалились за борт и не промокли от брызг. Она думала о своих планах на лето. Планов на лето у нее не было. Когда они загружали продукты в лодку, отец сообщил ей, что он нанял на сезон лова помощником Робина Поммероя. Ну надо же? Не кого-нибудь, а именно Робина Поммероя. У отца Рут не было работы для дочери. Но хотя она и поворчала на него из-за того, что он ее «уволил», втайне все же порадовалась, что не придется ему помогать. Если бы он попросил ее поработать с ним, она бы согласилась – исключительно из принципа, но никакого удовольствия она бы от этой работы не получила. Так что новость в некотором роде принесла ей облегчение. Однако теперь нужно было решить, куда девать время. В своих способностях рулевого она не была уверена настолько, чтобы подойти к другому рыбаку и наняться на работу, даже если бы она действительно этого жутко хотела. На самом же деле она этого просто жутко не хотела. Помимо всего прочего отец ей сказал о том, что помощники на Форт-Найлзе в данный момент у всех имеются. За несколько недель до возвращения Рут все старики на острове подыскали себе молодых парней для тяжелой работы на корме.

– Может, что-то и найдется для тебя, если кто-то из молодых застрадает морской болезнью или устанет, – прокричал неожиданно отец Рут на полпути до Форт-Найлза.

– Ну да, может быть, тогда и поработаю, – прокричала в ответ Рут.

Она уже прокручивала в уме ближайшие три месяца и (кого она пыталась обмануть?) всю свою жизнь до самого конца – и абсолютно ничего не могла представить. «Господи боже!» – подумала Рут. Она сидела спиной к отцу на коробке с консервами. День выдался туманный, и Рокленд давно скрылся из глаз, а другие острова (обитаемые и необитаемые), мимо которых они проплывали так медленно и так громко, казались Рут маленькими, коричневыми и влажными, как какашки. Она гадала, сможет ли найти еще какую-то работу на Форт-Найлзе, хотя сама мысль о какой-то работе на Форт-Найлзе помимо ловли омаров была смешна. Ха-ха.

«Что же я буду делать? Куда мне девать время?» – думала Рут. Лодка качалась и подпрыгивала на волнах холодного Атлантического залива, и Рут чувствовала, как подкрадывается такое жуткое и знакомое чувство тоски и скуки. Насколько она понимала, заняться ей будет нечем, а она отлично представляла, что это значит. Нечего делать – это означало водить компанию с теми немногочисленными островитянами, которым тоже нечего делать. Рут отлично это понимала. Все лето ей предстояло общаться с миссис Поммерой и Сенатором Саймоном Адамсом. Она очень ярко себе это представляла. «Не так уж это ужасно», – уговаривала она себя. Миссис Поммерой и Сенатор Саймон были ее друзьями; она их очень любила. С ними можно было поговорить о многом. Уж они-то точно станут расспрашивать ее о выпускной церемонии. Не так уж будет скучно, правда.

И все же неприятное, тягучее чувство надвигающейся тоски не покидало Рут. У нее сосало под ложечкой, как будто ее укачало в лодке. В конце концов она подавила эту тоску, начав сочинять в уме письмо матери. Это письмо она напишет вечером, в своей спальне. Письмо будет начинаться так: «Дорогая мамочка. Как только я сошла на берег Форт-Найлза, я сразу же расслабилась, все напряжение как рукой сняло, и я наконец, за долгие месяцы, начала дышать полной грудью. Воздух здесь пахнет надеждой!»

Именно так она и напишет. Это решение Рут приняла, сидя на корме отцовской омаровой лодки ровно за два часа до того, как впереди завиднелся Форт-Найлз, и потом до конца плавания она мысленно сочиняла письмо – невероятно поэтичное. Это занятие ее прекрасно ободрило.

Мистер Лэнфорд Эллис жил в Эллис-Хаусе, построенном в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году. Этот дом был самым красивым зданием на острове Форт-Найлз, да и на Корн-Хейвене таких красивых домов не было. Он был выстроен из черного гранита (того, который шел на изготовление могильных плит), в стиле престижного банка или вокзала, вот только пропорции были, конечно, скромнее. Были в этом доме и колонны, и арки, и глубокие оконные проемы, и прихожая со сверкающим полом, размером с римские бани. Все звуки в этой прихожей разносились гулким эхом. Эллис-Хаус стоял на самой высокой точке острова, но на значительном отдалении от гавани. Он стоял в самом конце Эллис-Роуд. Вернее говоря, Эллис-Хаус как бы останавливал Эллис-Роуд на бегу, словно этот дом был здоровяком-полисменом со свистком и властно вытянутой рукой.

Что касается Эллис-Роуд, то эта дорога была проложена в тысяча восемьсот восьмидесятом году. Эта старая дорога некогда соединяла между собой три гранитные каменоломни, принадлежавшие компании «Эллис-гранит» на острове Форт-Найлз. В свое время на Эллис-Роуд имело место оживленное движение, но к тому времени, когда Вебстер Поммерой, Сенатор Адамс и Рут Томас шли по этой дороге к Эллис-Хаусу (то есть июньским утром тысяча девятьсот семьдесят шестого года), Эллис-Роуд успела прийти в запустение.

Вдоль тупикового участка Эллис-Роуд тянулась железнодорожная колея Эллис-Рейл, имевшая длину около двух миль. Ее проложили в тысяча восемьсот восемьдесят втором году для перевозки тонн гранитных блоков к паровым шлюпам, стоявшим на якоре в гавани. Эти тяжелые пароходы уходили в Нью-Йорк, Филадельфию и Вашингтон и курсировали по этим маршрутам год за годом. Медленным строем они плыли к городам, где всегда была необходима брусчатка с острова Корн-Хейвен и более высококачественный гранит с острова Форт-Найлз. Десятки лет эти шлюпы увозили с островов их гранитную начинку, а несколько недель спустя возвращались, нагруженные углем, необходимым для того, чтобы топить машины, которые работали в каменоломнях, зарываясь все глубже и глубже в нутро обоих островов.

По обе стороны от старинной Эллис-Рейл лежала оранжево-ржавая россыпь орудий труда и частей машин, когда-то применявшихся в каменоломнях компании «Эллис-гранит» – слесарные молотки, зубила, клинья и прочие инструменты, предназначение которых теперь распознать не мог никто, даже Сенатор Саймон. Неподалеку в лесу ржавел большущий токарный станок некогда великой компании «Эллис-гранит», и станку этому (размером – больше локомотива) не суждено было снова заработать. Он стоял ржавый и унылый во мху, оплетенный стеблями ползучих растений. Впечатление было такое, будто его тут поставили в наказание. Сто сорок тонн остановившихся точнейших механизмов соединила между собой мертвой хваткой ржавчина. По траве вокруг станка расползались, словно удавы, ржавые тросы.

Они шли – Вебстер Поммерой, Сенатор Адамс и Рут Томас шли по Эллис-Роуд, рядом с Эллис-Рейл к Эллис-Хаусу и несли слоновый бивень. Они не улыбались, не смеялись. Все они посещали Эллис-Хаус крайне редко.

– Не знаю, зачем мы туда тащимся, – проворчала Рут. – Его и дома-то не будет. Наверняка он до сих пор в Нью-Гемпшире. Не приедет до будущей субботы.

– В этом году он приехал на остров рано, – заметил Сенатор.

– О чем вы говорите?

– В этом году мистер Эллис приехал восемнадцатого апреля.

– Шутите.

– Не шучу.

– Он был здесь? Он все время здесь был? С тех пор, как я вернулась после школы?

– Именно так.

– Мне никто не говорил.

– А ты кого-нибудь спрашивала? Не стоит так удивляться. Теперь в Эллис-Хаусе все не так, как в прежние времена.

– Ну, пожалуй, можно было догадаться.

– Да, Рути. Можно было догадаться.

Сенатор отмахнулся от комаров, круживших около его головы, веером из сорванных листьев папоротника.

– Твоя мама этим летом на остров приедет, Рут? – спросил он.

– Нет.

– Ты в этом году с мамой виделась?

– Да нет.

– О, вот как? Ты в этом году не ездила в Конкорд?

– Да нет.

– А твоей маме нравится жить в Конкорде?

– Думаю, да. Она ведь там уже долго живет.

– Наверняка у нее хороший дом. Хороший?

– Я вам миллион раз говорила, что дом хороший.

– А ты знаешь, что я твою маму уже десять лет не видел?

– А об этом вы мне миллион раз говорили.

– Значит, ты говоришь, что этим летом она на остров не приедет?

– Она никогда не приезжает, – резко проговорил Вебстер Поммерой. – И чего все про нее говорят?

Разговор прервался. Довольно долго все трое молчали, а потом Рут спросила:

– Неужели мистер Эллис в самом деле приехал сюда восемнадцатого апреля?

– В самом деле, – ответил Сенатор.

Новость была необычная, просто удивительная. Семейство Эллисов изначально прибыло на остров в третью субботу июня, и с июня тысяча восемьсот восемьдесят третьего года у них это стало традицией. Остальную часть года они проводили в Конкорде, штат Нью-Гемпшир. Патриарх семьи Эллисов, доктор Жюль Эллис, открыл свое дело в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году. На лето он вывозил свое разрастающееся семейство на остров, подальше от городских хвороб, а также для того, чтобы лично наблюдать за деятельностью своей гранитной компании. Никто из местных жителей не знал, доктором каких наук являлся Эллис. Уж точно, он вел себя не как врач, скорее как руководитель производства. Но это было в другую эпоху, как любил подчеркивать Сенатор Саймон, когда один человек мог заниматься разными вещами. В ту эпоху, когда один человек мог носить, так сказать, много шляп.

Ни одному из уроженцев Форт-Найлза не нравилась семейка Эллисов, но тем не менее для островитян то, что доктор Эллис решил построить Эллис-Хаус именно на Форт-Найлзе, а не на Корн-Хейвене, где также действовала компания «Эллис-гранит», служило предметом гордости. Не сказать, чтобы данный предмет гордости обладал какой-то ценностью. Не стоило островитянам льстить себе в этом смысле. Доктор Эллис предпочел поставить свой дом здесь не потому, что остров Форт-Найлз ему нравился больше. Он выбрал его потому, что, воздвигнув свой особняк на самой высокой точке Форт-Найлза, он получил возможность видеть как на ладони и весь Форт-Найлз, и Корн-Хейвен, лежащий по другую сторону пролива Уорти. Он жил на одном острове, мог смотреть на другой, а также мог наслаждаться рассветами.

Во времена царствования доктора Эллиса летом на Форт-Найлз прибывала настоящая толпа. Было время, когда каждое лето сюда вывозили всех пятерых детей, к которым добавлялись многочисленные родственники. Разодетые в пух и прах гости и деловые партнеры приезжали и уезжали. В этот период в доме Эллисов трудился штат прислуги из шестнадцати человек. Слуги везли все необходимое для ведения хозяйства на поезде, а потом на лодках. В третью субботу июня слуги сходили на причал и выгружали из лодок сундук за сундуком, в которых лежали летние фарфоровые сервизы, льняные скатерти, хрусталь и шторы. На старинных фотографиях эти горы сундуков сами по себе походят на некие неуклюжие постройки. Это грандиозное событие – прибытие семейства Эллисов – придавало особое значение третьей субботе июня.

Помимо всего прочего, слуги Эллисов привозили на лодках лошадей. Около Эллис-Хауса находилась прекрасная конюшня, а также там был разбит ухоженный розовый сад, там имелись бальный зал, ледник, гостевые домики, теннисный корт и пруд с золотыми рыбками. Семейство Эллисов и их друзья летом в Форт-Найлзе предавались разнообразным видам досуга. В конце лета, во вторую субботу сентября, доктор Эллис, его супруга, пятеро детей, верховые лошади, гости, серебро, фарфор, льняные скатерти, хрусталь и шторы уезжали. Семейство и прислуга большой толпой всходили на паром, их пожитки перекочевывали в груды сундуков, и далее все они отплывали в Конкорд, штат Нью-Гемпшир, на зиму.

Но это было давным-давно. Таких массовых заездов не случалось уже много лет.

В тысяча девятьсот семьдесят шестом году, в девятнадцатое лето Рут Томас, единственным Эллисом, приехавшим на остров Форт-Найлз, был старший сын доктора Жюля Эллиса, Лэнфорд Эллис. Он был древним стариком. Ему было девяносто четыре года.

Все остальные дети доктора Жюля Эллиса, кроме одной дочери, уже умерли. Внукам и правнукам доктора Эллиса, пожалуй, очень понравился бы большой дом на острове Форт-Найлз, но эти внуки и правнуки не нравились Лэнфорду Эллису, и он их сюда не приглашал. Имел право. Дом целиком и полностью принадлежал ему, он один его унаследовал. Из своей родни он питал теплые чувства только к своей единственной ныне живущей сестре, Вере Эллис, но она перестала приезжать на остров десять лет назад, решив, что такие путешествия ей уже не по силам. Она считала, что слаба здоровьем. Вера Эллис провела на Форт-Найлзе не одно счастливое лето, но теперь предпочитала весь год спокойно жить-поживать в Конкорде в обществе компаньонки, которая о ней заботилась.

Так что вот уже десять лет Лэнфорд Эллис проводил лето на острове Форт-Найлз в одиночестве. Он не держал лошадей и не приглашал гостей. Не играл в крокет и не отправлялся на экскурсии на лодке. Из прислуги при нем состоял один-единственный мужчина, которого звали Кэл Кули, он был одновременно и домоправителем, и помощником. Кэл Кули даже еду готовил для своего престарелого хозяина, жил в Эллис-Хаусе круглый год и за всем присматривал.

Сенатор Саймон Адамс, Вебстер Поммерой и Рут Томас продолжали путь к Эллис-Хаусу. Они шли в рядок. Вебстер положил слоновый бивень себе на плечо, как мушкет времен революционной войны. Слева от них лежали заросшие травой рельсы Эллис-Рейл. В чаще леса справа от них стояли мрачные развалины «арахисовых домов» – крошечных лачуг, сто лет назад построенных компанией «Эллис-гранит» для итальянских эмигрантов, трудившихся на производстве. В свое время в этих домишках ютились три сотни итальянцев. В целом, на острове их не жаловали, но по праздникам им дозволялось пройтись на Эллис-Роуд. На острове когда-то существовала маленькая католическая церковь, куда ходили итальянцы. И все. К тысяча девятьсот семьдесят шестому году католической церкви уже не было (давным-давно сгорела дотла).

Во времена деятельности компании «Эллис-гранит» Форт-Найлз был городок как городок. В нем кипела жизнь. Он напоминал яйцо Фаберже – предмет, покрытый мельчайшей инкрустацией. Столько всего на такой крошечной поверхности! На острове было две бакалейных лавки. Были музей монет, каток, мастерская таксидермиста, редакция газеты, ипподром для скачек на пони, гостиница с баром, где играл пианист. На главной улице друг напротив друга стояли театр «Эллис-Эврика» и танцевальный зал «Эллис-Олимпия». К тысяча девятьсот семьдесят шестому году все это сгорело или разрушилось. «Куда все это подевалось? – гадала Рут. – И как это все здесь помещалось?» Большая часть острова заросла лесом. От империи Эллисов остались только две постройки: универсальный магазин компании «Эллис-гранит» и Эллис-Хаус. Деревянное трехэтажное здание магазина, стоявшее на берегу гавани, пустовало и разрушалось само по себе. Конечно, остались еще каменоломни – дыры в земле с ровными краями, глубиной в тысячу футов. Теперь весной их заполняла талая вода.

Отец Рут называл домишки в чаще леса «гвинейскими хижинами». Наверное, эти слова он когда-то слышал от своего отца или деда, потому что эти домики пустовали уже тогда, когда отец Рут был маленький. Уже тогда, когда маленьким был Сенатор Саймон Адамс, из «арахисовых домов» начали выезжать люди. Гранитное производство начало сворачиваться к тысяча девятьсот десятому году, а к тысяча девятьсот тридцатому окончательно заглохло. Потребность в граните закончилась раньше, чем закончился сам гранит. Существуй рынок гранита – и компания «Эллис-гранит» вечно продолжала бы добычу этого камня. Компания добывала бы его до тех пор, пока полностью не выпотрошила бы острова Форт-Найлз и Корн-Хейвен, до тех пор, пока острова не превратились бы в крошечные гранитные скорлупки посреди океана. По крайней мере, так считали островитяне. Они говорили, что семейство Эллисов забрало бы себе все, если бы только всем не перестало быть нужно то, из чего были сложены эти острова.

Трое спутников шли к Эллис-Хаусу. Они остановились только в тот момент, когда Вебстер увидел на дороге дохлую змею. Он остановился и потыкал змею кончиком слонового бивня.

– Змея, – сказал Вебстер.

– Безвредная, – сказал Сенатор Саймон. Чуть погодя Вебстер снова остановился и протянул бивень Сенатору.

– Возьмите, – сказал он. – Не хочу туда подниматься. Не хочу встречаться ни с каким мистером Эллисом.

Но Сенатор Саймон отказался. Он сказал, что бивень нашел Вебстер, и честь обнаружения такой ценной находки полагалась ему. Он сказал, что бояться мистера Эллиса не стоит. Мистер Эллис хороший, добрый человек. В прошлом, конечно, в семействе Эллисов встречались люди, которых можно было бояться, но мистер Лэнфорд Эллис – человек добрый и воспитанный, и, между прочим, к Рути относится как к собственной внучке. Так сказал Сенатор.

– Правда же, Рути? Ведь он всегда тебе так улыбается! Разве он не был всегда добр к твоей семье?

Рут не ответила. Они пошли дальше.

Все молчали, пока не подошли к Эллис-Хаусу. Ни одно из окон не было открыто, даже шторы не были раздвинуты. Живые изгороди были до сих пор накрыты парусиной, предохраняющей кусты от жестоких зимних ветров. Дом выглядел покинутым. Сенатор поднялся по широким гранитным ступеням к темным двустворчатым парадным дверям и нажал кнопку звонка. А еще постучал. А потом покричал. Ответа не последовало. На подъездной дорожке стоял зеленый пикап. Все трое знали, что это машина Кэла Кули.

– Что ж, похоже, старина Кэл Кули здесь, – сказал Сенатор.

Он пошел вокруг дома. Рут и Вебстер последовали за ним.

Они прошли через сад, где теперь не было никакого сада – только неухоженные заросли низких кустарников. Они прошли мимо теннисного корта, заросшего высокой мокрой травой. Прошли мимо фонтана, который тоже зарос травой и высох. Прошли мимо конюшни. Большие, скользящие на роликах ворота были открыты. В эти ворота бок о бок могли бы въехать две кареты. Конюшня была красивая, но она так давно опустела, что в ней не сохранилось даже следа запаха лошадей.

– Кэл Кули! – окликнул Сенатор Саймон. – Мистер Кули!

Кэл Кули сидел в конюшне на табуретке, стоящей на каменном полу. В конюшне было прохладно, пусто и ничем не пахло. Кэл Кули сидел на табуретке перед каким-то большим предметом и протирал его тряпкой.

– Господи боже! – воскликнул Сенатор. – Это надо же!

Перед мистером Кули на полу стояла деталь маяка – верхняя деталь, точнее говоря, огромная линза, охваченная медными обручами. Ширина ее составляла футов семь. Кэл Кули встал с табуретки. Его рост был примерно семь футов. У него были густые, зачесанные назад иссиня-черные волосы и огромные черные глаза. Широкие плечи, мясистый нос, здоровенный подбородок и глубокая вертикальная морщина прямо посередине лба, словно ее прочертили карандашом под линейку. Судя по внешности Кэла Кули, в его жилах текла индейская кровь. Кэл Кули работал у Эллисов уже двадцать лет, но как будто ни на день не состарился. Незнакомый человек не угадал бы, сколько ему, сорок или шестьдесят.

– О, да это же мой приятель, Сенатор, – зычным баритоном проговорил Кэл Кули.

Кэл Кули был родом из штата Миссури. Свою родину сам он называл «Миссоура». Говорил он с ярко выраженным южным акцентом. Рут Томас, хотя она никогда не бывала на юге Штатов, казалось, что с этим акцентом Кэл Кули перебарщивает. У нее вообще было такое впечатление, что Кэли Кули ведет себя наигранно, притворно. Многое в нем она просто терпеть не могла, а особенно его нарочитый акцент и привычку самого себя именовать «Старина Кэл Кули». Ну, к примеру: «Старина Кэл Кули ждет не дождется, когда же весна придет». Или: «Старина Кэл Кули, пожалуй что, тяпнет еще стаканчик».

Рут терпеть не могла это притворство.

– Ох, поглядите-ка! Мисс Рут Томас! – врастяжку выговорил Кэл Кули. – Не девушка, а оазис. А с ней-то кто? Сущий дикарь.

Вебстер Поммерой, перепачканный в грязи, молча смотрел на Кэла Кули, держа в руках слоновый бивень. Он начал нервно переминаться с ноги на ногу, словно готовился к бегу наперегонки.

– Я знаю, что это такое, – сказал Сенатор Саймон Адамс, подойдя к громадной, великолепной линзе, которую только что протирал тряпкой Кэл Кули. – Я точно знаю, что это такое!

– Догадываешься, приятель?

– Это линза Френеля[6] с маяка, что стоял на Гоутс-Роке, верно? – спросил Сенатор.

– Она самая. Так и есть. Ты там бывал? Ты небось бывал на Гоутс-Роке, да?

– Нет, не бывал, – смутившись и покраснев, ответил Сенатор. – Я бы не смог побывать в таком месте, как Гоутс-Рок. Ты же знаешь, я не плаваю на лодках.

«Естественно, Кэлу Кули это прекрасно известно», – подумала Рут.

– Да ну? – невинно проговорил Кэл.

– Воды боюсь, понимаешь?

– Вот беда-то, – пробормотал Кэл Кули.

Рут гадала: неужели ни разу не случалось так, чтобы Кэла Кули хорошенько отколошматили? Она бы на такое зрелище с радостью поглазела.

– Господи боже! – восхищенно проговорил Сенатор. – Господи боже! Как же тебе удалось раздобыть это стекло с маяка на Гоутс-Роке? Это был восхитительный маяк. Один из самых старых в стране.

– Что ж, приятель. Мы это стеклышко купили. Оно мистеру Эллису всегда нравилось. Вот мы и купили его.

– Как же вы его сюда доставили?

– На лодке, а потом на грузовике.

– Но как вам удалось доставить его сюда так, что об этом никто не знает?

– А что, никто не знает?

– Оно просто роскошное.

– Я его реставрирую для мистера Эллиса. Полирую каждый дюйм стекла и каждый винтик. Уже, пожалуй что, часов девяносто, как начал полировать. Небось не один месяц на реставрацию уйдет. А ведь как оно тогда засияет! А?

– Вот не знал, что детали маяка распродаются. Даже не представлял, что такое можно купить.

– Береговая охрана заменила этот красивый старый маяк современным устройством. Новому маяку даже смотритель не требуется. Правда, здорово? Там сплошная автоматика. Совсем недорого управлять таким маяком. На новом маяке все электрическое. Но никакой тебе красоты. Уродство, можно сказать.

– Это настоящий артефакт, – сказал Сенатор. – Ты прав. Что ж, это стекло вполне годится для музея.

– Это точно, приятель.

Сенатор Саймон Адамс стал разглядывать линзу Френеля.

Она действительно была необычайно красива – только медь и стекло. Стеклянные фаски были толстыми, как доски, и они находили одна на другую скошенными рядами. Небольшой участок линзы, который Кэл Кули успел вынуть, очистить и вставить на место, сверкал, словно оправленный золотом хрусталь. Когда Сенатор Саймон Адамс стал обходить линзу по кругу, чтобы осмотреть ее со всех сторон, его отражение в стекле стало искаженным и волнистым, словно бы видимым сквозь толщу льда.

– Я прежде никогда не видел маяка, – признался он надтреснутым от волнения голосом. – Своими глазами не видел. Не было такой возможности.

– Это не маяк, – надменно поправил его Кэл Кули. – Это только линза с маяка, сэр.

Рут сделала большие глаза.

– Никогда не видел такой линзы. Господи, это такая радость для меня, такой подарок. Конечно, я видел такие на картинках. Я и этот самый маяк видел на картинке.

– В общем, у нас с мистером Эллисом такой маленький проект, – сообщил Кэл Кули. – Мистер Эллис обратился к властям с вопросом, нельзя ли эту штуковину купить. Они назначили цену. Он согласился. Ну и как я сказал, мы над этим стеклышком уже девяносто часов трудимся.

– Девяносто часов, – повторил Сенатор, глядя на линзу Френеля, как зачарованный.

– Линза собрана в тысяча девятьсот двадцать девятом году. Французы ее сделали, – сказал Кэл. – Пять тысяч фунтов весит, приятель.

Линза Френеля стояла на собственном, подлинном медном поворотном круге. Кэл Кули слегка повернул его. Вся линза целиком начала вращаться с поразительной легкостью – громадная, бесшумная, невероятно точно сбалансированная.

– Два пальчика, – горделиво произнес Кэл Кули, показав два собственных пальца. – Два пальчика – только это и нужно, чтобы сдвинуть с места эту махину весом в пять тысяч фунтов. Кто бы поверил? Видали хоть раз такую потрясающую конструкцию?

– Нет, – ответил Сенатор Саймон Адамс. – Нет, я такого не видел.

Кэл Кули снова повернул линзу Френеля. В конюшне было сумрачно, но тот малый свет, который сюда проникал, попал на поверхность огромной вращающейся линзы, отскочил от нее и разбежался искорками по стенам.

– Глядите, как она пожирает свет, – сказал Кэл.

Слово «свет» у него прозвучало почти как «жжет».

– Когда-то на острове Мэн жила женщина, – сказал Сенатор, – которая сгорела заживо, когда лучи солнца прошли сквозь линзу и попали на нее.

– В солнечные дни линзы раньше накрывали рогожей, – кивнул Кэл Кули. – Иначе они бы все подожгли, вот какие они были мощные.

– Мне всегда нравились маяки.

– И мне тоже, сэр. И мистеру Эллису.

– Во времена правления Птолемея Второго в Александрии был построен маяк, который считался одним из чудес света в Древнем мире. Он был разрушен землетрясением в четырнадцатом веке.

– Ну, так про это написано, – заметил Кэл Кули. – Но вопрос спорный.

– А самый первый маяк, – продолжал Сенатор мечтательно, – был построен в Египте ливийцами.

– Я знаю про ливийские маяки, – небрежно выговорил Кэл Кули.

Старинная линза Френеля с маяка на Гоутс-Роке медленно вращалась посередине просторной пустой конюшни, и Сенатор не отрывал от нее глаз. Линза поворачивалась все медленнее и наконец с тихим шелестом остановилась. Сенатор молчал как загипнотизированный.

– Ну, а у вас что? – нарушил тишину Кэл Кули.

Он посмотрел на Вебстера Поммероя, держащего слоновый бивень. Вебстер, покрытый запекшейся грязью и имевший самый что ни на есть жалкий вид, судорожно сжимал в руках свою скромную находку. Он ничего не ответил Кэлу, нервно переступая с ноги на ногу. Сенатор тоже ничего не ответил. Он все еще был зачарован линзой Френеля. И тогда Рут Томас сказала:

– Вебстер сегодня нашел слоновый бивень, Кэл. Это бивень того слона, которого везли на корабле «Клэрис Монро». Этот корабль потерпел крушение сто тридцать восемь лет назад. Вебстер и Саймон разыскивали этот бивень почти целый год. Правда, он замечательный?

Бивень действительно был замечательный. При любых других обстоятельствах все сразу бы сочли этот бивень великолепной находкой. Но только не здесь, в тени Эллис-Хауса, не рядом с потрясающе сохранившейся и такой красивой линзой Френеля, сотворенной французами в тысяча девятьсот двадцать девятом году. Бивень вдруг стал выглядеть ужасно глупо. К тому же Кэл Кули, с высоты своего роста, со своей надменностью, мог унизить что угодно. Он девяносто часов полировал линзу и говорил об этом так, словно совершил нечто героическое, титаническое, и в сравнении с этим то, что растерянный худенький мальчик целый год копался в иле в поисках бивня, выглядело совершенно обыденно (несмотря на то, что Кэл Кули об этом и словом не обмолвился).

Слоновый бивень вдруг превратился в грустную маленькую кость.

– О, как интересно, – наконец произнес Кэл Кули. – Какой интересный проект.

– Я подумал, что мистер Эллис захочет взглянуть на этот бивень, – сказал Сенатор. Он наконец оторвал взгляд от линзы и посмотрел на Кэла Кули с жалкой мольбой. – Я подумал, что мистер Эллис улыбнется, увидев его.

– Может, и улыбнется, – уклончиво ответил Кэл Кули.

– Если мистер Эллис сегодня принимает… – начал Сенатор, но тут же умолк. Он был без шляпы, но если бы он носил шляпу, сейчас он бы нервно комкал в руках ее поля. Но шляпы у него не было, поэтому он просто стал нервно шевелить пальцами.

– Да, приятель?

– Если мистер Эллис принимает, мне бы хотелось поговорить с ним об этом. О бивне. Понимаешь, Кэл, я думаю, что этот бивень – как раз такой предмет, который в конце концов убедил бы мистера Эллиса в том, как на нашем острове необходим музей естествознания. Мне бы хотелось попросить мистера Эллиса, чтобы он позволил использовать для музея старое здание магазина компании «Эллис-Гранит». Для острова. Для целей просвещения, понимаешь?

– Музей?

– Музей естествознания. Мы с Вебстером уже несколько лет собираем экспонаты. У нас скопилась вполне приличная коллекция.

Кэл Кули об этом прекрасно знал. И мистер Эллис об этом знал. Все об этом знали. Рут не на шутку разозлилась. У нее засосало под ложечкой. Она почувствовала, что хмурится и заставила себя разгладить лоб. Она не желала выказывать никаких эмоций перед Кэлом Кули. Она придала своему лицу равнодушное выражение, гадая, кто бы смог подстрелить Кэла Кули. Или убить.

– У нас много экспонатов, – продолжал Сенатор. – Недавно я приобрел заспиртованного омара-альбиноса.

– Музей естествознания, – повторил Кэл Кули задумчиво, словно впервые услышал это словосочетание. – Как забавно.

