Мажуга прошёл по улице чуть дальше и тоже свернул вниз — захотелось побродить по знакомым местам. Он испытывал странное чувство, ему было приятно вспоминать старое славное время, ненадолго окунуться в привычную суету, и при этом он боялся воспоминаний, не хотел будить ощущение утраты, горечь от невозможности возвратить потерянное — то самое ощущение, которое погнало его прочь из Харькова. По дороге Игнаш несколько раз видел стайки мальцов в лохмотьях, но тех, прежних, которые работали вместе с торговкой слизневиками, он больше не приметил. Потом свернул в переулок, там было темнее, и ветер ощущался слабей. Если улица, ведущая к пушкарской Управе, кишела народом, то здесь было куда тише и прохожих мало. Да и те, что встретились, шагали быстро, спешили скорей добраться по своим делам. Мажуга ещё раз свернул и оказался в полутёмной галерее, которую и переулком-то не назовёшь. Свет едва сочился сквозь щели между ставнями в окнах вторых этажей, а первые были вовсе тёмными, с заложенными кирпичом оконными проёмами. Перекрытия тонули во мраке, если там и имелись когда-то светильники, то теперь они не горели.

И сразу нахлынуло — из памяти поднялись призраки прошлого, закружились в темноте вокруг Мажуги, завели тихими голосами печальную песню: «А помнишь? Вот здесь, на этом углу? А вон та куча мусора — она всегда здесь громоздится, и тогда была здесь, а вон то окно, помнишь? А вот эта облезлая дверь под разбитым фонарем? Помнишь? Помнишь? Помнишь?»

От тёмной стены отделилась фигура — мужчина, стоявший до сих пор в тени, медленно побрёл навстречу. Мажуга не стал сбавлять шага. Рука скользнула к ремню и легла на рукоять кольта. Встречный приближался, его силуэт то сливался с тенью, то вырисовывался в жёлтом свете под очередным окном. Игнашу вдруг захотелось, чтобы тот вытащил оружие, попытался напасть… пусть хоть что-то произойдёт, лишь бы отвлечься, лишь бы не эти воспоминания, которые насели со всех сторон, едва он шагнул в тёмный проход. Но нет — встречный шагнул в сторону, скрипнула дверь, человек нырнул в темноту, растворился в ней. Когда Мажуга поравнялся с домом, дверь снова была закрыта, и ни звука из-за неё не донеслось.

Миновав тёмный переход, Игнаш вышел на перекрёсток, здесь снова было светло и людно. Он пересёк улицу и стал спускаться по широкой лестнице. Уровнем ниже опять был оживлённый перекрёсток — всё те же лавочки и прилавки, где торговали всякой всячиной, от снеди до огнестрельного оружия. Мажуга зашагал по улице, оглядываясь и отмечая изменения, произошедшие с тех пор, как он не появлялся в Харькове. Остановился у вынесенного из магазина прилавка, чтобы прицениться к инструментам. Хозяин тут же подскочил к Игнашу и стал совать дробовик — толковал, что новое изделие, нахваливал мягкий спуск и высокую точность. Игнаш поспешил уйти, ствол не понравился, а инструменты, насколько он успел заметить, похуже качеством, чем в лавке усатого старика, к которому он обещала зайти на обратном пути.

— Эй, погоди, — бросил в спину торговец, — я ж уступлю, в цене подвинуть, сговоримся, ну?

Мажуга и ухом не повёл на окрик. Прошёл несколько десятков шагов и остановился у питейного заведения, над входом в которое красовалась вывеска: «Стрельни залпом!» Под надписью были намалеваны два скрещённых карабина, над ней горели яркие лампы. Судя по виду кабака, дела у хозяина идут в гору. Мажуга толкнул дверь, навстречу пахнуло пряными запахами. Так и есть, дует крепко, значит, Лысый, хозяин «Залпов», оплачивает хороший напор продувки.

Мажуга оглядел зал. В ярко освещённом заведении два десятка столов, за ними выпивают и закусывают. Попадаются и чёрные безрукавки пушкарей, и тужурки стрелков, и синие плащи мастеров холодного оружия. Хотя, конечно, большинство посетителей не в цеховой униформе, при этом в зале преобладают одежки любимых харьковчанами немарких тёмных оттенков. Игнаш направился к стойке, где заправлял Лысый — здоровяк богатырского сложения в красной рубахе. Когда Игнаш проходил мимо стола, за которым расположились четверо крепких парней, тот, что сидел ближе к проходу, развернулся и оценивающе оглядел Мажугу. Должно быть, решил, что вновь вошедший вполне подходит для развлечения, и стал подниматься.

— Эй, селюк! Слышь, чтоль, к тебе ж обращаюсь, морда!

Мажуга остановился перед парнем, тот медленно поднялся. От него разило перегаром, он уже успел хорошо принять. Ростом он был куда больше Игнаша.

— Слышь, селюк, угостишь водкой, а? — прохрипел парень. — Уважаешь честных работяг? Которые тебе струмент куют?

— Струмент? — Мажуга прикинул — сперва по колену сапогом, а потом снизу в челюсть, должно пройти легко, противник пьян. — Честные работяги сейчас в цеху вкалывают, а ты разве что козявку из соплей в своём носе отковать умеешь.

— Шо-о? — протянул парень.

Оглянулся на дружков, те скалились из-за стола и ждали развлечения. Приземистый Мажуга не казался им опасным противником, но если что — они бы, конечно, помогли рослому задире.

— Эй, Блоха! — окликнул из-за стойки Лысый. — Сядь да остынь!

— Чего остынь? — обернулся к бармену парень. — Ты шо, Лысый?

— А того остынь, что ты не заплатил. Скажешь ещё слово — и я с тебя за выпитое уже не смогу получить, потому что ты под столом лежать будешь. Сперва расплатись, а уж потом Мажугу задирай, понял? Здорово, Игнаш! Иди сюда, не гляди на этого хмыря, я тебе первую за счёт заведения налью.

— Мажуга? — недоверчиво спросил парень. — Ржавый, чтоль? Я ж не знал…

И сел на место. Мажуга оглядел его сверху, потом неторопливо развернулся и прошёл к стойке. Лысый уже выставил стакан и поднял бутыль.

— Здорово, Лысый. А у тебя дела неплохо идут, вижу?

— Дела идут, как из пушки. Держи стакан. Раз такое дело, и я с тобой выпью. Надолго к нам?

Лысый выставил миску с квашеными слизневиками и другую — с жареной крысятиной. Выпили. Мажуга взгромоздился на высокий табурет возле стойки.

— Да я на день всего. Закуплю кой-чего, да и домой. Фермер я теперь, хозяин.

— Фермер… вот уж от кого не ждал. Думал, не отпустит тебя город. Харьков — он такой, он крепко держит, коли в душу тебе влез.

— Так и есть. Иногда кажется, что не отпускает, потому и не езжу сюда, чтобы не зацепило снова, не уволокло. Думал, забыли меня здесь. А вон — помнят!

— Эти-то? — Лысый махнул мускулистой ручищей. — У нас, если хочешь знать, до сих пор непослушных детей твоим именем пугают.

— Не, у вас теперь детей призренцами пугают, я уже слышал.

— А, верно. Вон они, легки на помине!

В зале стало тише, Мажуга оглянулся — в дверь вошли двое в тёмных плащах с капюшонами. Капюшоны были необычные, они закрывали лица, будто маски. Призренцы остановились у порога, водя головами вправо и влево, разглядывая выпивающую публику сквозь большие круглые прорези. Распахнулась дверь, вошёл третий призренец. Двое остались у входа, третий протопал через зал к стойке. Остановился радом с Мажугой, кивнул Лысому.

— Как торговля, хозяин? Нет ли жалоб, недовольства, нарушений каких? — из-под опущенного капюшона голос звучал глуховато, но Мажуга слышал, что призренец молод.

— У нас всё хорошо, — отчеканил бармен. — И никакого непорядка не случается.

— Добро, — призренец снова кивнул и пошёл к выходу.

Когда дверь захлопнулась, по залу пронёсся шумный шорох — будто все клиенты разом перевели дыхание, да так, пожалуй, оно и было.

— Видал? — спросил Лысый. — Страшные люди. Ничего не требуют, взяток не берут, не пьют даже. Я бы налил за счёт заведения, как полагается за присмотр, но они пить не станут.

— Я так понимаю, молодой парень совсем?

— А кто его разберёт под этим колпаком? Хотя большинство их молодые, это конечно. Они ж сирот по улицам собирают, ворьё малолетнее, крысят, стало быть, наших. Воспитывают, мозги им как-то переворачивают, что ли? Из мелкой пакости — вот такие честные становятся. Ну и службу в призренческой страже несут, а как же. Так что большей частью они молодые. Три-четыре сезона назад кошельки резали, а теперь — вона, на лапу не возьмут. А я бы дал. Честно сказать, когда эта стража появилась, сделалось здесь поспокойней. Ты ж не застал это время, когда Цех Призрения учредили?

— Застал. Но вскоре из города убрался, толком ничего не узнал. Да мне и не до призренцев было, если по правде сказать.

— Я понимаю. Налить ещё?

— Давай. Так что, навели, значит, призренцы порядок?

— Так вроде потише, я ж и говорю. Сперва Цех Призрения для чего создавали-то? Чтобы споры между оружейниками рассудить могли, чтобы общие городские вопросы решать. Ну, там, ежели опять с летунами или ещё с кем заваруха, если какой другой такой повод. Ну и опять же дома призрения, стариков, там, сироток чтобы обиходить, накормить. Сироток много по Харькову образовалось, особенно после Городской войны. Собрались цеховые старшины, приняли решение. Из-за этих домов призрения их так и прозвали, смешная вроде кликуха.

— Смешная.

— Ну кто их всерьёз-то воспринимал поначалу? Да никто. Подумаешь, за убогими приглядывать. А призренцы вон как поднялись теперь — уже и стража своя, из сирот этих, из уродов, некрозного этого племени… и слово им поперёк не скажи. Будто мы все теперь убогие в Харькове, за всеми пригляд.

Ругая призренцев, Лысый понизил голос, но и так говорил осторожно, оглядывая зал поверх мажугина плеча. Потом подумал и добавил:

— Хотя, если мозгами пораскинуть, что в них плохого? Всем хороши, и взяток опять же не берут, и не пьют за счёт заведения. Вот так заявятся раз пять-шесть за день: всё ли в порядке, хозяин? Ну и стариков, опять же, голодранцев, попрошаек с улиц убрали, всех — в дома призрения, за всеми уход. Наверное.

— Наверное?

— Ну так их же никто не видит больше, тех стариков. Говорят, можно любому зайти в дом призрения, поглядеть, как убогим под присмотром живётся, а только кто своей охотой туда сунется? Я точно не сунусь. Вот пацанов уличных — тех всяк видит, в страже они.

Мажуга подвинул стакан и кивнул. Лысый снова налил, не забыв плеснуть и себе.

— Вот ты мне скажи, Ржавый, куда они девчонок девают?

— Каких девчонок?

— Уличных, каких же ещё! Когда сироток с улиц собирают в свои дома призрения, так пацаны в стражу потом попадают, а девчонки?

— Может, тоже в стражу? Поди под этим колпаком разбери, кто там рожу прячет.

— Не-е-е, Ржавый, не скажи! Разве я мужика от бабы не отличу? Отличу, хоть во что её наряжай. Нет баб в страже призренческой. А девчонок наравне с пацанами забирают, вот какая штука.

— И куда ж они после попадают, Лысый? Девки-то?

— А некроз их знает. Слухи ходят разные, а толком никому не ведомо. Не ведомо! Потому и слухи ходят. Ну, давай, что ли ещё?

— Нет, Лысый. Мне ещё дело предстоит, не хочу охмелеть.

— Раньше ты не так пил, а?

— Так то ж раньше. Держи!

— Э, серебряка много, ты что?

— А это не за выпивку. Расскажи, что сейчас в городе происходит, кто чем озабочен, какие слухи, какие у кого дела?

Пока Лысый пересказывал местные новости, ему пришлось раз двадцать прерваться, чтобы налить новым посетителям — дела в «Стрельни залпом» и впрямь шли неплохо Клиенты лупили залпами и водку, и пиво. Наконец Мажуга распрощался с Лысым. Блоха, который пытался его задеть, уже дрых, опустив грязную башку на сложенные руки, двое его приятелей тоже свалились, последний проводил Игнаша осоловелым взглядом.

Потом Мажуга направился к центру Харькова. До Погибели город располагался южнее, чем теперь, нынешний подземный Харьков оказался под северной частью прежнего. Сейчас в центре разветвлённой паутины подземелий расположился Цех Призрения, чем ближе к нему, тем чаще попадались на улицах тёмные фигуры в островерхих капюшонах. На Мажугу они особо не глядели, но по сторонам зыркали внимательно, а люди сторонились призренцев, отступали с дороги, старались обойти, хотя те не выказывали никакой враждебности. И что ещё приметно — в этих кварталах нет маленьких бродяг, хотя на окраинах они попадались частенько. Беспризорников призренцы переловили хотя бы вокруг своего логова. Крепко изменился Харьков за прошедшие несколько сезонов…

Игнаш зашёл в оружейную лавку, купил патроны к кольту. Лавка была знакомая, Мажуга в прежние времена сюда частенько заглядывал поболтать с хозяином о новинках, обсудить оружие, но сейчас того продавца не было, делами заправлял молодой, Мажуга его не знал и заговаривать не стал. Потратил серебряк. Второй он оставил в «Стрельни залпом» и, таким образом, если не удастся заработать премию, то выйдет, что он ничего не наварил в нынешней поездке.

