Глава 1. Патрулирование

Холодный ветер врывался в разбитое окно покосившегося амбара. Приземистое строение стояло на краю заброшенной фермы. Скрипели петли в ставнях, под сильными порывами рама звонко стучалась о подоконник – еще немного и ветер оторвет ее.

Я сидел напротив окна, привалившись спиной к облезлой стене. Пол в амбаре давно сгнил, сквозь щели в кривых трухлявых досках виднелась сырая земля. Черная, как ночь за окном. Передо мной на мятой тряпице лежало пару кусков вяленого мяса и краюха сухого хлеба. Есть не хотелось. Фляжка с самогоном была пуста. Хмель, немного овладев моим разумом, отступал, оставляя после себя шум в голове и сухость в горле. Разгладив растрепавшуюся бороду и потеребив пышные усы, я с трудом поднялся. Сильно ныли старые шрамы, обильно украшающие мое тело.

Всему виной так некстати начавшийся сезон дождей, из-за которого я с трудом проехал сюда.

Во дворе мой сендер, прикрытый куском брезента, прятался под покосившимся деревянным навесом, который также пришел в негодность из-за отсутствия жителей на этой ферме.

Снова заболела левая рука. Я машинально дотронулся до нее и на мгновение застыл, потому что пальцы коснулись холодного металла. Почему-то она до сих пор болит, хотя уже много сезонов я бродил по Пустоши без нее. Точнее, рука у меня была, только теперь механическая, то и дело жужжащая своими сервоприводами. Я к ней привык и порой даже забывал, что она – кибернетический протез. Видимо, в мозгу отложилось то чувство, когда я ее лишился, и эта ноющая боль теперь вновь и вновь напоминала мне об этой потере.

Выудив из висящей на боку сумки костяную трубку, я не спеша забил ее пахучим табаком. Костерок, аккуратно обложенный обломками кирпича, почти догорел. Выудив кибернетической рукой маленький уголек, я раскурил трубку. Крепкий табачок попался!

Попыхивая трубкой, я собрал свои вещи, проверил короткий обрез и карабин, надел жилет, сшитый из пластин панцирного волка. Он не раз спасал меня от когтистых лап мутантов, мог остановить как пулю, так и дробь, выпущенную из самострела. Зацепил на поясе патронташ, навесил ножны с большим, слегка искривленным ножом. Сунул за пояс два коротких топора. Эти маленькие секиры часто выручали меня в разных безвыходных ситуациях. Проверил метательные ножи, заложенные в голенище сапог. Я всегда любил холодное оружие, бесшумное и эффективное. Плащ монаха лежал на полу. В углу, в красиво украшенных серебром ножнах с красующимся распятием мутанта, стояла сабля. Такая острая, что одним махом легко могла снести голову мутанта с плеч.

Уже вторые сутки я выжидал здесь караван работорговца Митха Злобного. Я поклялся помочь одной фермерше вернуть ее маленькую дочку, взятую Злобным оплатой за покровительство. Его прихвостни выкрали девочку на глазах у матери, запросив за ее жизнь очень большую сумму в серебряных гривнах. Конечно же, фермерша такими деньгами не обладала.

Тоже мне, хозяин великий отыскался! Сколько таких вот выскочек с их бандитскими кланами видела Пустошь. И этому, видно, не суждено здесь долго задерживаться.

Я надел плащ, взял в руки обрез, перекинул через плечо ремень карабина и сабли, которую, к слову, мне вручил сам владыка Баграт, за победу на соревнованиях между воспитанниками Ордена. Выбил из трубки дотлевший табак, бережно замотал ее тряпицей и спрятал на дне полевой сумки.

Спустившись по веревке вниз, я проверил капканы и ловушки, установленные мной накануне. Все было в норме. Слава Создателю, что за ночь не одна тварь не полезла сюда.

По информации, полученной мной от торговца люберецких кормильцев, Злобный и его банда должны устроить на заброшенной ферме ночлег. Тут же у них должна состояться встреча с покупателями, какими-то странствующими купцами с Киевских земель. Сколько человек в банде и как они вооружены, осталось загадкой – бедняга торговец потерял сознание. В Ордене Чистоты нас учили как из любого, даже самого сильного человека можно вытащить любую информацию.

Орден Чистоты… Сколько значило для меня это? То, чему я посветил себя полностью. Дом, в котором я вырос, и семья, которая меня воспитала. И вот в одночасье все рухнуло. Все то, во что я верил, все те идеалы, ради которых я жил. Все осталось там, в прошлой жизни. Всю свою жизнь я провел, подчиняясь его правилам и законам. Там меня научили всему тому, что я сейчас умею. А теперь кто я? Монах? Да, но только для самого себя, для своей души и ради своей мести.

Про своих родителей я ничего не знал. Монах Насо Грей рассказывал мне о том, как однажды их патруль подобрал меня в одной из небольших ферм на бескрайней территории Пустоши. Ее полностью разнесла стая мутантов. Звери пожирали всех, убивая одного за другим, съедая их внутренности и выпивая кровь. Проклятые монстры! Видно, Создателю угодно было оставить в живых только меня, чтобы я мог найти этих злобных мутантов и наказать убийц моего рода.

Так я попал в ряды монахов Киевского храма. Они заменили мне семью. Мне, и еще многим, таким же осиротевшим мальчишкам, как и я. Изо дня в день, сезон за сезоном, я познавал тайны мастерства монахов, с трудом сдерживая в себе животное желание рубить головы мутантов и мутафагов своей саблей.

И вот однажды настал тот день, когда мне впервые суждено было отправиться за пределы Храма, в бескрайную Пустошь. Мой первый патруль. Тогда я твердо был уверен, что сделаю все правильно, именно так, как учил нас великий Владыка.

Я хорошо помню, как в нашу обитель вбежал, прихрамывая на правую ногу, Урбик – смотритель и наставник в духовном вероучении. В потрепанном балахоне, сильно пропахшем мазутом. Его длинная растрепанная борода с остатками крошек хлеба смешно колыхалась, невольно вызывая улыбку на лице. Мои товарищи и напарники по патрулю, Рид и Хан, хихикнув, отвернулись. Только утром нас разделили на патрули, раздав оружие и распределив технику. Сегодня нам было суждено начать новую жизнь. Ту, ради которой мы готовились в храме. Мы должны были убивать мутантов и мутафагов, очищать земли Пустоши от страшных созданий.

Нам достался мощный «тевтонец» со сваренным цельнометаллическим трубчатым каркасом и установленным на специально вращающемся креплении пулеметом. Большие колеса позволяли с легкостью преодолевать неровности дороги и проезжать через груды хлама. Усиленная подвеска была снабжена надежными амортизаторами. Мощный и легкий двигатель, находившийся в перед-ней части, был абсолютно открытым. Считалось, что лишняя броня на «тевтонце» утяжеляет его и делает менее проходимым. Бак, большой и вместительный, также не был защищен какими-либо металлическими листами. По бокам находились два ящика для хранения припасов.

– Давайте, сынки, пора. Владыка благословит вас на великий путь. – Урбик, тряся корявым указательным пальцем, начал причитать, словно собирался прочесть нам очередную проповедь.

– Проверить свое снаряжение. – Это была команда, с которой начинались наши каждодневные занятия.

Мы уже давно подготовились. Все оружие и боеприпасы висели на своих местах, подогнанные и подтянутые, чтобы можно было легко достать любое из них, ловко прыгать и перемещаться.

– Мы готовы, отец Урбик. – Констатировал Рид, рослый, широкоплечий парень с рыжим пушком на скуластом лице. Хан снова улыбнулся.

Мы вышли во двор храма, который был защищен огромной каменной стеной по периметру. Здесь всегда было шумно. Вот и сейчас одна группа монахов продолжала занятия посреди вытоптанного двора, повторяя упражнения с длинными саблями. Другая группа, разместившись у глухой каменной стены, стреляла по мишеням, прикрепленным к стене. В общем, жизнь в храме текла своим руслом. Когда-то я так же рьяно махал саблей, изучал приемы рукопашного боя, стрелял из разных видов оружия, изучал стратегию и поведение мутантов, их особенности и слабые места. И вот теперь впервые мне предстояло самому патрулировать земли Пустоши, вычищая нашу землю от тварей из чрева зла.

Хан уверено вел «тевтонец» по дороге южного тракта. Машина легко преодолевала насыпи песка и груды хлама, оставшиеся здесь со времен Погибели. Рид сидел рядом с Ханом, поставив ногу на панель. В его руках было заряженное длинноствольное ружье «Око-2» с прикрепленной трубкой, в которой по-хитрому расположились стекла, позволяющие хорошо прицелиться. Я расположился за их спинами на чуть возвышающемся сидении. Передо мной, на сваренном из арматуры каркасе, был закреплен станковый пулемет «Гатлинга». Рука покоилась на рукояти, которую нужно было вращать при стрельбе.

Все молчали, первая вылазка сильно давила на нервы. Только иногда Рид насвистывал себе под нос старенькую песенку его народа. Я так и не смог запомнить ее мотив.

«Тевтонец» поравнялся с высоким песчаным барханом, когда раздался рокот двигателя. И тут же через бархан выскочил небольшой сендер, с закрепленной на носу, при помощи навесных рычагов, железной лопатой. Машину подбросило, и она с силой врезалась в бок «тевтонца». Меня не слабо приложило плечом о железную раму подвижного механизма пулемета. Нашу машину подкинуло и чуть не перевернуло. Спасибо Хану, который успел резко вильнуть и развернуть машину, поставив так, что наши сендеры оказались в одном направлении, покатыми боками смотря друг на друга. Сендер нападавших бандитов хорошо увяз своей тяжелой лопатой в песке и теперь пытался сдать назад, чтобы выбраться, при этом сильно надрываясь двигателем.

Из-за бархана выскочили еще два мотоцикла с люльками, на каждом сидели по три бойца. Я, стиснув зубы от боли в плече, резко развернул пулемет на подвижной раме в их сторону. Стволы завращались, металлическая кассета, вставленная сверху пулемета, подала патрон. Пулемет громко закашлял, выбрасывая огненное пламя из своих стволов. Пули прошили корпус, высекая искры. Человека, сидящего за рулем, разорвало на части, заливая кабину кровью. От этой картины мне стало плохо, я чуть не выпустил пулемет из рук.

В этот момент крупнокалиберные пули достали топливный бак, и раздался взрыв. Его сила разорвала корпус, превратив машину в груду горящего металла.

Я, еле совладав с собой, перевел взгляд на мотоциклы. Рид, вскинув ружье, выстрелил. Водителю первого мотоцикла пуля разнесла полголовы, тело отбросило на сидящего за ним длинноволосого оборванца. Агрегат пошел набок, накренился, переднее колесо со скрежетом врылось в землю, мотоцикл перевернулся. Человек, сидящий в люльке, вывалился, и тут же его подхватило вращающимся мотоциклом, закрутило в резком кувырке, выбросило в сторону уже переломанное тело, как разодранную тряпичную куклу.

Куклу, которую я когда-то видел. Вот только когда?

Я повернул ствол «гатлинга». Надежная машинка! Пока он совершает полный оборот, подавая новый патрон, ствол успевает остыть. Что практически спасает в плотном бою и дает возможность стрелять до полного опустошения кассеты с патронами. Пули прошили мотоцикл, успевший подскочить к нам вплотную. Двоих, человека управляющего мотором, и сидящего сзади, пули пробили насквозь, вырывая кровавые ошметки.

От этого зрелища мне стало совсем плохо, и я выпустил пулемет из рук.

Оставшийся в живых бандит, тот, что был в люльке, воспользовался этим и кинул в нас бутылку с воспламеняющей жидкостью. Стекло разбилось о нос «тевтонца», сразу обхватив его пламенем.

Хан выпрыгнул первым, его плащ занялся огнем. Монах упал и стал крутиться по песку, стараясь потушить себя. Рид выскочил следом. Его правая сторона плаща горела огнем. Не стараясь себя потушить, он подбежал к остановившемуся мотоциклу, схватил бандита за длинные грязные косички.

Я, перевалившись через корпус сваренных арматур, составляющих крепление пулемета, свалился вниз, сильно ударившись спиной о камень. Искры вспыхнули в глазах. Я еле встал, отбегая от «тевтонца», понимая, что если пламя доберется до бака, он рванет.

Рид правой рукой поднял бандита над люлькой, а левой выдернул из ножен широкой нож. Лезвие тесака, сверкнув шлифованным металлом, с размаху рубануло по шее, напрочь отстегнув голову. Обезглавленное тело упало под ноги Рида, обильно заливая багровой кровью песок и сапоги монаха. А лохматая голова с полным ужаса взглядом осталась в руке. Рид повернулся ко мне с обезумевшей гримасой, бросил голову в люльку. Я, стараясь не смотреть на обезглавленное тело, подбежал к нему, повалил и стал закидывать песком. Хан тяжело дышал за моей спиной. Я повернулся, всматриваясь в его грязное лицо.

– Бандиты эти, уроды, всегда орудуют здесь, на южном тракте. Но чтоб напасть на патруль монахов… Видно, их атаману совсем жить надоело. – Хан, отряхнул крупицы песка с лица и черной козьей бородки.

Потом он подошел к «тевтонцу», который продолжал слабо полыхать. Я ошибался, когда думал, что пламя доберется до бака. Лобовая пленка, прикрывающая от ветра, оплавилась и теперь капала жирными огненными подтеками. Хан вытащил из бокового ящика металлический баллон с висящим кольцом на предохранителе.

– Вот беда-то, что б некроз сожрал вашу плоть. – Продолжил он свое ворчание. Выдернул кольцо на круглом баллоне и бросил его на сиденье «тевтонца». Считанное мгновение, громкий хлопок и над машиной поднялось белое облако, полностью задушившее горячие языки пламени. В том, что «тевтонец» не сгорит, мы не были уверены. Хорошо, что у нас имелось изобретение харьковских оружейников: этот баллон, наполненный белым порошком. Наш смотритель называл его огнетушителем.

Но сейчас больше пугало другое – пожар мог привести «тевтонца» в недвижимое состояние. Да и сама зажигательная смесь больше рассчитывалась на сидящих в нем людей. От боевого коня еще несло дымом, и Хан, сильно бранясь, тушил тлеющие сиденья.

Рид, присев на песке, молчал и безумно смотрел на обезглавленное тело. Видимо, отпустило немного. Я протянул ему руку, желая помочь подняться. Он только бросил короткий взгляд и вскочил на пружинистых ногах.

– Так будет со всеми, кто посмеет поднять руку на Рида из Киевского Ордена Чистоты. – Прокричал здоровяк в тишину пустыни.

Только сейчас я вспомнил о том волосатом, который сидел позади ведущего первый мотоцикл. Выхватив обрез, я взвел курки и направился к лежащему вверх колесами мотору. Я прошел мимо тряпичной куклы и мужичка с простреленной головой. А вот и волосатый паренек, лежащий неподалеку лицом вверх, раскинув руки. Он тихо постанывал и щерился руками по песку пытаясь подняться. Я направил стволы в грудь паренька, готовый к любому выпаду с его стороны. Он по-прежнему просто лежал, барахтаясь руками. По его щекам текли слезы, смывая грязь и оставляя чистые полосы. Он весь тряся. Я подошел к нему и пнул со всей силы носком сапога по ребрам. Тишину вокруг нарушил душераздирающий крик, только у присутствующих монахов не было души, и хоть капельки жалости. Нас учили убивать. И пусть этот парень не был мутантом, но он поднял руку на Орден, и это уже каралось смертью. Я присел на корточки, сильно схватив бандита за шиворот. Подтянул к себе, заглядывая в его синие, как небо, глаза.

– Дядь, не убивай. – Затараторил юнец, хотя он был не намного младше меня. Видимо, из-за пышной бороды на моем лице и бешеной агрессии в глазах, я казался намного старше.

– Кто ваш, атаман? Назови мне его имя! – я сильно тряхнул парня, его голова подалась движению. И в этот момент моя рука врезал ему рукоятью обреза. Из разбитой губы потекла кровь. Патлатый всхлипнул и сплюнул в сторону. Вместе с кровью на земле оказалась пара зубов.

– Макота, Макота наш атаман! – Выдавил он из себя.

– Передай своему Макоте, что он перешел дорогу Ордену Чистоты. Ты все понял? – Я впился взглядом в трясущееся от страха лицо. Парень закивал и стал отползать от меня, словно забитая особь ползуна. Потом быстро встал, схватил лежащую рядом флягу и побежал. Вскоре он скрылся из виду.

Немного успокоившись и придя в себя, я на трясущихся ногах вернулся к «Тевтонцу».

Напарники, казалось, вообще не заметили моего отсутствия. Они сливали топливо с мотоциклов в канистру, готовили «тевтонца» и занимались прочими делами. Машина барахлила. Когда я разговаривал с парнем, до слуха доносилось жужжание стартера. Видимо, огонь все же натворил дел. Хан, проклиная всех мутантов на необъятной территории Пустоши, ковырялся с капризным двигателем.

В тот день мы не добрались до селения фермера Фарса – «тевтонец» с трудом завелся, и мы вынуждены были вернуться назад в Храм. По дороге мы пообещали друг другу не рассказывать в Ордене об атамане Макоте, решив наказать его своими способами.

Мы были молоды, кровь кипела, а поступки не вписывались ни в какие рамки. А когда на утро узнали о том, что в эту злополучную ночь ферма Фарса была атакована стаей горбатых гиен, я был шокирован. Прогнав мысли о мести атаману Макоте, мы ринулись на поиски этой стаи и уже через пару ночей нагнали их, перебив до одного. До сих пор перед глазами стоит костер, выложенный из трупов горбатых гиен, и этот треск, треск горящей плоти.

Глава 2. Засада

Что-то хрустнуло за спиной, я повернулся, отбросив обрез и выхватив саблю. Между криво висящими створками дверей метнулась тень, потом другая, и в паре метров от меня появились две облезшие клыкастые морды. Пустынные псы. Эти мутафаги стаями бродили по заброшенным фермам и старым развалинам, нападая на бродяг и одиночек.

Я чувствовал, как от них исходит зло, как их голод, словно витая в воздухе, прощупывает жертву. Слюни тонкими нитями свисали с их пастей, глаза, горящие огнем, пожирали меня, но твари не решались напасть. Хотя я прекрасно знал, что их животный инстинкт одержит верх над страхом, и они атакуют. Возможно, в последний раз.

-Тише, песики, тише. – Шептал я им. Губы обсохли и потрескались на ветру. Когда я их сомкнул, чуть ощутимая боль напомнила о себе покалыванием.

Огромные, серые, с облезлыми боками, на жилистых лапах, способные стаей уничтожать целые селения. Злобные создания падшего мира.

Псы, припав на задние лапы, оттолкнулись почти одновременно, совершив прыжок. Но я был готов к этому. Вдавив каблуки сапог в песок под ногами, я повернул тело вбок, ловко уходя от раскрытой пасти пса и отправляя его бренное тело в появившийся просвет. Зверь, почти поравнявшись со мной, норовил вцепиться мне в глотку. Все вокруг словно застыло, даже частицы пыли, витавшие в полутемном амбаре. Тело мутафага немного занесло вперед. Сильно сжав древко сабли, я нанес резкий рубящий удар, разрубив его ровно посередине костлявого хребта. На песок у моих ног упало две половинки, когда-то одной Пустынной псины. Одна дергала длинным облезшим хвостом, а вторая, скребя передними лапами, пыталась отползти, заливая все вокруг кровью и внутренностями.

Одно мгновение, и я припал на левое колено. Увел клинок сабли в сторону и выставил вперед свою кибернетическую руку. Сервоприводы зажужжали, сжимая титановыми пальцами глотку второго пса. Он брыкался, извиваясь, как змей. Я поднялся с колена, держа тяжелое тело на весу. Тварь безостановочно двигала ногами, скребя по моему плащу, визжала и скулила, пытаясь вырваться. Обреченный на верную смерть пес смотрел мне в глаза, до конца оставаясь преданным инстинкту. Из приоткрытой пасти разило помоями, тонкие веревки слюны стекали по титановой кости механического предплечья. Послышался хруст переломанных позвонков. Тварь забилась в конвульсиях и, издав протяжный писк, сильно ударила меня лапами. А я смотрел ей в глаза, представляя, что сжимаю глотку владыке Баграту.

С улицы донесся отчетливый рокот мотора, который с каждым мгновением усиливался. Отшвырнув от себя мертвое тело пса, я затаился, вслушиваясь. Протерев кривой клинок сабли о лежащий под ногами труп пса, спрятал ее в ножны.

К ферме, подпрыгивая на амортизаторах, летел легкий сендер, раскидывая в разные стороны крупицы мокрого песка. В сезон дождей почва ведет себя по-особому. Там, где были песчаные дороги, появлялись непроходимые, болотистые места.

Вот и сейчас сендер подкинуло и бросило в лужу. Только под этой лужей мной была выкопана добротная яма, над созданием которой я пыхтел половину дня. Потом прикрыл ее брезентовым пологом, подставив под него гниловатые палки, сверху присыпал песком, а дождь, сделал свое дело, залив водой. Лужа как лужа, ничего подозрительного.

Из-под колес взметнулись вверх фонтаны брызг. Перед сендера ушел в землю, машину сильно тряхнуло, сидящим в ней тоже досталось не сладко. Боец, сидящий за водителем, не удержался и вылетел, махая руками. Еще один всплеск воды и мотор заглох.

Одна ловушка сработала.

Я скинул с плеча карабин и передернул затворную рамку. Прижимая его к груди, выскочил из амбара. Быстро перемахнув через покосившийся забор, метнулся к навесу, где покоился мой сендер. Прильнув к покрывавшему его пологу, я аккуратно выглянул. Меня и провалившийся в ловушку сендер, разделяло небольшое расстояние.

Бойцы, сидевшие в нем, уже вылезли и крутились вокруг машины с недоумевающим видом, крутя головами в разные стороны. Тот, что свалился в лужу, что-то кричал, сильно размахивая руками. Пока они не увидели появившиеся края брезентового полога, в их понимании все происходило без какой либо опаски, просто зазевавшийся водитель влетел в появившуюся яму, не более того. Все трое были вооружены. Но один из них, рослый бандит с двумя патронташами, держал в руках карабин с длинным стволом, под которым располагался трубчатый подствольный магазин и перезарядка качающейся скобой, управляемой по типу ножниц. Эта скоба обеспечивает весьма высокую практическую скорострельность, что дает огромное преимущество при стрельбе из движущегося сендера. За такой ствол можно было получить не малую сумму серебром. Скорее всего, лысый был главным из их патруля разведки. Их атаман, Митх Злобный, подстраховывался, отправив перед основным караваном разведчиков. Осторожничает упырь.

Я вскочил и рванул к развалинам кирпичного дома. Расстояние сократилось и достаточно прилично. Вскинув ствол карабина, я прицелился, выловив на мушке бритый затылок. Один из разведчиков увидел торчащие края полога и завопил:

– Засада!

Лысый повернулся в сторону фермы, в мушке появилась перекошенная злостью гримаса. Я вжал курок, карабин толкнул в плечо отдачей. На лбу у лысого появилась дырочка, его тело подбросило и свалило в лужу под колеса сендера. Двое других быстро среагировали, вскинув короткие обрезы. Они пальнули пару раз по стенам развалин и, прячась от пуль, забежали за сендер. Я для устрашения пальнул по сендеру и тут же перевалился через кирпичную кладку. Упал, откатился в сторону, резко встал и, что есть сил, рванул к куче остовов какой-то сельской техники. Почти добежал, когда прогремел выстрел. Я успел оттолкнуться и прыгнуть вперед, упав животом на землю. Пару дробинок прошли вскользь по моему жилету. Перекатившись ближе к покореженным железным остовам, я вскочил, припал на колено и вскинул ствол карабина. Из-за торчавшего из земли сендера выглянул боец в ободранной шерстяной шапке, пытаясь разглядеть меня. Его глаза бегали из стороны в сторону и когда он, наконец, увидел того кого искал, было поздно. Я взял его на прицел и выстрелил. Пуля прошила грудь в области сердца, из раны вырвался фонтанчик крови. Разведчик, отбросив обрез в сторону, схватился обеими руками за кровоточившую рану и упал плашмя на песок, пару раз дернув ногами.

Во что бы то ни стало, третий мне нужен живым. Надо узнать какой они должны подать сигнал, что бы Митх и его караван могли без каких либо сомнений направиться к ферме.

Шрамы на теле вновь резанули болью.

С темного, почти черного неба, бесконечно падали косые полосы дождя, барабаня по ржавому металлу. БАМ-БАМ-БАМ. И этому, кажется, не было конца. Ветер насвистывал свою заунывную песню.

