1.0 — создание файла: сканирование, вычитка, форматирование (Lion)
Обрамленные части текста появляются на экране. Остальное передается игрою актеров и средствами постановки.
Поскольку в самом тексте не дано особых указаний, сцены должны исполняться в обычном ритме жизненных событий. Нужно прежде всего остерегаться однообразной и неприятной торопливости, которую слишком многие считают, по-видимому, одной из основных условностей кинематографического искусства.
Там, где на этот счет возможны некоторые сомнения, — например в сценах, где единственными событиями являются мысли действующих лиц, — лучше погрешить излишней медленностью и преувеличенным старанием выразить все намерения и все оттенки.
В Париже, в Виллетском порту, вершина Мозельского моста прямо в небе, с башенными часами.
Бенэн и Ламандэн, взойдя с противоположных концов, не видя друг друга, вдруг сталкиваются носом к носу.
Бенэн рассыпается в выражениях дружбы. Ламандэн отвечает на них; но вид у него унылый и почти что зловещий.
Сколько у них есть, о чем рассказать друг другу! Ламандэн не может похвастать здоровьем, ни душевным, ни телесным. Он похудел. Он показывает на свой слишком широкий сюртук, на свой жилет, похожий спереди на высосанную виноградину, на пояс брюк.
Бенэн удостоверяется и соболезнует.
Силуэты Бенэна и Ламандэна сходят по ступеням Мозельского моста на фоне прозрачного парижского неба. Мысль Бенэна направлена на Посольский кабачок, и его палец указывает туда же.
Они спускаются на набережную, идут между бассейном и доками, огибают здания. Они у кабачка.
Они входят, садятся. Бенэн спрашивает бутылку белого вина. У Ламандэна вид удрученный. Он поясняет, что у него «душа остановилась». Бенэн его допрашивает. Ламандэн, с разочарованными жестами, признается, что на Мозельский мост он взобрался не без намерения броситься в воду. Бенэн возмущен, удивлен, негодует. Этому надо положить конец! Бенэн осушает раз за разом два стакана белого вина. Он стучит кулаком по столу. Его дружба уязвлена.
Он скрещивает руки. Качает головой. Поникший Ламандэн, видимо, просит прощения.
Но лицо у Бенэна озаряется. Он шарит по карманам, достает бумажник огромных размеров, долго роется в нем и, наконец, извлекает карточку, которой потрясает перед носом товарища.
Из другого кармана он достает другой, столь же набитый бумажник, а из бумажника — сложенное вдвое объявление. На первой странице значится:
Затем, если раскрыть объявление:
Бенэн машет объявлением перед носом у Ламандэна, словно платком, напитанным укрепляющим составом. Дыхание Ламандэна учащается; но возле губ заметна тень улыбки.
Бенэн принимается восхвалять профессора Руфиске и требует от Ламандэна, чтобы тот отправился к нему немедленно.
Что Ламандэн и обещает.
Стоя на тротуаре Лондонской улицы, Ламандэн взирает на фасад «Института биометрической психотерапии», о коем вещает большая вывеска.
Это пышный особняк, чуть-чуть кричащий. Ждет вереница экипажей.
Ламандэн входит в вестибюль. Его встречает расшитый швейцар, осведомляется, что ему угодно, подводит его к лифту.
Лифт кубический, весь из зеркальных стекол, похож на огромную шкатулку для драгоценностей.
Два этажа вверх. Другой вестибюль. Лакей в белых чулках. Ламандэн обращается к нему. Лакей принимает важный вид, разводит руками. Видеть профессора лично очень трудно. Профессор осажден посетителями и принимает только тех, кому назначил прийти. В подтверждение своих слов лакей отворяет дверь в обширную приемную. Видна целая перспектива клиентов, сидящих, стоящих, присевших на пол, прислонившихся к стене, подпирающих друг друга спиной — словом, в самых разнообразных сочетаниях, причем у каждого либо поза, либо выражение лица, либо костюм свидетельствуют о неуравновешенности умственных способностей.
Ламандэн подходит к двери. Его взгляд словно заворожен, его походка несвободна. Он на пороге; он прислоняется к косяку; он наклоняет голову внутрь приемной.
На экране расстилается содержимое его взгляда; большая приемная, где нет другой мебели, кроме стола и стульев, но вздувшаяся и готовая лопнуть от бреда.
Бессмыслица, сочащаяся из стольких мозгов, становится осязаемой. Начинаешь различать как бы тончайший пар, исходящий от человеческих тел и понемногу отягчающий воздух. Особенно мощной дымовой трещиной служит одна женщина, сидящая на пуфе посреди комнаты и одетая, как старая рулеточница из Монте-Карло. Благодаря этому, самые предметы искажаются. Ножки у стола извиваются, а доска коробится. Стены отступают, и можно подумать, что они сейчас закружатся.
Теперь на экране — лицо Ламандэна.
Сначала оно выражает напряженное и покорное удивление;
потом стеснение, подавленность;
потом какой-то улыбчивый испуг;
потом таинственное согласие, от которого мякнет рот и довольно глупо светятся глаза;
потом слепое опьянение.
Но лакей трогает его за плечо.
Ламандэн поворачивается всем телом, приходит в себя, шарит по карманам, наконец, достает карточку.
Лакей рассматривает карточку, качает головой, затем скрывается в маленькую дверь. Ламандэн снова погружается в созерцание приемной.
Лакей возвращается и делает легкий знак. Ламандэн идет за ним. Узкий коридор; потом кабинет профессора.
Это большая и высокая комната, уставленная странными предметами: приборами с разграфленными циферблатами; всевозможных размеров записывающими валиками; батареями трубок, соединенных витой проволокой; большими стеклянными дисками с серебряным и золотым секторами; какими-то коромыслами; индукционными катушками.
Особо выделяется широкое кресло на подставке, с медным головодержателем, медными ручками и медными же педалями.
От сиденья, от спинки, от ручек, от педалей, от головодержателя идут провода и гибкие трубки, соединенные с разными самопишущими приборами.
Неподалеку от кресла на мольберте высится большая черная доска. Слева от доски стоит маленький чернокожий грум в красном, с мокрой губкой и чашкой, полной кусков мела.
Справа у стены большой шкаф, состоящий из нескольких сот нумерованных выдвижных ящичков.
Проф. Мигель Руфиске во фраке, с орденской лентой на шее и сложно сверкающим командорским крестом, любезно встречает Ламандэна и задает ему несколько вопросов.
Затем приглашает его сесть в кресло. Ламандэн повинуется, но выказывает некоторое беспокойство. Проверяя, все ли в порядке, профессор роняет пять-шесть фраз насчет своих принципов и своего метода.
Он поправляет положение рук и ног пациента; укрепляет головодержатель.
Ламандэн закрывает глаза, его лицо принимает сосредоточенное выражение. И вот, мало-помалу стрелки на циферблатах вздрагивают, приходят в движение. Они колеблются, дрожат, более или менее неуверенно замирают. Профессор следит за ними, потом, не спуская с них глаз, принимается решать на доске головокружительные уравнения. Он вычисляет с такой быстротой, что доска заполняется в один миг; но стоящий рядом грум стирает не менее быстро; и когда в руке у профессора ломается мел, он стремительно подает другой кусок. Время от времени Ламандэн тяжело вздыхает. Стрелки тотчас же вздрагивают и ныряют в ту область циферблата, которая на барометрах называется:
Ро = 337
Он велит Ламандэну открыть глаза, показывает ему результат, который тот созерцает с довольно глупым видом; потом направляется к шкафу с выдвижными ящичками и из ящичка 337 достает запечатанный конверт, каковой и вручает посетителю.
Они обмениваются любезностями. Ламандэн покидает кабинет с конвертом в руке.
На тротуаре Ламандэн распечатывает конверт и вынимает оттуда рецепт.
Текст рецепта появляется фраза за фразой, и мы можем судить по лицу Ламандэна о производимом им впечатлении.
Ламандэн, стоя на площадке посреди перекрестка, смотрит на часы и следит за экипажами. Он считает по пальцам. Вдруг он застегивает сюртук и устремляется.
Семнадцатый экипаж — открытый фиакр, влекомый кремового цвета клячей. В нем сидит шестидесятилетний господин. Он в сюртуке, в очках, в черной соломенной шляпе, с ленточкой Почетного Легиона. Рядом с ним лежит портфель. Он читает журнал.
Ламандэн вскакивает в экипаж, вежливо кланяясь.
Экипаж грузно колыхается. Кучер оглядывается через плечо, потом возвращается к своим мыслям.
Шестидесятилетний господин вздрагивает, снимает очки, потрясает ими. Ламандэн умоляет его не бояться, прижимает руку к сердцу, падает на колени.
Шестидесятилетний господин кричит: «Кучер! Кучер!»— но, должно быть, очень слабым голосом, потому что кучер, который как раз в это время сморкается рукой, по-видимому, ничего не слышит. Экипаж продолжает катиться к Одеону. Оба сюртучника жестикулируют. Кучер все так же невозмутим.
Жесты утихают. Седоки, усевшись друг против друга, отирают лоб.
Экипаж останавливается у старого дома на улице де л’Эстрапад. Седоки сходят.
Шестидесятилетний господин пытается отделаться от своего спутника. Но Ламандэн упорствует. Тот воздевает руки к небу, входит в дом. Ламандэн следует за ним по пятам.
Мсье Ле Труадек, сопровождаемый Ламандэном, отворяет дверь своего кабинета. Большая, старомодная комната. Несколько столов. Книжные шкафы. Картотеки. Карты. Мсье Ле Труадек садится с разбитым видом. Ламандэн снова принимается говорить. Он просит только об одном: чтобы мсье Ле Труадек согласился располагать им, его телом и душой. Он просит об этом почтительно, но в то же время весьма настойчиво и с отказом не примирится.
Мсье Ле Труадек пожимает плечами. По-видимому, он считает своего гостя сумасшедшим, может быть, безвредным, но очень надоедливым.
Затем он погружается в свои мысли.
Ламандэн молчит, озирается кругом. Он обращает внимание на своеобразие обстановки. Чтобы не стоять так, он походит к карте и произносит несколько любезных слов насчет географии вообще.
Мсье Ле Труадек поднимает голову, издает звук, похожий на хохот, потом становится перед Ламандэном, скрестив руки:
«Способны ли вы писать полемические статьи в специальном географическом журнале?»
