Жужжание пылесоса разбудило меня... По крайней мере, именно этот звук вырвал меня из небытия. В моем котелке бушевало похмелье, самое страшное со времен Ноя, Во рту было гнусно, казалось, будто я вычистил языком солдатский сортир. Да и черепушка трещала нещадно? Какие-то мерзавцы засунули мне в голову тарахтящий двигатель.

Комната медленно накренилась, заставив меня вцепиться в кровать. Искры мелькали у меня перед глазами. Где же я так нализался? Все попытки вспомнить были тщетны. Я подождал, пока устаканится, но такого рода болезни не вылечишь без постороннего вмешательства. Я спустил вниз ногу, нащупал коврик, поднялся, затем — бух! Грубый пол принял меня в свои объятия. На лбу вырос такой рог, что ему бы позавидовал вожак носорогов. Тут уж искры уступили место свечам.

Я встал на колени у кровати. Фелиси выключила пылесос и подбоченилась. Она всегда чувствует, что со мной.

— Что происходит, Антуан?

Я видел перед собой дюжину озабоченных Фелиси.

— Ты болен?

Я потряс головой, это вызвало у меня страшную боль. Мотор в голове снова затарахтел.

— Может быть, мне позвать доктора?

— Нет... Соды, черного кофе, лимон!

Чтобы это перечислить, я вытянулся на полу, который продолжал вальсировать. Поскольку набрался я не впервые, Фелиси употребила средство 44-бис, средство скорой помощи на дому. Она положила пузырь со льдом мне на лоб, принесла чашечку кофе и два стакана лимонного сока. И в конце концов позволила мне принять две столовых ложки Эно...

Я сдался на ее милость. Я больше не был весельчаком, душой общества, которого вы знаете, я превратился в кучу лохмотьев, выпавших из центрифуги. Прикрыв свои фонари, я стал ждать действия проглоченных мной ингредиентов.

Действительно, все понемногу стало приходить в порядок, и я еле-еле доковылял до душа, который принял по-шотландски, то есть в клеточку. Когда я вышел оттуда, то сверкал, как обезьяний зад, а силы вливались в мой органон шеренгами по четыре в ряд. Фелиси ждала меня на кухне с бутылочкой и холодным мясом. Клин клином вышибают. Я проглотил большой стакан Арамона, зажевав его покойным бычком. Сначала внутренности обожгло, а потом по телу разлилась благодать.

— Где это ты накачался?

— Обмывали повышение Берюрье у одного из приятелей, — и я добавил, чтобы прикинуться ангелом: — Ты знаешь, Ма, это не от того, что я выпил... Это от аромата погреба...

Повисло глубочайшее молчание. Было слышно, как пролетел импрессарио. Чтобы Фелиси поверила — как бы не так! А все из-за винища, которым пропитались мои серые клетки. Мои объяснения походили на попытки продать холодильники эскимосам. Хотя я не очень-то усердствовал.

Респектабельно зазвучал звонок в дверь. Я удивился: какой сукин сын тревожит людей в такую рань? Фелиси открыла и сообщила:

— Это твой коллега Пино.

Я услышал неуклюжее шарканье старого хрыча по гравию аллеи. Моя добрая мать вложила свою натруженную руку в костистую лапу старой ищейки.

Итак, это Пинюш! Шляпа надвинута на глаза. Усы переливаются каплями соплей и дождя. Грязное толстое шерстяное кашне укутывает шею. Чтобы показать свои хорошие манеры, он трет сапожищами о входной скребок и появляется на кухне. Его взгляд напоминает плевок туберкулезника. Он втыкает его в меня, как рогатину.

— Ты великолепен, — говорит он вместо приветствия.

Я немного раздражаюсь:

— Помести безобразие, которое у тебя сзади, на стул и закрой пасть!

Он следует первой части совета и игнорирует вторую.

— Похоже, вчера была римская оргия, в его тоне слышно сожаление, — я тоже должен был там быть, — продолжает он, — но у меня была очень интеллектуальная работенка.

Его маленькие слабоумные глазки портят мне настроение.

— Пино, я много думал о тебе этой ночью и сделал окончательный вывод.

— И какой же ты сделал вывод?

— Во всем мире не найти сыщика тупее тебя!

Папаша Пинюш поджал губы. Потом повернулся к Фелиси, ища сочувствия. Но та едва сдерживала смех.

— Чем я обязан твоему визиту? — спросил я, пододвинув ему наполненный до краев стакан.

— Твоему телефону.

— Причем тут мой телефон?

— Он не работает.

— Как и ты?

Фелиси вмешалась:

— Да, я уже сообщила на телефонную станцию. Они придут сегодня утром...

Плевать я хотел на это! Если Старик (а только он мог направить ко мне Пино) беспокоит меня дома и в такую рань, значит, есть срочное дело. Но это мне не очень-то улыбалось: во-первых, у меня выходной и я хотел нанести визит японским эстампам у одной девицы, а во-вторых, мне так же хотелось работать на мою контору, как напиться брому перед свиданием с мисс Вселенной.

— Тебя послал Старик?

— Конечно! Он знает, что ты вчера пьянствовал, и велел мне немедленно привезти тебя...

— Горим?

— Судя по всему, да!

Даже мысль о том, что надо одеваться, а потом вести машину до резиденции Старика и выслушивать его болтовню, была мне омерзительна.

— Как бы мне хотелось сачкануть!

— Не советую! — заявил Пино. — Он мне сказал, что на счету каждая секунда.

— Ладно, жди меня здесь. И будь благоразумен с мамой, пока я одеваюсь.

— Я тебя умоляю, — пробормотал он в смущении.

— Весь Париж знает, что ты самый развратный тип, уцелевший после войны... — Я вышел, оставив его оправдываться перед Фелиси.

Вот уже две тысячи пятьсот лет я не видал шефа в таком состоянии. Выглядел он отвратительно. В глазах было меньше любезности, чем у сдающего в парке стулья напрокат, к которому подходит золотарь. Губы так сжаты, что вряд ли удалось бы измерить ему температуру через рот.

— Садитесь, Сан Антонио...

Он пристально разглядывал меня. Но я не потерял самообладания. Он читал по моей помятой физиономии о выпитом накануне, как читают инструкцию по пользованию электробритвой после тридцати лет бритья короткой саблей.

— Видок не слишком-то хорош!

— Это печень шеф, ничего страшного!

— Вы не слишком перебрали?

Я начал закипать. Мне захотелось послать его куда подальше, да сил не хватило.

— Просто мы обмывали повышение Берюрье...

— Слушайте меня, Сан Антонио! Я против пьянок! Алкоголь губит рефлексы!

И тут он выдал мне курс морали из учебника начальной школы о божьей каре! Я ждал, когда он вытащит из своего стола графики.

— У вас ко мне претензии, шеф?

По моему тону он понял, что я вот-вот ткну его носом в чернильницу, а так как я был ему еще нужен, он сменил пластинку.

— Сан Антонио, я в большом затруднении...

Я ждал продолжения. Он потирал свои холеные руки, принесшие целые состояния маникюршам.

— Итак, вы немедленно отправляетесь в Швейцарию.

Я обалдел! Ведь именно сегодня у меня на шесть вечера назначено свидание с блондинкой, которой будет достаточно послать свое фото, чтобы ее немедленно приняли в разряд «блю белл герлз»! Но это возражение вряд ли бы подействовало, и я не стал его выдвигать.

Старик тер свой череп цвета слоновой кости.

— Вы знаете Матиаса?

Еще бы! Шарль — один из моих лучших коллег. Молодой выпускник Сорбонны, он скоро сделает блестящую карьеру.

— Я всего лишь знаком с ним, патрон!

— Недавно он совершил подвиг...

— Да? Это меня не удивляет!

— Вы слышали об организации Мохари?

Я задумался...

— Не та ли это организация, которая снабжает оружием арабов?

— Да. Матиас сумел вступить в ее ряды.

Я присвистнул. Похмелье как рукой сняло, я даже забыл свою красотку, которая будет ждать меня сегодня вечером.

— Да, прекрасная работа! Как ему это удалось?

— Он просто следовал моим директивам, и все! — Старик потупил свои жабьи глазенки, скромный, как пятнадцать голливудских звезд.

— Я в этом не сомневался, шеф!

Ножом для резки бумаги из слоновой кости — цвета его черепа — Старик принялся выстукивать на столе «Марш лионских аккордеонистов».

— Мне требовалось, чтобы кто-нибудь был там, на месте... Я знал, что резиденция, если можно так выразиться, Мохари находится в Берне. И я отправил его туда... Он смог найти их. У Матиаса была информация об операциях

в Северной Африке... Ее он и сообщил им, как приманку.

— Его не подозревают в двойной игре?

— Не думаю... Он выдержал множество проверок. Его положение у Мохари прекрасно, мы им довольны...

Я не понимал, к чему он клонит. Раз уж он меня вызвал, то не для того ведь, чтобы поделиться радостями жизни.

Старик не замедлил с объяснением.

— Итак, в Берне все в порядке. Матиас нас предупреждает о всех планах Мохари, и необходимо, чтобы он продержался там как можно дольше.

— Но что-то может ему помешать?

— Кто-то.

— Кто?

— Некто Влефта...

— Впервые слышу!

— Это албанец, член организации Мохари, основной их агент по Соединенным Штатам...

— Так в чем же дело?

— А все дело в том, что он контактировал с Матиасом в прошлом году по поводу планов, украденных из Морского министерства. Он знает нашего друга!

— Та-ак!

— И вот завтра он прибывает в Берн из Нью-Йорка... Это катастрофа! Он узнает Матиаса и тогда... — Старик замолчал. Да и что можно было еще добавить?

— Хорошо, и что же дальше?

— Вы должны вмешаться...

— Я?

— Да. Сегодня вы отправитесь в Берн, а завтра утром вы встретитесь с албанцем в аэропорту.

Бог мой, именно этого-то я и не люблю! Надо уточнить у Старика его намерения:

— И что я должен сделать?

— Вы шепнете албанцу на ухо небольшой совет с помощью револьвера.

Теперь нет ни миллиметра для фантазии, все ясно. Шутить мне расхотелось. Конечно, бывает, я готов урыть тех, с кем я не в ладах, но поджидать клиента, которого ни разу в глаза не видел, чтобы отправить его душу на небеса, это уже....

Я наморщил нос. Старик заметил это и бросил кисло:

— Не согласен?

Я откашлялся.

— Вы же знаете, патрон, я не рожден для живодерства.

Он треснул кулаком по столу, что с ним бывает редко, так как обычно он умеет владеть собой.

— Сан Антонио, я попросил бы вас учесть, что дело идет вот о чем: в живых останется или Влефта или Матиас, и я предпочитаю, чтобы живым был Матиас. Для нашего друга это вопрос жизни и смерти. Я думал, что мне не придется вам это объяснять... Могу добавить, что кроме этого сентиментального аспекта проблемы, существует еще один — национальные интересы! Надо, вы меня хорошо слышите, НАДО, чтобы Матиас сохранил свое положение, и все!

Меня стало подташнивать.

— Шеф, — сказал я, — я не возражаю против этой операции. Я только хочу обратить внимание на явную нехватку моего энтузиазма. Я боец и не люблю роль палача... Думаю, что многие коллеги справились бы с делом ничуть не хуже...

Эх! Выть хочется! Старик стал пурпурным! Солнце не сверкало в его глазах!

— Если я поручаю вам эту работу, значит я считаю вас наиболее подготовленным для нее. Я ничего не делаю случайно.

Действительно, Старик, этот сладкоежка, надутый болтун, ничего не отдает на волю случая, и в этом его сила.

— Думаю, у вас сложилось неправильное представление о тонкости вашей миссии, Сан Антонио. Речь идет о перехвате одного человека между аэропортом и городом. В Швейцарии, мирной стране, днем, среди людей... Нужен такой тип, как вы, чтобы сделать это дело без... без потерь. Учтите, в случае провала я ничего не смогу для вас сделать!

Прелестно!

— Хорошо, патрон, прошу прощения! Как я узнаю объект?

Старик так резко дернул один из ящиков стола, что тот чуть было не выпал, вытащил дело и подколотую к нему фотографию и протянул мне.

— Тут фотография и словесный портрет.

Я увидел необычное лицо с большим выпуклым лбом, вьющимися волосами. Глаза под густыми бровями были живыми, жесткими, умными. Они пронзили меня насквозь... Его держатели окурков пухло оттопыривались.

Ну и сволочная профессия, черт возьми! Вот парень, которого я не знаю ни с плохой, ни с хорошей стороны и из которого я вскоре должен приготовить кусок мяса!

— А вы уверены, что он прилетит в Берн завтра утром?

— Он заказал место в самолете, вылетающем сегодня ночью из Нью-Йорка.

— Его нельзя перехватить в Париже?

— Самолет не делает посадки во Франции...

— А если он отменит отъезд?

— За ним там наблюдают, я сразу узнаю.

— А те, кто за ним наблюдает, они не могут взять на себя... э... его похороны?

Неловкий вопрос разозлил Старика.

— Я не нуждаюсь в ваших подсказках, Сан Антонио! Если я до сих пор не вмешался, значит, на то есть причины, поверьте мне!

— Понятно.

— Завтра пораньше утром позвоните. Я вам сообщу, в самолете ли он...

— Есть, шеф!

— Вот вам адрес Матиаса, на случай, если вам не удастся... нейтрализовать Влефту. Самолет приземлится в десять утра. Матиас будет ждать вас до одиннадцати. Если вы не появитесь до этого времени, он пойдет на собрание, назначенное руководством этой организации... На этом собрании будут приняты важные решения ...

Я прочитал адрес на карточке: Пансион Виеслер 4, улица дю Тессен.

— Запомнили?

— Да, шеф.

— Вот ваш билет на самолет, вы вылетаете через два часа.

— Ясно!

— У вас есть деньги?

— Французские, да...

— Сколько?

— Тысяч двадцать франков.

Он пожал плечами и вытащил из ящика стола конверт.

— Здесь пятьсот швейцарских франков.

— Благодарю.

— У вас есть оружие?

Я вытащил свой «Р.38».

— Подберите к нему глушитель!

Я пожал его холеную руку.

— Надеюсь, все пройдет благополучно, Сан Антонио!

— Я тоже, шеф!

В заведении напротив я наткнулся на Пинюша.

— Что-нибудь выпьешь? — спросил он меня.

— Нет уж, с меня довольно.

— Я тебе говорил, что он не в духе. Опасное дело?

— Скорее щекотливое. Кстати, позвони днем Фелиси и передай, что меня не будет два-три дня. Думаю, телефон уже исправили.

Пино задвинул речугу по истории телефона, но я его прервал как раз в том месте, где он рассказывал о коллекции марок своего племянника.

— Извини, старик, я должен испариться. Но запиши мне продолжение — я его выучу на свежую голову.

Замечу сразу, полет не улучшил моего состояния. Когда мы приземлились в Берне, ощущение было такое, будто меня разобрали на части и рассыпали по тротуару.

Я прошелся по аэропорту без багажа, руки в брюки, один-одинешенек — чтобы пришить незнакомого гражданина, незачем брать с собой воинскую часть.

Однако мне надо было где-то переночевать. Я купил чемоданчик из гофрированного картона и снял номер в скромном отеле недалеко от Парламента.

Меня, видимо, приняли за обычного французского коммивояжера, и это не вызвало у служащих большого энтузиазма. Я разместил свой псевдобагаж в небольшой комнатке, а после полудня, немного придя в себя, отправился перекусить в забегаловку неподалеку.

За едой я обдумывал задание. А оно, похоже, было не из легких. Старик явно недоговаривал и упрощал. Это только на словах все так просто: выследил парня у самолета и ткнул ему пушку между ребер. А на деле все совсем иначе. Наверняка Влефта путешествует не один, и, конечно же, его встречают. Надо все предусмотреть и подготовить.

Вот так головоломка! Если его окружают приятели, то придется жертвовать собственной шкурой, что мне совсем не улыбается. Или же я буду вынужден отпустить парня с миром.

Мне бы вовсе не помешал помощник, но Старик почему то рассудил иначе. Самое простое в моем положении — продумать все варианты, хорошенько подготовиться и, затаившись, ждать своего часа для внезапного нападения.

Когда я прожевал последний кусок, последствия вчерашней пьянки полностью исчезли, и я почувствовал, что вновь в отличной форме.

Я взял напрокат на два дня классный «Порш» алюминиевого цвета. В моих извилинах червячком зашевелилась идея. Ведь я действительно человек, который может делать вещи, поверьте мне. На тропе войны для меня не существует препятствий. И в этом мое преимущество. Почему я добился успеха в этом ремесле? Да все оттого, что у меня голова на плечах, а не кочан капусты, и я точен, как швейцарские часы.

Я съездил на своей колымаге в аэропорт, чтобы изучить трассу. А что, если Влефта поедет в центр города на автобусе? Вот это будет сюрприз!

Больше всего мне понравился перекресток. Превосходное место для выполнения моего задания! Я остановился, чтобы детально изучить его. Да, это именно то, что надо!

Потом я немного поразмышлял, вернулся в отель, поставил «Порш» на стоянку, купил себе темные очки, белый плащ и зеленоватую шляпу, украшенную пером фазана. В таком маскараде я уже не походил на ветряную мельницу. Скорее на немецкого туриста.

Я направился в другое агентство по прокату машин и нанял большущий «Мерседес» с надежным шасси... Я поставил его рядом с «Поршем». Все это составляло часть плана. Оставалось только закончить день как можно более приятно. Поверьте, убить целый день в Берне куда труднее, чем какого-то Влефту.

Я долго слонялся по городу, держа нос по ветру... Это самая провинциальная и прелестная столица из всех, которые мне когда-либо довелось видеть. Я шел по улице, составленной из аркад, посреди которой торчали разноцветные фонтаны. Я мысленно представлял себя на картине Рембрандта, хотя художник и не был швейцарцем.

Потом я спустился к реке, пересек мост и очутился на площади, где находятся знаменитые медвежьи ямы. Вокруг одной из них толпились люди. Я наклонился и увидел двух медведей, которые умильно изображали из себя идиотов, чтобы выклянчить кусочки моркови, продающиеся тут же. Когда я вижу диких животных в заточении, мне грустно, ибо я всегда предпочитаю свободу. Но наверное, все же лучше сидеть в яме, чем лежать у чьей-нибудь кровати в виде коврика.

Чтобы не показаться крохобором, я скормил медведям несколько килограммов моркови, как вдруг на другой стороне ямы увидел девушку, которая, облокотившись о барьер, строила мне глазки. Это была самая красивая девушка в Швейцарии.

Спинным мозгом я почувствовал нечто вроде короткого замыкания. Куколка была блондинкой с очаровательным загорелым личиком и сверкающими зубками. Она могла рекламировать одновременно зубной порошок, шампунь, крем для лица и прочую косметику. Ее глаза — если вы любите поэзию, то немного не помешает, — были похожи на две незабудки (я сегодня в форме, не правда ли?). Я снял очки, чтобы показать ей свою настоящую витрину, и послал ей чарующую улыбку.

Медленно обогнув круглую ограду, я очутился рядом с красоткой. Она стоила такого вращения, поверьте мне на слово! Настоящее божество!

Куколке было лет тридцать! А какой у нее был задочек! От него можно загореться! Такой паре округлостей необходим крепенький мужичок, чтобы объяснить тайну бытия.

На ней костюм серого мышиного цвета, сапоги, сумка и перчатки вишневые — прямо модная картинка! Конечно, она не изобрела пенициллина, но это ей совсем не обязательно... Какая аппетитная плоть!

На часах шесть вечера. Сейчас в кафе на Елисейских полях почти столь же превосходно сложенная дама ждет не дождется красавчика Сан Антонио.

Куколка из-под ресниц наблюдает за моим приближением. Когда мы касаемся локтями, она, показывая на медведей, говорит мне по-швейцарско-немецки что-то, чего я не понимаю.