Когда вышел из лавки, освещение перевели в ночной режим, ослабили вдвое. Это тоже было новшество — прежде сутки напролёт свет оставался всё тот же. Мажуга слыхал, что и за этой переменой стоят призренцы, они потребовали так устроить. Изменился город, изменился.

Он побродил ещё по улицам, несколько раз сворачивал в тёмные переходы… Мажуга просто убивал время — спать не хотелось, на собственной ферме, кажется, отоспался на три сезона вперёд, теперь бы только дождаться, как сработает план Птахи.

Игнаш втайне надеялся, что попадёт в какую-нибудь передрягу… ну, хоть ограбить его попытаются, что ли. Ничего не произошло — даже в тёмное время подземных харьковских суток город оставался спокойным и безопасным. Мажуга подумал: в изменившемся Харькове его работа стала бы ненужной, так что вовремя он отсюда убрался. Наконец бродить надоело, и он отправился к Управе. Караульные у входа поприветствовали и предложили отдохнуть — так им велел Самоха. Ржавого провели в комнатёнку неподалёку от входа, там был столик и широкая лавка. Мажуга сбросил тяжёлую куртку, подбитую панцирными пластинам, свернул её вместо подушки и растянулся на лавке. Твёрдые пластины неудобно топорщились под затылком, Мажуга ворочался, ещё и тусклый свет лампочки мешал. Сон никак не приходил, а призраки прошлого носились под потолком, не отставали. И все завывали грустно: «Помнишь?.. Помнишь?.. Помнишь?..». Под их нытье Игнаш наконец задремал. Провалился в полузабытье, когда стирается граница между явью и сном, а призраки, хоть и не обращаются реальностью, но всё же проступают отчётливей и чётче… Прошлое, которое только и ждало, чтобы Мажуга опустил веки, хлынуло из тёмных углов, окутало, закачало на зыбких серых волнах и понесло, понесло…

Разбудил его шум в коридоре — топот, голоса, звяканье оружия. Мажуга сел с кольтом в руке, прошлое враз схлынуло, рассыпалось, оттянулось в тёмные углы. Прислушавшись к голосам, Игнаш успокоился — это не нападение, не боевая тревога, затворы не лязгают, а голоса просто возбуждённые, но опаска или страх в них не звучат. Что-то произошло, конечно, но опасности нет. Мажуга накинул куртку, щёлкнул пряжкой ремня и выглянул в коридор. Трое пушкарей в чёрных безрукавках, перебивая друг друга, втолковывали что-то Самохе. Тот, опухший со сна, глядел заплывшими глазками то на одного, то на другого, кивал и зевал попеременно. Увидел Мажугу и помахал рукой:

— Игнаш, ты здесь? Идём, поглядим, чего у Востряка за улов. А-а-ах-х…

Когда начальство зевнуло, широко разинув рот, младшие пушкари уважительно притихли. Потом расступились, чтобы прошёл Мажуга. Управленец ухватил его за рукав и потянул к лестнице:

— Идём, идём, я сам толком ничего не знаю. Разбудили, с постели, видишь, подняли…

Потом на ходу бросил через плечо:

— А вы помалкивайте! Ежели по Харькову слух пойдёт, узнаю, кто языком машет и либо наверх отправлю в карательную колонну, либо вниз — слизневики на плантации окучивать, ясно?

И уже не слушая торопливых оправданий молодых, что, дескать, молчок, и никаких слухов не пойдёт, потому что они сами всё равно ничего знают, Самоха засеменил к спуску. У входа в секретный коридор мордастого парня не было — караул несли двое парней в безрукавках, загорелые, сразу видно, что с поверхности. И безрукавки жёлтого цвета, не чёрные. У одного дробовик в руках, другой с пистолетом в кобуре. Тот, что с пистолетом, курил и задумчиво наблюдал, как дым, подхваченный ветерком из вентиляции, расходится над головой.

— Ты чего это куришь? — недовольным тоном буркнул Самоха. — Не знаешь, чтоль, правила?

Курить в пушкарской Управе запрещалось, да и вообще в Харькове курение считалось плохой привычкой — воздух отравляется, а его в подземном городе и так мало. Тем более — пушкари, которые частенько имеют дело с порохом. Бойцы карательных колонн, проводящие большую часть времени на поверхности, бравировали тем, что нарушают правило, но Самоха — большое начальство, и боец торопливо погасил самокрутку.

— Эт жеж по привычке… Я не стану боле дымить.

— Птаха где? На складе? — поинтересовался Игнаш.

— Не, уже ушёл, они с Пашутой пымали каких-то оборванцев, Птаха их к себе потащил, поспрошать чтоб. Нас тут пока поставили сторожить.

— А, уже на допрос увёл! — обрадовался управленец. — Это хорошо! Тогда идём к Птахе, Ржавый, в его хозяйство. У него этажом ниже кабинет оборудован.

— Погоди, я сперва на схрон погляжу, что там как.

— А, ладно, только недолго, — Самохе не терпелось взглянуть на пойманных преступников.

— Я быстро.

Дверь была заперта. Отпирая замок, Самоха пояснил:

— Вообще-то Птахе не полагается ключи от этого помещения иметь, щас отберу у него, как придём. Ну, гляди.

Внутри было темновато — ночное освещение и здесь оказалось половинным против дневного. Мажуга нырнул в знакомый проход между ящиками, обогнул штабель и едва не наступил на мертвеца. Нагнулся, перевернул. Мальчишка, совсем юный — в грязных портках и чересчур широкой для такого сопляка рубахе с закатанными рукавами. В кулаке длинный нож с истончившимся от постоянного затачивания клинком. Мажуга попробовал — острый, как бритва. Одна пуля пробила бедро, другая вошла в левую часть груди.

Пара ящиков оказалась сдвинута с места — похоже, Птаха с мордастым дали сопляку и его дружкам начать «работу», а потом навалились, когда воры занялись делом и не глядели по сторонам. Да и куда глядеть в запертой комнате? Что ж, грамотно сработано…

— Ну, насмотрелся? — спросил с порога Самоха. — Идём, нечего тут торчать зазря. Слышь, Игнаш, я чо скажу — если Птаха всех переловил, так выходит, зря я тебя сдёрнул с места-то.

— Ну, зря, так зря. Мне чужого не надо, ты только с Асташкой утряси, насчёт трубы его, мне больше и надо.

— А, лады, — Самоха снова зевнул. — Я ждал, ты станешь обижаться, что зря звали.

— Не стану. Слушай, дыра-то в стене по-прежнему осталась открыта, не влез бы кто ещё.

— Ох, верно, — управленец тут же озаботился. — Это я не подумал. Всё никак не пробужусь толком. Это ты правильно говоришь. Щас кого-то пришлю, чтобы покараулили, кто имеет право здесь быть. Ну, идём, что ли, в птахино логово?

На лестнице Самоха ткнул толстым пальцем в грудь охранника — того, что курил — и приказал:

— Живенько беги наверх, скажешь, Самоха велел Харитона сюда вызвать. Пусть бегом сюда мчит. Передашь — и сразу сюда. Понял? Бегом он чтобы мчал! И ты бегом давай!

— Усе понятно!

— И, гляди, не кури здесь!

Парень, прыгая через две ступеньки, умчался. Знал, что провинился, и теперь выказывал рвение. Самоха поглядел ему вслед, потом на всякий случай состроил злобную гримасу и уставился на второго бойца. Тот, хотя и не был ни в чем уличен, потупился, без нужды вертя в руках обрез. После этого Самоха затопал вниз. Потом, уже входя в коридор следующего этажа, объяснил:

— Поганый народ эти каратели. Разболтались наверху, отвыкли от порядка. Вот двое, вишь, здесь случились, их к делу приставили, а они — курить! Таких, ежели не припугнешь, службы толковой от них не жди. Нам сюда.

Самоха толкнул дверь.

— А, заперся… Эй, Птаха, отворяй! Хвастайся добычей!

Щёлкнул замок, мордастый пушкарь Пашута распахнул дверь и посторонился, впуская пришедших.

Мажуга оглядел логово дознавателя — голые крипичные стены с отдушинами вентиляционной системы, массивные деревянные стулья с высокими спинками и подлокотниками, на стене сбитый из толстых досок косой крест, столы с разложенными инструментами, лохань с водой, несколько вёдер… С потолка свешивались ржавые цепи с крюками. На кресте и креслах болтались жёсткие ремни. Самоха втянул воздух и ощутил едва заметный запах свежей крови. Камера пыток, что ли? Весело работает пушкарский дознаватель. Или это для виду только? Чтобы арестованный проникся правильным чувством и сам запел, не дожидаясь, пока его прижмут, как следует?

Сам Птаха стоял в глубине комнаты на четвереньках и разжигал угли в жаровне. Рядом с ним к креслу был пристёгнут ремнями пленник — пацан лишь немногим старше того, что валялся на складе. Вид у воришки был жалкий, он оглядывался и поминутно сглатывал слюну. Хотя жаровня едва начала тлеть, он уже успел взмокнуть и на лбу выступили крупные капли пота. Пленник пытался пошевелить руками, но ремни туго притягивали запястья к подлокотникам.

Востряк выпрямился, потёр поясницу и подмигнул пойманному воришке:

— Что, взмок? Ничо, щас ещё и обделаешься. В энтой комнате, что ты знал, выжимают досуха.

— Слышь, Востряк, мелковат твой улов, — заметил Самоха.

— А другой бы в дыру не пролез, — пояснил дознаватель. — Этих вот крысят нарочно в серьёзных бандах держат как раз на такой случай, чтобы в узкий лаз проникнуть. Ничего, я щас его спрошать стану, он мне живо выкажет кого пожирней.

— Никого нет пожирней, только мы и были, — буркнул пленник. Он хорохорился, но голос выдал его страх, дрогнул. — А я всё едино не скажу ни про кого.

— Одного токо взял? — поинтересовался Самоха.

— Не, двоих, — Востряк кивнул в сторону.

Мажуга только теперь приметил, что в углу на цепи подвешен мешок, из которого торчат ноги в растоптанных грязных башмаках. Дознаватель подошёл поближе и легонько толкнул мешок, тот закачался, изнутри послышалось приглушённое мычание.

— От так повисит, покуда я с первым потолкую, потом и это… дойдёт черёд.

Востряк стянул башмак, показалась нога. Судя по размеру, второй пленник был ещё мельче того, что в кресле. И впрямь, невелик улов.

— Дойдёт черёд… — повторил, ухмыляясь, Птаха и пощекотал грязную пятку, торчащую из мешка.

Мешок стал извиваться, воришка внутри мычал, подвывал и кашлял сквозь кляп.

— Вишь, боится щекотки-то, — ласково заметил Востряк. — Повезло, значит.

— Чего ж повезло?

— Того, что спервоначалу щекотать буду. Ежели от этого не запоёт, то придётся чего серьёзней попробовать. Ну а с энтим… — дознаватель обернулся к креслу с первым пленником, — с энтим мы сразу по-серьёзному начнём. Потому как скоренько вызнать нужно, кто на нас эту погань наслал, куда покраденное унесли.

— Это хорошо, ты верно сечёшь, Востряк, — кивнул Самоха, — нам поскорей вызнать надо. И покражу возвратить.

— Ничего мы не покрали! — буркнул из кресла парень. Он пытался вывернуться, чтобы взглянуть на Самоху — должно быть, считал, что толстый дядька будет добрее, чем Востряк. — Не успели! Вы ж сразу навалились!

— Ты ступай, Самоха, ступай, — предложил Птаха, — я с ними займусь маленько, а потом, как они припомнят, чего успели, а чего не успели, от тогда я тебя покличу. А то память, вишь, у молодого отшибло. Но я справный лекарь, я память возвращать умею! Для того у меня медицина имеется подходящая! А ты ступай покуда. Вон, со Ржавым рассчитаться пока что можно, без спешки чтоб. Спешка при расчётах вредная, а опосля, когда я с энтими потолкую — у тебя много дел, чую, образуется, и все срочные.

— Это да, верно, — покивал Самоха, — идём, что ли, Игнаш, в самом деле. Только ключ от схрона мне верни, Птаха. Там караул придётся поставить, пока дыру не заделаем.

Ржавый, не отвечая, направился к выходу. Мордастый охранник предупредительно распахнул дверь и посторонился. Когда замок за ними защёлкнулся, Самоха пошагал к лестнице, по дороге толкуя:

— Видишь, Игнаш, как обернулось? Ты не серчай, что ли, потому как зазря, выходит, я тебя позвал. Но тут как вышло-то? Эта покража для нас большой бедой могла оборотиться, тут мне промашку дать нельзя было, так что я к тебе. Ты ж… э?

Игнаш ухватил Самоху за плечо и дёрнул на себя, разворачивая к стене спиной.

— Ты чо, Ржавый?

Игнаш, правой рукой прижимая толстяка к стене, поднёс указательный палец левой к губам — тихо, мол.

— Ты чо? — шёпотом повторил Самоха.

— Стой, помалкивай и слушай, — так же тихо велел Мажуга. — Я мыслю, ждать недолго придётся. Как я побегу, ты быстро за мной, только вперёд не суйся, позади держись.

— А чего стряслось-то?

— Погоди…

Оба замерли. Время тянулось, из камеры сквозь запертую дверь едва доносились шорохи, тихий говор, звяканье металла.

— Тихо как, — облизнув пересохшие губы, тихонько выдохнул Самоха. — Когда Птаха работает, обычно ор стоит…

Мажуга, не отвечая, вытащил кольт и приготовился. В пыточной камере глухо стукнул пистолетный выстрел, раздался возглас:

— Э! Ты шо?..

