Поздней весной небо над Киевом высокое и чистое, с Днепра дует свежий ветер, колышет кроны деревьев на склонах холмов. Посверкивают золотом купола Лавры, и статуя Родины-Матери, в просторечии — Железная Женщина, высится над городом, похожая на грозную богиню войны.

Таким запомнился мне Киев с тех пор, когда в юности я несколько раз приезжал сюда. Но сейчас всё иначе: дым пожарищ застилает небо, деревья повалены, на склонах холмов — воронки. Некоторые из них появились благодаря мне.

В наушниках прозвучало:

— Работаем как обычно?

Под крылом «Су-25» проносились крыши панельных коробок. Справа, над центром города, поднимались клубы дыма, впереди горела Лавра.

— Как обычно, — ответил я ведомому. — Завидуешь?

Шмакин помолчал, обдумывая ответ.

— Развалить мост Патона… — протянул он, и я усмехнулся. — Не каждый день такое бывает, но если…

— Пятнадцать градусов влево, — перебил я.

С крыши высотки по нам открыл огонь крупнокалиберный пулемёт. И тут же в кабине пискнула сигнализация: чья-то РЛС пыталась захватить нас в свои сети. Я выстрелил тепловые ловушки, закладывая вираж и снижаясь. Выровняв штурмовик, бросил взгляд через плечо. Ведомый держался в стороне и чуть выше.

Мы летели над правым берегом Днепра, приближаясь к статуе. Ну и страхолюдина! И зачем братья-украинцы изуродовали так свою столицу? Хотя их этой штукой, насколько знаю, осчастливили ещё во времена СССР, а тогда народ не очень-то спрашивали, чего он хочет, а чего нет.

Впрочем, судя по происходящему, с тех пор мало что изменилось.

— Работаем. Зенитчики твои. — Я начал набирать высоту.

Дымные трассы снарядов снизу вверх перечеркнули небо. С площадки возле статуи по нам вела огонь зенитка, и Шмакин спикировал на неё.

Внизу у берега мелькнули притопленный земснаряд, баржа, развалины кирпичного завода. Я включил форсаж, пролетел над набережной. Закрутив «бочку», увёл машину к городу, чтобы развернуться и сделать заход на мост Патона.

Штурмовик Шмакина вышел из виража над Днепром.

По спине пробежал знакомый холодок, и я завертел головой в поисках опасности. В кабине опять запищала сигнализация.

Предчувствие не обмануло — над горящей Лаврой набирал высоту «Ми-24» национальной гвардии. Вертушка выпустила две ракеты, которые рванулись на сверхзвуке за самолётом Шмакина, и сразу ушла на разворот, пытаясь скрыться в дымной пелене над холмами.

— Катапультируйся! — крикнул я.

В полной уверенности, что ведомый выполнит мою команду, разрядил кассету с тепловыми ловушками и спикировал над мостом.

Конструкция архитектора Патона соединяла два берега. Я вёл штурмовик над единственным в мире цельносварным мостом, к которому, по данным разведки, с юго-востока подходили механизированные подразделения национальной гвардии.

Сняв вооружение с предохранителей, вдавил кнопку пуска неуправляемых ракет. Одновременно с ними вниз ушли две фугасные авиабомбы.

Снова форсаж. Набор высоты.

Грохот взрывов догнал самолёт. Мост провалился, воды Днепра вскипели вокруг обломков.

Разворачиваясь по пологой дуге над высотками левого берега, я попытался найти ведомого. Его нигде не было, только густой шлейф дыма висел над рекой.

— Серёга? — позвал я. — Серёга!

Эфир молчал. Конечно, у Шмакина не было шансов спасти машину: от ракет «воздух — воздух», пущенных с близкой дистанции, никакие маневры не спасут. Но почему он не катапультировался? Отказала техника?

Или всё же успел? Я пытался высмотреть купол парашюта на фоне зелёных холмов и клубов серого дыма, но не видел его.

А вот раскрашенная в сине-жёлтые цвета вертушка летела к огромной железной статуе, повторяя маневры Шмакина над правобережьем Киева. Должно быть, она из боевого охранения колонны противника, движущейся к мосту.

Когда мы легли на встречные курсы, я сразу ушёл на «мёртвую петлю». Кровь прилила к лицу, застучала в висках. В зените сделал «полубочку», свернул к реке. Поймав в прицел «Ми-24», облетавший статую с другой стороны, выстрелил.

В кабине взвыла сигнализация.

Самолёт привычно вздрогнул, когда обе управляемые «Р-60» с шипением ушли вперёд.

Горите в аду, уроды! Это вам за моего ведомого!

Поворачивая, я не смотрел вперёд, мне хотелось видеть, как на Киев упадёт сбитая вертушка. Эти, на «Ми-24», убили Серёгу! Он был хорошим пилотом и хорошим товарищем. Не другом — у меня вообще нет друзей, — но когда-то в Казахстане Шмакин спас меня. Вернулся и посадил своего «Грача» на плато за минуту до того, как там появились душманы…

Обе ракеты попали в цель, одна угодила в кабину, взрыв другой разрубил хвостовую балку. Но за мгновение до этого вертолётчики, развернув машину, успели дать залп.

Я летел к статуе. В кабине пронзительно запищала сигнализация, и руки сами легли на ручку катапультирования.

Две ракеты сближались с моим самолётом лоб в лоб. Когда я рванул рукоять, сработали пиропатроны и над головой сорвало фонарь. Ремни врезались в плечи, перегрузкой сдавило грудь, и кресло вместе со мной выбросило вверх из кабины.

Самолёт мгновенно ушёл вперёд, и через миг там громыхнуло. Лицо обдало волной горячего воздуха.

Загоревшийся штурмовик врезался в статую и расколол ей голову. Железная Женщина вздрогнула, но устояла.

Быстро осмотрев купол, я расправил стропы. Бросил взгляд на горящие обломки своего «летающего танка», упавшие к подножию монумента, определил направление ветра и начал снижаться.

Далеко внизу из кустов на набережную выскочили два человека в чёрных шлемах и серо-зелёных, как и у меня, комбинезонах. Один замахал руками.

Наёмники. Я шумно выдохнул — свои! Хорошо, ветер дует в нужную сторону…

Ударившись ногами в асфальт, упал, перекатился на бок и сразу вскочил.

— Не ранен? — спросил подбежавший ко мне черноусый наёмник. Лицо его показалось знакомым, хотя из-за шлема и больших тёмных очков трудно было разобрать толком. — Ну ты силён, пилот! Мы с Барцевым видели, как ты вертушку разделал.

— Опанас, валим быстрее! — крикнул второй.

Он опустился на одно колено и поднял автомат, глядя в сторону холмов.

Я отстегнул парашют, сбросив подвесную систему, вытащил из кобуры под мышкой пистолет-пулемёт «кедр» и разложил приклад. Статуя, в которую врезался мой самолёт, высилась над нами — голова расколота, строгое металлическое лицо в чёрных подпалинах. В трещине выступили края оплавленной арматуры.

— Куда теперь? — спросил я.

— К Крещатику, там точка сбора, — ответил черноусый Опанас. — Не удержим Киев, армия из нейтралитета вышла. Ты в курсе?

— Ничего не слышал. — Я вынул магазин из пристёгнутого к голени подсумка и зарядил «кедр». — Когда?

— Минут с десять как прошла инфа по радио. Сообщение только приняли, тут же связиста нашего гвардейцы подстрелили, и станция вдрызг. Но мы успели узнать: армейские части уже на бульваре Шевченко, там на президентскую гвардию напоролись.

Значит, армия. Третья сила вступила в конфликт… Я нащупал подсумок с гранатами на поясе, открыл клапан.

С армией тягаться бесполезно — задавят быстро, надо валить. Получается, что глава одной из самых крупных украинских партий не рассчитал силы. Он собрал в Киеве ополченцев, разбавил их отрядами наёмников и нанял лётчиков для проведения «миротворческих мероприятий» в родном государстве, власть над которым очень хотел заполучить. Да не вышло. Премьер-министр ввела чрезвычайное положение, президент отменил его, а сейчас в дело вмешались сохранявшие нейтралитет армейские генералы и заварилась такая каша, что нас бросили на произвол судьбы.

Я стал рассовывать гранаты по карманам.

— А что президент?

— Убит, — сказал Опанас. — Премьер-министр договорилась с генералами. Хотя такой слушок ещё прошёл, будто это туфта, президент на самом деле в Москву успел свалить и к русским за помощью обратился. Хрен поймёшь, правда или брешут.

Ну да, обратился он там или нет, а наш наниматель, потерпевший поражение, уже, наверное, летит на личном самолёте куда-нибудь на Мальдивы. Армия скоро сомнёт президентскую гвардию. Премьер-министр при поддержке генералов — если только русские вовремя не введут свои войска, проигнорировав протесты Евросоюза, — станет первым диктатором Нэзалэжной Украины. А нас, ставших ненужными ополченцев с наёмниками, просто раздавят, как мошку между двумя ладонями…

Теперь каждый за себя — надо выбираться из этой мясорубки.

Обидно, что мне заплатили только половину обещанной суммы и вторую часть оставшихся денег теперь не видать. А ведь хватило бы покончить наконец со всем этим и открыть своё дело…

— Выбираться надо. — Барцев оглянулся. — На Майдане грузовики ждут.

— Почему на Майдане? — удивился я. — Он же внизу, между холмами. Кто в таком месте сбор устраивает?

Опанас пожал плечами:

— Не знаю, говорят, на Институтской сейчас ещё опасней, а с другой стороны…

Он не договорил — присел, дёрнув меня за рукав, когда с холма за статуей донёсся шум мотора, а следом беспорядочная стрельба.

— Уходим, пилот, быстро.

Опанас побежал обратно в кусты, я за ним. За спиной хрустнули ветки, когда Барцев вломился следом.

Из окон здания Кабинета министров на улице Январского Восстания работали снайперы, пришлось делать большой крюк.

Опанас оказался разговорчивым мужиком, поведал, что родом из запорожских казаков, а Барцев откуда-то из-под Винницы, служил там прапорщиком в мотострелковой бригаде, прежде чем подался в наёмники. Ещё черноусый рассказал, что на Майдане сколачивают колонну из грузовиков, которая всех оставшихся в живых наёмников должна вывезти в лагерь, наскоро разбитый в одном заброшенном колхозе под Броварами. Там же на бывшем колхозном поле устроили аэродром. Когда он заговорил про это, я и вспомнил, что видел Опанаса на том самом аэродроме, когда украинский конфликт только разгорался и мы прилетели сюда. Взвод наёмников, где служил Опанас, прислали охранять наши самолёты, ими ещё командовал седой сержант из Донецка… Как же его звали?

Вспомнить имя не удалось: двигаясь по бульвару Леси Украинки, мы нарвались на группу гвардейцев, засевших в одном из домов. Пришлось поворачивать на Госпитальную — название улицы я сумел прочесть на покосившейся табличке, висящей на стене магазина с выбитой витриной и трупом в распахнутых дверях. Гвардейцы попытались нас преследовать, хотели, наверное, взять живыми. Я бросил в них две гранаты и израсходовал почти весь боекомплект, прикрывая отходящих к Дворцу спорта Опанаса с Барцевым.

Догнал наёмников у площади Льва Толстого. Мы успели добежать до Крещатика, когда совсем рядом громыхнуло. Не знаю, что там взорвалось, — может, выстрелили управляемой ракетой?

Мы присели за мусорным баком, и Опанас сказал:

— Вон, видите, домина с лепниной на крыше? Это рынок крытый, Бессарабским называют.

Огонь быстро исчез, ветер унёс дым, и стало ясно, что по зданию отработали термобарическим боеприпасом.

— Ох ты! — Барцев машинально потрогал свой чёрный шлем. — Как по крыше ему засадили… Чья это вертушка была? Вон она, за дома полетела.

— Не знаю, — сказал я. — В нацгвардии таких машин вроде нет.

Запах гари висел над Крещатиком, лучи вечернего солнца едва пробивались сквозь дым. Улица, изрытая воронками, между которыми стояли брошенные машины и лежали тела, напоминала сцену из фильма-катастрофы. Перебегая от укрытия к укрытию, мы спешили дальше к точке сбора на Майдане Нэзалэжности. Все трое тяжело дышали, и я тяжелее всех — не привык таскать бронежилет. Его я снял с убитого ополченца, когда пробирались по бульвару Леси Украинки. Спина болела после катапультирования, хотелось швырнуть броник на землю и посильнее пнуть ногой, но бежать осталось недалеко, лучше потерпеть.

Мой комбез был порван на плече; солнцезащитное стекло треснуло, пришлось сдвинуть его на шлем. Проверил магазин — всего шесть патронов.

Со стороны оставшегося позади бульвара Тараса Шевченко донёсся звук автоматных очередей, потом громыхнули взрывы.

— Опанас, прикрывай, — сказал я. — Барцев, давай к тому киоску.

Закусив чёрный ус, Опанас привстал и повёл из стороны в сторону стволом АК. Мы с Барцевым побежали по тротуару к газетному киоску с сорванной взрывом крышей. До него оставалось метров десять, когда по нам выстрелил снайпер.

Я понял, что он прячется в здании на другой стороне улицы, потому что за мгновение до этого что-то такое ощутил, как тогда, в кабине, перед тем как сбили Серёгу, — будто ледяным ветром дунуло оттуда. Но предупредить Барцева не смог. Он двигался ближе к проезжей части, потому снайпер выбрал целью его. Пуля пробила шлем, и наёмник без вскрика повалился на асфальт.

Сзади застучал автомат Опанаса. Я прыгнул в сторону, скатился с поребрика и оказался за чёрным «мерседесом» с мертвецом в кабине.

Пуля ударила в машину. Я сел, прижавшись к ней спиной, и увидел на тротуаре неподвижное тело в серо-зелёном пятнистом комбезе.

Машинально похлопал себя по карманам, но гранат не было. Хотя если бы они и остались… Ясно, где прячется снайпер: в здании… кажется, местной администрации… точно, столичной мэрии. Верхняя часть обвалилась, но три этажа целы, и он засел где-то там. Я не смог бы попасть гранатой в окно с такого расстояния, да и как определить, куда именно бросать?

Выстрелы на бульваре Шевченко стали громче. Похоже, армия давит всех без разбора: ополченцев с наёмниками, гвардейцев… Как быстро военные доберутся до Крещатика? Судя по всему, гвардейцы сдерживают их примерно в квартале отсюда, у памятника Ленину напротив Бессарабского рынка, но надолго их не хватит. Смяв гвардейцев, вояки примутся за нас. Надо бежать к Майдану, где, возможно, ещё дожидаются грузовики, которые прислали, чтобы забрать остатки отрядов ополченцев и наёмников. Но как высунуться, если на другой стороне караулит снайпер?

Опанас выглянул из-за бака и сделал непонятный жест.

— Что?! — крикнул я.

Звуки выстрелов и взрывы мешали нам расслышать друг друга. Он отпрянул, когда в бак ударила пуля.

Я отщёлкнул магазин, постучал пальцем по зелёной гильзе верхнего патрона… Пять внутри, один в стволе. И всё, больше вообще ничего нет.

Опанас вдруг дал очередь в мою сторону. Пули застучали по кузову «мерседеса», подбираясь ко мне, я вскинул «кедр», не понимая, что происходит, а черноусый приподнялся, подавая отчаянные знаки… И тогда в его правое плечо у самого края бронежилета попала пуля. Опанас свалился за бак, ещё секунду оттуда торчали его ноги, вторая пуля ударила рядом, отколов кусок асфальта, а потом наёмник согнул ноги в коленях и целиком пропал из виду.

Что-то мелькнуло слева. Я развернулся — и здоровенный чёрный пёс прыгнул на меня.

На инструктаже, перед тем как получить полётное задание, крепкий седой сержант из Донецка, тот самый, который командовал взводом охраны аэродрома, долго втолковывал нам, как разобраться с псом-убийцей, если собьют и останешься без боеприпасов. Нас предупредили, что гвардейцы используют специально обученных волкодавов, но мы, лётчики, слабо верили в такую встречу. И вот — свезло.

Пес прыгнул на меня, опрокинул на бок. Не успев развернуть пистолет-пулемёт, я врезал зверю прикладом по морде. Крупные сильные челюсти сомкнулись на запястье, защищённом длинной перчаткой. Я вскрикнул. И ударил широким армейским ножом.

Сержант говорил, что бить лучше всего в мягкое место под нижней челюстью и сразу проворачивать нож, разрывая гортань, но я попал между челюстями сбоку. Клинок глухо скрежетнул, зацепив кость, прорезал мясо и сухожилия. Пес клацнул когтями по бронежилету у меня на груди, дёргаясь, суча лапами. Я надавил, провернул нож — он почти до рукояти ушёл в собачью голову. Пес хрипло тявкнул и сдох.

Спихнув его с себя, я кое-как сел и сунул магазин в приёмник. Опанас видно не было. Скорее всего, он сидел за баком в той же позе, что и я, и перетягивал жгутом плечо.

А вот Барцев лежал на том же месте. Он спас мне жизнь ценой своей. И Опанас ранен тоже из-за меня, ведь он хотел предупредить о псе, которого заметил раньше, стрелял в него, за что и получил пулю в плечо. Как ему теперь добраться до Майдана, где ждут грузовики?

Если ещё ждут.

Хозяин пса — наверняка тот снайпер. Я привстал и сразу упал обратно, когда над шлемом свистнула пуля.

Асфальт взломан почти по всему Крещатика, здесь полно обгоревших машин и воронок, неподалёку стоит киоск с сорванной взрывом крышей — но ни к одному укрытию не перебежать, если снайпер специально пасёт нас.

С бульвара Шевченко выстрелили из гранатомета: белая дымовая струя пронеслась мимо памятника Ленину, пятнистого от копоти и с отбитой головой, пересекла улицу и воткнулась в здание Бессарабского рынка. Грохот покатился по Крещатика, со стены рынка посыпались камни. Армия всё ближе, ещё минута — и сопротивлению у памятника конец, а после и нам. Что делать? Как выбраться отсюда?

Из-за бака высунулся Опанас. Увидев, что я жив, он кивнул и опять спрятался.

Я встал на колени, низко пригнувшись, посмотрел в кабину сквозь дыру на месте выбитой дверцы. «Мерседес» выглядел получше большинства других машин на улице. Багажник помят, фары разбиты, одной дверцы нет, но в целом тачка казалась на удивление целой в сравнении с обугленными остовами вокруг.

За рулём сидел толстый мужик в костюме, белой рубашке и галстуке. Мёртвый. Наверное, водитель одного из депутатов или какого-то важного чиновника, привёзший патрона в мэрию на очередное заседание Чрезвычайного комитета и на свою беду оставшийся ждать его, когда центр Киева неожиданно атаковала национальная гвардия.

Ключа зажигания в замке не было. Передвинув «кедр» за спину, я подполз к водителю и стал ощупывать его пиджак. В левом кармане ничего, в правом тоже. Я сунул руку под пиджак и полез во внутренний карман.

Раздался глухой звук, будто молотком стукнули по подушке. Труп дёрнулся и тут же ещё раз… Снайпер заметил меня и пытался подстрелить сквозь разбитое окошко второй дверцы. Хорошо хоть сама дверца на месте, а не выворочена взрывом, как та, что справа.

Значит, стрелок на первом этаже. Максимум на втором — с третьего он так стрелять не смог бы, угол слишком большой. Хреновая у него позиция, снайперы обычно высоко сидят, да к тому же баррикадируются… Или он полный лох в своём деле — среди гвардейцев вряд ли сыщется и пара профессионалов, а иначе мы бы не добрались до Крещатика, — или у него есть причины прятаться именно на нижних этажах.

Того, что мне было нужно, не оказалось и во внутреннем кармане. Тело водителя снова дёрнулось. И ещё раз. Кровь текла по его груди и животу, белая рубашка стала тёмной. Я кое-как впихнул руку в карман чёрных брюк, нащупал гладкий пластик — и вытащил ключ вместе с овальной коробочкой сигналки.

С трудом развернувшись и просунув ногу под руль, вставил ключ в замок, нажал, повернул. Запищало, на панели зажглась красная спираль, стала белой, погасла. Я крутанул ключ.

Двигатель заурчал и включился.

Пуля врезалась в рулевую колонку, с хрустом пробив её. Пригнув голову, я рванул рукоять автоматической коробки, ногой надавил на газ и вцепился в баранку. «Мерседес» поехал, тяжело набирая ход, раскачиваясь, шлёпая пробитыми покрышками по мостовой. Я повернул руль, объезжая остовы микроавтобуса и милицейской машины, и «мерседес» потянуло в сторону, будто на льду. Вплотную приблизиться к мэрии не выйдет — к дверям ведёт широкая каменная лестница, — но я всё равно утопил газ до предела. В лобовое стекло ударила пуля, и оно покрылось узором трещин с белым пятном в центре. Машина дёрнулась, налетев на поребрик, и понеслась дальше. В стекло попала вторая пуля, оно осыпалось, в салон ворвался ветер.

В последний миг я опять крутанул руль, и машина левым передним колесом врезалась в нижнюю ступень.

Меня бросило на панель. От удара я до крови прикусил язык. Выбрался наружу и кинулся вверх по ступеням к распахнутым дверям Киевской мэрии.

Сзади стучал автомат — Опанас сообразил, что я затеял, и стрелял над мусорным баком, прикрывая меня. В окне слева от дверей что-то мелькнуло. Я дважды выстрелил туда, запрыгнул на мраморную площадку перед дверями, с разбега упал на спину и ногам вперёд въехал в здание.

Человек в бледно-синем, с жёлтыми разводами комбинезоне стоял на одном колене на куче мусора перед окном и целился в меня из винтовки с оптическим прицелом. Небритый, без шлема и бронежилета, с длинным тёмным чубом.

Он выстрелил. Всё ещё скользя на спине, я вдавил спусковой крючок. Его пуля рикошетом ушла от бронежилета, а мои наискось полоснули снайпера по груди. Он отклонился назад, выпустив винтовку, потом качнулся вперёд, упал лицом вниз и медленно съехал по груде мусора.

Держась за грудь, я кое-как встал. Сердце колотилось, ныли рёбра. Оглядел просторный холл. Обе ведущие наверх лестницы обрушились — вот почему он не поднялся выше. Подойдя к снайперу, я сложил и убрал в кобуру разряженный «кедр», взял винтовку, вытащил из его подсумка два магазина и побежал на улицу.

Теперь стреляли прямо под памятником безголовому Ленину, я видел жёлто-голубые комбезы гвардейцев и зелёную, с бурыми разводами форму солдат регулярной армии. Все они лежали за брустверами с двух сторон от памятника. Несколько солдат пробирались за кустами сбоку, и гвардейцы их, судя по всему, не видели.

Опанас сидел за баком. Когда я встал над ним, он поднял ко мне смертельно бледное лицо и просипел:

— А я думал… конец пилоту… пристрелили…

Я молча ухватил его за плечи, поднял и потащил в сторону Майдана.

В этот момент военные перешли в атаку и быстро смяли гвардейцев. Мы уже подходили к Майдану, когда нас заметили и открыли огонь. Стрелки были далеко, между нами стояли машины, дым стелился по Крещатику. Пули взвизгивали вокруг, били в асфальт, в обгорелые остовы автомобилей. Я тяжело дышал, волоча едва ковылявшего Опанаса. Голова его то падала подбородком на бронежилет, то откидывалась назад, он кашлял и всё спрашивал:

— Грузовики есть? Есть?

— Есть, — отвечал я, хотя видел: нет.

По словам погибшего Барцева, они должны были ждать нас у большого ступенчатого фонтана, но там лишь зияли воронки взрывов. Я сделал ещё несколько шагов и остановился.

— Что? — спросил Опанас. — Почему встали, пилот? Не вижу ни хрена, темно в глазах… К машинам идём!

Слева раздался гудок. Я повернул голову — одинокий грузовик стоял между колоннами, подпиравшими широкий козырёк Центрального городского почтамта. Наверное, на открытом месте у фонтана стало опасно, и командир приказал отъехать туда. Но где остальные машины?

— Эй! — донеслось сквозь частый стук выстрелов. — Сюда!

Стоящий на подножке худощавый человек махал рукой. Я поволок Опанаса к почтамту. Военные почему-то начали стрелять в другую сторону — возможно, с площади Льва Толстого появился ещё один отряд гвардейцев. Худощавый нырнул в кабину, и вскоре от грузовика к нам бросились двое бойцов в комбинезонах, бронежилетах и шлемах.

Подбежав, они схватили Опанаса под мышки и поволокли к грузовику. Я обогнал их.

Два высотных дома справа от почтамта были полностью разрушены, у третьего проломлена крыша, из дыры валил дым. Мы почти дошли до грузовика, когда тяжёлый низкий рокот заглушил звуки боя, начавшегося на Крещатике.

— Чьи это вертушки? — прохрипел Опанас, а потом из-за крыш домов вылетели вертолёты. Массивный грузовой «тандем» с двумя винтами сопровождала пара узконосых «чёрных крокодилов» с блоками ПТУР на подвеске и пулемётными турелями под кабиной.

Они открыли огонь, и грузовик исчез в яркой вспышке.

Взрывная волна едва не сбила меня с ног, я присел, потом упал на колени. Загрохотал пулемёт, полоса разрывов побежала ко мне по асфальту, но вертолёт отвалил в сторону, не прекращая стрелять, и она изогнулась дугой, ушла за спину…

Сквозь грохот донёсся короткий вскрик.

Я оглянулся.

Увидел три неподвижных тела. Расколотый шлем Опанаса. Кровь, бегущую по чёрным усам.

И тогда мне стало всё равно. Спасения не было — некуда бежать, незачем прятаться.

Не на что надеяться.

Я уже давно ни на что не надеялся. Всё шло к этому, другого будущего у меня не было.

Сев, я стянул через голову ремень винтовки, отстегнул кобуру с «кедром» и бросил оружие на асфальт. «Крокодилы» понеслись над Крещатиком, «тандем» опускался посреди Майдана, а из-за домов вылетали всё новые вертолёты, и на боках их изгибали шеи двуглавые орлы.

— Ты — военный преступник, — произнёс мужчина в штатском. — Хотя это слишком громко звучит для обычного наёмника, но по закону ты — военный преступник и в качестве такового подлежишь уничтожению.

Сидевший рядом с ним генерал российской армии молчал.

Звякнув наручниками, я откинулся на спинку неудобного, твёрдого стула. В комнате был низкий потолок с лампочкой под решётчатым колпаком, покрытые бетонной «шубой» стены, железная дверь, стол, за которым в креслах расположились эти двое, и стул, на котором сидел я.

Я облизал рассечённую губу. Заживающая ссадина на скуле зудела, но почесать её было нельзя — руки скованы за спиной. И обритая прошлым вечером голова, смоченная дешёвым одеколоном, тоже чесалась.

— Суд состоялся, приговор вынесен. Тебя расстреляют.

— А был суд? — спросил я. — Наверное, я его случайно пропустил.

Гражданский — сдержанный в движениях, с властным взглядом и сединой в волосах. На столе перед ним лежал чёрный лэптоп, на экран которого он всё время посматривал. Ещё у него была манера сжимать левую руку в кулак и потирать подбородок большой золотой печаткой на безымянном пальце.

Генерал — средних лет, молодцеватый и румяный. Глядел на меня с лёгким презрением, но в целом вполне равнодушно, как на букашку, которую скоро раздавят, после чего о ней не вспомнит ни одна живая душа. А вот у гражданского взгляд был иной: заинтересованный и острый.

— Не помню зала с судьей и свидетелями, — продолжал я, — адвоката, прокурора… Что там ещё положено в суде?

Кажется, этим я немного вывел генерала из себя. С того момента, когда конвой ввёл меня в комнату, он сидел молча, только кивал иногда, но теперь заговорил:

— Трибунал это был, а не суд. А для тебя и расстрела мало. Сколько жизней у тебя на совести, наёмник?

— Не знаю, — честно сказал я. — Я же военный лётчик. Пилот, такая у меня работа.

— Пилот-наёмник, какая разница? Убивал ты за деньги.

— Все, кого я убил, были солдатами или бандитами. Вооружённые бандформирования, слышали о таких? Если б не я их — они бы меня.

— Да лучше б тебя духи сбили из «стингеров» своих, не тратили бы мы сейчас время. Надо было вас всех прямо там, на Майдане, к стенке поставить, а не везти сюда.

Генерал повернулся к седому:

— Как времена изменились! Раньше наёмники эти… ну чистые бандиты, зря, что ль, их душьём прозвали? А теперь вон самолёты у них!

Я криво улыбнулся.

— А ты скольких на смерть отправил? Сколько солдат из-за тебя домой не вернулись из горячих точек к мамкам своим? Взвод, два? Батальон?

Всё-таки это был генерал, а не лейтенант какой-нибудь желторотый — он не полез вокруг стола двинуть мне по морде, даже не выругался, лишь бросил презрительный взгляд.

А седой посмотрел на экран лэптопа и сказал:

— Егор… Редкое имя сейчас. Кто тебя так назвал?

Я пожал плечами:

— В детдоме.

— А фамилия ещё интереснее — Разин. О детстве совсем мало сведений… Может, расскажешь нам?

— Не было у меня детства. Детдом, и все дела. Потом лётно-военное училище…

— Которое ты не окончил. Так, из характеристики: малоэмоционален, замкнут, неразговорчив, предпочитает роль стороннего наблюдателя, нет друзей… Короче, общительным болтуном тебя не назовёшь, а, Разин? Интровертный тип, вот как это в психологии называется. Самодостаточен, себе на уме. До выпуска не дотянул полтора месяца и вместо красного диплома получил два года условно за драку… — седой опять кинул взгляд на экран, — с нанесением тяжких телесных повреждений. Двоим.

— Эти уроды девчонку в машину тянули. Ночью. Школьницу. Платье на ней было порвано, и кричала она. А я в училище шёл из увольнительной…

— И один из уродов оказался сыном вице-губернатора края, — продолжал седой. — В результате девушка так и не подала заявления о попытке изнасилования, тебя же выгнали из училища, после чего про Егора Разина долго не было слышно. Почему?

— Да завербовали его! — Генералу явно надоели все эти разговоры. — Наёмники ведь как шлюхи со своими сутенёрами, которые на них деньги имеют. Завербовали, в лагере каком-нибудь в горах отсиживался, потому и сведений нет. А, Разин? Что, не так было?

Я покачал головой:

— Это ты — сутенёр, солдат своих под пули ко всяким моджахедам посылаешь. А я сам места выбирал, куда лететь и за кого воевать.

— Солдат Родина посылает! Они за страну свою воюют! А ты… ты за бабки сраные!

— Родина или правительство? А гибнут они за страну или за хозяев страны?

Я мог говорить что думаю, терять мне было нечего — больше одного раза не расстреляют. Вот только зачем этот разговор, к чему тут штатский хрыч, расспросы о детстве, лэптоп на столе? Хотели бы завалить — вывели бы из КПЗ в тюремный дворик, окружённый глухими высокими стенами, да пулю в затылок.

Седой произнёс:

— А ты вроде равнодушен к своей судьбе, Разин. Неужели такой смелый? Или такой глупый? Мы ведь не пугаем — тебя и вправду расстрел ждёт.

— Не очень я смелый, — сказал я. — Хотя глупый, иначе не сидел бы здесь. Но тут в другом дело: просто всё к этому шло.

Он посмотрел на меня с интересом:

— Что именно?

— Судьба моя к этому катилась. К ракете, летящей прямиком в кабину, или вот к такому… Я свыкся уже, что так всё закончится. Ну или примерно так.

Седой потёр печаткой на пальце подбородок.

— Неужели? Ты же деньги зарабатывал. Зачем тогда?

— Летать люблю. Хотел на острове в Карибском море поселиться и частный аэродром открыть. Был там когда-то… Хорошие места.

— И много заработал? — хмыкнул генерал.

— Туристов возить, — закончил я, проигнорировав его.

— Ясно. — Седой глядел мне прямо в глаза. — А перед тем как в Киев попасть, что ощущал?

— Что это последнее моё дело… Последнее место, куда я попаду. Уже не выберусь оттуда.

— И всё же полетел?… Фаталист. Хотя из Киева таки выбрался. Тебе, впрочем, от этого не легче. — Седой перевёл взгляд на лэптоп. — Продолжаем. Что нам тут база данных говорит?… Второе место в училище по боксу, мастер спорта. Так… Тургай, операция на Медео, Свободная Молдавия… Надо же — и в Крыму был, Бахчисарай бомбил. Теперь вот украинский конфликт…

Он закрыл лэптоп и вопросительно посмотрел на генерала.

— Да ладно, делайте что хотите! — как-то совсем не по-военному, почти что с детской обидой бросил тот. — Мне Илья Андреич наказ дал… Хотя я бы убийцу этого кровавого, будь моя воля, собственноручно… — Он сжал кулак, взмахнул им и отвернулся.

Седой кивнул. Блеснув золотой печаткой, снова потёр подбородок, достал мобильник-раскладушку и свёл брови над переносицей, что-то прикидывая. Я сидел неподвижно, борясь с желанием развернуться на стуле и почесать скулу об угол спинки.

Седой раскрыл мобильник и в упор посмотрел на меня.

Было в этом человеке что-то магнетическое. Взгляд холодный, властный, гипнотизирующий даже. Вроде бы какой-то штатский стручок, но явно чувствовалось, что из этих двоих главный он и судьба моя зависит сейчас не от генерала.

Я внутренне подобрался. Зуд в скуле мгновенно прошёл, и между лопаток пробежала волна озноба. Что-то должно произойти! Подобные предчувствия не раз спасали мне жизнь — я вовремя уходил на вираж или сбрасывал скорость, давил на кнопку, пуская ракету. Вот только не помогли они мне спасти ни Барцева, ни Опанаса, ни Серёгу Шмакина… никого, кроме себя.

— Ещё можешь выжить, Разин, — произнёс седой, в такт словам постукивая по крышке лэптопа указательным пальцем. — Мне нужен человек для эксперимента. Опасного. Шансы где-то тридцать на семьдесят, что жив и цел останешься. Если согласишься и если выживешь — тебя отпустят. Если откажешься — в расход. Выбирай. У тебя две минуты.

Он ждал, не опуская мобильный. Я открыл рот. Закрыл. Опять собрался задать вопрос — и промолчал. Как оно всё неожиданно повернулось! Надо было спросить, что за эксперимент, как долго он продлится и где гарантии, что, если выживу, меня отпустят, а не поставят к стенке… но я и так знал ответы. Вернее, знал, что их не будет. Я пойму, что за эксперимент, только когда он начнётся. А про гарантии седой ответит, что их нет. Только его слово… слово человека, даже имени которого я не знаю.

— Почему я? У вас мало «мяса» по тюрьмам и колониям?… — Я замолчал, вспомнив, как вчера тюремный врач налысо обрил мне голову. Потом конвой притащил в камеру какую-то аппаратуру, пришёл узколицый молодой парень в белом халате, явно не из местного персонала. Под халатом костюм, на ногах дорогие туфли, пахло от него хорошим одеколоном. Он нацепил какие-то датчики мне на голову и снял показания. Потом долго хмурился, рассматривая бумажную ленту с закорючками, выползшую из прибора, после чего побежал звонить куда-то.

Внимательно наблюдавший за мной седой кивнул.

— Вспомнил? У тебя необычная динамика изменения амплитуд биопотенциалов мозга. Найти такого человека нелегко.

— Но во мне ничего такого нет. Я никакой не экстрасенс, не телепат. Ничем от остальных людей не отличаюсь.

Он приподнял брови:

— Уверен? У человека с таким отклонением обычно лучше развита интуиция. Как у тебя с интуицией, Разин?

Я моргнул. Интуиция… Он что, про мои предчувствия говорит?

— А зачем вы вообще моего согласия спрашиваете? У смертника? Можете ведь сделать со мной что хотите…

— Мы не частная корпорация, Разин, перед тобой армейский генерал и старший научный сотрудник государственного учреждения сидят. Нам нужно твоё согласие, подпись на документе.

— Хотите сказать, если я откажусь, не будет никакого эксперимента? — Я недоверчиво покачал головой.

— А ты не откажешься. Не идиот же ты.

Опять мучительно зачесалась скула. Я задрал плечо, кое-как потёр её. И сказал:

— Ладно, тогда одно условие. Чтоб руки за спиной мне больше не сковывали.

Седой кивнул; нажав на кнопку, поднёс телефон к уху. Подождал немного и бросил:

— Мы выходим. Забирайте нас.

Не знаю, где находилась эта база. Меня сначала везли в фургоне для заключённых, потом посадили в самолёт, а после мы с двумя хмурыми конвоирами долго ехали в микроавтобусе, окна которого были закрыты железными шторками.

Седой назвался доктором Губертом, но ни имени своего, ни отчества так и не сообщил. Передав меня конвоирам, он исчез и появился вновь уже только в лаборатории, куда мы попали через охранный тамбур с лазерной системой. Красная световая решётка опустилась с потолка к полу, ощупав наши тела, а после нас заставили раздеться и долго стоять под каким-то ионным душем (так его обозвал сухой голос, прошелестевший в невидимом динамике). Старую одежду я не получил, вместо неё в нише возле душевой кабинки лежали бежевый пластиковый комбинезон и лёгкие мокасины, тоже из пластика, но более жёсткого.

Вскоре выяснилось, что здесь все ходят в такой униформе, только цвета разные — наверное, в зависимости от должности.

Пока те же конвоиры, уже в чёрных комбезах, с кобурами и дубинками на поясах, вели меня от шлюза в глубь лабораторного комплекса, я пытался разобраться, чем тут занимаются, но ничего толком не понял. Мы прошли несколько пустых помещений и два длинных коридора. В третьем стена справа оказалась прозрачной, за нею открывался зал со стеклянным куполом. Там мерцало изображение Земли в 3D. Вокруг планеты кружились маленькие красные смерчи-спирали, между ними то и дело протягивались тонкие линии, порой такая линия устремлялась к Земле, и тогда внизу вспыхивал красный световой круг, расходящийся по голубому шару планеты. Под голограммой стояли трое и оживлённо жестикулировали, тыча вверх пальцами. Один держал дистанционку, нажимал на кнопки и крутил джойстик, отчего смерчи то вращались быстрее, то замедлялись. Когда мы уже почти прошли коридор, между всеми спиралями одновременно протянулись изогнутые и прямые линии, составившие объёмную решётку-куб. Она опустилась на планету, накрыв её. Мигнула. Мне показалось, что шар из голубого стал болотно-зелёным, а очертания континентов как-то уродливо, отталкивающе изменились. Я приостановился, чтобы посмотреть, но один из конвоиров молча толкнул меня в спину, и зал с куполом остался позади.

Мы прошли мимо дверей, на которых был изображён череп с костями, разминулись с двумя учёными, спорившими на ходу. До меня донеслось:

— Нет, онтологическая основа метасистемы одинакова для всех вариантов.

— Но различные исходные параметры могут привести к существенным изменениям конечных условий. Там может отличаться всё, от базовых законов до каких-то мельчайших деталей…

Потом был ещё один коридор со стеклянной стеной, за которой находилось помещение с круглым столом в центре. На нём, закреплённая на кронштейнах, на боку стояла металлическая полусфера с решёткой на выпуклой стороне и пультом на плоской. Сидящий на высоком табурете человек в белом комбезе и шлеме с прозрачным окошком нажимал на кнопки. Воздух перед решёткой дрожал — казалось, оттуда бьёт едва видимый луч какой-то энергии, — а у стены из пластиковой кадушки с водой торчало нечто, что я поначалу принял за кусок светло-коричневого хозяйственного мыла размером с тумбочку. Эта штука, на которую и был направлен луч, мелко дрожала и плавилась, верхушка её курилась желтоватым дымком, плыла, как лед на сильной жаре, крупные капли стекали в воду.

— Это что такое? — удивился я, показав на «мыло», но не получил ответа.

В конце концов меня привели в светлую комнату, похожую на операционную, посреди которой стояла койка на колёсиках, заправленная белоснежной простынёй. Один из конвоиров буркнул:

— Раздевайся и ложись.

— Что, эксперимент здесь будет? — спросил я.

— Раздевайся, — повторил он, кивнув на столик возле койки.

Я покачал головой:

— Нет, сначала я хочу поговорить с Губертом.

— Ну, ты! — Второй охранник шагнул ко мне, взявшись за короткую чёрную дубинку на поясе. — Делай, что сказали.

Раздался голос доктора Губерта:

— Разин, выполняй указания персонала. Сейчас моя помощница снимет твои параметры. Эксперимент начнётся немного позже.

Голос лился из динамика где-то под потолком. Я повернулся, задрав голову, увидел глазок видеокамеры в стене над шкафом и посмотрел прямо в неё.

— Я есть хочу. На той базе кормили только перловкой. Никаких экспериментов на пустой желудок, понятно?

После паузы Губерт сказал:

— Я распоряжусь. А теперь разденься и ложись.

Когда я сделал это, появилась молодая женщина в белом комбинезоне, катившая перед собой столик, заваленный всякими инструментами. Она взяла у меня анализ крови из вены, помигала в глаза световым карандашом, померила давление; надев мне на голову металлические обручи с проводами, сняла энцефалограмму.

Из динамика опять раздался голос доктора:

— Сколько ещё, Элла?

— Закончила, Леонид Анатольевич. — Она впервые посмотрела мне в глаза и добавила: — Одевайтесь.

Я натянул комбез. Столик, на котором лежали медицинские инструменты, включая пару скальпелей, стоял рядом, но незаметно стянуть что-то оттуда не было возможности: охранники у двери не спускали с меня глаз.

Надевая мокасины, я обдумал другой вариант — схватить скальпель, приставить к шее Эллы и скомандовать конвоирам, чтобы бросили оружие… Нет, тоже не получится. По ним хорошо видно, что они успеют достать пистолеты и открыть огонь прежде, чем я проверну всё это, а если не успеют, то мои угрозы перерезать девице горло не помешают им хладнокровно стрелять.

— Михаил, подопытного в столовую номер три, — приказал Губерт. — Там всё готово. Пятнадцать минут на обед, потом в центральный зал. Элла, с результатами анализов немедленно ко мне.

Вскоре мы оказались в небольшой опрятной столовой. Здесь всё было пластиковым — мебель, панели на стенах, тарелка, блюдце, даже ложка, вилка и нож, поджидающие меня на столике у двери.

— Стой! — Конвоир шагнул к столу и забрал оттуда маленький белый ножик. — Теперь садись. Ешь быстро.

За десять минут я разделался с тушёным мясом, салатом и стаканом апельсинового сока. Вытер губы салфеткой, встал и зевнул, потянувшись:

— Поспать бы сейчас.

Вместо ответа конвоир взял меня за плечо и подтолкнул к двери.

Потом были несколько коридоров, комнаты, тихо переговаривающиеся люди в разноцветных комбинезонах и непонятные приборы. Распахнув очередную дверь, охранник сказал мне:

— Шагай.

Я оказался в небольшом зале с керамической плиткой на стенах. В центре его была слегка приподнятая над полом железная площадка, опоясанная трубой метрового диаметра, то ли из дымчатого стекла, то ли из полупрозрачного пластика. Вокруг вились провода, по углам зала высились массивные ёмкости, полные бледно-жёлтой вязкой жидкости, внутри которой то и дело всплывали пузыри.

На краю площадки доктор Губерт, облачённый в ярко-оранжевый комбинезон, рассматривал рулон компьютерной распечатки, которую перед ним держала Элла.

— Как настроение, Разин? — спросил Губерт, не поднимая головы. — Ложись туда.

Посреди площадки на раскладных кронштейнах стояла пластиковая плита-лежак с фиксаторами для рук и ног. На ней чёрной краской была нарисована восьмерка — или знак бесконечности, это с какой стороны смотреть.

Я не двинулся с места.

— Вначале расскажите, что за эксперимент.

Тут Губерт впервые взглянул на меня.

— Зачем? — спросил он немного удивлённо. — Тебе это ничего не даст, абсолютно ничего. А объяснения довольно сложны и займут много времени. Ложись.

— Нет, сначала вы всё расскажете.

С лёгкой досадой доктор кивнул охраннику, стоявшему позади меня:

— Миша, пожалуйста…

Я не успел обернуться — конвоир ткнул меня дубинкой между лопаток.

Что-то подобное я видел у коменданта авиабазы в Казахстане, только та дубинка громко трещала, а разряды выдавала послабее, когда комендант испытывал её на местных дворнягах.

Меня тряхнуло, ноги подогнулись, и я повалился на пол. В голове будто молния полыхнула. Всё потемнело — и когда я опять смог видеть, охранники волокли меня к лежаку из пластика.

Тихо клацнули фиксаторы на запястьях. Зрение прояснилось, и я понял, что два бледных овала — лица склонившихся надо мной доктора и Эллы. Раздались шаги, в поле зрения появился узколицый парень в белом комбезе, с папкой в руках. Тот самый, что приходил ко мне в камеру и снимал какие-то показатели. Губерт, выпрямившись, что-то сказал ему и опять склонился надо мной, упёршись рукой в край лежака. Я повернул голову и увидел прямо перед глазами его пальцы и перстень с квадратным чёрным камешком, украшенным инкрустацией: что-то вроде толстой шестерни, а в ней — человечек. Перевёл взгляд обратно на лицо доктора. Губы его зашевелились.

— Егор… — услышал я. — Разин, очнись, ну!

Я моргнул. Зажмурился, открыл глаза.

— Разин, слышишь?

— Слышу, — хрипло сказал я.

— Слушай внимательно, — продолжал Губерт. — Сейчас твоё сознание будет ненадолго перемещено в иную среду. Мы используем твой разум как шпионский зонд, понимаешь? Среда может оказаться смертельной или просто враждебной. А может и дружественной. Ты ничего не должен делать, просто наблюдать. Собственно, ты ничего и не сможешь сделать. А мы будем наблюдать за тобой. — Он повёл вверх рукой, и я разглядел тонированные окна под потолком зала. — Наблюдать и снимать показания приборов. Всё это продлится около минуты. Если получится, если сознание выдержит поток чужеродных сигналов, расскажешь всё, что смог понять и запомнить. Всё, что увидишь там. А видеть ты будешь, скорее всего, очень странные вещи.

Он выпрямился, и я спросил:

— Минута? А что потом?

— Завтра повторим опыт с иными исходными условиями. Наша задача — добиться корреляции между параметрами, которые мы вводим, и особенностями конечной среды. Грубо говоря, научиться управлять процессом…

— Завтра? — перебил я. — Ты сказал, после эксперимента меня отпустят.

Губерт вышел из поля зрения, его голос донёсся слева:

— Конечно. Но ведь я не говорил, сколько будет длиться эксперимент. Он состоит из серии опытов, и это первый из них. Продолжительность всей серии определится в зависимости от того, как сознание будет справляться с воздействием различных конечных сред.

Что-то защёлкало, раздался тихий звонок. Передо мной возник ассистент и сказал:

— Постарайся расслабиться. Медитировать никогда не пробовал? Сейчас…

— Заткнись! — выдохнул я. — Губерт! Эй!

— Да, Разин? — На этот раз его голос раздался сзади.

— А что меня ждёт в этой конечной среде?

После паузы он откликнулся:

— Вечность.

— А серьёзно?

— Я всегда серьёзен, Разин. Кстати, это у нас кодовое слово, вроде внутреннего пароля для всех участников эксперимента. Запомни его на случай, если сознание потеряется в конечной среде.

— Что за бред? Губерт, сколько до меня… сколько людей ты раньше отправлял в эти конечные среды?

— Четверых, — откликнулся он после паузы. — Иногда материальное тело целиком проваливается туда вслед за сознанием, иногда нет.

Ассистент ушёл. Щелканье стало громче.

— И ни один не выжил?

— Трое мертвы. Насчёт четвёртого мы не уверены. Хорошо, включайте контроллер виртуальных частиц.

Прозвучали и стихли шаги. Раздался стук. Я не видел, но спинным мозгом почувствовал: дверь в зал закрылась, теперь, кроме меня, здесь никого нет.

Согнув левое запястье и просунув кончики пальцев под рукав комбеза, я коснулся спрятанной там вилки, которую незаметно прихватил в столовой, и попытался вытащить её. Пальцы заскользили по гладкому пластику.

Свет в зале начал гаснуть.

Вытащив вилку, я покрепче сжал её, упёрся концом в защёлку браслета на запястье и попробовал сдвинуть. Свет пульсировал, по залу сновали тени.

Когда я стянул вилку в столовой, у меня не было никакого плана. Ведь нельзя же, в самом деле, надеяться с помощью этой ерунды разделаться с двумя вооружёнными охранниками. Я просто хватался за соломинку, за любую возможность хоть как-то повлиять на ход событий.

Защёлка не поддавалась. Жужжание сменил гул, тени метались по залу всё быстрее, и вдруг я понял, что они возникают из-за пузырей, которые поднимаются в ёмкостях по углам помещения. Вязкая жидкость внутри тех двух, что я мог видеть с лежака, светилась, переливаясь блеклыми красками.

Я перестал давить на защёлку и попытался поддеть её. Из-под потолка донёсся голос доктора Губерта:

— Базовая онтология загружена?

Его ассистент что-то неразборчиво пробубнил в ответ, и доктор продолжал:

— Хорошо, надеюсь, в этот раз получится и он не повторит судьбу Баграта. Вы должны снять все показания, включая… Почему работают наружные динамики?

В окне под потолком зала я разглядел три силуэта. Один исчез, возник в соседнем окне, раздался треск динамика, щелчок — и голоса смолкли.

Губерт придвинулся ближе к стеклу. Отступил назад. За его спиной прошла Элла.

Тени метались в безумном хороводе. Опоясывающая площадку труба начала разгораться призрачным сиянием, внутри неё по кругу неслись тёмные пятна.

Площадка затряслась.

Защёлка браслета откинулась, и тут же вилка, треснув, сломалась. Я высвободил вторую руку, сел и занялся браслетами на ногах.

Гудение стало ещё громче, пузыри в ёмкостях взлетали сплошным потоком, там клокотало и шипело, несущиеся по трубе тёмные пятна слились в узкие полосы. Я будто попал внутрь какой-то чёртовой карусели. Выпрямился. Голова закружилась. Вцепившись в лежак, чтоб не упасть, увидел доктора Губерта, приникшего к тонированному стеклу.

Затрещал динамик, сквозь гудение донёсся голос:

— Разин! Разин!

Сжав руку в кулак, я отсалютовал ему.

И зашагал к краю площадки.

— Разин, стой на месте! Мы уже не остановим загрузку новых параметров! Не двигайся, из-за тебя может произойти сбой метасистемы! Разин, стой! Тебя целиком засосёт в конечную среду!!!

Идти было тяжело — всё вокруг вращалось, площадка тряслась, надсадный гул заполнил помещение. Но всё же я медленно шёл к трубе.

— Разин, назад!!!

Силуэт за окном исчез. Я шагал дальше, а навстречу катились волны энергии, стремящиеся отбросить меня обратно. Глаза слезились, меня шатало, пришлось нагнуться вперёд и сощуриться. На что я рассчитывал? Даже если удастся добраться до двери, даже если она не заперта — что дальше? Лабораторный комплекс большой, здесь полно людей, как я выберусь отсюда? Хотя можно разоружить охранника, взять кого-то в заложники…

Ничему этому не суждено было произойти. Подойдя к трубе, я остановился в изумлении. С этого места стал виден купол, накрывший площадку. Труба была его основанием, он как бы вырастал из неё — большой радужный пузырь, вернее, половина пузыря, тончайшая полусфера. Я разглядел сквозь неё силуэты — странные, чужеродные, они извивались, перемещаясь с места на место, сливались и распадались.

Я шагнул через трубу.

И тогда мир раскололся. Гул стал рёвом, он захлестнул меня и опрокинул на спину. Широкая трещина расщепила пространство. В трещине этой что-то было — огромное тело, не то диск, не то остров… Я не мог понять, видел только, что оно парит высоко над землёй, где-то под облаками.

Мир содрогнулся и пропал. Всё пропало…

Я лежал на спине, закрыв глаза. Болел затылок, сверху тянуло сквозняком. Воздух прохладный, запахи непривычные. Влажно, душно. Под головой холодный металл.

Шелест. Что это шелестит? Знакомый звук…

Я открыл глаза.

Надо мной был потолок, расколотый широкой трещиной. Сквозь неё лился свет луны, он высвечивал толстые, неровные прутья арматуры, которые накрывали трещину. Между ними в зал свешивалось растение, смахивающее на лиану, покрытое крупными листьями. Оно тихо покачивалось на ветру.

Откуда в лаборатории взялась лиана?

Это была первая мысль.

И вторая: почему на потолке ржавчина?

Я медленно сел. Закружилась голова. Сглотнув, потрогал затылок — крови нет. Упираясь ладонями в пол, привстал и огляделся.

Площадка по-прежнему находилась в центре зала, но зал этот разительно переменился. На месте двери, через которую меня ввели сюда, зиял пролом. Окна вверху были выбиты. Плитки на стенах потрескались, некоторые откололись. Сама площадка проржавела. Кое-как поднявшись, я оглянулся и шагнул к лежаку, с которого слез… когда? Казалось, всего минуту назад, но почему же он так сильно изменился? Пластиковая обивка потемнела и лопнула, из-под неё вылезло что-то пористое, стойка покосилась.

Что происходит? Вернее — что произошло?

Подойдя к краю площадки, я увидел человеческий скелет, лежащий за трубой. Из дыры в лобной кости торчала короткая стрела со светлым оперением.

Я осторожно сел на трубу, перекинув через неё ноги. И услышал шорох.

В проломе на месте двери возник приземистый силуэт.

Должно быть, сейчас было полнолуние — в трещине я не видел луны, но свет её, холодный и ясный, хорошо озарял зал. В этом свете возникло четвероногое существо. Один глаз светился красным, другой — мутно-жёлтым. Зрачки напоминали кошачьи, хотя тело больше походило на волчье, а уши были треугольными и с кисточками, как у рыси.

Поняв, что его заметили, этот странный гибрид глухо зафыркал, захрипел и пошёл вокруг площадки, медленно приближаясь ко мне.

Ответом ему были далёкое хоровое фырканье и утробный вой, донёсшиеся сверху.

Я неподвижно сидел на трубе. Гибрид подходил всё ближе.

Он прыгнул, когда нас разделяла пара метров. Я упал рядом со скелетом и выдернул стрелу из дырки в черепе.

Существо всеми лапами оттолкнулось от трубы и кинулось на меня. Привстав, я вцепился в его загривок, ткнул стрелой в морду.

Наконечник вошёл между клыками, вонзился в гортань. Гибрид взвыл, толкнул меня, опрокинув на спину, но я вывернулся, подмял его, уселся сверху. Он бил лапами, царапая мне бока. Я вдавил стрелу. Что-то хрустнуло, она дрогнула в руке и рывком вошла глубже. Я нажал сильней, навалился всем телом — и пробил гортань. Гибрид дёрнулся, оставив на моём боку глубокие царапины.

И умер.

Я моргнул, охваченный внезапным ощущением дежавю, повторения недавних событий — только тогда это был чёрный пёс, в которого я воткнул нож, а теперь какое-то непонятное существо с разноцветными глазами, получившее удар стрелой. Я встал на колени, прижал ладони к вискам, зажмурился и сдавил голову. Быстро заколотилось сердце, волны дрожи побежали по спине.

Передёрнув плечами, я поднялся. Гибрид лежал неподвижно. Бледное гладкое брюхо без шерсти, длинная морда — не волчья, слишком узкие челюсти, но и не лисья, слишком уж она крупная для лисы. Рысьи уши и кошачьи глаза. Разноцветные. Может, это койот? Их-то я никогда не видел, разве что по телевизору… Да нет, они вроде совсем не такие. Даже мёртвой тварь выглядела опасно и зловеще.

Я вытащил окровавленную стрелу из пасти, вытер о шерсть на шее гибрида и присел, заметив сыпь у него на боку. Она сплошной коркой покрыла рёбра, тянулась по шее, по лбу и заканчивалась над правым глазом.

Кончиком стрелы — то есть куском заточенной арматуры, проволокой прикрученным к древку с пучком драных перьев на другом конце — я провёл по рёбрам существа. Покрывающая их корка была твёрдой, как дерево. На спине глубокие складки — вскоре выяснилось, что под шкурой там нечто вроде сегментированного панциря. Непривычное строение скелета у этой твари…

Я отошёл от гибрида, залез на трубу и огляделся.

В зале царило запустение, казалось, что уже много лет ни одна живая душа не была здесь. Повсюду пыль и листья, ржавая площадка усеяна упавшими сверху сухими веточками. Железные шкафы у стен тоже ржавые, ни осциллографы, ни компьютеры не работают.

Сверху опять донёсся приглушённый вой. Необычный звук — волки так никогда не воют, какой-то он слишком уж глухой, мертвенный, будто из могилы.

Я заглянул в пролом, куда свет луны почти не проникал. Подождав, когда глаза привыкнут к темноте, медленно зашагал вперёд, выставив перед собой стрелу, но прошёл недалеко — потолок впереди был обрушен, путь преградила гора камней. Разбирать завал не было смысла: чёрт знает, какой он ширины, может, засыпало весь коридор.

Пришлось возвращаться. Я дважды обошёл зал и встал посреди площадки, задрав голову. Свет луны лился сквозь арматуру, накрывавшую трещину в потолке. Вверху шелестела листва, иногда я слышал скрип и треск ветвей. Лиана чуть покачивалась на ветерке.

Решётка, возможно, ржавая, и мне удастся сломать один прут. В любом случае, другого пути из зала нет. Выкинув два осциллографа из шкафа, я затащил его на площадку, взгромоздил сверху железную тумбочку и залез на неё. Конец лианы висел на высоте моей головы. Я подёргал — вроде крепкая. Ствол сухой и твёрдый, но листья не увядшие, растение живое. И никакая это не лиана, больше смахивает на виноградную лозу, только очень уж разросшуюся.

Я подпрыгнул, вцепился в неё и полез.

То, что я принял за арматуру, оказалось такими же лозами, стелившимися поверх трещины. Раздвинув их, я очутился на дне кривого оврага с крутыми склонами. Шелестела листва, в небе сияла полная луна, звёзды в её свете поблекли и стали почти не видны. Разглядев округлые плоды между листьями, усеивающими лозу, я сорвал один — это была виноградина размером чуть больше сливы. Твёрдая, как яблоко, и очень кислая.

Отплевавшись, я вылез из оврага. Среди деревьев впереди виднелась глухая стена одноэтажного здания, и я пошёл к ней, ступая осторожно и тихо.

Стена оказалась кирпичной. Я зашагал вдоль неё, ведя рукой по кладке. Пальцы то и дело попадали на выбоины, какие остаются от выстрелов.

Хотелось пить и ещё больше есть. Достигнув угла здания, я повернул. В другой стене было окно с рассохшейся деревянной рамой без стекла. Большую комнату за ним озарял свет, льющийся сквозь дыры в плоской крыше. Кажется, это барак, вон двухъярусные кровати под стеной. Казарма, что ли? Может, лаборатория доктора Губерта занимала нижний уровень какой-то военной базы?

Где я нахожусь? Что со мной произошло?

Где Губерт, Элла, молодой ассистент, конвоиры? Где, в конце концов, весь персонал лаборатории?

Откуда взялось странное существо, гибрид волка, лисицы, рыси и койота?

Что за стрела у меня в руках?

Этот эксперимент… Может, меня забросило в параллельный мир? Я читал о чём-то таком в фантастических книжках — даже наёмники иногда читают. Но почему тогда зал остался прежним, просто… постарел?

Постарел! Что, если…

В темноте между деревьями зажглись два мутно-жёлтых огонька. А потом ещё пара, ещё и ещё — некоторые красные, другие жёлтые. Раздалось фырканье, сменившееся утробным воем. Зашелестела палая листва.

Я поставил ногу на нижнюю часть рамы, встал в окне и ухватился за жестяной козырёк. Он тут же сорвался, но я успел просунуть пальцы в трещину, рассекавшую кирпичную кладку.

Оглянулся. Звери с придушенным хрипом и фырканьем бежали ко мне.

Выбоины, дыры и трещины в стене помогли мне быстро забраться наверх. Когда я закинул ноги на крышу, внизу мелькнуло приземистое тело — гибрид вроде того, из зала, прыгнул в окно. Остальные, подвывая и фыркая, засновали у стены. Несколько заскочили внутрь, из барака донеслись шорохи, стук и тявканье.

В центре крыши что-то лежало, я шагнул ближе и остановился, поняв, что нахожусь здесь не один. На крыше спал человек.

Он лежал, вытянувшись на спине и подложив под голову руку. Я тихо позвал:

— Эй!

Человек не двигался. Хотя поза была такая, будто он спит, а не умер. Крыша на середине была совсем ветхая, так что я опустился на корточки и осторожно поковылял к нему, выставив перед собой стрелу.

Гибриды бегали по бараку и вокруг, фыркали, хрипели. На ходу я повторил:

— Эй, ты! Проснись!

Надвинутая на глаза драная фетровая шляпа почти полностью скрывала лицо. На незнакомце была куртка с большим сальным пятном на груди, короткие, до колен, штаны из светлой кожи и грязные сапоги. Под расстёгнутой курткой виднелся широкий ремень с кармашками.

Я обогнул большую дыру, в последний раз повторив: «Проснись!» — и несильно ткнул его стрелой в плечо.

Человек дёрнулся, и шляпа слетела с его лица.

Я многое повидал в жизни — и всё же отпрянул, едва не свалившись в дыру. Это было по-настоящему жутко. Лицо, озарённое холодным светом луны, покрывала крупнозернистая, твёрдая на вид корка, глаза были неестественно тёмными. Содрогнувшись, будто испугавшись меня, человек приподнялся, вытянул руку, согнул её в локте, повёл в сторону, словно показывая мне на что-то, и судорожно махнул другой рукой. Он двигался рывками, как сломавшийся автомат.

Я попятился. Что, если он сейчас сядет, повернёт ко мне лицо и попытается заговорить?

Человек глухо фыркнул, захрипел, и мурашки побежали у меня по спине. Его губы раздвинулись, натянулась сухая корка в углах рта, наружу высунулся распухший чёрный язык.

Незнакомец завыл.

В звуке этом не было ничего — ни боли, ни страдания, там не было даже равнодушия, просто вой, будто он передавал какой-то сигнал. Снизу откликнулась стая.

Голова его стала мотаться из стороны в сторону — всё быстрее, быстрее. Руки заколотили по крыше. Вой стих. Человек дёрнулся ещё несколько раз и замер.

Да что же это такое? Я видел тяжело раненных, умирающих, контуженых, бредящих, видел предсмертные судороги и кататонию, но это было что-то совсем другое. Незнакомец будто одержим бесом, который вселился в мёртвое тело и пытается поднять его на ноги.

Переведя дух, я уже собрался отойти от неподвижного тела, когда мой взгляд упал на край рукояти под курткой. Какое-то оружие в кобуре на ремне… да и сам ремень интересно было бы осмотреть, там несколько кармашков, где может быть что-то любопытное.

Стук когтей о пол барака, шелест листьев, хруст веток и глухое фырканье доносились снизу — гибриды сновали вокруг дома, карауля меня. Некоторое время я раздумывал, потом осторожно протянул руку и коснулся широкой пряжки. Я ожидал, что человек вновь задёргается, но он оставался неподвижен. Расстегнув пряжку, я потянул ремень на себя, постепенно вытаскивая его из-под куртки. Пришлось повозиться, тем более что я старался как можно меньше касаться одежды мертвеца, но в конце концов ремень оказался у меня, и я на четвереньках отполз подальше от тела.

Луна опустилась ниже и стала бледнее, у горизонта за кронами деревьев возникла едва различимая светлая полоска.

Когда я сел неподалёку от края крыши, вполоборота к незнакомцу, и расстегнул клапан кобуры, рычание и тявканье смолкли.

В наступившей тишине стал слышен щебет птицы в ветвях. Я вскочил, шагнув к краю, посмотрел вниз.

Гибриды под стеной повернули головы в одну сторону. Затрещали ветки, громко хрустнул сломавшийся ствол — что-то большое пёрло сюда через заросли. Самый крупный гибрид бросился прочь, и следом, хрипя и сипя, рванули остальные.

Из-за деревьев выбежала здоровенная тварь, отдалённо напоминавшая быка, но слишком уж приземистая, коротконогая и с длинным толстым хвостом. Спину её покрывала знакомая корка, а больше я ничего разобрать не смог. Двигалась она стремительно. Громко бухая короткими кривыми ногами о землю, пронеслась мимо барака и канула в темноту между деревьями вслед за стаей.

Ещё некоторое время звучал треск веток, потом далёкое фырканье, придушенный вой — и всё смолкло. Я долго сидел на краю крыши, не шевелясь, сжимая в руках пистолет, который достал из кобуры на ремне. Ни один зверь у барака больше не появился. Луна гасла, небо над кронами светлело. А мне всё больше хотелось спать. Начался отходняк, организм реагировал на произошедшее ознобом и слабостью, глаза слипались, но, прежде чем заснуть, я всё же решил осмотреть пистолет.

За свою жизнь я держал в руках много всякого оружия, но такого ещё не видел. Наверное, эту штуку следовало назвать пороховым самострелом: короткий ствол, треснувший на конце, грубая деревянная рукоять, спусковой крючок из скрученной спиралью толстой проволоки, колесцовый замок — колёсико и пружина с ключиком.

Он был заряжен картонным патроном с дробью. Сунув самострел обратно в кобуру, я стал проверять кармашки на ремне. В одном оказался никелевый компас, в других — самодельная зажигалка без кремня, табакерка, бумага для самокруток, катушка ниток, завёрнутая в клочок ткани цыганская игла, карабин-защёлка, обрывок железной цепочки, пара крупных деревянных пуговиц. В кожаных петлях сидели семь снаряжённых патронов, верхняя часть их была плотно закрыта войлоком.

Я расковырял картонную гильзу, которую достал из ствола — внутри оказались гнутые ржавые винтики, шляпки гвоздей и кусочки железа.

В самом большом кармане обнаружилась плоская фляжка.

Я отвинтил крышку, осторожно понюхал, потом сделал глоток. Какая-то настойка, хотя и не очень крепкая — градусов тридцать, наверно. Ягодная, но вкус незнакомый.

В голове мутилось от усталости. Сделав ещё несколько глотков, я закрыл флягу, оглянулся на незнакомца — он лежал неподвижно, — лёг на бок и сунул свёрнутый пояс под голову. Зарядив самострел новым патроном, положил оружие рядом. Хмель ударил в голову, вокруг всё плыло и качалось.

Почему зал лаборатории весь проржавел, а пластик лежака рассохся? Что это значит — прошли десятки лет? Сотни? Но откуда тогда этот допотопный самострел, да и мертвец одет как охотник века этак из девятнадцатого… Хотя бензиновых зажигалок тогда не было… Нет логики во всём этом, я не могу понять, что происходит, куда меня занесло… А что, если… Додумать я не сумел.

Когда я проснулся, солнце стояло в зените, а человек, лежавший посреди крыши, исчез.

Я не сразу осознал, где нахожусь, что это за твёрдое и серое подо мной, почему вокруг шелестит листва, а вверху светит солнце. Сел, протирая глаза, огляделся. Вспомнил, что произошло вчера. В первый миг не поверил себе, осмотрелся ещё раз. Убедился, что мертвеца на крыше нет, и вскочил.

Куда он делся?! Может, опять начал дёргаться да свалился ненароком в дыру?

Но на полу барака мертвеца не оказалось, и вообще, как выяснилось при дневном свете, там не было ничего, кроме остатков двухъярусных кроватей да какого-то неопределённого мусора по углам.

Я представил, как ночью мертвяк ковыляет ко мне, спящему, склоняется надо мной и заглядывает в лицо своими тёмными глазами, и содрогнулся.

Хлебнув из фляги, сквозь дыру спрыгнул в барак. Осмотр его ничего не дал — там не сохранилось ни одной вещи, способной хоть что-то сказать о мире и времени, куда я попал.