Я прислонил карабин к куску торчавшей из кучи металла раме, снял патронташ, скинул ремень сабли, аккуратно прислонив ее к карабину. Рядом положил сумку. Выудил из-за кожаного пояса два маленьких топорика, взял в обе руки. Левая рука, визгнув сервоприводом, с треском сжала рукоять.

Третий боец из банды Митха сидел тихо и не показывал своего носа. Ему было страшно. Всегда страшно, если ты остаешься один. Таков закон человеческий.

Дыхание после быстрых перебежек почти восстановилось, я втянул ноздрями сырой, холодный, пахнущий свежестью воздух. Про себя попросил у Создателя силы и выскочил. Под ногами чуть слышно шоркала земля, в лицо били капли дождя. Я сосредоточено бежал к провалившейся маши-не. В считанные секунды достиг ее, перепрыгнул через лужу и, приземлившись на капоте, скакнул на крышу. Едва коснувшись ее подошвами сапог, я оттолкнулся и взмыл воздух, приземлившись на самом краю крыши сендера, как раз над головой бойца. Шум дождя скрыл мое, почти бесшумное, приземление.

Бандит нервно озирался, ведя стволом обреза в разные стороны. От него исходила волна страха и отчаяния. Боец чуть подался в сторону, пытаясь выглянуть. И в этот момент я прыгнул, обрушив-шись ему на спину. Видно, у страха глаза велики. Боец успел отскочить в сторону, и я промахнулся, упав рядом. Двуствольное дуло обреза почти уперлось мне в лицо, когда я резко ударил сжатым в кибернетической руке топором по нему. В этот момент прогремел выстрел. Дробь пробила колесо сендера, оно громко лопнуло и стало спускаться, издавая протяжный свист. Взмахом второго топора я отрубил кисть, сжимающую обрез, и сильно пнул его подошвой в грудь. Раздался дикий крик, боец отлетел от меня, завалившись на спину. Но он тут же вскочил, сжимая целой рукой кровоточащий обрубок. Я отшвырнул топоры, подлетел к нему и, не давая опомниться, с разворота въехал ногой в челюсть. Он упал, продолжая стонать. Я схватил его за длинные волосы и заставил встать. Подтащил к сендеру и погрузил головой в грязную лужу воды. Парень брыкался, пытаясь высвободиться из моих рук, упирался. Вытащив его голову из воды, я швырнул его на землю.

– Какой сигнал вы должны подать Митху? – завопил я. – Ну, говори?

– По-лзу-на те-бе в за-а-д! – Заикаясь, крикнул в ответ разведчик.

– Нет, не правильный ответ. Вот скажи мне, зачем ты себя мучаешь, а? Ради чего? Думаешь, твой хозяин вот так вот молчал бы? Нет, конечно! Плевал он на тебя! Сам гребет золотые монеты в карман. А вам что? Гроши. Как псам паршивым огрызки да объедки бросает. Да, я могу с тебя живьем шкуру стащить, только незачем мне грех на душу брать

Я подошел к нему вплотную, отпустил тяжелый взгляд. Парня трясло. Скрутившись в позе зародыша, он то и дело сильно постанывал. Сейчас время играло против меня, он терял кровь, а вместе с ней и силу. Еще немного и он отключится, а причинять ему лишнюю боль нет смысла, ее у него сейчас и так в излишке. Нужно давить на психику.

Я вытащил из внутреннего кармана чистый сверток бинтов. Помог присесть парню, приподнял его лицо.

– Вот бинты, я смогу помочь тебе, но поможешь ли ты мне?

Сильный озноб одолел его слабеющее тело, в лихорадочной тряске он сильно махнул падающей на колени головой.

– Какой сигнал? – Повторил я вопрос.

– Кос-тер, м-мы, должны были раз-вес-ти кос-тер из по-кры-шек… – парень потерял сознание, голова повисла и под своей тяжестью свалила тело.

Покрышки… Да, они кучей лежат под навесом. Значит, они разводят костер, покрышки горят, поднимая в небо черный дым столбом, знак полного спокойствия на ферме. Караван спокойно едет к уже очищенной площадке. Стратег, сожри его некроз.

Я склонился над бойцом, проверил пульс на шее. Сердце еще слабо билось. Пришлось его добить. Спи с миром, сын великой Пустоши.

Сначала я вернулся к амбару и взял обрез, который оставил там во время битвы с псами. Потом подтащил тело к сендеру, второе, последним остался лысый. Снял с него патронташи и с трудом дотащил к собратьям.

Костер? Будет тебе костер. Вывернув крышку канистры, я промочил бинт топливом. Часть его оставил в баке, а другую свесил стекающим концом. Так же намотал на палку бинт, мокнул в горловину канистры. Вытащил из кармана плаща потертую зажигалку, крутанул ребристым колесиком. Фитилек, торчащий из зажигалки, засиял красным пламенем. Факел разгорелся, потрескивая.

«Да будет землица Пустоши вам раем обетованным. И пребудет свет в вашем путешествии. Да озарит он все кругом, и тьма разверзнется».

Вращаясь, факел упал прямо в лужицу топлива, образовавшуюся под баком. Вспыхнул огонь, языки пламени заплясали в диком танце, словно стараясь полностью поглотить сендер. Шуршание дождя нарушил взрыв, огонь всполохнул с новой мощной силой, а в небо поднялся столб черного коптящего дыма.

Митх увидит дым и даст команду своему каравану. Но он не будет знать, что здесь его буду ждать я, жрец-каратель, монах Тулл.

Глава 3. Предательство

В сезон солнца весь день нещадно палит солнце. Его лучи неумолимо сжигают все на своем пути. Вся живность, так бодро бегающая по поверхности, прячется в норах или подвалах развалин. Мир вокруг словно замирает. Войны между кланами утихают. Даже бандиты, орудующие на переправах и трактах, прячутся в салунах придорожных городков. Но с наступлением ночи оживают все – и люди, и мутанты, и мутафаги.

В одну из таких ночей мы отправились на зачистку логова мутантов. С утра нас вызвал управляющий храмом, старший брат Порфирий, незадолго до этого встречающийся с самим владыкой Багратом. Он объяснил нам, что на нас возложена большая миссия, и от ее итогов будет зависеть существование Ордена и братства.

Почему-то я чувствовал внутри нарастающую тревогу, словно в груди скреблись дикие кошки, и объявление о том, что с нами на зачистку отправятся хранители знаний, полностью привело в замешательство. Эти монахи не вылезали из своих подземных библиотек, читая, чудом уцелевшие со времен Погибели, бесценные книги. Говорят, они еще занимались воспитанием совсем маленьких братьев, теми, что оставались в живых после набегов мутантов и мутафагов. То есть такими, каким когда-то был я. Конечно, в храме были и кормилицы, которые не появлялись во дворе храма, чтобы не вовлекать братьев в искушение.

Кроме нас: Рида, Хана и меня, в команду входили братья Велес, Григорий и Фур. У каждого из нас за плечами было много ходок в патрулях, многие отличились при зачистках и уничтожении мутантов. На каждого можно было положиться как на самого себя. Смущали только три хранителя. Я не счел нужным спрашивать их имена. Для меня они были просто умниками, которые, конечно, могли держать в руках оружие, но с не охотой, лишь в самых крайних ситуациях.

Мы прятались за большими каменными валунами, раскиданными тут повсюду. Как выразился один из умников, когда-то в древности это было дно моря. Песок под ногами был белым, местами из него торчали поблескивающие ракушки.

Логово мутанты устроили в разместившейся между высокими каменными глыбами барже. На ее дне образовалась дыра, служившая входом. Как ни странно, внутри горели костры, а сверху из всевозможных металлических трубок и арматур, была выстроена смотровая вышка, в которой то и дело прохаживался часовой. Даже и не скажешь, что тут обитают мутанты. Но если Орден решил зачистить эту баржу, значит так надо. Так велит Создатель.

Фур, жилистый малый в легких мокасинах, легко вскарабкался на вершину валуна, вытащил из-за пазухи трубку, вставил в нее пропитанный ядом дротик и, прикинув расстояние, сильно дунул. Раздался чуть слышный плевок. Часовой на вышке схватился за шею и, уронив ружье, перевалился через ограду, окружающую смотровую вышку. Его тело, пролетев, с шумом упало на каменный валун.

– Так, работаем тихо, без пальбы, всем ясно? – Скомандовал Хан, которого назначили старшим группы. Все молча кивнули. Тихо, значит тихо. В мокрой от пота ладони я сжимал древко сабли. Душно, хотя на дворе ночь. Ряса вся промокла от липкого пота, в горле пересохло.

– Так, братцы-хранители, вы за нами сразу и без промедлений. – Хан, явно вошел в роль старшого. Монахи-хранители дружно мотнули головами покрытыми капюшонами. У каждого из них за спиной висели большие корзины. Словно по грибы собрались.

Велес и Григорий подбежали к разлому-входу, прильнув спинами к покореженному ржавчиной дну баржи. Велес быстро заглянул внутрь, повернулся и показал два пальца. Значит, внутри у входа дежурят двое. Григорий выудил из ножен на груди пару метательных ножей и, присев на одно колено, с двух рук метнул их в темноту пролома. Оттуда раздались приглушенные вскрики.

Рид, Хан и я с саблями в руках вбежали в темный проем. Прямо у входа лежали два трупа с ножами в горле. Один еще дергался, сильно хрипя. Рид вонзил ему в живот саблю. В прокопченной бочке горел костерок. Он слегка освещал следующую комнату, и я первым вбежал в нее, споткнувшись о какую-то склянку. Тишину нарушил звон.

В углу, на куче тряпья, в обнимку спали мужчина и женщина. От звона он резко соскочил, хватаясь за ствол ружья, прислоненного к небольшому шкафчику. Я метнулся к нему, выбил ногой ружье и наискось рубанул по груди. Мужчина закричал, падая на женщину, которая тут же вскочила.

Я замер, глядя в ее округлившиеся от страха глаза. Можно было поклясться чем угодно, что они не были мутантами. Это были обычные люди, такие же, как я.

Мужчина еще дергался, заливая кровью постель. За ней, как тень, появился Хан и рубанул его по спине.

Рядом, в маленькой люльке, висевшей на веревках, что-то шевельнулось, и из нее раздался плач. Плач обычного младенца.

Я прижался к стене, потихоньку сползая на пол. Заставить себя двигаться я не мог.

В комнату вбежал монах-хранитель, скинул со спины корзину, поставил ее на пол и аккуратно вытащил из люльки маленький сверток. Малыш плакал. Монах потряс его на руках, убаюкивая, и положил в корзину.

Рядом по коридору послышался топот, крик, шум, плач малыша, снова крик. А я сидел на полу, напротив лежанки с трупами, и не верил своим глазам. Мы ворвались сюда как бандиты, уничтожая простых людей и забирая их детей. Нужно было что-то делать. Я вскочил, выбежал в коридор, бросился к металлической лестнице и, быстро стуча подошвой, забрался на следующий уровень.

И чуть не столкнулся с пожилым мужчиной, который с трудом пытался удержать вываливающиеся из распоротого живота внутренности. Он сделал еще пару шагов и повалился вниз по лестнице. Я вбежал в раскрытую дверь соседней комнаты. Там Фур, занеся нож над прижавшейся в угол черноволосой женщиной, щерился в нездоровой ухмылке. Я подскочил к нему и взял за запястье. Его жгучий взгляд уперся в мои глаза.

– Ты чего, дурень, совсем ополоумел? – прохрипел Фур.

– Это не правильно, слышишь? – Выдавил я из себя, не своим голосом.

– Отпусти. – Крикнул Фур, оттолкнув меня в сторону. – Иди сам себе поищи, а то на все готовенькое прибежал. Ишь, удумал, окаянный.

Я убивал бандитов, мутантов, мутафагов и всех тех, кто объявлял нас своими врагами, зная, что осуществляю правое дело, дело Ордена Чистоты. Но, убивать людей лишь для того, чтобы похищать их детей, ради получения новых членов Ордена, было каким-то жестоким преступлением даже для нашего фанатического клана.

Фур снова занес нож над головой рыдающей в ужасе женщины. Я подскочил к нему и вонзил в спину саблю, пробив насквозь. Тело монаха обмякло, и он стал падать. Я ногой спихнул его с сабли, прислонив указательный палец к губам. Женщина, увидав мой жест, сильнее вжалась в угол. Почти затихла.

В темный проем входной двери проскочил коренастый Велес. Он опешил. Бегающий взгляд скользнул по распластавшемуся на полу телу Фура. Монах все понял без лишних слов. Я догадался, что должно произойти в следующую секунду.

Вскинув стволы хауды, он вжал взведенные курки. Прогремел выстрел, но я успел упасть в прореху между стеной и кроватью на железных ножках. Дробь вспорола матрац, раскидав в разные стороны вату. Я вытащил из кобуры на боку длинноствольный револьвер и, выловив из-под кровати ноги Велеса, выстрелил. Крупнокалиберная пуля разнесла коленную чашечку. Завопив как бешеный манис, он повалился на бок и с грохотом упал. От боли Велес выронил хауду и теперь отчаянно пытался его нащупать. Я снова выстрелил. Пламя, вырвавшееся из ствола револьвера, на миг осветило комнату. Велес захрипел. Я вскочил, перемахнул через кровать и приземлился на дергающегося в предсмертных судорогах монаха. Оглянулся. Женщина в углу лежала мертвая. Видно, выпущенная дробь все же зацепила ее. От отчаяния я пнул уже мертвое тело Велеса.

На самой верхней палубе вспыхнула перестрелка, то и дело раздавались беспорядочные выстрелы.

Я вылетел в коридор, заглянул в одну из комнат с распахнутой дверью. На полу, корчась от боли и истекая кровью, извивался человек. Он сильно колотил ногами о железный пол. Каждый его удар отдавался глухим эхом. Когда он поднял лицо и взглянул на меня, я чуть было не отскочил в сторону. Ему сняли скальп и здорово исполосовали все тело острым лезвием ножа.

Я знал, что это дело рук Рида. Проклятый здоровяк окончательно свихнулся, считая себя оружием возмездия, непобедимым ангелом Ордена Чистоты. Я давно заметил в нем странные садистские замашки, когда он резал скальпы мутантам. Дюжина скальпов и отрезанных ушей, были в коллекции рыжего беса. Однажды он смастерил себе ожерелье из этих обрезков и долго ходил с ним, пока от него не стало нести тухлятиной. Рид, малыш Рид, тебе пора отправиться в пасть бездны.

Я вскинул пистолет и выстрелил в мученика. Мне показалось, что за миг до смерти, на его перекошенном от боли лице, скользнула благословенная улыбка.

– Тулл, ты где? – Раздался разъяренный голос Григория. Он выскочил из комнаты, в которой покоились в вечном сне его товарищи. Со свирепым, полным гнева, взглядом на перекошенном лице. Я почувствовал, как его гнев пожирает его изнутри, так же как мой ел меня.

Сегодня я нарушил основной закон Ордена. Я убил монахов и встал поперек правил великого братства. Я стал предателем, отступником. Я знал, что сегодня мной поставлен крест с распятым на нем мутантом, против всей общины. В том, что когда-то монахи убили мою семью, теперь не было сомнений. Их убили, а меня младенцем забрали в храм. Теперь те, кого я считал своими братьями, своей семьей, оказались просто кровожадными разбойниками и душегубами.

– Тулл, что ты натворил? Ты убил наших братьев! – Григорий, сильно пыхтя, стоял в паре шагов от меня. Ножны с метательными ножами на груди вздымались в такт его дыхания. В руке он сжимал саблю. Григорий был умелым фехтовальщиком.

Я смотрел ему в глаза, чувствуя, как тревожно бьется мое сердце. Как с каждой утекающей крупицей времени в песочных часах, оно бьется все сильнее. Что-то говорить ему не имело смысла. Там лежали его братья, те ради которых он был готов на все. Так же как и я, еще с утра.

Оскалив гнилые зубы, Григорий взметнул клинок сабли и обрушил его на меня. Я сделал блок. Два закаленных металла, коснувшись друг друга на бешеной скорости, высекли искры. Григорий ударил снова. Я увел удар в сторону и, чуть поведя корпусом тела, въехал локтем в открывшееся лицо. Монаха чуть отбросило назад. В этот момент он полоснул меня освободившимся клинком по ноге. Благо, свисающая на боку кобура приняла на себя основной удар. От вспыхнувшей боли, я стиснул зубы и, не останавливаясь, ударил пяткой в грудь монаха. Григория швырнуло, к стене, сильно припечатав. Он вскочил как обезумевший. Левая рука потянула рукоять метательного ножа на груди. Сверкнув, оточенное жало со свистом полетело ко мне. Я хотел отбить его саблей, но не сумел.

В левое плечо словно вонзилось раскаленное на огне клеймо. Боль вспыхнула с огромной силой, рука самопроизвольно упала как плеть.

Сквозь пелену в глазах, я заметил, что Григорий тянется ко второму метательному ножу. Снова раздался свист вращающегося в полете металла. Благо в этот раз я успел увернуться.

Григорий пошел в атаку. Я понял, что уже не сумею отразить ее. Но здесь сыграла невнимательность Григория и моя удача. Не добежав до меня, он споткнулся о труп мученика без скальпа. Его длинное тело с грохотом упало на железный пол.

В этот раз я не упустил свой шанс. Монах не успел среагировать, как я взметнулся вверх и, стараясь попасть под лопатку, вонзил саблю прямо в его спину. Но от боли в плече я промахнулся, и лезвие попало в позвоночник. Раздался крик Григория, и он попытался встать. Я понял, что нужно действовать наверняка. Достал пистолет из держащейся на швах кобуры и выстрелил Григорию в голову. Ее содержимое разлетелось по полу.

Я перевел дух. Встал с трупа, положил оружие в карман, выбросил кобуру и поправил одной рукой плащ.

Наверху за это время все утихло. Шоркая по лесенке, спустился монах-хранитель и проскользнул мимо меня, держа в руках маленького мальчика. Малыш заплаканными глазами смотрел на меня, его трясло. А монах, что-то причитая, перешагнул через труп Григория и быстро удалился.

Кровь стекала по штанине прямо в сапог. Я оторвал кусок тряпицы от своей полу-рясы, сильно стянул узлом над раной. Нож, торчащий в плече, сковывал движения, отдаваясь острой болью. Вытащить его можно, но кровь с раны хлынет с новой силой. Перед глазами все шло кругом, с трудом удержавшись от падения, придерживаясь за поручни скрипучей ржавой лестницы, я поднялся на верхнюю палубу. Ноги с трудом удерживали меня, круги перед глазами мешали принимать ясную картину происходящего. Рид появился в нескольких саженях от меня. Он тащил за волосы грязную девчонку, которая плакала и кричала. Рид улыбался, получая от приносимой девочке боли и страха, свое больное удовольствие.

– О великий Орден Чистоты, эта девочка исчадие бездны, тварь, созданная Крабодой Сверхпредателем. – Завопил Рид, разбрызгивая слюну в разные стороны. – Я, великий ангел Ордена Чистоты, очищу ее душу от темных сил. – В его руке появился окровавленный нож.

– Рид, Рид! – Закричал я, хрипя. – Остановись, слышишь? Ты не ангел, мы не ангелы. Посмотри, что мы сотворили, оглянись! Наши руки по локоть в крови. Мы убийцы, да, не хуже этих еретиков из Беловодья, мы не очищаем Пустошь от зла, мы заливаем ее кровью. – Я выхватил револьвер, взвел курок, направив ствол в сторону Рида. – Отпусти дитя, мы здесь совершили слишком много убийств, мы уничтожили ни в чем не повинных людей. А ради чего?

– Что с тобой, Тулл? – раздался голос Хана, я повел взгляд в сторону, он стоял совсем рядом, по левую сторону от меня. – Тебе жалко это отрепье, этих замызганных уродов, которые погибают от земельной лихорадки, разносят всякую заразу. Они лишь больше тянут Пустошь ко дну. А мы, как санитары Пустоши, просто чистим грязь. Уничтожаем опухоль на теле восстающего из пепла небытия мира.

– Хан, пойми, когда-то монахи так же убили наших родителей, твоих и моих. А нас свезли в стены монастыря, рассказывая нам о страшных мутантах уничтоживших наш род. – Нашелся я. Меня трусило, мелкая дрожь то и дело проскакивала по всему телу.

– Моя семья это Орден, я не знаю ни каких родителей и мне плевать, кто их убил. Меня воспитали жрецы, они моя семья. Я монах Ордена и сын великого Владыки, такой же, как и ты. – Хан почти подошел ко мне вплотную. А я, не отпуская ствола, старался не упустить ни одного из виду.

– Я не могу быть псом Ордена. – Вскрикнул я. – Я не хочу убивать, всех неугодных владыке Баг-рату.

– Тогда убьют тебя! Ты стал по другую сторону и не рассчитывай на нашу поддержку.

– Что ты с ним разговариваешь, Хан? Вали предателя, проклятого отступника. – Подал голос Рид.

Я выстрелил в него, но не сумел попасть. Меня пошатнуло, я еле устоял на ногах, потеряв из виду Хана. Неожиданно в глазах вспыхнули искры, а затылок обожгло болью. Картинка поплыла, я выронил револьвер и завалился на бок, упав на раненое плечо. Я видел, как ко мне подбегает Рид и сильно бьет ногами. Как они меня вдвоем тащат вниз. Как один из монахов, тот, что спустился по лестнице, бурно рассказывает, как я расправился с Григорием. Снова лицо Рида и его здоровенный кулак, въехавший мне в челюсть. Очередной всплеск искр и потеря сознания.

Глава 4. Побег

Пару раз я приходил в себя. Мне связали руки и посадили на заднее сиденье, перевязав крепким ремнем. «Тевтонец» то и дело подкидывало на барханах. Хан гнал как бешеный, рев от движка закладывал уши.

Мутило. Из раны на плече сильно кровоточило. Они выдернули нож и, особо не стараясь, перебинтовали плечо прямо поверх плаща. Перед глазами все шло кругом, сквозь пелену белых пятен было трудно что-то рассмотреть. Я втягивал ноздрями раскаленный воздух.

Большие колеса на мощном протекторе, вращаясь, поднимали пыль. Ее закручивало в вихре и с лихвой посыпало на нас. На губах чувствовался вкус песка.

Я попытался пошевелиться. Бесполезно, ремни, опутавшие меня, слишком туго завязаны.

Нужно было что-то делать, предпринимать любую, даже самую малую попытку к бегству. Если меня привезут в храм, и закинут в одну из темниц, что находятся в подземельях, то способа оттуда выбраться просто не будет. И за то, что я убил трех монахов, моя участь была предрешена. Суд будет не долгим. Владыка выведет один, но очень страшный вердикт. Смерть. Меня посадят на кол, и я буду умирать в диком мучении, чувствуя, как под тяжестью моего веса, затесанный деревянный кол будет все глубже входить в меня, разрывая внутренности. И даже когда я умру, мой труп будет висеть всем в назидание, как тушканчик на вертеле. Потом проклятые длинноклювые птицы с наслаждением склюют мою плоть.

Я тряхнул тяжелой головой, гоня ужасные картинки, вырисовывающиеся в моем воображении. Если не сейчас, то, больше некогда. Назад дороги нет. Я стал врагом для Ордена, непослушным сыном, которого надо проучить, и это будет уроком для всех, кто хоть как-то усомнится в истинной миссии Ордена Чистоты.

У меня в запасе был один шанс, тот о котором забыли мои, теперь уже бывшие товарищи. При-подняв одну ногу, я ощупал связанными руками кирзовый сапог. Напарники упустили из виду метательный нож, покоившийся в специальном секретном кармашке в голени сапог. Аккуратно, стараясь не привлечь к себе внимание, коснулся кончиками пальцев костяной рукоятки. Пальцы сжались, обхватив рукоять ножа, и потихоньку потянули, высвобождая нож из сапога. Рука затряс-лась от перенапряжения, быстро вспотела ладонь. Я выпустил из сцепки рукоять, и нож, почти вылезший, вновь провалился в сапог. Снова тряхнуло, да так, что меня подкинуло на месте, и про-клятущий ремень врезался в живот. Я непроизвольно вскрикнул от боли. Запыленная морда Рида уставилась на меня.

– Что, предатель, пришел в себя. Это ж надо, Тулл, завалить трех братьев. Да если бы не Хан, я бы тебя собственными руками придушил. Сердце бы твое вырвал и в рот твой поганый запихал.

Рид был взбешен, его трясло. При каждом сказанном слове он сильно скалил свои почерневшие зубы.

Я ничего ему не ответил, отпустил взгляд себе под ноги. В голове кружились мысли, которые сложить в нужный поток было невозможно. Рид отвернулся, что-то бурча на меня. Я снова попы-тался вытащить нож. В этот раз у меня получилось. Пальцы не слушались, норовя в очередной раз выпустить, единственную надежду на спасение. Конечно, резать толстый ремень метательным ножом было сложно, но другого выхода у меня не было.