Кто-то сдавленно ахнул хриплым голосом, потом зашуршало, на пол брякнулась мягкая туша… Мажуга бросился к двери, вскинул револьвер и четырежды выстрелил, кроша доски вокруг замка. На счастье здесь дверь стальными листами не обивали, как на складе. Ржавый ударил ногой, дверь с грохотом распахнулась. Игнаш влетел в комнату, озираясь. Самоха сунулся следом. Из-за широкой спины сыскаря ему было плохо видать, что происходит, разглядел лишь, что жирный Пашута лежит на полу, а под ним быстро растекается кровавая лужа. Востряк, согнувшись, стоял у кресла, к которому пристегнули воришку. Когда раздались выстрелы, и Мажуга выбил дверь, Востряк выпрямился, уронил короткий нож, которым резал ремни, и потянул из-за пояса пистолет. Мажуга рухнул на пол, дознаватель выстрелил. Взвыл Самоха, пуля ударила в левое предплечье. Тогда громыхнул кольт Ржавого. Метил Игнаш в правую руку Востряка, но тот прыгнул в сторону, и получил пулю сорок пятого калибра точно в сердце. Ржавый бросился к креслу и остановился — понял, что опоздал, пойманный воришка был мёртв, застрелен. Вокруг пулевого отверстия на груди расплылось пятно гари. Востряк выстрелил, прижав ствол вплотную, потому и звук вышел глухой.

Самоха стонал, зажимая рану, между пальцев сочилась кровь, он обалдел от боли и от того, что не понимал смысла происходящего. В углу, дребезжа ржавыми звеньями цепи, раскачивался и мычал мешок… Мажуга тоже слегка растерялся, потом спохватился, поспешил перебинтовать раненого. В одном из многочисленных внутренних карманов тяжёлой куртки нашёлся и бинт, и плоская фляга со спиртом. Когда спирт попал в рану, Самоха охнул. Потом, наблюдая, как Игнаш бинтует, попросил:

— Ржавый, ты ж мне объяснишь? Я вижу, ты ждал, что такое случится. Значит, понимаешь, что тут творится? Ну, Ржавый, чего молчишь? Ну скажи мне, скажи, что хоть ты это дело понимаешь!

— Сейчас, Самоха, сейчас… — Игнаш затянул узел. — Сам никак не могу в себя прийти.

— Ты уж приходи в себя скорее, что ли? Пять золотых сразу в руки, слышишь, сыскарь? Остальное после, как разберёмся. Говори, я не обману!

— Я премию просил, если живым вора возьму. Хотя… — Мажуга покосился в угол, где дребезжала цепь. — Хотя кое-что у нас пока ещё осталось… немного, правда, совсем немного. Ладно, слушай. Эти мелкие, — Мажуга кивком указал мертвеца на деревянном стуле, — не брали ваше барахло, ясно?

Самоха подумал немного и ответил:

— Нет, неясно.

— Ладно, смотри, — Мажуга вытянул из кармана бечёвку. — Вот размер ящика, того, что ближе к входу в схроне твоём стоял. Видишь узелок, вот такая ширина. А этот второй узелок — это ширина лаза, в который мелкие пролезли. Не утянуть по нему ящиков — там, внутри, в тесноте же застрянет, верняк!

— Ах ты ж…

— И обломков ящиков на полу не было, значит, не вынимали ваше добро, лишь вместе с упаковкой вынести могли бы.

— Чего ж ты раньше не сказал?

— А почём я мог знать, что это не ты? Подумай, Самоха, если не через дыру в стене, то, значит, кто-то из своих в дверь вынес. А кто ж мог такое учинить? Через дверь — у кого была возможность? Ты мне сам сказал: знали только пятеро.

— Так я ж как? Как я мог! — управленец стал надуваться от возмущения. — Ты шо, Ржавый, на меня подумал такое?!

— Я на всех должен думать, работа моя такая. Ты меня потому и позвал, чтоб я всех подозревал, потому что я не ваш, не цеховой.

— Ну, так если я сам тебя позвал…

— То мог думать: Игнаш постарел, Игнаш нюх потерял, его, дурня, я живо обману. Нет, Самоха, по правде я на тебя не думал, но работа ведь моя такая. И потом… Ты уже остыл?

— Ну ладно. Говори дальше.

— И потом, у вора всё было заранее готово, дыра в стене, под обшивкой, и мальцы эти команды ждали — он заранее готовился, чтобы сыскаря по ложному следу пустить. Кто про новую Управу понимал, как она устроена? Особенно нижние этажи, секретные? Вы ж недавно сюда переехали, мне откуда знать, кто здесь распоряжался? Так вот, крыса у пушкарей завелась, так что я никому не верил. Ну, когда Востряк дыру нашёл, он первым стал под подозрение, только он не один в деле. Кто-то ещё есть, кто и установку вынести мог, и после побежал сигнал мальцам дать: дескать, лезьте нынче в ночь. Птаха-то здесь сидел в засаде. Смекаешь? Тут я снова подумал…

— Что это я?

— Ну, работа моя такая, Самоха. Чего ж теперь? Ну что, получу я свои пять гривен? За живого вора?

Мажуга пошёл в угол, где, позвякивая ржавыми цепями, болтался мешок. Поднатужился и стянул груз с цепи. Разворачивая над полом, бросил Самохе:

— Я бы и Востряка взял, да он палить начал. Мне бы ничо, но тебя он подстрелил, пришлось и мне… В руку его хотел, до он сам под пулю вскочил. Что молчишь?

— Да, пять гривен, Ржавый… да… это верно, получишь нынче же.

Самоха подошёл поближе, чтобы поглядеть, что появится из мешка. Игнаш слегка тряхнул — на пол шмякнулся связанный по рукам и ногам подросток с кляпом во рту.

— Видишь, какая мелкота, — Мажуга пошевелил носком сапога пленника, тот вяло ворочался. Долго висел вверх тормашками, кровь прилила к голове, и малец всё ещё не соображал, что с ним происходит, — Востряк бы сейчас обоих пристрелил, а нож, которым того парня зарезал, мальцу в руку вложил бы. Сказал бы: он сумел нож спрятать, при обыске не нашли, ремни порезал, охранника завалил, пришлось мне стрелять. Наврал бы, вам ничего иного не осталось, как поверить.

— Это верно, Игнаш. Если б не ты… Да, это ты ловко всё развёл, ну а пропажу нашу сыщешь?

— Самоха, я тебе о чем толкую? Установку не сейчас стащили, а давно. Это мальцы лишь нынче полезли в дыру, потому что сигнал им даден был. Пропажа может быть где угодно, хоть в Вертикальном Городе, хоть у небоходов, хоть в минских болотах! Забудь, некроз с ней!

Самоха засопел, потупился… погладил забинтованное предплечье и буркнул:

— Не, Мажуга, не получится забыть. Если она где в Пустоши объявится, да к призренцам слух дойдёт, да доищутся они, что от нас следы тянутся…

— Призренцы! Вы, цеховые, сами это пугало создали, и сами же его теперь страшитесь!

— Призренцы нужны, ты не понимаешь, Игнаш.

— Не понимаю, — Мажуга нагнулся и стал резать верёвки, которыми был связан пленник. Тот лежал лицом вниз и помалкивал.

— Если наши, цеховые, не будут бояться призренцев больше, чем друг дружку, — пояснил Самоха, — то перегрызутся. А этот страх нас вместе сталкивает, в одну толпу. А вместе мы — ого-го! Вместе — сила! Мы теперь все заедино, потому что призренцев боятся все одинаково. В том и смысл. А установку сыскать надобно, тут ты как хочешь, а сыщи!

Подросток зашевелился, сел. Приметил башмак, который стянул с его ноги Востряк, когда щекотал, медленно натянул. Потом поднял голову, увидел привязанного к стулу приятеля с кровавым пятном, расплывшимся на груди… завизжал тоненько, вскочил и с неожиданной прытью бросился к выходу, отпихнув Самоху. Мажуга перехватил беглеца за шиворот, встряхнул и отшвырнул обратно — в угол. Воришка отлетел от этого толчка, ударился лбом о крюк, покачивающийся на цепи, сел и заплакал, размазывая грязными руками слёзы. Мажуга пригляделся — знакомая рожа-то! Та самая девчонка, что стянула кошель у приезжего возле лавки, где грибы слизневые… Судьба, значит.

— Что ж, Самоха, я попробую поискать следы.

— Да, Игнаш, поищи! Раз уж такое дело, что наша вина, нашего цеха, раз уж ты предателя нашёл, то награда выйдет великая, только найди пропажу!

— Попробую, сказал. Идём, что ли, наверх? Мне тут как-то не по себе, дрянное это место. И дознаватель ваш был дрянь.

Мажуга взял девчонку за шиворот, поставил на ноги, и объяснил:

— Пойдёшь со мной, дура, поняла? Попробуешь сбежать, тебя поймают и вон как дружка твоего, пристрелят, а то и чего похуже сделают. И учти: если б не я, тебя бы уже пришили.

— Поняла, дядька, поняла, — шмыгая носом, протянула воровка. — Не отдавай меня этим только, и я буду хорошей.

Мажуга хмыкнул: «Хорошей! Кочерга ты закопчённая…» — и пошёл вслед за Самохой к дверям, не выпуская из кулака воротник пленницы. Задержался только, чтобы ударить её по руке и заставить выпустить нож, который девчонка сумела на ходу подобрать с мёртвого тела.

По дороге она стала ныть:

— Дяденька, дяденька, ты меня призренцам только не отдавай! Слышь, дяденька!

Мажуга не отвечал, только иногда встряхивал пленницу, чтобы не вертелась и шагала в ногу. На лестнице стояли давешние каратели. Тот, что не курил, осторожно спросил:

— Стреляли, вроде? Али почудилось мне?

Приятель ткнул его локтем и указал взглядом свежие бинты на предплечье Самохи.

— А я чо, — нервно вертя в руках обрез, буркнул боец, — нам входить запретили. Нам велели здесь…

— Правильно велели, — буркнул управленец. — Ты передал, чтоб Харитона сыскали?

— Как приказано было, усе исполнил.

— И что?

— Так я ж враз обратно. Вроде, послали когось.

— Ладно, идём.

Мажуга с лестницы оглянулся и увидел, что каратели глядят ему вслед, потом сообразил — парней удивило, что он волочёт с собой девчонку. Её-то прежде здесь не было.

— А куда мы идём? — спросил сверху Самоха.

— К тебе, конечно, — хмыкнул Игнаш, — ты ж золото у себя в кабинете держишь, или как? Я работу исполнил, ну, первую часть работы. Вот тебе вор…

Ржавый пошевелил кулаком, в котором сжимал воротник облезлой куртки пленницы.

— Ай, дядька, ты чего тряхаешься? И я не вор! Я ж ничего стянуть не успела, значит, не вор!

— А кто у мужика кошель нынче утром увёл, дура?

Когда проходили через первый этаж, Самоха попросил подождать:

— Я щас.

Он пошёл к входной двери. По ночному времени она была заперта, и входа за столом сидели двое караульных. Завидев управленца, оба вскочили и замахали руками, торопливо разгоняя облачко дыма.

— Курите, мутафагово семя? — строго рявкнул Самоха, втягивая ноздрями воздух. — Научились у карателей… Дурман смолите, что ли, олухи? Ох, возьмуся за вас… За Харитоном послали?

— Курчан пошёл. Да мы не…

— Ладно, ладно. Я у себя. Как вернётся Курчан, пусть ко мне живо мчится.

В кабинете Самоха кивнул Мажуге на стул и, открыл шкаф, стал бренчать содержимым. Игнаш уселся, рывком заставил девчонку опуститься на пол и велел:

— Сиди и помалкивай, если пошевелишься, сразу стреляю.

— Злой ты, дядька.

Самоха захлопнул шкаф, в руках у него был кошель и бутылка. Вжимая живот, пролез на своё место за столом, открыл бутылку, сделал большой глоток, жестом предложил Мажуге, тот покачал головой — нет.

— Ну, как хочешь. Держи, вот.

Управленец стал отсчитывать золото, девчонка тут же потянулась к столу, поглядеть. Мажуга снова толкнул её, принял монеты и упрятал во внутренний карман. Девчонка проводила золото внимательным взглядом.

— Теперь дело говори.

— А чего говорить? Ваша установка, — Мажуга покосился на воровку, та засопела и отвернулась, — ваша вещь, говорю, уже наверняка из Харькова уехала давно. Придётся искать, стало быть. Расходы у меня будут.

— Возместим, Ржавый, всё возместим, я ж не обману! И где это…

— Курчан твой? Сейчас явится, скажет, не застал Харитона дома.

— Чего? Ты, что ли, решил, что Харитон?..

— Так щас вот подумал: он со мной вместе из Управы ушёл. Так?

— Ну. И шо?

— Ушёл и дал знак этим вот. Слышишь, дура, говори лучше по-хорошему, кто вас на Управу навёл?

— А я чо? Знаю про вашу Управу, чоль? Рыло сказал, нужно в один подвал залезть, ход он покажет. Вынести, чо получится, за всё заплатят.

— Рыло — это которого застрелили?

— Ага-а-а… — девчонка вспомнила, что дружок мёртв, и захлюпала носом.

— Ну-ка, не реви. Не реви, сказал, ну! А ему кто велел? Кто ход показывал? Молчишь? Ладно…

За дверью затопали, потом раздался стук.

— Самоха, мне сказали, ты велел…

— Входи, Курчан, — Самоха снова приложился к бутылке и пожаловался, — рану печёт.

