Озарение

Озарение Лондон. Лиловые мягкие сумерки Апрельского вечера. Через Чок-фарм-бридж Я спешу к метро: молодой отец, Голова кружится от бессонных ночей И новых ощущений. И вот мне навстречу идет этот парень. Я скользнул по нему взглядом (что это у него? Да нет, показалось) и пошел было дальше, А потом вдруг понял — и догнал его. Это был крохотный звереныш, который сидел У парня за пазухой. Так у нас в детстве шахтеры Носили под курткой охотничьих собачонок. Но главное — глаза, которые пытались Перехватить мой взгляд. Как же мне это было знакомо! Огромные уши, острая мордочка — звереныш Выглядывал из-под куртки, и вид у него Был испуганный и враждебный. “Да это же лисенок!” — Услышал я собственный удивленный голос. Парень остановился. “Откуда он у вас? Что вы собираетесь с ним делать?” Подумать только, лисенок Посередине Чок-фарм-бридж! “Могу продать. Всего один фунт”. “Постойте, Где вы его нашли? Куда несете?” “На продажу. Кто-нибудь да купит — за фунт-то!” И ухмылка. Я же подумал: что ты на это скажешь? И как мы уживемся с лисенком в нашей каморке? Да еще с грудным ребенком? И что мы будем делать с его дикими повадками? С его безудержной энергией? А когда он, повзрослев, услышит зов предков, Куда мы денем сильного и ловкого зверя, Своенравного, с вытянутой мордой? Которому надо пробегать двадцать миль за ночь? А его нюх, от которого ничего не ускользает? И как нам быть с его фантастическим чутьем, как Обмануть его? А лисенок Все смотрел через мое плечо на прохожих: На одного, на другого. Опять на меня. Удачи — вот чего ему сейчас не хватало. Он уже вырос из сосунков, Но глаза его были еще совсем щенячьими: Крошечные, круглые и сиротские, Как будто заплаканные. Он остался Без материнского молока, без игрушек из шерсти и перьев, Без уютных потемок лесной норы И без громкого шепота созвездий, Когда его Мать возвращалась с ночной охоты. Мои мысли, как большие добродушные псы, Кружили вокруг лисенка, обнюхивая его. И все же Я не решился, я ушел. Но, потеряв лисенка, как будто Разминулся со своей судьбой. Я оттолкнул его — в будущее, Которое ожидало его в Лондоне. Торопливо Я нырнул в подземку… Что, если бы я заплатил, Что, если бы я отдал этот несчастный фунт и вернулся к тебе С лисенком на руках, и мы стали бы жить все вместе,— Выдержал бы наш брак такое испытание? Справился бы я? А ты? Но я упустил этот шанс. И теперь наш брак был обречен.

Регби-стрит, 18 В унылом убогом доме викторианской эпохи на Регби-стрит, 18, я ждал тебя. Дом напоминал мне театральные подмостки, Как будто пять его этажей были повернуты Лицом к аудитории, которая наблюдает Любовные баталии на каждом из них — Мизансцены, в которых сплетались и расплетались Наши чувства, тела и судьбы. Такая вот Нехитрая кухня любовных напитков, Бесконечный спектакль, где меняются Лишь имена актеров, а роли остаются прежними. Мне говорили: “Тебе стоит написать книгу Об этом доме. Здесь дело нечисто! Поживешь, увидишь, что не так-то просто Будет выбраться отсюда, поскольку каждый, Кто попадает сюда, попадает в настоящий лабиринт — В Кносский дворец, где правит злая воля! Вот и ты Теперь в лабиринте”. Легенды Завораживали. Я слушал, завороженный. Я жил здесь один. Один Сидел за щербатым допотопным верстаком, Который служил мне обеденным И рабочим столом. Я ждал Лукаса И тебя. О чем бы я ни думал, мои мысли Все равно возвращались к той пухлой бельгийке С черными и блестящими, как лакированные ботинки, волосами, Которая жила на первом. Она казалась мне птахой В силках любовника, торговца подержанными автомобилями. Это он завалил наш подвал старыми глушаками И помятыми крыльями. Так что, пробираясь В темный и грязный туалет, расположенный ниже Уровня проезжей части, мы рисковали покалечить себе ноги. Как и все в этом доме, девчонка играла Свою роль в спектакле. Ее телохранителем Была черная немецкая овчарка, настоящая ведьма, Которая стерегла ее одиночество и рычала За дверью, когда кто-нибудь проходил мимо. Овчарка охраняла ее ото всех Для торговца автомобилями. Охраняла исправно, хотя Семь лет спустя и не спасла от конфорки. С ней У нас ничего не вышло. Не вышло и со Сьюзен, Которой суждено было блуждать в лабиринте И ждать Минотавра, занимая телефон ночами, Когда ты хотела услышать мой голос. Но в тот вечер Я не мог и предположить, что во мне Будет кто-то нуждаться. Что