Ну, даже если я освобожу руки, то что дальше? Я гнал этот вопрос прочь. Но он с каждым разом сплывал в моих мыслях.

С трудом вывернув нож острием к веревке, я аккуратно перепилил ее. Раненая рука совсем не слушалась. Каждое, даже самое незначительное, движение отдавалось режущей болью.

Слава великому Создателю, что перед «тевтонцем» расстилалась бугристая местность и множест-во барханов. Оба монаха были увлечены дорогой. Неподалеку от нас чуть наискось шел второй «тевтонец» с монахами-хранителями. Три огромные корзины были привязаны веревкой в задней части машины. Один из монахов сидел с ними рядом и придерживал корзины, норовящие выпрыгнуть при каждом попадании на огромную кочку.

Нужно было действовать и без каких либо колебаний. Если меня привезут в храм, то там точно устроят показательную казнь отступника.

Я вскочил и тут же чуть не упал, боль в раненой ноге обжигающе резанула. Стиснув зубы, вонзил нож в спину Рида. Я целился в шею, но машину и меня качало, и удар чуть ушел в сторону. Монах завопил, непонимая, что произошло. Багровеющее пятно разошлось по спине. Хан с ошарашенным взглядом стал поворачивать голову в мою сторону. Я вцепился ему в кудрявые волосы и сильно потянул на себя. Нога монаха вдавила педаль акселератора, и «тевтонец» ответил оглушительным ревом, еще больше набирая скорость. Рид кричал, пытаясь достать руками торчащий из спины нож. Вопя, Хан резко подался вперед и у меня в руках остались лишь вырванные клочья волос. Рид, немного справившись с болью, выдернул из кобуры на боку пистолет, чуть развернулся корпусом и, выставив ствол на вытянутой руке, вжал спуск. Прогремел выстрел. Пуля, просвистев у моего уха, срикошетила о металлическую трубу корпуса «тевтонца» и, разрезая воздух, улетела прочь. Глаза Рида налились кровью. Он почти повернулся ко мне, но новая боль заставила перекоситься лицо в уродливой гримасе. Я схватил его руку со сжатым в ней пистолетом и налег на нее. Рид был чертовски сильным малым. Но не контролируемая злость, что так бурлила внутри монаха, и сильная боль мешали ему делать правильные движения. Продолжая удерживать запястье Рида раненой рукой, я правой выдернул нож из спины монаха и занес над ним. Рид закричал и стал поворачиваться ко мне. Моя раненая рука не справилась с его напором. Он освободился, ствол почти уперся мне в лицо. Я пригнулся, уходя с линии огня, снова прогремел выстрел. Щеку обожгло пороховыми газами. Я выкинул руку со сжатым в ней ножом и вонзил клинок прямо под челюсть Рида. Монах захрипел, тело забилось в смертельных судорогах. Рот пытался как можно больше вдохнуть жизненно необходимого воздуха, но кроме хрипа и льющейся крови, ни чего не выходило.

Хан вдавил педаль тормоза, механизм тормозной системы ответил скрипом. «Тевтонец» стало заносить боком по песку. Меня швырнуло вперед. Понимая, что сейчас вылечу и попаду под вращающиеся колеса, я вцепился непослушными пальцами в капюшон полу-рясы Рида. Та жалобно треснула по швам. Меня выкинуло из машины, сильно припечатав о борт. Тело Рида под моей тяжестью чуть подалось в бок, но все еще восседало в своем кресле. Он был очень тяжелым, и это меня спасало.

Хан снова рванул, разгоняя «тевтонца». Сбоку как раз на меня выходил раструб от двигателя. Монахи не любили глушители, поэтому извергающийся рев заклал мне уши, выхлопной дым окутал с головой. Дышать было нечем. Я продолжал держаться, зная, что если ослаблю хватку, мое тело сомнет мощное колесо. Я чувствовал, как одежда на мне становилась горячей. Еще немного и ее сотрет, раздирая мою плоть.

Я продолжал висеть с боку несущегося «тевтонца». Кажется, Хан выжимал все из машины. Глаза слезились от едкого дыма, в горле першило. Хан выхватил нож и начал перерезать рясу Рида, благодаря которой я был еще жив. Нужно было что-то делать.

Я из последних сил подтянулся, схватившись за трубу рамы. Пальцы одеревенели и совсем не слушались меня. Но я все же удержался и чуть подтянулся, стараясь закинуть левую ногу.

«Тевтонец» подкинуло. Хан снова добавил обороты. Двигатель, урча, выплюнул новую порцию черного дыма. Я закричал от безысходности и сильнее подтянулся. Подошва уперлась в висящий с боку ящик. Я почти поднялся, схватился руками за дужки сиденья, в котором восседал Рид, зрительно пытаясь отыскать пистолет. От тряски его закинуло под мое сиденье. Хан, громко выругался и резко повернул послушный руль «тевтонца». Махина вильнула, уходя влево. Я не удержался и вылетел. Со всей силы врезался в песок, поднимая пыль.

Я лежал посреди пустыря, раскинув руки и глядя в синее безоблачное небо. Солнце, поднявшись высоко, обжигало своими лучами. Пустошь продолжала жить по своим, зверским законам.

Будь что будет. Я пытался убежать. Только, видимо, от себя не убежишь.

Слуха касался рев приближающего «тевтонца», в котором сидел разъяренный Хан. Он уже достал свой хауду, взвел курки. Я знаю, его трясет. Ведь когда-то он считал меня своим братом. Теперь ему необходимо меня убить. Гул прекратился, скрипнув тормозами, «тевтонец» заглох. Гул второй машины. Монахи-хранители. Видно они подъехали к Хану. Что-то спросили, мне слышались лишь отдельные возгласы. Им что-то ответил Хан. «Тевтонец» снова зарычал, удаляясь от нас. Хан хотел мести. И лишним свидетелям тут не место. Мы должны разобраться по-семейному, не вынося сор. Звук приближающихся шагов. Тишина, давящая на мозг. Боль во всем израненном теле и пустота. Пустота, там, глубоко внутри. Сердце в бешеном ритме отбивало набат, в горле пересохло, все тело трясло от перенапряжения и потери крови. Видно, Создателю угодно было расположить все именно так.

Хан стоял надо мной, целясь двумя стволами хауды. Лицо то и дело передергивал нервный тик. Взъерошенные, сплошь покрытые слоем пыли волосы торчали в разные стороны. Хан сильно пнул меня по ребрам. Я согнулся от боли. Кажется, ко всем прочим болячкам, появившимся на моем теле за последнее время, добавился перелом ребра. Дышать стало трудно. Каждый вздох отдавался невыносимой болью.

– Что, Тулл, больно? Что же ты наделал, что? Почему мы с тобой стали врагами? Что тебя не устраивало?! – он присел на корточки, прислонив стволы хауды к моей груди.

– Не знаю, – ответил я, чувствуя, как внутри снова вспыхивает не укротимый огонь ярости. Я понимал, что не могу с ним справиться, что что-то внутри меня воспламеняется, как порох.

– Тулл, ты убил Рида, нашего Рида. Да он был маньяком, но он был нашим братом. Вот ты говоришь про родителей. А кто они, наши родители, а? Кто? Почему я не помню их, не помню, слышишь? – его колотило от злости, он боролся с самим собой. И жестокий жрец-каратель, кажется, брал верх над моим товарищем Ханом. Он упал на колени, на глазах блеснули слезы, палец на курке дрожал.

– Хан, я искренне верил в наше дело, я всегда думал, что мы уничтожаем мутантов и очищаем Пустошь! Там мы жестоко расправились с жителями этой заброшенной баржи, и они не были мутантами, они простые люди!– Взорвался я и стал кричать, разбрызгивая в стороны слюну.

– Люди… Вот скажи мне, где в этом, Создателем забытом, месте ты видел людей? Здесь все му-танты, все, – он замолчал, но только на миг, – даже мы с тобой, тоже мутанты. Великий Создатель отвернулся от нас, вернее еще от наших предков, ниспослав на них эту свою кару. Мне плевать, что твориться вокруг, мне все равно кого убивать, для славы Ордена или нет. Главное, что в моем патронташе всегда есть патроны. Мой желудок сыт, а над моей головой есть крыша. Нам не велено думать и мыслить, мы исполняем волю Владыки, и не важно, какова она есть. – Хан, резко вскочил, устремив свой взгляд вдаль, за возвышающиеся барханы.

Из-за барханов доносилось гудение моторов. Именно моторов, как минимум пяти штук. Каждый по-особому звучал в их общей идиллии, создавая мрачную симфонию Пустоши. В том, что это были кетчеры – убийцы-кочевники, промышляющие грабежом караванов и одиноких торговцев, не было сомнений.

– Бандиты, – словно прочитав мои мысли, прокомментировал Хан, – Вот только их сегодня не хватало для полного счастья. – Он посмотрел на меня, отводя стволы хауды в сторону. – Смерть для тебя слишком хороший подарок. Пусть Пустошь решит, жить тебе или нет.– Хан зло улыбнулся, оскалив редкие острые зубы.

Я лежал, распластавшись на горячем песке. Что он имел под этим высказыванием и что собирался сделать, не могло уложиться в моей голове. Хан упер стволы хауды прямо в мою левую руку и вжал спусковые крючки.

Два выстрела слились в один. Из обоих стволов вырвалось огненное пламя. Невыносимая боль вырвала из меня истошный крик. Меня трясло в лихорадочном танце. Я чувствовал, как пульсирует кровь, вырываясь маленькими фонтанчиками. Слезы текли сами собой, боль все сильнее обжигала мое тело. Она неумолимым потоком неслась от руки к плечу и сильными уколами касалась мозга.

Нужно было что-то делать, но мне было страшно взглянуть на рану. Я не чувствовал руки, вернее пальцев. Пытаться ими пошевелить было напрасно.

До скрипа стиснув зубы, я повернул голову и увидел месиво. От выстрела кисть и полпредплечья, оторвало, разворотив кости. Из появившейся раны била кровь, которая тут же впитывалась песком.

Я вновь закричал. И в этом своем крике проклинал все на свете. Пустошь с ее необъятной степью. Некроз, что заразной плесенью выедал все вокруг, поглощая целые поселения. Кланы, бесконечно воюющие за сферы влияния. Мутантов, жаждущих человеческой плоти. Все.

Как убежал Хан, я не видел. «Тевтонец», зарокотав двигателем, укатил прочь. Само собой, проти-востоять банде кетчеров одному, было бы бредовой идеей.

Слезы самопроизвольно стекали по щекам. Тело колотил сильный озноб.

С трудом перевернувшись на левый бок, я рукой сжал рану. Подняв взгляд, сквозь пелену разглядел пронесшийся мимо на полной скорости низкий, покрытый листами металла, автомобиль, оставляющий за собой клубы поднимающейся к небу пыли. Через небольшую щель в металлическом лобовом окне торчал ствол пулемета. Он не молчал, а то и дело выплевывал огненные снопы. Отстреленные гильзы, вылетая, со звоном бились о капот и падали на раскаленный от солнца песок.

Кетчеры решили догнать монаха, только это глупая затея. Там, где проскочит «тевтонец», эта куча железа застрянет по самые уши.

Следом за легковым автомобилем, рассекая пыль и песок под высоким протектором, пронеслось два легких мотоцикла на высоких амортизаторах. В седлах каждого из них восседало по два человека. Все они были одеты в кожаные штаны и безрукавки. Мотоциклы, шумно урча двухцилиндровыми двигателями, обогнали автомобиль и устремились в погоню за Ханом. Если им повезет, они нагонят его.

Да если и так, мне все равно. Теперь у меня нет ни брата Хана, ни брата Рида. Один мертв, а другого, если я встречу, с радостью убью. Вот так вот в одночасье все изменилось в моей жизни.

Я приподнялся. Меня трясло и сил в ослабшем теле оставалось совсем мало. Рукой нащупал бляшку ремня, расстегнул. Он ослаб и зарылся на песок. На нем была закреплена фляжка, та, в которой был крепкий самогон, что так любезно разливал повар-толстяк Семен.

Зажав ее между коленями, я отвинтил крышку и сделал пару жадных глотков. Горло обожгло огненным самогоном. С усилием совершил глубокий вдох. Дыхание на миг остановилось. Сразу накатила пелена опьянения, словно волна у поселка рыбарей во время сезона дождя, когда рыба вьюн идет на нерест. Я сделал еще несколько глотков, но уже без лишних эксцессов. Потряс фляжку. Там еще была огненная вода, и я, не жалея, вылил остатки на кровавый обрубок. Боль вспыхнула еще сильнее.

Скрипя зубами, я с трудом перетянул руку над самой раной, почти у локтя. Поднялся на слабых ногах. Перед глазами все плыло, горячий воздух поигрывал над песком. В всем небе ни облачка. Лишь застывшая платформа, словно наблюдающая за происходящим на земле, среди остатков древней цивилизации.

Из-за покрытого песком и сухими кустарниками холма, показался самоход. Большая машина, покачиваясь из стороны в сторону, перевалила вершину и неспешно покатила в мою сторону. Тут же, как по команде, появились сопровождающие ее два мотоцикла с колясками и один легковой автомобиль. У него в задней части было приделано кресло, в котором восседал здоровяк в больших очках, водруженных на широкий лоб. Огромный детина был перетянут крепким ремнем к сиденью, его ноги упирались в основание кабины, а в руках он держал пулемет, не прикрепленный к автомобилю. Видно, силы в нем было не меряно, если он не пользовался турелью. Его лысая голова, сгоревшая на солнце, была покрыта красными волдырями.

Мотоциклы, обогнав самоход, рванули ко мне. Бежать куда-то посреди Пустоши, раненым, без оружия и боеприпасов, без пищи и воды, было бы хуже самоубийства. Поэтому я стоял и не двигался, понимая, что и пары шагов нормально не сделаю.

Тарахтя двигателем, мотоцикл остановился недалеко от меня. Из люльки выпрыгнул паренек в широких штанах и кожаной рубашке завязанной на животе узлом. Из-за пояса ремня торчал пистолет, а в голени истоптанных кирзовых сапог выглядывала рукоять большого ножа. Покрытое коркой грязи лицо, большие очки, натянутые на глаза, взъерошенные от грязи и потока ветра волосы. Он смачно сморкнулся и, прихрамывая на правую ногу, которую отяжелял нож, засеменил, направ-ляя в мою сторону четырехствольное ружье. Паренек явно хотел показать свою крутизну перед собратьями, которые, гогоча, восседали в седлах мотоцикла.

– И кто это тут у нас? Братва, поглядите! Это же монах, в реку меня с вьюнами! – Парень подошел, почти уперев стволы ружья мне в лицо. – Не дергайся, или я тебе твою святую голову в клочья разнесу.

– Сиротка, ты монаха не пугай, а то он от страху еще в штаны наложит.– Взорвались в диком хохоте его товарищи.

– Так это ж, он того, ну ранен сильно. Как бы он тут сам копыта не отбросил. – Нашелся Сиротка, шмыгая носом картошкой.

– Врежь ему как следует, Сиротка. Давай, а то Выдра выкинет тебя из нашей стаи. – Крикнул суховатый бандит в одних штанах и с перевязанными на голое тело лентами патронташа. Он восседал спереди, держась руками за рулевую вилку мотоцикла.

– А то, ты, Сиротка, и сезона в нашей стае не провел. Лично я, да вот и Голыш, ни разу не видели, как ты хоть кого-нибудь завалил. Вот сейчас вожак на самоходке подкатит, врежет тебе, а этого монаха на кол посадит. Ха-ха. – Отозвался широкоплечий Колита. Он, в отличие от товарища, был в кожаной безрукавке, с берданкой наперевес.

Голыш и Колита издевались над молодым парнишкой, стараясь вывести его из себя. Чтобы тот проявил свою агрессии на мне.

Парнишка трясся, четыре ствола выплясывали перед моим лицом. Даже через грязный слой на его лице виднелось, как он покраснел.

У меня же перед глазами все плыло. Сильно штормило, я с трудом стоял на трясущихся ногах. Меня не надо было бить. Стоило парню ткнуть в меня стволами, я бы упал, не совершая никаких попыток к сопротивлению.

– Колита, ты знаешь, что наш Сиротка и ползуна мелкого завалить не сможет, а тут монах великого Ордена! – Махнул рукой Голыш. Видно имя он свое получил, потому что использовал в своем гардеробе минимум одежды, щеголяя в одних рваных штанишках до колен.

– Да пошли вы! – Взорвался парень. Четыре ствола на миг исчезли, а по лицу заехал большой приклад обмотанный ветошью. Пучок иск вырвался перед глазами. Я, не удержав равновесия, упал на песок. Чувствуя, как теряю сознание, словно проваливаясь в вечную темноту. Возможно, так чувствуют себя эти пустоголовые симбионты, что были настигнуты некрозом. Мир вокруг потерялся, я словно повис в воздухе. Рядом со мной появился Рид, изуродованное лицо источало неукротимое желание мести. Он, занес над моей головой искривленный клинок сабли, желая отсечь мою голову. Щелчок. Тишина.

Глава 5. Волк

Дым костра щипал веки, ноздрей касался знакомый до боли запах горевших с треском пален. Музыка, такая громкая и совсем не привычная для моего слуха, с грохочущим эхом разносилась по округе, словно взрывающиеся гранаты.

Все тело ломило болью. Я с трудом разлепил вспухшие веки, пытаясь сквозь туманную пелену что-то разглядеть. Вдали большой костер играл языками пламени, освещая окрестности. Большие тени сновали вокруг, танцуя под дикую музыку. Слышался хохот и громкие разговоры.

Я висел, привязанный к бетонному столбу, вершина которого упиралась в прозрачно-черное небо, осыпанное множеством мерцающих звезд. Ноги едва касались земли, застланной обломками кирпича и торчащими кусками проржавевшей арматуры. Мое тело опутывали цепи, их крепкие звенья сильно давили на грудь. Каждый вдох теплого воздуха отдавался сильным болевым уколом в ребрах.

Правая рука тоже была спутана цепью. А левая? Рука? Я быстро взглянул на нее, стараясь прогнать вырисовывающиеся в голове воспоминания. Ее не было. Кисти левой руки. Все же это не сон, Хан действительно отстрелил мне руку. Она была замотана грязным бинтом, от которого разило уже знакомой вонью специальной мази, основанной на травах и корнях водорослей Донной пустыни. Говорят, такой отвар мог приготовить только истинный шаман кочевников. Мазь имела свойство к быстрому заживлению ран. Да и плечо перетянули новой повязкой, так же разящей мазью кочевников. Меня определенно опоили чем-то дурманящим. Перед глазами все плыло, какая-то пелена тумана окутала мой разум и приглушила боль.

Значит, кетчеры перевязали меня и опоили какой-то гадостью. Только для чего? Зачем я им? Они из тех, кто никогда не берет заложников, даже ради выкупа. Они убивают всех. Самая большая нажива для них это топливо для техники, которая является их домом и пристанищем. Они скитальцы Пустоши, звери, ее гнойный нарыв.

Музыка продолжала звучать. Свет от костра высвечивал самоход, на крыше которого разместилось пару бандитов с пулеметами. Еще ветряк, еле вращающий своими большими лопастями из-за полного штиля. Из распахнутого окна самохода, совсем рядом с раскрытой входной дверцей, торчало что-то похожее на раструб. Динамик, точно. Те, кто извергали эту адскую музыку, словно слуги сатаны, бьющие в барабаны перед розжигом своих костров, громко пели:

– Не, ты погляди, Голыш. Наш Сиротка, и пить самогонку нормально не научился. А Грыз ему, мамми предлагает. Нет, малый, ты тут точно не выживешь. Тебе лучше будет назад в свой Арзамас топать. Там, у Тимерлана Гало своего под боком сидеть и прислуживать его величеству. – Колита, шатаясь, обернулся. В его руке была откупоренная фляжка. Он потряс ей и, убедившись, что внутри еще что-то плескается, с жадностью вылил в рот содержимое.

– Э, Колита, ты мне зубы не заговаривай! Чего к фляжке, как к родной, присосался? Оставь товарищу… – забормотал Голыш, понимая, что если вовремя не остановит напарника, тот от жадности выпьет последние остатки огненной воды, а жадный вожак Выдра, скорее всего, больше не выдаст и капельки.

– Все, держи. – Колита протянул фляжку Голышу и, стараясь не упасть, подошел к уже поднявшемуся Сиротке. Он взял его за шиворот, чуть приподнял и подтянул к себе, так что его заросшая щетиной морда с большим орлиным клювом уперлось в маленькое мальчишечье лицо.

-Ты, малявка, слушай меня сюда. Сейчас мы этого, – он мотнул своей башкой в мою сторону, – монаха-самоубийцу, отведем к Выдре, у нашего главаря к нему базар. Потом ты, чудо в пыли, нам с Голышем фляжку сэма организуешь.

– Ты что Колита? Где же я его возьму? – взмолился, шмыгая Сиротка.

– А может тебе в пятак твой врезать, кулаком? – Колита поднес к носу мальца огромный кулак.

– Нет, я что-нибудь, придумаю. – Обреченно вздохнул юнец, стараясь отвести лицо чуть дальше от грязного кулака.

– А кто сомневался! – Кетчер похлопал парня по щеке широкой ладонью. – Молодец Сиротка, далеко пойдешь, если тебя какой мутант не съест. Ха-ха-ха.

– Кокой мутант? – Отозвался доселе общающийся с фляжкой Голыш.

– Сам потом узнаешь. Выдра для нашего монаха дело нашел. – Ответил Колита, оттолкнув от себя пацана. – Пошли Голыш, надо монаха к батьке вести.

Последние слова заставили насторожиться. Речь шла о каком-то задании для меня, что-то такое придумал вожак этих отморозков, и это все объясняло их хлопоты со мной.

Голыш подошел к столбу, посмотрел на меня, грязное от пыли лицо расплылось в страшной улыбке.

– Ты смотри, наш монах уже и в себя пришел. Вот же Шаман, ну колдун, сожри меня некроз!

– Шаман – великий лекарь, ему известны такие секреты врачевания, что тебе, братишка, и не снилось. Говорят бродяги, что Шаман наш такое варево сготовить может, что и мертвяка поднимет, да вон плясать под песенки Фрэда заставит. – Стал рассказывать Колита.

– Бродягам твоим лишь бы трепаться, да сказочки свои рассказывать. То, что Шаман мутный тип и какой-то колдун, это мне и самому известно. Если бы не он, я бы давно в песке лежал, да ползунов проклятых кормил. – Голыш, махнув рукой, выудил из кармана своих коротеньких штанишек, ключ. Щелкнул механизм амбарного замка.

Языки пламени костра исполняли свой упоительный танец под треск горевшей древесины. Над костром в закопченном котелке что-то варилось. Основная часть банды разбрелась по разным местам, занимаясь своими делами. Кто-то возился с неисправным мотоциклом. Кто-то громко посапывал внутри самохода. Другие, разместившись в сендерах, рассказывали друг другу разные истории. Двое бандитов так и продолжали сидеть на крыше самохода, неся свою караульную службу.

У костра, в большом кожаном кресле, выволоченном из машины, восседал Выдра. Рослый кетчер с большой черной бородой и бритой наголо бугристой головой. Его глаза, полные любопытства, впились в меня, словно сверля мою плоть, желая посмотреть, из чего же я состою внутри.

Две девушки в шелковых тканях, едва прикрывающих прелести их тела, нежно обвивали могучую шею вожака. Одна, что-то мило шепча ему на ушко, тоненькой изящной ручкой коснулась щеки. Мягкая ладошка скользнула по шее и утонула в массивных зарослях на груди здоровяка. Он щерился в нежной улыбке, как матка ползуна, перед неутолимым желанием отведать свеженького мяса.

Кроме женщин и вожака у костра сидели еще двое. И эти двое вовсе не походили на заправских кречетов или обычных бандитов. Один худощавый, в черном плаще и шляпе с широкими полями, которая полностью скрывала лицо. Полы одеяния были откинуты назад, что давало возможность разглядеть торчавшие рукояти пистолетов, покоящихся в кожаных кобурах на широком ремне с патронташем. Они были костяные, с выгравированными рисунками ветвящихся стеблей с маленькими лепестками и знаком шестеренки с распятым внутри человеком или мутантом. Второй темнокожий, с множеством плетеных косичек на голове. В ушах кольца, а на груди амулет из косточек маниса и игл катрана. В меховой безрукавке, за его спиной торчала рукоять широкого ножа, так же сделанного кочевыми племенами из плавника катрана. За поясом духовая трубка, на боку чехол с дротиками.

– Ну ты и даешь, Шаман! Смог почти мертвого монаха на ноги поставить. – Обратился Выдра к человеку с косичками. Значит, это был Шаман, лекарь и колдун. Такие как он могли многое и знали секреты сил великих водорослей Донной пустыни.