Ламандэн весьма смущенно сознается, что не способен; но сопровождает это признание такими любезными словами по адресу географии вообще и выражением таких почтительных чувств по отношению к географам, что мсье Ле Труадек явно тронут и начинает смотреть на Ламандэна другими глазами.
Молчание. Мсье Ле Труадек прохаживается взад и вперед, заложив руки за спину.
Он останавливается, делается доверчив:
«Я мечтаю об одном: быть избранным в члены Института на предстоящих зимою выборах. Мои соперники, увы, настороже. Посмотрите, что они печатают.»
Он роется в бумагах на письменном столе и подает Ламандэну газетную вырезку:
Мсье Ле Труадек выставляет свою кандидатуру на место безвременно почившего Ф. ван-Схонерта. Благодаря своему возрасту, он мог бы надеяться на избрание, если бы академики не обладали хорошей памятью и не помнили смехотворной истории с
В своей многотомной
Беда только в том, что город
Простота — еще недостаточное основание для того, чтобы быть членом Института.
Ламандэн принимает должное выражение лица. Мсье Ле Труадек подходит к висящей на стене карте Южной Америки, указывает на область Тапажоша и яростно колотит по ней. Потом идет к книжному шкафу, хватает третий том своего капитального труда, раскрывает его посередине и тычет им в нос Ламандэну со всеми признаками ничем не сдерживаемой досады.
Ламандэн взглядом вопрошает мсье Ле Труадека. Лицо ученого недвусмысленно признает, что Доногоо-Тонка не существует нигде, кроме как в третьем томе капитального труда.
Ламандэну остается только покачать головой.
Оба молчат в задумчивости.
Ламандэн робко спрашивает:
«Как скоро выборы?»
— Месяцев через шесть.
Ламандэн соображает. Затем:
«У меня есть одна мысль».
— Говорите!
— Я бы мог, тем временем, попытаться основать город Доногоо-Тонка, потому что, насколько я понимаю, его еще не существует.
Мсье Ле Труадек и Ламандэн обмениваются долгим взглядом.
Ламандэн, одетый чрезвычайно корректно, с портфелем под мышкой, с уже посвежевшим лицом, шагает по улице в районе Биржи.
Он останавливается перед каким-то банком, смотрит на фасад, пробегает надписи; потом входит уверенной походкой.
Небольшой вестибюль. Зала с окошечками. Ламандэн справляется у мальчика в форменной курточке. Мальчик смотрит на стенные часы, кивает головой и указывает директорский кабинет.
Ламандэн наталкивается на грума. Краткое ожидание в дверях. Ламандэна впускают.
Директор — человек тучный, бородатый, цветущий. Он просит сесть.
Обмен предварительными фразами. Неопределенные, учтивые жесты директора.
«В общем, господин директор, дело представляется в следующем виде: мне нужно двадцать пять миллионов для того, чтобы поднять город Доногоо-Тонка на ту степень развития, которой он заслуживает и которой он до сих пор еще не достиг; и для того, чтобы использовать удивительную золотоносную область, центром которой он является.»
Затем:
Директор, по-видимому, сначала сбит с толку как непомерностью требования, так и апломбом Ламандэна.
Потом он просит пояснений. Ламандэн воодушевляется, жестикулирует, что-то чертит в воздухе.
Он извлекает том третий, раскрытый на незабвенной странице, и вручает его директору.
Тот слушает с двусмысленным выражением лица, понемногу переходящим в улыбку.
Но Ламандэн, с нахмуренными бровями, с победоносной складкой рта, хлопает по портфелю и открывает его.
«Вы увидите, господин директор, что думал о Доногоо-Тонка и его области еще десять лет тому назад великий ученый, знаменитый профессор Французской Коллегии, гений которого делает честь и нашей родине, и человечеству; я разумею Ива Ле Труадека…»
Тот читает не без некоторой почтительности, как будто даже немного поколеблен, но весьма любезно объясняет, что «в настоящее время невозможно… банк и без того перегружен… крупные обязательства… безусловно очень жаль… вопрос необходимо исследовать… я буду иметь в виду… оставьте мне ваш адрес… мы посмотрим».
Ламандэн удаляется.
Он опять на улице. Несколько шагов. Еще банк. Он входит.
Повторяется предыдущая сцена, с легкими вариантами и большей стремительностью в ходе действия. Ламандэн опять пускает в ход портфель. Тот же результат.
Снова улица. Третий банк. Та же сцена, еще быстрее.
И так до седьмого банка, с постоянным ускорением ритма событий, так что седьмая сцена проносится, как видение утопающего.
Изнеможденный Ламандэн падает на стул в уголке бара Биар. Он спрашивает себе кофе.
Лицо его сначала выражает полную прострацию;
потом отвращение, горечь;
потом как бы иронию;
потом нечто вроде: «Могло быть и хуже»;
потом нечто вроде: «Как я им это поднес! Каков докладец!»;
потом: «В сущности, все они тряпки. Предложи я им побольше, я бы их подцепил»;
потом желание попробовать еще раз, немного погодя;
потом намерение попробовать сейчас же.
Он допивает чашку, платит, уходит.
Узкая улица, в том же квартале. Маленький, невзрачный банк. Ламандэн входит туда.
События протекают более или менее в обычном порядке, но без всякой поспешности.
Разница в том, что все здесь, начиная от фуражки мальчика и кончая жакетом директора, свидетельствует о неуверенности балансов и о рези в несгораемом шкафу.
Ламандэн садится, представляется, излагает, рассуждает.
Директор слушает очень терпеливо, с неподвижным лицом.
В нужную минуту Ламандэн хлопает по портфелю и извлекает том третий. Директор дает ему договорить; потом, чрезвычайно любезно:
«Само собой, ни одному слову из всего этого я не верю. Но так как вы, по-видимому, ловкая бестия, а мне необходимо на этих же днях заработать миллион, мы постараемся договориться.»
Смятенные гримасы Ламандэна. Потом широкая улыбка с той и с другой стороны. Потом сердечное рукопожатие. Они условливаются о «началах», назначают друг другу свидание в самом непродолжительном времени и расстаются не без излияний.
Мсье Ле Труадек у себя в кабинете. Он озабочен. Он перебирает бумаги, быстро перечитывает то письмо, то газетную вырезку, качает головой.
Он встает, делает несколько шагов; но карта Америки неудержимо притягивает его к себе. Его взгляд приковывается к области Тапажоша. Это пристальный, пламенный, гневный взгляд.
И вот из этой точки на карте тихонько поднимается дымок, словно в фокусе сильной лупы.
Но кто-то стучит. Старая служанка входит с письмом.
На экране изображение письма, параграф за параграфом, чередуется с изображением лица мсье Ле Труадека, что позволяет нам улавливать малейшие изменения его физиономии.
Мсье Ле Труадек стоит, склонив голову, заложив за спину руки, в одной из которых держит письмо.
В высокой совести ученого начинается торжественная борьба.
Его лицо, порой движения руки, туловища, плеч передают нам все ее фазы.
Но с первого же мгновения зритель должен понять, что эта трагическая борьба — притворство.
В глубине, в самой глубине души у мсье Ле Труадека нет никаких колебаний. Но на поверхности — другое дело.
Он спрашивает себя: «В чем мой долг? Ибо нечего лукавить, я знаю только свой долг, я исполню только свой долг».
Но долг не всегда прост и очевиден. Это было бы слишком удобно.
В сущности, речь идет об интересах науки и человечества. В чем заключаются эти священные интересы?
Конечно, истина, истина… с большой буквы. Известная форма истины… отвлеченной истины!
…Но есть также истина… живая… наука творческая… творящая истину… Есть человечество… вечно родящее… человечество, которое хочет расти… которое хочет созидать… и которому дела нет до теоретической истины.
Но за этим немым словопрением зритель должен отчетливо видеть две довольно элементарные мысли, две коротенькие фразы:
«Ив Ле Труадек, член Института» и
«5000 франков».
В самом патетическом месте этого кризиса кто-то стучит в дверь и входит улыбающийся, напомаженный, решительный закройщик.
Опушка леса. Ламандэн мечется в гуще разнообразно одетых личностей: индейцев с перьями, негров, гаучо, пеших и конных стрелков, боев и т. д.
Уходящие вдаль шалаши и бараки. Тележки. Паланкины. Ручные колясочки.
Ламандэн в сюртуке отчаянно потеет. Он отдает распоряжения статистам и съемщикам.
Он ставит сцену рукопашной схватки двух золотоискателей со стрельбой из револьверов.
Но местность недостаточно прибрана. Ламандэн удаляет обломок ночного горшка, который торчит слишком явственно и портит впечатление.
После нескольких опытов и повторений сцена налаживается. Один из авантюристов простерт на земле. Конная полиция настигает убийцу и разгоняет толпу.
Ламандэн, довольный, поздравляет всех и каждого и жмет им руки. В том числе и мертвецу, который встает, смахивая пыль.
Небольшой лекционный зал. Полсотни слушателей, людей, по-видимому, денежных.
Брюшки, бороды, бакенбарды, лысины, ордена.
На эстраде мсье Ле Труадек, весьма представительный.
Он говорит с жаром. Справа от него экран.
Аудитория временами рукоплещет.
На экране появляются виды Доногоо-Тонка, и мсье Ле Труадек указывает на них полноправной рукой.
Нам нетрудно узнать перспективы Шатильонского плато и схватку золотоискателей, стоившую Ламандэну столько пота.
Но капиталисты кивками одобряют такую беспристрастность представленных свидетельств.
Спускаясь с биржевой лестницы, рантье читает большое объявление. Страницы появляются одна за другой.
На следующей странице два вида:
«Юго-восточное предместье Доногоо-Тонка»
и «Золотые прииски»
На третьей странице — статья, из которой можно разобрать только заглавие:
Каждая страница производит все новое впечатление на рантье, доверие которого, сначала едва различимое, возрастает воочию.
Мсье Ле Труадек в центре своего кабинета. Это уже не тот человек, которого мы видели в скверном фиакре. Его костюм, не впадая в легкомысленность, принял отпечаток изящества. Взгляд его уверен. Он утопает в отличном кресле. Возле него дымится чашка кофе.
В руке у него номер специального журнала. Он смакует строка за строкой нижеследующую заметку, постепенное изображение которой на экране чередуется с изображением его лица.
В субботу избранное общество, обнимавшее виднейших представителей финансового, политического и промышленного мира, рукоплескало ученому докладу, который наш великий географ Ив Ле Труадек посвятил Доногоо-Тонка и его области.