В кабинет заглянул молодой пушкарь, кудрявый ладный парень.

— Ну чо? Харитона видел?

— А как же, он одетый был, будто и не ложился вовсе. Сказал, за мной прибежит скоренько.

— Ладно, ступай.

— Постой за дверью, парень, — велел Ржавый.

Пушкарь убрался в коридор.

— Что скажешь, Игнаш?

— Вели, чтобы не выпускали Харитона с Харькова. Пусть по всем выходам ждут его. Не придёт он в Управу. Вишь, одетый был, значит, ждал, чем у Востряка дело закончится. Сейчас струхнет и в бега ударится.

— Курчан! — крикнул Самоха. — Зайди, слышь!

Когда пушкарь снова заглянул в кабинет, Игнаш снова заговорил:

— Самоха, послушай. Я человек чужой, ты вели, чтобы меня слушались. Харитона ещё можно нагнать, если сейчас за ним двинуть. Я к нему пойду, отряди со мной кого… Да хоть вот этого, молодого. И замарашку, дуру эту, пусть стерегут, запрут пусть где, а ещё лучше связать её.

— Дядька, не надо меня вязать, — попросила воровка. — Я ж теперь хорошая стала.

— Самоха, с этой хорошей глаз не спускать, понял? Точно понял?

Толстяк сделал ещё глоток и кивнул.

— Нет, ты не понял. Она может оказаться единственным свидетелем. Если её застрелят при попытке к бегству, я ничего не найду.

Девчонка начала что-то соображать, она глянула на Мажугу и попросила:

— Дядька, не оставляй меня здесь, а? Лучше я с тобой.

— Думаешь сбежать по дороге? Вот дура…

Воровка вцепилась в полу мажугиной крутки, потянула на себя и затарахтела:

— Дядька, забери меня с собой, они меня призренцам отдадут, не бросай!

Мажуга, склоняясь над ней, вовремя заметил, что вторая ладонь девчонки лезет под крутку — к карману, где золото — и рывком высвободил одежу. Встал, натянул кепку и спросил:

— Курчан, ты слыхал? Меня слушать, что скажу, то и делать. Идём. Оружие проверь. Харитона брать живым.

Пушкарь захлопал глазами.

— Самоха, скажи ему.

— Курчан, Харитон деньги стянул из цеховой кассы, понял? Ступай с Мажугой, вот с этим вот, и делай, чего он скажет.

Когда вышли из здания Управы, Курчан спросил:

— И чо теперя?

— Веди к Харитону.

— Разминёмся с ним. Он же мне сказал, что сюда скоренько…

— Проснись, паря, он золото из Управы своровал, ты не слыхал, что ли?

Курчан засопел с недовольством и пошёл по улице, Мажуга следом. Они свернули, пересекли переулок, потом ещё поворот, спуск уровнем ниже… По пути Мажуга вытащил из кармашков на ремне патроны, зарядил кольт.

Наконец Курчан остановился у двери и показал:

— Здеся.

— Ну, постучи, чтоль.

Пушкарь постучал. Сперва несмело, тихонько. Потом глянул на Мажугу, тот кивнул, тогда ударил в дверь сильней, кулаком. На улице было спокойно, только тихонько подвывали где-то поблизости вентиляторы — этот равномерный шум присутствовал здесь повсюду, стал привычным. Мажуга-то его слышал, а харьковчане настолько привыкли к вечному гулу, что он стал для них незаметным. За дверью скрипнула половица, кто-то тихонько двигался. Курчан снова занёс кулак, но Мажуга отпихнул его вбок, сам встал по другую сторону двери у стены и, вытянув руку, ударил рукоятью кольта. В ответ на стук изнутри ударили выстрелы — раз, два, три. В двери возникли отверстия на уровне груди. Из них выросли яркие лучи — внутри у Харитона освещение было здоровское, не ночное.

Курчан, пригнувшись, отпрянул и тоже потянул из кобуры пистолет — до него лишь сейчас стало доходить, насколько крутой оборот принимает дело. Позади двери торопливо простучали подошвы — Харитон убегал. Мажуга вышел из-за стены, встал перед входом и снова, как в Управе, четырежды выстрелил из кольта, метя в дверное полотно вокруг замка. Пули сорок пятого калибра раскололи доски, Игнаш ударил ногой, не вышло, дверь держалась. Подскочил Курчан, вдвоём они разрядили оружие в дверь, так, что вокруг замочной пластины образовалась неровная цепочка из отверстий и сколов. Вокруг хлопали ставни, на полутёмную улицу упали световые пятна из окошек верхних этажей.

— Кто здесь палит? — орали над головой.

— Нападение! Призренцев позовите!

— Эй, кто озорует?!

— Зовите стражу!

— Призренцев!

— Грабёж!

Харитон жил в богатом квартале, народ здесь обитал не слишком рисковый, за призренцами соседи бежать не торопились, ни одна дверь не шевельнулась. Но Мажуга отлично понимал, что кого-нибудь, конечно, вот-вот пошлют за стражей, только выберутся через другую улицу. Они с Курчаном переглянулись, отступил на шаг, и дружно вломились плечами в повреждённую дверь. С оглушительным хрустом расколотые доски развалились, взвизгнули петли, оба влетели внутрь, в ярко освещённый коридор. Мажуга огляделся, попутно заряжая кольт.

— На лестницу! — возбуждённо крикнул Курчан. — Я слыхал, он наверх побег!

— Пистолет свой сперва заряди, малый.

Мажуга был спокоен, его погоня не распалила, враз возвратились прежний опыт и навыки сыскарской работы. Он, оттерев пушкаря плечом, первым взбежал по лестнице. Следующий этаж также был ярко освещён, из коридора от лестницы уводил короткий коридор, в нём три двери. Игнаш, не раздумывая, выбрал ту, которая была приоткрыта. Пригнувшись, нырнул в проём, ожидая выстрелов, но комната была пуста. Покрытые пылью короба вдоль стен, шкаф с наполовину оторванной дверцей, какая-то рухлядь свалена по углам… И деревянная лестница наверх, укреплённая на крюках под потолком. Лестница упиралась в люк. Мажуга вскинул кольт, держа его обеими руками, кивнул Курчану. Тот сунул оружие в кобуру и вскарабкался к люку. Подёргал.

— Заперто.

Мажуга опустил револьвер и полез во внутренний карман.

— Держи! Умеешь обращаться, пушкарь?

Курчан поймал плоскую жестянку с торчащим фитилем. Повертел, понюхал.

— Я-то умею, токо не полагается здесь использовать такие штуки. А ну, призренцы спросят? Кто отвечать будет?

Мажуга поморщился — никак не мог привыкнуть к всеобщему страху перед призренцами.

— Самоха ответит. Не боись.

Курчан стал прилаживать жестянку под люком, там, где сверху находился засов.

— Под петли, под петли суй! — велел снизу Игнаш. — Теперь запаливай — и ходу!

Пушкарь чиркнул колёсиком зажигалки и опрометью скатился вниз. Они с Мажугой вылетели обратно в коридор, отскочили в стороны из проёма… наверху громыхнуло, посыпались обломки. Сыскарь заглянул внутрь — вместо люка в потолке зияло неровное отверстие, в нём вился густой дым, но в комнату не поступал, поток воздуха изнутри раздувал чёрные клубы и уносил вверх и в стороны. Теперь Мажуга поспешил к лестнице первым, вскарабкался, нырнул в дым и закашлялся. Глаза защипало от едкой гари.

Он стоял на поверхности, всё было затянуто чадом. Вокруг тянулись развалины древних зданий, а над головой ползли тяжёлые мутные тучи, сквозь которые едва сочился серый утренний свет. Уже близился восход, но солнечные лучи не могли пробиться сквозь дымную пелену, накрывшую Харьков. Мажуга огляделся, закрываясь рукавом. Рядом выпрямился Курчан — и тоже закашлялся.

Вдалеке почудилось движение, Мажуга взбежал на груду щебня — так и есть! Сгорбленная фигурка мелькнула среди руин — беглец перебирался через завал, остатки древней стены.

— Он в маске! — прохрипел Курчан между приступами кашля. — Маска газовая…

— За ним!

Кашляя и утирая выступающие слёзы, они побежали следом за Харитоном. Несмотря на маску, тот передвигался медленней, чем преследователи, расстояние сокращалось. Налетел вялый порыв ветра, сдул дым, и Мажуга разглядел, как Харитон карабкается на груду битого кирпича, прижимая к боку мешок — с виду, тяжёлый. Из-за ноши беглеца как будто перекосило, он едва ковылял. Вот оглянулся, вскинул руку. Преследователи присели. Хлопнул выстрел, Харитон снова поспешил прочь, придерживая мешок. Хрипя и задыхаясь в дыму, Игнаш с Курчаном карабкались на обломки, огибали почерневшие остовы старинных стен, потом в пелене чада вырос тяжёлый силуэт толстенной трубы. Харитон пропал из виду.

Здесь под ногами был какой-то цех, внизу что-то мерно грохотало, и почва слегка вздрагивала в такт этому шуму. Труба дымила, под ней лежала чёрная тень. Курчан, вырвавшийся вперёд, остановился, заслоняясь рукавом и отхаркиваясь. Он оглядывался и не видел беглеца. Потом махнул рукой Мажуге и побежал влево от трубы. Игнаш свернул вправо. Здесь почти не было обломков, когда трубу выводили на поверхность, убрали, чтоб не мешало. Мажуга побежал… Мелькнул догадка: при такой скорости он должен был уже нагнать Харитона или хотя бы заметить. Раз его здесь не видать, значит, свернул в другую сторону. И тут же затрещали выстрелы. Мажуга обогнул округлый корпус трубы и остановился. На чёрной земле лежал Харитон, пули пробили грудь в двух местах. Запалённо хрипя, подошёл Курчан… опустил пистолет. По его лицу, уже успевшему покрыться копотью, стекала тонкая струйка крови — чуток зацепило скулу. Рука Харитона покоилась на округлом кожаном мешке, туго стянутом у горловины ремнём.

— Дурень, — коротко сказал Мажуга. Потом добавил, чтобы молодой уяснил, — он живым нужен был, важный секрет за ним числился…

Он нагнулся, поднял пистолет покойного. Велел:

— Мешок подбери, Самохе сдашь, золото там, так мыслю. Ваше золото, пушкарского цеха.

Позади Курчан зашуршал, переворачивая мертвеца, потом заскрипел битый кирпич под сапогами, Мажуга размашисто шагал, не оглядываясь — спешил убраться вниз, туда, где воздух пригоден для дыхания. Молодой пушкарь пристроился рядом, теперь он, кренясь вбок, волок тяжёлую ношу. Они отыскали развороченный взрывом люк, первым спустился Мажуга, принял мешок. В самом деле, тяжёленький! Потом они с Курчаном побрели к выходу.

За выбитой дверью, на улице, уже собралась толпа. Близко соседи не подходили, мялись вдоль стен в полумраке — город ещё не перешёл на дневное освещение. Перед дверью стояли три неподвижных фигуры в плащах с остроконечными капюшонами — призренцы. Все трое одновременно развернулись навстречу Мажуге, стволы пистолетов уставились ему в грудь. Мажуга посторонился, пропуская Курчана, бросил ему:

— Валяй, объясни этим, что дело внутрицеховое, пушкарское.

Курчан растерялся, и Мажуге очень захотелось отвесить парню подзатыльник, чтобы держался наглей. Сыскарь никак не мог уразуметь, откуда такой страх перед призренцами у местных. Цех Призрения всего-то несколько сезонов, как создан, а уже успел всех застращать. Что же творилось в Харькове после того, как Ржавый перебрался на ферму?

— Это… ну да, цеховое, ага, — промямлил Курчан.

Призренцы не шелохнулись и стволов не опустили. Мажуга тяжело вздохнул, откашлялся, выгоняя из лёгких гарь с поверхности. Придётся ему самому объясняться, значит…

— В пушкарском цеху покража, — заговорил Игнаш, и глухие капюшоны чуть качнулись в его сторону, а Курчан вздохнул с облегчением, — Вон у него мешок, там украденное. Сейчас в Управу снесём. Вора застрелили.

— Живым нужно было, для дознания, — строго заметил призренец.

— Вор отстреливался, пушкаря зацепил, вот его оружие, — Мажуга медленно, чтобы не напрягались призренцы, вытянул пистолет Харитона. — Из этого же ствола, думаю, ещё кое-кого пришить успел. Очень опасный был, пришлось стрелять. Самоха, управленец цеховой, может всё объяснить. К нему как раз и пойдём с докладом.

Помолчали. Толпа у стен тоже притихла, соседи ловили каждое слово. Наконец призренец решил:

— Я с вами в Управу. Если в городе ещё убийства были, мы проверять станем. Идите вперёд. Сорок Седьмой, дуй за подмогой, — это он уже приказывал одному из подчинённых, — пусть сюда пришлют караул, да ещё двоих к пушкарской управе, мне в помощь. И мертвеца пусть сюда волокут с поверхности.

Сорок Седьмой, качнув капюшоном, умчался. Старший призренец обвёл взглядом толпу харьковчан — те, показалось Мажуге, в этот миг даже дышать перестали. Потом капюшон кивнул, и Мажуга с Курчаном зашагали к Управе, пушкарь то и дело поправлял мешок с добычей, там внутри что-то глухо позвякивало. Призренец пристроился следом. Оглянувшись, Игнаш отметил, что пистолета тот не спрятал, держал наготове. От того, что следом идёт вот такой человек с номером вместо имени, Игнашу стало немного не по себе, но виду он, понятное дело, не подавал, шагал рядом с пушкарём.

