Мама сшила большой карман, на кармане вышила: «Для газет!» Вышила папу, сидящего на унитазе со спущенными штанами, читающего. Вышивка была в три цвета: цвет для папы, для штанов и для газет. Папа получился как живой, только, вопреки действительности, лысый – видимо, это была месть. В карман складывали газетную бумагу, заботливо разрезанную на одинаковые куски. Газеты резал дедушка большим кухонным ножом, но только те, которые уже прочитал отец. Мама залезла на подоконник с тряпкой в руке и, наклонившись над пропастью в три этажа, мыла окно. Все в доме визжали, дедушка хотел держать за ноги, одна тетка упала в обморок, вторая держалась. Отец спросил: «Обязательно висеть надо, когда окна моешь?» Мама сказала: «А как иначе?» Мама тушила помидоры в большом горшке, помидоры страшно бурлили. Мама влезла на скамеечку и с нее длинным черпаком мешала жидкое варево, будто ведьмину похлебку. Дядя спросил: «А если грохнется?» Варево кипело и плевалось устрашающими струями, пачкая стенку, причиняя ожоги родственникам, в том числе и дальним. Жизнь была полна опасностей.

Мама сказала: «Давайте-ка растянем шторы!» Шторы были стираные, еще мокрые, дедушка с дядей ухватились за края и тянули до изнеможения. Дедушка сказал: «Как на паруснике!»

Мама сказала: «Давайте-ка выжмем покрывало!» Дедушка с отцом вышли на террасу и принялись крутить мокрое полотнище, каждый в своем направлении. Дедушка сказал: «Это уже слишком!» Мама ответила: «Но надо!» Потом потребовала прибить карниз для штор. Дедушка принес стремянку, поднялся наверх с молотком в руке и спросил: «Я что, циркач?» Мама раскатывала тесто для лапши, раскатывалось оно лепешками, лепешки были громадные, похожие на мембрану и под скалкой испускали тихий шумок, их развешивали по стульям. Мама развесила отцовские рубахи в ванной: сверху, с рукавов, капало, как в летний дождь. Мама поставила противни со сладкими пирогами на пианино марки «Бёзендорфер», на дедушкин сундучок, в другие места. Мама сушила укроп на старых газетах, которые занимали все шкафы. Мама выращивала шелковичных червей: личинки развивались, распределившись по балконам с жестяными украшениями, по раковинам из Абации, по Эйфелевым башням, сильно уменьшенным. Мама нарезала лапши на следующий трехмесячный период и растрясла ее сушиться по кроватям. Отец спросил: «Что, война началась?» Дядя сказал: «Я поставлю мостки для хождения!» Я спросил: «Мы что, в театре?» Мама ответила: «Когда-нибудь кинетесь меня искать, а я на чердаке висеть буду!» И еще: «Это случится, когда свет в глазах моих померкнет!» Шелковичные черви шуршали, разыскивая новую порцию тутовых листьев.

Мама принялась стонать: зубы пришли в полную негодность. Закутала голову различными тряпками, мы ее не узнавали, а боль между тем не унималась. Дедушка воскликнул: «Сколько можно!» Мама сказала: «Я хочу умереть!» Дядя завел граммофон с целью нейтрализации криков. Граммофон был марки «Хиз мастерс войс», с трубой и с ручкой. Как только мы переставали заводить, вновь слышались мамины крики. Мы крутили ручку как заведенные. Пластинки назывались «Рамона», «Ты никогда не узнаешь», пластинка графини Снебицкой, сопрано. Эта последняя была лучше всех благодаря громкости. Соседи бились об заклад, кто отличит графиню от мамы. «Зубы?» – спрашивали они. «Нет, – отвечал дядя, – графиня Снебицкая, сопрано, Польша!» Мы крутили опять и опять. Вообще было много механизмов с ручками. Мололи кофе, мак, орехи. У отца был механизм для заточки лезвий, тоже с ручкой. Был механизм для приготовления рубленых шницелей, так называемая «фляйшмашина». Иногда все они вертелись одновременно. Это было невыносимо. «Только масло осталось дома сбивать!» – сказал огорченный дедушка.

Мама пыталась уговорить мужчин помочь ей в перемотке шерсти. Дедушка сказал: «Еще чего!» Отец сказал: «Я должен просмотреть кое-какие бухгалтерские книги!» Дядя сказал: «Я сейчас уезжаю, причем на велосипеде!» Я сказал: «Не хочу!» Мама перевернула стул кверху ножками, вздохнула: «Я могу и сама!» Кто-то пришел и сказал: «К госпоже Марте в четверг придет кавалер!» Мне показалось, что это что-то вроде «маляр» или что-то в этом духе. Тетя сказала: «Показывают чудный фильм – "Крик мяса"!» Дедушка сказал: «Это свинство какое-то!» В школе говорили: «Мать – это святое!» И снова рассказывали все ту же сказку о матери, которая босиком собирает какие-то веточки в лесу, а потом приходят волки и разрывают ее на части. Потом спрашивали: «Ну что, поняли?» Кто-то постучал в двери и сказал: «Госпожа, откройте, я от вашего господина мужа!» Мама спросила: «Как фамилия моего мужа?» – а те прочитали на дверной табличке. Тогда мама сказала: «Я одна в доме с маленьким сыночком, но вы меня не обманете, бандиты!» Мама ела голубцы, но капустный лист застрял в горле, она вращала глазами, закидывала голову, но наконец справилась со смертоносным куском. Мама сказала: «Я уже была одной ногой в могиле!» И еще: «Скончалась бы на твоих глазах, а ты не смог бы мне помочь!» Мама сказала: «Я с сыном внезапно вернулась с курорта, перерыла мужнины карманы и, поверьте, дорогая, не нашла ничего такого: если бы он мне изменял, что-нибудь нашлось бы, но нет!» Отец пришел домой и сказал: «Что-то у меня чешется!» Отец скинул рубаху, на теле были красные пятна, очень большие. Мама запричитала: «Боже, ты у меня отравился!» Отец сказал: «Кто-то меня надул в смысле качества вина!» Маму в шутку столкнули спиной в воду, она стала тонуть, с ужасом призывая на помощь. Мама рассказывала об этом: «Сильный моряк схватил меня и спросил, неужели я не умею плавать, а я сказала, что умею, только меня застали врасплох!» Потом мама рассказала, как другой мужчина спас ее, не дав выпасть из трамвая, этот другой тоже был сильный. Мама вычитывала эти истории в календарях, которые назывались «Вечный», «Крестьянский» или «Календарь торговой молодежи», в последнем были фотографии механизмов для переработки мяса и других прекрасных вещей. Мама отмечала в календаре отцовские трезвые дни, дни рождения членов семьи и годовщину своего падения с лестницы универсального магазина «Та-Та». О падении мама говорила: «Ничего не помню, слетела оттуда вниз в одно мгновение!» Потом добавляла: «Это повторилось еще раз на нашей лестнице, когда я куда-то спешила, потом пролежала восемь дней!» У мамы периоды времени были «восемь дней», «четырнадцать дней», «шесть недель», больше всего она любила «шесть недель». Все эти сроки относились к болезням. Мама говорила: «Посмотрите-ка, вот здесь у меня какая-то кость выпирает!» Все щупали нарост на ноге, нарост появлялся и исчезал, мама говорила: «Вы смеетесь, а что у меня на душе – не знаете!» Мама участвовала во многих конкурсах, особенно в тех, по условиям которых надо было сохранять упаковку отдельных продуктов питания. Мама участвовала в викторине, главным призом был «Летний отдых на Сушаке», мама получила третий приз – коробку конфет. Тетки все это считали унизительным; игра, которую обожали тетки, называлась «Меншергередихнихт», или «Не злись, человече!». Игра состояла в переставлении каких-то деревянных фигурок на картонной доске, полной кружков, или что-то в этом духе. Мама решала ребусы и над каждым писала ответ, например: «Не говори гоп, пока не перепрыгнешь!» – вследствие чего мы не могли решать ребусы после нее.

Мы с мамой пошли в гости. Мне дали какие-то журналы с картинками, мама и женщина пили кофе. В журналах были какие-то другие женщины в пестрых платьях, женщина говорила маме: «Незнакомый военный принесет вам пакет или же это будет какая-то новость!» В журналах были всадники, преодолевающие препятствия, женщина говорила: «В случае, если не поможет, попробуйте узелки!» А затем: «Все это надо делать, пока он спит!» Я все еще разглядывал картинку, на которой две женщины варили одну кастрюлю супа, когда женщина сказала маме: «То, что сегодня несбыточно, завтра станет явью!» Мы с мамой пришли к какому-то фотографу, фотограф всем говорил: «Улыбнитесь!» Мама сказала: «Это для родственников в Америке!» Я в песке делал куличики, господин подошел к маме и сказал: «Видите вон те красные облака? Они означают, что поднимется ветер!» Мама сказала мне: «Это господин профессор!» Мы с мамой смотрели фильм, фильм был в красных тонах, назывался «Королева чардаша», я заснул на какое-то время. Мы смотрели два фильма с Диной Дурбин; в первом ей отрубают голову, во втором она целуется на диване с мужчиной; я думал, что это продолжение, поэтому спросил: «Как это женщина с отрубленной головой может целоваться на диване?» Мама сказала: «Счастье твое, что ты еще дитя!» Мы приходили в разные приемные, мама говорила: «Посмотри пока эти журналы с картинками и веди себя хорошо, пока маму осмотрит господин доктор!» Разные люди спрашивали, как меня зовут и тому подобное, все это тянулось очень подолгу. В других приемных были те же иллюстрированные журналы, только мама, ожидая, вязала свитер или что-то в этом роде. Мама говорила: «Вся жизнь – ожидание!» В этих комнатах воняло, люди шептались. Мама их называла так: «Это пациенты!» В лавках пахло иначе, особенно в магазинах тканей. У сапожника, портного и у других по стенам висели какие-то календари, мы всюду ждали, пока что-то там для нас не закончат, я читал буквы в рамках под названием «Диплом мастера». Мама говорила: «Они никогда не держат слово!»

Мы когда-то откуда-то приехали, об этом все время шли разговоры. Вспоминались какие-то города типа Вировитица или что-то похожее, я в эти слова не верил. Мама говорила: «Я одну пару, абсолютно новую, угробила за ночь! – а затем добавляла: – Я так и шла по рукам!» Мама была чемпионкой по танцу чарльстон, я думал, что это название какого-то города. У мамы были кубки, серебряные, мама говорила: «Это за занятые первые места!» В одном комиксе утенок Дональд получил кубок, на кубке была надпись «Победителю в поедании оладий!». В июне мама говорила: «Как высоко солнце стоит!»

Через пару дней: «А сейчас клонится!» Тетки грустили: «Что, уже клонится?» Мама говорила: «Уже!»

Отец в чемодане носил лоскутки, лоскутки были пронумерованы цифрами, римскими и обычными. Лоскутки отец показывал разным людям, чаще всего те говорили: «Дерьмо!» Мама мечтала сделать из лоскутков подушечки для иголок. Отец протестовал: «И речи быть не может, это – дело!» У отца в чемодане были другие вещи, в основном разрозненные, или части вещей, употреблять их в дело было нельзя. Отец употреблял необычные слова, а именно: «эталон», «образец». Дедушка обо всем этом говорил гораздо проще: «Сраная помойка!» Или просто: «Цирк!»

Отец постоянно уходил с этим чемоданом, но никуда между тем не уезжал. Маме все это надоело, мама сказала: «Он выпендривается!» У отца в чемодане были, например, небьющиеся стаканы для кофе с молоком, совершенно нелепые. Отец доставал стакан, наливал в него жидкость, непригодную для питья, например молоко, потом все это ронял на пол. У мамы делалось сердцебиение, дедушка говорил: «Это не без черта!» Стакан между тем оставался целехонек. Дядя говорил: «Стекло-то фальшивое!» Отец эти стаканы, как и другие вещи, носил по трактирам, не показывая их. В трактирах, отменных ресторанах и в других местах отец наблюдал за чужой деятельностью, абсолютно необычной. Рисовальщики профилей, художники ходили от стола к столу и предлагали свои услуги. Другие художники вырезали профили из черной бумаги ножницами. Некоторые продавали колоды карт, на картах, под знаком пиковой или трефовой масти, были киноактрисы, абсолютно голые. Отец на все это смотрел взглядом благосклонным, забывая о своих стаканах.

Отец работал с механизмами марки «Этерна» и тому подобное. Отец предлагал по домам эти механизмы от имени фирмы «Кастнер унд Элер» и еще от некоторых других. Попутно он предлагал и другие механизмы, наперстки, пуговицы, весьма дорогие. В знак особого уважения отец время от времени получал в подарок по экземпляру каждого механизма. Мама смазывала механизмы и очень следила за ними. Иногда все механизмы пускали в ход. Это было страшно. Дедушка спрашивал: «А нет ли у вас машинки, чтоб свихнуться?» Мама отвечала: «А от мороженого-то не отказываешься?»

У меня начал ломаться голос, дедушка в другой комнате не мог понять, кто говорит. Мама говорила: «Скорей бы голос окреп, чтобы приступить к пению!» Учитель музыки вздыхал: «Все еще сопрано!» В какой-то момент у меня были все голоса, а потом только некоторые. Мама выдавливала из отцовской спины чирьи. Мама говорила: «Сколько их у тебя!» Отец отвечал: «Это все кровь!» Отец стоял в тазу, требовал срезать мозоли. Мама расставляла все свои механизмы для самых различных дел, в том числе и один новый, для массажа спины. Она говорила: «У меня все есть!» Отцовский приятель открывал лавку резиновых изделий. В лавке были тапочки для пляжа, мячи, штуки для прокачки унитазов, а также другие интересные вещи, абсолютно фальшивые. Можно было приобрести опасные капсюли в маленьких коробочках, от которых сигарета в зубах взрывалась, другие поддельные предметы, натуральные только на первый взгляд, резиновые пищалки, испускающие как бы настоящие непристойные звуки. Утром меня разбудили и привели в лавку, чтобы я стал первым, почетным покупателем. Мне предложили галоши для купания, каучукового Микки Мауса, набор для пинг-понга. Я выбрал человеческий кал, резиновый, в натуральную величину, искусственный. Мою игрушку запаковали, пожали мне руку, тем самым лавка была открыта. Дома я устроил несколько представлений, подкладывая фальшивый предмет в различные места. Мама заявила: «Это уже предел!» Я, не обращая внимания на презрение, вещь берег и любил, держал под подушкой, не расставаясь с ней и во сне. Отца две ночи не было дома, потом он принес целый мешок шоколадок под названием «Молочный», результат большого выигрыша в лотерею-аллегри. Отец разложил шоколадки по столу, на них было написано: «Нестле» – или что-то в этом роде. Потом отец сказал: «Вот так!» – затем он лег, в одежде. Внутри оберток были картинки, я вдруг стал обладателем комикса по мотивам романа «Дети капитана Гранта», а также нескольких разрозненных картинок из абсолютно других серий. Из их остатков я составил роман о храброй индианке, которая устраивается на работу в цирк, потом попадает под поезд на максимальной скорости, в конце концов ее сшивают знаменитые хирурги, и она становится княжной Таракановой. Под каждой картинкой были фразы типа: «Ты, что сына убила моего, сейчас погибнешь ты!» Или: «Я ваша полностью и можете меня раздеть!» Кое-где я дописал другие фразы, которые разъясняли действие нового романа. Это были такие слова: «Я была актрисой, но сейчас хочу стать принцессой!» Или: «Несмотря на поезд, который проехал по моему трупу, я встаю живая и плюю вам в лицо как проходимцу!» Пока я был занят составлением романа, мама растопила все шоколадки и сделала одну большую, завернула ее в серебряную фольгу и написала: «На Рождество!» Отец продолжал играть в лотерею, но в основном проигрывал. Отец начал покупать билеты, которые назывались «Государственная Лотерея Королевства Югославия», на них был нарисован голый ребенок в куче банкнот. Отец говорил: «Выиграю миллион и уеду в Америку!» Дедушка сказал: «Ха, ха, ха!»

Отец в лавке пересчитывал гвозди, мясорубки, холодильные шкафы, так называемые «Ледник Голднер». Отец занимался этим весь день, мать приносила ему в одном термосе куриный бульон, в другом чай. Отец продавал мясорубки. Он говорил: «Вот так!» – и вставлял пальцы в отверстие. Один клиент крутанул ручку, нож задел кончики пальцев. Отец выругался и бросил мясорубку на пол. Я ловил мух стаканом. Стакан разбился, осколки стекла воткнулись в ладонь. Я разбил окно, кусок стекла воткнулся мне в руку и торчал в ней некоторое время. Дедушка заявил: «Ну, хватит!» Все ремонтировали какие-то вещи, отец чинил самые опасные. Отца звали вешать люстру, забивать костыли для карнизов или еще что-нибудь; отцу всегда приходилось влезать на стремянку, одолженную у дворника. На стремянке отец раскачивался, напевал невнятные песенки, курил, требовал, чтобы ему подавали различный инструмент. Под ним все с ног сбивались, чтобы выполнить указания, отец торчал наверху до тех пор, пока не выкуривал несколько сигарет, длинных. Мама говорила: «Так я и сама могла!» Мама, хотя и больная, гладила с повязкой на лице, пришел отец и сказал: «Что, опять?» Отец выбросил раскаленный утюг в окно. Отец открыл бутылку пива домашнего производства, пробка вылетела вверх, отец сказал: «Вот это да!» Отец сказал: «Пошли на учения пожарников!» На учении пожарников за городом подожгли деревянную вышку, по телефону вызвали пожарников, которые прибыли, но вышка уже сгорела. Они полили пепелище водой, потом спели гимн или что-то в этом роде. Вечером отец смотрел в окна через дорогу, там переодевалась какая-то женщина. Женщину звали Ротенштейн, это было странно. Женщина переменила одежду, потом погасила свет, отец смотрел на это, как в театре. Тогда я узнал, что у женщин есть что-то вроде рубца.

Отец бросил пылающий утюг во двор. Дядя бросил сифон в процессию адвентистов. Я влез на подоконник и стал бросать на улицу подушки. Их подобрал полицейский и принес наверх. Полицейский спросил: «Господин Чосич, это ваше?» Мама сказала: «Боже, ребенок мог сам выпасть!»

Отец являлся на рассвете, шел в ванную и долго стоял под душем. Потом появлялся аккуратно одетый и причесанный. Мама говорила: «Опять как огурчик!» Отец спрашивал чаю, потом говорил: «А сейчас пора на службу!» Дедушка сказал: «Хотел бы я взглянуть на его печень!» Дядя сказал: «Ему туда губку вставили!» Мама гордилась: «Такого ни у кого нет!» Отец продавал мясорубки, висячие замки, фурнитуру для мебели. Отец лучше, чем кто бы то ни было, произносил французскую фразу: «Алон занфан дела патри! – потом добавлял: – Я умею стоять на одной руке!» Тетки восклицали: «Это же прекрасно!» Отец хватался за стул и задирал ноги вверх. Отец мог удержать меж двух стульев собственное тело в полном равновесии. Потом он произносил что-то о значении слета соколов в Праге. Дедушка сказал: «Мог бы в труппу какую-нибудь записаться!» Я сказал: «Да здравствует цирк Клуцки!» Дядя сказал: «Этот цирк потонул в океане!» Отец сказал: «Брат сокол Прохазка прочитал доклад о свободе, потом полчаса работал на перекладине!» Дедушка сказал: «Они только болтают, а дела – шиш!» Мама сказала: «Все они великие люди, творцы человечества!» Тетки сказали: «Это достойно поэмы с патриотическим содержанием!» Я сказал: «И это называется жизнь в семье!» Дедушка спросил: «Кто тебя этому научил?» Я сказал: «Этому нас научили на уроке естествознания!» Дедушка сказал: «Чокнутые все!» Свояк сказал отцу: «Я напишу циркулярное письмо о твоем поведении и разошлю всем родственникам, даже самым дальним!» Отец сказал: «Ох, от жилетки рукава отвалились!» Свояк сел и с помощью чернил «индиго» написал страшное послание Йовану Непомуку, американцу, и другим родственникам о преступлениях моего отца, очень мягкого человека. Свояк приводил даты трезвых отцовских дней как величайшую европейскую сенсацию, цитировал отцовские выражения, полные ужасных слов, а затем указывал сумму отцовского долга ему, свояку, в размере семидесяти динаров. Свояк вложил в циркуляр отцовские фотографии времен молодости и участия в движении соколов, под фотографиями написал: «Вот какой человек был, а сейчас?» Отец встал, придержался рукой за шкаф и сказал: «Я по крайней мере не ряжусь в бабские платья, как ты и твой безобразно толстый сын!» Мама сказала: «Все пройдет, все!» Дедушка сказал: «Пустое дело!» Я подумал: «Все это как в фильме "От Нарвика до Парижа", фашистском!» Мама наткнулась на костюм отца, сложенный перед ванной, мама завизжала. Мама всегда опасалась, что отец войдет в ванную, закроется, а потом вспорет себе живот каким-нибудь ножом. Отец сидел в ванной, читал газету и насвистывал. Мама сказала: «Прекрасно!» Дядя сказал: «Тикан Павлович, величайший боксер, бросился под поезд с какой-то бабой!» Мама сказала: «Бедняга, я его знала, он приходил к нам на кофе!» Отец сказал: «Кретин!»

Отцу как раз тогда вытащили из колена пульку от пневматического пистолета «Флобер», забытую там в детстве. Пулька через тридцать лет стала гулять, отцовская нога посинела. В доме были и другие вещи – например, удаленные гланды, дядины. На фарфоровой банке было написано: «Гланды!» – затем фамилия и дата операции. Гланды стояли на полке среди компотов, но отличались от них. Тетки прятали по книгам цветы, спрессованные. Дядя в спичечных коробках держал каких-то насекомых, в основном блох и сороконожек. У него также была коробка с мотыльками, наколотыми на булавки. Но это уже совсем другой разговор.

Тетки читали книги «Девайтис», «Ингеборг» и «Когда душа замирает», только такие вещи, от которых рыдают. Отец наслаждался. Входил в столовую, растягивался на оттоманке и говорил тетке: «Почеши-ка в голове!» Тетка одной рукой рассеянно шуровала у отца в голове, не прерывая чтения. Все время слушали радио «Загреб», «Лондон», «Беромюнстер». «Радио Беромюнстер» сообщало о пожарах, авиационных катастрофах и других кровавых делах. «Радио Беромюнстер» отметили на шкале красной жирной точкой. У меня в комнате была лодка для гребли. Весла были обрезаны до уключин, у лодки не было дна, лодка была сконструирована для развития мышц. Меня сажали на подвижное сиденье и говорили: «Греби!» Я спрашивал: «Зачем?» Мне объясняли преимущества развитых мышц перед неразвитыми и спрашивали: «Хочешь быть атлетом?» Я отвечал: «Хочу быть сумасшедшим!»

В доме были другие устройства: эспандер, неправильной формы кусок стекла, который клали в молоко, чтобы оно не убегало при кипячении, а также висячий замок американского происхождения, очень странный. У замка не было ключа, он открывался с помощью шифра; замок повесили на погреб, шифр забыли, замок американского происхождения утратил свое предназначение.

Я взял бинокль, принялся рассматривать с обратной стороны различные предметы в комнате. Я открыл, что до раковины с надписью «Абация» – огромное расстояние, как и до гипсового бюста «Читающая», окрашенного, находящегося на шкафу. Бокал с надписью «Никола», как и другой, на котором стояло – «Анка», был похож на далекую башню. Все стало ненастоящим, деформированным, противоположным. Дома были различные надписи. В клозете висел карман с надписью «Для газет!». На бутыли, расписанной разными цветами, веточками и физиономиями, было написано: «Да здравствуют Никола и Анка!» На полотенцах были восклицания: «Утрись мной!» и «Глажу тебе щечки!» На многих флакончиках, расставленных в ванной, было написано: «Наружное!» Это было непонятно.

Дядя сделал шоколадные конфеты, в качестве начинки использовал средство для чистки унитазов, средство называлось «Дермол», видимо, в честь химика. Дядя сказал: «Сам сделал!» – после чего угостил конфетами членов семьи. Все вдруг стали хвататься за животы, дядя сказал: «Я не хотел, честное слово!» Я начал пускать мыльные пузыри. Дедушка спросил: «А чем мне потом бриться?» Я сделал самолет из газетного листа. Отец начал орать: «Я же еще не прочитал!» Я сделал змею из пластилина. Мама глянула на змею с красными глазами и не сходя с места упала в обморок. Я подрезал ножки у стола, за обедом всем пришлось сгибаться. Я нарисовал непристойный рисунок на нижней стороне столешницы, о рисунке никто не знал. Я нарисовал портрет дедушки, совершенно непохожий. Все сказали: «Это дедушка!» Дедушка сказал: «Это придурок какой-то!» Дядя сказал: «Давай рисовать балконы!» На соседних балконах находились велосипеды, старые стулья, удочки, цветы, а также различные узлы с неизвестным содержанием. Дядя постарался срисовать каждую мелочь, потом надписал и подарил мне картинки. Дедушка сказал: «Лучше бы делом занялся!» Я пересчитал все предметы на одном рисунке, их было девяносто семь.

Дядя все сидел и задавал вопросы типа: «Что все это значит?» Или: «Чем займемся?» Дедушка его не понимал и требовал оставить в покое. Дядя вел записи обо всем в большой тетради вместе с кулинарными рецептами и советами хозяйкам. Мне сказали: «Если дашь вытащить зуб, получишь "скорую"!» Я спросил: «Заводную?» Мама сказала: «Да!» Я потребовал представить машинку. Когда ее купили, спросили: «А зуб?» Я сказал: «А он уже не болит!»