Вопрос о Доногоо-Тонка, как известно, является одним из злободневнейших. Широко задуманные работы сулят беспримерное развитие всему этому краю, которому суждено великое будущее.
Имя Ле Труадека пребудет связанным славными узами с именем Доногоо-Тонка; ибо не будь Ле Труадека, не будь его превосходной
Стоит ли напоминать о том, как в свое время завистливые коллеги яростно оспаривали утверждения маститого географа и даже позволяли себе обвинять его во лжи?
Эти обиды, хорошо знакомые всем благодетелям человечества, будут скоро искуплены торжественным избранием Ива Ле Труадека в члены Института.
Стремительно сменяющиеся картины, из которых каждая длится не долее минуты, знакомят нас с пропагандой Доногоо-Тонка, лукавой, многоликой, неукротимой.
1. Жирный мужчина пятидесяти лет пьет утренний шоколад в уютной столовой. Горничная приносит почту. Из первого же вскрытого конверта появляется объявление Общества Доногоо-Тонка. Мужчина читает его, продолжая жевать бутерброды. Но вот двенадцать букв «Доногоо-Тонка» начинают отделяться от бумаги, отрываются, убегают и принимаются рыскать друг за другом по столу, как стая мышек.
2. В окно вагона пассажир видит большой рекламный щит, бегущий вдоль по лугу: «Общество Доногоо-Тонка». Пассажир отворачивается от окна; но взгляд его не может избавиться, и повсюду, куда бы он его ни направлял: на потолке, на подушках, на ковре — вдруг появляется бледное, словно отбрасываемое фонарем, слово: Доногоо-Тонка.
3. Человек поднимается по ступеням подземной лестницы. На обрезе каждой ступени: Доногоо-Тонка. Надпись, сперва тусклая и бесцветная, с каждой ступенью становится все ярче, все живее. К концу лестницы буквы начинают выступать, кусаться, жечь. Человек поворачивает голову вбок, и сквозь череп, ставший прозрачным, виден мозг, меченый, как плечо каторжника, двенадцатью маленькими скрюченными буквами.
4. Старая, грязная нотариальная контора в провинциальной глуши. Зажиточный крестьянин совещается с нотариусом. Тот достает среди лежащих на столе бумаг объявление Общества Доногоо-Тонка и важно постукивает по нему пальцами. Но вдруг от удара пальцем из объявления выскальзывает золотой, потом другой, и так при каждом ударе. Мало-помалу объявление вздувается, округляется, плотнеет, принимает образ курицы, и удивленный крестьянин смотрит, как она несется.
5. Ворота нормандской фермы. Женщина поджидает почтальона. Тот является, подает конверт, женщина его распечатывает. Раскрывается объявление, подымается кверху, тихо летит, как чудесная птица, и вот в небесах, на красивом круглом облаке, появляется надпись цвета заходящего солнца: Доногоо-Тонка.
6. Рынок в вандейском городке. Крестьяне, скот, домашняя птица. Дерево с огромным стволом, к которому человек приклеивает афишу. Афиша воспроизводит крупными буквами первую страницу объявления. Собирается народ. Рыночное движение замедляется, нарушается. Толпа становится огромной, давящей. В нее замешивается рогатый скот, свиньи, птицы; и все это зачаровано.
Свет понемногу тухнет. Все кругом тает и упрощается. Дерево незаметно обнажается, превращается в ствол, в трепещущую колонну, и можно подумать, что где-то в пустынной степи огненный столп движется впереди громадной толпы крестьян, рогатого скота, свиней и домашней птицы.
7. Небольшой театр в южном городе. Падает занавес, отороченный местными рекламами. Но посередине воспроизведена первая страница объявления между видами «Главной Улицы» и «Золотых приисков».
Сперва люди рассеяны, души разрознены. Понемногу Доногоо-Тонка водворяется во взглядах, подчиняет их, приковывает. И вот все головы обращены к надписи.
Потом туловища наклоняются, вытягиваются, выступают из лож и галерей. Кажется, будто это сотни все растущих сточных желобов с человеческими лицами. Потом что-то делается с самым остовом театра. Расстояние между ярусами и занавесом несомненно уменьшается. Выгиб галерей стягивается, оседает; словно кто-то налег на театр и медленно давит его коленом.
8. Только что показанные одна за другою сцены теперь появляются рядом и так гонятся друг за другом несколько секунд, все быстрее и быстрее.
Фасад дома на больших бульварах.
Вестибюль. Красный грум; на фуражке у него золотыми буквами — Доногоо-Тонка. Лифт.
Второй этаж. Величественная двустворчатая дверь. Зал с окошечками, столами, скамьями, публикой. Просторный директорский кабинет. В кожаном кресле Ламандэн, одетый как Эдуард VII, курит сигару в семь франков семьдесят пять сантимов.
Он выслушивает просителя, расточающего речи. Время от времени он отвечает короткой фразой, которую тот встречает угодливой улыбкой, тут же прицепляя какое-нибудь новое рассуждение.
Ламандэну кажется, что он исполняет свои директорские обязанности и с вежливым вниманием слушает то, что ему говорят. Правда, внешне он учтив, и оболочка его мысли до известной степени соприкасается с мыслью собеседника. Но в нем самом почти все, бессознательное для него же, представляет темную путаницу. Ряд видений, еле уловимых, кружится там или проносится, потом исчезает. Мы это чувствуем, потому что на экране, вокруг его головы, можно различить круговорот образов, среди которых мы узнаем:
Мозельский мост;
уголок бара Биар;
кабинет профессора Командора Мигеля Руфиске;
Бенэна за бутылкой белого вина, который стучит кулаком по столу;
Ле Труадека перед картой Америки;
особенно строгий коридор в надежнейшем банке.
Улица в старом порте. У матросского кабачка.
На краю мостовой, среди мусора, три человека ведут оживленный разговор. У одного из них в руках бумага, содержание которой, по-видимому, и составляет предмет его красноречия. Девушка в зеленой кофточке смотрит через его плечо. Вместе с нею мы видим объявление Общества Доногоо-Тонка и статью Ива Ле Труадека.
Торговый порт, возле Иммаколателла Веккья. Разгружают барк. Подвода, запряженная ослом, лошадью и волом, ждет, чтобы ее наполнили. Грузчики прервали работу и слушают маленького проходимца, худощавого и черноволосого, который говорит о чудесной стране, где стоит только нагнуться, чтобы оказались полные горсти золота.
Одна из самых закоптелых таверн на Коммэршел-Роде, в двух шагах от Степни-Стэшен. За прямоугольным столом человек двенадцать в самой разнообразной одежде и самого разнообразного вида орут, спорят. Они чертят углем на столе планы, карты, маршруты. По нескольку раз производят сложные вычисления по пальцам.
На площадке трамвая, который ходит от Праса де Дом-Педро до Восточного вокзала, пузатый пассажир с приятнейшей улыбкой излагает свои взгляды на эмиграцию и дальние предприятия. Он словно говорит: «Сам-то я не настолько молод… А вот будь мне двадцать лет!»… Пухлыми пальцами в кольцах он раскрывает бумажник и с бережной медлительностью достает оттуда объявление Общества Доногоо-Тонка. Вы догадываетесь, что при этом он говорит: «Вот в чем будущее… Бедная Португалия! Где былая отвага твоих сынов?» Трое других пассажиров слушают его, разинув рты. Трамвайный кондуктор, увлеченный тоже, забывает дать сигнал к отправлению, и сидящие внутри вагона теряют терпение.
При подъеме на разводной мост, в квартале алмазчиков. На узком канале стоит ярко выкрашенная лодка.
Несколько человек; кто стоит, кто присел на корточки, кто верхом на тумбе, кто облокотился о перила. Они курят трубки и толстые сигары. Один из них, лежа на животе, указывает что-то на разложенной перед ним карте. Его слушают и глядят, не говоря ни слова.
Невероятно сверкающий автоматический бар. Люди пьют и едят стоя. В углу несколько человек втихомолку ведут оживленную беседу.
7
Терраса кафе под тентом. Слуга — китаец поливает пол. Четыре поношенных европейца таинственно совещаются за столиком. Когда мимо них проходит слуга или посетитель, они умолкают. Объявление Общества Доногоо-Тонка лежит, сложенное под блюдечком.
Предыдущие сцены появляются все разом и сменяются все более ускоренным темпом в течение менее чем минуты.
Ресторан в Булонском лесу, под вечер.
Ламандэн и его компаньон-банкир обедают на открытом воздухе, за изящно накрытым столиком.
Вид у них веселый, они болтают.
Но вы догадываетесь, что банкиру надо сказать что-то важное и что, беседуя, он не перестает об этом думать.
Неподалеку от них, в полумраке, высятся кусты.
Говоря о пустяках, банкир по временам задумчиво смотрит в сторону этих глубин, и тогда в них словно смутно вырисовывается что-то: что-то столь же неопределенное, как лик луны, нечто вроде фантастического полушария.
Ламандэн, вначале беспечный, начинает ощущать сноп этой безмолвной мысли. Он также в промежутках между фразами посматривает на кусты. Он начинает понимать и с каждым взглядом все отчетливее разбирает намек, отбрасываемый на темноту мыслью банкира.
Ошибиться нельзя: эти черноватые очертания — Южная Америка, выгибающая спину, полная тайн и козней. А направо — милая Европа, где так хорошо. Между ними — океан, такой непомерно большой; через океан — как бы черта или нить, словно канат акробата, а на ней кораблик, которому никогда не доплыть.
Вот собеседники смотрят друг Другу в лицо. Банкир хохочет, захлебывается. Ламандэн строит жалкую улыбку.
Они принимаются говорить, и чувствуется, что их мысль вернулась в их слова.
Мы не можем уследить за подробностями их разговора, но понимаем, что банкир говорит приблизительно следующее:
«Обедать в Булонском лесу — очаровательно и не из-за чего портить себе кровь. Но все-таки этого мало, чтобы оправдать выпуск 50 000 акций на предъявителя по 500 франков каждая. Душа моя, надо что-то сделать. Я буду чувствовать себя спокойнее, когда получу от вас подлинный снимок первых шалашей Доногоо-Тонка. Я не требую от вас, чтобы вы построили Сан-Франциско или чтобы вы ежемесячно высылали мне партию самородков. Но вам надо ехать».