Покрепче затянув пряжку ремня и проверив, в порядке ли самострел, я выбрался из здания и быстро пошёл между деревьями. Впереди показался двухэтажный кирпичный дом с выбитыми окнами, перед ним была растрескавшаяся бетонная площадка, где росли кусты и трава. Тёмные окна без стёкол, осколки шифера на крыше, большая табличка над дверным проёмом без створок. Я заспешил вперёд, надеясь прочесть надпись и хоть что-то понять, но, увидев, что буквы начисто стерлись, замедлил шаг.

А потом и вовсе остановился, когда понял, что левая половина здания заросла уже знакомой серой коркой.

— Твою мать… — пробормотал я растерянно.

Такая же корка, как на гибридах и на лице мертвяка с крыши. Она частично покрывала площадку, взбиралась по стене до самой крыши. Корка была и на оконных рамах. Я подозревал, что внутри тоже всё затянуто ею.

Она казалась немного темнее и более влажной, чем та, что я видел раньше. Словно жирная плесень, облепившая бетон и кирпич, дерево оконных рам и разбитый шифер крыши.

И траву справа от здания.

Если задуматься — не видел ли я тёмные лоснящиеся пятна на стволах и земле по дороге от барака? И в бараке на полу, где они почти сливались с бетоном? Просто там плесени было меньше, а здесь начиналась область, почти целиком захваченная ею.

Вдруг возникло ощущение, что я сплю… нет, не сплю, я всё ещё в эксперименте! Ничего не закончилось, откуда-то с неба за мной наблюдают, и я должен запоминать всё странные вещи, происходящие вокруг, чтобы потом описать это доктору Губерту и его ассистентам.

Я мотнул головой. И понял, что возле дома под деревом сидит человек.

Подходить вплотную я не рискнул, остановился метрах в десяти. Незнакомец напоминал того, с крыши, но был в ботинках, а не в сапогах, да и куртка немного другая. Он сидел, привалившись спиной к дереву. Ствол над ним, плечи и голову незнакомца покрывала всё та же плесень, лежащая толстым влажным пластом, который изгибался, переходя с дерева на человеческое тело — из-за этого казалось, что они составляют одно целое, вот почему я не сразу его заметил.

Дальше на затянутой плесенью поляне лежал ещё один человек. Потом из зарослей появился третий — он прошёл между заплесневелыми деревьями, дёргаясь из стороны в сторону, то откидываясь назад, то накреняясь вперёд, едва не падая, но всё же каким-то образом сохраняя равновесие, размахивая скрюченными руками и качая головой.

Глаза его были тёмно-карими, почти чёрными. Даже отсюда я разглядел, что голова, лицо и шея сплошь затянуты плесенью.

Наверное, звери с разноцветными глазами прячутся где-то в глубине этой омертвелой области. Что, если изменение сыпи сопровождает обострение неведомой болезни и в конечном счёте усиление паралича? Может, люди для меня не опасны?

Проверять я, конечно, не стал и пошёл в другом направлении.

На то, чтобы миновать густые заросли вокруг здания, смахивающего на солдатскую столовую, и ещё два барака потребовалось много времени — двигаться пришлось по сложной траектории, обходя захваченные плесенью участки.

Что бы там ни было, я окончательно убедился: это именно военная база, и она много лет как брошена. Судя по растрескавшемуся бетону, проросшим сквозь трещины в асфальте кустам и другим приметам — очень много лет. Скорее уж десятилетий…

По краю базы протянулась ограда из покосившихся бетонных плит. Некоторые попадали, и сквозь широкую прореху я выглянул наружу.

База занимала вершину пологого холма, взгляду открылись поросший травой склон и земляная дорога внизу. За ней поле, бурьян с кривыми деревцами, роща, а ещё дальше — железнодорожный мост через сухое русло, заросшее кустарником.

Было жарко, по высокому синему небу ползло одинокое облако.

Я оглядел бетонные панели по сторонам от прорехи. Одну покрывали пятна плесени, другая вроде чистая. Я забрался на неё, сунув самострел в кобуру. Балансируя, кое-как выпрямился во весь рост.

Нигде снаружи плесени не было видно, она покрывала лишь вершину холма, во всяком случае, с этой стороны. Такое впечатление, что и другие склоны чистые, то есть заражённая область вполне чётко очерчена.

В мире, раскинувшемся вокруг, было нечто одновременно и знакомое, и чуждое мне. Казалось, я попал куда-то в российскую глубинку, но всё же присутствовало в окружающем что-то непривычное. А ещё от этого с виду безмятежного пейзажа веяло опасностью.

Может, эксперимент и правда не закончился? Может, вилка, которой я откинул защёлку, радужный купол, накрывший площадку, и расколовшая мир трещина привиделись мне? То есть это были галлюцинации, вызванные переходом в… конечную среду?

Или вокруг — виртуальная реальность, а я лежу на пластиковой плите, подключенный к компьютеру, который засылает прямо в мозг картины того, что кажется мне реальностью?

В училище мы много тренировались на боевых симуляторах, надев шлемы и сенсорные костюмы. Может эксперимент доктора Губерта быть связанным с виртуальной реальностью? Или всё же вокруг нечто другое?

И как, чёрт побери, определить, что вокруг? Если имитация идеальная — как найти в ней червоточину? Дверцу, ход наружу?

Что там Губерт говорил про кодовое слово, пароль?… Я ущипнул себя за щёку, подёргал за нос, поморгал и произнёс:

— Вечность. Вечность!

Хотя это было глупо, но я почти ожидал, что окружающее растает, сменившись словами, сложенными из огромных букв:

Жалким зрелищем был этот мост — рельсы проржавели, шпалы сгнили, между ними нанесло земли, откуда проросли трава с кустами.

Перед тем как ступить на него, мы не сговариваясь оглянулись. К перевёрнутому фургону подъехал другой, чёрный, рядом стояли две приземистые машины, похожие на багги, только гораздо больше.

— Сейчас они разберутся, что к чему, и поедут сюда. — Юна шагнула на мост и остановилась.

— В чём дело? — спросил я.

— Будь осторожен. Достань оружие, охраняй меня! Для чего я тебя наняла?

Я окинул взглядом пустой мост.

— Там никого нет, идём.

— Мне говорили, такие мосты часто выбирают… то есть под ними живут… — Она замолчала.

— Тролли, что ли?

— Что такое «тролли»?

Юна всё ещё стояла на месте, и я зашагал вперёд, потянув её за рукав:

— Идём, говорю.

— Не трогай меня, наёмник! — отчеканила девчонка, отдёрнув руку. — Не прикасайся ко мне, если я не прикажу! Ты понял?!

Я пошёл дальше, не оборачиваясь. Юна Гало догнала меня и вдруг ударила кулаком между лопаток. Схватила за воротник, рванув, выкрикнула:

— Ты слышал, что я сказала?! Смотри на меня! Я плачу тебе, и чтобы ты не смел прикасаться…

Я развернулся, оттолкнув её, она споткнулась о шпалу и едва не уселась между рельсами.

— Слушай, подруга! — Я достал две монеты и швырнул ей под ноги. — Мне плевать, кто у тебя стоит за спиной и чья ты там дочь. Одну монету оставляю себе, за то что спас тебя на дороге. Теперь катись куда хочешь. — И зашагал дальше.

За спиной было тихо. Заметив тело, лежащее в зарослях на краю моста, я вытащил револьвер.

Я был уверен, что там лежит мёртвый человек, и не ошибся. То есть наполовину не ошибся — он таки был мёртвый. Но только это оказался не человек.

Я раздвинул кусты и стволом револьвера осторожно повернул бугристую, поросшую короткой тёмной шерстью башку. Существо, одетое лишь в подпоясанные верёвкой короткие штаны из мешковины, напоминало обезьяну. В розовом морщинистом лице уродливо соединялись человеческие и звериные черты, отчего выглядело оно жутковато. Из левой половины груди торчала загнутая крюком арматура — должно быть, конец её, глубоко ушедший в тело, хорошо заточен. Другой конец был обмотан верёвкой, поверх шли аккуратные витки проволоки.

В правой руке существо сжимало конец длинной берцовой кости. Человеческой.

Скрипнул гравий, над ухом раздалось дыхание. Помедлив, я протянул в сторону руку. Спустя несколько секунд ощутил на ладони холод металла и сжал пальцы. Сунув две монеты в карман, встал.

— Это мутант, не мутафаг, — тихо сказала Юна Гало. — Его убили кетчеры, такими штуками они любят пользоваться.

— Кто такие… — начал я и замолчал.

— Что? — спросила она после паузы. Я не отвечал, и девушка добавила: — Идём, монахи уже, наверное, сюда едут.

Мы сошли с моста. Вдоль этого берега тянулись холмы, от русла отходила тропа, едва заметная среди зарослей и густой травы.

— Ты бывал в этих местах? — спросила Юна Гало, и я покачал головой. — Откуда ты?

Помедлив, я сказал первое, что пришло в голову:

— С побережья.

— Откуда? — Она явно не поняла. — С какого ещё… А, с берега Донной пустыни? С горы Крым или с Моста? Вроде больше там нигде не живут.

Быстро шагая, я сделал неопределённый жест. Пусть думает что хочет. Хотя странно звучит — «гора Крым». Что это значит, как полуостров мог стать горой?

Наверно, это всё же виртуал. Какая-то большая локация, и программисты с дизайнерами, или кто там ещё создаёт такие вещи, использовали для неё привычные названия. Может, доктор Губерт исследует влияние полного погружения в искусственную реальность на человеческую психику. Здесь есть Москва, есть Крым… А ещё какие-то мутафаги и кетчеры. И мутанты. И странная плесень, которая заставляет мертвецов ходить. Кажется, именно её Юна Гало и назвала некрозом? Для чего её ввели в виртуальную локацию? И что означало всё то, что случилось, когда я встал с лежака? Может, программный сбой? Или это был способ сбить меня с толку, создать впечатление, будто что-то пошло не так, чтобы подопытный решил: он вырвался из-под контроля экспериментаторов и вокруг настоящая реальность?

Но если так, то что представляет собой некроз? Мутант — ладно, но некроз выглядел слишком уж фантастично, именно из-за него у меня впервые возникло впечатление нереальности происходящего. Для чего его ввели в локацию?

Мгновение казалось, что я понял, догадка будто скользнула по самому краю сознания… И пропала. Я даже плюнул в досаде.

Солнце клонилось к горизонту, стало прохладнее. Снова захотелось есть. Не останавливаясь, я достал кусок мяса с хлебом и посмотрел на шагающую рядом Юну.

— Будешь?

Не глядя на меня, она покачала головой. Я стал жевать, запивая водой из фляги. Шум моторов пока не доносился — монахи ещё не подъехали к мосту.

Холмы скрыли русло пересохшей реки, мы шли дальше. Дорога впереди раздваивалась: один рукав, более широкий и хорошо утоптанный, вёл влево, к большому полю, другой — едва заметная извилистая тропа — вправо, туда, где виднелась роща.

— За полем слева Кевок. — Юна остановилась. — Он далеко. А справа Серая Гарь, она ближе. Кевок просто городок посреди Пустоши, а Гарь находится на старой свалке. Надо решить, куда дальше.

— Зачем идти в одно из этих мест, если монахи и там, и там могут найти нас? И потом, они ведь могут разделиться… Значит, опасно и в Кевоке, и в этой Гари. Надо заночевать где-то ещё.

Она посмотрела на меня как на идиота:

— Что ты говоришь? Мы же на северо-востоке Пустоши! Это днём здесь только панцирники ходят да мутанты вроде того, который на мосту. А ночью и ползуны из холмовейников вылезают, и гиены горбатые появляются, и ежи… Да тут в каждой норе мутафаг сидит! Ночью, без сендера, только вдвоем… Нет, надо туда, где люди.

Я чуть было не спросил, что такое «сендер», но вовремя прикусил язык.

— Ну хорошо, так куда нам лучше повернуть?

Юна задумалась.

— Ну, Кевок больше, более обжитой, там даже радиостанция есть… — Она вскинула голову. — Точно! У них же передатчик, причём мощный. Монахи смогут связаться со своими. Поговорят с каким-нибудь форпостом, и им пришлют подмогу. А в Серой Гари передатчика нет.

— Значит, от Кевока надо держаться подальше, — решил я, но затем покачал головой. — Хотя нет, если он больше, то нам в нём будет легче спрятаться.

Она возразила:

— С чего ты взял? Что там, что там… Нас увидят при въезде в город, и если монахи следом войдут, то быстро узнают, где мы. В таких местах незнакомцы всегда на виду.

— Значит, идём в Серую Гарь. — Я зашагал по узкой тропке, ведущей вправо. — Расскажешь о ней по дороге.

Холмы остались позади, мы приближались к роще, на краю которой дорога обрывалась. Возле тропки высился холм, покрытый кривыми наростами, словно большими бородавками. Он состоял из глины и камней, а ещё из кусков шифера, железного лома, досок и колотых кирпичей. Проходя мимо, я искоса, чтобы не показывать любопытства, разглядывал его. Девчонка произнесла одно слово: «холмовейник»… Это он и есть, что ли? Если так, то внутри живут те самые ползуны, которые, по её словам, выбираются только по ночам.

Роща с виду казалась неопасной, но что, если в ней прячется стая гибридов вроде тех, с холма? Решив, что туда лучше не соваться, я зашагал в обход, и Юна Гало поспешила следом.

— Ты была в этих местах раньше? — спросил я.

Она покачала головой:

— Никогда. Просто, когда мы уже собрались ехать в Москву, я заставила Михая всё рассказать о посёлках, мимо которых будем проезжать. Он был следопытом, здесь много сезонов бродил. Он мне про Гарь и про Кевок рассказал.

— А кто там управляет?

— В Гари? Да никто. Просто люди живут…

— Но почему они именно там поселились?

— Как это почему? Иногда ты задаёшь такие странные вопросы, наёмник… Потому что в том месте водяная скважина. Воду нашли несколько сезонов назад, и вокруг сразу возник посёлок. В Гари живут всякие бродяги, разорившиеся фермеры, старатели. Там у них огороды вокруг, а воду они продают проезжим.

Я остановился, завидев пересекающую наш путь цепочку следов. Непонятно, что за зверь их оставил, но он явно большой и тяжёлый. Может, это тварь той же породы, что и та, погнавшаяся за стаей гибридов прошлой ночью, когда я сидел на крыше казармы?

— Странно, — сказала Юна. — Следы вроде как у маниса. Откуда здесь манис, они же на юге только живут? Если он в той роще прячется, может напасть на нас. Идём быстрее.

Я молча зашагал дальше. Манис… Наверное, мне ещё долго предстоит слышать незнакомые слова, которыми местные называют всяких необычных тварей.

Солнце успело сползти к горизонту, когда мы обошли рощу. За ней открылась низина, полная всякого хлама. В небо торчал подъёмный кран со сломанной стрелой, вокруг лежали цистерны, контейнеры, горы металлолома, битых кирпичей и треснувших строительных плит. В окошке кабины крановщика мелькнул силуэт, и я спросил:

— А они не начнут по нам с ходу палить?

— Нет. Вдруг мы хотим купить у них воду.

— Тогда могут попробовать ограбить, как только войдем.

— Ты что, боишься? — Юна покосилась на меня. — Ты же наёмник.

— Дело не в том, боюсь или нет. Надо знать, чего ждать от них.

— Да того же, чего ждать от неудачников из любого другого посёлка на Пустоши! Ты бывал в них тыщу раз! Это всё трусливые хорьки, они укусят тебя, если ты слабый, и разбегутся с визгом, если показать им силу… У тебя вид что надо, наёмник. Оружием обвешан, нож на ремне, морда зверская, комбинезон какой-то непонятный. Вот и шагай смело — никто тебя не тронет.

Слова её не очень-то убедили меня, но я решил пока что не доставать оружия, чтобы не пугать лишний раз «хорьков». Они могут и разбежаться с визгом, как утверждала Юна Гало, а могут наброситься из-за угла… то есть выстрелить по нам откуда-нибудь с вершины мусорного холма.

Мы вошли на свалку. Подъёмный кран высился над всей округой, теперь я хорошо видел человека, высунувшегося из окна кабинки с ружьём в руках. Он следил за нами, но оружие не поднимал. Одет во что-то бледно-рыжее, на голове жёлтая косынка, стянутая узлом сзади. Когда мы почти миновали кран, дозорный громко свистнул. Спустя несколько секунд донёсся ответный свист.

Жара спала, но за день солнце успело разогреть свалку, и над холмами курились испарения. Пахло горелой резиной, гнилью и мазутом.

Впереди показались стоящие вплотную большие картонные коробки с криво прорезанными окошками. Сверху лежала чёрная от дёгтя и машинного масла ветошь — что-то вроде соломы на крыше сельского дома. У последней коробки боковины не было, рядом на листе жести сидел, сложив ноги по-турецки, полуголый оборванец. Над всклокоченными волосами его вилась жужжащая стайка мух.

— Просто идём дальше, — сказала Юна Гало. — Не обращай внимания на эти отбросы.

— Вижу, сердце твоё полно жалости и сострадания к ближним, — заметил я.

Оборванец смотрел на нас мутными глазами. Когда мы поравнялись с ним, он привстал, простёр в нашу сторону руку, будто хотел предупредить о чём-то, но так ничего и не сказал — плюхнулся обратно на жесть. Я приостановился, но Юна решительно шла дальше. Человек, встав на четвереньки, полез в свой картонный дом.

За штабелем растрескавшихся бетонных плит горел костёр, по сторонам его стояли рогатины, на них висела толстая ржавая пружина, прогнувшаяся под весом котла. В нём что-то булькало — съедобное, судя по запаху, хотя я бы не рискнул снять пробу. Рядом на перевёрнутых вёдрах, на камнях или просто на корточках сидели люди, мало отличавшиеся от первого обитателя Гари, который попался нам на глаза. Женщина с чёрным от копоти лицом, забравшись на горку битых кирпичей, огромным половником зачерпнула из котла варево и стала нюхать, шумно втягивая ноздрями воздух.

При нашем появлении все повернули головы, а женщина едва не свалилась с кирпичей и выпустила половник, который с хлюпаньем упал в котёл. Выругавшись, она спрыгнула на землю и уставилась на нас, уперев руки в бока. На ней был короткий халат и ватные штаны, из-за пояса торчала обмотанная тряпьём рукоять.

— Эй, вы! — хрипло крикнула женщина, вытащила мясницкий тесак и потрясла им.

— Идём, идём, — поторопила меня Юна. — Не останавливайся и не обращай на них внимания.

— Стойте! — прозвучало сзади, но девушка не обернулась.

Люди пялились нам вслед, пока мы не миновали остов экскаватора, в ковше которого спал человек, и машина не скрыла нас от компании вокруг костра. Дальше был ряд автомобилей без колёс, стоящих на столбиках из кирпичей. Между холмами за ними раскинулись огороды. На кривых грядках зеленели кустики и хилые, нездорового вида побеги, подвязанные тряпками и проволокой к торчащим из земли палкам.

За следующим холмом открылась обширная земляная площадка, на краю которой стояла единственная в этом месте постройка, отдалённо напоминающая нормальный дом. Первый этаж — каркас из сваренных труб и решёток вместо стен, а второй дощатый, с квадратами неровно выпиленных окон и балконом. Там на высоком табурете сидел человек в широкополой шляпе, с винтовкой в руках.

Наверное, это место служило в Серой Гари центральной площадью. У дома между машинами с открытыми кузовами прохаживались люди, все в рыжей коже и с банданами на головах. Ближе к нам стояла водяная колонка, окружённая чугунной оградой с калиткой, висящей на одной петле.

Оглядевшись, Юна решительно пошла через площадь, и я сказал:

— Стой.

— Может, договоримся, чтоб нас подвезли…

— Подожди!

Она быстро шла вперёд, не оглядываясь.

Сделав несколько шагов, я остановился. Повторил:

— Юна, стой.

Она упорно шагала к гостинице. Человек на балконе выпрямился во весь рост — даже отсюда было видно, что он здоровый, как медведь, — и потряс винтовкой. Она тоже была здоровенной да к тому же с оптическим прицелом, непривычно длинным и широким.

Люди у машин пошли навстречу Юне, ещё несколько показались по сторонам площади.

Я достал револьвер, и здоровяк на балконе, вскинув винтовку, выстрелил. Пуля ударила в землю у моих ног.

— Медленно-медленно положи его! — крикнул он.

— Я из Меха-Корпа! — звонко прокричала Юна, быстро шагая через площадь. — Хочу нанять вас!

Вот стерва! Пришлось мне положить револьвер. Когда выпрямился, откуда-то сбоку выпрыгнул босой парень в закатанных до колен штанах из мягкой кожи и расстёгнутой рубахе. Волосы на его голове были собраны панковским гребнем, да ещё и выкрашены в тёмно-красный, почти чёрный цвет. Из гребня, будто иглы, торчали заточенные куски арматуры и обломки лезвий. На поясе висели цепи с грузилами на концах, в руке была загнутая крюком арматура с заточенным концом. Я сорвал ремень ружья с плеча, а он ударил меня своей железякой, целя в голову — хорошо, что не острым концом. Палец сам собой вдавил спусковой крючок, и пуля улетела куда-то в сторону. Панк замахнулся вновь, и тогда я врезал ему прикладом по впалому животу.

Сипло выдохнув, он согнулся пополам. Сзади раздался топот. Юна Гало прокричала:

— Я — дочь Тимерлана Гало! Кетчеры, я хочу нанять вас! Эй, ты! Ты — главарь? Я из Корпорации, слышишь?!

Здоровяк с балкона зычно выкрикнул:

— Не трогать её! Этого — не убивать, обоих в дом!

Бросив ружьё, я выхватил из кобуры самострел. Сразу трое в рыжей коже подскочили ко мне, одного я встретил ударом кулака в лицо, на второго наставил оружие, но третий вмазал арматурным крюком по стволу, и дробь ушла в землю. На меня навалились со всех сторон, я отшвырнул одного противника, коленом наподдал под дых другому, а после меня перетянули железякой по плечам и сделали подсечку.

Топот и крики раздавались со всех сторон. Сбросив с себя кетчера, я вскочил, и рядом вновь появился панк с цепями на поясе. Гребень на голове содрогается, глаза выпучены, лицо совсем безумное. Он рванул цепи, закреплённые на короткой рукояти, но я двумя ударами сбил его с ног.

А потом, получив прикладом по затылку, сам упал сверху.

Меня разоружили, втащили в дом, который Юна назвала гостиницей, и бросили на земляной пол первого этажа.

Когда перед глазами перестали кружиться красные точки и звон в ушах стих, я сел. Вытер рукавом кровь под носом, потрогал рёбра, подбородок. Огляделся.

Вечерний свет лился сквозь решётчатые стены, снаружи на мусорном холме маячила фигура часового. Всей мебели на первом этаже — приземистый стол, то есть лист ребристого железа, положенный на столбы из камней, несколько колченогих табуретов да лавка. На столе стояли бутылки, миски и стаканы.

Двое кетчеров, втащившие меня сюда, отошли к лестнице на второй этаж. На поясах висели самострелы, у одного в руках была дубинка, у другого тесак. Раздались шаги, и в комнату ввалился панк. Он гримасничал и часто облизывал губы. Глаза блестели, будто парень ширнулся какой-то наркотой. При виде меня панк ощерился, снял с ремня свои цепи и стал медленно приближаться, покачивая ими. Оружие напоминало плётку-многохвостку: короткая рукоять, с неё свисают четыре цепочки, на конце каждой грузило — шипастый шарик, ребристый брусок металла, клубок из спаянных крючков, кубик с острыми гранями.

Панк шёл, безумно улыбаясь, качая своей цеповой плетью, а я сидел и глядел на него.

В дверной проём за спиной панка втолкнули Юну Гало, следом вошли двое кетчеров. Один после знакомства со мной хромал. На плече другого, нёсшего керосиновую лампу, висело ружьё, которое раньше было у девчонки.

— Эй ты, не трогай его! — крикнула она.

Панк, не обращая на неё внимания, шёл ко мне.

— Ты слышал? Не трогай наёмника!

— Пасть заткни! — прошипел он, не оборачиваясь.

Я прикинул, что надо будет откатиться вбок, когда панк ударит, схватить его за запястье и рвануть на себя, прикрываясь его телом от выстрелов тех двоих, что стоят у лестницы… Хотя ведь теперь в помещении появились ещё двое, они с другой стороны, и шансов у меня нет…

Раздались тяжёлые шаги, лестница скрипнула, и по ней спустился здоровяк с балкона.

— Ну, что тут у нас?

Этот парень напоминал атлета из цирка. На две головы выше меня и гораздо шире в плечах, ноги в огромных сапогах с отворотами как колонны. Небритый подбородок выпирает вперёд, нос большой и горбатый, а лоб совсем низкий. Сдвинув на затылок широкополую шляпу, он спросил:

— Ты вправду дочь Тимерлана?

Здоровяк держал винтовку с оптическим прицелом, то есть закреплённой на стволе алюминиевой трубкой. Внутри, наверно, пара линз… Неужто такая штука действительно может помочь при стрельбе на дальние расстояния? Хотя ведь положил он пулю аккуратно мне между ступней.

— Он мой отец, — подтвердила Юна. — Знаешь, что будет, если со мной что-то случится?

— Ну, думаю, из Арзамаса пришлют три сотни сабель и они перебьют здесь всех.

— Правильно!

— Только откуда в Арзамасе узнают про меня и моих парней, если я прямо сейчас пристрелю тебя и скажу закопать в мусоре?

— Местные видели нас. Когда отец пришлёт людей, кто-нибудь расскажет…

Здоровяк сплюнул.

— Да мы перебьём их всех — вот будет потеха охотиться за вонючками по свалке, а?

Кетчеры согласно загомонили в ответ. Главарь поглядел на меня и ухмыльнулся:

— А это, стало быть, сын Тимерлана Гало? Где ему папаша такой комбез раздобыл? Из пластмассы!

— Нет, он просто наёмник, — сказала Юна. — Я знакома с ним всего полдня.

— То есть он не нужен тебе?

Она молчала.

— Он не нужен тебе, он не нужен нам… — пророкотал главарь кетчеров. — Он никому не нужен. И он побил Сипа. Скажи, Сип, больно было? Я видел с балкона, как он тебе вмазал…

Панк в ответ что-то прошептал, злобно пялясь на меня.

— Стало быть, — продолжал здоровяк, — можно пустить этого парнягу в расход без лишних слов.

Он пошёл ко мне, на огромных сапогах его тихо забряцали шпоры. Здоровяк пнул меня подошвой в грудь, и я повалился бы на спину, но успел вцепиться в его ногу, вывернул стопу и дёрнул.

Чтоб не упасть, он ухватился за плечо стоящего рядом Сипа.

— Как ты посмел к Бурносу прикоснуться?! — заорал тот и, подскочив ближе, замахнулся своей цеповой плетью.

Я отклонился, и удар вышел скользящий, хотя шипастый шарик распорол пластик комбеза на плече и глубоко порезал кожу. Сип нырнул вперёд, и торчащие из гребня на его голове лезвия оцарапали мне щеку — ещё немного, и я остался бы без глаза.

Отпрянув, панк замахнулся опять, но главарь оттолкнул его. Бурнос вроде едва коснулся Сипа, однако тот врезался плечом в решётку так, что с потолка посыпалась труха.

— Бурнос! — прошипел он. — Дай мне…

— Стой на месте, — велел главарь и направил ствол снайперской винтовки мне в грудь.

— Убьёшь его — тебе же хуже будет, — сказала Юна Гало.

Бурнос замер, помедлил и вдруг широко улыбнулся:

— Ну, красава, ты знаешь, что сказать в нужный момент! — Не опуская винтовку, он кинул взгляд через плечо. — И чё это значит? С чего мне хуже будет?

— Я встретила его, когда он вышел из пятна, — сказала Юна. — Это было ещё в полдень. И он до сих пор не болен, видишь? Он выжил в некрозе. Не заразился. А теперь подумай, как ты сможешь использовать его.

* * *

— Тут за пустырём пятно некрозное есть. — Присев на краю ямы, Бурнос смотрел на меня сквозь решётку. — Там когда-то Надим Тесак жил. У него в хибаре стволов немерено. Но накрыло хибару его — и всё, и нема Надима! Пару раз видали, как он там ходил, дёргался, весь в коросте. Потом пропал… может, в доме у себя лежит, сгнил уже. А стволы до сих пор внутри. Вот ты нам их и принесёшь, парняга. — Настроение у главаря кетчеров было, судя по всему, отменное, отчего он стал разговорчивым. — Думаешь, не знаю, о чём щас думаешь? Знаю! Но пятно там небольшое, ты из него никуда не денешься, мы вокруг будем. Заляжем и целиться в тебя станем, ничего не сделаешь. И ещё на цепь тебя посадим, на длинную, с ошейником, чтоб чуть что — назад выволочь. Да и монеты у Надима в подполе наверняка заныканы. Некроз к железу не липнет, так что они до сих пор целёхоньки, и ты мне их, значит, доставишь. А потом мы тебя ещё…

— Оружие у Надима, выходит, целиком железное было? — перебил я. — Интересно, хочу посмотреть.

Он озадаченно спросил:

— Чё?

— Ты говоришь — некроз только железо не трогает. Но хочешь, чтоб я оружие Надима принёс. А оружие из чего? Ствол там, затвор… А приклад? А ложе? Они ж деревянные, Бурнос.

Он покрутил головой, почесал выступающий вперёд подбородок и заключил:

— Соображаешь, наёмник. Ну, вообще, некроз не только железо, он и ещё кое-что, говорят… Стекло там… Не, точно, пропало Надимово оружие! Ладно, не важно, монеты всё одно нам доставишь. А потом мы тебя в другие места свезём. Говорят, некроз на Пустошь наступает, пятен всё больше. Будешь хорошо работать — буду тебя кормить и почти не бить, сечёшь?

Я покачал головой:

— Ты меня не заставишь на себя пахать, Бурнос.

Он засмеялся:

— Заставлю. Ты не знаешь ещё, на чё Сип наш способен. Он, понимаешь… — главарь кетчеров доверительно склонился ниже, упёршись руками в прутья решётки, — людей мучить оченно любит. Такой от нрав у мальца. Как-то фермера одного покалечил, кожу с него… Мои уже говорят: «Сип, добей его, чё он орёт, спать же мешает», а этот садюга… Три дня фермер орал. И ты орать будешь, тем паче зол он на тебя. Слезами кровавыми умоешься, шкуру он с тебя живьём снимать станет, суставы дробить… Сам умолять меня начнёшь, чтоб пустил в пятно, работать позволил и от Сипа защитил. Ну ладно, парняга, до утра тут сиди, а потом решим, чё да как.

Он встал, шагнул прочь, и тогда я сказал:

— А ты ей поверил, да, Бурнос?

Главарь вновь показался над краем ямы.

— Чё? — подозрительно спросил он.

— Девке поверил, что она дочка Тимерлана?

— А почему бы мне ей не поверить?

— Ну ты наивняк, кетчер! — Я насмешливо смотрел на него. — Да ты на неё глянь: шлюха обычная. И вот такая вот — дочь самого Тимерлана?

Я понятия не имел, кто такой этот Тимерлан, то есть ясно было, что он главарь Меха-Корпа, но что это за Меха-Корп, я не ведал, а раз так, то не знал ничего и про Тимерлана. Но надо было что-то делать, а других путей, кроме как сбить кетчера с толку, пока что не наблюдалось.

— Одета нормально, — возразил он, — говорит умно, шлюхи дорожные так не болтают складно. Главное, деньги у неё есть. Откуда у шлюхи деньги? Врешь, наёмник.

Я поднял руку, собираясь покрутить пальцем у виска, но сообразил, что для Бурноса этот жест может оказаться бессмысленным — вдруг здесь так никто не делает? — и сплюнул на дно ямы.

— Болтает складно, потому что любовник у неё из этих… Короче, лекарь он был, учёный сильно. Книжки всякие читал, в науках соображал, а она с ним жила. Ты знаешь, что такое «науки», Бурнос? Сам подумай: ну откуда дочка самого Тимерлана здесь возьмётся? Как она попала на эту свалку вашу? С каким-то наёмником, без охраны, без ничего…

— А ты мне, значит, объяснишь щас? — прищурился он.

— Объясню, — уверенно сказал я. — Уже объяснил: она шлюха обычная. Последний год с одним лекарем богатым жила…

— Чё? — перебил кетчер.

Я быстро повторил про себя только что произнесённые слова. Что не так? Слово «лекарь» ему знакомо, а больше вроде ничего такого…

— Чего это ты щас сказал, наёмник? Что это за… этот… гог?

— Год… — Тут я слегка растерялся. У них что, вообще другое исчисление времени?

— Да, вот оно. Чё оно такое?

— Ну… Так в местах, откуда я, время меряют.

— А откуда ты?

— С побережья.

— Откуда? С какого ещё по-бе-режья? Ты дурман-травы, часом, не курил сёдня с утра, парняга? Такое несёшь… И хочешь, чтоб я тебе верил?

Решив, что единственное спасение для меня сейчас — решительность, я заявил:

— Хочу — не хочу, а главное, что правду говорю. Юна последний… последнее время с богатым лекарем жила. Потом мы с ней сошлись. Я всякими разными делами промышлял… На мутафагов охотился, ну и другими. И мы её любовника грабанули. Хотели только денежки унести ночью, но так вышло, что убили его. Проснулся старик не вовремя, пришлось мне его пристукнуть. В ту же ночь ушли, сам понимаешь: оставаться после такого нельзя было. В Москву пошли. То есть сначала ехали, потом шли… А когда она вас увидала — решила предать меня. И тебя потом так же предаст. Она та ещё стерва, Юна моя. Понял, кетчер?

Несколько мгновений он смотрел на меня, потом развернулся и ушёл.

Солнце село, в яме стало темно, но вскоре наверху зажгли факелы, и отблески огня упали на отвесные земляные стены. Яма эта находилась сразу за большим мусорным холмом позади двухэтажного дома. Я слышал приглушённые голоса кетчеров и обитателей Серой Гари, треск факелов, даже тихий скрип лавок и звон посуды, доносящиеся из дома.

Приподнявшись на цыпочках, я вытянул руки — до накрывающей яму решётки всего ничего, если подпрыгну, ухвачусь за прутья… Но что дальше? Углы решётки приварены к железным столбам, врытым в землю, её не поднять. Ближе к краю — люк, закрытый на засов с большим висячим замком. Отсюда я смогу дотянуться до него, если повисну на одной руке, а вторую просуну между толстыми квадратными прутьями, только толку от этого никакого…

Факел загудел на ветру, в яме стало светлее, и на фоне неба возникла голова с гребнем волос, украшенным лезвиями и заточенными кусками арматуры.

Сип присел на краю ямы с факелом в одной руке и цеповой плетью в другой и стал покачивать ею. Грузила на концах зазвенели, залязгали, ударяя по прутьям.

Я уселся на дне, поджав ноги, привалился спиной к стенке. Сип наблюдал за мной. Глаза, поблескивающие в свете факела красным, напоминали звериные.

Раздались шаги, и на краю ямы появился Бурнос.

— Паскуда! — выдохнул он. — Мутафага тебе в задницу, наёмник… Сбрехал мне! Девчонка печать Корпорации показала! И свиток… Я-то читать не умею, но Манок наш в грамоте соображает! Она из Меха-Корпа, точно это! И она нам всё объяснила… Ты на самоход её напал, убил охранников, её саму хотел продать в бордель в Кевоке, да с пути сбился! Ну, паскуда, радуйся, что неохота мне щас в яму лезть… Утром тебя отделаю — в пятно на карачках поползёшь, понял?!

Он отскочил и снова появился на краю ямы с большим камнем в руке. Замахнулся. Я нырнул вперёд, и камень врезался в землю, едва не задев мою спину.

— Сип, сторожи! — приказал Бурнос. — Вниз не вздумай лезть! Сам видел: наёмник махаться горазд. И девка говорит, он двоих её людей голыми руками положил, третьему башку с самострела разнёс. Я знаю, тебе его цепями погладить своими хочется, но чтоб здесь сидел! Ты понял? — Он схватил Сипа за шиворот, притянул к себе и выдохнул в лицо: — Понял, спрашиваю?!

Панк что-то прошипел в ответ.

— Вот так! — сказал Бурнос, оттолкнул его от себя и ушёл.

Стало тихо, только факел гудел на ветру. За день яма успела нагреться на солнце, но теперь земля быстро отдавала тепло — становилось прохладно.

Сип принялся расхаживать вокруг, потом исчез из поля зрения. Я опять сел, размышляя, что делать дальше. Закрыл глаза, но тут словно что-то подтолкнуло изнутри. Поднял голову — и вскочил, уставившись вверх.

В тёмном небе одна за другой гасли звёзды. Что-то огромное летело над редкими облаками.

Я подпрыгнул, вцепившись в прутья, подтянулся и приник лицом к решётке, пожирая глазами… что? Ничего подобного я не видел никогда.

Одно ясно: эта штука округлой формы и очень-очень большая. Но из чего она сделана? На железо вроде не похоже. Слишком высоко и слишком темно, невозможно определить. Всё же, наверное, какой-то металл…

Я не мог понять, есть ли на дне объекта выступы и впадины или поверхность гладкая. Не мог разобрать, какого он размера и на какой высоте движется. Я вообще ничего не мог понять! Этот летающий остров полностью выпадал из всей картины окружающего, которая очень медленно, нехотя начала складываться в моей голове. Он будто прилетел сюда откуда-то совсем из другого места…

И вдруг я понял, что уже видел нечто подобное.

Точно! Когда после начала эксперимента попытался сойти с площадки, пространство расколола трещина, и в трещине этой показался остров наподобие того, что парил сейчас над редкими облаками в тишине ночного неба.

Раздалось едва слышное звяканье, и я скосил глаза вправо. Сип крался к яме, занеся руку с плетью, цепи покачивались, грузила слабо постукивали одно о другое.

Я висел в том же положении, не поворачивая головы. Ступая медленно и осторожно, он подошёл ещё ближе и с размаху ударил.

В последний миг я сунул правую руку между прутьями, удерживая вес тела левой. Грузила лязгнули по железу в том месте, где только что были мои пальцы, а я вцепился в одну цепь и что было сил дёрнул.

Висел я почти на середине решётки — чтобы ударить, Сипу пришлось встать на самом краю и наклониться вперёд. Запястье его было продето в темляк на рукоятке плети, и после моего рывка кетчер, потеряв равновесие, плашмя упал на прутья. Он зашипел и попытался встать, проваливаясь коленями и локтями между прутьями. Я перехлестнул цепь через его шею, сжимая её правой рукой, левой схватился за грузило и повис, вдавливая голову кетчера в решётку.

Он шипел и плевался мне в лицо. Я качался под ним, кровь из пробитой шипами ладони бежала по предплечью. Если бы Сип лежал на спине, цепь задушила бы его, а так она лишь стиснула шейные позвонки, не позволяя ему подняться.

Упёршись в прутья одной рукой, он потянулся к ремню, на котором висел нож. Я глубоко вдохнул и согнулся, рывком подняв ноги к прутьям.

Пластиковыми подошвами мокасин упёрся в лицо кетчера. Он дёрнулся и наконец сумел вытащить нож. Повиснув вниз головой, я давил, медленно распрямляя ноги. Сип хрипел, его шея выгибалась всё сильнее. Он попытался ударить, но из-за прутьев толком не смог этого сделать, клинок лишь надрезал пластик штанины.

Левая рука горела огнём, кровь стекала под рукав комбеза, к плечу. Зажмурившись, я с глухим рычанием распрямил ноги.

В шее Сипа хрустнуло, голова откинулась, едва не касаясь затылком спины между лопатками, и нож выскользнул из руки.

Опустив ноги, я свалился на дно ямы. Левая рука пульсировала болью, шипы оставили на ладони несколько рваных ран. Из таких кровь будет течь и течь, надо обязательно перетянуть запястье, но пластик для этого не годится, нужна какая-то ткань.

Перед глазами всё плыло. Сип лежал на решётке, голова и руки свесились между прутьями. Я подобрал нож, сунул его в зубы, подпрыгнул и повис на правой руке. Вцепившись в прут пальцами левой, но стараясь не налегать на него ладонью, подтянулся и стал шарить по одежде панка.

Ключ нашёлся в кармане штанов. Раскачивая ногами и перехватывая прутья, я добрался до люка, некоторое время тыкал ключом в железо, потом попал в скважину, отомкнул замок, откинул люк и вылез наружу.

А после этого потерял сознание — слишком много сил и крови ушло, слишком большое напряжение понадобилось.

* * *

Когда я очнулся на краю ямы, нож лежал рядом, а кровь из ладони всё ещё текла. Кажется, я вырубился ненадолго, прошло не больше пары минут. Я взял нож, преодолевая слабость, дополз по решётке до мёртвого панка и срезал рукав с его рубахи. Заметил пристёгнутую к поясу флягу, снял её, открыл, понюхал — и полил содержимым ладонь.

Запекло так, что я едва не взвыл. Когда розовая жижа на ладони перестала пузыриться, перетянул кисть рукавом и сделал несколько глотков из фляги.

Самогон более-менее привёл меня в чувство. Я обыскал труп, но ничего, кроме ножа, цеповой плети и фляжки Сип с собой не носил.

Тогда я сполз с решётки, встал на краю ямы и огляделся.

Неподалёку горел воткнутый в землю факел. Вокруг были мусорные холмы, над вершиной одного виднелась крыша двухэтажного дома, с той стороны доносились приглушённые голоса и лился тусклый свет. Я мог бы пойти туда, как-то пробраться внутрь, разделаться с часовыми и попытаться угнать одну из бандитских тачек. С виду они совсем простые, наверняка управление такое же: механическая коробка, три педали да рукоять передач. Но кетчеры услышат шум мотора, помчатся следом, а я не смогу долго петлять по ночному лабиринту — врежусь в склон холма или влечу в какую-нибудь яму, тем всё и закончится.

Нет, надо уходить пешком, тихо, и надеяться на то, что Бурносу не скоро придёт в голову отправить кого-то на смену Сипу или наведаться к яме с пленником самому.

А ещё на то, что меня не сожрут ночные мутафаги, ползуны или горбатые гиены, о которых говорила Юна Гало.

Вспомнив о ней, я сплюнул. Чёртова девчонка! Ведь всегда знал, что женщинам доверять нельзя, у них иначе устроены мозги, они могут выкинуть такой фокус, который нормальному мужику и в голову не придёт…

Хотя в этом предательстве не было ничего необычного. Девчонка просто использовала обстоятельства в своих интересах. Кетчеры сразу бы схватили нас обоих, а так Юна стала кричать, что она из Меха-Корпа, и бандиты взялись лишь за меня. Юне это даже на руку: несколько человек защитят её лучше, чем какой-то подозрительный наёмник. Хотя бандиты тоже не лучший выход — когда они вместе покинут свалку, Бурнос в любой момент может решить, что легче дать девчонке по голове, забрать все монеты, а её саму закопать и уехать подальше из этих мест. Но если она посулила главарю кетчеров больше монет, чем у неё есть при себе, то жадность может удержать его от этого шага…

С такими мыслями я вновь залез на решётку, подтянул Сипа к люку, стащил с него рубаху и сбросил тело вниз, а после, закрыв люк, запер замок. Если даже кто-то подойдёт к яме, он может решить, что человек внизу — спящий пленник, а Сип куда-то отошёл… Надолго это никого не обманет, но ещё немного времени я выиграю.

Рука ныла, пальцами я двигал с трудом. Хорошо хоть кровь уже не идёт. Обвязав рубаху вокруг поясницы, я сунул за неё плеть, хлебнул из фляги и быстро пошёл прочь от двухэтажного дома, банды кетчеров и Юны Гало.

Длинный извилистый холм отделял свалку от большого пустыря. Я притаился на вершине, разглядывая происходящее внизу. Там сновали светящиеся создания, похожие на толстых червей этак с метр длиной. Кажется, у них были ножки. Твари двигались вокруг большого чёрного пятна, некоторые исчезали в нём, другие выползали наружу, возникая на его неровных границах…

Наверное, это холмовейник. А светящиеся существа вокруг — ползуны. Сталкиваться с ними совсем не хотелось: даже на таком расстоянии, даже в темноте, лишь слабо разбавленной светом луны, они казались мерзкими и опасными.

Последнее вскоре подтвердилось: справа донеслись подвывание, хрип, я перевёл туда взгляд — большой отряд ползунов тащил к холмовейнику кого-то живого. С первого взгляда я принял его за человека, но потом стало ясно, что это мутант вроде того, который валялся на мосту. Ползуны волокли его, окружив плотным светящимся кольцом. Не знаю, чем они удерживали тварь — вроде у них не было рук или лап, но мутант дёргался и хрипел, а убежать не мог.

Он взвыл, когда ползуны подволокли его к холмовейнику. Твари исчезли, втянувшись внутрь через невидимую в темноте прореху. В последний раз донёсся придушенный стон их жертвы, и всё смолкло.

Я попятился, сползая со склона. Оставаться здесь было нельзя — кетчеры близко, — но идти мимо холмовейника слишком опасно, надо обогнуть его по широкой дуге. Что мне сейчас нужно? Оказаться как можно дальше от Серой Гари. Выжить в этом незнакомом и явно опасном мире. Попытаться понять, что здесь к чему — и найти выход отсюда.

Ощущение нереальности происходящего всё ещё не оставляло меня, иногда накатывало чувство, будто всё это лишь большая виртуальная локация. Хотя рука ныла очень натурально, меня даже подташнивало от боли. Потрогал лоб — горячий. Очень реалистично для виртуала. Сейчас бы перевязать ладонь чистым бинтом, залив предварительно перекисью, выпить двести граммов перцовки, лечь под тёплое одеяло и проспать до утра…

Над обиталищем ползунов мерцал блеклый свет. Решив, что они остались достаточно далеко в стороне, я перебрался через мусорный холм и побежал по пустырю, стараясь не наступать на битый кирпич, огибая торчащие из земли железяки. Иногда под ногами хлюпала грязь, потом стали попадаться автомобильные покрышки и остовы машин.

На краю пустыря я остановился, услышав шорох впереди.

Там росла небольшая роща, и между деревьями кто-то стоял. Я остановился, сжимая нож. Луна как раз вышла из-за облака, и свет её блеснул на чешуйчатой спине.

Это был ящер размером с новорожденного телёнка, с толстым хвостом и плоской башкой на длинной шее. Нагнувшись к земле, он громко чавкал, пожирая что-то, лежащее между деревьями.

Не подобная ли тварь бросилась за стаей гибридов у казармы? А следы, которые мы видели позже возле рощи?… Как же тогда сказала Юна Гало… Да — манис. Может, эти манисы предпочитают жить в местах, где растут деревья, в таких вот рощицах? Интересно, чем они питаются?

Пока что он не видел меня. Надо обогнуть рощу и идти дальше, чтобы к утру оставить как можно большее расстояние между собой и свалкой.

Шагнув в сторону, я наступил на сухую ветку. Она треснула, и манис поднял голову.

Инструктор в Казахстане рассказывал нам, что у ящеров и подобных им существ иначе устроены мышцы, поэтому они способны на мгновенный всплеск энергии, очень быстрый рывок — это и произошло сейчас. Он понёсся на меня, будто снаряд из пушки. Я вырвал плеть из-под завязанной на пояснице рубахи Сипа и ударил что было сил в тот миг, когда манис был уже прямо передо мной. В свете луны мелькнули раскрытая пасть с раздвоенным языком, кривые короткие ноги, бешено топчущие землю, — и все четыре грузила врезались ящеру в голову.

Пронзительно шипя, ослеплённый ударом манис сшиб меня с ног. Плеть вырвало из руки, нога твари гулко стукнула в землю возле моего уха, лицо засыпало землёй, и он умчался прочь. Отплевываясь, я перевернулся и встал на четвереньки. Ящер нёсся к свалке, извивался длинный хвост, лязгали цепи — грузила всё ещё сидели в его башке.

От боли в руке я едва понимал, что происходит. Встал и побрёл к роще, держась за грудь, в которую ящер врезался плоской башкой. Сердце бешено колотилось, ныли рёбра, ночной мир качался и плыл вокруг. Вспомнив, что оставил позади нож, я вернулся, подобрал его, едва не упав при этом, и опять побрёл к роще.

Когда сзади донёсся приглушённый гул, я оглянулся. Далеко-далеко над мусорными холмами свалки мерцал свет. Яркий луч взметнулся к небу, мигнул и погас. Донёсся приглушённый взрыв, потом выстрелы. Некоторое время я пытался понять — это одиночные звучат так часто или там стреляют из автомата?… Нет, слишком длинная очередь, получается, работает пулемёт… У кетчеров такого оружия вроде не было. Может, это монахи? Напали на Серую Гарь, а бандиты отбиваются?

Если так — хорошо. Теперь им будет не до меня, ни тем, ни другим, даже если монахи каким-то образом узнали про наёмника, который помог Юне Гало на дороге.

Вскоре я остановился под деревом с раздвоенным толстым стволом. Оно напоминало дуб, хотя ветви его были закручены спиралями. Тоже, наверное, мутант. Дерево-мутант. Всё в этом мире не такое, как надо. Куда я, в конце концов, попал, мутафага вам всем в задницу?!

Покряхтывая от боли в ладони, я полез на дерево. Первая развилка находилась слишком близко к земле, но выше один из стволов снова раздваивался. Грудь уже почти не болела, но дрожали руки, я плохо видел — глаза застилала пелена. Только бы долезть и успеть привязаться…

Я успел, но едва-едва. Усевшись в пологой развилке между стволами, вонзил в дерево нож, стащил с поясницы рубаху Сипа, обернул вокруг ствола и стянул узлом на своём боку. Завязал второй узел, третий. Хотел вытащить нож и воткнуть повыше, чтобы не порезаться, когда окончательно вырублюсь, но не смог. Откинулся назад, привалившись плечом к стволу, — и после этого потерял сознание.

Рокотал двигатель. Совсем рядом бахнул выстрел. За ним второй.

Я понял, что сижу, наклонившись вперёд и едва не выскальзывая из развилки, и от падения меня удерживает лишь натянувшаяся рубаха. Голова склонилась на грудь, руки свисали между колен. Левая по-прежнему болела. Было прохладно. Едва рассвело — серенький, какой-то жиденький свет проникал под веки.

Внизу гудел мотор, что-то часто стучало по основанию дуба. Я не шевелился, соображая: нож воткнут в ствол слева, значит, правой рукой я могу легко вырвать его и с ходу прыгнуть на того, кто стрелял… Нет, не могу, ведь я привязан. И привязан надёжно — сам же вчера постарался. И выскользнуть из-под рубахи тоже не выйдет… Тогда так: выдерну из ствола нож, полосну по узлам и потом уж прыгну…

Прозвучал голос Юны Гало:

— Я видела, ты моргал. Хватит притворяться, Разин. Да сдохнешь ты или нет?!

Я поднял голову. Под дубом на боку лежал манис, с морды его свешивался обрывок цепи — шипастое грузило всё ещё сидело в глазнице, брюхо было разворочено пулями. Он бил хвостом по дереву и дёргал кривыми ногами. Из разинутой пасти торчали кривые клыки очень внушительного размера.

Рядом стояла Юна Гало с хаудой в руках. Так называл короткие двуствольные обрезы англичанин-инструктор в нашем лагере на Тургайском плато. В стороне между деревьями виднелась приземистая машина с открытым кузовом и большими чёрными колёсами.

Девушка подняла ко мне осунувшееся лицо.

— Манис хотел тебя сожрать. Не понимаю, откуда он здесь взялся? Я живых манисов видела только в Арзамасе, в загоне у наших охотников. Они же далеко на юге живут, в Донной пустыне, сюда раньше не забредали. Опасные твари. Слышишь, Разин? Он встал передними лапами на дерево и тянул шею. Схватил бы тебя клыками за ступни… Видишь, какие у него клыки?

— Вижу, — сказал я и стал развязывать рубаху.

Юна выглядела плохо — волосы растрепались, под глазами круги. На щеке царапина, правый рукав рубахи наполовину оторван. Взявшись за нож, я перевёл взгляд на машину — на сиденье лежала брезентовая куртка, рядом винтовка с алюминиевой трубкой оптического прицела.

— Монахи? — спросил я, выдёргивая нож.

Юна кивнула. Манис ударил хвостом в последний раз и затих.

— Посреди ночи напали, — пояснила девушка. — Бурнос этот, идиот полный, когда увидел, что Сип мёртв, а ты пропал… Сип его брат вроде. Был. Бурнос решил тебя ночью искать. Я говорила: утра надо ждать, и вообще, зачем тебе этот наёмник, но он… Мы сели в машины, и только выехали, как напали монахи. Их немного было — наверное, разделились, половина в Кевок поехала, половина в Гарь. Поэтому они сначала выжидали в темноте — не знали, сколько людей у Бурноса. А как мы поехали, начали стрелять. Бурноса первого и пристрелили, потом других… Я едва ноги унесла. У Бурноса весь пояс гранатами был обвешан, я стала их кидать во все стороны, потом его наружу выпихнула, за руль перепрыгнула и рванула оттуда. Чудом вырвалась, только потому что темно было.

Я бросил нож на землю и сам полез вниз. Юна Гало, помолчав, заговорила опять:

— Разин, прости меня. Я не хотела тебя предавать. Просто моя миссия… дело моё, с которым я еду, очень важное. От этого много жизней зависит. Тысячи, понимаешь? Но всё равно я поступила неправильно. Это… это было недостойно дочери Тимерлана Гало. Я прошу твоего прощения и…

Спрыгнув, я шагнул к ней, схватил за шиворот, дёрнув так, что она привстала на цыпочки, и занёс кулак. Юна Гало закрыла глаза — не взвизгнула, не попыталась отстраниться или вцепиться в мою руку, просто зажмурилась, ожидая удара. Я впервые увидел её лицо вблизи, впервые по-настоящему рассмотрел его: узкий подбородок с родинкой, тонкие губы, едва заметный шрам у виска. Смуглая, чёрные брови… Отец её, Тимерлан этот, казах, что ли? Тут явно не обошлось без восточной крови.

Она стояла неподвижно. Я был всё ещё зол на неё, очень зол. Но рука опустилась сама. Забрав у девчонки хауду, я поднял нож с земли и пошёл к машине.

Тачка казалась совсем простым механизмом: сваренный из труб каркас, движок, колёса, бак под жестяным колпаком да примитивное управление. Вместо лобового стекла — наклонная рама, в ней натянута плёнка, покрытая чем-то блестящим вроде прозрачного лака. Два сиденья, сразу за ними багажник с железными скобами, к которым ремнями прикручена большая котомка. Над массивным бампером канистра в сваренной из арматурных прутьев корзине.

Я отстегнул ремни и открыл котомку. Внутри лежали всякие припасы — вяленое мясо, хлеб, завёрнутые в тряпицу яблоки, пара фляжек. В одной оказалась вода, и я напился.

Подошедшая Юна присела на капот.

— Далеко этот сендер не уедет, — сказала она устало. — Горючего — всего ничего, даже до люберецких кормильцев не дотянем. А канистра пустая.

— Не дотянем? — повторил я.

— Ты поедешь со мной?

Я покачал головой.

— Бурнос забрал у меня все деньги, — произнесла девушка, помолчав. — Сказал: за охрану. Но тебе заплатят всё, что я обещала. Я клянусь, Разин! Клянусь… жизнью моего отца.

— А почему не матери? — спросил я, вытаскивая из котомки мешочек с какими-то склянками.

— У меня нет матери. Вернее, я её никогда не знала. Послушай, Разин! — Она вскочила и порывисто шагнула ко мне. — Некроз наступает на Арзамас. Через дватри дня город погибнет. Я должна попасть в Москву как можно быстрее. В Балашихе меня ждут, помоги мне добраться хотя бы туда, я прошу тебя!

Подойдя ближе, она положила ладонь мне на плечо, снизу вверх заглядывая в глаза, но я отвернулся. Стал доставать склянки из мешочка, открывать, нюхать и ставить на багажник.

— Почему? — спросила Юна.

Я пожал плечами:

— Теперь я не могу тебе доверять. То есть я и раньше не доверял, но сейчас… получается, от тебя можно ожидать вообще всего что угодно. Любого поступка. Отвернусь, а тебе что-то стукнет в голову, и ты засадишь мне пулю в затылок. Короче, иди куда тебе надо. Вернее, езжай. Я возьму часть припасов, обрез и патроны к нему. Тебе оставлю винтовку и…

— Да что ты их нюхаешь? — перебила она и забрала у меня очередную склянку. — Ты что, не знаешь, что это такое? А ну развяжи руку… Так… Чем это ты проколол? Ладно, не важно.

Юна открыла пузатую баночку, намазала оставленные на моей ладони шипами раны густой пахучей мазью, потом обмотала мне кисть чистой тряпкой. Складывая склянки обратно в мешочек, сказала:

— Я не доеду без тебя. До кормильцев, может, доберусь, но там…

— Ты говорила, тебя ждут в Балашихе.

— Да, но мне ещё надо попасть туда! А теперь у меня даже нет денег, чтобы нанять кого-нибудь для охраны.

— Я не знаю этих мест. Никогда не бывал здесь. Поэтому ничем тебе не помогу.

— Это не важно! Ты умеешь драться. Драться и стрелять, мне это нужно.

Наверное, я и вправду был нужен ей. Но я совсем не был уверен в том, что раскаяние девчонки и те слова, которые она сказала перед тем, как я чуть было не ударил её, искренни. Юна могла опять всё рассчитать, как тогда, при виде кетчеров, и просто пыталась манипулировать мною.

Поэтому я покачал головой, забросил полупустую котомку на плечо и стал прилаживать ремень хауды так, чтобы она не болталась слишком низко на боку, но и не висела чересчур высоко под мышкой.

Юна Гало опустила голову, закусив губу. Кажется, в глазах её были слёзы, но я не приглядывался.

Я смотрел совсем на другое.

Она стояла боком ко мне. Правый рукав почти оторвался, воротник над плечом тоже, и в прорехе под шеей виднелась смуглая кожа.

А на коже татуировка.

Рисунок.

Человек внутри шестерни.

Точно такой же был на перстне доктора Губерта.

Тачка оказалась тяжела на разгон и плохо слушалась руля, двигатель тарахтел и часто кашлял, плюясь гарью из выхлопной трубы. Зато, хотя она выглядела приземистой, клиренс из-за больших колёс получался высоким, да и сами колёса — будь здоров, так что проходимость у неё была приличная.

Покинув рощу, мы проехали глубокую лужу и перевалили через холм, а дальше потянулся пустырь с силуэтами зданий на горизонте.

Сидя за рулём, я размышлял над происходящим. Старые подозрения проснулись во мне. Что, если это виртуал, а человек в шестерне — знак, который подаёт мне Губерт, что-то вроде внутреннего пароля, который он упоминал? Вдруг по какой-то причине они потеряли возможность управлять своим виртуальным детищем и отправили меня сюда… ну как агента, чтобы я разобрался с проблемой? После подключения я должен был пройти инструктаж, но из-за системного сбоя меня сразу выбросило в эту локацию, и девушка с татуировкой — вроде программы-проводника, которую Губерт быстро инсталлировал в помощь мне?

Юна спала на соседнем сиденье с винтовкой Бурноса на коленях. Объехав торчащий из земли огрызок бетонной плиты с клубком ржавой арматуры на торце, я поморщился. Бред! Драка с Сипом, рана, боль в руке, манис, врезавшийся башкой мне в грудь… всё слишком реально. Ни в какой виртуальной локации невозможно такое.

Хотя если поток сигналов идёт прямо в мозг через какие-то нейрошунты, то всё, включая и боль, должно быть для меня абсолютно реальным. В том-то и дело: если это прямое подключение к зрительному, слуховому, обонятельному и прочим центрам, у меня нет возможности отличить, реальность вокруг или нет. Потому что в мозг поступают такие же сигналы, как если бы я видел обычные вещи в физическом мире, ощущал их, слышал звуки и чувствовал запахи. Ведь всё это точно так же создаёт сигналы в мозгу. Я помню, как мы тренировались на лётных симуляторах — без всякого «прямого подключения» возникала очень плотная иллюзия, всё внутри ёкало и обрывалось, если машина падала, а от перегрузки сердце начинало громко стучать, разгоняя кровь… И этих эффектов в нашем лагере добивались лишь с помощью телешлема и сенсорного костюма не самой последней модели, что уж говорить о более сложных технологиях…

Я окинул взглядом пустырь. Какая-то Матрица, сто мутафагов вам в зад!

Одно я теперь понимал хорошо: мне ни за что нельзя упускать из вида Юну Гало. Что бы там ни было, она — мой ключ к дверце, за которой спрятана разгадка происходящего. У меня было чёткое, ясное ощущение: если мы почему-либо расстанемся, если я потеряю её, то никогда ни в чём не разберусь. Буду бродить между свалками и пустырями, населёнными кетчерами и бродягами, всяким зверьём, мутафагами, ящерами, пока в один прекрасный день кто-то не подстрелит меня или не отгрызет мне башку.

Не отводя взгляда от пустыря впереди, я нащупал фляжку между сиденьями, зубами сорвал колпачок, выплюнул его и сделал несколько глотков самогона.

— Рука ещё болит? — сонно спросила Юна. — Сильно?

Я снова отхлебнул. Самогон был крепкий — в голове зашумело. Наплевать, тут нет гаишников и камер слежения.

— Возьми, — сказал я, не поворачивая головы.

Юна взяла у меня фляжку, сделала маленький глоток, нашла колпачок под ногами, завинтила её и положила обратно. И снова откинулась на спинку сиденья, устало закрыв глаза.

Я с подозрением покосился на девушку. Что, если она всё знает? Знает тайну этой реальности, причину моего появления здесь, знает, кто я на самом деле такой…

Нет, это уже паранойя. Но откуда тогда у неё наколка с рисунком?

Утром, заметив его, я едва сдержался, чтобы не схватить Юну Гало за плечи и не вытрясти из неё правду. Удержала меня одна мысль: если это какой-то заговор, то она просто соврёт мне, а возможности проверить её слова у меня нет. Действовать следовало осторожно, и лишь позже, согласившись охранять её дальше и уже садясь в машину, я невзначай спросил про наколку. Девушка удивилась, потёрла кожу у основания шеи и сказала, что татуировка у неё с детства. А потом нахмурилась и добавила:

— Странно, теперь, когда ты спросил, я подумала… Ведь я несколько раз пыталась узнать у отца, откуда она взялась и что значит этот рисунок, но он всегда переводил разговор на другое.

Тимерлан. Тимерлан Гало, глава Меха-Корпа, то есть Механической Корпорации. Их база в Арзамасе, а мы сейчас между Арзамасом и Москвой. Мысленно представив себе географическую карту, я вспомнил, что где-то в этом районе находятся Владимир, Муром, Рязань… И Ока? Ведь к юго-востоку от Москвы протекает Ока. Или мы ближе к столице?

Или Ока пересохла?

Возможно, то русло с железнодорожным мостом — всё, что осталось от Оки?

Я вёл машину дальше через болотистые пустыри, объезжая рощи и остатки строений. Может, мне соврать Юне Гало, что после некроза я ничего не помню? Не помню даже, как забрёл на тот холм? Чтобы она рассказала мне всё про этот мир…

Нет, пока что я не настолько доверял ей. Мне казалось, что сегодня она не врала и была искренней, когда просила прощения, но если девчонка поймёт, как мало я понимаю в происходящем, то сможет крутить мною как захочет.

Иногда машина ехала по твёрдой земле, иногда под колёсами хлюпала грязь или булькала мутная вода в лужах. Я повернул, оставляя слева большой холмовейник, который высился на крыше здания, ушедшего в землю до самых окон, и тогда Юна сказала:

— Я расскажу тебе, что происходит.

— Давно пора, — проворчал я.

Не обращая внимания на мой тон, она продолжала:

— Чтобы доверять мне, ты должен понимать, во что ввязался. Я еду в Храм, чтобы…

— Храм? — перебил я. Как и огромное тело, летевшее в небе прошлой ночью, это слово — а вернее, то, что под ним обычно подразумевают, — выпадало из общей картины бесконечных пустырей, свалок, грязных оборванцев и бандитов на примитивных тачках. Хотя ведь преследовали фургон Юны Гало какие-то монахи…

— Ну да. — Она взглянула на меня. — Почему ты удивился? Храм Ордена Чистоты.

Чтобы как-то загладить оплошность, я спросил:

— Какие дела могут быть у Меха-Корпа с Орденом?

И, как выяснилось, угадал. Юна кивнула:

— Да, наверное, это непонятно. Орден не любит нас. Но мы обещали поддержать их в борьбе с мутантами, если они согласятся помочь. Некроз окружил Арзамас, в городе заперто множество людей. Мы связались с небоходами, но пока они пришлют свои дирижабли…

Небоходы, дирижабли? Интересно, а самолёты у них есть? Надо было как-то поддержать разговор, и я сказал:

— У дирижаблей небольшая скорость.

— К тому же их просто не хватит, чтобы вывезти всех! — подхватила она. — И потом, в Арзамасе все наши лаборатории, мастерские, если некроз накроет его, Меха-Корпу конец. А Владыка дал понять, что знает, как остановить некроз. Поэтому я и еду…

— Я не понимаю двух вещей, — опять перебил я.

— Ты можешь задавать любые вопросы, Разин. Я не буду ничего скрывать.

Впереди заблестели воды озерца, затянутые радужной плёнкой, через него вёл широкий мосток. Направив к нему машину, я спросил:

— Почему на переговоры послали тебя? Ты…

— Я — дочь Тимерлана Гало, главы Меха-Корпа!

— Но ты ещё совсем молодая.

Она снова удивлённо взглянула на меня. И заговорила сухо:

— Меня обучали этому с детства. Готовили к роли переговорщика. Четыре сезона назад я заключила свой первый договор с харьковскими Цехами на поставку нарезных карабинов. Теперь на всех переговорах Меха-Корп представляю я. Так кому ещё ехать в Москву?

— Твоему отцу. Ведь решается вопрос жизни и смерти всей Корпорации…

— Но мой отец — не переговорщик! Разин, у вас на юге как-то странно ведутся дела… Отец в Арзамасе, сейчас там слишком много всего происходит, чтобы он мог покинуть город, и к тому же он… — Юна замолчала.

Не дождавшись продолжения, я сказал:

— Ну хорошо, второй вопрос: почему за тобой гнались монахи? Если ты едешь договариваться с их Владыкой…

Я смолк, поняв, какую ошибку, возможно, допустил. Что, если этот Храм никак не связан с монахами? Может, в нём сидят какие-нибудь жрецы, а монахами тут называют особую банду…

— Я тоже не понимаю этого! — воскликнула Юна с горячностью, и я мысленно перевёл дух. Девушка добавила уже спокойнее: — Они напали на нас, как только мы вылетели из Арзамаса. У нас с визитом был переговорщик от небоходов. На своём дирижабле он должен был довезти меня до Балашихи, где будет ждать Лука Стидич, посланник Владыки, а сам собирался лететь дальше в Минск и рассказать другим небоходам, что происходит в Арзамасе. Но как только дирижабль перелетел через полосу некроза, по нему открыли огонь с земли. Мы летели невысоко, дирижабль упал, появились монахи, началась стрельба. Большинство из тех, кто летел со мной, были убиты. И команда дирижабля тоже. Мы забрали самоход у какого-то торговца, который проезжал мимо. Вернее, Михай хотел просто забрать, но я заплатила… На самоходе поехали дальше, а оставшиеся в живых монахи погнались за нами. Два мотоцикла вырвались вперёд, почти догнали. Тут появился ты. Наверное, остальные монахи на самоходах и сейчас едут сзади. Кетчеров на свалке было слишком мало, чтобы справиться с ними… — Замолчав, она вдруг повернулась и стала смотреть назад.

Машина съехала с мостка, и я покосился на девушку. Встав коленями на сиденье, она упиралась локтями в спинку. Иногда Юна Гало казалась зрелой и серьёзной, опытной, привыкшей решать важные вопросы, а иногда взрослость будто слетала с неё… Вот как сейчас, например.

— Что там? — спросил я, кинув взгляд через плечо. Ничего интересного позади не было.

— Я вдруг подумала, что те монахи из Киева, — пробормотала она.

Не зная, что сказать на это, я молчал.