— Я не говорю по-немецки.

Она удивлена. Из-за зеленоватой шляпы с фазаньим пером и белого плаща она приняла меня за шваба.

— Вы из Женевы? — спрашивает она.

— Нет, из Парижа... Родился в Бельвиле, то есть я дважды парижанин. Отец овернец, это все равно, что быть им трижды...

Она, разумеется, очарована.

— Вы живете в очень красивом городе, — замечаю я с любезностью, составляющей один из основных элементов моего обаяния.

— В самом деле?

— Да... Конечно, я не провел бы здесь всю жизнь, но на час я нахожу его вполне подходящим...

Она засмеялась.

— Берн очень скучен для иностранца. Тут надо иметь знакомых...

— А я все думаю, не поможете ли вы мне приобрести их?

Мое предложение ей понравилось. Она слегка порозовела. Ее лукавый взгляд раздевал и поедал меня. Жар ее руки разливался по моему телу. Я просто не смог отказать себе в удовольствии представить все, что бы я с ней проделал.

— Вы в отпуске? — спросила она.

— Как сказать.

— Совсем один?

— Увы!

— Вы не женаты?

— Нет, а вы?

Мы уже не обращали внимания на медведей. Обидевшись, те принялись дубасить в железную дверь, ведущую в их жилище.

— Да, — ответила куколка.

И добавила с видом «пользуйся случаем»:

— Мой муж путешествует по Италии...

Хороший человек ее муж! Я с ним не знаком, но не могу удержаться от выражения признательности. Чем может еще побаловать муж современников, как не пуститься путешествовать без жены, когда она так хороша! Я вас спрашиваю?! Я вас спрашиваю неумело, но очень настойчиво!

— И от его путешествий вы, чтобы убить время, глядите на бедных животных?

— Э-э... да.

— А не выпить ли нам по рюмочке чая?

Это перекресток наших отношений. Если она согласится, значит, сегодня вечером я буду занят.

— С удовольствием.

— Тогда командуйте — я только что прибыл и не знаю здесь ни одного заведения.

— Может быть, выберем самое простое — выпьем чаю у меня дома?

Обалдеть можно! Эта женщина выше принципов морали. Она знает, что хочет, и она надеется получить это в рекордно короткое время. Вспомнив свою отроческую застенчивость, я смутился и запротестовал:

— Я бы не хотел затруднять вас.

— Вы меня нисколько не затрудните. Тем более, что я одна дома, моя горничная в отпуске.

Вот что значит сплин женщины! Куколки не должны скучать, иначе добродетель кончится. Если у вас не хватает времени, купите своей полочку для горшков, но не заставляйте ее скучать в одиночестве, потому что тогда вас ждет измена. Впрочем, это не имеет никакого значения. Глупо, когда мужики дерутся из-за того, что их слишком много на одно желанное тело. Если есть для одного, хватит и на дюжину!

— Вы далеко живете?

— Совсем близко. У меня маленький домик...

— Поедем на трамвае?

— Нет, я на машине.

У нее красный «Фольксваген», под цвет ее перчаток. Мы едем по набережной, потом сворачиваем в кварталы маленьких кокетливых домиков. Я доволен собой и шепчу себе об этом, пощипывая ухо. Вот это класс! Дама останавливается у последнего домика. Все стихло. Она вводит меня в свою крепость. Прелестная конура. Шикарные ковры, помпезные картины, тяжелая обивка, массивная мебель... Пахнет затхлостью и деньгами. Хорошо видно, что горничная в отпуске: на всех поверхностях столько пыли, что можно оставлять автограф.

— Извините за пыль, — говорит куколка, — я здесь редко бываю.

Она положила сумку на диван и сняла перчатки. Тишина и полумрак опьяняли. Я обвил ее за тонкую и гибкую талию, а свободной рукой исследовал корсаж. Он содержал все необходимое для соблазнения.

— Как вас зовут, прекрасная дама?

— Грета.

— Чудесно! Все имена, заканчивающиеся на «а», загадочны!

— Вы находите?

— Да.

— А как вас зовут?

— Норбер!

Я ляпнул это имя, решив, что она от него разомлеет... Полный порядок... Куколка подставила мне губки. Они были холодны и тверды. Я постарался разогреть бедняжек и стал подталкивать дамочку в сторону дивана. Она упиралась.

— Нет, нет! Не так сразу! Не так!

Интересно, какого хрена ей нужно? Может, взлететь, как вертолет, стоя ногами в суповой миске, с охотничьим рогом в руках? Я не люблю усложнять. Дайте мне маленькую добрую труженицу, берущуюся за дело с охоткой (так сказать, неутомимо), чтобы отработать свой кусок и не забыть парня в своих молитвах!

Она выскользнула из моих рук.

— Я сейчас приготовлю чай.

— Знаете, я совершенно не настаиваю на горячей воде!

— Тогда что же мы будем пить?

Она смутилась под моим недвусмысленным взглядом.

— Маленький шалунишка!

Так обычно шутят шлюхи! Это я-то маленький шалунишка! Ничего себе! У Греты богатая фантазия.

— Скотч?

— Годится!

Смеясь, она достала из шкафа бутылку и ушла на кухню.

— Только у меня нет льда, — крикнула она оттуда. — Холодильник отключен.

— Не имеет значения, малышка.

Она принесла два стакана, один из которых был доверху наполнен.

— И это все мне?

— Да, я не слишком люблю виски. На здоровье!

Она произнесла это певуче. Мы чокнулись, и я попробовал напиток. Скотч был не из лучших, да это и не важно: сама она была достаточно хороша, чтобы не обращать на это внимания. Я сделал второй глоток и поставил стакан на столик...

— Присаживайтесь!

Я упал на диван. Она прижалась ко мне, и мы поцеловались. По мне прошел электрический ток... Я больше не был мужчиной — я превратился в трансформатор... Рука моя ласкала сверхтонкий чулок, обтягивающий совершенную ногу.

Ласка моя была нежной и возбуждающей. Я завелся... Она, понятно, слабо сопротивляется, как и полагается по правилам... Моя рука поднималась все выше и выше и вдруг отяжелела... Я весь налился свинцом. Я весил тонну! Десять тонн! У меня был вес дохлого кита или телеги с дерьмом! Улыбка исчезла с лица Греты... Послышался отдаленный колокольный звон... Потом я перестал функционировать и медленно полетел в небытие...

Поверьте, недавнее мое утреннее похмелье было просто забавой по сравнению с теперешним. Голова превратилась в клетку с голодными хищниками, к тому же рвавшимися наружу... Внутри все бренчало, бурлило, булькало. Я получил по заслугам!

Вокруг полный мрак. Я попытался исследовать окрестности. С трудом чиркнул спичкой. Слабый огонек осветил пустой погреб с железной дверью. Отдушина была зацементирована. Пожалуй, отсюда не выбраться... Я оказался в могиле...

Спичка погасла, и темнота поглотила безрадостные декорации. Несмотря на тошноту, разъедавшую мои внутренности, я пытался соображать. Спазмы ежеминутно схватывали желудок, и приходилось облегчаться. По лбу текли струйки холодного пота, на зубах скрипел песок, сердце билось как-то болезненно...

До меня дошло — куколка подсыпала мне яд, а не снотворное. И выжил я лишь потому что ограничился двумя маленькими глотками. Если бы я проглотил побольше, то спешил бы сейчас к заоблачным владениям Святого Петра.

Если я хочу выжить, надо избавиться от этой дряни в желудке. Я запустил два пальца в рот и постарался основательно прочистить внутренности «маленького шалунишки».

После процедуры я немного ослаб... Поднял воротник плаща, забился в угол... Надо было малость подождать, пока силы вернутся ко мне. У меня было коматозное состояние, сердце едва билось. Вдруг одна мысль пронзила мне мозг, и я встрепенулся.

Я вспомнил о Матиасе... Если к одиннадцати часам я его не предупрежу и не смогу ликвидировать албанца, он пойдет на собрание и провалится! Часы показывали шесть... Значит, самолет прилетает через четыре часа! Необходимо срочно выбираться из проклятой дыры! Эта чертова сучка решила, что я сдох, и затащила меня сюда. На кого она работала? Кто хотел избавиться от меня? Вот загадка, которую надо было решить как можно быстрее.

Я попытался подняться, но меня качнуло, и я ударился о железную дверь. От толчка плечом она даже не шелохнулась. Не обнаружив никакого замка, я догадался, что дверь закрыта снаружи на засов.

Это весьма неприятно! Видимо, мне суждено умереть в этом подвале. Умением и настойчивостью можно совладать с замком, но ничего нельзя поделать с засовом, когда находишься по другую сторону от него.

Я упал духом. Чем больше я думал, тем больше было уверенности, что эту хату сняли в каком-нибудь агентстве, чтобы свести со мной счеты... Когда меня найдут здесь, я буду сухой и маленький, будто изъеденный молью кусочек байонской ветчины.

Я мучился не в стенаниях, — нет, это не мой стиль, — а в догадках, силясь понять, кто же распорядился о моих срочных похоронах? Может быть, организация Мохари? В таком случае эти господа были осведомлены о моем задании.

Но ведь только Старик и я знали, какая работенка ждет меня в Берне... Может быть какая-нибудь другая бандитская группа заметила меня на выходе из самолета? Не исключено! У меня много врагов в подлунном мире, Ребятки могли подумать, что я прибыл поздравить их с праздником, и решили меня опередить. Что-то в этом роде вполне возможно. А покуда «маленький шалунишка» Сан Антонио попал в ловушку.

Мой ангел-хранитель посоветовал мне сохранять спокойствие и как следует разобраться в ситуации... Хороший совет... Я приступил к инвентаризации своего имущества. К счастью, прекрасная блондинка решила, что я в полном ауте, и пренебрегла осмотром моих карманов. Посмотрим, что мы имеем: пушка, запасная обойма, ручка, коробка спичек, карманный нож, связка ключей, носовой платок... Затем бумажник с документами и деньгами...

Итак, у меня есть куча всякой всячины, которая может мне пригодиться. Хорошо бы кто-нибудь пришел выдать мне пропуск на кладбище! Уж я бы взял его в оборот и отнял бы ключи от райских кущ! Впрочем, чего предаваться пустым мечтаниям!

Тишина, долгая, тяжелая и угнетающая, как отчет палаты депутатов, царила в доме. Я был погребен заживо...

Истратив несколько спичек, я подобрался к двери и успешно определил местонахождение запора, потом открыл ножик и принялся скрести цемент у притолоки. Он поддавался тяжело, и мне с трудом удалось проковырять небольшую дырочку между двух камней... Дырочку? Нет, скорее луночку. Но и этого было вполне достаточно для осуществления моего проекта. Я достал патроны из запасной обоймы, с помощью ножа разжал гильзы и вытащил пули.

После окончания этой операции у меня оказалось шесть маленьких медных капсул, содержащих порох. Я развинтил ручку, вытащил цилиндрик для чернил и заполнил корпус ручки шестью дозами пороха. Затем, оторвав полоску материи от платка, скрутил ее, засунул кончик в наполненный порохом корпус ручки, который вновь завинтил. Корпус ручки я укрепил в лунке, которую проковырял, и поджег полоску платка. Мне хватило времени, чтобы прижаться к стене слева от двери. Мой заряд взорвался. Противный запах пороха и гари заполнил подвал. Я подошел к двери и с чувством большого удовлетворения имел удовольствие убедиться, что взрыв отколол большой кусок цемента от косяка... Я нажал на дверь. Она по-прежнему держалась, но я ощутил в ней дрожание. Еще один удар посильнее — и дверь сдвинулась. Скобы, держащие засов, подались под моим натиском. Нужно только неустанно продолжать это упражнение... Я получал удовольствие от каждого удара, чувствуя, как подается дверь... После восьмого удара малыш Сан Антонио сменил декорации, оказавшись в темном коридоре.

Немного отдохнув, я зажег последнюю спичку. Передо мной была лестница... Я взбежал по ней... Наверху путь к свободе преграждала новая дверь. Она была деревянная, и я легко справился с ней. А вот и выложенный плитками холл, салон, где соблазнительная Грета опоила меня таким обольстительным способом. Стаканы так и стояли на низком столике. Я понюхал свой, от него исходил неприятный горьковатый запах. Стакан же Греты пах только скотчем... Я обошел комнаты и убедился — это был дом, сдаваемый внаем. В других комнатах мебель была покрыта чехлами, и, кроме пресловутой бутылки скотча не было никаких припасов... Здесь давно никто не жил.

На часах было восемь... Я вышел... Снаружи безразличное солнце посыпало мир беловатым светом, как пудрой. Я полной грудью вдыхал лучший в мире швейцарский воздух, основное богатство этой доблестной маленькой нации. Тот воздух, который Швейцарская конфедерация экспортирует во все четыре части света. Господи Боже, благодарю тебя, что вытащил меня из этой передряги! (На меня иногда накатывают вспышки религиозности).

На остановке я впрыгнул в чистый, как игрушка, трамвай. Верьте не верьте (если не верите, то мне наплевать!), но физически я чувствовал себя превосходно, несмотря на принятый давеча яд. Для меня это обернулось своеобразной прочисткой! Я был голоден!

Я вышел в центре у разноцветного фонтана и направился в почтовое отделение. Заказал Париж. Через пять минут я уже разговаривал со Стариком.

— Это Сан Антонио.

Он зашептал:

— Путешественник отбыл, примите его как следует...

— О’кей!

У меня было желание рассказать ему про свои злоключения, но я передумал — не тот был момент, чтобы отвлекаться на всякие мелочи.

— Все подготовили?

— Не беспокойтесь!

— Тогда до встречи...

Сейчас мой шеф-оптимист балдеет в вертящемся кресле на третьем этаже полицейского управления. Да и отчего бы ему не наслаждаться жизнью?

— Будем надеяться, — буркнул я, бросая трубку.

Пора браться за дело. Для начала я проглотил большую чашку черного кофе с кучей рогаликов, потом залил это марочным «Бургундским». Подзарядившись, я бросился вперед.

Обе взятые мной напрокат тачки стояли рядышком на стоянке, где я их и оставил.

Сначала я перегнал «Порш» к понравившемуся мне перекрестку на полдороге в аэропорт. Я оставил «Порш» на улице, перпендикулярной маршруту Влефты, а сам трамваем вернулся в город и запрыгнул в «Мерседес». Дорога в аэропорт была изучена мной наизусть. В десять часов я уже томился в ожидании встречи. Посадку Нью-Йоркского рейса объявили на десять с копейками. Я успел промочить горло двойным коньяком в роскошном баре... Барменша была прекрасна, как... (хотел было сказать: как сердце. А вот вы, вы-то как считаете, красиво ли сердце? По-моему, сердце отвратительно. Это пример того, как развращает символика!)... Скажем, что она была хороша, как весенний букет, и хватит об этом! Я не мог не глядеть на нее, хотя с некоторых пор мой интерес к хорошо сложенные курочкам несколько подувял. Ее улыбка была смертельна для пуговиц на штанах, а груди напоминали, что Швейцария — страна молочников.

Я поинтересовался, что она делает вечером. Она ответила, что идет гулять со своим женихом. Его зовут Франк, он летчик. Надеюсь, он окажется на высоте!

Я предложил девчонке аперитив. Она выпила «Чинзано» и рассказала мне о своем парне. Если хотите знать, ее избранник — цвет общества. Первый везде... При этом очень любящий... Красавчик! Единственное, что омрачает их идиллию — он протестант, а она католичка! От этого религиозные разногласия. А что толку толочь воду в ступе, а? Бедняжка жаловалась, ведь она любит жениха, а не его религию.

Я посоветовал им стать магометанами. Почему нет? Она засмеялась, я тоже. Но смех мой был недолог, так как в зеркале бара среди государственных флагов всех стран, фигурирующих в «Ларуссе» под рубрикой «Штандарт», я вдруг увидел свое отражение.

У меня был вид эксгумированного трупа. Лицо походило на восковую маску. К счастью, тут объявили посадку долгожданного самолета. Я допил стакан и расплатился за нашу оргию.

— Поцелуйте за меня жениха, — бросил я малышке на прощание.

— Вы кого-нибудь встречаете? — спросила она.

Она лукаво подмигнула мне.

— Свою подружку?

— Нет, своего товарища по оружию. Мы когда-то воевали вместе и теперь, возможно, придется повторить... От старой привычки трудно отделаться, знаете ли!

С этими словами я покинул бар и отправился к площадке для встречающих. Серебристая точка блестела как осколок солнца. Она гудела и понемногу приобретала форму... Самолет, заходя на посадку, описывал в небе гармоничную траекторию... Затем он мягко приземлился и стал приближаться, распластавшись, как доисторическое животное. Винты вращались все медленней и, наконец, остановились.

Сказать вам, что я чувствовал себя прекрасно, было бы сильным преувеличением.

Когда ждешь кого-нибудь, чтобы свести с ним счеты, всегда бываешь не в своей тарелке.

Влефта не заставил себя долго ждать, он вторым сошел с трапа. Я узнал его без особого труда. Он был одет в толстое верблюжье пальто, держал в руках солидный кожаный портфель. Это был высокий и бледный молодой человек, он был без шляпы, его длинные космы спадали на шею.

Влефта быстрым шагом направился к таможенному посту. Тогда я заметил громадного амбала, вышедшего из стоявшей неподалеку машины ему навстречу. Амбал был смугл, цвета старой бронзы, лыс и одет весьма нескромно. Тигриный коготь, воткнутый в узел красного галстука, притягивал взгляд.

Пройдя через таможню, Влефта подошел к громадине. Обмен рукопожатиями. Албанец казался мрачным. Может быть, его мучили предчувствия? Его компаньон походил на пирожок, только что вынутый из фритюра... Он потел жиром изо всех пор.

Оба садятся в авто громилы. Я тотчас бросаюсь к своему «Мерседесу» и пускаюсь в путь, опережая их на несколько десятков метров. У них «Альфа-Ромео». С одной стороны, это меня тревожит, потому что «Альфа» очень скоростной драндулет, с другой стороны, это меня успокаивает, потому что у него очень тонкий кузов.

Они меня обгоняют. На мгновение я испугался, что они испортят мне всю обедню, но они продолжали по-стариковски спокойно катить со скоростью восемьдесят километров в час.

Немного выждав, я нажал на газ. Стрелка спидометра двинулась слева направо... Девяносто, сто, сто десять... Я был готов к обгону, а пассажиры «Альфа Ромео» ничего не подозревали. Неожиданно я устремился на таран, будто потерял управление. Хочу доложить вам, что такое производит неоднозначное впечатление. Надо быть япошкой, чтобы играть в человека-торпеду... Я наблюдал, как уменьшается расстояние между нами и приближается зад «Альфа-Ромео». Мой ангел-хранитель сказал мне: «Вцепись в баранку, Сан Антонио, и целься точнее...» Было бы неприятно разбить башку о стекло своей же машины.

Удар был меток! Я припечатал их с треском, который мог бы разбудить целую палату каталептиков. «Альфа», потеряв управление, вылетела с проезжей части и ударилась о стену справа. Мой «Мерседес» вынесло вперед, и он остановился поперек дороги.

Потливый громила и Влефта были оглушены. К нам сбегались люди. Я вытащил из внутреннего кармана свою хлопушку и приставил к Влефте. Он вытаращил на меня глаза. Я нажал на гашетку три раза, и его глаза погасли. Пирожок рядом с ним замер и стал бутылочно-зеленым. Я быстро подобрал с колен Влефты кожаный портфель. Почему я сделал это? Думаю, что не смогу объяснить вам точно. Наверное, чтобы оправдать свои действия в глазах организации Мохари. Они должны были поверить, что моей целью именно этот портфель.

Я был так проворен, что сбежавщиеся прохожие не заметили моего смертоносного жеста. И только когда я взял курс на вторую машину, они почувствовали что-то неладное. Я услышал крики:

— Держи его!