– У него своя сила внутри, вот тут. – Шаман ткнул себя в грудь пальцем. Его раскосые глаза сверкнули искрой костра и снова стали темными, почти невидными в ночной мгле. – Он сильный воин, Выдра.

– И что ты стоишь, а? Падай у костра, разговор у меня к тебе имеется. Или ты грешным делом подумал, что мы, кетчеры, добрыми и милосердными стали? Что решили спасти твою заблудшую душонку? – Он развел руки в стороны и снова улыбнулся, показав ряд черных гнилых зубов. – Нет, мы, конечно, и не надеялись на такую находку. Сам жрец-каратель! Это звучит громко. Да и с Орденом нам проблем не надо. Только, как я понял, ты больше не жрец, если в тебя свои же монахи стреляли.

Я присел на расстеленную шкуру. От костра повеяло жаром, на спине появились капли пота, которые тут же скатились вниз. Шум в голове нарастал и становился просто невыносимым. Хотелось взвыть как панцирный волк, перескочить через костер, наброситься на вожака, выхватить пистолет из кобуры незнакомца и всадить пару свинцовых малышек прямо в голову кетчера или просто размозжить ее рукоятью.

Я прогнал накатившую волну мыслей прочь, не давая им овладеть моим, и без того одурманенным, разумом. Определено Шаман опоил меня каким-то зельем. Иногда перед глазами все плыло и лица сидящих у костра людей размывались, превращаясь в длинные языки пламени.

Боль в руке сильно ужалила, на лбу появились капли пота, внутренняя дрожь, словно взбесившийся механизм забилась в новой порции конвульсий. Я тряхнул головой.

Вожак стаи кетчеров что-то говорил, потом Шаман пытался что-то объяснить. Я их не слышал, только плывущие в пламени лица и беззвучно открывающиеся рты. Мне кажется, я на мгновение потерял сознание. Сильный запах какой-то гадости вновь привел меня в чувства. Передо мной на коленях сидел Шаман, он держал в руках ветошь, которая слегка тлела, испуская зловонный дым. Кочевник что-то причитал, подвывая, как голодный волк. Он помог мне приподняться, присел рядом, продолжая дымить своей ветошью.

– Что монах? Пришел в себя? Неужто ты меня испугался? – Выдра, держа в руке фляжку, скалился в своей неизменной улыбке. Незнакомец коснулся его плеча, дав знак, что сейчас будет говорить он.

Заколдованный дым Шамана привел меня в чувство, слабость улетучилась без следа, как лужи воды после сезона дождя. В голове было пусто и легко, боль в руке и всем теле словно отступила, сдав свои позиции. Ясно, что это было только на время, пока дурманящий аромат горевшей травы действовал как нейтрализатор.

Незнакомец указательным пальцем поднял полу шляпы. Его светло-синие глаза уперлись в меня. Что-то в нем было не так, не похож он был на рядовых обитателей этих мест. Его лицо было белым, вытянутым со впалыми щеками и носом, тонким и длинным. Волос я не видел, их скрывала широкополая шляпа. Гладко выбритый подбородок, лишь тоненькие рыжие усики едва прикрывали верхнюю губу.

– Я здесь для того, чтобы вы достали мне одну вещь. – Незнакомец выудил из-за пазухи плаща трубку. Из кисета, что покоился на ремне сбоку, достал щепотку табака, забил ее в трубку и раскурил от головешки из костра. – Так вот, эта вещь лежит здесь под нами в подземелье. Она нужна мне, как никому другому и за нее я готов отвалить приличные деньги.

Выдра с любопытством смотрел на незнакомца. Шаман что-то продолжал завывать, словно полностью отсутствовал при этом разговоре. Незнакомец снова посмотрел на меня и выпустил струйку дыма.

– Я-то, тут причем? – удивился я.

– Не все так просто, мой друг. В этой жизни бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

Интересно, так часто любил выражаться Насо Грей. И вот теперь так же говорит этот незнакомец.

– Не спорю, тебя сильно потрепало, ты теряешь сознание. – Он пустил дым в сторону от вожака, повернув голову. На его шее была татуировка почти такая же, как и на рукоятях пистолетов. Большая шестеренка, внутри которой распятый человечек.

– Но мы не знаем что там в этих, Богом забытых, подземельях. Какие существа и мутанты поджидают нас? А кто как не монах Ордена Чистоты, каратель, способен противостоять любой твари созданной этим миром после Погибели. Поверь, монах, тебя давно бы разорвали на части двумя мотоколясками, если бы не мое присутствие и не моя миссия. Поверь, то что делаю я, несет свет всей Пустоши.

Что нес этот незнакомец, свет или тьму, я не знал. Только передо мной поставили выбор: или я пойду вместе с людьми Выдры в подземелье, или меня убьют. Умирать не хотелось вовсе. Тем более, затея с поиском какой-то вещи для человека с татуировкой на шее сильно заинтересовала меня. Да и Шаман мог мне помочь со здоровьем только в том случае, если я соглашусь. Выбирать не приходилось. Нужно было действовать и действовать решительно. Как говорил мой старый наставник: «Быть, или не быть, вот в чем вопрос». Наверное, быть.

Глава 6. Встреча

Еще один день сезона дождей подходил к концу. Солнце перед самым закатом вышло из-за серых туч и багровым светом покрыло все вокруг: песочную гладь, темные силуэты заброшенных развалин, покореженные остовы сельскохозяйственной техники, словно вдыхая в эту пустоту капельку жизни. Яркие лучи, протянувшись от горизонта, упирались в остатки сгоревшего сендера, придавая ему особый устрашающий вид. Он сгорел дотла, над ним едва заметно курился дымок.

Но караван Митха так и не появился на горизонте. Может, разведчики сильно оторвались от основного каравана, чтобы заранее подготовить место для приема. И теперь Злобный вместе со своей сворой тихо пробирается через просторы выгоревшей степи. Этот ответ, безусловно, радовал, но внутри, словно заноза, мучило чувство опасности. Я давно привык ориентироваться на свои ощущения, и они не раз помогали мне в сложных выпадах судьбы. Вот и теперь, как-то по-особому ныла рука, шрамы на теле, словно ожив, отдавались легким покалыванием. Что-то предвещало мне о возникновении реальной опасности. Хотя, противостояние своре работорговца Митха, было достаточным аргументом для тревоги.

Закат догорал, и вместе с ним уходила красота, что так молниеносно ворвалась в этот унылый пустынный пейзаж. Тучи на небосводе стали черными и пугающими. Где-то вдалеке вспыхнули искрящиеся молнии, сопровождаемые едва слышимыми раскатами грома.

Я сидел на крыше приземистого амбара. Крыша совсем прохудилась, местами виднелись огромные прогнившие дыры. Я снова посмотрел вдаль. Горизонт по-прежнему был пуст. Стараясь не провалится ногой в очередную дыру, я сделал шаг. Вся крыша, словно живая, ответила легким покачиванием. Надо спускаться, а то крыша даст слабину, и мое тело с грохотом упадет на каменный пол.

Я взглянул вниз. Ветер уныло подвывал, гоняя по внутреннему двору фермы перекати-поле, большое круглое образование из высохших растений Пустоши. Оно, словно мяч, катилось по песку, подпрыгивало на неровностях поверхности, упиралось в выступающие камни, изо всех сил стараясь преодолеть эту преграду.

Я вдыхал полной грудью аромат воздуха, который после дождя был по-особому чист. Ноздрей коснулся едва уловимый запах чего-то нового, до этого здесь, на ферме, не встречавшегося моему носу. Он, нарастал и из разряда запахов переходил в определенную вонь. Что-то в этом смраде было знакомым. Только что?

Принюхиваясь, я стал приближаться к краю крыши, где примостил деревянную лестницу. Руку прострелило новой болью, такой сильной, что я невольно скривился в гримасе, сильно стиснув зубы. Внутри проскочило легкое волнение. Я снова оглянулся, всматриваясь в песчаную полоску горизонта. Там при свете догорающего заката по-прежнему было пусто. Но, этот запах? Точно, так разит от промчавшихся несколько дней манисов. Только тут их нет. Здесь вообще никого нет. Вокруг одна сплошная пустота. Лишь вдали, едва заметно, виднелись скитающиеся стаями голодные пустынные псы и горбатые гиены.

Я скинул с плеча карабин, присел, вслушиваясь в тишину, что словно завесой опустилась на ферму. Тихо. Только поскрипывающая несмазанными петлями ставня иногда напоминает о себе. Да изъеденный ржавчиной флюгер на крыше чуть протяжно пискнет.

Кочевники используют манисов как лошадей, ездят верхом. Только что тут делать кочевникам? Насколько мне известно, в банде Митха таковых нет. Хотя, утверждать наверняка я не возьмусь.

Шорох. Определенный топот ног. Я резко обернулся на появившийся шум и вскинул ствол карабина. Никого. Только перекати-поле, справившись с очередным камнем, покатилось дальше.

Хруст. Что-то упало на крышу. Я обернулся. С конька по пологому склону в мою сторону катилась связка взрывчатки. Фитиль предательски шипел, извергая мерцающие искры и дым. Что-то я расчувствовался, любуясь красотой заката, упустил из виду незаметно подкравшегося врага. Или он настолько хитер и умел, что смог прошмыгнуть прямо перед моим носом.

Связка динамита приближалась, набирая обороты на неровной поверхности крыши.

Перекинув карабин через голову, я рванул к лестнице, торчавшей от края крыши. Вцепился рука-ми в поручни и что есть сил, оттолкнулся ногами. Скрипнув под моим весом, лестница оторвалась от края жестяной крыши и накренилась. Вдавившись грудью в перекладину, я подался вперед, стараясь как можно быстрее и дальше увести лестницу от амбара. Точнее, от крыши, на которой сейчас рванет.

Я полетел лицом вперед по дуге, прямо на крышу покосившегося навеса, что уныло стоял в нескольких шагах от амбара. Ветер засвистел в ушах. Жестяная крыша навеса стремительно приближалась. Я прикрыл лицо рукой.

В этот момент на крыше амбара рвануло, обдав меня в спину горячим потоком воздуха. Что дало еще больший разгон. Меня, оглушенного взрывом, сильно припечатало о рифленую жесть навеса. Хлипкая крыша не выдержала, балки перекрытия треснули, ломаясь пополам, и я полетел вниз, угодив прямо на свой сенедер, спрятанный под брезентовым пологом. Возможно, крыша немного смягчила мое падение. Боль вспыхнула в груди, дыхание сперло. Стараясь вдохнуть как можно больше воздуха, я скатился с капота сендера и упал на песок. В ушах стоял невыносимый гул. Сжимая рукой ребра, я приподнялся на колени. Неудержимый кашель вырвался из меня, нагнав пелену слез на глаза. Я встал. Ноги не слушались, а боль в области груди становилась просто невыносимой.

По-прежнему вокруг не было ни малейшего движения. Крышу амбара заволокло дымом, сквозь который виднелись языки огненного пламени, а пространство вокруг него усыпало мятыми листами жести и кусками древесины.

Шипение. Еще одна связка взрывчатки упала на песок в нескольких шагах от меня. Выругавшись, я подался назад, прячась за корпус сендера, на ходу снимая карабин с шеи. Снова громыхнуло, да так сильно, что остатки строения навеса просто разлетелись в щепки. От взрывной волны сендер положило на бок, а меня отбросило в сторону, прямо на деревянную загородку. Сгнившие жерди заборчика не выдержали и с треском сломались, а я скатился в неглубокую канаву.

Гул в ушах стоял невыносимый, из носа потекла кровь. Я отер ее рукой, понимая, что мой карабин куда-то улетел. Картинка плыла перед глазами, выстраиваясь в смешанные разными цветами мозаики. Непослушной рукой выудил из-за пояса обрез, взвел курки.

Пелена перед глазами немного отошла, и сквозь мутное свечение я различил большой силуэт, переваливающийся в разные стороны. Словно огромная ползущая змея оседланная темным наездником. Этот силуэт быстро надвигался на меня. Что-то рассматривать, не было времени. Я вскинул обрез в сторону приближающегося силуэта и вжал спусковой механизм. Обрез громко кашлянул, выпуская снопы пламени из стволов. Что-то отделилось от силуэта, упав на землю, но основная его часть неслась на меня. В паре шагов от моих глаз возникла плоская башка маниса. Он шипел, выпуская раздвоенный язык.

Слава Создателю, у меня вновь восстановилось зрение. Я отскочил в сторону, упал, спотыкнувшись о торчащий из земли толстый корень. Моему взору предстало лежащее на песке тело кочевника в меховой телогрейке. Его ноги дергались, а из развороченной дробью груди пульсировала алая кровь.

Тут же над моей головой просвистел массивный, покрытый крупными чешуйками хвост зверя. Если бы я стоял на ногах, то сейчас от удара хвостом я бы уже отлетел в сторону на несколько шагов. Это излюбленный прием манисов. Огромная рептилия грузно разворачивалась, заходя на очередной маневр, оставляя после своих тяжелых шагов клубящееся облако пыли. Я быстро перекатился на живот и, вскочив на пружинистых ногах, выхватил из ножен саблю. Та, сверкнув острым искривленным клинком, описала в воздухе круг. Ящер шел на меня, в надежде растоптать и разодрать в клочья. Видно, для рептилии кочевник, восседавший в седле, был чем-то большим, чем просто наездником. Кочевники умели обращаться с манисами, ценили их, и, кроме того, подкармливали какой-то снедью, после чего рептилия была привязана к своему хозяину невидимой, но очень прочной нитью.

Не так все просто, ящерка. Мы еще посмотрим, из чего ты сделана.

В храме нас учили убивать разных монстров, мутантов и мутафагов, показывали их слабые места и уязвимые точки. Вот и сейчас я знал, как можно противостоять манису и где его слабое место. Зверь издал истошное шипение и ринулся в атаку, сильно наклонив свою голову. Чувствует, что я его не боюсь. В одно мгновение рептилия достигла цели и сильно махнула плоской башкой. Я увернулся и, что есть сил, врезал в зеленый глаз зверя своей кибернетической рукой. Манис пошатнулся, его тело повело вбок, но он, ловко расставив когтистые лапы, развернулся на месте, поднимая мокрые крупицы песка. Хвост, поигрывая оттенками чешуек, со свистом направился ко мне. Я среагировал молниеносно и, прыгнув всем телом вперед, перемахнул через хвост. Падая, сгруппировался, тут же вскочил на ноги и встретился с башкой маниса. Тот, раскрыв пасть, пытался схватить меня мелкими острыми зубами. Челюсть клацнула в нескольких сантиметрах от моего лица. И это был самый подходящий момент. Ящер вытянул шею, показав белесую кожу под челюстью, тонкую, почти не защищенную крепкими чешуйками. Медлить, значит подписывать себе смертный приговор. Я завопил, как ужаленный пустынной пчелой, и вонзил клинок сабли точно под челюсть. Манис взревел, а я, падая на колени, под тяжестью своего веса распорол шею рептилии. Из образовавшейся раны хлынула зеленоватая жидкость, обильно залившая мне лицо.

Все тело взяла неуправляемая дрожь. Нет, мне не было страшно, это был результат неукротимой, бешеной ярости.

Ящер хрипел, заваливаясь на меня. Выдернув острый клинок, я упал на спину и откатился в сторону. Рептилия припала на передние лапы, заливая песок слизью. Издав истошный крик, ящер завалился набок, напоследок выбивая своим хвостом предсмертный ритм.

К седлу маниса был привязан кожаный чехол, из которого торчал приклад ружья. Ящер еще дышал, издавая протяжный хрип.

Щелчок, за ним свист. Словно что-то летит на огромной скорости, рассекая воздух. Я отскочил в сторону, совершив кувырок. Туда, где только что находилось мое тело, вонзился болт самострела, поигрывая оперенным концом на ветру.

Привстав, я метнулся к лежащему трупу кочевника, на ходу высматривая стрелка. Он умело прятался, не показывая свою позицию, так что разглядеть его впопыхах мне не удалось. Шурша песком под ногами, я поскользнулся.

Еще один болт вонзился в ногу мертвеца. Да сожри вас всех некроз.

Я упал на бок, схватил кочевника за шиворот и притянул к себе. Прячась за ним, как за щитом, вытащил из кобуры пистолет с потертой надписью у основания ствола: «Mauser C96». Потом отстегнул кобуру из орехового дерева, на переднем срезе которой имелась стальная вставка с механизмом фиксации, для примыкания кобуры-приклада к рукояти пистолета. Удобная штука. Я нашел его в одной из развалин под Киевом. Вернее, снял со скелета в летном шлеме и с натянутыми на пустые глазницы большими очками на широкой резинке, пролежавшего там, видимо, не один сезон.

Прижав откидную крышку кобуры в плечо, я не спеша повел стволом по просматриваемому сектору обстрела. Амбар полыхал, играя багровыми отблесками в потемневшем небе. Солнце спряталось за горизонтом, давая возможность ночной хозяйке приступить к своим обязанностям. Большие огненные языки пламени пожирали старое строение, поднимая к небу столб черного дыма. Скоро совсем станет темно. Небо заволокли плотные тучи, сквозь которые не сможет выглянуть, освещая Пустошь, тусклая луна.

Полыхающее пламя амбара высветило силуэт, прячущийся за остовом сгоревшего сендера. Ах, вот ты где, ползуна тебе в глотку. Я вжал спусковой крючок. Прогремел выстрел, нарушающий тишину.

За миг до этого враг пригнулся, пуля, высекая пучок искр, со скрежетом врезалась в корпус сендера. Тут же со стороны кучи покореженной техники выскочил манис, оседланный всадником. В его руках была берданка. Кочевник выстрелил. Пуля со свистом пролетела в паре локтей от меня. Выловив в прицеле крупную фигуру всадника в меховой телогрейке, я выстрелил. Приклад легонько толкнул в плечо, а пуля, угодив прямо в грудь дикаря, вырвала фонтанчик алой крови. Кочевник, отбросив берданку в сторону, схватился за появившуюся рану и повалился набок, так и оставшись в седле. Не понимая движений своего хозяина, манис остановился. Плоская, покрытая мелкими чешуйками, башка повернулась, глядя на свисающее бездыханное тело.

Тень метнулась от остова сгоревшего сендера и, пригибаясь, рванула к покосившемуся забору, слепленному из неотесанных бревен. Я выстрелил. Что за наваждение, ползуна вам в зад. Этот кочевник был словно заколдован. Все выпущенные мной пули я направлял точно в цель, но каждый раз темный силуэт, словно чувствуя это, отскакивал в сторону, прячась.

Что-то в этих движениях мне было знакомо. Как-то по-особому двигался нежданный гость.

Я снова нажал спусковой крючок, но в пистолете закончились патроны.

В это время незнакомец быстро достиг забора. Рассекая воздух, болт самострела врезался в спину мертвого кочевника, используемого мною как щит. На конце стрелы при помощи проволоки была прикреплена дымящая фитилем динамитная шашка. На мгновение опешив, я смотрел, как фитиль, искрясь и шипя, предательски догорал, подбираясь к основанию шашки. Отшвырнув от себя тело дикаря, я вскочил.

Враг просчитал все до мелочей. При виде динамитной шашки я поднимаюсь, он успевает вставить новый болт в ложе самострела, я бегу, а он стреляет по моей убегающей фигуре. Я резко обернулся, поднимая истоптанными подошвами сапог вереницу мелких частиц песка. В четырех шагах от меня сверкнул острый наконечник болта, со свистом разрезающий ночной прохладный воздух.

Одно мгновение. Отскочить в сторону или увернутся, у меня уже не было времени. Только и успел выставить вперед в согнутом локте свою кибернетическую руку. Сервопривод истошно завизжал. Болт самострела отличается от простой стрелы более мощным наконечником и, соответственно, большей убойной силой. Рука помогла, приняв на себя весь натиск быстрого болта самострела. Наконечник прошил ее насквозь, перебив провода и трубки с подачей гидравлического масла, замяв титановые кости механического предплечья. Заостренный конец болта вмял пластину жилета, застряв в нем. От силы удара меня отбросило назад, в тот самый момент, когда прогремел взрыв.

В ушах стоял невыносимый звон, все лицо засыпало поднятой взрывом землей и кровавыми ошметками разорванного тела кочевника. Как рыба, выброшенная на берег, я пытался вдохнуть воздуха, широко открывая рот. Кибернетическая рука жужжала сервоприводом, искрясь и дымя. Опустившаяся на глаза багровая пелена, давала ощущение полного погружения в бездну. Кругом только гул, багровая темнота, и стук в груди, нарастающий переходящий в бешеный бой барабанов.

Надо мной кто-то склонился, и в этом силуэте я узнал знакомые черты. Волосы, заплетенные в мелкие косички, замазанные назад жиром катрана. Лицо, испещренное боевой раскраской. На шее висел амулет из косточек маниса и игл катрана. В голове мелькнуло имя Шаман. Без сомнений, это был Шаман. Он что-то говорил или снова бубнил свои заклинания, но я его не слышал. Вереница мыслей и воспоминаний уносила меня в тот день, когда мы собирались спускаться в темные подземелья…

Глава 7. Откровение

…Боль в руке прострелила до локтя и я, стараясь не кричать, открыл глаза. Понял, что лежу внутри самохода на небольшой железной кровати, которая при каждом движении жалобно скрипела. Меня трясло, все тело покрылось маленькими каплями пота.

Снова снился Рид. Мертвый Рид. И от этого кошмара я никак не мог отделаться. Он как призрачная тень, каждую ночь снился мне, проклиная за мое предательство. Память вырисовывала перед глазами картины недавно минувших дней.

В горле пересохло. С трудом поднявшись, я присел на краю кровати. Перед ней на маленьком столике разместилась железная миска, в которой лежало несколько кусков жареного тушканчика, моя трубка и глиняный кувшин. Я потянулся к нему, откупорил пробку и жадно впился в горлышко, глотая живительную влагу. Вино в кувшине было пахучим. Видимо, его сделали из арбузов, которые можно было приобрести на Мосту. На мгновение оторвавшись от кувшина, чтобы перевести дыхание, я вновь прильнул к горлышку и сделал еще пару больших глотков. Стало чуть легче. Хмельное вино ударило в голову.

Обессиленный организм давал сбои. Хотя, должен признать, особое лечение Шамана шло на пользу. Я привык к дурно пахнущим мазям и вовсе не обращал на это внимания. А они делали свое дело. Рана на плече полностью затянулась, лишь багровеющий шрам, и несильная припухлость вокруг, напоминала о былом ранении. С рукой все было намного сложнее. Мне пришлось распрощаться с левой кистью, а рана, как назло, все не заживала. Шаман поил меня снадобьями и настойками, которые сильно туманили разум, но в то же время помогали справиться с болью.

Осушив кувшин на половину, я поднялся. Ноги тряслись и не желали слушаться.

Уже третьи сутки стая кетчеров вынуждена была сидеть в развалинах, некогда бывшими судостроительным заводом. Шаман занимался моим лечением. А незнакомец, назвавшийся Волком, искал вход в подземелье, что таилось под этими развалинами. Ему помогали Колита, Голыш и Сиротка. Именно этим троим было суждено спуститься вместе с нами в темное неизведанное подземелье. Когда Голыш и Колита услышали об этом из уст Выдры, то перестали посмеиваться над Сироткой. Только им обоим и не могло прийти в их пустые тыквы, что это я попросил об этом вожака. А что? Незачем смеяться над чужим горем. Хоть они оба были весельчаками и задирами, но толк в работе знали. Вот и сегодня, они с рассветом пошли искать вход в подземелье.

– О, монах, да ты крепчаешь! Я тут, тебе, штуковину одну примерить принес. – Пробасил широкоплечий кузнец Радмир, появившийся в раскрытых створках самохода. Он держал в руках выкованный из железа широкий браслет, больше походившим на наручи с приваренным к основанию металлическим кольцом. Такие использовали гетманы с горы Крым в своих сабельных потехах. Мы же, монахи Ордена Чистоты, обычно обходились наручем из плотной кожи маниса с прикрепленными к ней полосками пластин панцирного волка.

– Это для того, чтобы ты мог факел держать. Там, ведь, темновато будет. – Пояснил кузнец, увидав мой взгляд, застывший на кольце.

Да, кузнец Радмир не отличался особой молчаливостью, в принципе, как и многие в этой стае. Но, кузнецом он был знатным. Как рассказывала мне Мира, наложница-рабыня вожака, Радмир когда-то трудился в Харькове на оружейной артели.

– И кто это так обо мне беспокоится? – поинтересовался я, подойдя к кузнецу и протягивая руку.

– Так ентот, как его, ползуна ему в глотку, Волк. – Ответил Радмир.

– Волк, говоришь. Давай примерять будем, твой браслет.