– Нам нужно место для музея. Экспонаты у нас уже есть. А здание довольно просторное. Мы могли бы разместить в нем уже имеющиеся находки и продолжать поиски. К примеру, там можно было выставить и линзу Френеля.

– Не имеешь же ты в виду, что хочешь забрать маяк мистера Эллиса?

– О нет. Нет! Нет, нет, нет! От мистера Эллиса нам ничего не нужно, кроме разрешения на использование старого здания магазина. Мы возьмем его в аренду, само собой. Мы каждый месяц сможем платить какие-то деньги. Думаю, эта идея может ему понравиться – ведь здание пустует уже много лет. А от мистера Эллиса нам никаких денег не нужно. Мы не хотим посягать на его собственность.

– Очень надеюсь, что ты не денег просить пришел.

– Знаете что? – вмешалась Рут Томас. – Я подожду снаружи. Надоело мне здесь торчать.

– Рут, – с неожиданной заботой произнес Кэл Кули. – Ты что-то разволновалась, милая.

Рут не одарила его взглядом.

– Вебстер, хочешь пойти со мной?

Но Вебстер Поммерой предпочел топтаться на месте рядом с Сенатором, судорожно сжимая в руках слоновый бивень – так, словно в этом бивне жила надежда. Рут Томас вышла из конюшни одна, прошагала по заброшенному пастбищу к скалистым утесам, откуда открывался вид на остров Корн-Хейвен. У нее не было сил смотреть на то, как Сенатор распинается перед управляющим Лэнфорда Эллиса. Она такое уже видела раньше, и это было невыносимо. Она подошла к краю утеса и стала рассеянно срывать с камней лишайники. По другую сторону пролива был хорошо виден остров Корн-Хейвен, окутанный жарким маревом.

Сегодня Сенатор Саймон Адамс в пятый раз явился к мистеру Лэнфорду Эллису с официальным визитом. То есть, может быть, он и еще приходил, но для Рут Томас этот визит был пятым. Мистер Эллис ни разу не удостоил их вниманием. Да, возможно, Сенатор уже много раз здесь бывал, часами напрасно ждал перед Эллис-Хаусом, а Кэл Кули ему всякий раз наигранно виновато объяснял, что мистер Эллис себя неважно чувствует и гостей не принимает. Каждый раз с Сенатором приходил Вебстер. Каждый раз он держал в руках какую-нибудь находку, которая, как надеялся Сенатор, поможет убедить мистера Эллиса в необходимости создания музея естествознания. Он должен был стать общественным учреждением (и об этом Сенатор всякий раз говорил искренне и сердечно), где жители острова (всего за десять центов!) смогут увидеть экспонаты, демонстрирующие историю их родного острова. Сенатор Саймон заготовил для мистера Эллиса страстную речь, но пока еще не было шанса произнести ее. Эту свою речь он несколько раз цитировал Рут. Она вежливо слушала, хотя всякий раз у нее немножко щемило сердце.

– Поменьше умоляйте, – всегда советовала она Сенатору. – Побольше убедительности.

Конечно, некоторые из находок Сенатора Саймона были неинтересными. Он собирал все что попало и куратором был кое-каким – не тем, кто сортирует находки и выбрасывает не представляющие ценности. Сенатор считал, что все старинные предметы ценны. На острове люди редко что-либо выбрасывали, поэтому, естественно, почти каждый подвал на Форт-Найлзе уже представлял собой в некотором роде музей – музей старых, ненужных рыболовных снастей, вещей, принадлежавших умершим предкам, или музей игрушек давно выросших детей. Но никто ничего из этих вещей не сортировал, не заносил в каталог, не объяснял, что это за вещь, поэтому желание Сенатора создать музей, безусловно, было благородным.

– Самые простые вещи, – постоянно объяснял он Рут, – становятся редкостями. Во время Гражданской войны самой распространенной вещью в мире был синий шерстяной мундир солдата армии северян. Разве солдаты хранили эти мундиры после войны как сувениры? Нет. О, конечно, где-то сохранились красивые генеральские мундиры и красивые кавалерийские штаны, но никому в голову не приходило сберечь простой синий солдатский мундир. Мужчины возвращались домой с войны и надевали эти мундиры для работы в поле, а когда мундиры рвались, жены пускали их на тряпки или вырезали из них квадратики для пледов. Словом, в наши дни совсем простой солдатский мундир времен Гражданской войны – самая большая редкость в мире.

Он объяснял все это Рут, укладывая в корзину пустую коробку от кукурузных хлопьев или неоткупоренную банку консервированного тунца. К корзине был привязан ярлык с надписью «ДЛЯ БУДУЩИХ ПОКОЛЕНИЙ».

– Нам не дано сегодня знать, что станет ценностью завтра, Рут, – говорил Сенатор.

– Хлопья? – недоверчиво спрашивала Рут. – Хлопья, Сенатор? Хлопья?

В общем, не было ничего удивительного в том, что очень скоро в доме Сенатора стало не хватать места для его разрастающейся коллекции. Не было ничего удивительного и в том, что Сенатор воспылал идеей разместить музей в здании магазина компании «Эллис-гранит», которое пустовало уже сорок лет. Здание разрушалось, оно было совершенно бесполезно. И тем не менее мистер Эллис ни разу не дал Сенатору ответа, не кивнул, он молчал и игнорировал все попытки поговорить с ним. Лэнфорд Эллис как будто ждал, что Сенатор охладеет к этой идее, как будто ждал, что переживет Сенатора, и тогда уж все разрешится само собой – решать ничего не придется.

По проливу кругами ходили омаровые лодки. Сидя на краю утеса, Рут рассмотрела лодку мистера Ангуса Адамса, лодку мистера Дьюка Кобба и лодку своего отца. А за этими лодками она увидела четвертую. Возможно, она принадлежала кому-то из рыбаков с острова Корн-Хейвен. Канал был заполнен таким количеством поплавков (которыми отмечали омаровые ловушки), что казалось, будто в воду высыпали конфетти. В этом проливе рыбаки ставили ловушки чуть ли не одну на другой. Добывать здесь омаров было рискованно. Границу между Форт-Найлзом и Корн-Хейвеном никто никогда не устанавливал, и нигде за нее так не спорили, как в проливе Уорти. Рыбаки с обоих островов сами определяли территорию лова и ревностно ее оберегали. Порой они срезали чужие ловушки, порой устраивали коллективные атаки на чужие территории.

«Им только волю дай, – ворчал Ангус Адамс, – так они свои ловушки у нас на крыльце поставят». На острове Корн-Хейвен, ясное дело, то же самое говорили о ловцах омаров с Форт-Найлза. И те, и другие были правы.

В тот день Рут Томас показалось, что лодка с Корн-Хейвена стоит чуть ближе к Форт-Найлзу, но точно сказать было трудно, даже глядя на пролив с высоты. Рут попыталась подсчитать число цепочек поплавков. Она сорвала травинку и, зажав ее пальцами, сделала из нее свисток. Она затеяла игру: представила, что видит это зрелище впервые в жизни. Она зажмурилась на несколько секунд и медленно разжала веки. Море! Небо! Это было так красиво. Она жила в таком красивом месте! Рут попробовала взглянуть на омаровые лодки так, словно не знала, сколько они стоят, кому принадлежат, как пахнут. Как бы все это выглядело для того, кто впервые попал на остров? Как бы выглядел пролив Уорти для человека, скажем, из Небраски? Лодки показались бы ему игрушечными – миленькими и славненькими, как те, с которыми детишки играют, сидя в ванне. А в этих игрушечных лодочках сидят игрушечные рыбаки в ярких комбинезонах и приветливо машут друг дружке руками.

«Вот интересно, – подумала Рут, – если бы у меня была собственная омаровая лодка, если бы я была капитаном, может быть, мне было интереснее ловить омаров? Может быть, мне просто не нравится работать с отцом?» Но она не могла представить, кого бы взяла в помощники. Она мысленно представила себе всех молодых парней с острова, чтобы лишний раз убедиться: все они законченные балбесы. Балбесы и пьянчуги. Неумехи, лентяи, грубияны, косноязычные, потешные. Ни с кем из них она не могла общаться – терпения не хватало. Исключение составлял только Вебстер Поммерой, которого Рут жалела, за которого переживала, как мать. Но Вебстер был болен, и никакой помощник на лодке из него не получился бы. Да и сама Рут, по большому счету, ловцом омаров себя не считала. Не стоило себя обманывать. Она ничего не понимала в навигации, не знала, как ухаживать за лодкой. Однажды, увидев дым, выходящий из отверстия в моторе, она закричала: «Пожар!», в то время как этот дым на самом деле был паром, струящимся из дырочки в шланге.

«Рут, – сказал ей тогда отец. – Ты, спору нет, сообразительная, но не очень умная».

Но ведь она была умная. У Рут всегда было такое чувство, что она умнее всех, кто ее окружает. С чего она это взяла? Кто и когда ей такое сказал? Бог свидетель, Рут никому ни за что не призналась бы открыто в этом чувстве. Это прозвучало бы отвратительно, ужасно и нагло – то, что она считает себя такой умной.

«Ты себя умней всех считаешь». Рут часто слышала такое обвинение от соседей на Форт-Найлзе. Это ей говорили некоторые из Поммероев, и Ангус Адамс так говорил, и сестры миссис Поммерой, и одна старая сучка с Лэнгли-Роуд, у которой Рут как-то летом стригла лужайку по два доллара за раз. «Ой, да ладно», – обычно отвечала Рут.

Более убедительно она возражать не могла, потому что и в самом деле считала себя умнее всех. Это чувство гнездилось у нее не в голове, а в сердце. Она ощущала это в своем дыхании.

По крайней мере, она была достаточно умна для того, чтобы понять, как раздобыть собственную лодку, если бы она пожелала ее заиметь. Она была не глупее тех мужчин с Форт-Найлза и Корн-Хейвена, которые зарабатывали на жизнь ловлей омаров. Почему бы и нет? Ангус Адамс знал одну женщину с острова Монеган, которая занималась ловлей омаров одна, без помощника, и добилась неплохих успехов. Брат этой женщины умер и оставил ей лодку. Она была незамужняя и имела троих детей. Звали ее Флагги. Флагги Корнуолл. Она стала опытной добытчицей омаров. Как рассказывал Ангус, свои поплавки она красила в ярко-розовый цвет и украшала пятнышками в виде желтых сердечек. При этом Флагги Корнуолл женщина была суровая. Она обрезала поплавки на чужих ловушках, если считала, что они ей мешают. Ангус Адамс ею искренне восхищался. Он часто говорил о ней.

Рут смогла бы сделать это. Она смогла бы ловить омаров одна, без помощника. Правда, красить поплавки в розовый цвет и размалевывать желтыми сердечками она бы не стала. «Господи, Флагги, или ты себя совсем не уважаешь?» Рут покрасила бы свои поплавки в приятный классический бирюзовый цвет. А еще она гадала, что это за имечко такое – «Флагги». Наверное, прозвище. Флоренс? Агата? У Рут никогда никакого прозвища не было. Она решила: если станет ловцом омаров (или ловчихой?), то что-нибудь непременно придумает, лишь бы не вставать в такую рань по утрам. Нет, ну правда, зачем умному рыбаку просыпаться в четыре утра? Наверняка как-то можно было без этого обойтись.

– Любуешься нашим видом?

Прямо позади Рут остановился Кэл Кули. Она испугалась, но виду не подала. Медленно обернулась и в упор уставилась на него.

– Допустим.

Кэл Кули не стал садиться. Стоял и смотрел на нее сверху вниз. Его колени почти касались ее плеч.

– Я отправил твоих друзей домой, – сообщил он.

– Мистер Эллис повидался с Сенатором? – спросила Рут, заранее зная ответ.

– Мистеру Эллису сегодня не по себе. Он не смог принять Сенатора.

– С чего это ему не по себе? Он никогда не принимает Сенатора.

– Пожалуй, что так.

– Вы себя совсем вести не умеете. Не представляете, как грубо вы себя ведете.

– Я не знаю, какого мнения мистер Эллис об этих людях, Рут. Я подумал, что сейчас еще слишком рано, чтобы мистер Эллис мог разговаривать с каким-то психом.

– Четыре часа пополудни, оболтус.

Рут очень понравилось, как это прозвучало. Очень спокойно. Кэл Кули еще какое-то время постоял около нее. Он стоял, словно дворецкий, но в его позе было что-то более интимное. Он вел себя вежливо, но при этом стоял слишком близко. Рут это не понравилось. Ей не нравилось говорить с ним, не видя его.

– Почему бы вам не присесть? – наконец проговорила она.

– Ты хочешь, чтобы я сел рядом с тобой, да? – уточнил Кэл.

– Это уж как вам хочется, Кэл.

– Благодарю, – сказал Кэл и сел. – Весьма гостеприимно с твоей стороны. Благодарю за приглашение.

– Здесь ваша собственность. Я не могу вести себя гостеприимно на вашей земле.

– Это не моя собственность, юная леди. Это собственность мистера Эллиса.

– Вот как? Все время об этом забываю, Кэл. Забываю, что это не ваша собственность. А вы об этом тоже порой забываете, да?

Кэл не ответил. Он спросил:

– Как зовут этого мальчишку? Этого мальчишку с бивнем?

– Его зовут Вебстер Поммерой. Кэл Кули это прекрасно знал. Он устремил взгляд на море и рассеянно процитировал:

– «Хитрый юнга Поммерой вставил в задницу стекло. Подошел к мальчишке шкипер и лишился кой-чего».

– Очень смешно, – буркнула Рут.

– Похоже, он славный мальчуган.

– Ему двадцать три года, Кэл.

– Он, похоже, влюблен в тебя. Правда?

– Господи, Кэл. Полная ересь.

– Послушать тебе только, Рут! Ты теперь стала такая образованная. Такие умные слова произносишь. Это так радостно, Рут. Мы все так рады, что дорогостоящее образование приносит свои плоды.

– Чувствую, вы мне зубы заговариваете, Кэл. Разозлить меня пытаетесь. Вот только не пойму, чего вы добиваетесь.

– Это неправда, Рут. Вовсе я не пытаюсь тебя разозлить. Я твой самый ярый сторонник.

Рут язвительно рассмеялась:

– Знаете что, Кэл? Этот слоновый бивень – в самом деле очень важная находка.

– Да. Ты так сказала.

– Вы пропустили мимо ушей историю, очень интересную историю, связанную с необычным кораблекрушением. История просто невероятная, а вы на нее никакого внимания не обратили. И можно было бы на вас обидеться, если бы все не было так чертовски типично.

– Это неправда. Я на все обращаю внимание.

– О да. На кое-что вы обращаете очень даже много внимания.

– Старина Кэл Кули не может не обращать внимания.

– Тогда вам следовало обратить больше внимания на этот бивень.

– Меня заинтересовал этот бивень, Рут. Я его оставил у себя и хочу показать его мистеру Эллису попозже. Думаю, он очень заинтересуется.

– Что это значит – «оставил у себя»?

– Просто оставил.

– Вы его забрали?

– Говорю же, я его оставил у себя.

– Вы его забрали. Вы их отправили домой без бивня. Господи! Кто же так делает?

– Не желаете выкурить со мной сигаретку, юная леди?

– Все вы тут гады.

– Если ты хочешь покурить, я никому не скажу.

– Я не курю, Кэл, мать вашу!

– А я думаю, что ты делаешь много плохих вещей, только никому не рассказываешь.

– Вы забрали у Вебстера бивень и прогнали его? Свинство натуральное. Как же это на вас похоже!

– Ты сегодня такая хорошенькая, Рут. Я тебе это сразу хотел сказать, но не было возможности.

Рут вскочила.

– Ладно, – буркнула она. – Я ухожу домой. Она сделала несколько шагов, но Кэл Кули сказал:

– На самом деле, тебе бы стоило остаться. Рут остановилась. Она не обернулась, она замерла на месте.

По тону Кэла она догадалась, что он сейчас скажет.

– Если ты сегодня не слишком занята, – сказал Кэл Кули, – мистер Эллис хотел бы с тобой повидаться.

В тот вечер, когда Рут Томас сообщила отцу, что побывала в Эллис-Хаусе, он сказал:

– Мне плевать, с кем ты проводишь время, Рут.

Рут отправилась на поиски отца сразу же, как только ушла от мистера Эллиса. Она спустилась к гавани и увидела, что отцовская лодка стоит у причала. Другие рыбаки сказали ей, что он уже давно закончил работу. Она заглянула домой, но отца там не оказалось. Тогда Рут села на велосипед и поехала к дому братьев Адамсов, чтобы узнать, не зашел ли ее отец к ним выпить. Так и оказалось.

Ее отец и Ангус Адамс, с откупоренными бутылками пива, сидели на крыльце, откинувшись на спинки раскладных стульев. У ног Ангуса лежала собака Сенатора Саймона, Куки. Она высунула язык и тяжело дышала. Вечерело. Небо стало мерцающим, золотистым. Невысоко, почти над самыми головами людей быстро проносились летучие мыши. Рут бросила велосипед во дворе и поднялась на крыльцо.

– Привет, пап.

– Привет, малышка.

– Здрасьте, мистер Адамс.

– Привет, Рут.

– Ну, как поживает омаровый бизнес?

– Блеск, просто блеск, – ответил Ангус. – Вот, откладываю денежки, хочу ружьишко прикупить и застрелиться.

Ангус Адамс, в отличие от своего брата-двойняшки, к старости стал худеть. Кожа у него была сухая и потрескавшаяся из-за того, что он много лет в любую погоду выходил в море. Он постоянно щурился, словно смотрел на залитое солнцем поле. Он почти оглох, поскольку почти всю жизнь просидел рядом с оглушительно грохочущими лодочными моторами, и стал разговаривать громко. Почти всех обитателей Форт-Найлза он ненавидел, а когда начинал объяснять, кого и почему он ненавидит, заткнуть его было невозможно.

Большинство островитян боялись Ангуса Адамса. А отцу Рут он нравился. Подростком он работал у Ангуса помощником и был сообразительным, крепким и амбициозным учеником. Теперь, конечно, у отца Рут имелась собственная лодка, и они с Ангусом возглавляли омаровый бизнес на острове Форт-Найлз. Жадюга номер один и Жадюга номер два. Они выходили на ловлю при любой погоде. Они добывали всех омаров, каких только можно было добыть, они беспощадно относились к конкурентам. Мальчишки с острова, нанимавшиеся помощниками к Ангусу Адамсу или к Стэну Томасу, обычно через несколько недель увольнялись. Работа с ними им была не по силам. Из других рыбаков, которые больше пили, были жирнее, ленивее и глупее (такими их считал отец Рут), получались более покладистые капитаны.

Отец Рут по-прежнему оставался одним из самых привлекательных мужчин на острове Форт-Найлз. После отъезда матери Рут он так и не женился вторично, но Рут знала о том, что романы у него были. Порой она гадала, какими были родители отца, но он никогда о них с ней не говорил, и вскоре она предпочла о предках отца не думать. Стэн Томас был невысокого роста, но при этом широкоплечий и тонкобедрый. «Попы у меня совсем нету», – любил говаривать он. В сорок пять он весил столько же, сколько весил в двадцать пять. Он необычайно аккуратно одевался и брился каждый день. Каждые две недели он ходил к миссис Поммерой стричься. Рут подозревала, что между ее отцом и миссис Поммерой что-то есть, но ей была настолько ненавистна эта мысль, что она ее прогоняла. Волосы у Стэна были темно-каштановые, а глаза почти зеленые. Он отращивал усы.

В восемнадцать лет Рут считала своего отца довольно симпатичным человеком. Она знала, что его считают скрягой и омаровым бандитом, но она знала, что такая репутация вызрела в умах островитян, которые за один вечер спускали в баре все, что выручили за неделю от продажи омаров. Эти люди считали бережливость наглостью, экономность была для них оскорбительна. Эти люди не были ровней ее отцу и они это сами понимали, и это их бесило. А еще Рут знала, что лучший друг ее отца – хам и тупица, и все же ей всегда нравился Ангус Адамс. Уж во всяком случае, он не был лицемером, а одно это ставило его выше многих.

Чаще всего Рут с отцом ладила. Лучше всего она с ним ладила тогда, когда они не работали вместе в лодке и когда он не пытался ее чему-нибудь учить (например, водить машину, чинить канаты или прокладывать курс по компасу). В таких случаях он на нее всегда орал. Против его воплей Рут не сильно возражала. Ей не нравилось другое. Ей не нравилось, когда отец становился притихшим. Обычно он становился таким всякий раз, когда разговор заходил о матери Рут. В такие моменты она считала его трусом, и он вызывал у нее отвращение.

– Пивка хочешь? – осведомился Ангус Адамс.

– Нет, спасибо.

– Вот и умничка, – кивнул Ангус Адамс. – От пива можно просто чертовски растолстеть.

– Вы-то не растолстели, мистер Адамс.

– Это потому что я всю жизнь работаю.

– Рут тоже может работать, – заметил Стэн Томас. – Она решила этим летом потрудиться на омаровой лодке.

– Про это вы уже, считай, цельный месяц бубните. А лето уж скоро кончится.

– Хочешь взять ее помощником на корму?

– Вот ты ее и бери, Стэн.

– Мы друг дружку поубиваем, – сказал отец Рут. – Возьми ее.

Ангус Адамс покачал головой.

– Я тебе правду скажу, – признался он. – Будь моя воля, я бы вообще никаких помощников не брал, рыбачил бы один. Было же время, ходили мы на ловлю омаров в одиночку. Так оно лучше. И делиться ни с кем не надо.

– Знаю, знаю, как вы не любите делиться, – усмехнулась Рут.

– Просто терпеть, мать твою, не могу делиться, барышня. И скажу почему. В тридцать шестом году я за весь чертов год заработал всего-то триста пятьдесят долларов, хотя всю задницу себе стер, сидя в лодке. Триста долларов пришлось пустить на всякие расходы, вот и осталось всего пятьдесят на всю зиму. А ведь еще моего чертова братца нужно было прокормить. Так что вот так, значит. Есть возможность не делиться – я не поделюсь.

– Ну ладно тебе, Ангус. Дай Рут работу. Она крепкая, – сказал Стэн. – Подойди сюда, Рут. Закатай рукава, детка. Покажи нам, какая ты сильная.

Рут послушно подошла и согнула в локте правую руку.

– Тут у нее прямо как боевая клешня, – сказал отец, сжав ее бицепс. А когда Рут согнула левую руку, отец сказал: – А тут у нее вторая клешня!

Ангус проворчал:

– Ой, хватит, мать вашу.

– Ваш брат дома? – спросила Рут у Ангуса.

– К Поммероям подался, – ответил Ангус. – Чертовски переживает за этого чертова жердяя.

– Он переживает за Вебстера.

– Не знаю, уж мог бы этого маленького ублюдка усыновить, что ли.

– Значит, Сенатор оставил Куки с вами? – спросила Рут.

Ангус что-то проворчал и слегка пнул собаку ногой. Куки проснулась и равнодушно посмотрела по сторонам.

– По крайней мере, собака в хороших руках, – усмехнувшись, проговорил отец Рут. – По крайней мере, Саймон оставил своего пса с тем, кто о нем позаботится.

– С нежностью и любовью, – язвительно добавила Рут.

– Терпеть не могу эту чертову псину, – буркнул Ангус.

– Правда? – вытаращив глаза, спросила Рут. – Неужели? Я не знала. А ты знал, пап?

– Никогда об этом не слышал, Рут.

– Ненавижу эту чертову псину, – повторил Ангус. – Просто душа ржавеет из-за того, что я должен ее кормить.

Рут и ее отец расхохотались.

– Ненавижу эту чертову псину, – еще раз сказал Ангус и начал громко перечислять все свои страдания из-за Куки. – Ухо у нее, понимаете ли, загноилось, и мне, понимаете ли, надо чертовы капли покупать, а еще надо два раза в день чертову псину держать, когда Саймон ей эти капли в ухо капает. Мне надо покупать эти чертовы капли, когда по мне, так лучше бы эта чертова псина совсем оглохла. Лакает воду из унитаза. Рвет ее каждый божий день. Ни разу в жизни нормально не погадила, сплошной понос.

– Что-нибудь еще вас беспокоит? – спросила Рут.

– Саймон хочет, чтобы я проявлял к этой псине хоть капельку чертовой заботы, а я бы вместо заботы кое-что другое сделал.

– А именно? – спросила Рут.

– А именно – затоптал бы ее насмерть.

– Ты жуткий, – сказал отец Рут и снова расхохотался. – Жуткий ты, Ангус.

Рут вошла в дом и налила себе стакан воды. Кухня в доме Адамсов была стерильной. Ангус Адамс был неряхой, а Сенатор Саймон заботился о своем брате-двойняшке, как заботилась бы жена. Все хромированные краны в кухне просто сияли, в морозильнике всегда имелся запас кубиков льда. Рут точно знала, что Сенатор Саймон каждое утро встает в четыре часа и готовит Ангусу завтрак (бисквиты, яйца всмятку, кусок пирога) и упаковывает сэндвичи, чтобы Ангус мог перекусить в лодке. Другие мужчины на острове любили подзуживать Ангуса, говоря, что вот бы им дома так готовили, а Ангус Адамс советовал им закрыть чертовы рты, а еще добавлял, что не надо было жениться на чертовых ленивых жирных шлюхах. Рут подошла к кухонному окну, выходившему на задний двор, где на веревке покачивались на ветру комбинезоны и длинные кальсоны. На кухонном столе лежал кусок вареного бычьего желудка. Рут отрезала себе немного, откусила и вернулась на крыльцо.

– Мне не надо, спасибочки, – проворчал Ангус.

– Извините. А вы хотели?

– Нет. А вот пивка бы хряпнул еще, Рут.

– Захвачу, когда в следующий раз пойду в кухню.

Ангус вздернул брови, глядя на Рут, и присвистнул:

– Вот так, значит, образованные девушки обращаются с друзьями, да?

– О боже.

– Вот так, стало быть, девушки из семейства Эллисов со своими друзьями обращаются?

Рут промолчала. Ее отец опустил глаза. На крыльце стало очень тихо. Рут ждала, что отец напомнит Ангусу Адамсу, что она девушка из семейства Томасов, а вовсе не из семейства Эллисов, но отец ничего не сказал.

Ангус поставил на пол пустую пивную бутылку и сказал:

– Пойду, пожалуй, сам возьму. – И пошел в дом.

Отец Рут посмотрел на нее.

– Ты чем сегодня занималась, милая? – спросил он.

– За ужином поговорим.

– Я сегодня тут ужинаю. Можем сейчас поговорить.

И тогда Рут ответила:

– Я сегодня виделась с мистером Эллисом. Ты все еще хочешь поговорить об этом сейчас?

Ее отец равнодушно отозвался:

– Мне все равно, о чем ты скажешь и когда.

– Ты злишься из-за того, что я с ним виделась?

Тут вернулся Ангус Адамс – как раз в тот момент, когда отец Рут произнес:

– Мне плевать, с кем ты проводишь время, Рут.

– А с кем она, черт побери, проводит время? – поинтересовался Ангус.

– С Лэнфордом Эллисом.

– Папа. Я не хочу об этом сейчас говорить.

– Опять эти чертовы ублюдки, – проворчал Ангус.

– Рут сегодня с ним повидалась.

– Папа…

– Мы не должны ничего скрывать от наших друзей, Рут.

– Отлично, – сказала Рут и бросила отцу конверт, который ей вручил мистер Эллис.

Стэн приподнял язычок, посмотрел на лежавшие в конверте купюры и положил конверт на подлокотник складного стула.

– Какого черта? – буркнул Ангус. – Что там? Куча наличных? Мистер Эллис дал тебе эти деньги, Рут?

– Да. Да, он мне их дал.

– Ну, значит, ты ему их назад отдашь, черт бы его побрал.

– Думаю, это не ваше дело, Ангус. Ты хочешь, чтобы я вернула деньги, папа?

– Мне плевать, как эти люди швыряются деньгами, Рут, – сказал Стэн Томас.

Но он все же взял конверт, вынул купюры и сосчитал их. В конверте лежало пятнадцать банкнот. Пятнадцать двадцатидолларовых банкнот.

– Для чего эти долбаные деньги? – сердито спросил Ангус. – Для какого черта эти долбаные деньги, а?

– Ангус, не лезь, – сказал отец Рут.

– Мистер Эллис сказал, что это мне на развлечения.

– Развлекательные денежки? – хмыкнул отец Рут.

– Деньги на развлечения.

– Деньги на развлечения? На развлечения, вот как? Чтобы повеселиться?

Рут промолчала.

– Пока что просто жуть, как весело, – сказал ее отец. – Веселишься, Рут?

Она ничего не ответила.

– Эти Эллисы – они знают, как повеселиться.

– Не знаю, для чего эти долбаные деньги, но ты сейчас быстренько туда смотаешься и вернешь их, – сказал Ангус.

Некоторое время все трое молчали, глядя на деньги.

– Хочу еще кое-что сказать про эти деньги, – наконец нарушила молчание Рут.

Отец Рут провел ладонью по лицу – с таким видом, словно вдруг почувствовал, как он устал.

– Ну-ну?

– Да, хочу еще кое-что сказать про эти деньги, – повторила Рут. – Мистер Эллис был бы очень рад, если бы часть из них я истратила на поездку к маме. К моей матери.

– Господи Иисусе! – взорвался Ангус Адамс. – Господи Иисусе, тебя же целый чертов год здесь не было, Рут! Ты ведь только что, мать твою, вернулась домой, а тебя опять куда-то отправляют?

Отец Рут молчал.

– Эти чертовы Эллисы гоняют тебя по всему острову, приказывают, что делать, куда ехать, на что смотреть, – продолжал распаляться Ангус. – И ты делаешь все чертовы вещи, которые тебе велят делать чертовы Эллисы. Знаешь, что я тебе скажу? Ты станешь такой же поганкой, как твоя чертова мамочка.

– Ангус, не лезь, – сказал Стэн Томас.

– Ты не будешь против, папа? – взволнованно спросила Рут.

– Господи Иисусе, Стэн! – брызжа слюной, воскликнул Ангус. – Скажи своей гребаной дочке, чтобы она сидела тут, где ей и место.

– Первым делом, – наконец проговорил отец Рут, – закрой свой чертов рот.

Наступила короткая пауза.

– Если ты не хочешь, чтобы я с ней виделась, я не поеду, – сказала Рут. – Если ты хочешь, чтобы я вернула деньги, я верну.