Я получил в подарок «деревню» – кучу домиков величиной со спичечный коробок, раскрашенных. К игре прилагался план «Как расставить здания», на обратной стороне были напечатаны педагогические призывы, например: «Не кусайся!» План я выкинул, из «деревни» сделал макет знакомой мне улицы. На одном доме укрепил бумажный флажок. «Здесь мы!» – сказал я. Дедушка заглянул в руководство и спросил: «А что сейчас?» – «Сейчас – люди!» – сказал я.

В кухне смешивали различные жидкости неопределенного цвета, мама говорила: «Это ликер!» В доме были другие емкости с надписями «От блох!», «Смертельно!», «Компот из персиков!». Отец хлебнул из бутылки без этикетки и сразу плюнул. На паркете осталось белое пятно от каустической соды, с отцом ничего не случилось.

У мамы были формочки. Формочки изображали кенгуру, сердце и автомобиль, очень маленькие. Из печенья составлялся следующий список: животные, органы, гараж. Четвертая формочка была с браком, негодная, и не изображала ничего. Печенье-сердце давали младшей тетке, незамужней, печенье-ничего попадало отцу, в связи с его неспособностью сформировать представление о форме. У мамы были и другие приспособления, например герметическая кастрюля марки «Рекс», увлажнитель, электробигуди. У отца была сокольская униформа с огромным количеством пуговиц. Я заперся и приступил к застегиванию. Рукава были длинные, очень опасные; когда я дошел до середины, рукава упали и закрыли ладони. Вокруг поднялся жуткий шум, домашние стучали в стены, угрожая страшными карами. Дедушка схватил стул и выломал дверь. Отец вошел с ножницами и порезал униформу на кусочки. Тетки плакали. Мама сказала: «Нет нам спасения!» Младшей тетке платье разрезали по другому поводу. Внезапно с ней случились судороги неизвестной природы, она закатила глаза, отрывисто дышала. В бессознательном состоянии произносила имя какого-то героя, а также другое, мужское. Мама разъяснила: «Это она где-то слышала!» К вечеру, так и не справившись с ее руками, обычно слабыми, принесли ножницы и осторожно, приблизительно по швам, распороли черно-красный бархат.

Отец во сне читал лекции по организации движения соколов, дедушка просыпался, садился на кровати и спрашивал: «Что там еще?» Дядя, изъятый из послеобеденной дремы, подходил то к одному, то к другому и говорил, заглядывая в лицо: «Ну, что я вам говорил!»

В доме были необыкновенные вещи, многие из них пришли в посылке из Детройта, от нашего родственника Йована Непомука, поэта и американца. Йован Непомук писал стихи об эскалаторах, об угнетенной черной расе, в посылке были маленькие аппараты для устранения радиопомех, крем дневной и ночной, а также униформа утенка Дональда из комиксов, с трубкой, уменьшенной, фальшивой. Мама и тетки мазались кремом, строго придерживаясь требований руководства по употреблению, я надел слишком тесную форму, сшитую по эскизам Элси Крайслера Сегара, великого изобретателя комиксов. Дедушка сказал: «А мне ничего не прислали!» Это была жизнь, как всегда несправедливая. Мама сочинила поздравительные стихи, меня одели в присланную форму и сказали: «Если прочитаешь как следует, получишь полтину!» Я залез под стол и сказал: «Не буду!» Потом я сказал: «Ладно!» – но стихи, написанные для этого случая, забыл. Вместо них я поклонился и сказал: «Я получу полтину!» Тетки прыснули, мама сказала: «Это неслыханно!» Отец сказал: «Браво!» Все это было печально. Дядя сказал: «Есть дела и поважнее!» Дедушка сказал: «Если так, то да!» Я по «Радио Беромюнстер» слушал трансляцию бомбардировки Лондона, английского королевского города. Я получил в подарок солдатиков в положении «Товсь!», марки «Линеол». Я построил их так, чтобы они целились в теток, которые рисовали. Они сказали: «Фи!» Дядя сказал: «Это пустое дело!» Свояк взялся переодеваться. Из останков испорченных и порванных платьев сшил что-то вроде мешка, весьма просторного. Влез в этот мешок, заботливо сшитый со всех сторон, запихал туда же старые портьеры, грязное белье, тряпки сомнительной ценности и, переодетый таким образом, влетел к нам под индейские вопли. Мама намазала лицо американским ночным кремом. Дядя натянул на волосы черную сеточку с монограммой. Тетка накрутила волосы на круглые и пустые внутри отрезки металла. Отец по ошибке срезал бритвой половину уса. Дедушка не переставал спрашивать: «Кто такие?» Свояк начал занятия. Собрал всех нас вокруг стола и, будучи по случаю жары в одних трусах, спрашивал: «Что такое Мадагаскар?» Тетки и мама отвечали как могли. Потом последовал вопрос: «Каков принцип действия подводной лодки?» Единственно правильный ответ гласил: «Принцип действия подводной лодки есть потопление!» Были еще какие-то вопросы, затем следовали ответы, совершенно неожиданные. Свояк попросил дедушку дать определение дубины. Дедушка сказал: «Нашли дурака!» Свояк сказал: «Знания никому не помешают!» Учеба сорвалась. Были различные животные. Мама приносила живность, кудахтающую, курицы при каждом прикосновении теряли перья. Какое-то время курицы были моими, вроде игрушек, потом мама говорила: «А сейчас я их прирежу!» Дедушка протестовал: «Хватит крови!» Курицы, недорезанные, летали по комнатам, заливая кровью мебель. Это было страшно, но весело. В передней была вешалка. Мама называла ее «авандекорация». Авандекорация состояла из оленьих рогов, очень маленьких. На рогах висели пальто. В столовой, в горках, за стеклом лежали раковины, морские звезды и ежи, извлеченные из различных морей. На столе стояла огромная раковина. На раковине был нарисован парусник, несомый бурей, ужасная картина морской стихии. Под картиной была надпись «Абация». Раковина, приложенная к уху, испускала шум и еще что-то, похожее на ругань сквозь зубы. Животных приносили дядя и некоторые другие родственники. Родственники были во всем мире. Мой дядя Йован Непомук, американец, писал в Детройте стихи об эскалаторах. Одна моя тетка жила в городе Писек, Чехословакия, неизвестном, но существующем. Все они писали письма и присылали разные мелочи: дневные и ночные кремы, а также висячие замки, открывающиеся с помощью шифра. Дедушка говорил: «Делать нечего!» Дядя заставлял теток задумать какое-нибудь слово, потом пытался разными способами угадать его. Позже, опираясь на задуманные слова, разъяснял им их характер, привычки и отрицательные черты, весьма многочисленные. Тетки говорили: «Это неправда!»

Пришел теткин брат, стали его кормить. Брат рос с огромной скоростью, на брате все трещало. Из нескольких моих старых брюк ему сделали одни, временные. Тетка выставила брата на конкурс, проводимый журналом «Стража на Ядране», на самого толстого ребенка в Югославии. Брат занял второе место, сразу после ребенка-монстра Арпада Рожавельджия из Суботицы. Начали выходить какие-то комиксы о джиннах. Их было семь. Брата рисовали с какими-то зверями, для открыток. На открытках брат ехал на какой-то корове верхом, затем нес какого-то маленького вола на плечах.

Были и другие дети, тоже теткины братья. Существовали их фотографии. Я выкалывал им глаза шилом. Я давил мух на стекле. Я утопил воробья в какой-то бочке на заднем дворе. Дядя сказал: «Это жизнь!»

У одного друга был «фотоаппарат» – сооружение из бумаги, которое от нажатия пальца открывалось, и внутри появлялся рисунок. Мне хотелось иметь этот аппарат ручной работы, но друг не хотел его отдавать. Я разорвал аппарат пополам, но путем исследования обрывков не сумел проникнуть в тайну конструкции. Обрывки я потом выкинул. У меня была машинка, пожарная. Один тип сказал: «Я тебе дам трех солдатиков в положении «лежа», а ты мне – ее!» Получив солдатиков, я сказал: «Давай пожарку поставим в желоб!» Машинка скатилась в канализацию, так что у меня остались солдатики, а у типа – ничего.

Отец проснулся утром, пошел в ванную и, ударившись ногой о стол, разбил большой палец. Кровь хлынула из-под сломанного ногтя струей. Дядя вертелся у швейной машинки марки «Грицнер», игла проткнула ему указательный палец. Я, развеселившись, бегал по комнате, вскочил на стул, оттуда на стол, оттуда на неостывшую плиту. Все мы лежали и стонали, отец и я с ногами, поднятыми вверх. Свояк сказал: «Я это уже где-то видел!» Меня сунули в ванную. «Хочу кораблик!» – сказал я. Мне давали все, лишь бы я вымылся. В этот раз дали гондолу, сувенир из Венеции, оловянную с позолотой. Гондола сразу потонула. «Как море!» – сказала мама. «Только уменьшенное!» – добавила она. Уменьшенными были дома, которые составляли «деревню». В школе нас заставили делать «маленькие магазины», картонные. В витрине моего стояла уменьшенная Эйфелева башня с надписью «Франсе». Все это были вещи ненастоящие, карликовые, искусственные. Я построил из бумаги монастырь Любостинь, в соответствии с прилагаемым руководством. Еще я с помощью склеивания сделал самолет «Фоккевульф». В ванной у меня был «уменьшенный океан». Дядя сказал: «Я могу сделать абсолютно любую вещь, но в миниатюре!» На чердаке я сделал «дом» из старых ящиков, в «дом» притащил разные предметы – вилки, например, черепки, ситечко для чая. Я хотел остаться там, но меня выкинули, ситечко между тем заржавело от сырости. Дядя сказал: «Сейчас сделаем подводную лодку!» Дедушка это дело пресек. Он сказал: «Хватит с ума сходить!»

Существовали различные фотографии, на одной, скажем, был отец. У него была трость и шляпа, он проходил мимо банка и выглядел много старше. Было фото мое и моей мамы с какими-то родственниками. Мама сбивала сливки известным приспособлением, которое называется мутовка, все это происходило в каком-то саду. На другой фотографии все поднимали стаканы, это было в винограднике, на ней я был совсем маленький. Существовала совсем старая фотография, на которой дедушка был верхом на коне, а бабушка, в белом платье, стояла рядом и держалась за сапог, фотография была очень твердая. На другой фотографии был отец в своей лавке смешанных товаров в момент обслуживания покупателя, за спиной видны различные консервы и коробки с надписями «Кнайп», «Херц», «Мыло», сам отец был в фуражке, выглядел неряшливо, вследствие движения, которое он в это мгновение совершал. Была еще одна фотография, на которой отец совершенно спокойно стоял перед своей лавочкой, причем так, чтобы были видны разные коробки, которые стояли у дверей, и была вывеска с большими буквами «ЧОСИЧ» и еще с чем-то. Было еще несколько фотографий, снятых на улице, на которых я ем мороженое. Мама говорила: «Улетевшее время!» Дедушка говорил: «Как же!» Мама употребляла различные препараты для дневного и ночного времени, а также лекарства под названием «Пронтозил», «Алга» и тому подобное. Отец ушел продавать мясорубки, пришел домовладелец и сказал: «Хочу осмотреть сантехнику!» – но сразу же попытался ущипнуть маму за руку. Она сказала ему: «Вон!» Хозяин ответил: «А чего вы, собственно, ждали?» Отца не было два дня, потом он сказал: «Сейчас буду спать со скоростью 50 км/час, чтобы нагнать!» Отец принес рыбу, мама сказала: «Это для вас, я же – Боже упаси – не притронусь, боюсь костей!» Мама положила в постель резиновый мешок, полный горячей воды, сказала: «Пусть хоть грелка меня согреет!» Мама взяла меня за руки и сказала: «Мы одни!» Господин профессор встретил нас в парке и сказал: «Старайтесь думать о чем-нибудь прекрасном!» Я сказал господину профессору: «Я могу выговорить ПОПОКАТЕПЕТЛЬ!» Он сказал: «Браво!» Отец выписывал какие-то цифры на красивом картоне, отец говорил: «Это спецификация!» Мама пролила на картон черный кофе, случайно. Я на каких-то картонках рисовал корабли, а также моряков, только похуже. Отец сказал: «Наплевать!» Существовал шлягер: «И любят песню лимоны и сливы, и любит песню каждый зеленщик!» – что-то вроде торгового гимна. Мама обычно пела песни, гладя белье, несмотря на зубную боль. Вечером мы играли в необыкновенную игру «Не злись, человече!». Потом меня повели к врачу, врач спросил: «Он во сне дергается?» Мама ответила: «Дергается!» Врач что-то писал, затем сказал: «Это психическая травма в результате преждевременного неумеренного участия в напряженной игре!» Потом сказал мне: «Смотри на облака и ни о чем не думай!» Я ответил: «Ладно!» Мама купила мне кубики; я сказал: «Это ерунда!» Я хотел читать книгу «Необыкновенные приключения Карика и Вали», русского происхождения. Мама сказала: «Это тебя погубит!» Я сказал: «Ну и пусть!»

У меня были игрушки, игрушки приносил господин Гиршл, коммивояжер, знаток различных стран. Игрушки были следующие: заяц, лягушка, карлик. Больше всего я любил лягушку. Заведя, я положил ее в постель к тетке; вечером тетка сняла покрывало и завизжала – жестяное чудовище прыгнуло ей на грудь. Были и другие заводные предметы: граммофон с трубой, часы и так далее, но лягушка была единственным прыгающим предметом, лягушку я любил больше всего. Потом была еще змея, подвижная, деревянная. Эту змею, красиво окрашенную, дядя обычно пихал маме за пазуху или в карман фартука, мама падала в обморок, не выбирая места. В обморок падали тетки: от сильных сцен в книге, от жары, иногда от грусти. В обморок упал дядя, случайно, свалившись со стула. Отец упал в обморок при попытке опохмелить его уксусом. Дедушка, который никогда не падал в обморок, говорил: «Врут все! – и потом добавлял: – Хватит безобразничать!» Я хотел упасть в обморок, но не сумел.

Был мальчик с протезом вместо ноги, протез состоял из каких-то шин и кусочков кожи с дырочками; на ходу протез поскрипывал. Некоторые детали протеза походили на коньки, мальчик в результате прихрамывал. Я сказал: «Хочу протез!» Дедушка сказал: «Идиот!» Был еще один, с искусственным фарфоровым глазом, тоже замечательная штука. У третьего была какая-то резиновая трубка, которая свисала из уха. Все это были мои друзья. У меня были все номера «Розовой библиотеки для юношества», какие-то комиксы. Во дворе шла мена, мне сказали, что сейчас «Розовая библиотека для молодежи», поскольку она уже прочитана, идет в четверть цены. Я сказал: «Но ведь в ней все о Пегасе, крылатом коне, о Бернарде Палисси, изобретателе фарфора методом сожжения собственной мебели!» Они же подсчитали, что за одного солдатика марки «Линеол» с отломанной ногой я должен дать семь книжек «Розовой библиотеки для молодежи». Дедушка аж подскочил: «Ты что, с ума сошел?» Шел еще какой-то торг стеклянными шариками, сломанными машинками и другими вещами. Дедушка говорил: «Это грабеж!» Все это происходило во дворе, жирном от кухонной гари и скользком. В этот двор также выбросилась Ана Шилович, точильщикова жена. Она была в халате, будто накачанная насосом. Во дворе же играли в шахматы, у Мирослава были красные шахматы, венгерские. Меня не хотели принимать в игру, я с третьего этажа кинул помидор в доску. Мирослав сказал: «Попробуй только выйди!» Я просунул ключи, надетые на кольцо, сквозь пальцы и показал им. Мирослав и другие сразу помягчели, один из них сказал: «Кастет вынес!» Потом мы играли в шахматы у Мирослава дома, отмыв фигуры от ошметков помидорины, в комнате пахло мочой. Моя мама говорила: «Как ты только выдерживаешь!» Дедушка спрашивал: «Откуда у них эта вонища?» Я ответил: «Для меня существуют только шахматы!» Другой сказал мне: «Давай метать друг в друга стрелы!» Я сказал: «Давай!» Он попятился и влепил мне в лоб, его мама сказала моей маме: «Простите и приходите к нам на пироги!» Я сказал: «Он засранец!» Третий сказал мне: «У меня сто тысяч кубиков разного цвета, из них можно выстроить дом!» Я сказал: «Я всегда хотел иметь маленького человечка ростом в три сантиметра, но раз уж у меня его нет, так давай хоть дом сделаем!» А он после этого сказал: «У меня вообще кубиков нет, все это выдумка, и вообще!» Существовал Нанич Бошко, национальный иллюзионист, который работал на пару с одной предсказательницей. Дедушка говорил: «Чтоб им, циркачам!» Воздухоплаватель Джованни Джузеппе летал на каком-то устройстве, устройство называлось «воздушный шар», устройство запускали с пустыря г-на Макензи, как было обозначено на плакате. Дедушка обо всем этом сказал: «Брешут!» Был господин Драгутин Тафанек с Маленькой Марой. Был Бакич с группой сербских гимнастов. Отец сказал: «Вот это люди!» Были еще господа Алкалай и Дебицки, знаменитые чемпионы соколов. Отец сказал: «Я знаком с ними лично!» Генерал Павличенко, кубанский казак, после благотворительного концерта рассказывал жуткие эпизоды из своей профессиональной деятельности. Тетки сказали отцу: «Приведи его к нам, пусть споет под балалайку и все такое!» Господин Драгутин Харт, государственный палач, объявил о предстоящем в его карьере сотом повешении. Дядя сказал: «Хотел бы я глянуть!» Принцесса Марта Бибеско написала трогательную хронику «Мария, королева сербов». Мама прочитала хронику и сказала: «Я готова послать ей письмо, полное благодарности!» Господин Кушакович изобрел «Калодонт», средство для чистки зубов, грязных. Дедушка сказал: «Вот так!» Дядя сказал: «Мне вот никак не придумать какую-нибудь полезную вещь, на которой можно заработать!» Крупные государственные банкиры предстали перед судом по обвинению в грабеже. Дедушка сказал: «Бог с ними!» Филипп Мортон начал свои знаменитые распродажи, опубликовав книгу-путеводитель под названием «Неслыханно дешево!». Мама сказала: «Мне больше всего нравится делать покупки у господина Мортона на распродаже!» Пришел Никола, наш родственник, абсолютно мокрый, и сказал: «Меня облили во время демонстрации, на которой я познакомился с Милосавом Космайцем, полицейским агентом в штатском!» Дядя сказал: «Я видел знаменитого актера Дугласа Фербенкса, который транзитом проследовал через наш железнодорожный вокзал!» Антон Дреер начал выпускать пиво, назвав его «Сербское». Дедушка воскликнул: «Ну, что я говорил!» Были братья Кунервальд, выпускающие все. Существовал Гоур-Йоровский, фабрикант минеральной воды. Далее существовали Талви и Мандилович, владельцы вновь открытого сербского салона. Дедушка сказал: «Эк их разбирает!» Отец сказал: «Это все наши!» Мама спросила: «Только как запомнить все эти фамилии?» Был господин Шломович, производитель ботинок, самых разных. Был Соломон Мони Руссо, торговец смешанным товаром. Мама сказала: «Это мне нравится!» Далее были Петар Козина, фабрикант обуви, и Йован Смейкал, который делал колбасу. Мама говорила: «У него всегда все свежее!» Г-н Тадия Зондермайер начал летать на собственном самолете. Дядя сказал: «Это мое давнее и несбывшееся желание!» Господин Илич-Раковачки применил новый способ осмотра легких посредством электрического тока. Дедушка сказал: «Все под себя гребут!» Были еще: бр. Вишацки, фаты для новобрачных, Ана Чилаг, Вена, косметика, Иван Швандтнер, а также Иосиф Карио, текстиль. Отец сказал: «Везет же людям!» Был господин Славолюб Пенкала, изобретатель автоматической ручки с одноименным названием для писания чернилами, в дальнейшем большой друг авиации. Мама сказала: «Я видела его портрет в газетах, ничего особенного!» Был господин Джордже Вайферт, человек, который мог все. Отец заявил: «Я видел его на одной вечеринке в честь торговой молодежи, вот это человечище!» Дедушка удивился: «Да ну?» Существовала госпожа А. Русоевна, шляпы. Мама сказала: «Мне не нравится, как она это делает!» Был господин Батавелич, был господин Теодор Клефиш, мясо по различным рецептам, а также девицы Ана Полушка и Даринка Призеткович, без определенных занятий. Мама сказала: «Боже сохрани, чтобы мое имя мурыжили по газетам, каким бы оно ни было!» Существовал господин Сима Конфорти, лучше фамилии я не встречал. Существовали г-н Премович, электрические люстры, г-н Юлиус Майнл, г-н Яролимек, ковры, наконец, г-н Шонда, шоколад. Дедушка бесновался в квартире, громко орал: «А мы, а мы?» Отец сказал: «Я хотел торговать гвоздями, но в этом смысле дела блестяще идут у Германа Полака и сыновей, а мой сын еще не дорос!» Тетки сказали: «Мы хотели бы заняться пением, но уже есть девица Ольга Ольдекоп, меццо-сопрано!» Тетки сказали: «В конце концов, всех мы их видали!» Пришла госпожа Даросава и сказала: «Мой отец был генерал, а я – придворная дама, только мне плохо стало!» Дедушка сказал: «Подстилкой она была, брешет и не краснеет!» Госпожа Даросава сказала, что знакома со всеми учеными, футболистами и королями мира и состояла с ними в интимных отношениях любовного характера. Дедушка сказал: «На самом деле все они были водопроводчики!» Мама сказала: «Мой сын ходит в одну школу с сыновьями генералов, колбасных фабрикантов и других!» И далее: «Все эти дети одеты как маленькие лорды, а некоторые из них приходят в школу с губами, измазанными завтраком миллионеров, состоящим из яйца всмятку!» Дедушка сказал: «Все это прогнившие семьи, которые поддерживают жизнь искусственными средствами, например пищей!» Вследствие отличного состояния здоровья я поедал на завтрак фасолевый суп с фрикадельками. Мама сказала: «В школьном дворе я поддерживаю прекрасные разговоры с миллионерскими родителями, и все они очень довольны анекдотами, которые я им рассказываю, особенно господин Попович, фабрикант колбасы!» Мы ходили на чай к господину Поповичу, я играл с его сыном, у которого все игрушки были заводными. Я спросил: «А карликов у тебя нет?» Он сказал: «Нет!» Я столкнулся с Воей Блошей, лоб в лоб. Кожа над глазом лопнула, брызнула кровь. Мама спросила: «Кто это тебя бритвой?» Я сказал: «Это головой!» Я терся около примуса; оттуда шваркнуло огнем, опалило мне большой палец. Я сунул палец под струю воды, палец вздулся. Было торжество с фотографированием, на фотографии остался мой палец, большой, замотанный бинтом. Мама говорила: «Это кукла!» И далее: «Почему бы тебе не признаться, кто тебя порезал бритвой?» И еще: «Ну почему ты не девочка?»

Была игра «Жизнь при капитализме через развлечение, или Монополия». В большой коробке находились искусственные деньги, вымышленные облигации, а также макеты различных средств собственности: домики, автомобильчики, совсем маленькие отели. Коробку приносил сын часовщика; он говорил: «Давай пограбим немного!» Он приводил приятелей, также жаждущих обогащения. Мы совершали трансакции, нелояльно конкурировали друг с другом, обманывали, воровали и выпускали необеспеченные облигации, в конце сын часовщика был пущен по миру. Я заграбастал все отели, другие разграбили бензоколонки. Сын часовщика вытащил платок и стал рыдать в него. Ему не верили. Все это было ложь, игра, разумеется. Я одолжил у Болтека, чеха, какие-то часики, весьма маленькие. Часы были некрасивые, я упал и разбил стекло. Потом приходила его мать, она говорила: «Это память о семье, из Брно!» Воя Блоша сказал: «Давай лазать сквозь трубы!» Трубы лежали на улице, рабочие закапывали их в землю и ели сырокопченую свинину с луком. Мы ползали по трубам долго, без остановки, мама сказала; «Они могла закопать вас живыми в канализацию!» Воя Блоша сказал: «Ух, мать его так!» Мама сказала: «Несчастный мой сыночек, дружит с оторвами и теми, что ругаются!» Я лежал в кровати и потел, все говорили: «Это пройдет!» Мне представлялось, будто я сижу в отцовской грудной клетке, как в тюрьме, и что отец абсолютно прозрачный. Потом мне представлялось, будто меня связали по рукам и ногам и за мной гонится автомобиль и старается задавить. Кто-то сказал: «Вот это надо обязательно!» И еще: «В кино поменьше ходить надо!» Воя Блоша сказал мне: «У моей матери искусственная челюсть, а спит она совсем голая!» Я сказал: «У нас есть запрещенная книга, которая называется „СССР в фактах и образах"!» Воя Блоша сказал: «Ну и что?» Во двор приходили люди. Они кричали и требовали металлолом, дырявые кастрюли, сплющенные тазы, чтобы из всего этого сделать что-нибудь более-менее годное. Дедушка сказал: «Не дам!» Мама нашла какую-то проволоку, весьма убогую, потом сказала людям: «Сделайте мне из этого шнельзидер!» Люди понятия не имели о том, что это такое. Тетки на обрывках бумаги писали свои пожелания, записки бросали вниз людям с гитарами. В одной было написано: «Ох, как тяжко мне тебя забыть!» Гитарист подумал, что записка относится лично к нему, однако позже спел то, что от него требовали. Требовали и другие, более сложные вещи, например: «Любовное томление», «Чубчик», «Ах эти синие глаза», а потом и нечто более определенное – «Вернись!». С записками бросали мелочь, однажды, воспользовавшись моим отсутствием, взломали копилку с очень сложным запором и все мои накопления угробили на «О, как хочу я видеть образ твой!», дуэт. Потом певцы осмелели, спросили: «Не изволите ли стакан воды?» Выпив воду, сказали: «Мы студенты, а вы читали Маркса?» Дедушка сказал: «Пошли вон!» Тетка записывала все это в свой дневник, время от времени всхлипывая. Приходила женщина, говорила: «Мой племянник это устроит, он работает на пароходе, а пока дайте полтинник!» Еще один пришел и сказал: «Все еще ничего, а я именно сегодня рассчитывал на первый приз в Государственной лотерее!» Другая женщина говорила: «Я бы с удовольствием открыла предприятие по производству и изготовлению шляп, но как начать?» Дедушка спросил: «Что как?» Были люди, которые рассказывали о своих родственниках и уверяли при этом, что мы тоже состоим в родстве с ними. Все они были очень грязные. Некоторые из них подвязывали штаны куском веревки или проволоки, вешали на себя различные предметы, например мышеловки. Один, с бородой, проповедовал: «Грядет Страшный Суд!» Дедушка сказал бородачу вот что: «О чем ты?» Люди говорили громко, некоторые играли на инструментах. Тетки читали книгу «Мать» Максима Горького, в книге были такие же люди, тетки наслаждались. Они говорили: «Мы как в романе!» Дедушка говорил кратко: «Это пройдохи!» Пришел какой-то тип предлагать средство от облысения. Пришли какие-то нищие, мама подала им картофельный паприкаш, позавчерашний. Она сказала: «Это полезно для здоровья!» – и добавила два динара. Пришел еще один, сказал: «Мать моя померла, отец в больнице, а я сумасшедший!» Еще какой-то показал маме бумажку и сказал: «Написали, чтобы я получил с вас пять динаров!» Один предлагал какое-то пальто, очень дешево. Дедушка заорал: «Оставьте меня в покое, всех поубиваю!» Я спросил: «Какой они будут играть спектакль и когда?» Мама говорила: «Жизнь горька!» На этом все заканчивалось.