— Ведь они с москвичами… Мне говорили, что в последнее время, после того как в киевском Храме сменился Владыка, у них испортились отношения. Киевские немного другой знак носят на груди, он у них посеребрённый, а в Москве — медный. Ведь ты видел, да? Значит, это не те, к кому я еду… Но зачем киевлянам охотиться за нами?

Я спросил:

— Что конкретно Меха-Корп обещал Владыке в обмен на помощь против некроза?

— Московский Храм хочет выбить мутантов с севера Пустоши, а для этого его сил недостаточно. Монахи обратились за помощью к топливным королям, но кланы отказали… Они возьмутся за мутантов, только если те подойдут совсем близко к их скважинам и нефтяным полям. А Меха-Корп согласен помочь.

— Ты говорила, Орден с вами не очень-то дружен.

— Конечно, как и топливные кланы. Потому что в наших лабораториях делают такое… Мы единственные, кто пытается развить древнюю науку, которую до Погибели называли электроникой. Может, ты не знаешь этого, Разин, — перед Погибелью люди получали энергию не из нефти или угля, а от солнца и других источников. И топливные кланы боятся, что мы сможем возродить это ремесло. Тогда нефть упадёт в цене или их скважины станут вообще не нужны. Ведь сейчас они заправляют на всей Пустоши, а так… Ну а Храм всегда выступал против техники, против наших изобретений, против всего нового. Там уверены, что именно из-за этого и наступила Погибель и теперь мутанты, порождения Нечистого, угрожают всем. Но если наша техника может помочь монахам уничтожить мутантов, они согласны поступиться принципами. Потому на переговоры пошли и они, и мы.

Погибель? Она произносила слово так, будто оно означало нечто очень важное. Я нахмурился, пытаясь сложить из того, что узнал, общую картину. Значит, помимо банд кетчеров, здесь есть как минимум четыре серьёзные силы: Орден Чистоты, небоходы, топливные кланы и Меха-Корп. И все они недолюбливают друг друга. Механическая Корпорация пытается развивать электронику и технику, Орден отвечает за идеологию и пытается уничтожить мутантов. Небоходы — либо перевозчики, либо… В общем, авиация всегда была одной из решающих ударных сил в бою. Ну а топливные короли добывают нефть, перерабатывают её в горючее, которым торгуют по всей Пустоши, и, судя по всему, не позволяют заниматься этим другим. Да, и ещё Орден разделён на два Храма, московский и киевский, отношения между которыми тоже не ахти. Плюс есть ещё какие-то харьковские Цеха, занимающиеся оружием… Политика! Знакомое дело, в моём мире было не лучше. Кажется, я попал в самый центр какой-то большой политической игры.

Непривычно только то, что решать такой важный вопрос послали молодую девушку, пусть даже она дочка очень важной персоны…

Голова гудела от всех этих сведений, и я задал последний вопрос:

— Так что такое есть у Храма, что может помочь вам справиться с некрозом?

Юна покачала головой:

— Я не знаю. Владыка Гест сообщит на переговорах, или Лука Стидич расскажет мне раньше, по дороге в Москву. Разин, ты проверял бак? Кажется, горючего было совсем мало. Нам надо туда, — она показала левее развалин, которые всё чётче проступали на горизонте.

— Что там? — спросил я.

— Разлом, что же там ещё может быть? Перед ним нефтяная скважина Южного братства, рядом посёлок и топливохранилище. Оттуда вдоль Ленинского тракта к Москве идёт их трубопровод. В хранилище сможем заправиться и ехать дальше в Балашиху. Только у меня совсем не осталось денег.

* * *

Двигатель кашлял и бурчал, словно сердился, что его не кормят. Мы ехали не останавливаясь, на ходу поели, потом Юна предложила сменить меня за рулём, но я отказался. Рука ныла, хотя и не очень сильно — мазь из склянки хорошо заживляла, — но пальцы ещё слушались плохо.

Солнце только начало клониться к горизонту, когда машина выкатилась на сильно поврежденную асфальтовую дорогу. В паре километров впереди виднелось что-то тёмно-серое, некоторое время я не мог понять, что это там такое, потом вспомнил слова Юны про скважину и топливохранилище… Значит, впереди нефтяное поле?

— Только бы дотянуть, — сказала она. — Может, както договоримся насчёт горючего.

— Кому принадлежит этот посёлок?

— Я же говорила, Южному братству. И скважина, и перерабатывающий завод.

— Богатый клан? — поинтересовался я.

И снова она взглянула на меня удивлённо:

— Ну конечно. Он самый большой из топливных… Как ты можешь не знать этого?

— Не забывай, я с берега… с границы Донной пустыни. На севере Пустоши никогда не бывал и плохо понимаю, что у вас здесь к чему.

— Но про топливных королей знают все! А Южное братство торгует по всей Пустоши, даже на Крыме. Разин, чем ты занимался раньше?

— Воевал.

— За кого, где? Ты был в том ополчении, которое крымчане послали против кочевников Донной пустыни?

— Да, — кивнул я, так как не знал, что сказать ещё. — Меня взяли в плен, я несколько лет… то есть много сезонов жил у кочевников. Пока не сбежал. Потому-то и плохо знаю, что здесь к чему.

— И тебя не съели? — спросила она. — Ведь все кочевники людоеды. Каннибалы, так говорят. Это правда?

— Ну, не то чтобы все-е… — протянул я.

Мы подъезжали к посёлку Южного братства, окружённому оградой из глиняных кирпичей. Перед ней землю залили цементом, из которого торчали осколки бутылок и заточенные концы арматуры. По верхнему краю ограды тянулась колючая проволока.

По сторонам дороги стояли две цистерны, между ними были железные створки, над цистернами торчали стволы пулемётов.

— Лучше я сама буду говорить, — сказала Юна. — Нельзя, чтобы они догадались, кто я. Останови сендер и не выходи.

Я притормозил, не глуша двигатель. В основании цистерн были прорезаны двери — одна открылась, и наружу вышли двое с кобурами на ремнях. Юна, оставив винтовку Бурноса на сиденье, направилась к ним.

Впереди Балашиха, причём до неё, судя по словам девушки, недалеко. То есть мы в Подмосковье — и откуда здесь нефть? Юна упоминала Погибель… Это что — как Рождество Христово, некое событие, от которого они ведут отсчёт? До Погибели было одно, после Погибели — другое… Может, нефть в этих местах появилась в результате какой-то катастрофы? Я читал, что иногда крупное землетрясение выдавливает её ближе к поверхности, из-за этого доступ к большим нефтяным запасам может появиться там, где раньше его не было. Если впереди Разлом — как и многие другие слова, это Юна выделяла голосом, — то есть большая трещина, расколовшая, возможно, даже часть тектонической плиты… Ну да, тогда возможно появление нефти и в этом районе.

Юна с одним охранником осталась возле цистерны, а второй направился ко мне. Я сидел неподвижно и глядел перед собой. Он медленно обошёл машину, постучал кулаком по багажнику, похлопал по котомке. Взял винтовку Бурноса, оглядев, поцокал языком и небрежно бросил обратно. Когда охранник встал перед машиной, я поднял взгляд. Он смотрел на меня насмешливо и слегка презрительно.

— Говорят, с самой Донной пустыни к нам приехал, бродяга? — отчётливо акая, спросил охранник. — Там у вас все в такой одеже ходят?

Я равнодушно отвернулся. Он постоял ещё немного — я буквально физически ощущал, как в нём усиливается раздражение, — но потом его окликнули от цистерны, и охранник пошёл обратно.

Вернувшаяся Юна села рядом со мной. Охранники стали открывать ворота.

— Что ты им сказала? — спросил я, заводя двигатель.

— Что я с фермы из-под Арзамаса. Некроз накрыл её, я одна спаслась. А ты мой брат, который жил возле Донной пустыни, но недавно возвратился к нам. Прикатили сюда, просто потому что больше нам некуда податься.

Ворота со скрипом открылись, и мы въехали в посёлок Южного братства.

Машина едва дотянула до заправки — остановилась неподалёку от железной тумбы, чихнув напоследок гарью из выхлопной трубы.

Из гнезда в тумбе торчал пистолет, от него в основание уходил шланг. С другой стороны изогнутая рукоять — наверно, её нужно качать, чтобы полилось горючее. Из будки под навесом показался человек в брезентовом комбезе, и выпрыгнувшая наружу Юна спросила:

— Где управитель?

— А там… — заправщик стал что-то говорить, подойдя ближе к девушке и откровенно пялясь на неё.

Рядом с заправкой стояли сцепка из трёх цистерн на колёсах и тягач, сплошь обвешанный броней. На кабине сидел мужик с ружьём и глядел на нас. С другой стороны была котельная, из трубы поднимался столб дыма. На крыше котельной на массивных железных козлах покоились две ёмкости, заляпанные мазутом, с пластами застывшего дёгтя на боках. От ёмкостей в крышу уходили толстые трубы.

Я вышел из машины, повесив хауду на плечо, и осмотрелся. Красотами архитектуры посёлок нефтяников не блистал: пара длинных бараков с окошками, закрытыми плёнкой, двухэтажный кирпичный дом с чёрно-жёлтым флагом на крыше. На первом этаже дома была, судя по всему, столовая, оттуда доносились звон и голоса, а на втором, как я решил поначалу, комнаты для приезжих, но почему-то заправщик в ответ на вопрос про управителя показал именно в ту сторону. Может, там находится местная администрация?

Между бараками из огороженного участка торчала длинная железная труба с перекладинами лестницы, вверху вращался на ветру пропеллер. Труба, удерживаемая тросами-растяжками, покачивалась и скрипела, от основания её жгут толстых проводов тянулся к стоящему прямо на земле железному шкафу трансформатора. Он громко гудел, сквозь решётку в верхней части вылетали искры.

Поговорив с Юной, заправщик ушёл обратно в будку, где сидел ещё один человек. Я снял котомку с багажника, девушка взяла ружьё. Пара любопытных высунулась из окон бараков, несколько прохожих оглянулись на нас. Одевались нефтяники получше обитателей Серой Гари — оборванцев здесь не было, на людях брезентовые комбинезоны, штаны и свободные домотканые рубахи, кожаные куртки, сапоги и ботинки, шляпы.

Сразу за навесом начинался крутой склон, внизу протянулась кирпичная ограда с колючкой, над ней торчала вышка, где сидел часовой. А за оградой раскинулся нефтяной бассейн: чёрное, глянцево поблескивающее озеро с бурыми островками земли. На другом берегу виднелась труба, уходящая через поле, за которым били в небо факелы огня.

Сзади раздался треск, и я обернулся. Из решётки в верхней части трансформатора повалил дым. Шкаф загудел, внутри замигало, и тут же погасли прожекторы, которые включили охранники на воротах.

Распахнулось окно на втором этаже кирпичного дома, высунувшийся наружу толстомордый усатый мужик пробасил:

— Вашу мать, опять? Где Чак?!

Дверь будки под навесом открылась, и оттуда, вытирая губы, рысцой выбежал карлик в комбинезончике с подпалинами и дырой на рукаве, с железным чемоданчиком в руках. Был он около метра ростом, может, чуть больше. На бритой голове татуировка — широко раскрытый глаз внутри треугольника.

— Издеся я! — крикнул карлик фальцетом и побежал к трансформатору.

Выглянул заправщик со стаканом в руках, увидел усатого в окне и побыстрее спрятался в будку.

— Опять пьёте, сволочи? Если щас не починишь — отправлю ночью в патруль на тот берег! Ты понял?!

— Понял я, понял! — завопил в ответ карлик. — Но дюймового сечения нет! Если нет его — как чинить?

Усатый показал Чаку кулак, плюнул и закрыл окно.

Но тут же, высунувшись опять, стал с подозрением разглядывать нас.

— А где Разлом? — спросил я, повернувшись к Юне.

Она махнула рукой в противоположную от нефтяного бассейна сторону.

— Стой лучше возле машины, наёмник. Я пойду к управителю, попробую договориться. Наверное, это он из окна смотрит.

— Зачем тебе управитель?

— В посёлках нефтяников он всеми командует, без его разрешения никто ничего не сделает. Попробую обменять винтовку на топливо.

— И сразу двинем дальше?

Она покачала головой:

— Нет смысла. Лука Стидич будет ждать нас в Балашихе только завтра к вечеру, не раньше. Лучше переночевать здесь. Завтра поедем вдоль Разлома, через переправу на Щелковском тракте доберёмся до Балашихи.

— Но здесь могут появиться монахи.

— Да, а если сразу выедем, могут догнать нас прямо в пути. В посёлке Южного братства им, по крайней мере, не дадут поднять стрельбу. А могут и вообще внутрь не пустить, если они вправду из Киева, а не московские.

— Давай я сам с управителем поговорю, — предложил я. — Не нравится мне его рожа.

— Нет, ты возле машины стой. Ты плохо знаешь, что здесь к чему, лучше мне. Главное, если к тебе кто-то подойдёт с расспросами, не разболтай, что я из Меха-Корпа. Если они узнают, кто я такая…

— Что будет? — спросил я.

Она покачала головой:

— Один Владыка знает, что будет. Например, они могут взять меня в заложницы, чтобы потом попытаться диктовать условия отцу. Или выкуп потребовать. Или управитель может испугаться, он же только здесь король, а так — мелкая сошка… Может испугаться и с почестями нас дальше в Балашиху отправить. Охрану дать, топливо бесплатно. Но при том послать в Москву побыстрее гонца, чтоб в Цитадель Южного братства доложил обо всём. Или по радио сообщить, если оно тут есть. Короче, они ничего не должны про меня знать. Просто мы беженцы с фермы, и всё, хорошо?

— Ладно, — согласился я, — но попробуй ружьё продать, а не обменять. Потому что нам нужно не только горючее, надо ещё поесть. Да и переночевать хотелось бы не в тачке.

— Гостиницы тут нет, только бараки нефтяников. И почему ты всё время говоришь «тачка»? Это такая маленькая тележка, в которой ломщики возят камни и всякое другое. А это, — девушка постучала по запыленному борту машины, — сендер. Автомобиль, чтобы можно было ездить даже по песку в центре Пустоши. Видишь, какие колёса?

— Просто так иногда выражаются у нас на юге, — пояснил я.

Юна направилась к двухэтажному дому. Местные, наглазевшись на нас, разошлись, усатый — скорее всего, это и был управитель — скрылся в окне, заправщик из будки не высовывался. Карлик, распахнув дверцу трансформатора, достал оттуда табуретку, залез на неё и начал копаться в проводах, что-то бубня и ругаясь тонким голосом. Железный шкаф плевался дымом, шипел и постреливал искрами.

Я взял фляги, сделал несколько глотков самогона из одной, запил водой из другой, сел на капот и стал разглядывать улицу.

Юна справилась быстро и, вернувшись, показала мне несколько монет. Одна была немного больше остальных — я взял её, повертел в руках. Три золотых, которые у меня забрал Бурнос, я тогда так и не успел рассмотреть. На монете была неразборчивая мелкая надпись, с другой стороны отчеканен человеческий профиль, под ним распятие в виде буквы «Х», как на груди монаха.

— Не видел таких, что ли? — спросила Юна. — Это киевская гривна, она везде в ходу. Ладно, накачай дизеля, в канистру тоже залей, и идём. Спать придётся в бараке, гостиницы тут нет, как я и думала.

Заправщик сказал, что машину можно оставить под навесом, взял деньги и помог мне залить горючее в бак. Потом мы поели в столовой нефтяников на первом этаже — нам выдали по миске с кукурузной кашей, хлеб и кувшин с кислым пивом, которое мне не понравилось, так что пришлось запивать ужин водой из фляжки.

Стемнело, в зале зажгли свет, но он часто мигал и в конце концов погас — вышедший из кухни дородный повар, ругая Чака, разжёг масляные лампы.

Мы устали и после ужина сразу пошли в барак. Одна смена нефтяников ещё не вернулась, другая ещё не встала. Длинное полутёмное помещение с низким потолком оглашал храп, под койками, стоящими двумя рядами вдоль стен, валялись грязные сапоги и ботинки, на лавках у кроватей лежало шмотьё. Запах в помещении был соответствующий.

Тут выяснилось, что нам выделили одно место на двоих. Койки-то были широкие, но это всё равно очень не понравилось Юне Гало. Она стащила одеяло, положила на пол и объявила, что мне предстоит спать там. Я сказал, что не собираюсь этого делать. Она возразила, что не собирается спать с каким-то наёмником. Я ответил, что если она не хочет спать с каким-то наёмником, то может выбирать любую лежанку и спать с каким-то нефтяником. И что вообще я настолько вымотался, что меня сейчас совсем не тянет к её полудетским прелестям.

Девчонка обиделась, и дело закончилось тем, что она сама улеглась на одеяло у койки, забрав подушку. Я лёг и сказал, чтоб она не дурила и перебиралась сюда. В ответ донеслось сопение — Юна то ли делала вид, что уже заснула, то ли и вправду тут же вырубилась.

Я положил хауду на узкую шаткую лавку, стащил ботинки, но комбинезон снимать не стал, лишь скинул с плеча лямки. Лёг, подложив руки под голову. Левая всё ещё болела, но теперь особо не досаждала. Перед ужином Юна ещё раз помазала мне ладонь, сменив повязку.

Закрыв глаза, я подумал о том, что надо перебрать в памяти всё произошедшее за сегодня, — и провалился в сон…

И рывком сел, уставившись перед собой. А что, если некроз — это вирус? Вирус, пожирающий виртуальную локацию доктора Губерта? Вот почему меня заслали сюда — чтобы я справился с ним. Из-за вируса программы, отвечающие за поведение людей и животных, начинают сбоить, и в виртуале я вижу это как плесень, все эти странные дёрганья, судороги и прочее…

В бараке было темно, одинокая лампочка под потолком не горела — карлику так и не удалось наладить трансформатор. Со всех сторон храпели нефтяники.

Повернув голову, я увидел Юну Гало. Ночью она вместе с подушкой и одеялом перебралась на койку, и теперь спала рядом, ко мне лицом. Одеялом она накрыла нас обоих. Профиль на фоне светло-серой подушки казался совсем детским и каким-то беззащитным. Её куртка и штаны лежали на лавке рядом с хаудой, ботинки стояли на полу.

Что меня разбудило? Мысль о том, что некроз — это вирус? Но во сне не бывает связных мыслей… хотя догадка прийти могла, приснилась же, говорят, Менделееву его таблица.

В первую секунду я решил, что догадка эта гениальна и объясняет всё происходящее, но теперь она не казалась мне такой уж убедительной. Скорее — нелепой.

Да и разве это она меня разбудила? Нет, тут что-то другое… Предчувствие. Хорошо знакомое мне предчувствие, которое не посещало меня с тех самых пор, как я очнулся после эксперимента.

Что-то происходит. Или вот-вот начнётся. Что-то опасное.

Снаружи донёсся приглушённый шум двигателя. Я слез с койки, обошёл её и сел на той стороне, где спала Юна. Натянул пластиковые мокасины. Двигатель заглох, раздались голоса. Я подошёл к окну.

Отсюда виднелись край заправки, склон, сторожевая вышка, ограда и нефтяной бассейн за нею. На вышке горели сразу три лампы, в свете их я разглядел спящего часового. Над озером нефти клубился плотный туман, в лунном свете казавшийся тёмно-серебристым, ртутным. Он полз из глубины озера, накатывая ленивыми волнами, подбираясь всё ближе к берегу.

Голоса доносились с другой стороны, и я пошёл к окну в противоположной стене.

Прожекторы на воротах не работали, но по всей улице горели масляные лампы на низких столбах с крюками. Возле трансформатора на табурете сидел карлик Чак и что-то угрюмо бубнил, перебирая железяки у себя на коленях. Я посмотрел в другую сторону — у приоткрытых ворот стояли две машины, рядом — люди в брезентовых куртках. Я прищурился. Из четверых трое бородатые, но это ещё ни о чём не говорило.

Донёсся акающий голос охранника, который днём пытался заговорить со мной:

— Долго ехали?

— Трое суток без перерыву, — ответил человек, сидящий в одной из машин. — Здесь тихо?

В разговор вступил другой охранник:

— Ты ж знаешь, Игнат, у Разлома всегда тихо. Мутанты сюда не забредают, монахи хорошо их в том сезоне припугнули.

Нет, это не наши преследователи, а люди из Южного братства. Отвернувшись от окна, я окинул взглядом барак. Нефтяники храпели и сопели, кто-то бормотал, кто-то ворочался во сне.

Что же меня разбудило?

Юна Гало приподнялась и посмотрела на меня. Я сел на край лежанки.

— Что случилось? — шёпотом спросила девушка.

— Ничего.

— Почему ты проснулся?

— Не знаю, что-то разбудило. Но снаружи вроде всё нормально. Приехал кто-то.

— Приехал? — повторила она, садясь.

— Это не монахи, какие-то местные. Ещё туман там…

— Тогда ложись и спи… — Она вдруг уставилась на меня: — Какой туман? Где?

— Над озером, густой такой. Странно, откуда он там? Может, сырая нефть парит…

Она вскочила и босиком побежала к окну. На ней была только светлая сорочка.

Взяв хауду с лавки, я пошёл за Юной. Выглянув из окна, девушка тихо ахнула.

Туман успел накрыть вышку и вползал по склону. Как-то странно он двигался. Широкой полосой, которая грозила разделить посёлок надвое так, что в одной половине останутся ворота, заправка и двухэтажный дом с парой бараков, а в другой — здание, где находимся мы, котельная и трансформатор с пригорюнившимся карликом на табурете.

Движение на вышке привлекло моё внимание, и я подался вперёд, продавив лбом плёнку в окне. Часовой дёргался, лежа поперёк дощатой площадки. Мы с Юной Гало сказали хором:

— Некроз!

Получилось громко, в углу заворочался нефтяник. На соседней койке сел другой, проворчал что-то сонно.

— Быстро одевайся, — прошептал я Юне. — Туман сейчас отрежет нас от сендера.

Девушка поспешила назад, я за ней, на ходу натягивая на плечи лямки комбеза. Нефтяник, пробормотав что-то, опять улёгся, второй взял с лавки бутылку и стал гулко пить.

Пока я подпоясывался и доставал спрятанную под лежанкой котомку, Юна успела одеться. Нефтяники вроде успокоились, все опять улеглись. Мы на цыпочках подошли к двери, и тогда снаружи раздался истошный крик карлика Чака:

— Тревога! Некроз! Проснитесь, дурни!!!

* * *

Когда мы выскочили наружу, полоса низко стелившегося тумана уже разделила посёлок на две половины. Свет луны будто отражался от длинного языка ртутной мглы, выползшего из нефтяного озера. Полоса расширялась, и с захваченным туманом пространством что-то происходило. Трудно описать, что именно… Мне вдруг пришло в голову необычное сравнение: пространство сворачивалось, будто прокисшее молоко.

Из бараков валили нефтяники. С другой стороны от стоящих у ворот машин к туману направились несколько человек. Ближе всех рискнул подойти высокий бородач, и я разглядел чёрные галифе на нём.

Монах? Выходит, это всё же они. Но почему охранники разговаривали с гостями, будто они давно знакомы?

Полоса тумана, разделившая посёлок на две части, быстро расширялась. Вокруг кричали, нефтяники выбегали из бараков, на ходу одеваясь. Один натолкнулся на нас, я отпихнул его плечом, другой зацепил стоящее у двери ведро и упал. Несколько человек побежали за барак. На второй половине тоже царила неразбериха.

— Как отсюда можно выехать? — спросил я, повернувшись к Юне. — Ворота остались на той стороне, есть другая дорога из посёлка?

— Да, к Разлому ведёт… Что ты говоришь, ведь сендер там!

— Точно, и ещё там монахи. Но ты забыла кое-что…

— Монахи? — перебила она.

В этот момент тот, что стоял ближе всех к некрозу, заметил нас.

Вернее, меня-то он не знал — значит, увидел Юну. Монах закричал что-то остальным, пятясь от наступающего некроза.

— Отойди назад. За трансформатор! — велел я девушке и бросился в ртутный туман.

Сзади завопили, кто-то изумлённо выругался. Как только я нырнул в некроз, свет луны померк, звуки стали более глухими, далёкими. На холме с лабораторией такого не было… Наверное, это связано с тем, что здесь некроз только разрастается, а там пятно было старым.

Из-под ног с хлюпаньем взлетали влажные ошмётки. Это что, молодая плесень, которая после затвердеет и станет коркой? Только бы за прошедшее время никуда не делся мой иммунитет к ней!

Когда я вынырнул с другой стороны, звуки сразу стали громче, а масляные лампы, которые из затянутой некрозом области казались размытыми блеклыми пятнами, разгорелись ярче.

Туман накрыл часть заправки, но тумба и сендер пока оставались на свободном от него месте. Ближе к воротам стояли четверо монахов, высокий бородач с ошеломлённым видом показывал на меня пальцем.

Другой монах поднял ружьё, но третий подбил ствол, и пуля ударила в навес над моей головой.

На бегу вскинув хауду, я выстрелил из одного ствола. Двое монахов присели, третий повалился на землю — дробь зацепила его бок.

Упав на сиденье, я рванул кольцо, от которого в панель уходил тросик. Хрипнул стартер, и двигатель завёлся. Из будки, едва различимой во мгле, выбрела фигура, поковыляла к машине… Это был заправщик. Он тихо выл, запрокинув голову, качаясь, раздирал ногтями лицо. Я дал задний ход, стал разворачиваться, чтобы не сбить его, а он встал на колени и вытянул перед собой руки. Левый глаз исчез в тёмной пузырящейся каше, правый вращался, кожу на щеках заправщик разодрал так, что сквозь раны поблескивали зубы. И такие вещи вытворяет с людьми некроз? Ясно, почему его так боятся.

Щелкнул выстрел, пуля ударила в багажник. Монахи пытались пробить шины сендера, но почему-то не целились в меня. Я вдавил газ. Машина, выскочив из-под навеса, нырнула в ртутную мглу. Удерживая руль одной рукой, я развернулся на сиденье, и выстрелил из второго ствола.

На секунду стало темно и тихо, а после огни масляных ламп вновь засияли, крики и топот донеслись сквозь рёв двигателя. Я повернул, едва не сбив двух бегущих нефтяников, проехал мимо трансформатора и ударил по тормозам. Когда машина встала, я, выпрямившись во весь рост на сиденье, крикнул:

— Юна!

Вокруг метались люди, в котельной кто-то отдавал команды. Двери её открылись, наружу вывалились несколько человек. За полосой мглы монахи садились в свои машины и разворачивались к распахнутым воротам. Решили, наверно, объехать посёлок, чтобы добраться до нас.

Беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: нигде на сендере не появилась влажная плесень. Я перегнулся через борт. На колёсах вроде тоже ничего. Хорошо, что полоса ещё узкая, машина проскочила через неё быстро.

Но где девчонка? Выскочив из сендера, я обежал трансформатор, и тут Юна появилась из-за барака. На одном плече висел ремень с кобурой, на другом — патронташ.

— Ты где была?! — крикнул я.

— Надо было… ещё оружие… — Юна, пробежав мимо, полезла в сендер. — Разин, ты прошёл через некроз! Теперь я сама видела! Это… это невероятно!

Я прыгнул на водительское сиденье, включил передачу и утопил педаль. За бараками начался пожар, загудело пламя, повалил такой густой дух палёной резины, что Юна закашлялась. Когда сендер проехал мимо котельной, девушка крикнула:

— Влево давай! За тот склад!

— Откуда ты знаешь? — спросил я, поворачивая руль. — Ты же не была здесь.

— Но Разлом в той стороне!

— Ага, тока выезда там нет, — раздалось сзади.

Мы обернулись. На багажнике, держась за скобы, распластался Чак. Тёмный, заляпанный смазкой и мазутом комбез сливался с тусклым грязным металлом, поэтому в суматохе мы и не заметили карлика. Его не было там, когда сендер ехал через некроз, — Чак залез на багажник позже, когда я остановился, чтобы найти Юну.

— Вправо надо, — уверенно сказал карлик. — Видишь, брёвна там? За них ехай. Дальше холм, потом ограда. Стена с колючкой. Она низкая, а холм высокий. Разгонишься — так и перепрыгнешь с вершины. Ну, чё пялишься на меня, человече? Ехай, ехай, там монахи эти, они ж сюда уже в обход жмут, сам видел!

— Та не может быть, человече, чтоб в сендере шлема не было. Ты пошукай, пошукай и найдёшь.

Карлик сидел на багажнике, свесив ноги между спинками сидений, откинувшись назад и держась за скобы. Ветер бил ему в лицо, шевелил куцые белесые брови. Глаза у Чака были очень светлые, почти прозрачные, бритая голова поблескивала в лучах утреннего солнца. Разговаривал он непривычно, такого говора я тут пока ни у кого не слышал — и, судя по взглядам, которые Юна иногда бросала через плечо, она тоже.

Левое ухо Чака украшала большая золотая серьга, которую он часто теребил и дёргал. На руках были шерстяные перчатки с обрезанными пальцами.

— Так что, найдёте мне шлем или нет? — спросил он. — И очки. А то в морду дует сильно.

Перед Юной был приварен железный ящик вместо бардачка, и девушка, клацнув защёлкой, открыла его. Пошарив внутри, вытащила свёрнутый кольцом резиновый шланг, моток ветоши и треугольный кусок ткани — рыжей, как банданы у кетчеров.

— Нет там ничего, — сказала она, закрывая ящик.

— Так хоть косынку мне дай, ухи прикрою!

Она швырнула назад тряпку, карлик ловко подхватил её и стал завязывать на голове.

— Почему ты прицепился к нашему сендеру? — спросила Юна.

— Так все побежали, ну и я…

— Именно что побежали, а не стали на багажник запрыгивать. Отвечай на вопрос.

— Он от монахов хотел сбежать, — пояснил я, ведя сендер мимо заросшего травой холма.

Девушка оглянулась:

— Это правда?

Карлик, затянув узел на затылке, пожал детскими плечиками.

— Ну, правда, красава, не люблю я эти галифе с бородами. Увидал их, ну и решил — за мной припёрлись…

Из посёлка Юна унесла пороховой самострел, который теперь висел у неё на плече. Сняв его, девушка развернулась на сиденье. Широкий ствол ткнулся Чаку в нос.

— Ещё раз так назовёшь меня, — процедила она, — останешься без башки. Понял?

Я кинул взгляд через плечо. Карлик ничуть не испугался — слегка отодвинувшись назад, взялся за ствол короткими детскими пальчиками и отвёл в сторону.

— Ладно, понял, — сказал он весело и вдруг подмигнул мне: — Ну, а ты чего пялишься, человече? Какая подруга у тебя боевая… Тебе говорили, девушка, что ты похожа на Юну Гало, дочку хозяина Меха-Корпа?

Опустив самострел, она уставилась на карлика.

— Потому что ты — она и есть, — заключил он.

— Откуда ты меня знаешь?

— Так а чего же, доводилось в Арзамасе бывать, там и сподобился, значит, лицезреть…

— Но я никогда… Если я выходила в город, то одевалась как все и никогда никому не говорила…

— Та я ж не в городе тебя видал, а в том домище на вершине, который вы Фортом зовёте… — Карлик запнулся. — Да ладно, после разобъясню как-нибудь. Короче, рассказываю: принял я тех парней бородатых за монахов, а тут как раз этот на сендере прям из некроза вылетает. Ну от пока он тебя искал, девушка, я поглядел, что на машине плесени нет, ну и запрыгнул сзади. Слушай, человече, а ты не мутант часом? Что-то я раньше такого не видал, чтоб люди так запросто по некрозу носились.

Холм остался позади, и перед нами открылся Разлом — широкое каменистое ущелье, в котором посвистывал ветер. На другой стороне раскинулись зеленеющие поля. Далеко слева через ущелье вёл бревенчатый мост, а ещё дальше виднелся второй, с полукругами опорных ферм, похожий на железнодорожный.

— А от монахов ты почему убегал? — спросила Юна.

— Ну, разъешь их некроз, не люблю я этих парней! Но это ж не монахи оказались, а? Я в том посёлке недавно совсем, так, временная работёнка, ихний электрик от лихорадки помер… Потому я не сразу припомнил, что рожу одного из них раньше в посёлке этом уже видал. Когда только приехал туда. Парень тот потом пропал куда-то, а вчера вот снова объявился, в компании. Только бороду отпустил, трудно признать.

— Так значит, это были люди из Южного братства? — поняла Юна.

— Ну, а я вам об чём толкую, девушка! Диверсанты, так их называть правильно, стало быть? Они, значит, сначала из посёлка выехали, а после вслед за вами тудой взад вернулись… Они за вами гнались, верно?

— Разин, ты слышал? — спросила она. — Это были люди топливных кланов, то есть Южного братства! Диверсанты. Обычно кланы посылают их жечь чужие вышки, чтобы никто другой на Пустоши не добывал нефть. Просто в этот раз они переоделись киевскими монахами… Но зачем? Ты понимаешь, что это значит?

— Что всё стало гораздо хуже. — Остановив машину, я взял хауду, лежащую между сиденьями, и вылез наружу. — Потому что до Киева далеко и у монахов здесь нет никакой поддержки. А топливные кланы в этих местах хозяева, и раз за тобой охотятся их диверсанты…

— Тут мы не сможем скрыться от них! Они в этих местах повсюду. И Балашиха принадлежит им, а там у меня встреча с Лукой…

— Ладно, надо осмотреться. — Я зашагал к холму. — Сидите на месте.

Было пасмурно и прохладно, порывами налетал ветер, с запада ползли тёмные тучи. Нефтяной бассейн остался далеко позади — улёгшись на вершине холма, я разглядел лишь чёрную маслянистую лужицу. Жаль, бросили в посёлке винтовку Бурноса, оптический прицел сейчас бы пригодился.

По пустырю в нашу сторону ехали три машины. Ненамного мы от них оторвались, но время осмотреться и решить, что дальше делать, пока есть.

Раздался шорох осыпавшейся земли, звук шагов, сопение, и с двух сторон от меня улеглись Юна Гало и Чак.

— Эй, человече, а как ты всё же через некроз тогда прошёл? — спросил он.

Голос карлика стал другим, и я повернул к нему голову. Чак смотрел на меня серьёзно, взгляд прозрачных глаз был острый и внимательный. И око внутри пирамиды, вытатуированное на лбу, тоже будто смотрело на меня.

Усевшись, я схватил карлика за шиворот, и тогда он ударил меня. Костяшками пальцев саданул по почкам, отбил мою руку, сорвав со своего воротника. Это было неожиданно — я не думал, что мелкий засранец проявит такую прыть. Он попытался вмазать мне ребром ладони по шее, но я закрылся локтем, навалился на него, прижав к земле, ударил пару раз по лицу. Опять схватил за воротник и упёр стволы хауды в подбородок.

— Разин! — растерялась Юна. — Зачем ты…

Чак подёргался ещё немного и затих. Разбитые губы быстро распухли, из носа текла кровь.

— Теперь отвечай, только говори правду, — сказал я. — Ты нам не нужен, Чак, понял? Только обуза. Поэтому, если решу, что врёшь, сразу пристрелю. Откуда ты? Говори!

— А вот неправда, нужен я вам, нужен, — просипел он. — Я эти места хорошо знаю… В Балашиху вам? А как туда поедете, разумники?

— Через переправу по Щелковскому тракту, — сказала Юна.

— Дура девка! — фыркнул он. — Это ж переправа топливных королей! Они даже плату берут за проезд через неё. Если вы от них тикаете — там вас и накроют. А я знаю другое…

— Сейчас не о том речь, — встряхнул я его. — Может, ты сам шпион топливных королей. Отвечай!

— Да какие короли! С Крыма я! Слышь, человече, я тут подумал: если те парни видели, как ты через некроз бегал, так они теперь тебя уж с таким старанием искать начнут… Да за тобой все кланы московские охоту устроят! Тебя пытать будут, чтоб узнать, как ты научился по плесени шастать, они тебя…

— Ты — вор, — перебил я уверенно, и Чак затих. Прищурившись, поглядел на меня. Струйка крови стекала по щеке.

— Ну так и чё? — спросил он. — Ты сам, что ли, святой отшельник из катакомб киевских? Убийца, по роже ж видно. Я таких скока перевидал… Наёмник, э? Не из Замка Омега, часом, дезертир? А то выправка у тебя такая… Да ладно, отпусти меня уже, расскажу, расскажу!

Юна Гало положила руку мне на плечо. Помедлив, я отодвинулся от карлика. Он сел, потрогал шею, рукавом вытер кровь из-под носа.

— Хотя что тут особо говорить? Вор, да. Я ж мелкий, могу во всякие щели просачиваться, в трубы, окошки слуховые… Ну и в механике разбираюсь, в электрике. Приспособы мастерю себе разные. Один раз ранец такой с пропеллером склепал, прикинь? С ним на крышу взлетел… Ладно, то старое дело. Хотя после него меня монахи и могут искать, бо крыша то была киевского Храма, ага, Лавры ихней. А ранец взорвался, понимаешь, не вовремя, мне спину обжог, рвануло на всю Лавру — так они меня и засекли. Ну от и всё, больше-то и нечего рассказывать.

— До Крыма далеко, — сказал я. — Почему ты здесь?

— Ну так я сбежал оттудова. Ограбил там одного типуса важного с Южного базара. Сбежал с добычей. А по дороге и меня ограбили. Кетчеры. Бросили подыхать на Пустоши, но я выкарабкался как-то. Потом здесь бродил, вдоль Разлома. Долго бродил. У люберецких кормильцев промышлял, на скважинах… Эх, на Крыме хорошо было! Нет там некроза этого вашего, теплее и манисы бегают, мясо у них вкусное…

Я перебил:

— А в тот посёлок пришёл, чтоб ограбить, да?

Чак ухмыльнулся:

— Соображаешь, человече. У старшого их, управителя то бишь, сейф в комнате, в стене, а унутрях там монеты звонкие, которыми он с нефтяниками расплачивается. Только на сейф сигналка навешена. И вот…

Поверх его головы я кинул взгляд на пустырь. Преследователи почему-то остановились и вышли из машин. Что бы это значило? Заметили нас?

— Какая ещё сигналка? — спросила Юна.

— Ну ты… несведущая девушка, даром что дочь такого большака важного! Сигнализация, значит. Гудок. Сирена. Которая вмыкается, ежели кто сейф без кода начнёт открывать, подбирая циферки, либо стенку ему резать. От я там пошуршал в трансформаторе… Короче, отключилась сигналка на ночь вместе со всем электричеством. Той же ночью хотел дело провернуть. А тут вы! И некроз! И монахи! Которые и не монахами вовсе оказались… Ну дела! Пришлось тикать, конечно. — Чак обернулся. — О, встали. Ха! У них же горючки нет.

Диверсанты суетились вокруг машин. Я никак не мог понять, что они делают. Не пешком же за нами дальше пойдут, глупо это, если мы на сендере. Тогда что? Тачки стояли почти вплотную, борт к борту.

— Ладно, пошли, что ли, — сказал Чак. — Покажу дорогу через Разлом.

Разглядев в руках одного из диверсантов шланг, который тот перебросил с кормы своей машины на соседнюю, я вспомнил, что видел подобный в бардачке нашего сендера, и выпрямился.

— Сейчас они сольют остатки топлива в одну тачку, потом дальше за нами поедут. Идём, быстро.

Мы сбежали со склона. Сев в машину, я схватил Чака за воротник и притянул к себе:

— Если окажется, что соврал и не знаешь этих мест, пристрелю.

По небу ползли облака, было свежо и ясно, вдалеке за Разломом стояла тёмная стена дождя.

— Всё, сезон дождей начался, — сказал Чак. — Теперь зальёт треть Москвы. Как у них там восточная сторона просела, так каждый раз потоп…

Покосившийся старый мост без ограждения скрипел и дрожал под колёсами. Над Разломом дул сильный ветер, казалось, он вот-вот сорвет машину с моста и бросит на далёкое, скрытое в густой тени дно.

— Это дело когда-то Лига построила, — рассказывал Чак по дороге. — Та, в которую фермеры объединились, что на юге, у Крыма да вдоль берегов Донной пустыни живут. Хотели тут товары свои провозить, чтоб в Лужниках торговать. Но люберецкие сговорились с братвой Ильмара Заклепы, самым сильным бандитским кланом во всей Большой Московии, и те стали караваны фермеров разорять. Так и не вышло у Лиги с торговлей. А переправа, вишь, осталась, ветшает только без догляду… — Сидя на корточках и держась за скобы, карлик перегнулся через край багажника. — Глядите, красотень какая! Высота, эх… Люблю высоту! И простор! Вот заради этого жить стоит, а не заради домишек ваших вшивых, улочек, стен да подворотен гнусных.

Мост глухо скрипел и покачивался на ветру, а дно каменного ущелья было далеко-далеко, и когда колёса сендера коснулись земли, мы с Юной облегченно вздохнули.

Остановив машину, я открыл железный ящик перед Юной, достал шланг и ветошь.

— Это ты чего удумал, наёмник? — спросил Чак.

Я выпрыгнул из сендера и, обойдя его, вытащил канистру из корзины.

— А! — Он похлопал себя по карманам и вынул зажигалку. — Во, держи. Сам из гильзы склепал. Только взад вернуть не забудь.

— Идём, — сказал я.

Юна непонимающе смотрела на нас. На ходу откупорив канистру, я подошёл к мосту, плеснул на доски, потом на ветошь. Поболтал в руках, слушая, сколько осталось внутри. Надо ещё немного слить, чтобы пары в верхней части скопились.

Щелкая зажигалкой, подошёл карлик. С холма за переправой донёсся слабый рокот двигателя. Я быстро зашагал по настилу, поливая доски. Скоро диверсанты увидят нас, а с вершины холма смогут и достать из ружья с оптическим прицелом, если у них такое имеется. Проверять это мне не хотелось.

— Эй, давай тут! — сказал спешивший за мной Чак.

Он пару раз врезал каблуком по треснувшей доске, выломал её из настила и до пояса пролез в щель, подняв руки. Я шагнул ближе.

— Дальше лезь.

Карлик опустился ниже. Забив горлышко канистры ветошью, я сунул в щель шланг, и когда Чак ухватил его, сказал:

— Примотай к балке, только понадёжней.

Чак что-то пробурчал. Шум двигателя стал громче, но я, сидя на корточках спиной к приближающейся машине, не оглядывался.

Когда просунул под настил канистру, снизу донеслось:

— Принял.

— Подожди, — подняв голову, я крикнул: — Юна!

— Что?

Она стояла на багажнике, глядя в сторону холма, на котором в любой момент могли появиться диверсанты.

— Принеси пару патронов от обреза!

Подгонять её не пришлось. Взяв у девушки патроны, я ножом срезал верхушки с картонных гильз.

— Чак!

— Да не вопи ты. — Карлик высунулся из щели в настиле.

— Держи. — Я протянул патроны. — Ты понял, что надо сделать?

Он кивнул и снова полез под мост.

— Только смотри, чтоб порох сразу не занялся. Патроны куском ветоши прикрой, когда в горлышко всунешь, а то…

— Без тебя знаю, умник, — донеслось снизу.

— Ну так быстрее давай, они сейчас здесь будут.

Схватив Юну за руку, я потянул её к машине. Когда мы забрались на сиденья, Чак, смешно подпрыгивая, уже бежал в нашу сторону. Взлетев по бамперу на багажник, он бросил:

— Гони!

Я завёл машину. Двигатель диверсантов рокотал совсем близко.

— Ну, поехали!

На вершину холма за мостом выкатил сендер.

— Ты всё правильно сделал?

— Обижаешь, челове…

Под мостом грохнуло, вздыбился настил, полыхнул огонь, и густой едкий дым потащило ветром вдоль Разлома.

Кивнув, я повёл машину вперёд. Заметил краем глаза, что Юна до сих пор смотрит в сторону Разлома, и спросил:

— Что там?

— Обвалился мост с нашего краю, — ответил карлик. — Во, встали они. Теперь назад сдают… Поняли, умники, что теперь никак. Ехай спокойно, человече. Не, тормозить нельзя всё одно, но где-то до вечера у нас время появилось, пока они по Щелковской переправе объедут.

Впереди лежали квадраты возделанных полей с наблюдательными вышками по углам. Границами полям служили ровные полосы земляных дорог. Когда Юна показала на одну из них, Чак замотал головой:

— Не-не, вон туда езжай! На ту, что правее, вишь? По ней ближе ехать, точно говорю.

Повернув, куда он сказал, я спросил, ни к кому не обращаясь:

— Зачем ехать в Балашиху, если там хозяйничают топливные кланы? В городе уже могут знать про нас.

— Ясное дело, знают, — согласился карлик. — Ты что же думаешь, эти, что вам на пятки наступают, не связались с ними? Кинули объяву по радио… А нет!

— Из сендеров? — спросила Юна.

— Точно, точно! — замахал руками карлик. — Я и сам понял уже! На машины сильные передатчики не поставишь, а слабые до Балашихи не добьют. К сендерам если станции и прикручивают, так чтоб самим внутри отряда переговариваться, да и то только если машины близко… Но, с другой стороны, мы ж не знаем, как оно там в посёлке ночью обернулось. Некроз мог весь его захапать, а мог и остановиться. А монахи те поддельные могли управителю рассказать что к чему, прежде чем за нами дальше ехать. Там-то у него точно станция хорошая есть, и управитель мог в Балашиху доложиться.

— Мне надо встретиться с жрецом из Храма, то есть Лукой Стидичем, — сказала Юна. — А он будет в Балашихе. Значит, едем туда.

— Но там может быть ловушка, — возразил я.

— Балашиха — это ж вам не посёлок нефтяников, — опять вклинился в разговор Чак. — Она под топливными кланами, да, но всё же не целиком им принадлежит. И людей своих они там на каждом углу не поставят. В Балашихе вон сколько этажей… Не, в ней затеряться можно, если нужда есть.

— Каких ещё этажей?… — начал я, но не договорил, увидев людей впереди.

Они шли через поле с корзинами в руках, что-то доставали из них и разбрасывали вокруг широкими круговыми движениями. За полем стояла вышка с часовым, а рядом три ветряных мельницы. Лопасти их медленно вращались.

— Влево поворачивай, наёмник, — велел Чак. — Вон на тот мосток через канал. Вишь, какую кормильцы себе эту… ирригацию устроили? Здесь этих каналов с сотню, в сезон дождей так и бурлят.

Когда сендер миновал мост, стало видно, что по соседней дороге двигаются гружённые мешками подводы, которые тянут низкорослые бесхвостые лошади. Впереди и сзади ехали мотоциклы с колясками. Водитель первого привстал, повернув к нам голову. Плюнув клубом дыма, мотоцикл поехал быстрее.

Дождь впереди усилился, я видел тёмные и светлые столбы там, где сквозь облака пробивались лучи солнца. Было прохладно и очень свежо, ветер, задувающий над рамой с плёнкой, шевелил тёмные волосы Юны, давно потерявшей свой берет, и холодил мою бритую голову.

И всё это — виртуальная локация? Не может быть, слишком плотная, насыщенная иллюзия, никакие программы не способны создать такое. Или способны? Что я знаю о возможностях современного софта? Бессмысленно думать об этом дальше. Можно до бесконечности ломать голову, пытаясь понять, куда попал… Пока она совсем не сломается. Сейчас главное — добраться до этого Тимерлана и выяснить, откуда у его дочери татуировка с таким же рисунком, как на перстне доктора Губерта. У меня было ощущение, что это ключ ко всему.

Тучи в небе клубились, и когда мы проехали следующий мост, на поля впереди упали лучи солнца. Что-то засверкало там, и я удивлённо спросил:

— Это солнечные батареи?

— Какие батареи? — не поняла Юна.

— Это теплица, челове… — начал карлик. — Как ты сказал? Как ты сказал, спрашиваю? — Ухватив меня за плечо, он подался вперёд.

Стряхнув его руку, я ответил недовольно:

— Солнечные батареи.

— Это чего такое значит?

— Слышал, есть такие штуки, которые перерабатывают… ну, переделывают свет в электричество. Вернее, были до Погибели.

Юна покачала головой, а Чак надолго задумался.

— Наёмник, да ты у нас учёная башка! — воскликнул он наконец. — Это ж… это ж гениально, разъешь меня некроз! Электричество от солнца получать… Лучи — их же вправду можно в электричество обратить! Детальки только особые нужны, и эти… ну как лупалки у пчел всяких… фасеты такие…

— Фотоэлементы, — перебил я и прикусил язык.

— Фото… А ты откедова знаешь?

Я сказал первое, что пришло в голову:

— Читал в одной старой книге.

— Ты умеешь читать? — удивилась Юна.

Я кивнул. Карлик не отставал:

— Читал, говоришь? Всё запомнил? Тормози, расскажешь щас мне про эти батареи. Бумага есть тут у вас какая в сендере? Карандаш? Записать всё надо, нарисовать… Это ж как зажить можно… Слышь, человече, тормози!

— Нет, — сказала Юна. — Мы едем дальше.

— Не, послушай…

Я прервал его:

— Заткнись, Чак. Может, я тебе расскажу, что помню про солнечные батареи, но только если ты нам поможешь… Почему он едет нам навстречу?

Оказалось, что охраняющий подводу мотоцикл где-то впереди развернулся и катит теперь обратно по нашей дороге.

— Ну так чё, смотрят, кто это через их территории гонит, — пояснил Чак.

— У них пулемёт, — сказала Юна.

Человека в коляске защищал выгнутый железный лист, из которого под смотровой щелью торчал длинный ствол.

— Не обращайте внимания, они нас не тронут, — успокоил карлик.

Свернув к обочине, мотоцикл притормозил. Я ехал дальше, не замедляя ход, человек в коляске привстал, наблюдая за нами. Чак помахал ему рукой.

— Ехай себе, — сказал он мне. — Перед теплицами правей возьми, видишь, домишки там такие приземистые с ветряками? Это склады. За ними холмы будут, потом брошенные поля, где земля не родит уже, а дальше и Балашиха. Только к вечеру до неё доберёмся. Ты, гляжу, совсем этих мест не знаешь. Ты откедова вообще, человече?

Поскольку я молчал, на вопрос ответила Юна:

— Он с берега Донной пустыни. А ты слишком много болтаешь, Чак.

— Ну так что же, и болтаю… — согласился карлик. — Надо ж как-то скрасить скуку поездки с такими двумя весельчаками, как вы. Так чего, наёмник, ты у нас южанин, стало быть? А откуда ты точно? С Моста? Из Херсон-Града? С Крыма?

— С Моста, — сказал я.

— А! Я там много бывал. Плотника, хозяина Квадрата, знаешь? А Вонючку Погрыза? Где ты там жил, на Мосту-то? Чем занимался, небось разбойничал помаленьку?…

— Заткнись, — буркнул я, прислушиваясь к звукам, раздающимся под капотом. — Не знаю я никакого Вонючку.

К рокоту двигателя, ставшему уже привычным, добавилось тихое неприятное дребезжание.

— Человече, как это ты Вонючку можешь не знать, ежели он на Мосту ну вообще всем известен? Торговец там самый знатный, его водяные арбузы на всю Донную пустыню знамениты… Да про него самый распоследний торчок, у которого от маммилярия уже мозги свернулись, слыхал!

— Заткнись! — повторил я.

Под капотом дребезжало всё громче. Я оглянулся. Чак, поджав губы, недоверчиво качал головой, но вопросов больше не задавал. Видно, решил не раздражать меня лишний раз, чтобы потом услышать таки рассказ про солнечные батареи.

Стемнело. Дождь стучал по крыше сарая, бил по земле, вздымая фонтанчики воды, заросли бурьяна ходили волнами на промозглом ветру.

Сарай стоял на самом краю люберецких угодий, у заброшенного поля. Когда мы подъехали к наполовину обвалившейся постройке, под капотом раздался скрежет, наружу повалил дым, и сендер встал. Заглянув в мотор, я понял, что дело плохо. Топливный насос накрылся и, похоже, шестерни в распредвалах полетели.

Чак предложил закатить машину в сарай — так и сделали.

Во влажной мгле далеко впереди горели размытые тусклые огни, мерцали, расцвечивая струи дождя радужными кругами. Как я понял из рассказа карлика, люди в Балашихе обитали только в бывшей промзоне, на территории двух давно заброшенных заводов, сталелитейного и ещё какого-то, соединённых теперь висячими коридорами на штангах.

Перед тем как уйти на разведку, Чак сказал:

— Раньше тут опасней было из-за мутантов. Они по большей части в старых канализациях и подземных цехах жили. А потом Орден с топливными королями их потравили да сожгли. Залили в канализации химикалии всякие из цистерн, которые на складах нашли, после бензинчику ещё сверху, да и подожгли. Я сам не видел, но говорят — знатно горело, прям факелы такие огневые били, зелёные да синие от химикалий этих, а смрад такой стоял, что и людишек много потравилось до смерти…

С тех пор развалины жилых домов вокруг промышленного района стали менее опасными, однако люди, привыкшие обитать в старых цехах, мастерских и складах, не спешили переселяться, и в последнее время мутанты появились вновь.

Как и мутафаги.

Мутантами — это я понял из рассказа Чака — здесь называли тех существ, которые внешне напоминали людей, как мёртвая тварь с железнодорожного моста. А мутафагами — всякое зверьё вроде панцирных волков (одного из них я встретил в лаборатории, а после видел стаю на вершине холма), горбатых гиен, ползунов и прочих.

С час назад Чак ушёл в сторону огней, горящих на заводских этажах. Кому, как не бывшему вору, привыкшему незаметно пробираться во всякие места, проводить разведку? Меня не оставляло подозрение, что больше мы карлика не увидим, но Чак заверил: он непременно желает узнать всё, что мне известно про солнечные батареи, так как абсолютно уверен, что на этой идее можно разбогатеть. Кроме того, Юна Гало пообещала заплатить ему, если карлик поможет нам добраться до Москвы.

Правда, топливные кланы могли пообещать карлику ещё больше, если тот выведет их на нас.

Так или иначе, выбора сейчас не было — мы не могли соваться в обитаемую часть Балашихи, не зная, ждут нас там или нет, но не могли и обойти её, так как Юна желала обязательно встретиться с Лукой Стидичем, жрецом из Храма, посланным Владыкой Гестом навстречу ей.

К тому же сендер сломался. Я ещё раз заглянул под капот, когда двигатель остыл, убедился, что починить его можно только в мастерской, захлопнул крышку и сказал:

— Нельзя просто так сидеть и ждать.

— А что ещё делать? — спросила Юна.

— Надо осмотреться, а потом как-то наблюдать за окрестностями.

Под стеной сарая валялась приставная лестница, по ней мы забрались на чердак. Я обошёл его, поглядывая в щели, и лёг на гнилые доски возле пролома.

Когда мы доели всё, что оставалось в котомке, Юна села у стены со стороны полей и Разлома, приникнув к щели, спросила:

— Разин — это первое имя или второе? Скорее второе. А как тебя звать?

— Егор, — сказал я.

Она помолчала.

— Странный ты человек, Егор. Иногда я тебя не понимаю… Ты будто не из этих мест.

— Ну да, — согласился я. — С юга.

— Нет-нет, я имею в виду… Будто вообще не из этих мест, а откуда-то совсем… издалека.

Я молчал. Юна, повернувшись ко мне, продолжала:

— Ведь я переговорщик. Меня учили понимать людей, следить за всеми их жестами, взглядами, как они держат голову, куда смотрят, когда отвечают тебе, каким голосом говорят. Всё это важно, по этому можно понять, о чём на самом деле думает человек. Но с тобой я иногда ничего не понимаю… Нет, не иногда, а почти всегда. Не понимаю, о чём ты думаешь, чего хочешь. Откуда у тебя эта способность ходить по некрозу? Я только тогда, в посёлке, по-настоящему поняла… ведь это невероятно! Карлик прав: тебя попытаются захватить все местные кланы, настоящая охота начнётся… Как ты попал в то пятно, расскажи.

— Не знаю, — ответил я.

— Что? — удивилась она. — Почему не знаешь? Ты…

— Я не помню ничего, что происходило раньше, — сказал я. — Вернее, помню, что очнулся в каком-то месте под землёй. Внутри того холма, накрытого пятном. Там был зал с железной площадкой. Ржавой. Стены, в потолке трещина. Я вылез через неё. Была ночь, я заснул на крыше какого-то барака, а когда утром вышел из пятна, увидел твой фургон и монахов на мотоциклах. Вот и всё.

Юна изумлённо глядела на меня:

— Это на самом деле так? Ты не помнишь ничего, что было раньше?

На секунду мне захотелось рассказать ей правду про то, что было на самом деле, — про свою жизнь до встречи с доктором Губертом, про войны, в которых я участвовал, про мой самолёт, Казахстан, Киев, разговор с Губертом и генералом, эксперимент… Нет, бессмысленно. Слишком длинная история, слишком трудно Юне Гало будет понять и поверить в неё. И даже если она поверит — что это даст?

Поэтому я сказал:

— Почти ничего. Хотя я сразу вспомнил своё имя.

— А ещё ты умеешь читать. И писать?

— И писать.

— Редкое умение в наше время. И драться, хотя это как раз умеют многие. Но ты дерёшься необычно. Ты водишь машину. И знаешь про солнечные батареи… Теперь мне кажется, что… ведь ты соврал Чаку, про них ты тоже помнишь, а не вычитал в какой-то старой книге?

— Помню.

— И можешь ходить по некрозу.

— Да.

— Так кем же ты был, Егор Разин?

— Не знаю, — сказал я и сквозь пролом посмотрел на мерцающие в дожде огни Балашихи.

Юна, оттянув ворот, провела пальцами по основанию шеи над плечом.

— А почему ты спрашивал про мою татуировку? Её ты тоже помнишь из прошлой жизни?

— Я помню такой рисунок: человек в шестерне. Может, это как-то связано с тем, кем я был раньше. Нет, не может — я уверен, что связано.

— Тогда тебе надо обязательно поговорить с моим отцом. Я устрою вашу встречу. Если… если только он… — Девушка замолчала.

— Что? — спросил я.

— Нет, ничего.

— Не говори никому того, что сейчас услышала от меня. И этому карлику тоже не говори. Я не доверяю ему. Не хочу, чтобы он знал…

Сквозь шум дождя донёсся рокот мотора.

— Свет, — сказала Юна. — Это фара.

Перебравшись на её сторону, я выглянул в щель. В темноте двигалось размытое белое пятно. Шум двигателя усилился, и оно стало ярче, но потом исчезло, когда машина повернула в сторону от сарая. По мокрой траве скользнули слабые отблески. Гул почти стих, потом зазвучал опять.

— Они нас ищут, — шепнул я.

— Но откуда они знают, что мы ещё не в Балашихе?

— Может, уже побывали там? Хотя тогда им бы дали подмогу и здесь крутились бы несколько тачек.

Внизу раздался шорох, и я повернул хауду в сторону приставной лестницы. По ней влез мокрый с ног до головы Чак, держа в руке длинную кожаную куртку. Швырнув её мне, карлик заговорил, поглаживая серьгу в ухе:

— Надень, чтоб внимания не привлекать, а то больно у тебя комбинезончик дивный, южанин. Я её спёр там у одного… Короче, я всё разузнал. В городишке был переполох, потому что недавно из-под земли вылезли мутанты, которых уже три сезона как не видели. Местные-то в основном с чего живут? Одни в мастерских работают, делают узлы всякие для скважин нефтяникам, а другие на мутафагов охотятся. Здесь панцирников полно, охотники их пластины добывают, ну и жир. Его люберецким на удобрения продают или меняют, пластины — купцам, а те потом их оружейникам для доспехов везут… Ну вот, пошли две бригады охотников недавно за стаей панцирников — а тут откуда ни возьмись мутанты. Половину охотников поубивали, другая еле назад успела вернуться. Ворота заперли, стали на тварей сверху дёготь горячий лить да стрелять в них. Те вроде ушли, но кто их разберёт? Теперь народ внутри сидит, наружу носу не кажет. Так что в Балашихе… — Чак подёргал серьгу. — Как бы сказать… обстановка настороженная. Но нас вроде пока не ищут, не заметил я ничего такого, так что можем ехать.

Я покачал головой.

— Ага, машине совсем каюк? — понял он. — Значит, пойдём. Когда этот жрец храмовый объявиться должен?

— К утру, наверное, — сказала Юна. — Или даже днём.

— Плохо, лучше бы он раньше пришёл. Стало быть, так: я там местечко одно подыскал тихое, и до утра нам в нём надо будет сидеть. А дальше поглядим. Но только вы ж не забудьте оба… Ты, человече, мне про батареи всё, что знаешь, расскажешь. А с тебя, девушка, два золотых рубля. Но только чтоб московской чеканки, натуральной, поняла? Значит, теперь спускаемся да идём скорее. Холодно и жрать охота.

Это казалось невозможным, но дождь ещё усилился. Даже если бы сендер не сломался, дальше мы бы на нём не проехали — по улицам Балашихи неслись потоки воды, она клокотала в подворотнях и вокруг куч мусора, которым были забиты все канализационные люки, ходила волнами внутри развалин, взрываясь фонтанами брызг.

Хорошо, что до промзоны идти оказалось недалеко. Чак, как вскоре выяснилось, не ощущал никаких комплексов по поводу своего роста. Нимало не смущаясь, он велел мне посадить его на плечи и теперь вещал, болтая ногами:

— Вот если бы мы в Москве были, я б вас в кварталах у Ферзя спрятал. Там никто не найдёт. А щас лучший способ у тех, кто вас ищет, прям под носом укрыться. Потому слухайте внимательно… Южанин, значит, я — твой слуга. А она — твоя женка молодая. — Тут Юна фыркнула, но карлик не обратил внимания. — Ты, стало быть, техник у нас классный, прибыл с Харькова, Южное братство тебя купило. Ну, в смысле перекупило у одного оружейного Цеха, чтоб ты здесь работал. Будешь якобы им технику всякую для вышек налаживать. Ты молчи, я говорить буду, но если спросят, выражай всяческое недовольство — мол, напали в пути на нас кетчеры, караван, с которым мы двигались, разорили, мы свалили на сендере, но он потом сломался. Критикуй, значит, Южное братство за то, что не обеспечило такому важному спецу, как ты, должную охрану в пути. Понял, южанин? Ты в оружии сечёшь, сойдёшь за умного. Только, я тебя прошу, не делай ты морду кирпичом! Расслабься хоть чуток, а то я вообще ни разу не видел, чтоб ты улыбнулся. Помни: ты — важная персона, вокруг тебя все плясать должны.

Улица упиралась в стену цеха с воротами на первом этаже и тускло светящимися окнами на втором. Я остановился, увидев у стены слева от ворот три пары перекрещенных балок, торчащих из земли. На них висели тела.

Чак сказал:

— Тут стойте, я поговорю. Наёмник, вниз меня.

Я всё ещё не очень-то доверял карлику, но сейчас выбора не было. В любой момент тот сарай могли найти диверсанты, нам пришлось уйти оттуда за Чаком и дальше позволить ему командовать нами, вести за собой.

Когда я опустил его на землю, карлик побежал через лужи к калитке в створке ворот. Промок он весь до нитки и вид имел жалкий. Хотя мы с Юной, скорее всего, выглядели не лучше.

Донёсся стук, скрипнуло железо, в калитке раскрылись два окошка, из нижнего показался ствол, в верхнем — лицо. Чак что-то забубнил, но я не слушал — смотрел на большие Х-образные кресты, где висели распятые тела.

— Кто это? — спросил я. — Мутанты? У вас распинают мутантов?

— У нас? — ответила Юна непонимающе.

— В смысле, почему они распяты?

— Ну… их так убивают.

А ведь на груди у монаха висел похожий крест. Интересно, как изменились религиозные символы после Погибели, чем бы там она ни была. Они теперь распинают мутантов — и монахи носят на груди изображения такого распятия. Надо позже расспросить Юну обо всём этом.

Переговоры завершились. Чак отступил, лязгнули засовы, и калитка в воротах открылась.

— Топливные короли за порядком следят, так что не боись, не нападут на вас, — заверил карлик. — За мной давайте.

Большой цех наполняли гул голосов, шарканье ног, кашель, смех, шум перебранок. В железных бочках у стен горел огонь, вокруг стояли люди, грелись, негромко переговариваясь, или сидели на корточках, играли в кости прямо на бетонном полу. Кто-то спал на длинных лавках, накрывшись тряпьём, один человек, забравшись на ржавый токарный станок, что-то вещал, на него со скучающим видом смотрели несколько слушателей. Рядом шли тараканьи бега, там кричали, размахивая руками, и звенели монетами.

Карлик быстро вёл нас вперёд. Под далёким потолком к стенам прилепились решётчатые настилы, на некоторых дежурили охранники с ружьями, в брезентовых плащах и старых строительных касках.

— Здесь у них вроде центральной площади, — пояснил Чак. — А там улицы.

Улицами назывались идущие от цеха в разные стороны тусклые коридоры. Одни — пустые, в других под стенами сидели люди в лохмотьях. Мы прошли мимо входа в коридор, озарённый электрическим светом, который лился из раскрытых дверей вместе со звоном стаканов и женским смехом.

— Вот бы мне вас где спрятать. — Чак хмыкнул, потирая ручки в шерстяных перчатках без пальцев. — Лучший местный бордель. Наёмник, ты б, думаю, заценил, да вот девушка наша не поймёт.

Когда мы обошли тёмную дыру, накрытую решёткой, он добавил:

— От через такие дыры когда-то сюда мутанты и пролезли. Через дыры да через канализацию. Говорят, натуральная бойня тогда была.

Рокоча двигателем, из коридора впереди в цех въехал небольшой сендер. От борта к борту над головой водителя шла железная дуга, где ярко светились фары, ещё три горели на бампере. Двое в сендере были одеты так же, как и те, с ружьями, наблюдавшие за жизнью ночной Балашихи сверху: брезентовые плащи и помятые строительные каски. Должно быть, когда-то здесь нашли склад рабочей одежды, и она стала частью униформы местной охраны.

Машина медленно покатила по цеху наперерез нам.

— Идём! — прошипел Чак. — Спокойненько, не дёргаемся…

Я запахнул куртку, под которой за поясом была хауда. Сидящий рядом с водителем человек, привстав, оглядел нас, тронул напарника за плечо и показал в нашу сторону. Мы приближались к двум открытым дверям в конце цеха. Машина стала поворачивать.

— Некроз вам в печень! — прошептал Чак.

Впереди раздался шум. Какой-то человек, оглядываясь на сендер, метнулся за ряд стоящих под стеной станков, между которыми на натянутых верёвках сушилось всякое тряпьё. Напарник водителя выкрикнул что-то, тот крутанул руль, и машина рванулась за беглецом. Карлик приказал:

— Вперёд, быстро, но не бегите!

В один из дверных проёмов вошли попарно шесть человек, тащившие на шестах большой заостренный бур. От раскалённого железа шёл жар — наверное, только что из печи. На шеях и запястьях носильщиков были браслеты, скрепленные цепями. Когда рабы скрылись из виду, Чак сунулся за ними, но сразу попятился обратно. В грудь его упирался ствол порохового самострела.

— Куда прёшь? — спросил охранник.

Разговор получился недолгий — карлику указали на соседнюю дверь, и он повёл нас туда.

— Что это там за мастерские, почему в тот коридор не пустили? — спросил я.

Чак махнул рукой:

— Не знаю, что за мастерские. Небось секретное что-то клепают, оружие или оборудование какое новое… Не наше дело, главное — дальше можем идти, и хорошо.

— А куда дальше? — спросила Юна. Ей, как и мне, не нравилось происходящее. — Куда ты нас ведёшь?

— Не боись, девушка, не в ловушку. Я ж знаю, о чём вы оба думаете: а не сдал ли Чак нас топливным королям? Так от знайте, Чак не предатель, за такое дело в воровской общине Крыма быстро бы… Раз — и нету у тебя головы. Если Чак за дело взялся, то до конца его доводит, вот так.

Вскоре мы вышли в крытый переход между двумя цехами — протянувшийся метрах в десяти над землёй тёмный коридор.

Карлик спросил у Юны:

— Ты где с монахом договорилась встретиться?