Ламандэну остается только ответить:
«Очевидно! Рано или поздно — придется! Рано или поздно придется основать этот проклятый город апашей, без которого мир отлично обходится! Добро бы еще этот старый идиот Ле Труадек ткнул его куда-нибудь в приличное место! А то извольте! Как нарочно! В самую глубь Бразилии! В самый конец этого чертова Тапажоша! Ему-то все равно! Он бы их дюжину туда напихал!»
Мы без особого труда следим за их речами, потому что по временам мысль настолько ярка, что становится видимой. Вокруг головы у них возникают мимолетные призраки, которые мы только-только успеваем опознать. То корабль в безбрежном море, то пустынный лес на берегу порожистой реки, то Ле Труадек, разглагольствующий перед картой.
Банкир расточает перед Ламандэном ободряющие, дружелюбные речи; он наливает ему бокал шампанского.
В том, как они чокаются, есть что-то героическое.
Банкир непременно хочет сам заплатить по счету.
Сцены в Марселе, Неаполе, Лондоне, Порто, Амстердаме, Сан-Франциско, Сингапуре снова появляются одновременно. Действующие лица те же. Но разговор решительно шагнул вперед. Мелькают жесты, означающие: «Решено!» «Рассчитывайте на меня!», «Я с вами», или: «До завтра», или: «Дайте мне ваш адрес».
Записывают имена в записных книжках и на клочках бумаги.
Ламандэн в своем директорском кабинете. Пол, столы и стены покрыты картами, планами, путеводителями. Ламандэн ходит, останавливается, приседает, встает на цыпочки, взлезает на приступку. Накладывает линейки, орудует курвиметрами. Ориентируется на картах при помощи компаса. Втыкает флажки.
Сначала сцены следуют одна за другой; затем появляются одновременно.
1. В Марселе, в конце Жолиетского бассейна. Эмигрантский пароход, отплывающий в Южную Америку. Истощенные люди всходят на судно. За ними убирают сходни.
2. В Лиссабоне, на Южной набережной. Пароход медленно отваливает от пристани. С берега и с судна обмениваются прощаниями.
3. Поезд на ходу, милях в двенадцати за Гвадалахарой. Молчаливые люди курят на площадке вагона. Озеро Чапала сверкает до края неба.
4. Дно высохшей реки, трудно сказать где, но возможно, что в Гондурасе. Дороги нет. Четыре дрянных мула, навьюченных разнообразной кладью, идут гуськом по самому руслу. Их сопровождает полдюжины авантюристов.
5. Три вооруженных всадника, вида мрачного, в степи, под вечер. В тороках большие тюки. Торчат рукояти орудий.
Всадники глядят на небольшой поселок, высящийся у горизонта на меловой возвышенности и еще освещенный закатом.
Всякий раз, несмотря на перемену костюма, поведения, обстановки, нам удается узнать некоторые физиономии, которые мы заметили в Неаполе, Лондоне и других местах. И если случайно головы поворачиваются в нашу сторону, нам кажется, что и они нас узнают.
Ламандэн, сопутствуемый Лесюером, предпринимает турне по Монмартру и Монпарнасу. Для экспедиции ему нужно несколько верных и симпатичных людей, которых не смутила бы мысль поработать для украшения города, существование коего в лучшем случае возможно.
Приятели отправляются прежде всего на площадь дю Тертр. Они входят к Бускара. Находят там трех-четырех товарищей, как раз ничем не занятых. Ламандэн благожелательно осведомляется об их здоровье, работах и планах.
Он спрашивает их, не скучно ли им, не тесноват ли Монмартр, не плосковата ли площадь дю Тертр.
Что бы они сказали о поездке… в Бразилию? Великолепное морское путешествие! Рейды! Города! Реки! Леса! Доногоо-Тонка!
«Деньги? Об этом не заботьтесь! Ведь вас приглашают!.. И соглашайтесь поскорее, а то места быстро разберут».
Что же, готовых возражений у них нет. Да едва ли они таковые и найдут в виду жары и усталости. К чему ломаться? Они согласны.
Вот они выходят от Бускара вслед за Ламандэном и Лесюером.
Все общество переступает порог Шпильмана.
Ламандэн усматривает несколько праздных и незащищенных душ и ему не стоит труда их покорить.
Маленький отряд увеличивается. Первые рекруты также содействуют своими речами и самим своим присутствием улавливанию новых.
Общее собрание пионеров происходит в саду у Катрины. Приносят кувшины и стаканы. Ламандэн произносит несколько слов. Пионеры осушают несколько стаканов.
Большая скульптурная мастерская на Монмартре. Ламандэн руководит экипировкой пионеров. По всем углам зала идет примерка сапог, гетр, штиблетов, кожаных курток, ковбойских шляп, перевязей, проба винтовок, охотничьих ножей и револьверов. В стороне три пионера учатся ставить палатку.
На лицах — ни следа улыбки, наоборот: они серьезны, сосредоточены, выражают чувство ответственности и прежде всего ту мысль, что заниматься подобным делом канальски трудно.
Уже знакомый нам кусок Шатильонского плато. Убранство прошлого раза еще сохранилось, но пришло в довольно жалкое состояние. По-видимому, оно пострадало от дождя. Постройки Доногоо-Тонка наполовину обрушились: паланкины и ручные колясочки превратились в груду обломков.
Но это не важно. Сейчас речь идет не о том, чтобы представить акционерам Доногоо-Тонка достоверные и яркие доказательства. Надо произвести смотр пионерам в походной форме.
Церемония происходит в тесном кругу. Но все же Ламандэн пожелал придать ей некоторую торжественность.
На первом плане, справа, на небольшой эстраде сидят:
профессор Ив Ле Труадек, на почетном месте;
по правую руку от него — профессор Командор Мигель Руфиске;
по левую — банкир;
по сторонам — Лесюер, Бенэн и несколько друзей.
Пионеры, числом двадцать четыре, выстроились в два ряда в глубине.
Напротив эстрады — оркестр из восьми человек.
Ламандэн, поговорив с сидящими на эстраде особами, направляется к пионерам.
Он по-прежнему в сюртуке, прекрасно сшитом. Но впечатление от этого сюртука совсем иное, чем обычно; ибо он стянул его у талии чудесным кожаным поясом и надел фуражку, вроде адмиральской. В руке у него камышевая трость.
Он бегло осматривает своих людей. Потом становится перед ними, командует.
Пионеры в две шеренги по двенадцать человек маршируют, а оркестр играет кто в лес, кто по дрова.
Тогда профессор Ив Ле Труадек, с цилиндром в руке, встает. Профессор Командор Мигель Руфиске следует его примеру, а за ним все присутствующие особы.
Пионеры, двигаясь безупречным строем, выступают за своим начальником. Поравнявшись с трибуной, они разом поворачивают головы к особам, а те разражаются криками: «Браво!»
Неописуемо волнующий миг; у самых заядлых скептиков комок подступает к горлу.
Последовательные, затем одновременные изображения:
1. Главная площадь в Куйабе. Здесь расположился на привал один из отрядов наших авантюристов. Восемь человек с вьючными животными.
Авантюристы, видимо, в недоумении. В руках у них карты. Они спорят; еще немного, и они затеют ссору.
Они обращаются к местным жителям, настойчиво их расспрашивают. Никто ничего не может им сказать. Даже старец, весьма почтенного вида, и тот никогда не слышал про Доногоо-Тонка.
2. Другой отряд, на перекрестке двух дорог, в лесном краю. Несколько хижин туземцев. Авантюристы изъясняются с краснокожими. Те уверяют, что не знают того, о чем их спрашивают. Авантюристы подозревают, что у туземцев есть свои основания лгать. Они настаивают… Сулят подарки. Но те клянутся великими клятвами. По-видимому, они искренни. Доногоо-Тонка? Нет, правда. Они не знают, что это такое.
Авантюристы в отчаянии.
3. Еще один отряд выходит на берег реки, омывающей огромный лес. Авантюристы останавливаются. Они тащат за собой подростка, который служит им проводником, можно думать — против воли.
Они выталкивают его на середину; понукают им.
«Скажешь ты нам, наконец, где это проклятое место?»
Подросток клянется, что не знает и разражается плачем.
Мы застаем самый конец церемонии на Шатильонском плато. Все столпились вокруг большого стала, уставленного напитками и закусками. Особы и пионеры дружественно объединились. Ив Ле Труадек под влиянием шампанского произносит многочисленные тосты и особо чокается за биометрическую психотерапию. Профессор Командор Мигель Руфиске находит, что ответить. Председательствует мягкое солнце Иль-де-Франса.
Конец дня, равнина, скудно покрытая редкой растительностью. Горизонт замыкают лесистые высоты. Слева течет небольшая речка.
Отряд авантюристов. Мы как будто видели эти головы на Коммэршел-Роде. Их по меньшей мере дюжина, караван у них внушительный: несколько мулов, большие тюки, две собаки.
Вид у всех измученный и озлобленный.
Они ведут решительный спор, смысл которого отгадать нетрудно.
«Что толку еще искать? Все это — дурацкая история. Кончится тем, что мы израсходуем провиант и подохнем с голоду. Доногоо-Тонка? Голое надувательство!»
Одни говорят о том, чтобы вернуться к берегу. Но тощий верзила с жаром излагает свое мнение:
«Вернуться? Ни за что. Мы выбились из сил. Животные тоже. И потом, что мы будем делать, вернувшись туда? Я, во всяком случае, остаюсь здесь. В сущности, место не хуже всякого другого. Там посмотрим… Вдруг повезет… Как бы там ни было, а я предпочту скорее гнить здесь, чем проделывать всю дорогу обратно».
Всеобщая усталость придает вес его доводам. Так и решают, с тем, чтобы, впоследствие отдохнув, попытаться найти что-нибудь получше.
Начинают устраиваться. Развьючивают животных. Разбивают палатки.
Кое-кто, достав инструменты, рубит ветви и расчищает заросль.
Посередине лагеря разгорается первый костер.
Улица на Монпарнасе. Несколько подвод Орлеанского Общества ждут у тротуара.
Наискось виден дворик и скульптурная мастерская, внутренность которой нам уже знакома.
Ламандэн и пионеры суетятся. Выносят ящики, грузят их на подводы.
Вид у Ламандэна деловой.
Прошло несколько дней, а вид у местности уже не тот, что был. Почва на некотором протяжении расчищена от заросли. Устроено нечто вроде круглой площади и посередине водружен столб с железными крюками, чтобы привязывать вьючных животных.
Вокруг площади по-прежнему стоят палатки, но уже строятся дощатые бараки.