Кузнец положил на раскрытую ладонь наруч. Он состоял из двух, сильноизогнутых металлических пластин – локотника и черевца. Эти пластины соединялись шарнирно, застегиваясь на руке при помощи кожаных ремешков. Я повертел его в руке, не спеша, стараясь не причинить очередную боль, водрузил на обрубок запястья и стянул ремешки. Наруч удобно обхватывал мою руку между запястьем и локтем, который также был прикрыт.

– Ну, вот, говорил же, что смогу и на глаз сляпать. Мы ж у Харькове и не такое ковали. – Прогудел кузнец, расплываясь в улыбке.

– Что, нашли вход в подземелье? – Спросил я, снимая наруч и отдавая его кузнецу.

– Да что бы его платформа в порошок стерла! Застряли тут, с этим входом, на целую вечность. Там, где он должен быть, большая махина завалила все: и стены и проходы. Вот теперь Волк вроде как ентот, ну, запасный вход ищет. Только чую я, что ничего он не найдет. Ходит тут с какой-то электронной штуковиной и все проверяет. – Развел руками в разные стороны Радмир. – Ладно, пойду оружие готовить, а то глядишь, найдет Волчара вход этот, так к ночи и выступите. Ах да, ты бы морды этих охламонов видал! Колита и Голыш ходят белые как этот песок. Боятся бродяги окаянные в подземелье-то спускаться. Им бы все на мотоциклетках за самоходом вожака разъезжать. – Махнул огромной лапищей кузнец. – Да, я тут чего удумал. Может мне еще и клинок какой спереди присобачить. А что, будет очень сподручно в том подземелье мутафагов всяких рубить. – Радмир расплылся в улыбке и, не дожидаясь моего ответа, направился к раскрытым створкам двери самохода.

Солнечный диск плыл в безоблачном небе, плавя песок, над которым поднималось едва заметное, поигрывающее горячим воздухом, марево.

Я сидел на небольшом пеньке перед наковальней Радмира. Над головой поигрывал волнами при каждом горячем дуновении воздуха, обтертый брезентовый полог. Кузнец трудился над усовершенствованием наруча, то и дело громко ругаясь.

Основная стая, во главе с вожаком Выдрой, оседлав свои сендеры и мотоциклетки, отправилась на охоту, надеясь нарваться на очередную жертву. Потому в лагере было тихо. Только снующие по крыше самохода бандиты несли свою караульную службу.

– Ну вот, готово. – Кузнец повернулся ко мне, окуная наруч в мятое ведро с грязной водой. Громкое шипение остужаемого металла нарушило тишину опустевшего лагеря.

В нашу сторону направлялась небольшая компания. Незнакомец в широкополой шляпе, представившийся Волком, шел первым. За ним, семеня босыми ногами, ковылял Сиротка. Приклад длинного четырехствольного ружья, касаясь песка, поднимал пыль. Колита и Голыш шли чуть отдалено, как всегда что-то бурно обсуждая.

– Ожил монах. Это хорошо. Сегодня выступаем. – Он снял с пояса фляжку, откупорил ее и жадно припал к горлышку, громко булькая.

– Чего, и впрямь отыскали? Только же говорили что нету тут ентого входу. – Удивился кузнец.

– Нашли. – Ответил, оторвавшись от фляжки с живительной влагой, Волк. Его широкополая шляпа была усыпана песком, местами с нее свисали тонкие лоскутки паутины. Видно, ему пришлось исследовать здесь каждый сажень земли, чтобы найти заваленный вход. – Да, кузнец с нами пойдешь. Уж без тебя ну никак. Там придется железо резать, чтобы к проходу попасть. Днище недостроенной баржи. Леса из-за времени не выдержали веса этой махины и погнулись, завалив вход. Так что, готовь свои инструменты, резак там, шланги. Сам знаешь, ни мне тебя учить.

– Я? Я не пойду, нет. – Стал причитать Радмир, тряся волевым подбородком в разные стороны и пятясь назад.

Волк вскочил. Когда он успел выхватить пистолет, я не заметил, но сияющее блеском металла дуло уперлось в лоб кузнеца. Он опешил, выпуская из рук молот. По лицу вмиг пронеслась волна страха. Глаза предательски забегали, так же как и желваки на скулах. Волк, приподняв полу шляпы указательным пальцем левой руки, взвел курок и пристально взглянул в побелевшее лицо Радмира. Под ширмой широких плеч и бугристых мышц, скрывалась трусливая натура, которая при первой опасности вылезла наружу.

– Тебе было сказано, что ты пойдешь с нами. Я ясно выражаюсь? – Волк сильно ткнул стволом в лоб Радмира. Тот немного подался назад, показывая образовавшуюся на лбу вмятину от дула.

– Да, да, я порежу металл, очищу вход, только в подземелье не пойду. – Кузнец ритмично тряс головой, соглашаясь с мнением Волка.

Все действует по простому закону: у кого сила тот и прав. Выживает сильнейший.

Я отвернулся в сторону, не желая видеть трусость кузнеца. Приподнялся и вышел из шатра. За спиной загремело. Видно, бандит ударил кузнеца.

Внезапно появился Шаман. Я поражался его умению перемещаться бесшумно. Его рука резко опустилась мне на плечо. Даже на мгновение я ощутил, как по спине прошелся холодок.

– Сегодня предстоит великая ночь! Пойдем со мной, монах, я проведу последний обряд для твоего полного восстановления. – Его лицо было покрыто боевой раскраской, которую воины-кочевники обычно наносили перед большим сражением. Шаман был воином и великим врачевателем.

– От твоих снадобий меня всю ночь мучают кошмары. – Пробурчал я внезапно появившемуся кочевнику.

– Это не от снадобий. Тут дело в тебе, внутри. – Он ткнул тонким пальцем мне в грудь. – Ты борешься с самим собой, а в этой схватке тебе никто не поможет. Я могу только немного смягчить твою боль. Пойдем. – Не дожидаясь моего ответа, кочевник направился к своей палатке, покрытой прозрачными шкурками ползунов.

Костерок потрескивал поленьями, играя мелкими язычками пламени. Вокруг витал едва уловимый запах трав. Над костерком висел котелок, от которого исходил знакомый запах вареных водорослей Донной пустыни. Шаман сидел напротив меня, скрестив ноги. Его руки покоились на коленях, а глаза были закрыты. Он молчал, лишь иногда что-то бубнил себе под нос. Как ни странно, у меня совсем не было и малейшего волнения перед предстоящим походом. И это спокойствие немного раздражало меня, подкрадываясь слегка взвинченным нервозным состоянием. Тем более, Шаман сейчас не произносил никаких звуков, и это его молчание еще больше подталкивало к бешенству.

– Когда-то, великий вождь Хен назначил меня быть шанти его сыну. Сейчас никто и не вспомнит об этом юнце. А многие из кочевников и вовсе кинутся в споры, что у Хена нет и никогда не было сына. Мальчишка был слаб и совсем не походил на других ребят из нашего племени. Странная болезнь мучила юнца, не давая быть таким как все его сверстники. – Начал Шаман, так и не поднимая своих век. – Мальчику с каждым новым солнцем становилось хуже, он медленно умирал. А вождь просто не хотел в это верить. Ему нужен был наследник, тот, кто мог после него встать во главе племени. Сезоны менялись один за другим, а великие духи предков не давали второго шанса, словно проклиная вождя. Его многочисленные жены дарили ему только девочек, напрочь разрушая его веру в рождении наследника, здорового и полноценного. Я прекрасно понимал, что моих знаний и сил не хватит на выздоровление мальчика и тем более его обучения мастерству великих охотников Донной пустыни.

– Зачем ты все это мне рассказываешь? – Спросил я, не понимая намерений кочевника.

– Затем, что я так же, как и ты, каждую ночь вижу кошмары. Они идут за мной из прошлого и избавиться от них невозможно.

Малец умирал на моих глазах, а я вынужден был заставлять его зарываться в ил, ловить манисов, охотится на катранов. Он делал все, и ни разу не попросил о пощаде. Я использовал все мази и снадобья, но это было без толку. На моих глазах он превращался в мутанта, монстра. Его тело, покрытое язвами, истекало черной кровью, кожа слезала кусками, зубы выпали, а ступни ног вывернулись в обратную сторону. Он больше не был человеком. А вождь, не желая смириться с этим, заставлял вновь и вновь тащить мальца на охоту и лечить его мазями. Однажды, юнец умер, просто развалился на куски. Я, как сейчас, вижу умирающего мальчишку, его плоть, отваливающуюся кусками. А он не кричал и не плакал. Я поразился его стойкости и смелости. Смелости перед смер-тью. Его взгляд, полный ненависти и злобы на весь мир, как безумный, необузданный страх впился мне в душу и сидит там. – Шаман открыл глаза. Я видел, как они наполнились слезами. Стараясь их не показывать, кочевник снова прикрыл веки. – Прислушивайся к своему сердцу, иди по зову своей души и только тогда ты обретешь веру в самого себя и прогонишь прочь все таящиеся внутри страхи.

Я понимал каждое слово сказанное лекарем, все то, что он хотел мне передать. Шаман открыл мне глаза, дав возможность осмыслить все то, что со мной произошло. Возможно, там впереди меня ждали новые, еще более тяжкие испытания. Но те, что остались за спиной, постепенно выстраивались в огромные ступени, по которым я поднимался. И неважно к чему. Важно было, для чего проделан весь этот путь.

Только теперь я осознал, что поступал неправильно, что много циклов и сезонов я бесполезно топтал земли Пустоши. Да, я очищал ее от мутантов и всяких страшных созданий, несущих зло жителям Пустоши. Но это все я делал под давлением чужих желаний и мыслей. Многих из тех, кого я и мои братья убили, были невиновными жертвами и всего лишь составляли одно целое в цепочке жизненных ценностей пустынных земель. Теперь я знал одно: я сделал правильный выбор там, на забытой Создателем барже. Я отступился от учений великого Ордена, став изгоем, но зато я понял свои, скрывающиеся где-то в глубине моего подсознания чувства. Они притаились там, ожидая своего выхода.

Шаман зачерпнул жестяной баночкой содержимое котелка и без слов протянул мне. От склянки несло зловониями. Втянув ноздрями исходящий пар, я почувствовал легкое головокружение.

– Испей это снадобье. Оно поможет восстановить твои силы, как духовные, так и физические. Предстоит путь, с которого нам не свернуть. Волк идет за силой, которая изменит все на просторах великой Пустоши. А Шаман хочет эту силу отнести Хену и вернуть свое имя и честь, чтобы снова стать великим лекарем племени.

Я залпом выпил снадобье и провалился в небытие. До меня доносились слова Шамана, но понять их я уже не мог. Меня уносил водоворот чувств и мыслей, захлестнувших и накрывших меня с головой.

Глава 8. Спуск

Отрезанный кусок металлического листа с грохотом упал на дно незаконченного еще в древности носа плавательного судна. Гулким эхом разнесся скрежет внутри железного монстра.

Сиротка невольно прикрыл ладонями уши и прищурил глаза. Колита тут же завернул вентиль синего баллона, соединенного длинным рукавом с резаком, поправляя висевший на плече штуцер. Голыш принял резак из рук Радмира и аккуратно положил его на решетчатый пол. В появившемся окошке виднелся уходящий вглубь, частично заваленный кирпичом, камнями и кривыми арматурами, тоннель. В небольшой проем, смотрящий на нас темной пустой глазницей, с трудом можно было пролезть, а что ждало там дальше, пока оставалось загадкой.

Шаман разжег факел и пролез в вырезанный люк. Огонь, гудя, потрескивал на появившемся сквозняке. Добравшись до проема в заваленный тоннель, метнул факел в его пасть. С шумом совершив несколько оборотов в воздухе, факел упал где-то внизу коридора, освещая покореженные стены из кирпича и местами уцелевшей штукатурки. Из темного утроба туннеля подул легкий ветерок и скользнул по спине, подгоняя задремавшие мурашки.

Выхватив из-за пояса небольшую динамитную шашечку, Шаман поджег фитиль и бросил вслед факелу. Шипение. Кочевник, прикрыв уши ладонями, отскочил в сторону. Следящие за этим действом кетчеры тут же последовали примеру кочевника. Раздался хлопок. Металлические решетки под ногами чуть дернулись, а из проема в тоннель потянулся черный дымок, сопровождаемый пыльным облаком.

Я приблизился к вырезанному люку, вытащил из кобуры револьвер, взвел курок и направил ствол в сторону темноты проема. Мало ли что могло показаться из тьмы, разбуженное взрывом. И я не ошибся.

Сначала раздался протяжный рык, а потом из темноты с шумом вывалилось серое змеевидное тело, с большой головой-ртом. Глаз у твари не было, зато зубов, которые поблескивали в полутьме в несколько рядов, хватало в избытке.

Пустынный червь.

Изрыгая тошнотную слизь, он направился к Шаману. Я лихорадочно несколько раз вдавил спусковой крючок. Взрыв сильно зацепил ползучую тварь, задняя часть тела, скорее всего, осталась внутри. Он заливал землю своими внутренностями, оставляя за собой жирный след зеленоватой слизи. Кажется, мои пули, впиваясь в его плоть и вырывая маленькие фонтанчики, лишь сильнее разозлили червя. Мотнув огромной раскрытой пастью, существо взметнуло вверх свое гибкое тело и обрушилось на Шамана. Врачеватель подался назад, споткнулся о торчавшую железяку и, не удержав равновесия, растянулся, упав на спину. Это позволило огромной туше накрыть его с головой. Червь пытался вывернуться так, чтобы вцепиться зубами в жертву. Стрелять по чудовищу с револьвера было пустым занятием. Отбросив револьвер в сторону, я выхватил саблю и, не раздумывая, влетел в проем. Сгруппировался, приземляясь на пятую точку, и вскочил.

Прямо под извивающимся телом червя раздались два громких хлопка. Он завопил, повалившись в сторону. Из-под него вырвались клубы дыма, а вокруг растеклась мерзкая зеленоватая слизь. Мутафаг был мертв. Вдруг его тело забилось в конвульсиях. Я занес саблю для удара и увидел выползающего из-под мертвого червя еле дышавшего кочевника. Шаман отбросил в сторону курящийся стволами хауду. И чем он только ее зарядил? Неужели выстрел из какой-то хауды смог остановить такого монстра?

Протянув руку лекарю, я помог ему подняться. Вытерев лицо дрожащей рукой, Шаман громко выругался, проклиная всех мутафагов Пустоши.

-Чего медлил, монах? Ждал, когда меня эта тварь сожрет? – Шаман присел на корточки, поднимая хауду.

– Редкостная тварь. Уж больно проворная. Да ты и сам не плох. Лихо с двух стволов червя пустынного жизни его убогой лишил. – Нашелся я.

– Как чуял. Думаю, дай заброшу шашечку в тоннель, проверю. Вот и проверил, чуть сам духам предков душу не отдал. – Ворчал кочевник, разглядывая слизь на своей ладони.

Когда Волк проскочил в вырезанный люк, я не заметил. Он не спеша подошел к нам, разглядывая червя, подкурил трубку и, пуская белый клубящийся дым через ноздри, тихо заговорил:

– Как думаешь, монах, много там таких тварей?

– Нет, пустынные черви обычно поодиночке обитают, вид редкостный и опасный…

– Ну, это мы и без тебя поняли, вон как выскочил. – Перебил меня Волк.

– Так вот, раз в цикл выползает, ища себе вторую половину для потомства. – Продолжил я.

– Ладно, Дроздов, кончай свою передачу «В мире животных». Эй вы, герои, чего стоите, как статуя бабы без головы у славного града Киева? Вперед! – Обратился Волк к застывшим с тупым выражением лиц кетчерам. Что он имел под этим Дроздовым и каким-то «миром животных», для меня осталось загадкой.

Колита с большими от удивления или от страха глазами, с трудом перевалился в отверстие, ругаясь, упал на колени. За ним последовал Голыш, так и не решившийся одеть на себя что-то, кроме излюбленных коротеньких штанишек. За поясом у него красовался двуствольный пистолет, через плечо перекинут карабин, а к голени привязаны ножны с небольшим охотничьим ножом. Следом в прореху метнулся Сиротка, поправив растрепавшиеся волосы. Он скинул с плеча свою четырехстволку, взвел курки, и громко шмыгнув носом-картошкой, засеменил босыми ногами к нам. Последним преодолел барьер Радмир. Признаться, кузнец был ходячим арсеналом. На обоих плечах висели по паре штуцеров, крепкие руки держали пулемет – уменьшенный вариант «гатлинга», только вместо вращающейся ручки-привода имелась удобная гашетка. Перевязь патронных лент позвякивала при каждом его шаге. С таким боевым арсеналом путешествие в недра подземелья было, конечно, полным абсурдом, но уговоры бросить пулемет не увенчались успехом. Радмир чувствовал себя в компании с большим пулеметом уверенней, таким вот мужиком с большими яйцами.

– Значится так, бойцы! Что ждет нас в утробе этого туннеля, не знает никто. Вон, какой червячок прятался. – Волк указал на лежащий труп существа. – Но во что бы то ни стало мне надо туда и поэтому, мы должны быть одной командой. Прикрывать друг друга, отвечать друг за друга. Если у нас получиться, а я верю что получиться, став командой, мы сможем разворошить этот затхлый улей, надавать всем спрятавшимся в темноте монстрам по их тощим задам и взять необходимую вещь. Так что, монах, ты как спец по этим тварям идешь первый, за тобой… Шаман, потом я, а вы охламоны следом. Да, ты, кузнец, со своим пулеметом поосторожней, нас ненароком не пристрели. Все, выдвигаемся. Да хранит вас Пустошь и все ее боги и духи.

Утроб спускающегося в подземелье тоннеля был своего рода жилищем червя, который тут неплохо обосновался, живя и справляя свои червячьи нужды. Пустынный червь хищная тварь, но из-за больших габаритов ленивая, поэтому ему свойственно найти какую-нибудь пещеру или подвал, пристроиться там у выхода и вылавливать обитателей по одному. Он не брезгует ни чем. Тем более, что в сезон солнца, почти вся живность, стараясь избежать палящего огнем круга, прячется в пещерах, подземельях и подвалах развалин. Значит и тут, у входа в подземную лабораторию, было чем поживиться.

Смрад, исходящий от множества остатков его испражнений, резал и щипал глаза. От этого всего сильно першило в горле. Ступни ног проваливались в жижу, с трудом нащупывая когда-то имеющиеся тут ступеньки. Все со временем приходит в негодность, а кислотные отходы червя и вовсе способствуют к быстрому разрушению.

– Ну и вонь. – Пробасил Радмир, с трудом ступая по мерзкой жиже. Сиротка остановился и уставился на часть хвоста червя, оторванную взрывом, так же дико воняющую. Мерзкая тварь, мерзкие запахи.

– Тихо. – Скомандовал я, поднимая левую руку с потрескивающим факелом. Все сразу притихли. Я осветил перед собой пространство и увидел двухстворчатую металлическую дверь, хотя назвать ее дверью, вряд ли бы кто взялся. Обе створки были разворочены и смяты, поверхность их покрыта тысячами вмятин и толстым слоем ржавчины. Присев на корточки, я осмотрелся. Дверь вела в шахту, по которой в древности поднимались металлические коробочки на крепких стальных тросах. Как же их называли?

– Что там? Шахта лифта? – раздался у меня за спиной хриплый голос Волка. Точно, Насо Грей называл их именно так.

– Да, только лифта тут нет, одна сплошная пустота.

– Все правильно, троса оборвались, а кабинка лифта упала вниз. Ну-ка, братец, подвинься. – Волк присел рядом со мной, освещая темную, почти черную шахту. Он подобрал лежащий рядом камень и бросил его во тьму. Немного тишины и тот с грохотом лязгнул обо что-то металлическое.

Шахта лифта была глубокой. Когда мы кинули вслед за камнем факел, показалось, что она просто бездонна.

Я обвязал конец длинной веревки вокруг пояса, проверил узел.

Спуск прошел без осложнений и опасностей для жизни. И когда подошвы моих сапог коснулись твердыни, я вздохнул с облегчением. Уж висеть в воздухе, без какой-либо опоры под ногами, было полным неудобством.

Твердыней оказалась та самая кабинка лифта, которая от удара превратилась в смятый кусок железа. Пара больших шкивов, связанных одним валом, проломили крышу и теперь едва виднелись в полутьме. Тут же, большим клубком лежал толстый стальной трос. Он напоминал длинные змеиные тела, которые сплелись в одном извивающемся шаре. Свет, исходящий от потрескивающего факела, едва выхватывал фрагменты мрачной шахты. И вот теперь, находясь внутри, я пытался высечь тьму, пропитавшую все здешние стены. Она давила на меня, напрочь лишая возможности полностью прощупать всем своим нутром, этот, казалось, потусторонний и чуждый мир. Проклятый наруч стал немного напрягать, и факел, что был прикреплен в металлическом кольце, то и дело норовил выпасть. Поправив его, я осветил темноту вокруг и, убедившись, что в выхваченной светом тьме никого нет, приготовился подать знак наблюдающему сверху Волку.

Вдруг, я словно уловил чей-то взгляд на своей спине. Он скользнул по мне, казалось, невзначай, но тут же резко остановился, вперившись между лопаток, желая просверлить меня насквозь своим невидимым сверлом. Невольно проскочил холодок, сопровождаемый множеством неуправляемых мурашек. Я с трудом сглотнул предательски подбирающийся к горлу комок, чувствуя появившееся во мне волнение. Боль в руке усилилась, превращаясь в пульсирующий клубок, сплетенный из множества мелких щупалец. Резко развернувшись, я, высвечивая темноту факелом, едва различил во мраке силуэт. Он словно отлепился от мокрой, покрытой плесенью и ржавчиной стены. Нет, это точно было что-то живое, человекоподобное, но вовсе не похожее на простых представителей рода человеческого.

Я был поражен самому себе. Мой гнев жреца-карателя, воспитанный и прожженный в боях кровью множества мутантов, мирно покоился, не вспыхивая неудержимым огнем возмездия и кары. Это существо будто бы зачаровало меня, заставив, вопреки воле, не принимать хоть какие-то действия.

По-прежнему, я стоял по стойке смирно, понимая, что не могу унять дрожь, появившуюся в коленях. Я слышал о таких возможностях среди мутантов, но всегда верил в то, что они меня на такую удочку не поймают. И вот теперь это случилось. Нет, во мне не было и доли страха. Наоборот, я был спокоен. И именно это необъяснимое спокойствие еще больше бесило меня, так же, как и скованность моих рук и ног, словно опоясанных стопудовыми оковами.

Я видел его глаза, большие и абсолютно черные, разместившиеся на сером, покрытом крупными чешуйками лице. Они поблескивали при каждом отблеске факела, туманя в манящем чарующем танце. Тварь, будто протянув ко мне свои невидимые щупальца, впивалась в меня, лишая возможности дать отпор, выхватить саблю и рубануть по ее лицу, разделяя эти бездонные глаза раз и навсегда.

– Монах! Монах, чего там? – Донеслось тихим протяжным эхом сверху над моей головой.

Открыв рот, я попытался что-то сказать, но вместо этого издал лишь тупое мычание. На глаза накатили слезы. Дрожь усилилась, и контролировать ее было бессмысленно. Не удержавшись на ногах, я упал на колени. Лоб покрыли бусинки пота, спина стала мокрой. Попытка поднять руку с жатым в ней обрезом, обернулась полным провалом. Неразборчивый шепот зарождался в моей голове, постепенно переходя в монотонное журчание, словно где-то рядом шумел водопад или быстрая река в крутящемся и бурлящем потоке пенящейся воды. Меня трясло, и унять это состояние было невозможно. Я закрыл глаза, понимая, что все равно продолжаю видеть этот силуэт. Шум. Боль. Она проскочила по всему телу, словно пронзая его тупым концом ржавой арматуры. Кажется, из носа и ушей пошла кровь. Боль. Я стиснул зубы.

«…Господь мой, Создатель, я ни в чем не нуждаюсь. Даже если я иду через долину теней смерти. Я не убоюсь зла, покуда твоя милость со мной… Вера в правильность моего деяния дает мне успокоение. Ты подготовил трапезу предо мной. В присутствии моих врагов, ты помазал мою голову елеем. И чаша моя переполнилась,… переполнилась кровью жертвенного мутанта, скорчившегося от боли в вечных муках на святом распятии.… Аминь…»

Существо, поднявшись во весь рост, оттолкнулось жилистыми ногами, взметнув худое, покрытое чешуйками, тело вверх, рассекая воздух, и за мгновение оказалось передо мной. Причем все это время мутант продолжал пристально смотреть на меня. А я молился, стараясь прогнать его гнетущее воздействие на меня святыми писаниями.

Великая Погибель породила много монстров, большинство из которых мне довелось убить, служа Ордену Чистоты. Но этот был чем-то другим.