Я выступал также на уроках музыки госпожи Аладрович-Сухомирской. Я играл «В монастыре» Рахманинова, «Хоровод гномов» Грига, а также попурри из различных песен под названием «По желанию исполнителя». Госпожа Аладрович-Сухомирская была абсолютно глухая, но, глядя на клавиши, могла понять, о чем идет речь. Она считала следующим образом: «Айнеке, цваеке, драеке, фир!» – пристукивая какой-то палкой. Иногда, прислушиваясь к своему внутреннему голосу, госпожа Сухомирская засыпала. Я тут же переходил к финальной фразе, ради скорейшего пробуждения госпожи.

Госпожа Шуг изготовляла шляпы, очень чудесные. Из разных тряпочек, в основном никуда не годных, госпожа «сотворяла чудеса». На шляпы она водружала искусственные цветы, фрукты, а также фигурки амуров, по желанию заказчика. В свободное время она расшивала шляпы маленькими иконками и другими вещами. «Если желаете, я вам сделаю святого Теофрастуса!» – говорила она маме. Дедушка отвечал: «Не дай Бог!» Госпожа Шуг предложила сделать репродукцию произведения «Королевич Бранко и вила», в натуральную величину. Госпожа Шуг предложила вышить для кухни лозунг с текстом: «Муженек тогда лишь воду пьет, когда женушка ему деньжаток не дает!» Госпожа Шуг заявила, что желает осчастливить нас покрывалом с вышитым курящим султаном. Двое требовали тряпок щипать корпию, все равно каких. Гитарист и его помощник сказали: «Сейчас мы вам споем арию Марио Каварадосси из одноименной оперы „Тоска"!» Госпожа Аладрович-Сухомирская сказала: «Если хотите, я лично сыграю вам "В монастыре", и вы услышите, как звучит эта вещь!» Госпожа Гелин заявила, что желает сделать наконец для нас этот абажур. Василие Кривак, мой личный цирюльник, сказал: «Постригу вам его в любое время, хотите – и на дому!» Госпожа Шуг сказала: «Могу научить французскому!» Я сказал: «Хочу грести!» Я вышел на улицу и катался на роликах, пока не сбил очень толстую женщину. Тетки читали запрещенную книгу «Как стать монстром, в восьми лекциях». Все это было весной.

Соседи стали подавать теткам знаки, самые разные. На крышках коробок из-под ботинок они писали разные слова, например: «Сестричка!» или: «Невыразимая!» Тетки отвечали очень сурово: «Ничего не выйдет!» Портной с противоположной стороны двора пытался переговариваться с помощью морской азбуки, понаделав из отходов материи разноцветных флажков. Тетки делали вид, что не понимают. Из другого окна некто пытался изобразить свои желания с помощью бутылки. Все это было непонятно и немного странно. Были какие-то учителя танцев, они приходили домой и говорили: «Это ничего!» или: «Станете легкой, словно перышко!» Тетки только смеялись. Потом один учитель рассказал о наиновейшей операции на слепой кишке посредством гипноза, о гипнозе он сказал: «Вы сейчас в теплой ванне, а не на операционном столе, как вам говорят сейчас ваши ощущения!» И еще: «Я мог бы вам лично это показать!» Дедушка заявил: «Я этих пройдох из дому выставлю!» К маме подходил господин Ш.Миллер, всегда причесанный. У господина Миллера был туберкулез, вследствие чего он занимался только легкой работой, например фотографией. Господин Ш. Миллер спросил: «Не желает ли госпожа сфотографироваться со своим единственным сыном или с сестрами?» Мама ответила: «Желает!» Потом он отвел нас на бега и угостил мороженым под названием «Тутти-фрутти», пестрого цвета. Мама любила песню «Жизнь прекрасна, как ночная тьма падет, жизнь прекрасна, потому что снова будет май!». В наш дом приходил С. Петрашинович, народный атлет по прозванию «Атлет из Лики!». Атлет ел рубленый шницель и другие вещи, потом уходил перегрызать кусок железа в благотворительных целях. Приходил и Миле Крджич, маэстро игры на гавайской гитаре, маэстро говорил: «Мы, кажется, родственники!» – улыбался теткам и играл свою самую последнюю гавайскую пьесу о пальмах. Потом пришел Йован Смилянич по прозванию Митар. Митар вытащил из кармана бумажку и прочитал: «Россия победит в войне против Финляндии!» И далее: «Пролетарии, объединяйтесь!» Обо всем этом были фотографии, в том числе и семейные. Все эти фотографии мама берегла, на некоторых вырезала каких-то людей, у снимков получались странные края. Я полагал, что мама из вырезанных фигурок собирается делать детский театр. Тетки спрашивали: «Вырезала?» Мама отвечала: «Помалкивайте!» Приходил человек, предлагал французские замки, мама говорила теткам: «Опять он!» Тетки дрожали: «Боже сохрани!» Одна тетка пересказывала фильм, в котором мужчина говорит девушке: «А сейчас раздевайтесь!» Девушка краснеет, а мужчина говорит: «Спасибо, именно это я хотел видеть!» Тетка тоже покраснела. Все это она рассказывала в полумраке. Мама сказала: «А тебе не обязательно слушать!» Я спросил: «Почему?» Соседи возобновили свои предложения младшей тетке, в этот раз с помощью новых знаков и куклы. На кукле, уже негодной, сосед, как на макете, показывал известные места и точки, интересующие его. Тетка сказала: «Нет!» Сосед принес еще одну куклу, похоже деревянную, потом стал показывать различные действия, производимые этими двумя предметами. Тетка снова сказала: «Нет, нет, никогда!» Меня увели от окна. Я протестовал: «Почему, ведь это игрушки!» Госпожа Мариетта говорила: «Та нога, что на рекламе чулок, так это моя нога!» После нее оставался запах мочи и еще чего-то, сладкого. Госпожа Мариетта сказала мне: «Приходи, я тебе картинки покажу!» Дедушка, стоявший за моей спиной, сказал: «Топай!» В другом углу двора, в бельэтаже, один умер от ангины. Оттуда веяло новыми запахами, все это было очень заразно.

Дядя сказал: «Кое-что мы и сами можем!» Из комнаты в комнату он протянул веревку, на концах привязал по колокольчику, установив тем самым систему связи по всей квартире. У меня была пушка с пружиной, дядя сделал мне миниатюрный снаряд, я начал стрелять по семье. У дяди была окарина, у теток был граммофон, у меня был аккордеон марки «Майнел унд Герольд». Мы играли различные арии. Дядя не мог играть, не налив немного воды в инструмент. В процессе игры вода булькала, словно какая-то птичка. Потом эта вода нагревалась. Мама говорила: «Изобрази-ка что-нибудь!» В дверном проеме тетки подвесили платье в виде занавеса. На пол поставили лампы, которые сразу придали всему волшебный вид. «Это Гавайи!» – сказала тетка. Я взял аккордеон и сыграл пьесу «Словно сон прекрасный». Пока я играл, пальмовая ветвь щекотала мне шею, и я смеялся. Мама сказала: «Как тебе не стыдно?» Мама вышивала покрывала, на покрывалах появлялись: султан в гареме, народный певец с гуслями, кошки. Кошкам и исполнителям народных песен делались глаза из различных бусинок, снятых с нитки. Дядя мог нарисовать рисунок, не отрывая карандаша от бумаги, дедушка спрашивал: «Как это?» Дядя говорил: «Вот так!» – и, не отрывая руки, изображал корабли, вазы, голых женщин. Отец пытался вырезать теткин профиль из черного картона, но рука дрогнула, и тетка осталась без носа. Я вырезал фотографии манекенщиц из журнала «Женщина и мир», утратив благодаря небрежности некоторые детали. Дядя сказал: «Самое лучшее испортил!» Тетки смотрели на все это свысока, воссоздавая с помощью красок по дереву картинку на свою излюбленную тему «Озеро Блед!». Мама раскатывала тесто, потом специальным колесиком, похожим на шестеренку, сотворяла узоры, тесто превращалось во что-то вроде тряпочек. Мамины печенья назывались «цветочки», «мячики», «домики», «принцесские», все это была имитация. Тетки умели делать из шоколада лебедей, а также еще одну вещь из сахара, ласточку. Эти птицы не годились ни в пищу, ни для полета. Дедушка сказал: «Что за ерунда!» Мама разбила большую посудину, полную клецок, пышные клецки скользили по паркету, как пароходики. Отец, не успев еще протрезветь, бился головой о зеркало, поверхность которого покраснела от крови. Дядя при выносе велосипеда разбил стекло во входных дверях. Тетка уронила на пол флакончик духов, весь дом провонял чем-то ужасным и дорогим, с японским названием. Мама шваброй задела фотографию одного из прадедушек, предок повис, нетронутый, на ручке, благодаря, видимо, усам, усы были огромные. Я разбил тарелку, на которой были нарисованы гондолы, вода, люди и вообще Венеция. Тетки смели осколки, оставили один большой кусок с каким-то мостиком, вздохнув при этом: «Риальто!» У нас существовали сигналы для переклички посредством свиста. Сигнал был совсем простым, он состоял из двух тонов, второй тон повторялся два раза. Если где-то слышалось это повторение в виде свиста, мама говорила: «Кто-то из наших!» Все это было как в кино. У нас были и некоторые выражения, многим недоступные. Когда переодевались, говорили: «Мышь!» Я предпочитал: «Насос!» Но мне не верили. Были и другие слова, например «файлер», «гевихт», «цинтор» и «радл», но эти слова мы не понимали. Дедушка с отцом говорил о каких-то других вещах, совершенно непонятных. Мама говорила: «Это по-венгерски!» Дядя говорил: «Врут, они его не знают! – и добавлял: – Такого языка вообще нет!» Дядя умел объясняться в любви на четырех языках, знания он почерпнул из книги «Любовь в странах мира», с картинками. Я научился говорить по-румынски: «Пусть твоя мать, и твоя тетка, и твоя сестра переспят с жеребцом!» При гостях объясняли: «Это он декламирует какую-то абракадабру, сам придумал!» Тетка знала какие-то итальянские слова, которые прочитала на вывеске в Сушаке, слова были слегка непристойные, вывеска принадлежала галантерейной лавке. Существовали и американские слова, они были напечатаны в виде инструкции на баночках с кремом и на других вещах, которые приходили в посылках, в американском языке некоторые буквы были похожи на наши.

Соседи снизу часто устраивали спектакли, мне больше всего нравился тот, который дядя называл «Переворачивание мебели!». Это представление было слышно всему дому, в нем было много битья посуды и всякого такого. Дедушка говорил: «Во дают!» Были и другие спектакли, например «Битье зеркал!», «Разбивание стульев о головы!», «Переплевка между сестрами!». Спектакли давали соседи снизу, это очень походило на театр. Тетки занимали места у окон и говорили: «В кино ходить не надо!» В доме случались и другие спектакли, например «Смерть от туберкулеза!», драма на четвертом этаже. Оттуда постоянно слышались кашель и другие ругательства, мама говорила: «Как ему не стыдно!» В бельэтаже который раз давалась мелодрама «Ветеринар приходит к жене капитана-речного флота!», что-то вроде дневного представления. Тетки напоминали: «Вот он, уже идет!» Это был очень тихий спектакль. В соседней квартире играли сцены, которые мама назвала «Беседы с дочерью-проституткой!». Беседы состояли из упоминаний различных частей дочкиного тела и фактов эксплуатации этих частей другими людьми, в основном солдатами. Все это было в виде монолога в исполнении отца названной выше дочери, после окончания которого он приступал к разбитию разных предметов. На этом все завершалось.

Мама сделала для меня цветок, искусственный, красный, из бумаги «креп». Цветок я отнес в школу, на представление отличной комедии из вымышленной детской жизни неизвестного автора – «День рождения куклы!». Искусственные цветы принесли еще семеро, нас одели в бархатные одежды неопределенного цвета, затем вытолкнули на сцену. Там уже была девочка с куклой в руках, несколько заплаканная. Мы ввосьмером грянули, словно фурии, не попадая в тональность, следующий бодрящий текст: «Краше розочки и в Цариграде нету!» Этим все завершилось.

Я сел, чтобы нарисовать домашнее задание под названием «Свободная тема из головы», мама сказала: «Давай я!» Мама любила рисовать домашние задания, невзирая на сложность темы. Мама нарисовала «Вид с Калемегдана», переполненный домиками и какими-то деревьями, а также коробочками, символизирующими машины. Потом нарисовала нечто, что называлось «Пасхальная литургия», с патриархом, попами и народом, идущим по улице, но испортила все это жирафом – она ни одной картины не могла представить себе без животного. Я сказал: «Оставь, это мое задание!» Она ответила: «Ничего не поделаешь, я так люблю рисовать!» Потом сказала: «Сейчас я тебе сделаю коробочку из пластилина!» Я сказал: «Я и сам могу!» Еще мама написала стихи о рабстве в Герцеговине, очень потрясающие. Мама перечисляла все механизмы, которые держала на кухне, например мясорубку, ледник марки «Голднер», термос «Универсал» и керогаз «Зефир». Мама сказала: «Я покупаю духи только у бр. К. Стоилькович, ул. Царя Николы, 24!» Мама сказала: «Наилучшие модно-галантерейные магазины – это „Лафайет", „Дерби", „Модная галантерея С. Рафайлович и K°"!» Еще она упомянула известное предприятие «Метеор», лавку «Король галстуков», торговый дом «Пеич и Валчич, ковры», а в конце концов фирму «Готлиб Штайнер, часы». Все это было похоже на лекцию. Тетки сказали: «Это ужасно!» Дедушка сказал: «Чего им не торговать!» Мама сказала: «Но превыше всего, превыше всего стоит торговая фирма „Альфа", с чулками Кунер-Дореля, последней новинкой Парижской выставки!» Это было еще не все. Я увидел в витрине устройство, что-то вроде часов на ручке с колесиком, устройство называлось «курвиметр». Я сказал: «Хочу курвиметр с колесиком!» Меня спросили: «Зачем?» Я ответил: «Чтобы мерить расстояния на карте с помощью колесика!» И еще: «Жить не могу без этого курвиметра!» Курвиметр мне купили, но он сломался, потом я требовал еще многие другие устройства, без которых не мыслил себе жизни. Мама сказала: «Мне больше нравятся маленькие семейства животных из фарфора, которые продаются в коробочках!» Семейства состояли из четырех членов, одного большого и трех маленьких; у нас были слоны, львы и пеликаны, большой лев был незначительно поврежден. Мама сказала: «Как живые, за это их и люблю!» Я пошел в кинотеатр посмотреть фильм с печальным содержанием, в котором Ширли Темпл живет на чердаке, будучи сиротой, а потом ее узнает отец, раненный в голову, который бормочет: «Тера!» – то есть ее имя. Мама сказала: «Я не понимаю, зачем снимают такие грустные фильмы, если жизнь и без того печальна!» Отец выиграл в карты большие деньги, но потом все спустил. Мама спросила: «Почему?» Отец ответил: «А я вот такой!» Мама постоянно рассказывала об этом и всегда помнила день, когда это произошло. Существовали различные самоучители, пособия, книги, помогавшие жить. Одна книга называлась «Белград в фактах и образах», на обложке был мост, очень красивый. Внутри были адреса перчаточных мастерских, фамилии знаменитых часовщиков, фотографии министерств. В книжке приводились способы штопки, размеры поясов от грыжи, адреса предприятий по производству дамских вкладышей, самых лучших. В книжке речь шла о жизни в ресторанах, даже самых маленьких, потом там были маленькие рассказики о животных, членах городского зоологического предприятия. Тетки большие куски книжки заучили наизусть, время от времени сами от себя добавляли в нее сведения о галантерейных лавках – рассадниках духов. Мама больше всего любила статью под непонятным заголовком «Ажур-плиссе», что-то вроде художественной лекции для закройщиц. У меня было другое пособие, в нем были предложения следующего типа: «Вуаси эн канифф!» или «Регардэ э экутэ!» – все это было ненужно и красиво. Отец берег книжку с изображениями швейных машин и машин для переработки овощей, рядом с картинками стояли цены в различной валюте. Цены я оставлял, а картинки вырезал мамиными маникюрными ножницами, картинки обменивал на другие вещи, во дворе. Как-то пришли гости, мне в постель положили девочку. Сказали: «Ничего страшного!» У девочки были косицы, она была длинная, костлявая, мне не понравилось. На улице на стене было написано: «Кила!» Дядя рассказывал, как он спал на Флоре во время пребывания на Сушаке. Я видел, как отец лижет мамино ухо. У девочки из моей кровати ничего не было в низу живота, как у куклы. Тетка сказала: «Он будет зеленоглазым!» Мама сказала о ком-то: «Она шлюха!» Одна тетка покраснела, когда кто-то воскликнул: «Эрекция!» Брат спросил: «А почему не делают кукол-мальчиков?» Тетки шептались, передавая из рук в руки свои бутылочки, лекарства или еще что-нибудь. Дедушка фыркал, глядя на эту суету. Мне же это было как-то непонятно. У дяди была тетрадка, полная рисунков. Если пропустить веером под пальцем страницы, то рисунки как бы оживали. Мама спросила: «Я полагаю, ты не намерен показывать ему это?» Мама прервала наше занятие в тот момент, когда рисунки только-только ожили, и я не успел разобраться, в чем там дело. Все было примерно как с «фотоаппаратом». Была книга «Части женщины», ее принес Никола, наш родственник. Никола работал в сапожной мастерской, в ней на гвозде висели две книги. К переплетам были пришиты петельки, на книгах были номера «1» и «2». Первой была та самая о женщине, вторая называлась «Царь и революция». Мы относили ботинки в ремонт, мама сказала: «Дай почитать эту книжку!» Никола сказал: «Да ты все это знаешь!» Мама сказала: «Все равно!» Мама вошла в лавку и сказала: «Двадцать четыре булавки, женских!» Меня отвели в темную комнату, надели очки, потом сказали: «А сейчас раздевайся!» Все это происходило перед какой-то лампой. Дедушка спросил, где мы были, потом сказал: «Это полезно!»

Мама читала теткам рассказ «Недоразумение». Рассказ был в журнале типа «Женщина и мир» или что-то в этом роде, в рассказе произошло недоразумение между женщиной, которая раздевалась, и мужчиной, который ей диктовал. В рассказе этот тип сказал: «Ах, это вы пришли!» Потом повернулся спиной и стал что-то диктовать о женском теле. В это время героиня разделась, потом он повернулся и сказал: «Ах нет, скульптор живет этажом ниже, я диктую, но раз уж вы здесь, я отнесу вас в спальную комнату!» Тетки непонятно почему краснели. В школе меня попросили надуть шарик, очень длинный. Шарик я принес домой, дедушка сказал: «Выкинь это дерьмо!» Мама проткнула шарик булавкой. Существовала школа изучения иностранных языков, так называемая школа Берлина. В школе собирались ученики приказчиков, выпускницы, непризнанные флейтисты. В школе говорили о разных вещах, больше всего о политике и о любви. Моя сестра нашла у Берлица арфиста, еврея, потом она убежала с ним в Америку. Была школа изучения живописи, Йосичева. Существовала школа «маленьких аккордеонистов», с символическим названием «Звук», под руководством Альбина Факина, известного маэстро словенского аккордеона. Мои тетки ходили к господину Йосичу учиться рисовать битых кур, лежащих между двумя лимонами, моя двоюродная сестра шуровала у Берлица с арфистами, я ходил на уроки групповой игры на аккордеоне в художественное предприятие «Звук». Мы сидели вокруг нашего вождя по имени Факин и все вместе играли известный словенский гимн познания природы «На пригорках солнышко сияет». Потом мы перешли к ритмическим упражнениям под руководством г-на Миловановича, слегка косого. Мы, одетые в крестьянские одежды, исполняли с помощью телодвижений номер «Косьба». Г-н Милованович, закатывая один глаз, уговаривал меня привести теток для номера «Победа жатвы», неосуществимого без участия девушек. Я согласился, и все в доме стали вдруг похожими на картинку «Рабство в Герцеговине». Дедушка сказал: «Все это брехня!»

Был каток, я толкал перед собой стульчик, стульчик был тоже на коньках. Потом, осмелев, я начал выписывать на льду, уже без стульчика, латинское «S», высшее достижение в этом виде спорта. Эту же букву выписывал и немец, унтер-офицер, друг детей. Дедушка сказал: «Не позволю!» Мама сказала: «Но ведь и он человек, фигурист!» Он был красив. На катке исполняли композицию «Типи-типи-тин», итальянского происхождения. Потом эту песню переделали в другую, «Кли-пи-клипи-клап», посвященную деревянной обуви. Сандалии из дерева, составленные из кусочков, делали «тракслеры», волшебники рубанка, а потом и дядя, мастер на все руки. У меня на ногах были ролики, американского производства, дети ошибочно произносили «лорики», я протестовал. На роликах я мог преодолевать фантастические расстояния за весьма короткий срок, дедушка молил меня: «Только не убейся!» Была, наконец, еще одна школа, школа факирства. Приходила девушка в очках, вынимала из сумки бинт и говорила: «Учимся делать тюрбан!» Потом начинала бинтовать головы – теткину, мамину, дедушкину. Дедушка говорил: «А мне хоть что!» Девушка в очках смотрела на дедушку строго, по-военному: «В чем дело? Это тюрбан!» Были и настоящие тюрбаны, для выхода на улицу, у мамы был один, фиолетовый, с брошкой, которую она цепляла надо лбом, а тюрбан из бинтов относился к чему-то другому, историческому.

Тетки начали посещать «абитуриентские курсы», какие-то занятия абсолютно неопределенного рода. На них ходили и другие девушки, а также молодые люди, желавшие стать чиновниками. Дедушка спрашивал: «Чему там учат?» Тетки отвечали: «Чему угодно!» Приходили товарищи, коллеги «из класса», ели «сахарную» картошку, пили «ликер» из вишен, абсолютно ненатуральный, затем рассказывали про обстановку на фронтах, в первую очередь на Восточном. Был немецкий унтер, поселенный в реквизированную комнату. Унтер услышал про абитуриентов и сказал: «Это карашо!» Однажды унтер заблевал всю гостиную, потом вытирал газетами. Унтер однажды вечером сказал маме: «Прити ко мне в крафать!» Мама ответила по-немецки, очень вежливо, что не может. Абитуриенты приходили беспрестанно, о чем-то друг друга спрашивали, они пользовались словами типа «товарообмен», «бином», впрочем, вообще было много математики. Попутно показывали друг другу фотографии актрис, голых. Один, худощавый, говорил: «Мы будем чиновниками!» Дедушке все это казалось сомнительным, дедушка говорил: «Что-то смахивает все это на бордель!»