Я ринулся вперед... Бравый почтальон преградил мне дорогу. Я врезал ему по бороде и он слетел с катушек и осел на сумку с почтой.

У «Порша» движок заводится с пол-оборота. Впопыхах я никак не мог включить зажигание. Наконец, мотор заработал. Я с ходу врубил вторую скорость и что было силы нажал на газ. Резина завизжала. Машина рванулась вперед. Я гнал вовсю.

Мерзкая зеленая трусость скрутила мой кишечник. Итак, моя миссия выполнена, но теперь меня преследуют. Человек двадцать видели меня, и у них было достаточно времени чтобы запомнить номер машины.

Вскоре швейцарские полицейские, у которых не так уж много дел, бросятся вдогонку за вашим другом. Буду ехать, пока возможно...

Я обгонял машины одну за другой, пересек железнодорожный переезд и выехал на главную дорогу.

Какое-то мгновенье я был в нерешительности. Что делать — возвращаться в Берн или направиться во Францию?... Второе меня прельщало больше, как вы сами понимаете, но это было бы опрометчиво; если я пущусь по проселкам, то непременно натолкнусь на полицейский кордон. А это может плохо отразиться на моем здоровье. Фелиси долго выкармливала меня молочными смесями, и было бы глупо свести на нет все ее старания одним неверным решением.

Итак, я выбрал возвращение в Берн... Миновав рабочий квартал, я оказался в городе. Я заметил сломанные ворота, едва прикрывающие въезд в брошенные владения. Я открыл ворота, въехал и спрятал свою колымагу позади полуразвалившейся стены. Я снял шляпу и плащ, одел очки и взял портфель. Я поглядывал на развалины как ученый архитектор, прибывший для составления планов Версаля.

Мне опять пришлось воспользоваться трамваем. И вот я в городе и совершенно свободен. Мне срочно необходим билет до Пантрюша, если я не идиот. Потому что мое мнение — это мнение и моего ангела-хранителя — таково: у бернских полицейских скоро будет большая суматоха. Эти господа будут лезть из кожи вон, чтобы задержать меня.

Гордый, как школяр, я вошел в вокзал. В это время на вокзалах всегда большое оживление. Я взял билет первого класса до Парижа. А когда я положил билет в карман, мне показалось, что я уже добрался до дома. Мой экспресс отправлялся через два часа. Это меня совсем не устраивало, так как я терял излишне много времени. Мне бы не помешало очутиться как можно дальше отсюда и поскорее.

Бесполезное время ожидания особенно прискорбно, потому что вокзал является идеальным местом для слежки. Как только надо поймать удирающего типа, его всегда поджидают на перроне вокзала... Впрочем, что ж, ничего не остается, как надеяться, что мой ангел-хранитель приобрел кусочек замши, чтобы хорошенько надраить мою путеводную звезду.

Накупив газет, которые служат прекрасной ширмой, я заказал в буфете стакан вина, бутерброд с сыром, раскрыл одну из газетенок, содержание которых было мне совершенно безразлично, и заставил себя читать фельетон.

Это была душераздирающая история маленькой девочки, найденной на паперти лейтенантом-кавалеристом. Лейтенант сдал девочку своей бабушке. На настоящий момент крошка выросла. Она сдала экзамены на бакалавра, а лейтенант вернулся из колоний, где он обнаружил, огромные залежи жевательной резинки. Крошка стала такой хорошенькой, что экс-лейтенант, хотя и вернулся издалека, но еще вполне молодым для своих годов, не смог это пережить. Он был мужчина тридцати пяти лет, у него было состояние, светлые усы, военные награды и упорство в достижении своей цели. Он был ошарашен агрессивным бюстом молоденькой девушки, и все шло к тому, что он на ней женится, если только у автора не случится приступ печени при окончании романа или в потайном кармане галстука офицера не обнаружится свидетельства о том, что малышка не кто иная, как его незаконная сестра...

Слова «продолжение следует» дали волю моему воображению. Я внимательно огляделся вокруг себя. Кажется, все спокойно. Официант, который меня обслуживал и, как мне показалось, был гомосеком, застыл в экстазе перед фото самого красивого в мире атлета на обложке журнала.

Я прервал его созерцание, потребовав еще стакан белого. Это ординарное вино веселило, как детский хоровод. Мне необходимо было отсидеться в буфете. Да еще надо было выбросить из памяти ошалелый взгляд бедолаги Влефты, когда он покосился на мою хлопушку.

Вот такое это ремесло! Дай мне волю, я бы послал подальше Старика, контору, такие задания... Но чуть только голос разума начинает вещать об этом, как пальцы моего безрассудства тотчас затыкают мои граммофоны.

Прошел час. В моем секторе все нормально. Люди входят и выходят, не обращая на меня внимания. Я пытаюсь прочесть новости. Буквы прыгают перед глазами... Нервы напряжены до предела. Как любит говорить один из моих друзей, Фернан-Горячка, когда появляется тремор в спинном мозгу, не плохо осознать, что ты существуешь потому, что думаешь.

Я отложил лживый листок. Когда трое слишком крепко сложенных парней вошли в буфет, меня озарило. Этим малышам, уж поверьте мне, больше всего подошла бы каторга.

Я ни мгновения не сомневался, что эти злобные гориллы пришли сюда по мою душу. Если ты в роли дичи пробираешься впривокзальный буфет, стараясь не высовываться, то поневоле выпускаешь большой перископ, чтобы никого не прозевать.

Народу было много, и, пока они оглядывали большой зал, я сделал знак гарсону. Он подошел, закрыв меня собой, как ширмой. Я рассчитался, болтая, чтобы выиграть время. Справа я увидел дверь, ведущую в туалеты. У меня оставалось достаточно времени, чтобы шмыгнуть туда, пока крепыши не обернулись.

Втянув голову в плечи, я стремглав влетел в спасительное помещение и закрылся в одном из тех уединенных мест, которые увековечили славу императора Веспасиана.

Время выиграно... Но только время, ведь не могу же я провести остаток своих дней в этом кафельном убежище. Я сел на откидную крышку и, чтобы расслабиться, открыл кожаный портфель, прихваченный с колен моей жертвы.

Там была масса вещей. Во-первых, бумаги на английском языке, в которых я ничего не понял, так как не являюсь полиглотом. Во-вторых, карта Северной Африки, испещренная голубыми карандашными крестами с красными буквами. В-третьих, чек на миллион швейцарских франков, выписанный неким Магибом на федеральный банк в Берне. Чек лежал в конверте, на котором ничего не было написано. Он был выписан на «предъявителя», что потрясло, как вы понимаете, все мое банковское мировоззрение, ибо один миллион швейцарских франков равен примерно ста миллионам французских. Можно, конечно, поскорбеть над девальвацией нашей валюты, но надо признать, что и с такими деньжатами можно позволить себе хорошее жаркое с корнишонами!

Сто миллионов на предъявителя! Сто миллионов, которые любой, например я, может взять и получить! У меня даже голова закружилась! Нет, я вовсе не жадный. Это не в моем духе. Я из тех, кто убежден, что не надо иметь много денег, главное — чтобы их было достаточно. Лично мне их всегда хватало, чтобы прилично существовать, накормить Фелиси и угостить кофе со сливками и рогаликом женщин, которые были добры ко мне.

Но мы живем в гнилые времена, когда с помощью денег можно сделать все — и это ни для кого не секрет, и чек такого достоинства впечатляет так же, как Ниагарский водопад.

Я даже забыл, где нахожусь! Уже несколько раз дверцу моей ложи дергали. Возможно, кому-то очень приспичило. Я свернул бумаги и сунул их во внутренний карман, сложил карту вдвое и пристроил ее в недрах своей куртки... Чек я положил в свой бумажник...

Видимо, Влефта перевозил для организации Мохари субсидию, выделенную египетским толстосумом. Все будет шито-крыто, если мне удастся получить монеты! Эти парни сделают из меня бездельника!

Я рискнул выйти из туалета. Вышел без сожаления, поскольку это место стало угнетать меня своей белизной. Перед дверью, в ожидании, когда я освобожу насест, приплясывал старый посеревший обмылок с глазами в форме запятой. Не успел я выйти, как он ринулся в кабину.

Я приоткрыл дверь, украшенную зеркалом, и с его помощью смог оглядеть весь зал. Накачанные парнишки исчезли...

Объявили посадку на мой поезд с пути «К». Туда я и направился, зашел в вагон второго класса, забросил портфель в сетку и по коридору прошел в первый класс.

Поезд был почти пуст. Я выбрал свободное купе и устроился у двери в коридор, прижавшись спиной к спинке дивана. Мне было достаточно задвинуть штору из массивного драпа, закрывающую стекло, чтобы стать невидимым из прохода. Если ищейки будут обшаривать поезд, останется пятнадцать шансов против одного, что они ограничатся только заглядыванием снаружи.

Горло свело судорогой. У настоящего полицейского есть своего рода внутренний локатор, который включается, как только появляется опасность.

Я ждал. Разум говорил мне, что ничего со мной не случится, но инстинкт выл сиреной моем мозгу: атас!

Прошло еще несколько минут. Пассажиры рассаживались по вагонам. Я слышал, как они устраивались в соседнем купе и зачирикали на швейцарско-немецком. Где-то недалеко заплакал ребенок (тоже по швейцарско-немецки). Шум... Крики... Прерывистое дыхание... Короче, прекрасные звуки вокзала. Прекрасные, потому что это звуки жизни! Звуки, которые опьяняют!

Я почувствовал себя жалкой дрожащей былинкой. В животе у меня бурчало, и внутренний холод стянул мне лицо. Я ждал... Бросил косой взгляд на часы. Они хоть и не швейцарские, но все-таки показывают время.

Я установил, что мой экспресс отправляется через тринадцать минут. Будем надеяться, что это число не принесет мне несчастья... Заранее предвкушаю вздох облегчения, который я испущу сразу после пересечения границы.

Эх, парни, какое это будет расслабление! Я вытянусь на диване и задремлю. Ведь в конце-концов за последние двадцать четыре часа мне не пришлось слишком много отдыхать! Меня травили и заточали... Я устроил автокатастрофу; убил человека... Я... Я не только выполнил задание, но и похитил сто миллионов у наших врагов.

Но удастся ли мне пересечь границу? У служащих соответствующего заведения есть полное мое описание. С каждым часом они уточняют мой портрет. Свидетелей полно: служащие отеля, где я снял каморку, которой не воспользовался; сдающие напрокат машины; официантки в баре аэропорта, — все они составят портрет гораздо лучший, нежели он существует в природе.

Вдруг я почувствовал, будто меня пронзило током, когда услышал шаги в коридору. Шаги людей, которые останавливались у каждого купе... Я слышал, как открываются и закрываются двери. Сомнений нет — это патруль... Я весь съежился. Хорошо бы превратиться в обивку для дивана! На данный момент это была моя заветная мечта.

Шаги приближались. Зашевелилась ручка двери. Потом дверь резко открылась. Я закрыл глаза и притворился спящим... Через опущенные ресницы я разглядел суровые лица. Это были два полицейских, замеченных мной еще в буфете.

Один из них вошел в купе, другой остался в дверях. Они разглядывали меня. Тот, что вошел, дотронулся до моей руки, что-то говоря по-немецки. Я вздрогнул, как только что проснувшийся человек. Я выдал им ослепительную улыбку девять на двенадцать. Затем, вернувшись к суровой действительности, я вытащил свой билет и протянул его, вроде бы не понимая, чего от меня хотят.

Номер не прошел. Здоровяка было нелегко сбить с толку. Сразу было видно, что он не из тех, кто забывает. Он спросил мнение своего коллеги, который был явно посообразительней. Тот закивал головой, что оказалось для меня фатальным...

Второй тоже протиснулся в купе. Никаких заблуждений, мои ягнятки, это начало конца.

С тем, что у меня с собой, я без рассуждений последую в дом со множеством дверей.

— Что вам от меня нужно? — спросил я нетерпеливым тоном.

— Покажите ваши документы!

Естественно, для выполнения своей миссии я запасся фальшивым удостоверением личности. Но сейчас я пожалел об этом. Если бы я предъявил им мандат о принадлежности к тем же органам, они стали бы моими товарищами, бернскими коллегами.

Белокурый парень с квадратной челюстью и коротко подстриженными волосами изучал мои бумаги. Он сделал красноречивый жест своему приятелю. Шкаф начал меня обыскивать. Карамба! Ну, я хорош! Я ведь оставил при себе свою смертоносную хлопушку, ее большой ствол с глушителем выпирал из пиджака. Он выловил игрушку молниеносно.

Второй тип уже вытащил наручники и приготовился накинуть их на меня. Наступил самый момент попытать счастья в национальной лотерее, не так ли? Во всяком случае необходимо срочно изменить ход дела!

Я откинулся назад, одновременно согнув конечности, и засандалил ногой в нижнюю челюсть типа с наручниками. Он получил сорок третьим размером серьезного мужчины, и его зубы заиграли, как на ксилофоне: «иди не оглядываясь». Он рухнул как подрубленный. Другой детина так врезал мне в живот, что все внутренности вывернулись наизнанку, как пуловер.

Здоровяк решил продемонстрировать мне свое искусство боксера. Я получил боковой в скулу, прямой в лоб и начал считать звезды... Полицейский, которого я вырубил, сидел напротив меня с окровавленным ртом. Оттуда он вынимал зубы один за другим, как будто отрывал лепестки ромашки, и наклеивал на диван.

Эта картина возбудила его напарника, который продолжил исполнение своих обязанностей, разъярившись как бык. Он захотел подловить меня еще раз и вложил в удар всю свою силу. К несчастью для его пальцев, я успел уклониться, и его чудовищный кулак со всей мощи врезался в кокетливый пейзаж с изображением ветряной мельницы на фоне тюльпанов. Голландия делает больно, когда она воспроизведена на покрытом эмалью железе. Озлобленный живодер испустил душераздирающий рев.

Его вопль вывел меня из летаргии. Я двинул его в рыло. Его отбросило назад. Я добавил ногой, но поскольку было маловато места для размаха, вместо челюсти я угодил ему в ту часть тела, где собраны причиндалы, служащие для продолжения рода. Удар сапога по этому месту больнее, чем удар по самолюбию... Он испускает — я приношу извинения женщинам и слабонервным — отвратительное рычание и растягивается в проходе. Перешагнув через него, я устремился в коридор. Человек с поврежденной челюстью забыл свои зубы на диване и бросился вдогонку... Я выигрывал около пятидесяти сантиметров. Вагон переполнен, битком набит. Я всучил в руки моего преследователя траурную вуаль вдовы. Казалось, будто он просит ее руки. Он получил ее рукой, старушка среагировала моментально. Если она любит теннис, то у нее хорошая подача. Я вскакиваю на чей-то чемодан и ныряю через открытое окно на перрон.

А теперь, дамы и господа, дай Бог ноги! Целую, до встречи! Я расталкиваю людей, переворачиваю багаж... Большие скачки!... Замаячили блюстители порядка. Свист поднялся, как на корабле во время маневров.

У меня выросли крылья! Не хватало только судейской бригады, чтобы зарегистрировать побитие мирового рекорда. Я достигаю выхода из вокзала. Здесь мне преграждает путь большой и суровый, как мнение покойного, служащий. Я протягиваю ему билет, забыв разжать кулак. Билет и его вместилище угодили ему в подбородок. Парень перелетает через вертушку и шмякается черепушкой о стену: на какое-то время ему придется забыть фамилии государственных советников своей страны.

Недалеко от выхода я замечаю трогающийся с места красный грузовик. Я бегу к нему и успеваю запрыгнуть на подножку. Шофер ошеломленно вытаращился на меня.

— Не теряй курс, папаша, и жми на правую педаль, — советую ему.

Он повинуется, косясь в зеркало заднего вида. Мы летим по улицам на глазах у изумленных прохожих. Оставаться на грузовике опасно — полицейские вот-вот ринутся в погоню на своих скоростных мотоциклах.

На повороте я спрыгиваю... Оглядываю окрестности. В таких случаях не до лекции о пользе сахарной свеклы для польских колоний. Надо импровизировать и быстро шевелить мозгами.

Я вижу маленького кондитера, который слезает с велосипеда, держа в руке торт «Святая честь». Я мигом лишаю чести эту «Честь», размазав торт по тротуару. Я вскакиваю на велик и кручу педали, приподнимаясь в седле и высунув язык... Я сворачиваю... Мне плевать хотелось на направление, я люблю фантазировать... Я кручу, кручу, кручу педали...

Я еду навстречу движению и скатываюсь по лестницам. Время от времени я оглядываюсь через плечо и озираю окрестности в большой морской бинокль. Природа непоколебимо безмятежна. Берн купается в бледном солнце, что придает ему аквариумный блеск. Жители спокойны, никто не чувствует дремы.

Я оставляю велик кондитера у чьего-то порога и иду по маленькой старинной улочке. Как хорошо жить! Розовое спокойствие разливается во мне...

Я иду по спокойному, зажиточному кварталу. Если я выйду отсюда, то непременно нарвусь на полицейский кордон. Полицейские теперь знают, что я в Берне, и скоро прочешут весь город. Когда-то еще им попадется в руки настоящее сенсационное преступление!

Мне надо срочно воспользоваться короткой передышкой, чтобы отыскать укрытие. А что такое укрытие? Место, где можно расположиться, не боясь быть замеченным, вы согласны со мной? Где же мне можно расположиться, если за мной гонятся и я не могу появиться ни в отеле, ни в семейном пансионе, ни в ...

Я остановился. Слова «Семейный пансион» зацепились за мой рассудок. Они смутно оживили что-то в глубине моего существа...

Вспомнил! Матиас живет в семейном пансионе. Если бы мне удалось связаться с ним, моим добрым другом, конечно, он смог бы меня спасти. Это его моральный долг, ведь именно прикрывая его кости, я оказался в этом дерьме!

Но как с ним связаться? Я не знаю, где его ясли... Не ведаю, есть ли у него телефон, и не могу позволить себе риск разузнать на почте... Заметив в конце улицы силуэт полицейского, я сбавил ход. Досадный промах! Он уже засек меня. Голова этого типа была наполнена не малиновым вареньем. Он меня сразу узнал. Какой потрясающий свист! Правда, эти звуки резковаты для моих ушей.

Я повернул назад! Проклятье! Моя беспечность дорого обходится! Другие пингвины, привлеченные свистком своего товарища, объявились на противоположном конце улицы. Настоящее нашествие! Видимо, их здесь разводят... В этой стране не воюют, но полно солдат. Тут практически не убивают своих близких, но полицейские выскакивают даже из самых маленьких дырочек швейцарского сыра! Какой кошмар!

Я не на шутку сдрейфил. Для моих швейцарских коллег я был опасным преступником и, если я опять ввяжусь с ними в драку,то на сей раз получу сполна.

Вот ведь паскудная жизнь! Я должен бежать, как от дюжины эпидемий холеры, от ребят, к которым я инстинктивно питал симпатию и с которыми у меня всегда были хоршие отношения!

Я заметил монументальный портал... вошел туда и быстро захлопнул тяжелую дверь. В замке торчал ключ. Я повернул его, пересек внутренний дворик, посередине которого торчал широкий, поросший мохом бассейн, наполненный зеленоватой водой, покрытой кувшинками.

В другом конце двора я заметил дверь. Только бы она была открыта, черт возьми! Я дернул ручку, дверь не только открылась — она упала на меня, так как была просто прислонена к стене... Нет выхода! Я спекся! Остается только протянуть руки господам полицейским и прыгнуть в их карету:

— Шофер! К Максиму!

Интересно, а избиение в здешних обычаях? Если да, то после танцев, которые я устроил полицейским в поезде, они меня разделают под орех. Все, что они думают обо мне, я узнаю без комментариев.