пройдет десять лет, И три из них ты уже будешь в могиле, И Сьюзен по ночам станет мерить шагами комнату (Этажом выше той, где мы, обрученные кольцами, Согревали друг друга на узкой кровати) И плакать, умирая в одиночестве от лейкемии. Итак, Лукас привел тебя. Ты Была в Лондоне один вечер проездом в Париж. Апрель, 13-е, день рождения твоего отца. Пятница. Я догадывался, зачем ты сорвалась с места: Чтобы увидеть ту Европу, о которой Ты мечтала в Америке. Через несколько лет, Уже после твоей смерти, я узнал о том, Какое страшное разочарование тебя ожидало, О твоих слезах, которые ты проливала в Париже. Только на одну ночь я отдалил крах твоих надежд, Этих драгоценных камней, украшавших твое одиночество. А потом — потом и мечты, за которыми ты гналась, и жизнь, Которую ты вымаливала, все пошло прахом: Твой дневник рассказал мне историю этих мук. Я представлял себе, как у святых алтарей Ты молила судьбу дать тебе шанс, заклиная Провидение или случай. Как ребенок, Ты пыталась играть во взрослые чувства, Но — в который раз — ты проиграла. И вот появился я, всего-то На несколько часов, с пригоршней пенсов в кармане На все про все, готовый быть мучеником твоих капризов. Я ли получил тебя, подкупив Судьбу? Ты ли искала встречи со мной? Не знаю, зачем Мы очутились вместе и для чего судьба Свела нас и бросила, беззащитных, но только Я уже слышу, как ты поднимаешься по ступенькам, Живая и близкая, и как громко смеешься, чтобы Заранее смутить меня. Такой была твоя тактика: Прежде чем явиться передо мной во всеоружии, ты Хотела, чтобы я услышал, как оно бряцает. Затем — Пробел в памяти. Как вы вошли? Что было дальше? Когда, например, исчез Лукас? Предложил ли я сесть? Ты была похожа на большую птицу, оперенную Каким-то болезненно-радостным возбуждением. Я помню голубые блики, искрящийся кобальт Разрядов твоей ауры, которая, как я потом понял, И делала тебя такой необычной. И глаза, Твои нездешние, прусские глаза, их странный блеск: Два крошечных человечка под капюшонами Тяжелых век. Загадочные и в то же время девчоночьи, Они сверкали от возбуждения и были Фамильной драгоценностью, которая после Перейдет по наследству к нашему сыну. Наконец-то я смог как следует рассмотреть тебя: Твое круглое лицо, которое друзья называли “Гуттаперчевым”, а ты — безжалостно — “ватным”. Его выражение менялось каждую секунду, Оно было слепком с души, как будто Отражавшим колебания ее эфира. И еще я был заинтригован твоими губами, Подобных которым не встречал на свете: Крупными, какие бывают разве что у туземцев. Меня поразил и твой нос, плоский, Как у боксеров или индейцев-апачей, и широкий, Напоминавший по форме скорпиона. Твой профиль нельзя было назвать орлиным: Плоский нос делал каждую фотокамеру твоим врагом, Он был тюремщиком твоего тщеславия, изменником Из бесконечного сериала твоих сексуальных снов. Это был нос одного из воинов Аттилы, он Делал твое лицо похожим на лица, которые Я представлял себе в дыму костров племени навахо. И волосы, зачесанные на висках, и эта модная челка, И еще подбородок, твой маленький подбородок, Какой часто бывает у рожденных под знаком Рыб. Твое лицо никогда не было просто лицом. Оно всегда Было разным, как поверхность моря, где играют Ветер и волны, свет луны или солнца. Оно было подвижным, пока однажды утром Оно не застыло — и не стало детским. Шрам Казался трещинкой в шедевре Скульптора. А сейчас — сейчас ты читала стихотворение о черной пантере, Я же хотел обнять и поцеловать тебя, хотел Удержать от метаний по комнате. Но этим Лишь подливал масло в огонь. Потом я провожал тебя через весь Лондон на Феттер-лейн, Где была твоя гостиница. Дом напротив Только начинали отстраивать после бомбежки, И мы, взявшись для храбрости за руки, Вошли под его своды и будто полетели вниз С высоты Ниагарского водопада. Сквозь шум потока Я услышал историю твоего шрама — Тайного шифра твоей души, — ты рассказала мне, Как пыталась убить себя. И вот За мгновение до того, как я поцеловал тебя, Холодные звезды над этим Восстающим из пепла грохочущим городом Прошептали: будь начеку. Даже звезды были напуганы. А я — Я даже не помню, как мы очутились в твоем номере. Ты была стройной, и гибкой, и гладкой, как рыба. Ты была новым светом. Моим новым светом. Так вот она какая, Америка, с удивлением думал я. Прекрасная, прекрасная Америка!