Тетки отвели меня в ванную и сказали: «Сейчас мы научим тебя немецкому!» Я спросил: «Как это?» В ванной была доска, мел, а также плакаты о произрастании кольраби. Тетки сказали: «Это просто необходимо!» Тетки начали со странного слова «яволь» и с еще более странного «ихь». Я сказал: «Я могу выговорить "шрайбтиш"!» Тетки сказали: «Вот видишь!» Я спросил: «А что такое "бросить палочку"?» Тетки ужасно покраснели. Какие-то капралы проходили под окном и пели песню о том, как они завоюют Англию. Дедушка сказал: «Срать я хотел на вашу песню!» Госпожа Элеонора говорила о своей дочке: «Я при ней говорю все!» – или что-то вроде этого. Мама возразила: «Но, уважаемая!» Госпожа Элеонора сказала: «А почему бы и нет?» Я сказал: «У моей тетки есть книжка "СССР в фактах и образах"!» Все онемели. Госпожа Элеонора сказала: «Вот видите!» Дядя сказал: «Фрицы уже открыли бордель!» Я думал, это какая-то лавка. У дедушки раньше была лавка на паях с г-ном Вайком, с г-ном Ротштейном и еще семь других лавок. Я спросил: «Когда дедушка откроет бордель?» Мама все повторяла: «Проклятая, проклятая война!» Раньше так повторяли тетки: «Бессмертный, бессмертный Джильи!» Все смешалось. Кто-то сказал: «Надо только поставить будильник на приемник, и можете свободно слушать Лондон!» Мой дядя сказал: «Я видел, как арестовали Гавранчича, руководителя соколов!» Тетки сказали: «Мы вчера видели заход солнца, очень странный, будто кровь пролилась, или что-то в этом роде!» Один парень сказал: «Я видел голую женщину!» Я пытался по чертежу выпилить лобзиком сюжет «Корзина с цветами», но пилка все время лопалась. На некоторых стенах были написаны различные предложения, абсолютно грамотно; в одном месте было написано: «Сталин – гробокопатель, Черчилль – палач сербского народа!» – а в другом: «Две сиськи с неба свисьли!» Были также лозунги типа: «Новая Европа победит большевистскую вошь, а также еврейскую плутократию!» Я повторял эти призывы, дедушка же сердился. Он даже добавлял: «Чтоб я это от тебя больше не слышал!»

Были разные имена, например: «Гитлер», «Дангич», «Даросава». Мама называла кастрюлю «кохтопф». Я думал, это тоже имя. Приходили какие-то ремесленники. Ремесленники были с сумками, в них были отвертки, молотки, ключи, они говорили: «У вас надо заменить дихтунг и гумен!» А потом добавляли, тише: «Русские заняли Брянск!» Приходили какие-то небритые люди и спрашивали: «Не продадите ли старые вещи и обувь?» Дедушка говорил: «Посмотрим!» На кухне люди спрашивали: «Вы читали эту книгу? Очень хорошие стихи!» В книжке говорилось о свободе, а потом шел стишок, который назывался «Как жена Павелича мартышку родила», – отличная вещь! Пришла женщина и сказала: «Я достану вам яйца!» А потом добавила: «Это прочитайте и засуньте в щель за водосточную трубу!» На бумажке было написано: «Коммунистическая партия!» – или что-то вроде этого.

Дядя сделал тандем. На чердаке нашел велосипед, старый, приварил к нему какие-то трубы, велосипед вдруг стал длинный. Дядя сказал: «Это для влюбленных парочек!» – но отдал его теткам. Тетки сели на тандем, но тут же, во дворе, свалились. Младшая тетка порвала чулки. Тем не менее тандем быстро завоевал популярность в городе, несмотря на происшествие с чулками, тетки в конце концов скоординировали движение своих ног.

Я был на представлении, во время которого гаснет свет, а на сцене появляется блондинка в шелковом платье и в цепях. Мама шептала; «Это Югославия, но ты молчи!» Представление было дневное, из-за детей. Мама говорила: «После театра мне все кажется каким-то странным!» – или: «Каждый раз частица меня остается в зрительном зале!» А другой артист играл в представлении, где исполнял двенадцать ролей, в том числе мать и ее уходящего сына. Артист, меняя место и голос, говорил: «Ты уходишь, мой сын, и сейчас?» – и: «Да, мать, потому что обязан!» Все это длилось долго, артист вспотел, но потом все-таки кланялся. Мама сказала: «Бедняга!» Был комикс, он назывался «Между долгом и любовью!». В комиксе речь шла об отважном командире немецкой подводной лодки, влюбленном в дочь английского консула. В комиксе было много потоплений английских кораблей, поцелуев, вообще ужасов войны. В комиксе встречались слова типа «плутократия», «сердечко» или «федермессер». На обложке был гвардеец со скрещенными руками, достаточно молодой. Под ним была подпись: «Наш плененный король!» Тетка читала знаменитый роман с продолжениями «Грешница», великое произведение о спасении вдвоем. Мама читала «Голод» Кнута Гамсуна, немецкого шпиона, с неприятным рисунком на обложке. Отец читал какую-то свою бухгалтерскую книгу за 1929 год, ничего не понимая. Я читал знаменитую освобожденческую брошюру «Мики в борьбе против привидений», с участием Хромого Дабы, врага человечества. Дедушка читал огромную книгу по имени «Балканская война». В книге было все об Иосифе Бродиле, Славянском Капельмейстере, авторе «Сербского попурри», а также музыкальной пьесы «Сербские дни и мечты», умершем в результате военных поражений в Крагуевце, в 1912 году. Дедушка сказал: «Вот это называется музыка!» Дядя читал самоучитель «Как стать фокусником», с картинками. Дедушка читал газету о различных национальных патриотических деяниях под названием «Обновление». Он говорил: «Тьфу!» Я читал невнятную книгу Паласио Вальдеса, тетрадку из серии «Розовая библиотека для юношества», потом книгу о превращении в карликов «Приключения Карика и Вали». Тетка читала воззвание под заглавием «Сербы!». Кто-то приехал на велосипеде и привез бумажку, которая называлась «Патриоты!». Все, что мы читали, лежало на столе, последнюю бумажку, правда, засунули под паркет, паркетина потом скрипела. Отец сказал: «Сейчас я вам переведу солдатскую песню!» Песню пели по радио, на немецком диалекте. Отец слушал, уставившись в люстру, и говорил: «Это о какой-то чувихе по имени Лили Марлен, которая ждет перед казармой своего хахаля, или что-то в этом роде!» Мама сказала: «Ах вот как!» И потом: «Хорошо, что ребенок не знает немецкого!» Были и другие неприличные песни, которые знал дядя, но сербские. У моего товарища по имени Тура было присловье, в котором очень нехорошо говорилось о его отце и о нем лично. Подобные слова я видел на стенах. Дедушка сказал: «Пусть его читает, но чтоб не повторял!» Я читал комикс о китайском мудреце с одного корабля, Шан Лине, который говорил: «Ибо в книгах писано!» – и тому подобное, все какими-то загадками. Отец приходил домой рано, я спрашивал: «Почему папа не в трактире?» Мама отвечала: «Комендантский час!»

Мы пошли встречать родственницу, родственница приехала на куче вещей, рассованных по вагону. Родственница сказала: «Я здесь устроила настоящую гостиную, просто жалко выгружать!» Затем сказала: «Свояка уж больше не увидите, учитывая, что усташи его зарезали, бедолагу!» Какие-то цыгане предложили услуги по выгрузке сундуков, мама сказала: «Кому война, а кому мать родна!» Родственница сказала: «Со мной выехала и Штефица, но по дороге бросилась под поезд в связи со слабыми нервами!» Наконец сказала: «Там всех убивают, не знаю, как меня отпустили!» Отец сказал: «Не знаю, куда все ее вещи влезут, разве что в подвал!» Мама сказала: «Важно сохранить– жизнь!» – и тому подобное. Отец рассказал, как его приятеля Самуила Ротштейна накачивали велосипедным насосом, пока он не лопнул. Мы слушали секретную радиостанцию «Лондон», радиостанция сказала: «Он заплатит за все!» Кто-то позвонил, мы повернули ручку радиоаппарата, чтобы заиграла обычная музыка, но это был дядя, который сказал: «Какие-то люди висят на фонарях, как кошки, и все босые!» Начали прибывать родственники из разных краев, некоторые, с обгорелыми лицами, привозили узлы. Родственники говорили: «И сказать-то нечего!» Отец говорил: «Да Бог с ним!» Мама раскатывала матрацы по паркету, везде лежали родственники, надо было перешагивать через них. Один говорил: «У меня кровать в форме аэроплана, красного!» Мама говорила: «Мне бы только успеть начистить картошки для всех!» Родственники сидели на террасе и, не шевелясь, смотрели в небо. Отец говорил: «Вот так вот!» Дедушка сказал: «Ну и выставка!» Тетки стали рисовать отдельные лица из числа родственников, до сих пор им совершенно незнакомых. Мама говорила: «Была бы голова цела!» Соседи говорили: «У вас вроде как интернат!» Дедушка отвечал: «Ну и?»

Отца арестовали из-за значка на лацкане. На значке были скрещенные ложка, вилка и молот, значок свидетельствовал о принадлежности к скобяной профессии, весьма серьезной. Им же больше всего мешал молот, признак рабочего, но ложка и вилка говорили о чем-то противоположном, отца отпустили. Арестовывали и других, из-за значков и тому подобного. Дядя сказал: «Убили Гомбровича, аптекаря!» Дедушка сказал: «Увели Штернбергов, с детьми!» Тогда отец сказал: «Убили Никицу, сифоном по голове, педики кокнули!» Я сказал: «Убили всех!» У меня убили кролика по кличке Муца. Кролика убили поленом и сделали из него рагу. Мама вздыхала: «Война!» Я в школьном коридоре вступил в плевательницу. Мама на руках отнесла меня в умывальную, призывая по ходу на помощь служителя. Потом мне ногу вымыли, но все-таки… Я все вещи разделил на пять частей. Первая часть называлась «Крейсер», вторая – «Монополия» и так далее. В одном кармане у меня лежали шарики от подшипника, шурупы и ключи, это называлось «Четвертая часть, или Железная». Потом я все это записал в книжку, книжку назвал «Штаб». Дедушка нашел список, в нем было: «Два немецких солдата типа „Линеол" стреляют с колена» – или: «Один англичанин в положении „лежа товсь" с выщербленным шлемом». Дедушка испугался, бросил книжку в плиту и сказал: «Из-за тебя всех нас перестреляют!» После этого я стал составлять новые списки. В них я заносил названия предметов, например: «Авандекорация», «Портрет прадеда Василия», «Нудльбрет, обыкновенный». Воя Блоша спросил: «Что это у тебя?» Я ответил: «Хочу знать, что есть на свете!» Мама сказала: «Ив конце концов сойдешь с ума!» Потом я составил список всех известных имен, из семейного круга и других. Дедушка сказал: «Он работает на гестапо!» Мама сказала: «Я этого не переживу!» Папа сказал: «Алонзанфанделяпатри!»

Рудика Фрелих хвастал, что у него убили отца. Рудика вместо «р» выговаривал «г», поэтому его звали «Француз», что не соответствовало действительности. Рудика рассказывал другие вещи об убийствах в его семье, с улыбкой. Один тип сказал: «Мой батяня постоянно пускал газы с целью уничтожения клопов, но потом сам задохнулся!» Отец сказал: «Сегодня убили Гавранчича, руководителя соколов, моего друга!» Мама сказала: «Приказчика, что ходил к госпоже Даросаве, застал муж и ударил его сифоном по голове! – и добавила: А потом отрезал ему это самое!» Тетки плакали, говоря о разных вещах. Одна сказала: «Империализм как последняя стадия капитализма!» Другая сказала: «Пожар сердца!» Дедушка сказал: «Говно все это!»

Дядя стал харкать кровью. Он сказал: «Все-таки подцепил!» Дядя сказал: «Мне нужны мед и масло!» Женщины, самые разные, приносили ему наилучшую еду, довоенную. Дядя съедал все, что ему приносили, и попутно чинил часы, очень хорошо. Дядя, лежа в кровати, показывал фокус с куском туалетной бумаги, в котором проделывается дырка для пальца. Дядя, непрерывно принимая посетительниц женского пола, рассказывал о своей работе на загребском трамвае, об актрисе Фанике Иллер, с которой был знаком лично. Дядя кашлял, ел абсолютно белый хлеб с медом и маслом и всем показывал маленькую неприличную игрушку, сделанную своими руками. Дядя вырезал фотографии кинозвезд из довоенного, в зеленых тонах, журнала «Панорама» и делал из них для меня что-то вроде театра. В дядином театре был только один номер, в котором вырезанные актрисы задирали ноги с помощью ниток. Мама говорила: «Проклятая война!» Отец говорил: «А сейчас я сделаю стойку на руках!» Дедушка говорил: «Лучше помолчи!» Я смотрел в окно «задом наперед»: небо было внизу, город свисал сверху. Мама причитала: «Тебе станет дурно и ты упадешь!» Отец сказал: «Каждый сам кузнец своего счастья!» Пришла одна официантка и сказала: «Он сделал мне ребенка!» Дядя возразил: «Впервые вижу!» Отец сказал: «Это еще ничего не значит!» Тетки ударились в плач. Мама перестала молоть мясо и спросила: «Кто вы, мадемуазель, могу ли я узнать?» Официантка хлопнула дверью и крикнула: «Да пропадите вы!»

Тетка рассказала историю о какой-то оперной певице и заключенном, спрятанном в колодце, был еще какой-то художник из церкви, потом еще судья, толстяк, которого убила певица. Судья тоже пел, судью звали Крста Ивич, художника звали Марио. Тогда же Ильза Вернер придумала песенку «И за миллион не надо!», у нее были тонкие ноги, потом она свистела, здорово, как мужик. Один русский, эмигрант, придумал печку, которая топилась окаменелым дерьмом. Отца нашли в каком-то трамвае, он не был уверен в том, что помнит свой адрес. Отца привел футболист, игрок «БСК», друг человечества. Футболист сказал: «Это ерунда!» Отца искали покупатели, покупателям были нужны мясорубки, а также стаканы, небьющиеся. Отец спросил: «Что, сейчас?» Покупатели требовали и другие артикулы, но потом сказали: «Главное, достань гильзы!» Приходили какие-то люди, у одного была гитара и студенческая фуражка. Он играл «Дубинушку» и тихо напевал. Они объяснялись жестами, хотя все были в одной комнате. Дедушка сказал: «Это безобразие!» Тетки сказали: «Это игра!» Были и другие игры, настоящие. Одна была в виде песенки «Ехала деревня мимо мужика» и тому подобное. Ее знал один тип, дядя сразу записал. Дядя записывал и анекдоты, анекдоты назывались «сальные». Я провертел дыру в стене, сквозь дыру я подслушивал, что происходило у госпожи Мары, с ногой в качестве модели для чулка. К ней приходили разные люди, она говорила: «Это мой брат!» В дырку доносились слова: «Вы как хотите?» – и: «Так хорошо?» Дедушка спросил: «Откуда дырка в стене?» Дыркой пользовались и другие, особенно тетки. Госпожа Мара говорила: «Брат принес солонину!» – и тому подобное. Потом пришел Никола, наш родственник, сапожник и пролетарский боец. Никола сказал: «Мастерскую оставляю другим, я взял кусок мыла, хлеб и книгу „Что должен знать мужчина", и вот ухожу!» Мама спросила: «Ты хоть знаешь, на что идешь?» Никола помолчал и сказал: «Знаю!» Я сказал: «Партизанская борьба!» Мама запричитала: «Не дай Бог, кто тебя услышит!» Никола, полностью экипированный, сказал: «Тетя, я не хоровод иду водить, а в тяжкий бой, из которого нет возврата!» Мама плакала. Отец сказал: «Алон занфан!» Дедушка спросил: «Девка-то есть?» Дядя сказал: «Береги корешок!» Никола сказал на прощанье по-русски: «Здравствуйте!» Мы увлеклись новой игрой, отец назвал ее «Домашняя индустрия». Отец приносил большие коробки, полные спичек, и много маленьких, но пустых. Из больших спички надо было переложить в маленькие, в каждую точно по пятьдесят штук. Отец наделил всех работой и смотрел, приговаривая: «Заработаем кучу денег!» Дедушка некоторое время работал молча, потом стал злиться на монополию из-за сверхурочных работ и из-за непрерывного счета до пятидесяти, не допускающего малейших отклонений. Мама, считая, декламировала какие-то стихи Йована Дучича, сбежавшего посла. Тетки работали молча, упорно соревнуясь, но потом сразу обе упали в обморок. Дедушка недоумевал: «Из-за спичек, что ли? – и добавлял: – Мать их так!» Потом с этим покончили. Дедушка взялся протыкать дырки в каких-то картонках, эти картонки были для неизвестно чего. Дедушка сказал: «Это будет большое дело с хорошим заработком, хотя я и не знаю, для чего это!» Мама называла картон странным словом «папендекл». Я делал из картона домики и все такое, но это было дело десятое. Дядя сказал: «Мне тут одна предлагает прибивать шторы, пять динаров штука!» Дедушка крикнул: «Тащи!» Дядя притащил груду зеленого полотна и какие-то планки, их надо было соединять под стук молотка, это было невыносимо. Мама сказала: «Чем только мы не занимаемся, чтобы поддерживать элементарное существование!» Соседи стучали в стену и кричали: «Вы думаете, мы железные?» Мама сказала: «Они правы!» И еще: «Проклятая нищета!» Дядя сказал теткам: «Вы можете жить, зарабатывая изготовлением надписей для витрин фотоателье!» Тетки спросили: «Как это?» Дядя принес модели различных надписей типа: «Чего нет на ветрине, того есть в могазине!» Тетки исправили грамматические ошибки и с помощью акварельной краски взялись за работу. Раньше тетки писали виды Бледского и других озер, сейчас расписывали рекламу, но без фашистского лозунга «Виктория!», обязательного для каждой витрины. Дядя сказал: «Ну тогда не знаю!» Отец сказал: «Один сапожник предлагает заготавливать подошвы для деревянных башмаков!» Отец принес мешок деревянных обрезков, все опять стали стучать, портя старые столы, очень дорогие. Я строил башню из кусочков дерева, предназначенных для ног порабощенного народа. Мою башню разобрали, чтобы выполнить ежедневный план по производству новой обуви, фашистской. Дядя колотил молотком по пальцам и говорил: «Кем только я не был, а сапожником – никогда!» Мама сказала: «Настоящие сапожники сейчас там, где Никола, бедняга и герой!» Консьержка спросила: «А у вас есть патент?» Отец ответил: «Нет!» – и вышвырнул ее вон. После этого консьержка стала говорить: «Доброе утро, господин Чосич!» – и тому подобное. Мама пыталась сделать шляпу из бумаги, газетной. Сначала на маминой голове можно было прочитать фразы типа «Севастополь пал!» или «Мир в Сербии?», потом тетки все это закрасили красками, очень игривыми. Дедушка сказал: «Как вам не стыдно!» Дядя вставил в деревянные подметки своих ботинок маленькие пружинки, он говорил: «Будто крылья выросли!» Его полюбовницы спрашивали: «Откуда у вас эта прелесть?» Дядя отвечал: «Из Франции, посредством посылки!» Дядя приладил к носкам теткиных башмаков лампочки, батарейки поместил в каблуках, очень больших. Тетки не очень-то шастали на вечеринки, но надевали башмаки для того, чтобы поблистать, и ради веселья. Дядя сказал: «Да я могу такую машину выдумать, какой никогда не было!» Дядя взял части старых велосипедов, мои негодные ролики, тазы, в настоящее время не употребляемые, из всего этого принялся делать кресло, которое могло двигаться по улицам по всем правилам. Мама сказала: «Куда это нас приведет?» Другие конструировали средства передвижения с помощью каких-то палок, но это уже было гораздо опаснее. Я вновь отказался есть суп с мучной заправкой и клецками. Суп назывался «айнпрен», мама сказала мне: «Ты меня в грязь втаптываешь!» И еще: «Ты еще у меня поплачешь!» Это было страшно. Дядя производил манипуляции руками, в частности указательным пальцем в носу, это выглядело как порнография. Отец ходил всюду со списком в помощь сиротам войны, в другом кармане у него была бумажка с жирным оттиском пятиконечной звезды, отец спрашивал: «Кто подаст лесным ребятам?» Мама сказала: «Голову снимут!» Дедушка сказал: «Пьяному море по колено!»

Пришел человек и сказал: «Дайте мне тысячу динаров, а потом я вам эту солонину принесу!» И еще: «Мой адрес такой-то и такой-то!» Мама дала тысячу динаров и пошла по этому адресу, там ей сказали: «Этот дом разрушен в результате бомбардировки со стороны немецкой люфтваффе, и сейчас в означенном никто не живет!» Другой человек сказал: «Я достану вам рафинад, только дайте мне какую-никакую одежду, а я вам скажу свою фамилию и номер дома!» Мама дала человеку отцовы брюки, по адресу ей сказали: «Мы такого не знаем, а из наших никто не торгует брюками, даже сейчас!» Одна женщина сказала: «Вот фотография моего мужа, который скоро привезет из Врнячкой Бани специальный аппарат для обогрева жилища, только сначала надо уплатить часть суммы!» Мама посмотрела на фотографию и сказала: «Несчастные люди, чем только не приходится заниматься!» Мама заплатила полную стоимость, женщина взяла фотографию и ушла навсегда. Мама и дядя отправились в сектор учета, чтобы отыскать адреса этих людей, им были известны только фамилии. В секторе учета были ящички, о каждом человеке было известно, где он и что он, но о тех, кого искали мама и дядя, не было ничего. Мама сказала: «Каждый считает своим долгом надуть меня!» Дядя сказал: «Мандавошки!»

Отец доставал различные драгоценные вещи, мама спрашивала: «Ты можешь через своих достать лекарство ацетилхолин для одной моей приятельницы, у которой весьма расстроилась нервная система? – потом добавляла: – Если можешь, достань где-нибудь два килограмма смальца, независимо от цены!» Далее она спрашивала: «Не можешь ли ты достать то самое для госпожи Даросавы? Она хочет подарить это мужу на день рождения!» Отец отвечал: «С этим теперь плохо!» Тогда мама сказала: «Не распространяйся при ребенке!» Я в это время выпиливал из фанеры нарисованного на ней индейца, но мне все было известно о предмете, который госпожа Даросава разыскивала мужу на день рождения. Воя Блоша объяснял: «Это надевают, и от этого не бывает ребенка!» Я сказал: «Наверняка есть и другие открытия, о которых я понятия не имею!» Воя Блоша сказал: «Не думаю!» Я сказал: «У меня есть книга, в которой нарисованы все вещи, и с ценой, что сколько стоит!» Мадемуазель с первого этажа ходила с забинтованной ногой, Воя Блоша сказал: «Которые этим делом занимаются, носят бинт на ноге, я это установил!» Я спросил: «А может, она просто упала?» Воя Блоша сказал: «Ага, как же!» Пришел пекарь и спросил: «Не поможете ли ради экономии наклеить хлебные карточки?» Дедушка немедленно уселся склеивать обрывки, он занимался этим с помощью муки и воды. Я сказал: «А я наклеивал в альбом марки Ямайки, Новой Зеландии и другие, так что карточки запросто!» Занимаясь этим ремеслом, я пользовался лупой и пинцетом, лупа была с трещиной. Тетки продолжали наклеивать открытки из серии «Артисты моей жизни», которая начиналась с Тайрона Пауэра, широко улыбающегося. Дядя посмотрел склеенные карточки и сказал: «Их можно было сделать совсем как настоящие, но и так сойдет!» Дедушка подтвердил: «А то!» Пришла какая-то женщина и сказала: «Сейчас узнаем всю правду!» Женщина вытащила маленькие кубики с картинками, бросала и расставляла их в каком-то определенном порядке, вспоминала кавалерийских капитанов, в настоящий момент всяко находящихся в плену. Дедушка говорил: «Быть не может!» Я сказал: «И у меня есть кубики с крейсерами и взятием Сингапура!» Мама сказала: «Не встревай!» Потом мама сказала: «Для меня важнее всего знать, когда он перестанет пить!» Женщина сказала: «Пока ничего определенного сказать не могу, зайду в среду!» Дядя сказал: «Я знаю одного человека, который может увидеть любое событие, уставившись в лампу!» Дедушка сказал: «Это брехня, или лампа специальная!» Дядя сказал: «В лампе, самой обычной, человек видит различные битвы и поражение оккупантской мощи совершенно ясно!» И еще: «И всего-то за полтину!» Дядя сказал: «Есть и другие люди, например один силу измеряет!» Дядя сказал: «Надо только ударить по прибору в то место, где написано: "Здесь!"» Приходили люди и говорили: «Пристально вглядитесь в эту открытку с изображением молодой кухарки, и вы заметите, как на ней исчезает одежда!» Они исполняли этот номер с помощью ниточек, дедушка сказал: «Как вам не стыдно!» Те же люди вынимали открытку с портретом Адольфа Гитлера, очень причесанного, вместо его лица появлялся череп. Дедушка спросил: «Вы что, из полиции?» Они удивились: «Как, мы?» Тогда дедушка дал им три динара.