Массивная дверь, которую я закрыл на ключ, дрожала под мощным натиском. Скоро она откроется. У меня не осталось времени, чтобы пересечь двор и броситься наверх по лестнице. Да и к чему приведет скакание по крышам? Все равно они знают, что я здесь.

В отчаянии я огляделся вокруг. Здание было безразлично. Окна закрыты, никто меня не видел... Входная дверь затрещала.

Я посмотрел на бассейн... Мне пришла идея... Она стоит того, что стоит, не слишком много, но все же это лучше, чем капитуляция. Я подошел к бассейну, перешагнул мшистый барьер. И вот я в воде до половины бедер. Я раздвигаю листья кувшинок и погружаюсь в воду, оставляя, тем не менее, часть лица над зловонным настоем.

Я закрываю себя липкими листьями. Их прикосновение неприятно. Гнилая вода холодна и вызывает удушье... Я застываю... Остается только пожелать, чтобы у них не возникла мысль проверить бассейн...

Несмотря на воду в евстахиевых трубах, я слышу треск поддающейся напору массивной двери. Потом топот, крики, свистки, приказы, опять свистки... Орава бросилась обыскивать здание. Стучали во все двери. Бедные жильцы не могут понять, что происходит. Общая суматоха...

Мне же в моем романтическом бассейне не по себе, честное слово! Какие-то маленькие насекомые щекочут меня повсюду. Надеюсь, здесь не занимаются разведением пиявок.

По правде говоря, как бы ни было трудно мое положение, оно не было нестерпимым. Неприятно только, когда вы погружаетесь в воду в одежде. Стоит хорошенько промокнуть, как холод уже не так ощущается. Слабость охватывает вас... Я так устал и был так изнурен всеми перипетиями, что этот вынужденный отдых, вместо того, чтобы меня доконать, подкрепил, как крепкая мятная!

Я оторопел, потому что не слышал шагов и ничего не видел... Кто-то подошел к бассейну на цыпочках по оси цинкового гриба. Эти действия явно рассчитаны на то, чтобы застать меня врасплох!

Неизвестный сел на барьер. Рука взялась за стебель кувшинки, которая закрывала мне лицо, и наши глаза встретились. Это была женщина.

Я искал в ее глазах выражение чувств. Враждебны они или испуганы? Мне надо было это знать. Я верил, что в них нет ничего подобного. Они казались серьезными, спокойными. Голубыми. Не красива, нет... Но и не безобразна! Интересная, вот! Это такая редкость, интересные женские лица! Их так мало!

Она что-то сказала. Я не расслышал, потому что говорила она тихо, а у меня уши были полны воды.

— ...думала, что вы умерли, — закончила она.

Она поняла, что я не расслышал начала фразы и терпеливо повторила:

— Вот уже целый час я наблюдаю за вами из окна... Я заметила в воде вашу ногу... Через театральный бинокль я разглядела ваше лицо... Я никому ничего не сказала... Когда они ушли, я думала, что вы тоже выйдете... Я действительно решила, что вы погибли!

На меня нашло странное наваждение, мои маленькие читательницы. Это можно объяснить моим депрессивным состоянием, состоянием загнанного в угол мужчины: жалость женщины вывернула мне душу, точь-в-точь, как хозяйка, вымыв пол, выкручивает тряпку. Хотелось реветь, что вовсе не способствовало моему просыханию.

Она прочитала тоску в моих глазах, также, как я сострадание в ее.

— Вы не можете больше оставаться здесь! Вы умрете!

Я пробормотал:

— Я знаком с ней... со смертью...

— Вылезайте!

Положение было смешным. Я превратился в карпа, беседующего с меланхоличной молодой женщиной, сидящей на краю аквариума. Мои коллеги дорого бы заплатили за это зрелище. Во Франции смех ранит вернее, чем большой калибр, сделанный на оружейных заводах.

Молодая женщина, между тем, вовсе не думала смеяться. Напротив, мой случай взволновал ее, а мой вид водяного не казался ей смешным.

— Если я выйду, — ответил я ей, — меня сразу увидят... Это просто чудо, что только вы одна меня заметили.

— Но вы же не можете сидеть здесь бесконечно!

— Безусловно...

Я искал решение. Теперь оно должно было найтись, поскольку у меня появилась поддержка.

— Не оставайтесь здесь, — продолжал я, — вы привлечете ко мне внимание.

Она замерла на мгновение в нерешительности, потом поднялась и удалилась.

Только бы она не стала искать посторонней помощи! Те, кто открывает Америку, любят оповестить об этом все вокруг. А у меня не было никакого желания приглашать кинохронику к моему выходу.

Время казалось мне нескончаемым. Наконец в подъезде послышался шум. Я узнал ее скользящие шаги. Она подошла к бассейну и что-то сказала. Я не смог ничего разобрать. Между домом и мной раскинулась тень. Красивая оранжевая тень. Я понял: она раскрыла пляжный зонтик и поставила его так, чтобы он закрыл бассейн.

— Не двигайтесь, я пойду посмотрю из окна, хорошо ли вы скрыты.

— А вы не думаете, что это удивит ваших соседей?

— Нет. Я часто прихожу сюда принимать солнечные ванны и открываю этот зонтик.

— Подождите...

Но мой Сан-Бернар опять отбыл.

Вот она снова возвратилась. Причем кажется довольной.

— Из дома ничего не видно, — сказала она. — Выходите из бассейна, только не разгибайтесь. Я принесла вам банный халат. Раздевайтесь, я скоро приду...

Снуя взад-вперед, она рискует порвать себе ахиллесово сухожилие. Я протянул себя под кувшинками к краю бассейна, с большим трудом выбрался из водоема и скользнул на асфальт двора.

После водяных насекомых на меня напали муравьи. Я заполз под зонт и начал раздеваться. Куча моей мокрой одежды смахивала на пакет с требухой. Я втиснулся в халат, который затрещал по всем швам, так как был вдвое меньше моего тела. Я порылся в карманах, чтобы собрать бумаги. Деньги промокли. Карта Северной Африки весила два кило! Сохранился только чек благодаря конверту из бристольского картона и целлофановому пакету от моего удостоверения, в который я его засунул. Чек даже не отсырел. Я выжал платок и завернул в него документы.

Девушка опять вернулась. Она принесла термос и флакон одеколона. Протянула мне крышку термоса.

— Выпейте это...

— Что это такое?

— Горячий кофе с ромом, чтобы вы набрались сил!

Может и глупо упоминать об этом, но мне захотелось разрыдаться.

Мы провели около часа под зонтом во дворе дома. Девушка, пришедшая мне на помощь, была брюнеткой со светлыми глазами, небольшого роста. И неплохо сложена. На вид ей было лет двадцать пять. Я вам повторяю, она не была красавицей, но могла понравиться. В ней был «огонек», как говорят любители собачьих бегов.

Мы вытянулись рядом на большой мохнатой простыни, и я спросил ее в упор:

— Почему вы делаете это?

— Не знаю, — дала она исчерпывающий ответ.

И я понял, что она действительно не знает.

— По радио сообщали о совершенном вами убийстве, — продолжала она. — Полиция думает, что речь идет о шпионаже.

Я снимаю шляпу перед швейцарцами! Благодаря часовой промышленности они сумели создать отличные зубчатые шестеренки.

— Так думает полиция?

— Да. Это правда, что вы шпион?

Слово «шпион» шокирует меня.

Неточно... Я принадлежу к секретным французским службам.

— И вы убили этого человека по приказу своего начальства?

— Позвольте мне отговориться служебной тайной.

Она не настаивала.

— Мы останемся здесь до ночи?

— Нет, скоро по соседней улице будет проезжать «Тур де Сюиз», и все выйдут посмотреть. Тогда вы сможете подняться ко мне.

Какая умная женщина! Я положил голову на согнутый локоть и расслабился, забыв о присутствии романтической швейцарочки. Вдруг она стала трясти меня.

— Пойдемте. Пора.

— Вы уверены?

— Да... Я живу на третьем этаже... Берите зонт и постарайтесь прикрыть лицо...

Она собрала мою мокрую одежду и завернула в простыню. Мы пересекли двор, чопорные, как послы при вручении верительных грамот.

Вот и лестница... Я в страхе кошусь на массивную дверь: что если кто-нибудь сейчас откроет ее?

Но никто не появляется. Мы взбегаем на третий этаж, перепрыгивая через ступеньки. Я почти врываюсь в квартиру, которая состоит из просторной светлой комнаты, большой кухни, служащей также столовой, и ванной. Я оставил зонт у входа и положил свою одежду в ванную комнату. Она открыла дверь в комнату.

— Садитесь.

Я сажусь на диван лимонного цвета.

— Прилягте, — советует моя маленькая хозяйка, — вы кажетесь очень усталым.

Я действительно подустал. И очень плохо себя чувствую. Я просто разваливаюсь, меня тошнит, и, должно быть, поднялась чертовская температура. Несмотря на такое состояние, я чувствую, что от меня страшно воняет. Малышка протерла меня одеколоном, запах затхлого бассейна был сильнее.

— Скажите, мадмуазель, не могу ли я принять ванну?

— Я хотела вам это предложить...

Она вышла, и я покидаю диван и бреду в ванную. Молодая девушка внимательно смотрит на меня. Ее голубые глаза, кажется, начинают танцевать на лице.

— У вас совершенно разбитый вид!

— Нет, я... Кажется, я заболел в этой гнилой воде!

Вода в ванне горячая. Она обнимает меня, как пуховое одеяло. Я вытягиваюсь, совершенно разбитый. Мое сердце готово разорваться, я задыхаюсь... С трудом поднимаюсь и встаю на пол.

Невозможно переносить давление воды, не смотря на ее нежность и тепло. Она напоминает мне недавнее пребывание в бассейне. Теперь я понимаю, что час, проведенный мной под кувшинками, будет одним из самых жутких часов моего существования. Со временем это перейдет в кошмар.

Я пытаюсь одеть халат, но не могу. Мои движения становятся все более неточными... Все в тумане... Мне холодно, я стучу зубами... Заворачиваюсь в банную простыню и иду в комнату. Малышка уже приготовила постель. Белые простыни ждут меня. Я падаю на них...

— Мне холодно, — я стучу зубами, — мне холодно...

Она набрасывает на меня одеяла... Ничего не помогает... Она дает мне выпить немного спирта.

— Послушайте, — шепчу я, — я сильно заболел... Для вас лучше предупредить полицию...

Я совершенно обессилел и не способен сопротивляться. Ее прохладная рука ласкает мой лоб.

— Не бойтесь ничего, — шепчет она. — Не бойтесь ничего.

Я взаправду заболел. Мне казалось, что я прошел сквозь туннель, пронизанный светом. Я открыл глаза, огляделся, не узнавая помещения. Но что-то оно мне напоминало... Ах, да, комнату малышки!

Она приблизилась со шприцем в руке, решительно сдернула простыню и протерла ледяной ватой мне левую ягодицу. Я попытался протестовать, но почувствовал укол в мягкое место.

— Как вы себя чувствуете?

Мне казалось, что я могу говорить нормально, но артикуляции не получалось, челюсти были, можно сказать, спаяны.

— Сейчас будет лучше... — сказала она.

Мне удалось улыбнуться... Она села на край дивана.

— У вас пневмония... Я испугалась, что придется вас госпитализировать. Решила, что если утром ваше состояние не улучшится...

Слова, которые она произносила, доходили до меня с некоторым запозданием, но все-таки я понимал их. Я попытался сосредоточиться. Мне надо объясниться... Почему, черт возьми, я не могу говорить? Ведь пневмония не осложняется кровоизлиянием в мозг.

— Это вы меня...

Больше я не мог сказать. Я догадался, это не паралич, а слабость.

— Да, это я вас выходила. Я работаю сестрой милосердия в одной из больниц Берна, сейчас на каникулах, к счастью... Я вводила вам сульфамиды...

— Долго?

— Два дня.

— Как вас зовут?

— Франсуаза.

Я слегка пошевелил пальцами. Она взяла меня за руку, и я сразу почувствовал, что мне стало лучше. Через мгновенье я заснул. Но теперь это была не кома, а добрый храп отца семейства.

Когда я проснулся, была ночь. Комната Франсуазы была наполнена розовым светом. Девушка готовила что-то на электроплитке. Это что-то испускало вкусный запах топленого масла, что приятно отозвалось в моем желудке. Я закричал:

— Франсуаза!

Настоящий крик вырвался из моих подмокших легких, и она прибежала с вилкой в руке, похожая на морскую богиню с трезубцем.

— Что с вами?

— Голоден!

Она засмеялась. В первый раз. Она очень хорошо выглядела. На ней были штаны из черного шелка и что-то вроде прямой блузы небесно-голубого цвета. Волосы были перевязаны лентой. Она походила на студентку, которая сдала все экзамены.

— Вам все лучше и лучше!

— Благодаря вам!

— Пф...

Да! То, что вы сделали, просто чудо! Разве вы не в курсе, что я опасный злодей?

— Злодей не стал бы прятаться в бассейне!

— Почему?

— Потому что злодей бы струсил!

Аромат топленого масла сменился запахом гари, и Франсуаза побежала на кухню.

Классная девушка! Подумать только, я ее никогда не видел, а она рискнула своей честью и безопасностью, чтобы вырвать меня из когтей полиции и смерти!

Она вернулась.

— Большие потери?

— Нет, котлета немного подгорела, это пустяки!

— У вас не будет неприятностей из-за меня?

— Никто не знает, что вы здесь!

— Ваши соседи?

— Я ни с кем не общаюсь.

— У вас нет дружка?

Ее нежный взгляд омрачился.

— У меня был жених... Он умер.

Ну, конечно! История, заставляющая плакать! Умерший жених! Драма на всю жизнь. Заметьте, это не мешает ей забавляться с другим. Но могила покойника — это священный сад. Она там льет горькие слезы, орошая увядающую герань.

Умерший является к ней в ореоле славы, наделенный всевозможными достоинствами... Между тем, если б он жил и работал в мэрии, в нем не было бы ничего от легендарного героя. Это был бы обыкновенный дурачок, который по утрам выносил бы помойное ведро и ходил бы за молоком... Он зарабатывал бы на хлеб насущный и имел бы такие развесистые рога, что с ними невозможно было бы путешествовать по Лапландии, потому что все северные олени бежали бы следом.

— Какая жалость. И с тех пор вы живете воспоминаниями?

— Да.

Я чувствовал, что она готова освободиться от этой власти.

— Вы поужинаете со мной?

— С удовольствием.

Она подкатила столик к дивану и поставила два прибора.

Очаровательный ужин. Мне казалось, что я муж милой пастушечки. Честно говоря, иногда приятно и поболеть. Только я очень редко болею. Я поклевал отбивную и съел немного клубники со сливками.

— Надеюсь, завтра утром смогу уйти, — сказал я, когда она все убрала.

Она застыла, раскрыв рот от удивления.

— Завтра? Вы сошли с ума... Вы едва стоите на ногах!

— Я быстро восстанавливаюсь, знаете ли!

— Не говорите глупостей!

Она собралась выйти, но передумала.

— Вам скучно у меня?

— Что за вздор! Меня терзают сомнения, вот и все!

— Тогда прогоните их!

Она вышла. Я так и сделал — мне стало лучше.

На следующий день я чувствовал в себе достаточно сил, чтобы держаться на ногах. Я встал с постели, обвязав полотенце вокруг бедер. Было рано. Стоявший на комоде позолоченный будильник показывал пять часов. Я направился в кухню, где увидел на полу надувной матрас, на котором спала малышка. Она лежала, уткнувшись носом. Во сне она была очаровательна. Милая девочка, ей необходимо было жертвовать собой, необходимо было освободиться от переполнявших ее эмоций.

Скрип двери разбудил ее. Она оперлась о локоть и принялась протирать глаза.

— Невероятно!

— Что невероятно, Франсуаза?..

— На ногах! Вы мне только что снились

Она выпрямилась. На ней была белая пижама, которая выгодно обрисовывала ее формы.

— Быстро в кровать! А то снова простудитесь!

— У меня сердце разрывается, видя вас на полу, тогда как я валяюсь в чистой постели.

Она проводила меня до дивана. Я рухнул на него, утомленный таким коротким путешествием. Она села рядом со мной. Ее глаза светились.

— Кстати, Франсуаза, вы читали прессу в эти дни?

— Конечно...

— Что там говорят о моем деле?

— Полиция считает, что вы улетели за пределы Швейцарии на каком-то подпольном самолете.

— Отлично!

Я задумался. Мне необходимо еще два-три дня для того, чтобы восстановиться. Когда мне станет лучше, я попытаюсь получить по чеку и вернуться во Францию... Вот только благоразумно ли самому получать деньги, если мои приметы известны, а сумма весьма значительная? Меня тут же опознают. С другой стороны, необходимо предупредить Старика о том, что со мной произошло. Он, наверное, мнет сейчас швейцарскую прессу, гадая, что же случилось со знаменитым комиссаром Сан Антонио.

Я мог бы переправить ему записку... Возможно, даже приложить чек к письму, и пусть он разобьется в лепешку, чтобы получить по нему...

Вдруг я осознал, что Франсуаза рядом. Я поднес руку к ее хрупкому затылку, и она вздрогнула от прикосновения. Потихоньку я привлек ее к себе и положил поперек дивана. Мои сухие губы встретились с ее губами, и это был великий стоп-кадр хэппи-энда.

Не знаю, может быть, это покойный жених научил ее целоваться. Как бы то ни было, она своего не упустила, милая сестричка. Возможно, швейцарские студенты-медики столь же похотливы, как и французские, и во время ночных дежурств они преподают курс сравнительной анатомии славным дежурным сестрам?

За время, меньшее, чем необходимо министру финансов для введения нового налога, она оказалась между простынями в одежде Евы, а в следующий миг судорожно прильнула ко мне. Как она ждала этой минуты!

«Возьми меня всю», это ей было известно! Она столь же чувственна, сколь мила. Теперь я понял. Ореол преследуемого французского агента в пиковом положении возбуждал ее. Выхаживая меня, она трудилась для своего личного блага.

Неслыханно, до чего же женщины сложны! Они ни от чего не отказываются ради своего удовольствия. Они готовы выкормить мужичка молоком, чтобы положить его к себе в постель сразу, как он созреет.

Франсуаза занималась любовью по-сестрински. То есть она заботилась о партнере.

Она готова была пичкать меня подслащенным аспирином во время гимнастических упражнений. Она дозировала усилия, успокаивала слишком горячие порывы и заставляла передохнуть, когда считала это нужным.

Однако, несмотря на ее усилия и умелое искусство (которым я сумел воспользоваться), после этого большого стиплчеза я утомился больше, чем если бы пересек Атлантику на морском велосипеде, толкая лодку Бомбара.

Видимо, мой квалификационный уровень показался ей удовлетворительным, ибо она покрыла меня жаркими поцелуями, отпуская такие соленые шутки, которые, по-моему, могли запросто убить ее жениха.

Затем мы заснули, как и всякие любовники.

Ближайшие городские часы пробили двенадцать. Я считал сквозь дрему. Я уютно нежусь около Франсуазы. Ее горячее тело вливает в мои вены чудесную юность. У меня больше нет температуры. Я чувствую в себе силы.

Лаская ее гладкое красивое плечо, я цинично говорю себе: «Еще одна, парень!»

Я не тщеславен, поверьте! Однако моей мужской гордости необходим успех у женщин. По этому признаку мужчина сознает, что он еще мужчина.

Я чувствую, как она воркует рядом со мной, и я счастлив. Обычно, сразу после того как я развлекусь с девушкой из хорошего общества, меня тянет покурить на другом конце планеты, но тут из-за плохого самочувствия мне захотелось приласкать ее немного.

Она приподнялась и поцеловала меня.

— Я тебя люблю!

— Я тоже, Франсуаза, — и добавил: — И это вызвало во мне волчий голод!

— Пойду куплю что-нибудь на завтрак. Чего ты хочешь?