— Он называл это место Обзором. Я никогда не была здесь…

— Ну от, а я был. Обзор — так крышу трубы называют. Большая такая, широкая очень, на колоннах стоит. Сверху её перекрыли такой вроде крышей с дыркой посередине, а ещё выше навес сделали, и там, вверху, теперь вроде кабака. Место людное, открытое, вам там показываться нельзя. А под Обзором, ближе к основанию, помосты на балках. Их листами железа разгородили и теперь называют Торговыми складами. Внутри трубы по спирали такой спуск идёт широкий, разбит перегородками. Между ними комнаты. Товар в складах можно оставлять, а самому на ночлег в комнатах устроиться. Кто, значит, для торговли в Балашиху приезжает либо же проездом в Москву — там и останавливается. Вот и вас я туда определю. Уже насчёт комнаты договорился, ага.

— Но нам нечем заплатить, — возразила Юна.

Стёкол в длинных окнах не было, по коридору гуляли сквозняки, покрывая рябью лужи у стен. Снаружи шумел дождь, в темноте светились огни других цеховкварталов Балашихи.

— А сколько у вас денег ? — спросил Чак, останавливаясь.

— У меня вообще нет, — ответил я.

Юна достала из кармана серебряную монету.

— Гри-ивна… — протянул карлик и сграбастал её с ладони девушки. — А у тебя точно совсем ничего, южанин? Вечно с вами, большаками, проблемы… Ладно уж, я своими домажу, если что, ночь в одной комнате недорого стоит. — Он зашагал дальше.

— В двух комнатах, Чак, — поправила Юна.

— Не, девушка, на две точно денег не хватит. Это ж тебе не Арзамас какой провинциальный, а граница Большой Московии! Здесь всё дороже.

— Но я…

— Та ладно, не переживай ты так за свою девушковую честь. Вам-то всего ничего там пробыть придётся…

— Нам? — переспросил я.

Карлик нырнул в широкий проём, которым заканчивался коридор, и с расположенной дальше лестницы донёсся его голос:

— Ну так вам же там сидеть, а мне снова в разведку идти.

Комнаты тянулись вдоль внутренней стены трубы, двери их выходили в общий коридор, который спиралью шёл вокруг центрального колодца, пронзающего её сверху донизу.

«Трубой», как вскоре стало ясно, карлик назвал бывшую градирню, то есть охлаждающую башню, основательно перестроенную. В нижней части таких башен всегда полно воды, но сейчас резервуар был пуст. Судя по всему, люди внутри обосновались давно.

Одна стена комнаты была кирпичной, три других — деревянные перегородки. В той, что отделяла помещение от спирального коридора, имелись дверь и окошко, затянутое плёнкой.

Юна лежала на койке, накрыв ноги одеялом. Когда я сдвинул засов на двери, она повернула ко мне голову и спросила:

— Куда ты?

— Хочу осмотреться, — сказал я. — Не нравится сидеть на месте, когда непонятно, что вокруг происходит.

— Мне кажется, Чак не предатель.

— Ты слишком доверчива для дочки такой важной персоны.

Нахмурившись, она отвернулась:

— Это правда, тебе я поверила.

Положив хауду на сгиб локтя, я вышел из комнаты и встал у ограждения. За ним был центральный колодец, опоясанный коридором. Через равные промежутки горели масляные лампы на треногах, цепочка редких огней спиралью тянулась вниз и вверх. Одна такая лампа стояла неподалёку от меня.

К потолку шёл ровный поток тёплого воздуха, огромную трубу наполняли звуки. Эхо неразборчивых голосов, рокот, стук, далёкий смех… Положив хауду на пол, я перегнулся через ограждение. Метрах в двадцати подо мной на другой стороне градирни коридор расширялся, там в центральный колодец выступала площадка, на которой стоял сендер. Рядом открытые стойла, в них лошади, дальше две повозки. Должно быть, на уровне земли есть ворота, через которые можно попасть в градирню и при необходимости заехать на помосты, где находятся склады.

Гулкие звуки донеслись сверху, и я поднял голову. Крыша не накрывала всю трубу целиком, в центре оставили круглый просвет, сквозь который внутрь попадал дождь. Похоже на выстрелы, хотя трудно понять, слишком уж тут всё искажается.

Что-то мелькнуло в тусклом свете масляных ламп. Я шагнул назад, подняв на всякий случай хауду.

Сверху падал человек — воздушный поток развернул его головой вниз, руки были прижаты к бокам, ноги сведены вместе. Полы куртки хлопали по спине и бокам. Он пролетел мимо, и я вновь шагнул к ограждению, провожая взглядом тело, то попадающее в свет ламп, то исчезающее в тени. В конце концов оно совсем пропало из виду, и вскоре снизу донёсся едва слышный звук удара.

Больше с крыши в колодец никто не падал, так что я вернулся в комнату и запер дверь. Юна приоткрыла глаза и снова закрыла. Я сел на корточки под окном, плечом привалившись к перегородке, стал поглядывать туда. Чёрт его знает, имеет ли этот свалившийся сверху человек какое-то отношение к нам или нет. Самое плохое — это ждать и догонять… А мне уже второй раз за эту ночь приходится подолгу ждать, не имея возможности сделать что-то самому, как-то повлиять на события.

— Ты веришь в бога? — спросил я.

— Конечно, — ответила Юна после паузы. — Как можно не верить в того, кто создал мир?

Против такого довода возразить было нечего, и я сказал:

— А кто он? Я не помню…

— Что значит «кто он»? — Девушка села на койке. — Он — творец всего. Создатель.

— Это понятно. Но у вас… то есть у нас есть какие-то его изображения? Иконы? И как, в конце концов, его называют?

— Создатель. Что такое иконы, я не знаю, но никаких изображений Создателя у нас нет, потому что это святотатство — пытаться изобразить его.

— Но почему? — спросил я, снова выглядывая в окно.

— Да потому что Создатель оставил нас в день Погибели! Так учит Орден. Ведь Погибель — это, на самом деле, и есть следствие того, что Он покинул нас. И Он возвратится, только когда мир будет очищен от скверны, семени Нечистого.

— А скверна эта — мутанты? — понял я.

— Ну да. Неужели ты даже всего этого не помнишь, Разин? Мутанты и мутафаги — богопротивные твари, вышедшие из чресл Нечистого.

— А кто такой этот Нечистый? — Мне хотелось добавить: «Самый главный мутант?», но я сдержался, решив, что девчонка, раз уж она религиозна, может неправильно понять шутку.

Она так и не ответила.

Мы находились в комнате уже довольно долго, по моим подсчётам, близился рассвет. Карлик ушёл и не показывался, а я всё ещё не настолько доверял ему, чтобы спокойно ждать, и расхаживал по комнате, то и дело выглядывая в окно.

— Если ты хочешь узнать что-то ещё, спрашивай, — сказала Юна.

— Что такое некроз?

Она развела руками:

— Болезнь, насланная на мир Нечистым.

— Это ничего не объясняет, — проворчал я.

— Но больше мы ничего о нём не знаем. Никто не знает. Он был всегда, но раньше лишь в виде пятен, которые появлялись и исчезали то там, то здесь. А потом одно пятно на востоке не исчезло. Разрослось и стало наступать на Пустошь, уничтожая всё на пути.

— А других пятен после этого стало больше?

— Да, в последнее время их много. Они могут появляться в разных местах, никогда не знаешь, где и когда. Их только по этому необычному туману можно определить и спастись. Иногда они разрастаются, а иногда исчезают. Или остаются такого же размера на целые сезоны.

— Но с востока некроз идёт сплошным фронтом?

— Да. Неровным. Арзамас он сначала как бы обтек с двух сторон. А потом быстро пошёл вперёд и сомкнул кольцо всего за ночь. Мы думали, у нас ещё есть время, но некроз будто хотел обмануть нас. И обманул.

— Этот некроз как-то связан с… — Я ткнул пальцем вверх. — С теми, в небе?… Прошлой ночью я видел там…

— Это платформы. Ты и про них ничего не помнишь?

Я покачал головой.

— Небесные платформы, так их называют. Мы ничего про них не знаем. Говорят, они появились вскоре после Погибели. Или даже сразу после неё. Они просто летают там, никогда не опускаются. Мы не знаем, кто там живёт и есть ли кто-то вообще…

— Что такое Погибель? — перебил я.

И снова она развела руками:

— Погибель — это… Гибель старого мира. День, когда Создатель покинул нас. Когда появились мутанты, когда высохли реки…

— Но из-за чего они высохли? Из-за чего погиб старый мир и Создатель покинул нас? Да и мутанты не могли возникнуть за один день…

Я замолчал, услышав приглушённые шаги в коридоре. Поднял хауду, подошёл к окну — снаружи к двери приближался Чак. Вид его мне не понравился: карлик воровато оглядывался и явно очень спешил.

— Что с ним такое?… — пробормотал я.

Следом в коридоре появился человек в длинном плаще с капюшоном, накинутым на голову. Он догонял карлика, а тот, не замечая преследователя, спешил к нашей комнате.

— Что там? — Юна встала.

— Оставайся на месте! — Я подошёл к двери. Выждав немного, ударом ноги распахнул её прямо перед носом карлика и вывалился наружу с хаудой на изготовку.

— Берегись! — крикнул я, отпихивая Чака, чтобы выстрелить в его преследователя.

Неожиданно тот оказался куда ближе, чем я рассчитывал, — буквально в шаге за спиной Чака. Карлик обязательно должен был услышать его и обернуться, но почему-то не сделал этого.

Или прикинулся, что не слышит?

Так или иначе, выстрелить я не успел. Незнакомец мягко и очень быстро скользнул в сторону, взметнулся широкий рукав плаща, под капюшоном мелькнуло узкое морщинистое лицо — и электродубинка вроде той, которой пользовались комендант казахстанской авиабазы и охранники в лаборатории доктора Губерта, ткнулась мне в лоб.

Юна склонилась надо мной, легко хлопая по щекам. Её губы шевелились, она что-то говорила, но понять я не мог. Ощущение, будто под водой находишься — какие-то неразборчивые шумы со всех сторон, мерный рокот, скрип, глухое уханье…

Потом из ушей словно вытащили затычки, и я услышал:

— …Лука Стидич. Егор, ты слышишь? Разин!

Девушка отступила. Я понял, что сижу у стены комнаты, вытянув ноги. Впереди Чак, он смотрит в окно, поднявшись на цыпочки, рядом приоткрытая дверь, возле неё человек в плаще. Капюшон откинут. Ёжик седых волос, худое морщинистое лицо, круги под глазами, длинная борода клинышком…

Я знал его. Понимание этого пришло неожиданно, меня будто ледяной водой окатило: я знал это лицо! Когда-то видел человека в плаще… Когда, где? Невозможно вспомнить!

Тут всё опять поплыло. Заломило в затылке, мир потемнел.

Во второй раз я пришёл в себя уже сидя на краю койки. Лука Стидич, помогавший Юне посадить меня туда, отступил. Губы его зашевелились, сначала я слышал всё те же тягучие звуки, а потом разобрал:

— …сейчас будут здесь. Надо уходить.

Юна бросилась помогать мне, когда я попытался встать, схватила за локоть и подпёрла плечом. Я сначала навалился на неё, потом оттолкнул, широко расставив ноги, развёл в стороны руки и зажмурился так, что в ушах загудело. Открыл глаза.

Лука Стидич стоял передо мной, положив руки на ремень, и разглядывал в упор. Под плащом его был синий китель и брюки-галифе с лампасами, заправленные в чёрные сапоги.

— Имя? — бросил он.

Окинув взглядом переодетого жреца, я обошёл его и спросил у Чака, по-прежнему глядевшего в окно:

— Что там?

— Пока тихо, — ответил он. — Но скоро прибегут, вижу их повыше чуток на другой стороне коридора. Уходить надо.

— Имя, наёмник! — повелительно произнёс Стидич.

— Слушай, заткнись, а? — буркнул я.

Он шагнул ко мне, я развернулся — ноги уже не дрожали, голова не кружилась, и теперь я готов был встретить его, даже азарт какой-то появился: пусть попробует махнуть своей дубинкой ещё раз — тогда это неожиданно вышло, а сейчас я буду готов… Но тут между нами встала Юна Гало и упёрлась одной ладонью в грудь жреца, а другой — в мою.

— Помолчите оба! — гневно сказала она. — Лука, он спас меня. Вы понимаете это? Если бы не он — я была бы мертва. Разин, это Лука Стидич, доверенный человек Владыки Геста. Относись к нему с должным уважением. Сейчас нам надо действовать заодно. Вы оба поняли, что к чему? Поняли, я спрашиваю?

Лука, помедлив, кивнул:

— Хорошо, Юна Гало. Сейчас мы не будем ничего выяснять, но позже я займусь этим наёмником.

Юна перевела взгляд на меня. Я тоже кивнул:

— Ладно.

— Эй, большаки! — Чак распахнул дверь и переступил порог. — Вон они, бегут сверху, уже рядом совсем. Вы как хотите, а я сваливаю. Но вы на меня не глядите, можете и дальше болтать себе, пока вас не перестреляют тут всех.

Снизу невозможно было разглядеть, сколько человек спешит по спиральному коридору, но, судя по топоту, который эхо разносило по всей градирне, не меньше десятка.

Лука Стидич бежал первым, следом Юна, потом я с карликом на плечах. Меня не отпускали мысли о том, что когда-то я уже видел жреца — возможно, мельком, но при таких обстоятельствах, что всё равно запомнил его лицо… Нет, не вспомнить, хотя это очень важно!

Уже трижды на пути встречались люди — кто-то выходил из комнат, другие как раз собирались войти. Большинство быстро ретировались, но какой-то здоровяк попытался преградить дорогу — и отлетел в сторону, получив удар дубинкой в лоб.

Карлик, пригнувшись к моему темени и обхватив за шею, болтал:

— Я на Обзор когда вылез, сразу этого большака увидел. Подружка ж твоя описала его… Ну, думаю, удачно, собрался уже было подойти, чтоб сказать, что она его ждёт, но чую: не то что-то. Вроде большаки какие-то странные вокруг него снуют… то есть не снуют, а так, тихарятся… Трое за столом неподалёку сидят, ещё один вроде через ограду смотрит, которая по центру там, над колодцем, а другие в стороне встали, за углом. Я Обзор обошёл, ну, вроде шатаюсь там праздно и понимаю: точно, следят за Лукой этим. Но не нападают, ждут — а чего?

— Когда придут те, с кем у него назначена встреча, — пропыхтел я.

Хотя мы и спускались, бежать с карликом на плечах было тяжеловато. Хауда била по бедру, в конце концов пришлось достать её из-под ремня и держать в руке.

— Правильно, чтобы всех вас сразу накрыть, — согласился Чак. — Там ведь что получилось? Ты вообще знаешь, кто таков этот Лука? Глава разведки Храма, первый помощник Владыки. Важный большак, его в лицо старшины топливных кланов наверняка знают. Тут у всех везде стукачи, понимаешь? В Храме — кланов, в Цитадели — Храма… Вот Луку и засёк кто-то, когда он в Балашиху заявился тайно. А тут ещё диверсанты эти прикатывают да говорят, что Юну Гало с её охранником они где-то в округе ночью потеряли. А потом топливным связать всё легко было да понять, что у Луки тут с Юной встреча и назначена, ну и…

— Что дальше наверху было? — перебил я.

— Да что… Я, значит, только отвернулся, вдруг сзади звук такой, будто бы в ладоши хлопнули, потом звон, крик… Гляжу, а Лука-то, выходит, тоже соглядатаев заметил, просто виду не подавал! Он, значит, момент удобный поджидал… Ну вот, сбросил в колодец того, кто возле ограды, по другим стрельнул пару раз из пистоля… Хитрый у него пистоль, с трубкой толстой на конце, тихо бьёт, как хлопок такой. Лука, значит, стол перевернул, за ним укрылся. Тогда там пальба поднялась, большаки закричали…

— Так у него и другое оружие есть, кроме дубинки?

— Ну да. Я ж говорю: такой пистоль знатный, под плащом спрятан. Не иначе, оружейники харьковские по особому заказу делали. Так вот, он к выходу прорвался, тогда я ему кричу, что от Юны, мол, за мной давай… Он меня чуть не прибил сначала, но после вроде как поверил, потому что ему деваться всё равно некуда было. За мной побежал. Те, вверху, ещё только очухивались, соображали, что к чему. А мы вниз. И тут ты как выскочил! — Чак издевательски хохотнул. — И враз по лбу дубинкой получил. Герой! Показал себя, наёмник, во всей своей наёмнической красе…

— Дурость — назначать встречу в Балашихе. — Я повысил голос: — Юна, почему у вас встреча на территории топливных кланов? Вы ведь знали, что они будут мешать…

На ходу оглянувшись, Лука Стидич ткнул вниз пальцем и крикнул:

— Потому что там нас ждут!

— Где?… — Меня прервал звук выстрела.

Пуля пролетела за спиной девушки. Несколько людей в брезентовых плащах и касках бежали по противоположной стороне градирни, среди них мелькали чёрные рубахи и бороды диверсантов. Щелкнул второй выстрел, потом громыхнул пороховой самострел.

— Наподдай, южанин! — Чак пригнулся, ударившись подбородком мне в темя.

— Не души! — Я вытянул над ограждением руку с хаудой, но стрелять не стал — расстояние было слишком велико.

Опять щёлкнуло ружьё, и Чак охнул. Я крикнул:

— Ранен?

— Та не, над самым ухом пролетела, прям чуть не по серьге моей… Эй, большаки! Дылды, вашу мать! Лука, Юна! — заверещал он.

На бегу оба оглянулись, и Чак прокричал:

— Не успеваем мы! Не успеваем спуститься, догонят раньше! А если и успеем, так всё равно толку нет, там ворота запертые!

Впереди открылась площадка с повозками, стойлами и сендером, которую я видел сверху. Здесь вдоль стены тянулись не комнаты, а склады с воротами на засовах.

Спавший на повозке человек приподнялся, заслышав топот наших ног, и стал протирать глаза. Из-за другой подводы показалась всклокоченная голова. Человек выпрямился, подняв вилы, — решил, наверное, что мы хотим завладеть его добром. Заржали лошади в стойлах. Стаскивая с себя плащ, Лука побежал к дальнему краю, где стоял сендер, и мы с Юной поспешили за ним.

Сбоку вынырнули два здоровых парня с кобурами и тесаками на поясах, преградили путь, один крикнул, хватаясь за револьвер:

— Эй, стоять! Вы кто…

Я прыгнул вперёд, чтобы Юна оказалась за спиной, но тут в дело вступил Лука Стидич. На этот раз он не стал доставать дубинку. Крутанув плащ через руку, швырнул в лицо охраннику и сразу хлёстко врезал тыльной стороной ладони по носу другому. Человек упал, Лука дважды очень быстро ударил первого, сорвал с него свой плащ и, пока противник, держась за горло, валился навзничь, подбежал к сендеру.

— О даёт! — выдохнул карлик. — Так, человече, а ну спусти меня!

— Наёмник, за руль! — крикнул Лука, запрыгивая на заднее сиденье большого пятиместного сендера с широким багажником и броней на бортах.

Юна уселась рядом с ним, карлик забрался на переднее сиденье. Когда я, сунув хауду за пояс, завёл двигатель, из ворот ближнего склада вывалились несколько человек. Девушка крикнула:

— Обрез! Разин, дай свой обрез!

Мне было не до неё — люди побежали к нам, и я, утопив педаль газа, крутанул руль, чтобы объехать их. Машина вылетела с площадки и понеслась вниз по коридору, сбив треногу с масляной лампой.

До земли — то есть до дна градирни — оставалась лишь пара витков спирали. Чак вытащил хауду из-за моего пояса и уже собрался передать назад, но я отобрал её.

— Там, внизу! — крикнула Юна. — Разин, там люди!

Я оглянулся. Девушка, навалившись на низкий бортик сендера, глядела через ограждение, вдоль которого мы неслись.

— Много? — спросил я.

— Да. Поднимаются навстречу… Разин, они перегораживают проход телегами, не проедем!

Сквозь рёв нашего двигателя донеслись звуки выстрелов. Я поднял хауду левой рукой, направив вперёд сбоку от рамы с плёнкой, заменяющей лобовое стекло.

— Тормози! — крикнула девушка.

— Держитесь все! — гаркнул я.

Впереди показались две телеги. Одна почти перегородила проезд, другую тщетно пытались развернуть несколько человек, но оглобли упёрлись в ограждение, не давая передним колёсам встать в нужное положение. Я вдавил оба спусковых крючка. Отдача вскинула стволы хауды, моя рука сама собой согнулась в локте. Дробь сбила с ног одного человека, другие кинулись к стене, бросив телегу, и она покатилась в сторону. Швырнув хауду под ноги Чака, я что было сил крутанул руль и проорал:

— Держитесь!

Наш сендер наискось вломился в ограждение, пробил его и вылетел в центральный колодец.

Забетонированное, накрытое сверху железными решётками круглое дно градирни было недалеко. За пару секунд, пока машина падала, всё сильнее зарываясь капотом, я разглядел штабель из рельс, скреплённых цепями, запертые ворота в стене, ряд приземистых будок из фанеры и жести, а ещё — сендер, заезжающий в спиральный коридор, и бегущих за ним людей. Всё это озарял прожектор на треноге, от которого толстый чёрный кабель, провисая, тянулся к железной штанге над крышей одной будки.

Потом передние колёса машины врезались в пол. Карлик как-то удержался, а меня швырнуло вперёд, и я головой пробил плёнку в раме. С хрустом сломался бампер, что-то заскрежетало сзади, и двигатель смолк. Сендер встал, причём передние колёса его ушли глубоко в корпус, а багажник приподняло.

Я лежал грудью на капоте. Ступни зацепились за рулевое колесо, руками я обнял машину.

— Слазь, южанин! — В поле зрения показался Чак с хаудой в руках. — Ишь, вцепился в неё, как в бабу!

Я заелозил животом по железу и стал съезжать головой вниз. С двух сторон Лука и Юна подхватили меня под мышки, сдёрнув с капота, поставили на ноги.

— Чак, хауду мне! — хрипло приказал я.

Подскочивший карлик вложил мне в руки обрез.

— Ты это хаудой называешь, наёмник? — спросил он. — Никогда такого слова не слыхал!

В нижней части спирального коридора началась давка — люди побежали назад, сталкиваясь, сендер преследователей пытался развернуться, буксуя и бешено ревя двигателем.

Из будок у ворот выскочили несколько человек. Я переломил стволы, достал два патрона из петель на ремне и стал заряжать. Лука Стидич вытащил из-под плаща оружие, похожее на армейский пистолет с глушителем. Потом на свет появилась алюминиевая трубка с прозрачной полусферой на одном конце. Под полусферой что-то серебрилось.

Жрец ударил трубкой о пол, раздался звон, полетели прозрачные осколки, и на конце её с шипением расцвёл факел магниевого огня. Одновременно он поднял пистолет и выстрелил в прожектор.

Раздался хлопок. Через мгновение в нижней части градирни воцарилась темнота.

Стидич побежал вокруг штабеля рельс, подняв трубку над головой. Холодный серебряный свет магния превратил мир в мигающий чёрно-белый калейдоскоп.

— Куда теперь? — крикнул я, подталкивая Юну перед собой.

— Нам надо вниз, — ответила она. — Лука сказал, там нас ждут…

— Но куда вниз, красава? — подал голос бегущий следом Чак.

— Тут есть подземные цеха. И канализация. Мы потому и встречались в Балашихе, что внизу нас ждёт Почтарь, чтобы отвести в Храм…

— Но почему именно в Балашихе? — спросил я.

— Не знаю! Наверное, отсюда можно скрытно добраться до Храма.

Сзади раздались выстрелы. Судя по нарастающему шуму мотора, сендер смог развернуться в нижней части спирального коридора и ехал за нами, ориентируясь по свету химического факела в руках Луки. Я уже хотел крикнуть жрецу, чтобы он выбросил свою трубку, но решил, что тогда мы не найдём дорогу в темноте — свет масляных ламп, падавший сверху, был совсем тусклым.

Впереди раздались топот, крик, пятно серебряного света заметалось… Треснула электродубинка, блеснули искры.

Справа из темноты прямо на нас вылетел человек с тесаком, и я, вскинув хауду, машинально выстрелил из двух стволов. Человека отбросило назад, но рядом появился второй, и Чак метнулся ему под ноги. Зацепившись, он упал ничком, карлик вскочил на него, в маленькой ручке что-то блеснуло, хищно метнулось вниз, будто клюв… Человек вскрикнул, задёргался, Чак спрыгнул с него и побежал дальше.

Лука Стидич навалился на дверь будки, из крыши которой торчала штанга с проводом, идущим от прожектора, распахнул и нырнул внутрь.

Когда мы ввалились туда, в будке стало совсем тесно. Серебряный свет озарял железные ящики, торчащие из стен гвозди, где висели куртки, какие-то котомки, цепи, мотки проволоки. В углу был круглый люк. Лязгнув засовом, Лука откинул крышку и сказал:

— Вниз.

Девушка полезла первой, следом карлик. Жрец достал из-под плаща круглую ребристую гранату, разматывая тонкий провод, и положил её на ящик. Перезарядив хауду, я встал у двери. Сендер приближался, но был пока не виден за штабелем рельс.

Лука повесил вторую гранату на торчащий из стены гвоздь, примотав к рычажку запала конец провода, велел:

— Лезь.

В этот момент из-за штабеля рельс вынырнули двое, и один из них сразу выстрелил.

Я отскочил в сторону, а жрец швырнул наружу трубку. Она с гудением пронеслась мимо меня, пятно света ударилось о штабель и разлетелось комками горящего серебра.

Захлопнув дверь, я на ощупь заложил засов. На четвереньках добрался до люка, спустил вниз ноги, нащупал верхнюю перекладину лестницы и полез. Снизу доносился стук подошв о железо и звук дыхания.

— Лука! — позвала Юна. — Разин!

— Спускайтесь, — откликнулся жрец, — мы за вами. Там должен быть туннель, отойдите в сторону, может посыпаться.

Над головой стукнул люк, лестница тяжело заскрипела под весом четырёх тел. Лука сказал:

— Наёмник, я подложил под крышку ящик. Провод не длинный, скоро придётся дёргать. Будь готов.

Я позвал:

— Юна! Слышали?

— Мы уже в туннеле! — крикнула она.

— Отойдите в сторону! Быстрее, я прыгаю!

— Давай, человече! — пропищал в ответ карлик. — Не боись, я её увёл! Только пол тут бетонный, имей в виду…

Прыгать я всё же не рискнул — заскользил по штангам, цепляясь за них ногами и руками, обдирая ладони о ржавчину. Когда ступни ударились о пол, вверху раздался взрыв.

— Такие вещи умеют делать в Меха-Корпе, — шёпотом сказала Юна Гало. — Больше нигде, только в наших лабораториях. Не знаю, как это попало к Луке. Мы называем их факелы холодного огня. Ну или просто фаеры.

Лука Сидич шагал впереди, подняв над головой трубку, испускающую холодный серебряный свет, за ним шли девушка с карликом, замыкал я. Скорее всего, взрыв двух гранат основательно завалил люк — мы двигались уже несколько минут, и пока что нас не преследовали.

Свет озарял низкие своды туннеля, по стенам которого тянулись провода на кронштейнах. Впереди капала вода, было сыро, я несколько раз наступал в маслянистые лужи, пахнущие мазутом.

Ещё раз прислушавшись — в туннель сзади не проникало ни единого звука, — я обогнал Юну с Чаком и зашагал рядом с Лукой.

— Куда мы идём?

— Вперёд, — сказал он.

— Зачем? Там ждёт этот твой Почтарь? Кто он?

Лука молча шёл дальше, трубка в его руке потрескивала и шипела, серебряный свет облизывал низкий свод в трещинах. Звук шагов изменился, появилось эхо — впереди туннель вливался в более просторное помещение.

— Ну так что впереди? — Я взял его за рукав.

Жрец развернулся, левая рука взлетела, но я был готов — и, поднырнув под дубинкой, ударил его кулаком в грудь. Лука Стидич отскочил, высоко подпрыгнув, в вихре взметнувшихся пол плаща. Шагнув назад, я слегка пригнулся и вытянул перед собой руки. В одной была хауда, но стрелять я не собирался.

И тут же между нами оказалась Юна Гало.

— Что вы двое опять делаете?!

— Просто хочу знать, куда мы идём, — пожал я плечами.

— Кто ты такой, чтобы задавать вопросы? — холодно произнёс жрец.

— Я уже говорила тебе, Лука: он тот, благодаря кому я всё ещё жива, — сказала Юна. — Он заслужил право спрашивать. И тебе говорила, Разин: относись с уважением к…

— Спрашивать — но не получать ответы, — отрезал Лука. Дубинка будто по волшебству исчезла в рукаве плаща.

— Откуда мне знать, что ты не ведёшь нас в ловушку?

— Разин! — Девчонка повысила голос. — Это же Лука Стидич, посланник самого Владыки, на встречу с которым я и спешила! Он сказал, что ведёт нас к Почтарю, который должен проводить нас в Храм! Именно туда мы и направлялись с самого начала.

— Он ничего не хочет объяснять. Мне не нравится идти непонятно куда для встречи неизвестно с кем. Что это за Почтарь? Вдруг его давно пришили, а вместо него там ждут люди кланов?

— Да не ждут, не ждут, — прозвучал сиплый голос из темноты. — Я тут один, никого больше нет.

Я вскинул хауду, Лука Стидич поднял пистолет с глушителем. Голос раздался снова:

— Кто эти люди?

— Переговорщица Меха-Корпа и её охранники, Почтарь. — Лука выпрямился, кивнув Юне, пошёл вперёд, и в серебряном свете факела стало видно, что там находится большой зал.

Что-то знакомое, решил я. Сделал несколько шагов следом за жрецом — и понял, что туннель привёл нас на станцию метро.

В Москве я бывал неоднократно, и на метро довелось поездить, но такой станции не помнил. Довольно быстро стало понятно, что это какая-то правительственная ветка или нечто подобное. Вроде я даже читал в Интернете, как её отыскали какие-то диггеры.

Серебряный свет озарил пассажирский перрон, рельсы и дрезину на них. На передке, за рычагами ручной тяги, виднелась тумба с кривыми рукоятями переключателей, двигатель и топливный бак, от всего этого хозяйства под днище уходили провода и шланги.

На дрезине стоял невысокий сухонький человечек в чёрной, наглухо застёгнутой хламиде. С откинутого капюшона свисали концы шнурка. В руках он держал необычное оружие: трубка с прорезью и натянутой тетивой, кривая деревянная рукоять, на ней спусковая скоба. Похоже на ружьё для подводной охоты, но слишком короткое.

— Ладно, не свети, не свети, — сипло произнёс он, прикрывая глаза ладонью. Голос казался каким-то неуверенным, словно обладателю его не часто приходилось говорить. — Погаси штуку свою, говорю.

— Но тогда мы ничего не будем видеть, — возразила Юна Гало, подходя к дрезине.

— Да будете, будете, сейчас я… погоди…

Маленькое небритое личико с острым носом и вздёрнутой верхней губой напоминало крысиную мордочку. Невозможно было определить возраст этого человека — ему с равным успехом могло быть как тридцать пять, так и пятьдесят.

Посапывая, двигаясь быстро и суетливо, Почтарь спрыгнул с дрезины, обежал её, вскочив на передок, дёрнул что-то и повернул. Затарахтел мотор, закашлял, перхая, словно больной, посыпались искры из-под днища, и на тумбе зажглась фара. Мерцающий тусклый свет озарил небольшой зал с железными дверями в конце. Все встали у дрезины, а я забрался на перрон. На другой его стороне не было туннеля с рельсами… Точно, правительственная ветка. Наверх можно подняться только по лестнице за этими железными дверями, наглухо запертыми. Я обернулся, положив хауду на плечо, встал на краю перрона.

Почтарь соскочил с дрезины, снова обежал её, присел и ковырнул что-то — искры из-под днища сыпать перестали.

— Ну, садитесь! — позвал он. — Надо ехать уже. Впереди вон лавка да сзади… Нет, то моё место, там я, изыди, изыди!

Он бросился вперёд и кривой лапкой цапнул за плечо Чака. Карлик, усевшийся на выступ за тумбой с рукоятями, оглянулся на монаха и слез. Лука с Юной тем временем устроились на сиденье в передней части. Девушка позвала:

— Разин, быстрее.

Я спрыгнул на дрезину. Рычаги, которые надо было качать, чтобы она ехала, находились посередине, а на лавке сзади лежал потрёпанный портфель со сломанной ручкой и раздутыми боками, словно внутри находилось что-то объёмное, едва поместившееся туда. Я переставил его на железную полку сбоку, и внутри звякнуло.

— Эй, ты, не трогай это! — зашипел Почтарь, подскакивая ко мне. Небритая рожица его смешно исказилась, низкий лоб сморщился, чёрные брови задрались, как и верхняя губа, обнажившая острые мелкие зубы. — Не трогай чего не положено, не научила тебя родительница чужого не брать?! — Озабоченно сопя, он поправил портфель, погладил быстрыми тонкими пальцами шершавую кожу и побежал обратно.

Чак, забравшись на заднюю лавку, посмотрел вслед монаху и постучал кулаком по лбу. Покосился на меня, придвинувшись ближе, зашептал:

— Ну ты хорош, наёмник. Зачем с Лукой Стидичем опять сцепился? Я ж говорил, он не просто монашек какой — глава храмовой разведки! А жрецы покруче ребят из школы убийц Меха-Корпа будут. Захотел стрелку отравленную в шею получить, умник?

Почтарь, взгромоздившись на выступ за тумбой с рукоятями, обернулся на пассажиров.

— Все готовы? — спросил он. — По сторонам глядите, если что увидите — сразу стреляйте.

— А что мы можем увидеть? — живо полюбопытствовал Чак.

— Да много тут всякого, — монах сдвинул рукоять и подался вперёд, нажимая на педаль, — в темноте шастает.

Скрежетнули тормозные колодки, двигатель снова заперхал, и дрезина покатилась вперёд.

Колёса стучали на стыках рельс, мотор тарахтел и чихал. Туннель полого изгибался, иногда с покатого свода капала вода. Фара на стойке рулевого колеса мерцала, то почти совсем угасая, то разгораясь ярче.

— Почтарь, сколько нам ехать? — спросила Юна Гало.

— Долго, долго, — ответил монах, не оглядываясь. — С конца в конец пути. Я вас после другим передам, они на тепловозе, на большом. Я не люблю это, я сам по себе…

— Лука? — Юна повернулась на лавке. — Я думала, ты придёшь не один, а с другими монахами. Ведь Гест должен понимать, что в Балашихе для нас опасно.

Жрец ничего не ответил, зато снова заговорил Почтарь:

— С другими только опаснее! Я один по туннелям и езжу, и хожу…

Лука Стидич заерзал на лавке.

— Сообщения разношу из Храма, — продолжал монах, поворачиваясь и быстро кивая, — послания, посылки, вылез наверх, передал — и сразу вниз. Живу здесь, всё тут знаю. А другие ничего не знают. Только шуму от них да света много. Факелы их, стуки-грюки… Только хуже будет, а Почтарь вас куда надо доставит. Почтарь…

— Болтаешь много! — оборвал его Лука.

Монах отвернулся. Некоторое время мы ехали молча. Сырая тьма расступалась перед дрезиной и смыкалась за ней. Пахло мазутом и плесенью, воздух был спертый, дышалось тяжело. Наклонившись к Чаку, я тихо спросил:

— Что за школа убийц в Меха-Корпе?

Карлик взглянул на меня удивлённо:

— Это чё за вопрос, человече? Что за школа… Да вот такая у них школа. А чем, по-твоему, Меха-Корп вообще занимается?

Припомнив рассказ Юны, я ответил:

— Держит лаборатории с мастерскими, где развивает всякие… ну, науки, которые были до Погибели. Электронику.

— Ну, а монеты они где на всё это берут? Чтоб лаборатории эти содержать?

Понятия не имея, как Механическая Корпорация финансирует свои исследования, я предположил:

— Продают то, что изобрели, а как же ещё?

Карлик покрутил головой, покосился на сидящих впереди спиной к нам Юну с Лукой и прошептал:

— Ты откедова свалился, южанин? С чего б они продавать стали? Чтоб врагов своих сильнее делать? Это только Цеха харьковские всем, что клепают, торгуют направо да налево… Хотя нет, и у них, говорят, есть такое, что они сделали, но продавать никому не желают, при себе держат. А Меха-Корп — как Замок Омега всё одно, наёмников обучает и тем живёт. Только Замок такие… взводы солдат из наёмников составляет, войны ведёт за деньги, а Корпорация больше… как их назвать… элитных бойцов готовит.

Когда он замолчал, мои мысли сами собой вернулись к тому, о чём я уже неоднократно думал. Что вокруг? Куда я попал? Как, если это виртуал, узнать правду? Неожиданно в голову пришёл простой ответ: надо сделать нечто невероятное, невозможное для этого мира. Нечто, что убьёт меня.

Что, если, к примеру, сейчас я перемахну через рычаги ручной тяги, пройду между Лукой и Юной, оттолкну Почтаря и прыгну на рельсы перед дрезиной? Что, если она переедет меня, размажет грудь, голову?… Может, после этого стены туннеля станут прозрачными, исчезнут, и я увижу зал лаборатории и три силуэта за тонированными стеклами под потолком?

Картина эта встала перед глазами очень ясно, я зажмурился и мотнул головой, избавляясь от наваждения. Нет, это не выход, потому что я не знаю точно, виртуал вокруг или нет, и могу умереть по-настоящему. Надо придумать что-то другое…

Карлик, воспринявший моё движение по-своему, прошептал, отпрянув:

— Э, человече, тебя что, мутит? Ты, смотри, на меня не того… Да мы ж не быстро едем совсем, что с тобой?

— Ничего, просто… — начал я и замолчал. За стеной туннеля зашумела вода, что-то гулко плеснулось, будто опрокинулась большая ванна, и сквозь щели брызнули тонкие струйки. Напор усилился, они ударили сильнее, а потом туннель изогнулся, и этот участок остался за поворотом.

— Плохо, плохо! — Почтарь привстал, глядя назад поверх наших голов. — Что, дождь наверху?

— Сильный дождь, — подтвердил Лука. — Может затопить?

Монах снова сел, громко сопя.

— Здесь — нет, здесь не может, но впереди… там и раньше… В Тихие туннели неохота сворачивать, ох неохота, там много всего… много всякого…

— Что такое Тихие туннели? — спросил я, но он не ответил.

Тональность звука, с которым дрезина катила по рельсам, изменилась, и слева возникло отверстие другого туннеля, узкого и с низким сводом — если бы мы въехали туда, мне и Луке пришлось бы пригнуть головы. В проход свисали толстые языки мха, они качнулись в потоке воздуха, когда дрезина проехала мимо.

— Почтарь! — позвала Юна. — Это ответвление ведёт в Тихие туннели, про которые ты говорил?

— Туда, туда. Сейчас ещё будет…

Дрезина накренилась на повороте, и справа опять возникло заросшее мхом начало туннеля, а потом, с небольшим промежутком, ещё два. Перед последним колёса простучали по стыку рельс на стрелке. Мелькнул рычаг с чёрным коробом на конце, а в боковой туннель убежали две тусклые полоски рельс. Проезд в него был частично перекрыт гермозатвором, на треть выдвинутым из стены.

Почтарь почему-то засуетился, привстал, оглядываясь, сдвинул ремень самострела на плече, накинул на голову капюшон и затянул шнурок.

— Знаешь, что за оружие у него? — тихо спросил Чак, кивая на монаха.

Я покачал головой.

— Гарпунер, вот что. Он дротиками стреляет особыми. Впереди игла полая, в неё забиты крупицы пороха. Под ней крючок с серной головкой… Гарпунеры только один харьковский Цех делает, машинка вроде и простая, но заряды дорогие. В них порох особый, влаги не боится, говорят, даже под водой можно стрелять.

— Почтарь, я что-то слышу… — начала Юна, и монах, засопев громче, перебил:

— Слышит! Слышит она! Я уже давно слышу… Бегут сюда. Нам навстречу. И рокочет… вода там. Земля просела на краю кратера, прорвало, значит… Эх!

Теперь сквозь тарахтение мотора я тоже услышал эти звуки — шорох, стук, цоканье, пока ещё приглушённые, но быстро усиливающиеся. Лука Стидич приподнялся на лавке, вслушиваясь, и приказал:

— Почтарь, назад! Езжай назад!

— Да знаю я, знаю! — Монах дёрнул рукоять.

Дрезина со скрежетом встала, движок стих, погасла фара, но тут же разгорелась снова — мотор опять затарахтел, загудело под днищем, и машина медленно покатила назад. Шорохи, стук и цоканье нарастали, они лавиной ползли на нас, и следом с плеском и бульканьем двигалась вода.

— Святой крест! — выкрикнул монах, налегая на рычаг. — Догоняют!

Дрезина поехала немного быстрее. Лука Стидич встал с пистолетом на изготовку и сказал:

— Вода ещё далеко, но крысы близко.

Оглянувшись на нас с карликом, Юна спросила:

— Но куда мы едем, Почтарь?

— К стрелке, к стрелке надо… Ты! — вдруг выкрикнул он, тыча пальцем в Чака. — Сюда, живо!

— Ну, чего тебе? — Карлик пролез под рычагами, протиснулся между Лукой и Юной.

— Вот эту ручку видишь? Дёрнешь, когда крикну. А эта… — Почтарь что-то ещё объяснял, но я не слушал. Как и Лука, я выпрямился во весь рост и достал оружие.

Дрезина неторопливо катилась задним ходом, впереди туннель был прямой, и на границе освещённого фарой пространства вдруг замелькали быстрые тени.

— Разин, до стрелки далеко? — спросила Юна.

Ответить я не успел — монах, спрыгнув с дрезины, побежал вдоль стены туннеля, цепляя её плечом.

— Рядом, рядом! — крикнул он на ходу. — Но я ни разу её не трогал, никогда — может, сломана…

Опередив дрезину, монах подскочил к торчащему возле рельс рычагу с чёрным коробом на конце и навалился на него. Рычаг не шелохнулся, и я уже собрался спрыгнуть, чтобы помочь Почтарю, но понял, что на самом деле он не нажимает на рычаг, а лишь приготовился сдвинуть его с места, как только дрезина минует стрелку.

Колёса застучали на стыках. Лука Стидич выстрелил.

Я вскинул хауду. Жрец спустил курок второй раз, третий… Сначала я не понял, куда он метит — впереди было лишь какое-то непонятное мельтешение, — а потом в нескольких метрах от дрезины над рельсами взвилось тощее тело. Длинная шея, узкая голова с треугольными ушами, гибкий хвост. Усы. Облезлые бока поблескивают в свете фары.

Крыса была размером с поросёнка.

Пуля попала ей в морду. Тварь упала, но следом неслись другие — большая стая бежала по туннелю, уходя от проникшей в него воды. Крысы были совсем близко, когда Почтарь передвинул рычаг. Лязгнули рельсы. Монах закричал Чаку:

— Дергай! Дергай его! — Он поскользнулся в луже мазута, свалился на пол туннеля и сразу вскочил. — Тормози и вперёд! Вперёд давай!

Дрезина встала, Лука Стидич, не удержавшись, упал на лавку. Я крикнул:

— Пригнитесь!

Несколько крыс были прямо перед дрезиной. Чак, рванув вторую рукоять, присел за тумбой. Дрезина покатила вперёд, качнулась, въезжая на боковые рельсы. Вскочив на лавку, я выстрелил из обоих стволов. Дробь отбросила двух крыс, прыгнувших на передок, они упали на бегущих следом. Почтарь, почти забравшийся на дрезину, опять поскользнулся и упал. Я присел, бросив оружие, вцепился в лавку одной рукой, свесился с дрезины и ухватил монаха за шиворот. Почтарь захрипел, когда край капюшона врезался в шею, а потом я рывком втащил его наверх.

Дрезина въехала в боковой туннель, сорвав свисающие с потолка языки мха и проскрежетав бортом по торчащей из стены створке гермозатвора. А по туннелю, через который мы катили до того, повалили крысы.

— Плохо дело. Плохо! — бормотал Почтарь, обеими руками держась за рукояти на тумбе. — Так, а ну тихо все! Тихо! Что слышите?

Мы слышали тарахтение мотора, стук колёс да частый лязг под днищем. И ещё — шум воды, текущей сзади. Она не рокотала, как может рокотать сильный поток, а журчала, булькала и плескалась. Значит, вода проникает под землю через узкие отверстия и заполняет систему туннелей постепенно.

И всё же она двигалась за нами.

То, что Почтарь называл Тихими туннелями, выглядело не очень приветливо. Мы несколько раз сворачивали, и с каждым поворотом вокруг становилось всё неуютнее. По стенам тянулись дырявые трубы, свисали обрывки проводов. Часто туннели разветвлялись, дрезина проезжала по стрелкам, несколько раз Почтарь останавливал её раньше, соскакивая, бежал вперёд и сдвигал рычаг, чтобы перевести машину на другую ветку.

Трижды я замечал тёмные пласты плесени на стенах, но это был не некроз.

Все притихли, даже Почтарь перестал сопеть — эти места навевали какую-то угрюмую тоску. В конце концов, когда с появления крыс прошло уже много времени, Лука Стидич спросил:

— Сколько нам ещё ехать, Почтарь?

— Не знаю, — отозвался тот. — Здесь путаные туннели совсем.

— Но мы не потерялись? — забеспокоилась Юна. — Ты хоть понимаешь, где мы находимся сейчас?

— Потерялись! — Монах был возмущён. — Под землёй? Я никогда не теряюсь под землёй, всегда знаю, в какую сторону… Верно едем, верно. И осталось недалеко.

— Но ты выглядишь каким-то озабоченным.

— Солярка, — просопел он и махнул на топливный бак. — Солярки может не хватить, а за нами вода идёт… Стоп!

Заскрежетали тормоза, и дрезина остановилась в небольшом овальном зале без перрона, нанизанном на туннель, словно бусина на нить. Под железными шкафчиками у стен валялись ржавые инструменты и ветошь, на крюке висел вконец истлевший ватник, внизу стояли кирзовые сапоги с оплавленными голенищами.

— Что там? Чего встал? — Чак вскочил, нервно оглядываясь. Кажется, ему больше других не нравилось здесь. Если карлик так уж любит высоту и простор, как болтал на мосту через Разлом, то туннели на него и впрямь должны действовать угнетающе. Я, привыкший к полётам, к небу и далёкому горизонту, под землёй тоже чувствовал себя не слишком хорошо. Сердце иногда будто пугалось чего-то и начинало громко колотиться в груди, а ещё перехватывало дыхание, как бывает, когда переводишь самолёт в пикирование.

— Что это такое? Откуда? Откуда взялось? Этого не должно быть! — Почтарь, размахивая гарпунером, соскочил с дрезины и бросился вперёд. Лука с Юной поднялись, я тоже, Чак забрался на рычаги и закачался на них, расставив кривые ножки. Я схватил его за шиворот, чтоб не упал.

Там, где рельсы втягивались в туннель, лежали камни.

— Это кто-то специально набросал, — сказал я, спрыгивая и шагая к завалу.

— Откуда ты знаешь, наёмник? — спросила Юна.

После появления Луки Стидича она снова стала обращаться ко мне так. В Юне Гало словно боролись две личности: нормальная молодая девушка и дочь Тимерлана Гало, первая переговорщица Меха-Корпа. Пока мы двигались по Пустоши, она будто оттаяла, но когда появился жрец из Храма, девчонка, вспомнив о своей роли и важной миссии, опять стала холодной и официальной. Хорошо хоть не пытается больше покрикивать на меня, да и вообще приказывать.

Проходя мимо неё, я молча ткнул пальцем вверх. Лука Стидич пояснил:

— Ни в потолке, ни в стене над входом в туннель нет дыр. Эти камни не выпали оттуда.

Юна нахмурилась:

— Вы хотите сказать, кто-то намеренно преградил нам путь? Почтарь, ты слышишь? Кто это сделал?

Плеск и журчание воды становились всё громче. Я подошёл к монаху, присевшему на рельсе. Он сопел, как чайник на огне, разглядывая камни. Приподнял один, отбросил в сторону и сказал:

— Нет, не перед нами. Кто знал, что мы сюда свернём? Наверно, так просто завалили, на случай, вдруг кто появится.

— Но здесь же никто не бывает, кроме тебя, — возразила Юна. — Да и ты говорил, сюда почти не заезжаешь.

— Бывает, бывает. Всякие, кто старьё ищет, машины древние, кабели из земли тянет на железо…

— Два сезона назад в Тихих туннелях пропала бригада старьёвщиков, работавших на Храм, — произнёс Лука Стидич.

Старьёвщиков? Наверное, тут у этого слова другое значение. Решив позже расспросить об этом Юну, я поднял один камень, отбросил в сторону, но он ударился о закругленную стенку туннеля и скатился обратно к рельсе.

Звук воды стал ещё громче. Подошедший Чак сказал:

— А ну дай хауду, человече.

— Зачем? — спросил я, отбрасывая другой камень, полегче, к шкафчикам.

— Так кто булыги эти растаскивать будет, я, что ли? Нет, я караулить стану. А у меня, окромя пары ножиков, ничего. И быстрее шевелитесь, вода сюда идёт!

— Тогда залезь на дрезину и смотри на зал и на тот туннель. — Я передал ему оружие. — Почтарь, отдай Юне гарпунер. Юна, встань впереди, чтобы из этого туннеля никто не появился. Мы втроём разгребём завал.

Спорить никто не стал. Мы принялись растаскивать камни — приходилось относить их к шкафам, чтобы не скатывались обратно на рельсы. Движок дрезины тарахтел на холостых, зал постепенно наполнялся запахом солярки. Мерцала фара, наши тени тянулись по полу, ломаясь, заползали на стены, мы стучали камнями, пыхтели и напоминали, наверное, гномов, занятых какой-то таинственной подземной работой.

Юна, перебравшись через завал, встала в начале туннеля спиной к нам. В одной руке она держала пистолет с глушителем, который ей дал Лука, в другой гарпунер.

Чак выпрямился на задней лавке дрезины, подняв хауду к плечу.

— Вода! — сказал он, не оборачиваясь. — Вон она, быстрее вы там!

Никто не оглянулся. Оттаскивая к стене очередной камень, я услышал плеск совсем рядом. Вода растекалась по залу, журчала вокруг отколотых кусков бетона, медленно заполняла пространство между рельсами.

— Эй, монах, до какой высоты она может подняться? — спросил Чак.

— Откуда мне знать? — пропыхтел Почтарь. — Смотря какой напор да насколько в кратере уровень повысился… Может и до верха затопить, а может по колено остаться. А может и вообще схлынуть, если в нижние туннели пойдёт… Там же они тоже есть, под нами.

— Слушайте, а может, нам движок пока вырубить, чтоб горючку не тратить? — предложил Чак.

— Фара погаснет, — возразил я.

— Так у нас фаеры есть…

— Больше нет, — отрезал Лука. — Заткнись. Просто надо быстрее расчистить завал.

Вода залила уже весь пол и потекла между камнями во второй туннель. Уровень её медленно поднимался, небольшие волны набегали из прохода, через который мы въехали сюда.

Поднимая брызги, оскальзываясь и ругаясь, мы оттащили с рельс все крупные булыжники, которые приходилось носить по двое, и взялись за те, что поменьше. Гальку сбрасывали между гнилых шпал, остальное отшвыривали к шкафчикам.

— Куда ты собираешься вывести нас? — спросила Юна. — К тому же месту, что и раньше, где ждёт ваш тепловоз?

— Нет, не выйдет, — засопел монах. — Тогда мы вдоль кратера ехали, по краешку, а сейчас прямиком к нему… Он же глубокий, туннели там порушены. Упрёмся в другой завал, да побольше этого, за которым уже дно кратера — куда дальше? Нет, раньше подняться надо будет. Я погляжу ещё, куда нам теперь.

— Почтарь, мы очень спешим. Наверное, сейчас уже утро, к этому времени мы должны были быть в Храме. По крайней мере, к полудню. Если задержимся дольше… просто не успеем. Некроз накроет Арзамас.

— Эй, большаки! — подал голос карлик. — Так а как в Храме Меха-Корпу сподмочь должны? Как это вы там с некрозом научились управляться, а, жрец?

Лука Стидич не ответил, а Юна сказала:

— Не твоё дело, Чак.

Когда я перешагнул через рельсу с очередным камнем в руках, в зале громыхнуло так, что заложило уши.

Бросив камень, я опустился на одно колено, шаря рукой у пояса, но не находя хауды. Лука Стидич отскочил к шкафчикам под стеной, Юна растерянно обернулась, а Почтарь, упустив камень себе на ногу, завопил и уселся в воду между шпалами.

Карлик, сброшенный отдачей с лавки, лежал на рычагах ручной тяги, задрав ноги. К груди он прижимал хауду, над ним расплывалось облачко пороховой гари.

— В кого ты стрелял? — Вскочив, я перепрыгнул через рельс и бросился к Чаку. — Кто там?

— Это… тут… — пробормотал он. — Да быстро так, сволочь…

Запрыгнув на край дрезины, я стащил Чака с рычагов, бросил за лавку и сунул ему в руку два патрона, которые достал из петель на ремне. Зарядов к хауде осталось всего три.

Лука Стидич вдоль ряда шкафов пробирался к нам с пистолетом в руке, таким же, как тот, что он отдал девушке, только без глушителя… Значит, у жреца под плащом было спрятано два ствола. Юна стояла на том же месте, подняв гарпунер и пистолет, а Почтарь, не обращая ни на что внимания, опять растаскивал камни. Их на рельсах оставалось всего ничего — скоро мы сможем ехать дальше.

— Ничего не вижу, — сказал я, разглядывая вход в туннель, по которому всё бежали и бежали небольшие волны — и с каждой уровень воды в зале становился немного выше.

Карлик, переломив обрез и впихивая в него патроны, буркнул:

— Наверно, в туннель обратно отскочила.

— Но кто это был?

— Да откуда я знаю?! Какая-то тварюка подземная. Ты не туда смотришь вообще, она по потолку бежала!

— Как это — по потолку?

Лука Стидич, встав рядом с дрезиной, осмотрел выход из туннеля и поспешил обратно, чтобы помочь Почтарю. Вода поднималась — скоро она коснётся колёс дрезины, а потом и двигателя, после чего тот наверняка заглохнет.

— На паука похожа, и глазища, как у совы. — Чак зарядил хауду и выпрямился за лавкой. — Видишь, провода там всякие вверху? За них, наверно, цеплялась.

Я крикнул через плечо:

— Почтарь, в этих туннелях живут пауки? Большие?

— Никаких пауков, — откликнулся он. — Сказки, сказки, мамки так детей пугают в московских кланах, чтоб те под землю не лазали.

— Я, по-твоему, ослеп совсем?! — возмущённо заверещал Чак и даже ткнул меня прикладом в бок. — Говорю: ползло там! Быстро-быстро так руками-ногами перебирало. Ну, я по нему с перепугу и…

— Куда оно тогда делось? Если из двух стволов да дробью… оно бы вниз упало и дёргалось бы сейчас тут перед нами.

— Ну так значит не попал я! Или тварюка эта живучая очень. Знаешь, какие мутанты бывают живучие? В него десять пуль засадят — а он ещё бегает, падлюка. Если…

— Готово, — сказал Лука. — Можно ехать. Юна, сюда.

— Карауль и ни на что не отвлекайся, — велел я Чаку, поворачиваясь. Вода целиком залила рельсы, но камней на них больше не было. Почтарь, подобрав полы насквозь мокрой хламиды, бежал по шпалам в нашу сторону, рядом спешил Лука. Юна Гало направилась за ними, но тут в туннеле за её спиной что-то мелькнуло.

— Осторожно! — крикнул я. — Сзади!

Взметнулась стена воды, накрыла девушку, а когда последние брызги упали, видно её уже не было. Из туннеля донёсся сдавленный крик.

Первым отреагировал Лука Стидич — мы с карликом ещё только спрыгивали с дрезины, а он уже метнулся обратно мимо бежавшего навстречу Почтаря.

Спинами мы почти перекрыли тусклый свет фары, и в туннеле стало совсем темно. Там что-то двигалось, шуршало, стучало камнями. Опять раздался сдавленный вскрик. Я оттолкнул Чака к стене, быстро поднял оброненный Юной пистолет с глушителем и шагнул вперёд.

Стало немного светлее, но толку от этого было мало. Впереди дважды выстрелили, снова вскрикнула Юна. Вскочив, я побежал.

Девушка сидела у стены, прижав колени к груди, и смотрела на распростёртое тело на рельсах. Над ним с пистолетом склонился Лука.

Я встал рядом с жрецом, с другой стороны остановился Чак.

Вода до этого места уже добралась, голова мутанта покачивалась на мелких волнах. Он напоминал того, которого мы видели на мосту через высохшее русло, только был совсем тщедушный, гладкокожий, грязный, бледный… Я наклонился, разглядев что-то необычное на длинных тонких пальцах с когтями — их соединяли перепонки.

Обе пули Луки Стидича попали в морду, напоминающую обезьянью, но с выпученными совиными глазами, накрытыми прозрачными перепонками. Одна пуля оставила дырку в скуле, вторая пробила нос.

— Ранена? — спросил я у Юны.

Девушка молчала, и вместо неё ответил Лука:

— Он только поцарапал её.

— Куда он тебя тащил? — Я протянул ей руку.

Несколько секунд Юна смотрела на меня, потом приняла помощь и поднялась. Коснулась пальцами плеча, где на ткани остались рваные полосы.

— Не знаю. Просто волок по туннелю. У него такая холодная кожа…

Сзади сквозь журчание и плеск затарахтела дрезина. Я повернулся к Чаку:

— Такую же тварь ты видел на потолке?

— Ага, — мрачно ответил карлик, теребя серьгу в ухе. — Может, этот мутант там и полз?

— Как же он в туннель на другой стороне зала попал?

— Да там дыры в потолке, ты что, не видел? Наверно, сверху какой-то проход есть, выше трубы какие-то… Когда я по нему пальнул, он назад отскочил, вверх забрался, над залом пролез и с другой стороны обратно спустился.

— Посторонись! — крикнул Почтарь, подъезжая к нам. — Бестию, бестию безбожную с дороги уберите! Где гарпунер мой?

— У меня, — сказала Юна.

Дрезина начала притормаживать с уже привычным скрежетом колодок. Девушка вдоль стены прошла назад и забралась на лавку. Карлик засеменил за ней, а мы с Лукой нагнулись над мутантом, и тут прозрачные перепонки на его глазах поднялись.

Потом всё произошло очень быстро. Взметнулась тонкая рука, когти впились в щеку жреца. Другая лапа вмазала ему по голове, и тут же мутант, согнув ноги в коленях, саданул меня длинными ступнями в живот. Я упал спиной в воду, ударившись шеей о рельсу. Над головой закричала Юна, что-то засипел Почтарь. Прямо на моё лицо надвинулось железное колесо, я рванулся в сторону, едва выскользнув из-под дрезины, и увидел мутанта перед собой. Он склонился над лежащим навзничь Лукой, сжимая его горло и выворачивая в сторону руку с оружием.

Я бросился вперёд, вскинув пистолет. Тварь начала поворачивать голову, глушитель ткнулся в сморщенное серое ухо, и я вдавил спусковой крючок. Лязгнул затвор, выбрасывая гильзу, но выстрела слышно не было. Пуля оставила в черепе пролом, будто от удара молотком. Мутант стал клониться набок, рука соскользнула с шеи Луки, открыв глубокие царапины на ней. Жрец с громким выдохом ударил тварь ногой в морду. Мутант отлетел к стене, я схватил Луку за плечи, поднял. Он оттолкнул меня и сам шагнул к дрезине, которая медленно ехала мимо нас.

Навстречу Луке протянула руки Юна. Я запрыгнул наверх. Из щеки жреца хлестала кровь, ухо было разорвано почти надвое. Он покачнулся, мы с девушкой схватили его и втащили на дрезину.

— Нужен лекарь. — Юна склонилась над Лукой Стидичем, который сидел, привалившись к рычагам ручной тяги и вытянув ноги под переднюю лавку. — Слышишь, Разин? Нам немедленно нужен лекарь!

— Где его здесь взять? — проворчал я.

— Ты слышишь, наёмник? Чак! Он может умереть, у него уже начался жар! Под когтями мутанта была грязь, понимаете? Там даже трупный яд мог быть! Нужно поднять его наверх и найти лекаря! Для чего я наняла вас?!

Я покачал головой, переглянулся с Чаком и снова стал смотреть назад. Дрезина катила по туннелю, под колёсами плескалась вода. В звук двигателя вплелось неприятное дребезжание, уже дважды он глох, и фара гасла. Монаху едва удавалось снова запустить машину. После второго раза я сказал:

— Мы еле тащимся. Почтарь, пусть Чак садится впереди, а мы будем качать рычаги. Фара от ручного привода заработает?

— Да не пашет он! — откликнулся монах. — Только на дизеле можно… Давно починить хотел, давно, всё руки не доходили.

Под хламидой Почтаря было спрятано много всякого, и в том числе местный вариант армейской аптечки. Конечно, там не было ни перекиси водорода, ни промедола, зато нашлись несколько пахучих мазей, игла, суровая нить и подобие бинтов, то есть лоскутья из хорошо выстиранной, вываренной в кипятке ветоши. Чак сказал: «А ну пустите, я кое-что в этом деле смыслю», — и, бесцеремонно отпихнув Юну, занялся Лукой Стидичем. Зашил ему щеку, наложил повязку на шею и голову. Лука потерял много крови — она так и хлестала, пока с помощью микстур из аптечки монаха, тампонов и бинтов карлик не сумел остановить её. Говорить жрец не мог, лишь неразборчиво мычал, а когда попытался встать, чуть не свалился с дрезины. Юна усадила его и теперь придерживала за плечи.

Под плащом Луки обнаружился патронташ, а в нём три десятка патронов к пистолетам. Один десяток я отдал Чаку, второй оставил себе вместе с хаудой. Гарпунер снова перекочевал к монаху, Юна взяла длинный кинжал Луки.

— Встанем, сейчас встанем, — объявил Почтарь, склонив голову к двигателю.

— Это ты по звуку, что ли, определил? — недоверчиво спросил Чак.

Монах передвинул рукоять и крутанул торчащее из тумбы колесо. Под днищем зашипело, дрезина поехала немного быстрее. Лука Стидич захрипел, Юна склонилась над ним, но жрец отстранил девушку и повернул ко мне лицо, полускрытое тёмными от крови бинтами.

— Швет… швет погашнет, — промычал он.

— Как только остановимся, станет темно, — согласился я.

— Надо… охонь…

— А за нами идёт кто-то, — вставил Чак. — Во, слышите…

Все замолчали. Сквозь стук колёс и дребезжание мотора из-за стены туннеля донёсся такой звук, будто по железу скребли ногтями.

Или длинными кривыми когтями.

Потом раздались глухой шёпот, очень тихий и неразборчивый, и едва слышное звяканье. Казалось, что источники звуков движутся за стеной, сопровождая дрезину.

— Это не за нами, — сказал я Чаку. — А рядом с нами.

— Да нет же, там тоже кто-то есть. — Он ткнул пальцем назад.

Я прислушался.

— Ничего не слышу.

— А ты ухи развесь пошире, человече. Точно говорю: идёт там кто-то. Не идёт даже, а так… спешит, короче. Быстро-быстро перебирает ногами. Только не пойму — по полу или по потолку… А, нет, вверху он, точно, а то б вода плескалась, понимаешь? За провода с трубами, сволочь, цепляется, как тогда!

Я снова прислушался — и вроде бы на этот раз действительно услышал лёгкий стук и цоканье во мраке туннеля позади.

Тарахтение мотора стало тише, он снова задребезжал. Фара замигала, угасая.

— На парах одних едем, — подал голос Почтарь. — Горючего совсем не осталось.

— Юна, достань бинты, — сказал я. — Чак… Нет, Почтарь, отломай две рукояти от тумбы этой.

— Я те отломаю! — возмутился монах.

— Всё равно твоей дрезине конец, а нам нужны факелы. На что ещё бинты намотать?

— Инструменты у меня есть, вот на что.

Он склонился над чем-то, лежащим около тумбы, в этот момент двигатель стих, и в туннеле наступил непроглядный мрак.

Темноту наполняли звуки.

Плеск. Бульканье. Журчанье. Приглушённый скрип и лязг за стеной. Цоканье и частый стук позади.

Они усилились, как только погас свет.

— Тварь там не одна, — прошептал Чак.

Заплескалась вода — кто-то бежал по шпалам. Замычал Лука Стидич. Юна Гало сказала в темноте:

— Я делаю факелы. Один почти готов, но мне нечем зажечь и…

— Их надо сбрызнуть горючим, — перебил я. — Почтарь, у бака широкое горлышко? Отвинти, чтобы факелы можно было внутрь просунуть. Там на дне ещё что-то есть…

Я едва не вскрикнул, ощутив рядом движение, и тут же голос монаха произнёс над ухом:

— Не шевелитесь никто. Сейчас я… сейчас…

Раздался щелчок, потом бульканье. Возник непривычный запах — вроде какая-то смесь спирта с бензином, машинным маслом и чем-то ещё. Я вспомнил про раздутый чёрный портфель, который переложил на полку с задней лавки, когда впервые залез на дрезину.

Цоканье, стук и плеск нарастали. Я встал коленями на лавку, подняв перед собой пистолет и хауду.

Юна сказала с другого конца дрезины:

— Кто-нибудь, дайте мне зажигалку! Лука, у вас есть?

— У меня есть, — отозвался Чак. — Только я совсем не хочу поворачиваться спиной к тому, что там шумит в темноте.

Жрец промычал:

— В кармане… справа…

Цоканье раздалось совсем рядом, и что-то прыгнуло на нас из темноты — видно ничего не было, но мы с Чаком почувствовали движение и выстрелили одновременно, причём я с двух рук.

Залп из стволов хауды сопровождался всполохом огня, ярко озарившим туннель.

По нему бежали мутанты.

Они двигались молча и очень целеустремлённо, будто гончие, почти настигшие дичь.

Некоторые бежали по потолку, другие скакали по рельсам, опустившись на четвереньки. Двое далеко опередили остальных, и один из этой пары прыгнул. Дробь отбросила его назад, тварь свалились между рельсами. Краем глаз я увидел Почтаря: стоя на краю дрезины, он занёс над головой стеклянную ёмкость размером с трёхлитровую банку, с узким горлышком, из которого свисала скрученная жгутом тряпка.

— Огня мне! Огня! — крикнул монах.

— Чак, зажигалка! — Я бросил разряженную хауду и протянул правую руку, продолжая стрелять из пистолета в левой.

— Сейчас… погодь…

Он сунул мне в ладонь зажигалку из гильзы, и я повернулся к Почтарю, чиркая колёсиком. Оно сухо трещало, сыпало искрами.

— Огня! — вопил монах. — Зажгите её!

— Патроны кончились! — прорычал Чак. — Заряжаю!

Выстрелы смолкли. Вспыхнул синий огонёк, в его свете я увидел край ёмкости, внутри которой плескалось что-то тёмно-рыжее, и свисающий из горлышка фитиль. Поднёс зажигалку к нему. Ткань вспыхнула. Я крикнул:

— Кидай!

Огонь тут же охватил весь фитиль, успевший хорошо пропитаться горючей смесью из ёмкости. Монах швырнул банку в мутантов и прокричал, падая на пол:

— Ложись! Ложись!

Ударом кулака в плечо я сбросил карлика на Почтаря, а сам повалился с другой стороны дрезины. «Коктейль Молотова» взорвался, залив огненным дождём стены туннеля и мутантов.

Загудело пламя, по воде за дрезиной растеклась лужа огня. В тёмно-красной буре заметались тела, одного мутанта вынесло к нам, я выпустил в горящую голову последнюю пулю, вскочил и стал перезаряжать пистолет. За рычагами выпрямилась во весь рост Юна с факелами в руках — один из монтировки, второй из разводного ключа.

По другую сторону дрезины показались головы монаха и карлика.

— Отступаем! — крикнул я, хватая за плечи Луку Стидича, который тяжело ворочался под рычагами.

Юна спрыгнула. Я стащил Луку с дрезины и помог сделать несколько шагов. Пламя в туннеле угасало, на полу дёргались обгоревшие тела, другие мутанты отступили назад.