Отец Рут повертел в руках конверт. Еще немного помолчав, он сказал своей восемнадцатилетней дочери:

– Мне плевать, с кем ты проводишь время. – С этими словами он швырнул ей конверт.

– Да что с тобой такое? – рявкнул Ангус Адамс, глядя на лучшего друга. – Что с вами такое, гребаные люди?

Кэл Кули все организовал для того, чтобы Рут Томас смогла навестить свою мать в Конкорде. Он все организовал, а потом позвонил Рут и сказал, чтобы в шесть утра на следующее утро она с вещами стояла на крыльце. Она согласилась, но за несколько минут до шести утра вдруг передумала. Ей стало страшно, и она взбунтовалась. Правда, далеко она не ушла. Оставила сумки на крыльце отцовского дома, а сама побежала в соседний дом, к миссис Поммерой.

Рут подумала, что та уже встала и готовит завтрак. И точно, миссис Поммерой не спала. Но она была не одна и завтрак не готовила. Она занималась покраской в кухне. Две ее старшие сестры, Китти и Глория, помогали ей. Все трое, чтобы не запачкаться краской, напялили на себя большие черные пластиковые мешки для мусора, проделав в них дырки для головы и рук.

Рут сразу поняла, что женщины не спали всю ночь. Когда Рут вошла в дом, все трое дружно бросились к ней, обняли и запачкали краской.

– Рут! – воскликнули они. – Рути!

– Сейчас шесть утра! – сказала Рут. – В каком вы виде!

– Красим! – прокричала Китти. – Мы красим!

Китти взмахнула кисточкой и оставила мазок на рубашке Рут, а потом опустилась на колени и расхохоталась. Китти была пьяная. Она вообще-то была пьянчужкой. «Ее мать была такая же, – как-то раз рассказал Рут Сенатор Саймон. – Вечно она снимала колпачок с выхлопной трубы своего старого автомобиля и вдыхала газ. Всю жизнь она бродила по острову под кайфом». Глория помогла сестре подняться. Китти прикрыла рукой рот, пытаясь перестать смеяться, а потом, разыгрывая кокетливую дамочку, поправила прическу.

У всех сестер Поммерой были роскошные волосы. Они делали пышные прически. Именно из-за такой прически миссис Поммерой слыла красавицей. С каждым годом в ее волосах блестело все больше серебра. Серебра стало столько, что, когда она в солнечный день поворачивала голову, ее прическа сверкала, словно чешуя плывущей форели. У Китти и Глории волосы были такие же густые и пышные, но женщины не были так хороши собой, как миссис Поммерой. У Глории лицо было тяжелое, невеселое. У Китти на одной щеке краснел рубец от ожога – толстый и жесткий, как мозоль. Она обожглась много лет назад при взрыве на консервной фабрике.

Глория, самая старшая, ни разу не была замужем. Китти, средняя, периодически была замужем за братом отца Рут, недотепой дядей Леном. Детей у Китти и Лена не было. Миссис Поммерой была единственной из трех сестер, имевшей огромный выводок детей: Вебстер, Конвей, Фейган и так далее и так далее. Шел тысяча девятьсот семьдесят шестой год, и все мальчики выросли. Четверо из них уехали с острова и жили где-то в других местах, а Вебстер, Тимоти и Робин остались на Форт-Найлзе. Так и жили в своих комнатах в большущем доме, стоявшем по соседству с домом отца Рут. У Вебстера, естественно, работы не было, а Тимоти и Робин трудились помощниками на омаровых лодках. Работу братья Поммерои находили только временную, устраивались к другим рыбакам. У них не было ни своих лодок, ни средств к существованию. Все шло к тому, что Тимоти и Робину предстоит всю жизнь трудиться на чужого дядю. Этим утром обоих не было дома. Они ушли в море до рассвета.

– Ты нынче чем занимаешься, Рути? – спросила Глория. – Чего это ты так рано поднялась?

– Прячусь от кое-кого.

– Оставайся, Рути! – сказала миссис Поммерой. – Оставайся, погляди на нас.

– Сказали бы лучше: «Держись от нас подальше», – проворчала Рут, разглядывая перепачканную краской рубашку.

Китти снова расхохоталась и бухнулась на колени. Она смеялась без остановки. Китти всегда была хохотушкой и на шутки реагировала так, словно получала удар в живот. Глория дождалась момента, когда Китти перестанет хохотать, и снова помогла ей встать на ноги. Китти вздохнула и поправила прическу.

Все вещи из кухни миссис Поммерой были или свалены в кучу на кухонном столе, или накрыты простынями. Кухонные стулья были перенесены в гостиную и сложены на диване. Рут принесла стул и села посередине кухни. Сестры Поммерой вернулись к прерванному занятию. Миссис Поммерой красила подоконники маленькой кисточкой. Глория красила стену валиком. Китти кое-как, неловкими движениями обдирала краску с другой стены.

– Когда это вы решили покрасить кухню? – спросила Рут.

– Вечером, – ответила миссис Поммерой.

– Правда, жуткий цвет, Рути? – осведомилась Китти.

– Просто кошмарный.

Миссис Поммерой отошла от окна и посмотрела на свою работу.

– Да, ужас, – согласилась она без особой печали.

– Это, случайно, не краска для поплавков? – спросила Рут. – Вы решили выкрасить кухню краской для поплавков?

– Боюсь, это и вправду краска для поплавков, детка. Узнала по цвету, да?

– Поверить не могу, – сказала Рут.

Цвет краски она действительно узнала. Удивительно, миссис Поммерой выбрала для покраски кухни именно тот цвет, которым ее покойный муж красил поплавки, отмечавшие омаровые ловушки. Ловцы омаров всегда красят свои поплавки в яркие цвета, чтобы их легче было разглядеть на поверхности моря при любой погоде. Краску они для этого берут специальную, очень густую, и для помещения она никак не годилась.

– Вы боитесь потерять свою кухню в тумане? – спросила Рут.

Китти зашлась хохотом и рухнула на колени. Глория нахмурилась и сказала:

– Ой, ради бога, Китти. Держи себя в руках.

Она опять подняла сестру на ноги.

Китти прикоснулась к волосам и сказала:

– Если бы мне пришлось в такой кухне жить, я бы тут все заблевала.

– Разве можно такой краской красить жилые помещения? – спросила Рут. – Разве для этого нет специальной краски? Вы от этого не заболеете раком или еще чем-нибудь?

– Понятия не имею, – ответила миссис Поммерой. – Я вчера вечером нашла кучу банок с этой краской в сарае и подумала: ну что ей, пропадать, что ли? Эта краска мне напоминает о муже. Китти с Глорией зашли ко мне поужинать, а потом я и сама не заметила, как мы начали красить. Ну, что скажешь?

– Честно? – спросила Рут.

– Все равно, – махнула рукой миссис Поммерой. – Мне нравится.

– Живи я в такой кухне, меня бы так тошнило, что голова бы отвалилась, – объявила Китти.

– Зря не болтай, Китти, – проворчала Глория. – Беду накликаешь. Кто знает, может, тебе очень даже скоро придется жить в этой кухне.

– Ну уж нет, мать твою!

– Китти может в любое время у меня поселиться, – сказала миссис Поммерой. – Ты это знаешь, Китти. И ты это знаешь, Глория.

– Какая же ты грубиянка, Глория, – покачала головой Китти. – Какая же ты, мать твою, грубиянка.

Глория поджала губы. Она продолжала красить стену, аккуратно и ровно работая валиком. Рут спросила:

– Дядя Лен тебя опять выгоняет из своего дома, Китти?

– Да, – негромко и холодно ответила Глория.

– Нет! – возмущенно воскликнула Китти. – Нет, он меня не выгоняет из дома, Глория! Какая же ты бесчувственная грубиянка, мать твою!

– Он говорит, что выгонит ее из дома, если она не прекратит пить, – проговорила Глория таким же спокойным тоном.

– А он-то сам почему пить не прекращает, а? – сердито вопрошала Китти. – Лен мне говорит, чтоб я бросила пить, а уж больше него никто не хлещет!

– Китти может переехать ко мне, – повторила миссис Поммерой.

– Он-то сам почему каждый день надирается? – прокричала Китти.

– Ну, – рассудительно проговорила Рут, – потому что он мерзкий старый алкаш.

– Сволочь он, – сказала Глория. – Гадкий старый хрен.

– Ну, хрен-то у него точно самый большой на острове, – хихикнула Китти.

Глория продолжала красить стену. Миссис Поммерой рассмеялась. Наверху послышался детский плач.

– О господи, – прошептала миссис Поммерой.

– Добилась своего, – проворчала Глория. – Ребенка разбудила, чтоб тебя, Китти.

– Это не я! – возмутилась Китти.

Ребенок заплакал еще громче.

– О господи, – повторила миссис Поммерой.

– Ну и громко же орет, – сказала Рут, а Глория кивнула:

– Это точно, Рут.

– Значит, Опал дома, да?

– Она тут уже несколько дней, Рут. Они с Робином помирились, и это хорошо. Они теперь семья, им нужно жить вместе. Они уже взрослые, я так думаю.

– А я так думаю, – буркнула Глория, – что ее семейку уже тошнит от нее, вот они ее сюда и отправили.

Наверху послышались шаги. Плач немного утих. Вскоре в кухню вошла Опал с ребенком на руках.

– Вечно ты так орешь, Китти, – жалобно проговорила Опал. – Всегда будишь моего Эдди.

Опал была женой Робина Поммероя, и этот факт все еще изумлял Рут: толстый, вечно сонный семнадцатилетний Робин Поммерой был женат. Опал была из Рокленда, и ей тоже было семнадцать. Ее отец владел в Рокленде бензозаправкой. Робин познакомился с Опал в городе, когда заехал набрать бензина в канистры для своего грузовичка. Она была довольно хорошенькая («Хитрая грязная маленькая сучка», – поставил свой диагноз Ангус Адамс), волосы у нее были светлые, пепельно-русые, и Опал завязывала их в игривые хвостики. В кухню она пришла в халате и грязных шлепанцах, а ногами шаркала, как старушка. С тех пор как Рут видела ее в последний раз, Опал растолстела, но виделись они прошлым летом. На малыше был толстенный подгузник и один носок. Он вытащил пальчики изо рта и стал сжимать и разжимать их, словно хотел схватить воздух.

– О боже мой! – воскликнула Рут. – Какой он громадный!

– Привет, Рут, – смущенно поздоровалась Опал.

– Привет, Опал. Какой у тебя большущий младенец!

– Я не знала, что ты уже вернулась из школы, Рут.

– Я уже месяц как приехала.

– Рада, что вернулась?

– Конечно.

– Вернуться на Форт-Найлз – это как с лошади свалиться, – заметила Китти Поммерой. – Ни за что не забудешь, каково это.

Рут пропустила ее шутку мимо ушей.

– Просто гигантский ребенок, Опал! Ну, Эдди, привет! Привет, малыш Эдди!

– Да, точно, – кивнула Китти. – Наш Эдди – великан. Правда, Эдди? Правда, ты у нас великан?

Опал поставила Эдди на пол между своих ног и дала ему два пальца, чтобы он за них держался. Эдди попытался свести вместе коленки и зашатался как пьяный. Его животик смешно торчал вперед над краем подгузника, ножки у него были пухлые и тугие, а ручки словно собраны из отдельных частей. И еще у него было несколько подбородков, а вся грудь у него была вымочена слюнями.

– Ох, какой же он большой, – широко улыбнувшись, сказала миссис Поммерой. Она встала на колени перед Эдди и стала нежно щипать его щечки. – Кто у меня такой большой, а? Какой ты большой? Эдди, какой ты большой?

Эдди в полном восторге прокричал:

– Га!

– Он и вправду большой, – довольно проговорила Опал. – Мне его уже на руках держать тяжело. Даже Робин говорит, что ему тяжело стало Эдди на руках носить. Робин говорит, что пора уже Эдди поскорее научиться ножками ходить.

– Кто у нас станет самым лучшим рыбаком, а? – пьяно выговорила Китти.

– Никогда не видела такого крупного и здоровенького малыша, – сказала Глория. – Гляньте на его ножки. Футболистом будет как пить дать. Ты таких великанов хоть раз видела, Рут?

– Он просто самый большой, – кивнула Рут.

Опал покраснела.

– У нас в семье дети все крупные. И Робин крупным родился, правда, миссис Поммерой?

– О да, Робин был здоровенный. Но не такой здоровенный, как наш Эдди!

Миссис Поммерой ласково пощекотала животик Эдди.

– Га! – крикнул он.

Опал сказала:

– Его уже не прокормить. Вы бы видели, как он ест. Больше меня! Вчера пять кусочков бекона слопал!

– О мой Бог! – прошептала Рут.

Бекон! Она не могла оторвать глаз от ребенка. Эдди не был похож ни одного из малышей, каких она только видела в жизни. Он был похож на жирного старика ростом в два фута.

– Аппетит у него отличный, вот почему он такой большой. Правда? Верно я говорю, великан ты наш? – Глория подхватила Эдди и несколько раз чмокнула его в щечку. – Правда, толстощекий ты наш? Аппетит у тебя что надо. Потому как ты у нас маленький дровосек, а еще ты наш маленький футболист, да? Самый большущий малыш в мире.

Эдди взвизгнул и влепил Глории увесистую пощечину. Опал протянула руки к нему:

– Я его возьму, Глория. Он сделал а-а. – Она взяла Эдди на руки и сказала: – Поднимусь наверх, вымою его. Еще увидимся, Рут.

– Увидимся, Опал, – ответила Рут.

– Пока-пока, великан! – промурлыкала Китти и помахала рукой Эдди.

– Пока-пока, наш красавчик! – крикнула Глория.

Сестры Поммерой провожали взглядом Опал, поднимающуюся по лестнице с Эдди на руках, и махали руками им вслед, пока они не скрылись из глаз. Как только в спальне наверху зазвучали шаги Опал, все трое разом перестали улыбаться.

Глория отряхнула руки, повернулась к сестрам и сурово проговорила:

– Этот ребенок слишком большой.

– Она его перекармливает, – нахмурив брови, сказала миссис Поммерой.

– Для сердца вредно, – объявила Китти.

Женщины снова занялись покраской.

Китти сразу же завела разговор о своем муже, Лене Томасе.

– Ну да, поколачивает он меня, – сказала она Рут. – Но я тебе вот что скажу. Я ему завсегда дам то же, что он мне дает.

– Чего? – спросила Рут. – О чем это она, Глория?

– Китти хочет сказать, что она Лену сдачи дает. Колошматит его в ответ.

– Это точно, – гордо добавила миссис Поммерой. – У Китти рука крепкая.

– Что верно, то верно, – кивнула Китти. – Да ежели что, так я его башкой и дверь могу выломать.

– И он с тобой то же самое сделать может, Китти, – сказала Рут. – Хороша парочка.

– Угу. Парочка хороша, – буркнула Глория. – Муж да жена – одна сатана.

– Вот именно, – довольно проговорила Китти. – Муж да жена. Только ты-то в этом ни черта не соображаешь, Глория. И между прочим, никто никого ни из какого дома не выгоняет.

– Поживем – увидим, – еле слышно пробормотала Глория.

Миссис Поммерой в молодости много пила, но бросила, когда мистер Поммерой утонул. Глория вообще никогда не пьянствовала, а Китти как начала за воротник закладывать в молодости, так и теперь хлестала почем зря. Она была законченной алкоголичкой и наркоманкой. Китти Поммерой была живым примером того, что могло бы стать с миссис Поммерой, если бы она продолжала прикладываться к бутылке. Некоторое время, в юности, Китти жила за пределами острова. Много лет проработала на фабрике, где консервировали селедку. Скопила деньжат и приобрела скоростную машину с откидным верхом. Она успела переспать с десятками (по крайней мере, так утверждала Глория) мужчин, делала аборты и поэтому теперь уже не могла иметь детей. После взрыва на консервной фабрике Китти Поммерой вернулась на Форт-Найлз. Она сошлась с Леном Томасом, который тоже был закоренелым пьянчугой, и с тех пор они только тем и занимались, что друг дружку поколачивали. Рут своего дядюшку Лена терпеть не могла.

– У меня есть идея, Китти, – сказала Рут.

– Да ну?

– Почему бы тебе не прикончить дядю Лена ночью, когда он спать будет?

Глория рассмеялась. Рут продолжала:

– Почему бы тебе не взять дубинку и не забить его насмерть, Китти? В смысле – пока он сам тебя не кокнул. Опереди его.

– Рут! – воскликнула миссис Поммерой. Правда, она тоже смеялась.

– А почему нет, Китти? Почему его не расколошматить насмерть?

– Заткнись, Рут. Не соображаешь ничего.

Китти сидела на стуле, который Рут принесла из гостиной. Она закурила сигарету. Рут подошла и села к ней на колени.

– А ну слезь, Рут. Ну тебя к чертям. У тебя задница костлявая, совсем как у твоего старика.

– А откуда ты знаешь, что у моего старика костлявая задница?

– Да потому что я с ним трахалась, балда.

Рут рассмеялась, словно это была шутка, но все же немного испугалась – а вдруг это правда? Чтобы скрыть смущение, она еще немного посмеялась и слезла с колен Китти.

– Рут Томас, – сказала Китти, – ты теперь про этот остров ни хрена не знаешь. Ты тут больше не живешь, поэтому права не имеешь ничего говорить. Ты вообще не наша.

– Китти! – воскликнула миссис Поммерой. – Что ты такое говоришь!

– Ты меня извини, Китти, но вообще-то я тут живу.

– Пару-тройку месяцев в году, Рут. Ты тут как туристка, Рут.

– Вряд ли я в этом виновата, Китти.

– Это верно, – подхватила миссис Поммерой. – Рут в этом не виновата.

– Да у тебя Рут сроду ни в чем не виновата.

– Похоже, я не в тот дом зашла, – вздохнула Рут. – Похоже, я попала в дом ненависти.

– Нет, Рут, – сказала миссис Поммерой. – Не обижайся. Китти просто шутит с тобой.

– Я не обижаюсь, – ответила Рут, хотя на самом деле обиделась. – И вправду ужасно смешно.

– А я не шучу. Говорю: ты здесь уже ни хрена не понимаешь. Тебя тут, считай, четыре гребаных года не было. А за четыре года тут много чего изменилось, Рут.

– Ага, особенно здесь, – кивнула Рут. – Такие перемены – куда ни глянь.

– Рут не хотела уезжать, – вступилась за нее миссис Поммерой. – Мистер Эллис отправил ее в школу. У нее не было выбора, Китти.

– Вот именно, – сказала Рут. – Меня просто выгнали отсюда.

– Верно, – вздохнула миссис Поммерой, подошла к Рут и обняла ее. – Ее выгнали! Ее забрали у нас.

– Вот бы меня богатенький дяденька миллионер выгнал в миллионерскую частную школу, – пробормотала Китти.

– Ты этого не хочешь, Китти, ты уж мне поверь.

– А я бы хотела, чтобы меня миллионер прогнал в частную школу, – сказала Глория куда более серьезно, чем ее сестра.

– Ладно, Глория, – сказала Рут. – Может быть, ты и вправду этого хочешь. А Китти – нет.

– Какого черта? – рявкнула Китти. – Ты чего, а? Что я, слишком тупая, что ли?

– Ты бы в этой школе померла со скуки. Глории там, может быть, понравилось бы, а ты бы эту школу просто возненавидела.

– Что это значит? – спросила Глория. – А я бы там не заскучала, значит? Это почему же, Рут? Потому что я сама зануда? Ты меня занудой считаешь, Рут?

– На помощь, – сказала Рут.

Китти продолжала сердито бормотать насчет того, что она черт знает какая умная и могла бы в какой хочешь чертовой школе учиться. Глория возмущенно смотрела на Рут сверху вниз.

– Помогите мне, миссис Поммерой, – попросила Рут, и миссис Поммерой пришла ей на выручку. Она примирительно проговорила:

– Рут никого не назвала тупицей. Она просто сказала, что Глория чуточку умнее Китти.

– Ну это ладно, – кивнула Глория. – Это так и есть.

– О Господи, спаси меня, – в отчаянии выговорила Рут и проворно залезла под кухонный стол, потому что Китти рванулась к ней.

Китти уселась на корточки около стола и попыталась стукнуть Рут по голове.

– Ой! – вскрикнула Рут, хохоча. Действительно, было смешно. Ведь она просто зашла позавтракать!

Миссис Поммерой и Глория тоже рассмеялись.

– Я тебе не тупица! – злобно выкрикнула Китти и ударила Рут.

– Ой!

– Это ты тупица, это ты дура набитая, Рут, и теперь ты вообще не отсюда.

– Ой!

– Хватит ойкать, – буркнула Китти. – Не нравится, когда по башке бьют? А у меня пять сотрясений мозга было. – Китти на миг отвлеклась и стала загибать пальцы, перечисляя все случаи, когда она получила сотрясение мозга. – Я навернулась с детского стульчика. Я грохнулась с велосипеда. Потом я упала в каменоломне, а два раза меня шарахнул по башке Лен. А когда рвануло на консервной фабрике, у меня вообще контузия случилась. И еще у меня экзема. Так что ты мне не говори, дрянь ты такая, что тебя и по головке стукнуть нельзя!

Она снова ударила Рут, но на этот раз шутливо. Любовно.

– Ой! – повторила Рут. – Несчастная я. Ой!

Глория Поммерой и миссис Поммерой заливались смехом.

Китти наконец отстала от Рут и проворчала:

– Кто-то в дверь стучится.

Миссис Поммерой пошла и открыла дверь.

– А… это мистер Кули, – сказала она. – Доброе утро, мистер Кули.

Негромкий рокочущий баритон произнес:

– Дамы…

Рут не вылезла из под стола. Она сидела, обхватив голову руками.

– Вы слышите? Мистер Кули пришел, – объявила миссис Поммерой.

– Я ищу Рут Томас, – сказал Кэл Кули. Китти Поммерой приподняла край простыни и прокричала:

– А… вот мы где! Рут по-детски помахала пальцами, глядя на Кэла.

– Вот та юная особа, которую я разыскиваю, – сказал Кэл Кули. – Прячется от меня, как водится.

Рут выползла из-под стола и встала:

– Привет, Кэл. Вы меня нашли.

Она не расстроилась из-за того, что явился Кэл. Она была даже рада этому. От побоев Китти у нее голова словно прочистилась.

– Вы явно заняты, мисс Рут.

– Я действительно немного занята, Кэл.

– Похоже, ты забыла о нашей встрече. Ты должна была ждать меня около своего дома. Возможно, ты слишком занята и тебе не до нашей встречи?

– Меня задержали дела, – ответила Рут. – Я помогала подруге красить кухню.

Кэл Кули обвел кухню долгим взглядом. Он конечно же обратил внимание на жуткую ярко-зеленую краску для поплавков, на сестер, напяливших на себя мусорные мешки, на простыню, наброшенную на кухонный стол, на пятна краски на рубашке Рут.

– Старине Кэлу Кули очень неприятно отвлекать тебя от работы, – гнусаво проговорил Кэл Кули.

Рут усмехнулась:

– А мне как неприятно, что старина Кэл Кули меня отвлекает.

– Раненько ты сегодня поднялся, красавчик, – мурлыкнула Китти Поммерой и поддела Кэла локтем.

– Кэл, – сказала Рут, – полагаю, вы знакомы с миссис Китти Поммерой? Вы ведь встречались прежде? Я не ошибаюсь?

Сестры рассмеялись. Прежде чем Китти вышла за Лена Томаса – и еще несколько лет после этого, – они с Кэлом Кули были любовниками. Кэл Кули предпочитал наивно думать, что эти сведения совершенно секретны, но об этом знали на острове все до единого. И все знали, что время от времени эти двое и теперь предаются любовным утехам, несмотря на замужество Китти. Знали все, кроме Лена Томаса, естественно. Всех это ужасно веселило.

– Рад тебя видеть, Китти, – сдержанно проговорил Кэл.

Китти упала на колени и захохотала. Глория помогла ей подняться. Китти прикрыла рукой рот и поправила прическу.

– Очень сожалею, что вынужден увести тебя из этого девичника, – сказал Кэл.

Китти закашлялась и поперхнулась. Кэл вздрогнул.

– Мне пора, – вздохнула Рут.

– Рут! – воскликнула миссис Поммерой.

– Опять меня прогоняют.

– Бедняжка! – прокричала Китти. – Ты смотри, с этим поосторожнее, Рут. Он бабник и всегда бабником был. Так что гляди ноги не раздвигай.

Глория не выдержала и рассмеялась, а миссис Поммерой – нет. Она с искренней тревогой смотрела на Рут Томас.

Рут попрощалась со всеми тремя сестрами по очереди. Встав перед миссис Поммерой, она крепко обняла ее и прошептала ей на ухо:

– Меня заставляют навестить маму.

Миссис Поммерой вздохнула, еще крепче обняла Рут и шепнула в ответ:

– Привези ее с собой обратно, Рут. Привези ее сюда, здесь ее место.

Кэл Кули обожал разговаривать с Рут Томас усталым голосом. Ему нравилось делать вид, будто она его утомляет. Он часто вздыхал, качал головой с таким видом, словно Рут совершенно не понимает, какие страдания причиняет ему. Когда они шли к его пикапу от дома миссис Поммерой, он вздохнул, покачал головой и произнес изможденным голосом:

– Почему тебе всегда нужно прятаться от меня, Рут?

– Я от вас не пряталась, Кэл.

– Нет?

– Я вас просто избегала. Прятаться от вас бесполезно.

– Ты всегда меня в чем-то обвиняешь, Рут, – жалобно проговорил Кэл Кули. – Перестань улыбаться, Рут. Я серьезно говорю. Ты вечно меня в чем-то обвиняешь. – Он открыл дверцу кабины пикапа и обернулся: – У тебя нет никакого багажа?

Рут покачала головой и забралась в кабину. Кэл с наигранным отчаянием проговорил:

– Если ты не привезешь с собой никакой одежды в дом мисс Веры, мисс Вере придется купить тебе новую одежду.

Рут промолчала. Кэл сказал:

– Ты ведь это понимаешь, не так ли? Если ты таким образом выражаешь протест, то этот протест рикошетом отлетит в твое хорошенькое личико. Ты все время для себя все усложняешь.

– Кэл, – заговорщицки прошептала Рут и придвинулась ближе к Кэлу, севшему за руль. – Я не люблю привозить с собой вещи, когда приезжаю в Конкорд. Мне не хочется, чтобы кто-нибудь в доме Эллисов подумал, будто я там задержусь надолго.

– Это у тебя хитрость такая?

– Да, такая у меня хитрость.

Они подъехали к причалу. Кэл остановил машину и сказал Рут:

– Ты сегодня очень красивая.

Рут театрально вздохнула.

– Ты ешь без конца, – продолжал Кэл, – но совершенно не толстеешь. Это просто чудо. Я всегда гадал, когда же из-за своего чудовищного аппетита ты раздуешься как надувной шарик. Думаю, в итоге это произойдет.

Рут снова вздохнула:

– Вы меня чертовски утомляете, Кэл.

– Знала бы ты, как ты меня утомляешь, детка.

Они вышли из кабины. Рут обвела взглядом причал и залив, но не увидела яхты Эллисов под названием «Каменотес». Она удивилась. Порядок был заведен раз и навсегда. Кэл Кули отвозил и привозил Рут обратно не раз. Он возил ее в школу, возил к матери. Они всегда отплывали от острова на «Каменотесе» благодаря любезности мистера Лэнфорда Эллиса. Но этим утром Рут увидела в заливе только старые омаровые лодки, подпрыгивающие на волнах. И – странное дело: у причала стояла «Новая надежда». Миссионерский корабль, большой и чистенький, как с иголочки, стоял на якоре. Было слышно, как работает мотор.

– Что здесь делает «Новая надежда»?

– Пастор Вишнелл подвезет нас до Рокленда, – ответил Кэл Кули.

– С какой стати?

– Мистер Эллис теперь не хочет, чтобы «Каменотес» совершал короткие рейсы. А они с пастором Вишнеллом добрые друзья. Это дружеская услуга.

Рут никогда не бывала на борту «Новой надежды», хотя видела это судно в море много лет. Это был самый красивый корабль в округе, он был так же прекрасен, как яхта Лэнфорда Эллиса. Пастор Вишнелл гордился этим кораблем. Пусть он отказался от наследственного омарового бизнеса семейства Вишнеллов, но в кораблях толк знал. После реставрации, проведенной под его руководством, «Новая надежда» превратилась в сорокафутовую сверкающую красавицу, и даже жители острова Форт-Найлз, которые терпеть не могли пастора Вишнелла, отдавали должное «Новой надежде». Правда, все равно они ужасно сердились, когда корабль появлялась в гавани, хотя случалось это редко. Пастор Тоби Вишнелл был нечастым гостем на острове. Он ходил на «Новой надежде» вдоль побережья от Каско до Новой Шотландии и совершал требы на всех островах, попадавшихся по пути. Почти все время он проводил в море. И хотя его дом стоял на острове Корн-Хейвен, на другом берегу пролива, пастор Вишнелл очень редко бывал на острове Форт-Найлз. Конечно, он появлялся на венчаниях и погребениях, время от времени – на крестинах, хотя жители Форт-Найлза зачастую уклонялись от этого таинства, лишь бы лишний раз не звать пастора Вишнелла. На Форт-Найлз он приезжал только тогда, когда его приглашали, а это бывало редко.

Поэтому Рут на самом деле очень удивилась, увидев его корабль.

В то утро на дальнем конце форт-найлзской пристани стоял молодой человек и ждал пассажиров. Кэл Кули и Рут Томас подошли к нему. Кэл пожал руку молодого человека:

– Доброе утро, Оуни.