Тварь уставилась на меня своими черными глазами. И только сейчас я заметил, что они лишены век и зрачков. Вернее, сам глаз был один большим зрачком.

Голова пошла кругом. Я с трудом удержал от падения свое, трясущееся в конвульсиях, тело. Мутант раскрыл рот, обнажая тонкие, словно иглы, зубы, на мгновение мелькнул длинный раздвоенный на конце язык. Вдруг, существо издало крик. Хотя, назвать это криком, значит, не сказать ничего. То, что извергли голосовые связки существа, можно охарактеризовать как мощный ультразвук. От мутанта словно отскочила волна, сопровождаемая этим звуком, прошила меня насквозь и, врезавшись в стену за моей спиной, неуправляемым потоком направилась вверх. Как этот звук подействовал на моих спутников? И что в тот момент произошло? Не знаю. Ужасающий гул в ушах и сильное головокружение. Крик окончательно добил меня. Кажется, на мгновение я смерился с участью быть растерзанным этим существом. Только на мгновение.

«Нет, тварь. Меня так просто не возьмешь. Не на того напала. Мы еще посмотрим, кто кого. И пусть великий Создатель рассудит нас, только ему дозволено решать судьбы людей».

Зубы, стиснутые в сильной давке, скрипели и готовы были расколоться на мелкие кусочки. Рук я почти не ощущал, но безумная и от того страшная тряска колотила весь организм. Силуэт мутанта то появлялся, то вновь исчезал перед моими глазами. Но этот истошный крик, будто нескончаемым потоком вырывался из груди зверя.

Ясно было одно: или я сейчас действую, или… рефлексы взяли свое. Удержать что-то в руках у меня не получалось, пальцы словно одеревенели, отказываясь выполнять команды данные хозяином. Но у меня был один плюс. Все это время я совсем не помнил о клинке, приваренном к основанию наручи. Он острым жалом ждал своего часа и вот это час настал. Звон колоколов возвестил о нем, и я, на доли секунд придя в себя, вонзил лезвие прямо в пасть зверя. Клинок пробил гортань, расколол череп на затылке и, сопровождаемый черным фонтаном крови, вырвался наружу. Крик прекратился, как и дрожь в моем теле.

Что-то с грохотом упало в шаге от меня. Я повернул голову на шум и понял, что нахожусь в кромешной тьме. Факел погас. Интересно, когда и как? Наверное, когда я упал на колени, он выскочил из кольца. А может этот истошный крик затушил его, не желая пускать в царствующую тьму малейший лучик, несущий свет.

Протяжный стон нарушил тишину, так блаженно накрывшую после истошного крика зверя. Еще один, совсем рядом. Непослушной рукой я нащупал в кожаном мешочке, схороненном сбоку на ремне, старую зажигалку из гильзы патрона. Крутанул зубчатое колесико, оно высекло из кремня сноп искр, которые тут же разожгли пропитанный керосином фитиль. Посветив себе под ноги, я увидел древко, поднес пламя зажигалки и разжег факел. Он, радостно потрескивая с каждым новым мгновением, прогнал темноту.

Я повернулся на очередной стон, стараясь высветить причину этих истязаний. Прямо передо мной, в нескольких шагах, в странной и нелепой позе лежал Голыш. Его тело содрогалось в конвульсиях, по щекам текли слезы, а изо рта нитями свисала слюна вперемешку с кровью. Кетчер зашелся в диком кашле. Я, стараясь не споткнуться о труп темного существа, направился к Голышу. Видать, кетчер начал спуск в тот самый момент, когда тварь издала крик и, не выдержав этого, он просто упал. Падение с огромной высоты сыграло свою роль, полностью переломав конечности бродяге. Без сомнений сломаны ребра и отбиты внутренности, да и вопрос с целостностью позвоночника остается без ответа. Наверху, как ни странно, было тихо, будто протагонисты, идущие вместе со мной, как трусливые щенки горбатой гиены, сбежали, прижав свои ободранные крысиные хвосты. Под ногами шуршали куски разбитого кирпича, поскрипывали прогнившие листы жести.

На губах ощущался вкус крови, приторный, сладкий. Мое внутреннее ощущение, наряду с физическим состоянием, приходило в норму, лишь изредка отдаваясь режущей болью по всему измученному за последнее время телу. Сильно разболелась левая рука. Мысли путались в голове, и выстроить их в правильный поток являлось большим усилием. Голыш услышал мои шаги и попытался поднять голову, только вместо этого еще сильнее затрясся и издал крик. Крик боли. Крик человека, обреченного на верную смерть.

– Монах? Это ты? – С трудом выдавил из себя Голыш, сильно тряся челюстью. Вслед за вопросом последовал кашель и вырвавшаяся кровавая жидкость.

– Тихо, Голыш, тихо. Не шевелись, все будет хорошо. – Зачем я только говорил, что «все будет хорошо»? Для чего? Что может быть хорошего у рухнувшего с большой высоты человека? Наверное, в этот момент мне хотелось просто утешить его, как-то помочь. Что бы он как можно меньше смог прочувствовать это…

Смерть – это неизбежная точка в конце пути каждого живого существа. Только каким будет путь, и сколько ты отшагаешь по нему, увы, зависит не от нас. Старушка с косой, что уже точно стояла над страждущим, протягивая свою костлявую руку, ждала своего момента, подсчитывая последние крупицы в песочных часах Голыша. Она, уже обслюнявив карандаш, жирной полосой перечеркнула имя бедолаги в общем, бесконечном списке ее нынешних и будущих клиентов.

Признаюсь, еще сезон назад я, без каких-либо слов, просто добил бы бродягу. Но сейчас, после встречи с зачаровывающим мутантом, я как-то на себе прочувствовал его боль. Она будто охватила меня, пронеслась по всему телу, коснувшись кончиками когтистых пальцев. Сердце заколотило в груди бешеным ритмом, в горле пересохло. Я снял с пояса фляжку и, открутив колпачок, опустился на левое колено. Подсунув под голову умирающего руку, облаченную в железный наруч. Голыш с трудом дышал. Аккуратно дав ему испить живительной влаги, я сам припал к горлышку.

– Монах, – Голыш кашлянул, – что произошло? Почему я упал? И где остальные? – он выдавил из себя терзающие душу вопросы.

– Не знаю. – А что я мог еще ответить? Если я сам несколько мгновений назад находился на волоске от верной гибели. – Это из-за крика.

– Волк… – Кажется, на миг он потерял сознание. Нет. Просто боль сковала все движения, контролируя его, причиняя ужасные муки. Голыш зажмурил глаза, по заросшему щетиной лицу стекли крупные капельки слез. Когда он поднял усталые, припухшие от слез веки, мелкие капилляры, став красными, вывели сетку на глазах. – Волк что-то темнит, не доверяй ему, монах. Когда мы искали вход в это проклятое подземелье, в небе то и дело парила платформа…

– Платформа? – Переспросил я. Конечно, платформы часто парили в небе и словно наблюдали за происходящим на земле, то и дело надолго зависая над поселениями, где обитали фермеры, работорговцы или целые кланы. Кто ими управлял и для чего? Для всех обитателей Пустоши, от Киева до земель Московии, оставалось загадкой. Владыка Баграт называл их доминантами. Только лично мне это ни о чем не говорило. Да и некогда было мне думать об этих доминантах…

– При каждом появлении этой небесной посудины, Волк… – Нарушив мое погружение в пучину размышлений, продолжил Голыш. При этом его лицо приняло синеватый оттенок, а глаза и вовсе налились кровью. – Сожри его пустынный червь, старался оставаться под прикрытием останков крыши или прижимался вплотную к стене, и впрямь стараясь быть невидимым. Это меня сразу насторожило…

– Монах? – Донеслось сверху.

– Как там? Голыш жив? – напомнил о себе Волк.

Я не произнеся ни слова, поднял над головой факел и сделал несколько круговых движений. Голыш смолк, а тряска, что так сильно мучила его тело, отступила, сгинув во мраке шахты. Тело обмякло, а на синюшном лице расплылась блаженная улыбка. Кетчер умер. Закрепив факел в кольце на наручи, я прикрыл глаза Голышу. Встал во весь рост, высвободил из-под одежды распятие в виде креста на потертой тесемке и крепко сжал его ладонью. «…Упокой, Создатель, душу усопшего раба твоего Голыша, что нес тяжелое бремя после Погибели и прости его во всяких согрешениях его, коли жизнь сея ведет во грехи и убийства, даже против воли нашей, и даруй ему царствие небесное…» За моей спиной раздался шум. Чьи-то тяжелые подошвы, подкованные железом, издали лязг, уткнувшись в жестяной корпус смятой кабинки лифта. Бросив короткий взгляд через плечо, я увидел худощавую фигуру Волка, который ловко приземлился. Он отскочил в сторону, выдернув из кобуры двуствольный «шмель». Слабоватая пуколка для крутого мужика. Поправив свою широкополую шляпу и затянув по туже шнурок на шее, он направился ко мне.

– Что за фигня, монах? Это что за звук? – Видок у бандита был немного ошарашенный, словно его в темном переходе огрели пустым мешком. Я заметил, как при свете факела на поигрывающих огоньками глазах, виднелась растерянность с проскакивающим на доли мгновений страхом.

– Вон та тварь, что лежит бездыханно, является причиной этого звука. И поверь мне, Волк, я думаю, что это только начало…

– Начало чего? – Спросил Волк, вытаращив свои бегающие от неуверенности глаза.

– Эта бестия, как мне кажется, страж. Да, страж, охраняющий подземные владения своего клана. Если червь наверху просто паразит, жаждущий легкой наживы, то этот мутант исправно нес свою службу, вверенную ему своими соплеменниками.

– И что ты этим хочешь сказать?

– То, что нас там, – я указал на дверь, чей темный проем виднелся в десятке шагов над смятой кабинкой, – уже ждут. Мутант предупредил своих и этим выполнил свой долг.

Бандит оскалил ровный ряд белых зубов, ощетинился, как панцирный волк, и бросился на меня. Схватив за шиворот полурясы, притянул к себе и упер свой злобный, леденящий взгляд в мои глаза.

– Послушай меня, как там тебя? Ах да, брошенный на произвол судьбы своими братьями монаха-ми, отступник и предатель, монах Тулл. Чего ты хочешь? С какого мутанта ты тут умничаешь? Не вздумай мне коллектив разлагать. Мне нужно туда и неважно полягут там все или нет. – Грозно шипел Волк. – А может, тебе жалко это отрепье? – Он оттолкнул меня, с ненавистью пнув труп Голыша.

Конечно, я мог бы лишить его жизни, легко и быстро, но в этот момент во мне зарождалось безумное, неукротимое, желание: узнать из-за чего этот безумец готов на все. Что заставляет вести его, а вместе с ним и нас на верную гибель? Чем он так взволнован? И что уготовано нам на этом пути?

Глядя на него, я с каждым разом уверял себя в том, что он выполняет четко поставленные перед ним цели, словно миссию, возложенную кем-то выше. Миссию, от которой зависит существование чего-то великого, несравнимого с жизнью простого смертного. Он так же, как этот мутант-страж выполняет свою роль в этой непростой игре под суровым названием ЖИЗНЬ. И не важно, какое дальнейшее существование ждет его. Фанатизм. Преданность. Качества, выработанные в бесконечных тренировках своей веры и внутреннего мира. Веры, водруженной кем-то на тебя, возможно даже не удосужившись объяснить основных канонов. Достичь цели не смотря ни на что. Вот простое, но очень жестокое правило. Он напомнил мне самого себя, жреца-карателя, безоговорочно выполняющего любые указания Владыки. Будь то убийство мутантов или похищение младенцев. Только я сломал себя. Я вырвался из порочного круга. Я сбежал от власти. А Волк – нет.

Когда Шаман спустился по веревке и как подобрался к нам, я не заметил. Он как тень появился за спиной Волка, скользнул и встал между нами.

– Не время и не место решать свои споры. Умерь пыл, Волк. Оставь его для врагов. Тулл прав, тварь, издав свой убийственный крик, предупредила других мутантов. – Он как всегда говорил спокойно и поучительно.

Грохот. Сиротка неуклюже поскользнулся на жести и, не замечая этого, рванул к мертвому телу Голыша, упал на колени, трясущимися руками коснулся его лица:

– Монах, он чего, помер? – Сиротка не верил своим глазам. На юном лице показалась по-взрослому проступившая злость. Большие глаза налились слезами, он смахнул их грязным рукавом заношенной до дыр рубахи.

– Братец Голыш, сотри меня платформа!…– раздалось из темноты и, спотыкаясь, Колита присоединился к Сиротке.

– Ну все, в конце концов! Может, вы его еще хоронить вздумаете? Завязывайте с нюнями! Тоже мне, мужики отыскались, суровые кетчеры! Ползуна вам в зад, а некроз в печень. Где, мутант его побери, этот кузнец? – взорвался Волк, не замечая, что Радмир, громко пыхтя, уже спустился. Он прошел мимо меня и Шамана, заграбастал обоих сильными руками за шиворот, заставляя подняться. Колита резко развернулся, норовя врезать Волку в наглую морду. Но бандит среагировал молниеносно, поставив блок и уведя руку в сторону. Колита вскрикнул, а Волк почти незаметно провел прием, именуемый подсечкой. Кетчер свалился громко, со всего маху приложившись спиной и затылком о смятый жестяной лист.

– Это что? Бунт на корабле? Может вы, трусы плаксивые, хотите обратно? Под титьку к своей мамочке?

Все присутствующие молчали.

Глава 9. Иерихон

Быстро вскарабкавшись в открытый проем, некогда служивший дверью, мы очутились в длинном темном коридоре. Волк разжег карбитовый светильник, от которого вокруг стало немного светлее. Свод коридора был устлан непонятной, пахучей плесенью, серые лохмотья которой свисали, норовя зацепиться за наши головы и впутаться в волосы. Из-за этого приходилось сильно пригибаться.

Легкое шипение коснулось слуха. Пол коридора представляла жидкость, больше походившая на желе. Она противно хлюпала при каждом шаге, заставляя всех вращать головой в разные стороны, ожидая появления притаившихся хозяев. За нашими спинами раздался протяжный писк. Я, Шаман и Волк не обратили на это и малейшего внимания, отлично понимая, что в таких местах всегда водятся крысы. Радмир, скорее всего, не услышал этого шума, стараясь изо всех сил удержать в усталых руках многоствольный пулемет. А вот Колита и Сиротка подняли свои головы, оглядываясь за спины. Из-за маленького роста мальчишке повезло, а вот шею Колиты тут же обвили лохмотья серой плесени, быстро сдавливая острый кадык. Шипение усилилось, будто мы оказались в яме со множеством ядовитых змей. Колита захрипел, выпустив из рук штуцер. Плесень все сильнее сдавливала глотку, стараясь полностью притянуть к себе жертву. Рядом с бедолагой оказался Шаман. Выхватив острый нож, он рубанул лохмотья плесени. Кетчер упал на колени и, задыхаясь, обеими руками схватился за горло.

– Это плесень-хищник, будьте осторожней. – Предупредил кочевник, приседая на корточки и приподнимая голову Колиты. На шее у кетчера красовался огромный пузырящийся ожог. Шаман достал из сумки на ремне склянку и откупорил крышку. – Тихо, бродяга, это змеиное масло, оно поможет, снимет оттек. А то ты так от воспалившихся голосовых связок задохнешься.

Мы преодолели этот коридор, вотчину плесени-хищника, оставив его позади, как пройденный этап. Волк шел во главе нашего небольшого отряда, высвечивая светильником путь. Он неплохо ориентировался здесь. Казалось, эти темные, неизведанные человеком Пустоши, коридоры ему знакомы. Когда-то, он не раз прохаживался этими путями. Это было видно невооруженным глазом. Вот только когда? Неизвестно, сколько циклов эта лаборатория, как назвал ее сам Волк, была закрыта для людей. По крайней мере, я ни разу не слышал об этом месте. Развалины судостроительного завода? Да. Сколько раз о них твердил Насо Грей. А вот о подземной лаборатории первый раз слышу. Она была секретом для людей. Здесь обитель мутантов и мутафагов, плесени-хищника и еще каких-то неизвестных нам существ.

Вонь в помещениях подземелья стояла ужасная. Глаза жгло, во рту першило, к горлу подкатывала тошнота, от всего этого голова шла кругом. Временами картинка перед глазами расплывалась, теряясь в гранях.

Наша экспедиция уперлась в дверной проем, обремененный решеткой. Хотя от таковой остались лишь скрученные и вывернутые куски арматуры. С трудом протиснувшись между ними, мы попали в огромный зал, своды которого рассмотреть из-за присутствующей темноты было просто невозможно. Эта огромная темнота словно сдавила нас, и гудящий карбитовый светильник уже не спасал, как и наши факелы.

Радмир громко пыхтел. Сказывался избыточный вес, как в его теле, так и в излишней экипировке. Но на уговоры бросить тяжелый «гатлинг» он не поддался.

Вокруг была мертвая тишина, заставляющая сильно биться сердце. Как ни странно, неприятный запах почти испарился, а по ногам проскочил леденящий холодок гуляющего сквозняка.

– Ну что же, господа, это основной зал нашей лаборатории, так сказать его сердце, головой вас в холмовейник. Здесь, по центру этого зала, должна стоять аппаратная, в которой притаилось парочка сейфов, больших сейфов. – Стал возбужденно объяснять Волк.

Сомнения рассеивались сами собой. Я могу поклясться святым распятием, что этот человек был здесь. Только, выходит, еще до Погибели? То есть, он из прошлого? Загнанного маниса вам в компанию! Бред, полный бред. Прогоняя накатившую волну мыслей, я прикрыл глаза и, как следует, потряс головой. Будь проклят этот мутант-страж! Надо же, как мозги мне засорил.

В центре зала действительно что-то возвышалось, но назвать это, аппаратной, я бы не смел. Хотя, что такое аппаратная? Лично для меня было загадкой. Еще одно словечко из мира до Погибели. Зато назвать это сооружение алтарем, я бы согласился. К самому своду возвышалась гора из всякого хлама, устланная у самого основания костями и черепами. Алтарь составляли множество всевозможных предметов: это и остатки какой-то мебели и смятые листы жести, куски досок, металлические остовы, двутавровые рельсы, пластиковые ящики со стеклянными колбами, торчащие со всех сторон куски заостренной арматуры и толстые жгуты. Все это добро возвышалось огромной пирамидой, уходя высоко к своду. Мутанты выстроили алтарь для поклонения своим богам, стащив co всей лаборатории предметы в одну огромную кучу. Скорее всего, тут же они приносили жертвы, уж больно много было костей и черепов. Барахольщики, что день и ночь скитались по развалинам городов и огромным радиоактивным свалкам, были бы безумно рады отыскать эту пирамиду.

Сиротка и Колита, отбросив ружья в сторону, как сумасшедшие сорвались к алтарю, будто соревнуясь наперегонки. Не слушая выкриков Волка, стали разбрасывать барахло в разные стороны, надеясь, поживится чем-то уж очень дорогим и полезным. Их словно одолела лихорадка, желание в один миг стать богачами. Что ж поделаешь, чернь.

– Дядь, а дядь, да тут столько всего интересного, что мы смогём сами целую банду собрать! И ну в некроз этого Выдру с его правилами. – Завопил Сиротка.

– Не, ну ты глянь, братва, мы же теперь богачи! – Захрипел Колита.

– Прекратите орать, дурни! Быстро ищите вход под этой кучей ненужного хлама! Там и только там истинная ценность! – Сорвался Волк в бешеном крике.

Ощущение, что кто-то следит за нами и за всем этим представлением, разыгранным парой идиотов из банды кетчеров, не покидало меня с того самого момента, как мы вошли в зал. Кто-то выжидал в предвкушении новых жертв. Я взвел курки обреза, поправил его в кожаном чехле, отстегнул ремешок на кобуре, освобождая рукоять револьвера. Лоб покрылся бусинками пота, сердце в груди забилось сильней, а боль в руке прострелила так, что на глаза навернулись слезы.

Шаман, припав на одно колено, вытащил из ножен на широком ремне два ножа с кривыми лезвиями. Он что-то бубнил себе под нос, снова погружаясь в свои шаманские заговоры. Рослый кузнец, не выпуская пулемета из рук, повел многоствольным «Гатлингом» по кругу, словно стараясь просматривать окружающее его пространство. Я был удивлен его спокойствию. Тот кузнец, который боялся спуститься в подземелье, будто исчез, а на его месте появился настоящий воин, опытный и очень настырный, готовый тащить свое оружие хоть на край Донной пустыни.

В очередной раз я запустил руку в большой карман, нащупывая патроны для обреза, упакованные кривыми гвоздями и маленькими шариками от подшипников, что вдоволь можно было найти на бесконечных свалках.

Кетчеры гоготали без остановки, радуясь такой находке. Волк бесился и не переставал кричать на них, стараясь как можно быстрее начать поиск заветной двери. Колита поднял кусок толстого жгута из добротного провода, медная жила которого была с мизинец толщиной.

– Глянь, Сиротка, сколько меди… – он не успел договорить, как из груды мусора за его спиной выскочило жилистое серое тело мутанта с огромными ручищами. Зверь тут же схватил Колиту когтистой лапой и впился острыми гнилыми клыками прямо в шею. Кетчер заорал как ошпаренный. Он сильно саданул куском провода мутанта по серому бугристому лбу. Из-под жгута хлынула кровь. Зверь отскочил, а Колита, повалившись на спину, выдернул из-за пояса пистоль и жахнул прямо в грудь мутанта. Кетчер, стараясь остановить пульсирующую фонтанчиком кровь на шее, крепко сжал рукой рваную рану.

Гора мусора, составляющая алтарь, ожила. То тут, то там, выскакивали длинные тела серых мутантов с огромными желтыми глазами. Они вопили, как стая бешеных приматов, раскидывая предметы в разные стороны.

Радмир вскинул стволы «гатлинга» и дал длинную очередь, разрывая тела монстров в клочья. От выстрелов заложило уши. Пара мутантов набросилась на Сиротку, малец отскочил, поднимая ворохом пыль. Один из нелюдей угодил на торчащий кусок заостренной арматуры, серое тело забилось в конвульсиях. Второй, оказавшись проворнее собрата, накинулся на молодого кетчера, давя его всем телом.

Пальба не прекращалась. Крича и раскидывая слюну в разные стороны, Радмир косил одного за другим, отправляя души мутантов в ад. Колита подлетел к склонившемуся над Сироткой зверю, схватил его за патлатые волосы и вонзил острый клинок ножа прямо в шею. Две подскочившие на пружинистых ногах особи набросились на широкоплечего Колиту. Зацепившись в него своими когтями, они разорвали его на части. Одна половина кетчера, как тряпичная кукла, скатилась к самому основанию алтаря, заливая его кровью, а вторая, сделав несколько шагов, повалилась.

Шаман ринулся в бой как заведенный, словно пустился в бесконечный танец с ножами. Он кромсал подбегавших и бросающихся на него мутантов. Кочевник то приседал, совершая круговые движения и обоими ножами разрезая плоти, то подпрыгивал, ударяя их ногами. Отталкиваясь от одного, налетал на другого, вонзая острые лезвия.

Волк откинул длинные полы своего плаща, высвобождая на свет, закрепленные на ремешках черные пистолеты-автоматы с длинными рукоятями, в которых хранились патроны. Он быстро двигался, перемещаясь из стороны в сторону, ловко отстреливая бестий с двух рук. Гильзы, оставляя дымный след, описывали в воздухе дугу и со звоном падали ему под ноги. Один за другим за ним оставались бездыханные тела мутантов, складываясь в неровный штабель.

Время, казалось, стало идти очень медленно. Все как в тумане.

Пальнув из двух стволов в напавших со спины мутантов, я отточенным движением отправляю обрез в чехол. Лишившись левой руки, я, конечно, потерял былую ловкость, но это не мешало мне справляться при помощи одной, правой. Переломив стволы обреза, запускаю пятерню в карман. Извлекаю два патрона и быстро вставляю их в казенник. Щелчок. Выхватив обрез, в упор бью еще двоих. Они кричат. Повторяю проделанное ранее, и вдруг на меня набрасываются сразу четыре тела. Но не тут-то было, на моей руке наручи с острым клинком. Одного насаживаю на лезвие, пробив тело насквозь, второго бью рукоятью обреза по черепушке. По крайней мере, это его ненадолго остановит. Третьего встречаю кирзовым сапогом в промежность. Мутант подпрыгивает на месте. Видно, еще не все потеряно, тут же добиваю его клинком в горло. Локтем отталкиваю четвертого. Он вцепляется мне в плечи. Чувствую, как его острые когти продавливают плоть, впиваясь глубже. Боль невыносимая. Оттолкнувшись ногами назад, всем своим телом падаю на мутанта. Гадина еще больше впилась под кожу. Отбросив обрез, выхватываю из кобуры револьвер. Уперев ствол в бок создания бездны, жму на спусковой крючок. Тело зверя содрогается от прошивающих его пуль. Разрядив в мутанта все патроны, понимаю, что допустил большую ошибку. Что я почти безоружен. А сколько их еще? Высвободившись из объятий монстра, вскакиваю. Сколько мутантов мы убили? Неизвестно. Повсюду трупы. Некоторые еще живые, бьются в смертельной агонии. Кажется, натиск мутантов на мгновение ослаб. Хотя, утверждать это я не возьмусь. Уж больно тихо. Вот-вот и сердце вырвется из груди, запрыгает передо мной, сокращаясь и выдавливая струйки крови. Удар, еще удар. Тишина, только стук разъяренного сердца. Я, стараясь прогнать накатившую пелену перед глазами, несколько раз сильно сжимаю веки. Стук в висках…

Резко, словно кто-то нажал выключатель, я вынырнул из накатившегося тумана.