— Когда погаснет, они за нами побегут! — Чак бросился прочь по рельсам. На ходу он забрал у Юны факел и побежал дальше, подняв его над головой.

Девушка отдала второй факел Почтарю, мы с ней подхватили Луку, который едва ковылял, и поволокли его вперёд, поднимая брызги.

Стало темнее — пламя почти погасло. Чак впереди крикнул:

— Тут зал!

Туннель закончился, и возле моего правого плеча потянулся край перрона.

— Наверх, все наверх! — Почтарь, первым последовав своему совету, полез на перрон.

— Держи его, — сказал я Юне и, когда она обхватила Луку за плечи, поспешил за монахом.

Чак, успевший убежать вперёд, развернулся и кинулся обратно. Улёгшись грудью на край перрона, я протянул вниз руки:

— Давай!

Девушка подтолкнула Луку. С повязки на лице текла кровь, запрокинутая голова моталась из стороны в сторону — жрец потерял сознание. Я схватил его под мышки, рядом засопел Почтарь, помогая мне тянуть раненого вверх. Факел монах бросил рядом, тот шипел, плевался искрами, и в свете его я разглядел надпись, выложенную на стене. Часть плиток упала, но я смог прочесть:

Сквозь проломы в потолке сеялся холодный свет солнца. Однажды я был на «Первомайской», и сейчас вспомнил её вестибюль с пропускными автоматами, окошки касс, будку дежурной… Теперь узнать всё это было трудно. В небольшом зале гуляли сквозняки, стеклянные двери были выбиты, под стенами валялись обломки плитки, листья и всякий мусор.

На станции стояла тишина, лишь снаружи доносился приглушённый шелест листвы.

— Он умирает. — Юна Гало встала на колени возле лежащего навзничь Луки Стидича. — Умирает, а мы ничего не можем сделать!

Девушка склонилась над ним, положив ладонь на замотанный бинтами лоб. Кровь больше не шла, и засохшая повязка превратилась в тёмную маску с прорезью для глаз. Тело сотрясала дрожь, кожа под нижним краем повязки посинела — мутант своими когтями занёс какую-то инфекцию, которая теперь быстро убивала жреца. Ему бы укол от столбняка, порцию антибиотика да переливание крови… Но здесь это невозможно.

Что происходит с полуавтономной компьютерной программой, чей аватар умирает в виртуальном мире? Она стирается? Отключается? Впадает в спячку, пока её вновь не запустят? Я профан в программировании и компьютерных играх, наверное, эти мысли показались бы глупыми тем, кто разбирается в таких вещах…

Но сейчас вокруг меня не игра. Не виртуал. Это — реальность, такая же настоящая, живая, как та, до эксперимента. Люди здесь испытывают такую же боль. И так же умирают.

Мы с Почтарем и Чаком стояли вокруг Юны с Лукой и молчали. Рука жреца поднялась, он взял девушку за шею, притянул к себе. Голова дёрнулась, и Лука произнёс хрипло:

— Я должен был… рассказать тебе.

— Что? — спросила Юна. — О чём рассказать?

— Человек. Человек в шестерне.

Я уставился на жреца, не веря своим ушам. Что он говорит?!

— Твой рисунок… Ты знаешь, откуда? Капсула. Мы нашли тебя, когда ты уже… У Тимерлана… Позже пришли к нему… — Слова давались ему тяжело, жрец то и дело замолкал, жадно хватая ртом воздух. — Приехали, но решили не забирать. Старик решил: скажем потом. Капсула… не пытайся достать, умрёшь. — Лука попытался приподняться, выпустив шею Юны, упёрся локтями в пол, но упал. — Никто не знает, только джагеры. Знак! — Вдруг он повернул голову и уставился мне в глаза. — Тебя я помню, но… Столько лет прошло. Не могу понять, когда видел. У тебя нет знака. Почему?

Я присел на корточки, а Юна сказала растерянно:

— Я не понимаю. Лука Стидич, о чём вы? О моей татуировке? Но при чём тут…

— Про что ты говоришь? — вмешался я, склоняясь над жрецом.

— Знак! — прохрипел Лука, выгибаясь и запрокидывая голову. — Без знака они не могут найти тебя.

— Кто?! — крикнул я. — Кто не может найти?! Что ты знаешь про знак?!

Он молчал. Оттолкнув девушку, я схватил Луку за шиворот, приподнял, повторяя:

— Кто не может найти меня? Ты видел меня раньше? Где?

— Что ты делаешь?!! — Юна заколотила меня кулаком по плечу. — Отпусти его! Отпусти!

Я разжал пальцы — затылок жреца со стуком ударился о бетон.

Чак спросил:

— Чего это тебя разобрало так, наёмник? Аж покраснел, болезный. О чём вы толковали? Что за татуировка, что за старик такой, джагеры?

Мы молчали. Карлик с любопытством оглядел нас своими прозрачными глазами, махнул рукой и вскарабкался по груде бетонных обломков к пролому в потолке, за которым виднелись развалины домов на фоне серого неба. Юна всё сидела над мертвецом, уставившись в одну точку. Почтарь, засопев, отступил к лестнице. С того момента, как мы поднялись по лестнице, монах постоянно щурился и прикрывал глаза ладонью, а ещё сильно сутулился и старался глядеть в пол.

— Мутанты могут сломать решётку и вылезти сюда, — сказал я.

— Не могут, не могут, — откликнулся он. — Видал, какие лупалки у них? Большие очень.

— Хочешь сказать, эти твари привыкли к темноте?

— Как и я. — Монах пошёл к турникетам.

Юна выпрямилась, кусая губы.

— Он… — начала девушка.

— Умер, — закончил я. — Извини. Просто эта твоя наколка — единственное, что я помню из прошлой жизни. А то, что он говорил, может быть очень важным.

Она отвернулась.

В моей голове кружились беспорядочные мысли: знак, шестерня, наёмник, татуировка… Что всё это значит? Надо добраться до Тимерлана Гало, обязательно, и любым способом вытрясти из него всё, что он знает!

— Я не понимаю, что делать теперь, — сказала Юна.

— Идём дальше, в Храм.

— Но как туда попасть? И я даже не знаю, о чём говорить с Гестом! Лука должен был что-то рассказать мне перед встречей с Владыкой. Лука, он… он появлялся в Меха-Корпе раньше. Я не уверена, но, по-моему, он был дружен с отцом. Это Лука сообщил ему, что Гест готов предоставить какое-то оружие против некроза в обмен на помощь в борьбе с мутантами. И я, как дочь главы Корпорации, должна была подтвердить, что Меха-Корп выполнит свою часть соглашений. После переговоров я должна была остаться в Храме…

Так вот оно что! Я кивнул сам себе. С самого начала, несмотря на все объяснения Юны, мне казалось неестественным, что совсем молодую девчонку отправили на переговоры, от результатов которых зависит жизнь стольких людей и существование такой большой организации, какой, судя по всему, является Меха-Корп. И дело было даже не в том, что в привычной мне реальности эти вопросы почти всегда решали мужчины, — просто видно было, что Юна Гало, как бы она ни пыталась казаться опытной и бывалой, ещё почти подросток. И её послали разговаривать с очень важными людьми, правящими Орденом Чистоты? Торговаться с ними, добиваться выгодных условий? Теперь всё стало на свои места: Юна Гало как дочка главы Механической Корпорации — просто заложница. После переговоров она будет сидеть в Храме и одним своим присутствием гарантировать, что Меха-Корп выполнит свою часть сделки.

Девушка тряхнула головой.

— Нам всё равно надо обязательно попасть в Храм. Это единственный шанс спасти Арзамас. Я буду говорить с Владыкой и постараюсь убедить его.

— Нельзя здесь оставаться, нельзя. — Почтарь, обойдя зал, приблизился к нам. — Это ж самый восток Большой Московии, тут только зверьё, мутафаги да братва медведковская шастает.

— А они откуда здесь? — донеслось сверху. В проломе показался карлик. — Здесь же ничейные территории.

— Недавно пришли, — сказал Почтарь.

— Да ты откуда под землёй своей знаешь?

— По верху люди идут — а внизу эхо отдаётся, — непонятно ответил монах. — Мне внизу всё слышно, всё видно, когда нужно. Вам в Храм надо идти, больше некуда.

Снаружи раздался стук и шорох осыпающейся земли. Юна Гало зажмурилась, сжав кулаки, замерла на несколько мгновений, потом открыла глаза. Потёрла ладонями щеки.

— Да, идём, — сказала она прежним решительным голосом. — Но сначала похороним Луку.

— Ну так чего вы там топчитесь? — проворчал Чак, по-прежнему стоявший в проломе. — Мне одному могилу копать?

Мы вышли на поверхность. Когда-то здесь была обычная московская улица, а теперь — растрескавшаяся, в рытвинах, заросшая кустами и бурой травой асфальтовая полоса и руины вокруг. Стояла тишина, по высокому серому небу ползли облака. Прохладный ветер шелестел пожухлой листвой деревьев, растущих между развалинами жилых домов. Где-то далеко едва слышно гудел мотор.

Мне вдруг захотелось взлететь. Возникло ощущение, будто я в кабине самолёта — но не своего штурмовика, а в лёгком спортивном самолётике, парю на потоке восходящего воздуха, отключив мотор… Юна упоминала каких-то небоходов с их дирижаблями. Интересно, есть у них самолёты? Пусть простенькие, типа того, в котором я хотел возить туристов на острова. Если мне суждено остаться в этой реальности, надо обязательно найти небоходов. Я не подземный крот, вроде Почтаря, но и не наземный житель. Мне нравится небо.

Чак стоял у стены полуразрушенного здания станции, сжимая обломок доски. Он успел раскидать камни и осколки бетона на небольшом пятачке и даже немного разрыть землю.

— Ну, помогайте! — Карлик вонзил острый скол доски в землю.

Я прикинул, что Чак ушёл копать могилу ещё до того, как Лука Стидич умер — была в этом какая-то циничная расчётливость, — но вслух ничего не сказал.

Почтарь, оказавшись снаружи, совсем сгорбился, прикрыл глаза и накинул на голову капюшон, стянув его края шнурком.

— Чем копаешь? — глухо пробубнил он. — Вот этим, этим сподручнее.

Монах расстегнул хламиду, распахнул полы. Под ней на ремешках висело много всего, и среди прочего — небольшая раскладная лопатка. Пока Почтарь отстегивал её, я спросил у Чака:

— Сколько у тебя ножей и патронов? Дай мне их.

— Ножи? Ползуна тебе в зад, а не ножи, — откликнулся он. — Я без ножиков своих как без пальцев. Два их у меня — и ты ни один не получишь. А патроны — ладно, бери…

Хауда и один из пистолетов Луки остались внизу. Взяв патроны, я пересчитал их и сунул в карман куртки. У меня нож, у Чака их два, у Юны кинжал. Да гарпунер Почтаря… хотя его, скорее всего, можно не считать. Вон как монах жмурится и морщится на свету.

Доска Чака и лопата Почтаря со стуком ударяли в каменистую землю. Юна спустилась в вестибюль станции, а я, отойдя немного в сторону, залез на опрокинутую железную тумбу.

И понял, что гул мотора стал громче. Он приближался.

Я поспешил обратно, увидел, что могила почти готова, и сказал:

— Прячемся, едут.

Мы с монахом и Чаком залегли за тумбой.

— Юна! — позвал я.

— Что? — откликнулась она, высунувшись из пролома.

— Слышишь мотор?

— Сюда едут?

— Да. Мы спрятались, не выходи пока.

Гул стал громче.

— И ещё, — добавил я, — погляди, что у жреца под плащом. Нам сейчас всё пригодится. Когда назад пойдёшь, патронташ его захвати.

На улице показался автомобиль. Он сильно отличался от сендеров, которые я видел у кетчеров и монахов: если те напоминали багги, то этот больше смахивал на угловатый микроавтобус. Весь покрыт клёпаными листами железа, с плоской крышей и далеко выступающим вперёд прямоугольным капотом. Окна закрыты броней, вместо лобового стекла — щель между горизонтальными шторками.

Чак приподнялся, разглядывая его, и сказал:

— Медведковские, некроз им в печень.

По периметру крыши были наварены железные штыри, к которым крепились штанги ограждения. За ними прятались люди, во все стороны торчали стволы ружей и обрезов. Овальные листы металла наполовину прикрывали небольшие для такой тяжёлой махины колеса. Этакий броневик кустарного производства. Он явно не предназначался для передвижения по серьёзному бездорожью, скорее уж для ведения боевых действий в городских условиях. Вернее, в условиях городских развалин. Из выхлопной трубы валил дым, двигатель громко гудел, звук этот далеко разносился по пустынной Москве.

Давя кусты, броневик проехал мимо станции.

— Это ничейные территории, — тихо сказал Чак. — По крайней мере, так было, когда меня в последний раз заносило сюда. Чё они тут патрулируют? Что-то непонятное происходит… Почтарь, э?

— Не знаю, не знаю, — откликнулся тот. — Я наверху не хожу, я внизу хожу. Идёмте, пока назад не поехали, жреца похоронить надо.

Броневик свернул вправо — я не помнил точно, как называлась та улица на краю Измайловского лесопарка, кажется, как и станция, Первомайской — и пропал из виду за деревьями.

Из пролома показалась Юна, в руках её были патронташ, холщовый мешочек и ремень с ножнами для кинжала.

Мы встали. Подойдя к нам, девушка сказала:

— Это кошель Луки, в нём пять золотых. — Она достала монеты. — Два тебе, Разин, два Чаку. Тебе я должна ещё три, так?

— Вроде того, — кивнул карлик, забирая деньги.

— А тебе ещё пять, наёмник. Почтарь… — Девушка повернулась к монаху. — У меня остался один золотой, и если…

— Не надо, не надо, — затряс он головой. — Зачем деньги под землёй?

— Ты не пойдёшь с нами?

— Нет! — Почтарь сразу заволновался, засопел, сгорбился больше прежнего. — Не для меня тут всё, не люблю, плохо… светло, солнце как светит, а?

— Чего? — переспросил Чак. — Пасмурный же день. Не, я вообще не понял, так а куда ты пойдёшь? Назад, что ли?

— Назад, назад, — согласился монах. — Вниз, а куда ж ещё?

— Да как тебе сказать… — Чак широко махнул рукой. — Вокруг куча направлений, куда можно идти. Вот с нами, к примеру. А внизу мутанты. Сожрут тебя.

— Не сожрут. Проберусь, пролезу. Дрезину надо починить, рычаги… Я пройду, смогу, я такой.

Глядя на его сутулую фигуру, крысиное личико, маленькие цепкие ручки и бегающие глаза, я подумал: да, монах именно такой. Без нас, шумных и говорливых, он тихо пролезет под носом у мутантов, починит свою дрезину и растворится в темноте туннелей.

— Но куда нам теперь? — спросила Юна.

— Там, — Почтарь показал в сторону, куда уехал бронированный автомобиль, — колесо, большое такое, знаете?

— Я знаю, — кивнул Чак. — Вокруг понтоны и дома на сваях, рыбари там живут.

— Точно, точно, колесо на том краю кратера, от него дальше идёт Соколиная речка. А на этом…

— Соколиная? — перебил я, и все посмотрели на меня. — Почему она так называется?

Почтарь развёл руками:

— А может, потому, что до Погибели так это место называлось. Трещина там от кратера идёт, вот тебе и речка. По ней почти в центр Большой Московии приплыть можно.

«Правильно, раньше так называлась гора», — хотел сказать я, но не сказал.

— Ну и вот, — продолжал монах, — а на этом берегу застава Храма. Там братья с оружием, всегда пять-семь человек дежурят, братья мои, монахи. Люберецкие кормильцы туда подводы для Храма привозят: мука, хлеб, картофель… Подряд у них от Ордена. На заставу привозят, а дальше братья сами уже.

— Но сейчас весь кратер затопило, — напомнила Юна.

— Верно, верно! Мимо заставы окружная дорога идёт. Когда сухо, когда вода на дне только, по дороге братья товар кормильцев дальше в Храм везут. А в сезон дождей, когда затопит, на то баркас имеется. Братья на нём плавают на другую сторону, мимо колеса и по речке дальше. Он и сейчас у заставы должен быть к причалу привязан. Они вас и переправят на баркасе, а? — Он вдруг с тревогой оглядел нас. — Плавать-то никто из вас не боится?

— Я — нет, — сказал Чак как-то чересчур уж решительно. Мы с Юной покачали головами.

— Ну вот и хорошо, и правильно. Потому что я боюсь очень, — признался монах. — Так вот в Храм и попадёте.

— А нам обязательно через этот кратер переправляться? — спросил я. — Может, лучше обойти?

— А как же! — Почтарь даже руками всплеснул. — А куда ж ещё? Обойти! Ишь удумал! На севере руины, шлак спёкшийся, мутафаги там, волки-панцирники, ползуны. Дорог вообще нет. Там не пройти вам, а вернее, может, и пройти, но долго слишком. День, два, три… А с юга обходить — не-е… Воды там много, болота между домами, отрава в воздухе, задохнётесь. А не задохнётесь — к сроку всё одно не поспеете в Храм. На баркасе скорей всего выйдет. Потому идите осторожненько, бандитов только стерегитесь. Сами видали машину ихнюю. Ну что, пора жреца хоронить? А то плохо мне, голову кружит на свету и тошнит, эх! Отвык, отвык от поверхности, почитай, больше сезона наверх не совался.

— Хорошо, — сказала Юна Гало, застегивая ремень с ножнами на поясе. — Давайте похороним Луку.

Из пролома в крыше взвилась большая чёрная птица, похожая на ворона, но с чересчур длинным клювом, хрипло каркнула и полетела над улицей.

— Чак, — сказал я, выглядывая из-за покосившейся кирпичной стены, — ты знаешь, что такое амнезия?

Карлик задумался, подняв белесые брови, и покачал головой:

— Не-а, никогда не слыхал такого диковинного словца.

Я пробирался первым, за мной Юна, замыкал Чак. Мы двигались по краю улицы, стараясь не углубляться в развалины, но и не выходить на свободное пространство. Асфальт густо порос кустами, проехавший недавно броневик оставил в них широкую прореху.

— Амнезия — это потеря памяти, — сказал я, провожая взглядом птицу. — Так вот, у меня амнезия.

— Перепил недавно? — с издевательским сочувствием спросил карлик. — Бывает, я тоже как-то…

— Нет, не в том дело. Я не знаю, в чём причина. Не помню ничего о своей прошлой жизни, кто я, откуда — вообще ничего.

— Ты серьёзно, человече? — Тон его изменился. — Э, постой, а имя твоё?

Я выглянул из-за угла двухэтажного дома — судя по всему, бывшего продуктового магазина. Мы давно пересекли Первомайскую улицу, что стало ясно по надписи на табличке, которую Чак вытащил из-под камней, и приближались к границе Измайловского лесопарка… То есть кратера, окружённого невысокой насыпью и залитого водой. Часть приземистой дамбы вокруг кратера видно было даже отсюда.

— Имя вспомнил, — сказал я. — И ещё кое-что. Но чем занимался раньше, кем вообще был — нет.

— А откуда на тебе комбез этот чудной?

Юна прижалась к стене позади меня, за ней стоял карлик. Чтобы двигаться дальше, надо было пересечь пустое пространство, но я не спешил.

— Тоже не помню. Я пришёл в себя на холме, прямо посреди пятна некроза. И некроз меня не тронул, я не заразился. Спустился оттуда, наткнулся на Юну… Потом ещё были кетчеры, а позже в посёлке нефтяников мы встретили тебя.

— Святой мутант! — произнёс Чак удивлённо. — Так это не шутка, ты и вправду ничего не помнишь? А может, ты из-за некроза память потерял?

Посмотрев на него, девушка спросила:

— Почему ты так сказал?

— Как сказал? — Карлик отвёл взгляд.

— Ты произнёс это… эти слова. Про святого, сам знаешь, кого. Ты кем был раньше, Чак? Этот глаз у тебя на лбу…

— Я же сказал, сестричка: вором.

— Воры не делают себе такие татуировки.

— Ты много знала воров? Лучше скажи, о чём это бормотал Лука перед смертью? Что там про джагеров и про то, что тебя нашли?

— Я не знаю!

— Да ну?

— У каждого из нас что-то такое было в прошлом. — Я не хотел, чтобы между ними начался спор. — Сейчас не время про это говорить. Пошли, надо быстро пройти перекрёсток.

Выскочив на свободное пространство, я побежал через кусты, но остановился, услышав возглас Юны:

— Глядите!

На другой стороне улицы была длинная стена — всё, что осталось от жилого дома. На ней боком к улице сидел мутант. Одной рукой он упёрся в кладку, другую свесил вниз, повернул к нам голову и смотрел не моргая. Не такой, как те, в подземельях, — ниже, более мускулистый, поросший короткой шерстью, с гривой тёмных волос. Если бы не шерсть, издалека он бы напоминал Тарзана.

Я поднял пистолет. Чак, догнав меня, зашипел:

— Пошли, пошли! Они стаями ходят, если он других позовёт… Быстро отсюда!

Мы заспешили дальше, пистолет я не опускал. Существо сидело в той же позе, поворачивая голову вслед за нами, и вдруг я понял, что в опущенной руке оно держит ружьё с потускневшим от времени стволом и замотанным тряпками прикладом, едва заметное на фоне стены.

Так мутанты разумны?… В подземельях мне показалось, что они скорее вроде обезьян — то есть какие-то мозги есть, но это именно звери, — однако если у него ружьё… Никакая обезьяна не способна пользоваться огнестрельным оружием. Хотя, может, мутант просто нашёл его в развалинах и использует как дубинку? Но тогда он взял бы оружие за ствол, а не держал бы его так, будто в любой момент готов выстрелить.

Мутант привстал, отвернувшись от нас, поднял руку.

— Сейчас своих позовёт! — выдохнул Чак. — Бежим!

Но тут существо на стене, повернувшись другим боком к улице, уставилось в сторону невысокой дамбы, окружающей котлован впереди.

С той стороны донеслись приглушённые выстрелы.

— Бежим! — повторил Чак. — Пока он отвлёкся!

Мы быстро достигли конца улицы. Если бы дело происходило в знакомой мне Москве, перед нами открылся бы Измайловский лесопарк, но теперь там были широкая земляная дорога — та самая, окружная, которая, как говорил Почтарь, идёт по краю всего котлована, — и низкая насыпь, отделяющая её от склона. Справа шелестели на ветру кроны деревьев, а прямо впереди на дамбе стояла двухэтажная бревенчатая постройка, обложенная мешками, с железной мачтой на крыше и балкончиком.

Под дамбой стоял броневик. Из окошек и с балкона по нему стреляли, а от броневика в две стороны ползли люди. Облачка порохового дыма то и дело взвивались над ними.

Лежа за поросшим поганками влажным пнём на склоне дамбы со стороны кратера, я сказал:

— Баркас отсюда кажется целым.

Между пнём и кромкой воды было всего несколько метров. Дул ветер, на берег внизу набегали мелкие волны. На другой стороне кратера, напоминавшего здоровенный котлован, маячил едва различимый силуэт колеса обозрения, стоявшего когда-то на краю Измайловского лесопарка.

— Много таких кратеров в Москве?

Лежащий рядом Чак поправил:

— Москвой только центр кличут. А это — Большая Московия. И кратеров здесь три.

— И все на востоке?

— Ага.

Я прикинул: диаметр километра три-четыре. Боеголовки баллистических ракет запрограммированы на взрыв в воздухе, чтобы ударную волну не погасили строения и ландшафт. Но тут ядерный заряд взрывали, кажется, под землёй, близко к поверхности. Такие взрывы сопровождаются землетрясением, на дне кратера часто образуется озеро… То есть применены какие-то тактические мины с атомной начинкой. Но для чего? Получается, промзону хотели разрушить и запасной командный пункт с его аэродромом. Возможно, ещё ветку правительственного метро. Серьёзные дела здесь творились, хотя на Третью мировую не тянет. Интересно, Кремль цел? И если да, то кто там хозяйничает теперь?

И ещё интересно — где находится Храм? Судя по всему, это очень важное место, значит, оно где-то в центре должно быть? Или нет?

Юна, стоявшая за деревом неподалёку, выглянула из-за ствола и сказала:

— Нам надо попасть на баркас.

— Как? — откликнулся карлик.

— Доплыть.

Он поморщился. Мы находились недалеко от заставы монахов. От берега под ней отходил настил на торчащих из дна сваях, неподалёку на волнах покачивался баркас, к причалу от него тянулся канат. Необычная посудина: насколько я мог разобрать, её склепали из десятка лёгких лодочек, на которые положили палубу с низкой оградой, сзади поставили три навесных мотора, а в передней части сколотили фанерную будку. Над крышей будки торчала железная мачта, такая же, как над заставой. Паруса я не заметил, но на корме стоял ещё генератор — наверное, навесные моторы сами по себе не работают и питаются от него.

От тыльной стены дома по склону насыпи к причалу вела рассохшаяся деревянная лестница.

Из окна на втором этаже высунулся бородач с двумя пистолетами в руках. Он успел выстрелить лишь из одного — внизу грохнуло, и монах выпал наружу.

А потом прямо впереди я увидел трёх бандитов, пробиравшихся между деревьями в сторону заставы. Они, как и мы, обошли дом, забрались на дамбу далеко в стороне и теперь подкрадывались к заставе, чтобы атаковать с фланга. Чак, тоже заметивший их, прошептал:

— Всё, конец монахам.

— Мы можем им помочь? — спросила Юна, ползком подбираясь к нам.

Увидев между деревьями ещё двоих, я покачал головой.

— Пять человек, а у нас только один ствол. Даже если как-то с этими разберёмся, их вокруг заставы ещё целая толпа. Сколько в тот броневик могло поместиться? Много.

— Тогда нам надо на баркас, — решила Юна. — Пока медведковские не ворвались в дом. Баркас же недалеко, доплывём.

— Заметят, — сказал карлик. — Ты сама посмотри, он как на ладони из окон.

— Сейчас в окна с этой стороны никто не смотрит. Надо отплыть на баркасе, другой дороги к Храму отсюда нет.

— Можем обойти кратер, — с сомнением предложил Чак.

— Сколько на это уйдёт? День, два? Если до ночи я не встречусь с Владыкой, для Меха-Корпа всё кончено!

— Сестричка, да мне наплевать вообще-то на твою Корпорацию, — пожал плечами карлик. — Мне какое до неё дело?

— А на деньги тебе не наплевать? Ты уже получил две монеты — получишь ещё три, если поможешь!

— Пять, — заявил он. — Ещё пять золотых. Слышал, наёмник за семь тебе помогает, так чего со мной мелочишься?

Она презрительно посмотрела на него и перевела взгляд на меня:

— Тоже хочешь увеличить свою плату, Разин?

Я покачал головой, наблюдая за бандитами. Они исчезли среди деревьев, почти вплотную подобравшись к заставе. Из окон с этой стороны не стреляли — монахи пока не заметили их.

Меня интересовали не деньги, мне надо было во что бы то ни стало попасть в Арзамас и узнать всё что можно у её отца.

— Хорошо, Чак, — сказала девушка. — Семь золотых.

— Ага. И ещё, человече, а ты не соврал часом про эти солнечные батареи? У тебя ж, сам сказал, эта… анезия. Ну и как ты про них можешь помнить?

— Не знаю, — ответил я. — Что-то осталось в памяти, что-то нет. Про батареи помню.

— Ну от тогда, если мы до баркаса доберёмся, ты мне про них всё выложишь. Так? Не потом, в Храме, а пока плыть будем. А то вдруг с тобой что случится дальше в дороге?

— Ладно.

— Эх, надо бы, чтоб ты прям сейчас мне всё… — начал он, но в этот момент бандиты перешли в наступление и впереди загрохотали выстрелы.

Перескочив через карлика, Юна Гало соскользнула по склону насыпи.

— Ныряйте! — крикнула она. — Хватит болтать!

Я спустился вторым. Зажав пистолет зубами, шагнул в холодную мутно-зелёную воду. Расстёгивая ремень, вошёл по пояс. Обмотал ремнем голову, прижав патронташ к затылку. Присел, чтобы брызги не попали на оружие, оттолкнулся ногами от дна. Юна плыла впереди, в доме стучали выстрелы. Я оглянулся — карлик с несчастным видом стоял по щиколотку в воде. Вытащив изо рта пистолет, я сказал:

— Ныряй, а то заметят.

— Да не люблю я её очень! — едва ли не простонал он.

— Ты же говорил Почтарю, что плавать умеешь.

— Ну, умею… плохо совсем. А! — Он вдруг развернулся и стал карабкаться обратно на дамбу.

— Ты куда?! — крикнул я.

Чак не слушал. Опять сунув пистолет в зубы, я поплыл за Юной — она уже подгребала к причалу.

На ведущей от дома лестнице показались два монаха. Один бежал, второй хромал, цепляясь за перила.

С криком из окна заставы спиной вперёд выпал бандит и скатился на мелководье. Вокруг него расплылось тёмное пятно. Я поплыл быстрее. Юна, добравшись до баркаса, полезла на палубу.

Из распахнутой двери, выходящей на лестницу, выстрелили, и ковыляющий монах упал на ступени. Второй побежал по настилу, когда из дома вывалились бандиты. Свистнули несколько пуль, две или три попали монаху в спину, он упал на доски, раскинув руки. Юна, забравшись на баркас, побежала на корму, от которой к причалу тянулся канат. В руках девушки блеснул кинжал.

Я поплыл вдоль причала, оставив бандитов за спиной. Сквозь выстрелы, всё ещё звучащие в доме, оттуда донеслось:

— Кто это? Плывёт, гляньте!

В воду рядом ударила пуля, я нырнул — и вынырнул уже под настилом, между сваями. Ремень с патронташем почти сразу съехал с головы, хотя пистолет из зубов я не выпустил.

Причал закончился, впереди была обитая досками широкая корма баркаса. Качаясь на волнах, он медленно отплывал.

Доски настила ходили ходуном — медведковские бежали сюда. Я опять нырнул и увидел гибкое тело, метнувшееся в зелёной мути перед глазами… Что за твари тут обитают?! Испуг придал прыти — я вылетел из воды, вовсю работая ногами, выбросил над головой руки и едва не врезался лбом в ограждение. Схватился за доски, слыша рокот мотора рядом, перевалился и рухнул на палубу. Выпустив из зубов пистолет, вскочил.

На корме стояли генератор с баком, закрытые листами железа. От генератора связки проводов шли к трём навесным моторам, средний работал, баркас медленно плыл прочь от настила.

Трое бандитов выстрелили, как только я выпрямился. Юна метнулась за будку в носовой части, а я упал, накрыв голову руками.

И увидел Чака, подплывающего к баркасу. Он колотил ножками по воде, вцепившись в корягу, которую нашёл в роще.

— Я! — забулькал карлик, выкатив на меня глаза. — Тут! Помоги!

Медведковские добежали до края настила, ругаясь и выкрикивая угрозы. Один, не удержавшись, упал в воду, вынырнул, оглянулся и поплыл за баркасом. Лежа под ограждением, я свесил руку, скользнув пальцами по бритой голове Чака, подгрёбшего вплотную к борту, схватил его за воротник и потащил. Карлик придушенно захрипел, вцепился в мою кисть, скользя подошвами по борту.

Раздался выстрел, второй. Пуля расщепила ограду возле моей головы. Я вытащил карлика на палубу, швырнул к будке и сам побежал следом.

За будкой, пригнувшись, стояла Юна. Фанерная хибара была ненадёжным укрытием — нормальное ружьё навылет пробьёт обе стены, особенно если расстояние небольшое, но теперь бандиты хотя бы не могли вести по нам прицельный огонь.

Кинжал девушка вонзила в доски, я выдернул его и осторожно выглянул из-за угла. Если упавший в воду бандит догонит баркас и попробует залезть на корму, надо будет как-то разбираться с ним под огнём остальных.

Нет, он уже плыл назад. И медведковские почему-то больше не стреляли. Они расступились, когда на краю причала появились двое: высокий широкоплечий парень в шароварах и с голым торсом, перетянутым патронными лентами, и узкоглазый человек в наглухо застёгнутом тёмно-синем френче со стоячим воротником, в штанах с золотыми лампасами и чёрных сапогах. Сложив руки на груди, он бесстрастно посмотрел нам вслед и что-то сказал здоровяку. Тот поднял руку — трое бандитов, целившиеся в будку, опустили оружие. Здоровяк повернулся к узкоглазому и заговорил, лицо его было недовольным. Тип во френче молча слушал.

— Святой мутант! — прошептал Чак у меня над ухом. — Это же сам Хэнк Губа.

— Кто? — не понял я.

— Вон тот, здоровый… Хэнк Губа, главарь медведковских. Он, выходит, лично в нападении на заставу участвовал. Но почему?

— Раньше бандиты эту заставу грабили? — спросил я, отползая обратно за будку.

Последовав за мной, Чак покачал головой:

— Чё-то сомневаюсь я. Хэнк, говорят, умом не блещет, но не совсем же он дурной, чтобы Орден против себя настраивать. Никогда раньше этих монахов никто не трогал, уверен! Что это в Большой Московии происходит, а?

— А кто второй? — спросил я. — Узкоглазый в синем?

— Вот этого не знаю, человече. Впервые вижу его.

— Я знаю, — сказала Юна, и мы повернулись к ней.

— Ну, сестричка, давай, огорчи нас, — проворчал Чак.

— Его зовут Сельга. Сельга Инес, один из старшин Южного братства.

Гудел дизель, тарахтел подвесной мотор на корме. Как я понял, баркас можно поворачивать, включая один из двух боковых моторов. А если врубить все три, скорость прилично увеличится, но тогда бак быстро опустеет — топлива в нём и так было на самом дне. Это я определил, свинтив крышку с горлышка и сунув внутрь длинную щепу.

В углу будки стоял большой передатчик, перед ним табурет. Усевшись на него, Юна Гало взяла микрофон на шнуре, подкрутила ручку настройки и громко сказала:

— Вы слышите меня? Слышите?

Пока она пыталась наладить связь, мы с Чаком обыскали рубку — наверное, эту будку следовало называть так, — но не нашли никакого оружия, кроме ржавого клинка без рукояти. Зато в тумбе обнаружились скрученный трубочкой лист зернистой желтоватой бумаги и обломок угольного карандаша, и карлик заставил меня выложить всё, что я знаю про устройство солнечных батарей. Я рассказал ему то немногое, что помнил про фотоэлектрические преобразователи, про фокусирующие линзы и прочее.

— Ну и где мне взять эти, как их, пластины из кристаллического кремния? — спросил Чак недовольно.

— Твои проблемы, — ответил я. — Хотя наверняка где-то их можно откопать. Неужели в развалинах вы никогда не находили целые солнечные батареи?

— Может, и находили, да кто знал, что оно такое и для чего нужно? А если и знал… либо не работали они, либо топливные кланы старались побыстрее выкупить их у старьёвщиков. Топливным всё это дело с новыми источниками энергии ни к чему.

Из передатчика сыпанули искры, и шелест помех в динамиках смолк.

— Кто-нибудь знает, как починить это? — спросила Юна, поднимаясь с табурета.

— Эх, сестричка… — Чак, оставив на тумбе лист бумаги с моими неумелыми рисунками, посеменил к ней. — Что ты мучаешься?

Она вздёрнула подбородок:

— Я хочу связаться с Храмом. Неужели не ясно?

— И для этого шастаешь по всем частотам? Если это передатчик монахов, так они только с Храмом и болтали. Значит, должна быть кнопка вызова на определённой частоте.

— Ну и где она? И потом, сейчас он вообще сломался. Почини, если умеешь.

Чак, качая головой, походил перед радиостанцией, потрогал рукоятки настройки и сказал мне:

— Так, человече, а ну отодвинь его от стены.

Когда я сделал это, он снял решётчатую панель со станции, проверил аккумулятор, лизнул клеммы и усмехнулся:

— Ну вот, ток есть.

Навесив обратно решётку, карлик отвинтил боковую панель, поковырял внутри — и шипение из динамика полилось опять. Тогда Чак показал Юне на большую чёрную кнопку, которая висела на скрученных проводах, торчавших из передней панели.

— Это что такое?

— Не знаю, — сухо сказала девушка.

— Ты ж из Меха-Корпа, вы там все умные, в механике разбираетесь с электроникой. Это та самая кнопка и есть! Видишь, машинка старая, ещё до Погибели сделанная, а кнопку эту монахи сами привесили. — Карлик осторожно взял её, прижав основанием к панели, вдавил пальцем чёрный кругляш.

Шипение усилилось, в корпусе что-то щёлкнуло, затрещало, будто сработало лепестковое реле, и в рубке зазвучал голос:

— …На связи. Юрай? Почему внеплановый вызов? Приём!

— Это не Юрай! — Девушка схватила микрофон на проводе, вдавила тангенту. — Монахи убиты! Застава Ордена уничтожена бандитами Хэнка Губы! Вы слышите? Мы плывём на вашем баркасе через кратер. Приём!

— Сначала надо представляться, — проворчал Чак, выходя из будки.

— Кто говорит? — донеслось из динамика.

Я представил себе бородатого монаха в наушниках, сидящего посреди кельи перед похожей радиостанцией, сменщик его спит на лавочке у стены, на шатком столике перед радистом тетрадка, в руках угольный карандаш, он быстро чиркает им по странице, ведя стенограмму радиопереговоров…

Картинка нарисовалась отчётливо, но почти сразу её сменила другая: блиндаж, с низкого бревенчатого потолка сыплется пыль от близких разрывов, и Костя Верхов по кличке Вершок, склонившись над передатчиком, бормочет в микрофон; на столике перед ним лежит тетрадка в клеёнчатой обложке, в руках шариковая ручка, а над блиндажом рокочут вертушки Первой вертолётной дивизии Республики Казахстан… Мой «L-39» догорает за барханами на юге, а сам я, катапультировавшись, еле добрёл сюда, раненный в ногу и плечо, и лежу теперь у стены блиндажа, накрывшись плащ-палаткой, дожидаюсь эвакуации…

Я моргнул, и картина исчезла.

— …Мы должны встретиться с Владыкой Гестом! — громко говорила Юна Гало в микрофон. — Сообщите ему немедленно! Вмешательство Южного братства задержало нас. Лука Стидич убит. Я уполномочена…

Мне вдруг захотелось спать — будто пыльным мешком ударили по голове, загудело в ушах, ноги сделались ватными. Широко зевнув, я вышел из рубки.

Чак сидел у ограждения, глядя на далёкий берег кратера. Грязная зелёная вода плескалась за бортом, было пасмурно и прохладно, над палубой свистел ветер. Запахнув куртку, я подошёл к карлику.

— Вещает открытым текстом? — спросил он, и я кивнул. — Ну, ясно. Теперь все в округе, у кого есть приёмники, будут знать, кто, для чего и в каком направлении пересекает кратер.

— Хочешь сказать, в посёлке рыбаков нас будут ждать?

— А чего бы и нет, наёмник?

Глаза слипались, соображал я с трудом. Пройдя на носовую часть, встал спиной к будке и опёрся на ограждение. Сзади рокотал мотор, свежий ветер дул в лицо. Баркас неторопливо плыл по мелким волнам, на которых дробились отражения облаков в высоком холодном небе. Мы пересекли треть воронки, колесо обозрения приблизилось. Очертания его казались необычными. Дело было не только в том, что оно покосилось и в стороны от него расходились нити канатов, — большой металлический круг усеивали какие-то округлые наросты, будто клубки омелы, растения-паразита, часто висящие в кронах деревьев. Вокруг основания колеса над водой виднелись приземистые постройки, с двух сторон за ними — полоска берега, а прямо за колесом просвет. Ну да, там же устье этой речки, Соколиной. Или нет? Устье — это место, где река впадает куда-то, но Соколиная появляется только после того, как вода разливается по кратеру в сезон дождей и начинает вытекать наружу там, где от воронки через бывшую Соколиную гору идёт трещина. Значит, течение в другую сторону, и тогда впереди исток реки, а не её устье.

Вернувшись на корму, я спросил:

— Где заканчивается Соколиная река?

Чак успел лечь на спину, подложив руки под голову, задрал ноги на ограждение и закрыл глаза.

— Посреди Москвы, — сказал он. — Между домами прямо. Вода расходится по подвалам, стекает в канализацию… Там среди домов вроде озерца такого, куда река впадает.

— Но большую часть времени воды в кратере мало?

Он махнул рукой в сторону центра воронки:

— На самом дне только. Такая лужа круглая, три сотни шагов в обхвате.

— В сезон дождей она разливается на всю воронку, то есть на весь кратер, вытекает наружу через трещину — и тогда получается река?

— Точно.

— Выходит, когда воды мало, место, где стоит колесо, сухое?

— Какой ты смекалистый — страх.

— Но тогда что делают там рыбари?

Чак сел, скинув ноги с ограждения. Из рубки доносился голос Юны, прерываемый помехами и неразборчивым бормотанием в динамике.

— Ну что ты пристал, человече? Рыбари… Надо ж их как-то называть. А так это обычные людишки. В том месте всегда ветруган сильный, у них ветряки, энергию добывают. Пара мастерских там, чинят аккумуляторы, продают. Ещё скважина глубокая, вода есть. Живут себе в домиках таких на сваях, между домиками переходы вроде мостков висячих, к ним снизу полые бочки прицеплены, законопаченные. Как в сезон дождей вода подымется — мостки на поверхности плавают, а как уйдёт — они провисают между домами. Там, на краю кратера, не сильно глубоко, это дальше уже река глубже становится. И в том месте вьюны плывут косяками…

— Вьюны? — перебил я, вспомнив гибкое тело в воде, которое увидел, когда нырнул к баркасу.

— Рыба такая, мутафаг то бишь. Хищный. Когда воды мало, вьюны там, на дне кратера, в ил зарываются и помирают в нём. Но перед тем икру мечут. Молодые вьюны прям в иле вылупляются и первое время что-то в нём жрут — может, трупы всякие, которые в него опускаются… Трупов-то, понимаешь, много завсегда, этим добром мы их обеспечиваем. Ну вот, а в сезон дождей вьюны всплывают и прут зачем-то всем скопом по реке аж до самого озера. Хотя не все, вроде самцы только, а самки в кратере остаются. Потом те самцы, что выживут, самые сильные и ловкие, значит, возвращаются к самкам, и все дружно обратно в ил закапываются, чтоб сдохнуть там. А рыбари их каждый сезон ловят сетями. Мясо у вьюнов зелёное такое, вкусное… Ну, и зачем оно тебе всё надо, наёмник?

Я не ответил — из рубки вышла Юна Гало.

— Они высылают нам навстречу катер, — сказала она.

— Это хорошо, — кивнул карлик. — А где встреча?

— В посёлке рыбарей.

— Ага. А вот не полагаешь ли ты, сестричка, что там нас и настигнет Хэнк Губа?

— Я думала про это, но что делать? Был способ связаться с Храмом так, чтобы никто больше не услышал?

Чак покачал головой:

— В том-то и дело, что не было. Потому я тебя и не стал останавливать… Ладно, будем надеяться, что у Хэнка в броневике нет передатчика. И что никто другой…

— Не надейся, — отрезала Юна. — Про нас уже знают все. Идёмте.

Мы вошли в рубку вслед за ней. Девушка подкрутила ручку настройки, увеличила громкость, и стал слышен грубый монотонный голос, который вещал про трёх людей: «крепкого наёмника с юга», «девку с тёмными волосами» и «мелкого человека с наколкой на лбу».

— «Мелкий человек»! — возмутился Чак. — Они, мутанты необразованные, не знают благородного слова «лилипут»? Ну хотя бы «карлик»?

Голос продолжал:

— Южное братство заплатит золотом всякому, кто укажет, где они прячутся. Два золотых — тому, кто доставит нам наёмника и девицу живыми. Повторяю: эти двое нужны живыми.

— А я, значит, нет! — фыркнул Чак и ударил кулаком по ручке настройки. Голос смолк, карлик развернулся к нам, уперев руки в бока: — Вы двое понимаете, что это значит?

— Примерно понимаю, — сказал я, — но ты можешь объяснить.

— Могу! Да уж, могу! Вот что это значит! Первое: пока мы там крутились, в туннелях, с тем психом-монахом, из Цитадели сюда прибыл один из старшин Южного братства, этот Сельга Инес. Он вышел на Хэнка Губу и нанял его ловить вас. Вот почему медведковские отважились напасть на заставу — топливные пообещали, что как-то отмажут их. Защитят от мести Ордена. Второе: им теперь нужна не только ты, сестрица, им теперь нужен наёмник! Почему? Да потому что они поняли, какая он ценность! Человек, который по некрозу может шастать туда-сюда! Не ведаю, прознали об этом другие или пока только братство в курсе… Но если слухи дальше пошли — так за тобой, человече, теперь вся Москва охотиться будет! Причём вот что ещё важно: подружка твоя их и мёртвая устраивает. Нет её — нет переговоров, Меха-Корпу конец, топливным выгода. Но если выживет она… что ж, они не прочь её у себя оставить — вдруг Тимерлан Гало в живых останется после того, как некроз Арзамас накроет? Семья Гало богатая, даже если Корпорация вся погибнет, будет потом с кого выкуп требовать. Но вот наёмник точно живой нужен. Живой и в рабском ошейнике. Третье: у Хэнка Губы, насколько знаю, посудин никаких нету, чтоб по кратеру плавать, потому что раньше медведковским оно не надо было. Но раскатать по брёвнышкам ту заставу да смастерить плот — дело нехитрое. Весла ещё нужны… хотя у монахов там где-нибудь в подвале они наверняка валяются. Короче, уже сейчас плот с хэнковской братвой за нами, может, плывёт, надо выйти глянуть. И наконец, четвёртое, самое важное! К рыбарям нам теперь нельзя. Потому что у рыбарей хоть один передатчик на весь посёлок да имеется и они вот эту объяву Южного братства могут…

Юна шагнула к радиостанции, но Чак схватил её за руку, протянутую к ручке настройки.

— Сестрица! — фальцетом вскрикнул он. — Какая ж ты всё-таки ду… неопытная ещё! С монахами собралась толковать опять?

— Ну да, — кивнула она. — Чтобы сказать, что мы высадимся немного в стороне, обойдём посёлок и будем ждать баркас дальше на берегу реки.

— Точно, молодец, соображаешь! — притворно восхитился карлик и отпустил её руку. — Давай, выходи на связь…

Юна растерянно посмотрела на меня.

— …со всей Москвой, — заключил он.

— Тебя услышат и медведковские, если в броневике всё же есть рация, и рыбари, — пояснил я.

Закусив губу, она отвернулась. Смилостивившийся Чак сказал:

— Хотя сама мысль правильная, сестричка. Так и сделаем — просто никому о том докладывать по радио не будем.

— Но мы доберёмся до берега реки уже поздно вечером, — возразила она. — Как в темноте увидеть катер монахов? Она широкая…

— Не очень-то и широкая, — возразил он. — Да и огни монахи наверняка включат, чтоб не врезаться куда по ночному времени. Окликнем их как-нибудь с берега.

— Если у них будет работать мотор, не услышат, — возразил я. — А он будет работать, они ж против течения сюда пойдут.

— Значит, смастерим плот какой из веток, — отмахнулся карлик. — Это нас потом волновать будет, а сейчас надо поворачивать, потому что течение прямиком к реке, то есть к рыбарям нас несёт, плюс мотор туда же…

Он замолчал. Мы все замолчали. Наступила тишина.

И в тишине этой стало ясно, что мотор баркаса тоже молчит.

Причём я даже не заметил, когда он отключился.

— Смотрите, что я нашла в тумбе. Лежала в глубине. — Обойдя рубку, Юна Гало показала нам деревянную подзорную трубу. По корпусу шла широкая трещина, залитая прозрачной смолой.

Мы с Чаком сидели у ограждения на носу, разглядывая посёлок рыбарей. Над крышами домов, соединённых плавучими мостками, крутились ветряки, в центре высилось колесо обозрения.

— Чак, как там наш ствол?

Пробурчав что-то, он ушёл на корму, где мы разложили на просушку патроны и пистолет. Я взял у Юны трубу.

То, что издалека напоминало клубки омелы, оказалось постройками рыбарей. Они приспособили к колесу свои домики из досок, фанеры и жести, используя вместо фундаментов железные люльки, в которые когда-то садились граждане, желавшие обозреть Измайловский лесопарк с высоты. Домики будто скворечники облепили конструкцию, примерно на четверть ушедшую в воду. В окошках горел свет, между постройками тянулись верёвочные лестницы и гибкие, качающиеся на ветру мостки.

Я опустил трубу. Мы подплывали к посёлку с востока, и колесо высилось точно на фоне закатного солнца — силуэт казался аппликацией из чёрной бумаги, наклеенной на большой бледно-розовый круг.

Ниже в вечерней тени прятались свайные домики. Между ними изгибались ряды торчащих из дна палок, к которым крепились сети. Там был настоящий лабиринт, по такому можно пройти, только если знаешь фарватер. А если не знаешь, надо швартоваться на этой стороне посёлка и идти по нему пешком.

Подбежал Чак. Сунув мне пистолет, выхватил из рук трубу и поспешил назад, на корму.

— Что ты увидел? — спросила Юна, но карлик не ответил, и девушка пошла за ним.

Я оглядел пистолет, достал один патрон… Чёрт знает, будет стрелять или нет. Вроде всё просохло, но порох может не вспыхнуть.

Течение медленно несло нас к посёлку рыбарей, озарённому светом электрических и масляных ламп, свечами и факелами. Дул сильный ровный ветер, с тихим гудением вращались ветряки, слышались голоса, детский смех и плач. Прямо по курсу, наискось от скопища домиков, в нашу сторону отходил длинный причал. Слева от него перед приземистой фанерной развалюхой на краю настила сидела женщина и стирала бельё, которое доставала из большой корзины, стоящей рядом. У открытой двери устроившийся в кресле-качалке мужчина точил длинный кривой клинок, похожий на лезвие косы. У ног его ползали двое детей.

Чак с Юной подошли ко мне.

— Что? — спросил я, не оборачиваясь.

— За нами плывёт большой плот, — сказала Юна.

— Далеко?

— Да, — ответил карлик. Присев у ограждения, он положил трубу и уставился на посёлок впереди. — Не видно толком, кто на нём. Хотя и так ясно, что медведковские. Много их там, вёслами гребут. И вроде синее что-то маячит… То есть френч старшины из Южного братства.

— Пусть плывут, всё равно мы уже почти в посёлке, — сказал я.

Рыбари занимались своими делами внутри домов, ходили по мосткам, кто-то чинил сеть, несколько человек конопатили лодку посреди квадратной пристани.

Юна спросила:

— А если они набросятся, как только причалим?

— Вроде местные на нас не очень пялятся, — проворчал Чак. — Либо пока никто не услышал, что за нас награда назначена, либо не сообразили ещё, что это мы и есть. А то б сбежались уже, гам бы подняли… Значит, причаливаем тихо, идём через посёлок на ту сторону. Вернее — наискось так идём, чтоб к берегу выйти. А потом как и хотели: вдоль берега Соколиной чуток дальше отходим и там тихо ждём, пока катер подвалит. Он вот-вот здесь должен быть.

— А медведковские? — уточнил я.

— Они не прямо сейчас к посёлку подгребут. Время есть.

— Но когда подгребут — увидят баркас и поймут, что мы где-то тут. Оставят плот, перейдут посёлок, разделятся и станут прочесывать берег.

— Я надеюсь, катер монахов доплывёт сюда раньше, — сказала Юна. — Если он вышел сразу после того, как я связалась с Храмом, то уже должен быть совсем рядом.

— Ну хорошо, но как нам пристать? Ни весла нет, ни…

— Эй! — донеслось со стороны посёлка.

Нас несло к самой середине косо выступающего в воду причала. Перед ним торчали концы палок, воткнутых в дно, между палками тянулась верёвка, украшенная клочками пёстрой ткани, трепыхавшимися на ветру. От неё в воду уходили верёвки потоньше.

На конце причала сидел, свесив ноги, костлявый парень в закатанных до колен штанах и косынке на голове. В одной руке он держал кривой тесак из лезвия косы, в другой шест с крюком на конце. Наверное, им рыбарь мог приподнимать участки сети между палками, чтобы проверить, есть ли улов.

— Куда прётесь? — спросил парень хрипло.

— Знаменитое рыбарское гостеприимство, — пробормотал Чак. — И знаменитые рыбарские кривые ножи для потрошения вьюнов… Которыми также очень сподручно потрошить человеческое брюхо.

— У нас заглох двигатель, — громко сказал я. — Помоги причалить.

— Помо-очь… — протянул он. — С чего мне помогать?

— Иначе баркас сломает палки и порвет твою сеть, — пояснил я.

Рыбарь кивнул:

— Точно, отдадите мне свою скорлупу за это. И свою шлюху.

— Шлюху? — холодно повторила Юна Гало и огляделась. — Я не вижу тут ни твоей матери, ни сестры. Кого ты имеешь в виду?

Рыбарь сплюнул в воду. Перехватив поудобнее тесак, положил шест и подобрал ноги, готовый вскочить. Мы были уже совсем близко — ещё немного, и широкий нос посудины начнёт сминать сети. Я быстро огляделся. Людей вокруг много, но рядом никого, ближе всех женщина с бельём, слишком занятая стиркой, чтобы обращать на нас внимание, и мужчина в кресле-качалке… но он вроде заснул. Ещё дети ползают, но они совсем маленькие.

Парень наблюдал, как мы плывём мимо причала. Настил с бортом разделяли всего пара метров. И лишь немногим больше оставалось теперь между носом баркаса и сетями.

— Не вздумай совать ему золотой, — тихо сказал мне Чак. — Слишком круто для этого места. Он позовёт соседей, и они прирежут нас, просто чтоб посмотреть, нет ли у нас ещё денег.

Рыбарь пружинисто вскочил. Я подхватил с палубы трубу, отошёл немного назад и с разбега прыгнул через ограждение.

— Ну вот, трубу ты сломал. — Карлик склонился над лежащим навзничь рыбарем, на лбу которого вспухла большая шишка, а редкие грязные волосы, торчащие из-под косынки, потемнели от крови.

— И чёрт с ней, — пробормотал я, оглядываясь.

— Кто с ней? — не понял он. — Что это ты сейчас сказал? Чёрт — это что за мутафаг такой?

После короткой драки с рыбарем, закончившейся подсечкой и двумя ударами подзорной трубой, я при помощи шеста с крюком притянул баркас к причалу. Чак, прыгнувший за мной, привязал к ограждению канат, после этого Юна Гало перешла на причал, оглядела рыбаря и сказала:

— Надо его связать. А лучше сразу в воду сбросить.

Рыбарь застонал, не открывая глаз. Наклонившись, Юна сдёрнула с него косынку, скомкала и запихнула ему в рот. Семейство рыбарей по-прежнему не обращало на нас внимания. Или делало вид, что ничего не замечает.

Мы связали парня верёвкой, найденной у стены сарайчика в начале причала. Внутри на козлах стояла лёгкая плоскодонка, там пахло смолой и свежими опилками.

Тесак для Чака оказался великоват, и я забрал его себе, хотя толком орудовать этой штукой без тренировки не смог бы: рукоять торчала под углом к изогнутому клинку, заточенному только с одной стороны, бить им следовало скорее как серпом, но для серпа он был слишком длинным.

Стемнело; тускло светились окна хибар, скрипели доски под ногами рыбарей, внизу гулко плескалась вода. Колесо обозрения высилось над посёлком, окружённое неровным кольцом огней.

— Кто-нибудь из вас бывал здесь раньше? — тихо спросил я, когда, обойдя сарай, мы оказались в начале целого лабиринта настилов, мостков, домиков и проток между ними.

Юна покачала головой, а Чак ответил:

— Да я везде бывал, человече. И у рыбарей тоже, а как же. К нему надо идти, — он уверенно показал на колесо, — а дальше влево взять, так и попадём на берег.

Мы миновали несколько домов. Люди вокруг не обращали на нас особого внимания. Когда перешли очередной мосток, Юна сказала:

— Надо купить лодку.

— Зачем? — удивился Чак.

— Навстречу монахам поплывём.

— У нас же только золотые, — напомнил я. — А он говорит, их тут нельзя показывать.

— В кошеле Луки есть несколько мелких монет.

— Так почему ты раньше не сказала? — удивился я. — Мы могли бы просто заплатить этому малому, чтобы помог причалить, и мне бы не пришлось…

— Он назвал меня шлюхой!

— Ну так и что? — вмешался Чак. — А так он выпутаться может, верёвка-то совсем гнилая, или его найдёт кто-нибудь, развяжет — что тогда?

— Вам надо было сбросить его в воду, а не связывать, — отрезала Юна и отвернулась.

Я сказал карлику:

— Лодка — это хорошая идея, но нам оружие ещё нужно. Мы даже не знаем, стреляет ли пистолет. Где здесь можно стволы раздобыть?

— Лавки в нижней части колеса есть. Одну, кажется, люберецкие кормильцы держат, скорее всего меняют там свои продукты на рыбу у местных. В другой, наверно, мелочовкой всякой торгуют. Да и оружие там должно быть. Только серьёзных стволов тут не ищи, это бедное место, в лавках всякая дрянь.

— Нам бы сейчас всё что угодно пригодилось. Успеем подняться туда до того, как сюда приплывут медведковские?

Карлик, оглянувшись, подёргал серьгу в ухе.

— Да мутант его знает, человече! По всему, должны успеть, бандюки всё же далековато были. Но, ползуна вам всем в глотку, не нравится мне это место! Не глядите, что здесь покойно так, по-вечернему, расслабленно, тихо и на нас вроде не смотрит никто. Рыбари на всю восточную Московию известны. Лиходеи они и душегубы. Думаете, только вьюнов ловят да торгуют ими? Нет, они и набеги устраивают в сезон дождей… Всем скопом на лодочки свои садятся да вдоль берега плывут, как посёлок какой увидят — наскакивают ночью, всех вырезают, добро забирают. Короче, тревожно мне тут.

— Мне тоже здесь не нравится, но нам нужно оружие. И потом, ты знаешь, что впереди? Кто там по берегам может ночью шастать?

— Это да, — согласился Чак. — Без оружия ночью в Москве нельзя. И в лодке опасно, и пёхом.

Из окон домов лился свет, отблески его дрожали на волнах. Мы отошли далеко от места, где остался баркас, теперь колесо высилось прямо над нами.

Доска у меня под ногой с треском проломилась, ступня попала в прореху, и я едва не упал.

— Ты поосторожней, человече, — проворчал карлик. — В воде вьюнов полно. У них зубы как иголки такие, да ещё и ядовитые. Если вцепится в тебя, а потом его отдерёшь, зубы в мясе останутся, и надо побыстрее их вытаскивать, а то распухнешь весь и помрёшь совсем.

Я успел поспать, пока течение волокло баркас к посёлку, и чувствовал себя гораздо лучше. Вот только есть хотелось всё сильнее. Будто прочитав мои мысли, Юна сказала:

— У меня уже голова кружится от голода.

— Если катер отплыл ещё днём, то вот-вот будет здесь, на нём бы и пожрали, — отозвался Чак. — Ну ладно, ладно, не глядите на меня так, подымемся в эти лавки! Только быстро — покупаем жратву, первый попавшийся ствол и сразу сваливаем за лодкой. Её вон в тех хибарах слева лучше купить, но мотор не обещаю. И золотом не светите. Достань из кошеля своего мелкие монеты… Так, а теперь мне отдай. Платить я буду, и говорить тоже лучше я. Я опытный, а вы какие-то неприкаянные оба… Одна, понимаешь, важная вся из себя, жизни не знает — на «шлюху», видите ли, обижается! А второй вообще без памяти… Вот же спутнички попались!

— Это ты к нам пристал, а не мы к тебе, — заметил я, останавливаясь на краю очередного настила.

Впереди был огромный круг чёрной воды, где плясали отражения огней. В нём стояло колесо, дальше домов с настилами не было, только сети, а за ними уже река, текущая между развалинами, которые в темноте напоминали уходящие вдаль холмистые берега.

К основанию колеса можно было пройти по трём сходящимся с разных сторон широким мосткам. Течение в протоке, от которой начиналась река, было сильным, вода громко журчала между сваями.

— Вон эти лавки вроде. — Чак показал на две похожие постройки в нижней части колеса, соединённые длинным канатным мостом.

— Отдай монеты, — велел я.

— Чего? Ты сдурел, человече?

— Помнишь, что было в том объявлении по радио? Девушка с тёмными волосами, наёмник, карлик. Кто из нас самый приметный? Ты.

Юна согласно кивнула, достала из кармана треугольный кусок светлой ткани и стала завязывать на голове.

— У него на лбу не написано, что он наёмник, — добавила она, — а я волосы прикрою. А вот тебя ни с кем не перепутать…

— Да вы ж не знаете, как с рыбарями этими дела вести! — запротестовал Чак.

Мы подошли к колесу. От конца настила вдоль центральной стойки шла железная лестница, она заканчивалась на середине канатного моста, соединяющего две лавки. Сверху доносились голоса, иногда в окнах мелькали силуэты людей.

— Ничего, как-нибудь договоримся, — сказал я.

Чак, недоверчиво покачав головой, сунул мне в руку пять серебряных монет.

— Ну а мне куда деваться?

— Останься на мосту между лавками. — Показав вверх, я передал Юне две гривны. — Там сейчас никого. Мы быстро.

Ножен для тесака не было, за пояс его не сунуть, а подниматься с такой штукой в руках будет слишком неудобно — пришлось вонзить лезвие в настил. Заберу, когда спущусь, решил я и первым шагнул к лестнице. Поставив ногу на нижнюю перекладину, окинул взглядом колесо, заслонившее полнеба. Мерцали огни, блеклый свет озарял погружённое в воду основание конструкции. Металл проржавел, краска облупилась, массивный железный круг на высоченной стойке поскрипывал на ветру, а ещё мне показалось, что он слегка покачивается. Издалека эта штука выглядела надёжной, но сколько лет она простояла под дождём и ветром, в воде, да ещё и нагруженная куда больше расчётного веса? Коррозия наверняка разъела нижнюю часть, и колесо в любой момент может рухнуть.

Я полез вверх. Когда достиг мостка, тот закачался, закреплённые между нижними канатами доски заскрипели, прогибаясь под моим весом. Пришлось схватиться за верхние канаты, служащие ограждением. Карлик и девушка поднимались следом. Хорошо, что я привык к высоте, к воздушным пируэтам, «мёртвым петлям» и «бочкам»… Чак, по его словам, высоту тоже любит, а вот Юне тут не понравится.

Так и оказалось — выбравшись на подвесной мост, она сразу зажмурилась и вцепилась в канат. Открыв один глаз, осторожно глянула вниз, сглотнула. Мы с Чаком осмотрелись. Мосток под нами прогнулся ещё больше, он уходил в две стороны под приличным наклоном и заканчивался у горизонтальных железных решёток, приваренных к нижним люлькам, с которых сняли навесы. На решётках стояли приземистые хибары из листов фанеры и жести, скреплённых набитыми поверх досками.

Чак повернулся вправо, влево, и тут над головой зашумели. Где-то в верхней части колеса вспыхнула перебранка, кто-то выругался, кто-то завопил, раздался звук удара, вскрик… С решётки на самом верху колеса соскользнул человек, повис на краю, раскачиваясь. Сверху протянулись руки, ухватили его за волосы и втащили назад.

И сразу же там опять закричали, послышались возня и удары. Потом раздался выстрел, и немного погодя — второй.

— Вот здесь нравы какие у них, — тихо сказал Чак. — А местные, глядите, и внимания на пальбу не обращают — никто и не высунулся поглядеть. Говорю ж, лиходеи они.

Вверху опять выстрелили.

— Кому в какую лавку идти? — спросил я негромко.

— Вон та, — сказал Чак, показывая на постройку слева, — люберецких кормильцев.

— Откуда ты знаешь? — шёпотом спросила Юна. Она уже пришла в себя, хотя по-прежнему крепко держалась за канат.

— А ты сама догадайся, сестричка. Короче, тебе туда, наёмнику направо.

— Я поняла, там над крышей висят какие-то связки на верёвках.

— Правильно, это рыба вялится, которую рыбари принесли, а хозяева лавки на просушку повесили. Короче, в этой лавке безопаснее, насколько разумею, должно быть. Скорее всего, сидят внутри человека три-четыре: хозяин, продавец да пара охранников. Они, конечно, на каждого, кто заходит, подозрительно косятся, но при том главная их цель — не ссориться с рыбарями, а нормально с ними торговать. Потому как войдёшь, так проси у них уверенно хлеба, мяса вяленого, воды фляжку, плати и выходи сразу. А вот тебе, человече, осторожнее надо, бо в той лавке хозяином кто-то местный, с колеса этого небось. И он, увидав незнакомое лицо, один мутант знает, как себя поведёт.

— А приёмник у него в лавке может быть? — спросил я.

— Вот этого не ведаю, — развёл руками карлик. — Всё, много мы болтаем слишком, а медведковские близко. Идите уже, я здесь жду. Только быстро давайте, пока никто не объявился.

Холодный ветер забирался под куртку. В небе мерцали звёзды, озеро блеклых огней переливалось внизу, вокруг посёлка раскинулся океан чернильной тьмы. В руинах по берегам реки горели редкие костры.

На крыше лавки гудел и трясся трансформатор, от него толстый провод тянулся в сторону одного из ветряков, вращавшихся над посёлком рыбарей. Я шагнул с мостка на решётку, но прежде чем толкнуть низкую дверь, заглянул в окошко, закрытое прутьями, приваренными к железной раме.

За окном открылось грязное тесное помещение, перегороженное прилавком. Под потолком висела лампа в кривом абажуре, за прилавком на табурете дремал старик. На стеллаже, прибитом к стене напротив окна, лежали всякие инструменты, консервные банки — должно быть, с крючками для ловли рыбы, — мотки проволоки, связки верёвок для сетей, снасти и катушки с леской.

На стене за спиной у лавочника висел карабин.

Толкнув дверь, я шагнул внутрь. Пришлось пригнуть голову под низкой притолокой. Когда дверь захлопнулась, скрипнув пружиной, с потолка на меня посыпалась какая-то труха, а хозяин лавки открыл глаза.

Только сейчас я сообразил, что до сих пор не знаю, как здесь приветствуют друг друга. Надо было спросить Чака… Что теперь сказать: «Вечер добрый»? «Как здоровье»? Или просто: «Привет»? Как обращаются тут к человеку, который гораздо старше тебя?

Пришлось ограничиться кивком. Старик молча наблюдал за мной и не шевелился.

Я прошёлся по лавке, перешагнул через корзины с вяленой рыбой, потрогал сеть на стене, следя за лавочником краем глаза. Он тоже следил за мной. Вернувшись к прилавку, я оглядел оружие за его спиной.

Чем-то оно смахивало на самозарядный карабин Симонова, только ствол короче и приклад будто обрублен. Чак с Юной несколько раз упоминали каких-то харьковских оружейников — может, это оружие ими сделано? Похоже на то. Механизм от симоновского карабина, а ствол и приклад в Харькове изготовили.

— Рыбу хочу купить, — сказал я как можно небрежней.

Старик молча смотрел на меня. Я добавил:

— И ствол тот покажи.

Вместо ответа лавочник со стуком выложил на прилавок самострел — небольшой и со взведённым курком. Блеснувшая металлом кисть легла на оружие, прожужжали сервоприводы, щёлкнули железные пальцы, обхватившие рукоять. На запястье старика был кожаный напульсник, скрывающий место стыковки протеза с предплечьем.

Киборг.

Такого я тут ещё не видел. И карлик с девчонкой о них ничего не рассказывали. Это ещё что за новости? Навесить механизм на тело несложно, но добиться, чтобы человек мог управлять им так же, как собственными конечностями… Надо как-то соединять нервные окончания с элементами механизма, а это сложная технология. Я провёл рукой по лицу, пытаясь прогнать внезапно нахлынувшее ощущение нереальности происходящего — мне снова почудилось, что я лишь фигурка внутри виртуального мира.

Хозяин лавки, показав, что вооружён и гостю не следует делать ничего, что не стал бы делать обычный мирный покупатель, снял со стены карабин и протянул мне.