Отец приносил сигареты марки «Арда», болгарские. Дедушка крутил козьи ножки из сухих листочков, используя при этом туалетную бумагу. Консьерж курил что-то другое, оно долго воняло по всей лестнице. Воя Блоша сказал: «Давай и мы попробуем!» Я сказал: «У меня живот болит!» Воя Блоша сказал: «Все дымят!» Но сильнее всего дымило предприятие «Шелл» в Чукарице, которое подожгли американские бомбардировщики. Дедушка сказал: «Так им!» Это был самый грандиозный дым в моей жизни и вообще. Мы изучали науку «Природоведение», потом мы фотографировались во дворе, на память. Поп рассказывал о каких-то событиях в африканской пустыне и о каком-то льве. Другой, в обычной одежде, пришел и сказал: «Всем вам надо трудиться на ниве нового порядка!» Дедушка услышал и сказал: «Тьфу!» Двое сказали: «Пойдем вместе домой!» Один обнял меня за шею, второй полез рукой в пах, они говорили: «Мы ведь друзья?» Дедушка подстерег их за углом с палкой и заорал: «Что это вы лапаете невинного ребенка, который мне совсем чужой!» – потом измолотил их. Моему другу Србе Радуловичу трамваем отрезало ступню, потом он носил искусственную, деревянную, запихнутую в ботинок. Мама говорила: «Вот видишь!» Другой благодаря катанию на велосипеде потерял ногу до колена, мама сказала: «В твоем окружении сплошные инвалиды!» Я сказал: «А я тут при чем?» Учитель сербского языка Божидар Ковачевич продекламировал стихотворение «Начало дахийского восстания», акцентируя слова типа «беглецы», «сироты рая» и «молот и мотыга». Потом он сказал: «Народ не уничтожить!» Рудика Гриммельсгаузен, сын полицая, встал и спросил: «Вы что это, против немцев говорите?» Учитель Божидар Ковачевич сказал: «Боже сохрани!» Отец сказал: «Вот ты и гимназист, смотри мне!» Дядя спросил, как зовут наших учительниц, я ответил. Он сказал: «Здорово, ей-богу!» Нам сказали: «Сейчас на некоторое время воздержитесь от учебы вследствие вражеских воздушных налетов, а потом начнем!» Мы спускались в подвал, мама, несмотря на лето, надевала шубу и дрожала, произнося абсолютно непонятные слова. Отец говорил: «Ерунда!» И еще: «Мать их в душу американскую!» Дедушка говорил: «Зачем ты их, наших будущих освободителей, так?» Бомбы в процессе падания испускали странную музыку, мама говорила: «Похороните меня в шубе!» Я пошел посмотреть парфюмерный магазин с рассыпанной пудрой и человеком в витрине, очень окровавленным. Воя Блоша сказал: «Пойдем посмотрим на кишки консьержа, они на телефонных проводах висят!» На проводах были и другие части человеческого тела, не поддающиеся в данный момент идентификации. Мама говорила фольксдойчу, организатору противовоздушной обороны: «Что же это такое, из-за вас, горстки фрицев, нас всех переколотят?!» Тот отвечал: «А что делать?» И еще: «Это все негры, они не смотрят, куда швыряют, при чем тут мы!»

Опять летели самолеты американского производства. С самолетов бросали какие-то бумажки цвета серебра. Дедушка заорал: «Срать я хотел на ваши моторы!» Вокруг дома сыпались осколки зенитных снарядов. Мама делала веревочную туфлю, левую. Отец смотрел в окно и вопил: «Катитесь вы!» Пришел Граца и сказал: «Пошли собирать шрапнель!» И еще: «У меня картинки есть!» На картинках были какие-то люди, совершенно голые, изображавшие кучу-малу. Люди были волосатые. Немцы вечером устроили торжественную стрельбу трассирующими снарядами. Отец приговаривал: «Красота!» Тетка читала брошюру «Наш плененный король» и другую книгу, которая называлась «Санин». Мы все спали на полу – тетки, отец, мама и еще какие-то люди. Я нашел в грязи кучу банкнот. Мама сказала: «Купим килограмм смальца!» Дядя приехал на велосипеде и сказал: «Разбомбили аптеку Делини!» Отец сказал: «Ты давай потише!» Мама шила какие-то штаны, дедушка крутил радио, отыскивая «Беромюнстер», чтобы послушать последние известия. Пришел человек и сказал: «На Кумодраже зарезали ученика приказчика!» Мама сказала отцу: «Сидеть дома!» Отец ответил: «Не засирай мозги!» Вокруг луны появился какой-то круг. Дедушка сказал: «Началось!» Пришел другой человек и рассказал, что он видел каких-то русских. Мама спросила: «Наших или настоящих?» Человек ответил: «Не знаю!» Другой сказал: «Кто-то ворует детей и делает из них сардельки!» Еще один сказал: «Знаменитая партизанская комиссарша ездит верхом и режет муде попам!» Другой сказал: «Есть бордель с женщинами по тринадцать лет!» Третий вещал: «Грядет страшный суд, покайтесь!» У него была борода. Дедушка сказал: «Давай кончай!» Мама спросила: «Почему ты не умеешь рисовать?» Я спросил: «Что?» Тетки сказали: «Займись чем-нибудь культурным!» Я спросил: «Зачем?» Дядя сказал: «Пора тебе девчонку найти!» Я ответил: «Не до того мне!» Отец сказал: «Я слышал, есть такие самописки, которые валяются на улице, а когда колпачок снимешь, она взрывается!» Дедушка сказал: «Мне подписывать нечего!» Мама сказала мне: «Ничего не поднимай с земли, даже золото!» Дедушка сказал: «Все это американцы с немцами выдумали!» Тетки сказали: «Но папа!» Дядя отвел меня в кафе, там были молодые ребята, которые пили и говорили непонятные вещи, например: «Еще чуть-чуть!» – или: «Скоро они пятки смажут!» Вдалеке слышалась канонада, дедушка говорил: «Русский святой Илья!» Отец вывел меня на улицу и сказал: «Пойдем прогуляемся, пока не загремело!» Мама сказала: «Я опять надену шубу, несмотря на холодный подвал!» Один так сказал: «Я заберусь под кровать, и никто меня оттуда ни живым, ни мертвым не выковыряет!» Тетки стали произносить непонятные слова типа «сталинский орган», потом то же самое, но по-немецки. Отец выглядывал, чтобы понять, кто в кого и откуда стреляет. Мама шептала: «Берегите мужа!» Я кричал: «Единственного отца убьют!» Он смеялся, я тащил его за ноги, и так далее. Два бойца Двадцать первой сербской освободительной бригады, вспотевшие, влетели и спросили: «Кто здесь бывший офицер?» Свояк принялся плакать. Они сказали: «Да нет, не расстреливать, нам офицер нужен!» Тетки напялили на него шинель из сундука, на скорую руку приметали звезду, свояк сказал: «Вот потому и плачу!» И еще: «Мамочка моя!» И еще: «Не видать мне вас больше никогда!» Отец сказал: «Засранец!» Бойцу пуля попала в ногу, раненого доставили теткам на перевязку. Свояк вернулся к обеду, веселый, сказал: «Меня только куда-то вписали и отпустили!» Свояк об армии говорил так: «Тут я и говорю полковнику, тут мне полковник и говорит!» – и так далее. Дедушка вздохнул: «А пошел бы ты!»

С помощью аккордеона «Майнел унд Герольд» я сочинил две вещи. Вещи назывались «Мы молодые Титовы герои» и «Русский романс», для второй вещи текста не было. Я записал их в нотную тетрадь, сразу после домашнего задания «Целая нота, половина ноты, четверть ноты». Дедушка спросил: «Что ты там чиркаешь?» Я сказал: «Музыкальные произведения!» Я написал стихотворение «Мрак», о том, что происходит ночью, а также о собаках в это время. У меня были еще стихи, например «Месть», «Песнь о Марко», «Мария Бурсач». Стихи я писал в основном сам, песнь о Марко написала мама. Она сказала: «Дай и я немножко!» Мы с мамой писали в маленькой комнате, которая обогревалась с помощью примуса, довоенного. В комнатку приходили партизанские офицеры, мои друзья, и говорили: «Все нужно изображать ярко!» И еще: «Колос к колосу, голос к голосу!» Пришел поручик Вацулич, я прочитал ему о собачьем лае во мраке, а также стихотворение «Месть», про резню. Вацулич пускал слюни и гладил меня по голове. Я сказал: «А сейчас – песнь о герое Марко!» Мама сказала: «Это он написал, совершенно сам!» Вацулич взял мамины стихи, стихи за моей подписью стали декламировать на солдатских спектаклях. От представителя Двадцать первой сербской я получил наградные чулки за прекрасное описание революции. Мама сказала: «Так-то лучше!» – и заплакала. Потом она сказала: «Сейчас я опишу месяцы, все двенадцать!» Каждому месяцу она посвятила строфу, в строфе было все самое важное для этого времени года, а четвертая, последняя строка обязательно завершалась лозунгом. Мама переписала весь свой календарь на лист ватмана и повесила над плитой. Предварительно она сняла оттуда обшитый красной тесьмой рушник с изображением семейного скандала с отцом в центре и лозунгом «Муженек тогда лишь воду пьет, когда женка ему денег не дает!». Изображение содержало различные погрешности в рисунке, поскольку мама при вышивании слепо придерживалась канвы. Сейчас это было снято, календарем любовались все, с определенным уважением. Я опорожнил ящик мыла, ящик оклеил серебряной бумагой от шоколада, в настоящее время несуществующего. В центре наклеил портрет маршала Тито, очень худого, который продавали во время митинга, а также сделал надпись: «Моя стенгазета!» В ящик, повешенный рядом с маминым календарем, я вклеил стихи «Мрак», «Месть», а также вырезки из газеты «Борба» о взятии Сушака. С помощью нитки и ваты из домашней аптечки я изобразил снег, падающий на эту красоту. Еще я вырезал из бумаги елку и поставил в угол немецкого солдатика марки «Линеол», который сейчас выглядел очень жалко. Я также использовал маленький танк довоенного производства, который однажды уже горел, будучи забыт в духовке. Я написал на нем красной краской «Т-34». В комнатку, которая отапливалась с помощью примуса, пришел Вацулич с товарищами, они пили разбавленный спирт и с восхищением смотрели в ящичек с моими стихами. Стихи были отпечатаны на отцовской машинке «Гермес-Беби», бумага была американская, солдатская, туалетная. Я отпечатал стихи в двух экземплярах, из одного сшил книжечку и написал: «Мое издание!» В книжечку вошла «Песнь о Марко», герое, несмотря на ее истинного автора, мою маму. Офицеры пили спирт, декламировали стихотворение «Мрак», взасос целовались, потом блевали с балкона. В бельэтаже в этот день один парень умер от ангины, это как-то не вязалось. Потом друзья Вацулича стреляли из пистолетов вверх, через окно. Соседи думали, что опять взят какой-то город, но в действительности это произошло с моей теткой. Офицеры были молодые, гасили окурки в горшках, было их много, они пели песню на русском языке, совершенно непонятную. Вацулич спрашивал маму: «Разбить, что ли, этот хрустальный фужер периода владычества буржуазии?» Мама просила: «Пожалей!» – и подсовывала ему другой, обычный. Вацулич же хотел именно этот, ручной работы, чешский. Отец восклицал: «Бей все, что пожелаешь!» Все орали: «Верно!» Дедушка говорил: «Коммунизм веселый!» И еще: «Совсем как до войны!»

Приходили какие-то студенты, говорили: «Мы хотим рисовать!» Один из них брал теткину руку, прижимал к бумаге, обводил пальцы карандашом. Мама говорила: «Будто настоящая!» Тетки рисовали еще не освобожденные пейзажи нашей страны, например: «Озеро Блед!», а потом и натуру, например: «Чеда, молодой партизан!» Солдаты сидели у плиты, в которой горели части ненужной мебели, тетки запечатлевали их незабываемые лики посредством косметического карандаша, в настоящий момент ненужного. Я уговаривал Вою Блошу сыграть пьесу «Освобождение Вязьмы», Воя сказал: «Давай в ковбоев и индейцев!» Дядя выучил стишок с непристойным содержанием и продекламировал; тетки, увлеченные рисованием, не заметили, что там было неприличного. Тетки декламировали другие вещи, тоже любовные, но нежные, всегда в темноте. Все молча курили, от этого было страшно душно. Один товарищ сказал: «Это дерьмо написано задолго до войны, а сейчас другое дело!» Мама сказала: «Это Йован Дучич, дубровницкий поэт, прекрасный, как принц!» Тот же товарищ сказал: «Он был предатель и блядун вдобавок!» Дядя спросил: «Получила?» И еще: «Вперед думай!» И тут же прочитал вслух какую-то вещь об автомате, верном друге бойца, который разговаривает как человек, только глупо.

Отец, хоть и пьяный, стоял на одной ноге, указательный палец приставил к виску, это называлось: «Размышление по-французски!» Отец закончил этот номер восклицанием: «Мы свободны!» Тетки подтвердили: «Давным-давно!» Дядя сказал: «Есть американский порошок от алкоголизма, только очень дорогой!» Дедушка сказал: «Хватит глупостей!» Мама сказала ласково: «Он больше не будет!» Пришли молодые люди с винтовками, они сидели на кухне, у плиты, и рассказывали о Матвее Кожемякине, русском национальном герое. Некоторых из них от этого рассказа била дрожь, они вздрагивали, как во сне. Один встал и стал держать речь против уничтожения человечества, на губах у него выступила пена, абсолютно белая. Отец предложил им ракии, здоровья ради, они сказали: «Нет, мы не пьем!» Тетки декламировали какие-то стихи о любви, еле держась на ногах от возбуждения. Я сел и написал меланхолическую балладу «Печаль». В балладе появились строки: «Я молод, но путь я держу на тот свет!» Поручик Вацулич, друг людей, заплакал. Дедушка спросил: «Что это значит?» Мама сказала: «Это – искусство!» Я вклеил стихи в стенгазету, между немецким летчиком в огне и победоносным русским танком Т-34. Товарищ Сима Тепчия прочитал эту вещь и сказал: «Дерьмо!»

Пришла госпожа Даросава, большой знаток мужских тел, самых разных, и сказала: «Теперь все можно!» Дедушка удивился: «Да ну!» Дядя сказал: «Только воровать нельзя!» Дедушка сказал: «Потому что нечего!» Мама сказала: «У меня есть искусственная газовая лампа марки „Петромакс"!» Лампа светилась почти как электрическая, но дешевле. Приходили какие-то люди в кепках и обнимались с домашними. Они восклицали: «Братья!» Потом отец пошел в клозет и принялся блевать разными недоброкачественными ингредиентами изнутри собственного организма. Один из пришедших учил меня петь символическую песню «Все, что прогнило, на тот свет отправим!». У него была гитара. Мама называла отца: «Мой товарищ!» Тетки удивлялись. Мама сказала: «Мой товарищ слегка увлечен вновь наступившими историческими обстоятельствами, но это пройдет!» Дедушка не мог понять, о ком идет речь. Отец вернулся, умытый, широко разведя руки, крикнул: «Ура!» Мои товарищи были Воя Блоша, Мирослав и еще другие. Они говорили: «Товарищ Моша Пияде!» Все это очень путало меня. У меня был музыкальный инструмент вражеского происхождения под названием «Майнел унд Герольд», по именам производителей мехов для музыкальных инструментов. На инструменте я исполнял русские танковые частушки, песню «Завтра, на зорьке» и еще одну, довоенную, под названием «Ла кукарача». Я играл, сидя на кровати Душко-пулеметчика, раненного в живот. Душко стонал: «О-ох!» Я играл командиру Двадцать первой сербской, тихо, на ухо, командир шептал: «Вот так!» Я играл солдатам Народной армии в казарме до поздней ночи.

Солдат сопровождал меня домой, из темноты кто-то крикнул: «Кто идет?» Солдат ответил: «Я и товарищ с аккордеоном!» Потом солдат курил с тетками и разговаривал о Санине, русском мечтателе. Я играл и в доме фабриканта красок и лаков, в настоящее время арестованного. В доме арестованного заводили граммофон, потом я играл «Кто не знает наших партизан!». Фабрикантова дочка целовалась со всеми, ко мне не сумела приблизиться из-за аккордеона. Ее мать написала каждому по записке для оправдания: «Ваш сын был у меня на вечеринке!» Дедушка сказал: «А что бы тебе в цирк пойти!» Мама сказала: «Но папа!»

Вацулич привел товарища, весьма сомнительного. Торищ сел за стол, вытащил толстую тетрадочку и сказал: «Сначала посмотрим, нет ли в этом доме врагов!» Мама воскликнула: «Боже сохрани!» Дедушка сказал: «У нас один враг – клопы!» Вацулич сказал: «Они наши!» Товарищ спросил: «Так уж ни одного?» Пришла какая-то родственница, в сапогах. Она спросила: «Когда вы все это нажили?» И еще: «Чьи это фотографии по стенам?» Дедушка сказал: «Это все покойники, родственники из прошлого века!» Она сказала: «Попы, значит, были!» Дедушка сказал: «Конечно!»

У теток были товарищи, студенты, товарищи умели имитировать игру гавайских гитар, испуская носом звуки: «Ки-ки!» Мама называла студентов «гавайцы». Мама устроила вечеринку в честь ухода на фронт Миодрага Петровича и Бранко Певьянича, моих товарищей и соседей. На вечеринке были танцы с выключением света, Бранко Певьянич, очень молодой, танцевал с моей мамой, шепча ей на ухо: «Я знаю, меня точно убьют!» Тетки все это сфотографировали, дедушка на фотографии высоко держал хрустальный фужер, довоенный. Были и другие вечеринки, на которых я декламировал соответствующие стихи, например «По случаю этого вечера и падающего снега». В стихотворении были строки: «Ночью мороз кружевами покрыл мои окна, хрустальные ветви!» – а также другие. Товарищ Вацулича, очень худой, какое-то время читал какие-то стихи, потом упал на бетонный пол и стал командовать сдавленным голосом, дядя сел ему на грудь и принялся кричать: «Парень, очнись!» Мама сказала: «Бедные дети!» – и тому подобное. Товарищ потом сказал: «Извините, мне уже хорошо, а в следующий раз суньте мне ключ в ладонь, чтобы было что сжать!» Мы сказали: «Хорошо!»

Во дворе на облупленных вазонах без цветов расставили пустые консервные банки американского происхождения из-под молока, а также одну банку из-под консервированной фасоли. Банки были жалкие, помятые, с отвалившимися крышками. Единственно полезными на них были буквы, довольно много букв. Вацулич и дядя отошли к противоположной стене, потом Вацулич стал строчить в направлении жестянок с надписями «Milk» и «Beans». Чаще он попадал в буквы типа «В» и «О», видимо, в силу завершенности их облика. После первых выстрелов консьерж, не разобравшись, поднял руки вверх. Вацулич спросил: «Что, с ума сошел?» Потом стрелял дядя, намного хуже.

Я пришел в Радиоцентр, там меня посадили на какой-то стул и сказали: «Играй!» Я сыграл свое сочинение «Мы молодые Титовы герои» и другую песню – «Гнал я раз на пастбище овечек», неизвестного автора. Мне сказали: «Браво!» – объявили мою фамилию и мои года. Все это слышали в нашей комнатке, обогреваемой посредством примуса. Дедушка сказал: «Что, слышали фамилию?!» Все эти вещи они слушали по приемнику марки «Менде», довоенного производства. Мне это радио напоминало какой-то театр, я постоянно ждал, что ног сейчас поднимется маленький занавес или что-то в ном роде. Я вырезал много вражеских солдат из сохранившегося журнала «Сигнал» и пририсовывал им различные члены, а некоторым отрезал ножницами головы. Дедушка говорил: «Так им и надо!» Вацулич говорил: «Все мы солдаты!» Мама плакала. Ее спросили: «Почему?» Она ответила: «Как всегда поздней осенью!» Я не замечал времен года. Я непрерывно писал стихи, рисовал русские танки и учил наизусть непонятную поэму «Комсомольская песня». Все говорили: «Здорово!» Тетка пошла сдавать кровь для раненых, но упала в обморок, ее принесли домой на руках. Мама сделала кекс, очень черный, на кексе написала: «Сушак!» – название города, освобожденного в этот день. Дедушка взял оккупационные ботинки на деревянной подметке и расколол их на щепки, для разжигания плиты. При этом приговаривал: «Вот вам!» Мне выдали для носки ботинки одной из прабабок, ботинки были высокие, на шнурках, с фетровым верхом. Отец ходил в американских башмаках, отца обзывали: «Пижон!» Отец приносил какие-то напитки, о которых никто и не слыхивал, дедушка говорил: «Это для пижонок!» Были коробки с надписью «Brekfast» и «Saper», в коробках находились различные вещи, употребляемые для еды, очень здорово упакованные, лучше всего были сами коробки. В газетах вышло стихотворение поручика Вацулича под названием «На посту!», в стихотворении говорилось о том, как мать приходит навестить сына, а он выпроваживает ее, мягко, по твердо, с учетом важности поста. Все в доме прослезились, читая. Вацулич говорил: «Я написал это, когда мне в Боснии было видение!» Дядя пришел и воскликнул: «Да здравствует женщина-поручик!» И еще: «Ее зовут Милка!» Милка подарила дяде фотографию, на фото она была верхом на мопеде, в полной униформе. На фотографии написала: «Тебе, от незабвенной меня!» Дедушка взялся щепать старую мебель, которая была свалена в кучу в ванной. Расколол комодик с ангелочками и оттоманку. Это была отличная растопка. Мама смотрела на остатки мебели и вздыхала: «Да, больше уж не будет!» Дедушка говорил: «Ну и что?» Вацулич сказал: «Именно!» Я взял деревянного ангелочка, отлетевшего от комодика при посредстве топора, ангелочка я поставил в свой ящик под названием «Стенгазета». Я дирижировал хоровой декламацией «Строчи, мой автомат!», автомат играла некая Мирослава, которая громко кричала. Я прочитал реферат о русском фильме «Два бойца» и о событиях, которые в нем разыгрались. У меня был друг, партизанский курьер, который говорил: «По-нимаш?» – имел настоящий пистолет и уже курил. Мама сказала: «Бедные дети!» Я видел Мирославу, когда она купалась, совершенно случайно. Я дал в зубы одному типу, когда тот сказал: «Твои тетки – партизанские курвы!» Я декламировал свои стихи «Дерево, которое выдержит!», абсолютно символичные. Во время чтения я кривился, выдвигая одно плечо вперед, как на картинке, изображающей чтение стихов Владимиром Маяковским. Дедушка сказал: «Останешься уродом!» Какие-то девочки сказали маме: «Мы бы влюбились в него, только не знаем, как подойти!» Мама сказала: «Тем лучше для вас!» Мне выдали для распространения какие-то листы с фотографиями из жизни Советского Союза, бумага липла к рукам, краска слезала. Потом меня спросили: «Где деньги?» Я сказал: «Смотреть смотрели, а платить никто не стал!» Я держал ответ перед первичной организацией за кражу и утаивание листов с красочным содержанием. Товарищ Абас сказал: «Это инфамия!» Классный сказал: «Лучше приналяг на географию!» Дядя сказал: «Тебя подставили!» Я сказал: «Я абсолютно чист!» Мама поставила передо мной стакан вина и сказала: «Глотни немного!» Я ответил: «Никогда!» Товарищ Рауль Тейтельбаум пришел и спросил меня: «Ты знаешь, что был такой Лев Троцкий, всемирный революционер?» Я ответил: «Не знаю!» Я написал товарищу Гордане Милованович письмо следующего содержания: «Я хочу осуществить социалистическое содружество между нашими двумя противоположными полами!» Товарищ показала письмо отцу, тот улыбнулся и сказал: «Этот еще не петрит!» Товарищ Альхалиль читал книгу «Вандея пробуждается», потом все пересказал, но неправильно. Тетки сказали: «Давайте играть в новую игру!» Игра называлась «фотэ», в ходе игры надо было угадывать различные имена собственные, например городов, а также киноартистов. Дядя умел играть в «дырочки-палочки», но играл всегда без нас. Вацулич сказал: «Моя любимая игра – выявление врагов с Последующим их уничтожением!» Его товарищ, капитан Народной армии, рассказывал про игру, состоящую из стрельбы по фашистским солдатам, раздетым и выгнанным на снег. Потом добавлял: «И этого мало!» Я сказал: «Я видел Элеонору Рузвельт, жену американского президента, как она купается в грязи, в каком-то фильме, это тоже игра!» Мама сказала: «Только бы все это никогда не кончалось и не наступили занудные дни!» Вацулич сказал: «Этому конца не будет!» Тогда мама сказала:; «Только бы прошел ноябрь, в январе я уже думаю о наступлении мая!» И еще: «Но в июне я принимаюсь думать о ноябре и вновь грущу!» Вацулич сказал: «Вот этого не надо!» Товарищ Рауль Тейтельбаум сказал: «Это диалектические процессы в природе, происходящие посредством зодиака при помощи Фридриха Энгельса, познавшего все!» Мама сказала: «Сегодня опять этот печальный день!» Дедушка спросил: «Который?» Мама всегда благодаря памяти ежедневно могла припомнить какие-нибудь великие трагедии прошлого, как семейные, так и исторические. Мама говорила: «Сегодня годовщина того дня, как я выпала из трамвая; тот господин схватил меня, платье порвалось, но он меня спас!» Или: «Двадцать семь лет тому назад тетка Мицика упала с лестницы и с тех пор больше не поднималась!» Или: «В этот день подписали Конкордат и убили в подъезде подмастерья!» Дедушка сказал: «Ну даешь!» Соседи принесли ребенка, ребенок гулькал непонятные слова: «Г-гу, ату!» Один товарищ выговаривал буквы «С», «С», «С», «Р», это выглядело торжественно. Тетки скандировали слова новой песни: «Ши-ра-ка стра-на ма-я рад-на-я!» Дедушка пытался прочесть на банке американское слово: «Брекфаст!» Мама сказала: «Все это открывает перед нами новые горизонты!»

Были песни, которые тетки пели как-то странно, вместо слов они издавали звуки, вроде как «Пам-пам-пам!». Мы пели еще одну вещь на непонятном языке: «Аванти пополо, алари скоса, бандьера роса!» – и так далее. Мама сказала: «Это итальянский!» Я спросил: «А разве они не фашисты?» Товарищ Раде Кайнич ответил: «Не все!» Мне больше нравилась песня «Темная ночь», вообще русский язык был легок и понятен, как будто кто-то, сильно пьяный, говорит по-сербски. Я взял старый план города, резинкой стер значки, означавшие «Народную Скупщину», «Военный Музей», «Теннисный клуб «Авала», и нарисовал новые, ранее не существовавшие. Картинки я вырезал из журнала, частично рисовал акварелью, под картинками написал надписи: «Сюда прибежал Вацулич с автоматом на груди и освободил нас!», «Здесь мы с классом чистили снег!», «Дом, в котором я читал стихи о народных героях и солдаты кричали мне ура!» – и так далее. План я повесил на стену, мама сказала: «Чего только не придумает!» Товарищ Абас сказал: «Переход от детства к юности – это как переход от капиталистического образа жизни к социалистическому!» Мама сказала: «Это очень болезненно!» Товарищ Раде Кайнич произнес краткую речь о значении всего этого. Я продекламировал русское народное стихотворение «Падение Берлина», а также свое собственное, которое называлось «Мрак». Мама опять заплакала, но от счастья.