На Радмире не было лица, его руки тряслись, из стволов пресловутого «Гатлинга» валит дым. По нефальшиво-растерянной гримасе кузнеца видно, что патроны в пулемете закончились. Пыхтя как загнанный манис, он отшвырнул пулемет в сторону. Радмир стащил с плеча штуцер. Его нервы были на пределе, но он без промедлений продолжал схватку.

Сиротка куда-то запропастился. Я попытался высмотреть его у проклятого алтаря, но малолетний кетчер исчез, как в ил Донной пустыни канул.

Шаман, поправив кожаную перевязь, съехавшую с мускулистых плеч, вытер окровавленные клин-ки о широкие штанины. Он был спокоен и непоколебим, как великая гора Крым.

Волк, поправив широкополую шляпу, смачно плюнул на пол и с остервенением пнул дергающееся в предсмертных судорогах тело мутанта. Он был зол и, кажется, уже не мог удержать вспыхнувшую в нем ярость. Она кипела, будто котел с варевом на огромном кострище, набухала и с каждой крупицей песочных часов была готова вырваться наружу, сея хаос и смерть.

Мутанты не отступятся и будут до последней особи защищать свое жилище и свой жертвенный алтарь. Они затаились, набирая силу и пополняясь численностью. Мы лишь взяли немного времени взаймы у смерти. Только и всего.

– Я нашел! Я нашел! – писклявый крик Сиротки нарушил так внезапно нахлынувшую тишину подземелья.

– Что ты, ушастый олух, нашел? – буркнул Волк, отщелкнув опустевшие обоймы пистолета-автомата и вставил в приемник заряженные.

– Вход! Вход в аппа… ну в эту… клешней краба вас за задницу… – Сиротка появился из-за кучи хлама. На его измазанном грязью лице ликовала радость и вера, что своей находкой он загладит вину перед Волком.

– Веди! Шаман за мной! Монах и кузнец, прикрываете. А то, глядишь, эти могикане под предводительством Чингачгука на нас снова нападут. Не верю я, что они скальпом Колиты насытились. – Разрядившись в непонятной ахинее, бандит поспешил вслед за Сироткой.

Темнота с каждым мгновением сгущалась. Я чувствовал, как она поглощает нас, как ее бесконечные щупальца проникают в наши тела, стараясь добраться до разума. Словно старый обезумевший кукловод вдевает тонкие веревочки в маленькие отверстия на ручках и ножках марионеток. Я гнал эти мысли прочь.

Боль в руке снова напомнила о себе.

Все же, зря я ввязался в эту авантюру. Но с другой стороны, выбор был не велик.

Через некоторое время они появились с двумя большими чемоданами – кейсами, как их прозвал Волк, металлическими и уж очень блестящими. Я за все свое существование такие видел лишь один раз, и то по чистой случайности, у владыки Баграта в покоях. Волк был рад, и таящаяся в нем ярость будто исчезла, испарилась без следа. Но это не помешало ему сильно садануть рукоятью пистолета по лицу малолетнего кетчера. Сиротка взвыл, держась обеими руками за сломанный нос.

– Еще одна такая выходка, сопляк, и я размажу тебя по стенке! Ты все понял, коротышка?

– Да… – Просипел Сиротка, понимая, что легко отделался.

Признаюсь, меня эта сцена чуть не вывела из себя. Я до побелевших костяшек на пальцах сжал рукоять обреза, который успел поднять и зарядить, с трудом сдерживая желание пристрелить Волка. Хотя, он был прав, из-за неосторожности и глупости мы потеряли Колиту.

Волк аккуратно уложил кейс на пол, сам присел на корточки и стал осматривать его сохранность, щупая округленные бока и проверяя на прочность надежные замки. Убедившись, что кейс в полном порядке, принялся за второй. Потом он снял со своей шеи какой-то странный амулет и, немного помедлив, вставил его в маленькую прорезь прямо у самой ручки. На мгновение кейс ожил, издав едва уловимое жужжание, переходящее в тоненький писк. Затем замки щелкнули, и верхняя половина кейса занялась движением, открывая внутреннее содержимое. Пространство вокруг сейфа занялось зеленым мерцанием, от яркого свечения пришлось отвести глаза в сторону. Но неудержимое любопытство заставило вновь уставиться на загадочное сияние. Там были стеклянные колбы, много колб, окаймленные металлическим каркасом. Вещество, находящееся в них, и издавало такое манящее мерцание. Даже наш непоколебимый Шаман раскрыл рот от удивления, чуть не выронив из рук заряженный болтом арбалет.

– Вот истинная сила! Силище такое, что вам и не снилось! С ней мы сможем многое! – Глаза Волка горели, и этот огонь мне казался безумием.

– Что это? – Выпалил Радмир, вытирая огромной ладонью вспотевшее лицо.

– Иерихон… – Ответил Волк, прикрывая кейс, в тот самый момент, когда на него свалилось худое, жилистое тело мутанта. Волк упал, ловко сгруппировался и откатился в сторону. Но не он интересовал мутанта: длиннорукий заграбастал кейс. Я вскинул ствол, желая выстрелить, но тут же отдернул себя, понимая, что в сектор обстрела попадают все мои соратники.

Сиротка не заставил себя долго ждать. С особым рвением он набросился на мутанта, вонзая в его серую спину острый нож. Зверь взвыл. Вывернувшись, как маститый уж, он ударил кетчера кейсом. Удар пришелся по голове, оказавшийся уж очень сильным. Потерявшее твердыню под ногами тело Сиротки кулем упало вниз. Шаман выстрелил из арбалета. Со свистом болт пробил плечо мутанта, вырывая клок плоти и распыляя фонтан черной крови. Существо лишь пошатнулось и, оттолкнувшись на сильных ногах, сигануло на кучу хлама. Казалось, еще два прыжка и мутант, перемахнув через вершину, навсегда скроется во тьме. Я вдавил легко поддавшийся спусковой крючок. Множество мелких дробинок, шариков и согнутых гвоздиков воткнулось в спину зверя. Мутант пошатнулся, но устоял на ногах, лишь немного уперся кейсом в кучу хлама, будто стараясь удержать равновесие, и продолжил свой путь. Кашлянул ствол кузнецкого штуцера.

Мутанты, собравшись силами, снова ринулись в бой. Не важно, что мы безжалостно гасили их огнем. Это их дом, их крепость…

– Кейс… матку ползуна вам… верните его! – Орал взбешенный Волк. Выхватив свои пистолеты, он вновь и вновь стрелял в шустрые тела мутантов, которых стало еще больше.

Шаман, убрав малоэффективный в ближнем бою арбалет, подскочил к распластавшемуся телу Сиротки. Тот лежал без сознания.

Я уже вскарабкивался по косому склону мутантского алтаря, стараясь как можно быстрее нагнать несчастного воришку.

Я сам не понял, как окунулся в полный мрак, вспоминая, что от факела избавился еще в первом наступлении мутантов. Хотя глаза уже свыклись с темнотой, и я неплохо в ней ориентировался, все же то, что было тут, больше походило на нечто живое, такую вот материю, живущую своей жизнью. Мне кажется, что я ощущал ее всем телом. Она словно обволокла меня, запеленала своим саваном, накрыла с головой, желая утопить в черном мраке. Я будто погрузился в болотную жижу, которая при каждом моем движении все глубже затягивала меня. Сердце пропустило удар, в висках застучали барабаны. С трудом двигаясь, я трясущейся рукой поднял обрез и взвел курки. Сердце снова пропустило удар. Перед глазами все поплыло, иногда снопы красных искр вспыхивали и тут же растворялись, создавая визуальные галлюцинации.

За алтарем вовсю разошлась жестокая схватка. И надежда на то, что победа будет за нами, испаря-лась как утренний туман, при появлении первых лучиков палящего солнца.

Тем временем я заметил сверкнувший во мраке блестящий бок кейса. Мутант был в нескольких шагах от меня и вряд ли ему удастся уйти. Он с трудом передвигался, сказывались множественные ранения. Зверь тяжело дышал, его надрывные ухающие вздохи устрашающим эхом отдавались повсюду. Я подошел почти вплотную, еще немного и стволы обреза упрутся в затылок мутанта. Но что-то внутри удерживало меня от того, чтобы вжать спусковой крючок и напрочь снести противную голову твари.

Кажется, под нами шумела вода. Да это был бурлящий поток, шум которого доселе глушил нависший мрак. Только сейчас я понял, что мы стоим на решетчатой ферме, под которой нет ничего, лишь едва уловимое журчание воды на дне бездны. Это была глубокая расщелина. Что образовало такую пропасть, для меня осталось загадкой, да и не до этого было.

Снующий порыв ветра. Окровавленная спина мутанта, белеющие кости позвоночника, виднеющиеся в кровавом месиве. Мой заряд раздробил его спину. Но почему он жив? Что движет им? Для чего он приволок кейс к этой пропасти? Бесконечная тирада выстрелов где-то там за спиной, но они такие далекие. Все ясно и просто. В кейсах смерть и мутанты чувствуют это своим звериным чутьем. Пока кейсы хранились в сейфах внутри их алтаря, они были уверены, что находятся в полной безопасности. Но теперь, когда Волк вытащил их, вернее, то, что в них хранится, мутанты просто сошли с ума. Они чуют смерть. В отличие от людей, которые и после великой Погибели продолжают кромсать друг друга, убивать, сея хаос и смерть. Мы не берем от жизни уроков. Нас не волнуют проблемы предков, это их дела. А мы умные, мы сами с усами.

Мутант обернулся. Его большие желтые глаза вперились в меня. Мне показалось: он улыбается, хотя распознать улыбку на изуродованном мутациями лице, просто невозможно. Но почему я продолжаю стоять и тупо смотреть в эти глаза. В них нет страха, они не безумны. Мгновение. Мутант отворачивается от меня, вскидывает вверх свои огромные конечности. В левой руке кейс. Я понимаю, он хочет выброситься в пропасть вместе с ним, забрать с собой это оружие. Его действия я нахожу благородными. Но я не мутант и что находится в этом кейсе для меня огромная не разгаданная загадка, которую я хочу решить. Да, ползуна вам в зад, я человек. Мутант готов к прыжку. Да и я не клешней краба сделан. Отбросив обрез, я бросаюсь в бой, как кобра перед укусом жертвы. Клинок, так кстати приваренный у основания наручи, рассекая воздух, одним ударом отсекает кисть с желанным кейсом в ней. Ногой в спину помогаю мутанту совершить прыжок. Его тело исчезает в темноте бездны. Кейс с лязганьем падает на решетку фермы, а мое тело скидывает, просто выбрасывает как не нужный элемент. Я чувствую, как земля, точнее металлическая решетка, уходит из-под ног, как я нахожусь в свободном падении, как пальцы правой руки цепляются в холодную решетку фермы. Ничего лишнего, просто рефлексы, помноженные бесконечными тренировками. Мне повезло, я жив. Не важно, что приходится висеть на одной руке. От левой в данном случае мало проку. Ей не зацепится. Шаги. Стук тяжелых подошв, подкованных железом. Это Волк.

– Монах?

– Тут я, тут. Помоги мне! – Каждое слово дается с трудом, ведь я вымотан и обессилен, уж слишком много испытаний на голову пусть даже и монаха-карателя.

– Кейс? А вот он. Ну, монах, ну удружил! – Его голова показалась над краем. И его взгляд, взгляд безумца. Сплюнув в пустоту, Волк продолжил: – Радмира твари загрызли, просто разодрали на части… Сиротке, твой мутант голову прошиб. Малец не выживет, больно много кровушки потерял. Мы отбились от них, не знаю, надолго ли… Руки я тебе не подам! Не жди! Признаюсь, в твоей помощи я больше не нуждаюсь! Моя сторона разрывает контракт и аннулирует наш условный договор! Я не дарую тебе жизнь! – С этими словами он поднялся, наступая мне на застывшие пальцы. Я что-то кричал, проклиная его, но боль сделала свое дело. Закрыв глаза, я разжал пальцы, падая во мрак открывшейся передо мной бездны.

Глава 10. Старый знакомый

В ушах стоял невыносимый гул… Я попытался вдохнуть поглубже, но безрезультатно.

Болт, выпущенный из арбалета Шамана, сильно ударил в грудь. Меня бы сейчас не было в живых, если бы не кибернетическая рука. Правда, теперь она пришла в негодность: уныло визжит сервопривод, искрят провода, из тоненьких трубок льется смазка. Благо, хитиновые панцирные пластины жилета так же сыграли не последнюю роль, ловко остановив смертоносный болт. Правда, теперь под ним определено огромный синяк и, скорее всего, сломанное ребро. Возможно даже не одно…

О, великий Создатель! Только сейчас я понял, что ощущаю неимоверную боль в груди.

От взорвавшейся динамитной шашки меня всего засыпало грязью и кровавыми ошметками кочевника, некогда служившего мне щитом. Я с трудом разлепил глаза, но так ничего и не увидел.

Перед глазами все плывет. Попытка сфокусировать зрение не приносит результатов. Только багровая темнота, непроглядная и от того страшная. Стук в висках жесткий, нарастающий с каждым мгновением и плавно перетекающий в бой барабанов, которые словно несут весть о победе над злейшим врагом. Только в его роли был я. Тот, кто сгинул в пучине небытия еще там, в глубокой расщелине, под сводами мрачного подземелья. В очередной раз брошенный на произвол судьбы.

На этой затхлой ферме я ждал появления каравана работорговца Митха. Жаждал как можно скорее вернуть дочь фермерши Айвы, маленькую рыжеволосую Кэт. Вырвать ее из грязных лап работорговца. Вернуть дочь, единственную кровушку матери, что бы семья вновь воссоединилась. Вот миссия, которую я возложил на себя. Я поклялся! И я сдержу свою клятву, не смотря ни на что! Почему-то для меня это многое значит. Видно осознание того, что я сам рос без семьи, дает свой отпечаток, заполняя душевную нишу.

И что теперь? Вместо каравана Митха сюда прибыл Шаман и его кочевники. Ловкий, скажу я вам, ход судьбы. Просчитанный и аккуратно выверенный план, под руководством самого Волка. Только этот прохвост мог устроить такую комбинацию. Но для чего? Зачем ему все это? Для него я погиб. Неужто все это время он таил надежды, что я выжил? Чтобы потом снова убить? Нет. Как-то слишком нагромождено и глупо. Думай, Тулл, думай…

Долго думать не пришлось, тем более что в таком положении, в котором оказался я, и вовсе не до размышлений.

Потихоньку картинка перед глазами вырисовывалась своими очертаниями. Вовсю властвовала богиня Ночь, облачив землю своим темным саваном. На мрачном черном небе играли всполохи алых языков пламени. Это догорал приземистый амбар, освещая округу. Где-то вдалеке многоголосо выл шакалий выводок. Сука, откормив своих щенков, бросила их на произвол судьбы. А что? Закон Пустоши: выживает сильнейший.

Шаман молчал, но я чувствовал его присутствие. Просто ждет, когда я приду в себя. Видно, у него есть вопросы или он, как настоящий воин шанти, просто хочет, перед тем как убить меня, посмотреть мне в глаза. Говорят: когда кочевник убивает воина, он смотрит ему в глаза, чтобы душа убитого перешла к нему. Кочевники одичалый народ со своими законами и нравами.

Дыхание вроде восстановилось, но по-прежнему каждый вздох отдается сильной болью в груди. Я с трудом перевалился на бок, стараясь осмотреться и хоть как-то оценить обстановку. Во мраке я различил силуэт кочевника. Он склонился над мертвым собратом, которого я подстрелил из своего маузера. Совсем рядом, в паре шагов от Шамана, возвышалось горой мощное тело маниса. Он шипел, то и дело выплевывая свой раздвоенный язык, по-своему скорбя над убиенным телом своего наездника.

В воздухе витали запахи крови и дыма. Но по-прежнему, ни каравана, ни самого Митха видно не было…

– Тулл, Тулл! Жрец-каратель! Изгой… Я преклоняюсь пред твоей живучестью. И как тебе удалось выжить там, в проклятых подземельях, кишащих разными мутантами и мутафагами? Мы с Волком взорвали проход, лишив бестий возможности выбраться наружу. Да и ты, насколько мне известно, рухнул в бездну, в которую тебя отправил Волк. – Как всегда, Шаман появился неожиданно. Только мгновение назад он скорбел над умершим кочевником и вот он уже предо мной. Все такой же непоколебимый, как каменный утес. Его лицо было спокойным, не выражающим, каких либо чувств. Только глаза, подсвеченные отблесками пылающего амбара, выглядели зловеще. В них словно плясали маленькие бесы, исполняя страшный загробный танец, размахивая в своих неказистых лапах острыми трезубцами.

Я по-прежнему лежал на боку, стараясь изо всех сил высвободить наконечник болта, плотно засевший в хитинной пластине жилета. Как ни странно, моя кибернетическая рука продолжала слушаться меня, хотя при этом истошно жужжал, надрываясь, сервопривод.

В схватке с бойцами Шамана я полностью разоружился, осталось только пара верных топориков, но воспользоваться ими пока не представлялось возможным. Шаман был в наилучшем положении. Стоило мне только совершить неправильное движение, как его острые лезвия искривленных ножей прошьют мою плоть, как швея прошивает цыганской иглой потертые портки. По крайней мере, пока кочевник разглагольствовал, я имел возможность немного отлежаться, накапливая растраченную силу в жесткой схватке.

Лицо шанти расплылось в хищной улыбке. Такой оскал выказывает панцирный волк перед смертельным прыжком, заранее понимая, что он победит.

Как назло, болт прочно засел в жилете, да и силы будто покинули меня. Все тело обхватил озноб. Я прикрыл веки, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Хотелось кричать, кричать от безысходности!.. Меня распирало желание встать и придушить Шамана. Лишить кочевника жизни, чтобы его проклятая душонка навсегда отправилась к его умершим предкам. Но вместо этого я громко вопросил, надрывно хрипя:

– Где девочка? Где маленькая Кэт? – Больше всего меня интересовал этот вопрос. Не для того я преодолел такое расстояние, чтобы сейчас слушать насмешки кочевника. Да и не он нужен был мне. С ним и Волком я распрощался, хотя, желание убить их обоих часто вскипало во мне. Так же, как я хотел увидеть мертвого Баграта, прекрасно понимая, что на место одного упыря к власти придет другой. И этого отрепья не вывести, как бы кто не пытался. Власть убивает в человеке все человечное, тем более что само значение человек в мире жестокости и насилия теряет свой первостепенный смысл. Здесь Пустошь и правит тут тот, у кого больше золотых в кармане и огромная пушка за широким поясом. Все решает сила…

– Замухрышка Кэт? Ха! Маленькая девочка, которой суждено быть шлюхой? – Шаман наслаждался моим положением, так и норовя оскорбить или задеть за живое. Он прекрасно понимал, что перед ним уже не бездушный жрец-каратель, который когда-то был предан учениям Ордена Чистоты. Нет, я не стал мягче и уж точно не стану лить слез, как баба. Просто в какой-то момент я понял, что смогу помочь фермерше Айве спасти ее дочь. Вернуть ее домой. Уберечь от жестокости этого несправедливого мира.

Но за все свои слова эта размалеванная морда с косичками на голове ответит по всей строгости моего личного закона.

– Не смей ее так называть! Ты, мутантово семя! Жалкое подобие человека, сожри тебя некроз!

– Монах, что с тобой? Когда Волк предложил комбинацию с похищением девочки… я не поверил в то, что ты кинешься так рьяно ее искать, а уж тем более спасать. Но видят духи предков! Ты просто рвешь и мечешь, словно разъяренный манис перед случкой! – Кочевник рассмеялся, подойдя ко мне вплотную, присел на мокрый песок, скрестив ноги. – Девчонка у Злобного, и будет слава силе кочевых племен. Он продал ее за пару серебряных монет, чего еще возьмешь за эту оборванку.

– Я сделаю в гнилой черепушке Злобного, пару дырок из добротного маузера!.. – Я был взбешен и охвативший гнев с трудом сдерживался. Меня пуще прежнего затрясло. И слава Создателю! Кажется, упрямый наконечник арбалетного болта высвободился из плена моего жилета. Я не подал вида, продолжая лежать. Пусть враг наслаждается своим превосходством, а мое время еще настанет.

– Ты хочешь знать, где она? Ладно, я скажу. Так сказать, исполню твою последнюю волю. – При этих словах он вскочил и что есть сил, врезал мне носком истоптанных сапог в живот. Боль резанула в области груди. Я, задержал дыхание. Перед глазами вспыхнул сноп искр, и на мгновение все вокруг потеряло очертания, сливаясь с темным ночным небом.

– Митх продаст ее в бордель к Корявому Джону. Слышал о таком? – Шаман горячо шептал, глаза пылали безумием. Всегда казавшийся спокойным и рассудительным воин шанти внезапно съехал с катушек. И это пугало. – Этот урод, покрытый оспой после земной лихорадки, держит приличный бордель на Мосту. Уж поверь, Корявый Джон всех своих девиц первым обрабатывает. Потом ставит на них свое клеймо… ну собственник он, что ж поделаешь!

Если понадобится, я оторву этому прыщавому мутанту яйца и запихаю их в его поганый рот. Прости Создатель мою злобу.

…Мост известен шумными притонами, борделями и непортящимися арбузами, слава о которых идет на всю великую Пустошь. Я знавал это место. Оно являлось перевалочным пунктом для караванов с толстосумами-торговцами, идущих своей наезженной и истоптанной тропой к великому Кораблю или к горе Крым с ее отчаянными гетманами и Инкерманом.

Митх идет своим караваном до Моста, там продает часть девиц, а мужчин и бойцовых мутантов везет на Корабль. Там есть Арена, на которой всегда нуждаются в новых гладиаторах и свежем мясе. Ползуна в задницу! Надо же было так повестись на уловку Волка!

– Зачем нужно было похищать Кэт и продавать ее в рабство?

– Затем, что твоя красавица Айва задолжала Митху, а платить ей нечем. Все посевы кукурузы сожрали земляные крысы и рогатая саранча. – Шаман пришел в спокойствие, снова присел. – Волк узнал о долге, ну а дальше, как ты понимаешь, закрутилось, завертелось.

По крупицам мозаика складывалась в подобие какой-то картины. Все становилось на свои места. Появись или не появись компания Шамана и Волка, Кэт все равно бы похитили люди Митха. Просто само похищение было на руку моим знакомым. Дальше они подсунули мне ложную информацию, что Злобный со своим караваном устроиться на этой ферме. Хотя, последний давно направил свой караван на восток к землям Донной пустыни. А планы Волка увели меня совсем в другую сторону, на пустынный запад.

Только вот наш умный Волчонок не учел моих возможностей и быстроты действия. Видно, он не до конца оценивает мастерства жрецов-карателей, пусть даже и бывших. Я успел сюда раньше, чем они успели устроить тут засаду. Или что-то случилось, помешав им реализовать свой план в полную силу?

– Зачем вам я?

– Когда Волк узнал о твоем появлении, он словно сошел с ума, забросил все дела. Единственное чего он хотел, так это убить тебя. Тем более, что ты объявился в поселке фермеров с новой железной рукой. – Шаман указал грязным пальцем на мою кибернетическую руку. – Видно, духи предков коснулись тебя своей силой, вознаградив за твои страдания. Откуда это? Кто создал этот протез? Шаман слышал о Вертикальном городе, но его давно отрезало некрозом и попасть туда невозможно.

Я молчал, потому, как сам не знал, кто одарил меня таким щедрым даром…

…Что в действительности я помнил? Совсем немного. Так, отрывки памяти, которые часто посещают меня в ночных кошмарах. Я помнил подземную реку, покоящуюся на дне расселины. Ее мощный поток, движущийся в бешеном ритме. Бушующую, неуправляемую силу. Силу, что швыряла меня от одного края русла к другому. Каменистые выступы, о которые меня не раз припечатало. Нестерпимую боль во всем теле. Темноту. Холод. Безумное желание жить. Жить, не смотря ни на что. Свет, который мелькал где-то вдалеке маленьким пятнышком.