Человек проводит канаву для стока вод. Канава огибает каждый барак и затем спускается к речке налево.
Люди и животные уже протоптали дорожку от площади к речке. Намечается и другая дорожка — от площади к каменистому лугу, прямо напротив, в трехстах метрах, где сейчас пасется скот.
Люди отдыхают, по-видимому, в хорошем настроении. Один из них ставит флягу и стаканы на складной стол перед ближайшим бараком справа. Они пьют, оживляются, хохочут.
Один хватает обрезок доски, чертит на нем углем неуклюжие буквы; потом, забрав молоток и гвозди, лезет на столб и прибивает надпись.
Авантюристы, рукоплеща, горланя, пляшут вокруг столба, на вершине которого значится:
Лагерь авантюристов к концу дня. Первое наше чувство — восхищение. Сколько сделано за одну неделю! Палаток больше нет. Готов десяток бараков. Они окружают площадь и начинают собою два проспекта, один к лугу, другой к речке.
По правую сторону площади — барак, поместительнее других, служит, по-видимому, провиантским складом. Передняя стенка у него откидывается и образует как бы первобытный прилавок. На прилавке стоят стаканы.
По левую сторону площади — другой барак, в том же роде, но еще поместительнее и наглухо закрытый. Возможно, что в нем хранятся палатки, инструменты, запасы дров. У дороги на лугу идет постройка навеса для вьючных животных, которые как раз возвращаются с речки, куда погонщик водил их на водопой.
Вдруг пробегает какая-то тревога. Собаки скачут кругом и лают. Люди бросают работу. Они что-то заметили. Понемногу все собираются вместе. Иные пошли в бараки за ружьями.
Вот все они стоят вокруг столба и смотрят в скрытую от нас даль. Надпись, оставшаяся с прошлого раза, господствует над ними и дает им название. Они о ней не думают; они поглощены своей тревогой. Но зато нами овладевает странное чувство; мы не можем оторвать глаз от этой кучки людей, сплотившихся вокруг столба; от этого возникающего и взволнованного чего-то, чье имя называет столб.
Наконец, появляется то, что высматривали; пять человек, два осла и мул, едва держащиеся на ногах.
Первый же взгляд прибывших обращается к надписи. Доногоо-Тонка! Несмотря на усталость, у них вырывается ликующий жест, правда, один-единственный.
В то же время и основатели выходят из оцепенения. Завязывается беседа. Нам нетрудно понять, что говорится.
— Это и есть Доногоо-Тонка?
— Ясное дело. Вы же видите.
— Невелик Доногоо-то.
— Меньше Чикаго, конечно. Но почем знать, что будет.
— Живется хорошо?
— Великолепно. Роскошный вид. Здоровый климат. Взгляните, какой цвет лица.
— А золото находят?
— Да, порядочно.
— А где?
Один из основателей указывает на речку. Наступает молчание. Прибывшим все это еще не вполне ясно. Но они так измучены усталостью, что избегают затруднений.
Они говорят, что припасы у них вышли, что они голодны, что в дороге у них пало два мула и пришлось бросить поклажу.
Основатели становятся любезны. Само собой, в Доногоо что-нибудь да найдется. Пища, питье, помещение — все это в Доногоо можно получить. Но только жизнь здесь дорога, ужасно дорога.
Если у этих господ есть деньги…
Подходят к бараку с напитками. Основатель, являющийся его содержателем, входит туда, размещает на прилавке пять стаканов и пять бисквитов. Он предлагает даже немного паштета из анчоусов. Но надо платить вперед.
Что и исполняется.
Те все еще голодны. Им подают селедки. Дорога селедка, господа, непомерно дорога! Сами посудите! В такой дали от берега!
Потом заходит речь о помещении.
Большой барак налево — как раз то, что требуется. Его очистят в один миг. Или, может быть, эти господа предпочитают взять на прокат палатку?
Происходит препирательство. Двое из этих господ решают поделить палатку. Трое остальных поселятся в бараке.
Но в Доногоо-Тонка имеются не только предметы первой необходимости. Один из основателей возвращается из своего барака с гитарой. Он устраивается у подножия столба. Двое других усаживаются рядом с ним.
И вот, пока народ Доногоо-Тонка располагается в кружок, раздается песня, сопровождаемая звуками гитары и хлопаньем в ладоши.
Париж, платформа Орсэйского вокзала.
Ламандэн и его пионеры садятся в Бордосский скорый поезд. Банкир, профессор Ле Труадек, Бенэн, Лесюер, несколько друзей явились сердечно проводить их.
У Ламандэна вид очень веселый. Он занят размещением своего отряда. Смотрит за багажом. Расточает объятия и прощальные приветствия.
Он находит для каждого любезное слово и целых несколько фраз для профессора Ива Ле Труадека.
Доногоо-Тонка, его столб и его народ. Утреннее оживление.
Содержатель буфета кончает прибивать к строению тщательно выведенную дегтем вывеску:
Напротив два других основателя, взобравшись на крышу большого барака, силятся расположить возможно лучше огромную надпись, которую держат за оба конца:
Подручный следит снизу за видом надписи и подает советы.
Неподалеку собрано пять мулов. На них — вьючные седла, но нет поклажи. Три хорошо вооруженных погонщика заканчивают приготовления. Нам ясно, что отправляются за припасами в ближайшую местность и погонщикам дают указания насчет покупок, времени пути и маршрута.
Слева суетятся несколько человек. Их занимает речка. Несмотря на расстояние, мы как будто узнаем кое-кого из вновь прибывших. Они нагибаются, орудуют инструментами, производят какие-то не вполне для нас понятные операции.
Вдруг один из них принимается размахивать руками. Остальные наклоняются к нему. Все, по-видимому, охвачены каким-то странным восторгом. Они прыгают на месте, потом бегут, крича. Караван, уже тронувшийся было, останавливается. Даже соорудители вывесок, и те отвлекаются от своей работы.
«У нас золото! В речном песке есть золото!»
Меньше всех удивлены, конечно, не основатели. Но они стараются не показывать виду. Они словно говорят:
«А что? Вы сомневались?»
На самом же деле они не могут прийти в себя; они обмениваются взглядами, означающими: «Неужели это возможно?! Или существует бог?» Они находят, что немного сглупили.
Но их смущение длится недолго. Вот уже они наставляют погонщиков каравана.
«Слышите? Золото, целыми лопатами. Постарайтесь рассказать об этом как следует».
Во время разговора содержатель буфета незаметно исчезает. Через минуту он появляется снова и прилаживает под вывеской скромный аншлаг:
Что же касается владельцев «London & Donogoo-Tonka’s Splendid Hotel», то не успели мы заметить их отсутствия, как они уже занялись акробатическими упражнениями на крыше и развертывают дополнительную надпись:
Ламандэн на юте парохода. Он печален. Ясно, что он размышляет о предстоящих неразрешимых осложнениях.
Основать город! В центре пустынного материка! С двадцатью четырьмя пионерами с площади дю Тертр и из кафе Ротонды! Шутка, нечего сказать!
По-видимому, легкий приступ морской болезни окончательно омрачает его размышления.
Ив Ле Труадек в своем кабинете. Вид у него довольно представительный, он курит сигару.
Но вот служанка подает ему конверт.
Он вынимает оттуда газетную вырезку:
Мсье Ив Ле Труадек принял в настоящее время победоносный вид, весьма забавляющий тех, кто его знавал раньше, и заявляет всем и каждому, что не сомневается в своем торжестве на выборах в Институт, до которых осталось всего несколько недель.
Тем не менее мы можем повторить, не боясь быть опровергнутыми, утверждение, однажды уже высказанное нами печатно.
Доногоо-Тонка, краеугольный камень славы географа Ива Ле Труадека, — веселый вымысел, если только это не темная плутня. Доногоо-Тонка не существует и никогда не существовал.
Мы с удовольствием примем в нашей редакции всякого, кто сочтет возможным доказать нам обратное.
К чему скрывать? У мсье Ле Труадека начинает ныть под ложечкой. Его осеняет мысль, что ему не следовало есть свекольного салата и что он едва ли его переварит.
В директорском кабинете на больших бульварах место Ламандэна занял банкир.
Он подписывает бумаги и задает подчиненным работу. Он озабочен, но отлично владеет собой.
Курьер подает карточку, на которой карандашом написано несколько слов. Банкир чуть заметно кривит губы, отпускает подчиненных и велит пригласить просителей.
Являются, довольно церемонно, три господина. Банкир встречает их непринужденно и с достоинством. Пока произносятся первые слова, он быстро взвешивает и оценивает вошедших.
У двоих прифранченный вид и довольно глупые физиономии. Они тщательно отделывают свои фразы. Эти не очень страшны. Опаснее третий. Его, видимо, не смущают ни обстановка, ни забота о том, как себя держать. Банкир, в сущности, только им и занят.
Эти господа явились поделиться известного рода беспокойством, овладевшим частью акционеров. По поводу Доногоо-Тонка распространяется нелепая клевета. Это повлияло на курс акций. Этим господам хотелось бы, чтобы в противовес этой кампании были выдвинуты решительные аргументы. В состоянии ли правление представить таковые?
Банкир заявляет, что он всецело разделяет законную тревогу акционеров. Но каких-либо серьезных опасений питать не приходится. Дело переживает мертвую полосу. Не кризис, нет; просто мертвую полосу. Затрачивается немало усилий, но их результаты скажутся только немного погодя. Надо иметь доверие. А что касается всяких клевет, слишком уж глупых, то на это можно только пожать плечами.
Впрочем, если кто-либо из этих господ располагает временем, то правление будет очень радо побеседовать с ним обстоятельнее, посвятить его в поневоле негласные подробности дела и даже помочь ему предпринять осведомительное путешествие.
Третий акционер, к которому это явно относится, остается таким же сдержанным; но в его взгляде нет ничего откровенно враждебного, ничего непримиримого.
Беседа заканчивается не слишком тягостно.
Все же, оставаясь один, банкир принимает очень озабоченный вид.
Последовательные, затем одновременные картины.
1. Ламандэн на пароходе. Серый денек. Размышления Ламандэна расплываются в тумане. Все же одно его видение настолько осязательно, что мы можем кое-что разобрать.
Человек, похожий на Ламандэна, по-видимому, сам Ламандэн, стоит, привязанный к колу. У его ног что-то дымится и пылает. Увенчанные перьями верзилы машут руками и пляшут вокруг него.
2. Ле Труадек в своем кабинете. Он думает о Ламандэне, об этом слишком медленном корабле, везущем их счастье.