Молодой человек промолчал. Он быстро спустился по трапу к аккуратной маленькой гребной шлюпке. Кэл Кули и Рут Томас спустились следом за ним. Шлюпка слегка раскачалась под их весом. Молодой человек отвязал причальный канат, сел на корме и, работая веслами, повел шлюпку к «Новой надежде». Он был высокого роста, лет двадцати, с большой, немного квадратной головой. Он вообще весь был какой-то квадратный. Широкие мощные плечи и такие же широкие бедра. Он был одет в непромокаемый комбинезон, какие носят ловцы омаров, и обут в высокие резиновые рыбацкие сапоги. Но комбинезон у него был чистый, и от сапог не воняло тухлой наживкой. Его руки, сжимавшие рукоятки весел, были большими и крепкими, как руки рыбака, но при этом они были безукоризненно чистыми. Ни шрамов, ни порезов, ни бородавок. Он был одет, как рыбак, он был сложен, как рыбак, но рыбаком не был. Он работал веслами, и Рут заметила, какие у него мощные бицепсы – будто ноги индейки. Кожа Оуни была покрыта маленькими светлыми волосками – будто ее пеплом присыпали. Волосы у него светлые, соломенные – таких на Форт-Найлзе не было ни у кого. Шведские волосы. И светло-голубые глаза.

– Как тебя зовут, не расслышала, – сказала Рут. – Оуэн?

– Оуни, – ответил за парня Кэл Кули. – Его зовут Оуни Вишнелл. Он племянник пастора.

– Оуни? – переспросила Рут. – Оуни, да? Правда? Ну, привет, Оуни.

Оуни посмотрел на Рут, но в ответ не поздоровался. Он спокойно и ровно греб всю дорогу до «Новой надежды». Они поднялись по трапу. Оуни втащил шлюпку, уложил ее на палубу и закрепил. Такой чистой лодки Рут ни разу в жизни не видела. Они с Кэлом Кули прошли в салон. Там сидел пастор Вишнелл и жевал сэндвич.

– Оуни, – сказал пастор Вишнелл, – пора сниматься с якоря.

Оуни вытянул якорь и включил мотор на полную мощность. Он вывел корабль из гавани. Все смотрели на него, а он словно бы этого не замечал. Он вывел корабль за мелководье около острова Форт-Найлз, мимо поплавков с колокольчиками, подпрыгивавших на волнах. Он провел «Новую надежду» довольно близко от омаровой лодки отца Рут. Было еще рано, но Стэн Томас вышел в море часа три назад. Рут, перегнувшись через поручень, увидела, как ее отец подцепляет поплавок, отмечавший ловушку, длинным деревянным багром. Она увидела на корме Робина Поммероя, который вынимал из ловушки омаров. Маленьких омаров и крабов он бросал за борт. Туман окутывал лодку, будто привидение. Рут не стала окликать ни отца, ни Робина. Робин Поммерой на миг прервал работу и, повернув голову, посмотрел на «Новую надежду». Он явно сильно удивился, увидев на борту Рут. Несколько секунд он стоял с раскрытым ртом и глазел на нее. Отец Рут даже не обернулся. Ему совсем неинтересно было смотреть на «Новую надежду» и на свою дочь на борту этого корабля.

Чуть позже они проплыли мимо Ангуса Адамса, который на ловлю омаров вышел один. Он тоже не стал смотреть на проплывающую мимо «Новую надежду». Он сидел, опустив голову, и засовывал в мешочки для приманки тухлую селедку. Делал он это быстро, поспешно, будто набивал мешок пачками денег при ограблении банка.

Когда Оуни Вишнелл вывел корабль из прибрежных вод в открытое море и развернул «Новую надежду» в направлении Рокленда, пастор Тоби Вишнелл наконец обратил внимание на Кэла Кули и Рут Томас. Он молча посмотрел на Рут и сказал Кэлу:

– Вы опоздали.

– Прошу прощения.

– Я сказал: в шесть часов.

– В шесть часов Рут не была готова.

– Нам следовало отплыть в шесть, чтобы оказаться в Рокленде засветло, мистер Кули. Я ведь это вам объяснил, не так ли?

– Виновата юная леди.

Рут слушала этот разговор не без удовольствия. Кэл Кули всегда вел себя как заносчивый мерзавец. Приятно было видеть, как он унижается перед священником. Рут сроду не видела, чтобы Кэл перед кем-то унижался. Похоже, Тоби Вишнелл мог Кэла Кули с потрохами съесть. Рут с радостью бы на это полюбовалась.

Но Тоби Вишнелл разговор с Кэлом закончил. Он повернулся к племяннику, а Кэл Кули зыркнул на Рут. Она невинно вздернула брови.

– Все из-за тебя, – проворчал Кэл.

– Какой вы храбрый, Кэл. Кэл негромко выругался. Рут стала исподволь разглядывать пастора Вишнелла. В свои сорок с лишним он все еще был очень хорош собой. В море он провел времени, наверное, не меньше любого рыбака с Форт-Найлза и Корн-Хейвена, но не походил ни на одного из знакомых Рут рыбаков. В нем была утонченность – под стать утонченности его корабля: красивые черты, экономия в деталях, полировка, лак. Его светлые волосы были жидковатыми и прямыми, он гладко зачесывал их на косой пробор. Тонкий нос, бледно-голубые глаза. Он носил очки в тонкой металлической оправе с маленькими стеклами. У пастора Тоби Вишнелла была внешность аристократичного британского офицера. Он был изыскан, холоден и умен.

Довольно долго они плыли и не вели никаких разговоров. Они отчалили от острова в густом тумане – самом противном, холодном тумане, который липнет к телу, как мокрое полотенце, от которого болят легкие, костяшки пальцев и колени. В тумане не поют птицы, поэтому не было слышно криков чаек, царило безмолвие. Но по мере того, как корабль уходил все дальше от острова, туман начал рассеиваться, а потом и вовсе пропал. Небо расчистилось. Правда, день выдался какой-то странный. Голубое небо, легкий ветерок, но при этом море было бурным. Корабль преодолевал высокие волны. Такое порой бывает, когда где-то дальше, в открытом океане, бушует шторм. Морской воде достаются отголоски этого жестокого шторма, а в небе – никаких признаков бури. Такое впечатление, что море и небо не разговаривают. Они не замечают друг друга, словно их не познакомили. Моряки называют такое явление «густое море». Очень странно, когда океан такой бурный, а небо безоблачное, как в день, выбранный для пикника. Рут стояла у поручня и смотрела, как вздымаются и пенятся волны за кормой.

– Не боишься штормового моря? – спросил у нее пастор Тоби Вишнелл.

– Я не страдаю морской болезнью.

– Ты везучая девочка.

– Не думаю, что нам сегодня так уж повезло, – проворчал Кэл Кули. – Рыбаки говорят: это дурная примета, когда на борту женщина или священник. А у нас и то и другое имеется.

Пастор едва заметно улыбнулся.

– «Никогда не пускайся в плавание в пятницу», – процитировал он. – «Никогда не всходи на борт корабля, который неудачно спустили на воду». «Никогда не плавай на корабле, у которого поменяли название». «Никогда не крась ничего на корабле в синий цвет». «Никогда не свисти на борту – накличешь ветер». «Никогда не бери на борт женщин и священников». «Если на корабле птица свила гнездо, его ни в коем случае нельзя разорять». «Никогда не называй на корабле число „тринадцать“». «Никогда не произноси слово „свинья“».

– Свинья? – переспросила Рут. – О такой примете я ни разу не слыхала.

– Ну, вот уже два раза это слово произнесли, – хмыкнул Кэл Кули. – Свинья, свинья, свинья. Священник у нас есть, женщина тоже, а еще есть некоторые, кто выкрикивает слово «свинья». Значит, теперь мы обречены на погибель. Спасибо всем участникам.

– Кэл Кули у нас самый что ни на есть старый морской волк, – сообщила Рут пастору Вишнеллу. – Он же родом из Мис-соу-ры и всякое такое, поэтому он просто величайший знаток морского дела.

– Я действительно старый морской волк, Рут.

– А я так думаю, Кэл, что на самом деле вы – сынок фермера, – поправила его Рут. – Я думаю, что вы хвастун.

– Ну да, я родился в Мисс-соу-ре, но это не значит, что я не островитянин в душе.

– Вряд ли с этим согласятся другие островитяне, Кэл.

Он пожал плечами:

– Человек не выбирает, где ему родиться. Кошка может окотиться в духовке, но котята от этого бисквитами не станут.

Рут рассмеялась, а Кэл Кули – нет. Пастор Вишнелл пристально посмотрел на Рут.

– Рут? – проговорил он. – Тебя так зовут? Рут Томас?

– Да, сэр, – ответила Рут и, перестав смеяться, кашлянула, прикрыв рот кулаком.

– Твое лицо кажется мне знакомым, Рут.

– Я кажусь вам знакомой, потому что похожа на всех остальных с острова Форт-Найлз. Мы там все на одно лицо, сэр. Знаете, как мы про себя говорим? Мы слишком бедны, чтобы покупать себе новые лица, поэтому носим одно на всех. Ха-ха.

– Рут намного миловиднее всех, кто живет на Форт-Найлзе, – вмешался в разговор Кэл Кули. – Она более смуглая. Поглядите, какие у нее красивые темно-карие глаза. В ее жилах течет итальянская кровь. Кровь ее итальянского дедули.

– Кэл, – процедила сквозь зубы Рут, – хватит.

Он никогда не упускал возможности напомнить о позоре ее бабушки.

– Итальянец? – нахмурив брови, проговорил пастор Вишнелл. – На Форт-Найлзе?

– Расскажи пастору о своем дедуле, Рут, – сказал Кэл.

Рут проигнорировала просьбу Кэла и сделала вид, что не слышала слов пастора Вишнелла. А пастор все еще смотрел на нее очень внимательно и пытливо. Наконец он проговорил:

– Я понял, почему ты показалась мне знакомой, Рут. Кажется, я хоронил твоего отца, Рут, когда ты была маленькая. Вот в чем дело. Я служил заупокойную службу на похоронах твоего отца. Верно?

– Нет, сэр.

– Я в этом совершенно уверен.

– Нет, сэр. Мой отец жив. Пастор Вишнелл задумался.

– Твой отец не утонул? Почти десять лет назад?

– Нет, сэр. Думаю, вы имеете в виду мужчину по имени Айра Поммерой. Вы служили на похоронах мистера Поммероя около десяти лет назад. А сегодня, когда мы покидали гавань, мы прошли мимо омаровой лодки моего отца. Он очень даже жив.

– А того, которого нашли запутавшимся в веревках другого ловца омаров, звали Айра Поммерой?

– Именно так.

– И у него осталось несколько детей?

– Семеро сыновей.

– И одна дочь?

– Нет.

– Но ты там была, правда? На похоронах?

– Да, сэр.

– Значит, мне не померещилось.

– Нет, сэр. Я там была. Вам не померещилось.

– Но у меня сложилось такое впечатление, что ты – член этой семьи.

– Нет, пастор Вишнелл. Я не член этой семьи.

– А эта привлекательная вдова?..

– Миссис Поммерой?

– Да, миссис Поммерой. Она – не твоя мать?

– Нет, сэр. Она – не моя мать.

– Рут – член семейства Эллисов, – подсказал Кэл Кули.

– Я – член семейства Томасов, – поправила его Рут. Она говорила негромко и спокойно, хотя жутко разозлилась.

Что такого было в Кэле Куле и почему он всегда вызывал у нее желание его прикончить? Больше она ни на кого так не реагировала. А Кэлу стоило только рот раскрыть – и она тут же представляла, как на него наезжают грузовики. Просто невероятно.

– Мать Рут – племянница мисс Веры, она предана ей всем сердцем, – объяснил Кэл Кули. – Мать Рут живет с мисс Верой в особняке Эллисов в Конкорде.

– Моя мать – девочка на побегушках у мисс Веры, – негромко добавила Рут.

– Вот как? – искренне удивился пастор Вишнелл. – А я был уверен, что ты носишь фамилию Поммерой. Я не сомневался в том, что эта миловидная вдова – твоя мать.

– Я не Поммерой. И она – не моя мать.

– Она по-прежнему живет на острове?

– Да, – ответила Рут.

– Со своими сыновьями?

– Трое ее сыновей служат в армии. Один работает на ферме в Ороно. Трое живут дома.

– Как она живет? На какие деньги?

– Сыновья присылают ей деньги. А к ней люди ходят подстричься.

– И этого ей хватает на жизнь?

– На острове она всех стрижет. Она это делает превосходно.

– Пожалуй, и мне стоит как-нибудь заглянуть к ней подстричься.

– Уверена, вы останетесь довольны, – спокойно, формально проговорила Рут. Она сама удивлялась тому, как разговаривает с этим человеком. «Уверена, вы останетесь довольны»? Что она такое говорила? Какое ей было дело до того, останется пастор Вишнелл доволен своей стрижкой или нет?

– Интересно. Ну, а в твоей семье как дела, Рут? Твой отец, стало быть, ловец омаров?

– Да.

– Ужасная профессия.

Рут промолчала.

– Просто дикарское занятие. Развивает в людях алчность. Как они защищают свои территории! Никогда не встречал подобной алчности! На этих островах произошло больше убийств из-за границ территории лова омаров, чем…

Пастор не договорил. Рут снова промолчала. Она смотрела на племянника пастора, Оуни. Тот стоял к ней спиной. Стоял у штурвала и вел «Новую надежду» к Рокленду. Было легко предположить, что Оуни Вишнелл глухой – так он вел себя все утро. Но стоило пастору Вишнеллу заговорить о ловле омаров, как в позе Оуни что-то сразу изменилось. Он замер, как охотящаяся кошка. Он напрягся. Он стал прислушиваться.

– Естественно, – продолжал пастор Вишнелл, – ты не смотришь на этот род занятий так, как я, Рут. Ты видишь только тех добытчиков омаров, которые живут на твоем острове. А я их вижу очень много. Я вижу людей вроде твоих соседей вдоль всего побережья. Я вижу, как разыгрываются дикарские драмы… Сколько тут всего островов, Оуни? На скольких островах мы служим требы, Оуни? Свидетелями скольких омаровых войн мы стали? Сколько территориальных распрей мне пришлось улаживать только за последние десять лет?

Но Оуни Вишнелл не ответил. Он стоял совершенно неподвижно, не шевеля головой, похожей на ведерко с краской. Его могучие руки лежали на штурвале «Новой надежды», его ноги, большие, как лопаты, и обутые в чистенькие рыбацкие сапоги, ровно стояли на палубе. Корабль, которым он управлял, послушно рассекал волны.

– Оуни знает, как ужасна жизнь ловца омаров, – через некоторое время проговорил пастор Вишнелл. – В тысяча девятьсот шестьдесят пятом году он был ребенком, и тогда некоторые из рыбаков на Корн-Хейвене попытались создать артель. Помнишь этот случай, Рут?

– Помню только то, что слышала об этом.

– Идея была, спору нет, превосходная – на бумаге. Артель ловцов омаров – это единственный способ добиться успеха в этом бизнесе, а не голодать. Сообща торговаться с оптовиками, сообща договариваться с продавцами наживки, сообща устанавливать цену, совместно устанавливать границы для лова. Но вы скажите это тем болванам, которые ловлей омаров зарабатывают себе на жизнь.

– Им не так просто доверять друг другу, – сказала Рут. Ее отец был категорически против любых рыбацких кооперативов, как и Ангус Адамс, как и дядя Лен Томас, как большинство знакомых ей рыбаков.

– Я же сказал: они – болваны.

– Нет, – покачала головой Рут. – Они независимы, и им трудно изменить свои обычаи. Им спокойнее все делать так, как они привыкли. Им проще самим о себе заботиться.

– А твой отец? – спросил пастор Вишнелл. – Как он доставляет свой улов омаров в Рокленд?

– Отвозит на своей лодке. Рут не успела заметить, как разговор превратился в допрос.

– А где он берет наживку и топливо?

– Привозит из Рокленда на своей лодке.

– Как и все остальные мужчины с этого острова, да? Каждый рыбак отправляется в Рокленд в своей маленькой утлой лодчонке в одиночку – а все потому, что они не доверяют друг другу, не готовы объединить свой улов, не желают плавать в Рокленд по очереди. Так?

– Мой отец не хочет, чтобы все на свете знали, сколько омаров он наловил и по какой цене продал. С какой стати ему хотеть, чтобы все об этом знали?

– Значит, он болван и никогда не станет партнером своих соседей.

– Я предпочитаю не считать своего отца болваном, – спокойно возразила Рут. – Кроме того, ни у кого не скоплено столько денег, чтобы хватило на создание кооператива.

Кэл Кули фыркнул.

– Заткнись, Кэл, – проговорила Рут не так спокойно.

– Ну, так вот: мой племянник Оуни своими глазами видел ту войну, которая разыгралась в результате той попытки создания артели. Деннис Берден попытался создать кооператив на острове Корн-Хейвен. Он на это жизнь положил. А потом мы детишкам Денниса Бердена носили еду и одежду, после того как его соседи – его собственные соседи – подожгли его лодку и бедняга потерял все средства к существованию.

– А я слышала, что Деннис Берден тайком заключил сделку с оптовиком из Сэнди-Пойнта, – заметила Рут. – Я слышала, что он обманул своих соседей. – Она немного помолчала, а потом, подражая интонации пастора, добавила: – Своих собственных соседей.

– Это выдумки, – нахмурившись, сказала пастор.

– Такого я не слышала.

– Ты бы сожгла чужую лодку?

– Меня там не было.

– Верно. Тебя там не было. А я там был, и Оуни там был. И Оуни получил хороший урок насчет суровой реальности омарового бизнеса. Он видел все эти средневековые битвы и распри на каждом острове отсюда до Канады. Он знает, что такое лишения, что такое опасность, что такое алчность. И он понимает, что лучше не предаваться такому занятию.

Оуни Вишнелл промолчал. Наконец пастор проговорил:

– Ты умная девочка, Рут.

– Спасибо.

– Судя по всему, ты получила неплохое образование.

Тут встрял Кэл Кули:

– Она чересчур образованная. Целое чертово состояние угрохали на ее образование.

Пастор так свирепо зыркнул на Кэла, что Рут едва не вздрогнула. Кэл отвернулся. Рут поняла: на борту «Новой надежды» слово «черт» она слышит в последний раз.

– И что же с тобой станет, Рут? – спросил пастор Тоби Вишнелл. – Ты ведь способна рассуждать здраво, правда? Как ты распорядишься своей жизнью?

Рут Томас устремила взгляд на спину и шею Оуни Вишнелла, который, насколько она могла судить, внимательно слушал все разговоры.

– Колледж? – предположил пастор Вишнелл.

Какой напряженной стала в это мгновение поза Оуни Вишнелла! Рут решила пойти в атаку. Она сказала:

– Больше всего остального, сэр, я бы мечтала стать ловцом омаров.

Пастор Тоби Вишнелл холодно посмотрел на нее. Она ответила ему таким же пристальным взглядом.

– Потому что это такое благородное призвание, сэр, – добавила Рут.

Так закончился разговор. Рут мгновенно умолкла. Она ничего не могла с собой поделать, хотя вообще не привыкла вовремя закрывать рот. Она была просто убита тем, как разговаривала с этим человеком. Она была убита, потрясена и немножко гордилась собой. Да! Она смогла переговорить самого речистого человека! Но, господи боже, какой неловкой была эта пауза! Наверное, ей стоило вспомнить о хороших манерах.

Мисс Вера Эллис всегда была против того, чтобы мать Рут выходила замуж. Когда Мэри Эллис-Смит была маленькая, мисс Вера говорила:

– Ты же знаешь, как мне было тяжело, когда умерла твоя мать.

– Да, мисс Вера, – отвечала Мэри.

– Я едва выжила без нее.

– Знаю, мисс Вера.

– Ты так на нее похожа.

– Спасибо.

– Я без тебя ничего не могу!

– Да, я знаю.

– Ты – моя помощница!

– Да, мисс Вера.

Жизнь матери Рут с мисс Верой была весьма специфической. У Мэри Смит-Эллис никогда не было ни близких подруг, ни ухажеров. Вся ее жизнь крутилась вокруг работы – починки одежды, написания и отправки корреспонденции, укладки и распаковки вещей, походов за покупками, причесывания, утешения, помощи, поддержки, купания и так далее, и так далее. Ей досталась по наследству та же нагрузка, которую некогда несла ее мать. Она была так воспитана. Она была приучена прислуживать – в точности так, как некогда ее мать.

Зимы в Конкорде, лета на Форт-Найлзе. Мэри посещала школу, но только до шестнадцати лет, и то только потому, что мисс Вера не хотела, чтобы ее компаньонка была безграмотной идиоткой. Помимо школы, жизнь Мэри Смит-Эллис заключалась в обслуживании мисс Веры. Так прошло детство и отрочество Мэри. Потом она стала юной девушкой, потом – молодой женщиной, потом – не такой уж молодой. Никто не просил ее руки. Не сказать, что она была дурнушкой, просто все время была занята. У нее всегда было дел по горло.

В конце лета тысяча девятьсот пятьдесят пятого года мисс Вера Эллис решила устроить пикник для жителей Форт-Найлза. В это время у нее жили гости из Европы, и она возмечтала продемонстрировать им местный, так сказать, колорит. В итоге она собралась закатить массовую жарку омаров на берегу Гэвин-Бич, куда следовало пригласить всех обитателей острова. Решение было беспрецедентным. Прежде никто ни разу не устраивал всеобщих мероприятий, в которых бы участвовали и островитяне, и члены семейства Эллисов. Но мисс Вера решила, что все пройдет просто чудесно. Это будет что-то новенькое.

Ясное дело, все заботы по организации этого мероприятия легли на плечи Мэри. Она поговорила с женами рыбаков, и они согласились испечь черничные пироги. Мэри была скромной и тихой, она нравилась женам рыбаков. Все знали, что она из Эллис-Хауса, но против нее лично ничего не имели. Девушка она была, похоже, славная – ну, чуточку слишком стеснительная и тихая. Кроме того, Мэри заказала кукурузу и картофель, древесный уголь и пиво. Она договорилась в местной начальной школе, чтобы оттуда принесли на берег длинные столы, а из местной церкви – длинные скамьи. Она поговорила с мистером Фредом Берденом с острова Корн-Хейвен, который был неплохим скрипачом, и наняла его, чтобы на празднике звучала музыка. И наконец, ей следовало заказать несколько сотен фунтов омаров. Жены рыбаков посоветовали ей обратиться к мистеру Ангусу Адамсу – самому удачливому ловцу омаров на острове. Ей сказали, что лучше всего подождать – под вечер его лодка «Бешеный орешек» вернется к причалу.

Мэри отправилась к пристани ветреным августовским вечером и пошла по причалу, переступая через разбросанные там сломанные деревянные омаровые ловушки, через сети и бочонки. И у каждого рыбака в вонючем клеенчатом дождевике и таких же вонючих высоких резиновых сапогах, который встречался на ее пути, она спрашивала:

– Прошу прощения, сэр. Не вы ли мистер Ангус Адамс? Прошу прощения. Не вы ли шкипер судна «Бешеный орешек»?

Все рыбаки качали головой, что-то недовольно бурчали в ответ или просто молча проходили мимо. Даже сам Ангус Адамс прошел мимо, опустив голову. Он не имел понятия, что это за женщина и какого черта ей надо, а выяснять ему было неинтересно. Отец Рут Томас был одним из тех мужчин, который попался на пути Мэри Смит-Эллис, и когда она спросила: «Не вы ли мистер Ангус Адамс?», он, точно так же, как все прочие, проворчал: «Нет». Вот только, пройдя мимо Мэри, он замедлил шаг и обернулся, чтобы посмотреть вслед этой женщине. Смотрел он внимательно и долго.

Она была хорошенькая. Она была миловидная. На ней были коричневые брюки, явно сшитые на заказ, и белая блузка с коротким рукавом и маленьким круглым воротничком, вышитым мелкими цветочками. На ее лице не было косметики. На ее запястье блестели серебряные наручные часики, ее темные волосы были коротко подстрижены и аккуратно завиты. В руках она держала блокнот и карандаш. Ему понравилась ее тонкая талия и то, какая она чистенькая. Стэну Томасу, мужчине весьма разборчивому, она приглянулась. То есть Стэн Томас на Мэри просто загляделся.

– Не вы ли мистер Ангус Адамс? – спросила в этот момент Мэри у Вейна Поммероя, который брел мимо, забросив за плечо сломанную ловушку. Вейн посмотрел на девушку озадаченно, а потом рассердился на себя за это и поспешно прошел мимо, не сказав ни слова.

Стэн Томас все еще глазел на Мэри, когда она обернулась и встретилась с ним взглядом. Он улыбнулся. Она подошла к нему и тоже улыбнулась – очень мило, с надеждой. Очень славная у нее была улыбка.

– А вы, случайно, не мистер Адамс? – спросила она.

– Нет. Меня зовут Стэн Томас.

– А меня – Мэри Эллис, – сказала она и протянула Стэну руку. – Я работаю в Эллис-Хаусе.

Стэн Томас на это ничего на сказал, но вид у него был не враждебный, поэтому Мэри продолжала:

– Моя тетя, Вера, устраивает в следующее воскресенье праздник для всего острова, и ей бы хотелось приобрести несколько сотен фунтов омаров.

– Вот как?

– Да.

– И у кого же она хочет их купить?

– Думаю, это вряд ли важно. Мне посоветовали разыскать мистера Ангуса Адамса, но для меня это не имеет значения.

– Я мог бы ей продать омаров, но ей придется заплатить мне по рыночной цене.

– У вас найдется столько омаров?

– Я смогу раздобыть. Они вон там. – Он указал на океан и усмехнулся: – Осталось только поймать.

Мэри рассмеялась.

– Значит, по рыночной цене, – повторил Стэн. – Если покупает она.

– О, я уверена, все будет в порядке. Она хочет, чтобы омаров обязательно было много.

– А я не хочу терять деньги на этой сделке. У меня в Рокленде есть один оптовый закупщик, и я каждую неделю привожу ему определенное количество омаров.

– Не сомневаюсь, вам хорошо заплатят.

– А как вы собираетесь готовить омаров?

– Наверное… Извините… Честно говоря, не знаю.

– Я это сделаю для вас.

– Правда, мистер Томас?

– Я разведу на берегу большой костер и сварю омаров в мусорных ведрах, с водорослями.

– О боже мой? Их так готовят?

– Именно так.

– О господи? В мусорных ведрах? Не может быть.

– Ну, Эллисы могут новые ведра купить. Могу заказать для вас. Через пару дней прихвачу из Рокленда.

– Правда?

– А сверху кладется кукуруза. И мидии. Я для вас все сделаю. Сестренка, только так!

– Мистер Томас, мы обязательно вам за все это заплатим и будем очень благодарны. На самом деле я совершенно не представляла, как это делается.

– И не надо вам представлять, – сказал Стэн Томас. – Черт, да я все задаром сделаю! – Он сам поразился собственной щедрости. Стэн Томас сроду ничего в жизни задаром не делал.

– Мистер Томас?

– А вы мне поможете. Как насчет этого, Мэри? Вы станете моей помощницей. Другой платы мне и не надо.

Он взял Мэри за руку и улыбнулся. Руки у него были грязные и воняли наживкой – протухшей селедкой, но… какого черта? Ему понравился цвет ее кожи, которая была более смуглой и гладкой, чем у кого бы то ни было на острове. Она была не так молода, как ему показалось на первый взгляд. А теперь, когда она стояла так близко, он увидел, что она не девочка. Но она была стройная, у нее была красивая округлая грудь. Ему понравилось, как она едва заметно, но так серьезно хмурится. И губы у нее были красивые. Он сжал ее руку:

– Думаю, из вас получится просто отличная помощница.

Мэри рассмеялась.

– Я только тем и занимаюсь, что помогаю! – воскликнула она. – Поверьте мне, мистер Томас, я очень хорошая помощница!

В конце недели Кэл Кули и Рут поехали обратно в Рокленд, штат Мэн. Всю дорогу шел дождь. Рут сидела на переднем сиденье рядом с Кэлом, а тот просто рта не закрывал. Он то и дело подзуживал Рут, прохаживался по поводу того, что у нее всего один комплект одежды, вспоминал о поездке в магазин Блера, издевательски изображал, как мать Рут рабски прислуживает мисс Вере.

– Заткнись, Кэл, – сказала Рут.

– «О, мисс Вера, вам сейчас вымыть голову?» «О, мисс Вера, вам сейчас срезать мозоли?» «О, мисс Вера, вам попку подтереть?»

– Оставьте мою мать в покое, – сказала Рут. – Она делает то, что должна делать.

– «О, мисс Вера, мне выйти на шоссе и броситься под машину?»

– Вы еще хуже, Кэл. Уж столько, сколько вы, никто Эллисам задницу не лижет. Вы перед этим стариканом пляшете за каждый пенни, а уж перед мисс Верой просто ползаете.

– О, я так не думаю, детка. Думаю, приз должен достаться твоей мамочке.

– Нет, ты чемпион, Кэл.

– Это еще неизвестно, Рут.

– Ты чемпион по подхалимажу.

Кэл заржал:

– Вот это мне больше нравится! Давай-ка перекусим.

Мать Рут дала им с собой корзинку с хлебом, сыром и шоколадками. Рут открыла корзинку. Там лежала маленькая головка сыра – мягкого, покрытого корочкой воска. Рут разрезала сыр ножом, и он распространил убийственный запах – будто что-то протухло на дне сырой ямы, а если точнее – пахло блевотиной на дне этой самой ямы.

– Черт! Ну и вонь! – воскликнул Кэл.

– О господи, – пробормотала Рут, поскорее засунула сыр обратно в корзинку и захлопнула плетеную крышку. А потом она закрыла нос краем свитера. И то, и другое оказалось совершенно бесполезно.

– Выброси его! – крикнул Кэл. – Выкини его из машины!

Рут открыла корзинку, опустила стекло и выбросила сыр. Головка подпрыгнула и покатилась по дороге позади машины. Рут высунула голову в окошко, пытаясь отдышаться.

– Что это было? – требовательно вопросил Кэл. – Что это было?

– Мама сказала, что это сыр из козьего молока, – ответила Рут, отдышавшись. – Домашний. Кто-то преподнес мисс Вере на Рождество.

– Чтоб убить ее, не иначе!

– Наверное, это деликатес.

– Деликатес? Она сказала, что это деликатес?

– Оставь ее в покое!

– Она хотела, чтобы мы это съели?

– Это был подарок. Она не знала.

– Ну, теперь я знаю, откуда взялось выражение «разрежь сыр».

– Ой, ради бога.

– Раньше я никак не мог понять, почему про некоторые сыры говорят, что они воняют, как портянки, а теперь понял, – сказал Кэл. – Как портянки. Вот уж не думал, не гадал.

Рут сказала:

– Хватит, Кэл. Окажи такую любезность, не разговаривай со мной до конца поездки.