Аккурат, когда подошли к Управе, над головой звонко щёлкнуло, включилось дневное освещение. Весёленькая ночка получилась… В коридорах было людно, цеховые как раз сходились на службу. На призренца все косились, при его приближении гомон стихал.

Поднялись на второй этаж. Самоха встал навстречу и пошатнулся. Бутылка перед ним была наполовину пуста, он пил, покуда Мажуга с Курчаном ловили Харитона.

Молодой вывалил добычу на стол. Призренец подошёл поближе и молча наблюдал, как Самоха подрагивающими руками расстёгивает ремни, стягивающие мешок. Там был пистолет и патроны, завёрнутые в отрез брезента, кое-какая мелочёвка да ещё один кожаный мешок, поменьше. Самоха развязал тесёмки, встряхнул над столом, оттуда хлынул весело блестящий поток монет. Гривны Киева да московское серебро. Курчан громко сглотнул.

— Соплячка-то моя где? — спросил Мажуга.

— В шкафу запер, в том, что в углу, — кивнул управленец. — Вот ключ, получай, а то уже надоела, ноет и ноет. Вот токо щас угомонилась.

Пока пушкари с призренцем осматривали содержимое мешка, Игнаш пошёл в угол, отпер шкаф. Там среди пустых бутылок сидела притихшая воровка. Едва дверца распахнулась, она проворно сунулась наружу, но, едва разглядев в комнате остроконечный капюшон призренца, так же шустро спряталась обратно.

— Вылазь давай, — велел Игнаш.

Девчонка покорно выбралась из тёмного угла. Призренец окинул её оценивающим взглядом, спросил:

— Сирота? Беспризорная?

Девчонка тут же спряталась за Ржавого и вцепилась в его куртку, теперь она уже не пыталась в карман влезть, Мажуга видел: испугалась по-настоящему.

— Нет, — ответил спокойно, — она со мной. Моя, стало быть.

Тощая, как обглоданная косточка, чернявая бродяжка вовсе не походила на кряжистого, широкого в кости рыжего Мажугу, но призренец не стал спорить и обернулся к Самохе. Тот был начальством, в присутствии начальства остальные казались призренцу не заслуживающими внимания.

— Мне сказали, покража у вас в цеху была?

Самоха поглядел через плечо призренца на Ржавого, тот кивнул.

— Точно, украли вот это вот, — управленец указал мешок Харитона. — Я своих послал поймать вора. Поймали? А, Курчан?

— Так застрелил я его. Он тоже палил, меня подранил, — оправдываясь, молодой потрогал свежую царапину на скуле.

— Живым надо было брать! — Самоха попытался изобразить недовольство, но на самом деле в его голосе так и сквозило облегчение, очень уж ему было невыгодно, чтоб призренцы допрашивали Харитона. А с мёртвого спросу нет. — Ну, хорошо, что монеты возвернули. Щас я перечту, опись сделаю.

— Этот сказал, — призренец ткнул пальцем за спину, туда, где стояли Мажуга с девчонкой, — ваш вор ещё убил кого-то.

Мажуга перехватил взгляд Самохи и снова кивнул.

— Вот у него и спрашивай, раз он сказал, — Самоха тяжело опустился на стул. Всё-таки он был пьян, хоть и старался держаться. — Ржавый, кого убили-то?

Самохе не хотелось, чтобы призренцы пронюхали про смерть Востряка, он поначалу решил, что Игнаш говорил об этом.

Мажуга подошёл к столу, воровку он волочил за собой, она упиралась, очень не хотелось ей приближаться к призренцу.

— Насчёт убийства проверить нужно. Я сейчас как раз отправляюсь.

— Я с тобой, — решил призренец.

— Курчан, ступай с ними, — приказал Самоха, — потом мне обскажешь, шо там да как.

Призренец сказал, что встретит своих у входа, и вышел. Тут толстяк, снова ощутив себя хозяином положения, перевёл дух и зашипел:

— Игнаш, ты чего творишь? Какое убийство? Зачем ты?

— Самоха, не дури. Я призренцев отсюда уведу, для того и сказал. То ли было убийство, то ли нет, это моя забота, что я им показывать стану. Ты же за время, пока мы в отлучке, Птаху вынеси, сопляков мёртвых… — в этом месте девчонка всхлипнула, — в общем, бросай пить и займись делом. Прибери тут всё, порядок наведи. Ну, разумеешь?

— А, это да, это ты хорошо придумал, Игнаш… Ладно, ступайте, ступайте, уберите призренцев из Управы… Ох-х-х… Завертелись дела, завертелись…

Когда вышли в коридор, девчонка тут же принялась канючить:

— Дядька, слышишь, что ли? Ты меня призренцам не отдавай, так и говори, что с тобой, слышишь? Не, я правда говорю, не отдавай.

Мажуга, не отвечая, снова ухватил её за воротник.

— Ну что ж ты всё цапаешься, ты слышишь, чего прошу?

— Заткнись, — отрезал Игнаш. Потом, когда Курчан прошёл вперёд и уже не мог их слышать, понизив голос, добавил. — Перезренцам тебя пушкари не отдадут, сами пристрелить захотят, так для них вернее будет. Ежели от меня сбежишь, они отыщут и прикончат. Поняла?

— Да поняла я, дядька. Куда ты волочешь-то меня, хоть скажи.

— Раз поняла, то заткнись и от меня ни на шаг. Сейчас пойдём к лавке, где тётка ваша грибами торгует, её, мыслю, на месте не окажется.

— Какая такая наша тётка? — потом, подумав, девчонка добавила, — а почему её на месте не окажется?

Тут они вслед за Курчаном вышли из Управы, и Мажуга подтащил девчонку к троим призренцам, которые уже ждали снаружи. Воровка упиралась и норовила укрыться за мажугиной спиной.

— Где убиенный? — спросил один из призренцев.

Все они выглядели одинаковыми под капюшонами, Мажуга решил, что спрашивает тот, который сопровождал их в Управу, но уверенности не было. Он только заметил, что двое других пристально разглядывают его спутницу, значит, впервые видят, а у них на бродяжек беспризорных глаз наметан.

— Сперва хочу ещё раз на мёртвого пушкаря глянуть, — сказал Игнаш, — можно это? Потом ещё в одно место заглянем, я потом всё объясню.

Капюшоны переглянулись, первый кивнул и развернулся. Он оказался во главе шествия, следом шли пушкарь и Мажуга с воровкой, двое призренцев замыкали шествие. Под их взглядами Мажуге было неспокойно, но виду он не подавал. Народ, едва завидев тёмные плащи, расступался, и, хотя на улицах было людно, шли они без задержки.

Когда они подошли к дому Харитона, там от призренческих плащей уже было черным-черно. Тут же ошивались и несколько пушкарей, эти держались особняком. В доме шёл обыск, участвовали и цеховые, и призренцы. Мертвеца доставили с поверхности и как раз выносили из дверей. Мажуга, который так и не выпускал из горсти воротник пленницы, прошёл к носилкам, чтобы девчонка увидела покойника. Ему показалось, что Харитона она узнала, и этот факт доставил Ржавому удовлетворение — значит, он не ошибся. Поглядев на мертвеца, он повёл спутников к лотку, возле которого его подопечная вчера стянула кошель у приезжего. Тётки на месте не было, и Мажуга, не задерживаясь, пошёл к лавке седоусого, где ему понравились инструменты, и попросил призренцев с Курчаном погодить снаружи. Объяснил:

— Кой-чего у продавца спрошу. Вас он испугается, так вы не стойте, пройдите чуток по улице.

Седоусый уже открыл торговлю, выволок на улицу прилавок и начал раскладывать образцы товара. Проходящих мимо лавки призренцев он проводил настороженным взглядом, а Мажуге улыбнулся:

— А, пришёл! Я хорошего покупателя завсегда узнаю, ежели сказал, что придёт, то без обману… Что подать, что показать?

Воровку он, похоже, признал, но тут у Мажуги уверенности не было, старик своего знакомства никак не проявил.

— Тётка, что грибами через улицу торгует, нынче не появлялась? И свора её, мальцы, что рядом крутились?

Старик перестал улыбаться. Бросив быстрый взгляд на девчонку, он, старательно изображая равнодушие, ответил:

— Вроде не видал её нынче. Так что, подать чегось прикажешь? Какого товару надобно?

Теперь он смотрел, как Мажуга тискает в кулаке воротник девчонки и уже мысленно связывал их приход с призренцами, которые топтались поблизости от его лавки.

— Значит, так, — Мажуга оглядел полки. Вообще-то, он ещё вчера наметил, что ему нужно на ферму, но сегодня решил купить ещё кое-что. — Вон те лопаты, все. Сколько их там, семь штук? Всё возьму, вижу, добрый товар. Вот это, и вон то покажи. Топоры… Топоры сейчас гляну поближе. Пилы мне ещё нужны, гвоздей тысячи две… Ну и прочий инструмент тоже осмотрю, видимо возьму. Ты парковщика Агира знаешь? Я так и думал. Сможешь мой товар к нему снести? Я пару монет накину за доставку. Скажешь, Ржавого барахло, он мой сендер покажет, куда сгрузить.

Торговец снова просветлел лицом — клиент, похоже, выгодный!

— Доставим в лучшем виде! Ни гроша не возьму за доставку, если купишь всё, что сказал. Хорошему покупателю — хорошую цену, у нас только так!

— Лады. А пока что дай-ка мне вот эту цепочку. И замки, нет, не те, поменьше. Покажи, какие полегче и понадёжней. Это сразу возьму.

Мажуга проверил цепь, пропустив между пальцев несколько десятков звеньев, и остался доволен осмотром. Присел, захлестнул цепь вокруг лодыжки воровки, защёлкнул замок, потом проделал то же само с другой ногой.

— Зачем, дядька? — упавшим голосом спросила девчонка.

Она попробовала пройтись — шаг получался коротким, между замками осталось пол-локтя цепи.

— Чтобы мне руки освободить, дура. Твой грязный ворот тискать — это не очень большое счастье.

— Что ж ты меня всё дурой-то бранишь, у меня и имя есть.

— Имя? — Мажуга поднялся, пропустил свободный конец цепи через кольцо, вмурованное в стену, и завязал узел. Потом обернулся, поймал укоризненный взгляд старика, и почувствовал себя совсем паршиво. — Что ж за имя у тебя, красавица?

— Йоля…

— Дура ты, Йоля.

Девчонка всхлипнула и быстро утёрла слезу. Седоусый тяжело вздохнул, всем своим видом демонстрируя, как ему не в радость глядеть на мучения несчастной Йоли.

— Не смотри так, папаша, — попросил Игнаш. — Не надо. Лучше объясни этой кочерге: попала она в такой переплёт, что неведомо, доживёт ли до вечера. Призренцы на неё глаз положили, а пушкари не хотят, чтобы призренцы её спрашивали о том, где она ночь провела, да почему. Так что если от меня сбежит…

Йоля украдкой сунулась к узлу на цепи, Мажуга коротко треснул её по пальцам и продолжил:

— Если от меня сбежит, пушкари её отыщут и втихую где-то зароют. При мне быть — ей последняя надежда. А ты, кочерга закопчённая, не трожь цепь, в ней сейчас твоё спасение, поняла, что ли?..

Хотел добавить «дура», но увидел, что Йоля сейчас опять заревёт, и передумал. Этой замарашке нынче и впрямь уже достаточно бед перепало.

— Ну вот, — Мажуга потёр ладони. Теперь, когда отпала необходимость держать глупую девчонку, обе руки свободны. — Поглядим, стало быть, твой товар. Топоры показывай, гвозди…

Сговорившись с седоусым торговцем, Игнаш отцепил цепь от кольца и замкнул на своём ремне. Когда они с Йолей вышли из лавки, четверка, явившаяся с ними от Управы, развернулась навстречу. Мажуга понял, что глядят не на него, а на новенькую блестящую цепочку, и, чтобы отвлечь внимание от воровки, бодро объявил:

— Кое-что разузнал!

Капюшоны развернулись в его сторону, глаза в круглых прорезях холодно поблескивали.

— Вон прилавок, там тётка обычно грибы продавала. Нынче утром не явилась, мыслю так: она случайным свидетелем покражи оказалась, и вор её того, прикончил.

Цепь брякнула, и, пока девчонка не сказала чего лишнего, Мажуга велел:

— Йоля, ты же знаешь, где эта тётка живёт? Веди нас к ней.

— Зачем цепь? — вдруг спросил призренец.

— А дура она, вот и приходится с ней так, чтобы не потерялась в большом городе, — спокойно пояснил Мажуга. — Йоля, деточка, не стой, веди нас.

Перед призренцами все расступались — и на торговой улице, и после, когда Йоля привела их в нищий квартал двумя уровнями ниже. Здесь и света было поменьше, и воздух спёртый — в таких местах вентиляция едва работала. В грязи копошились оборванцы, к тусклым лампам поднимался вонючий дым дурман-травы. Стоило появиться стражам порядка в островерхих капюшонах, улица пустела, даже обкурившиеся нищие в лохмотьях — и те старались уползти в тень и забиться в щели, укрыться. Призренцы на ходу приглядывались и принюхивались, капюшоны так и ходили вправо-влево.

Йоля провела по тёмным переулкам, наконец указала дыру в стене, перекрытую хлипкой конструкцией из гнилых досок, которую дверью-то назвать стыдно:

— Здеся вот.