— Ветчины и яичницу.

— Ты нетребователен.

— И еще бутылку шампанского. Возьми деньги в бумажнике, сегодня я угощаю.

Мне пришлось настаивать. Наконец она согласилась.

— Когда будешь ходить по магазинам, купи мне новые штаны и сорочку. Мои лохмотья после купания вышли из строя...

— Какого цвета?

— Какой тебе понравится...

Видите, какая изысканная идиллия. Ты меня любишь, я тебя люблю, мы будем любить друг друга! Это всегда доставляет удовольствие и недорого стоит.

— У тебя есть на чем и чем писать?

— Конечно.

Она дала мне пачку бумаги и шариковую ручку.

— Это тебе подойдет?

— Разумеется. Позвони также одному из моих друзей, который живет в Берне. Мне хотелось, чтобы он навестил меня, если тебя это не затруднит.

— Конечно...

— Ты прелесть... Поищи в справочнике пансион Виеслер, дом № 4 по улице дю Тессен.

— Хорошо.

— Ты попросишь к телефону М. Матиаса и скажешь ему, что его друг Сан А. ждет его у тебя... Я ведь не знаю твоего адреса.

— Хорошо.

— Если он будет спрашивать какие-нибудь уточнения, не давай их. Запомнила?

— Да. Не беспокойся.

Я поцеловал ее.

— И не забудь про ветчину. Ты пробуждаешь во мне аппетит, дорогая.

Голова плохо соображала. Я стал рисовать на чистом листе бумаги одноногого ящера, затем добавил туда стул, на который усадил искусственную челюсть.

Композиция понравилась бы Пикассо. Однако я ее разорвал и черкнул несколько строчек Старику. Я сообщил ему, что все еще состою в списках ассоциации дышащих кислородом и чтобы он не волновался за мое здоровье, ввиду того, что я в скором будущем появлюсь в его владениях собственной персоной.

Внизу я поставил сокращенный росчерк, от которого затошнит любого графолога, и запечатал послание. Подумав как следует, я не стал посылать ему чек. Причина очень проста: получение сокровища должно произойти быстро. Прошло уже три дня с момента удачного убийства Влефты, три дня, как я лелею свою болезнь. Мохаристы, должно быть, уже предупредили щедрого давателя, который скоро опротестует его. Следовательно необходимо, чтобы по чеку было получено сегодня же...

Лучше, если бы Матиас сам получил по чеку. Только он может провернуть эту операцию без особого для себя риска.

Через час вернулась Франсуаза, нагруженная кульками. Тут была и одежда, и еда... Сорочка, которую она принесла, была красивого пастельно-голубого цвета... Я был очень тронут. Я встал и оделся.

— Кстати, ты говорила с моим другом?

— Да... Но я говорила не с Матиасом, мне ответила какая-то дама.

— Хозяйка?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, сначала мне ответила хозяйка. Когда я назвала твоего друга, она попросила меня не вешать трубку и соединила с его комнатой, и вот тут-то мне ответила женщина...

Н-да, мое адамово яблоко дернулось. Я был совершенно ошеломлен.

— Как... Ты говорила с кем-то другим?

Что поделаешь! Она ведь не обладала навыками секретного агента. Я вздохнул.

— Что ты ей сказала?

— Я попросила ее передать, что друг месье Матиаса Сан А. будет ждать его у мадмуазель Боллерц, 13, Золикрештрассе.

— И больше ничего?

— Ничего... А что?

Ну, это не смертельно. В конце концов информация не содержала ничего компрометирующего. Даже если бы тот, кто находился у Матиаса, был из сети.

К тому же голос был женский, а не мужской. Я знал Матиаса. Это красивый, блестящий молодой человек, двойник Монтгомери Клифа. Женщины обмирают от его объятий и падают как мухи... Он любит это дело, и не вашему отощавшему глупцу Сан Антонио бросать в него первый камень.

— Хорошо... Надеюсь, она передаст поручение.

Разволновавшись, она спросила:

— Я не должна была ничего говорить?

— Видишь ли, в нашей профессии письма передают только в собственные руки, а сообщения только собственным голосом... Но ты не беспокойся.

Она отправилась на кухню что-нибудь приготовить, и я тоже потащился туда, чтобы ей помочь... Как помочь, спросите вы? Я к ней чертовски приставал. В результате мы так раззадорились, что свалились на надувной матрас. Тогда наступил один из лучших дней моей жизни, и я устроил большой супер гала! Сначала «Бинокль фининспектора», потому что это введение (если можно так выразиться) высшего стиля. Затем «Пишущая машинка маман» (десять лет практики, универсальная клавиатура, двухцветная лента и табулятор) это для перехода к моему триумфу — «Вертолет Негуса». Дамы, которые удостаивались чести вознестись на эту вершину наслаждений уже никогда оттуда не спускались. Из ста четырнадцати, попробовавших «вертолета», двенадцать ушли в монастырь, двадцать две в дом, допускаемый моралью, но который многие осуждают, а другие были обнаружены либо с пулей в голове, либо в меблированных комнатах. Это вам о чем-нибудь говорит?

В финале она получила право на небольшую «Тонкинку у губернатора». Любовь для меня как допинг, как говаривал мой друг Шампуэн. Чем больше я ею занимаюсь, тем в лучшей форме я чувствую себя.

Франсуазу же надо было собирать по частям. Если бы ее матрас спустил, у нее не хватило бы сил заткнуть пробку, чтобы избежать катастрофы. Она оказалась в столь растрепанном состоянии, что вашему покорному слуге пришлось самому готовить яичницу...

Мы подкрепились по-турецки, на матрасе[1]. Замечательно, как на пикнике... Любой пикник вне квартиры внушает мне ужас: брезент палаток, который протекает, жирная бумага, полусырая еда, орущие дети... Нет уж, увольте!

Я уже не чувствовал так называемой пневмонии. Я думаю, что моя малышка-сестричка преувеличила диагноз. Женщины всегда хотят внушить, что мы всем им обязаны!

— Я попрошу тебя об одной услуге, Франсуаза.

Она влюбленно посмотрела на меня. Ее глаза были наполнены такой теплотой, что могли растопить ванильное мороженое.

— Все что хочешь, мой любимый.

— Необходимо, чтобы ты отправила это письмо, очень срочно.

Она оделась и взяла послание.

— Наклей достаточно марок, это во Францию.

Она утвердительно кивнула и удалилась. Я зажег сигарету, несколько хороших затяжек расправили мне легкие. Как хороша жизнь. При условии, что тебе везет, оф кос[2]! И — постучим по дереву — мне пока везло! Не будете же вы мне говорить, что вмешательство этой маленькой порочной Франсуазы было не чудом, а? Ведь меня могла бы заметить и какая-нибудь старая карга? Или отставной жандарм! Ставлю полярный против заколдованного круга, что лишь один из тысячи взял бы меня под защиту, как это сделала моя милашка. Все другие бросились бы стучать ногами и орать во всю глотку.

Я витал в облаках, когда раздался звонок, заставивший меня подскочить. Это первый звонок, с тех пор, как я в гостях у Франсуазы. Он пронзил мой череп, будто шило. Я был в замешательстве. И вдруг я подумал о Матиасе. Без сомнения, это он откликнулся на мой зов. Я подошел к двери, но, взявшись за замок, снова засомневался. А что, если это кто-то другой? Например, к Франсуазе?

Я приложил глаз к замочной скважине в лучших традициях водевилей. И почувствовал спазм в солнечном сплетении. На площадке стояли два господина в плащах с препротивными физиономиями. Меня бы не удивило, окажись они полицейскими.

Затаив дыхание, я наблюдал за ними. Один из них снова позвонил. Затем он что-то сказал своему приятелю на языке, которого я не знаю. Другой вытащил отмычку. Мой страхомер встал на нулевую отметку. Я сдрейфил. Неужели эти старьевщики будут открывать дверь? У них развязные манеры.

Именно так и вышло. В замочную скважину ввели ключ и начали шуровать там... Если они войдут и найдут меня здесь, то моя песенка спета.

Я ретировался в комнату. Безнадежно. Тут негде было спрятаться. И я вернулся к двери. Они все еще возились с замком. Вот бездари! Они не были на «ты» с замками. Сан Антонио со своим сезамом давно бы вошел. Человек открывает замки, шепча им нежные слова!

Я подался в ванную. Там было узкое оконце. Я вспрыгнул на край ванны и выглянул в отверстие. Оно выходило в стык этого и соседнего дома. Как раз под окном проходит водосточный желоб. Я полез в отверстие. К счастью, гибкости мне не занимать. Носками я уперся в желоб, а руками ухватился за трубу водостока. Подо мной разверзлась бездна.

Слабость на мгновенье охватила меня, и мне показалось, что я разжимаю руки, но это прошло, и я сильнее сжал трубу. На мое счастье, соседнее здание выше, чем наше, и я скрыт от любопытных взглядов. Около окна ванной комнаты было другое окно, я заглянул внутрь. Это был чулан, где размещался распределитель центрального отопления. Еще усилие — и я там. Я закрыл оконце, сел и успокоился: здесь меня искать не будут, разве что не повезет...

Я ждал. Дело дрянь: я бросил у Франсуазы все бумаги, взятые из портфеля Влефты... У меня остался только чек. Эти бумаги доказывают мое пребывание у Франсуазы, ее теперь посадят в тюрьму за сокрытие преступника. Бедняжке дорого обойдется ее благородный жест. При этом за квартирой установят наблюдение, и с надеждой отсидеться здесь придется распрощаться... Если только я смогу вообще выбраться отсюда.

Жалкий олух, который в момент звонка агентов витал в облаках! Плавал в сиропе, считал себя избранником божьим... И вот — крах! Вы ошиблись номером!

Минуты тянулись бесконечно. Чулан, в котором я находился, пропах затхлостью. Влажная жара и угнетающая тишина... подошел к двери, которую без труда открыл. Она выходила на черную лестницу. Я вышел. Между этажами было окно. Посмотрим. Выходит на улицу. Внизу у входа стоит авто... Я вижу приближающуюся Франсуазу. Она идет быстрым шагом.

Ее во что бы то ни стало надо предупредить. Хватаюсь за шпингалет, чтобы открыть раму, но дергаю слишком сильно, и он отрывается. Вот зараза! Стремглав спускаюсь на этаж ниже, рискуя встретить кого-нибудь... Но пока я открываю окно, Франсуаза уже входит в подъезд. Все идет наперекосяк! Мне необходимо действовать как можно быстрее, до того, как эти господа из полиции устроят свою контору в помещении.

Продолжаю спуск... Внизу надо пересечь холл, однако там моют полы, всерьез и надолго. Снова поднимаюсь. Руки мои нервно дрожат, ужас сжимает горло. Возвращаюсь на свой пост у окна... Проходит четверть часа, и я вижу, как оба недоброжелателя выходят, садятся в свою карету и уезжают. Говорю себе, что это невозможно! Наверное, я сплю! Неужели они оставили Франсуазу на свободе? Мне самому нравится, когда женщины умеют убеждать, но все-таки!

Подождал еще, чтобы убедиться, нет ли наблюдения. Нет! Улица пуста. Лучшее, что я смогу сделать, это вернуться к Франсуазе, и мы устроим военный совет, чтобы решить, как жить дальше...

Повторяю упражнения подтягивания на руках над пустотой. На этот раз техника у меня уже отработана. Я подтягиваюсь и проникаю в ванную комнату.

Наверное, малышка Суа-Суа недоумевает, куда это я подевался? Если она еще икает, я исцелю ее своим выходом из ванной. Я открыл дверь, пересек прихожую и вошел в комнату.

— Ку-ку, — сказал я, входя, милой швейцарочке, которая сидела в кресле. Но это нежное создание не подпрыгнуло. Да разве можно подпрыгнуть с перерезанным от уха до уха горлом!

Я обошел кресло и увидел ее. Я был так потрясен, что вынужден был сесть на диван напротив.

У Франсуазы изменилось лицо. Смерть сделала ее похожей на восковую статую. На ее щеках и груди были следы от ожогов и сигарет, блузка была разодрана и наполовину сорвана.

Я понял, что ошибся насчет двух этих бродяг. Это были не полицейские! Только сейчас до меня дошло. Когда Франсуаза позвонила Матиасу, женщина, которая приняла сообщение, передала его руководителям сети, вместо того, чтобы известить моего друга.. Были посланы два исполнителя. Эти добрые люди обыскали квартиру, никого не нашли, но получили в свои руки документы, изъятые у Влефты. В этот момент неожиданно появилась Франсуаза. Они стали спрашивать ее обо мне. Несмотря на жестокое обращение, которому ее подвергли, она не могла сказать, где я, — и не без основания, — тогда ее прикончили, чтобы она не проболталась...

Кровельщик назвал бы этот случай неожиданной неприятностью. Те, кто голосует за то, чтобы никогда не участвовать в грязных историях, почерпнут лишний урок для размышлений под крышами из листового железа. «Да здравствуют домашние туфли», — напишут они большущими буквами на своей печной трубе. Если честно, я не могу их осуждать.

В последний раз я посмотрел на труп. Глаза закрыты. Однако на ее милом лице отчетливо проступала паника.

Я прошептал:

— Клянусь, Франсуаза, я спущу с них шкуру! Они мне дорого заплатят, эти навозные жуки!

Я поднялся, так как соседство стало невыносимым. Нельзя долго оставаться рядом с мертвецом, медики вам это подтвердят. Я проверил свои карманы: деньги, бумажник на месте, — и попрощался с дамой. А когда я открыл дверь, то так резко отпрянул назад, что упал на подставку для зонтов.

На коврике стояли три господина, которые собирались позвонить. Это были те же самые — ошибиться невозможно, — те самые полицейские, что ни на есть настоящие. Такие рожи не забываются...

Великий Сан Антонио откровенно грубо спросил себя: «Это, случайно, не начало конца?»

Бывают сыщики, которые быстро соображают, что к чему, если им заранее все раз жуешь. Что до моих, то это не тот случай. Нежный эвфемизм, не так ли?

Они тот час же набросились на меня, как гонокок на легкие, так скрутили (так говаривал один судебный исполнитель), что я не сумел даже дернуться. Клик-клак, и вот я уже в наручниках. Признаюсь, что для типа, который всю жизнь надевал их другим, это показалось забавным.

После этого мои благодетели открыли стеклянную дверь комнаты и испустили громкие крики возмущения и проклятия. Это убийство тут же было приписано мне, как вы понимаете. Когда полицейские находят труп и рядом с ним голубчика, который до того уже совершил убийство, они не станут долго ломать голову. Самый могучий из трио — тот, которому я в поезде врезал куда надо — не смог себя сдержать. Он мощным ударом разбил мне нос. Я зашмыгал кровью и неуклюже споткнулся. Чтобы меня подбодрить, один из них двинул мне коленом, и тогда сердце мое поднялось до желудка, несомненно потому, что я низко его поместил! Крики! Ругательства! Конфеты! Карамель!

Меня подняли с пола, вытолкнули на лестницу, и я приземлился в машине между двумя сыщиками, бицепсы которых были не из войлока.

Нос, полный крови, мешал мне дышать нормально. Я задыхался... На этот раз, друзья, вы можете готовить передачу! Можно считать, что я закончил свою карьеру.

Меня повезли в полицию без барабанов и фанфар. Здесь мне не пришлось долго ждать. Меня сразу провели в кабинет большого начальника, который был уже в курсе моих подвигов и с ходу начал допрос.

Кто, откуда? С этого полиция всегда начинает, от сельского полицейского до префекта.

Я подтвердил версию моих фальшивых документов. Когда-нибудь эти торопыги поймут свои заблуждения, но у меня нет другого выхода.

Затем — профессия.

— Представитель, — сказал я небрежно.

— Чего?

— Штопора с педалью... Это изобретение для безруких. Вы зовете соседа, чтобы он загнал штопор в пробку. Затем вы крутите педали, которые вращают шестерню, которая передает усилия на рычаг, расположенный на верхнем конце штопора. И — хоп! Пробка вынута... Для бутылок с шампанским у нас разработан специальный аппарат, предназначенный отбивать горлышко...

Если вы никогда не встречали полного болвана, спешите видеть! На это стоило посмотреть. Высокая полицейская шишка несколько раз хватала ртом воздух и вопросительные знаки вылетали из его злых глазок.

Это был высокий худой человек с узким черепом и враждебным взглядом. В настоящий момент он задавал себе вопрос. По-швейцарски, по-французски, по-итальянски, по-ослиному: не псих ли я? На это нужно было время. С моей стороны такое поведение было ребячеством, согласен, но поймите, по-другому я не мог себя защитить, поскольку ничего не мог им рассказать. Чуете? Итак, самым лучшим было валять дурака!

Когда я закончил, тип продолжил допрос:

— Где вы живете?

— В раковине в Индийском океане, — ответил я самым серьезным образом. — Я попросил установить там мазутное отопление и паровой телевизор. Мне очень хорошо.

— Вы что, смеетесь надо мной? — спросил он не без иронии.

Я поднял брови.

— Улитки летают слишком низко, чтоб я мог себе это позволить!

Он вытер платочком свою черепушку — его прошиб пот, и это можно понять.

Немного поколебавшись, он встал, подошел к двери и приоткрыл ее. Позвал какого-то типа, довольно молодого, хитрого на вид, одетого в костюм из шерсти «прэнс де галль». Пошушукавшись, оба сели. Старший по званию продолжил:

— Почему вы убили Влефту?

— Потому что Великое Черное Солнце приказало мне это.

— Кто это — Великое Черное Солнце? — проговорил, запинаясь, другой чурбан, совсем ошалев.

— Тот, кто указал квадрат гипотенузы!

Он сказал что-то своему коллеге. Должно быть, что-то вроде: «Вот видите?»

— Где вы достали оружие?

— Сильная рука всегда вооружена.

— Что вы сделали с портфелем, украденным у Влефты?

— Седло для ходьбы.

Я рухнул на колени с горящим лицом и воздетыми руками и как молитву произнес: седло для ходьбы, ходить молотить, молотить чепуху, уху из рыб, рыба кит, китовый ус, усы для красы, краса ненаглядная, гляди в корень, корень зла, злая собака, собачья жизнь.

Лапша повисла на ушах обоих полицейских.

— Достаточно! — взревел тот, что помоложе.

Другой позвонил, пришла охрана и увела меня в камеру. Неплохо. Для попавшего в дерьмо, я здорово защищался. По-моему, я нашел шикарный выход. Если мне удастся продлить комедию, возможно, я избегу процесса.

Я провел безмятежную ночь. Меня оставили в покое. Тюряга была комфортабельной, во всяком случае менее угнетающая, чем французские тюрьмы. Простыни чистые, еда хорошая.

Удивительно, но меня до сих пор не обыскали, так что чек был еще при мне. Вытянувшись на клоповнике и заложив руки за голову, я не находил себе покоя... Моя история была сплошной липой. Старик ничего не сможет сделать, чтобы вытащить меня отсюда, он меня предупреждал. Надо вывертываться самому. В этой проклятой профессии дела обстоят именно так. Вы получаете приказ. Вам поручают совершить незаконные действия, а если дело принимает крутой оборот, тем хуже для вас!

Я знал про этот порядок. Я пошел ва-банк, бикоз[3] мой застарелый оптимизм внушал мне веру, что я всегда выберусь из любой мышеловки.

Однако супермены встречаются только в кино, у них внешность Гарри Купера и Алена Делона. В мире же нашего доброго Господа Бога все происходит совсем иначе. Бывает, что мерзость торжествует. Ведь в жизни нет цензуры, чтобы заставить восторжествовать мораль. Тяжелое положение. Тем хуже для побежденного. Вы знаете поговорку? Кошки едят мышей. Авто давят кошек. Платаны перебегают дорогу авто и так далее, как частенько говаривал толстяк Берюрье...