Я быстро осмотрел его. Откинул крышку ствольной коробки, проверил ударно-спусковой механизм. Ствол и затворная рама смазаны. Спуск туговат, правда, но это ерунда…

— Ну, и сколько ты за него хочешь? — спросил я, закрывая крышку.

Он положил на стол вторую клешню, покрытую пятнами ржавчины. Напульсник с предплечья сполз к локтю, и было видно, что часть руки представляет собой каркас из железных стержней и посадочное кольцо, обхватывающее предплечье. Внутри каркаса с жужжанием задвигались спицы, и старик растопырил пять железных пальцев.

Что это значит? Пять монет… каких? Не золота ведь?

— Пять гривен? — спросил я наобум, и старик кивнул.

Немой он, что ли?

— Ну, это ты загнул, батя.

Он глядел на меня, голова его мелко тряслась, и по морщинистому лицу невозможно было понять, о чём думает эта старая развалина. Может, у него вместо мозгов микропроцессор? Хотя, судя по руке, скорее древняя схема на лампах.

— Две, — сказал я. — Две гривны дам.

Хозяин покачал головой и с жужжанием согнул один палец.

— Четыре — слишком много, батя, — отрезал я и кивнул на стену лавки, обращённую к Соколиной реке. — В городе такой ствол за одну монету купить можно. Хорошо, дам три, но с тебя ещё патроны и корзина рыбы в придачу. Больше не проси, не согласен за три — ухожу.

Старик застыл, глядя мне за спину, я даже оглянулся, решив, что кто-то наблюдает за нами в окно, но оказалось, что хозяин просто думает. Наконец он отодвинул в сторону самострел и показал мне десять железных пальцев.

А это что значит?

Сообразив, я возмутился:

— Всего десять патронов к нему? Пятнадцать, не меньше!

Он показал ещё два пальца. Надо было спешить, и я кивнул:

— Ну ладно, двенадцать. Но ещё дашь мне ремень к ружью.

Пока я лазил в карман за деньгами, хозяин извлёк из-под прилавка цинковую коробку, открыл её и стал вытаскивать патроны. Отсчитав двенадцать штук, сграбастал выложенные мною на прилавок монеты, внимательно осмотрел, поднося близко к глазам, попробовал каждую на зуб. Достал из ящика ремешок с железными карабинчиками на концах. Прицепив его к оружию, я зарядил обойму. Старик тут же опять взялся за самострел, не поднимая его с прилавка, повернул стволом в мою сторону. Сунув оставшиеся патроны в карман куртки, я сказал:

— Готово, батя. Ухожу.

Киборг молча глядел на меня. Монеты уже куда-то исчезли.

Повесив ружьё на плечо, я взял с пола корзину с рыбой и добавил:

— Не целься мне в спину. Или мне задом к двери пятиться, чтобы тебя видеть?

Он ещё некоторое время сидел не шевелясь, потом медленно стащил самострел с прилавка, сунул оружие куда-то на полку внизу. Я направился к двери, прислушиваясь, не скрипнут ли позади механические руки, если хозяин лавки попытается опять вытащить самострел.

Но там было тихо — и я вышел под звёздное небо. Чак маялся на середине мостка, переминаясь с ноги на ногу, а вот Юны видно не было. Мне казалось, что из-за медлительности хозяина покупка карабина заняла много времени и они уже поджидают меня, недовольные, что я так задержался…

— Ну, сколько можно? — зашипел карлик, когда я подошёл. — Медведковские совсем близко уж! Что ты, что девка твоя…

— Хозяин лавки — киборг, да ещё немой, — пояснил я. — Откуда он тут взялся?

— Киборг… — Слово его не удивило. — Ну да, всякую механику к людям в Вертикальном городе умеют пришивать.

— Что это за город ещё?

Чак махнул рукой:

— Говорят, где-то в горах он, на Урале. Уже давно его от нас некроз отрезал. Теперь только небоходы туда добраться могут, но они никому ничего не рассказывают о городе. Ладно, ты что купил? — Он оглядел карабин и кивнул: — Годится, нормальный ствол. Отдай мне пистолет.

Я протянул ему оружие Луки Стидича, и карлик добавил:

— А ну пошли к той лавке. Что-то мне это не нравится — почему девица не выходит? Идём, только тихо, надо проверить, что внутри.

— Ты вторым иди, — сказал я. — Может, пистолет после воды не стреляет.

Подняв карабин, я зашагал к лавке люберецких кормильцев. На решётке прислушался — в доме вроде тихо. Из окошка льётся свет, но совсем уж приглушённый, будто оно закрыто занавеской. Чак замер на мостке, сжимая пистолет обеими руками, и я кивнул ему. Он бесшумно подбежал, я встал с одной стороны окошка, он с другой, и мы заглянули внутрь.

Там была фанера. Но не вплотную, то есть её не прибили к раме изнутри — с боков и сверху проникал свет.

Чак поманил меня, я нагнулся, и он прошептал:

— К окну шкаф придвинули.

— Чтоб не видно было, что внутри происходит, — так же тихо ответил я. — Пока меня ждал, ничего не слышал с этой стороны?

Он покачал головой:

— Вверху дрались опять, орали, даже если б тут что-то и было, не услышал бы.

— Надо входить. — Я шагнул к двери, но он вцепился мне в штаны. — А что ещё делать?

Чак показал куда-то за лавку.

— Что там? — Я выглянул из-за угла в сторону Соколиной реки.

В посёлке стало темнее, большинство огней погасли, но на колесе они ещё горели, отблески лежали на речных волнах. Только поэтому мы и увидели катер — большой, с широким носом и двумя выключёнными прожекторами. Между ними суетились люди, стаскивали брезент с какой-то приземистой установки. На крыше надстройки посреди палубы горела красная фара.

— Монахи, — шёпотом пояснил Чак. — Надо быстро спускаться и по мосткам к берегу бежать. Крикнуть им, что мы здесь.

— А если отсюда крикнуть?

— Местных всполошим. Да что ж там с подругой твоей приключилось? Так, давай в эту хибару входить побыстрее. Ты первый, я прикрою.

Отойдя от стены, он задрал голову, оглядел край низкой крыши. Шагнул к окну и зачем-то провёл пальцами по раме.

Я перекинул ремень карабина через голову, прижав приклад к левому боку, направил вперёд ствол, встал перед дверью и оглянулся на Чака. Он кивнул. Я собрался ударить ногой по двери… и передумал. Ведь именно этого и ждут те, кто затаился внутри. Что с Юной — непонятно, но они могут не выпускать её, сидеть там тихо, дожидаясь, пока в лавку сунутся те, кто пришёл сюда с девчонкой. А как ещё объяснить эту тишину и придвинутый к окну шкаф? Наверное, в лавке есть приёмник, хозяева услышали объявление Южного братства, и когда вошла Юна, решили подзаработать.

Теперь они ждут, что мы вломимся в дверь.

Повернувшись к Чаку, я показал стволом на окно. Он нахмурился, соображая. Кивнул, ножом бесшумно срезал с окна плёнку и отошёл.

Я заглянул внутрь, почти прижавшись лбом к фанере. Края шкафа видны с обеих сторон, да и сверху тоже — он совсем неширокий и низкий. То есть лёгкий, я опрокину его ударом.

Из-за лавки мы не видели катера. Лучи прожекторов скользили по посёлку, потом оба погасли, осталась гореть только красная фара. Голоса внизу и на колесе звучали всё громче, мостки скрипели под ногами рыбарей.

— Быстрее давай, — поторопил Чак.

Я поднял ногу повыше и врезал подошвой по задней стенке шкафа.

Он качнулся — и фанера проломилась.

Вместо того чтобы опрокинуть шкаф и сунуть в помещение ствол, я едва не сел на «шпагат» в окне. Стопа провалилась в дыру, ногу потащило вперёд, а потом шкаф всё же упал, и, едва не порвав сухожилия в паху, я ввалился в лавку.

Внутри находились четверо: Юна и трое мужчин в просторных рубахах и штанах из мешковины. Девушка сидела на табурете — руки стянуты за спиной, во рту кляп. Один лавочник, толстый и краснорожий, стоял позади, держа её за волосы и отогнув голову назад. Он целился в дверь из двуствольного самострела. Второй пригнулся за прилавком, выставив над ним обрез. Третий, тоже с самострелом, но одноствольным, прятался за мешками у стены.

Три ствола дёрнулись от двери ко мне, когда я уселся задом на упавший шкаф. Наклоняясь в сторону, чтобы уйти от выстрелов, я прицелился в лоб человека, стоящего за Юной, и вдавил спусковой крючок. Карабин лишь клацнул.

Три выстрела громыхнули в лавке.

Где-то в глубине работал приёмник, сквозь хрипение и шорох грубый голос монотонно вещал про людей, за которых назначена награда.

Пули из самострелов и дробь из обреза превратили упавший шкаф в решето, часть дробинок вылетела в окно — если Чак сунулся туда следом за мной, ему конец. Свалившись на пол справа от шкафа, я опять вдавил спусковой крючок, но выстрела не последовало. Я вскочил на колени. Те двое, что прятались за мешками и прилавком, спешно перезаряжали оружие, и я прыгнул вперёд, перехватив карабин за ствол, замахиваясь, как дубинкой.

В грудь мне смотрел двуствольный обрез. Из одного ствола ещё вился пороховой дымок. Толстяк за спиной Юны вытянул руку, обрез лёг на плечо девушки возле шеи. Замахиваясь, я бежал к ним, но не успевал.

Вверху треснуло, скрипнуло, между мною и стулом упала доска, и в дыру, появившуюся на потолке, просунулась детская ручка с пистолетом. Он выстрелил, пуля ударила толстяка в плечо, развернула боком ко мне. Подбежав, я врезал ему прикладом по виску. Приклад треснул, толстяк повалился на пол, но прежде чем это произошло, я вырвал из его рук самострел.

Чак, до пояса свесившись в помещение, выстрелил ещё раз, а потом пистолет заклацал — наверное, остальные патроны не успели просохнуть. Я направил самострел на прилавок, из-за которого появилась голова, и нажал на спуск. Оружие громыхнуло, дёрнулось в руке, пуля стесала щепу с края прилавка. Голова исчезла.

Карлик полез вниз, под ним треснула доска, и он рухнул на пол, выпустив пистолет. Встав на колени и держась за голову, просипел:

— Я сам! Выруби того, с обрезом!

Юна, сидящая между нами, дёргала головой и мычала сквозь кляп, яростно вращая глазами. Я прыгнул грудью на прилавок. Увидел скорчившегося на другой стороне лавочника, как раз зарядившего обрез, вцепился в его волосы на темени и ударил головой о боковую часть прилавка.

Лавочник выстрелил, дробь ушла в сторону, а я приложил его лбом о дерево ещё несколько раз, пока не потекла кровь. Неподалёку стонали. Когда я разжал пальцы, лавочник сполз на пол. Обрез упал. Я повернулся, перекинул ноги через прилавок и встал лицом к мешкам. Человек за ними лежал на боку, обеими руками сжимая ногу. Дробь разворотила его бедро, там пузырилась кровь. По лицу текли слёзы, он разевал рот, как вытащенная из воды рыба, стонал и дёргал второй ногой. Самострел валялся рядом.

Юна вскочила, когда Чак перерезал верёвки, вырвала кляп и ударила носком ботинка толстяка по рёбрам. Тот не пошевелился.

Я поднял обрез, крикнул: «Чак, забери у того самострел!» — и стал один за другим выдвигать из прилавка ящики. В одном на дне россыпью лежали патроны для обреза. Зарядив его, я ссыпал патроны в карман и бросился назад, в то время как Чак, сняв с лавочника за мешками патронташ, перезарядил самострел и направился к Юне.

Подняв двустволку, она с ненавистью глядела на толстяка. Я прошёл мимо, встав у двери, прислушался. Карлик, приблизившись к девушке, усмехнулся:

— Дырку в нём взглядом не прожги, сестрица.

— Они схватили меня, когда… — начала она, но я перебил:

— Выходим. Там катер, спускаемся — и к нему.

Я первым выскочил наружу, но не успел сделать и несколько шагов по мостку, как снизу донеслись голоса.

Тощий парень, которого я ударил подзорной трубой, и с ним ещё двое рыбарей стояли под колесом с кривыми тесаками в руках.

— Болтали, что через посёлок пойдут. Я хорошо слышал, — говорил тощий. — Им к реке надо, встречать их там должны.

— Да кто они такие, Миля? — спросил высокий рыбарь, щёлкая большим пальцем по лезвию тесака. — Объяснить можешь толком?

— Не знаю! — огрызнулся тощий. — На монашьем баркасе приплыли. Я сразу-то не понял. Девка с ними была, на неё пялился.

— Да вон же катер ихний…

— Тупой! То катер из Храма, а они на баркасе были, который с другой стороны, от заставы ходит. — Он потрогал шишку на голове.

— А чего мы здесь тогда стоим? — сиплым голосом спросил третий рыбарь и закашлялся. — Болен я, а ты меня вытащил. Пошли на берег их искать.

— Не, — возразил Миля. — Фреда, пока бельё стирала, слышала, что они про лавку толковали, когда мимо прошли. Кто это палил там щас наверху?

— Да это старый Сот перепился опять, наверное.

Из лавки вышли Чак с Юной. Не выпуская рыбарей из вида, я жестом показал спутникам, чтобы молчали, и попятился к решётке.

Между расходящимися от центра толстыми «спицами» колеса было видно, что катер медленно дрейфует к колесу, покачиваясь на волнах. Скорее всего, капитан не включал моторы, опасаясь намотать на винты сети.

Вдруг снова зажглись оба прожектора на носу, лучи скользнули по посёлку. Голоса рыбарей доносились со всех сторон, трещали доски под ногами.

Тощий с двумя дружками шли прочь от колеса. Сзади заскрипело, я развернулся, вскинув руку, показывая, что надо молчать, но было поздно. Оказывается, Юна за это время успела забраться на крышу лавки. Размахивая руками, она закричала:

— Монахи! Это Юна Гало! Мы здесь!

Рыбари обернулись на голос, и когда лучи прожекторов скрестились на колесе, бросились обратно.

На корме монахи стали тыкать длинными шестами в дно, подталкивая катер ближе к нам. Вышедший из надстройки человек в коротком плаще крикнул:

— Юна? Говорит Дюк Абен!

— Чё смотрите?! — завопил снизу Миля. — Наверх! Подмогу зовите!

Рыбарь с сиплым голосом пронзительно свистнул, а высокий, сунув тесак в зубы, прыгнул к лестнице.

Я поднял обрез, клацнув затвором, дослал патрон в ствол и крикнул:

— Назад, а то пулю поймаешь!

Сиплый опять свистнул. С мостков доносились голоса, хлопали двери, кто-то спрашивал, что происходит. В нашу сторону побежали несколько человек. Отступив к лавке, я поставил ногу на нижнюю часть оконной рамы. Снизу донёсся плеск, и когда я влез на крышу лавки, Чака с Юной там уже не было. Встав на краю, я выстрелил в поднимающегося по лестнице рыбаря, но не попал. Он выскочил на мосток, а я сунул обрез за пояс, в два прыжка пересёк крышу и оттолкнулся от края. Прижав руки к бокам и вытянув ноги, «солдатиком» ушёл в тёмную холодную воду. Вынырнул и поплыл.

Позади раздался выстрел, и тогда на катере заработал пулемёт.

Рука ткнулась в шершавый борт. Монахи дали три длинные очереди — и посёлок будто вымер. Разом погасли все огни. Рыбари попрятались по хибарам; если бы не рокот набиравшего обороты мотора, воцарилась бы полная тишина.

Что-то скользнуло по ноге, я дёрнулся, вспомнив про вьюнов, но тут в плечо ткнулся шест, а над бортом вверху показались головы.

Когда я ухватился за шест, меня двумя сильными рывками вытащили на палубу. Перевалившись через борт, я искоса оглядел стоящих надо мной вооружённых монахов, снял куртку и стал выжимать. Раздались шаги, между ногами монахов ко мне пробрался Чак и с ходу закричал:

— А, тоже прыгнул, человече! Я едва не утоп, веришь, девка меня до катера дотащила.

Монахи расступились, пропуская невысокого плотного бородача в коротком плаще. Рядом, оставляя на палубе мокрые следы и кутаясь в плед, шла Юна.

— Дюк, эти люди помогли мне добраться сюда, — произнесла она, стуча зубами.

Мотор заработал на высоких оборотах, катер, развернувшийся кормой к колесу, стал набирать ход.

Монах неприветливо разглядывал меня с Чаком.

— Юна Гало, от имени Владыки московского Храма я гарантирую тебе покровительство и безопасность, — ровным голосом произнёс он.

— Мне и моим спутникам? — уточнила она.

Дюк Абен, не спуская пристального взгляда с Чака, промолчал.

Я потянулся так, что хрустнули кости, и сел на узкой койке, едва не стукнувшись головой о вторую, прикреплённую к стене выше. С неё свешивалась рука Чака.

Два иллюминатора были закрыты железными крышками на винтах, свет падал в каюту сквозь выпуклую решётку-колпак. Там виднелось хмурое небо. У стены на расстеленной тряпке стояли кувшин и миска с остатками того, что мы съели ночью, перед тем как завалиться спать. Зевнув, я натянул пластиковые мокасины — они сильно поистрепались за это время, один порвался у носка, подошва другого треснула, — накинул куртку и взял кувшин. Сделав несколько глотков крепкого кислого пива, сжевал кусок хлеба из миски и встал.

Чак дрых на боку, посапывая, подложив под щеку кулачок. За переборками тарахтел дизель. Я встал на край нижней койки; упёршись ладонями в решётку, попытался приподнять её, но она не шелохнулась. Попробовал сдвинуть в одну сторону, в другую… Да что ж такое? Пришлось залезть на койку Чака и, прижавшись к решётке теменем, осмотреть её края, плотно прилегающие к палубе.

Там были петли — то есть она откидывалась вбок, как крышка, — и большой навесной замок.

Запертый.

Чертыхнувшись, я сел на краю койки. И вспомнил, что вчера, укладываясь, положил обрез из лавки кормильцев рядом с собой.

Хлопнув карлика по плечу, я спрыгнул на пол. Обреза на моей койке не было, как и пистолета Луки Стидича на койке Чака.

Он сел, потёр кулачками глаза, пропищал:

— Какого ползуна будить меня?…

— Мы в плену, — перебил я.

Чак замолчал, приоткрыв рот. Дёрнул серьгу в ухе и сказал:

— А ну дай мне тот кувшин, человече!

Я так и сделал. Карлик хлебнул пива, потом плеснул из кувшина на морщинистую ладошку и потёр лицо. Пиво потекло по щекам, Чак утерся рукавом, отдал мне кувшин, вскочил на койке и, подпрыгнув, вцепился в прутья. Закачался на них, будто обезьяна на ветке, подтянулся. Некоторое время он разглядывал замок, потом заверещал так пронзительно, что я поморщился:

— Эй, вы! Эй! Монахи, некроз вам в печень! Эгегей!!!

Сквозь тарахтение дизеля донеслись шаги, и карлик спрыгнул на койку. Подошедший к решётке чернобородый монах нагнулся, заглядывая в каюту.

— Эй, ты… — развязно начал Чак. — Нас тут заперли по случайности, так ты давай, отомкни-ка замок.

Монах огладил бороду и сказал басом:

— Не бывать сему.

— То есть нас специально заперли? — уточнил я.

Он важно кивнул:

— Верно мыслишь, наёмник.

— Ага, а почему? — спросил карлик.

Пожав плечами, чернобородый выпрямился.

— На то воля преподобного Дюка.

— Эй, стой! — крикнул Чак. — Погоди! А если мне помочиться надо?…

Опять нагнувшись над решёткой, монах ткнул пальцем в угол каюты.

— Там сток. А станете орать, обольём водой из реки. Она холодная, вонючая, сами себе потом милы не будете.

Он снова выпрямился, и я спросил:

— Переговорщица Меха-Корпа тоже заперта?

Ничего не ответив, чернобородый ушёл. Чак, спрыгнув с койки, сунулся в угол, я шагнул за ним. Там был слив — то есть наклонная труба, утопленная в железный пол и накрытая крышкой. Сквозь трубу виднелась мутно-зелёная вода, бурлящая под бортом катера.

Переглянувшись, мы подступили к иллюминатору. Довольно много времени ушло на то, чтобы разобраться с гайками, но в конце концов крышка была снята. Выяснилось, что через иллюминатор не пролезть — снаружи такой же выпуклый решётчатый колпак, как и вверху, но без петель и замка, приваренный к борту.

Мы сняли крышку с другого иллюминатора. Круглые отверстия находились высоко над ватерлинией, видно было хорошо.

Справа открылся берег — пласты вздыбившегося асфальта и покосившиеся дома. Между ними росли деревья и кусты. Из воды торчал чудом уцелевший фонарный столб, и вдруг я понял, что на нём неподвижно сидит тощий длинноволосый человек в коротких штанах, с голым торсом. Обхватив столб худыми волосатыми ногами, он разглядывал катер в бинокль. На поясе его висела кобура.

— Это кто такой? — удивился я.

— А? Где? — Чак, отпихнув меня, выглянул в иллюминатор. — А-а… ну, мало ли бродяг по Москве шатается.

— Откуда у обычного бродяги бинокль?

Вверху стукнула дверь, раздался возмущённый голос Юны, и тут же голова человека на столбе дёрнулась, а бинокль поднялся немного выше.

Несколько секунд он наблюдал за происходящим на палубе, потом сунул бинокль в чехол на ремне, развернулся и сиганул в крону дерева, растущего возле груды асфальтовых обломков. Оно закачалось, полетели листья, человек соскользнул между ветками и побежал прочь от берега. Катер уже почти миновал это место, и мы с Чаком прижались лбами к решётке.

Послышалось приглушённое стрекотание, из-за груды вылетел мотоцикл. Человек пригнулся к рулевой вилке, длинные волосы его развевались.

На палубе защёлкали выстрелы. Стреляли именно в мотоциклиста — из кирпичной стены, вдоль которой он мчался, полетели облачка пыли. Никто не попал, и человек скрылся из виду, свернув на улицу, ведущую прочь от реки.

Некоторое время мы молчали, потом Чак сказал:

— Кто-то наблюдал за катером, и монахам это не понравилось. — Он сел под стеной, вытянув ноги, и хлебнул из кувшина. — Так, человече, надо разобраться. Значит, подружка твоя ехала в московский Храм на переговоры, чтобы Орден помог совладать с некрозом?

— Во всяком случае, так она мне говорила, — откликнулся я.

— Ну, не думаю, что врала. Зачем? Но всем известно, что Орден с Меха-Корпом на ножах. Как и топливные кланы. Значит, Корпорация пообещала в обмен помочь Ордену перебить мутантов, которых всё больше на севере Пустоши и которые подбираются к границам Московии.

— Вроде правильно, — согласился я.

— Однако же топливные кланы хотят, чтобы некроз накрыл Арзамас, где засел Меха-Корп, и таким способом избавиться от него. Чтобы ненароком не появились у нас какие-нибудь штуки вроде этих твоих солнечных батарей… Так? Топливные с Корпорацией всегда не любили друг друга сильно, у них и войны случались, но Орден против Меха-Корпа открыто не выступал… И что теперь получается?

— А теперь монахи почему-то заперли нас. Да и Юна, судя по голосу, тоже не в восторге от происходящего.

— Девица постоянно от чего-нибудь не в восторге, такой уж нрав. Ладно, допускаю, что и она под арестом. Дальше что? Дальше вопрос: почему монахи так с нами поступили?

— Тут две причины могут быть, — сказал я, переходя к другому иллюминатору. — Либо этот Владыка Гест передумал заключать договор и решил взять Юну в заложницы — Корпорация исчезнет вместе с Арзамасом, но иметь в заложницах дочь Тимерлана Гало всё равно выгодно…

— Либо, — подхватил Чак, — Владыка с самого начала никакого договора заключать не желал. И это всё просто ловушка, потому что Орден не может некроз остановить. Я, человече, склоняюсь скорее к такой мысли.

— Почему? — спросил я.

— Да потому что мы об чём толкуем вообще? Об некрозе, его тебе в печень! С ним никто никогда совладать не мог. Он на Пустошь уже сколько сезонов ползёт, сколько циклов… Теперь вот просто быстрее стал двигаться, да пятна эти стали чаще появляться. И что это вдруг за чудодейственное средство, которое невесть откуда у Ордена появилось? Брехня!

— Чего ж в Меха-Корпе на брехню повелись?

— Да потому что Корпорации ничего не оставалось, как за соломинку ухватиться.

Я молчал. Если он прав, если нас собираются оставить в Храме… Хотя почему нас? Оставят Юну, а меня и Чака пристрелят либо повесят на перекрещенных балках, как тех мутантов у ворот Балашихи. И Тимерлан Гало, единственный, кто может рассказать мне про татуировку на шее Юны, умрёт в Арзамасе вместе с остальными. Хотя для меня это будет уже не важно…

Нет, стоп.

Я посмотрел на Чака:

— А людей, которые могут ходить по некрозу не заражаясь, ты раньше знал?

Он покачал головой:

— Ты — первый, южанин.

— Значит, и какой-то способ остановить некроз, способ, про который никто не слыхал, мог недавно появиться в распоряжении Ордена. Почему бы и нет? Но дело даже в другом…

— Дело в другом, — согласился карлик. — Да, забыл я: ещё ж ты у нас есть, весь из себя загадочный. Ты тоже стал важной персоной, потому что можешь шастать по некрозу, и если про это знают кланы, так могли узнать и монахи.

— Хорошо, они узнали, и что из этого следует?

— Да то, что они будут держать тебя у себя. А вот мне — крышка.

— Я скажу, что буду помогать им, только если тебя не тронут.

— Да кто тебя спрашивать будет? — Чак полез на верхнюю койку. Повторив недавний маневр, он повис на решётке и стал внимательно осматривать её.

Я отвернулся к иллюминатору. Даже если этот Гест решит оставить меня в живых, что толку? Юна говорила, некроз окружил Арзамас — завтра или послезавтра он сомкнётся над городом, как болотная ряска над участком чистой воды, затянет его пластом влажной плесени. Тимерлан Гало погибнет вместе со всеми, и я ничего не узнаю.

— Здесь есть самолёты? — спросил я.

— Чего? — Чак спрыгнул на верхнюю койку и сел там, поджав ноги. — Никак эту решётку не вскрыть, я даже до замка дотянуться не могу… Чего ты спросил? Само… что?

— Машины для полётов. Юна говорила про небоходов…

Чак махнул рукой:

— Да они на западе далеко живут. Гильдия их в такие дела не вмешивается, летуны всегда сами по себе были.

— Юна говорила, Корпорация пытается столковаться с небоходами, чтобы те прислали дирижабли и спасли хоть кого-то в Арзамасе.

— Ну и многих они на тех дирижаблях вывезут? Сотню большаков?

— Так у них только эти машины?

— Ещё авиетки — такие… с крыльями. Летают быстрее, но в них больше трёх-четырёх человек не влезет.

Значит, Тимерлан Гало, как и вся верхушка Меха-Корпа, может спастись. Хотя Юна тогда упоминала небоходов как-то неуверенно, будто не очень надеялась на то, что они пошлют в Арзамас свои машины. Я задал ещё один вопрос:

— Чак, как давно была Погибель?

Он изумлённо покрутил головой:

— Ну ты даёшь, человече! А ты вообще ещё помнишь, что вверху, вот то, серое, видишь, оно небом называется, а вот это, по чему мы плывём, это вообще-то вода… Помнишь?

Я молчал, и карлик продолжил:

— Да она… один мутант знает, как давно она была! Очень давно, много сезонов… нет, каких там сезонов — много циклов назад.

— Остался кто-то, кто видел её? Помнит времена до Погибели?

— Не, южанин, ты определённо не в себе. Да как кто-то остаться мог? Уже и дети тех, кто её застал, поумирали.

Я снова отвернулся к иллюминатору. С этой стороны на берегу не было холмов из развороченного асфальта, и между развалин образовалось множество мелких озёр. По небу ползли тяжёлые облака, было влажно и зябко. Большая часть развалин казалась необитаемой, хотя над некоторыми домами поднимались столбы дыма, как от костров, а в одном месте, судя по запаху палёной резины, горели покрышки. Катер проплыл мимо большого хозяйственного магазина с обвалившейся боковиной и засыпанной землёй крышей. Там росли деревья, между ними горел костёр, вокруг сидели люди в лохмотьях. Все они повернулись в нашу сторону, кто-то выпрямился, приложив ладонь ко лбу. На этот раз монахи стрелять не стали.

Дальше у глухой стены многоэтажки росла роща незнакомых мне деревьев с круглыми бледно-зелёными кронами, от которых к покрытой плющом стене тянулись мохнатые нити лиан. По одной карабкалась гибкая фигура, но отсюда я не мог понять, кто это, мутант или человек.

— Ползуна вам всем в зад! — высказался Чак, слезая с койки. — Ни разу не попадал в такое положение… Я взаперти, и ни одного замка вокруг, чтобы дотянуться и вскрыть его! И деньги эти сволочи бородатые у меня забрали! И ножи спёрли.

Только теперь я вспомнил про монеты, полученные от Юны. Проверил карманы — они исчезли вместе с ножом. Сначала меня обчистили кетчеры, теперь монахи…

— А это ещё что? — спросил карлик.

С другого берега донеслись выстрелы, и я перешёл к иллюминатору, под которым стоял Чак.

Катер плыл мимо широкого проспекта, под прямым углом отходящего от реки. Ближе к ней земля просела, образовав полукруглый залив, а дальше шло асфальтовое полотно, на таком расстоянии казавшееся почти целым, разделённое полосатым забором. Вдоль забора бежали люди, позади ехал мотоцикл, который мы видели недавно, за ним грязно-жёлтая малолитражка со срезанной крышей, вся облепленная людьми — их там сидело с десяток, не меньше.

От берега залива отчаливали две лодки и длинная плоскодонка с подвесным мотором. Когда он заработал, плоскодонка рванулась вперёд, задрав нос. Сидящие в лодках люди взмахнули вёслами.

Выстрелы над головой зазвучали чаще. Мотоцикл остановился, развернувшись боком к реке, сидящий на нём длинноволосый парень достал пистолет из кобуры. Я не расслышал выстрела, но над головой вскрикнули, и мимо иллюминатора пролетел монах. Катер плыл дальше. Плоскодонка далеко опередила лодки, с неё вовсю стреляли — пули барабанили по борту катера, свистели над палубой.

— Кто это? — спросил я.

— Похожи на людей Ферзя, — сказал Чак. — Он заправляет в нищих кварталах. Только что ему надо от монахов? И с Меха-Корпом Ферзю делить нечего… Эй, человече! А он не тебя ли хочет заполучить? Если сведения о тебе дальше разошлись…

Наверху загрохотал пулемёт. Пули разнесли нос плоскодонки, люди попрыгали за борт, а посудина начала тонуть.

Когда брызги рассеялись, в волнах замелькали головы, и монахи открыли огонь по ним. Лодки плыли дальше. Малолитражка, встав у кромки воды, окуталась пороховым дымом, в котором сверкали вспышки.

С двух сторон часто стучали выстрелы, на палубе снова заработал пулемёт, длинная очередь прошлась по лодкам. В воду посыпались люди, а потом залив на краю проспекта остался позади — монахи не прекращали огонь, но из иллюминатора мы больше не видели, куда они стреляют.

— По-моему, мы к озеру подплываем, — объявил карлик. — Конец пути.

Насколько я понял, озеро образовалось в том месте, где Соколиная впадала в Яузу. Когда катер пересекал его, начался дождь, и всё вокруг затянула светло-серая пелена. В иллюминаторы задувал холодный ветер, и в конце концов мы повесили на место одну крышку. Капли дождя падали сквозь отверстие в потолке, по полу стала расползаться лужа.

— Не люблю этот сезон, — проворчал Чак. — Вечно с неба льёт.

Я спросил:

— Какие ещё есть сезоны?

— Да неужто ты и этого не помнишь? Ты прямо как с небесной платформы свалился! Сезоны солнца, ветра и дождя. Последний самый короткий и холодный. А в середине сезона солнца, который самый длинный, на Пустоши от жары помереть можно запросто, из-за этого…

— А что такое эти платформы, ты знаешь? — перебил я. — Хоть кто-нибудь знает?

Он помотал головой:

— Откуда, если они в небе, а мы здесь?

— А небоходы?

— Летуны не умеют так высоко подниматься. А даже если они и знают что-то, так никому не говорят. Тебе-то что до платформ?

— Просто это странно. В небе летают такие удивительные устройства, а вам всем будто и дела нет. Живёт там кто-то? Или это просто механизмы? Они опускаются хоть когда-нибудь? Или…

— Почему дела нет? Про платформы много гадали, да только какой смысл башку ломать? Говорю тебе: они там, мы здесь, и способа туда попасть у нас нет… Ну, пока что, во всяком случае. И что делать? Тем паче, они редко появляются. Ну, пролетела такая вот громадина за облаками… дальше что? Да ничего. Люди и привыкли, ко всему привыкаешь со временем… Эй, а это что такое? Вроде не гром, а?

В небе уже дважды полыхали молнии, и над озером прокатывался гром, но сейчас звук был немного другим.

— Там стреляют, — определил карлик. — Причём много так стреляют. Это со стороны Храма и Цитадели. Да что же это происходит, а? Неужто топливные отважились…

— Не понимаю, — сказал я. — Если Владыка решил не помогать Меха-Корпу, то почему он не пошлёт к топливным кланам гонца? Или по радио не свяжется? Он же может сказать им, что не собирается заключать договор с Корпорацией, а присланного оттуда переговорщика просто взял в плен.

— Ишь ты, смекалистый какой, — хмыкнул Чак. — Я уже, между прочим, думал про это. Нет, теперь дело не в переговорщице нашей, теперь другое что-то… Неужто из-за тебя каша заварилась? Не спорю, парня, который по некрозу может шастать, все захотят себе заполучить, но слишком они там круто за дело взялись. Слышишь, как палят?

— А ты уверен, что это со стороны Храма?

— Мутантом клянусь! Топливные короли насели на монахов… Цитадель-то совсем близко к Храму. Вот ведь какое небывалое дело. Нет, явно что-то там произошло снаружи, пока мы тут сидим. Что-то важное, о чём мы не знаем.

Стало темнее, и мы подняли головы. Трое монахов склонились над решёткой. Чернобородый, которого мы видели раньше, отпирал замок, зажав под мышкой наган. У других были карабины с короткими стволами. Откинув решётку, монах спустил в каморку лёгкую лесенку и направил пистолет на нас.

— Вылезайте, хлопцы, — пробасил он. — Недомерок, ты первый. Наёмник, стой. К стене отойди.

Когда Чак оказался наверху, чернобородый приказал:

— Руки за спину. Любомир, давай-ка кандалы… Вот так, вот так… Теперь ты, южанин. Как на палубу ступишь, руки тоже сразу за спину, понял? Не то пулю тебе в брюхо — и за борт.

Я сомневался, что они будут стрелять в меня, но стукнуть прикладом по голове вполне могли — и потому, выбравшись наверх, сделал, как было приказано. На запястьях сомкнулся холодный металл. Чак стоял спиной ко мне, на руках его болталась цепь, прикованная к паре железных колец с петлями и замками.

Подталкивая стволами в спину, нас провели через палубу. Шёл мелкий дождь, струйки воды стекали по затылку на шею и дальше, между лопаток. Берега исчезли из виду, катер плыл в светло-серой водяной взвеси. Впереди из неё медленно проступали две громадины, похожие на высокие узкие скалы.

На носу стояли Юна Гало в целлофановом плаще с капюшоном, два монаха и преподобный Дюк. Когда мы остановились рядом, девушка посмотрела на нас и сказала ему:

— Зачем вы связали их? Они не имеют никакого отношения к Меха-Корпу. Я их просто наняла… Они не важны, отпустите этих двоих.

— Наёмник с юга тоже не важен? — спросил Дюк. Посмотрев на меня, он добавил: — Ведь ты с юга?

Я не ответил. Катер плыл в тишине, приближаясь к двум небоскрёбам на краю озера. Один покосился, как Пизанская башня, смотреть на него было тревожно, всё время казалось, что сейчас он завалится на соседа и оба рухнут в воду. Метрах в тридцати за небоскрёбами начинался пустырь с грудами мусора, похожими на курганы, а дальше всё скрывала пелена дождя.

Стоящий на носу монах перегнулся через ограждение, швырнув вниз железный брус на верёвке, стравил немного, выпрямился и, не оборачиваясь, поднял правую руку.

Кто-то сзади отдал приказ. Катер качнулся, поворачивая вправо. Я стоял ближе к левому борту — шагнул к нему и посмотрел вниз. В воде что-то темнело, сначала я подумал, что это большой бетонный блок, но затем понял, что там стоит многотоннажная фура. От крыши до поверхности воды было недалеко, катер не смог бы проплыть над ней.

— Назад. — Чернобородый постучали стволом по моему плечу. — Отойди, хлопец.

Монах на носу ещё несколько раз промерял глубину, указывал направление, и катер менял курс. Мы плыли над кладбищем машин, в воде угадывались очертания легковушек, микроавтобусов и грузовиков — некоторые стояли на колёсах, некоторые лежали на боку; над одной машиной катер свободно проплывал, другую приходилось огибать. Небоскрёбы приближались. Катер миновал холм из сваленных в кучу автомобилей, увенчанный джипом без колёс. С другой стороны на волнах покачивалась пришвартованная лодка с лёгким навесом, накрывающим палубу. Из джипа высунулись двое бородачей с карабинами, один кивнул, приветствуя своих, и Дюк в ответ махнул рукой.

Холм остался позади, и катер, будто в ущелье, вплыл в просвет между небоскрёбами. Ввысь уходили две стены, одна была накренена, они почти смыкались над головой, оставалась лишь узкая серая полоса, сквозь которую в ущелье проникала морось. Далеко вверху между небоскрёбами протянулся узкий мостик.

Юна всё это время стояла с надменным видом, сложив руки на груди, но тут вдруг быстро шагнула ко мне и прошептала:

— Беги, как только сможешь.

— Назад! — пробасил чернобородый, схватил её за плечо и оттолкнул.

Скинув толстую руку с плеча, девчонка залепила ему пощечину. Монах крякнул, лицо покраснело, он рванулся было к Юне, и я уже собрался врезать ему ногой под колено, когда Дюк окликнул:

— Хватит! Манихей, назад!

Ворча, монах отошёл и снова встал позади меня.

— Гляди, человече. — Чак, искоса наблюдавший за этой сценой, указал подбородком влево.

Катер поворачивал к пролому в стене покосившегося небоскрёба, похожему на зев большой пещеры. Справа и слева от пролома тянулись ряды окон, в помещениях за ними плескалась вода. На балконе стоял, опершись на ружьё, бородач в брезентовой плащ-накидке. Выше из окна торчал длинный ствол пулемёта, стрелок поправлял ленту, напарник его смотрел на катер, облокотившись на подоконник.

Монахи зажгли прожектор, и катер вплыл в пролом, едва не зацепив бортом крошащийся бетон.

— Дюк Абен, почему нас не везут в Храм? — спросила Юна. — Что это за место? Или вы собираетесь убить нас здесь? Тихо, чтоб никто не знал, и…

— Пока что никто не собирается убивать вас, — возразил монах. — Ни вас, ни этих двоих.

— Пока что?

— На всё воля Владыки, Юна Гало.

Дюк велел выключить мотор. Перекрытия и стены нескольких квартир нижних этажей были сломаны, луч прожектора осветил обширный бетонный грот, полный гулкого плеска воды. В боковой стене за дверным проёмом горел электрический свет. Может, где-то выше стоят ветряки? Похоже, монахи превратили небоскрёбы в этакую водную крепость.

— Я хочу говорить с Гестом, — заявила Юна решительно. — Я понимаю, что всё это происходит с его ведома, а вернее, по его прямому приказу. Но я хочу говорить с ним!

— Владыка примет вас, — подтвердил Дюк Абен.

— Тогда я повторяю свой вопрос: почему вы не везёте нас в Храм?

Показавшиеся в дверном проёме монахи выставили трап, конец его лёг на ограждение палубы.

Преподобный Дюк забрался на трап и подал Юне руку.

— Ты не ответил, — сказала она, оставаясь на месте.

Монах покачал головой:

— Юна Гало, не заставляй меня делать то, чего мне делать не хочется. Тебя могут сковать так же, как этих двоих, и просто отнести туда, куда нам надо. Я не хочу этого — потому что знаю твоего отца и уважаю его. Поэтому просто следуй за мной.

— Так это уважение мешает тебе ответить мне?

— Вас везут в Храм, — терпеливо сказал Дюк, не опуская руку. — Но, по некоторым причинам, я не могу доставить вас туда обычным путём. Ты слышала выстрелы, когда мы подплывали сюда? Уверен, что слышала и, наверное, догадалась, что происходит. Поэтому вы попадёте в Храм другой дорогой. Уже почти попали — мы буквально за воротами Храма. За его подземными воротами. Идём.

Широкая, бурая от ржавчины труба наискось уходила в тёмную воду между проломленными перекрытиями нижних этажей. Трубу накрывала крышка с колесом запорного механизма и резиновым ободом.

Подняв над головой лампу, Дюк Абен первым спустился по решётчатым ступенькам, приваренным к внутренней стенке трубы. Следом шёл Манихей, потом Юна, я, Чак и трое вооружённых монахов. Люк над нашими головами захлопнули, скрипнуло колесо.

Было слышно, как вода плещется о стенки трубы, но потом звук этот остался где-то вверху и постепенно стих. В глухой тишине у меня заложило уши, пришлось несколько раз сглотнуть. Мы шагали по скользким ступеням, один раз я чуть не упал, когда мокрая пластиковая подошва скользнула по железу, но идущий следом монах удержал меня, схватив за шиворот.

Труба привела нас в земляную пещеру, дальше были туннель, укреплённый деревянными брусьями, и ведущая вниз железная лестница.

Стало светлее, один за другим монахи погасили лампы. Снизу доносились голоса, гудение и ритмичный лязг. Спустившись по лестнице, я остановился рядом с Юной. Чак, толкнув меня, встал рядом и присвистнул.

Мы оказались на краю небольшого депо с тремя парами рельс. Боковые ветки просто обрывались с обоих концов, а средняя уходила в тёмный туннель.

— Это он дальше, что ли, под озером идёт? — прошептал Чак.

Под высоким потолком тянулась кран-балка, с неё свисала цепь с крюком. По железным стропилам полз, разматывая за собой кабель, бородач в чёрном комбинезоне. На другой стороне депо четверо монахов катили сварочный аппарат, перед наковальней стоял толстяк в фартуке, стучал молотком по раскалённой металлической ленте, которую длинными щипцами держал безбородый монашек.

На рельсах посередине депо стоял тепловоз. Впереди — кабина с почерневшим от копоти обрубком трубы, рядом с трубой приварена бочка, наверно, с водой для охлаждения дизеля. Двигатель и прочие агрегаты закрыты толстыми броневыми плитами. За кабиной чугунный бункер для топлива, в горловину вставлен гофрированный шланг, протянувшийся от цистерны на соседнем пути. Тихо тарахтел насос — монахи перекачивали топливо. За бункером на рельсах стояла платформа, накрытая кузовом, срезанным с большого междугороднего автобуса. От окошек, заваренных листами железа, остались лишь узкие бойницы, сзади была широкая подножка с оградой из арматурных прутьев. Облокотившись на неё, стоял монах с короткой светлой бородкой и курил трубку.

Дюк зашагал в сторону приоткрытых железных дверей на противоположном от выхода из туннеля конце депо. Монах с трубкой повернулся к нам, и преподобный, подняв руку, крикнул:

— Приветствую, мастер Алекс!

Светлобородый тоже поднял руку, но ничего не сказал. Несколько монахов-рабочих оглянулись на нас, но никто не прервал своих занятий.

— На этой штуке нас и должны были встретить? — негромко спросил Чак. — Про неё, кажись, Почтарь толковал…

— Молчать, недомерок!

Ствол нагана стукнул его по голове, и карлик едва не подскочил.

— Ещё раз ударишь меня, — ощерившись, процедил он, кинув взгляд через плечо, — и тебе конец, урод жирный!

Манихей в ответ хохотнул, огладил бороду и пихнул Чака в спину так, что тот чуть не упал.

— Прекрати, — велел Дюк, толкая двери.

Дальше была столярная мастерская, где за станками работали монахи в фартуках. Потом мы долго шли по кирпичному коридору без окон, и наконец, преодолев две лестницы, очутились в комнате с тремя дверями, одна из которых была заперта на засов. На табурете сидел пузатый коротышка-монах и чистил карабин. К стене рядом с ним была прислонена пика.

При нашем появлении монах быстро сунул что-то под стол и вскочил. Шагнувший вперёд Дюк тихо заговорил с ним, остальные конвоиры вместе с Манихеем стояли позади нас. Коротышка снял с пояса ключи и стал отпирать дверь. Чак кивнул мне, я присел на корточки, и карлик шепнул мне на ухо:

— Сколько у них ходов под Храмом, а? Не знаю, как тебя, а меня теперь точно прибьют — слишком много видел…

Широкая ладонь стукнула его по затылку, и карлик брякнулся на пол, ударившись подбородком. Извернулся, кое-как встал на колени и прошипел:

— Тебе точно конец, жирный. Слышишь? Я тебе это обещаю!

— Правда, что ль? — Ухмыляясь, Манихей нагнулся к нему. — И что сделаешь, недомерок? Плюнешь в меня?

Вместо ответа Чак, вскочив, ударил его носком ботинка по колену. Чернобородый замахнулся. Кулак у него был здоровый, легко мог размозжить Чаку голову. Юна Гало крикнула:

— Не трогай его!

— Манихей! — окликнул Дюк Абен, оглядываясь.

— Да ты погляди, Дюк, что за глаз на лбу у него, — пробасил в ответ монах. — Он же еретик из Беловодья, сволочь, крабодианин богопротивный! Его давить надо, как червя поганого.

— Я видел знак культа Крабода Сверхпредателя, — отрезал Дюк. — С этим… мутантом-недоростком мы будем разбираться потом, а сейчас не трогай его. Юна Гало, ты идёшь со мной. Манихей, ты тоже. — Он повернулся к остальным монахам. — Этих двоих в камеры. Накормить их. Григорий, будь осторожен, они опасны.

— Понимаю, Дюк, — ответил монах-коротышка, отодвигая засов.

Нас ввели в коридор с двумя рядами массивных дверей. Засовы, решётчатые окошки… Знакомая картина. Подобное я видел в следственном изоляторе, откуда выбрался благодаря Губерту.

Насколько я мог понять, большинство камер за дверями с решётками были пусты. Из одной донёсся рык, к решётке приникла искажённая морда, волосатые пальцы вцепились в прутья.

— Бесятся они, — надзиратель кивнул на мутанта в камере. — Будто чуют чего. Что там вверху? Шумят?

— Мы со стороны озёрных башен прибыли, — сказал один из монахов, идущих за нами с Чаком.

— А чего ж так?

— Потому что топливные площадь обложили, пальба там. На стенах катапульты поставили. Цитадель аж гудит.

— Вот про то я и говорю. Шумят наверху, а мутанты бесятся. Ладно, обыщите этих, только хорошо, чтоб ничего ни в карманах, ни в ботах ихних… Хотя лучше боты вообще чтоб сняли. И ремни, если есть. Проверьте, чтоб иголок нигде в рубахах не заткнуто, шпилек, ничего.

Отомкнув кандалы, мне приказали снять куртку, потом монахи долго удивлялись, ощупывая пластиковый комбинезон, и в конце концов срезали ножом его верхнюю часть, так что я остался только в штанах и майке. Чак лишился рубашки, мы разулись.

Григорий отпер две двери и прошёлся по камерам, после чего втолкнул карлика в одну, а меня в другую. Когда дверь за моей спиной захлопнулась и лязгнул замок, я огляделся.

Свет сюда проникал только через решётчатое окошко. Стены каменные, у одной гранитная плита с ворохом соломы. Подушки, ясное дело, нет. И вообще ничего больше нет.

На холодном полу ступни быстро замерзли, я сел на лежанку, поджав ноги. В коридоре стояла тишина, только мутант иногда начинал порыкивать и метаться, шурша соломой, и тогда из другой камеры ему отвечали глухим бормотанием — кажется, там сидел ещё один. Я подошёл к двери и позвал в решётчатое окошко:

— Чак!

Он не отзывался, и я окликнул ещё пару раз. В коридоре стукнула дверь, раздались шаги, и вдруг между прутьями просунулся железный наконечник. Возникший за окошком Григорий ткнул в меня пикой, но я отскочил назад, и она лишь царапнула плечо. Попытался схватить пику за древко, однако монах успел выдернуть её обратно.

— Не шуми, южанин, — угрюмо сказал он. — Иначе худо будет.

— Дюк велел, чтобы нас накормили, — сказал я. — И воды дайте.

— Когда принесут с кухни, тогда получите. — Григорий, обдав меня самогонным духом, зашагал обратно. — Не шуми, уяснил? Себе ж плохо сделаешь.

Стукнула дверь в конце коридора, лязгнул засов. Я опять сел, подгрёб под ноги солому и привалился к стене. Голод мешал думать связно, в голове крутились мысли про устройство этого мира, про Меха-Корп, Храм, топливные кланы и небоходов… Я лёг, обняв себя за плечи и поджав ноги. Небоходы, летуны, как их назвал Чак, — единственные здесь, кто умеет летать, не считая хозяев этих таинственных небесных платформ. Надо как-то связаться с ними. На земле мне рано или поздно становится неуютно, я должен подниматься в небо, хоть на самолёте, хоть на дирижабле, а раз так — нужно найти этих небоходов, но сначала, конечно, добраться до отца Юны Гало и вытрясти из него всё… С этой мыслью я заснул.

Чак стоял перед койкой и смотрел на меня своими необычными светлыми глазами. Третий глаз, вытатуированный вместе с пирамидой на лбу карлика, тоже глядел на меня. В первый миг показалось, что я ещё сплю и карлик мне снится, но потом я сел, протёр глаза… Нет, он никуда не делся. Спустив с койки ноги, я ощутил холод каменного пола. Это окончательно пробудило меня. Посмотрел на дверь камеры — она была приоткрыта.

Карлик стоял, наклонив голову к плечу.

— Как ты сюда попал? — спросил я хрипло.

Заворчал мутант. Чак на цыпочках подошёл к двери и выглянул, прислушиваясь.

— Как? — повторил я недоуменно, поднимаясь с койки.

— Есть способы, — откликнулся он шёпотом.

Встав рядом, я через щель оглядел пустой коридор. Поворочал из стороны в сторону головой, разминая шею, повёл плечами. И повторил в третий раз:

— Как?

Он сказал:

— У всех свои секреты. У тебя ведь они тоже есть, а, южанин? Вот поведай мне, ты и вправду южанин или нет?

— Где ты прятал отмычки? С нас же даже ботинки сняли.

Загадочно ухмыльнувшись, Чак шире открыл дверь и переступил порог.

— И почему ты тогда не вскрыл замок на катере? — не унимался я.

— А толку? — Он засеменил по коридору. — Куда с того катера деваться?

— Прыгнуть в воду.

— Да ты сдурел, человече! Я б там утоп быстро. И потом, вьюны же в реке. Не-е, выжидать надо было… Вот и выждали.

— Но куда сейчас идти? Снаружи этот Григорий… Эй, ты что делаешь?

Я поспешил к нему, собираясь схватить и оттащить назад, но было поздно — Чак, встав перед дверью, ведущей в камеру с мутантом, и заслонив от меня засов с замком, заскрипел чем-то, хрустнул… Я ухватил его за плечо. Тихо лязгнул засов. Когда я рванул карлика на себя, он потянул за собой дверь, и она приоткрылась. Изнутри пахнуло хлевом, донеслось взволнованное мычание.

— Тюремщик! — взвизгнул Чак, подныривая под мою руку. — Григорий, некроз тебе в печень! Мутант ваш наружу вылез как-то!

Карлик метнулся обратно по коридору, и я бросился следом. Мы заскочили в камеру, прикрыли дверь, но не до конца. Заметив, что в створке на той высоте, где снаружи находится засов, прожжено узкое отверстие, я снова изумился: как он это сделал?!

Зазвенели ключи, скрипнули петли, раздались рычание и лязг.

— Тупой! — прошипел я, ткнув Чака указательным пальцем в лоб. — Не мог заранее объяснить?!

— Да ты б сомневаться начал, прикидывать, другие планы выдумывать… — Он оттолкнул мою руку. — А надо быстро.

— Сволочь богопротивная! — взревел Григорий в коридоре. — Как ты вылез?!

Раздался удар, крик, что-то шлёпнулось на каменный пол.

— Пошёл! — Чак распахнул дверь, и я рванул наружу.

Григорий припал на одно колено у стены, выставив пику, которая проткнула тощего мутанта, очень похожего на того, что мы видели возле заставы с ружьём в руках. Монах прижимал его к другой стене коридора, всё глубже погружая наконечник в облезлую впалую грудь. Мутант обеими руками вцепился в древко и дёргался, медленно съезжая спиной по камням.

Услышав топот, тюремщик повернул ко мне голову. Я прыгнул. И тогда он допустил ошибку — ему надо было бросить пику и вытащить длинный нож, висящий на ремне, но, растерявшись от неожиданности, Григорий попытался развернуть ко мне пику. Мутант держал крепко. Монах рванул, выдернул её. Я был уже рядом. Древко шлёпнуло меня по ноге, а потом я налетел на монаха, с ходу ударив кулаком в лицо, повалил на пол и упал сверху, согнув ноги. Под коленями треснули рёбра, я привстал, схватил Григория за волосы и дважды стукнул головой о камни.

Чак прошёл мимо, на ходу похлопав меня по плечу:

— Молодец, наёмник, драться умеешь. Тебе б ещё научиться мозгами побыстрее шевелить…

Мёртвый мутант сидел, привалившись к стене, вытянув ноги и свесив голову на пробитую пикой грудь. Я расстегнул пряжку, стащил с монаха ремень и нацепил на себя. Достал нож, осмотрев, поспешил за Чаком.

В комнате с тремя дверями никого не было. На столе лежал карабин — почти точная копия того, из лавки киборга, только поновее, без царапин на прикладе. Рядом клок грубой жёлтой бумаги в масляных пятнах, на ней россыпь патронов. Чак выдернул карабин из-под моей руки и сказал:

— Э нет, теперь пусть у меня будет. Ты себе пику можешь взять, для меня она большая. Шмотки наши на крюке висят, и боты вон стоят, так что одеваемся и вниз валим.

Он нацепил рубаху, нырнул под стол и снова показался с железной фляжкой в руках. Откупорил, хлебнул и закашлялся. Впрочем, это не помешало Чаку сделать ещё несколько глотков.

— Прими для храбрости, человече, — посоветовал он.

Там оказался самогон, настоянный на ягодах, очень крепкий, ядрёный. Заткнув фляжку пробкой, я сунул её в карман. Пока натягивал мокасины и надевал куртку, Чак успел зайти в коридор, обыскать Григория и вернуться с пикой.

— Хватай. — Он бросил пику мне под ноги, забрался на стол и развернул на нём кусок бумаги, который тоже нашёл в карманах монаха. Рядом положил зажигалку.

— Куришь, наёмник? Георгий-то наш развратник — табачком балуется, водкой… Монахам, кажись, не положено.

Я покачал головой, но потом передумал:

— Хотя сейчас бы не помешало.

Своими маленькими шустрыми пальчиками Чак ловко свернул две самокрутки, раскурил одну и, оставив вторую с зажигалкой на столе, спрыгнул на пол.

— Затянись пару раз и пошли.

Табак оказался таким же крепким, как и самогон. После первой же затяжки голова закружилась, я выпустил в потолок синеватый дым, бросил самокрутку на пол и затоптал, а зажигалку сунул в карман.

— Куда ты хочешь идти?

Чак, поплевав на ладонь, затушил о неё свою самокрутку.

— Вниз, я ж сказал. Обратно, а куда ещё?

— Почему вниз?

— От послал мутант большака на мою голову! — Он дёрнул серьгу в ухе. — Где мы, по-твоему, находимся сейчас?

— В подземельях Храма.

— Ну! Большого ума мужчина. Правильно, в подземельях, и как вылезти отсюда? Наверх, что ли, топать? Вокруг монахов куча. Где-то наверху покои самого Владыки! Да ещё, слышал же, топливные на Храм насели, так что сейчас здесь все на ушах стоят. Куча бородатых с ружьями… Ну и как нам отсюда смыться?

— На тепловозе, — сказал я.

— На чём?… А! Да, на дизеле том. В депо охраны не много было, заметил? Точно, проберёмся туда, сядем, раскочегарим машину — и ходу в туннель.

— А дальше куда?

— Вот дальше и будем решать. Пока что нам из Храма вырваться надо, а если наверх сейчас пойдём — никакого «дальше» не будет. Потому…

— Хорошо, убедил, — перебил я. — Но сначала надо забрать Юну.

— Чё?! — взвизгнул карлик. — Это ещё зачем? Ты не слышал, что ли, об чём я только что талдычил?

Я нагнулся к нему и сжал пальцами узкое плечико. Чак сморщился.

— Мы должны забрать Юну, — раздельно произнёс я, глядя ему в глаза.

Карлик дёрнул плечом, сбросил мою руку и локтем толкнул дверь, выходящую на лестницу, по которой нас привели сюда.

— Не пойду я за ней, наёмник.

— Забыл про деньги, которые она обещала?

— Не забыл, но…

— Семь золотых, — напомнил я.

— Моя жизнь стоит дороже! Там, наверху, монахи толпами шастают, а ты туда хочешь идти! И ещё жрецы! Конечно, тебя-то, может, не убьют, но меня так точно пришибут.

— Дело не в семи золотых, тут другое. Если мы Юну Гало спасем, если всё же найдётся способ с некрозом справиться, если всё получится… Она нам благодарна будет, правда?

— Ну так и чего? — не понял он. — Слишком много «если», наёмник.

— В любой рискованной операции много всяких «если». Так вот представь: мы вместе с Юной в Арзамас возвращаемся. Победителями. Она нас в Форт приводит, или где там их старшины живут…

Чак поразмыслил. И сказал, переступая порог:

— Нет, всё равно наверх не пойду. Ты мне, конечно, смутил сейчас разум, наёмник, заманчивое предложение, но… Ладно, вот что: я вас внизу подожду. Пролезу в тот тепловоз, осмотрюсь. Это я хорошо умею — пролазить незаметно. И вас буду ждать. Но недолго, слышишь? Всё, больше не о чем говорить.

— Хорошо, тогда дай мне карабин.

Чак остановился на верхней ступени, ссутулившись, некоторое время стоял неподвижно, потом скинул ремень с плеча. Я подхватил карабин, а Чак вытащил из кармана патроны, которые забрал со стола.

— Я не обманываю, человече, — подожду вас. Но долго ждать не стану. А ты бы лучше туда не шёл, наплевал на девку. Тебе её из Храма не вытащить, гиблое дело.

— Не могу, — сказал я. — Ты всего не знаешь, и сейчас нет времени объяснять… Она мне нужна. По-настоящему нужна.

— Ну, как хочешь. — Он положил патроны на пол. — Тогда удачи, наёмник. Тебе никогда в жизни она не нужна была так, как сейчас. — И быстро заковылял по широким ступенькам, переставляя ноги, будто ребёнок.

Я подобрал и сунул в карман патроны, закрыл дверь на лестницу, взял пику. Махнул ею, зацепив наконечником низкий потолок, достал нож Григория, сделал надрез примерно на середине древка и сломал пику о колено. Качнул обломком — вот так, теперь им можно и как дубинкой действовать, и наконечником, если надо, кого-то проткнуть. В коридорах таким орудовать удобнее.

Ещё минута ушла на то, чтобы стащить с Григория чёрную рубаху — Юна, когда мы ехали на дрезине Почтаря, упомянула, что тут их называют полурясами, — и нацепить на себя. Галифе монаха для меня были явно слишком коротки и широки в талии, но я всё равно стянул их с тюремщика и штанинами связал его руки за спиной. Он застонал, но в себя не пришёл. Я перетащил его в камеру, мёртвого мутанта — в другую, закрыл двери, потом запер ту, что вела в коридор, ключами монаха. Ключи бросил под стол. Слегка распустил ремень карабина, перекинул через голову. Рукава полурясы оказались коротковаты, зато она была просторной и не жала в плечах.

Поправив карабин за спиной, я открыл третью дверь, разглядел в полутьме каменную лестницу и зашагал по ней вверх.

Вскоре стали слышны выстрелы. Остановившись в начале длинного, полого изгибающегося коридора, я стволом карабина отодвинул край занавеса на окне с мутноватым стеклом — первым оконным стеклом, которое я увидел в этой реальности.

Коридор находился на нижнем этаже здания, окружённого гранитной стеной. Лучи закатного солнца озаряли вершины красных башен. Кремль! Вот, что они называли Цитаделью… Иногда в окошках башен поблескивали вспышки. Над одной развевался чёрно-жёлтый флаг. Хорошо, а где я нахожусь? В храме Христа Спасителя, вот где. С огромного центрального купола монахи могут простреливать внутренний двор Кремля, то есть Цитадели, и площадь с Мавзолеем. Интересно, он разрушен?

В окружённом гранитной стеной внутреннем дворе Храма ровными рядами росли деревья и тянулись аккуратные каменные дорожки. Возле сторожевых будок стояли монахи с жёлтыми повязками на рукавах, горели костры. Бесхвостая лошадь тащила по аллее к стене «сорокопятку» с угловатым бронещитком в заклёпках и литыми колёсами из пластика. Следом, положив руку на орудийный ствол, шагал монах.

Когда я отошёл от окна, в другом конце коридора хлопнула дверь. Раздались голоса, быстрые шаги. Откинув занавес, я нырнул за него и влез на подоконник. Занавес лёг на место. Шаги стали громче — и стихли. Я не видел людей, а вот они на фоне льющегося из окна света могли различить мой силуэт. Хотя на улице вечер, а занавес плотный…

— Что случилось? — прозвучал голос совсем рядом. Что-то скрипнуло.

Я приподнял карабин, чтобы выстрелить прямо сквозь занавес, но тут другой голос откликнулся:

— Зальём кровью весь пол. Быстрее, он же умирает!

— Сейчас, только удобнее перехвачу, — произнёс третий.

Стон, опять скрип, звук шагов — люди удалялись в ту сторону, откуда я пришёл.

Выглянув из-за края занавеса, я увидел четырёх монахов, которые тащили носилки с раненым. Полурясу с него сняли и кое-как перемотали ею залитый кровью живот.

Монахи скрылись за поворотом коридора, стукнула дверь, и я слез на пол. Уже собрался откинуть занавес, но что-то заставило оглянуться — на каменной дорожке во дворе стоял молодой монашек с жёлтой повязкой на рукаве и пялился на меня. Когда мы встретились взглядами, он встрепенулся и, стаскивая со спины ружьё, бросился к крыльцу слева.

Вскинув карабин, я прицелился в него сквозь стекло. Нет, нельзя стрелять — монахи сбегутся со всех сторон… Что делать? Сейчас он подымет тревогу, и тогда конец…

А ведь коридор, судя по всему, ведёт в соседнее здание, куда и бежит монашек. Сообразив это, я сорвался с места. Не было времени прислушиваться, есть ли кто в помещении за дверью в конце коридора — распахнув её, я прыгнул вперёд, выставив перед собой карабин.

В холле со сводчатым потолком и паркетным полом было пусто. С одной стороны вверх шла мраморная лестница, с другой была массивная дверь и потёртый ковёр под ней.

Та самая дверь, к которой снаружи сейчас подбегал монашек.

Встав сбоку от неё, я опустил карабин и занёс над головой пику. Дверь распахнулась, монашек ввалился в холл с ружьём на изготовку. Во рту его была деревянная дуда-свисток, он даже успел свистнуть, а потом наконечник пики плашмя ударил его по лбу.

Едва не проглотив свисток, монашек свалился на ковёр лицом вниз. Я прыгнул на него, просунув пику под подбородоком, упёрся коленом в хребет и надавил, вжимая древко в шею. Он захрипел, засучил ногами.

Продолжая душить его, я ногой захлопнул дверь, наклонился и прошептал в ухо:

— Вякнешь что — убью! Только звук издашь — сразу убью, ты понял?!

Он закашлял, пытаясь кивнуть. Я разжал руки, и парень упал лицом в ковёр. Подтянув к себе отлетевшее в сторону ружьё, я повесил его на плечо. Достал нож, вывернул правую руку монашка за спину, приставил клинок к горлу и выпрямился, подняв его на ноги.

Он был ниже меня ростом и гораздо легче. Румяный, едва пробивающаяся рыжеватая бородка, веснушки на скулах. Ворот полурясы порвался, из разбитого носа текла кровь.

— Где Юна Гало? — спросил я.

Парень опять закашлялся, и я слегка ослабил хватку.

— Где её держат?

— Кого? — просипел он, икая.

— Юна Гало, переговорщица из Меха-Корпа.

— Ра… разве она в Храме?

— Да, где-то здесь. Тебя как звать?

— Тим… Тимофей. — Он хлюпнул окровавленным носом и снова икнул.

— Я тебя не убью, если будешь отвечать на вопросы и делать что сказано. Переговорщицу привели сюда через подземелья. Куда её дели потом?

— Я не знаю! — застонал он. — Я же просто…

— А ты попробуй сообразить! Она пленница, её должны запереть. Но при том она важная особа, её не кинут в обычную камеру. Посадят в такое место, из которого она не сбежит, но где тепло, есть стулья и можно нормально поговорить. Владыка наверняка захочет поболтать с ней… Ну, где она? Думай, Тимоха! Только так ты свою жизнь спасти можешь.

— В первой малой башне! — выкрикнул он. — Если Владыка беседовать с ней желает… Чтоб запереть, да не в камере… значит, в первой малой башне, наверху!

— Где эта башня? — спросил я. — Мы сейчас где?

— Мы под второй малой… Первая… она за коридором тем… Который вбок, дугой…

Я сильнее вывернул его руку, он застонал и умолк.

Значит, если парень не врёт, Юна в башне, которая над входом в подземелье, откуда я только что вышел. Но там лестница наверх была перекрыта решёткой, потому-то я, покинув подвал, и свернул в этот коридор, а не стал подниматься дальше.

— Где-то вверху в ту башню из этой есть ход? — спросил я, опять ослабляя хватку.

— Да, арка с крыши идёт, но по ней не пройти… — Он уже плакал, слёзы и кровь из носа текли по рыжей бородке. — Там… жрецы… они стреляют чуть что и… — Монашек снова начал икать.

— Жрецы? — переспросил я, вспомнив про Луку Стидича. — Какие жрецы?

— Это… они стража Владыки…

— А другого хода туда нет? — Я направился к мраморной лестнице, подталкивая парня перед собой. Рассохшийся кривой паркет громко скрипел под ногами.

Этот дурак попытался покачать головой — и лезвие ножа надрезало кожу на горле. Тимофей ойкнул и закашлялся. Дойдя до лестницы, я посмотрел вверх, но увидел лишь широкую площадку между этажами.

— Сколько там жрецов, Тимоха?

— Два… два точно. Может, и три, не знаю… Я… Не убивай меня!

— Я же сказал: не убью, если всё расскажешь. Где они сидят? Говори!

После того как, давясь рыданиями, он сообщил всё, что знал, я ещё спросил:

— А пол там такой же, как здесь?

Он ответил, что не знает этого. Надо было спешить, и я потащил монаха за лестницу. Тимофей решил, что там я собираюсь по-тихому прибить его — задёргался, опять стал икать, и тогда, толкнув пленника вперёд, я ударил его прикладом ружья по затылку. Как подкошенный, Тимофей рухнул на паркет у стены. Не было времени связывать его, да и смысла особого — если к тому моменту, как он очнётся, я всё ещё буду в этой башне, значит, ничего не получилось и для меня это уже не будет иметь значения.

Я побежал вверх. Ружьё монаха болталось на одном плече, карабин на другом. Если бы по Храму не стреляли люди топливных кланов, я бы наверняка столкнулся с монахами на лестнице или этажах, но сейчас почти все ушли на стены, охраняли ворота и двор — в башне было пусто.