Вацулич получил письмо без подписи, в письме шла речь о сотрудничестве моей семьи с силами врага, а также об аморальном поведении моих теток в отношении немецких солдат. Вацулич положил письмо на стол, тетки зарыдали, дедушка сказал: «Нет!» Вацулич молчал какое-то время, потом сказал: «Не суть важно!» Пришла товарищ в сапогах, расстегнула блузку, потом сказала: «Я написала это лжесвидетельство, я не могла вытерпеть!» Мама сказала: «Бог правду видит!» Потом пили ракию, некрепкую. Вацулич сказал: «Будущее будет совсем другим!» Мама спросила: «Почему?» Тетки сказали: «Бывают мгновения, которые неповторимы, хотя и печальны!» Отец сказал: «Надо подумать!» Дядя сказал: «Эх, спеть некому!» Тетки возразили: «Почему же?» Тетки взяли ноты и дуэтом, без особых ошибок, пропели двадцать четыре этюда Вольфганга Шуберта для двух женских голосов, испуганных. В этот момент все мы были тотально очарованы. Пришли офицеры, один сказал: «Это дело не должно погибнуть!» Другой сказал: «Много еще всяких разбойников шастает по земле то там, то тут!» Между тем я написал стихотворение, которое называлось «Моя космическая работа». В стихотворении я написал: «Месяц, может, красив, матерый, фальшивой монетой плюет нам в лица; а в душе он, собака, хворый, месяц – агитатор в самоубийцы!» Товарищей звали: Эдика, Абас, Курвайбер; меня обзывали – Маяковский, а потом проще – месяц. Этими словами называли меня девушки, те самые, которые советовались с мамой по поводу дружбы со мной. Я написал еще одну поэму с космическим содержанием, в которой я отправляюсь на другие планеты в облике небесного тела, только влюбленного. Мама сказала: «Пора шить длинные брюки!» Учительница музыки, госпожа Сухомирская, ухватила меня за колено и спросила: «Первые, не так ли?» Я ответил: «Первые!» Учительница сказала: «Я подготовлю твое выступление на музыкальном вечере, на котором ты будешь играть творчество Мусоргского, русского гения!» Я сказал: «Согласен!» Один очкарик в канадской куртке сказал мне: «Ты, пес большевистский!» Я ответил: «А ты – засранец!» Дядя показал мне старинную картинку, на которой две женщины хватали друг друга за груди. Я оказал: «Так это когда еще было!» Дядя пожаловался: «Дурак!» Дядю благодаря его красоте сфотографировали для плаката, призывающего к подписке на народный заем, на плакате дядя подписывал формуляр и смотрел в народ, в прохожих на улице. Соответствующие слова проходили через грудь, тем не менее был виден его костюм, весьма заношенный.

Мама написала большое стихотворение со страшными и невозможными сценами сумасшествия, веселия и свободы. Я описал сон, в котором я находился в отцовской грудной клетке. Вацулич написал: «Да здравствует союз рабочих и крестьян!» Дядя сказал: «Все это поэзия!» И еще: «Некоторые люди, даже смертельно раненные, произносят прекрасные стихи или другие слова!» Мама сказала: «Исстрадавшееся человечество!» Тетки в связи с нехваткой ниток прекратили совместную работу над гобеленом «Озеро Блед зимой» и начали работу над картиной из вырезанных газетных заголовков и вражеских цветных фотографий, наклеенных на доску. Картина изображала пейзаж, только совершенно черный. Отец сказал: «Опять портите газеты, причем самые дорогие!» Дядя сделал маленькую гильотину с деревянной фигуркой Адольфа Гитлера, у которого отваливается голова. Дедушка сказал: «Тысячу раз отрубить мало!» И еще: «Сделай такого же Павелича!» Приходили поэты, некоторые из них красили щеки синим или красным. Дедушка сказал: «Вы ж не бабы!» Поэты сказали: «Человеческое тело тоже предмет искусства!» Дядя сказал: «Это точно!» Один солдат утверждал: «Самолет – оружие будущего, и искусство тоже!» Над домом пролетела эскадрилья народно-освободительных пилотов – с фронта домой, а затем биплан русского производства с чемпионом атлетики Драголюбом Алексичем, который, держась за крыло, размахивал национальным флагом. Солдат сказал: «Вот видите!» Я продолжил заполнение ящика из-под мыла новыми фигурками львов, жирафов, английских моряков и домиков из довоенной игры «Село». Я дирижировал, размахивая чернильным карандашом, дедушка спросил: «Что с тобой?» Я сказал: «Дирижирую музыкальной пьесой, которую слышу только я!» Дядя сказал: «Понеслось!» Потом он вытащил губную гармонику и сыграл песенку «О Марице», на гармонике было наклеено изображение ангелочка. Товарищ в сапогах спросила: «Могу ли я приходить в дальнейшем, несмотря на письмо?» Мы ответили: «Можешь!» Товарищ расспрашивала о разных науках рода человеческого, ранее ей абсолютно неизвестных, – например, о штопке. Тетки учили ее гладить, говорить по-французски и не врать. Один товарищ без ноги сказал в пьяном виде: «Как вам не стыдно иметь ноги, когда у меня всего одна!» Дедушка сказал: «Не стыдно!» И еще: «Это везение!» Одноногий товарищ, в остальном весьма красивый, сначала декламировал любовные стихи, потом сказал: «Ебать я хотел твое везение!» Я был того же мнения. Вацулич всему этому благосклонно улыбался; он походил на свою фотографию, на которой он тоже улыбается. Мама сказала: «Кому делать нечего, пусть мне шерсть перемотает!» Дядя сказал: «Мне надо идти на представление, на котором я демонстрирую чревовещание и другие виды искусства, которые призваны развеселить раненых!» Я играл однажды перед ротой «В бой, в бой», очень старую песню, рота шла по мосту на фронт. Ночью я переписывал какие-то списки, в списках были имена людей подозрительных и неизвестных, подлежащих аресту. У этих людей были очень странные фамилии – например, Штрбецкий, в то время как другие были совершенно обыкновенные – например, Петрович. Мне сказали: «Вот видишь, никакой разницы!» Товарищ без ноги отстегнул свой протез, бросил его перед плитой и сказал: «Хорошо вам смеяться!» Дедушка поднял деревянную ногу и сказал: «Время сейчас такое!» Мы занимались исключительно серьезными делами, но больше всего любили пение, декламацию, новые игры. Дедушка сказал: «Ты никогда не повзрослеешь!» Тетки сказали: «Он гениальный ребенок, а каким вырастет – неизвестно!» Мама вставила: «Не дай Бог!» Я на все это смотрел как на шутку. Потом пришел отец и сказал, что одного товарища убили бутылкой в трактире за песню о командире Саве. Товарищ без ноги напялил протез, но никуда не пошел.

Мы играли скетч о парикмахере, один товарищ по фамилии Калафатович придумал пьесу, в которой он сидел на стуле, а другой мазал его белой пеной из взбитого яйца. Яйцо нам дала товарищ Новак, учительница игры на скрипке, скетч состоял в том, что товарищ Калафатович слизывал пену с лица. В момент исполнения скетча мы играли квартет «Дунайские волны» – мою единственную работу со скрипкой. Про меня сказали: «На все руки!» Два дня я не приходил домой, пока со скрипкой и парикмахером не было покончено. Наутро пришел дедушка и сказал: «Вылитый отец!» Отец явился на третий день, держа в руках шапку с гвоздикой. Отец сказал: «Нас освободили!» Дедушка спросил: «Что, опять?» Отец рассказывал о русских кавалеристах, историю он слышал от вырезателей человеческих профилей с помощью черной бумаги, очень мудрых. Я собрал книги, свалил их в чемодан, уже развалившийся, книги отнес в подарок библиотеке детского дома. Это были такие произведения, как «Виннету», «Дух пампасов Эстакала», «Кожаный Чулок» и тому подобное; поручик Вацулич сказал: «Каждая книга воспитывает, несмотря на!» Мама сказала: «Да, у него в детстве был комикс "Мики Маус в борьбе с привидениями"!» Я сказал: «Сейчас это несущественно!» Один студент сказал: «Самый страшный голод – книжный!» Студенту дали поесть, потом подарили книжку «О крестьянской бедноте», пожелтевшую, истрепанную от употребления, тетки выучили ее наизусть. Студент сказал: «Я не представляю, как это человек может написать книгу абсолютно сам, например тот же Ленин!» Мама удивилась: «Что тут такого?» И еще: «Мой сын пишет стихи о героях, временах года и других вещах!» Я сделал плакат с надписью «Все совершенствуйтесь в шахматном мастерстве!» – с большим изображением коня, самой опасной фигуры. Дедушка сказал: «Самая лучшая игра для играния – нарды!»

Товарищ Абас приехал на джипе, собрал нас вокруг себя и стал рассказывать о колхозном образе жизни, сельском, но полном наслаждений. Он сказал: «Все люди – братья, но русские – наши самые большие братья!» Я сказал: «Я смотрел фильм о завоевании Финляндии с помощью русских танков, самых больших в мире!» Абас сказал: «Об этом забудь!» Дядя сказал: «Точно, в кинотеатре „Казино", где все сидят за столами!» Дедушка спросил: «А сейчас?» Мама сказала: «Бедные народы!»

У меня была повязка на рукаве, на повязке, абсолютно красной, было написано: «Политический». Я говорил о переходе капиталистического образа жизни в социалистический путем борьбы не на жизнь, а на смерть. Я делал с помощью бумаги макет нашего района со всеми домами, в том числе и разрушенными. Я аккомпанировал на пианино товарищу Драгице, которая исполняла русский народный танец, свадебный. Я с помощью ручного пульверизатора, наполненного красными чернилами, написал лозунг «Жизнь прекрасна!». Я играл Второго партизана в скетче «Два партизана», со стрельбой. Я написал стихотворение «Одинокий боец», акростих. Я хотел играть в основном составе футбольной команды нашего отряда, но мне сказали: «Будешь в запасе!» Руководитель футбольного движения в нашей организации говорил: «Может, ты и самый умный, но в футболе не петришь!» Дедушка сказал: «Они идиоты и дураки!» Мама сказала: «Бедное мое дитя!» Дядя добавил: «А я что говорил!»

Были товарищи Эгон, Абас, Евтович, о последнем говорили: «Вот это мощь!» Товарищи говорили о разных полезных вещах, многим непонятных. Был товарищ Рауль Тейтельбаум, только я мог произнести его фамилию. Был товарищ Элияс, которого звали Эдика, совсем маленький. Товарищ Эдика все время старался скрыть свой маленький рост, говорил все громко и с криком. Раде Кайнич, наш секретарь, сказал ему между прочим: «Так ты ничего не добьешься! – и добавил: – Надо обладать большим достоинством!» Товарищ Абас говорил о смене времен года и сравнивал это с историей, это было прекрасно. Он употреблял чудесные слова, например «зодиак», «центростремительная сила», «Карл Либкнехт». Я говорил о своем собственном опыте, художественном. Все двигалось в совершенно непонятном направлении, но многим нравилось. Дедушка сказал мне: «Я ничего больше не понимаю, но – вперед!» Андула схватила меня за руку и сказала: «Покажи, на что способен!» Я вспомнил товарища Абаса и его рассказ под названием «Роза Люксембург», горло перехватило, но я сказал Андуле: «Нет, никогда!» Я пришел к товарищу Раде Кайничу, рассказал ему про Андулу, он сказал мне: «Тебя могила исправит!» И еще: «Идиот!» – потом засмеялся. Наш секретарь показал мне фотографии, на которых он целовал некую Верочку, абсолютно голую. Потом он сказал: «Вот так делаются такие дела, молодой человек!» Товарищ в сапогах, враг моих поповских предков, хотела изобразить подобную сцену с Вацуличем, но Вацулич сказал: «Пошла!» Дедушка сказал о ней: «Продувная!» Вацулич сказал: «Истина все же восторжествует!» Вацулич отвел меня к товарищу Вуксану, очень больному бойцу Двадцать первой сербской и поэту. Товарищ Вуксан стал отекать от неизвестной болезни, кровать стала ему мала. Из его раздутых членов сочилась какая-то жидкость, фиолетовая. В комнате, занятой огромным телом товарища Вуксана, полной вони, Вацулич сказал мне: «Запомни это!» Дедушка сказал: «Ложь непобедима!» Тетки говорили мне: «Тебе надо думать о прекрасном!» И еще: «Освобождена Вировитица!» Дедушка сказал: «Сейчас они за все заплатят!» Я написал стихи обо всем этом и сразу же прочитал их – раненым, студенткам-медичкам и обычным бойцам, которые плакали. Какие-то русские затащили меня на танк и сказали: «Теперь играй!» Дали мне гармошку немецкого происхождения, я начал играть собственные произведения об освобождении Берлина, еще не взятого. Раде Кайнич сказал мне: «Все это прекрасно, только не зазнавайся!» Тетка подхватила ангину, в постели читала книжечку «Коммунизм, детство рода человеческого!». Вацулич сидел в ногах, с помощью каштанов и зубочисток делал различные фигурки – как человеческие, так и животные. Тетка сказала: «Как здорово!» Мама вновь попыталась сделать творожник, остаток довоенного кулинарного искусства. Я в кинотеатре смотрел фильм «Веселые ребята», полный музыки. В этот момент нам сообщили, что Бранко Певьянич, наш товарищ и сосед, убит в Среме немецким снарядом прямо в живот.

Товарищ Абас сказал: «Мы все перевернем, в самой основе!» Мама говорила: «Я, если в трамвае сяду спиной по ходу, все во мне переворачивается!» Я сказал: «Мы из старой театральной пьесы о девушке, что быстрей коня, сделали совершенно новый скетч со сражением!» Вацулич добавил: «Но это еще не все!» Дедушка спросил спокойно: «Да ну?» Вацулич сказал еще: «Мы выпустим всех зверей из зоопарка – слонов, львов, аллигаторов и тому подобное, чтобы они жили в свободе со всеми людьми!» Все были удовлетворены. Дедушка сказал: «Хотел бы я глянуть!» Товарищ в сапогах вытерла нос рукавом и сказала: «Мы будем бороться за братство людей, животных и остального человечества только путем убеждения!» Мама ответила: «Я готова принять на ночлег тридцать бойцов освободительной бригады, но льва не смогу, по причине врожденного женского страха и из-за того, что у меня есть ребенок!» Тетка сказала: «Я пущу обезьяну в свою кровать!» Дедушка сказал: «Давай, коль тебе мужика не найти!» Все сказали: «Схлопотала!» Мама сказала: «А я с ума сойду, если произойдут эти консеквенции!» Вацулич продолжил: «Напротив, мы и сумасшедших превратим в людей и не будем бросать их в оковы и в холодную воду, как в довоенный период!» Дедушка сказал: «Вам лучше знать!» Вацулич подтвердил: «А как же!» Пришла соседка и спросила: «А когда начнется экспроприация и тому подобное в соответствии с учением бессмертной Розы Люксембург?» Вацулич ответил: «Сей момент!» Дедушка шепнул: «Она этим и в оккупацию занималась, только с немцами!» Вацулич повернулся к дедушке и сказал, тоже тихо: «Было да сплыло!» Дядя сказал: «И блядь человек, только женского пола!» Все согласились.

Мы отправились на расчистку трамвайных путей от снежных заносов, расчистка оторвала меня от сочинения самого трогательного стихотворения под названием «Мрак». В прабабушкиных ботах, суконных, но очень теплых, я носил сквозь пургу книги больным товарищам. Книги были «Приключения Карика и Вали», «Девайтис», мне хорошо знакомые, я пытался найти брошюру «Царь и революция», но ничего не получилось. Товарищ Раде Кайнич сказал: «Если в тебе что-то есть, то проявится обязательно, несмотря ни на что!» Товарищ Абас заявил: «Сейчас самое важное дело – расчистить трамвайные пути и похватать врагов народа!» Товарищ Евтович прочитал лекцию о комсомольцах в борьбе против немецких танков, но упоминал при этом и некоторые другие фамилии, сербские, в основном предателей. Все это было в форме своеобразного рассказа, товарищи конспектировали. У меня была тетрадь в толстой обложке, на обложке было написано: «Чосич, колониальные товары, Вировитица»; в тетради были конспекты по химии и стихи Лазара Алобича, народного трибуна. В тетради были и рисунки, рисунки в основном изображали знаменосцев в парадном строю, однако некоторые отражали запрещенные и непонятные действия, происходящие между мужчиной и женщиной. Одна девочка с косичками спросила меня: «Почему ты такой великий поэт?» Я ответил: «Не знаю!» Маленький товарищ с косичками начала с поэзии и закончила вопросом: «Это правда, что ты девственник?» Я ответил: «Я из мелкобуржуазной семьи!» Товарищ Раде Кайнич сказал: «Это пройдет!» От Вои Блоши я узнал, что надо было ответить, но было уже поздно. В комитете мне сказали: «Ты, главное, давай!» Я сказал: «Я знаю поручика Вацулича и других товарищей из бригады, стараюсь!» Товарищ Абас сказал: «Главное, прислушивайся к враждебным голосам, это необходимо!» Я сказал: «Хорошо!» Потом мы стали писать мелом на асфальте лозунги, я пытался выполнить их в поэтической форме, в рифму. Мой товарищ Игорь Черневский показал мне тетрадку, в ней было написано: «Может быть, я убью себя!» Я спросил: «Это из какого романа?» Он сказал: «Это из головы!» И еще: «А ты никогда не думал о самоубийстве?» Я ответил: «Никогда!» Об этих вещах есть много книг, но в жизни все было не так. Товарищ Раде Кайнич сказал мне: «А ты весельчак!» Поручик Вацулич напился, сбил пилотку на затылок и запел: «Захворал любимый мой!» Потом сказал мне: «Запомни: если из всего этого выйдет говно, то знай – не так все должно было быть!» Я сказал: «Хорошо!» Тетради были и у других. В тетради вписывали различные поручения, отрывки из книг Ивана Тургенева, мысли великих людей, лозунги, которые раздавались на митингах и уроках, без тетрадки никто никуда не ходил. Этих, с тетрадками, звали «политические». Мой приятель Мицко в тетрадку записывал роман «Под моим медицинским скальпелем». У отца была торговая тетрадь 1927 года, но она была чистая. Дядя в своей книжке записывал имена женщин и свои трактаты кое о чем. Я писал стихи на туалетной бумаге, предназначенной для американской армии, речи произносил просто так, из головы; мой товарищ Раде Кайнич говорил: «Как это у тебя, а?!» Была товарищ в очках; товарищ также знала многие вещи абсолютно наизусть, о ней говорили: «Букварь проглотила!» А обо мне так: «Это – мозг!» Я спросил товарища, читала ли она Леонида Андреева, она сказала: «Это литература для шлюх!» Все прекрасно говорили обо всем, только профессор довоенного университета на домовом митинге по случаю освобождения Шида сказал: «Мне нечего сказать, потому что я безграмотен!» Моя мама сказала: «Была бы я профессором!» Мама написала обо всем этом стихотворение, очень печальное. Мы были на собрании, на собрании надо было распределить поручения. Поручения назывались: «культурно-просветительные», «настольный теннис», «идеологические» и так далее. Нас было больше, чем поручений, последний получил простое поручение: «За Шешлией!» Это означало наблюдение за Шешлией, чтобы он не писал в клозете «Да здравствует король!» или в этом роде. Секретарь на старом плане города начертил круг красным карандашом. Круг был неправильный, но соединял все дома, в которых мы жили. Секретарь сказал: «Это цепочка оповещения!» И еще: «Первый сообщает второму, тот третьему, и так до конца: все это надо делать быстро!» Один из нас жил далековато, из-за него круг был неправильный и некрасивый. «Попробуем!» – сказал наш секретарь. И еще: «Каждый скажет следующему определенное слово, в настоящее время секретное!» Это походило на игру в испорченный телефон, тоже очень интересную. В ней дядя всегда придумывал забавные слова. Все шептали эти слова друг другу на ухо, а в конце получалось что-то совсем другое. Но секретарь сказал: «Это совсем другое, новое!» Потом секретарь присвоил нам клички: «Пинг-понг», «Музыкант», «Чистюля», мы откликались на них: «Здесь!» Я вернулся домой и в секретный блокнот записал свое задание: «Кто празднует день ангела или носит американские ботинки?» Выполненное задание выглядело следующим образом: «Ботинки не носит никто, я ношу прабабушкины, суконные, день ангела празднует Эйхенбаум!» Секретарь спросил: «Какого же это ангела день может праздновать Эйхенбаум, интересно?» Я сказал: «День, когда его выпустили из лагеря!» Тот, у кого кличка была «Пинг-понг», не сделал ничего, только сказал: «Стол поломали те, кто на нем спали, – не на чем играть!» Те, кто не выполнил задания, протягивали ладони, секретарь слегка ударял по ним прутиком, все это очень возбуждало. Дядя сказал: «Социализм – это детство рода человеческого, в смысле веселья!» Отец сказал: «Точно!» Вацулич рассказал, как это делается в России. Вацулич сказал: «Там все смеются!» Мама плакала, но из-за осени. Я продолжал выполнять задания. Нам сказали: «Сегодня ночью вместо сна состоится собрание по самому важному вопросу!» Мой товарищ Эли-яс Альхалиль дрожал от холода, товарищ Раде Кайнич сказал: «Может, нас пошлют на Греческую освободительную войну!» Потом засмеялся. Я сказал: «Будь что будет!» Товарищ Абас начал говорить о случае междоусобного полового сношение одной из наших товарищей с неизвестным нам товарищем, потом перешел к пункту «Критика и самокритика». Пункт состоял в том что каждый говорил о себе, потом о своих товарищах это походило на игру в большой компании. Все говорили о себе в основном одно и то же: «Я упрям!» Только товарищ Петар Васич сказал: «У моего отца мелкобуржуазные взгляды, а я занимаюсь онанизмом!» Товарищ Абас сказал: «Это ерунда!» Мы начали дремать, прислонившись друг к другу, будили только того, чья очередь была говорить. Товарищ Абас сказал: «Нам надо поделиться, что думают ученики о вновь наступивших исторических изменениях!» И еще: «Каждый член организации должен охватить вниманием семерых и держать их под наблюдением!» Я завел записную книжку под названием «О моей семерке», в которую заносил выражения и наблюдения за соответствующими товарищами, а также стихотворения на эту тему. У меня были и другие блокноты, а также книга в сером шелковом переплете с тиснутыми буквами «II съезд коммунистов Сербии!». Книгу получил поручик Вацулич, который сказал мне: «На съезде я слушал без заметок, поэтому возьми тетрадь и записывай в нее свои поэтические труды!» Я записывал стихи и заметки о неорганизованных гимназистах в тетради по географии, химии и в тетрадь под названием «Ежедневник», красивую книгу с коммунистического съезда я хранил совершенно чистой. Я сказал себе: «Ты мог бы издавать газету с полным содержанием и собственными сочинениями, которую можно размножать с помощью копирки!» Я сел за материнскую швейную машинку марки «Грицнер» и стал писать первый номер универсальной газеты «Вперед!». Я верстал в нее статьи о международном положении, стихотворения о зиме, ребусы, в основе которых были слова «Каждый сам кузнец своего счастья» и «Братство-единство», наконец, картинки, скопированные из газеты «Борба» с помощью слюней и оконного стекла. Над первым номером я работал месяц; когда я начал второй, Йошуа Абас сказал мне: «Лучше бы подумал о тех надписях в клозете!» Мы прервали ночное собрание утром, пошли на уроки химии и географии, потом продолжили исповеди об упрямстве и другом, вплоть до вечера. Мама сказала: «Сынок, я просто не знаю!» Нас построили, чтобы посмотреть, кто может составить ударный рабочий отряд, я приподнялся на цыпочки, по левую руку от меня сразу же стали отчислять каких-то недомерков. Мы, остальные, маршировали по улицам, распевая песню о командире-герое Чапаеве, которого я видел живьем в одном фильме. Мама смотрела парад и вздыхала: «Какие вы худые!» У командира не было одного глаза, он сказал маме: «У вас отличный сын!» Потом командир сказал мне: «У тебя отличная мама!» Тетки плакали. Дедушка сказал: «Вам заплакать, что пьяному спеть!» Дядя возразил: «Почему же, нет!» У одного товарища, уже довольно взрослой, вдруг начал расти живот. Товарищ Раде Кайнич собрал собрание и сказал: «Мало ли кого я любил, но ведь это совсем другое!» И еще: «Странно как-то!» Товарищ Раде Кайнич, очень мягкий человек, спросил товарища, кто ее обидел, она сказала: «Не все ли равно!» Дедушка сказал: «Хватит этих стишат, вырос давно уже!» У нас состоялось собрание по делу товарища Элияса, который стал проявлять признаки сумасшествия ввиду нехватки противоположного пола, товарищ Кайнич сказал: «Принимая во внимание недостаточное физическое состояние товарища Эдики, это дело невозможное, разве что какая-нибудь из наших товарищей будет настолько любезна!» Я сказал: «Меня все это отвлекает!» В школе выдали дневники, в которые нам записывали различные оценки в виде цифр, а также иные замечания, вроде: «Ваш сын совершенно невозможный ребенок!» В дневнике находился перечень всех предметов второго класса основной школы, а далее список действий, который назывался «Как поступать с ушами». В списке имелись различные фразы, лучшими из которых были: «Не следует заталкивать в уши предметы из проволоки, дерева и вообще ничего!», «Уши – зеркало души!», и в конце: «Если какой-либо предмет попадет в ухо, попытайся извлечь его путем наливания в последнее растительного масла!» Воя Блоша повсюду заменил слово «уши» на слово «жопа», это было мощно. Мы исправляли и другие заголовки, например: ЮГЖ, обозначение государственных железных дорог, переделывали в «Югославских голых женщин». Моя мама написала: «Хочу, чтобы мой сын изучал Закон Божий!» Я перед «хочу» красным карандашом добавил «не», в школе подделку не обнаружили. Вместо непонятного немецкого слова «LSR», посвященного противовоздушной обороне, какие-то русские писали по стенам: «Мин нет!» – потом все это осталось. На огромном плакате раньше было написано: «Бега», а сейчас стояло: «Да здравствуют наши союзники СССР, Англия и Америка!» В этом и была разница. Были слова, которые я вообще не понимал, например «экспроприация», «поллюция» и так далее. Была песня, которую пели примерно так: «Поднимись ты из могилы, дорогой ты наш Ильич, наберемся мы все силы, станем для врагов как бич!» Я думал, что песня относится к одноименному капиталистическому фабриканту Радивою Иличу, и мне было как-то странно. Тетки открывали старую книгу с картинками и читали непонятные стихи: «Во всем мире одна ты, и румянец мне твой так напомнил гранаты, что цвели той весной!» Я все знал о гранатах, немецких и русских; об этих, с дерева, понятия не имел. Дядя сказал: «Со временем поймешь!» Но мне было как-то не по себе, неприятно. Я получил американскую посылку от сестры, вышедшей замуж за флейтиста из Соединенных Штатов. В посылке были кремы дневные и ночные, которые мама не употребляла уже четыре года, а также сборник песен американских негров, прибор для устранения помех при прослушивании радиопередач, довоенный, а также галстуки, очень пестрые. На галстуках были цветы, президент Рузвельт, произносящий речь, и какие-то львы. Отец спросил: «Повяжешь себе галстук?» Я сказал: «Хотелось бы, но передо мной другие задачи!» Галстуки поделили отец с дядей, абсолютно справедливо. Из-за галстука с американским президентом, произносящим речь, девушки прозвали дядю «Делано», это ему нравилось. Отец сказал: «Теперь везде одни картинки!» – что было совершенно точно. Тетки отказались от пейзажей типа «Озеро Б лед при вечернем закате!» и начали работать над акварелями «Взятие Кенигсберга!» и тому подобное. В кинотеатрах показывали фильм «Большая жизнь», а также «Народ бессмертен!», что есть истинная правда.