Я сказал себе, что веду себя очень глупо. Вместо того, чтобы бесцельно злиться, — что противопоказано для моих гланд, — не лучше ли покумекать, не найдется ли средства выбраться из этого положения...

Ведь я в Швейцарии — здесь научные полицейские методы, научные и не такие рутинные, как в других местах. Больше уважения к задержанному, чем, например, во Франции. Когда я начал разыгрывать сумасшедшего, полицейские начальники не стали ни на чем настаивать. Перед тем, как продолжить допрос, они подвергнут меня осмотру психиатра. Естественно, они понимают, что я морочу им голову, но пока есть хоть легкое сомнение, они следуют правилам игры.

Стражники, вероятно, предупреждены, что я временами не в себе. Если я устрою им любительский спектакль, есть шанс, что они отправят меня в госпиталь... И оттуда... Оттуда можно надеяться на все.

Сказано сделано. Я беру простыню с кровати, скручиваю ее в веревку и обвязываюсь ею. Затем начинаю кататься по земле, испуская истошные крики.

Я исполнил отличный сольный концерт нечеловеческих криков. Сначала имитировал поросенка, которому прищемили хвост, затем тявканье шакала в жару. Потом я перешел к реву слона, узнавшего об измене своей жены. Все это я обильно сдабривал всякими выходками. Постепенно и сам завелся, сбросил матрас и одеяло на пол и катался на них, пока не подошли стражники.

Они открыли дверь, усмирили меня... Стражников было двое. Третий стоял в фуражке набекрень. Судя по серебряным нашивкам на рукавах, это был, видимо, шеф.

— Отведите его в медпункт, — приказал он. — Я пойду предупрежу директора.

Меня схватили и потащили по коридорам до лифта. Спускались быстро-быстро, как форвард, когда он несется с мячом и перед ним никого нет.

Снова коридор... Помещение, пропахшее эфиром... Мы прибыли. Вызывают врача, кладут меня на кровать.... Я разыграл полное изнеможение. Врач тут как тут. Он поднял мои веки, послушал сердце и покачал головой.

— Кризис прошел, — сказал он. — Оставьте его здесь, я за ним послежу. Если он снова возбудится, мы сделаем ему укол, чтобы успокоить...

Шеф стражников, эта вялая селедочная шкура, заметил:

— Вы знаете, доктор, он очень опасен.

— Не волнуйтесь, ему свяжут ноги, и я прикажу сторожить его двум санитарам.

Смогу ли я запудрить им мозги?

Все ушли, за исключение двух санитаров, которые расположились между дверью и моей кроватью. Казалось, эти типы совершенно не хотели спать. Они вполголоса обсуждали мои подвиги, описания которых переполняли вечерние газеты. Личность убийцы смущала их и волновала. Оба они были молоды и крепко скроены. Их вскормили не из велосипедного насоса, это было видно невооруженным глазом. Наверняка они жонглировали больными как блюдцами.

— Ты веришь, что это сумасшедший?

— Я не знаю, может быть... Кто еще станет прижигать груди девушке сигаретой и разрезать ей горло?

Это было для меня откровением. Тут я понял, почему полицейское начальство поверило в тараканов в моей голове. Узнав о чудовищной расправе над женщиной, можно были придти только к такому выводу.

Я по-прежнему не шевелился. Судя всему, санчасть находилась в том же здании, что и тюрьма. Это усложняло побег, но ночной персонал был немногочислен, возможно, клиенты здесь так же редки, как в роскошных отелях в мертвый сезон.

Мои санитары перестали обмениваться гипотезами об моем умственном состоянии. Я услышал их ровное дыхание. Это был хороший знак.

Если бы мои лодыжки не были крепко связаны ремнем, я рискнул бы вкатить им небольшую дозу снотворного моего собственного рецепта, точно!

Чтобы достать узел ремня, я извивался, как змея на бархате: медленно-медленно и бесшумно. Есть... Оба кореша продолжали дремать. Я стал манипулировать с ремнем, подергивая его в петле узла... Вот узел ослаб. Я напряг ноги, чтобы развести лодыжки. Затем, фантастически изловчившись, мне удалось освободить ногу, затем — вторую...

Я расслабился на кровати, чтобы восстановить силы, и посмотрел на клизмачей. Один из них открыл глаза и наблюдал за мной.

Он подтолкнул локтем приятеля.

— Смотри, Ганс, он проснулся!

Другой тут же оклемался. Оба стали меня проверять, будто были знаменитыми биологами, а я культурной средой.

Я скрыл свои намерения и испустил жалобный вздох, способный навести тоску на выводок тигров. Лучше подождать... Я замер и притворился спящим... Но бдительность возбудила санитаров. Они пустились рассуждать о медецинских свечах: один был сторонником ставить их узким концом, ссылаясь на то, что так и предусмотрено; другой придерживался более революционного метода — вводить толстым концом. Он базировал свою теорию на аэродинамике. Голоса усиливались. Тема явно их увлекала. Эти господа готовы были вступить в соревнование — хотел бы я его посмотреть. Можно было бы заключать пари, вот был бы азарт!

В конце концов мне стало скучно. Я оставил их спорить о технологии и вернулся к своей личной тематике.

Вдруг я так и подскочил от ошеломляющей мысли. Я осознал — если люди из сети Мохари подослали убийц к Франсуазе, значит, они держат Матиаса под подозрением. Документы, которые они нашли у бедной малышки, доказывают, что его друг — убийца Влефты, так что Матиас засыпался полностью.

Значит, после возвращения карательной экспедиции с Матиасом будет покончено, если не произойдет чуда. А может быть, за ним установят слежку в надежде найти меня, держателя солидного чека? Срочно необходимо предупредить Матиаса...

Я сглупил. Я думал, что успешно выполнил задание, но моя глупость свела на нет мои усилия. Я ни в коем случае не должен был связываться с Матиасом! Ведь Старик дал мне его адрес только на случай провала! Как только Старик узнает, какую глупость я сморозил, он выгонит меня ко всем чертям... Если, разумеется, я смогу предстать перед ним.

Я снова обратил внимание на своих спорщиков. Они оставили нудную тему и принялись за другую, столь же достойную интереса и касающуюся способа подставлять судно одноногим. Я приподнялся на локте и тихим жалобным голосом пробормотал:

— Ради Бога, я хочу пить. Дайте мне весенней росы... Сжальтесь.

— Дай ему попить, — сказал самый крепкий с сознанием своей силы. Другой, рабочая кобыла (вы поняли намек?), поднялся и налил воды из металлического бачка. На меня он даже не посмотрел!

— Я положу барбитурат? — спросил он своего коллегу.

Санитар, который собирался напоить меня, взял коричневый пузырек и стал считать капли.

— Двадцать пять, двадцать шесть.

Лошадиная доза. Эдак, пожалуй, недолго проделать небольшое путешествие в страну знатоков Пикассо.

Молодой человек, водонос, направился к моей постели. Не знаю, замечали ли вы, что когда кто-нибудь несет полный стакан, то все внимание его обращено на свое равновесие и он уже больше ни о чем не думает.

Вот он у кровати, протягивает мне наркотик... Я притворился таким слабым, что не смог его взять. Он подошел совсем вплотную и склонился ко мне. Тогда я выбросил руки и схватил дичь за шею. Любопытный захват. И вот мой счетчик капель уже в другой стороне которая пройдет еще не скоро. Ему не избежать повязки Вельпо на шее... В одно мгновение я вскакиваю с кровати и мчусь ко второму санитару, пока он еще не встал со стула. Получив удар кулаком в голову, он снова плюхнулся на стул, но выставил вперед руку, которую я тотчас схватил и стал выкручивать. Он заорал; еще усилие, и вот он на коленях на полу. Кроме того, он по заслугам получил великолепный удар коленом в поддыхалку. Он упал на живот. Я «добил» его последним ударом в висок.

Затем, не теряя времени, я сложил обоих клизматронов поперек кровати, привязал их спиной друг к другу, используя ремень, предназначенный для меня... Потом заткнул им рты простыней и счастлив вас заверить, что оба месье забыли, как надо вставлять свечи. Им чудились призраки, а в их черепах пели пасхальные колокола собора Святого Петра.

Я открыл шкаф, где хранились мои вещи, быстро оделся, затем обыскал санитаров. У одного из них (сторонника вставления свечей наоборот) я нашел связку ключей, которую и взял...

Пришло время действовать. Я остался совсем один, без оружия в большой незнакомой тюрьме. Если бы оружие у меня было, я бы не преминул им воспользоваться, так что, может быть, все к лучшему...

Я открыл дверь и вышел в коридор. Под потолком горел голубой светильник... Я пошел по унылому коридору. В конце была новая дверь. В ответ на мой призыв она без труда распахнулась.

И вот я на площадке, слева лифт, справа лестница. Я выбрал последнее: меньше шума и нет риска застрять между этажами.

Я спускаюсь... Санчасть тюрьмы расположена на втором этаже. Внизу белый холл, справа и слева двери и одна из массивного дерева в глубине. Она-то меня и интересует. Однако закрыта на замок... Я изучил замочную скважину и выбрал нужный ключ из своей связки. У меня острый глаз.

Два легких поворота, нажим, и вот я уже на вымощенном дворе, окруженном высокой стеной с ощетинившейся остроконечной решеткой. Чтобы преодолеть такую высоту, надо быть вертолетом... Я обошел двор кругом. Еще одна дверь... Эта из железа и снабжена решеткой, прутья которой толщиной с мою ляжку. Тут, в Берне, они не мелочатся. Я пробую другие ключи, но безрезультатно. Ни один не подходит... Что делать?... Привыкнув к темноте, я заметил справа от двери звонок и предположил, что он предназначен для служителя, который ее открывает. Необходимо одолеть и ее. Легко и непринужденно я два раза позвонил, будто кто-то свой. После мгновения тишины возникло некое механическое содрогание, и дверь открылась сама собой. Я не мог опомниться от счастья. Похоже, что гениальная идея позвонить дважды, дала результат. Страж, наверное спросонья, ограничился нажатием на пусковую кнопку. Как только я вошел, дверь закрылась.

В конце вестибюля, под сводами, светящееся окошечко... Я заколебался... Но не время мешкать... Направляюсь к окошечку, стараясь оставаться в тени.

Вытянувшись, я заглянул в чистое, выложенное белыми плитами помещение охраны, где положив ноги на стул, в плетеном кресле дремал страж. Журналы, валявшиеся рядом, подтверждали это.

Я испустил легкий радостный возглас, что является доказательством чистой совести. Ответом был зевок. Я же продолжил свой путь и добрался до монументальной двери, которую узнал: это была дверь тюрьмы. Рядом располагался еще один пост охраны, в помещении которого четыре стражника играли в карты. Эх, если бы у меня был пистолет, чтобы навести страх на этих господ и заставить их открыть дверь! Положение было сложное. Если меня обнаружат, в меня либо будут стрелять, либо схватят. Во всяком случае, поднимется тревога, и со мной будет покончено. Я не могу одолеть четырех вооруженных мужчин! Такого не бывает даже в приключенческих фильмах.

Я готов был проглотить галстук, если бы он у меня был. Что делать? Я находился в полном замешательстве, когда в ночной тишине послышались громкие шаги. Я притаился в углублении, находившемся между входной дверью и охраной.

Вновь прибывший обладал массивным телосложением, на голове его была кротовая шапка с загнутыми краями, и, несмотря на сезон, на нем было пальто. Он постучал в застекленную дверь поста охраны. Один из стражей подошел к двери и заискивающим тоном произнес какую-то непонятную фразу, из чего я понял только, что прибывший был, должно быть, крупная шишка в тюрьме, возможно даже директор.

В это время другой стражник, держа в руке громадный ключ, подошел к входной двери и отворил ее... Страж открыл створку против моего укрытия таким выгодным для меня манером, что оказался скрытым за ней. Субъект в пальто двинулся к выходу. Как только он переступил порог, я ринулся вперед, оттолкнул его и выскочил из двери. Я услышал, как кто-то вскрикнул... Затем послышались другие крики, но я был уже далеко... Я выскочил на хорошо освещенный бульвар. Кругом никого. Я взял ноги в руки и припустил так, что Борзов зарыдал бы от бессилия, если бы попытался меня догнать.

Я выбирал самые темные улицы... Я поворачивал направо, налево, как любой сбежавший человек. Я старался запутать свои следы. Если за мной пойдут с ищейками, что маловероятно, я хотел, по крайней мере, наделать им хлопот.

Я финишировал на углу главной улицы города. Несколько редких полуночников спешили по домам. Какое-то время я прятался в тени, чтобы перевести дух. В моем желудке полыхал огонь, а трепещущее сердце было твердым, как камень. Оно причиняло мне ужасную боль... Наконец, все успокоилось.

Я пересек пустынный перекресток... Я прекрасно ориентировался. Совсем рядом находились аркады, затем улица с разноцветными Фонарями. Я скользнул во мрак аркад... Что делать? На улице я заметил припаркованные машины. Эти автомобили проводили ночь на свежем воздухе. Мне надо украсть один из них: он послужит мне временным убежищем на ночь и даст возможность передвигаться, не привлекая к себе внимания.

Я выдвинул свой перископ и оглянулся: никого. Я выбрал «Ситроен», потому что, когда есть выбор, то лучше взять машину, которую знаешь. Дверца была закрыта на замок, но я не обиделся. Не успел заика сосчитать до трех, как жалкий замок сказал мне: «Входите, будьте как дома».

Я сел за руль. Никаких осложнений, никакого противоугонного устройства... Конфетка! Мотор ровно заработал, его привычный шум подбодрил меня. Я выпутался из большой передряги... Теперь надо предупредить Матиаса... Я поехал наугад по пустынным улицам и заметил одного типа в халате, который прогуливал пса.

Хозяин псины походил на перьевую метелку без перьев: он был лыс, как яйцо. Я остановился около него и, стараясь не высовываться из окна, спросил:

— Тессинштрассе, пожалуйста?

Добряк дал мне подробнейшие объяснения. Следуя его указаниям, самое большое через десять минут я уже звонил в дверь пансиона Виеслер.

Это был старинный дом с плесенью вокруг окон и пометами времени на тесаных камнях.

Я что есть силы заколотил в дверь, что было несколько рискованно, но время осторожности прошло. Сейчас я давал бой времени и не должен был думать о себе. Главное — предупредить Матиаса. Необходимо, чтобы он сдриснул как можно быстрее, если был еще жив, что весьма проблематично. Мой стук остался без ответа. Меня преследуют шпики, и я только что прибыл с корриды. Было от чего всполошить весь квартал. Наконец-то в одном из окон первого этажа загорелся свет. Лицо старой дамы в шиньоне прижалось к окну, напоминая голову экзотической рыбы. Я улыбнулся ей. Она приоткрыла окно.

— Что случилось? — спросила она.

— Извините, не вы ли хозяйка?

— Я мадмуазель Виеслер, собственной персоной...

— Простите, что разбудил вас, мадмуазель, но дело идет о чрезвычайном случае. Мне необходимо поговорить с господином Матиасом, это очень срочно.

Старушенция смягчилась. Она была похожа на карикатуру. На ней была ночная сорочка в цветочек, а ее пышный шиньон идеально подходил ее жилищу.

— Господин Матиас еще не вернулся...

Ледяная рука схватила меня за сердце.

— Не вернулся?

— Нет. Вы по какому поводу?

— Один из его родственников серьезно болен.

— Боже мой! Его мать?

— Именно так!

Старушка разволновалась. Она издала неподражаемый крик лебедя, которого душат.

— Ох! Мне кажется я знаю, где он!

— Неужели?

— Да... Я слышала, как он говорил по телефону сегодня после полудня... Он назначал свидание на одиннадцать часов в «Гранд Кав».

— Что это такое?

— Вы не знаете Берна?

— Нет!

— Это большой ресторан в подвале с аттракционами...

— А! Очень хорошо!

Она объяснила мне дорогу.

— Вы сказали, мадмуазель, что у него свидание в одиннадцать часов?

— Совершенно верно!

— Могу я вас просить, который час?

— Без двадцати минут полночь...

Я помчался к машине. Еще немножко удачи, и, возможно, я приеду вовремя. Наши друзья из сети Мохари, видимо, строили определенные планы насчет будущего Матиаса... надеялся, что их встреча сколько-то продлится и я успею внести некоторые коррективы. Я спятил, подумаете вы, являться в крупный ресторан, когда мое фото не сходит с первых страниц прессы. Но у меня не было выбора.

Я перед «Гранд Кав»... Вход напоминает вход в подземку. Написанная от руки дрожащими разноцветными буквами афиша возвещает: «Девы Рейна! Цыганский оркестр!»

Любопытное заведение. Оформлено в виде громадной бочки. Зал, сцена — в форме бочки. Столы — бочки. На галерее теснятся молодые люди, которым нечем заплатить за угощение, а зажиточные буржуа, занятые едой или курящие сигары, сидят внизу. Я осматриваю галерею. Матиаса там нет. Тогда я спускаюсь и устраиваюсь за столик рядом с колонной.

Между тем на сцене «Девы Рейна» приводит всех в бешенство и отчаяние. Их средний возраст, должно быть, около семидесяти четырех лет. У скрипачки, которая дирижирует оркестром, такое лицо , что она может претендовать на роль Мадам Пипи в подземных клозетах. Когда она играет, ее скрипка, следуя движениям смычка, цепляется за вставную челюсть, падения которой я ожидаю с минуту минуту.

Однако я пришел сюда вовсе не слушать музыку. Я осмотрел зал и имел невыразимую честь заметить за одним из столиков Матиаса. Он сидел ко мне в профиль и был с девушкой, которая находилась спиной ко мне. Насколько я мог составить себе представление, отношения их были отнюдь не холодными. Мой приятель держал свою пастушку за руку и жадно целовал. Значит, я зря бил тревогу. Люди из сети Мохари более терпеливы и более искусны, чем я предполагал. Видимо, они решили воспользоваться Матиасом в нужный момент.

Женоподобный официант задал мне вопрос на швейцарско-немецком.

— Вы говорите по-французски, дружище?

— Немного, я служил четыре года в Табарэне! — сказал он.

— Вы не из Панамы?

— Это видно?

— И слышно тоже!

Он стал внимательно разглядывать меня...

— Скажите...

— Да!

— Вы случайно не киноактер?

— Нет, почему?

— У меня впечатление, что я где-то видел вашу фотографию...

Жемчужины пота украсили мой нос.

— Это просто сходство. Все говорят, что я похож на Кэри Гранта.

— Я этого не нахожу, — заметил недоделанный.

— По-вашему, я более схож с Габриэлло?

— Я этого не говорил...

Мне стало не до шуток, я не хотел лишних осложнений.

— Принесите мне кислой капусты и бутылку белого, любезный!

— Хорошо, месье!

Он удалился, подпрыгивая. Я продолжал наблюдать за Матиасом. Возможно, он закадрил девицу в Берне, а ублюдки из сети скоро появятся, чтобы расправиться с ним.

Я мог только посоветовать себе глядеть в оба и как следует. Во всяком случае я находился между выходом и Матиасом. Оставалось только ждать. Возможно, представится случай незаметно предупредить Матиаса.

Гарсон, изображающий парижанина, а сам-то лопух лопухом, появился, неся огромное блюдо, на котором дымилась гора капусты. Ее аромат щекотал мне ноздри. Я был голоден как волк...

Не напрягаясь, я уничтожил воз тушеной кислой капусты, дымящихся сосисок, шпика, ветчины, картофеля. Бутылочка белого последовала туда же. Когда я отодвинул тарелку, почувствовал себя громадным, как Кинг Конг.

Матиас все покусывал пальчики своей спутницы. Этот чертов Матиас всегда начинал с того, что опрокидывал какую-нибудь красоточку, где бы ни появлялся. Кроме себя, я не знаю субъекта, более шустрого, чем он, в такого рода развлечениях... Я не мог удержаться от смеха, видя, как он предается культу, действующему (если можно так выразиться) в среде влюбленных. Когда вы наблюдаете со стороны все слащавости, которым они пылко предаются, у вас появляется желание биться задом о километровый столб.