Мы начинаем видеть эту думу.
Пароход в открытом океане. На пароходе Ламандэн, чересчур большой, непомерный, вне всякого разумного соответствия с размерами труб и мачт.
Корабль безнадежно недвижим или же подвигается так медленно, что разницы нет никакой.
Тогда Ле Труадек, тоже огромный, ступает в море, прямо в море, как раз за кораблем. Он упирается в корабль; наваливается, пихает изо всех сил. Но море упруго, как смола.
3. Банкир перестает писать и откидывается в кресле. Он печально хмурит лоб, проводит двумя пальцами по глазам. Мы видим его мысль. Ламандэн! Ламандэн, выпуклый, твердый, плотный, как рукоять инструмента. Банкир хватает Ламандэна, двигает им, взмахивает, как лопаткой или мотыгой. Идет как будто усиленная работа. Но вот он замирает с поднятой рукой, разинув рот, словно человек, который работает инструментом и вдруг замечает, что держит всего только ручку.
Рынок в Тагаральзиньо.
Караван мулов готов двинуться в обратный путь в Доногоо-Тонка. Товары навьючены на спины животных. Отправляется также несколько коз.
Погонщики еще разговаривают. Вокруг них толпится народ. Погонщики с жаром говорят о Доногоо-Тонка и его богатствах. В двадцатый раз изображают это золото, которое в реке можно собирать пригоршнями. Жители Тагаральзиньо слушают. Они не всему верят на слово, но слушают. Они и не такие чудеса видели.
Да и у этого двинувшегося в путь каравана совсем не плохой вид. Обитатели Доногоо-Тонка, может быть, и не добывают столько золота, как они о том рассказывают. Но кормятся хорошо.
Палуба на пароходе. Большая часть пионеров тут. На море свежо. Кое у кого из пионеров, по-видимому, морская болезнь. Остальные ждут своей очереди, щупают у себя под ложечкой или отчаянно скучают. Иные пробовали было играть в карты или рисовать. Но слишком качает. Остается только зевать или блевать.
Поодаль виден силуэт Ламандэна. Он величествен, но уныл. Можно подумать, что он отправляется на скалу изгнания. Пионеры глядят на него, говорят о нем: «Невеселый вид у хозяина!»
Ламандэн поворачивается на каблуках и решительной поступью идет к пионерам. Они, видимо, удивлены и ждут, кроме тех, у кого морская болезнь и кого не способно заинтересовать столь незначительное происшествие.
Нам нетрудно догадаться, о чем он говорит.
«Господа, прошу у вас пять минут внимания… Совершенно конфиденциальное сообщение… касающееся вас ближайшим образом…
Я боюсь, что вы не вполне отдаете себе отчет в том, какие нас ожидают трудности, и мне хочется вас предупредить.
Он кашляет, умолкает, следит за выражением лиц.
Он опять замолкает. Пионеры, не рисуя себе ничего определенного, догадываются о какой-то беде.
«Нас ждет саванна, дикий лес в сотнях миль от берега…
Доногоо-Тонка существует, конечно…
но… в виде проекта.
Вы понимаете?…»
Пионеры начинают понимать. Но на эту речь они откликаются самым различным, а в отдельных случаях и весьма странным образом.
Некоторые пионеры впадают как бы в ярость: «Нас морочили! Это гнусно! Давно бы пора сказать! Мы ни шагу дальше не ступим!»
Один начинает хохотать, все громче, хлопая себя по бедрам и топоча каблуками. Он все пуще заливается. Он протягивает руки к волнам, словно ища свидетеля, достойного оценить столь уморительное положение.
Другой, уже давно подтачиваемый морской болезнью, вдруг блюет до самого основания бизань-мачты.
Третий заливается слезами, как ребенок, заблудившийся на перекрестке.
Ламандэн, пионеры и множество носильщиков сходят с пристани.
Они садятся в экипажи, едут по грязным, кривым улицам, потом гораздо более широкой дорогой и, наконец, останавливаются перед длинным, низким домом в пальмовом саду; это гостиница.
Ламандэн проходит к себе в комнату, приводит в порядок свой туалет, выходит. Он идет на почту, поблизости от отеля.
Чиновник вручает ему две телеграммы.
Одна — от банкира:
Положение очень щекотливое.
На бирже понижение. Неприятные слухи.
Сделайте невозможное, чтобы добиться очень скорых результатов.
Другая — от профессора-географа:
Избрание сомнительно. Злостные противники.
Нуждаюсь красноречивом документе, чтобы задушить клевету.
Ламандэн воздевает руки к небу.
«Вот чудаки! Пожаловали бы сами сюда. На бирже понижение! Избрание в Институт! Мало у меня забот!»
Но его меланхолия находит в этом новую пищу.
Он комкает депеши и бросает их в сточную канаву. Ему хочется быть одному. При мысли, что его ждут двадцать четыре пионера, у него возобновляются первые приступы морской болезни.
Он наугад шагает по улицам. Идет, понурив голову. Ничего не видит, ни пронзительных трамваев, ни носильщиков, которые его толкают. А как было бы приятно побродить по этому мощному городу, так далеко от родины! Ребенком он мечтал о нем, как о чем-то таком, что слишком прекрасно для человеческих глаз. И вот он является сюда с таким же воодушевлением, как в какой-нибудь Леваллуа-Перрэ дождливым вечером! И вот он бродит здесь с опущенной головой!
На каком-то перекрестке он не знает, куда свернуть, и останавливается. Он оглядывается налево, потом направо. Он вздрагивает, у него захватывает дыхание он пятится назад. На стене, в двух шагах от него, афиша.
Гг. пассажиры должны позаботиться о своем продовольствии.
Агентство не берет на себя никаких обязательств в отношении продолжительности пути.
Столовая в гостинице. В окна виден темный тропический сад.
Ламандэн и пионеры сидят за чрезвычайно роскошным столом. В телах уже много пищи. Воспринято много бутылок вина.
Дух площади дю Тертр, обиженный и потрепанный морем, понемногу пришел в себя. Здесь он чувствует себя уверенно. Бразилия оттеснена в сад.
Банкир один в Правлении Общества Доногоо.
У него такое же лицо, как и прошлый раз. Ему подают каблограмму. Он догадывается, откуда она; поспешно вскрывает ее:
Не понимаю вашего беспокойства. Доногоо, по-видимому, процветает. Прибыв Рио, увидел стенах множество афиш, текст которых ниже. Судите сами. Отправился агентство Мейер-Кон. Разговора вынес наоборот опасение, что трудно поселиться Доногоо. Чрезмерный наплыв. Жилищный кризис. Большая дороговизна. Поеду на днях. Поставлю дело широко. Скуплю все свободные земли. Буду вас держать курсе. Успокойте Труадека. Привет.
По лицу банкира каждое слово депеши проходит новой волной, все более глубоким сотрясением.
К последнему слову он в полном изнеможении. Он щупает себе лоб двумя пальцами, прижимает их. Проводит ими по вспотевшим вискам.
Он теребит отвороты пиджака, воротничек. Наживается поудобнее. Отирает голову платком.
Он перечитывает депешу. Видно, как он произносит каждый слог. Время от времени он смотрит прямо перед собой огромными глазами или оттопыривает пальцем воротничек. Быстро расстегивает жилет; потом медленно застегивает его, кивая над каждой пуговицей.
Сад при гостинице, усаженный огромными пальмами и множеством экзотических растений.
Пионеры превратили эту сень в главную квартиру. Покуривая трубки, они кончают укладываться и снаряжаться. Повсюду тюки, погребцы, удобные седла. В стороне трое упражняются в стрельбе в цель.
Поминутно является какой-нибудь поставщик с дополнительными припасами. Ламандэн, деятельный и властный, следит за каждой мелочью. Но вот к нему подходит человек, чтобы выслушать приказания. Это гонец, которого Ламандэн отправляет в Доногоо-Тонка и который будет предшествовать каравану.
Ламандэн дает ему словесные распоряжения, вручает ему сверток и какие-то бумаги.
Гонец удаляется.
Ле Труадек в своем кабинете. Он дает интервью журналисту.
К нему вернулась прежняя уверенность. Он говорит о своем научном прошлом, о своих текущих работах, о своих планах.
Потом упоминает о плодотворном сотрудничестве чистого знания и современной предприимчивости. Он указывает на карту Южной Америки. Все поняли, даже журналист, который проникновенно качает головой.
Что касается его противников, то Ле Труадек довольствуется небрежным намеком.
Небольшой зал для заседаний в доме Общества Доногоо-Тонка в Париже. Мы узнаем банкира, а среди окружающих его господ по меньшей мере двоих из являвшихся недавно акционеров.
Один из присутствующих, ближайший к нам, чрезвычайно лыс. Его череп, видимый нам сполна, мягко поблескивает. Банкир держит речь. Он обращается то к одному, то к другому, но главным образом к лысому господину.
Банкир говорит о будущем. В его словах — все удача, преуспевание, рост. Все прогрессирует и развивается. Целина обращается в тучное поле. Нет больше бесплодных земель.
Его красноречие так убедительно, его мысль так глубоко проникает в человеческую природу, что понемножку, понемножку на черепе у лысого господина всходит легкий пушок.
Мы не без волнения, не без удивления снова видим Доногоо-Тонка. Столб сменила гордая мачта, вроде корабельной, с хоругвью.
Окружающие постройки сильно видоизменились. «Donogoo Central Bar» — теперь довольно большой трактир. Стойка — в глубине. Внутри и на террасе, затененной тентом и двумя деревцами, стоят столы. Он оживлен двумя десятками посетителей.
«Central Bar’у» приходится выдерживать конкуренцию «Cafede Paris», расположившегося в новеньком бараке, по ту же сторону площади и притязающего — это чувствуется — на хороший тон. От «London & Donogoo-Tonka’s Splendid Hotel’я» сохранилось только прежнее имя. Во всяком случае, переделки совершенно изменили его первоначальный облик. Это — двухэтажное деревянное здание со множеством узких окон. Две крашеных деревянных колонны обрамляют дверь. Вывеска занимает всю длину фасада. К словам:
прибавлено:
Чем вызвано это объявление — нам понятно: немного дальше, поперек главной улицы, тянется широкая полоса коленкора:
(Впрочем, «Majestic» не так обширен, как можно было бы ожидать. В нем всего лишь десять отдельных номеров и около сорока спальных мест).
Рядом со «Splendid’ом», в хибарке помещается контора агентства Мейер-Кон.