Как выяснилось, «аркой» Тимофей назвал коридор, который выгнутой кверху дугой соединял вершины двух башен.

Весь третий этаж занимал квадратный зал со шторами на окнах и деревянными балками под куполом. Отсюда можно было попасть либо на мраморную лестницу, либо в коридор-арку, других выходов не было.

Я остановился сбоку от широкого проёма без дверей. От него паркетный пол коридора полого уходил вверх. Стараясь не скрипеть, я прислушался, потом лёг под стеной и очень осторожно выглянул.

Выше арку перегораживало нечто вроде прилавка или барной стойки, в ней была калитка, а с другой стороны дежурили двое. Не монахи — без бород и в свободных жёлтых одеждах. Лампочка над их головами озаряла коридор тусклым мерцающим светом. Интересно, у них на крыше ветряки или они течение реки както используют? Так или иначе, энергию монахи экономили. Либо приглушили свет в целях безопасности, чтобы по башне тяжелее было целиться из Цитадели.

Только поэтому жрецы и не заметили непрошеного гостя, хотя оба смотрели в мою сторону.

Я сел, прислонившись спиной к стене. Сердце быстро стучало в груди. Достал флягу, вырвал пробку, сделал большой глоток и заметил, что рука немного трясётся. Глотнув ещё раз, тихо сплюнул на пол.

Если Чак сумел забраться в тепловоз, то вот-вот уедет отсюда. Или внизу очнётся Тимофей. Или кто-то зайдёт в башню и поднимется по лестнице.

Я выплеснул самогон на паркет. Рама вокруг проёма тоже была деревянной — полил и её в нижней части. Положив пустую флягу, чиркнул зажигалкой.

Самогон на полу загорелся. Тихо шипя, синеватая лужица огня разбежалась по сухим доскам, языки пламени поползли вверх по раме. Я ковырнул ножом паркетину, у которой загорелся один конец, взял её и на коленях отполз подальше. Вскочив, прыгнул к окну, закрытому шторой. Прислушался — сквозь потрескивание из коридора донеслось приглушённое:

— Гляди!

— Там что, огонь?

— Ну да, горит… Может, ядром зажигательным в ту башню попали?

— Да мы бы услышали…

Раздались шаги. Я нырнул под штору, залез на подоконник, сжимая паркетину, как факел.

И ткнул ею в плотную ткань.

Она загорелась. Прижавшись спиной к стеклу, я достал нож. От ткани пошёл удушливый дым, дышать сразу стало тяжело.

— Паркет горит!… И занавес! — крикнули совсем рядом.

Кто-то ответил потише:

— Да с чего он загорелся вдруг? Сорви его, пока на балки не перекинулось, потом пол туши!

Послышались быстрые шаги. Штору с треском рванули вниз, и я что было сил ударил горящей паркетиной по голове того, кто сорвал её.

Сыпанули искры, деревяшка сломалась, жрец присел, вскинув руки. Я пнул его ногой в плечо. Он упал, брякнув о пол оружием, которое держал в руках, а я спрыгнул и врезал рукоятью ножа ему по лбу.

— Что там? — долетело из коридора. — Порфирий, что это стукнуло?

Оружие у него было необычное — вроде моего карабина, но ствол короче, а справа торчит длинный узкий магазин… Автомат! Первый автомат, который я вижу здесь!

Паркет у входа в коридор дымил и стрелял искрами, огонь взбирался по раме.

— Нормально! — глухо ответил я. — Тушу занавес!

На жреце были шаровары и нечто без пуговиц, похожее на длинную борцовскую куртку, но с карманами. Я перевернул его на живот, сдёрнул куртку, и, сняв свою вместе с чёрной полурясой, переоделся. Снова перекинул через голову ремешок карабина, бросил ружьё Тимофея, схватил автомат, побежал к проходу…

И столкнулся с высунувшимся оттуда вторым жрецом.

Он заподозрил неладное, после чего у него было два пути: спрятаться за стойкой и целиться, ожидая, что в коридоре появится либо живой и здоровый напарник, либо кто-то другой, — или идти смотреть, что происходит.

Жрец выбрал второй вариант. Но он не стал просто выбегать в зал — опустился на одно колено в конце коридора и подался вперёд, выставив автомат из-за угла. Именно в этот момент я появился там. Ствол жреца почти ткнулся мне в живот, я ударил коленом, мы оба выстрелили. Я попал ему в плечо, а пуля жреца впилась мне в левый бок.

Когда я отпрыгнул, сквозь зубы мыча от боли, жрец завалился на спину. Паркет горел всё сильнее, полоса гудящего огня достигла верхней части рамы.

Я осторожно ощупал рёбра. Пуля порвала куртку, рассекла кожу, рана сильно кровила, но кости и внутренности, похоже, целы. На боку ожог, будто утюгом раскалённым приложили. Я нагнулся за автоматом жреца, но понял, что так не смогу его поднять — упаду лбом в пол. Присел, медленно и глубоко вздыхая, взял оружие. От боли хотелось орать на весь Храм. Повесив автомат за спину рядом со вторым, я медленно пошёл к прилавку. В ушах гудело.

С другой стороны оказался приставной столик, на нём в углублениях лежали пять гранат и подсумок с торчавшими из него магазинами для автомата. Я сунул гранаты за пояс, подсумок запихнул в широкий карман куртки и уже быстрее пошёл вниз по коридору. Кровь текла по бедру, бок горел огнём, но заниматься раной не было времени.

В проходе впереди возник силуэт. Монах выстрелил и сразу отскочил назад. На ходу я вытащил гранату, вырвав зубами кольцо под ребристым набалдашником, бросил. В правой руке уже был автомат, кидал левой, и граната улетела недалеко — упав на пол, выкатилась в тёмный зал, куда вёл коридор-арка.

Прежде чём она взорвалась, прозвучал второй выстрел, и в зале мелькнула вспышка. Пуля прошла мимо, а потом впереди полыхнуло куда ярче. Вслед за взрывом раздался крик.

Когда я вбежал в зал, Манихей лежал на боку, выл от боли, колотя кулаками по полу и дёргая ногами. Не знаю, где он находился во время взрыва, но осколки изрешетили его лодыжки, превратив штанины в мокрые от крови лохмотья. Подскочив, я ногой отбросил далеко в сторону лежавший рядом с монахом наган и шагнул к приоткрытой двери, из которой в зал падала полоса света.

Но входить не стал — толкнул дверь стволом автомата, свободной рукой вытащив гранату.

Открылась небольшая комнатка: кровать, трюмо, потрёпанный ковёр на полу, окно с решёткой и масляной лампой на подоконнике. Лицом ко мне, подняв револьвер, стоял темноволосый человек среднего возраста, с бородкой и усиками, в богато расшитом коротком кафтане, шароварах и начищенных до блеска чёрных сапогах. Когда я сунулся внутрь, сбоку появилась Юна Гало — кажется, раньше она сидела на краю кровати. Девушка схватила с подоконника лампу и швырнула в незнакомца.

Тяжёлая подставка ударила его в плечо, и лишь поэтому он не попал в меня. Человек качнулся, и пуля впилась в дверной косяк у моего виска.

Я бросился вперёд, пока он не выстрелил во второй раз, ударил его в подбородок. В кулаке была граната, послужившая кастетом, так что удар, хоть и нанесённый левой рукой, получился неслабым. Юна прыгнула на незнакомца, повисла на нём, обхватив за шею, и вдруг вцепилась зубами в ухо.

Он выстрелил ещё раз, но к тому времени я уже сжал руку с револьвером и отвёл в сторону — пуля ушла в дверной проём. Коленом я ударил человека в живот, локтем по шее, и мы с Юной повалили его на ковёр.

Раненый бок пронзила такая боль, что я едва устоял на ногах. Юна схватила револьвер, обеими руками направила на незнакомца, который сел на полу, и снизу вверх посмотрел на нас.

— Юна Гало, я хочу предостеречь вас от необдуманных поступков, — произнёс он сухо, прижимая к уху ладонь. Между пальцами текла кровь.

— Вы можете предостерегать сколько угодно, но я сейчас пристрелю вас, как бешеного пса, Владыка! — выпалила она в ответ.

Не отводя ствол от сидящего на полу человека, я снял куртку жреца и попросил:

— Перевяжи.

Юна тихо ахнула, увидев пороховой ожог. Встала позади меня, обернула куртку вокруг моей поясницы и принялась завязывать на спине. Когда ткань коснулась раны, я зажмурился, но сразу заставил себя открыть глаза, чтобы не упускать из вида Владыку Геста.

— Это была ловушка, Разин, — произнесла Юна. Голос её дрожал. — Они знают, как остановить некроз… Но они… Им надо…

— Попасть в некроз? — спросил я.

Владыка с интересом взглянул на меня. На ремне в украшенных золотой крошкой ножнах висел кинжал, но пленник не пытался достать его. Несмотря ни на что, лицо его оставалось удивительно спокойным.

Я продолжал:

— Вот почему именно сейчас всем так нужен человек, способный проходить через некроз. Чтобы вытащить из него то, при помощи чего с некрозом и можно бороться. Что это, Владыка? Склад химикалий, которые его выжгут? Бомба с напалмом?

— Откуда ты знаешь это слово? — сказал он.

— Какое, «бомба» или «напалм»? А ты откуда знаешь?

Гест встал, всё ещё держась за ухо. Юна завязала рукава куртки, и я скомандовал пленнику:

— Повернись.

Владыка отвернулся, сложил руки за спиной. С разодранной мочки всё ещё текла кровь.

— Юна, срежь пару лоскутов с покрывала, — велел я. — Что ещё ты от него узнала?

Она вытащила кинжал Владыки из ножен и побежала к кровати.

— Он сказал, что некроз можно уничтожить какимто артефактом. Древним артефактом, созданным ещё до Погибели. Он называется «излучатель». Микро… там что-то с волнами связанное…

— Микроволновый, — подсказал я и увидел, как спина Владыки напряглась.

— Да! Он спрятан где-то под землёй, внутри холма. Гесту о нём сказал Лука Стидич, а откуда узнал он сам, неизвестно. Вроде Луке донесли его разведчики. Лука и посоветовал Гесту начать переговоры с Меха-Корпом…

— Я действительно хотел помочь вам, — заговорил Владыка. — А иначе просто не сообщил бы Тимерлану, что есть возможность бороться с некрозом.

— Но после ты передумал! — Девушка рванула надрезанное покрывало так, что едва не разодрала его пополам.

— Я ничем не обязан Корпорации, Юна. Это просто политика, у вас нет причин ненавидеть меня.

— Уже сегодня или завтра в Арзамасе все погибнут! Не мутанты, которых так не любит Орден, а обычные люди. Семьи, дети… Погибнут или станут облепленными плесенью истуканами! И ты решил отказать им в помощи из-за своей политики?

— Я бы хотел помочь. Но союз Ордена с Корпорацией окончательно настроит против нас топливные кланы. Это уже произошло, ты сама видишь.

— Нет, подожди, — остановил я девушку, которая уже направилась к Владыке с лоскутами ткани в руках. — Просто держи его на мушке, я сам.

Когда Юна встала рядом с Гестом, прижав ствол к его виску, я принялся связывать руки пленника за спиной.

— Что ещё он сказал?

— Сказал, что не знал про некроз, накрывший холм, где спрятан излучатель, что про это Лука ему не сообщил. Что два дня назад, когда Лука уже выехал на встречу со мной, послал к холму за Серой Гарью своих людей во главе с Дюком Абеном. Они должны были поднять излучатель на поверхность и привезти в Храм. Но монахи увидели некроз и повернули назад. Сразу за мостом на них напали бандиты. Дюк с другими спасся, но его помощника бандиты взяли в плен. Наверное, его пытали и он рассказал про излучатель. И потом сведения попали к топливным кланам…

— Постой, — перебил я. — Серая Гарь? Мост? Холм? Пятно некроза?

— А что?… — начала она и замолчала.

Мы уставились друг на друга.

— Хочешь сказать, это тот самый холм, с которого тогда спустился ты? — выдохнула Юна.

Я вспомнил комнату за стеклянной стеной, которую видел, когда меня вели по коридорам лаборатории доктора Губерта. Вспомнил полусферу с решёткой и вещество, похожее на большой кусок хозяйственного мыла, плавящееся в пластиковой кадушке с водой…

Микроволновый излучатель, уничтожающий некроз, сконструировали в лаборатории доктора Губерта?

В голове стало пусто — ни одной мысли. Как связаны Губерт, кольцо с человеком в шестерне, татуировка на шее девчонки, некроз, микроволновый излучатель в заброшенной лаборатории на холме и покойный Лука Стидич, чьё лицо казалось мне знакомым?! Какой-то чёртов клубок!

Я оттолкнул от себя Владыку и приставил ствол автомата к его затылку.

— Что ещё говорил тебе Лука Стидич про излучатель?

— Егор, кажется, там идут, — прошептала Юна, поворачиваясь к двери. — Я слышу шаги.

— Что?! — повторил я, схватив Геста за волосы, и сильнее вдавил ствол ему в затылок. — Откуда узнали про излучатель разведчики твоего жреца, если холм накрыт некрозом?

— Лука ничего не говорил про некроз, — возразил Владыка. — Он сказал только, что артефакт спрятан в древнем подземелье, в холме у моста через сухое русло. Что туда очень трудно попасть, поэтому его никто не заберёт, и Лука уверен, что артефакт не надо доставать заранее. Ещё Лука предложил, что, когда переговоры с Храмом завершатся, он сам поднимет артефакт на поверхность и с ним отправится в Арзамас.

— Но потом ты стал подозревать, что жрец ведёт свою игру? И поэтому, когда он уехал на встречу с Юной, послал к холму Дюка с отрядом?

— Да. Лука слишком настаивал на том, что в том месте артефакт в безопасности, говорил, что он пролежал там очень долго и до сих пор никто не нашёл его… Но почему разведчики, найдя артефакт, сразу не доставили его сюда? Всё это становилось слишком подозрительным. Пришлось…

Я перебил:

— Лука был уверен, что излучатель не найдут, потому что знал: холм под некрозом. Но если жрец знал про некроз, как он собирался достать излучатель сам… — Я запнулся.

Значит, Лука Стидич мог ходить по некрозу! И Владыка Гест не знал об этом! Что, если Лука, как и я, попал сюда из какой-то другой реальности, но только раньше?

Так где же я видел его лицо? Ведь это было совсем недавно… Почему тогда я не могу вспомнить?!

— Егор! — позвала Юна, встав справа от двери с револьвером на изготовку. — В коридоре кто-то есть.

Я развернул Владыку лицом к двери и приказал:

— Скажи им, чтоб не глупили.

Помедлив, он произнёс громко:

— Это Владыка. Кто там? Отвечайте!

Некоторое время было тихо, лишь из глубины коридора доносились треск паркета и гудение огня, потом знакомый голос откликнулся:

— Владыка, это Никодим. Вы…

— Не входи, Никодим, — сказал Гест. — К моей голове приставлен ствол автомата. Их двое. Сейчас меня выведут наружу, спрячься, иначе они сразу выстрелят в тебя. Но не стреляй сам.

— Юна, назад, — велел я. — Возьми у меня второй автомат, иди следом, близко.

В зале пахло гарью. Когда я вытолкал Владыку наружу, в коридоре мелькнула голова жреца, чей голос я слышал, прячась за шторой. Он сразу отпрянул, а Гест прокричал:

— Беги за подмо…

Я ударил его стволом по темени. Ноги пленника подогнулись, он качнулся, но устоял.

— Юна, вниз.

Мы боком отошли к мраморной лестнице, такой же, как в соседней башне. Шагнув на верхнюю ступень, я повторил:

— Что ещё Лука рассказывал про излучатель?

— Мы — не враги, наёмник, — произнёс Владыка.

— Ага, я хорошо ощутил это, когда сидел в камере под Храмом. Отвечай.

— Мы — не враги, ты нужен мне, чтобы достать излучатель, я — тебе, чтобы выжить. Я расскажу всё, что знаю, если ты отпустишь меня.

— Смеёшься? — удивился я. — Отпущу тебя?

— А зачем ты помогаешь Юне Гало? Кто она тебе? Насколько я понимаю, вы встретились случайно. И вам всё равно не вырваться из Храма, даже прикрываясь мной. Снаружи люди кланов…

— Но внизу их нет, — перебил я.

Мы остановились возле решётки, перекрывавшей нижнюю часть лестницы, и я сказал Юне:

— Держи его на прицеле. Ну, Гест, будешь рассказывать?

Пока я доставал гранату, он покачал головой:

— Я расскажу тебе, что знаю, только если ты бросишь эту бессмысленную затею.

— Расскажешь, — подтвердил я, вставляя гранату между решёткой и дужкой висячего замка. — Про Луку и про всё остальное… Не сейчас, а на своём тепловозе, когда мы будем ехать отсюда.

— И как ты собираешься заставить меня? Станешь пытать?

— Да. — Выдернув кольцо, я оскалился в лицо Владыке. — Если надо — стану. Юна — за лестницу, быстро!

Она побежала, опустив автомат. Я поднял свой и толкнул Геста в грудь.

— За лестницу, сказал!

Когда мы оказались в тёмном закутке, я повернул Владыку лицом к стене и прижал ствол к его пояснице.

— Может, для местных ты великий человек, но для меня самый обычный. Наплевать, Владыка ты или нет, я всё равно выбью из тебя всё, что хочу зна…

Громыхнуло, пол вздрогнул. Свистнули осколки, и на голову посыпалась штукатурка. Не успело эхо смолкнуть между лестничными пролётами, как сверху донёсся топот.

Мы вынырнули из-за лестницы. Развороченная взрывом решётчатая дверь повисла на одной петле, и я втолкнул в проём Геста с Юной. Кое-как поставив дверь на место, достал вторую гранату.

— Юна, веди его вниз, я за вами.

Бок горел огнём, жёлтая куртка потемнела от крови. Топот сделался громче. Я просунул руку между прутьями, выдернул кольцо и швырнул гранату на лестницу.

Когда отпрыгнул от решётки, на площадке вверху показались люди в жёлтом и чёрном. Никодим выкрикнул: «Это тот южанин!» — и сразу выстрелил.

Я отпрянул за угол коридора. Прозвучал незнакомый голос:

— Владыка с ним? Где он, я не…

Грохнул взрыв.

Вскоре я догнал Юну. Она быстро шла позади Геста, уперев ствол автомата ему в шею.

— Хочешь уйти по рельсам, наёмник? — осведомился Владыка, услышав мои шаги. — Имей в виду, эту дорогу уже могли найти разведчики кланов. Я как раз собирался усилить охрану туннелей.

Мы миновали этаж, где находился коридор с камерами, и поспешили дальше. Наверху снова затопали, но пока ещё далеко — взрыв гранаты замедлил погоню.

— По рельсам ты собирался уехать из Храма вместе со мной, — сказал я, — добраться до холма и заставить меня принести тебе излучатель. На тепловозе можно доехать туда?

Владыка молчал.

Я припомнил железнодорожный мост неподалёку от того места и кивнул:

— Ну да, можно… Ладно, с тобой мы разберёмся по дороге, Гест. Юна, веди его, а я буду смотреть, что впереди.

Лестница закончилась длинным коридором, и я первым подбежал к приоткрытой двери столярной мастерской в дальнем его конце. Заглянул — внутри никого. В чём дело, куда все подевались? Точильный круг на одном станке до сих пор вращался, в воздухе висела древесная пыль. Дверь на другой стороне была неплотно прикрыта.

Юна спешила по коридору, толкая перед собой Владыку, я распахнул перед ними дверь и приказал:

— Веди его дальше.

Вслед за Гестом она нырнула в мастерскую. На лестнице показались люди. Пригнувшись, я дал длинную очередь по ногам, один человек упал, другие бросились вверх по ступенькам. Раздались ответные выстрелы, я отпрыгнул в мастерскую и захлопнул дверь.

Задвинув засов, обернулся — Юна вела Владыку между станками. Когда я, перезаряжая автомат, направился следом, она позвала:

— Егор! Там что-то шумит. Будто… будто работает большой мотор.

— Мотор?! — Я бросился вперёд. — Это Чак, он уезжает!

Когда мы ворвались в депо, там царила суматоха. По перрону бежали монахи в чёрных комбинезонах, на шпале боковой ветки, держась за окровавленную голову, стоял на коленях светловолосый мастер Алекс. Из-за наковальни выглядывал кузнец, прижимая к плечу приклад крупнокалиберной винтовки с откинутыми сошками и внушительным оптическим прицелом.

Из трубы тепловоза валил дым, он медленно набирал ход, двигаясь к туннелю на другом конце депо.

— За ним! — Я схватил Юну за плечо, и тут Гест упал.

Он не поскользнулся и не споткнулся — намеренно повалился под ноги девушке. Зацепившись за него, она растянулась на бетонном полу и выпустила автомат, ремешок которого так и не перекинула через голову.

Я схватил её за плечи. Дверь мастерской стояла нараспашку. Вторая дверь, ведущая на лестницу, сорвалась с петель и упала в клубах дыма — снаружи что-то взорвали, чтобы сломать её.

Юна застонала, держась за колено, когда я попытался поставить её на ноги. У меня в боку будто орудовали раскалённой кочергой, но я обхватил девушку и поднял. Тепловоз медленно набирал ход. Владыка Гест на спине отползал от нас.

Клонясь на левый бок, я похромал к рельсам. Юна откинула голову, глядя назад из-за моего плеча, ухватила висящий на боку автомат. Натянув ремешок, приподняла ствол и вдавила спусковой крючок.

Я не видел, попала она или нет в тех, кто выбегал из мастерской. От боли в боку кружилась голова, меня подташнивало, сердце выскакивало из груди.

Добежав по шпалам до подножки, то есть закрытого оградкой из арматуры железного прямоугольника, приваренного к задней части тепловоза, я забросил Юну на него.

Заглушив шум двигателя, стук колёс и крики, громыхнула винтовка кузнеца, и тепловоз отозвался протяжным звоном, когда пуля ударила в борт. Ноги заплелись, я упал, повиснув на ограде, ударяясь коленями о шпалы. Юна сжала мои запястья и потянула. Тепловоз въехал в туннель.

Перевалившись через ограду, я рухнул на бок. Светлый круг удалялся, в нём виднелась часть депо с рельсами и распахнутая дверь столярной мастерской. Несколько человек в жёлтом бежали к Владыке Гесту, а он стоял на коленях, расправив плечи, глядел нам вслед.

— Как ты? Егор! — Юна склонилась надо мной.

Становилось всё темнее. Лицо девушки плыло и качалось.

— Егор! Разин, ты меня слышишь?

Тепловоз сотряс удар, впереди лязгнуло.

— Егор!

Лицо Юны исчезло, растворилось в темноте. Зато на его месте возникло другое: морщинистое узкое лицо Луки Стидича. Оно смазалось, будто по рисунку провели ластиком, помолодело, морщины разгладились…

И наконец я вспомнил, где видел раньше этого человека.

Прижимая руку к повязке, я сел и огляделся. Сквозь закрытые железными ставнями окна свет почти не проникал, но под потолком горели две лампочки в аккуратных железных абажурах. Приглушённо стучали колёса, пол покачивался.

Как называется это место? Салон, вагон? Они приварили к платформе на колёсах срезанный кузов автобуса… значит, скорее, салон. Я сидел на затянутой потёртым бархатом лавке у стены. На откидном столике лежали окровавленные бинты, стояли несколько склянок из тех, что притащил Чак, прежде чем заняться моей раной, и мисочка с пахнущей дёгтем мазью.

Куртка жреца валялась на лавке у другой стены, где висело большое мутное зеркало. Через весь салон шла ковровая дорожка — от закрытой железными шторками двери, ведущей на подножку, до второй, без шторок, за которой были машинный отсек и кабина.

Рядом с миской стоял треснувший стакан и лежала фляга. Я открыл её, понюхал, налил полный стакан тёмно-красного вина и залпом выпил его. Когда запрокидывал голову, чтобы вылить остатки в рот, левый бок сильно заболел. Поставив стакан, я оглядел повязку, оттянул край… Так и есть, Чак заштопал рану суровой нитью.

Сколько времени прошло? Я смутно помнил, как меня тащили через салон, склонившегося надо мной карлика, глухие голоса, пульсирующий электрический свет. А ещё — удар. Что это был за удар, когда мы только-только покинули депо?

Каждое движение левой руки причиняло боль в боку. Я не стал надевать порванную, пропитавшуюся кровью куртку. Сдвинув защёлку на окошке возле лавки, приоткрыл ставню. Снаружи мелькали деревья, растущие на вершине невысокой насыпи, вдоль которой ехал тепловоз. За насыпью ползли развалины, ставшие уже привычными за эти дни. Моросил дождик, влага попала мне на лицо, я стряхнул её ладонью. Закрыл и запер ставню.

Когда я пробирался по Храму, уже вечерело. Из депо мы укатили ночью, а сейчас, кажется, позднее утро… Значит, прошло часов восемь-десять. Долго же я валялся. Ладно, по крайней мере, хоть способен стоять на ногах и нормально соображать. Правда, боец из меня теперь никакой — рана болит, левой рукой толком двигать не могу, бегать тоже вряд ли получится.

Я наполнил стакан ещё на треть, выпил и закрыл глаза, откинувшись на койке. Итак, Лука Стидич, я вспомнил, кто ты. Вспомнил молодого ассистента, помогавшего доктору Губерту во время эксперимента. Вот почему мне казалось, что я видел тебя совсем недавно, но при этом я всё никак не мог понять, кто ты. Для меня ведь с тех пор прошло несколько дней… но ты постарел лет на тридцать.

Значит, всё-таки будущее?

Нет, что-то не вяжется. Что-то очень-очень сильно не вяжется. За тридцать лет можно нанести ядерные удары по Москве, за это время могла высохнуть Ока, а мир мог измениться до того состояния, в каком я увидел его, когда спустился с холма. Всё так, но…

Но почему люди не помнят прежних времён? А ведь они не помнят их и знают про ту эпоху лишь по немногим сохранившимся книгам. На катере монахов Чак сказал: умерли уже и дети тех, кто застал Погибель. То есть после неё прошло не тридцать и даже не пятьдесят лет — иначе остался бы жив хоть кто-то, кто помнил прежние времена. Но таких на Пустоши нет. Может, Лука всё же не ассистент Губерта? Двойник? Да нет же, одно лицо, только постаревшее… А что, если Лука на самом деле внук того парня? Но тогда как объяснить те странные слова, которые жрец произнёс перед смертью? Возникло впечатление, что он тоже вспомнил меня, вернее, вспомнил, что видел когда-то моё лицо.

Я помассировал грудь. Как ни крути, а сложить воедино мозаику не удаётся. Погибель была уже после эксперимента со мной. Пусть даже она случилась на следующий день, всё равно: бывший ассистент, ныне покойный Лука Стидич, постарел за это время примерно на двадцать пять — тридцать лет, но этот мир, то есть «мир после Погибели», явно куда старше. Как объяснить этот парадокс?

Так может, вокруг всё же виртуал, а Лука Стидич — лишь аватар молодого помощника доктора Губерта, отправленного сюда, чтобы связаться со мной? Но это противоречит его поведению! Почему он сразу недоверчиво отнёсся ко мне, почему до самой смерти ничего не говорил? Какой-то ребус! И у меня всё ещё не хватает информации, чтобы разгадать его.

Тяжело поднявшись с койки, я пошёл к двери машинного отсека, слева от которой к стене был прикручен железный шкафчик. Замок сломан, дверца покачивается с тихим скрипом. Внутри пусто. Похоже на оружейный шкаф, может, Чак его вскрыл и забрал все стволы? Или монахи не успели их туда положить?

Возле шкафа на крючке висели фартук в пятнах машинного масла и две полурясы. Кое-как натянув одну, я сдвинул в сторону овальную дверь, и рёв двигателя ворвался в салон. Сквозняки гуляли по узкому железному переходнику, со всех сторон скрипел металл, под полом ритмично стучало. В стене справа было смотровое окно, затянутое мутным, в царапинах, плексигласом, за ним — тускло освещённый отсек. Там трясся кожух тягового генератора, висел на штангах короб редуктора, от него расходились провода. Внушительных размеров дизельный двигатель, весь в тёмных потёках масла, ревел, как самолётная турбина, наполняя переходник запахом солярки.

На другом конце переходника лесенка рядом с дверью вела к люку в потолке.. Я толкнул дверь и шагнул в просторную кабину.

Грязное, в дырах и трещинах лобовое стекло закрывали по углам квадратные листы железа, между краями их оставался светлый крест, только сквозь него и можно было смотреть наружу. Под окном был пульт с кнопками и рычагами, слева торчала изогнутая латунная трубка, увенчанная манометром, на циферблате которого прыгала вверх-вниз стрелка. Под ногами вместо пола была решётка, ниже вращалась ось колёсной пары, мелькали шпалы.

Юна с карабином на коленях и Чак сидели на железных лавках у боковых стен кабины. В зубах у карлика торчала погасшая самокрутка, рядом на лавке лежали автомат и граната.

— А, наёмник! — воскликнул Чак, с трудом перекричав шум двигателя. — Дверь закрой!

Я закрыл створку, и стало тише.

— Очухался, болезный? Как я тебе бок хорошо замотал, а? И мазь действует…

— Как ты, Егор? — спросила Юна, перекладывая карабин на лавку.

Я кивнул им и пересёк кабину. Чак, выплюнув самокрутку в привинченную к стене консервную банку для окурков, залез на пульт, сел между стеклянными шкалами, поджав ноги, и возобновил прерванный моим появлением рассказ:

— Тогда я влез в ту трубу… Ну, воздуховод или ещё что, в конце её решётку снял, гляжу — точно, депо подо мной. Перебрался на кран-балку, потом на крышу тепловоза этого, ну и внутрь. Дизель фырчит, снаружи голоса громкие. Ясно, что к отбытию готовятся. А тут пусто. Обсмотрел всё, разобрался и вас стал ждать. Но потом этот светлобородый сюда сунулся. Я его в дверях сразу ключом гаечным по башке приветил да наружу выбросил. Заперся и стал обороты в движке повышать. Ну и…

— Где мы? — прервал я его.

— Юго-восток Московии, человече. По туннелям недолго ехали.

— А что это был за удар?

— Какой?… А! Возле депо своего монахи туннель воротами перекрыли. В стене там ниша, в ней охрана — ну, чтоб под Храм никто этим путём не забрался. От мы те ворота и сшибли, монахи и моргнуть не успели.

— А дальше?

— Дальше, я так смекаю, под озером проехали, а потом там было что-то вроде развилки, стрелка, то бишь. И мы на ней вправо свернули. Если б влево, думаю, поехали бы к тому месту, где монахи нас должны были поджидать, если бы с Почтарем всё тогда по их плану пошло. Но стрелка, значит, в другую позицию была переведена, и мы на ней в другую сторону свернули. Да, и там же ещё один пост монахов был, так они свой караул в строй поставили вдоль путей, салютовали нам! В туннелях, видать, связи нет, так они решили, что на дизеле сам Владыка едет. Ну вот, потом рельсы полого так вверх пошли, мы ещё одни ворота вышибли, глухие совсем, тяжёлые. И дальше, глядим — куча рельс вокруг! Домина большой, зал, лавки сломанные, мусор. Вынеслись оттуда — развалины кругом. Я тогда на крышу залез, огляделся и смекнул, что мы к переезду через Разлом прямиком катим. Больше-то некуда. Мне ещё Юна рассказала, что в Храме случилось… Значит, Владыка хотел с тобой этим путём к излучателю ехать.

Домина с залом и рельсами?… Я мысленно представил карту Москвы. Скорее всего, эта ветка выходила на поверхность у Павелецкого вокзала и шла на юго-восток. Юна сказала, что Гест отправлял отряд во главе с Дюком Абеном к холму. Скорее всего, монахи добирались туда по этому пути, используя переезд через Разлом. А что за ним? Рельсы сворачивают к тому мосту через высохшую Оку, по которому проходили мы с Юной? Но дальше, насколько помню, железнодорожных путей уже не было, на мосту они обрывались.

Я сел на лавку напротив Юны. Лицо девушки осунулось, под глазами залегли круги.

— Плохо выглядишь, — сказал я.

— Ты тоже, Разин, — откликнулась она. — Надо решить, что делать теперь.

Чак повернулся к нам, свесив с пульта ножки, привалился спиной к лобовому стеклу.

— Ветка почти доходит до холма, где лежит излучатель, — принялся я рассуждать вслух. — Но в том месте сейчас люди кланов. Единственное, что мы можем сделать: остановить тепловоз раньше, на другом берегу русла. Ночью я проберусь на холм. Спущусь туда, где стоит излучатель, подниму его и вместе с ним вернусь. За это время вам надо раздобыть машину… Не знаю, как. Может, какая-то осталась на том месте, где диверсанты, которые переоделись монахами, напали на кетчеров? С машиной вы ждёте меня возле тепловоза, и мы едем к Арзамасу.

Чак покачал головой. Юна, поставив локти на колени, закрыла руками лицо.

— Некроз, наверное, уже накрыл пограничные кварталы города, — глухо сказала она. — Если ждать ночи, потом ехать… От Арзамаса ничего не останется. И отец…

— Да что там некроз! — перебил Чак. — Это и без того всё бред сплошной! Человече, там, в салоне, зеркало висит, видел? Иди и глянь на себя. Ты ж на ногах еле стоишь. Рожа помятая, как… как моя портянка вон. Кривишься от боли. Рана у тебя не то чтобы очень уж страшная, но там же ожог ещё! С такой раной лежать надо и чтоб бабы тебе жрачку в постель носили.

— Я не так плохо себя чувствую… — начал я, но Чак не слушал:

— Хотя главное и не это даже! Если вокруг холма того отряды кланов стоят — а они там стоят, раз уж топливные про излучатель прознали, — то как ты мимо проберёшься? Там дозорные со всех сторон. И они нападения монахов ждут. Неизвестно ведь, как в Москве между Храмом и Цитаделью дело обернётся, сомнут топливные оборону или нет. Раз кланы вынуждены людей своих вокруг холма держать, значит, у них в центре сейчас не так уж и много людей. Стало быть, монахи могут отбиться, и тогда Гест сразу пошлёт всех, кого сможет, к этому холму. А это что значит? Что дозорные вокруг него настороже будут. Ну и как ты туда?… Ты вон какой здоровенный, да ещё и ранен. Это я бы пролезть сумел, да без толку, раз уж я в некроз войти не могу.

— Небоходы, — сказала Юна, привстав.

Карлик живо развернулся на пульте, я наклонился, заглядывая в крестообразную прореху между листами железа. Развалины закончились, по левую руку тянулся пустырь с одинокими постройками вдалеке, справа — поля люберецких кормильцев. Далеко в небе летели два дирижабля.

— Это могут быть те, которые небоходы послали в Арзамас? — спросил я.

— Не знаю, — покачала головой Юна. — Если так, то почему только два? На двух дирижаблях можно увезти совсем немного людей… Нам бы как-то позвать их! Сигнал подать по кодексу…

— Что ещё за кодекс? — проворчал Чак.

— О нём знают немногие, только такие люди, как мой отец, я или Лука Стидич. Надо зажечь три костра так, чтобы они образовали правильный треугольник, встать рядом и подавать определённые сигналы — «опасность» или «нужна помощь». Если навигатор с дирижабля заметит костры, сразу возьмётся за бинокль или подзорную трубу…

— Дирижабли далеко за Разломом летят, а мы только к нему подъезжаем. — Чак слез с пульта и повесил на плечо карабин. — И что-то не нравится мне там справа, чё это там такое катит через поля? Человече, а ну давай наверх вылезем, оглядимся.

Выхлопная труба изрыгала клубы дыма, ветер рвал их, и они тёмными клочьями пролетали над нашими головами.

— Это «тевтонцы»! — По пояс высунувшись из люка, Чак стукнул кулаком по ладони. — Четыре штуки! Откуда они здесь?

— В тепловозе нет бинокля? — спросил я.

Он покачал головой, глядя на машины, которые приближались к каналу по земляной дороге на краю широкого поля. Между берегами канала протянулся бревенчатый мост без ограды, рядом медленно вращалось колесо водяной мельницы.

Я отодвинулся от люка, упираясь ладонями в железо. Свистел ветер, тепловоз приближался к Разлому. Далеко в стороне виднелась переправа, которую мы пересекли, направляясь к Балашихе, но сейчас нам предстояло проехать по решётчатой конструкции с тремя полукруглыми пролётами опорных ферм.

— Гест их послал, точно. — Чак уселся на краю люка. — Раз они уже сюда доехали, значит, монахи ночью нападение кланов отбили.

Машины одна за другой преодолели мост. Дальше дорога, огибая поле, сворачивала под прямым углом и впереди пересекала невысокую насыпь, по которой тянулись рельсы. Между перекрёстком и Разломом было с полкилометра, не больше.

— Увеличь скорость, — сказал я. — Мы должны проехать то место, прежде чем эти тачки там окажутся.

— Не могу я сильнее гнать, движок в разнос пойдёт.

Я толкнул его в плечо.

— Увеличь насколько сможешь! Посмотри на этот мост — «тевтонцы» по нему не проедут. Там же балки сплошные и дыры между ними, только по рельсам можно. Надо проскользнуть перед машинами. Они свернут за нами, но ехать дальше им придётся по траве вдоль этой насыпи. Мне отсюда по ним легче стрелять будет, чем им вверх. А как въедем на мост — всё, считай, мы от них оторвались. Давай!

Он полез вниз, и я крикнул:

— И принеси мне ещё патроны! Всё, что есть!

Я сел посреди крыши, широко расставив согнутые в коленях ноги, лицом к «тевтонцам». Поднял автомат. Монахи уже сворачивали на ту часть дороги, которая шла прямиком к насыпи и взбиралась по её склону. Между шпалами там лежал щебень, с другой стороны дорога продолжалась — спускаясь с насыпи, уходила в глубь пустыря. «Тевтонцы» ехали быстрее тепловоза, но мы были ближе к перекрёстку.

Железная крыша дрожала и дёргалась подо мной. Я попытался лечь, и бок прострелила боль. На глазах выступили слёзы; смахнув их рукавом, я осторожно выпрямил ноги. Растянулся на животе поперёк крыши, упёрся в неё локтями и приставил приклад к плечу.

Уже видны были бородатые лица пассажиров в «тевтонцах». Вдруг я понял, что на первой машине стоит пулемёт. На багажнике высилась тренога, над нею торчал ствольный блок, за гашеткой ссутулился пристёгнутый ремнями монах. Надо же — натуральный многоствольный «гатлинг»!

Машины приближались быстро, и стало ясно, что к перекрёстку они успеют раньше нас. Я попробовал прицелиться, но ствол всё время дёргался и уходил в сторону. Монах, сидящий рядом с водителем первой тачки, вскинул руку, и ствольный блок «гатлинга» над его головой завращался. Пулемётчик отклонился назад, поворачиваясь, оружие обратилось к тепловозу. Из стволов ударили короткие языки пламени, дробный грохот донёсся сквозь стук колёс и гудение, но тут тепловоз ускорил ход. Крыша подо мной сильно дёрнулась, локти поехали по ней, и палец сам собой вдавил спусковой крючок. Очередь ушла далеко в сторону от машины, я сразу прекратил стрелять. Пули «гатлинга» полоснули по борту, со звоном ударяя в железо, а потом тепловоз пронёсся мимо перекрёстка.

Я забросил автомат за спину и на четвереньках пополз к люку. Два «тевтонца» перелетели через насыпь и только тогда повернули, один сразу понёсся вдоль неё. Водитель головной машины попытался ехать прямо по рельсам, но быстро отказался от этой мысли и скатился на траву. Земля там была неровная, я видел, как трясёт тачки. Все они немного снизили скорость и ехали позади тепловоза, не отставая, но и не догоняя его.

Пулемёт опять стал плеваться языками огня, пули ударили в подножку, щёлкнули по ограде, по двери в салон. Монах отклонился назад, задирая стволы. Я улёгся на крыше, но теперь не стал упираться в неё локтями — пристроил автомат на скате, слегка подняв приклад, и вдавил спусковой крючок.

Очередь прошла наискось, взрыла землю перед «тевтонцем». Я качнул приклад вниз. Пули продырявили капот, разорвали одежду на плече монаха, сидящего рядом с водителем, и врезались в треногу под пулемётом, высекая искры.

А потом автомат смолк — у меня кончились патроны.

Но и «гатлинг» замолчал, когда пулемётчик обвис на ремнях.

Я обернулся. Из люка по пояс высунулась Юна с магазинами в руках. От машин сквозь свист ветра донеслись несколько одиночных выстрелов, и тепловоз вылетел на мост через Разлом.

Сразу изменились все звуки: гудение дизеля стало выше, стук колёс — более звонким и частым, свист ветра — пронзительнее, теперь он тонко зудел в ушах. С двух сторон открылся глубокий тёмный провал, от высоты захватило дух. За мостом, на другом краю Разлома, рельсы изгибались, исчезая за холмом с рощицей на вершине. Я подполз к Юне, так и не рискнувшей выбраться из люка, схватил её за шею и притянул к себе, краем глаза заметив татуировку над воротником. Пальцы, скользнув по этому месту, нащупали под кожей твёрдый бугорок. Это что ещё такое? Будто что-то вшито под кожу, размером с горошину, но не круглое, скорее продолговатое… Ладно, сейчас не до того.

Я прокричал ей в ухо:

— Спустись и скажи ему, чтобы не тормозил!

— Но они не смогут проехать здесь! — крикнула она в ответ.

— Могут перебежать! Залезут на этот холм и станут стрелять по нам сверху, если мы будем медленно объезжать его!

— Чак говорит — мотор может не выдержать!

— Всё равно, он должен затормозить, только отъехав от холма! Не раньше!

Она кивнула, отдала мне магазины и полезла обратно. Я начал перезаряжать автомат, но Юна снова высунулась и положила узкую прохладную ладонь на мою щеку.

— Егор, тебе совсем плохо, — сказала она, заглядывая мне в глаза. — Ты бледный и дрожишь. Спустись в салон.

— Кто-то должен оставаться здесь, пока не проедем холм, — возразил я. — Скоро спущусь, иди.

Она исчезла в люке. Тепловоз качнулся, съезжая с моста. На этой стороне насыпи не было, рельсы шли прямо по земле. Я перезарядил автомат, бросив в люк пустой магазин. Рана пульсировала болью, боль продирала до самого плеча, левая рука едва двигалась. Привстав, я кинул взгляд назад. «Тевтонцы» остановились перед Разломом, монахи бежали по мосту, прыгали по шпалам, один, поскользнувшись, по пояс провалился между балками.

Далеко позади них, за полями, ехали машины. Много машин, отсюда я не мог посчитать их. Это кто — монахи, движущиеся за передовым отрядом «тевтонцев»? Или люди топливных кланов?

Тепловоз катил по рельсам, огибая холм. Стучали колёса, гудел ветер. Я направил ствол на вершину холма, хотя среди деревьев никого не было видно.

За холмом открылся полустанок: грузовой перрон, где ещё стоял ржавый кар с оплавленными колёсами и нелепо задранной погрузочной вилкой, приземистое кирпичное здание склада, цилиндрическая башенка из тёмного металла на пятиметровой треноге. От башенки к земле тянулся конвейер, а со стороны рельс в ней была круглая дыра, от которой шёл длинный жестяной желоб. Что-то они таким способом грузили в вагоны — то ли песок, то ли щебень.

На башне стоял человек и целился в тепловоз из ружья.

Ещё несколько тащили толстое бревно по краю перрона.

Пригнувшись, чтобы желоб не ударил по голове, я полоснул очередью по башенке — человек отпрыгнул, так и не выстрелив. Люди впереди сбросили бревно на рельсы и побежали прочь от них. Двигатель зарычал, и тепловоз поехал быстрее. Я понял, что сейчас произойдёт, привстал, чтобы прыгнуть в люк, но тут передняя колёсная пара врезалась в бревно.

Тепловоз содрогнулся, будто на полном ходу пробил бетонную стену. Меня швырнуло вперёд. Перелетев через люк и проехавшись грудью по железу, я едва не врезался головой в трубу. Тепловоз сильно качнуло, ноги потащило в сторону, они соскользнули с покатой крыши кабины, и я повис, держась за трубу. От боли в боку всё потемнело перед глазами. Пальцы разжались. В последний момент оттолкнувшись коленями от кабины, чтобы не попасть под колёса, я полетел вниз.

Хорошо, что там была трава, она немного смягчила падение. Ощущение в боку возникло примерно такое же, как в тот момент, когда жрец прострелил его: будто к телу приставили зубило и с размаху ударили по нему молотком. Я закричал, катясь по траве, ткнулся в неё лицом и до крови прикусил губу. Прижав руку к ране, упёрся другой в землю, встал на колени.

Стук колёс, поначалу оглушительный, быстро стихал. Я не видел тепловоз, так как стоял спиной к рельсам. Зато видел нескольких вооружённых людей, бежавших ко мне. Бородатое лицо одного казалось смутно знакомым… Ну да, оно мелькало в посёлке нефтяников, по другую сторону расширяющейся полосы некроза. Это один их тех, кто преследовал Юну Гало, переодевшись монахом.

— Не трогать его! — крикнул бородач.

Люди остановились, подняв оружие. Бородач сказал:

— Кажется, тот самый южанин.

— Да, это он, — подтвердили из толпы.

Все расступились, и ко мне шагнул узкоглазый мужчина в тёмно-синем френче и брюках с лампасами. Худое лицо, как у многих азиатов, казалось воплощением невозмутимости.

— Это он, — повторил Сельга Инес, старшина Южного братства. — Тащите его в мой самоход, выезжаем немедленно.

Узкий тёмно-синий френч пошёл складками на спине, когда Сельга Инес обернулся на сиденье впереди.

— Я не знаю, кто ты, южанин, — равнодушно заговорил он, — не знаю, откуда ты взялся, какое отношение имеешь к Меха-Корпу и Храму. Я знаю одно: Рост видел, как ты ходишь по некрозу. Поэтому сейчас ты сделаешь то, что мне нужно. А потом я узнаю про тебя всё, что захочу.

Мы ехали мимо свалки, где ютился посёлок Серая Гарь. В полном соответствии со своим названием он горел — над мусорными холмами поднимались столбы дыма. Насколько я мог понять, машина Южного братства значительно опередила тепловоз. Ведь Чак вскоре после того, как я упал с крыши, наверняка вынужден был замедлить скорость, а иначе движок бы просто взорвался. Мы же, покинув полустанок, помчались по прямой через поля и пустыри.

Самоходом Инес назвал автобус со срезанной верхней частью. У меня даже мелькнула мысль: уж не его ли кузов пошёл на тепловоз Владыки Геста? Но нет, эта машина была явно поменьше. Кузов спилили на уровне нижнего края окон, к борту прикрепили прямоугольные железные щиты, на них наварили раму, закрытую досками и листами жести. В прорехах между ними виднелось серое небо.

За водителем сидел бородатый Рост с моим автоматом на плече и карабином в руках, потом Инес, я и ещё двое бойцов. С другой стороны вместо сидений в полуметре от борта тянулась длинная лавка. Трём расположившимся на ней стрелкам будет удобно вести огонь из бойниц между щитами, если кто-то нападёт на самоход справа.

Сельга Инес продолжал:

— После того как достанешь мне излучатель, я узнаю о тебе всё. Это можно сделать разными способами. В твоих интересах дружить со мной и делать, что сказано.

Он отвернулся и больше не поворачивался до конца поездки. Свалка осталась позади, мы приближались к железнодорожному мосту через сухое русло Оки. Водитель притормозил, когда из густой травы между рельсами и дорогой поднялись три человека. Один махнул ружьём, водитель в ответ поднял руку, а потом снова нажал газ.

Значит, перед мостом засада. Да и на свалке вокруг Серой Гари тоже наверняка есть люди топливных кланов, и когда Чак с Юной, последовав моему совету, остановят тепловоз и выйдут, чтобы найти машину, их либо сразу пристрелят, либо захватят в плен.

Проехав по рельсам, машина свернула на мост и затряслась на гнилых шпалах. Заскрипела подвеска.

За мостом водитель снова повернул, огибая рощу, а потом взгляду открылся холм. Тот самый, с которого совсем недавно началось моё путешествие. Только тогда тут было пустынно и тихо, а теперь вокруг холма стояли палатки и машины. К серому небу поднимался дым костров.

В просторной палатке за столом сидел пожилой седовласый человек в порванном белом халате. Пинцетом он копался в широком браслете, который лежал на столе перед ним. В глазу старика был пластмассовый цилиндр с линзой — окуляр вроде тех, какими пользуются часовщики.

Сельга Инес не собирался терять время. Как только мы проехали за круг машин и вышли из самохода, меня отвели в палатку, где лекарь осмотрел бок, смазал его и сменил повязку. Шов при падении с тепловоза разошёлся, лекарь срезал нить, заново зашил рану и сунул мне под нос склянку с неприятно пахнущей мутной жидкостью. Когда я отказался пить, стоящий за спиной Рост ткнул меня между лопатками стволом автомата.

— Хлебай, наёмник, — приказал он. — Бок меньше болеть будет.

Я выпил микстуру, и спустя несколько минут, когда Рост ввёл меня во вторую палатку, боль в боку почти прошла. Хотя голова ещё слегка кружилась и шумело в ушах.

Кроме старика в халате, в палатке были Сельга Инес и двое бойцов.

— Сядь, — велел старшина, кивая на ту часть стола, где стояли миска с ломтями мяса, бутылка и стакан. — Если хочешь есть — ешь, но быстро. Амазин, что у тебя?

— Почти закончил, — дребезжащим голосом ответил старик. Пинцетом он поднял со стола крошечный конденсатор и вставил в браслет. — Я не могу паять, приходится прикручивать эти проволочки…

— Главное, чтобы не сработал раньше времени, — сказал Инес.

— Да, да, не отвлекайте! — Старик опять склонился над браслетом.

Я замер, не донеся до рта ломоть мяса.

Раньше времени?

Браслет?

Нет, это не браслет — слишком широкий. К тому же на нём петли и замочек… Что-то похожее было в Казахстане, там подобные штуки начинали пронзительно пищать, если заключённый подходил к периметру лагеря для военнопленных возле нашей авиабазы. Комендант базы рассказывал, что легче потратиться на следящее устройство с зарядом внутри, чем содержать подразделение охраны и ставить вышки с забором вокруг лагеря.

Я прожевал мясо, запил кислым пивом из бутылки и поинтересовался:

— Что значит «раньше времени»?

— Разряд сработает через сорок минут после того, как замок защёлкнется на твоей шее. За десять минут до взрыва… — Сельга Инес осекся, присел на край стола, глядя на меня. — Ты знаешь, что такое «минуты», наёмник? Знаешь о принципе деления времени?

Я непонимающе посмотрел на него, потом сообразил: часов тут почти нет, и обычные крестьяне, наёмники или бандиты вроде кетчеров могут вообще не знать привычные мне меры времени, для них существует только «сейчас», «потом», «скоро», «нескоро», «на восходе», «солнце в зените»… Лишь старшины, главы кланов, местные учёные, мастера-ремесленники оперируют привычными мне секундами, минутами и часами.

— Не знаю, — сказал я. — Ты о чём, что ещё за принцип?

— Ты услышишь писк, — произнёс Сельга, помолчав. — Вскоре после этого…

— Пищать будет всё чаще и чаще, — подхватил старик, захлопывая крышку на внешней стороне ошейника и беря в руки крошечную отвёртку. — Потом писк станет постоянным. Когда это произойдёт, через минуту… то есть очень скоро ошейник — пфухх! — Он взмахнул руками. — Вместе с вашей головой, юноша, непременно вместе с вашей головой. Поэтому, если услышите писк, сразу бегите сюда, ко мне — только я смогу обновить таймер.

— Обновить таймер? — переспросил я.

— Запустить отсчёт заново.

— Если не успеешь вернуться — станешь покойником, — подвёл итог старшина. — Амазин, готово? Держите его.

Сделав вид, что всё ещё ничего не понимаю, я с рычанием вскочил, опрокинув стул. Сильные руки схватили меня за плечи, Рост ткнул стволом в затылок.

— Не шевелись! Голову назад отклони! Назад!

Меня схватили за подбородок и дёрнули.

— Какого мутанта?!… — прохрипел я, изображая тупого наёмника. — Зачем это?!

Сельга Инес встал передо мной.

— Принеси мне излучатель.

— Какой излучатель?!

— Прибор, который может уничтожать некроз. Он похож на железную полусферу с круглой решёткой.

— И где мне искать твою полусферу?!

Сельга отступил, и ко мне с ошейником в руках подошёл Амазин.

— Точно мы не знаем, — сказал старшина. — Где-то на холме есть вход в подземелье. Очень старое подземелье, оставшееся со времён Погибели. Там лежит излучатель.

— А если его там нет? Или эта штука запищит?

— Вернётесь ко мне, и я, так сказать, переведу стрелки ещё немного вперёд, — сказал старик. — Но если не успеете, последует небольшой симпатичный взрыв, который превратит вашу шею и голову в кашу. Это было бы очень, очень неприятно, ведь я так рассчитываю ещё поработать с вами… Ваш организм, наверное, поразителен — нечувствительность к некрозу! Вы уж постарайтесь сделать всё быстро и остаться в живых, нам с вами многое предстоит, мне не терпится поставить опыты с внедрением электродов в головной мозг и…

— Заткнитесь, Амазин, — бросил Сельга Инес.

Старик умолк. Замок клацнул, когда ошейник, будто капкан, захлопнулся на моей шее. Внутри него тихо щёлкнуло.

— Отвалите, падлы, — угрюмо сказал я, скинул рюкзак с плеча и сел на землю у входа в командирскую палатку, исподлобья глядя на обступивших меня людей.

— Встать! — Рост пнул меня мыском сапога в спину.

— Не пойду! Вы вообще видали, что некроз со зверьём творит? Если на меня там панцирник бросится, как его завалить?

Амазин своим дребезжащим голосом напомнил про уходящее время, но я лишь помотал головой в ответ:

— В некроз без ствола идти — точно сдохну там. Так лучше уж здесь. Взрывом быстро башку мне срубит, а так меня мутафаги терзать станут. Ползуна вам в зад — не пойду!

Я продолжал играть роль тупоумного громилы, говорил глухо и отрывисто, сбиваясь и коверкая слова. Рост уже собрался ударить меня прикладом, но Инес отрицательно качнул головой.

Сложив руки на груди, он задумчиво разглядывал меня. К палатке подбежал боец с биноклем и крикнул:

— Они едут!

Инес поспешил за ним. Я сидел на прежнем месте, Рост, Амазин и два бойца стояли вокруг. Вернувшись, старшина сказал:

— Хорошо, наёмник, тебе дадут карабин и нож. Десять патронов. С холма спустишься здесь же, через эту дыру, — он кивнул на прореху в ограде вокруг пологой вершины. — Дайте ему оружие.

Один из бойцов снял карабин с плеча и достал из подсумка патроны. Рост забрал их, пересчитал, разрядил оружие и сунул мне.

— Зарядишь, когда наверху будешь, — проворчал он. — Учти, южанин: вокруг холма наши люди стоят. Тебе деваться некуда, понял?

Я взял карабин, повесил на пояс протянутый бойцом нож, патроны положил в карманы и, подхватив рюкзак, зашагал по склону, не оглядываясь.

— И вы бы поторопились, юноша! — напутствовал меня Амазин. — У вас минут тридцать осталось… А, вы же не понимаете этого. Короче говоря, мало у вас времени!

У дыры в бетонной ограде я оглянулся. Поправил лямки рюкзака и проверил, хорошо ли держится на поясе карбидный фонарь. Сельга Инес, Амазин, Рост и двое бойцов стояли у подножия холма, наблюдая за мной. Возле командирской палатки горел костёр, между машинами прохаживались бойцы топливных кланов. Одна машина привлекала внимание необычным видом — вроде мотоцикла, но слишком уж большая и с двумя железными бочками, горизонтально приваренными по бокам и похожими на самолётные турбины. Под бочками были небольшие колёса, как под обычной мотоциклетной коляской.

Сельга Инес молча показал на вершину холма. Я отвернулся и шагнул в дыру.

За оградой зарядил карабин и огляделся. Странное ощущение. Будто из дня попал в поздний вечер — всё изменилось, глуше стали звуки, свет померк и сделался тусклым, холодным.

Количество влажной буро-зелёной плесени увеличилось, теперь она покрывала стволы деревьев, землю, даже некоторые кусты. Не было времени осматриваться и прислушиваться — я сразу зашагал в сторону оврага, через который выбрался из лаборатории.

Где сейчас Юна и Чак, что с ними? Или в плену, или убиты… А некроз захватывает кварталы Арзамаса, по улицам ползёт ртутный туман, окутывает дома, люди стекаются к центру города, понимая, что деться им оттуда некуда. Если дирижабли небоходов полетели именно туда, то, когда они попытаются спасти хоть кого-нибудь и спустят верёвочные лестницы, внизу начнётся потасовка, поднимется стрельба… И я теперь никак не могу повлиять на события.

Край ошейника тёр подбородок, мне казалось, что изнутри доносится едва слышное тиканье, но, скорее всего, это тикало моё разыгравшееся воображение.

А вот шелест, раздавшийся между деревьев, был реальным. Он сопровождался треском, донёсшимся будто из-под слоя ваты, и утробным фырканьем. Не замедляя шага, я поднял карабин. Слева в глубине рощи ковылял, дёргаясь и качая головой, панцирный волк. Я не сразу понял, что это за зверь, — весь он был залеплен некрозом, будто жирным слизистым воском, слюнные нити свешивались с морды и брюха.

На ходу я поднял карабин и прицелился. Мутафаг двигался, как сломавшаяся заводная кукла. Качаясь, он прошёл мимо, так и не заметив меня.

Уже возле барака, услышав шелест и глухой кашель в кустах неподалёку, я побежал.

Барак тоже изменился: некроз взобрался по стенам, облепил крышу, отчего постройка напоминала затянутую мхом каменную глыбу, сотни лет пролежавшую в лесу.

Время уходило, медлить было нельзя. Я спрыгнул в овраг — сюда плесень ещё не забралась, — раздвинул стебли лозы, закрывавшие дыру в земле, скользнул вниз и повис над тёмным тихим залом.

Под потолком тянулся ряд разбитых окон. От трупа убитого мной панцирника шёл сладковатый дух тления. Я немного сполз по лозе и стал раскачиваться, чтобы ухватиться за подоконник ближнего окна.

С пятой попытки, когда лоза уже начала трещать и потихоньку вытягиваться, это удалось. Оказавшись в комнате, я скинул рюкзак, снял с пояса фонарь, похожий на железный кофейник с ручкой и раструбом вместо носика. Сдвинув рычаг, щёлкнул воспламенителем — внутри зашипело, затрещало, и вспыхнувшая в раструбе струя ацетилена озарила помещение.

Кажется, именно за окном этой комнаты мелькали тогда силуэты доктора Губерта и его ассистентов.

Хрустя осколками стекла, я прошёл мимо рассохшейся мебели к двери, за которой открылась ведущая вниз лестница.

По ней я попал в коридор позади завала камней, преградившего мне путь после драки с панцирником. Подняв фонарь над головой, быстро зашагал дальше, пытаясь сообразить, куда надо свернуть, чтобы очутиться в комнате, где на круглом столе стояла полусфера, а под стеной плавилось нечто, похожее на здоровенный кусок мыла.

Обезболивающая микстура всё ещё действовала, бок почти не болел, но навалилась усталость, хотелось спать, глаза слипались и путались мысли. Потрогав ошейник, я нащупал края крышки, закрывающей отсек внутри. Сколько времени прошло с тех пор, как старик защёлкнул эту штуку на моей шее? Минут двадцать, не меньше.

Луч фонаря озарил дверь в конце коридора. Приоткрытую. Подойдя ближе, я оглядел замок.

И отпрянул, подняв карабин. Этот замок недавно вскрывали: металл вокруг потускнел от времени, но возле скважины были свежие царапины.

Кто-то побывал в лаборатории — может, перед тем как я возник посреди зала, а может, после того как выбрался наружу через трещину в потолке и спустился с холма.

Возможно, этот кто-то до сих пор здесь?

Очень осторожно я приоткрыл дверь, выставив вперёд карабин, оглядел коридор за ней.

Ошейник пискнул.

Потом опять.

И опять.

Шагнув в коридор, я повёл фонарём из стороны в сторону. Луч скользнул по стенам с рядом дверей, по полу. Там лежал скелет, и я медленно подошёл к нему. Такое впечатление, что человек упал на спину и тело оставалось в этой позе годы, десятилетия, возможно, века, пока не истлели одежда, мясо, сухожилия, всё, кроме костей. Рядом в полу начиналась широкая тёмная трещина, зигзагом уходившая в глубь коридора. Я поднял фонарь выше.

Двери шли по правой стене, а слева было прямоугольное отверстие от пола и почти до потолка. Внизу из рамы торчали остатки стекла.

Когда я направил луч в помещение за стеной, браслет запищал чаще, где-то раз в три секунды. Хотелось пить, голова соображала слабо — лекарство, избавившее меня от боли, притупило восприятие.

Я провёл ладонью по лицу, подёргал себя за ухо, хлопнул по щеке и шагнул в помещение за стеной.

В центре стоял круглый стол, на нём лежала полусфера с решёткой в верхней части.

И это была не та полусфера, которую я видел несколько дней назад сквозь стеклянную стену, когда охранники вели меня в зал, где должен был состояться эксперимент.

Не сводя с неё глаз, я обошёл стол. Сомнений не оставалось: там лежал другой прибор. Дело даже не в том, что металл более тусклый — эта штука больше размером, да и очертания какие-то угловатые.

Поставив фонарь рядом, я склонился над прибором и провёл пальцем по неаккуратной, в потёках, пайке на шве. На боку полусферы был пульт с выпуклыми кнопками, пара датчиков и светодиоды. Криво прикрученная крышка, по углам головки винтов. От чего питается прибор? Провода с вилкой не видно… Какие-нибудь аккумуляторные батареи там?

Писк стал более частым, теперь он звучал с периодичностью в секунду. Пора выбираться. Бросив на стол рюкзак, я откинул клапан и поднял излучатель — килограммов семь, не больше.

И положил его обратно на стол.

Что я делаю? Если сейчас принести эту штуку Сельге Инесу — что будет дальше? Юне Гало и Чаку конец, как и Арзамасу, и всему Меха-Корпу. Вряд ли я когда-нибудь увижу Тимерлана Гало, даже если небоходы спасут его. В Балашихе мы видели рабов — и мне предстоит стать одним из них, пусть даже привилегированным. Старшина Южного братства — человек жёсткий и безжалостный, это видно сразу. С чего бы остальным топливным королям отличаться от него? А раз так — что меня ждёт? Если у них будет излучатель, то способный ходить по некрозу человек станет не так уж и нужен. Значит, меня ждут опыты этого Амазина и в конце концов смерть.

Ошейник пищал всё чаще. Несмотря на смертельную опасность ситуации, глаза слипались, я то и дело зевал. Похлопав себя по щекам, прошёлся по комнате. На стене возле приземистого лабораторного шкафа висело зеркало с отбитым углом, и я заглянул в него. Свет в эту часть комнаты почти не попадал — в зеркале появился смутный силуэт с бледным овалом лица.

Зеркало. Ошейник.

Ведь там не может быть никакой хитрой электроники, правильно? Какая-нибудь примитивная схема, в которой не разберётся простой наёмник-южанин… зато разберётся Егор Разин.

Я стал вытаскивать ящики из шкафа, но не нашёл в них ничего полезного, кроме скрепок, клочков жёлтой бумаги и сломанного скальпеля.

Мысли путались. Писк слился в один протяжный звук. Встав перед столом с излучателем, я развёл руки в стороны, зажмурился и сильно ударил себя по щекам.

Немного заболел бок. Вот так! Я потёр уши, пощипал мочки. Ещё раз дал себе звонкую пощечину.

Зеркало. Ошейник.

Схватив фонарь, я шагнул к зеркалу и направил луч в него. Лицо, выхваченное из темноты отражённым светом, казалось уродливой маской с глубоко запавшими тёмными глазницами и чёрной трещиной рта. Задрав подбородок, я искоса оглядел ошейник. Вот она, едва заметная щель, очерчивающая крышку в том месте, где сходятся концы металлического браслета. Над крышкой крошечная дырочка — скважина замка. Ключ для него, наверное, размером со спичку, потому-то я и не разглядел его в руках Амазина.

Ногтем указательного пальца я попытался подцепить крышку, но сразу отдёрнул руку.

Нет, не так. Надо иначе.

Ошейник протяжно звенел на одной ноте, и звон этот тонким сверлом ввинчивался в мозг. Сколько ещё осталось — десять минут, меньше? Схватив карабин со стола, я выскочил в коридор.

Бок болел сильнее, но в голове немного прояснилось.

И кое-какая идея появилась там.

Четыре ствола уставились на меня, когда я сбежал с холма и выкрикнул, тяжело дыша:

— Нашёл его! Но эта штука сейчас взорвется!

На траве был расстелен кусок брезента, где лежали инструменты. Сидящий рядом Амазин вскочил и вопросительно посмотрел на Сельгу Инеса.

Расстегнув френч, старшина откинул полу и вытащил из кобуры небольшой «люгер». Ствол упёрся мне в висок, и я застыл, выпустив из рук карбидный фонарь. С отвёрткой и пинцетом в руках старик подступил ко мне, бормоча:

— Поднимите подбородок, юноша. Выше, выше…

Рост, сняв с моего плеча карабин, встал рядом.

— Ты видел излучатель? — спросил Инес.

— Да, — сипло прошептал я, но сквозь пронзительный звон ошейника он не расслышал и сильнее надавил стволом.

— Да! — повторил я. — Там, внизу… не знаю, коридоры какие-то, темно, шкелеты лежат. Комната, в ней шкаф железный, запертый, в дверце решётка. И внутри эта сфера твоя. То есть не сфера, а такая… как половина…

— Полусфера, — сказал Инес.

— Да, да… Отключайте вы его!!! — крикнул я, и тогда звон смолк.

Раздалось тихое стрекотание. Щелчок.

Амазин, закрыв ошейник, с довольным видом отступил от меня.

— А ведь едва успел, едва, — пробормотал он, потирая руки. — Ещё сорок минут жизни у вас есть, юноша.

— На крышке не было царапин? — спросил старшина.

— Что? — не понял старик. — А… нет, ничего такого. Откуда царапины?

Опустив «люгер», Инес перевёл на учёного холодный взгляд:

— Наёмник мог попытаться вскрыть ошейник.

— И зачем? — удивился Амазин. — Юноша, вы что, и правда…

— Открыть? — переспросил я. — Зачем мне его открывать? Чтоб оно взорвалось?

— Ну да, ну да, — закивал старик. — Просто если вдруг у вас шевельнулась такая мысль… Имейте в виду, вы ведь всё равно не разберётесь в этом, а любая попытка извлечь заряд, перерезать проводки или как-то повредить электронику приведёт к немедленному взрыву. Вы понимаете это?

— Почему ты не принёс излучатель? — спросил Инес.

— Дайте пить, — потребовал я. — Слышишь, Рост? Воды мне дай! От вашей микстуры в горле сухо и в башке всё перепуталось.

Инес кивнул, и один из бойцов передал мне флягу.

— Рассказывай, — приказал старшина.

Я сделал несколько глотков. Сельга Инес поверил, что я простой наёмник, не способный разобраться в устройстве ошейника. Надо поддерживать эту иллюзию.

— Шкаф заперт, — сказал я, закупорив флягу и сунув её в карман. — Замок такой… ну как до Погибели делали, не снаружи висит, а внутри там, в дверце. Железо толстое. Через решётку эту бадью круглую видно, но внутрь никак. И чё мне делать?

— Прострелить замок из карабина, — отрезал Инес. — Сломать дверцу. Выбить решётку.

— Да не можно этого никак! — едва не закричал я ему в лицо. — Ты, умник, сам бы пошёл туда и…

Рост двинул меня кулаком в челюсть, и я упал на колени. Закашлялся, изо рта полетела слюна с кровью. Достал флягу, открыл, поднёс к губам, но бородач ногой выбил её из рук, а потом пнул меня в плечо и опрокинул на бок.