Мажуга отступил в сторону — дескать, делайте, чего хотите. Старший призренец толкнул дверь, осторожно заглянул. Обернулся и кивком позвал своих. Мажуга сунулся следом, встал на пороге. Внутри было темно, призренцы достали фонарики, в узеньких лучах света показалось нутро убогой дыры, которая служила жильём своре малолетних воришек. Посреди комнаты лежало грузное тело, торговка грибами, застрелена в упор. Поодаль ещё два мёртвых, помельче, сотоварищи Йоли, конечно.

— Проверьте пули, — посоветовал Мажуга, — я думаю, они из того пистолета, что был у пушкаря убиенного, ну, того, что утром мы ловили.

— Проверим, — глухо ответили из темноты.

— Ну так мы пойдём, что ли? — снова позвал Мажуга. — Теперь вам тут разбираться, а если какие вопросы — цех пушкарей ответит. Самоха из управления цехового. Так, что ли?

Призренцы не отзывались, они шарили по углам, переворачивали корзины со слизневиками, искали улики.

— Идём, Курчан, — позвал Игнаш, — нам здесь делать нечего.

— Дядька, снял бы цепь хоть с одной ноги, — попросила Йоля, — шагать тяжело.

— Сниму, — пообещал Мажуга, — после. А сейчас выведи нас отсюда, я этих мест не узнаю, изменился город. А ты, Курчан, шагай следом, да карманы береги. Здесь народ вороватый проживает.

Когда пушкарь немного отстал, он склонился к девчонке и тихо сказал:

— Дошло до тебя, что в Харькове тебе не жить? Твоей банды больше нет, сама видела. Держись меня и поживёшь ещё.

— Ладно, дядька, я уже совсем хорошая, ты меня только призренцам не отдавай.

— Не отдам. Теперь слушай, мертвеца ты узнала, верно? На носилках, тот? Он с вашей старухой сговаривался, так?

— Ну.

— Он и убил здесь всех. А его приятель твоего дружка застрелил в Управе. Если не дура, как ты говоришь, то смекай — всей вашей банде смерть готовилась. В Харькове тебе не выжить, а я увезу. Только помоги мне, расскажи всё, что о покраже знаешь, какая у пушкарей готовилась.

— А я почём знала, что у пушкарей! Этот, на носилках который лежал, он подрядил, сказал: на склад влезете, берите пару ящиков любых, хотя бы те, что ближе к дырке. За кажный ящик, сказал, три серебряка плачу. Он и лаз показал, и объяснил, куда ползти, какие повороты, какое там что. В лазе страшно было, крысы вот такие здоровущие, так и шмыгали взад-вперёд, никого не боялись! Вот такие, мутафаги прям, а не крысы! Жирные — во! У нас бы их сожрали мигом, а там они никого не боялись! Значит, ход давно закрытый стоит, и никак в него не влезть ниоткуда… ой!

Йоля увлеклась рассказом о жирных крысах и забыла про оковы, цепь зацепилась, дёрнула за ногу, и девчонка едва не полетела носом в пыль. Игнаш подхватил её под локоть, поставил на ноги. Не выпуская рукав Ржавого, она зашептала в ухо:

— Слушай, дядька, я вспомнила! Этот мертвяк, вор пушкарский, я о нём кой-чего знаю! Давно! Ой…

— Что?

Йоля выпустила руку Мажуги и поглядела на него исподлобья.

— Отпустишь, если что важное скажу?

— Всё-таки дура.

— Да что ж ты меня обзываешь, дядька? Умная я! И имя у меня…

— А ты меня дядькой чего зовёшь? У меня тоже имя есть.

— Ладно, дядька Мажуга, могу и по имени.

— Это прозвище, а имя — Игнаш.

— Врёшь ты, прозвище твоё Ржавый, это я скумекала ужо, пока в шкафе сидела и всё слышала, что тот пропойца жирный своей бутылке рассказывал. Не дура я, понял?

— А если не дура, то могла б сообразить: если я тебя отпущу, пропадёшь.

— Да ты отпусти — пропаду, так пропаду. Тебе что за печаль? С чего ты обо мне переживаешь?

— С того что жизнь нас связала, Йоля, — и Мажуга для убедительности подёргал цепь. — Видишь, как крепко связала? Если скажешь свой секрет, и он окажется стоящим, то, когда выедем из города, сниму цепь.

— Не брешешь?

— С одной ноги.

— Всего-то? Тогда, может, и не брешешь… Ладно, слухай… Да не беги ты так! Я ж не поспеваю!

Они уже вышли из нищего квартала, здесь Мажуга знал дорогу и пошёл скорее, Йоля семенила за ним, дребезжа цепью. Пришлось сдержать шаг. Девчонка зашептала быстро-быстро:

— Так вот, слухай. Влезли мы как-то в одну хату. Ох, богатая хата какая! Я сперва страх, как обрадовалась, мы втроём были, Рыло, я и Жучик малой. А потом глядим — оружие на каждом шагу, а в соседней комнате за дверью — спор, крик, орёт кто-то. Потом слышим: а то охрана вора поймала. Не из наших, а так, хмыря какого-то. Дом же богатый, каждому хочется поживиться. И бьют его, значит, до смерти. Это нам подфартило, пока бьют, нас не приметили, как мы влезли. Ну, думаем: ой нет, не будет нам здесь ничего доброго, схватили, что под руку попало — и ходу.

— Ну. А к чему здесь Харитон? То есть пушкарь этот, дохляк, которого ты на носилках видела?

— А он же не впервой нас нанимает. Иногда чего требуется по тайному делу, так он к нам. Ну, понятное дело, я с ним не толковала ни разу, чего ему на меня глядеть? Рыло с ним сговаривался, или тётка Самара.

— Самара — это грибница, торговка? Ловко вы с ней придумали, будто её саму грабят, а потом ты кошелек тянешь, пока человек радуется, что вора едва не изловил.

— Это я же и придумала! — с гордостью объявила Йоля. — Я — умная. Так вот, как-то прикинула, с кем этот пушкарь ещё дела крутит? Он — ушлый, я и решила, пригляжу за ним маленько, может, и мне чего обломится в тех местах, где он бывает? Пошла за ним — а он, хлоп, в тот самый дом заваливает, где вора били! Ну, уж туда лазить я побоялась, однако у отдушки воздушной маленько подслушала.

— Дура.

— Я тогда точно дура была, не стоило соваться. Но живой ушла, как видишь.

— Дело говори, скоро до Управы дойдём, там толком не дадут словом перемолвиться.

— Я и говорю, подслушала у отдушки. Вентилятор шумел, услыхать было почти невозможно, да и не видать ничего, но токо этот пушкарь с хозяином сговаривался про «ракетну остановку», и баба при том была, здоровенная такая и красивая. Я в дырочку углядела. Ростом больше тебя на голову или на целых две, она сидела, и то здоровенной казалась. А если бы встала…

— Ладно, ладно. Что за «ракетна остановка»?

— А то, что пузан этот, который тебя нанял, пушкарь главный, он тоже про неё талдычил, пока водкой наливался. А я в шкафе всё слышала. И в той хате богатой, где вора до смерти забили, тоже про ракетну…

— Как хозяина хаты кликали?

— Да Графом. А баба его Сержем назвала, о как. Серж! Смехота, да?

Мажуга нахмурился — насчёт Графа он знал. Оружейник и торговец, долго жил в Харькове, выманил у цеховых немало золота, а после сбежал, так и не исполнив работы. Пушкари посылали в погоню охотников за головами, но беглеца возвратить не смогли. Значит, не только из-за золота харьковчане его преследовали. А ещё — теперь он понял, что неспроста попалась ему на глаза эта замарашка в день приезда в Харьков. И впрямь, его с Йолей связывает что-то попрочней стальной цепи.

— Посмеешься, если живой от пушкарей уйдёшь. Хороший секрет, как обещал, цепь сниму с ноги. Теперь помолчи и живей поршнями двигай.

Мажуга заметил, что Курчан прислушивается, и на этот раз нарочно прибавил шагу, так что Йоля, обиженно засопев, припустила за ним изо всех сил. На разговоры ей теперь дыхания не хватало.

Разбудил её топот тяжёлых сапог в коридоре и голоса. Перекликались мажугины работники не испуганно, но возбуждение в их возгласах слышалось ясно. Это не было началом трудового дня, что-то произошло. Первым делом Йоля попыталась вскочить, брякнула цепь, дёрнула за ногу. Девчонка поискала булавку, оказалось — уронила на пол. Подняла, подтянула ногу, стала ковырять замок. А голоса уже шумели во дворе, за ними угадывался приглушённый забором и расстоянием рёв многих моторов.

Первым делом, Йоля отперла замок на лавке, кинулась, подобрав цепочку, к окну, прильнула к решётке. Ей было видать только часть двора. На крышах сараев, пристроенных к ограде, стояли мужчины с оружием, Йоля видела троих, Мажуга на глаза не попался. По двору пробежали две женщины, волокли подсумки, одна свернула в сторону, другая вскарабкалась по лестнице, прошла за спинами мужиков, рядом с каждым бросила на настил подсумок. Патроны или гранаты? Не, гранаты так не стали бы швырять. Значит, патроны. Какая-то заваруха начинается. Моторы вдалеке ревели ровно, не приближались. На холостых, что ли, двигатели гоняют?

Со вторым замком пришлось повозиться дольше, потому что булавка согнулась, когда Йоля первый отмыкала, и теперь никак не желала выкручиваться по-новому. Но в конце концов и с этим разобрались, девчонка натянула сандалию, поскакала к двери, по пути поправляя обувку на другой ноге. Дверь так и не заперли — на цепочку, значит, понадеялись? Вот селюки глупые! Йоля выскочила во двор — тут ей открылась вся картина. Сам Мажуга стоял над воротами, рядом с ним работник возился с пулемётом. Другие мужики с ружьями расположились вдоль бруствера, между ними и несколько женщин, тоже вооружённые. Суеты и беспокойства не было, небось и для такого случая Мажуга придумал правила — вот все и действуют, как велено.

Солнце только встало, во дворе было пока ещё прохладно. Йоля пересекла открытое пространство и вскарабкалась по лестнице к брустверу. В её сторону никто не глядел, на шаги ни один работник не обернулся, все уставились в степь. Йоля тоже взгляд бросила — там развернулись линией шесть сендеров и в середине — два тяжёлых грузовика, обшитых стальными листами. Все выкрашены в синее, в сендерах ружейные стволы блестят, фланговые вооружены ещё пулемётами. Порёвывают моторами, ждут чего-то. Йоля пошла к Мажуге за спинами батраков, один оказался знакомый — Макар, поливальщик с бочки. У него, кроме самострела, был ещё пистолет в открытой кобуре, «шершень» на три заряда. Йоля, проскальзывая мимо, потянула рукоять, вытащила. Пробралась к Ржавому и, на всякий случай пряча сворованное за спину, попросила:

— Дядька Мажуга, дай оружие. Я тоже стрелять буду, если чо.

Игнаш оглянулся, смерил удивлённым взглядом.

— Это ты, что ль, Йоля? Тебя не узнать.

— Оружие дай. А то из «шершня» много не настреляешь с такого расстояния.

— Из какого «шершня»? — мысли Мажуги были сейчас заняты непрошеными гостями, соображал он не быстро.

— Во. У Макара прихватила. Ему вроде как без надобности, он с самострелом.

Мажуга стянул кепку и почесал рыжую башку.

— Вот ты заноза… И знал же, что харьковскую воровку в дом привёл, но такого всё ж не ждал… Заноза ты, Йоля.

— Ну хоть не кочерга.

— Как Ористида тебя отмыла, так боле не кочерга, — буркнул Мажуга, — заноза теперь. Эй, Макар! Поди-ка сюда!

— Чего, хозяин?

— Ремень с кобурой Йоле вот этой отдай, раз пистоль прошляпил. И патроны гони.

Макар, конечно, разозлился, но приказ выполнил. Игнаш громко, чтобы и работник слышал, бросил Йоле:

— После я тебе наказание назначу за то, что правило нарушила. Говорил же: в моём дому чужого не брать. А сейчас не до тебя. Пригнись и не высовывайся.

Грохоча башмаками по настилу, притопала Ористида. В руке у неё было здоровенное ружьё, крупной тётке как раз под стать. Бросила сердитый взгляд на Йолю, говорить ничего не стала, и так понятно.

— Лушу в подвале укрыла, — доложила Мажуге, — ну, что эти? Будут нападать, или как?

— Пока что пугают. А вот что после… поглядим. Ты пройдись по ограде, глянь, что там, на задах, как бы не полезли в обход, пока мы на этих пялимся.

Йоля встала рядом с Мажугой и осмотрела линию синих. Те оставались на месте, ничего не делали. Потянулось ожидание, никто ничего не предпринимал, обе стороны разглядывали друг друга. Солнце медленно ползло вверх, стало понемногу припекать. Йоле надоело, она зевнула и присела у бруствера, подставив лицо солнышку. В небо глядеть ей по-прежнему было невмоготу, но так сидеть зажмурившись оказалось очень даже приятно. Она решила, что Астах со своими не будет нападать. Если бы хотели, то ударили бы сразу, пока защитники не изготовились, а теперь — чего ж? Теперь смысла нету.

Вооружённые работники, выстроившиеся за бруствером, зашевелились, обмениваясь короткими возгласами. Йоля привстала поглядеть, что там. Из синих сендеров вылезло несколько человек. Один, долговязый, в плаще и широкополой шляпе, размахивал руками и командовал. Слов отсюда было не разобрать. Подручный долговязого кивнул и побрёл вверх по склону к воротам. Защитники следили за его приближением, все притихли — наконец-то хотя бы что-то случится.

Посланником оказался вчерашний крепыш, перетянутый ремнями. Подошёл к воротам и уставился вверх.