Они долго молчали, а потом Кэл Кули задумчиво изрек:

– А вот интересно, откуда взялось выражение «пустить ветры»?

Рут сказала:

– Отцепись от меня, Кэл. Пожалуйста, ради бога, оставь меня в покое.

Отмель Джорджиз-Бэнк в конце ледникового периода была лесом – прекрасным, густым и первобытным. В этом лесу были реки, горы, водились звери. Потом море поглотило его, и Джорджиз-Бэнк стала одним из самых замечательных мест для рыболовства на земле. Эта трансформация заняла миллионы лет, но европейцы, прибыв в Новый Свет, довольно скоро обнаружили это место и рыбачили там просто адски.

Большие рыболовные суда приплывали сюда с сетями за самой разной рыбой – морским окунем, сельдью, треской, скумбрией, за разными китами, кальмарами, тунцом, рыбой-меч и так далее. Прибывали и те, кто тащил за своими судами тралы по дну, добывая морских гребешков. К концу девятнадцатого века отмель стала плавучим международным городом: немецкие, русские, американские, канадские, французские и португальские корабли вылавливали здесь тонны рыбы. На каждом корабле рыбаки убирали выловленную рыбу в трюмы лопатами, как кочегары швыряют уголь в топку. Все корабли оставались здесь на неделю, а то и на две. По ночам огни сотен кораблей освещали воду, словно фонари в небольшом городке.

Корабли и лодки, находившиеся в открытом море, в половине суток хода от берега, становились легкой добычей плохой погоды. Штормы разыгрывались быстро и грубо, они могли уничтожить всю флотилию и разорить любую рыбацкую артель. К примеру, деревня могла отправить несколько рыбацких суденышек на Джорджиз-Бэнк, а несколько недель спустя эта деревня становилась поселением для вдов и сирот. В газетах печатались списки погибших и тех, кого они осиротили. Пожалуй, это был апогей трагедии. Нужно было сосчитать тех, кто уцелел, определить, сколько человек осталось на материке без отцов, братьев, мужей, сыновей и дядей, которые могли их прокормить. Что с ними станет?

«46 ПОГИБШИХ, – мог гласить заголовок статьи. – 197 ИЖДИВЕНЦЕВ ОСТАЛИСЬ БЕЗ СРЕДСТВ К СУЩЕСТВОВАНИЮ».

Цифры были печальные, и эти цифры всем следовало знать.

Но добыча омаров не такова, как рыболовный промысел, и никогда такой не была. Конечно, ловить омаров тоже опасно, но не настолько, насколько опасно ловить рыбу в открытом море. Далеко не так опасно. Города ловцов омаров не теряют бойцов целыми батальонами. Добытчики омаров выходят на лов поодиночке, но они редко сильно удаляются от берегов и обычно засветло возвращаются домой, а потом съедают пару кусков пирога, выпивают пару банок пива и заваливаются на диван в сапогах. Они не плодят толпы сирот и вдов. Вдовы в общинах ловцов омаров единичны. Их мужья могут погибнуть от редких несчастных случаев, по-дурацки утонуть, стать жертвой странных туманов или бурь, которые налетают внезапно и так же внезапно исчезают, не принося больших разрушений.

Так случилось с миссис Поммерой, которая в тысяча девятьсот семьдесят шестом году была единственной вдовой на острове Форт-Найлз, то есть единственной вдовой рыбака. Она была единственной женщиной, чей муж погиб в море. Что ей давало такое положение? Очень мало. Тот факт, что ее супруг был пьяницей, свалившимся за борт в тихий солнечный день, принижал катастрофические масштабы этого события. Шли годы, и ее трагедия мало-помалу забывалась. Миссис Поммерой сама была похожа на тихий солнечный день. Она была такой милой, что люди с трудом вспоминали о том, что ее надо жалеть.

К тому же она неплохо управлялась одна, без мужа, не ожидая ни от кого помощи. Она выжила без Айры Поммероя и не показывала миру никаких признаков того, что она страдает из-за своей потери. У нее был большой дом, построенный задолго до ее рождения, и все выплаты были давно произведены. Дом был выстроен настолько крепко и надежно, что не требовал почти никакого ремонта. Собственно, никому и в голову не приходило его подправлять. У нее имелся огород. У нее имелись сестры – раздражающие, но любящие. У нее была Рут Томас, к которой она относилась как к дочери. У нее были сыновья. Правда, они скорее представляли собой толпу болванов, но были не тупее сыновей из других семей и к тому же помогали матери.

Те сыновья миссис Поммерой, которые остались на острове, доход имели, ясное дело, небольшой, поскольку работать могли только помощниками на лодках других ловцов омаров. Доход их был невелик, поскольку лодки Поммероев, их территория лова и все снасти были утеряны после смерти главы семейства. Другие мужчины с острова купили и лодку, и территорию, и снасти за гроши, и вернуть все это обратно не было никакой возможности. Из-за этого, а также из-за природной лени у молодой поросли семейства Поммероев не было будущего на острове Форт-Найлз. Став взрослыми, они не могли начать омаровый бизнес. Они выросли, понимая это, поэтому никто не удивился, когда некоторые из них навсегда покинули остров. Почему бы и нет? Дома у них не было никаких перспектив.

Фейган, средний сын, был единственным из Поммероев, кто наделен хоть какими-то амбициями. Он был единственным, кто имел цель в жизни, и он успешно этой цели добился. Он трудился на скромной картофельной ферме в далеком сухопутном округе на севере штата Мэн. Фейган всегда мечтал убраться подальше от океана, и в итоге так и сделал. Он всегда хотел стать фермером. Чтобы ни чаек, ни ветра. Он присылал матери деньги, звонил ей каждые несколько недель и сообщал, как зреет урожай картошки. Говорил, что надеется стать бригадиром. Он жутко надоедал миссис Поммерой этими разговорами, но она гордилась тем, что у него есть работа, и радовалась тому, что он присылает ей деньги.

Конвей, Джон и Честер Поммерой пошли служить в армию. Точнее, Конвей пошел во флот («Я моряк», – говорил он с таким видом, словно был адмиралом), и ему так повезло, что последний год службы он провел на войне во Вьетнаме. Он служил матросом на речном патрульном катере в самом жутком районе конфликта. Он оттрубил там два патрульных срока. Первый срок прошел без ранений, при этом он писал матери хвастливые и грубоватые письма и рассказывал кошмарные подробности про то, как были ранены и погибли его товарищи и в результате каких идиотских ошибок. Он также описывал, как выглядели тела его товарищей после ранений, и заверял ее в том, что он никогда и ни за какие коврижки не будет ранен, потому что слишком умен для такого дерьма.

В тысяча девятьсот семьдесят втором году, во время второго патрульного срока, Конвей все-таки был серьезно ранен и едва не погиб. Пуля прошла вблизи от позвоночника, но за шесть месяцев в армейском госпитале его поставили на ноги. Он женился на вдове одного из по-идиотски погибших во время патрулирования реки сослуживцев и перебрался в Коннектикут. Конвей ходил с палочкой. Он получал пенсию по инвалидности. С ним все было нормально. Он не висел на шее у овдовевшей матери.

Джона послали служить в Германию, и после демобилизации он остался там. Чем любой из сыновей миссис Поммерой мог заняться в европейской стране, было выше понимания Рут Томас, но от Джона не было никаких вестей, поэтому все решили, что у него все распрекрасно. Честер отслужил в армии и переехал в Калифорнию, подсел на наркотики и связался с какими-то чудиками, считавшими себя ясновидцами. Себя они именовали не иначе как «Вооруженные цыгане».

«Вооруженные цыгане» ездили по стране в старом школьном автобусе и зарабатывали деньги гаданием по руке и на картах Таро. Правда, Рут слышала, что их основной доход происходил от торговли марихуаной. Эта часть истории ее очень заинтересовала. Сама она марихуану никогда не пробовала, но ей было интересно. Как-то раз Честер явился на остров погостить – один, без «Вооруженных цыган», – и в это самое время Рут была дома, на каникулах. Честер попытался одарить ее своими самыми прекрасными духовными советами. Впустую.

– Каких советов ты хочешь? – спросил Честер. – Я могу дать тебе любые. – Он растопырил пальцы и стал их загибать: – Я могу дать тебе советы насчет работы, насчет любовной жизни, насчет того, чем заняться, особые советы и советы универсальные.

– А травка у тебя есть? – спросила Рут.

– Само собой.

– Можно попробовать? В смысле, ты ее продаешь? У меня есть деньги. Я могла бы купить немножко.

– Я знаю карточный фокус.

– Я так не думаю, Честер.

– Нет, я точно знаю карточный фокус. – Он швырнул колоду карт в лицо Рут и сказал: – Выбери карту.

Рут не стала этого делать.

– Выбери карту! – рявкнул Честер Поммерой, «Вооруженный цыган».

– С какой стати?

– Выбери чертову карту! Давай! Я уже пометил чертову карту и знаю, что это тройка червей, так что выбери чертову карту, а?

Рут не стала выбирать. Она собрала колоду и швырнула в стенку:

– Может, все-таки дашь мне попробовать травки?

Честер выругался и отмахнулся от Рут. Он перевернул стол и обозвал ее тупой сучкой. Рут решила, что Честер превратился в настоящего урода, и постаралась держаться от него подальше до конца недели. Это произошло, когда Рут было шестнадцать, и тогда она видела Честера Поммероя в последний раз. Она слышала, что у него куча детей, но при этом он ни на ком не женат. Она так и не получила от него ни щепотки марихуаны.

Итак, четверо Поммероев уехали с острова навсегда, дома остались трое. Вебстер Поммерой, самый старший и самый умный, вырос маленьким, больным, унылым, стеснительным и способности имел исключительно к тому, чтобы копаться в прибрежном иле в поисках экспонатов для будущего музея естествознания, задуманного Сенатором Саймоном Адамсом. Вебстер Поммерой не приносил матери никаких денег, но и стоил немного. Он до сих пор не сносил свою детскую одежду и почти ничего не ел. Миссис Поммерой любила его больше всех и больше всех за него переживала. Ей было плевать на то, что он ничего не приносит в семью, лишь бы не валялся целыми днями на диване, закрыв лицо подушкой и скорбно стеная.

Другую крайность представлял собой знаменитый балбес Робин Поммерой, самый младший из братьев. В семнадцать лет он женился на Опал, девушке из города, и стал отцом гигантского младенца по имени Эдди. Робин работал помощником на лодке отца Рут. Отец Рут тихо ненавидел Робина Поммероя за то, что тот целыми днями не закрывал рта. Одолев свой дефект речи, Робин стал жутким болтуном. Рот у него работал, как мотор. Что интересно, он разговаривал не только с отцом Рут, хотя, кроме них двоих, в лодке больше никого не было. Он разговаривал сам с собой, а также с омарами. В перерывах он включал рацию и переговаривался с другими омаровыми лодками. Всякий раз, завидев проплывающую мимо омаровую лодку, он хватал рацию и кричал приближающемуся шкиперу: «Ну как же ты здорово нынче идешь, прямо красавчик!» Потом он отключал микрофон и ждал ответа, а ответ обычно бывал типа: «Заткнулся бы, молокосос». Тогда Робин грустно спрашивал у отца Рут: «А почему никто никогда нам не говорит, как мы красиво идем?»

Робин то и дело что-то случайно ронял за борт. Почему-то у него постоянно выскальзывал из рук багор, и он бросался на другой край лодки, чтобы его схватить. И всегда опаздывал. Это случалось не каждый день, но почти каждый день. Это ужасно злило отца Рут. Ему приходилось давать задний ход и пытаться выловить багор из воды. Отец Рут стал запасаться снастями в нескольких экземплярах – на всякий случай. Рут советовала ему прикрепить к каждой снасти поплавок, чтобы упавшие за борт вещи хотя бы не тонули. Она назвала свое изобретение «Робинозащитные снасти».

От Робина можно было чокнуться, но отец Рут терпел этого парня, потому что тот стоил дешево. Очень, очень дешево. Робин был согласен получать денег меньше любого другого помощника. Он был вынужден соглашаться на скудную оплату своего труда, поскольку больше никто не желал с ним работать. Он был глуп и ленив, но сил на работу у него хватало. Благодаря Робину Поммерою отец Рут экономил массу денег. Он терпел этого парня чисто из-за прибыли.

И последний, Тимоти. Будучи всегда самым тихим, Тимоти Поммерой никогда не был плохим ребенком и вырос довольно милым парнем. Он никому не досаждал. Он был похож на отца. У него были такие же тяжеленные, как дверные молотки, кулачищи, такие же крепкие мышцы, черные волосы и вечно прищуренные глаза. Он работал на лодке Лена Томаса, дяди Рут Томас. Работал хорошо. Лен Томас был пустозвон, драчун и крикун, а Тимоти тихо и спокойно вытягивал на борт ловушки, пересчитывал омаров, наполнял мешочки наживкой и стоял на корме на ходу, отвернувшись от Лена и думая о своем. Это очень даже устраивало Лена, который обычно с трудом находил помощников, которые были готовы смириться с его гадким характером. Однажды он кинулся на помощника с гаечным ключом, и тот парень отключился до самого вечера. А Тимоти не злил Лена. И неплохо зарабатывал. Он все отдавал матери, оставляя себе только на виски, которое пил один каждую ночь у себя в спальне, крепко заперев дверь.

Короче говоря, никто из многочисленных сыновей миссис Поммерой не сел ей на шею в финансовом плане. На самом деле все они были так добры, что еще и помогали матери. Все, кроме Вебстера. К тем средствам, которыми ее обеспечивали сыновья, миссис Поммерой добавляла свои, которые зарабатывала парикмахерским искусством.

Она великолепно стригла волосы. У нее был настоящий талант, и не только к стрижке, женщинам миссис Поммерой красила и завивала волосы. К правильному подбору формы укладки у нее было особое чутье. Но самым главным ее коньком были мужские стрижки. Она стригла мужчин, которым прежде были знакомы только три фасона стрижки: материнская, армейская и супружеская. Некоторых мужчин стиль не интересовал, но они позволяли миссис Поммерой делать с их волосами все, что ей заблагорассудится. От прикосновений ее рук они совершенно расслаблялись и наслаждались ее вниманием, как какие-нибудь начинающие кинозвезды.

Факт остается фактом: она могла сделать так, что мужчина после стрижки у нее выглядел просто шикарно. Миссис Поммерой волшебным образом прикрывала остатками волос лысины, советовала тем, у кого был маленький подбородок, отрастить бороду, умела проредить слишком густые шевелюры и пригладить самые непослушные кудряшки. Каждому мужчине она умела польстить, с каждым шутила, каждого то поддевала локотком, то подшучивала над ним, трудясь над его волосами. От такого флирта мужчины сразу становились красивее, краснели и сверкали глазами. Миссис Поммерой почти что спасала некоторых мужчин от откровенного уродства. Она даже Сенатору Саймону Адамсу и его брату Ангусу придавала достойный уважения вид. Когда она заканчивала стрижку старого грубияна Адамса, даже у того шея краснела – так он был рад пообщаться с этой женщиной. А когда миссис Поммерой заканчивала стричь мужчину, от природы красивого (такого, каким был, к примеру, отец Рут), тот становился просто звездой из утренних сериалов.

– Иди и спрячься, – советовала ему миссис Поммерой. – Спрячься подальше, Стэн. Будешь в таком виде по острову разгуливать, сам будешь виноват, если тебя изнасилуют.

Что удивительно, дамы с острова Форт-Найлз нисколечко не возражали по поводу того, что миссис Поммерой флиртует с их мужьями во время стрижки. Наверное, потому, что результаты были такие замечательные. А может быть, потому, что они хотели помочь вдове, а такой способ был самым простым и легким. Возможно, другие женщины чувствовали себя виноватыми перед миссис Поммерой в том, что у них вообще были мужья, что у них были мужчины, которым пока хватало ума не напиваться и не падать за борт. А может быть, некоторым женам за годы так опротивели мужья, что их просто тошнило от одной только мысли о том, что придется возиться с грязными волосами этих вонючих и ерзающих на табурете рыбаков. Они с радостью были готовы уступить это занятие миссис Поммерой, потому что ей это, похоже, очень нравилось. И вдобавок, после стрижки мужья возвращались домой в самом прекрасном расположении духа.

Вторая омаровая война между островами Форт-Найлз и Корн-Хейвен происходила с тысяча девятьсот двадцать восьмого по тысяча девятьсот тридцатый год. Война была жалкая, даже и сказать о ней нечего.

Третья омаровая война между островами Форт-Найлз и Корн-Хейвен была мерзкой и короткой. Она длилась всего четыре месяца в тысяча девятьсот сорок шестом году, но на некоторых островитян повлияла покруче бомбардировки Пёрл-Харбора. Эта война не дала мужчинам с обоих островов добывать омаров в тот год, когда улов омаров был просто колоссальным, самым потрясающим за все время их вылова у берегов штата Мэн: в том году шесть тысяч зарегистрированных ловцов добыли девятнадцать миллионов фунтов омаров. А мужчины с Форт-Найлза и Корн-Хейвена свой шанс сказочно разбогатеть упустили, потому что были слишком заняты борьбой друг с другом.

Четвертая омаровая война между островами Форт-Найлз и Корн-Хейвен началась в середине пятидесятых. Причина этой войны в точности не установлена. Ни подстрекательства, ни жаркой ссоры, способных послужить искрой, от которой возгорелось пламя. Так как же это началось? С вторжений. С неторопливых, типичных, ежедневных вторжений.

Согласно законам штата Мэн, любой человек, имеющий лицензию на лов омаров, может поставить свою ловушку где угодно в водах этого штата. Так прописано в законе. В реальности все иначе. Определенные семьи ведут лов на определенных территориях, потому что так они делали всегда. Определенные территории принадлежат определенным островам, потому что всегда принадлежали. Определенные морские маршруты контролируются определенными людьми, потому что так было всегда. Океан, лишенный изгородей и заборов, четко размежеван согласно традициям, и новичку весьма полезно обращать внимание на эти традиции.

Невидимые барьеры очень даже реальны, и они постоянно проверяются на прочность. Такова уж природа человеческая – пытаться расширить границы своих владений, и ловцы омаров в этом не исключение. Они толкаются, они напирают. Они смотрят, сойдет ли им это с рук. Они подкапывают и выгибают невидимые барьеры, где только могут и пытаются раздвинуть границы своих империй на фут там, на фут тут.

Допустим, мистер Кобб всегда устанавливал свою линию ловушек у входа в некую бухточку. Но что бы произошло, если бы в один прекрасный день мистер Кобб решил установить несколько ловушек на несколько футов дальше вглубь этой самой бухточки, в том месте, где испокон веков вылавливал омаров мистер Томас? Подумаешь – пара десятков футов! Что такого ужасного? Возможно, это деяние осталось незамеченным. Мистер Томас теперь уже не такой зоркий, как прежде, рассуждает мистер Кобб. Может, он болел, а может, у него год неудачный выдался, а может, у него жена померла, и потому он не обращает на свои границы такого внимания, как прежде, и, может быть – только может быть, – вторжение пройдет незамеченным.

Могло пройти. Мистер Томас мог не обратить внимания на это посягательство. И какие бы на то ни были причины, он мог бы отнестись к случившемуся не слишком серьезно и не поссориться с мистером Коббом. Но с другой стороны, он мог отнестись к случившемуся серьезно. Может быть, это сразу вызвало бы у него раздражение. Возможно, он выразил бы мистеру Коббу свое неудовольствие. Возможно, когда мистер Кобб отправился бы на следующее утро вытаскивать свои ловушки, он бы обнаружил, что мистер Томас завязал на середине каждой веревки полувыбленочный узел в качестве предупреждения. Возможно, мистер Кобб и мистер Томас – соседи, которые прежде никогда не ссорились. Возможно, они женаты на сестрах. Возможно, они хорошие друзья. Этими безвредными узелками мистер Томас хотел сказать: «Я вижу, что ты тут пытаешься сделать, приятель, и я прошу тебя: пожалуйста, уберись-ка к чертям с моей территории подобру-поздорову, пока у меня хватает терпения».

И возможно, мистер Кобб отступит, и инцидент будет исчерпан. Но возможно, он этого не сделает. Кто знает, какие у него причины стоять на своем? Может быть, мистер Кобб оскорблен тем, что мистер Томас оттяпал себе такой здоровенный кусок океана, притом что и ловец омаров-то он так себе, никудышный. А может быть, до мистера Кобба дошли слухи, будто мистер Томас не выбрасывает за борт нелегальных омаров-недоростков, а может быть, сынок мистера Томаса как-то уж слишком неприлично пару раз глянул на хорошенькую тринадцатилетнюю дочурку мистера Кобба. Может быть, у него дома неприятности какие и срочно требуются деньги. Может быть, его дед когда-то посягал на эту самую бухточку и теперь мистер Кобб хочет забрать себе то, что по праву должно принадлежать его семейству.

В общем, на следующей неделе он опять ставит свои ловушки на территории мистера Томаса, только теперь он уже не считает, что это территория мистера Томаса, а считает, что это нейтральные воды и его собственность. Он же американец, свободный человек. И по правде говоря, он немножко зол на этого жадного подонка Томаса за то, что тот завязал узлы на чужих веревках. Господи помилуй, что тут такого? Человек просто хотел немного подзаработать! И что это вообще может значить – вязать узлы на чужих веревках? Если у мистера Томаса проблемы, почему не поговорить как мужчина с мужчиной? И теперь мистеру Коббу уже все равно, попытается ли мистер Томас перерезать веревки его ловушек. Пусть режет! Черт с ним! Пусть только попробует! Уж он его дубинкой отделает, мало не покажется.

И когда мистер Томас опять видит на своей территории соседские поплавки над омаровыми горшками, ему надо что-то выбирать. Срезать веревки? Томас гадает, насколько опасен Кобб. Какие у него дружки и союзники. Может ли Томас позволить себе потерять ловушки – ведь Кобб может пойти в контратаку и ответить ему тем же? Да и так ли хороша и неповторима эта территория, если уж на то пошло? Стоит ли за нее драться? Действительно ли у Кобба дурное на уме или он забрался на территорию Томаса по незнанию?

А ведь как много причин для человека поставить свои ловушки на чужой территории нечаянно. Может, их случайно в шторм туда занесло? Разве Кобб – молодой нахал? Стоит ли ссориться из-за всякого такого случая? Неужели даже с соседями надо быть всегда начеку? Но с другой стороны, разве может мужчина сидеть сложа руки, когда какой-то жадный ублюдок жрет из его тарелки? Господи ты Боже мой! Разве может человек лишиться средств к существованию? А вдруг Кобб вздумает вообще всю территорию захапать? Вдруг вытолкает Томаса на чью-нибудь еще территорию – и тогда бед станет еще больше? Неужели человек должен каждый день часами ломать голову, принимая подобные решения?

На самом деле должен.

Если он ловец омаров, он должен принимать подобные решения каждый день. Такой уж это бизнес. За годы у ловца омаров формируется политика, репутация. Если он добывает омаров, чтобы на вырученные от их продажи деньги жить, кормить семью, он не может себе позволить бездействие, и со временем становится известен либо как толкач, либо как резчик. Трудно не стать тем или другим. Он должен бороться за расширение своей территории, отодвигая линию ловушек другого добытчика омаров, либо должен защищать свою территорию, срезая поплавки на тех ловушках, которые другой ловец поставит в его морских угодьях.

И толкач, и резчик – названия оскорбительные. Никто не желает, чтобы его так называли, но почти каждый ловец омаров является либо тем, либо другим. Либо и тем и другим. Чаще толкачами становятся молодые, а резчики обычно постарше. У толкачей ловушек поменьше, у резчиков – побольше. Толкачам терять почти что нечего, а резчикам есть, что защищать. Напряженность между толкачами и резчиками существует постоянно – даже внутри одной общины, даже внутри одной семьи.

На острове Форт-Найлз самым знаменитым местным резчиком был Ангус Адамс. Он срезал поплавки у всякого и каждого, кто дерзал приближаться к его территории, и похвалялся этим. Про своих кузенов и соседей он говаривал: «Они меня по заднице пинают уже пятьдесят годков, а я поплавки у всех этих засранцев срезал». Как правило, Ангус приступал к срезанию поплавков без всякого предупреждения. Он не тратил время на дружеское завязывание морских узлов тех ловцов омаров, которые вторгались в его владения без злого умысла, по неразумению. Плевать ему было на то, что это за несмышленый рыбак и что у того было на уме. Ангус Адамс срезал чужие ловушки со свирепым постоянством, ругая на чем свет стоит мокрые веревки, обвитые скользкими водорослями, проклиная тех, кто пытался отнять у него то, что принадлежало ему по праву. Он был хорошим рыбаком. Он отлично знал, что ему смотрят в спину рыбаки рангом пониже, мечтая о куске его пирога. Господь свидетель, угощать их он не собирался.

Ангус Адамс срезал поплавки даже у отца Рут, Стэна Томаса, который был его самым лучшим другом на свете. Толкачеством Стэн Томас так уж сильно не занимался, но однажды установил свои омаровые ловушки за Джетти-Роком, где единственными поплавками, подпрыгивающими на волнах, были желто-зеленые полосатые поплавки Ангуса Адамса. Стэн обратил внимание на то, что Ангус уже несколько месяцев подряд там ловушек не ставит, и подумал: попытка не пытка. Он не рассчитывал на то, что Ангус заметит. Но Ангус заметил. Заметил и срезал все до единого поплавки своего соседа, своего лучшего друга. Он вытащил и связал между собой красно-синие поплавки Томаса и прервал лов, поскольку пребывал просто в бешенстве. Он отправился искать Стэна Томаса. Он обошел на своей моторке все бухточки и камни внутри пролива Уорти – и наконец увидел впереди лодку Стэна, «Мисс Рути», окруженную чайками, охочими до приманки. Ангус прибавил скорость и помчался к Стэну. Тот прекратил работу и посмотрел на друга.

– Что-то стряслось, Ангус? – поинтересовался он.

Ангус Адамс, не говоря ни слова, зашвырнул в лодку Стэна срезанные поплавки. Это был жест победителя, словно это были не поплавки, а отрубленные головы заклятых врагов. Стэн встретил свои поплавки невозмутимым взглядом.

– Что-то стряслось, Ангус? – вторично осведомился он.

– Еще раз ко мне толкнешься, – рявкнул Ангус, – я тебе глотку перережу.

Это была стандартная угроза Ангуса. Стэн Томас ее десятки раз слышал. Порой угроза извергалась по адресу злодея, а порой Ангус ее произносил, пребывая в самом распрекрасном расположении духа, за крибиджем и пивом. Но никогда прежде Ангус не адресовал эту угрозу Стэну. Двое мужчин, двое закадычных друзей, смотрели друг на друга. Под ними покачивались их лодки.

– Ты мне должен за двенадцать ловушек, – сказал Стэн Томас. – Они были совсем новенькие. Я бы мог тебе сказать, чтобы ты сел и сам смастерил мне двенадцать новых ловушек, но если ты мне отдашь двенадцать своих старых, мы обо всем забудем.

– Поцелуй меня в задницу.

– Ты там ни одной ловушки всю весну не ставил.

– Даже не думай, мать твою, что ты можешь со мной в игры играть, ежели мы с тобой вроде как товарищи, Стэн.

У Ангуса Адамса вокруг шеи появились лиловые пятна, но Стэн Томас смотрел на него беззлобно.

– Будь это не ты, а кто-то другой, – сказал Стэн, – я бы сразу по зубам врезал, чтоб со мной так не разговаривали.

– А ты со мной, мать твою, не церемонься.

– Правильно. Ты-то со мной церемониться особо не стал.

– Точно. И не буду, так что держи свои чертовы ловушки подальше от моей задницы.

С этими словами он отплыл, показав Стэну Томасу средний палец. Стэн и Ангус не разговаривали почти восемь месяцев. А ведь эта стычка произошла между лучшими друзьями, между двумя мужчинами, которые вместе ужинали несколько раз в неделю, между двумя соседями, между учителем и его учеником. Эта стычка случилась между двумя мужчинами, каждый из которых не верил, что другой денно и нощно старается его уничтожить – а именно так думали друг о друге мужчины с Форт-Найлза и Корн-Хейвена. И чаще всего так оно и было.

Это был рискованный бизнес. Как раз вторжения на чужие территории и срезание ловушек привели к четвертой омаровой войне, которая случилась к концу пятидесятых. Кто ее начал? Трудно сказать. Враждебность витала в воздухе. Некоторые мужчины вернулись из Кореи и хотели снова заняться ловом омаров, но обнаруживали, что их территории заняты. Весной тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года несколько молодых людей достигли совершеннолетия и приобрели себе собственные лодки. Они пытались найти себе места для добычи омаров. Годом раньше улов был хороший, поэтому у всех хватало денег, чтобы прикупить побольше ловушек, приобрести новые лодки с моторами помощнее. Словом, конкуренция обострилась.

Вторжения на чужую территорию и срезание поплавков носили двусторонний характер. То и дело можно было слышать проклятия на борту то одной лодки, то другой. За несколько месяцев конфликт успел набрать обороты. Ангусу Адамсу надоело срезать поплавки на ловушках, которые ставили на его территории ловцы омаров с Корн-Хейвена, и он стал бороться с недругами более изобретательно. Выходя в море, он прихватывал с собой из дома весь мусор, а когда обнаруживал в своих владениях чужие ловушки, вытягивал их и набивал всякой дрянью. Как-то раз он запихнул в чью-то ловушку старую подушку, чтобы туда не смог забраться ни один омар, а однажды весь вечер напролет вколачивал в ловушку гвозди и в результате придал ей сильное сходство с орудием пыток. Была у Ангуса и еще одна хитрость: он мог набить ловушку какого-нибудь интервента камнями и забросить в море. Эта хитрость, правда, требовала немалых трудов. Ему приходилось сначала грузить камни в свою лодку, а камни нужно было привезти на берег в мешках на тачке, а на это уходило время. Но Ангус времени не жалел. Ему нравилось представлять себе, как ублюдок с Корн-Хейвена тужится, пытаясь вытянуть ловушку, а находит в ней только камни.