Твёрдая, как железо, рука вцепилась в воротник, дёрнула, перевернув на спину, и надо мной возникло лицо старшины Южного братства.

— Как ты собираешься принести мне излучатель? — спросил он.

Разбитыми губами я прошамкал:

— Я замки умею вскрывать. На Южном базаре, на Крыме, то бишь, когда-то… лавки шманал, сундуки запертые…

— Почему не вскрыл шкаф?

— Времени не было уже! А ещё инструмент нужен. Никак без инструмента, шкаф тот… ну, как сейф всё одно. Тяжёлый, крепкий. К стене прикручен.

Он по-прежнему держал меня за шиворот, прижимая к земле.

— Какой инструмент?

— Кусачки, проволока. Щипчики, только маленькие. Пару гвоздей тонких, чтоб в замок вставить.

Появившийся в поле зрения Амазин спросил с любопытством:

— Остальное я могу понять, но зачем вам проволока?

— Дурень! — фыркнул я. — Вроде умник — а всё одно дурак, раз такого не знаешь! Проволоку сгибаешь так по-особому да в замок вставляешь, в скважину. Это если гвозди не влазят. Язычок там можно поддеть или шестерёнку за зубец цапануть да дёрнуть её…

Сельга Инес выпрямился, когда из-за холма донёсся далёкий звук пулемётной очереди. Взглянул на Роста, тот кивнул и побежал вокруг холма.

— Амазин, с помощью всего этого можно вскрыть ошейник и отключить заряд? — спросил Инес.

Несколько секунд старик соображал, потирая руки и неуверенно улыбаясь, потом сказал:

— Теоретически это возможно, но…

— Что — но? — Инес развернулся к нему, взрыв каблуками землю, шагнул вперёд, и старик отскочил, испуганно всплеснув руками.

— Но это я могу сделать! Я, а вот даже ты — уже нет! И никто из тех, кто вокруг… Разъешь меня некроз, да там же сложнейшая электроника! В этом и не всякий техник из мастерских Меха-Корпа разберётся! По всей Московии на это всего несколько человек способны, понимаешь?!

Я сел и ладонью вытер кровь с губ. Пулемёт смолк, вдалеке звучали одиночные выстрелы, а ещё мне казалось, что из-за холма доносится едва слышный гул моторов.

Громко топая, прибежал Рост, бросился к Инесу и тихо заговорил. Старшина внимательно слушал.

— Эй, а внутри ж, того, — я опасливо постучал пальцами по ошейнику, — обратно тикает. Время идёт, слыште? Или надо идти шкаф вскрывать, или конец, тогда только водки мне налейте напоследок, да побольше…

— Амазин, отдайте ему ваши инструменты, — сказал Инес. — Кроме отвёртки. Ведь тебе не нужна отвёртка, наёмник?

— Нужна, — заявил я, вставая. — Замок, по-твоему, гвоздями прибит? Может, пригодится, может, нет.

— Отвёртку не давать, — повторил старшина.

Завернув инструменты в брезент, старик сунул его мне в руки, и я привязал концы к ремню. Поднял фонарь. Выстрелы за холмом не смолкали, гул моторов стал громче. Сельга Инес сказал Росту:

— Прикажи им развернуться строем. Но часовых на той стороне из-под холма не убирать. Они вообще не должны поворачиваться спиной к склону. Я сейчас приду.

Кивнув, Рост поспешил на передовую, а Сельга Инес обратился ко мне:

— У нас мало времени, наёмник. Если в этот раз вернёшься без излучателя, третьей попытки не будет. Иди.

Я пересёк вершину и залез на ограду по другую сторону холма, зубами сжимая подвесную скобу карбидного фонаря.

К Разлому уходила равнина, по которой развёрнутым строем ехали десяток «тевтонцев» и три броневика. С машин вели огонь, у подножия холма бойцы кланов, отстреливаясь, спешно разворачивали свои автомобили. Ревя двигателем, между ними вылетел большой мотоцикл с железными бочками по бокам, и только когда из прорезанных в них щелей высунулись стволы, я понял, что в каждой сидит вооружённый боец.

Три «тевтонца» опередили строй машин, и мотоцикл понёсся им навстречу. На одной машине монахов был «гатлинг», пулемётчик сразу открыл огонь. Мотоциклиста от выстрелов прикрывал выгнутый лист брони со смотровой щелью. Из бочек вовсю стреляли. Через секунду монах за пулемётом обвис на ремнях, а «тевтонец», вильнув, врезался в дерево. Две другие машины повернули обратно. Поливая их пулями, мотоцикл понёсся следом, приближаясь к строю автомобилей Ордена.

Я выглянул не для того, чтобы любоваться боем, меня интересовали бойцы, наблюдающие за холмом. С этой стороны их было четверо. Получив приказ ни на что не отвлекаться, они даже не повернулись к приближающимся монахам. Внизу трава, но не слишком высокая и густая, расстояние между дозорными не очень-то большое — спуститься с холма и незаметно проскользнуть между ними вряд ли возможно даже ночью, а сейчас едва перевалило за полдень…

Соскочив с ограды, я перехватил фонарь левой рукой и побежал. Когда огибал барак, сверху раздалось глухое тявканье, и над краем крыши показалась залепленная плесенью морда панцирника. Он прыгнул, я выстрелил ему в голову и нырнул за угол.

Путь в комнату, где на круглом столе лежал излучатель, занял не много времени, самым сложным оказалось вновь раскачаться на лозе. Бок болел всё сильнее.

Я сразу подбежал к зеркалу, бросил брезентовый сверток на шкафчик рядом, поставил туда же фонарь и повернул раструб так, чтобы луч освещал, но не слепил меня.

Звуки боя не доносились сюда, в лаборатории стояла мёртвая тишина. Действие микстуры заканчивалось: любое движение отдавалось резкой болью в боку, зато сонливость прошла, в голове прояснилось.

Из ящика я достал обломок скальпеля и с его помощью отвинтил четыре крошечных винтика по углам крышки на ошейнике. Поддел её, приоткрыл на петлях. Подёргал, а потом просто выломал и, швырнув под ноги, придвинулся ближе к зеркалу.

Внутри ошейника на экранчике размером с ноготь большого пальца, утопленном в бок кубика из чёрной пластмассы, сменялись зелёные цифры. Они показывали, что до взрыва осталось почти двадцать минут.

От таймера отходили три проводка, на внутренней стороне ошейника была плата: ряд конденсаторов, круглые шайбочки реле, дорожки серебристой пайки. Я не увидел взрывчатку — скорее всего, какой-то пластид, спрятанный в глубине железного обруча.

Придвинувшись к зеркалу ещё ближе, взял фонарь и посветил сбоку, потом переместил немного ниже, слегка повернул. Добившись, чтобы луч осветил содержимое ошейника, замер, разглядывая его. Зелёные цифры быстро сменяли одна другую. Осталось девятнадцать минут. Восемнадцать.

Кивнув самому себе, я поставил фонарь на шкаф, щипцами отломил от проволоки три куска длиной с указательный палец, согнул их дугой и стал пинцетом по очереди прикручивать концы к проводкам, идущим от микросхемы вдоль ошейника. Работа была кропотливая, и когда я закончил, таймер показывал, что осталось двенадцать минут.

Я вспотел от напряжения, да к тому же начало подёргиваться левое веко.

Три согнутые полукругом проволоки торчали из ошейника. Таймер показал одиннадцать минут. Я поднёс щипцы к участку провода между концами одной проволоки, но потом отвёл руку. В горле совсем пересохло — достал из кармана флягу, которую подобрал в траве под холмом, открыл и сделал несколько глотков. Не поворачивая головы, закупорил флягу и положил её на шкаф.

Таймер показал десять минут, и ошейник пискнул.

Ухватив щипцами провод между концами проволоки, я перекусил его.

Потом второй.

Третий.

Ничего не произошло — схема за счёт проволочек не разомкнулась, и таймер продолжал щёлкать.

Да уж, тупой наёмник с юга не догадался бы до такой простой штуки.

Пот стекал по лбу, пальцы немного дрожали, но хоть веко больше не дёргалось. А вот рана на боку пульсировала болью почти такой же сильной, как после падения с тепловоза.

Девять минут. Я щипцами согнул самый тонкий гвоздь и попытался просунуть его в крошечную скважину, но он оказался слишком толстым. Проволока, которую дал Амазин, чересчур мягкая, от неё пользы не будет…

Скрепки!

Найдя одну в ящике шкафа, я распрямил её, кончик загнул крючком и вставил в скважину. Провернул. Вдавил глубже, повернул ещё раз, потом в другую сторону. Наклонив, дёрнул — хруст, щелчок…

Восемь минут. А ведь мне ещё надо успеть обратно — времени совсем не осталось. Я медленно развёл концы ошейника, и торчащие из него проволочные дуги стали разгибаться. Ещё немного, и проволока, кое-как прикрученная к проводкам, соскользнет с них… Затаив дыхание, я стал поднимать ошейник. Хорошо, что голова побрита налысо, волосы едва начали отрастать. Задняя часть ошейника скользнула по затылку, а верхняя проволока зацепила нос.

Семь минут. Пришлось чуть свести концы ошейника, вдавив его в щеки. Проволока согнулась сильнее и больше не цепляла нос, это позволило ещё немного поднять ошейник. Ещё на сантиметр. Ещё… Наконец он закрыл мне глаза. Удерживая его на той же высоте, я присел, медленно выпрямляя руки, стараясь держать голову очень ровно — и громко выдохнул, когда, скользнув по бровям и лбу, ошейник оказался над моим теменем. Есть!

Холм дрогнул, с потолка посыпалась труха. Сквозь толщу земли и перекрытия в комнату проник едва слышный гул.

Что они там взорвали? Может, один из «тевтонцев» или даже броневиков взлетел на воздух?

Таймер показывал шесть минут.

Я схватил со шкафа проволоку, осторожно сведя вместе концы ошейника, обмотал его и положил на стол. Повесил карабин на плечо вместе с рюкзаком, куда засунул излучатель, схватил ошейник и бросился из комнаты.

Когда, сжав скобу фонаря зубами, я перепрыгивал с подоконника на лозу, то едва не соскользнул из-за лишнего веса на спине. Лоза затрещала. Высунувшись наружу, я расставил руки и упёрся в края расселины. Наконец сумел выбраться — и побежал.

Писк звучал всё настойчивее, он уже почти слился в один сплошной звук.

За холмом непрерывно стреляли, ревели двигатели, но я направился к той стороне, где было тихо и где меня ждал Сельга Инес. Ошейник пищал непрерывно, таймер показывал три минуты.

Вверху раздался рокот мотора. Перехватив скобу фонаря рукой, я на бегу поднял голову.

Там летел самолёт, вернее… наверное, эту машину следовало называть авиеткой. Выкрашенные красной краской узкое брюхо и крылья, серый круг пропеллера впереди. Она летела совсем низко, едва не задевая верхушки деревьев. Качнулась, поворачивая, одно крыло опустилось, и стали видны три головы над открытой кабиной.

Несколько выстрелов прозвучали с той стороны холма, где раньше было тихо, — стреляли по авиетке. Она снова качнулась, направляясь к руслу высохшей реки и постепенно снижаясь.

Впереди возникло что-то тёмное, и я с разбегу налетел на него, едва успев отвести в сторону руку с ошейником, который прижимал к груди.

Бок словно кипятком ошпарило. Я упал, выпустив ошейник и фонарь. Сорвав с плеча карабин, встал на колени. Надо мной стоял, дёргаясь и качаясь, покрытый зелёной коркой человек. Только на лице она ещё оставалась мягкой, но глаз видно не было, вместо них шевелились, разъезжаясь и сходясь, влажные пласты. Он вытянул ко мне руки, похожие на замшелые брёвна с шевелящимися обрубками ветвей на концах, глухо кашляя и подвывая — звук доносился не изо рта, а будто откуда-то из груди этого существа, которое уже перестало быть человеком.

Я вдавил спусковой крючок, и карабин клацнул — осечка. Чёртово оружие! У них постоянно всё ломается…

Существо наклонилось, я ударил его стволом, но оно легко вырвало карабин из моих рук и отшвырнуло в сторону. Я отшатнулся, когда на безглазом и безносом лице появилась трещина, расширилась, став мокрой тёмно-зелёной пастью, внутри которой вместо зубов шевелились слизистые отростки. Колено зацепило лежащий в траве фонарь.

Существо схватило меня за шею, и я, включив фонарь, ткнул раструбом в лицо противника, обжёг его струей ацетиленового огня. Вдавил, отпихивая тварь от себя. Зашкворчало, как бывает, если вода попадёт на раскалённую сковороду, в нос ударила кислая вонь, и вокруг вдавленного в плесень раструба начали вспухать зелёные пузыри.

Существо упало на колени, а я вскочил, выпустив фонарь. Достал из кармана раскладной нож, щёлкнув лезвием, по рукоять воткнул его в шею твари.

Из глубины зелёного кокона донёсся хрип. Подхватив из травы пронзительно звенящий ошейник, я бросился к ограде.

Таймер показывал, что осталась минута. Когда я подбежал к бетонным плитам, до взрыва было уже тридцать секунд. В дыру я не стал соваться — выглянул в щель между плитами.

Роста не было, Инес, два бойца и Амазин, стоя внизу, смотрели в мою сторону. Они знали, что время почти вышло — либо я сейчас появлюсь с излучателем в руках, либо операция провалилась. По эту сторону холма остались лишь сендер и мотоцикл с пустой коляской, другие машины переместились туда, где появились люди Ордена. Наверное, монахов было не так много, чтобы окружать холм, и они сосредоточили силы на одной стороне.

Таймер показывал двадцать секунд.

Пять из них я потратил на то, чтобы оглядеть окрестности. А потом заорал:

— Инес! Старшина!

Люди внизу подняли головы, и я прокричал:

— Снимите с меня эту штуку! Она звенит! Снимите!!!

И рванулся назад. Отбежав от ограды, повернулся, взглянул на таймер — пять секунд. Четыре, три, две…

Широко размахнувшись, я швырнул ошейник.

Я немного не рассчитал. Он едва не перелетел через ограду — тогда бы мой план не сработал, — но ударился о верхнюю часть бетонной плиты, отскочил и взорвался, не достигнув земли.

Вспышка, громкий хлопок. На плиту будто плеснули чем-то — там мгновенно возникло лоснящееся тёмное пятно.

Что-то перекрученное, дымящееся свалилось в обожжённую траву.

Я снова подбежал к ограде и выглянул.

Сельга Инес застыл, глядя на вершину холма. Амазин, всплескивая руками, что-то втолковывал ему.

Старшина Южного братства отдал приказ бойцам, и те побежали к машинам. Инес развернулся к старику и достал «люгер». Амазин попятился, споткнувшись, упал, прикрываясь руками. Инес выстрелил в него и, не оборачиваясь, зашагал в обход холма. Следом поехали машины, мотоцикл притормозил, старшина сел в коляску, и спустя несколько секунд на этой стороне холма никого не осталось.

Я окинул взглядом вершину. Существо медленно шло ко мне, нож торчал из его шеи. Где-то там, рядом, карабин… Хотя сейчас нет времени разбираться, что в нём вышло из строя. В любой миг на этой стороне могут появиться монахи, если решат всё же окружить холм, или вернётся одна из машин топливных кланов.

Нырнув в дыру, я слетел со склона и пробежал мимо слабо шевелившегося Амазина. Он что-то прохрипел, увидев меня, но я, не обращая на него внимания, поспешил в сторону реки, к которой улетела авиетка. Бок пылал огнём, меня подташнивало от боли. Ранец с излучателем подпрыгивал на спине.

Меня заметили, когда я достиг русла. Авиетка опустилась далеко впереди, на краю высокого обрывистого берега, так что левое крыло нависало над сухим дном. Сзади сквозь гул боя донёсся рокот, на бегу я оглянулся — от накрытого некрозом холма за мной ехал самоход, в котором мы прибыли сюда.

В кабине авиетки Юна Гало выпрямилась во весь рост, сидевший за ней Чак перепрыгнул на крыло, они замахали мне руками.

За моей спиной загремели выстрелы.

Я понял, что сейчас просто упаду от усталости, и перешёл на шаг.

Карлик, вернувшись в кабину, стал что-то втолковывать сидевшему за штурвалом человеку, и в конце концов Юна вместе с пилотом выбрались наружу.

Несколько пуль просвистели над головой. У меня было ощущение, что шов на боку разошёлся во второй раз и внутренности вот-вот вывалятся. Едва переставляя ноги, я брёл по каменистой земле вдоль обрыва, сзади нарастал рёв двигателей, а навстречу бежали Юна и коренастый незнакомец.

Когда они уже были совсем рядом, у меня подогнулись колени. С двух сторон девушка с пилотом подхватили меня под руки и потащили к авиетке.

— Излучатель со мной… — прохрипел я. — Но его не включить, электричество нужно…

— Ничего, братишка! — пророкотал пилот, поворачивая ко мне морщинистое лицо с выступающим вперёд решительным подбородком и лихо закрученными седыми усами. — На борту аккумулятор есть… Поднажми, детка!

Он носил кожаный шлем с наушниками, бриджи, длинные шерстяные гетры и щёгольскую куртку из радужно переливающейся кожи, с меховым воротником. Позже я понял, что на куртку пошла шкура маниса. На лбу пилота были тёмные квадратные очки, за плечом из чехла торчала обмотанная полосками мягкой кожи рукоять, с которой свисала серебряная цепочка с брелоком — крошечной авиеткой.

— Тащи его наверх! — крикнул пилот, когда мы доковыляли до машины. Подтолкнул нас с Юной, развернулся, выхватил из чехла поблескивающую хромированной сталью хауду и выстрелил.

Он очень быстро перезаряжал оружие, хауда громыхала, мы с Юной карабкались по лесенке в кабину, навстречу протягивал руки Чак, а вокруг свистели пули, и выглянувшее из-за туч солнце смотрело на нас с хмурых небес. А потом одна пуля попала в Юну Гало, и девушка с коротким вскриком упала в кабину.

После этого в голове у меня слегка помутилось — помню искры, летящие из боков авиетки, рваные пробоины в крыле, рокот мотора, тяжёлые толчки, когда машина, разгоняясь, подскакивала на камнях, а ещё — искажённое, впервые потерявшее свою обычную невозмутимость лицо Сельги Инеса внизу. Старшина Южного братства, выскочив из самохода, стоял на краю обрыва. Авиетка, закладывая вираж, неслась над руслом сухой реки.

Окончательно я пришёл в себя, когда мы пролетели между столбами дыма и горящая Серая Гарь осталась позади.

Я сидел на третьем кресле, ко мне обернулась Юна. Усатый пилот пригнулся к лобовому стеклу. Чак пристроился сбоку от меня, держась за торчащие из стенки кабины латунные скобы, упираясь локтем мне в плечо. Рюкзак с излучателем лежал в ногах.

Левое плечо Юны было стянуто красными от крови бинтами, лицо совсем побледнело, она то и дело кусала губы от боли.

— А ну-ка дай ему хлебнуть, детка! — бодрым голосом пророкотал пилот и, не оглядываясь, протянул над головой плоскую серебристую фляжку. — И сама хлебни для подзарядки!

Она пить не стала, а я сделал глоток, и дыхание перехватило — это пойло было куда крепче того самогона, что попадался раньше в этих краях, хотя и явно получше качеством.

В боку пекло, но боль была уже не такой сильной. Чак, успевший осмотреть мою рану, сказал:

— Повязка сбилась и кровь опять пошла, так я замазал. У них тут аптечка, там такие мази… Богатый народ летуны.

— Небоходы, малый! — хохотнул пилот. — Мы зовёмся небоходами.

— Разин, это Карабан Чиора, — слабым голосом представила его Юна. — Мастер-пилот Гильдии небоходов.

— Как вы попали на авиетку? — спросил я.

Девушка кивнула на Чака:

— Благодаря ему. Он сказал, что нельзя ехать к тому мосту, потому что там могут быть люди кланов. Мы поспорили, но… В общем, он остановил тепловоз. Свалка горела, но на краю мы нашли сендер кетчеров. Он зарылся носом в мусорный холм, рядом трупы… На нём поехали в сторону Арзамаса… — Она замолчала, прикрыла глаза, осторожно коснувшись пальцами плеча, и тогда заговорил Чак:

— Короче, дирижабли эти медленно тащатся, мы их и догнали. Встали, костры разожгли, и давай сигналы подавать. А там под одной гондолой авиетка висела. Глядим — отпала от гондолы и сюда летит… Села неподалёку, вот так и вышло, что мы здесь.

— Далеко отсюда до Арзамаса? — спросил я.

— Меньше часа лететь, братишка, — откликнулся человек со странным именем Карабан Чиора. — Что такое «час», ты знаешь? Но нас же подстрелили: бак пробит, топливо вытекает. Растяжка вон на левом крыле лопнула. Да и с излучателем этим вашим надо ещё разбираться.

— Тогда садись, — предложил я.

Пустыри, рощи и одинокие развалины проносились внизу. Гудел ветер, впереди рокотал пропеллер… Я летел! Как же мне не хватало этого последние дни! С того момента, как доктор Губерт с генералом допрашивали меня в комнате без окон, прошло всего несколько суток, но казалось, что миновали десятилетия, и всё это время я был лишён неба.

Авиетка летела тяжело, в рокот пропеллера вплетался неприятный треск. Свалка давно пропала из виду, мы пронеслись над одиноким посёлком на берегу заполненного тёмной водой котлована, по которому плыли несколько лодочек-скорлупок, — и потом мир впереди потемнел. На самой окраине захваченной некрозом области высилась пологая гора, где стояли дома, с высоты казавшиеся не больше игральных кубиков. Отсюда ещё невозможно было понять, какую часть города успела накрыть плесень, но видно было, что Арзамас окружён ею. К вершине горы подплывали два дирижабля.

Под нами потянулось ровное поле, и Карабан стал снижаться.

Вскоре авиетка приземлилась, затряслась на кочках, задрожали крылья, и она встала. Небоход первый соскочил на землю. Я подал рюкзак спрыгнувшему Чаку, слез и помог спуститься Юне. Она тяжело опёрлась на моё плечо. Лицо девушки покрывала испарина, бинты насквозь пропитались кровью.

Пилот занялся пробитым баком, из которого сеялась тонкая струйка горючего — закрыл пробоину каким-то клейким веществом, похожим на воск, и налепил сверху кусок кожи. Мы с Чаком, открыв рюкзак, осмотрели излучатель. Сняли крышку возле пульта. Под ней оказался жгут разноцветных проводов с ещё одним пультом для дистанционного управления.

Сидя на брезентовом плаще, который нам дал небоход, Юна спросила:

— Вы знаете, как это включить? Как им управлять?

— Э, сестричка, включить-то его, положим, легко… — протянул карлик, разглядывая пульт. — Вот это, положим, кнопка, чтоб оно врубилось, а вот это колёсико — думаю, чтоб мощность менять. Тут другое: электричество откуда взять? Да и работает ли вообще эта штука? — Чак поднял на меня взгляд. — Где ты это взял, человече?

— В холме была старая лаборатория, — пояснил я. — Там было спрятано.

— Ну вот, положим, топливные узнали про холм от какого-нибудь шпиона своего в Храме… Но Лука откуда узнал про лабораторию эту, про излучатель? Даже если случайно кто из разведчиков на неё наткнулся до того, как некроз тот холм накрыл, — откуда сведения, что эта штуковина для некроза убийственна?

Подошедший Карабан Чиора бодро пророкотал:

— Вместе дальше лететь не можем, машинка моя не сдюжит четверых, даже если один из них… ха! — он пихнул Чака в плечо, — вроде тебя, мелочь коротконогая.

— Каждый дурень набитый уверен, что если у него большая башка, то и мозгов в ней много, — ответил Чак с вызовом, но жизнерадостную самоуверенность небохода поколебать было трудно.

— Это да, — согласился он, поднимая из травы излучатель. — Если б я был таким, как ты, малый, я б тоже обижался, что всякий дылда надо мной шуткует.

— Я не обиделся, — возразил Чак.

— Ну да, ясно, повторяй это себе почаще. — Небоход широко улыбнулся. — Главное — самому верить своим словам.

— Слушай, ты! — взвизгнул карлик и ударил его кулаком по колену. — Я сказал, что не обиделся, и если ты ещё раз…

Не обращая внимания на его вопли, Карабан унёс излучатель к авиетке, и мы пошли за ним.

Небоход, как оказалось, неплохо разбирался в этих делах — вытащив из кабины железный чемоданчик с инструментами, он в два счёта снял заднюю крышку полусферы, нашёл трансформатор, провода и подключил их к аккумулятору своей машины. Излучатель Карабан поставил в траву, привалив плоской частью к чемоданчику.

Когда он нажал кнопку включения, прибор загудел и на пульте мигнули светодиоды.

— Видите скобки эти по бокам? — Небоход похлопал по полусфере. — Можно к днищу авиетки его прикрутить, чтобы решётка книзу была обращена. Пульт в кабину взять. Только вот работает ли оно? Гудит, слышу, но…

— Работает, — перебил Чак, всё ещё недовольный шуточками небохода. — Ухи он развесил и слышит… А ты ещё глаза вытаращи, чтоб видеть. Вот какие ещё вопросы? Ясно, работает.

Мы обошли излучатель.

Воздух перед круглой решёткой струился, как над асфальтом в жару. Там, где бьющий из решётки луч касался травы, она плавилась.

Не веря своим глазам, я присел на корточки. Стебли изгибались, зелень улетучивалась из них, они становились мутно-прозрачными и ломкими, серой трухой ссыпались на землю. Пятна мха под травой пузырились, растекаясь булькающими лужицами. А вот сама земля не менялась, хотя я заметил, что вмятый в неё стебель давно увядшего цветка тоже корежится, закручиваясь спиралью.

— А вот если руку туда сунуть, что будет? — спросил Чак задумчиво. — Эй, летун, попробуй, а мы посмотрим.

Хохотнув, Карабан Чиора, на которого всё это не произвело особого впечатления, погрозил карлику пальцем и выключил излучатель.

— Не знаю, как он с некрозом будет, — сказал он, поднимая прибор, — но попробовать, ясно, надо… Так, а ну помогите прикрутить.

Пока мы вешали излучатель под фюзеляжем и тянули провода в кабину, Чак спросил:

— Что ты там говорил насчёт того, что все вместе лететь не сможем?

— Не выдержит машинка моя, — подтвердил небоход. — Видите, подраненная она? Дырки в крыльях, трос лопнул. Да и горючего много уйдёт с таким весом, кабина на двоих рассчитана. Нет, кто-то должен остаться… А где подружка ваша?

Мы оглянулись — Юна лежала на брезентовом плаще. Глаза её закатились, грудь тяжело вздымалась.

Карабан принёс аптечку, и Чак привёл девушку в чувство. Она дрожала, и мы накрыли её пледом, который нашёлся в кабине.

— Чак, останешься с ней, — сказал я. — Оружие есть? Карабан, дай ему что-нибудь.

— Это безопасное место, — прошептала Юна едва слышно. — Арзамас совсем рядом, оттуда ходят патрули.

— Ходили, сестрица, — поправил Чак. — Сейчас-то… Ну ладно, подежурю я. Но вы пришлите кого-нибудь побыстрее.

Я шагнул к нему и тихо спросил:

— Ты точно не сбежишь?

Он не сделал вид, будто возмущён таким предположением, лишь качнул головой, глядя на меня своими необычными прозрачными глазами, и подмигнул.

— Я же помню, что ты мне говорил тогда в Храме. Не, в Арзамас попасть надо. Уж я всё решил, как и что… Не сбегу, не боись.

— Так что же, в путь! — Карабан сунул Чаку в руки револьвер с патронташем и хлопнул себя по бедрам. — Идём войной на некроз! Лезь в кабину, братишка.

Юна тронула меня за колено, и я присел возле неё. Из-под пледа показалась смуглая рука, легла мне на шею. Девушка притянула меня к себе и легко коснулась губами щеки. Прошептала:

— Сделай это. Прошу тебя.

Ничего не ответив, я встал и пошёл к авиетке.

Небоход взял курс на город. Я сидел сзади, положив на колени пульт, от которого жгут разноцветных проводов уходил за борт, к излучателю под фюзеляжем. Всего через несколько минут мы достигли границы некроза — внизу потянулась болотно-зелёная, с бурыми и жёлтыми разводами, поблескивающая от влаги корка, повторяющая неровности ландшафта. Я включил излучатель, повернув регулятор мощности до отказа. Карабан набрал высоту, потом вырубил мотор и спланировал вдоль границы плесени. Кажется, он проверял меня, не испугаюсь ли — вряд ли простому наёмнику доводилось когда-то раньше летать, — но у меня не было сил изображать испуг, и я просто молча глядел вниз. Вскоре двигатель чихнул и заработал.

Может, для Пустоши это был большой город — мне он показался скорее крупным посёлком. Вряд ли там жили больше двух-трёх тысяч человек. Ближе к центру дома казались повыше и получше, а на окраине виднелись хибары вроде тех, где обитали рыбари. Эту часть уже затянуло плесенью, и постройки напоминали мшистые валуны, стоящие вдоль тёмно-зелёных ущелий.

На вершине пологой горы был Форт, состоящий из бетонных плит, части разрушенных высотных зданий, перекрытий, целых кусков древней кирпичной кладки, камней и разбитой старой техники. Насколько я мог разглядеть, стену вокруг него сложили из остовов машин, грузовиков и автобусов, поставленных один на другой и скреплённых цементным раствором. По углам высились четыре башни, за стеной были другие постройки, и над самой большой, квадратным пятиэтажным зданием с плоской крышей, висел дирижабль. Второй парил немного в стороне.

Мы не стали подлетать к вершине, Карабан провёл машину над восточным склоном, обращённым к морю плесени, что раскинулось, по словам Юны, почти до Уральских гор.

— Гляди, братишка! — крикнул небоход, оглянувшись. — Сзади оно меняет цвет!

Авиетка качнулась, поворачивая. Там, где мы уже пролетели, по болотно-зелёной корке расплывались серые и коричневые пятна. Некроз, накрытый излучением висящего под фюзеляжем прибора, умирал. Окраинные городские кварталы тоже менялись — плесень сползала с крыш и стен, сваливалась клочьями и целыми пластами, плавясь, стекала на землю.

Я услышал треск, шипение — и только сейчас понял, что в кабине у небохода есть радиостанция. Почему он не включал её раньше? Ждал, когда станет ясно, что излучатель действует?

Кинув на меня взгляд через плечо, Карабан Чиора заговорил в микрофон. Сквозь рокот пропеллера до меня долетали обрывки фраз: «Приём… Да, восточные склоны… Неизвестный прибор… действует… Это дочь главы Корпорации, она внизу, ранена. Со слугой, надо забрать их… Да, капитан, крайне необходимо… Думаю, эвакуация не нужна… Умер? Тем более ни к чему. Пошлите своих людей на край города, пусть проверят. Если некроз отступает…»

Закончив переговоры, небоход снова повернулся ко мне, но я заговорил первым:

— Кто умер? О ком тебе сказали?

— Глава Корпорации. Тимерлан Гало.

— Что?! — заорал я, подавшись вперёд, и едва не застонал от резкой боли в боку. — Её отец мёртв?!

— Ну да… А ты чего взволновался, братишка? Пять дней назад на Тимерлана покушение было, отравили, понимаешь ли. Убийцу не нашли. Его подослали топливные кланы или Замок Омега, или ещё кто — до сих пор не известно. Теперь старый Гало покинул нас… И ладно, мы-то живы! Ты откуда вообще, парень? Нездешний говор… Крым?

— Да, с юга, — пробормотал я, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза.

— А как во всё это замешан?

— Юна наняла меня для охраны.

— Так ты простой наёмник? Ну, тогда у тебя нет никаких причин мешать мне, правильно?

— Хочешь, чтобы излучатель остался у вас? — спросил я, и в этот момент на пульте в моих руках замигал красным диод.

— Именно. Хорошая плата за помощь в спасении Арзамаса. Значит, так. — Тон небохода изменился. Оставаясь всё таким же бодрым, энергичным, Карабан потерял весёлость, стал деловым и жёстким. — Сейчас мы ещё полетаем вокруг горы и по границе некроза. Потом вернёмся немного назад. Один дирижабль уже летит в нужное место. Мы садимся, и ты идёшь своей дорогой. Хоть в Арзамас, хоть куда, так? Нам с тобой нечего делить…

— Нет, — перебил я. — Как я без ствола пойду? И потом, я должен действовать в интересах того, кто меня нанял.

— Это что ещё за разговорчики? «Действовать в интересах» — ты как прохфессор какой-то говоришь. И, к слову, она не нанимала тебя доставлять ей прибор. — Карабан задумался ненадолго и добавил: — Ну ладно, ладно. Как насчёт моей хауды? Так и быть, отдам её тебе. Знатное оружие, кучу денег стоит. Да, парень, и на всякий случай предупреждаю: у меня тут второй револьвер в кобуре. Ещё кинжал и электродубинка. Ну и хауда, пока я её тебе не отдал. У тебя оружия нет, ты ранен, а я здоров и вооружён. Хочешь что-нибудь сказать на это?

— Дай ещё своего пойла, — обронил я, глядя на мигающий красный диод.

Мы успели сделать три круга над окраинами города и дважды пролететь вдоль склона со стороны Уральских гор, накрыв излучением участок в несколько десятков квадратных километров, когда красный диод перестал мигать, а из-под фюзеляжа авиетки пошёл дым.

На вершине холма я остановил джип и выбрался наружу, захватив хауду, флягу и серебряную табакерку с гравировкой в виде перекрещенных кинжалов на крышке. Клинки их изгибались зигзагами, будто молнии.

Накинув на голову капюшон плаща из кожи маниса, уселся на высоком капоте. Хауду положил рядом, вытянул ноги и привалился к броне, закрывающей часть лобового стекла. Свернув самокрутку, прикурил от бензиновой зажигалки из гильзы от винтовочного патрона. Глубоко затянулся.

Солнца не видно, тихо и ясно, с высокого светло-серого неба сочится холодный свет. Едва слышно шелестит дождь, капли совсем мелкие, невесомые, не падают, а парят в воздухе, медленно-медленно опускаясь к земле. Попадая на джип, они сползают по шершавому металлу, по горбатому кузову, со всех сторон защищённому броней, по закрытым решётками круглым фарам, дверцам и большим колёсам с крупным протектором.

Откинув голову на броню, я закрыл глаза и снова затянулся. Главный механик, заведующий гаражами Форта, называл эту машину сендером — то есть она предназначалась для передвижения по пескам центральной Пустоши, — но я по привычке думал о ней как о джипе. Механик едва не плакал, расставаясь с ней; наверное, это была лучшая тачка в гаражах, но прямой приказ главы Корпорации…

Отвинтив колпачок фляги, я сделал большой глоток настоянной на бруснике водки и вытер рот рукавом. С холма открывался типичный для этих мест и для этого сезона пейзаж: раскисшие пустыри, где среди зарослей бурьяна и густой травы торчат осколки бетонных плит, всякие железяки, слишком проржавевшие, чтобы на них позарились старьёвщики, да остатки редких зданий. Недалеко от холма стоит покосившаяся вышка ЛЭП, вокруг неё земля взрыта, будто там долго носились по кругу мотоциклы или машины, под одной из толстых опор сидит мертвец в лохмотьях.

Ветра нет, всё неподвижно, тишина и покой.

И никого. Ни единой живой души не видно — ни зверей, ни птиц, ни людей — только труп под вышкой свидетельствует о том, что в мире вообще есть жизнь.

И смерть.

Я сделал ещё пару глотков. Докурив самокрутку, вернулся в кабину и запустил двигатель. Толковых карт у местных просто не было, но я примерно помнил, где, по отношению к Арзамасу, расположен Минск, и держал направление на юго-запад, ориентируясь по компасу на приборной доске.

Меня отговаривали. Механик гаража, с которым мы почти подружились, крутил у виска толстым пальцем с грязным ногтем и доказывал, что к Улью, как называлось место обитания небоходов, не подъехать, что там область, опустошённая земляной лихорадкой, где живут только хищные мутафаги. Новый глава охраны Меха-Корпа утверждал, что по дороге я столкнусь с какими-то пастухами-симбиотами, убийцами и каннибалами, а Юна говорила, что меня просто не впустят в Улей, увидят с дозорных дирижаблей и расстреляют без лишних вопросов.

Я верил им — и всё же поехал.

Двигатель джипа работал на удивление тихо. Сунув хауду в чехол на дверце, из которого оружие было удобно выхватывать и стрелять на ходу сквозь боковую щель в броне, я повёл машину по склону, разбрызгивая колёсами грязь.

Не знаю, сколько точно дней прошло с тех пор, как под вечер, едва живой, я добрёл до Арзамаса. Наверное, недели две-три — хотя здесь не было недель, так же как и месяцев, и лет, вместо них люди считали декады, сезоны и циклы. Так или иначе, рана моя заживала, швы давно снял лекарь Форта, и бок теперь начинал болеть, лишь если я бежал или приседал несколько раз подряд.

В Арзамасе, когда я появился там, царил хаос. Нижние кварталы, с которых плесень слизала всю зелень, превратились во что-то тусклое и странное — все поверхности будто покрылись патиной, постарели разом на пару сотен лет. По улицам бродили попавшие под некроз, лишённые разума люди, которых не спасло излучение прибора; спешно высланные из Форта вооружённые отряды отстреливали их. Меня никто не встречал. За стену на вершине горы мне удалось проникнуть лишь благодаря тому, что в Форте, как вскоре выяснилось, началось восстание.

Позже я узнал: у Тимерлана был совет, который состоял из пятерых. Двое, когда глава совета скончался, присоединились к Юне Гало после того, как про неё сообщили с висящего над Фортом дирижабля небоходы и девушку вместе с Чаком привезли высланные из Арзамаса машины. Остальные хотели сделать главой Меха-Корпа человека, до того руководившего Охраной, то есть службой безопасности Корпорации.

К слову, когда некроз отступил, небоходы сразу же улетели. Позже один дирижабль завис над тем местом, где опустилась авиетка Карабана Чиоры. Пилот, как и обещал, вручил мне свою хауду с патронташем, затем передал повреждённый излучатель людям, спустившимся с дирижабля в люльке на тросе, залил в починенный бак авиетки горючее из канистры, которую они ему доставили, и улетел. Следом уплыл дирижабль, а я поплёлся в сторону города, где попал, как говорится, из огня да в полымя.

Ко всем прочим неприятностям, у меня начался сильный жар. Но, с другой стороны, мне и повезло — я как-то сразу выбрел на ту сторону разделённого на два враждебных лагеря Форта, где засели люди Юны и примкнувшей к ней части совета.

Меня уложили в каком-то дальнем орудийном каземате, и окончательно я пришёл в себя лишь спустя несколько дней, когда трое враждебных Юне членов совета уже висели на железных крюках, торчащих из стены по сторонам от центральных ворот Форта. К тому времени Юна тоже немного оправилась от раны в плече, мы виделись несколько раз, она рассказала мне о происходящем.

Потом меня переселили в комнату под крышей бревенчатой башенки на стене Форта. Здесь было куда лучше: удобная кровать, стол, табурет, но, главное, тут пахло оструганным деревом, а не порохом. Как-то вечером Юна пришла ко мне, когда я стоял на крошечном балконе с самокруткой в зубах и разглядывал окрестности. Заканчивался нечастый для этого сезона безоблачный день, к вечеру с севера наползли тучи, теперь они висели над миром, будто тёмные горы. Ветер нёс редкие капли дождя, было свежо и прохладно. Я стоял босой, в одних штанах, уперев локти в ограду. По звуку шагов понял, кто это, и не стал оглядываться. На плечо легла тёплая ладонь, скользнула по спине, пальцы легко коснулись повязки на заживающей ране. Щелчком отправив вниз самокрутку, я повернулся. Юна стояла совсем рядом, одетая в лёгкое платье и сандалии. Я впервые видел её в платье. Она положила другую руку на мой затылок и притянула голову к себе. Некоторое время мы смотрели друг другу в глаза, потом её губы шевельнулись, но я не дал ей ничего сказать — наклонился ниже и поцеловал.

Потом, когда уже давно стемнело и мы лежали в постели, прижавшись друг к другу, под одеялом — мы так и не закрыли дверь на балкон, в комнате стало холодно, но вставать никому не хотелось, — я спросил:

— Где Чак? Он ни разу не показывался.

— И не покажется. Он сбежал.

— Сколько унёс?

— Откуда ты знаешь? — Приподняв голову, Юна посмотрела на меня. — Он говорил тебе, что собирается сделать?

— Ничего он не говорил. Но Чак ведь вор, догадаться нетрудно.

— Но он мог бы заняться этими солнечными батареями в наших мастерских! У нас лучшие мастерские на севере Пустоши!

— И что, Меха-Корп отдал бы ему результаты, если бы всё получилось? — сказал я. — Конечно, нет. Батареи достались бы вам, и Чак это понимал.

Она снова положила голову на моё плечо.

— Пока в Форте стреляли и дрались, он забрался в… в одно место, в подвалах, и унёс… Я даже не знаю, сколько. Он как-то прожёг толстую дверь и вскрыл замок. Наш казначей до сих пор ходит бледный и трясётся от злости при одном упоминании о Чаке. Он объявлен вне закона, любой член Корпорации должен немедленно схватить его и доставить в Арзамас, если только увидит. Но я сомневаюсь, что его увидят… Ну хотя бы потому, что теперь он, наверное, один из самых богатых людей Пустоши.

— В любом случае, он самый богатый карлик Пустоши, — усмехнулся я, и Юна снова подняла голову.

— Что? — спросил я.

— Ты улыбнулся.

— Да, и что тут такого?

— Я впервые вижу это. За все эти дни ты не улыбался ни разу. У тебя такое лицо… Я думала, ты вообще не умеешь улыбаться.

Я закрыл глаза. Некоторое время мы лежали молча, а потом она спросила:

— Ты не останешься?

— Нет, — сказал я.

— Ты бы мог стать главой Охраны. Совет согласится, если я предложу. У тебя… — Юна надолго замолчала и договорила: — У тебя будет всё. И буду я.

Вместо ответа я положил ладонь на её затылок, скользнул пальцами по шее над плечом — и ощутил уплотнение, твёрдый плоский бугорок под кожей там, где татуировка.

— Куда ты пойдёшь? — спросила Юна.

— Точно не знаю. Думаю, к небоходам.

— К летунам?… Зачем?

Что мне было сказать ей? Что на самом деле я не отсюда и в том месте, где жил раньше, водил большие железные авиетки, способные летать на огромной скорости? Что я привык к небу и снова хочу подняться в него? И что дело даже не в небоходах — оставшись здесь, я снова стану винтиком, частью созданной кем-то системы, а отправившись в путешествие по этому миру, смогу, возможно, найти для себя другую роль?

Найти себя самого?

Она бы вряд ли поняла меня. И я соврал, что небоходы вызывают во мне какие-то смутные воспоминания, возможно, моё прошлое было как-то связано с ними, потому-то я и хочу попасть в Улей.

Арзамас я покинул спустя несколько дней. Поиски в городе, расспросы живших в Форте людей, в том числе старого лекаря, лечившего отца Юны и помнившего её совсем маленькой, поначалу ни к чему не привели. Но лекарь вёл себя как-то нервно и отводил взгляд, так что в конце концов я прижал его, и он рассказал, что на самом деле Юна Гало не дочь скончавшегося главы Меха-Корпа — вернее, она его приёмная дочь. Про это теперь почти никто не помнил. Тимерлан нашёл Юну на равнине к востоку от города (тогда ещё там не было некроза) — пятилетнюю девочку, которая говорила странные вещи и много плакала.

Лекарь даже смог припомнить кое-что из того, что она лепетала тогда.

Кроме прочего, он вспомнил, что на вопрос, как её зовут, она ответила: «Юля», но позже имя само собой сменилось на более привычное для обитателей Пустоши.

У Тимерлана не было детей. Его жена умерла за несколько сезонов до того. Он удочерил девочку. Со временем она забыла, как попала в Арзамас, и он приказал не рассказывать ей об этом.

Так я узнал по крайней мере хоть что-то: Юна Гало очутилась здесь тем же путём, что и я. По словам лекаря, она упоминала зал с круглой площадкой и окнами вверху, лежанку с ремнями и вспышку… Эта вспышка пугала её больше всего.

Я не стал говорить Юне о том, что услышал от лекаря. Она искренне горевала по отцу. И искренне считала себя его наследницей, законной главой Меха-Корпа. В этом мире нового Средневековья наследование титулов, званий и должностей было нормой.

Юна заставила стенающего казначея выдать мне приличную сумму в золоте и серебре, велела главному механику Форта показать мне все машины из гаража и отдать ту, которую я выберу.

Город возвращался к привычной жизни, люди стали потихоньку заселять освобожденные от некроза кварталы. Там творилось что-то странное — выяснилось, что в тех местах больше нет насекомых и мелких грызунов, не осталось даже тараканов с крысами, и они почему-то не спешат возвращаться туда. Кроме того, были какие-то нелады с электричеством, аккумуляторы разряжались сами собой, не хотела всходить закваска для теста и быстро скисало пиво, а по ночам слышались необычные шумы.

Мы с Юной Гало попрощались в воротах Форта. Двое её здоровяков-телохранителей стояли неподалёку и подозрительно пялились на меня, будто опасались, что я схвачу их хозяйку в охапку, суну в машину и умчу прочь. Юна сказала, что я всегда могу вернуться. И подарила мне серебряную табакерку с гербом Меха-Корпа. Она посмотрела мне в глаза, провела пальцами по моей щеке, резко отвернулась и ушла.

Садясь в джип, я посмотрел ей вслед. Не знаю почему — раньше у меня никогда не возникало желания оглядываться на женщин, от которых я уходил, или смотреть вслед тем, которые уходили от меня. Но в Юне Гало было что-то такое… Неженская твёрдость, сочетавшаяся с рано проснувшейся женственностью? Жизненная сила? Умение командовать, управлять и манипулировать, не теряя человечности и сострадания? Наверное, она станет хорошей главой Механической Корпорации.

Мне хотелось увидеть её снова. Но я не мог оставаться здесь, так ни в чём и не разобравшись. Хотя после смерти Тимерлана Гало казалось, что последняя возможность узнать подоплёку событий исчезла. Был, правда, ещё Владыка Гест, который знал явно больше, чем говорил, но как к нему подступиться?…

Под задним сиденьем джипа лежали две канистры с очищенной в лабораториях Корпорации водой, на сиденье — автомат, револьвер и рюкзак с боеприпасами. В багажнике, помимо запаски и канистры с горючим, находились две объёмные сумки: одна с едой, в другой спальный мешок, верёвки, сменная одежда и всякие вещи, необходимые в дороге. Ещё там лежал раскладной ветряк на телескопической штанге с проводами.

В приборной панели был даже радиоприёмник, но большую часть времени он ничего не ловил, лишь иногда выхватывал из эфира обрывки переговоров, глухие голоса или далёкую неразборчивую музыку.

Съехав с холма, я взял левее, чтобы миновать вышку ЛЭП, и когда проезжал мимо неё, впереди показался автомобиль.

Очень необычный для Пустоши — я даже подался вперёд, навалившись грудью на руль и выглядывая в смотровую щель между листами брони. Он напоминал армейский «хаммер», только кабина больше — там, помоему, можно было стоять в полный рост. Над крышей выступала приземистая круглая башенка с пулемётным стволом. На капоте была нарисована чёрной краской перевёрнутая на бок восьмерка — знак бесконечности.

Я слегка повернул, чтобы проехать мимо, и «хаммер» повернул тоже. Крутанув руль в другую сторону и убедившись, что автомобиль зеркально повторяет мой маневр, я нажал на тормоз. Схватил автомат с заднего сиденья, распахнул бронированную дверцу, пригнулся за ней, выставил сверху ствол и осторожно выглянул.

«Хаммер», проехав ещё немного, встал. Некоторое время ничего не происходило, только башенка вместе с пулемётом повернулась к джипу.

Потом на ней откинулся круглый люк, высунувшийся человек оглядел меня и скрылся. Распахнулись дверцы, из «хаммера» выпрыгнули молодой парень и мужчина в возрасте, оба с автоматами, в чёрных комбинезонах, шлемах, обтянутых масксетью, и высоких ботинках со шнуровкой. Они разошлись в две стороны от машины, контролируя каждый свой сектор и не обращая на меня внимания.

Ствол пулемёта на башенке опять начал медленно поворачиваться и в конце концов обратился в противоположную от джипа сторону.

Из «хаммера» выбрался старик в просторных тёмных одеждах. Опираясь на деревянную палку с набалдашником, неторопливо пошёл в мою сторону. Несмотря на палку и седину, он не казался глубоким старцем, наверное, из-за уверенности и силы, которые излучал.

Разглядев его лицо, я выпрямился и опустил автомат.

Следом за стариком из салона вышел высокий блондин в кителе без знаков отличия и узких брюках, с револьвером в открытой кобуре на боку. Почему-то я сразу решил, что он эстонец. Старик что-то сказал ему, и мужчина остался стоять возле «хаммера», внимательно наблюдая за мной, положив ладонь на револьвер.

Старик шёл ко мне, прихрамывая, опираясь на палку. Для меня с тех пор, как я видел его в последний раз, прошло меньше месяца, но человек этот, судя по лицу, постарел лет на двадцать пять. Хотя взгляд его оставался таким же холодным и цепким.

Остановившись на полпути к джипу, он поднял руку в приветствии и произнёс с едва заметной усмешкой, будто называя пароль, кодовое слово, которое давно стало пустой формальностью:

— Вечность.

На его пальце блеснул золотой перстень. Я повесил автомат на плечо и захлопнул дверцу.

— Мне сообщили, какой дорогой ты выехал из Арзамаса, — сказал доктор Губерт. — Вообще-то ты сейчас должен быть там, на хорошей должности в Форте, ведь ты спас Корпорацию. Извини, за эти года подзабыл имя… Степан?… Нет, Егор. Егор Разин, так?

— Да. — Я медленно пошёл к доктору Губерту.

Гость из прошлого кивнул:

— Ты мне не очень-то доверяешь, это понятно. Можем поговорить здесь, или в твоей машине, или в моей. Я предпочитал бы не стоять под дождём. В моём возрасте легко заболеваешь и трудно выздоравливаешь.

— Мы останемся здесь, — отрезал я. — Скажи мне одно: это — будущее? Это чёртово будущее, да?

— Да, Разин, — подтвердил Губерт. — А что же ещё?

— Вначале мне казалось, что вокруг какая-то игра. Большая локация. Это было как… как шизофрения. Ощущение, вроде как сошёл с ума. Какой сейчас год?

— Смотря в каком летосчислении. По моим подсчётам, со времён Погибели прошло около ста лет.

— И когда случилась эта Погибель?

— Спустя примерно десять лет после того, как я провёл эксперимент с тобой.

Я попытался упорядочить мысли. Слишком многое неизвестно, слишком много вопросов надо задать…

— Татуировка. Она была у Юны Гало. Такой же рисунок, как у тебя на перстне. Я запомнил это и пытался найти твои следы… а нашёл тебя.

Губерт покачал головой:

— Это я нашёл тебя, Разин. А метки я начал ставить на переброшенных уже после тебя. Что касается Юны…

— Переброшенных?

— Переброшенных во времени. В будущее. После неудачного эксперимента с тобой мы провели дополнительные исследования, и общая картина стала вырисовываться, хотя и смутно. Но я наконец понял, что подопытные попадают в будущее, а не куда-то ещё. Но что дальше с ними происходит? Есть ли способ идентифицировать их среди наших потомков? Тогда я и придумал размещать под кожу микрокапсулу с изотопом, излучение которого можно засечь с помощью приборов. Но помимо капсулы нужен был и простой, чисто визуальный «маячок», так что мы стали делать татуировки всем подопытным перед броском.

— Ты провёл свой эксперимент над пятилетним ребёнком?

Он кивнул:

— Именно так. Юна была больна раком мозга, который часто стал случаться у детей после тех испытаний биологического оружия в Сибири. Именно бросок во времени спас её от смерти — хроно-перемещения влияют на различные участки головного мозга. Кстати, после опыта над ней я и прекратил работать на государство. Отпускать меня, конечно, не собирались, обвинили в шпионаже, потом даже хотели убить, но к тому времени у меня уже были… — Он пристукнул палкой по земле. — Были определённые связи. Влияние. Деньги на оффшорах. И я сбежал, исчез. Позже организовал свою частную лабораторию. Ты помнишь, что тогда происходило в СНГ — все эти конфликты, локальные войны… Место, недоступное нашим спецслужбам, найти было несложно. Потом я отправил в будущее ещё…

— Подожди, — перебил я, сообразив, что в этом рассказе кажется мне неправильным. — Ты сказал, что перебросил Юну позже меня. Но когда я попал сюда, она уже лет десять-двенадцать как была здесь. И ещё… лекарь в Арзамасе сказал, что её нашли где-то на равнине, а не возле того холма…

Я замолчал, когда Губерт поднял руку:

— Стой, Разин. Мне трудно объяснять, перескакивая с одного на другое. Слушай и не перебивай…

— Мы работали над системой спутников, шпионских и боевых, оснащённых лазерами для массированных атак по вражеской территории. Потоками высокоэнергетических частиц между спутниками пробивались подпространственные каналы, это было необходимо для системы связи, которую не мог бы прослушивать потенциальный противник. Но когда мы запустили систему, соединив каналами сразу все спутники, следящие приборы показали что-то невероятное. Я, глава проекта, понял, что это нечто куда более интересное, чем сеть военных спутников. Я открыл другой мир — только вот непонятно было, где этот мир, то есть конечная среда, как мы её тогда называли, находится. Гораздо позже я разобрался. Сеть при одновременном включении её составляющих создавала пространственно-временную интерференцию, наложение волн…

Он замолчал — подошёл блондин со стулом и зонтом на длинном шесте. Доктор сказал ему: «Благодарю, Ромулюс», тот поставил стул и воткнул в землю конец шеста. Расправив зонтик над головой севшего Губерта, блондин отступил на несколько шагов.

Я стоял на том же месте, капли ползли по лицу, а доктор Губерт не спеша продолжал свой рассказ.

Вскоре после первых экспериментов он понял: интерференция, порождаемая сетью каналов, создаёт волны во времени, и по гребням таких волн можно бросать материальные предметы в будущее.

— Представь себе, что время — это река, — говорил Губерт, в такт словам постукивая палкой о землю. — Течение несёт лодку без паруса и весёл. Эта лодка — наша реальность. Она и всё, что в ней, может двигаться только со скоростью течения. А теперь представь, что ты запустил плоский камешек с лодки вперёд по течению. Он заскакал по волнам — и в какой-то момент исчез в воде. Он попал в будущее, понимаешь? Аналогия не верна только в том, что брошенные мною «камешки» не тонули, а оставались на поверхности. И плыли дальше по течению, но уже впереди лодки. Хотя, кажется, несколько всё же утонули… или я просто не сумел засечь сигналы их микрокапсул.

Я слушал очень внимательно, и постепенно общая картина произошедшего складывалась в голове. Силу броска экспериментаторы рассчитать так и не смогли, слишком много нюансов влияло на это. Некоторые «камешки» улетали дальше, другие ближе, и предвидеть год, в который они упадут, было невозможно. Как и точное место — мало кто из переброшенных оказывался в будущем в том же месте, где происходил эксперимент, большинство возникали в разных точках, но все относительно недалеко от лаборатории, разброс обычно составлял не больше пары сотен километров. Потому пятилетняя сирота-подопытная по имени Юля очутилась в будущем на десятилетие раньше меня, хотя эксперимент с ней провели позже, да к тому же возникла она на равнине к востоку от Арзамаса, а не в подземной лаборатории.

Она была первой, кому сделали татуировку-метку и вшили микрокапсулу с изотопом.

Потерев перстнем морщинистый подбородок, Губерт добавил:

— Кстати, рисунок этот совсем не прост. Перстень попал ко мне при очень необычных обстоятельствах… но об этом в другой раз.

После эксперимента с ребёнком, решив, что с него довольно работы на армию, Губерт сбежал и организовал свою лабораторию. Теперь для запуска процесса ему не нужно было использовать орбитальную сеть, он научился создавать небольшую сетку и с помощью «волн времени» бросать в будущее то, что хотел.

Время шло. Давно стало ясно, что обратное движение по «реке времени» практически невозможно, так как требует таких затрат энергии, что для переброса одного грамма вещества придётся погасить все звёзды нашей галактики. Но информация в чистом виде могла просачиваться оттуда, и Губерт научился бросать в будущее квантовые зонды, которые слали обратно потоки сигналов.

И постепенно он начал понимать, что впереди по течению лодку ждёт что-то страшное.

Губерт не знал, в чём суть катастрофы. Какая-то сила вмешалась в происходящее на планете. Землю на несколько лет будто накрыли тёмным колпаком, непроницаемым для зондов, а когда его сняли — на ней уже царила технотьма. На планету вернулась эпоха рабства, раздробленности и бесконечных мелких войн. Эпоха Ржавчины, как Губерт называл время после Погибели.

Я спросил: что такое Погибель? Что произошло тогда на планете?

Губерт не знал этого. Никто не знал.

Хотя один факт был известен точно: именно после Погибели в небе и появились платформы. Кто находится внутри или на них, как платформы связаны с катастрофой — всё оставалось тайной.

Вскоре Губерт понял, что его лаборатория не переживёт Погибели так же, как тысячи других лабораторий и научных центров по всему миру.

Понял — и решил избежать катастрофы, перебросив себя в будущее после Погибели, мгновенно миновав самые опасные годы вместе с приборами, оружием, оборудованием и людьми.

Губерт набрал команду из своих помощников и техников, включив в неё отставных спецназовцев. Все они знали, на что идут. Каждому была имплантирована микрокапсула с изотопом и сделана татуировка. Доктор перебросил несколько небольших групп и последним отправился сам. Его сопровождал ассистент — тот самый, что впоследствии стал Лукой Стидичем, агентом влияния доктора в московском Храме, доверенным лицом Владыки Геста, жрецом, начальником разведки Ордена.

Попав в Эпоху Ржавчины и немного обжившись, Губерт начал собирать переброшенных раньше людей. Сигналы некоторых обнаружить не удалось, но большинство он с помощниками отыскал. Некоторые из переброшенных объявились лишь спустя много лет — ведь каждый бросок во времени отправлял людей в разные годы.

Отдельного рассказа заслуживало прошлое Юны. Спустя много лет после того, как Губерт очутился в этом мире, он засёк излучение микрокапсулы. Когда доктор со своими людьми добрался до источника, выяснилось, что пятилетнюю девочку усыновил глава Меха-Корпа. Губерт не стал забирать её, но внедрил в Корпорацию, тогда ещё только набиравшую силу, своего шпиона. У него уже были агенты во многих кланах, люди из этого времени, которые считали доктора главой некоего секретного ордена.

Шпионом в Меха-Корпе был тот самый лекарь, рассказавший мне про детство Юны Гало.

Бросок через время приводил к изменениям в головном мозге, глушил некоторые участки или провоцировал активную работу других. Кто-то в результате броска потерял память, кто-то разучился читать. А вот у Юны Гало перемещение во времени, судя по всему, уничтожило раковые клетки, излечив её от болезни.

Имел бросок и другое последствие — все, кто попал сюда из прошлого, обладали иммунитетом перед некрозом.

Шпионы доктора были во многих местах. В Ордене, Меха-Корпе, других кланах, даже в Замке Омега. Постепенно из их донесений стала складываться картина происходящего. Из отдельных намёков, всяких мелочей Губерт понял: в мире после Погибели действуют также агенты другой силы. Очень хорошо законспирированные. Обладающие странными технологиями и необычными возможностями. Их не так много, но они безжалостны и опасны. Были и свидетельства более общего порядка — изменения климата, кислотные дожди, необычное количество мутафагов, которое не объяснить одной только радиацией… Кто-то вмешивался в происходящее на планете, влиял на неё, ведя мир к одному ему понятной цели. Губерт был уверен, что чужая шпионская сеть, ни одного члена которой ему пока что не удалось захватить и допросить, и небесные платформы связаны друг с другом.

— Но что они хотят? — спросил я. — Эти, с платформ… Чего добиваются?

Доктор Губерт не знал этого. Или не захотел говорить.

Постепенно его рассказ становился всё более уклончивым. На своей тайной базе доктор пытался создать технологию, способную уничтожать некроз. Задолго до Погибели в военно-научной лаборатории велись разработки микроволнового оружия, которое планировалось размещать на спутниках вместо более энергоёмких лазерных пушек. По идее, из-за такого излучения должны были вскипать мозги вражеских солдат, но у него обнаружился иной эффект: разрушение атомарных структур некоторых веществ. В прошлом работы были отложены, а теперь Губерт возобновил их, так как полагал, что с помощью микроволнового излучения определённой частоты можно подавлять рост «некротической пены», как он называл некроз, и даже уничтожать её.

После этого рассказ доктора сделался ещё более скупым, так что остальное я скорее домыслил, чем услышал от него.

Губерту был выгоден союз между Корпорацией и Храмом. Доктор собирался, объединив их, разделаться с топливными кланами, которые хозяйничали на всей северной и центральной Пустоши, раздробить Большую Московию, а после объединить снова, но уже под своим началом. Нет, он не намеревался становиться диктатором, ведь тогда хозяева платформ узнают о нём, но хотел оставаться серым кардиналом, невидимым кукловодом, управляющим этим миром.

Итак, ему нужно было, чтобы Орден с Корпорацией вступили в союз. То, что покушение на Тимерлана и начало активного наступления некроза на Арзамас совпали, было лишь случайностью. Поняв, как можно сыграть на этом, Губерт связался с Лукой Стидичем, имевшим влияние на Геста, и приказал своим людям доставить недавно созданный излучатель в старую лабораторию, которую они использовали как шпионскую «закладку», ведь и Лука Стидич, и Губерт хорошо знали это место. Излучатель не просто спустили в зал, где его могли повредить мутафаги или заражённые некрозом люди, «некрозомби», как называл их Губерт, а занесли подальше, в ту самую мастерскую, где много лет назад велись работы над микроволновым оружием. Лука Стидич знал, где в лаборатории находится это помещение, и мог легко найти его.

Когда излучатель был спрятан в лаборатории, Лука сообщил Гесту о том, что его разведчики узнали про некий артефакт, сохранившийся со времён до Погибели, с помощью которого можно уничтожать некроз. Тогда всё происходило очень быстро, у Геста не было времени проверить сведения, к тому же, по словам Губерта, он доверял Луке. А тот предложил заключить союз с Корпорацией: Храм помогает ей против некроза, Корпорация помогает Храму в борьбе с мутантами. Гест согласился.

Они связались с Меха-Корпом, но Владыке нужен был гарант того, что Корпорация не нарушит свою часть договора. Таким гарантом стала Юна.

Голова шла кругом. Потирая лоб, я прошёлся перед сидящим на стуле Губертом. В нескольких шагах за ним стоял Ромулюс и внимательно наблюдал за мной, не убирая руки с револьвера в кобуре.

Пока мы говорили, пулемёт на башенке «хаммера» очень медленно и плавно повернулся в нашу сторону.

Близился вечер, над пустырями дул холодный ветер, было зябко и неуютно.

— Что ты теперь хочешь от меня? — спросил я.

Губерт долго молчал. Наконец, упёршись палкой в землю, встал и сказал:

— Платформы и их хозяева — вот наш главный враг, Разин. Мы не знаем, что это и откуда оно взялось. Не знаем, кто командует этими машинами, есть ли кто внутри… Мутант побери, мы не знаем даже, машины ли это! Кое-кто из моих людей считает, что платформы — целиком биологические образования.

— Инопланетяне?

— А может, иновремяне? Или кто-то ещё… Мы не знаем. Разобраться, что такое Погибель, узнать всё о хозяевах платформ и разделаться с ними — моя главная цель. А ты хочешь этого, Разин?

— Да, — сказал я. — Наверное, да.

— Значит, поможешь мне. Ты переспал с девчонкой?

— Это не твоё дело.

Он холодно глядел на меня, и глаза его были такими же пронзительными, как тогда, в самый первый раз, когда я увидел этого человека.

— Меня касается всё, что происходит с вами. Потому что это я перебросил вас сюда. Если бы не я, большинство из вас погибли бы во время катастрофы. Хотя тебя, Разин, расстреляли бы гораздо раньше. Как и Юна Гало, своей жизнью ты обязан мне. И теперь мне надо, чтобы ты стал её любовником. Чтобы занял хорошее место в Меха-Корпе. Она предлагала тебе что-то такое?

— Хотела, чтобы я возглавил их службу безопасности.

— И ты отказался?! Возвращайся и скажи ей, что согласен!

— Сейчас уже на этом месте другой человек.

— Не важно, мы избавимся от него. Я не могу быть до конца уверен в девчонке, даже если расскажу ей, кто она такая. Она может не захотеть действовать в наших интересах, но…

— В наших? — перебил я. — Или в твоих?

Я как раз остановился перед ним, и Губерт, подняв палку, ткнул ею меня в грудь.

— Не прерывай меня, Разин. Девчонка дорога тебе? Хоть немного? Хочешь, чтобы она жила? Слушай внимательно: капсулы с изотопом — не только передатчики. Если я дам сигнал нужной частоты, капсула, на которую направлю его, разрушится. Содержимое попадёт в организм. Вскоре начнётся паралич, а потом человек умрёт. Никто из местных лекарей не сможет вырезать капсулу, при любой попытке вмешательства она сразу распадётся. Так ты хочешь, чтобы Юна жила? Возвращайся и делай, что тебе сказано. А иначе умрёте оба.

Несколько секунд я в упор смотрел на него, потом перевёл взгляд выше, на пулемёт, направленный в нашу сторону.

— Ты всё понял, Разин? — спросил Губерт. — Ты только часть целого, шестерёнка в механизме. Который построил я. У лекаря передатчик, будем поддерживать связь через него. Есть вопросы? Если есть — спрашивай, если нет — иди. До ночи тебе надо успеть вернуться в Арзамас.

В этот момент я и понял, окончательно понял, что он за человек. Губерт хотел выяснить, что такое Погибель, узнать всё о платформах не для того, чтобы спасти планету от неведомых врагов, если таковые были. Он хотел стать хозяином планеты. По крайней мере — хозяином Пустоши.

И я собираюсь помочь ему в этом?

Нет.

Но что я могу сделать?

Ну хотя бы вернуться в Арзамас и рассказать всё Юне Гало.

Поэтому я просто развернулся и зашагал к джипу. Дойдя до него, оглянулся. Губерт уже скрылся в «хаммере», Ромулюс складывал зонтик.

— Губерт! — крикнул я. — Ты говорил, что время как река!

Дверца «хаммера», начавшая закрываться, снова распахнулась, и доктор выглянул наружу. Я продолжал:

— Вернее — как поверхность реки. Мир — как лодка плывёт по течению. Но что внизу?

— Где? — спросил он.

Я ткнул пальцем под ноги:

— В глубине. Под поверхностью воды. Вне… вне времени? Может, платформы вынырнули оттуда? Что, если они как… как рыбы, обитатели глубин? Или какие-нибудь осьминоги. Хотят потопить нас. Или сделать с лодкой что-то ещё.

Он молчал долго, а потом просто захлопнул дверцу.

По капоту я залез на джип и медленно повернулся. Ромулюс с зонтиком и стулом скрылся в «хаммере». Дождь прошёл, вокруг в холодной вечерней полумгле лежала Пустошь: бесконечные пустыри, свалки и развалины. За лобовым стеклом «хаммера» уютно горел свет. Вдруг сидящий на корточках парень в чёрном комбинезоне, один из телохранителей Губерта, вскочил и уставился вверх. Я поднял голову. Высоко в небе плыла платформа, казавшаяся исполинской тёмной медузой с волнистыми краями. По нижней части её скользили, переливаясь и мерцая, блеклые огни.

Потом из кабины донёсся голос Ромулюса, и оба охранника залезли в салон. Я слез с кузова и сел за руль джипа. Зажглись фары «хаммера», он дал задний ход.

Я завёл мотор, развернул машину и сквозь влажные сумерки поехал назад — к Арзамасу и Юне Гало.