Прикончив бутылочку белого, я заказал крепкого, чтобы немного взбодриться, и начал немного хмелеть. Если я выберусь из этой небывалой авантюры, клянусь вам, что буду отдыхать на Лазурном берегу, понравится это Старику или нет.

Но до этого надо еще дожить!

В конце концов, сказал я себе, можно подойти поближе к их столу. Когда Матиас меня увидит, он, если сочтет возможным, прямо или косвенно свяжется со мной. Он волевой, энергичный молодой человек, и, хотя не очень давно принадлежит к нашей службе, всегда проявлял похвальную инициативу.

Я расплатился с гарсоном и двинулся по направлению пары. Матиас, украдкой целовавший в шею свою спутницу, заметил меня, и его глаза округлились. Я посмотрел в зеркало, находящееся напротив влюбленной пары и ощутил сильный разряд в спинном мозгу! Девица, которую он чмокал, была ни кто иная, как моя отравительница, очаровательная Грета собственной персоной!

Сюрприз что надо! И каков! Я резко развернулся и направился к туалетам, где немного подождал Матиаса, надеясь, что он последует за мной.

Действительно, вскоре он появился. Сделав вид, что не знаком со мной, и убедившись, что кабинки не заняты, он вынул расческу из кармана и стал перед умывальником приводить в порядок свою черную шевелюру. Не глядя на меня он прошептал:

— Итак, что происходит?

— Меня хотят попробовать на роль Буфалло Билла в Голливуде, так что я тренируюсь...

— Брось ломать комедию! Что произошло?

— Это ведь ты известил Старика о прибытии Влефты, который, кажется, тебя знает?

— Да.

— Старик поручил мне ликвидировать его...

— Я знаю...

— Вот только девица, которая здесь с тобой, едва не помешала мне это сделать!

Он подскочил:

— Грета?

— Да, она меня роковым образом соблазнила, заманила в пустой холодный дом и напичкала отравой... Если бы мой желудок не был луженым, ты мог бы заказывать венок из роз.

Это разоблачение его ошарашило.

— Ты уверен, что не ошибся?

— Не будь дураком, сынок! У меня наметанный глаз! Моя сетчатка гораздо сложнее, чем любой «Кодак»... Стоит мне кого-нибудь увидеть хотя бы один раз, особенно какую-нибудь... Я уже не забываю.

Он давно забыл про свою прическу, и я продолжил:

— Это твоя нимфа?

— Ну...

— Тогда смени молочницу, вернее, молочный магазин. Она столь же опасна, как пластиковая бомба в плавках, когда собираешься заняться верховой ездой!

— Но она не имеет ничего общего с сетью, Сан Антонио! Я с ней познакомился...

— Вот именно, покупая сливы! Ты молод, Матиас... Эта девица работает на банду, и они приставили ее к твоей заднице, чтобы точно знать про твои делишки.

— Ты думаешь?

— Идиот! Она была у тебя сегодня утром?

— Да!

— А ты? Тебя не было?

— Она не передавала тебе послание от меня?

— Нет.

— Вот лишнее доказательство ее виновности, если в таковом есть нужда. Она известила не тебя, а своих сообщников, а те послали двух подонков, чтобы меня ликвидировать. Я смог улизнуть, но девчушка, которая меня приютила, была менее удачлива, и они заказали ей славный весенний костюм из досок!

— Неправда!

— Скажи, Матиас, ты что, воспитывался на междометиях?

Он спрятал свою вошебойку. Я порылся в карманах.

— Во что бы то ни стало, Матиас, ты должен пережить эту ночь. Завтра ты пойдешь в федеральный банк и получишь по этому чеку миллион швейцарских франков. Затем ты отправишься в посольство. Я же ночью постараюсь предупредить Старика. Он получит для тебя согласие на право убежища и найдет способ переправить тебя во Францию.

— А что это за деньги?

— Военные трофеи от Влефты... Ты меня понял?

— Да.

— Ты ждешь типов из банды?

— Да.

— Будь начеку. Найди средство, чтобы не оставаться с ними одному. Например, почувствуй себя плохо прямо здесь, чтобы тебя отправили в больницу... Или разбей морду гарсону из ресторана, чтобы тебя засадили на ночь...

Взор Матиаса был полон восхищения.

— Я никогда не встречал такого классного парня как ты, Сан Антонио!

— Мерси! У тебя нет с собой пистолета?

— Нет. В Берне ходил слух, что тебя арестовали.

— Да, я сбежал из тюрьмы...

И, не колеблясь, пришел сюда, чтобы меня предупредить?

— Как видишь.

Он протянул мне руку.

— Я никогда этого не забуду, Сан Антонио!

— Я тоже... Попробуй отвлечь внимание своей красотки, если она меня узнает, это может плохо кончиться.

— Не беспокойся. Дай мне три минуты.

Он ушел. Я смотрел вслед удалявшейся широкоплечей фигуре. Его решительная походка мне нравилась, чувствовалось, что это не тряпка.

Я немного подождал. Зеркало умывальника отражало мою физиономию. Не слишком обаятельна! Щетина начала отрастать, волосы всклокочены, да и ванна бы не помешала.

Я заметил, что туалеты соединяются с телефонами. Уникальная возможность соединиться с Парижем, пока я на свободе. Я двинулся по узкому коридору и вошел в помещение, где скучающий сонный господин писал какие-то цифры в большую черную книгу.

— Могу я позвонить в Париж? — справился я.

Он поднял на бледный лоб очки без оправы.

— В такой час!

— Счастливые часов не наблюдают.

Он не совсем понял меня и вздохнул.

— Какой номер вам нужен?

Я назвал.

Откровенно говоря, в такой час маловероятно застать Старика. В крайнем случае передам сообщение дежурному.

Я заметил, что унылый счетовод внимательно меня разглядывает. Силы небесные! Надо не забывать, что меня преследуют и мое изображение стало достоянием широкой публики.

Жаль, что Матиас не смог одолжить мне оружия я бы чувствовал себя не так одиноко.

— Париж на проводе!

Я запрыгнул в нужную кабинку и взял трубку. Божественная музыка! Голос Старика!

— Сан А.! — назвался я.

Через стекло кабины я видел, как дылда с коммутатора слушает наш разговор.

— Одну секунду! — предупредил я Старика.

Я открыл дверь.

— Не затрудняйтесь! — крикнул я ему. — Я вам сейчас передам трубку.

Он вздрогнул.

— Ах! Вы уже на линии?

— Дааа!!!

Он повесил трубку, а я вернулся к моим баранам.

— Мы в большой куче дерьма, босс. Матиас погорел уже давно, положение совершенно обратное тому, что мы думали: другие используют нашего друга. Я ему посоветовал скрыться в посольстве с завтрашнего утра... До этого он должен получить по внушительному чеку, который фигурировал в изъятых у нашего американского друга бумагах.

Он понял.

— Действительно значительный?

— Да. На предъявителя. Было бы обидно упустить...

— Хорошо. Я сделаю все, что надо. А вы?

— А я? За меня можно поставить свечку, я слишком вымок, чтобы обращаться в посольство... Я перекрыл нормы, и Швейцарское правительство будет требовать моей выдачи.

— Итак? — проворчал Старик.

— Итак, ничего. Сам выпутаюсь.

— Я желаю вам удачи...

— Мерси... До скорого, надеюсь...

Я вышел из кабинки несколько оглушенный. Дылда сидел, разинув ковш, как поющая лягушка. Он вожделенно уставился в вечерний выпуск, сложенный так, что можно было видеть мою фотографию.

Это меня потрясло! Если бы не эти писаки, разве я попал бы в полицию? К тому же у меня был изысканный вид!

Типа при телефоне била дрожь. Он выпучил глаза. Необходимо срочно что-то предпринять, ведь он, пожалуй, всполошит всю публику, как только я выйду, и я получу право на медленный вальс. Я приблизился.

— Сколько я вам должен?

— Пять франков.

Я протянул ему монету:

— Вот... Я честный человек, дорогуша. Теперь вы мне кое-что подскажете.

Он расплылся.

— Да, ну конечно...

— Я хотел бы найти уголок, закрывающийся на ключ, чтобы вас там запереть... Понимаете, мне было бы очень неприятно придушить вас.

Он поднялся, бледный, как сливочный сырок.

— Но я...

— Вы? Что?...

— Ничего...

— Пошли, пошли.

В глубине комнаты была дверца, ведущая в служебные помещения. Мы вышли под ручку, как старые добрые друзья. Один из официантов решил, что парень закончил свою работу, так как бросил нам на ходу:

— Прощайте, месье Фред!

Месье Фред не распробовал иронии. Прощайте! Еще бы! Такими словами не бросаются!

Теперь мы одни в коридоре, пропитанном запахами кухни. В моем котелке созрела идея.

— Скажите-ка, должен ведь быть какой-нибудь незаметный выход, в обход парадного?

— Да, ход для служащих.

— Тогда покажите мне его. И никаких штучек, ну!

Он кивнул головой. Я ему доверял. Он слишком сдрейфил, чтобы рыпаться.

Мы поднялись по крутой каменной лестнице и оказались в тупике. По-прежнему в сопровождении простака я шел к «своей» колымаге. Она стояла в пятидесяти метрах от входа в «Гранд Кав». Прежде, чем пройти освещенный участок, я оглядел территорию. И очень вовремя, так как заметил две тени по обе стороны лестницы, ведущей в ресторан. Я рассмотрел их — кажется, это были те самые подонки, которые надругались над Франсуазой. Я готов побиться об заклад, что эти олухи поджидают Матиаса, чтобы засыпать его градом пуль. Что же делать?

Я двинулся вдоль стены под ручку с очкастым дылдой, пересек проезжую часть в темной

зоне и направился к своей машине. Авто заслонило меня от двух смертоносных кариатид, поджидавших Матиаса.

— Влезайте, мой добрый дружище!

— Я вас умоляю, — бормотал он. У него тряслись поджилки.

— Залезайте же, мешок г... Я не собираюсь вас есть!

Он подчинился.

— Подвиньтесь!

Когда он наконец уселся, я сел за руль и поехал. Только вместо того, что бы скрыться, я сманеврировал, чтобы оказаться на улочке прямо перед входом в «Гранд Кав». Погасив огни, я остановил машину в благословенной темноте. Я ждал... Недолго. Всего через несколько минут после моего маневра появились Матиас и Грета. Они вышли на тротуар. Обе тени приблизились к ним. Тогда Сан Антонио, как всегда мастерски, сделал свое дело: направил на них дальний свет — две фары осветили группу. Одновременно я включил клаксон. Полный успех! Как в театре! Громилы обернулись. Я узнал одного из убийц: он сопровождал Влефту при выходе из аэропорта.

Обменявшись несколькими словами с блондинкой, оба душегуба отошли, побежали к стоявшей неподалеку машине. Я думал, что они смоются, но не тут-то было. Они занялись мной. Великолепная Грета сразу учуяла, что произошло, и велела им преследовать меня. На своем болиде они описали дугу и оказались впереди. Я не успел завести мою мельницу.

— Нагнитесь, — крикнул я бедному телефонисту.

Чтобы улучшить его рефлексы, я потянул его за галстук. И вовремя. Короткая очередь из автомата изрешетила окна моей колымаги. Повеяло свежим воздухом. Их автомобиль пронесся, как ураган... Я выпрямился, включил зажигание и помчался за ними. Мой пассажир, лапша с яйцами, рохля, так и остался скрючившись.

— Вы можете вынырнуть на поверхность! — сказал я, вдавливая в пол акселератор. — Пока все тихо.

Больше я о нем не заботился. Я был загипнотизирован двумя красными огоньками, которые удалялись. Очень хорошо, что я угнал именно «Ситроен-15SIX». Это непревзойденная машина для дьявольской гонки. Я быстренько догнал обоих хитрецов, тем более что у них была малолитражка, а управляли они как чайники.

Они были здорово озадачены и пожалели, что промахнулись. Стрелять им было трудно, так как заднее стекло их консервной банки слишком мало. Пока я их не обгоняю, я ничем не рискую.

Итак, я их преследую... Мы катим к предместьям, затем выезжаем из города, и преследование продолжается по прямой дороге. Так мы проехали десяток километров. Я сбросил газ.

— Послушайте, старина, — сказал я этой глисте в обмороке, — я не желаю вам ничего плохого... Я остановлюсь, вы прыгните... Будьте вежливы и не всполошите полицию сразу. Я совсем не бандит...

Он сделал утвердительный знак головой. И был бесконечно благодарен. Меня осенило сбросить его здесь Мы были в чистом поле. Отсюда он не скоро доберется и пока предупредит полицию, я надеюсь уже выкрутиться!

Он открыл дверцу и выпрыгнул еще до того, как я остановился. Воздушный поцелуй, пока! Я потянул дверцу и нажал на газ... Там, на повороте, красные огоньки таяли в слабом тумане. Я ехал на максимальной скорости... Вот поворот... Я выхожу из виража и столбенею: красные огоньки пропали из виду.

Заметив пересечение дорог, я все понял...

Другая дорога скорее была проселком, который вился, бледнея под луной, среди коричневых полей.

Ловкачи укрылись на проселке, за изгородью. Они погасили огни и ждали. Они решили, что я или проскочу мимо, или же выйду из машины, и тогда они подстрелят меня, как зайца.

Подъехав к перекрестку поближе, я затормозил и оставил тачку с потушенными огнями на обочине. Тихонько выйдя из машины, я пополз по кювету в направлении проселочной дороги.

Я умею ползать, можете мне поверить, хотя это искусство. Я достиг ответвления дороги и стал пробираться вдоль изгороди, производя шума не больше, чем улитка, ползущая по взбитым сливкам. Оба недоноска пригнулись за капотом, держа оружие в руках. Эти ублюдки ждали меня, думая своими недоразвитыми мозгами колибри, что я появлюсь руки в брюки, насвистывая арию «Сердце красавицы».

Я обогнул изгородь, чтобы напасть с тыла... Самое трудное будет подползти к ним с другой стороны... К счастью, легкий ветерок шелестел листьями, заглушая мое скольжение. Я оцарапал ладонь о камень с острыми краями. Зажав его в руке, я продолжил продвижение. И уже подполз так близко, что должен был сдерживать дыхание.

Я занес руку. Парень, который держал пистолет, что-то почувствовал, обернулся и увидел меня. Он испустил дикий, но последний крик. Громко ухнув, я обрушил камень на его висок. Послышался противный звук лопнувшей тыквы. Ублюдок свалился замертво. Бессмысленно идти искать пластырь, чтобы починить его котелок — он получил сполна. Подобный удар мог бы оглушить целый пансион носорогов. Его приятель совершенно обалдел. Все, на что он был способен, это нажать на гашетку своего кухонного прибора.

Я бросился ему в ноги, он потерял равновесие и ударился о хромированную пробку радиатора, изображавшую крылатый нос корабля. Я вскочил. Он ударил меня сапогом и больно ушиб левое бедро. От боли я обезумел, схватил мерзавца за лацканы и угостил хорошим ударом кулака в челюсть. Из его носа пошла кровь... Я отвесил ему целую серию. Настоящая тряпка этот тип. Возможно, он чувствует себя молодцом, когда нападает на одинокую женщину, но против отважного мужчины имеет самый плачевный вид.

Я обрабатывал его до тех пор, пока не устал. В авто я погрузил просто мокрую тряпку, взял пистолет, который валялся на земле, и оставил труп и разряженный автомат. Пусть полиция сама разбирается во всем этом. Она будет теряться в догадках. Полиция всегда теряется в догадках.

Теперь я не знал, что же делать дальше. Обуреваемый желанием действовать, я решил вернуться в Берн. Это совершенное безумие, согласен. Но чем хуже, тем лучше...

На машине бандитов я развернулся. Тарантас был в столь жалком состоянии, что глупо было надеяться проехать незамеченным.

Живой убийца прикимарил. У меня хлопушка в кармане, и от этого я чувствую себя сильнее. Все, что мне сейчас нужно — это найти тихое местечко, чтобы поговорить по душам с этим типом. Но где найти такое место, скажите мне?

На обочине дороги в свете фар я увидел силуэт и узнал бедолагу-телефониста из «Гранд Кав». Он голосовал, дорогуша, в надежде встретить сочувствующую душу, которая доставила бы его в келью, где он смог бы оправиться от пережитых волнений, и которой он мог бы излить свои переживания. Я улыбнулся. Этой душой окажусь я. Вот он, столь желанный тихий уголок или, по крайней мере, человек, способный проводить меня туда. Я остановился около моего трусишки. Он подошел к дверце, чтобы поведать свою историю, узнал меня и стал задавать себе вопрос —не среда ли сегодня и все ли тела, погруженные в жидкость, действительно испытывают давление снизу? Я открыл дверцу.

— Да, это я. Возвращение Зорро, вторая серия. Вскакивай, мой зайчик, и не строй такую физиономию, у меня от нее сводит зубы.

Он покачал головой.

— Ммм, нет, я...

— Прыгай и поскорее!

Я немного повысил голос, и этого оказалось достаточно, чтобы его запугать. Он устроился в машине, но, влезая, заметил тело фрукта, валявшегося сзади.

— Но! Но...

— Приди в себя, мой великан! Ты видишь, эти господа хотели мне зла, но я выиграл...

Он совсем съежился и не произнес ни слова. Я медленно ехал по направлению к Берну. Навстречу прошла полицейская машина. Это все, что она смогла. Эти тетери едва не сцапали меня. Я вздохнул с облегчением.

— Где ты живешь? — спросил я своего соседа.

Он выдал название улицы, оканчивающееся на «штрассе», которое столь же трудно выговаривалось, как японское стихотворение.

— Как ты умудряешься запомнить адрес... Ты живешь один?

— Да.

— Не женат?

— Нет.

— А твоя старенькая мама?

— Умерла.

У него все-таки был вид закоренелого холостяка.

— А это квартира или домик?

— Квартира.

— На каком этаже?

— На земле...

Выражение меня рассмешило.

— О'кей. Ты нас приютишь на ночь... Думаю, это был кульминационный момент его изумления.

— У меня?!

— Да... Мы будем скромно вести себя, обещаю.

Он нахмурился. Если бы у него была хоть капля мужества, он бы мне врезал. На всякий случай я вытащил револьвер. Никогда не знаешь, чего ждать от слабака.

— Посмотри-ка, что я нашел в кармане? Сделано в Швеции. Это короли оружия. Ты понимаешь, они им не пользуются и могут позволить себе тщательность.

Для него это кончится желтухой, официально заявляю. Подобное переживание много значит в жизни мужчины, который проводит время, испещряя бумагу около сортира...

— Куда ехать, барон?

Он тянул время. Я сделал ему любезный выговор.

— Не теряй времени, придумывая сценарий, у тебя ничего не выйдет, существуют парни, для которых это профессия, понимаешь? Например, я. Дилетантство всегда проигрывает, ты понял?

Он указал мне на пустынную улицу со слабым освещением.

— Прямо!

Я повиновался... Он был штурман-мечта. Ничего в башке, один только страх.

Я остановился на симпатичной улице круто спускающейся к реке.

— Это здесь, — сказала Клеопатра, указывая на небольшой двухэтажный домик.

— Хорошо... Открой дверь и не хитри, это может меня взбесить, а когда я раздражен, нужно мобилизовать трех корешей, чтобы успокоить меня... Я представляю тебе красноречивые доказательства.

Я включил габаритные огни машины и вытащил неудачного убийцу с заднего сиденья, где он продолжал грезить, что спускается на голове по лестнице Сакре-Кер. Телефонист, послушнее, чем стадо баранов, ждал меня на пороге здания с ключом в руке.