Ангус забавлялся этими фокусами до того дня, пока однажды не вытащил одну из своих ловушек, в которой обнаружил куклу, в тряпичную грудь которой были вогнаны ножницы. Это было страшноватое и жестокое послание. Помощник Ангуса Адамса взвизгнул, как девчонка, когда увидел этот «подарочек». Кукла даже Ангуса напугала. Ее светлые волосики намокли и прилипли к потрескавшемуся фарфоровому личику. Неподвижные губки куклы застыли в виде изумленной буквы «О». В ловушку забрался краб и вцепился в платьице куклы.

– Это что еще за чертовщина? – проревел Ангус. Он вытащил куклу из ловушки и выдернул из ее груди ножницы. – Что за чертова угроза, мать твою?

Он привез куклу на Форт-Найлз и потом всем ее показывал, совал в лицо, и это никому не нравилось. Жители острова давно привыкли к вспышкам гнева Ангуса Адамса и не обращали на них внимания, но на этот раз обратили. Что-то было в этой жестокости, в этой кукле, которую проткнули ножницами, такое, что всех возмутило. Кукла? Черт побери, что могла означать кукла? Гвозди и камни – это одно дело, но убитая кукла? Если у кого-то с Корн-Хейвена были проблемы с Ангусом, почему этот человек не сказал ему о своих претензиях в лицо? И чья это была кукла? Может быть, она принадлежала бедной дочурке какого-то рыбака? Что же это за человек был, если он мог проткнуть ножницами куклу своей маленькой дочки только ради того, чтобы кому-то насолить? И что именно он хотел этим сказать?

Нет, на Корн-Хейвене жили звери, а не люди.

На следующее утро многие из ловцов омаров с Форт-Найлза собрались на пристани намного раньше обычного. До рассвета оставался еще целый час, было темно. На небе горели звезды, луна стояла низко и светила тускло. Маленькой флотилией мужчины отплыли к Корн-Хейвену. Моторы их лодок выбросили большое зловонное облако выхлопных газов. Конкретных намерений у них не было, но они решительно двигались к Корн-Хейвену и остановили свои лодки прямо перед входом в бухту. Их было двенадцать, этих рыбаков с Форт-Найлза. Маленькая блокада. Все молчали. Некоторые закурили сигареты.

Примерно через полчаса они заметили движение на пристани. Мужчины с Корн-Хейвена спускались на причал, намереваясь выйти в море. Они заметили выстроившиеся в линию лодки, собрались на причале небольшой группой и стали смотреть на них. Некоторые мужчины пили кофе из термосов, и их окружали облачка пара. Группа разрасталась. Все новые рыбаки спускались на причал и обнаруживали там толпу.

Некоторые стали указывать на чужие лодки пальцами. Некоторые закурили. Минут через пятнадцать стало ясно, что они не знают, как быть с блокадой. Ни один не двинулся к своей лодке. Бродили по причалу, переговаривались. До форт-найлзских рыбаков доносились обрывки разговоров жителей Корн-Хейвена. Порой явственно слышался кашель или смех. Смех выводил из себя Ангуса Адамса.

– Весельчаки чертовы, – проворчал он, но услышали его только некоторые из товарищей, потому что произнес он эти слова очень тихо.

– Чего это они? – проговорил мужчина в лодке рядом с Ангусом, его кузен Барни.

– Во-во, что смешного, а? – спросил Ангус. – Расхихикались. Я им покажу, как хихикать.

– Думаю, они не над нами смеются, – сказал Барни. – Похоже, они просто так смеются.

– Я им покажу, как хихикать.

Ангус Адамс прошел на корму своей лодки и завел мотор. Он повел свою лодку вперед, прямо в корн-хейвенскую бухту. На полной скорости он прошел между лодками, стоящими у причала, и только у самой пристани притормозил. Был отлив, и его лодка оказалась ниже, намного ниже стоявших на пристани корн-хейвенских рыбаков. Они подошли к краю причала, чтобы посмотреть на Ангуса Адамса. Никто из форт-найлзских рыбаков за ним не последовал, они остались на входе в бухту. Никто не знал, что делать.

– С куколками играть любите? – проревел Ангус Адамс.

Его друзья в своих лодках очень хорошо слышали эти слова. Он сжал в поднятой руке убитую куклу и потряс ею.

Один из корн-хейвенских рыбаков сказал что-то, и… остальные расхохотались.

– Спускайтесь сюда! – крикнул Ангус. – Спускайтесь и признайтесь в этом!

– Что он сказал? – спросил Барни Адамс у Дона Поммероя. – Ты слышал, что сказал тот гад?

Дон Поммерой пожал плечами.

В этот момент по тропинке к пристани спустился высокий широкоплечий мужчина, и рыбаки расступились, чтобы дать ему дорогу. Мужчина был без головного убора, и было видно, что он светловолосый. Он нес на плече несколько аккуратно смотанных веревок, а в руке у него была коробка с завтраком. Смех на пристани утих. Ангус Адамс молчал. То есть его друзья ничего не услышали.

Светловолосый мужчина, не глядя на Ангуса, спустился с пристани, зажав под мышкой коробку с завтраком, и сел в шлюпку. Он отвязал ее от столбика и начал грести. Греб он красиво, залюбуешься: плавная, медленная проводка и короткий, резкий занос. Довольно скоро он подплыл к своей омаровой лодке и перебрался в нее. К этому моменту рыбаки с Форт-Найлза успели его хорошо разглядеть. Это был Нед Вишнелл – можно сказать, звезда омарового промысла и нынешний патриарх династии Вишнеллов. Форт-найлзские рыбаки смотрели на его лодку с завистью. Лодка имела длину двадцать пять футов, она была чистенькая, белая, с синими полосками на бортах. Нед Вишнелл завел мотор и направил лодку к выходу из бухты.

– Какого черта? – выругался Барни Адамс. – Куда это он собрался?

Дон Поммерой снова пожал плечами.

Нед Вишнелл вел свою лодку прямо на них, прямо к баррикаде из форт-найлзских лодок, с таким видом, словно их там не было. Рыбаки с Форт-Найлза боязливо переглянулись, гадая, следует ли остановить этого человека. Пропустить его – это было бы неправильно, но Ангуса Адамса с ними не было, и некому было командовать. Они, как парализованные, замерли и смотрели на лодку Неда Вишнелла, а тот спокойно проплыл между лодками Дона Поммероя и Дьюка Кобба, даже не глянув ни влево, ни вправо. Форт-найлзские лодки раскачались на волнах, поднятых лодкой Вишнелла. Дону пришлось схватиться за борт, иначе он свалился бы в воду. Мужчины проводили взглядом Неда Вишнелла. Его лодка, удаляющаяся в открытое море, становилась все меньше и меньше.

– Куда, черт бы его побрал, поплыл?

Барни, похоже, все еще ждал, что кто-нибудь ответит на его вопрос.

– Черт бы меня побрал, если бы я знал, – пробурчал Дон Поммерой. – Он что же, нас не заметил?

– Наверняка заметил.

– Почему же не сказал ничего?

– А ты думаешь, он что-то должен был сказать?

– Не знаю. Ну что-нибудь вроде «Привет, парни! Чего это вы?».

– Заткнись, Барни.

– Чего это мне затыкаться? – хмыкнул Барни Адамс, но заткнулся.

Наглость Неда Вишнелла напрочь ликвидировала угрозу, которую могли представлять собой рыбаки с Форт-Найлза. Вскоре корн-хейвенские ловцы омаров, один за другим, спустились с пристани, сели в свои лодки и отправились на места лова. Точно так же, как их сосед Нед, они миновали форт-найлзскую блокаду, не повернув головы ни влево, ни вправо. Ангус Адамс какое-то время что-то орал им вслед, но все происходящее так смутило форт-найлзских рыбаков, что они начали разворачивать лодки и друг за другом направились к родному острову. Ангус отплыл последним. Он, как рассказывал потом Барни, осыпал проклятиями всех и вся на свете. Ангус жутко рассвирепел из-за того, что друзья его покинули, и из-за того, что столь замечательно придуманная блокада превратилась в бесполезный фарс.

Тут-то четвертая омаровая война между Форт-Найлзом и Корн-Хейвеном могла бы и закончиться. Если бы все, что произошло этим утром, положило бы конец конфликту, никто бы и не вспоминал об этих событиях как об омаровой войне. Ну, вышло недоразумение. Но лето шло, вторжения на чужие территории и срезания поплавков продолжались (правда, не систематически). Срезанием поплавков занимался по большей части Ангус Адамс, и рыбаки с обоих островов к этому привыкли. Ангус Адамс цеплялся за свое с хваткой бультерьера. Для всех остальных были установлены новые границы. Некоторые территории сместились. Некоторые новые рыбаки заняли старые территории, некоторые старые рыбаки отошли от дел, некоторые из тех, кто вернулся с войны, занялись прежним делом. Установилось позиционное перемирие.

В конце апреля Ангус Адамс случайно оказался в Рокленде, куда поехал продать своих омаров, одновременно с Доном Поммероем. Холостяк Дон был известным балбесом. Он был мягкой версией своего брата Айры Поммероя, большого виртуоза в плане ругани, мужика с крепкими кулаками, мужа Ронды Поммерой и отца Вебстера, Конвея, Джона, Фейгана и так далее. Ангус Адамс был невысокого мнения обо всех Поммероях, но в итоге они всю ночь пропьянствовали с Доном в гостинице «Вейсайд», потому что было слишком ветрено и темно, чтобы возвращаться домой, и к тому же Ангусу было скучно. Они встретились в магазине у оптовика, и он сказал:

– Давай освежимся, Ангус.

И Ангус согласился.

В тот вечер в «Вейсайде» отдыхало несколько мужчин с Корн-Хейвена. Там был скрипач Фред Берден со своим шурином Карлом Коббом. Было поздно, лил ледяной дождь. В баре сидели только рыбаки с Корн-Хейвена и с Форт-Найлза, поэтому между ними завязался разговор. Разговор был не слишком враждебный. На самом деле разговор начался с того, что Фред Берден заказал выпивку для Ангуса Адамса.

– Наберись силенок, – крикнул Фред. – Устал небось. Цельный день наши поплавки срезал, поди.

Фраза прозвучала самую малость угрожающе, поэтому Ангус Адамс крикнул в ответ:

– Тогда ты мне должен был прислать целую бутылку. Я сегодня побольше стопки заработал.

Это тоже прозвучало не слишком дружески, но драки не случилось. Все расхохотались. Все мужчины уже порядком подвыпили и оживились, но не настолько, чтобы начать драку. Фред Берден и Карл Кобб пересели за стойку, поближе к своим соседям с Форт-Найлза. Ясное дело, они были знакомы. Они похлопали друг дружку по спине, заказали еще пива и виски, поболтали о своих новых лодках, о новом оптовике, о новой конструкции ловушек. Поговорили о новых ограничениях на лов омаров, вводимых властями штата, и о том, какие оболтусы эти новые смотрители. У этих мужчин было много общих забот, поэтому и поговорить было о чем.

Во время Корейской войны Карл Кобб служил на военной базе в Германии. Он вытащил бумажник и показал собутыльникам немецкие деньги. Потом все посмотрели на культю отрезанного лебедкой пальца Ангуса Адамса и упросили его рассказать историю о том, как он выбросил свой палец за борт и прижег рану сигарой. Фред Берден рассказал, что туристы, приезжающие летом на Корн-Хейвен, сочли остров слишком буйным, собрали денег и наняли на июль и август полицейского. Полицейский оказался рыжим юнцом из Бангора. На первой же неделе его на острове трижды поколотили. Летние туристы даже обеспечили этого молокососа полицейской машиной, а этот балбес на ней перевернулся, когда на большой скорости гнался по всему острову за местным, у которого на пикапе не было номеров.

– Погоня на полной скорости! – воскликнул Фред Берден. – На острове, где из конца в конец четыре мили. Господи Всевышний, далеко ли этот малый собрался уехать? Мог ведь и задавить кого-то!

В итоге, как поведал дальше Фред Берден, еле живого после аварии полицейского выволокли из машины и еще разок поколотили. На этот раз его побил сосед, дико рассвирепевший из-за того, что полицейская машина перевернулась у него в саду. Через три недели юный полицейский отправился домой, в Бангор. Полицейская машина осталась на острове. Один из Вишнеллов купил ее, отремонтировал и отдал своему мальчишке. Летние туристы были в ярости, но Генри Берден и все остальные им сказали, что, если им не нравится на Корн-Хейвене, пусть убираются в Бостон, где к их услугам будут все полицейские, каких их душенька пожелает.

Дон Поммерой сказал, что одно на Форт-Найлзе хорошо – никаких летних туристов там не бывает. Семейка Эллисов владела, черт бы ее побрал, почти всем островом, и он им был нужен для себя.

– А на Корн-Хейвене одно хорошо, – сказал Фред Берден, – Эллисов нету.

Все захохотали. Хорошая получилась шутка.

Ангус Адамс рассказал о старых добрых временах на Форт-Найлзе, когда еще процветало частное производство. Тогда на острове имелся полицейский, и для острова он был просто идеальным копом. Во-первых, он был из семейства Адамсов, всех на острове знал, и знал все, как говорится, входы и выходы. Островитянам он не докучал и большей частью следил за тем, чтобы итальянцы не слишком сильно буйствовали. Его звали Рой Адамс, а наняло его для поддержания порядка семейство Эллисов, которым было безразлично, чем конкретно занимался Рой, лишь бы никого не убили и не ограбили. У него была приземистая машина – здоровенный седан «пакард», отделанный деревянными панелями, – но он на ней никогда не ездил. У Роя было собственное понятие о работе полисмена. Он посиживал дома и слушал радио. Если на острове что-то случалось, все знали, где его найти. Услышав о преступлении, он отправлялся побеседовать по душам с виновником. Ангус сказал, что Рой был отличным полицейским. Фред и его шурин согласились.

– Даже тюрьмы не было, – сказал Ангус. – Наломал дров – ну, посидишь у Роя в гостиной часок-другой.

– И правильно, – сказал Фред. – Такая и должна быть полиция на острове.

– Если вообще должна быть, – сказал Ангус.

– Точно. Если.

Потом Ангус рассказал анекдот про белого медвежонка, который пожелал узнать, нет ли в его семействе примеси крови коалы, а Фред Берден сказал, что этот анекдот напомнил ему другой, про трех эскимосов в кондитерской. А Дон Поммерой стал рассказывать анекдот про японца и айсберг, но что-то напутал, и Ангус Адамс рассказал анекдот вместо него. Карл Кобб сказал, что слышал этот анекдот по-другому, и выдал полную версию – правда, она не сильно отличалась от того анекдота, который только что рассказал Ангус. Короче, зря старался. Дон потом рассказал еще про даму-католичку и говорящую лягушку, но тоже подзабыл анекдот, и получилось не очень.

Ангус Адамс сходил в туалет, а когда вернулся, Дон Поммерой и Фред Берден ссорились. Довольно серьезно ссорились. Кто-то что-то сказал. Кто-то что-то ответил. Ссора явно началась недавно. Ангус Адамс подошел к стойке, чтобы выяснить, из-за чего весь этот сыр-бор.

– Да ни за что! – прокричал Фред Берден, раскрасневшись и брызгая слюной. – Ни за что бы ты этого не смог сделать! Он бы тебя прикончил!

– А я говорю, смог бы, – медленно, с достоинством произнес Дон Поммерой – Не говорю, что это было бы так просто. Я просто говорю, что смог бы это сделать.

– О чем это он? – спросил Ангус у Карла.

– Дон говорит, что готов пари заключить, что сможет обезьяну ростом в пять футов одолеть, – сообщил Карл.

– Чего?

– Да от тебя мокрое место останется! – гаркнул Фред. – В мокрое место тебя превратит пятифутовая обезьяна!

– Уж я драться мастак, – сказал Дон.

Ангус сделал большие глаза и сел. Он пожалел Фреда Бердена. Хоть тот и был с Корн-Хейвена, не стоило ему ввязываться в дурацкий разговор с отпетым оболтусом вроде Дона Поммероя.

– Да откуда ты ее возьмешь вообще, эту гребаную обезьяну? – вопросил Фред. – Ты хоть знаешь, как она устроена, обезьяна? Если она ростом пять футов, так она лапы на все шесть футов раскинет. А знаешь, какие они сильные, обезьяны? Ты и с двухфутовой бы не справился. Она бы тебя разможжила.

– Зато обезьяна драться не умеет, – возразил Дон. – Вот очко в мою пользу. А я драться мастак.

– Вот тупой. Мы же договорились, что она драться умеет.

– Да нет, мы так не договаривались.

– И о чем мы тогда речь ведем? Как можно спорить про драку с пятифутовой обезьяной, ежели она и драться-то не умеет?

– А я говорю, что одолею и такую, какая драться умеет. – Дон говорил очень спокойно. Он был просто виртуозом логики. – Если пятифутовая обезьяна умеет драться, я с ней справлюсь.

– А как насчет зубов? – осведомился Карл Кобб, вдруг проявив неподдельный интерес к разговору.

– Заткнись, Карл, – сказал его шурин Фред.

– Вопрос хороший, – сказал Дон и задумчиво кивнул. – Обезьяне не будет позволено пускать в ход зубы.

– Тогда что это за драка будет, спрашивается? – воскликнул Фред. – Обезьяны только так и дерутся! Они кусаются!

– Кусаться запрещено, – заявил Дон тоном судьи, зачитавшего окончательный и не подлежащий обжалованию приговор.

– А что же будет делать обезьяна? – вопросил Фред. – Боксировать? Да? Хочешь сказать, что ты бы побил пятифутовую обезьяну в боксерском матче?

– Вот именно, – ответил Дон.

– Но обезьяна же не будет уметь боксировать, – нахмурив брови, заметил Карл Кобб.

Дон кивнул со сдержанным самодовольством.

– Вот именно, – сказал он. – Поэтому я ее и одолею.

У Фреда Бердена не осталось другого выбора, как только стукнуть Дона хорошенько и столкнуть с табурета, что он и сделал. Ангус Адамс потом говорил, что он бы и сам это сделал, если бы Дон сказал еще хоть слово про чертову пятифутовую обезьяну, но Фред первым не вытерпел, вот и заехал Дону в ухо. Карла Кобба это так изумило, что Ангус разозлился и врезал по физиономии Карлу. Потом Фред стукнул Ангуса. И Карл Ангуса тоже стукнул, но не сильно. Дон поднялся с пола, наклонил голову и с диким воем ударил ею в живот Фреда. Фред отлетел назад, наскочил на пустые табуреты. Табуреты задребезжали и попадали.

Двое спорщиков – Дон и Фред – покатились по полу. Каким-то образом они повалились друг на дружку так, что голова одного оказалась над ногами другого, и наоборот, а такая позиция для драки не слишком удобна. Они стали похожи на здоровенную неуклюжую морскую звезду – сплошные руки и ноги. Сверху лежал Фред Берден. Он уперся сапогом в пол, и стал поворачиваться вместе с Доном по кругу, пытаясь обрести точку опоры.

Карл и Ангус драку прекратили. Она их сразу не слишком интересовала. Получили по пинку – и хватит. Они прислонились спиной к стойке и уставились на своих товарищей, возящихся на полу.

– Наподдай ему, Фред! – взвыл Карл и бросил опасливый взгляд на Ангуса.

Ангус пожал плечами. Ему было почти все равно, поколотят Дона Поммероя или нет. Он того заслуживал, дурак несчастный. Пятифутовая обезьяна. Господи!

Фред Берден впился зубами в бедро Дона. Дон обиженно взвыл:

– Не кусаться! Не кусаться!

Он был просто в ярости, поскольку, по его мнению, он четко оговорил это правило для схватки с обезьяной. Ангус Адамс, стоя у барной стойки, некоторое время наблюдал за неловкой возней на полу, а потом вздохнул, обернулся и спросил у бармена, не мог ли бы тот навести порядок. Бармен, невысокий, тщедушный мужчина с испуганными глазами, сжимал в руках бейсбольную биту длиной в половину его роста.

– Этого не надо, – сказал Ангус, кивком указав на биту. Бармен, похоже, обрадовался и убрал биту под стойку.

– В полицию позвонить? – спросил он.

– Не стоит. Ничего страшного, приятель. Подерутся и перестанут.

– А из-за чего они сцепились? – спросил бармен.

– Ой, да они старые дружки, – ответил Ангус.

Бармен облегченно улыбнулся, словно этим все объяснялось. Ангус расплатился по счету, прошел мимо двоих рыбаков, мутузящих друг дружку на полу, и начал подниматься по лестнице на второй этаж, намереваясь поспать.

– Ты куда? – провизжал Дон Поммерой с пола вслед Ангусу. – Ты куда, черт бы тебя побрал?

Ангус устранился от участия в драке, потому что счел ее никчемной, но оказалось, что все не совсем так.

Фред Берден был упертый малый, а Дон был настолько упрям, насколько туп, и ни тот, ни другой не желали идти на попятную. Драка продолжалась еще добрых минут десять после того, как Ангус Адамс отправился баиньки. Как рассказывал Карл Кобб, Фред и Дон дрались, «как два бойцовских пса». Они кусались, лягались, пинались. Дон попытался разбить о голову Фреда несколько бутылок, а Фред Дону сломал несколько пальцев, да с такой силой, что был слышен треск. Бармен, не слишком сообразительный малый, которому Ангус посоветовал не вмешиваться, не вмешался.

Даже тогда, когда Фред уселся на Дона верхом, когда он вцепился в его волосы и стал колотить его головой об пол, бармен не вмешался. Фред стучал головой Дона по полу до тех пор, пока тот не потерял сознание. Только тогда Фред его отпустил и откинулся назад, тяжело дыша.

Бармен в это время протирал пепельницу полотенцем.

Карл сказал:

– Может, вам стоит кого-нибудь позвать?

Бармен перегнулся через стойку и увидел, что Дон лежит не шевелясь и все лицо у него в крови. У Фреда физиономия тоже была вся в крови, и одна рука у него висела как-то странно. Бармен позвонил в полицию.

Ангус Адамс ни о чем этом не слышал до утра. Он встал, позавтракал и собрался возвращаться на Форт-Найлз. Он узнал, что Дон Поммерой в больнице и что дела его плохи. Ангусу сказали, что Дон не пришел в себя. У него были какие-то «внутренние повреждения», а еще говорили, что у него проткнуто легкое.

– Сукин сын, – сказал Ангус, сильно впечатленный.

Он никак не мог подумать, что драка примет такой серьезный оборот. У полиции были вопросы к Ангусу, но его отпустили. Они задержали Фреда Бердена, но тот и сам был так избит, что против него пока что не выдвинули никаких обвинений. Полиция не знала, как быть, поскольку бармен – единственный трезвый и надежный свидетель – настаивал на том, что эти двое – хорошие друзья и что они просто дурачились.

Ангус добрался до острова поздно вечером и пошел искать брата Дона, Айру, но Айра новость уже знал. Ему позвонили из роклендской полиции и сообщили, что его брат избит в баре до коматозного состояния рыбаком с Корн-Хейвена. Айра рассвирепел. Он бегал из угла в угол, сжимая и разжимая кулаки, потрясая ими в воздухе и вопя. Его жена, Ронда, пыталась его успокоить, но он не желал ее слушать. Он собирался отправиться на Корн-Хейвен с ружьем и «наделать бед». Он собирался «кое-кому показать». Он собирался «проучить их разок-другой». Он собрал несколько дружков и поговорил с ними по душам. Ружей с собой, в итоге, никто не взял, но позиционное перемирие между двумя островами поколебалось, и вспыхнула четвертая омаровая война.

Ежедневные подробности этой войны не так уж важны. Это была типичная омаровая война. Драки, срезание поплавков, вторжения на чужие территории, вандализм, грабежи, агрессия, обвинения, паранойя, унижения, оскорбления, террор, трусость и угрозы. Коммерция почти заглохла. Добычей омаров и так-то зарабатывать непросто, но еще труднее тогда, когда рыбаку нужно и днем и ночью защищать свою собственность или атаковать собственность другого рыбака. Отец Рут без лишней суеты и без долгих раздумий вытащил из моря все свои ловушки – точно так же, как сделал его отец в тысяча девятьсот третьем году, во время первой омаровой войны между Корн-Хейвеном и Форт-Найлзом. Он вытянул на берег свою лодку и уложил ее во дворе перед домом.

– Я в таких делах не участвую, – объявил он соседям. – Мне плевать, что там кто кому сделал.

Стэн Томас все рассчитал. Он понял, что, переждав войну, потеряет денег меньше, чем соседи. Он понимал, что война вечно длиться не будет.

Она продлилась девять месяцев. За это время Стэн Томас проконопатил лодку, смастерил новые ловушки, просмолил веревки, подкрасил поплавки. Пока его соседи вели сражения и разоряли друг дружку, он полировал все, что имел для омарового бизнеса, доводил до совершенства. Естественно, его территорию заняли, но он знал: те, кто это сделал, выдохнутся, перегорят, и тогда он сможет вернуть себе свои морские владения. С лихвой. Враги потерпят поражение. А пока он чинил снасти и драил все медные детали. Его жена, Мэри, очень ему помогала. Она так красиво разрисовала его поплавки. С деньгами у них проблем не было. За дом все положенные выплаты были давно сделаны, а Мэри была необычайно экономна. Всю жизнь она прожила в комнатке площадью десять квадратных футов, и у нее никогда не было собственных вещей. Она ничего не ждала и ничего не просила. Она могла приготовить вкуснейшее жаркое из моркови и куриной косточки. Она устроила огород, она латала одежду мужа, штопала его носки. К такой работе она привыкла. Не такая уж большая разница – штопать шерстяные носки или собирать в пары шелковые чулки.

Мэри Смит-Эллис Томас пыталась мягко уговорить мужа пойти работать в Эллис-Хаус и к добыче омаров не возвращаться, но он и слышать об этом не желал. Он заявил жене, что не хочет даже близко подходить к этим вонючим задницам.

– Ты мог бы работать в конюшне, – говорила Мэри, – и никого из них не видеть.

Но Стэн не желал убирать навоз за лошадьми этих вонючих задниц. Мэри перестала его уговаривать. Просто у нее была такая тайная фантазия: что ее муж и Эллисы полюбят друг друга и ее снова примут в Эллис-Хаус. Не как служанку, а как члена семьи. Может быть, Вера Эллис полюбит Стэна. Может быть, мисс Вера станет приглашать Стэна и Мэри на ланч. Может быть, Вера нальет Стэну чая и скажет: «Я так рада, что Мэри вышла замуж за такого достойного джентльмена».

Однажды ночью, в своем новом доме, лежа в постели с новым мужем, Мэри попробовала робко развить свои фантазии:

– Быть может, мы могли бы навестить мисс Веру…

Но ее супруг не дал ей договорить и объявил, что он скорее собственное дерьмо слопает, чем навестит мисс Веру.

– О… – сказала Мэри.

Она отказалась от своих попыток. Она вложила всю свою энергию в помощь мужу во время его простоя, пока тянулась омаровая война, а от него она получала маленькие, но драгоценные признания своей ценности. Он любил сидеть в гостиной и смотреть на новые занавески. Дом стал безупречно чистым, и Стэну стали милы старания жены украсить жилище. Мэри ставила на подоконники полевые цветы в стаканах. Она протирала его инструменты. Это был так чудесно.

– Иди ко мне, – говорил он ей в конце дня и похлопывал себя по колену.

Мэри подходила и садилась к нему на колени. Стэн раскрывал объятия.

– Иди сюда, – говорил он, и она прижималась к нему.

Когда она нарядно одевалась или делала красивую прическу, он называл ее Мяткой, потому что от нее словно бы пахло мятным освежителем, и она сверкала, как новая монетка.

– Иди сюда, Мятка, – говорил Стэн. А бывало, глядя, как она гладит его рубашки, он говорил:

– Умничка ты у меня, Мятка. Они проводили вместе и дни и ночи, потому что Стэн не выходил в море. Было такое чувство, словно они вместе трудятся в доме ради общей цели, словно они – команда, которую не касаются никакие беды и ссоры внешнего мира. Вокруг них бушевала четвертая омаровая война между Форт-Найлзом и Корн-Хейвеном и портила всех, но не их. Они были мистером и миссис Стэн Томас. Мэри думала, что ему нужна только она, а ей только он. Они укрепили свой дом в то время, как расшатывались дома их соседей.

Это время было самым счастливым в их супружестве. Эти семь месяцев войны подарили Мэри Смит-Эллис Томас невероятную радость, они подарили ей чувство, что она была бесспорно права, уйдя от Веры Эллис и выйдя замуж за Стэна. Она ощущала себя нужной и достойной. К работе она была привычна, но она не привыкла трудиться ради своего собственного будущего, ради себя. У нее был муж, и он ее любил. Она была ему нужна. Он ей так сказал.

– Ты чудная малышка, Мятка.

После семи месяцев ежедневного ухода омаровые снасти Стэна Томаса приобрели образцовый вид. Когда он смотрел на свои снасти и лодку, ему хотелось по-миллионерски потирать руки. Ему хотелось смеяться по-деспотски, когда он смотрел, как его друзья и соседи борьбой доводят себя до нищеты.

«Деритесь, деритесь, – безмолвно подзуживал он соседей, – Давайте деритесь».

Чем дольше сражались остальные, тем слабее становились. И тем лучше было бы для Стэна Томаса – к тому времени, когда он снова спустит на воду свою лодку. Он был только за то, чтобы война продолжалась, но в ноябре тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года четвертая омаровая война между Форт-Найлзом и Корн-Хейвеном подошла к концу. Омаровые войны вообще имеют тенденцию заканчиваться зимой. В ноябре многие рыбаки перестают выходить в море даже при самых лучших обстоятельствах, поскольку море почти постоянно штормит. И чем меньше на море рыбаков, тем ниже вероятность столкновений. Война могла закончиться просто из-за погодных условий. В эту пору оба острова впадали в зимнюю спячку, а когда придет весна – кто знает, может быть, к весне старые споры будут забыты. Но в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом так не случилось.

Восьмого ноября молодой человек с острова Корн-Хейвен по имени Джим Берден должен был выйти в море ловить омаров. Первым делом с утра он собирался заправить лодочный мотор топливом, но не успел он залить в бак бензин, как заметил чужие поплавки, выкрашенные отвратительной ярко-зеленой краской, подпрыгивающие среди его поплавков. Это были поплавки Поммероя с острова Форт-Найлз. Джим их сразу узнал. И он знал, кто такой Айра Поммерой. Айра Поммерой, муж Ронды, отец Вебстера, Конвея, Джона и так далее, был братом Дона Поммероя, который лежал в больнице в Рокленде и заново учился ходить. А ходить он разучился после того, как его избил Фред Берден, который был отцом Джима Бердена.