Дорога на луг получила наименование
Дорога к речке называется
На площади толпится народ. Оба кабачка полны посетителей. В окнах «Majestic’a» и «Splendid’a» размещаются любопытные. Но как не заметить, что во всей этой толпе всего только три женщины?
Пробегает волнение. Пьющие встают с мест. Толпа на площади высыпает вперед, потом отступает, вдается.
Появляются те, кого ждали.
Впереди — четыре всадника в ряд, с револьвером у пояса, с винтовкой за плечом, со свертком в тороках.
Еще четверо в ряд. Мы узнаем пионеров. Крайний во втором ряду — тот самый, который так плакал на корабле. У него прекрасный вид. Он хмурит лоб.
Потом Ламандэн. Под ним великолепный конь. Его костюм дышит совершенством: черная фуражка, опоясанная золотыми звездочками; черный сюртук с высоким воротом; звездочки на воротнике и на обшлагах; брюки с золотой выпушкой; очень мягкие лакированные сапоги; серебряные шпоры. В руке у него тросточка.
Два ряда всадников.
Длинная вереница тяжело навьюченных мулов, идущих попарно. По бокам четыре всадника.
Замыкающий ряд всадников.
Народ на площади некоторое время молчит. Но восхищение скоро берет верх над сдержанностью. И потом самая эта пышность льстит им и трогает их.
Они оживленно приветствуют господина Управляющего Главного Общества и его эскорт.
Внутренность просторного барака. По меньшей мере человек сто. Остальные не могли попасть и толпятся в дверях. Дым от трубок.
На эстраде — Ламандэн и несколько пионеров.
Он говорит. В то время как он говорит, фразы его речи появляются на деревянной стене, против нас. Так что мы легко следим за ними, а равно за движениями слушателей.
«Только несколько слов. Мы быстро поймем друг друга. У меня на расходы десять миллионов, а в случае надобности — и больше того.
Я могу пойти и обосноваться в трех километрах отсюда, начать строиться. Ни с кем ни о чем не совещаясь. Золото? То, что здесь? Столько я всегда найду. Главное — реклама, блеф.
Вам известно, на что в этом смысле я способен. Если вы здесь, так это потому, что я вас сюда послал. Ваш город? Это мое объявление.
Если я уйду за три километра, или за пять, вам останется или потянуться за мной, или сохнуть на месте. И тогда миллионы — не вам.
Но я не хочу вас долго задерживать. Вот мои условия — десять минут на размышление:
Я требую неограниченной власти. Сегодня же вечером все оружие выдать мне. Ружья остаются только у моего эскорта.
Вы мне представляете восемь человек из вашей среды. Я их осматриваю. Назначаю их полисменами: револьвер и палка, под моей командой.
Для всякого рода пререканий — суд из трех лиц, я председатель.
Законно занятые участки я или оставляю вам, или покупаю. Плачу я очень хорошо. Но без жульничества! Этого я не терплю.
Я очень хорошо оплачиваю работу, но лентяев — вон.
В общем, вы будете мною очень довольны, кроме разве нескольких негодяев. Их мы выставим.
Вот. Решайте. Я жду еще пять минут.»
Аудитория слушает с величайшим вниманием. Когда он кончил, она некоторое время безмолвствует. Потом — гомон, как бы торопливое совещание. Головы кивают: «Да», — подымаются руки.
На эстраду вскакивает человек, становится перед Ламандэном на вытяжку.
По аудитории проносится: «Тшш!..»
Человек берет под козырек и говорит:
«Идет, господин Управляющий!»
Мсье Ле Труадек у себя в ранний час. Он ждет, чтобы ему подали утренний завтрак.
Он нервничает, но взгляд его сверкает. Он садится, встает, расхаживает.
Разворачивает газету.
Нам кажется небезинтересным в день выборов в Институт, из-за которых пролилось уже немало чернил, воспроизвести нижеследующую каблограмму, полученную телеграфными агентствами:
Рио де Жанейро, 15 ноября,
— Прибытие в Доногоо-Тонка французской миссии, собирающейся приступить к обширным работам, вызвало в этом крайне быстро растущем космополитическом городе очень лестные для нашего отечества манифестации, нашедшие отклик во всей бразильской прессе. Здесь никто не забыл той роли, которую сыграла французская наука в деле обнаружения естественных богатств этой области.
Мсье Ле Труадек словно весь искрится светом. Как эта каблограмма кстати! Как она рассеет последние колебания некоторых академиков! Может быть, этот дорогой, этот небом посланный Ламандэн и позаботился о ней, мудро устроил ее отправку и ее обнародование? Но только не проще ли это все? В Бразилии все говорят о Доногоо-Тонка. Все говорят о Ле Труадеке. Теперь даже не требуется называть его по имени; достаточно намека — «французская наука», и последнему собирателю окурков в Рио де Жанейро ясно, что это означает.
Отличный шоколад! Как раз такой, как надо! Что бы там ни говорили, а мы многим обязаны этим экзотическим странам… и тем, кто их открывает… Человечество не так уж слепо. Ему это становится ясно… рано или поздно.
Но есть люди, которые читают газеты наспех, без всякой системы.
«Софи! Сбегайте и купите мне все номера вот этой газеты, какие есть у продавщицы.»
А тем временем заготовим несколько бандеролей.
МСЬЕ ДЕ ПЕРИНЬИ
МСЬЕ АНРИ БУССИ-МАНДРУ
Софи приносит кипу газет. Теперь отметить на каждом экземпляре статью синим карандашом; надписать десятка два адресов… остальным не стоит… Нет, нет, Софи, не почтой! Вы возьмете фиакр, хороший фиакр… покажете адреса кучеру… вы не волнуйтесь, дело пустое, прогулка в экипаже… и если завтрак немного запоздает, то это не беда.
1.
Это не торжественный выезд. Его сопровождает только восемь всадников. Он в походной форме из белого полотна. С ним два именитых горожанина.
Он часто останавливается. Расспрашивает именитых горожан. «Чья это лавка?» Он оборачивается к двум едущим впереди пионерам, окончившим Художественую Школу по классу архитектуры. «Здесь будет перепланировка. Надо этим воспользоваться, чтобы расширить проспект и проложить тротуар. Так слишком тесно. Давит».
Шествие въезжает на прежний луг. Разумеется, именно здесь надлежит воздвигнуть здание Главного Общества; все конторы, все отделы. Остается много свободного места. Будет разбита величественная площадь; по кругу — дома. Отсюда пойдут три новых проспекта.
Что касается Дворца Управления, то об этом речь особо. Он будет расположен немного в стороне.
Шествие подымается на небольшой, поросший лесом холм, издали господствующий над лугом. Достигают первого уступа. Вот подходящее место. Архитекторы рассмотрят вопрос на досуге.
2.
3. На равнине. В отдалении виднеются речка и строения Доногоо-Тонка.
Четыре пионера верхами. Три мула с погонщиками. Мулы навьючены кольями, у которых один конец заострен, а на другом — дощечка с надписью.
Время от времени пионеры останавливаются. Старший указывает место. Погонщик вбивает в землю кол.
Надпись гласит:
Двор Института.
Ле Труадека приветствуют его новые коллеги, поздравляют многочисленные друзья. Он отвечает на вопросы газетных сотрудников. Его фотографируют.
В этой небольшой толпе мы узнаем банкира, Лесюера, Бенэна и самого профессора Командора Мигеля Руфиске.
Ламандэн в своей временной резиденции. Он пишет:
Главное Общество
Доногоо-Тонка
Дворец Управления
Главное Общество
Доногоо-Тонка
Дворец Управления
1. Контора агентства Мейер-Кон в Рио де Жанейро. Перед окошечками давка. Лица служащих выражают отчаяние. Мы догадываемся, что они восклицают: «Ближайший караван! Вы хотите, чтобы вас записали на ближайший караван! Да ведь уже две недели, как все разобрано!»
2. Длинный караван движется лесистым ущельем. Оступается мул. Всадник падает. Никто не оборачивается.
3. Другой караван идет берегом реки. Десяток женщин верхом на мулах. Две из них переругиваются. Их товарки, по-видимому, разбиты усталостью и дремлют.
Отряд сопровождают двое вооруженных мужчин. Они поглощены раскуриванием потухших трубок.
4. Равнина, в миле от Доногоо-Тонка. Изгиб почвы открывает перед нами даль и город. Сперва глаза видят только густую растительность и длинные лысые полосы; это тропы. Но мало-помалу мы начинаем различать движущиеся предметы: всадников, вьючных животных, вереницы пешеходов. Их видно все больше и больше. То, что мы приняли было за ворох кустов, оказывается маленьким отрядом, который отдыхал и вот снова трогается. Это деревце вдали… да нет! Видно дуло ружья за плечом у человека и движущийся круп лошади. А там изгородь сошла с места: и продолжает ползти.
А нам-то казалось, что у них есть корни и что они сто лет будут грызть ком земли:
Все это кишение направлено к одной точке. Вся равнина стягивается к Доногоо.
1. В каком-то городе по улице идет человек. Это не прогулка, это не скитание наугад. Человек совершает каждодневный путь, и его шагам, быть может, лет десять.
Но походка его расстраивается. Мысль, бывшая у него в голове, в конце концов сошла в тело. Он останавливается; достает часы, но не смотрит на них. Поворачивает кругом и уходит другим уже шагом.
2. Чиновник в маленькой канцелярии, где никого, кроме него, нет. Его дневная работа, по-видимому, окончена, потому что он закрыл чернильницу с черными чернилами, чернильницу с красными чернилами, закупорил баночку с душистым клеем; он положил рядышком квадратную линейку, плоскую линейку, обе вставочки и скребок. Резинка для карандаша и резинка для чернил, положенные друг на друга, образуют на углу клеенки довольно печальный курган.
Но на все это он глядит как-то особенно. Не может быть, чтобы он каждый вечер так пристально, таким затуманенным взглядом смотрел на жалкие принадлежности своего письменного стола.
И что в этом конверте, аккуратно прислоненном к полочке, в этом конверте, на котором он красивым английским почерком вывел: господину Директору?
3. Семья сидит за столом; шесть человек, разного возраста.
Они молчаливее обычного. Стараются не смотреть друг на друга.
Вдруг один из них встает, отодвигает тарелку. Ему на вид лет двадцать пять.
Тогда семья решается взглянуть. Все глаза торжественно обращаются к нему с последней мольбой.
Но он уже далеко.