Квартира скромная, чистая, старомодная. Небольшая передняя, кухня, столовая, спальня... Я закрыл дверь на ключ и опустил его себе в карман.

Моя ноша слегка зашевелилась. Я отнес бандита на кровать и занялся телефонистом. По пути я прихватил шнур от занавесок, как делают во всех детективных романах и большинстве полицейских фильмов, и затолкнул большого Мука в кухню.

— Что вы хотите сделать? — забеспокоился он.

— Ничего особенного, мой зайчик, я только привяжу тебя здесь, чтобы ты оставил нас в

покое.

— Но я вас не побеспокою...

— Не сердись, все будет, как надо!

Я связал его руки так крепко, что они побелели. Затем также стреножил его лодыжки и водрузил моего хозяина на стол вместе со стулом.

— Обрати внимание, что от края стола до ножек стула меньше миллиметра. Малейшее движение, и ты будешь иметь удовольствие поцеловать каменный пол. Ясно?

Он так дрожал, что не осмелился даже сказать «да». Я вернулся в спальню и очутился нос к носу с бандитом, который немного пришел в себя. Он занял оборонительную позицию из набора шуток для слабоумной девушки, но своевременный удар положил конец его карьере в весе пера. Он снова плюхнулся на кровать.

Пока он пытался вспомнить, кто он такой, я с помощью второго шнурка от занавески прикрутил его к стулу так же, как и наивного хозяина квартиры.

Оставалось только надеяться на скорое выздоровление персонажа, а пока я его обыскал. Из его документов явствовало, что его зовут Хуссейн, что он сириец, живет в Италии, и в Швейцарии он всего четыре дня. Не густо... Но в конце концов не могут же все называться Дюранами, не правда ли?

На столе я заметил бутылку «Квантро». Я открыл ее и всунул горлышко ему а клюв. Алкоголь его подбодрил, он заморгал, затем заметил меня. Его зеленоватое лицо стало серым, а черные глаза заблестели, как две геммы. Они выражали все, что угодно, кроме удовольствия (как говорил один из моих друзей, великий писатель). Я ему улыбнулся.

— Ну, Хуссейн, что ты думаешь?

Он не пошевелился. Его упорный взгляд вызывал у меня боль в груди. Я вмазал ему так, что наполнил его глаза слезами.

— Сволочь, — проскрипел он.

Я повторил.

— Начнем сначала. Во-первых, вежливость. Понятно?

Казалось, он был не очень уверен.

— Ты должен понять, что упрямство тут тебе ничем не поможет. Я взял верх, а против силы не попрешь. Теперь ясно?

Он сделал едва уловимое движение. Я принял его за знак согласия.

— Я знаю, что ты принадлежишь к организации Мохари, и у меня задание убрать тебя, как я убрал Влефту, — сказал я с самоуверенным видом.

Он казался удивленным, по его непроизвольному жесту я понял, что допустил промах, который и заставил его вздрогнуть.

— Не согласен? — спросил я, прописав ему превосходную зуботычину,

У него пошла носом кровь, от чего он погрустнел.

— Я не из сети. Я просто друг Греты, — ответил он.

Очко не в мою пользу. Когда перед кем-то начинаешь задирать нос, надо вытащить из него всю правду, по крайней мере, иначе, если он поймает вас на ошибке, можно остаться в дураках. Я снова принялся за устное воздействие.

— Не льсти себя надеждой, эй, невылупившийся дурак. Да невооруженным глазом видно, что ты из организации.

Он забубнил, колючий недоносок:

— Скажите, пожалуйста!

По правде говоря, у него морда мерзавца. Говорят, что нельзя судить о людях по внешности, но никто не разубедит меня в том, что если таскать на своих плечах подобный горшок, то достигается совершенство в выразительности.

Мысль, что это помоечное отребье укокошило малышку Франсуазу, ударила мне в голову. Мои нервы сдали. Я накинулся на него и стал колотить изо всех сил. Под моими кулаками его лицо понемногу менялось... Я ему изобразил красивые солнечные очки на глаза (очень артистичные), потом смастерил большую голову и наконец завершил все разрушением носа. Этот неряха будет выглядеть совсем кокетливо завтра утром. Его родная мама не узнает, даю слово! Если у него назначено свидание со своей подружкой, она примет его за другого и позовет гвардию!

Я остановился, пьяный от усталости. Хуссейн хныкал и стонал. Было впечатление, что он занимался любовью с локомотивом. Во всяком случае, он весь был разукрашен.

— По-длюга, — задыхался я, — ты меня достал. Теперь ты будешь говорить без единого жеста с моей стороны, потому что этот жест будет для тебя последним.

И он заговорил. Подлец сам напросился чтобы его разукрасили. Ему потребовалось несколько оплеух для оправдания слабости в его собственных глазах, затем все пошло само собой.

— Я слушаю тебя, олух царя небесного! Изрыгни свое ребро, или я тебя изничтожу! Прежде всего, кто такая Грета?

— Бывшая жена Кларамони...

У меня брови полезли наверх. Кларамони — враг общества номер один, итальянец. Вернее, был врагом, так как он убит полицией во время облавы в прошлом году...

— А дальше?

— После неприятностей с Кларамони Грета переехала в Швейцарию... Она ошивалась по шикарным отелям... Потом она встретила одного типа, француза, который занимался шпионажем, и стала жить с ним!

Да уж, пройдоха Матиас, играя в Казанову, выбрал странное поле деятельности.

— Хорошо, потом?

— Грета написала, чтобы я и Моффреди приехали и присоединились к ней для большого дела. Мы и приехали.

— Что это за большое дело?

— Один тип приезжал из Америки с чеком на большую сумму... Мы должны были отобрать этот чек... Моффреди поехал поджидать его в аэропорт...

— Ладно, я знаю продолжение. Значит, по-твоему, Грета не принадлежит к сети Мохари?

— Конечно, нет. Это не ее стиль...

— Это она подходила к телефону и узнала, где я нахожусь?

— Да.

— И это она приказала вам ликвидировать Матиаса?

Он выглядел пораженным.

— Ликвидировать Матиаса?

— Ну да! Ведь ты с дружком ошивались перед  «Гранд Кав» не просто так!

— Мы ждали вас!

На этот раз от удивления я выпустил пар.

— Пожалуйста, повторите, маркиз!

Он понизил голос и опустил глаза.

— Ждали вас, да...

— Для?

— Вы видели!

— Кто вам отдал приказ, Грета?

— Да.

— Когда?

— За две минуты перед этим, когда мы прибыли...

— Она была одна?

— Да, ее друг был в туалете.

Значит, стерва заметила меня еще до того, как я поговорил с Матиасом! Какое мастерство у этой «алле-хоп»! Не правда ли, она большая искусница. Я понимаю, отчего бедняга Матиас оказался в ее сетях. Такие женщины одним взглядом заставляют вас ходить по потолку!

Мне стало не по себе. Я почувствовал, что ночью с Матиасом может произойти нечто плохое. Надо предупредить его. Если она решила уничтожить Матиаса, то она своего добьется, каким бы ловкачом он ни был.

Я устал от этой суеты.

— Хорошо, — сказал я Хуссейну, — на этом закончим.

Я вытащил хлопушку, которую позаимствовал у незадачливого коллеги Хуссейна.

Он захныкал:

— Нет, пощадите!

Превосходный удар рукояткой пистолета по голове. Я его свалил для ровного счета. Если он не получит трещины черепа, значит, мать пичкала его кальцием все детство. Я бросил его на прикроватный коврик, положил ему стол на спину, чтобы помешать двигаться, и пошел бросить взгляд на то, что творится на кухне.

Телефонист сидел, выпрямившись и застыв на своем стуле.

— Прошу прощения за этот неудачный фарс, но я действительно не мог поступить иначе, — сказал я ему.

Я открыл свой бумажник, вытащил оттуда бумажку в сто швейцарских франков и сунул купюру ему в карман.

— Держи, папаша, это немного компенсирует тебе необычную ночь.

Его реакция была исключительной.

— Спасибо, месье, — пробормотал он.

Я улыбнулся ему.

— Пойду, посплю немного. Не делай того же, твой нырок будет не из приятных.

И симпатяга Сан Антонио пошел вздремнуть на кровати бодрствующего телефониста, тогда как Хуссейн тихо похрапывал на коврике.

Страшный шум вырвал меня из объятий Морфея. Рассвело. Солнечный скребок чистил ковер спальни. Около кровати Хуссейн в ауте... Нет, не мертвый, но немногим лучше. Я бегу на кухню. Неизбежное произошло. После нескольких часов бдения дылда забылся сном и слетел кубарем со своего насеста. Он шмякнулся о газовую плиту и схлопотал на макушку шишкарь фиолетового цвета двенадцать сантиметров длиной. Струйка слюны вытекала у него изо рта, он напомнил мне одного знаменитого боксера в нокауте. Мне стало его жалко.

— Мой бедный зайчик, идем...

Я взял его на руки и отнес на кровать.

— Давай, выспись как следует. Вот так, клади лапку на затылок.

Я посмотрел на часы: семь утра... Я чувствовал себя немного разбитым. Что делать? Горькая альтернатива... Я кружился по квартире под взглядом новоявленного рогоносца. Вскоре одна мысль пришла мне в голову... Для начала я постарался изменить свою внешность. Это мой единственный шанс избежать погони. У меня был настоящий паспорт — паспорт Хуссейна. Самое время воспользоваться им...

Я иду в ванную комнату. Щетина здорово отросла. Я побрился бритвой телефониста, оставив полоску бороды, окаймляющую щеки. Затем взял ножницы и подстригся а ля Марлон. Хотя получилось весьма приблизительно, но в целом здорово изменило мою внешность.

Роясь в шкафу, я нашел средство для окраски замшевой обуви. Добавив его в стакан с водой, я слегка нанес раствор на лицо — получился смуглый оттенок. Потом жженой пробкой подчернил брови. Честное слово, у меня был видок калифа Арашида. Настоящая голова хедива! Если кто-то меня узнает, значит он вызубрил «Тысячу и одну ночь». Гардероб моего хозяина был скромен, но я все же разжился темно-синим костюмом, который счастливо завершил мое превращение. Все это я делал вне досягаемости взглядов обоих парней, чтобы они не смогли дать мои новые приметы. Я сжег свои документы, сохранив только деньги и чужой паспорт. После некоторого колебания я положил револьвер в карман. Я настолько преобразился, что далее Фелиси, моя храбрая мать, не признала бы меня. Я стал совсем другим.

Барометр малыша Сан Антонио, этого баловня богов, решительно установился на «ясно» . Едва я вышел на улицу, как увидел целое стадо полицейских, теперь вокруг машины Хуссейна. Если бы дылда не протаранил носом пол, я до сих пор продолжал бы дрыхнуть, и эти господа с «виллы рыданий» разбудили бы меня звуками «Держи-малыш-вот-два-су».

Я повернул направо и удалился важной походкой. Я чувствовал себя в безопасности. Мои глупые мозги испускали благоприятные волны. Я сказал себе: вместо того, чтобы смыться, я должен еще раз помочь Матиасу.

Если он еще жив, он явится в Федеральный банк, чтобы получить деньги Влефты. Его девица узнала меня в «Гранд Кав», она что-то подозревает, следовательно, мне нужно прикрыть тылы своего коллеги.

Я остановил такси и комфортабельно в нем устроился.

— В Федеральный банк, — сказал я шоферу с достоинством.

Он не выразил большого энтузиазма. Банк находился всего в пятистах метрах. Случись это в Париже, таксист послал бы меня куда подальше.

Я расплатился и вышел. На мое счастье, напротив банка было кафе. Я сел за столик у окна и заказал завтрак. Отсюда я смогу наблюдать за входом в эту копилку, когда она откроется...

Я завтракал, изучая утренние газеты. Я вызвал порядочную суматоху в Швейцарии, это я вам говорю. Три колонки на первых полосах и много чего на эадах. Писали об организованной международной банде, о сведении счетов между шпионами и прочий вздор.

Утомленный этой мурой для старичков-пенсионеров, я отложил газету и снова стал ждать. В нашей профессии хуже всего влияет на нервную систему ожидание! Часами, днями, ночами надо сохранять неподвижность, частенько — вы в этом убедились — в очень неудобных позах, ждать кого-то или чего-то...

Это бутерброд с маразмом!

Но на этот раз у меня не было времени собирать грибы под соснами. Через четверть часа после открытия банка американский светло-зеленый лимузин, хромированный, как краны в ванной комнате, остановился перед входом. Мой друг Матиас вышел из него. Я не ошибся в своих предположениях: Грета сопровождала его. Ее внимание шло дальше — она держала его под ручку. Оба скрылись в чреве здания.

Сердце мое стукнуло всего один раз. Я подскочил, как ужаленный. Матиаса надо спасать. Бабенка будет его ублажать, пока он не получит деньги. Только после этого он уже не сможет связаться с посольством Франции. Сучка урвет большую часть «капусты». Я должен вмешаться.

Я быстро принимаю решения... Я рассчитался, подошел к лимузину, открыл заднюю дверцу и распластался на полу. На сиденье лежали чемоданы. Прекрасная ширма. Я натянул их немного на себя, чтобы укрыться. По-моему, снаружи меня не увидать, по крайней мере, если не слишком приглядываться.

Чемоданы навели меня на мысль, что Грета готовится быстро-быстро смотаться из страны. Я попал как пчела на цветок. Прошло уже порядком времени, я дышал с трудом, но мужественно переносил неудобства. Наконец передняя дверь открылась, и парочка заняла свои места. Грета с облегчением вздохнула.

— Ты знаешь, я очень боялась, — проговорила она. — Теперь я могу в этом признаться...

Автомобиль тронулся... Они ехали слишком быстро для центра города.

— Боялась чего? — спросил Матиас.

— Что типы из твоей сети предупредят кредитора и он отзовет чек. Риск был большой. Он засмеялся, и у меня пошли мурашки по спине я не узнал его смеха.

— Кто не рискует, тот не выигрывает. Я тоже боялся, что слишком поздно для получения денег. Хорошо еще, что этот дремучий идиот пришел и сам отдал мне чек!

Они оба расхохотались.

— Это действительно невообразимый случай, — чирикала эта дочь проститутки. — Он убежал из тюрьмы, пренебрег опасностью, чтобы принести нам то, что мы уже не надеялись отыскать.

Что вы скажете об этом, ребята? Бывают же сюрпризы в жизни! Но как этот — редко! Чертов Матиас, смотри у меня! Вот так, он поимел меня. И Старика поимел, что не так уж просто, поверьте мне!

Теперь я полностью понял всю комбинацию. От людей из сети Мохари он узнал, что Влефта путешествует с фондами... Естественно, ведь парни из сети доверяли ему. Только Матиас втихаря крутил большую любовь с Гретой и готовил страшный удар. Он не мог сам со своими людьми обокрасть и убить Влефту, так как сеть провела бы расследование и нашла бы это весьма странным. У него появилась идея вызвать кого-нибудь из французской службы. Он связался со Стариком, а тот послал меня. В итоге я был встречен Гретой и привезен в снятый по случаю дом. Да, понятно... Очень хорошо понятно... Меня не отравили. Она просто дала мне сильную дозу снотворного.

Влефту должны были привезти в дом. Там его убили бы из моего пистолета, вот почему он остался у меня. Было необходимо, чтобы я был жив, когда предупрежденная полиция нашла бы меня рядом с трупом, накачанным виски, с оружием в руках... Никто меня не видел, никто меня не знает... Двум проходимцам было приказано нафаршировать албанца и отобрать у него документы. Матиас и его красотка получали по чеку. А после мой дружок Матиас спокойно продолжал бы свою деятельность, получал бы поздравления и благодарности сохранял за собой оба поста....

У меня затекли конечности. Мы уже выехали за город, я ощущал это по скорости и по шуму ветра, рассекаемого лобовым стеклом.

— Ты думаешь, благоразумно смыться в Германию? — спросил Матиас.

— Конечно. Когда станет известно, что ты получил по чеку и не явился во французское посольство, они поймут твою роль... Мы должны доехать до Гамбурга... Оттуда мы сядем на пароход в Соединенные Штаты без проблем, вот увидишь!

Держа револьвер в руке, я резко выпрямился, как черт из коробочки.

— Вы берете пассажиров?

Матиас вильнул в сторону, а блондинка вскрикнула. В зеркало заднего вида я заметил, как побелело лицо моего коллеги. Мы проезжали вдоль пихтового леса. Надпись на обочине предупреждала автомобилистов быть внимательней к косулям.

— Остановись, Матиас!

Он затормозил и остановился на обочине. Его руки дрожали.

— Лапы вверх, вы оба!

Они подчинились.

— Матиас, — сказал я ему, — когда выбираешь такую профессию, как наша, надо забыть про деньги или сгоришь. Это святое, третьего не дано, ты понимаешь?

Он выругался. — Брат-греховодник с проповедью о честности!

— Матиас, ты более мерзок, чем последний отброс, который когда-либо попадал в мусорный контейнер... Глупец и подлец! Кретин и пройдоха!

— Эй, достаточно!

— Только ты встретил неожиданное препятствие, мой малыш! Я не гений, но умею делать дело, знаю свое ремесло, это заменяет...

Грета опустила руку. Из кармана на дверце авто она выхватила оружие. У меня вырвалось ругательство, мой револьвер пролаял. Пуля прошла сквозь висок и разбила боковое стекло. Тело женщины медленно клонилось к Матиасу... Неожиданно он стал жалким, бледным, размякшим. Я посмотрел на него с сожалением...

— Ты решил, что обвел меня вокруг пальца? Ты хотел воспользоваться мной как козлом отпущения?

Он ничего не отвечал.

— Иди, выходи отсюда...

— Что ты собираешься делать, Сан Антонио? — пробормотал он.

— Вытаскивай мадам. Опасно держать ее в машине.

Он пытался прочесть мои намерения на моем лице, но встретил лишь непроницаемый взгляд.

— Давай, быстро, я спешу! Бери свою кралю и неси в лес, пока никого нет.

Он подчинился.

— Не вздумай бежать, Матиас, пуля догонит! И не пытайся полезть за своей пушкой — я стреляю быстрее тебя.

Он вышел из машины, я следовал за ним по пятам. Он открыл дверцу и вытащил Грету. Слезы текли по его безжизненному лицу.

— Ты ее любил по-настоящему?

— Да, Сан Антонио. Это все она придумала, я просто потерял голову.

— Хорошо. Хватай ее и иди!

Он взял ее на руки без отвращения, не как труп, а как любимую женщину....

Мы пошли по дикому папоротнику... Углубились в сырую темноту леса. Размытый мерзкий голубоватый церковный свет царил в чаще. В десяти метрах я увидел просеку.

— Положи ее там, Матиас.

Он шагал пошатываясь, медленно опустился на колени и положил ее у кустарника, покрытого каплями росы. Затем он выпрямился, нерешительный, опустив руки и приоткрыв рот. Он смотрел на меня. Я стоял напротив, прижимая револьвер к бедру...

— Что ты будешь делать теперь? — спросил он безжизненным голосом.

Я вздохнул, горло пересохло.

— А что ты хочешь, чтобы я сделал? Я жал на гашетку, пока магазин не опустел. Затем я бросил оружие на тело Матиаса, содрогавшееся в кустах ежевики. Опустив голову я вернулся к машине. Я проверил, там миллион и таможенные документы и сел за руль. На сердце у меня была тяжесть...

У американского лимузина была автоматическая коробка передач. Я тронулся совсем медленно. В этом лесу было прохладно... Но не как в церкви, а как в склепе. Я ехал не торопясь, как человек, который закончил свою работу и которому некуда спешить. А моя работа была изнурительной, угнетающей!

Тут и там эмалированные щиты вновь и внювь призывали пожалеть косуль. Я с грустью смотрел на них. Люди в Швейцарии очень добры к животным. Это и понятно, швейцарские друзья, — я буду очень внимателен к косулям!