Айра Поммерой грозил Фреду Бердену и юному Джиму уже несколько месяцев, и Джиму это порядком надоело. Джим Берден поставил эти ловушки прямо у северного берега Корн-Хейвена днем раньше. Они стояли так близко от Корн-Хейвена, что Джим их даже из дома видел. Они стояли там, где ни одному добытчику омаров с Форт-Найлза делать было нечего. Для того чтобы поставить здесь свои ловушки, Айра Поммерой наверняка приплывал сюда под покровом ночи. Что могло заставить его так поступить? Неужели ему спать не хотелось?

Следует отметить, что поплавки Айры Поммероя, появившиеся на территории Джима Бердена, были фальшивыми. Они были привязаны не к ловушкам, а к кускам бетона. Согласно своему плану, Айра Поммерой не собирался забирать омаров из ловушек Джима Бердена. Согласно плану, он должен был добиться того, чтобы Джим Берден дико распсиховался. И в этом смысле план сработал. Джим, мягкохарактерный девятнадцатилетний парень, которому порядком досталось за время омаровой войны, в один момент утратил природную робость и отправился на поиски Айры Поммероя. Джим пылал гневом. Обычно он не сквернословил, но, ведя свою лодку на полной скорости по волнам, он еле слышно произносил что-то вроде: «Проклятие, проклятие, проклятие. Будь он проклят!»

Добравшись до Форт-Найлза, Джим стал искать лодку Айры Поммероя. Он не был уверен, узнает ли ее, но твердо вознамерился ее найти. Воды вокруг острова ему были более или менее знакомы, но все же он пару раз задел подводные камни. И он не слишком внимательно следил за дном и за ориентирами, которые помогли бы ему вернуться домой. Он о возвращении домой вообще не думал. Он искал любую лодку, принадлежащую кому-нибудь из рыбаков с Форт-Найлза.

Он поискал взглядом на горизонте стаи чаек, нашел и направился в ту сторону, поскольку, по его понятиям, там же должны были находиться и омаровые лодки. Он не ошибся. Всякий раз, как только он замечал лодку, он приближался к ней и смотрел, кто на борту. Он ничего не говорил рыбакам, а они ничего не говорили ему. Они прекращали работу и смотрели на него. «Что этот малый тут делает? И что у этого малого с физиономией, господи боже! Да он весь лиловый, господи боже!»

Джим Берден не говорил ни слова. Он сразу же отплывал, продолжая поиски Айры Поммероя. Что делать, когда он его найдет, он в точности не придумал, но мысли его вертелись близко возле слова «убийство».

К несчастью для Джима Бердена, ему не пришло в голову поискать лодку Айры Поммероя в форт-найлзской гавани, где она и находилась. Спокойненько покачивалась на волнах у пристани. Айра Поммерой устроил себе выходной. Он жутко устал, поскольку всю ночь устанавливал бетонные блоки у берега Корн-Хейвена, и утром проспал до восьми. В то время когда Джим Берден бороздил воды Атлантики в поисках Айры, тот лежал в постели со своей женой Рондой, и они зачинали очередного сына.

Джим Берден зашел слишком далеко. Он ушел в открытое море дальше, чем обычно заходят омаровые лодки. Он оставил позади все поплавки. Он погнался за стаей чаек, полагая, что там найдет чью-нибудь лодку, но чайки, как только он приблизился, исчезли – растворились в небе, будто сахар в кипятке. Джим Берден сбавил ход и огляделся по сторонам. Где он находился? Вдалеке, в тумане, едва проглядывал остров Форт-Найлз – бледно-серый призрак. Гнев сменился отчаянием, да и отчаяние уже начало таять и сменилось чем-то вроде волнения.

Погода портилась. Разыгрались волны. По небу быстро плыли черные тучи. Джим понятия не имел, где находится.

– Проклятие, – сказал Джим Берден. – Будь он проклят. А потом у него кончилось горючее.

– Проклятие, – повторил он – не для красного словца.

Он попытался завести мотор, но мотор не завелся. Ни с места. А Джим и не подумал, что такое может случиться. Он напрочь забыл о том, что отплыл с Корн-Хейвена с почти пустым баком.

– О боже, – прошептал девятнадцатилетний Джим Берден.

Теперь ему стало не просто не по себе. Ему стало страшно.

Хороший он был рыбак – забыл залить в бак горючее. Ну надо же было так сглупить? Джим включил рацию. Из динамика послышалось шипение.

– Помогите, – проговорил Джим. – У меня кончился бензин.

Он даже не знал, так ли полагается звать на помощь. Он вообще мало что понимал в морском деле. В этом году он впервые начал сам выходить на лов. Несколько лет он проработал помощником у своего отца, и поэтому считал, что знает об океане все, но теперь понял, что все эти годы был просто пассажиром. Обо всем заботился его отец, а Джим применял свою грубую физическую силу на корме. Все эти годы он не обращал внимания на то, чем занят отец. И вот теперь оказался один на лодке посреди моря. Неведомо где.

– Помогите! – снова прокричал он в микрофон рации.

И вдруг вспомнил слово: – SOS! SOS!

Первым отозвался Нед Вишнелл, и Джим поморщился. Говорили, что Нед Вишнелл – лучший рыбак во всем штате Мэн. С Недом Вишнеллом такого бы никогда не случилось, и ни с кем из Вишнеллов. В глубине души Джим надеялся, что сумеет как-то все обернуть, чтобы Нед Вишнелл не понял, в чем дело.

– Это Джимми? – донесся сквозь треск помех голос Неда.

– Это «Могучий Дж.», – ответил Джим. Он решил, что взрослый мужчина на его месте назвал бы имя лодки. Но название собственной лодки его ужасно смутило. «Могучий Дж.». Он самый.

– Это Джимми? – снова спросил Нед.

– Это Джимми, – ответил Джим. – У меня горючее кончилось. Извините.

– Ты где, сынок?

– Я… а-а-а… не знаю.

Джим ненавидел себя, произнося эти слова. И кому он их говорил! Не кому-нибудь, а Неду Вишнеллу!

– Не понял тебя, Джимми.

– Я не знаю! – прокричал Джим. Унизительно. Как же это было унизительно. – Я не знаю, где я.

Молчание. Потом какие-то нечленораздельные звуки.

– Не понял вас, Нед, – сказал Джим. Он пытался подражать Неду во всем, даже в интонации. Пытался сохранить хоть каплю достоинства.

– Ориентиры какие-нибудь видишь? – спросил Нед.

– Форт-Найлз от меня… гм-м-м… милях в двух к западу, – ответил Джим, но как только он это сказал, то сразу понял, что этого далекого острова уже не видит.

Сгустился туман, стало темно, как вечером, хотя было всего десять часов утра. Он сам не знал, в какую сторону смотрел, не понял, верно ли указал направление.

– Бросай якорь. Держись, – сказал Нед Вишнелл и прервал связь.

Нед нашел парня. Поиски заняли у него несколько часов, но он нашел Джимми. Он связался с другими рыбаками, и все они стали разыскивать Джимми. Даже некоторые рыбаки с Форт-Найлза отправились на поиски Джима Бердена. Погода была просто жуткая. В обычный день в такую погоду все поспешили бы вернуться к берегу, но все остались в море, чтобы найти юного Джимми. Даже Ангус Адамс его искал. И это было правильно. Парню было всего девятнадцать, и он потерялся.

Но нашел его Нед Вишнелл. Как – этого никто не понял. Просто Нед был Вишнеллом – талантливым рыбаком, героем моря, поэтому никто не удивился, когда он разыскал маленькую лодочку в тумане посреди огромного океана, не имея ни малейшего намека на то, где ее искать. Все привыкли к мореходным чудесам Вишнеллов.

К тому времени, когда Нед добрался до «Могучего Дж.», шторм разыгрался не на шутку, и Джима Бердена отнесло далеко от того места, откуда он послал сигнал бедствия, хоть он и бросил якорь. Якорь был маленький. Джим с самого начала не знал, где находится. Он услышал лодку Неда Вишнелла раньше, чем увидел ее. Он услышал стрекотание мотора сквозь туман.

– На помощь! – заорал он. – SOS!

Нед добрался до него по кругу и возник из тумана на своем огромном сверкающем катере. Красивый и мужественный. Нед был зол. Он был зол и безмолвен. День лова прошел для него впустую. Джим Берден сразу увидел, как сердит Нед, и у него душа ушла в пятки. Нед подвел свой катер прямо к борту «Могучего Дж.». Пошел дождь. Погода стояла теплая для ноября в штате Мэн, а это означало, что дождь был мерзкий и холодный. Ветер сдувал дождь в сторону. У Джима руки в перчатках замерзли и покраснели, а Нед Вишнелл был без перчаток. И без шапки. Увидев это, Джим торопливо стащил с головы шапку и бросил себе под ноги. О своем решении он тут же пожалел, потому что холодный дождь начал барабанить по его макушке.

– Здрасьте, – робко выговорил он. Нед бросил Джиму канат и сказал:

– Привязывай. Его голос прозвучал с плохо сдерживаемым раздражением.

Джим стал привязывать свою лодку канатом к лодке Неда. Свою маленькую дешевую лодчонку к красавцу катеру Неда Вишнелла. «Могучий Дж.» беззвучно прыгал на волнах, а мотор катера Неда урчал и урчал на холостом ходу. В этом звуке были уверенность и опыт.

– Ты уверен, что у тебя горючее кончилось? – спросил Нед.

– Очень даже уверен.

– Очень даже уверен? – с отвращением переспросил Нед. Джим не ответил.

– В моторе ничего не сломалось?

– Не думаю, – сказал Джим, но в его голосе уверенности не было. Он понимал, что утратил всякое право говорить со знанием дела.

Нед мрачно зыркнул на него:

– Ты не знаешь наверняка, кончилось ли у тебя горючее?

– Я… я не уверен.

– Я посмотрю, – сказал Нед.

Он перегнулся через борт своего катера и подтащил «Могучего Дж.» поближе. Он взял багор и резко рванул лодку Джима к себе. Он был вправду очень зол. Обычно он с лодками обращался бережно. Катер Неда и лодка Джима плясали на волнах. Они то расходились, то стукались друг о дружку. Нед поставил одну ногу, обутую в резиновый сапог, на борт своего катера и был готов перепрыгнуть в «Могучего Дж.». Это был очень глупый поступок для такого замечательного морехода, каким был Нед Вишнелл. Но Нед был зол и забыл об осторожности. И тут кое-что случилось. Налетел ветер, поднялась волна, нога соскользнула, рука тоже.

Нед упал за борт.

Джим уставился на него, и его первая реакция была близка к веселому изумлению. Нед Вишнелл свалился в воду! Поразительно! Это все равно что увидеть голую монахиню. Нет, вы такое видели? Нед сразу намок и погрузился в воду, а когда вынырнул, судорожно вдохнул воздух, и его губы сложились в испуганный, слабый маленький кружок. Нед в страхе уставился на Джима Бердена. Это было так непохоже на Вишнелла. Нед Вишнелл был в полном отчаянии, он был просто в панике. И тогда Джим Берден насладился другой реакцией на происходящее. Это была гордость. Неду Вишнеллу была нужна помощь Джима Бердена. Ну, как вам это нравится?

Нет, вы такое видели?

Эмоции Джима были мимолетными, но все же они помешали ему принять молниеносное решение, которое могло бы спасти жизнь Неда Вишнелла. Схвати Джим багор, протяни он багор Неду, попытайся он подхватить Неда в тот момент, когда тот падал за борт, все могло бы сложиться иначе. Но Джим несколько секунд простоял, охваченный изумлением и гордостью… и тут налетела волна, и лодки ударились друг о друга. Они ударились друг о друга с такой силой, что Джим не удержался на ногах. До столкновения Нед находился между двумя лодками, а когда после удара лодки разошлись, Нед исчез. Он утонул.

Наверное, его сильно стукнуло. Он был в высоких рыбацких сапогах, и они, скорее всего, наполнились водой, и он не смог выплыть. В общем, что бы ни случилось, Нед Вишнелл исчез.

На Форт-Найлз пришел июль. Наступила середина лета тысяча девятьсот семьдесят шестого года. Месяц получился не таким уж шумным и веселым, каким мог бы стать.

Двухсотлетие[13] на Форт-Найлзе прошло без особого буйства. У Рут было такое ощущение, что она живет в единственном месте в Америке, где к этому событию не относятся как к чему-то, достойному празднования. Ее отец в этот день даже вышел в море. Правда, какие-то патриотические чувства у него, видимо, все-таки шевельнулись, и он дал Робину Поммерою выходной. Рут провела праздник с миссис Поммерой и двумя ее сестрами. Миссис Поммерой попыталась всех принарядить. Ей хотелось, чтобы все четверо оделись как колониальные[14] дамы и прошествовали в таком виде на городском параде, но к утру четвертого июля она успела закончить только костюм для Рут, а Рут отказалась наряжаться одна. Поэтому миссис Поммерой напялила костюм на Опал, и малыша Эдди на это платье незамедлительно стошнило.

– Теперь платье выглядит более подлинно, – сказала Рут.

– Он сегодня утром пудинг ел, – пожав плечами, сообщила Опал. – А после пудинга Эдди всегда тошнит.

На Мэйн-стрит состоялось непродолжительное шествие, но участников оказалось больше, чем зрителей. Сенатор Саймон Адамс прочел по памяти Геттисбергское послание,[15] но Геттисбергское послание он читал по памяти всегда, когда только ему предоставлялась такая возможность. Честер Поммерой зажег несколько дешевых фейерверков, которые ему прислал его брат Честер. При этом он так сильно обжег руку, что потом две недели не мог выходить на лов омаров. Отца Рут это так возмутило, что он уволил Робина и нанял нового помощника, десятилетнего внука Дьюка Кобба – тщедушного и слабенького, как девочка-третьеклассница. Дело усугублялось еще тем, что мальчишка боялся омаров. Но зато он стоил дешево.

– Ты мог бы нанять меня, – сказала Рут отцу.

Какое-то время она дулась на него, но на самом деле сказала это несерьезно, и отец это знал.

В общем, до конца июля осталось совсем немного, и вот как-то раз в доме миссис Поммерой раздался на редкость необычный телефонный звонок – с острова Корн-Хейвен. Звонил пастор Тоби Вишнелл.

Пастор Вишнелл хотел узнать, не сможет ли миссис Поммерой провести день-другой на Корн-Хейвене. На острове должны были играть пышную свадьбу, и невеста призналась пастору, что переживает из-за своей прически. Профессиональных парикмахеров на Корн-Хейвене не было. Невеста была немолода, и ей хотелось хорошо выглядеть.

– Я не профессиональный парикмахер, пастор, – сказала миссис Поммерой.

Пастор Вишнелл сказал, что это не важно. Невеста наняла фотографа из Рокленда за немалые деньги, чтобы он запечатлел свадьбу, и ей хотелось хорошо выглядеть на снимках. Она рассчитывала, что пастор ей с этим поможет. Он признался, что просьба странная, но бывало, к нему обращались и с более странными просьбами. Люди считают своих пасторов кладезями информации во всех сферах – так сказал Тоби Вишнелл миссис Поммерой, – и эта невеста не стала исключением. Затем пастор объяснил, что она, видимо, посчитала себя более вправе обратиться к пастору со столь необычной, столь личной просьбой, поскольку носила фамилию Вишнелл. А точнее, она была троюродной сестрой пастора Вишнелла, и звали ее Дороти Вишнелл, но все называли ее Дотти. Дотти выходила замуж за старшего сына Фреда Бердена, Чарли, и свадьба была назначена на тридцатое июля.

Так или иначе, продолжал пастор, он сказал Дотти о том, что рядом, на Форт-Найлзе, живет талантливая парикмахерша, можно сказать, стилист. По крайней мерее, именно так ему сказала Рут Томас – что миссис Поммерой просто прекрасно делает стрижки и прически. Миссис Поммерой ответила, что ничего особенного делать не умеет, что не училась ни в какой школе и все такое.

Пастор сказал:

– Вы отлично справитесь. И вот что еще…

По-видимому, Дотти, услышав о том, что миссис Поммерой делает такие чудесные прически, спросила, не подстрижет ли она жениха. И дружку тоже, если можно. И отца невесты. И не причешет ли также подружку невесты, и девочек с цветами, и кое-кого из семейства жениха. Если, конечно, ей это не трудно. И, сказал пастор Вишнелл, на самом деле и ему тоже не мешало бы подстричься.

– Поскольку профессиональный фотограф явно запросит большие деньги, – продолжал он, – и поскольку на свадьбу соберутся почти все жители острова, все хотят выглядеть как можно лучше. Нечасто сюда приезжает профессиональный фотограф. Конечно, невеста вам хорошо заплатит. Ее отец – Бэйб Вишнелл.

– О-о-о… – восхитилась миссис Поммерой.

– Ну так как, сможете?

– Это же такая уйма стрижек, пастор Вишнелл.

– Я могу прислать за вами Оуни, он вас довезет на «Новой надежде», – сказал пастор. – Можете пробыть тут столько, сколько пожелаете. Неплохо подзаработаете, деньги вам не помешают.

– Знаете, мне еще никогда не доводилось делать так много стрижек за один раз. Не знаю, успею ли за день.

– Вы могли бы взять с собой помощницу.

– Можно взять одну из моих сестер?

– Конечно.

– А можно взять Рут Томас? – спросила миссис Поммерой.

Пастор немного помолчал.

– Пожалуй, да, – холодно ответил он после паузы. – Если она не слишком занята.

– Рут? Занята?

Эта мысль ужасно развеселила миссис Поммерой, и она неприлично громко рассмеялась в телефонную трубку.

В этот самый момент Рут находилась на Поттер-Биче с Сенатором Саймоном Адамсом. Ей там было тоскливо, но она просто не знала, чем заняться и куда девать время, вот и заглядывала на берег каждый день на несколько часов, составить компанию Сенатору. Кроме того, у нее вошло в привычку присматривать за Вебстером – ради миссис Поммерой, которая все время переживала за своего старшего и самого странного сына. А еще Рут ходила туда потому, что ей было трудно разговаривать со всеми остальными обитателями острова. Будь ее воля, она бы вообще не отходила от миссис Поммерой.

Правду сказать, наблюдать за Вебстером, копающимся в грязи, теперь было не так уж весело. Наблюдать за ним было больно и печально. Он утратил прежнее изящество. Он постоянно метался из стороны в сторону. Он искал этот второй бивень с таким видом, словно ему, с одной стороны, до смерти хочется его найти, но с другой – до смерти страшно его найти. Рут казалось, что в один прекрасный день Вебстер может утонуть в грязи и пропасть навсегда. «Не это ли он задумал? – порой гадала она. – Не решился ли на самое идиотское самоубийство на свете?»

– Вебстеру нужна цель в жизни, – сказал Сенатор.

Мысль о том, что Вебстер Поммерой начнет искать цель в жизни, удручила Рут Томас еще сильнее.

– А больше ничем вы его сейчас занять не можете?

– Чем еще его можно занять, Рут?

– Он больше ничего не может сделать для музея?

Сенатор вздохнул:

– У нас есть все, что нужно для музея, кроме здания. Пока мы его не получим, нам больше нечем заняться. Копаться в грязи, Рут, это единственное, что он умеет.

– Теперь это у него не так уж хорошо получается.

– Да, теперь у него с этим кое-какие проблемы.

– Что вы будете делать, если Вебстер найдет второй бивень?

Подбросите ему еще одного слона?

– Поживем – увидим, Рут.

В последнее время Вебстер ничего ценного в прибрежном иле не находил. Ничего, кроме множества бесполезных и ненужных вещей. Он нашел весло, но оно было не старинное. Оно было алюминиевое. («Это замечательно! – воскликнул Сенатор, когда Вебстер в отчаянии протянул ему найденное весло. – Какое редкостное весло!») Кроме того, Вебстер нашел в иле огромное количество непарных сапог и перчаток, выброшенных за многие годы рыбаками. И очень много бутылок. В последнее время Вебстер обнаруживал много бутылок – не старинных, конечно. К примеру, бутылки от жидких моющих средств. Но, увы, он не находил ничего такого, ради чего стоило бы бродить целыми днями по холодной и липкой грязи. С каждым днем он становился все более тщедушным и нервным.

– Думаете, он умрет? – спросила Рут у Сенатора.

– Надеюсь, нет.

– А может он совсем чокнуться и кого-нибудь убить?

– Не думаю, – ответил Сенатор.

В тот день, когда пастор Вишнелл позвонил миссис Поммерой, Рут уже провела на берегу Поттер-Бича с Сенатором и Вебстером несколько часов. Они с Сенатором рассматривали книгу – ту книгу, которую Рут купила для него в магазине Армии спасения в Конкорде месяц назад. Она подарила Сенатору эту книгу, как только вернулась от матери, но он ее пока не прочел. Говорил, что ему трудно сосредоточиться, потому что он все время переживает за Вебстера.

– Уверен, книга превосходная, Рут, – сказал он. – Спасибо, что ты ее сегодня принесла сюда.

– Конечно, – кивнула Рут. – Я увидела, что она лежит у вас на крыльце, вот и подумала: вдруг вы захотите в нее заглянуть. Ну, может, вы заскучали.

Книга называлась: «Клады. Как и где их искать. Руководство для искателей пропавших мировых сокровищ». В обычных обстоятельствах такая книга вызвала бы у Сенатора бурный восторг.

– Вам она вправду нравится? – спросила Рут.

– О да, Рут. Замечательная книга.

– Вы что-нибудь узнали из нее?

– Не так много, Рут, честно сказать. Я ее еще не дочитал. По правде говоря, я ожидал, что автор изложит больше информации. Судя по названию, – сказал Сенатор Саймон, вертя книгу в руках, – автор должен рассказать читателю, как искать конкретные сокровища, но сведений она дает очень мало. Пока что эта дама пишет о том, что сделать находку можно только случайно. И она приводит в пример некоторых людей, которым сопутствовала удача, и они нашли клады в то время, когда ничего не искали. Мне кажется, что это далеко от какой бы то ни было системы.

– А вы много прочли?

– Только первую главу.

– О… Я подумала, что книга вам понравится, потому что в ней такие красивые цветные картинки. Куча фотографий потерянных сокровищ. Вы смотрели иллюстрации? Видели изображения яиц Фаберже? Я думала, они вам понравятся.

– Если существуют фотографии каких-то предметов, Рут, это значит, что они на самом деле не потеряны. Верно?

– Что ж, Сенатор, я понимаю, к чему вы клоните. Но на снимках показаны потерянные сокровища, которые уже найдены самыми обычными людьми, без чьей бы то ни было помощи. Как тот человек, который нашел кубок работы Пола Ревира.[16] Вы до этого места еще не дочитали?

– А? Нет, не дочитал, – сказал Сенатор. Он прикрыл глаза ладонью от солнца и смотрел на прибрежное иловое поле. – Похоже, дождь собирается. Надеюсь, что его не будет, потому что в дождь Вебстеру работать нельзя. Он и так уже сильно простужен. Слышала бы ты, какие у него хрипы.

Рут взяла у Сенатора книгу и сказала:

– Я тут видела один фрагмент… где же он? Там написано о том, что один мальчик нашел в Калифорнии знак, оставленный сэром Френсисом Дрейком. Знак был железный, и на нем были высечены слова, говорящие о том, что эта земля принадлежит королеве Елизавете. Знак пролежал там лет триста.

– Это просто потрясающе.

Рут протянула Сенатору полоску жевательной резинки. Он отказался, и она стала сама жевать резинку.

– Автор пишет, что больше всего кладов на свете – на острове Кокос.

– Так написано в твоей книге?

– Это ваша книга, Сенатор. Я ее просто перелистывала, когда ехала из Конкорда, вот и увидела этот рассказ об острове Кокос. Автор пишет, что этот остров – настоящий клондайк для тех, кто ищет клады. Она пишет, что на острове Кокос останавливался капитан Джеймс Кук, и всякий раз – с богатой добычей. Великий путешественник вокруг света!

– Великий путешественник вокруг света.

– А еще пират Бенито Бонито. И капитан Ричард Дэвис, и пират Жан Лафит. Я думала, вам будет интересно…

– О, мне очень интересно, Рут.

– А знаете, что вам будет интересно, как я подумала? Насчет острова Кокос, в смысле? Этот остров размерами примерно такой же, как Форт-Найлз. Как вам это? Вот ведь забавно, правда? Вот бы вам там оказаться! Самое место для вас. Сколько там можно найти кладов! Вы с Вебстером могли бы поехать туда и вместе заняться раскопками. Как вам это, Сенатор?

Пошел дождь. Начали падать большие, тяжелые капли.

– Да и погода на острове Кокос наверняка получше, – сказала Рут и расхохоталась.

Сенатор сказал:

– Ох, Рут, никуда мы с Вебстером не поедем. Ты же понимаешь. И не надо такого говорить – даже в шутку.

Рут была задета. Справившись с обидой, она сказала:

– Не сомневаюсь, с острова Кокос вы бы вернулись домой богатые, как короли.

Сенатор промолчал.

Рут сама не знала, зачем заговорила об этом. Господи, как же отчаянно это прозвучало. Как жалко. Но она стосковалась по этим часам на берегу с Сенатором, по нескончаемым разговорам, и она не привыкла к тому, что он не обращает на нее внимания. Она вдруг приревновала Сенатора, потому что все внимание Сенатора было обращено на Вебстера Поммероя. И вот тут-то она в самом деле показалась себе жалкой. Она встала, набросила на голову капюшон куртки и спросила:

– Вы идете?

– Как Вебстер решит. Думаю, он и не заметил, что дождь начался.

– У вас же нет непромокаемой куртки? Принести вам?

– Ничего, потерплю.

– Вам с Вебстером стоит пойти домой, пока вы оба не промокли.

– Иногда Вебстер уходит, когда начинается дождь, а иногда остается здесь и мокнет. Это зависит от его настроения. Я останусь здесь, пока он не решит уйти. У меня дома простыни на веревке сушатся, Рут. Если тебе не трудно, сними их, чтоб они не промокли, ладно?

Дождь усиливался.

– Я так думаю, ваши простыни уже промокли, Сенатор.

– Наверное, ты права. Ну, тогда не надо их снимать.

Рут побежала к дому миссис Поммерой под дождем, который уже лил вовсю. Миссис Поммерой она нашла наверху, в спальне. С ней была ее сестра Китти. Миссис Поммерой вынимала вещи из шкафа. Китти сидела на кровати, смотрела на сестру и пила кофе. Рут знала, что она подлила в кофе джин. Рут сделала большие глаза. Пьянство Китти ей порядком надоело.

– Надо сшить какую-нибудь обновку, – сказала миссис Поммерой. – Но у меня нет времени!.. – Она обернулась: – Моя Рут пришла! Ой, ты вся мокрая!

– Что вы делаете?

– Ищу нарядное платье.

– По какому случаю?

– Меня кое-куда пригласили.

– Куда? – спросила Рут.

Китти Поммерой затряслась от смеха. Миссис Поммерой не выдержала и тоже рассмеялась.

– Рут, – сказала она. – Ты не поверишь. Мы едем на свадьбу на Корн-Хейвен. Завтра.

– Ты у нее спроси, кто это сказал! – прокричала сквозь смех Китти Поммерой.

– Пастор Вишнелл! – воскликнула миссис Поммерой. – Он нас пригласил.

– Да идите вы!

– И пойду!

– Вы с Китти едете на Корн-Хейвен?

– Да. И ты тоже.

– Я?

– Он тебя приглашает. Дочка Бэйба Вишнелла выходит замуж, и я буду делать ей прическу! А вы будете мне помогать. Откроем маленький выездной салон.

– Вот это да… – восхищенно протянула Рут.

– Вот именно, – кивнула миссис Поммерой.

Вечером Рут спросила у отца, можно ли ей поехать на свадьбу к дочери Вишнелла. Он ответил не сразу. В последнее время отец и дочь разговаривали все реже и реже.

– Пастор Вишнелл меня пригласил, – сказала Рут.

– Делай что хочешь, – сказал Стэн Томас. – Мне плевать, с кем ты время проводишь.

Рут, держа в одной руке стакан с виски, а в другой – фонарик, который ей дала миссис Поммерой, добралась до дома пастора Вишнелла. С парадной стороны ни в одном окне не было света. Рут обошла дом по кругу. Она нашла Оуни там, где и должна была найти по словам миссис Поммерой. Он сидел на ступеньке лестницы. Большущая тень в темноте. Рут медленно провела по нему лучом фонарика и увидела, что на нем – серый свитер с длинным рукавом, молнией и капюшоном. Она подошла, села рядом и выключила фонарик. Какое-то время они молча сидели в темноте.

– Хочешь? – спросила Рут и протянула Оуни стакан с виски.

Он взял стакан и сделал большой глоток. Содержимое стакана его, похоже, не удивило. Он словно бы ожидал, что в этот самый момент Рут Томас предложит ему виски. Он словно бы сидел здесь и ждал этого. Он отдал Рут стакан, она немного выпила и отдала ему. Скоро стакан опустел. Оуни сидел так тихо, что Рут едва слышала его дыхание. Она поставила стакан на ступеньку, рядом с фонариком.

– Хочешь прогуляться? – спросила она.

– Да, – ответил Оуни и встал.

Он протянул Рут руку, и она взяла его за руку. Крепко. Оуни повел ее через сад, к низкому кирпичному забору, мимо кустов роз. Фонарик Рут оставила на ступеньках крыльца, поэтому дорогу они выбирали осторожно. Ночь была ясная, все было видно. Они прошли через соседний двор и вскоре оказались в лесу.

Оуни вывел Рут на тропинку. Ее почти невозможно было разглядеть, потому что на нее бросали тень густые еловые лапы. Тропинка была узкая, пришлось идти друг за другом. Рут не хотела отставать от Оуни и боялась оступиться, поэтому положила руку на его правое плечо. Почувствовав себя более уверенно, она опустила руку, но как только ее что-то смущало, она снова протягивала руку к Оуни.

Они не разговаривали. Рут услышала крик совы.

– Не бойся, – сказал Оуни. – На острове полным-полно разных звуков.