Вацулич получил столы и кровати сбежавшей немецкой семьи, на стульях остались фамильные буквы и ругательства, вырезанные ножом на скорую руку, по-немецки. Стулья и столы вносили люди в суконных формах без знаков различия, мама спросила одного из них: «Кто будете, кум?» Кум ответил: «Здравствуй, кума, таскаю мебель по линии отбытия наказания в качестве заключенного!» И еще: «Каждый, кума, должен расплатиться за свою враждебную деятельность в области частнособственнической торговли!» Мама сказала: «И то верно, кум, давайте я этажерочку придержу!» Товарищ Борислав Варшек подозвал меня и сказал: «Моя мать швея, но я написал поэму о Кирове, русском гении!» В поэме было: «Стальной великан шагает, часы он жизни считает!» Еще Варшек обещал научить меня, как делать эти вещи с девочками. Мой друг Мицко, знаток молодой души, продолжал писать роман в тетрадку, о романе он говорил, что он «женоненавистнический». Мама пересчитала все дела, которые сделала за день, и сказала: «Сосчитать и то трудно, а каково делать!» Товарищ Элияс сказал: «Никогда не бывает, чтобы всего хватало!»

Я писал стихи о восстании рабов, а потом опять о небесных телах, полуживотных-полулюдях и тому подобное. Некоторые вопрошали: «Что это он?» Другие говорили: «Он враг рабочего народа как такового!» Вацулич, уже капитан, пошел в комитет, расплакался, пал на колени и сказал: «Он ни в чем не виноват, верьте мне!» Ему сказали: «Ладно!» – но не поверили. Пришел строгий товарищ в сапогах и сказал: «Я видел пьесу Ивана Гундулича, в которой один поп воздевает руки горе, пока другие поют, я это запретил!» Тетки воскликнули: «Но это же „Дубравка", поэма о свободе!» Товарищ сказал: «А зачем тогда поп?» Дедушка сказал: «Так им же видней зачем!» Товарищ сказал: «Я знаю только то, что должен выполнять как Отдел по защите народа, и точка!» Капитан Вацулич, мой друг, принес мне различные открытки, а также билеты на торжественное мероприятие литературного плана. Я надел мамину шубу, прабабушкины боты и сел в первый ряд, как было обозначено в билете. Рядом со мной сидели народные писатели Йован Попович, Чедомир Миндерович и другие, а также жены народных офицеров, в настоящее время очень занятых. На сцене с графином воды некоторые товарищи читали из различных книг славные описания военных событий, как свои, так и чужие. Я крикнул: «Ура!» Все были удивлены. Капитан Вацулич сказал: «Ходи везде с целью самообразования!» Я смотрел советский военный ансамбль с борьбой двух карликов в народных костюмах, которые в конце концов оказались одним человеком, артистом. Я смотрел запрещенный довоенный фильм «Наш взгляд», с разоблачением женского тела на озере, полностью. Я получил пропуск на концерт Татьяны Окуневской, русской героической певицы, очень толстой. Мой отец пытался сделать гимнастическое представление «Стойка на руках», но под воздействием алкоголя упал посреди кухни. Мои тетки взяли гитару, спели «Амурские волны», но очень хорошо.

Мы организовали вечер с песнями и рассказами на тему народно-освободительной борьбы, тетки сделали пригласительные билеты. Раньше тетки удивительно здорово расписывали пасхальные яйца с помощью маленьких зайчиков, птичек и слов «Христос воскресе!», сейчас свое умение они перенесли на изготовление билетов в рамочках из пятиконечных звезд, знаков свободы. Кто-то дал один билет неизвестному пьяному товарищу, дедушка намертво стоял в дверях, восклицая: «Вам здесь делать нечего!» Пьяный объяснил, что заплатил за билет человеку в пенсне, и заорал: «Наливай, за что заплочено!» Это было опасно. Меня пригласили на подобное мероприятие, там играли в игру, похожую на «Не злись, человече!». Все бросали кости; кто первым достигал цели, уходил в комнатку с некоей Лиляной. Лиляна учила всех, что надо делать с губами и другими частями тела, я в этой же комнатке, сквозь темноту, видел портрет Феликса Эдмундовича Дзержинского, почти плачущего. Я вдруг стал писать стихи о том, как хотелось бы мне быть книгой, которую женщина читает в кровати, а потом она засыпает, в то время как я, в облике книги, остаюсь на ее груди. Стихи я прочитал Раде Кайничу, он спросил: «Это еще что такое?» Я сказал, что вспомнил те его фотографии, где он целуется с женщиной, и критику, которой я подвергся в связи с недостаточным проявлением мужественности в другом случае. Товарищ Кайнич сказал: «То жизнь, а это – поэзия, и в ней все должно быть по-другому, то есть рабоче-крестьянски и красное!»

Тетка сказала: «Все коммунистические песни прекрасные, но лучше всех та, что называется „Полет молодости!"» Мой товарищ Игорь Черневский, русский, шел по карнизу шестого этажа, расставив руки. Мать русского падала в обморок. Воя Блоша сказал: «Я не сумею!» У нас был родственник, довоенный летчик на почтовых самолетах, в настоящее время павший на войне. На первом этаже жил старик, первый сербский авиатор, старик рассказывал: «Я падал двадцать семь раз вместе со своим самолетом, и хоть бы что!» И еще: «Как-то раз вошел я в пике, все в голове помутилось, будто постарел лет на десять, а потом ничего!» У меня был металлический самолет, биплан, что-то вроде украшения, с пепельницей на хвосте. Я сделал еще один самолет из дерева, самолет я выбросил в окно. Самолет упал во двор как кирпич, консьерж крикнул: «Чего бросаешься!» Рядом жил Иван Гелин, конструктор несуществующих летательных аппаратов, очень страшных. Вацулич сказал: «Конница решает дело в любой войне, и вообще!» Тетки сказали: «Давай мы тебе коня нарисуем!» Дедушка сказал: «Хватит ерундой заниматься!»

У меня был друг с дырой в шее, в дыре было что-то вроде пуговицы. Когда он говорил, все время слышалось что-то вроде «Кц-кц!». Мама сказала: «Это все последствия!» Я давно еще упал головой вниз, но ничего не произошло. Мама сказала: «Упаси Бог!» Затем добавила: «Отец столько раз влезал на гимнастические снаряды, и вот!» Вацулич сказал: «Соколы вроде как солдаты!» Отец сказал: «Бери выше!» В старый карманный календарь 1937 года, в который мама когда-то заносила цены на мясо, салат, майонез, а затем дни рождения членов семьи, мудрые изречения и медицинские советы, я стал вписывать названия фильмов, как русских, так и других. Фильмы назывались: «Неудержимый командир», «Падение Берлина», «Человечество не предать»; я ходил в кино с Цаканом. С Цаканом я ходил на представления универсального цирка «Дядя Люба из Уба», а также на представление в какой-то дыре, где госпожа Драгица раздевалась догола. С Цаканом я шатался по подвалам, полным табачного дыма и драк, какой-то тип лез мне в лицо и спрашивал: «Малый, известно ли тебе, что такое человеческая душа?» Другой, в засаленной одежде, говорил: «Всего можно лишить человека, кроме сердца!» И еще: «Да здравствует Павел Босустов, преобразователь земного шара!» Какая-то дамочка обслюнила мой рукав, Цакан сказал: «Черт с ней!» Мы ходили на старый мост, наполовину разрушенный, и писали в реку. Цакан сказал: «Все течет!» Мы ходили к капитанше речного пароходства в отсутствие капитана, капитанша показывала нам, как великолепно она изваяна рукой природы. Капитанша давала нам почитать книги «Как причесываются королевы», «Когда кипит кровь» и «Тайна первой ночи», последняя была с картинками. Ходили мы и к некоей Драгославе, Драгослава прихрамывала, но пела песню «Тяжко мне тебя забыть, голубчик!» – и показывала нам с помощью пальцев фокусы. Были мы в каком-то трактире, в трактир вошел человек без руки и сказал: «Сейчас вы увидите бойца Двадцать первой сербской, который всех победил, в том числе и себя!» Той рукой, что у него оставалась, он вытащил пистолет и выстрелил в голову. Цакан сказал: «Вот это нервы!» Я видел, как из Дуная вытащили труп, это было что-то огромное и фиолетовое. Я видел, как одного типа поставили к столбу на рынке, все плевали в него и называли спекулянтом. Я видел, как мужчина бил женщину ногой, женщина стояла на карачках, мужчина сказал женщине: «Тьфу!» Мне показали непонятную фотографию и сказали: «Отсюда появляются дети!» Показали мне еще одну картинку, на ней была какая-то женщина на оттоманке, из задницы у нее торчала гвоздика. Хромоножка сказала мне: «Что ты боишься, попробуй, это не больно!» Дома я нашел тетрадку, заполненную поручениями, невыполненными. Товарищ Раде Кайнич спросил: «Где пропадаешь?» И еще: «Что, хочешь, чтобы мы о тебе мнение изменили?» Потом сказал: «В нынешней обстановке не может быть речи об уходе от бурлящей жизни, которая кипит вокруг нас!» После этого он велел мне заполнить анкету по работе секций – идеологической, культурно-просветительной, настольного тенниса и музыкальной, с приложением краткой справки по содержанию их воспитательного воздействия. Я сказал: «Все будет в норме!» Мама сказала: «Он по уши в работе, а так плохо ест!» Дядя сказал: «Так закаляется сталь!» Я сказал то, что мне сказал товарищ Кайнич о жизни и невозможности из всего этого выбраться никому из нас. Мой друг Цакан и я пошли на свиданку, нам сказали: «Где это вы болтаетесь?» Одна товарищ, у которой никак не росли груди, сказала: «Явились, не запылились!» – нечто вроде стихотворения экспромтом. Товарищ Абас сказал мне: «Может, ты и напишешь югославскую „Войну и мир", это дело твое, но ты обязан приходить на собрания по вопросам уплаты членских взносов, работы в культпросветсекторе и секторе самокритики!» Другие сказали: «Пусть его стишки кропает, мы здесь зато коммунисты!» Я сказал: «И Владимир Маяковский был коммунист!» Товарищ без грудей сказала: «Но беспартийный!» Я сказал: «Ну и пусть!» Мне велели организовать новогоднее представление. Я спросил Вацулича, не желает ли он продекламировать свое известное стихотворение «На посту!». Он сказал: «Я с детьми не могу!» Я спросил теток, как обстоят дела в смысле их игры на гитаре, они сказали: «У нас более серьезные обязательства!» Я позвал Элияса Альхалиля и еще двоих, дал им какие-то довоенные календари с диалогами между Мойшей и Сарой или чем-то в этом роде, потом сказал: «Вы исполните это, потом я сыграю на аккордеоне!» На представление пришли представители прогрессивных родителей, офицеры-холостяки и другие люди, сначала были танцы с хороводом и с партизанскими прихватами, потом, по моему сигналу, актеры вышли с календарями в руках и стали читать жуткие вещи, которые я в них нашел. Элияс Альхалиль прочитал: «Слушай, Сара, женушка моя, почему ты с Коном наставляешь мне рога?» Присутствующий товарищ Евтович крикнул: «Кто это написал?» Я ответил: «Неизвестный довоенный писатель!» Он сказал: «Это свинство!» Я начал исполнять на аккордеоне веселую русскую песенку «Вышел как-то раз на площадь Сталин!». Все зааплодировали. Товарищ Евтович сказал: «Вот это другое дело!» Я декламировал, выставляя вперед плечо, в соответствии с тем, что я видел на фотографии «Маяковский в редакции „Комсомольской правды", облокотившийся на пачку рукописей». Декламируя, я акцентировал определенные слова, например: «промеж глаз», «неправда» и тому подобное; как раз тогда у меня стал ломаться голос. Один товарищ с выбитым в ходе борьбы глазом сказал: «Это чушь, русские не пишут таких непонятных стихов!» Я сказал: «Пишут!» Тогда товарищ вытащил стеклянный глаз и бросил его на пол, глаз не разбился, но было страшно. После этого я прочитал еще более непонятное стихотворение; глаз товарища протерли спиртом и вставили на место. Студенты кричали: «Мы просто-напросто советская республика!» Дедушка сказал: «Вот уж нет!» Павел Босустов прочитал подпольную лекцию, в которой утверждал: «Иосиф Сталин мертв, взамен его сделан другой, из воска, с подвижными губами и карликом внутри, который говорит изнутри с помощью специальных устройств!» Владимир Мухин, наш товарищ, сказал: «У каждого должен быть отец, хоть не все в этом сознаются!» Я декламировал собственную поэму «Сталин, стальной человек!». Мама говорила: «Это пройдет!» То же она говорила, когда тетка заболела ангиной и когда отцу во время демонстрации швейной машинки проткнуло палец иглой. Я все это запоминал. Дедушка сказал: «Иногда и наоборот бывает!» Дядя смотрел на кончик носа, упражняясь в косоглазии. Мама сказала: «Балуйся, балуйся, вот останешься таким навсегда!» Дедушка сказал: «Ничего, красившее будет!» Одна родственница ночевала у нас, у нее были какие-то резиновые кишочки, это очень возбуждало. Потом я сказал Вое Блоше: «Я спал с одной родственницей!» Он спросил: «Как это?» Я ответил: «С помощью кишки и ее согласия!» Воя сказал: «Ты понятия не имеешь о том. как дети делаются!» Потом я участвовал в конкурсе на лучшего ребенка-поэта. Я послал длинную поэму под названием «Наша борьба», со всеми подробностями и иллюстрациями тушью, которые исполнили мои тетки. Мне сказали: «Твоя вещь лучше всех, но премию придется дать товарищу Иосифу Луменбратену, который очень беден!» Пришла моя мама и сказала: «Как вам не стыдно!» Моя мама также участвовала в конкурсе на лучший ответ на вопрос: «Что вы знаете о микробах?» – но это было до войны. Мне снился сон, в котором я в качестве премии получаю педальную машину, но когда я проснулся, то увидел, что действительность иная. Меня послали на встречу преподавателей, солдат и молодежных активистов, один товарищ в галифе посмотрел на меня и сказал: «Браво!» Потом он повернулся к другим товарищам с заспанными лицами и сказал: «Поглядите-ка на этого молодца!» Они сказали: «В Доме молодежи надо «скоблить полы, красить двери и петь в хоре!» И еще: «А кое-кто карабкается на стол для пинг-понга и делает детей!» Я раздал форму членам хора и сказал: «Вернете, как отпоете!» Формы разошлись по городу, члены хора стали вести в форме частную жизнь, и мне сказали: «Была бы подороже, шлепнули бы!» Я сказал: «А что делать!» Был товарищ Йован Прият, я называл его: «Лучший друг!» Йовану Прняту сличит настоящую партизанскую форму, его отец был портным. Я записал в дневник: «Кусок мяса я поделил с Йованом Прнятом и Mирьяной Вукобратович!» Тетки нашли дневник и спросили: «Кто эта Мирьяна Вукобратонич?» Я покраснел. Потом Иовам Прият украл членские взносы, стал гладить девчонок но ногам выше колена, а мне сказал: «Ты мне не товарищ!» У меня были и другие друзья, которые назывались «лучшие». Лучшие друзья приходили к моей маме на обед, мои тетки учили их декламировать и чистить зубы, лучшие друзья объедались тушеной фасолью, а потом рассказывали: «Его папаша вечно пьяный, а сам он засранец!» Мама сказала: «Уходите прочь!» Кто-то приходил списать домашнее задание по сербскому языку на тему «Роль морали в новом обществе!», в стихах. Я говорил: «Узнают ведь!» – но списывать давал. Один художник спросил маму: «Нет ли у вас старого свитера?» Один студент умолял: «Не пустите ли меня переночевать, всего на две ночи, в связи с похолоданием?» Художник потом сказал: «Что вы мне за половую тряпку дали?» Студент украл теткину зубную щетку. Товарищ Раде Кайнич пригласил меня в кабинет и сказал: «Никто не в состоянии написать величественную поэму, кроме тебя!» Потом он вывел меня на сцену перед всей конференцией и сказал: «Вот, гляньте, кто угробил ваши формы для хорового пения, и пусть он посмотрит вам в глаза, если у него есть совесть!» Потом он сказал мне: «Я не хотел, но надо!» И еще: «Организация – кузница новых людей, но с характерами!» Я сам начал петь в хоре, несмотря на разнобой в одежде. Мы пели песню «Весь мир теперь у наших ног!». Буца Кромберг, который стоял у меня за спиной, спросил: «Мать твою, это что, твое?» Товарищ в кепке ответил: «Все эти вещи были в старой, прогнившей Югославии!» – слово «прогнившей» он как-то особенно подчеркнул, будто гнилья вовсе никогда и не было. По улицам, еще не освещенным, я вел товарища делегатку из Приедора по адресу, который мне дали в комитете. По адресу вышел человек в очках и сказал: «Это неправда, я адреса не давал, я инженер!» Лотом я отвел ее к портным, глухонемым, которые все время безотказно принимали делегатов, и сказал: «Пришли!» Товарищ спросила меня: «Ты что, обозлиться не можешь?» Я ответил: «Нет!» Потом я рассказал обо всем этом. Тетки покраснели, но сказали: «Страшно!» Вацулич захотел сменить тему разговора и рассказал историю про операцию с помощью обыкновенного перочинного ножа, обмакнутого в водку. Мама сказала: «Человек в смысле выносливости как животное!» Был еще один лучший друг, звали его Чапрля. Чапрля приходил есть картофельный паприкаш, наше лучшее блюдо, после чего читал мне стихи о Драге, которые он написал. Чапрля говорил: «Давай изобразим войну между немцами и партизанами!» Изображение было переполнено различными удушениями, в момент одного из удушений ему удалось украсть у меня часы марки «Лонжин», довоенные. Мама сказала: «Мы тебе картофельный паприкаш, а ты!» Чапрля ответил: «Это не я!» Ольгица, которой я написал письмо о новом типе дружбы противоположных полов, показывала на меня пальцем и говорила: «Он стоял передо мной на коленях!» Я говорил: «Да, было, но про колени – врет!» Была лекция «Об эмпириокритицизме!». Лекцию читал товарищ Абас. Я полагал, что он скажет по этому поводу о наших критических товарищах и о дружбе вообще, между тем товарищ Абас поминал каких-то иностранцев, а также товарища Ленина; о нас же не было сказано ни слова. Буца Кромберг сказал: «Что я тебе говорил!» Товарищ Абас прочитал еще одну лекцию: «Как не потерять правильное направление среди множества идей!» Я сказал: «Я темноты даже в детстве не боялся!» Про меня говорили: «Его все еще купает мать!» Другие говорили: «Ни мужик, ни баба, раз стихи пишет!» О моей семье говорили: «Неизвестно, чем они там занимаются!» – а некоторые выражались еще короче: «Это бордель!» Я держал речь под названием «Является ли бордель добровольным объединением во имя искусства и коммунистического мышления?». Все молчали, только один сказал: «Поете много, все от этого!» Товарищ с розовыми бланками снял шапку и стал расспрашивать: «Что вы делали во время оккупации?» Дедушка ответил: «Делал деревянные башмаки и жрал говно!» Мама сказала: «Я угробила сердце!» Дядя сказал: «Дружище, лучше я промолчу! – и добавил: – У тебя бумаги не хватит все описать!» Еще один спрашивал: «Не знаете ли вы известного фашистского преступника Эрвина Дункельблюма?» Я ответил: «Я знаю только господина Хардтмута, фабриканта карандашей, но это совсем не то!» Спрашивали: «Не заходили ли в ваш дом закоренелые бандиты немецкой принадлежности Дойч и Крвинский?» Я сказал: «Мне известны только Майнел и Герольд, фабриканты моего маленького, транспортабельного аккордеона на шестьдесят басов!» В анкете еще было записано: «Торговали ли вы несчастными еврейскими душами в корыстолюбивых целях?» Мама сказала: «Рудике Фрелиху, товарищу моего сына, в настоящее время мертвому, я намазала хлеб маргарином, когда он уходил в лагерь, потому что ничего другого у нас не было!» Товарищ Раде Кайнич спросил меня строго и печально: «Почему ты происходишь из мелкобуржуазной семьи?» Я спросил: «А что?» Раде Кайнич сказал: «Я хотел выдвинуть тебя в делегаты!» Я обещал: «Я постараюсь!» Товарищ в сапогах сказала: «Мне никогда не прочитать тех книг, что вы прочитали во время моей скотско-пастушеской жизни, все из-за этого!» Тетки спросили: «А при чем здесь мы?» Дядя сказал: «Сейчас есть какой-то новый способ, посредством вечерних посол!» Мама говорила: «Душу им готова отдать, они ведь как сыновья мне!» Товарищ капитана Вацулича, Строгий, сказал: «Все-таки многовато попов в вашем прошлом!» Отец немного подобрался и спросил: «Будет ли возобновлено сокольское движение для закаливания мышц?» Товарищ Вацулича ответил: «Единственным движением будет движение за освобождение человечества, и этого достаточно!» Мы старались войти в жизнь новой организации, несмотря на недостаточность питания, усталость и другие незадачи человеческого организма. Наш товарищ Исаак Деполо пришел и попросил теток: «Перескажите мне книгу Ивана Тургенева „Записки охотника", мне сегодня по ней лекцию читать!» Довоенный учащийся сельскохозяйственной школы Драгиша Сикимич попросил у нас старую бухгалтерскую книгу, незаполненную, чтобы записать в ней свою военную эпопею «Настанет день!», которая уже была у него в голове. Некоторые другие солдаты начали уносить дедушкины стоптанные сапоги, ему уже ненужные, а им еще годящиеся для предстоящих битв. Пришел тип в очках, совсем маленький, и сказал нам: «Вам всем надо съехаться в одну комнату, а в квартиру въедет товарищ!» Тетки принялись верещать, мама сказала: «Мы съедемся, но что будет с товарищами, которые приходят сюда за различными вещами и советами?» Вацулич заторопился: «Мне надо на смену караула!» Солдаты перенесли наше пианино, хрустальные бокалы, книги и картины, изготовленные тетками, я перенес свою стенгазету и аккордеон «Майнел унд Герольд», дедушка сказал: «Это инфамия!» В новой комнате, очень красивой, мы вновь стали петь русские и другие песни, мама подогрела на всех ракии, я, выпив два глотка, прочитал речь о защитниках Ленинграда, по-русски.

В маленькой комнатке жизнь шла по-прежнему, просто мы стали ближе друг другу. Я выпил очень много ракии и полностью перешел на русский как язык взаимного общения. Тетки вспомнили довоенные фильмы «Волга-Волга», «Распутин, безумный поп», стали напевать шлягеры, которые можно было слышать еще тогда, давно. Отец восхитился: «Ну даете!» Мама сказала студентам; «У нас общая душа!» Один студент помолчал и сказал: «Я на вас удивляюсь!» Дедушка ответил: «Ваше дело!»