— Ну, здорово, что ли, Мажуга! — выкрикнул. Старался мужик держаться невозмутимо, говорил нарочито спокойно, однако напряжение в голосе чувствовалось. Сейчас на переговорщика было направлено с десяток стволов, и он это видел.

— И тебе здоровия, — отозвался Ржавый. — Я гляжу, Астах меня послушался, самолично пожаловал.

— Ага, это он тебе уважение своё показывает. И с ним ещё три десятка бойцов. Все тебя очень сильно уважают. Ну что, уступишь поле по-доброму? Или же нам стрельбу начинать? Подумай, Мажуга, ведь если седни отобьёшься, назавтра снова жди гостей, у Астаха людей много, да и новых покликать завсегда недолго. На то золото, что ты хочешь, можно хоть сотню стволов набрать. Дешевле их один раз позвать, чем тебе кажен сезон деньгу отстёгивать, сообрази же!

— Валяйте, приводите своих бандитов, и пусть стволов у них побольше будет, — кивнул Игнаш. — Я здесь оружейный рынок открою. С харьковскими столковаться мне недолго, они позволят. Чем больше бандитов ко мне Асташка пошлёт, тем больше на моём рынке товару. Так что валяйте.

— Сговоришься, стало быть, с харьковскими… — угрюмо процедил переговорщик.

— Не веришь? Так сам у них спроси. Вон они, как раз сюда катят.

Мажуга указал пальцем. Йоля глянула, куда он тычет, да и все на стене завертели головами, высматривая харьковчан. На белой нитке дороги показалось жёлтое пылевое облако, оно приближалось, распухало, в нём угадывались тёмные силуэты громоздких самоходов, по бокам от тракта тоже поднялась пыль — похоже, сендеры или мотоциклетки. Переговорщик оглянулся через плечо, охнул и аж слегка присел от неожиданности. Потом, придерживая тяжёлую кобуру, засеменил с холма прочь — к своим. Тут Йоля догадалась, что приближаются и впрямь харьковчане — карательная колонна, которую обещался снарядить толстяк Самоха. Ловок дядька Мажуга, всех вокруг пальца обвёл…

Тем временем люди Астаха тоже заметили пыль на дороге, хотя им внизу было видно не так хорошо, как с холма. Засуетились, засновали между сендеров, занимая сиденья. Моторы взревели, бронированный самоход пополз в сторону, за ним с места снялись несколько сендеров — синие перестраивались, разворачивая фронт навстречу харьковчанам, но и чтоб к ферме спиной не оказаться.

Жёлтое пылевое облако приближалось и росло на глазах. Уже можно было разглядеть, что в середине колонны над пылью торчит здоровенная башня, увенчанная ветряком. По случаю похода лопасти убрали, только спицы торчат во все стороны. Показалась и головная машина, тяжёлый бронированный самоход с открытым кузовом. Переговорщик Астаха добежал к фланговому сендеру, нырнул на сиденье, водитель стал разворачиваться.

Йоля во все глаза глядела на карателей — большая часть боевых самоходов была ей знакома, такие изредка проезжали по нижним уровням, а вот башню она видела впервой, подобные штуки поднимали из цехов по частям и собирали на поверхности, харьковчане и сами их внизу не видели. Вот колонна подъехала ближе, мотоциклетки проскочили в стороны, уже охватывая синий строй, бронированные самоходы тоже стали съезжать с тракта, строясь в линию против тех, что привёл Астах. В сравнении с карателями синие не выглядели грозными, харьковчане оказались куда страшней. Переговорщик снова выбрался из сендера, теперь он шагал в степь — к строю харковчан. Работники Мажуги наблюдали, теперь они приободрились и заговорили громко — напряг снимали разговором, подбодряли сами себя. Они обменивались весёлыми замечаниями в адрес Астаха и его людей, страх прошёл. Ещё бы, с такой поддержкой им никто не страшен!

Переговорщик добрался к головной машине карателей, Йоля различила толстый пушечный ствол, торчащий над кузовом, ещё там мелькали жёлтые безрукавки — полевая форма цеховых бойцов. Башня с ветряком замерла в центре строя, несколько карателей спрыгнули на землю и встали между броневых бортов.

Беседа у переговорщика вышла короткая, вскоре он потрусил обратно. Синие стали разворачиваться. Выстроились колонной и покатили прочь. Этот оборот вызывал у защитников на стене новый приступ веселья. Один из крупных харьковских самоходов покинул строй и покатил к ферме.

— Открывай ворота, — распорядился Мажуга. — Йоля, возверни Макару пистолет.

— Ладно, если цепочку на меня вешать не велишь.

— Не велю, — Мажуга чуть улыбнулся. — Хватит с тебя.

Потом добавил:

— Молодец, что не сбежала, а ко мне пришла, на стену. Сейчас пойдём новых гостей встречать, держись поблизости.

Йоля вернула оружие Макару, тот сердито вырвал «шершень», пробурчал что-то неразборчиво. Злился, оно и понятно. Работники пошли со стены, только двое с оружием остались у ворот, да караульные на вышках. Внизу Игнаш отыскал взглядом Ористиду:

— Стол накрывай, как полагается. Сейчас оружейников принимать будем.

— С благодарностью? — уточнила та.

— С большой. Сама ж видишь, как они подъехали, очень даже удачно поспели.

— Это ты их, дядька Мажуга, удачно завлёк, — не преминула вставить Йоля. — Они, поди, не знали, что у нас заваруха готовится, а ты вчерась нарочно переговорщика накрутил, чтобы этот Асташка нас стращать аккурат нынче заявился.

— Как есть заноза, — Игнаш глянул на Ористиду, — видала? А вот что мне, Йоля, понравилось, что ты сказала «нас». Это правильно.

— Какое ещё «нас»?

— Что Асташка «нас» стращать будет, не меня, а нас. Правильно сечёшь.

— Это я случайно. Само вырвалось. А вообще я всё равно сбегу.

Ористида фыркнула и пошла готовиться к встрече гостей. Тем временем колонна харьковчан подкатила к подножию холма, каратели стали разбивать лагерь, головная машина поползла к воротам. Гостей уже ждали, ворота распахнулись, едва бронированная громадина взобралась на холм. Чудище фыркнуло напоследок выхлопом и замерло, уставившись толстым орудийным стволом в окно второго этажа.

Мажуга остановился напротив кабины, Йоля держалась у него за спиной и разглядывала броневик. Передок вроде обычный, разве что клёпаной броней обшит, кузов длинный, с высокими бортами, в бортах узкие прорези. Позади кабины приподнята орудийная площадка, также прикрытая листовой броней.

— Восемьдесят восемь миллиметров, — со знанием дела оценила Йоля. — Я такие видала уже.

Дверца кабины распахнулась, на землю тяжело спрыгнул Самоха. Встал, покачиваясь, огляделся. Следом выбрался Курчан.

— Ну, с прибытием, что ли, Самоха, — поздоровался Игнаш, — и ты парень, тоже в походе нынче?

— Тусклого солнца, хозяин, — буркнул толстяк. — Не дают мне, видишь, спокойно сидеть. Раз, говорят, ты в деле увяз, ты его и распутывай. Ну и Курчана тоже снарядили, командиром колонны. Пусть проявит себя молодой по воинской, то есть, части.

Кудрявый пушкарь кивнул. Непонятно было, рад он такому назначению или нет. Вообще-то, этих двоих цех в поход снарядил, чтобы некого было призренцам расспрашивать насчёт убийства.

Взгляд Самохи скользнул по дому, по добротным постройкам во дворе, остановился на Йоле.

— А ты неплохо тут устроился, Игнаш, есть, за что с Астахом спорить. Только что ж ты меня подводишь-то? Что ж не сказал, что ты за прокладку трубы плату требуешь? Вот токо щас переговорщик евоный мне объяснил.

— А ты меня и не спрашивал. Слушай, гость дорогой, что ж так на дворе стоять, идём в дом, за столом всё и обсудим. Идём, Курчан. Моя хозяйка на стол уж собирает.

Самоха махнул рукой:

— И то верно. Что ж, веди к столу, красавица, — это он к Йоле обращался.

— Да ты не узнал её, что ли, Самоха? — Ржавый ухмыльнулся. — Двух дней не прошло, как самолично в шкафу запирал, и уже забыть успел. Оно и понятно, что поныне не женился, нет у тебя подхода к бабам, равнодушный ты к ним.

Пушкарь захлопал глазами. Курчан тоже удивился, аж рот приоткрыл — вспомнил давешнюю замарашку.

— Вот эта, что ли? Что ж ты с ней сделал, Игнаш, а?

— Дык из Харькова увёз, что. У вас там темно, а красоте солнышко требуется.

Йоля хмуро поглядела на приезжих и отступила Мажуге за спину — вот ещё, смеются над ней! На себя бы поглядели сперва. Хотя удивление Самохи казалось настоящим. Чего ж с ней за один-то денёчек сталось, что не узнают пушкари?

На крыльцо вышла Ористида. Услышала конец разговора и не преминула своё слово вставить:

— Помыли мы её и в чистое одели, дык расцвела девка. Мажуга, не держи гостей на дворе, к столу веди. Бабы вмиг всё спроворят, а уж водку я из погреба сама принесла.

Йоля хотела укрыться куда-нибудь, спрятаться от всех, но Мажуга не позволил — повёл с гостями за стол. Прошли тёмным коридором, оказались в светлой горнице. Так эту комнату Ористида назвала, а так Йоля слова «горница» и не слыхала прежде. Вдоль горницы стоял длинный стол, скатерть белая, посреди — бутыль, вокруг миски, ложки. Сели по одну сторону пушкари, по другую — Мажуга с Йолей. Ористида за стол не села, пошла распоряжаться. То и дело подходили мажугины работницы, вносили миски с разносолами. Игнаш тут же откупорил бутылку:

— Ну, гости дорогие…

— Нет, ты постой наливать! — запротестовал Самоха. — Ты мне сперва скажи, почто меня дураком выставил? Я астахову переговорщику: чего, говорю, на Мажугу насели? Он же добром согласен был уладить! Что вы, говорю, мутафагово отродье!.. А он…

Игнаш будто не слышал — налил водки в стаканы, поднял свой.

— Давай, Самоха, не отставай. И ты, парень, тоже. Завтра с утра в поход выступим, до той поры нужно будет протрезветь. Раньше хмель придёт, раньше и выветрится.

Самоха, ворча и отдуваясь, взял стакан. Йоле Игнаш наливать не стал.

— Тебе водки не пить, тоже правило. Поешь, — потом шепнул украдкой, — сиди, слушай, запоминай.

Расчёт Ржавого оказался верным — едва отведав хмельного, Самоха подобрел и больше не напирал, скорей жаловался:

— Ну скажи, ведь нехорошо с Астахом вышло? Ну скажи! Он наш большой покупатель, трубы под его заказ большими партиями катаем, а тут я его шуганул, как сопляка шкодливого. Ты ж с него кучу золота требуешь, а мне что говорил?

— То и говорил, что я не против трубы. А золото — что? Думаешь, великий навар мне с этой сделки? А нет. Деньги пойдут на охрану. Два сендера с пулемётами, бойцам платить, чтобы объезжали округу… Давай-ка стакан. Во-от… Думаешь, что у меня начнётся, когда Астах трубу протянет? Беспокойство и непорядок. Мне ж придётся охрану держать наготове, вот на то и золото. Сендеры и пулемёты, опять же, в Харькове покупать буду, цехам прибыль. Нет, Самоха, это не мне, а цехам прибыль, а мне — беспокойство и разорение. Ну что, за успех похода?

Когда Самоха основательно набрался и перестал спорить насчёт отступного с Астаха, Мажуга перешёл наконец к делу.

— Слушай, пушкарь, и ты, Курчан, тоже вникай, поначалу твоя работа будет, ежели ты военный начальник теперь. Я вашу колонну сведу к одному месту… торговое место, в общем. Там как раз торговцы оружием сговариваются, я туда заявлюсь и постараюсь вызнать, где ваша пропажа. Однако после! — Мажуга поднял указательный палец, чтобы подчеркнуть важность своих слов. — После оттуда ни один человек не должен уйти, чтобы и мысли не возникло, что я такие вещи вынюхиваю, что я карателей привесть мог. Обо мне никто знать не должен, и ваши чтоб не трепались.

— Мастерские там есть? — заплетающимся языком спросил Самоха. — Если так, мы на законном основании это твоё место разнесём.

— Есть, а как же. Есть мастерские, — обнадёжил Игнаш, — не знаю, законные они или как. Но обо мне от того места слух не должен пойти, это твёрдое правило. К вам-то в цех никто не придёт виноватого искать. Вот и ко мне пусть никаких вопросов. Чтоб никто не знал, что я в деле.

Йоля слушала, запоминала, как было велено, и заодно брюхо набивала. Когда ещё такого поесть дадут… Это сейчас, при гостях Мажуга добрый, а так-то вообще наказать обещался.

— Ну а ежели там следов не сыщется? — спросил Курчан. — Куда дальше тогда?

— Тогда я ничем вам помочь не могу, — отрезал хозяин. — По всей Пустоши колесить с вами мне не резон, вона — Астах грозится. Дом без присмотра надолго не кину. Сколько положите награды, если след сыщется?

— Следа мало. Ты с нами поедешь, а ну как снова рас… расс… — Самоха запнулся, глядя в пустой стакан. — Расследование какое потребно?

Мажуга налил ещё.

— Если с вами поеду, что тогда?

— Пять золотых.

— Мало.

— Не мало, ты чо, Игнаш? Тебе и делать ничего не надо, токо вора сыщи. Дальше мы уж сами.