Рут знала эти звуки. Лес был и знакомым, и незнакомым. Все здесь пахло, выглядело и звучало, как на Форт-Найлзе, но не было форт-найлзским. Воздух был ароматным, но это был не ее воздух. Она понятия не имела, где они находятся, пока вдруг не ощутила справа большое открытое пространство. Рут поняла, что они поднялись на большую высоту и движутся вдоль края траншеи, оставшейся после выработки гранита. Это был старый шрам, оставленный на теле острова компанией «Эллис-гранит». На Форт-Найлзе такие траншеи тоже встречались. Оуни и Рут теперь шли вперед очень осторожно, потому что тропка, выбранная Оуни, лежала всего футах в четырех от высокого обрыва. Рут знала: некоторые каменоломни имеют глубину до ста футов. На ногах у нее были сандалии с гладкими подошвами, поэтому она шла гусиными шажками – боялась поскользнуться.

Какое-то время они шли вдоль края обрыва, а потом снова оказались в лесу. Под покровом деревьев, в закрытом пространстве, в объятиях темноты стало намного спокойнее, чем у края обрыва. В какой-то момент они пересекли старую железнодорожную ветку. Чем дальше они уходили в лес, тем хуже становилась видимость. Полчаса они шли молча, а потом тьма вдруг сгустилась, и Рут поняла почему. Слева встала гранитная стена высотой футов в сто. Это она поглощала свет. Рут протянула руку и провела кончиками пальцев по поверхности черного камня. Он был сырым, холодным и замшелым.

Она спросила:

– Куда мы идем? Она едва различала в темноте силуэт Оуни.

– Гуляем. Рут рассмеялась. Гранитная стена поглотила ее тихий смех.

– А цель у нас есть? – спросила она.

– Нет, – ответил Оуни и, к величайшему облегчению Рут, рассмеялся.

Рут подхватила его смех. Ей понравилось, как звучит их смех в этом лесу. Но вскоре они умолкли. Рут прислонилась спиной к гранитной стене. Стена имела небольшой уклон, и Рут отклонилась назад. Она едва видела Оуни, стоявшего перед ней. Она протянула руку, провела ею вдоль его плеча – вниз, до запястья, до ладони. Какая хорошая у него была рука.

– Иди сюда, Оуни, – сказала Рут и снова засмеялась. – Иди сюда.

Она притянула его к себе, он обнял ее. Рут оказалась между холодным черным гранитом и большим теплым телом Оуни. Она еще сильнее притянула его к себе и прижалась щекой к его груди. Ей было так хорошо, так хорошо… У него была такая широкая спина. Рут могла бы простоять вот так целую вечность. Ничего не делать – только стоять вот так и прижиматься к Оуни.

Но вообще-то, если честно, ей хотелось большего.

Она понимала, что теперь все изменится. Она запрокинула голову и поцеловала Оуни в губы. Поцелуй получился задумчивым и влажным, а еще Рут порадовало то, какой у Оуни чудесный язык. Большой, медлительный, солоноватый. Просто роскошный язык.

Конечно, Рут уже целовалась с парнями. Парней было немного, потому что ко многим парням у нее не было доступа. С кем ей было целоваться? Неужто с сыновьями миссис Поммерой? Словом, целовалась Рут редко, когда выпадал шанс. Она целовалась с незнакомым парнем в автобусе, когда ехала на Рождество в Конкорд, а еще целовалась с сыном кузена Дьюка Кобба, который приезжал на недельку из Нью-Джерси, но ни с кем поцелуи не приносили ей такого наслаждения, как сейчас, когда она целовалась с Оуни Вишнеллом.

«Может быть, поэтому Оуни и говорит всегда так медленно, – подумала Рут. – Просто у него язык слишком большой и нежный, ему трудно произносить быстрые слова. Ну и пусть. И что такого?» Она прижала ладони к щекам Оуни, а он сжал ладонями ее лицо, и их губы слились в новом долгом поцелуе. Они крепко держали друг друга, как держат непослушного ребенка, желая сказать ему в лицо: «Слушай, кому говорят!» Они целовались, целовались и целовались. Рут чувствовала твердое прикосновение бедра Оуни, и ее радовало то, какое у него крепкое бедро. Она была готова целоваться с ним вечно. Только целоваться.

Но нет. Не только.

Она отняла его ладони от своего лица, сжала его широкие запястья и провела его руками по своему телу. Она задержала его руки на своих бедрах, и он прижался к ней еще теснее. Его руки скользнули вверх, к ее грудям. «Если он сейчас не начнет целовать мои соски, – подумала Рут, – я умру». И тогда она расстегнула пуговки на желтом платье и пригнула голову Оуни. Он все сделал, как надо. Он еле слышно застонал. А Рут хотелось рычать от страсти. Ей хотелось изогнуться, но мешала гранитная стена.

– Мы можем куда-нибудь пойти? – спросила Рут.

– Куда?

– Куда-нибудь, где помягче.

– Хорошо, – сказал Оуни, но они еще целую вечность не могли оторваться друг от друга. А когда все-таки оторвались, то бегом побежали по тропе.

Они словно бы плыли под водой, задержав дыхание и пытаясь подняться к поверхности. Какие корни? Какие камни под ногами? Какие скользкие сандалии? Времени на нежности не было, потому что они торопились. Рут не понимала, куда они бегут, но она знала: это будет место, где они смогут продолжить, и это знание гнало вперед и ее, и его. У них было важное дело. Они мчались по тропе, не разговаривая.

Наконец они выбежали из леса на маленький пляж. Рут увидела далекие огни и поняла, что они оказались напротив Форт-Найлза, а это означало, что они на противоположной стороне острова. Свадебная вечеринка осталась на другой стороне. И хорошо. Чем дальше оттуда, тем лучше. На уступе над полосой песка стоял домик без двери. Они вошли туда. В углу грудой лежали старые омаровые ловушки. На полу лежало весло. У стены стояла детская школьная парта, к ней был приставлен маленький стульчик. Окно было занавешено старым шерстяным одеялом. Оуни Вишнелл без раздумий сорвал пыльное одеяло с окна, встряхнул его, пинком оттолкнул к стене валявшийся на полу старый стеклянный поплавок и расстелил одеяло. В пустое окно хлынул лунный свет.

Словно все было продумано заранее, Рут Томас и Оуни Вишнелл разделись. У Рут это получилось быстрее, потому что на ней было только летнее платье, уже расстегнутое на груди. Платье полетело в угол, за ним – голубые трусики и сандалии. А Оуни раздевался долго, мучительно долго. Ему нужно было снять свитер с капюшоном, потом – фланелевую рубашку (с пуговицами на манжетах, которые никак не желали расстегиваться), а под рубашкой еще была майка. Потом ему пришлось расстегнуть ремень, расшнуровать высокие ботинки, снять носки. Наконец он стащил с себя джинсы и снял белые трусы.

Они не то чтобы набросились друг на друга, но все получилось очень быстро, и тут они поняли, что в горизонтальном положении все намного проще. Рут обхватила коленями бедра Оуни. Она вдруг подумала обо всех людях, которые будут просто в ярости, когда узнают об этом, – ее мать, ее отец, Ангус Адамс (если узнает, что она была голая с Вишнеллом!), пастор Вишнелл (страшно было даже подумать о его реакции), Кэл Кули (этот просто с ума сойдет), Вера Эллис, Лэнфорд Эллис (он ее убьет! Черт, да он их обоих убьет!), и она улыбнулась и впустила Оуни внутрь себя.

Просто поразительно, на что способны люди, даже если делают то, чего раньше никогда не делали.

В последние годы Рут много думала о том, каково это будет – заниматься сексом. И ей никогда не приходило в голову, что это может быть так легко и так жарко. Она представляла себе секс как нечто загадочное, головоломное и сложное, связанное с массой разговоров. А представить себе секс в реальности она никак не могла, потому что не представляла, с кем именно будет разгадывать эту головоломку. Она почему-то воображала, что партнер будет намного старше ее, что это будет мужчина, знающий, что делать, спокойный и опытный. «Вот сюда. Нет, не так, попробуй еще разок, еще разок». Она думала, что поначалу секс будет труден, что это будет, как обучение вождению автомобиля. Она думала, что секс – это нечто такое, чему нужно учиться медленно, долго практиковаться, и еще она думала, что в самом начале будет очень больно.

Да, просто поразительно, на что способны люди, даже если делают то, чего раньше никогда не делали.

У Рут и Оуни все получилось с самого начала, как у профессионалов. В жалкой хижине, на грязном шерстяном одеяле, они предались любви с таким умением, какое другие шлифуют месяцами…

Большую часть осени тысяча девятьсот семьдесят шестого года Рут пряталась. Отец не вышвырнул ее из дома, но после происшествия относился к ней неприветливо. Происшествие заключалось не в том, что Рут и Оуни были застигнуты пастором Вишнеллом, когда они на рассвете, после свадьбы Дотти Вишнелл, вышли из корн-хейвенского леса. Это было неприятно, но происшествие случилось четыре дня спустя, за ужином, когда Рут спросила у отца:

– Неужели ты даже не хочешь узнать, что я делала в лесу с Оуни Вишнеллом?

Рут с отцом в последнее время друг друга избегали и каким-то образом даже умудрялись есть в разное время. Но этим вечером Рут зажарила цыпленка к приходу отца с рыбалки.

– За меня не переживай, – сказал Стэн, увидев, что Рут накрыла стол на две персоны. – Я перекушу у Ангуса.

А Рут сказала:

– Нет, папа, давай поедим здесь. Ты да я.

За ужином они говорили немного.

– Правда, здорово у меня получился цыпленок? – спросила Рут, и отец ответил, что цыпленок действительно получился отлично.

Она спросила, как ему работается с Робином Поммероем, которого отец недавно снова нанял помощником, и Стэн сказал, что этот парень такой же бестолковый, как раньше, и чего от него ждать? Словом, вот такие разговоры. Ужин они закончили в молчании.

Когда Стэн Томас взял свою тарелку и направился к раковине, Рут сказала:

– Папа, неужели ты даже не хочешь узнать, что я делала в лесу с Оуни Вишнеллом?

– Нет.

– Нет?

– Сколько раз тебе повторять? Мне плевать, с кем ты проводишь время и чем занимаешься, Рут.

Стэн Томас вымыл тарелку, вернулся к столу и взял тарелку Рут, не спросив, будет ли она еще есть, и даже не взглянув на нее. Он вымыл ее тарелку, налил себе стакан молока и отрезал кусок черничного пирога миссис Поммерой, лежавшего на столе под запотевшей пластиковой крышкой. Пирог он взял в руку и стал есть, наклоняясь над раковиной. Потом он вытер руки о джинсы и накрыл пирог пластиковой крышкой.

– Пойду к Ангусу, – сказал он.

– Знаешь, папа, – проговорила Рут, не вставая из-за стола, – я тебе кое-что скажу. Думаю, у тебя должно быть свое мнение об этом.

– Ну, – сказал Стэн, – не должно.

– Нет, должно. Знаешь, почему? Потому что у нас был секс.

Стэн снял куртку со спинки стула, надел и направился к двери.

– Ты куда? – спросила Рут.

– К Ангусу. Сказал же.

– И это все, что ты скажешь? Это твое мнение?

– Нет у меня никакого мнения.

– Папа. Я тебе кое-что еще скажу. Тут много всякого происходит, о чем у тебя должно быть свое мнение.

– Ну, – сказал Стэн, – нет.

– Лжец, – сказала Рут. Стэн посмотрел на нее:

– Так нельзя разговаривать с отцом.

– Это почему же? Ты лжец.

– Так ни с кем нельзя разговаривать.

– Я просто жутко устала от того, что ты все время твердишь, будто тебе плевать на то, что тут происходит. И я считаю, что ты просто слабак.

– Нет никакого прока переживать за то, что тут происходит.

– Тебе плевать, уеду я в Конкорд или останусь здесь, – сказала Рут. – Тебе плевать, что мистер Эллис дает мне деньги. Тебе плевать, стану я работать на омаровой лодке или мне дадут пинка и выпроводят в колледж. Тебе плевать, что я всю ночь занималась сексом с Вишнеллом. Правда, пап? Тебе на все это плевать?

– Точно.

– Ой, хватит. Какой же ты лжец.

– Прекрати так говорить.

– Я буду говорить, что хочу.

– Не важно, на что мне плевать, а на что – нет, Рут. Что бы ни случилось с тобой или с твоей матерью, я тут ни при чем. Ты уж мне поверь. Я тут ни при чем. И это я усвоил давным-давно.

– Со мной или с моей матерью?

– Вот именно. Я не имею права ни слова сказать, когда вы что-то решаете. Так какого черта?

– Моя мать? Ты что, шутишь? Ты мог полностью подчинить себе мою мать, если бы захотел. Она ни разу в жизни сама не приняла ни одного решения, папа.

– Я ей не указ.

– Кто же тогда?

– Ты знаешь кто.

Рут с отцом долго смотрели друг на друга. Чуть ли не целую минуту.

– Ты мог бы побороться с Эллисами, если бы захотел, папа.

– Нет, не смог бы, Рут. И ты не сможешь.

– Лжец.

– Я тебе сказал: прекрати так говорить.

– Тряпка, – произнесла Рут, к величайшему собственному изумлению.

– Закрой свой гадкий рот, – сказал Стэн и вышел из дому.

Вот такое случилось происшествие.

Рут прибрала в кухне и отправилась к миссис Поммерой. Она почти час проплакала, сидя на кровати, а миссис Поммерой гладила ее волосы и спрашивала:

– Почему ты мне не расскажешь, что случилось? Рут, всхлипывая, проговорила:

– Просто он – тряпка.

– Ну разве можно такое отцу говорить, милая?

– Трус гребаный. Ну почему он хотя бы капельку не такой, как Ангус Адамс? Почему он ни за что не может постоять?

– Ты что, вправду хочешь, чтобы твоим отцом был Ангус Адамс, Рут?

Рут только сильнее разрыдалась, а миссис Поммерой сказала:

– Ох, детка. Трудный у тебя выдался год.

В комнату вошел Робин и сказал:

– Что у вас тут за шум? Кто тут хнычет?

Рут крикнула:

– Пусть убирается! Скажите ему, пусть убирается!

Робин сказал:

– Это мой дом, сучка.

А миссис Поммерой сказала:

– Вы прямо как братишка с сестренкой.

Рут перестала рыдать и сказала:

– Не могу поверить в это гребаное место.

– В какое место? – спросила миссис Поммерой. – В какое место, детка?

Летом тысяча девятьсот восемьдесят второго года дела у рыболовецкой артели округа Скиллет шли очень неплохо для тех трех десятков добытчиков омаров с островов Форт-Найлз и Корн-Хейвен, которые вступили в эту артель. Контора артели разместилась в солнечной комнате с видом на море, в доме, который некогда был универсальным магазином компании «Эллис-гранит», а теперь стал межостровным мемориальным музеем естествознания. Основательницей и управляющей артели была энергичная, деловая молодая женщина по имени Рут Томас. За последние пять лет Рут руганью и уговорами привела своих родственников и большую часть соседей в деликатную плоскость доверия, вследствие которого артели округа Скиллет и сопутствовал успех.

Проще говоря, это было непросто.

Мысль о кооперативе впервые посетила Рут, когда она увидела в одной и той же комнате своего отца и дядю Оуни, Бэйба Вишнелла. Это случилось на крестинах сына Рут и Оуни, Дэвида, в начале июня тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Крестины проходили в гостиной дома миссис Поммерой. Ребенка окрестил безрадостный пастор Тоби Вишнелл, а свидетелями стала горстка мрачноватых жителей Форт-Найлза и Корн-Хейвена. Младенца Дэвида стошнило на взятую напрокат крестильную рубашечку через несколько минут после начала обряда, поэтому Рут понесла его наверх, чтобы переодеть во что-нибудь не такое нарядное, но гораздо более чистое. Когда она переодевала ребенка, он расплакался, поэтому она немного посидела с ним в спальне миссис Поммерой и подержала у груди.

Когда четверть часа спустя Рут вернулась в гостиную, она увидела, что ее отец и Бэйб Вишнелл, которые все утро друг на дружку даже не глядели, теперь чинно сидят друг напротив друга. Оба вытащили маленькие блокноты и что-то черкали в этих блокнотах одинаковыми огрызками карандашей. Деловитые, хмурые, молчаливые.

Чем занимается ее отец, Рут знала точно, потому что он миллион раз этим занимался у нее на глазах, так что ей не составило особого труда догадаться, чем занят Бэйб Вишнелл. Они тасовали цифры, сравнивали цены, планировали, где поставить ловушки, складывали расходы. Они делали деньги. Во время короткой, не слишком эмоциональной церемонии Рут поглядывала на них. Ни тот, ни другой не отрывали глаз от столбцов цифр.

Рут призадумалась.

А еще сильнее она призадумалась несколько месяцев спустя, когда Кэл Кули без приглашения явился в музей естествознания, где теперь жили Рут, Оуни и Дэвид. Кэл поднялся по крутой лестнице в квартиру, расположенную над разрастающимся хаосом коллекции Сенатора Саймона, и постучал в дверь. Вид у него был тоскливый. Он сказал Рут, что пришел по поручению мистера Эллиса, который, похоже, был готов сделать предложение. Мистер Эллис желал подарить Рут сияющую линзу Френеля с маяка на Гоутс-Роке. Кэл Кули сообщил эту новость, едва не плача. Рут это очень порадовало. Кэл месяцами полировал каждый дюйм стекла и меди на этой прекрасной линзе, но мистер Эллис был непреклонен. Он хотел, чтобы она досталась Рут. Мистер Эллис велел Кэлу обязательно упомянуть, что Рут вольна сделать с этим предметом, что пожелает. Правда, как сказал Кэл, ему самому показалось, что мистеру Эллису было бы желательно, чтобы линза Френеля заняла место главного экспоната в новом музее.

– Я возьму ее, – сказала Рут и тут же вежливо попросила Кэла удалиться.

– Кстати, Рут, – сказал Кэл, – мистер Эллис все еще ждет встречи с тобой.

– Прекрасно, – сказала Рут. – Спасибо, Кэл. Уходи.

После ухода Кэла Рут стала думать о предложенном ей подарке. Она гадала, что это может означать. Нет, она по-прежнему не желала видеться с мистером Эллисом, который перезимовал на Форт-Найлзе. «Если он пытается заманить меня в Эллис-Хаус, – думала Рут, – пусть забудет об этом. Я туда не пойду». Ей не слишком нравилось то, что мистер Эллис застрял на острове и ждет ее визита. Она понимала, что атмосфера на Форт-Найлзе напряженная из-за того, что мистер Эллис может стать постоянным жителем. Она понимала, что соседи догадываются, что она как-то с этим связана. Но она не собиралась к нему идти. Ей было нечего ему сказать, и ее не интересовало ничего из того, что он может сказать ей. Тем не менее она решила принять его подарок – линзу Френеля. И решила, что сделает с ней все, что пожелает.

В тот вечер у Рут состоялся долгий разговор с отцом, Сенатором Саймоном и Ангусом Адамсом. Она сказала им о подарке, и они попробовали прикинуть, сколько может стоить эта вещь. Однако они понятия не имели о стоимости линзы. На следующий день Рут начала обзванивать аукционные дома в Нью-Йорке. Это было не так-то просто, но у Рут все получилось. Три месяца спустя после сложных переговоров один богач из Северной Каролины приобрел линзу Френеля с маяка на Гоутс-Роке, и Рут Томас достался чек на двадцать две тысячи долларов.

У нее состоялся еще один долгий разговор.

На этот раз она говорила с отцом, Сенатором Саймоном, Ангусом Адамсом и Бэйбом Вишнеллом. Она вытащила Бэйба Вишнелла с Корн-Хейвена, посулив тому большой воскресный обед. Миссис Поммерой как раз заканчивала стряпать. Бэйбу Вишнеллу приезжать на Форт-Найлз не очень-то хотелось, но было трудно отказаться от приглашения молодой женщины, которая теперь, в конце концов, была его родственницей. Рут сказала ему:

– Я так чудесно провела время на свадьбе вашей дочери. Мне кажется, я должна отблагодарить вас хорошим угощением.

Бэйб не смог отказаться.

Обед получился не самым душевным и расслабленным, но расслабленности было бы куда меньше, если бы миссис Поммерой не хлопотала возле каждого гостя, не говорила бы всем комплименты. После обеда миссис Поммерой подала горячий ром. Рут сидела за столом, держа сына на коленях. Она изложила свою идею Бэйбу Вишнеллу, своему отцу и братьям Адамс. Она сказала, что хочет стать продавцом наживки. Она сказала, что вложит деньги в строительство здания у пристани на Форт-Найлзе и приобретет весы и морозильники, а также катер, который будет доставлять на остров с Рокленда наживку каждые несколько месяцев. Она продемонстрировала им расчеты, над которыми трудилась несколько недель. Она все рассчитала. От отца, Ангуса Адамса и Бэйба Вишнелла она хотела только одного: свой процент за то, что она будет продавать им наживку по низкой цене. Она могла бы сразу сэкономить им по десять центов с каждого бушеля. Кроме того, они избавились бы от необходимости каждую неделю мотаться в Рокленд за наживкой.

– Вы – самые уважаемые ловцы омаров на Форт-Найлзе и Корн-Хейвене, – сказала она, ведя кончиком пальца по деснам сына – не прорезались ли новые зубки? – Если все увидят, что вы это делаете, они поймут, что дело того стоит.

– Ты, мать твою, сбрендила, – сказал Ангус Адамс.

– Возьми деньги и переезжай в Небраску, – сказал Сенатор Саймон.

– А я – за, – сказал Бэйб Вишнелл без малейших раздумий.

– И я – за, – сказал отец Рут, и двое выдающихся ловцов омаров понимающе переглянулись. Они уловили суть. Они все сразу поняли. Расчеты выглядели весьма привлекательно. Они были не дураки.

Через шесть месяцев, когда стало ясно, что дела с продажей наживки идут успешно, Рут основала артель. Она сделала Бэйба Вишнелла председателем артели, но сохранила контору на Форт-Найлзе, что всех устроило. Она тщательно отобрала людей в совет директоров, составленный из самых разумных людей с Форт-Найлза и Корн-Хейвена. Каждый, кто становился членом рыболовецкой артели округа Скиллет, мог приобретать наживку по особым расценкам и мог продавать выловленных омаров Рут Томас-Вишнелл, не отходя, что называется, от кассы – то есть на форт-найлзской пристани. Рут наняла Вебстера Поммероя весовщиком. Он был такой простак, что никому в голову не приходило обвинить его в обвешивании. Рут поручила своему отцу устанавливать ежедневные цены на омаров, а цены он устанавливал, переговариваясь по телефону с закупщиками вплоть до Манхэттена. Рут наняла совсем нейтрального работника – вполне вменяемого молодого человека из Фрипорта, – чтобы тот присматривал за складом, который Рут выстроила для хранения улова омаров перед перевозкой в Рокленд.

Все, кто вступил в артель, получали солидную прибыль, а за год рыбаки экономили по несколько недель, не имея необходимости каждый улов доставлять в Рокленд. Поначалу, конечно, было кое-какое сопротивление. В окна дома отца Рут швыряли камни, на нее холодно поглядывали на улицах, а однажды кто-то пригрозил, что спалит музей естествознания. Ангус Адамс не разговаривал ни с Рут, ни с ее отцом два года, но в конце концов даже он вступил в артель. На островах издавна шли друг за дружкой, и как только на борт взошли лидеры, остальные потянулись за ними. Система заработала. Она заработала просто отлично. Миссис Поммерой занялась секретарской работой в конторе артели округа Скиллет. У нее все получалось очень хорошо: спокойно и организованно. Помимо всего прочего, она прекрасно умела успокаивать рыбаков, когда они были усталые, когда ими овладевала паранойя или они начинали спорить друг с другом. Стоило только в контору вбежать рыбаку и начать орать, что Рут его разоряет или что кто-то залез в его ловушки, он обязательно уходил радостным и умиротворенным – и к тому же со свежей стрижкой.

Отец Рут и ее муж сколотили состояние, занимаясь ловом омаров совместно. Оуни прослужил у Стэна помощником два года, а потом купил собственную лодку (фиберглассовую, первую на обоих островах, его Рут уговорила), но они со Стэном до сих пор делили прибыль. Они со Стэном сформировали собственную корпорацию. Из Стэна Томаса и Оуни Вишнелла получились превосходные напарники. Они были волшебниками своего дела. Им не хватало времени в сутках, чтобы вытаскивать всех омаров, попадавшихся в их ловушки. Оуни был талантливым рыбаком, прирожденным ловцом омаров. Каждый вечер он возвращался домой, к Рут, сияющий, негромко напевая от радости и успеха. Он каждый вечер возвращался домой довольный и гордый и желающий буйных страстей, и это очень нравилось Рут. Это ей просто ужасно нравилось.

Рут тоже была счастлива. Она была счастлива и невероятно гордилась собой. На ее взгляд, все складывалось как нельзя более удачно. Рут любила мужа и маленького сынишку, но больше всего она любила свой бизнес. Она любила омаровый склад и продажу наживки, и она была страшно рада тому, что ей удалось создать артель, что ей удалось убедить здоровенных, сильных мужиков вступить в эту артель. Всех этих мужиков, которые раньше друг о друге доброго слова не говорили! Она предложила им нечто такое умное и деловое, что даже они увидели в этом смысл. И дело пошло. Теперь Рут подумывала о том, чтобы установить на пристанях обоих островов бензозаправочные автоматы. Вложение средств предстояло немалое, но затраты наверняка должны были вскоре окупиться. И Рут могла себе это позволить. Она получала кучу денег. Этим она тоже гордилась. Порой она с немалой издевкой гадала: что стало со всеми ее одноклассницами из дурацкой школы в Делавере? Наверное, они только-только закончили колледж и выскочили замуж за каких-нибудь тупоумных слабаков. Кто знал? Да и кого это волновало?

Но больше всего чувство гордости охватывало Рут, когда она думала о матери и Эллисах, которые так старались увезти ее с родного острова. Как упорно они твердили, что для Рут здесь нет будущего, а оказалось, что ее будущее именно здесь. Да, она была совершенно счастлива.

Рут вновь забеременела в начале зимы тысяча девятьсот восемьдесят второго года, когда ей было двадцать четыре, а Дэвид был тихим, спокойным пятилетним мальчиком, основным занятием которого было прятаться от гигантского сына Робина и Опал Поммероев, Эдди, который мог его поколотить.

– Теперь нам придется съехать с этой квартиры, – сказала Рут мужу, когда уверилась в своей беременности. – Я не желаю жить в одной из старых лачуг около гавани. Мне надоело все время мерзнуть. Давай построим свой дом. Давай построим хороший дом. Большой.

Она точно знала, где должен стоять ее дом. Ей хотелось жить на Эллис-Хилл, на самой вершине острова, выше каменоломен, с видом на пролив Уорти и остров Корн-Хейвен. Ей хотелось иметь роскошный дом, и не стыдно было признаваться в этом. Ей хотелось иметь красивый вид из окон. Конечно, землей владел мистер Эллис. Он владел почти всей самой хорошей землей на Форт-Найлзе, поэтому Рут следовало поговорить с ним, если она всерьез собиралась развернуть строительство там, где хотела. А она собиралась всерьез. Беременность развивалась, квартирка стала казаться все более и более тесной, и серьезность планов Рут возрастала.

Вот почему на седьмом месяце беременности, взяв с собой сына, Рут Томас-Вишнелл как-то вечером в июне тысяча девятьсот восемьдесят второго года села за руль отцовского грузовичка и отправилась к Эллис-Хаусу. Она решила наконец встретиться с мистером Лэнфордом Эллисом.

Ныне Бристоль, штат Мэн. – Здесь и далее примеч. пер.

Революционная война – другое название Войны за независимость (1775–1783).

Чис. 11:22.

Мф. 18:6.

Крибидж – карточная игра, в которой для подсчета очков используется доска с дырочками и колышками.

Линза Френеля – сложная составная линза, состоящая не из цельного куска шлифованного стекла, а из отдельных, примыкающих друг к другу концентрических колец небольшой толщины, в сечении имеющих форму призм специального профиля. Линзы Френеля применяются в фокусирующих крупногабаритных оптических системах морских маяков, в проекционных телевизорах, фотовспышках.

Город в Северной Каролине.

Американская народная песня, один из неофициальных гимнов южных штатов США. Во время войны Севера и Юга была очень популярна среди южан-конфедератов.

По всей видимости, имеется в виду супруга Чарлза Линдберга (1902–1974), американского летчика, который в 1927 году совершил первый трансатлантический перелет с запада на восток. В 1932 году был похищен и убит полуторагодовалый сын Линдберга.

Рок Хадсон (1925–1985) – американский актер. Снимался в фильмах «Все, что дозволено небесам», «Слова, написанные на ветру», «Лавина», сериале «Династия» и др. За роль в фильме «Гигант» номинирован на премию «Оскар».

Кэри Грант (1904–1996) – англо-американский киноактер. Снимался в фильмах «Шарада», «Филадельфийская история», «К северу через северо-запад» и др.

Тюрьма Сан-Квентин находится в округе Марин, штат Калифорния. Открыта в 1852 году и является старейшей в штате. Здесь приводятся в исполнение смертные приговоры, для чего в тюрьме имеется газовая камера, но в последнее время применяются смертельные инъекции. Обычно в этой тюрьме казнили заключенных Алькатраса.

Имеется в виду отмечавшееся в этом году двухсотлетие образования США.

Термином «колониальный» в США пользуются применительно к XVIII веку.

Геттисбергское послание (Геттисбергская речь) – двухминутная речь Авраама Линкольна, произнесенная им 19 сентября 1863 года, после окончания Гражданской войны, при открытии Национального солдатского кладбища в Геттисберге, штат Пенсильвания, где было похоронено много погибших солдат армии северян. В этой речи он призывал к равенству, к созданию единой нации, где не будут доминировать права отдельных штатов. Полный текст Геттисбергской речи высечен на пьедестале памятника Линкольну в Вашингтоне.

Пол Ревир (1734–1818) – американский ремесленник, серебряных дел мастер, один из героев Американской революции. Его подвиг воспет Генри Лонгфелло в стихотворении «Скачка Пола Ревира».

Группа небольших островов, находящихся примерно в десяти милях от Восточного побережья США, вдоль границ штатов Нью-Гемпшир и Мэн.

В старину так называли Молуккские острова.