Мама на обратной стороне семейных фотографий писала любовные послания, предназначенные моему отцу, фотографии прятала в его карманы, тайком. Отец читал записки, иногда рифмованные, потом возвращал снимки обратно, в комод. В посланиях мама говорила о их совместном порождении, то есть обо мне, о революции, которая все меняет к лучшему, о цветах, которые они вместе собирали в 1930 году. Отец спросил: «Что ты мне все запихиваешь?» Отец сказал: «Оставь меня в покое или я перестану обедать!» Отец воскликнул: «Мне надоел этот террор!» И еще: «Ты сам ей скажи, что надо, потому что я не хочу с ней общаться, она для меня – прошлое!» Мама сказала: «У ребенка будет нервный срыв!» Нервный срыв случился у меня следующим образом: я лег на пол и стал стучать ногами. Я начал бормотать о предательстве и других страшных вещах, отец выпрямился и сказал: «Меня ничто не остановит!» Отец перестал приходить домой, появился товарищ Атанацкович, довоенный футболист, бек, и сказал: «У него женщина!» Дедушка сказал: «Ага, беленькая, сорокаградусная!» Тогда футбольный бек, наш товарищ, сказал: «Нет, правда!» Мама нашла женщину, ее звали Штефица-машинистка. Штефица говорила: «Мы ничего такого не делаем, только читаем!» Они читали сонеты Йована Дучича, большую военную эпопею Стевана Яковлевича и особенно часто порнографическую книжку «Арлета», о раздевании догола. Наконец, они читали отцовские стихи в прозе, посвященные Штефице, устрашающие в пунктуации и в остальном тоже. Отец пришел с какой-то тележкой и сказал: «Давайте делиться!» Он взял керосинку, мясорубку, круглый нож для резки ветчины, в настоящее время не существующей, свои бухгалтерские книги и сказал: «Алон занфан!» Я вспомнил Владимира Ильича Ленина, отца мировой революции, однако это было не то. Отец сказал еще: «Мы освобождены, не так ли?» Штефица сказала маме: «Что уж сделаешь, раз он такой!» Штефица еще сказала: «Я боюсь за него, лучше отпустите!» Дядя спросил: «Что, так сразу и женишься?» Дедушка сказал: «Пшел!» Мама хотела выброситься в окно, но ее удержали. Я взял почитать «Диалектику природы» – учебник Фридриха Энгельса. Мама на оборотной стороне свадебного фото написала балладу о своей жизни. В балладе было: «На змею я наступила, обвенчалась с ней!» И еще: «Будь же ты совсем проклята, жизнь мою разбей!» Баллада была длинной, написана химическим карандашом, местами украшена цветочками. Вацулич сказал: «Да брось ты это с ним вместе, который тебя счастья лишил!» Мама сказала: «Проклятая война, если бы ее не было, он бы не ушел!» И по₇том: «Я знала, что все это добром не кончится, все смешается!» Вацулич сказал: «Ты не имеешь права винить процесс освобождения народов в его блядстве!» Дедушка сказал: «Он всегда был блядью, просто никто не знал про это!» Мама сказала всем по поводу моего дня рождения: «Давайте сложимся и купим ему часы, или авторучку, или брюки!» Все сказали: «А чем складываться?» Мама вздохнула: «Ну что ж!»

На день рождения мне подарили тетрадь в клетку с надписью «Прилежному ученику, успешному в математике, с пожеланием лучших успехов!». Мама сказала: «Бедный ребенок!» Воя Блоша предложил мне: «Пошли торговать лезвиями!» Я сказал: «Мне больше нравится читать книгу "Великий Ван" или другую какую-нибудь!» Дедушка сказал мне: «Вода в коленках будет!» Мама сказала: «Все лучше, чем гонять на велосипеде, а то попадет под трамвай и погибнет!» Вацулич сказал: «Раньше я хотел стать доктором, а сейчас больше всего хочу играть, как артист!» Я сказал: «Мой товарищ Александр Евтович, который прочитал много отличных лекций и был секретарем нашей организации, ушел на работу в театр, режиссером!» Дедушка сказал: «Во дает!» Вацулич сказал: «Я еще не отказался от трудов на ниве литературы и, может, еще попробую осуществить все о народной борьбе в виде романа!» Вацулич сказал: «Но кто-то должен держать стяг!» И еще: «Ты же, ты поднимай себя до крайних высот, и насколько можешь!» Мама обнаружила в кофейной гуще какого-то всадника и солнечный закат, но не смогла объяснить эти явления. У меня был друг, друг заикался. Мама говорила: «А все война!» Дедушка сказал: «Нет, все потому, что его отец был генерал и дед тоже!» Вацулич сказал: «Все в наших молодых руках!»

Мама вновь принялась страдать от осенней печали. Сначала мама подолгу молчала, потом начинала рыдать. Мама каждую новость сообщала так, будто где-то что-то горит. Мама описывала происшествия, случившиеся у соседей, свои сны и так далее, дедушка спрашивал: «Где горит?» Жилец этажом ниже выходил в пижаме на балкон и кричал: «Бомбежка!» – или: «Конец света!» – или еще что-то в этом роде. В эти моменты мы наблюдали северное сияние, учебный воздушный налет или еще что-нибудь. Все это было прежде. Сейчас мама говорила о самом последнем любовнике госпожи Драгославы, о всадниках, посещающих ее во сне, но это было в принципе одно и то же. Дядя сказал мне: «А я видел твоего отца, Боже мой, он со мной не здоровается!» Мама сказала: «Я своими руками вязала ему свитера портила глаза и тому подобное, и вот тебе благодарность!» Моя мама пекла для всех пироги, вязала свитера и писала стихи в альбомы; за это она получала смешные прозвища, ей подбрасывали в кровать деревянную змею и говорили: «Поискала бы себе мужчину!» Маму приглашали играть в жмурки, во время игры все сбрасывали повязки и смотрели на маму, как она шагает вслепую, натыкаясь на мебель. Мама больше всего любила игру «Фальшивый пьяница», полную смеха. В ней участвовали тетки, дядя и все остальные. Раньше отец на все это смотрел как бы с презрением, теперь эти игры стали чем-то вроде воспоминания о нем. Дедушка не понимал, в чем дело, дедушка говорил: «Что, от лимонада все это веселье или как?» Товарищ Элияс Альхалиль сказал: «Видел бы все это покойный Вуксан, вот бы подивился!» Вацулич все терял волосы, мама говорила: «Он показал мне довоенную фотографию, волосы буйные, расческой не продерешь!» И опять: «Проклятая война!» Пришел Шандор, наш родственник, и сказал: «Ах, где эти прекрасные времена, когда я из-под носа у немцев увел огромную телегу с кожами и загнал ее за миллиончик!» Дедушка сказал: «Тебе все мало!» Что-то уже давно закончилось, а что-то готовилось начаться.

Мама сшила новый карман, на кармане вышила слово «Гигиена», фигур больше не было – ни отцовской, ни другой. На стенке вокруг кармана друзья Вацулича написали короткие лозунги, например: «Долой Гитлера!», «А кто трахнет Марточку, пусть поставит черточку!» и тому подобное. Мы пошли бить витрины Американской библиотеки в рамках народной демонстрации, из витрин падали книги и фотографии американцев в военной форме. Дядя собственноручно сделал сбивалку для сливок, между тем сливок не было. Я пошел кричать: «Долой кровопийц народа!» – это было на большом митинге. На митинге я порвал рукав, тетки кое-как рукав зашили и сказали маме: «Готовься к худшему!» Мама вскрикнула: «Под машину попал!» Тетки сказали: «Нет, только рукав!» Я пошел плевать в каких-то врагов, которых мы выбрасывали из школы, один из них сказал: «Еще посмотрим!» По соседству умер старик, дедушка пошел уложить венчик на голову. По соседству его спросили: «Что это у вас все время поют?» Мы пошли бить двоих, что продавали газеты, газеты назывались «Демократия», но были поддельные, продажные и враждебные. Мой дядя навалился в подвале на Ружицу, она воскликнула: «Ах, что вы!» – но потом согласилась.

Нам сказали: «Те, что в американских куртках, довоенных, – это враги, а те, что в американских солдатских рубахах, – те наши!» Дядя говорил: «Я за свободную любовь с учетом всего ныне существующего положения!» Уинстон Черчилль сказал по радио: «Югославские партизаны – наши союзники!» Тетки сказали: «Надо почитать брошюру „Свободный мир", в которой все описывается о страданиях народа!» Мне сказал товарищ Йово Тепчия: «Бей врага, где бы он ни был!» И еще: «Как дела в твоей семье?» Я сказал: «Отлично, только у нас нет больше спальных мест для делегатов со всей страны, потому что мы все в одной комнате!» Капитан Вацулич сказал: «Только надо верить в свою страну!» Эфраим Бадуль сказал: «Я сделаю деревянный барометр!» Павел Босустов читал лекцию «Новая буржуазия в облике различных долгов!». Товарищ Абас сказал: «Тот, кто пишет непонятные стихи, даже прекрасные, не может быть с нами!» Мне сшили зеленый костюм, материал был из крапивы, но не кусался. Портные были немцы, пленные; портные сказали: «Это наш послетний костум, сешас итём нах свобода, томой!» Дедушка сказал: «Каждому свое!» Я написал реферат против американских фильмов, в которых постоянно показывают чувства, плохие характеры и иные непристойности; реферат я читал на уроке физики, в настоящее время ненужной. Тетки составили кроссворд в виде пятиконечной звезды, форма была верная, содержание же, в результате заполнения клеточек, составляли довоенные слова, например: «Тино Росси», «бигуди», «майонез». Мы писали на некоторых дверях слова типа «Враг!» или «Буржуазная курва!», слова мы писали мелом, слова были крупные и торжественные. Вацулич принес теткам подарок, подарок был завернут в старую газету и состоял из вазы в форме солдата с дыркой в голове для цветов. Мы шли по улице и кричали: «Триест наш!» Одна дама в очках и с красными волосами сказала: «Триест их!» Ее схватили, «стригли наголо, на грудь повесили табличку с надписью «Свинья!». Тетки читали книгу «Когда душа обмирает», неизвестно в который раз, но все с тем же полным наслаждением. Дедушка читал пособие «Жизнь цветов в зимних условиях» на немецком и с рисунками. Я читал реферат «Как прополоть сорняки в нашей среде», реферат я во многих местах подчеркнул красным карандашом. Товарищ Раде Кайнич сказал: «Еще только бы отменить частную собственность!» Мама сказала: «Еще только бы заштопать тебе брюки!» Тетки сказали: «Еще только бы показали фильм с Бенджаменом Джильи, молодым!» Товарищ Толентино сказал: «Я итальянец, но в душе я – ваш!» Товарищ Рауль Тейтельбаум сказал: «Я – ваш, но надо ехать помогать в строительстве новой страны, то есть Израиля!» Мы все плакали. Я сыграл собственное сочинение «Мы молодые Титовы герои!». Капитанша речного пароходства сказала мне: «Решись наконец и приходи, твой дядя ходил, я ему нос не откусила, наоборот!» Мой брат, у которого на фотографиях были выколоты глаза, сказал: «Я иду в торговый флот, потому что меня влечет море и плавание по нему!» Мицко, мой друг, сжег записные книжки, в которые он записывал женоненавистнические романы, и заявил: «Баба – вещь дельная!» Буца Кромберг наконец вместе со всеми запел: «Сегодня нам весь мир принадлежит!» И я его не спросил: «Чей?» Дядя привел совсем маленькую служащую и сказал: «Это будет моя третья жена!» Дедушка сказал: «Мне никто никогда не возместит военные потери!» Мама спросила: «Где сейчас мой несчастный бывший муж, который привык к теплу?» Министр Соединенных Штатов Америки сказал: «Триест, прекрасный город, надо отдать Италии!» Мне сказали: «Сиди лучше дома и пиши стихи, не мешай нам работать!» Мой друг Воя Блоша сказал: «Я видел совсем голую женщину, ничего особенного!» Тетки сказали: «В Париже опять шьют очень красивые платья, как раньше!» Дядина маленькая жена сказала: «Куда нам!» Русские сказали: «Если будет надо, мы опять займем Берлин и все эти говенные города!» Капитан Вацулич охранял врага народа Дражу Михайловича, даже когда тот справлял большую нужду. Капитан Вацулич сказал соседям: «Ваш отец расстрелян, так ему и надо, с учетом его грязной работы в полиции во время оккупации!» Они сказали: «Ладно!» Я получил из Америки пестрые ботинки, сине-белые; все говорили: «Это женские!» Товарищ Раде Кайнич сказал: «Только этого не хватало!» Народная активистка Лепа Реновчевич сказала моей маме: «Что ж ты себе мужика не найдешь, если так хочется?» Мама ответила: «Для меня существует только один мужчина!» Товарищ Раде Кайнич сказал: «Для тебя поэтическое щебетанье важнее всего дела преображения!» Товарищ Абас прочитал лекцию на тему «Как сохранить самостоятельность, несмотря ни на что!». Одной нашей родственнице разрезали живот и вытащили оттуда камень весом в два килограмма. Один из наших кумовьев сказал: «Я не вынесу!» – и выпрыгнул в окно, в одной пижаме. Тетки начали учить эсперанто, язык мировой революции. Тетки связали для меня свитер с оленем и пятиконечной звездой на груди. Дядя спросил меня: «Как у тебя дела с этим самым?» Я ответил: «Никак!» Маленькая жена сказала: «В человеке все заложено!» Мама сказала: «Когда я была молодой, один тип хотел меня схватить за грудь, но твой отец сразу выкинул его из лавки!» Мама показала мне какие-то фотографии того периода, на одной из них я стоял в каком-то дворе, а она взбивала сливки, мутовку она называла «шнекестен». Один студент говорил теткам: «Мне только собраться!» И еще: «И тогда я сотворю великие дела!» Один товарищ сел на тротуар и выстрелил себе в рот. Дедушка сказал: «Молодые люди!» Пришла соседка, сказала: «Это мой муж, известный довоенный футболист!» Дедушка сказал: «Везет вам!» Освободитель Белграда Пеко Данчевич заявил: «Мы будем защищать каждую пядь нашей страны и этого города!» Одна женщина сказала мне: «Приходи ко мне в комнату, я тебе покажу вышивки, я вообще-то работаю на городском транспорте, но после обеда!» Тетки отправились оперировать гланды, но одну вернули как здоровую. Дедушка сказал: «Все люди одинаковы, хорваты они или евреи, я вам точно говорю!» Один сосед сказал: «Очень выступаете, вот вас и загнали в одну комнату!» Мама сказала: «Я говорю все прямо в лицо, даже немецкому офицеру, который сопровождал меня ввиду отсутствия аусвайса!» Я сказал: «Мой дядя еще в тридцать девятом пел песню „Вышли мы все из народа", которая тогда была запрещена!» Дядя сказал: «Заткнись!» Я сказал: «У меня никогда не было игрушечной железной дороги!» Дедушка возмутился: «Ну и что?» Дедушка показал мне довоенные фотографии своих садов, виноградников и домов с балконами и потом спросил: «Ну, что?» Мама показала свою знаменитую фотографию с мутовкой, еще какие-то фотографии, на которых они с отцом держатся за руки, а также фотографии их лавки изнутри, полной всякой всячины. Отец на одной фотографии был в большой кепке, с карандашом за ухом, покупатель тянулся за товаром, потому так и остался смазанным. Я показал свою фотографию в момент командования пионерским отрядом на марше. Я сказал: «Но мою игру на аккордеоне в момент большого концерте никто никогда не сфотографировал!» Мама сказала: «Я разучусь готовить многие прекрасные блюда ввиду нехватки исходного материала, в первую очередь взбитых сливок!» Вацулич часто произносил: «За что боролись?» – но в шутку. Мама говорила– «Не вздумайте мне случайно принести с улицы собаку или кошку, потому что я этого не перенесу!» Потом сказала: «Неужели море все еще существует, как когда-то, до войны, когда я его видела в Кралевице и в других городах?» Тетки сказали: «Ах-ах, только бы появились опять уличные певцы с нашим излюбленным репертуаром!» Мама заявила: «Я наконец решила удалить все искусственные зубы, которые меня так мучают, и заменить их новыми!» Соседи ругались, стучали в стену и пели, дедушка сказал: «Вокруг нас все с ума сошли, но будем надеяться, что и это пройдет!» Мама возразила: «Никогда!» Мама рассказала историю о приказчике из цветочного магазина, который готовился к свадьбе и стриг ногти, ноготь отскочил прямо в глаз, глаз вытек. Вацулич опять рассказал историю об ампутации ноги во время Пятого наступления с помощью перочинного ножа и немного водки. Дядя сказал: «Я видел, как одного придавил лифт марки «Штиглер», самый лучший!» Мама сказала: «О чем вы только не болтаете при ребенке!» Я записал в секретном дневнике: «Я знаю, как делают детей!» Я записал еще: «Мах и Авенариус – враги рабочего класса и человека вообще!» Пришли какие-то в пенсне, записали наши имена, даты рождения и так далее, потом сказали: «Пора наконец уже переписаться и знать, чем располагаем!» По дому ходил поп в рваных штанах и говорил: «Если надо освятить комнату или кухню, я работаю за полцены, в связи с голодом?» Мама говорила: «В другой раз!» Вацулич принес старую скрипку и попытался сыграть старую пьесу под названием «Дунайские волны». У меня болел зуб, но не так сильно. Мне сказали: «Твой папашка нашел бабу, а ты не можешь!» Я сказал: «Это не то!» Мама другим говорила обо мне: «Боюсь, он никогда не вырастет!» Дядя сказал: «Ничего удивительного, раз вы его одевали в женские платьица и тому подобное!» Дедушка говорил: «Природа свое возьмет!» Дядя спросил меня: «А к тебе испорченные мужчины не пристают?» Я сказал: «Один раз, в очереди в кино, один меня по плечу похлопал, а так – нет!» Дедушка сказал: «Болтуны!» Дядя сказал: «Что ж, и им жить надо!» Тетки сказали: «Мы сейчас прочитали книгу о лучшем человеке в мире, которого зовут Хитклип!» Вацулич сказал: «А для меня это Ленин!» Я сказал: «Я думал» у меня есть друзья, но сейчас вижу, что их нет!» Товарищ Раде Кайнич сказал мне: «Это может быть только временно, но в настоящий момент ты нам не нужен!» Тогда я сказал: «А все-таки я за союз рабочих и крестьян с прогрессивной интеллигенцией, которая пишет стихи!» Товарищ Раде Кайнич сказал: «Это твое дело!» И еще: «Займись делом или найди женщину, как я!» Я записал в дневник: «Не знаю, может, мне и примерещились идеалы, ради которых я собирал металлолом, устраивал концерты для раненых и все такое!» Дядя продекламировал стихотворение Сергея Есенина с ругательством в образе пивной бутылки на конце. Дедушка сказал: «Как не стыдно!» Строгий, товарищ капитана Вацулича, сказал: «Мы навоевались, сейчас наша очередь наслаждаться жизнью!» Потом еще сказал: «Я их каждый день меняю, потому что я красив!» Одна товарищ, в настоящее время демобилизованная, приходила к тетке, та учила ее буквам, товарищ сказала: «Я испытывала самое большое счастье в атаке, когда я была одно целое со всеми товарищами в мире!» Дедушка сказал: «Вот поужинаем сейчас, а потом посмотрим, как обстоят дела в Европе!» Дедушка расстелил на столе карту, восточные карты закрасил красным карандашом, западные зеленым, нашу страну, единственную, заштриховал розовым. Мама сказала: «Если опять будет война, я наложу на себя руки, потому что не выношу воя сирен я другие тяготы!» Дедушка успокоил: «Да мы просто так смотрим!» Мне сказали: «Ты будешь концертмейстером!» Потом мне сказали: «Пойдешь туда, куда пошлет тебя организация!» Мама сказала: «Это время безвозвратно поглотило многих молодых людей!» Потом я понял, что все это надо воспеть, описать в виде поэмы. Мама сказала: «Не было бы этих тителей-митителей, и отец бы не ушел!» Потом сказала: «А может, и ушел бы!» Я сказал сам себе: «Положись на собственные силы!» Я сел и прочитал все книги, начиная с «Карика и Вали» и кончая «Коммунистическим манифестом». Дедушка сказал: «Ослепнешь!» Товарищ Абас объяснил мне: «Такого сейчас нигде нет, на всем земном шаре!» Какие-то студенты сказали: «Но мы ведь только семена в космосе, где существуют миллиарды точно таких же планет с революциями и тому подобным!» Я заткнул уши и сказал: «Все это уникально!» Жена капитана речного пароходства сказала мне: «Ну что, убедился, что это не больно?» Мой дядя выгнал маленькую женщину, которую называл «Моя третья супруга!», после чего сказал: «Все это бабье портит честному человеку жизнь, а потом и мысли!» Мама сказала: «Я как вспомню все наши дома и виноградники, которые остались только на фотографиях!» Дедушка сказал: «Черт с ними!» Тетки сказали: «Каждый должен нести свой крест, а мы – рисовать!» Тетки делали и другие вещи, чаще всего давали уроки соседским детям, по всем предметам. Мама говорила: «Какие у них способности!» Вацулич сказал: «Когда-нибудь будет лучше!» Мы ели какие-то шницеля, горелые. Мы ходили к другим людям есть те же шницеля и говорить о политике. Мы были пропащей семьей с множеством красивых фотографий. Мы жили в середине двадцатого века, немного до и немного после этой середины. Мы были в первых рядах различных движений – например, по очистке города от снега, по борьбе с неграмотностью, по установлению дружбы народов. Мы узнавали новых лучших людей нашей страны и новых ужасных ее злодеев. Мне сначала сказали: «Ты абсолютно наш!» Потом мне сказали: «Ты свинья, которая хрюкает глупости, щебечет как птичка, а кроме того, ты еще и сын бакалейщика!» У меня был отец, который выпил наибольшее количество алкоголя в Центральной Европе за определенный отрезок времени. Нас всех сселили в большую комнату, забитую вещами, и сказали: «Вам хватит!» – Я очень долго был ребенком, потом началось все остальное. Я носил кофту своей матери, башмаки своей прабабушки и, кроме всего прочего, куртку американского летчика, в настоящее время мертвого. Дедушка продолжал говорить слова «шнельсидер», «фергистмайнихт» и «раухенциммер». Вацулич воскликнул: «Любовь!» Дядя говорил: «Без старика не вынешь рыбку из пруда!» Радио говорило: «Беромюнстер в огне!» Один русский товарищ сказал: «Товарищи!» Некоторые слова были совсем старые, некоторые – совсем новые, все смешалось. Вацулич, капитан освободительной армии, двадцати трех лет, сказал: «Наша жизнь прошла лучше некуда!» Тетки сказали: «Точно!» Моего дедушку раньше окликали: «Хозяин!» Потом о нем стали говорить: «Окоротили мы его!» Сейчас к нему стали обращаться так: «Пошел ты к коммунистам в задницу!» Моему отцу всегда говорили: «Ты самый главный по спиртному!» И еще: «Шляпу долой!» Маме сказали: «Несчастная!» Я сказал: «Не все кроется в математике!» Мы жили все вместе, вроде солдатского взвода. Главным в нашей жизни было рисование, готовка и поливка цветов. Я сначала думал, что дети рождаются путем разрезания живота. Я думал, что детей делают при помощи склянок, резиновых трубок и порошков, которые прячут подальше и на которых пишут: «Смертельно!» Я думал, что после освобождения страны перестанут продавать спиртное. Я надеялся научиться играть на скрипке, но не получилось. У меня были родители, которые обращались друг к другу: «Кошечка, котик!» – а потом: «Да будь ты проклят, проклята!» – и на «вы». Мне показали на картинках способы употребления женского тела, но я не верил. Товарищ Раде Кайнич сказал мне: «Одно дело твои книги, а другое – жизненные события!» Мы видели довоенных офицеров, немецких солдат, главарей четников, партизанских комиссаров и русских танкистов. У моего отца до войны была сокольская униформа, но это было нечто иное. В нашем доме бывали водопроводчики, настройщики, студенты и капитан Вацулич, мой друг. Все это было прежде, потом началось нечто другое. Мама спросила меня: «Ну почему ты не можешь остаться ребенком?» Я ответил: «Не знаю!» Сначала все было ясно и просто, а потом все больше путалось и мешалось. Я не помню, сколько все это длилось. Раньше мы все время переезжали с квартиры на квартиру, а потом нет. Дедушка сказал: «Живи, где живешь!» Я стал об этом рассказывать друзьям, они сказали: «Врешь!» Моя учительница музыки Лидия Сухомирская спрашивала: «Это ваши первые длинные брюки?» Я отвечал: «Первые!» Тогда она восклицала: «Браво!» Тетки сказали: «Если б мы знали, то употребили бы жизнь на что-нибудь получше!» Мама вздохнула: «Мне бы их ум!» Дедушка заворчал: «Все всё знают!» Я думал, что «колабрюнъон» одно слово, означающее брошь. Самое иностранное слово было «алаон», так назывались квасцы, которыми отец останавливал кровь во время бритья.

К нам приходило много людей, а потом только некоторые. Сначала я знал только несколько имен, а потом почти все. Дядя говорил: «Сильный момент!» Дядя переменил двадцать семь профессий, не считая самой главной – дамского угодника. Дядя довел счет своих женщин до пятисот, потом перестал считать. Мама пересчитывала свои механизмы марки «Александерверк», дедушка пересчитывал горшки с цветами. Все это происходило в неописуемой толкотне. Все как-то без толку бурлило, но все было так. Так или еще хуже.