— Мало, потому что вы за поимку Графа сколько назначили?

Йоле стало скучно. Подвыпившие пушкари принялись доказывать, что они за Графа сотню сулили, потому что думали, будто он цеховые деньги увёз, а раз он без денег, то и платить сотню не за что, пять золотых — и то слишком даже щедро. Мажуга упирал на то, что пропавшее оружие стоит больше, чем украденная Графом казна, значит, то же самое получается, так на так — ракетная установка против денег, стало быть, пятнадцать золотых дело стоит. В разгар спора явилась Ористида, сказала: переговорщик Астахов пожаловал, монеты принёс, задаток.

Явился давешний мужичок. Он уже был готов к тому, что сцена ему не понравится, потому что видел лагерь карателей у холма, там было весело, Мажуга приказал угощать «гостей», пушкарям снесли выпивку и снедь — «от хозяина», так было вело работникам сказать. Так что и зрелище цехового начальства, выпивающего с Мажугой, переговорщика не удивило. Самоха, хоть и досадовал на Ржавого, который в Харькове рассказал ему не все детали относительно дела с трубой, однако теперь уже был пьян и помалкивал, пока переговорщик отсчитал задаток.

— Вот и славно, — кивнул Мажуга, — худой мир лучше доброй ссоры, так предки говорили. Передай Астаху, что работников может хоть завтра засылать, пусть размечают трассу, копают… ну, в общем, пусть трудятся. Полосы в двадцать шагов шириной довольно будет?

— Нам же ещё транспорт подвести, кран подъёмный, самоходы с грузом, да сварку протянуть, да то, да се. Двадцать мало.

— Сорок шагов? Пятьдесят? Я согласен на любую потраву посевов, мне бы только сразу уточнить, сколько. Для порядку. Как трассу наметим, так огородим её, мои люди туда больше ни ногой, будет как бы астахова земля. Правило своим такое скажу.

— Правило… — протянул переговорщик. — У тебя, Мажуга, завсегда по правилам. Нет бы по-людски…

— По-людски — это как, со стрельбой и разором? Как твой хозяин других фермеров сгонял с земли? Нет, со мной так не будет, а будет по правилам. Хочешь, садись, выпей с нами. Нынче ты мой гость.

— Не с руки мне в твоём дому веселиться, — с некоторым сожалением отказался переговорщик, оглядывая богатый стол. — Поеду, Астаху твои слова перескажу.

— Ну, как знаешь, — равнодушно напутствовал его Ржавый, снова берясь за бутыль.

Йоля тихонько шепнула:

— Слышь, дядька Мажуга? А он с тобой выпить отказался, это ж знак такой? Что враги вы?

Ржавый кивнул. Доброй ссоры у них с Астахом не вышло благодаря удачному появлению харьковских карателей, но мир вышел очень худой.

Когда стемнело, Самоха уже окончательно окосел, время от времени принимался заговариваться, бранил призренцев, потом многословно объяснял, что без них Харькову теперь не бывать, потому что, как учредили Цех Призрения, житуха пошла паршивая, а без призренцев того хуже сделается, а кому охота жить хуже, чем паршиво? Курчан держался бодрее, да он и выпил раза в два меньше старшого. Наконец решили застолье заканчивать. Хозяин предложил пушкарям переночевать в доме, те ответили, что возвратятся в лагерь, Курчан объяснил, что ему ещё вечернюю поверку устраивать. Когда вставали из-за стола, Мажуга крепко взял Йолю за плечо и бросил тихо:

— А нож-то вернуть не позабудь.

Девчонка вытянула из-под рубахи припрятанный ножик и с недовольной гримасой положила на скатерть. Когда ворота за харьковскими заперли, Мажуга этот ножик ей припомнил.

— Я же сказал: без спросу не брать ничего, это правило.

— А я не обещалась твои правила исполнять. Ножик верни, «шершень» верни… а жить как? Меня всякий обидеть норовит, чем отобьюсь?

— Да уж не столовым ножиком. Он же тупой.

— Уж я б отточила. Оружию-то дашь какую? Не то не поеду с тобой, дядька. Страшно без оружия в дороге.

— Будешь мои правила выполнять, куплю тебе что подходящее. А теперь — бегом спать. Завтра с рассветом подниму.

— А я ещё не соглашалась с тобой ехать… — затянула было Йоля, но Мажуга уже шёл прочь, даже не оглянулся.

Тогда она зевнула и побрела в уже знакомый чуланчик. Цепи с замками там уже не было, хотя она хорошо помнила, что зашвырнула железяки под лавку. Как-то без вопросов прошло — то на цепи держали, а как освободиться сумела — никто не припомнил, будто так и нужно было. В этот раз Йоле снилось оружие.

Для ночлега Аршак наметил каменистую площадку посреди которой ржавел невесть когда брошенный самоход. Проводник выбрался из сендера и велел никому не соваться. Колонна остановилась в походном порядке — как ехали, так и встали, в линию. И ждали, покуда старик обойдёт вокруг старой железяки, осмотрит место. Уголёк носился за ним, переворачивал камни, заглядывал в каждую трещину, вскарабкался на ржавый самоход. Солнце уже опустилось к ровной линии горизонта, окрасило иловую корку в красный цвет, плоскую равнину пересекли тени, теперь от каждого, даже небольшого камушка, тянулась длинная серая полоса.

Наконец Аршак позволил въезжать на каменную пустошь. Самоходы поставили в круг, по распоряжению проводника расстелили между машин брезент.

— Вот по нему и гуляйте, — разрешил старик, — но лучше сидите на месте и на ил лишний раз ни ногой.

Уголёк притащил капот от старой развалины, на этом ржавом стальном листе развели костёр, там расположились проводники. Пушкари и верили старому, и сомневались — что ж тут опасного? Ни звука кругом, ни движения.

— Вот и радуйтесь, что ни звука, — отрезал Аршак. — Здесь всё, что угодно, может смертью обернуться. Пустыня на вас смотрит, кого бы взять, выбирает.

Самоха строго оглядел карателей, снова напомнил, чтобы проводника слушались. Потом стемнело, тени, которые наподобие маленьких ночей таились под камнями, выросли, расползлись и слились в одну большую ночь. На фоне ярко-синего неба, утыканного звёздами, силуэты боевых самоходов казались нагромождением чёрных камней, на башне собрали ветряк, запустили, включился прожектор. Тишина и безлюдье подействовали и на разбитных карателей, бойцы загрустили, никто не орал, не шутил и песен не распевал, как обычно бывает на привале. Поужинали и забрались в башню да самоходы, задраив напоследок люки, так тоже настоял Аршак. Только несколько человек заночевали в сендерах. Йоля с Мажугой решили остаться снаружи, хотя Самоха и звал в башню, к себе.

Игнаш боялся, что к девчонке ночью кто-то из карателей может сдуру полезть, а она просто не хотела в духоту и вонючий смрад, какой всегда стоит внутри боевых самоходов. Прошла ночь спокойно, на башне часовые, часто сменяясь, глядели за округой, вертели прожектор. В центре, под ржавым остовом старой машины, горел скудный костерок… Под утро сделалось холодно, поднялся ветер. Йоля проснулась от того, что замёрзла, нащупала свёрнутый плащ — тот самый, в который поначалу велел нарядиться Мажуга. Развернула, стала укутываться, и ей почудилось какое-то движение среди складок. Она замерла, и тут же поднял голову Игнаш:

— Что?

— Та, ничо, вроде… Ай! Ай-й-й!

Йоля завизжала от боли, пронзившей правую икру, вскочила, запрыгала на сиденье, тут же на сендер лёг луч прожектора — каратели на верхушке башни несли караул на совесть, всполошились сразу. Мажуга выпрямился с кольтом в руке, заметил, как шевелится плащ, который Йоля уронила, и выстрелил в копошащийся комок. Выстрел разбудил карателей, заскрипели бронированные дверцы, раздались встревоженные голоса. Йоля ныла, зажимая пораненную ногу, между пальцев сочилась тонкой струйкой кровь.

Игнаш стволом кольта подцепил складки простреленного плаща, стянул в сторону — на пробитом пулей сиденье валялся краб. Пуля прошла сквозь самый центр круглого панциря, тварь подыхала, но ещё вяло шевелила лапками и щёлкала клешней. Мажуга распахнул дверцу и пинком вышвырнул дрянь на камни. Лапок у краба было пять, одной не хватало. И размером он был — точь-в-точь как тот, которого Мажуга подстрелил неподалёку от Моста.

У прогоревшего, едва чадящего дымком костра встал Аршак, почесался, скинул одеяло. Разглядев краба, громко объявил:

— А говорил я, не нужно снаружи ночевать, лучше по самоходам запереться. Пустыня не шутит.

Уголёк сел рядом и принялся усиленно тереть кулаками глаза, но Йоле показалось, что вредный дикарь не спал вовсе.

— Слышь, дядька Мажуга, а это он краба мне подсунул. Слышь, что ли?

— А ты как думала, заноза? Ты у него кошель спёрла, а он так спустит?

— Я спёрла? Я спёрла? Да это он же сам первый!..

— А ты вторая.

— Я для всех, я для наших… для своих… — Йоля даже растерялась. Надо же, как дядька дело повернул — спёрла!

— Ладно, не пищи. Давай ногу, погляжу. Ого… Ну, ты вот что, зубы стисни, будет больно. Если заорёшь, всех разбудишь, весь лагерь сбежится на тебя глядеть.

Когда он промокнул порез смоченным в водке бинтом, Йоля только охнула — очень уж не хотелось, чтоб сбегались все.

Потом Мажуга бинтовал располосованную крабьей клешнёй ногу, а Йоля подвывала — но тихонько, вполголоса. После этого Игнаш велел ей выпить арбузного вина и спать.

— А я ещё посижу, — сказал, — погляжу, что тут да как.

Больше до рассвета никакой тревоги не возникло, однако колонна не досчиталась Штепы. Он, придя в себя под утро, полез из бронехода по нужде, прошёл два шага из круга, да и свалился ничком. С башни часовой его видел, но больше ничего не заметил. Когда к карателю подбежали и перевернули, он уже не дышал.

— Эй, проводник, — позвал Самоха, — что с ним приключилось?

Старик пожал плечами:

— Пустыня его забрала.

— Эт я вижу, но как? От чего человек помер?

— Не знаю, — равнодушно ответил Аршак.

— Как же так? Живёшь здесь и не знаешь?

Старик снова пожал плечами. Лицо его оставалось непроницаемым.

— Ладно, — управленец махнул рукой. — Закопайте Штепу, да двинем дальше.

— Нет, нет! — вот тут Аршак всполошился сразу. — Не копать! Копать нельзя! Камнями завалим! И в путь погоди, начальник, не спеши выступление командовать. Буря будет, здесь переждать надобно. Здесь место получше.

Самоха с сомнением глянул в чистое, даже можно сказать, гладкое небо… но смолчал. Йоля всё пыталась перехватить взгляд Уголька, но тот, хотя и скакал вокруг самоходов, как обычно, на девчонку не посмотрел ни разу. Это лишь укрепило её подозрения.

Когда подземное чудище и погоня остались далеко позади, Ржавый сбавил скорость. За багажником клубилась пыль, серебристая в лунном свете, сендер катил, не спеша… потом встал.

— Развязывайте, что ли, — подал голос с заднего сидения Самоха.

Йоля открыла дверцу, чтобы перейти назад и освободить оружейника. Мажуга придержал её за локоть, протянул кохар:

— Надень сперва.

— Откуда?

— Караульный был. Потом уже не до того стало, а этого я спокойно сделал, успел кохар с него снять. Вот теперь порядок, теперь ступай. Да, возьми, вот, нож, верёвки разрежь.

— Ну, Мажуга, ну, девка, — Самоха потёр затёкшие онемевшие руки. — Ну, я прям не знаю, что сказать… Я уже думал: всё, конец мне. Уголёк этот, некроз его возьми… Я уж с жизнью распрощался, а тут вы.

— Мне, Самоха, без тебя возвращаться нельзя, — объяснил Игнаш. — Как бы я после цеховым объяснил? Увёл колонну, вернулся сам. Так что тебя я беречь буду.

— Хочешь сказать, из-за этого меня спасал? — пушкарь криво улыбнулся. — Врёшь ты.

— Ну и вру, — Игнаш потянулся за кисетом, встряхнул его. — Эх, табак заканчивается…

— Но этот, как его, который Уголёк! В засаду же завёл, а? Такой смирный, вроде, казалось, всё подпрыгивал, подпрыгивал…

— Кто его разберёт, что у них с Аршаком промеж себя было, — Ржавый чиркнул зажигалкой, затянулся. — Но старика малец, похоже, сам и прикончил. Башку отхватил.

— Я видел, когда нас в стойбище волокли. Слушай, а у тебя оружие какое найдётся? А то я без ствола как голый прям.

— Дробовик есть. Сейчас докурю, полезу искать. — Мажуга поднял руку с самокруткой — пальцы дрожали. — Сейчас…

А на Самоху накатил приступ болтливости, сказывался пережитый страх. Он стал описывать, как их тащили в стойбище, как они пытались вырваться, как возвратился из погони Уголёк, и дикари стали орать, скакать вокруг него.

— …И стволы отобрали, всё с собой унесли, и то, что в сендере было в багажнике, тоже забрали. Игнаш, зачем им стволы? Они ж ими не пользуются?

— Может, думали научиться. Щенок-то стрелял в нас, значит, умеет. А ещё верней — на продажу. Сменяли бы на что. Самоха, ты как? За руль сядешь?

— Можно. Только куда править?

— Сам не знаю. Солнце взойдёт, оглядимся.