4. Два или три часа ночи. В дрянной меблированной комнате спит человек. На комоде горит ночник.
Человеку снится сон; он ворочается, вздыхает, делает резкие движения. Вот и он обманут сном. Или для того мы кладем голову на подушку и вступаем в соглашение с невидимым миром, чтобы встречать новых врагов, новую борьбу?
Человек просыпается; он широко раскрывает глаза, приподымается на кровати, обводит рукой вокруг головы.
Этому человеку уже не уснуть. К чему тоскливо метаться в постели до утра? А главное, к чему откладывать с утра на утро решение, которого все равно не избежать?
Человек соскакивает с кровати. Он решился.
Мы видим короткий миг, многолюдную равнину, стягивающуюся к Доногоо.
Мы быстро переносимся в разные места Доногоо-Тонка, и таким образом нам предстают различные облики его деятельности.
1. Пустырь неподалеку от прежнего луга. Здесь расположены конторы для найма рабочих: маленькие бараки, отстоящие друг от друга на несколько шагов: в каждом бараке — служащий со списком: над входом — обозначение специальности. Перед каждым бараком толпа.
Мы различаем несколько надписей:
2. Главная площадь. Мы присутствуем при прибытии каравана женщин, который мы видели на берегу реки.
Мужчины толпятся на их пути, чтобы посмотреть. Их подзадоривают грубыми шутками. Некоторые бойко отвечают. Остальные смотрят тупо.
3. Возле речки. Навес золотоискателей среди песков. Три Срогмортоновских землечерпалки-грохота новейшего образца работают под наблюдением нескольких рабочих.
4. Постройка Дворца Управления. Вчерне работа почти закончена. Уже маляры приступают к внутренней отделке. Здание одноэтажное, но просторное. И достаточно одной его прекрасно расположенной лоджии, чтобы нас пленить.
5. Трактир на одной из улиц, пересекающих Кордильерский проспект. Несколько человек возбужденно спорят. Появляется оружие. Трактирщик бросается на улицу и зовет на помощь.
6. Участок земли, прилегающий к улице. Надпись:
Грунт уже взрыт, и фундамент заложен.
Человек тридцать рабочих заняты сооружением дома при помощи усовершенствованного оборудования и согласно головокружительным методам Акционерного Общества.
По свистку кран подвешивает вполне собранную крышу в десяти метрах над фундаментом.
Тотчас же какие-то лебедки подхватывают четыре стенки и водружают их с четырех сторон. Четверо человек, мигом взобравшись на стенки, прилаживают их к крыше, в то время как остальные укрепляют основания.
Покончив с этим, рабочие хватаются за нужные материалы, инструменты и принадлежности; особые машины подают им к месту работы наиболее тяжелые части.
Балки находят уже готовые гнезда. Пол настилается в три счета.
Двое десятских отдают приказания при помощи свистка: один машинам, другой — человеческим рукам. Они не теряют из виду ни одной подробности работ, равно как и секундной стрелки хронометра, семенящей у них на кисти левой руки.
Главная площадь. К возвышающейся посередине мачте прибита на высоте человеческого роста большая доска в раме, предназначенная для официальных объявлений.
Люди толпятся перед новым оповещением:
1. Избрание Ива Ле Траудека в члены Французского Института будет ознаменовано в ближайшее воскресенье на всей территории Доногоо-Тонка разнообразными народными увеселениями: шествием с факелами, балами, фейерверками, призовой стрельбой.
2. Отныне в официальных актах и в частных разговорах Ив Ле Труадек будет именоваться «
Возчикам и кучерам разрешается браниться именем Ле Труадека, но лишь до десяти часов утра.
3. Культ
4. Нарушители сего будут подвергнуты великому орошению холодной водой.
1. Еще незнакомый нам проспект, выходящий на главную площадь.
Прохожие без особого волнения взирают на прибытие отряда Армии Спасения, состоящего из мужчин и женщин в форме, с барабанами и медными инструментами.
2. Кордильерский проспект. Двое бесноватых прибивают к бараку надпись такого содержания:
3. Верзила в два метра ростом расхаживает по Золотому проспекту. В руках у него палка с привешенным к ней плакатом; его сопровождает несколько учеников.
На плакате значится:
Объявление на главной площади:
Г. Управляющий обратил внимание на деятельность различных религиозных сект в Доногоо-Тонка.
В виду этого он считает необходимым напомнить о некоторых основных началах и издать некоторые руководящие распоряжения.
1. На территории Доногоо-Тонка все религии пользуются свободой.
Поэтому все секты могут беспрепятственно совершать свойственные им обряды, поскольку таковые не угрожают общественному спокойствию.
2. При этом, однако, всем церемониям, собраниям, молитвам и т. д. всех без исключения сект должно обязательно предшествовать:
а) Обращение к Ле Труадеку;
б) Обращение к
3. Предметами, преимущественно обсуждаемыми на собраниях и собеседованиях, должны быть нижеследующие:
а) Достоинства Ле Труадека;
б) Польза географии;
в) Целебное действие биометрической психотерапии;
г) Пиндарическая просодия;
д) Учение об энтропии со времен Клаузиуса;
е) Жилищный кризис и необходимость мужественного примирения с ним.
4. Нарушители сего будут подвергнуты великому орошению холодной водой.
Прежний луг Доногоо-Тонка, теперь площадь Ива Ле Труадека. На три четверти она опоясана совершенно новыми зданиями в приятном колониальном стиле. Здесь помещаются учреждения Главного Общества. Остальные строения, немного более старые, заняты кафе и магазинами.
Площадь Ле Труадека имеет форму эллипса, довольно точно воспроизводящего орбиту Земли.
В одном из ее фокусов возвышается небольшое круглое здание, украшенное колоннами, не лишенное сходства с каким-нибудь храмом Весты. Колонны выкрашены в красный, купол — в лиловый цвет. На фронтисписе надпись красивыми заглавными буквами:
Но вот мы в него входим. Почти все внутреннее пространство, освещаемое сверху, занято колоссальной статуей Научной Ошибки. Это божество представлено в образе могучей женщины в тяжелых одеждах. У ног ее толпится несколько детей, одетых по-разному. Она ласкает их и обнимает правой рукой. В левой руке у нее рог изобилия. Легкий намек в телосложении дает нам понять, что Научная Ошибка беременна.
Другой фокус площади занят памятником Ле Труадека. Над художником не возымел власти пример тех статуй, к которым с детства привыкли его глаза: Гамбетта на площади Каруселя или два аптекаря, победивших горячку. Конечно, невольно напрашивался Ле Труадек во весь рост, указующий одной рукой на атлас, а другой — на остальную вселенную.
Но то, что мы созерцаем, то, что предложено раздумиям народа, это — Ле Труадек в своем старом фиакре, на перекрестке Бюси, вскоре после четверти шестого. Все поучительно для нас: и очки, и черная соломенная шляпа, и лошадь, столь далекая от всякого бахвальства, и кучер. Памятник обращен в сторону храма Научной Ошибки. Кучеру невозможно ошибиться дорогой.
Будь у нас время, мы бы насладились изучением пьедестала. Здесь на двух барельефах аллегорически представлено создание Доногоо-Тонка Ле Труадеком. Две надписи увековечивают некоторые знаменательные факты. Но наше внимание поглощено огромной толпой, запрудившей площадь. Друг против друга возвышаются две трибуны. На одной из них сидят г. Управляющий, Бенэн, Лесюер и несколько друзей; кое-какие приглашенные лица. Подступ охраняется строем негритянской стражи. На другой — пионеры и именитые граждане.
Некоторые места огорожены. Надписи указывают на их назначение. Совсем рядом с нами такая:
Здесь, столпившись у своих плакатов, расположились делегаты от каждой секты. Делегаты обмениваются неприязненными взглядами. Соседние места, под рубрикой
Порядок охраняется рослыми полисменами. Но виднеются также ручной насос и четверо пожарных, готовых приступить к великому орошению холодной водой, буде г. Управляющий сочтет это уместным.
К такой суровой мере едва ли придется прибегнуть, ибо весь народ Доногоо-Тонка проникнут возвышенными чувствами.
Звуки музыки раздаются с такой силой, что разрывают тишину экрана.
Просторная лоджия во Дворце Управления на склоне дня. Потолок покоится на четырех крашеных переводинах, а карниз — на четырех парах узких колонн.
Ламандэн и его друзья пьют прохладительные напитки. Курят. Говорят мало. Мы узнаем Бенэна и Лесюера, присутствие которых вполне естественно; но нам чрезвычайно приятно встретить здесь также Юшона, Брудье, Омера и Мартэна.
Прислуживают две негритянки. Особо приставленный краснокожий следит за зажиганием сигар и трубок и за исправным их действием.
Пионеров же, так как они народ шумный, запихали в нижнюю залу с сорока бутылками.
В просвете колонн видны растения парка, а дальше — Доногоо над рекой; еще дальше — изборожденная тропами равнина и лесистые высоты на горизонте.
Приятели совсем замолкли. Они глядят туда, за колонны, каждый под своим углом зрения, которым втайне наслаждается.
Но душа их обладает великой силой и пользуется угасанием дня в этом краю, чтобы водворить в нем царство некоего света, у которого другие законы.
Полоса высот на горизонте мало-помалу разъедается. Сначала там образуется довольно темный валик, как бы завиток тьмы. Потом он начинает разматываться, удаляясь; кажется, будто горизонт очень быстро отступает или даже будто его нет уже вовсе, будто надо с ним проститься навсегда и привыкнуть обходиться без этой всегдашней защиты. Но так же быстро возник, так же далеко распространился свет, свет, какого не видели нигде и в котором, однако же, нет ничего нового. Достаточно на него взглянуть, чтобы быть охваченным стародавнейшими своими мыслями, чтобы вдруг узнать образы когда-то снившегося сна.
Тогда в этом свете, таком неярком, так мало утруждающем глаза, намечаются зоны, все более и более отдаленные; размещается множество существований.
Всех ближе — область лесов и рек, потом город и другие города по краю моря.
Свет еще не завершил своих завоеваний; вон там развертывается море; корабль ужасно далеко, — а между тем мы чувствуем, что ни один кончик троса от нас не укроется, — потом другая земля с гаванями, поезда и города; Париж в самой глубине; но так близко, быть может, что это мешает нам смотреть и нам хочется отступить на шаг.
Как если бы мир, уступая дружескому настоянию, отказывался на один вечер от своих пространственных и всяких других привычек.