Признаться, я уже перестал верить в то, что когда-то его увижу. Действительно, что-то заставляло меня держаться на плаву, барахтаться, словно щенок, брошенный в реку своим хозяином. Из последних сил перебирать в холодной воде руками, вернее здоровой рукой и поврежденным обрубком (наручи пришлось скинуть, так же как и сапоги, потому что они тянули на дно). Плыть на появившийся клочок света. Казалось, он застыл где-то вдалеке, и доплыть до него мне не удастся. Но это были только мысли, изрядно подмешанные страхом. Свет? Это пятнышко с каждым мгновением становилось все больше и больше. Оно пробивалось во тьму, разгоняя ее. Пока в один прекрасный момент меня, вернее, мое почти остывшее от холодной воды тело, выбросило в это пятно. Да, это был свет солнца. Палящего солнца, которое только бывает в самый жаркий сезон.

Момент, когда я упал в огромное озеро, образовавшееся под потоками водопада, выскочил из памяти или затаился в лабиринте разума и воспоминаний. А может быть, я просто потерял сознание…

…Я с трудом разлепил уставшие веки, понимая, что по пояс нахожусь в мутной воде озера. Течением меня прибило к берегу. Дул сильный ветер. Что самое интересное, он дул против всех законов природы: мощный поток воздуха обрушался сверху, прямо к земле, стараясь втоптать мое изможденное тело в мокрый ил. А яркий солнечный свет и вовсе исчез.

В небе было темно и лишь огоньки зеленого цвета проскакивали по его поверхности. Они пробегали по кругу, то ярко загораясь, то вовсе исчезая, а потом, с новой силой повторяя свой танец, перемещались от краев окружности к самому центру. К центру чего? Неба? Тогда я понял, что надо мной вовсе ни небо, а огромная летающая посудина. В тот самый момент до меня дошло, что это была платформа. Да-да, та самая платформа, что надолго зависала над судостроительным заводом! Голыш утверждал, что она наблюдает за Волком.

Громадная платформа своей необъятной тушей нависла надо мной. Я зажмурил глаза в тот самый момент, когда под днищем «авиетки» доминантов открылся люк. Потом мое сознание просто отключилось. Возможно, от воздействия ветра. Уж как-то по-особому он чувствовался всем организмом.

Когда чувства вновь вернули меня, в реальность и матовая пелена разгладилась, открывая взору все прелести окружающего мира, я осознал, что парю в воздухе. Мое тело, словно опоясанное невидимыми тросами поднималось вверх, прямо к раскрытому люку платформы. Попытки пошевелиться остались безрезультатными. Осмысление того, что я во власти неведомой силы, вызвало волну паники. Хотелось вырваться из объятий невидимого противника. Но в место этого я снова отключился…

…Следующий обрывок памяти застает меня в таком же парящем положении. Только теперь я в каком-то огромном, мерцающем разными световыми пятнами зале. От бесконечного действа мерцающего света, пусть даже и тусклого, я прикрываю глаза. Пытаюсь понять: где я? Мысли блуждают в хаотичном порядке, и выстроить их в правильный ряд не получается. Не получается пошевелиться. Руки и ноги скованные невидимыми путами. Остается только всматриваться в неестественную красоту зала. Таких залов нет на всей территории Пустоши. Он не реален. Человек Пустоши никогда не сможет создать нечто подобное. Казалось, светящиеся пятна нескончаемой вереницей поднимались от плоского, идеально ровного пола, рождаясь из ниоткуда. Потом, разгоняясь, уходили вверх, к сферическому своду. В этом светопреставлении я не замечаю, что кто-то появился в зале. И лишь почувствовав на себе чей-то тяжелый взгляд, поворачиваю голову. Надо мной склонился высокий силуэт: узкие плечи, длинная шея, белое, почти прозрачное лицо с неестественно зелеными глазами и абсолютно белые волосы.

Альбинос? Доминант?

Существо было облачено в светлую хламиду. В изящных руках обитателя платформы виднелся какой-то сверкающий отполированной сталью предмет, больше похожий на медицинский инструмент. Он что-то говорит, но я не слышу его!.. Я падаю, падаю! Но в место крика немая тишина. Невыносимая. Почти ощутимая. Боль в руке простреливает раз за разом. Шепот … Назойливый писк… Слова: «программа запускает восстановление! подтвердите команду! команда подтверждена! система запускает необходимые ресурсы». Вспышка. Этот неистовый свет слепит. Мне кажется, что я умираю…

Глава 11. Побоище

Рев моторов вернул меня на поляну перед заброшенной фермой. От приземистого амбара не осталось и следа, о нем лишь напоминали поднимающиеся к ночному небу клубы дыма.

Рев моторов?

Шаман резко вскочил, скинув с плеча арбалет на широком кожаном ремне. Выудил из расшитого узорами колчана на бедре болт. Вставил в ложе самострела. Его глаза бегали из стороны в сторону, пытаясь уловить появившуюся так кстати угрозу. Это был мой шанс, и упускать его я не собирался. Надо было действовать и действовать немедленно.

Зажав в кулак всю волю и собрав все силы, я с трудом приподнялся, упираясь в песок трясущимися руками. Поршенек в титановом предплечье издал противный скрежет. Слабость, таящаяся внутри, тут же проявила себя, с лихвой обдав меня потом. Его бусинки стекали по высокому лбу, безжалостно щипая глаза. Мир на мгновение пошатнулся. Поднатужившись, я все же поднялся на ноги и сделал пробный шаг. Движение получилось неуверенным, как у пьяного батрака, который вывалился из шумного борделя, пропив заработанную монетку. Меня занесло в сторону, и я по чистой случайности избежал падения, широко расставив ноги. Тело не слушалось. Боль в груди стала невыносимой. Стиснув зубы, я выхватил топор из-за пояса, готовый броситься на кочевника.

Темноту разрезал подрагивающий луч света. Над пригорком у покосившегося забора выскочил мотоцикл с восседавшим на нем кетчером. Мотоциклист был облачен в кожаную косуху, на плечах красовались торчащие, как у ощетинившегося ежа, острые металлические шипы. Широкоскулую башку украшал огненно-рыжий ирокез. Кетчер, рыкнув двигателем своего байка, направил агрегат точно на Шамана.

Кочевник, припав на правое колено, вдавил приклад арбалета в плечо и нажал на спуск. Болт с огромной скоростью стартовал по направляющему ложу, вжикнул, стремглав устремившись к цели. Но кетчер оказался проворней. Бандит вильнул рулем, поддав газу мотору, и миновал смертоносный болт. Тот, со свистом разрезая прохладный ночной воздух, улетел прочь.

Звякнули стальные звенья, в руке бандита появилась внушающих размеров цепь. Он раскрутил ее над головой и будто заправский охотник, кидающий лассо, бросил в кочевника. Цепь, вращаясь как заведенная юла, стремительно приближалась к Шаману. Он среагировал молниеносно, отскочив в сторону. Цепь врылась в землю в паре шагов от упавшего на песок кочевника. Шаман перекатился и тут же вскочил, выхватывая из ножен на поясе искривленный клинок из кости катрана.

Но тут, словно из-под земли появился второй мотоцикл, ревя двигателем на возможных пределах. Управлял им широкоплечий кетчер, утопивший свой зад в истрепанное сиденье. Бандит в замусоленной кожаной безрукавке и оранжевой банданой на голове, размахивал кистеню. Тяжелая железная болванка, соединенная цепью с деревянной рукоятью, сильно приложилась о спину матерого шанти. Шаман вскрикнул и повалился на землю. Удар пришелся славный!

Цепь задней передачи мотоцикла, безустанно шелестя, вращала колесо на высоком протекторе, из-под которого вырывались вереницей комья земли. «Кожаная безрукавка» лихо развернул мотор, заходя на следующий вираж.

Ирокез, крича что-то нечленораздельное, направил пыхтящий выхлопными газами агрегат прямо на меня.

Бандиты, скорее всего, были под действием дурман-травы. Уж больно рьяно они вели себя в этой схватке, словно берсерки, впавшие в боевой транс.

Одно мгновение. Всего лишь маленькая песчинка в огромных песочных часах. Нас разделяло не больше десятка шагов. Я вижу безумие в глазах нападавшего, его оскал кривых желтых зубов и пену на уголках обветренных губ. Моя рука потянулась к топору. А что мне еще оставалось делать? Не стоять же, как истукан! И если бы не моя слабость, брошенный топор точно бы угодил в лоб кетчера, разрубив его череп на две равные части. Но сил не было, и топор впился в плечо бандита, разбросав в разные стороны кровавые куски плоти. Кетчер заорал нечеловеческим голосом и сильнее провернул рукоять управления подачи топлива в карбюратор. Движок зарычал как ошалелый манис, пришпоренный наездником-садюгой на спине. Казалось, поршни не выдержат нагрузки, повылезают из цилиндров.

Вот колесо и широкие протекторы. Оно совсем рядом, стоит только протянуть руку. Прыгнуть в сторону я уже не успею, как бы мне этого не хотелось. Просто завалюсь на бок, подставляя свои ноги под верную мясорубку. Нет. Я отталкиваюсь ногами и зависаю в воздухе. Обезумевший Ирокез налетает на меня. Удар. Жесткий, зубодробительный. Он выбил из меня всю душу. В глазах искры. В теле всплеск невыносимой боли. Крик. Стоп! Это же кричу я! Мы падаем дружной троицей: мотоцикл, бешеный бандит и ваш покорный слуга. Причем я падаю прямо на выставленную подошву растоптанного сапога кетчера. Подошва вдавливается мне в живот, очередной приступ боли в груди. Мое бренное тело летит дальше, переброшенное шустрым врагом. Приземление вышло не очень удачным. Ко всему прочему добавилась боль, вспыхнувшая в копчике. Тысячи иск прыгали перед глазами, возвещая о моем постыдном падении.

Я пытаюсь осмыслить происходящее, сделать правильный ход.

Песчаные крупинки в песочных часах отмеряют выделенное нам время. Ставка – жизнь!.. Враг проворней меня? Некроз вам судья! Только одному Создателю известно кто сильней! Все решает случай и госпожа Удача.

Мотоцикл продолжает рычать, надрываясь двигателем. Шуршит о песок вращающееся колесо. Видимо, осталась включенной передача. Пахнет бензином и выхлопными газами. Сердце в груди выбивает бешеный ритм. Все вокруг двигается в плавном танце. Плывет будто нагретый воздух над песком. Тошнота подступает к горлу. В ушах гул. Я пытаюсь поднять голову. Осознаю, что выходит это с большим трудом.

Надо мной навис темный силуэт, выделяющийся от прочих неестественно торчащим ирокезом. Лицо обдало несвежее дыхание. Сильная рука вцепилась мне в чуб. Та самая, в плече которой торчал мой топорик! Ну и силища таится в этом кетчере. У любого другого после такой раны рука повисла бы как плеть. Бандита это не волновало, так же как и ярость, нахлынувшая и накрывшая мотоциклиста с головой. Вот что делает дурман-трава с людьми.

Покрытого бусинками пота лба коснулось остро заточенное лезвие ножа. Трясущаяся рука надавила сильней.

– Тебе конец! Ты слышишь? Я сниму с тебя скальп! На живую! – Ирокез орал, изрядно поливая меня слюной.

Теперь я отчетливо видел его перекошенное в ярости лицо и торчащую из плеча рукоять топора. Рана истекала кровью, ею был вымазан весь рукав косухи и лицо. Кетчер, не замечая этого, продолжал начатое им дело. Я почувствовал, как холодное лезвие рассекло кожу на лбу, как горячая кровь, истекая, залила глаза, укрыв багровой пеленой. Время словно застыло. Кетчер навалился, ткнув коленом в живот. Еще немного и он располосует мой лоб. Попишет, как тот художник не из местных.

Предательски выли сервоприводы кибернетической руки, отказываясь выполнять команды, посланные мозгом. А я хотел только одного: скинуть с себя этого отморозка, отобрать у него нож и воткнуть ему в глотку. Видимо, болт нанес серьезные повреждения, теперь рука работала с перебоем и, чем больше с гидравлических трубок вытекало масло, тем реже она давалась управлению. Поблескивающая титаном пятерня тупо шебаршила песок, оставляя глубокие полосы. По-прежнему между титановыми костями механического предплечья торчал болт, на конце которого сверкал в ночи острый металлический наконечник.

Правую кисть придавил тяжелый ботинок бандита. Свободными оставались только ноги. Ну что же! Я нанес серию ударов коленями по спине и почкам. Просто бил туда, куда они дотягивались.

Хватка на мгновение ослабла.

Кетчер рычал, как панцирный волк, вцепившись жертве в глотку. Хват сильный и эта тварь не разожмет пасть, уж будьте уверены. Но кетчер не панцирный волк. Он человек, хоть и под действием дурман-травы.

С неимоверным усилием мне удалось повернуть механическую руку ладонью вверх. Я со всего маху вонзил торчащий болт острым наконечником прямо в щеку бандита. Было слышно, как со скрежетом раскалываются зубы врага. Нож Ирокеза соскользнул со лба, оставляя огромный порез. Кровь залила глаза. Я вырывал наконечник и, отведя руку, снова ударил. Потом еще и еще. Сколько я нанес ударов? Все как в тумане.

Тело кетчера забилось в конвульсиях. Он хрипит. Поток крови залил мое лицо, а меня охватил дикий озноб. Я попытался вдохнуть, но вместо этого ощутил приторный вкус крови. Меня чуть не вывернуло наизнанку.

Я ужом выполз из-под мертвого кетчера, оставляя на песке кровавый след. Схватил влажный ночной воздух жадными порциями, пальцами нащупал рану на лбу. Порез оказался глубоким.

Будь проклят Алекс Кетчер и все его сподвижники!

Выхватив из мертвой кисти кетчера нож, я отрезал полоску ткани от замызганной полурясы, край которой торчал из-под панцирного жилета. С горем пополам водрузил повязку на лоб и сильно затянул узел на затылке. Это на время остановит кровь. На четвереньках я пополз к мотоциклу. Подняться на ноги не было сил.

Где Шаман? Жив ли он? Неизвестно. Да и не до него мне сейчас. Как говорится, выживает сильнейший! А Шаман не из маменькиных сынков. Этот кочевник за себя постоит.

Там, в чехле, прикрепленном к седлу, покоился обрез. Я выхватил чудо местных умельцев. Обрез был одноствольным, с треснутым цевьем и перемотанной сыромятиной рукоятью. Переломив ствол, проверил казенник, в нем красовался патрон. Щелкнул взводимый курок. Если мне не изменяла память, то в моем кармане еще имелись патроны. Ну что же, мы снова с оружием. В минусе лишь дающая сбои титановая рука и сильная усталость.

Выдернув назойливый арбалетный болт, я воткнул его в песок. Спасибо, дружок, ты спас меня от ужасного процесса – снятия скальпа. Слава Создателю! Да хранит он Пустошь и ее обитателей!

Каждый шаг давался с трудом, все тело ныло от усталости. Я вскинул обрез, пытаясь разглядеть, что происходит на пустыре. В нескольких шагах от меня, распластавшись на песке, лежало тело бандита в кожаной безрукавке, его мертвый взгляд был устремлен в небо. Живот распорот, все залито кровью, из огромной раны вывалились внутренности. Наверное, убивая его, Шаман смотрел в глаза. Вот так вот, «кожаная безрукавка»! Поделом тебе за грехи твои нечеловечные! За все в этой жизни надо по счетам платить. А должок за тобой имелся…

Над пустырем стоял гул, дикие крики и рокот моторов, нескончаемый и неуправляемый. Словно я попал в огромный моторный отсек с дизелями-великанами, и эти махины, работая на полную мощь, издавали эти чудовищные звуки.

Тишина, некогда таившаяся в этих заброшенных Создателем местах, сгинула во тьме. Сбежала, вспугнутая и застигнутая врасплох стаей разъяренных дикарей-кетчеров.

На пустыре тем временем развивалось страшное, и в то же время завораживающее действо. По крайней мере, тут присутствовало четыре мотоцикла, пара мотоциклеток и большой самоход, остановившийся чуть поодаль. Из его распахнутых створок уже выбежало пятеро бандитов вооруженных разномастным, не особо эффективным оружием. Ну, как говориться, чем богаты – тем и рады.

Вся эта феерия закрутилась вокруг Шамана. Он уже восседал на манисе, том самом, который, склонив башку и выплевывая свой раздвоенный язык, скорбел у мертвого тела своего любимого кочевника-мутанта. Шаман орудовал арбалетом, то и дело посылая в нужном направлении острые болты, каждый из которых находил свою цель.

Вот повалился кетчер, схватившись за торчащее из шеи древко арбалетного болта. Его мотоцикл, вильнув рулевой вилкой, накренился и упал, поднимая фонтаном песок. Скребя по крупным песчинкам покатым баком и прогнившей трубой глушителя, он влетел под колеса зазевавшегося соплеменника. Тот, раскрыв от удивления и неожиданности рот, полный кривых и черных пеньков, перелетел через руль и копчиком приземлился песок. Распластавшись, бедолага попытался подняться. Его охватила паника и страх. Ширясь трясущимися руками, он снова упал на спину. Процессия, кружащаяся вокруг кочевника с манисом, продолжила свой дикий ход. Колесо мотоциклетки наехало на голову упавшего кетчера. Под тяжестью махины башку бандита вдавило в песок, череп лопнул, словно переспевший арбуз. Брызги желеобразной, кровавой массы окропили огром-ную шину. Тело еще продолжало безумный танец, двигая руками и ногами, не осознавая, что осталось без головы.

Вопли. Крик. Рев горячих моторов.

Пятерка бандитов, вываливших из раскрытых створок, чуть отбежав от самохода, стала палить из старых, покореженных временем ружей. Стволы дружно кашлянули огненными снопами, поднимая к ночному небу клубы едкого порохового дыма.

Кетчеры на проверку оказались толковыми стрелками. Все выпущенные ими кусочки железа нашли свои цели. Несколько пуль впились в поджарый бок ездового ящера, стремительно вырывая плоть кровавыми ошметками. Манис издал ужасающий рев. Две другие пули прошили переднюю лапу зверя. Пятая, вжикнув у щеки кочевника, оставила красное пятно – ожог.

Манис, надрывно ревя, умирал.

Шаман, восседавший на плетеном из стеблей водорослей седле, молниеносно вскочил. Во всей этой катавасии на мгновение вспыхнул огонек, который, сверкая, устремился по шнуру к основанию динамитной шашки. Кочевник уронил ее на седло, а сам, оттолкнувшись на пружинных ногах, взметнулся в воздух. Описав дугу, жилистое тело шанти приземлилось на крышу мотоциклетки. Под весом Шамана тонкая жестянка вмялась, издав скип. Удержав равновесие и балансируя расставленными руками, кочевник скакнул вниз. Совершив кувырок, он отпрыгнул в сторону.

От шумной компании, направляя свой мотоцикл по курсу ко мне, выскочил щупленький кетчер в потрепанной меховой шапке. Она совсем не вписывалась в жаркие условия сезона солнца и поэтому смотрелась нелепо, да и по размеру была явно велика. Шапка сползала на глаза, закрывая обзор. Бандит то и дело поправлял ее длинными пальцами тощей ручонки, притом с трудом удерживал одной рукой непослушный, ходящий ходуном на кочках руль. Его вид был жалок. Казалось, что такого можно было сбить с седла одним плевком.

Я взял его на мушку, подпуская ближе. Мотоциклист отделился от общей, изрядно побитой, бандитской кодлы на пару шагов, когда за спиной «здоровяка» рвануло. Да так, что я сам припал к земле, прикрывая руками голову.

Взрывной волной разворотило тулово ящера, разбросав его кровавые ошметки плоти во все стороны вместе с оставшимися на ногах кетчерами. Как ни странно, свора кетчеров была почти разбита. Мы нанесли им непоправимый урон. Шесть мотоциклов, две мотоциклетки. Целый автопарк, некроз вам в печень!

Из одной уцелевшей мотоциклетки выполз толстый кетчер, в кожаной маске на огромной башке. Тряхнув головой, толстяк поднялся и, шатаясь, как наркоман под действием мамми, направился к Шаману.

После взрыва и последующей взрывной волны, на удивление мне, «здоровяк» остался в седле. Его сильно вдавило грудью в погнутую трубу руля. Выпучив налитые кровью глаза, этот боец, угроза всей Пустоши, несся на меня. Меховая шапка снова упала на глаза, лишив отморозка видимости. Чертыхаясь как заправский башмачник, кетчер потянулся к ней, но, видимо, поправить ее было уже не судьба: переднее колесо мотоцикла налетело на торчащий из песка кусок ржавой двутавровой рельсы.

Горе-мотоциклист, пролетев по огромной дуге и размахивая руками и ногами, воткнулся головой в песок.

Созерцая полет щуплого тела бандита, я не заметил, как пятерка стрелков переместилась ближе к месту потасовки. Залп выстрелов возвестил о моей оплошности. В локте от меня (а я все еще лежал, прикрываясь руками) вздыбились фонтанчики песка, просвистело над головой.

Я перекатился на правый бок, вскочил, на ходу выстрелив из обреза в ту сторону, откуда мгновение назад стреляли в меня. Короткий ствол обреза кашлянул, выплюнув сноп огня и едкий клуб порохового дыма. Картечь отправилась в неизвестность. Как мне казалось…

Но, видно, сегодня сам Создатель и все духи Пустоши были на моей стороне.

Через плотно стелющийся по земле черный клубящийся дым, исходящий от горящей мотоциклетки, выскочил кетчер с огромным штуцером наперевес. Картечь влепилась ему в грудь, разворотив видавшую виды куртку. Кетчера с силой отбросило назад, сложив пополам. Он снова пропал в клубящемся мареве, так же, как и внезапно появился.

Мутанта вашего! Чем напичкали патрон старенького обреза?

Снова раздались выстрелы, но стреляли не в меня. На горизонте замаячила коренастая фигура Шамана, переключая бдительное внимание стрелявших бандитов на себя.

По-прежнему надрывно тарахтел мотор брошенного Ирокезом байка, шуршала цепь привода колеса. Я с трудом доковылял к нему. Назвать свое передвижение иначе было нельзя. На ходу я с неимоверным усилием изловчился перезарядить обрез. Выжав рычаг выключения сцепления, скромно притаившийся на руле, ударил подошвой по педали переключения передач, приведя ее в нейтральное положение. Теперь можно было поднять мотоцикл и оседлать его, что, собственно, я и сделал. Убрав обрез в замызганный чехол, дал по газам.

Когда я влетел в окружаемую дымной пеленой и гарью площадь, предо мной открылась картина схватки Шамана с одним из стрелков. Двое других, сверкая голыми пятками, бежали стремглав к самоходу, на клепаной крыше которого появился все тот же толстяк в своей кожаной маске на огромной башке. На его пузе красовался широкий порез, из которого вовсю лилась кровь. Толстяк что-то кричал, водружая на плечо какую-то цилиндрическую трубу.

Раздави меня платформа, это же гранатомет!

– У него гранатомет! Берегись, Шаман! – Зачем-то громко крикнул я, крутанув рукоять подачи топлива в карбюратор. Звеня цилиндрами, мотоцикл подо мной рванул к самоходу, вырывая фонтаны песка из-под заднего колеса.

Кочевник, увернувшись от очередного удара прикладом, полоснул острым лезвием ножа по лицу стрелка. Тут же, отскочив вбок, вонзил второй клинок в спину. Шаман скакнул в сторону и, совершив несколько огромных шагов, прыгнул за перевернутый корпус мотоциклетки.

Толстяк нажал на гашетку, и выпущенная из гранатомета ракета, исчертив дымную полосу, пролетела надо мной и устремилась к перевернутой мотоциклетке.

За спиной раздался сильный взрыв. Горячий порыв воздуха обжег спину и затылок, а также сильно подтолкнул и без того разогнавшийся мотоцикл.

Я выжимал из него последние соки.

Вот он, самоход. Силуэты, мелькнувшие в проеме раскрытых створок.

Я направил агрегат прямо в темнеющий проем. Расстояние стремительно сокращалось. Какие-то мгновения разделяли нас. Все вокруг словно застыло. Есть только я и этот проклятый самоход. Да, и толстяк, что сейчас перезаряжает свой гранатомет.

Сверкающие металлом в ночной мгле пальцы с трудом сжимали рукоять руля. Лампочка в разбитом корпусе фары то загоралась тусклым светом, то вовсе гасла. Я привстал, направляя байк точно в проем. Отпустил рукоять газа, выхватив из чехла обрез. Неумолимые потоки ветра били в лицо, а длинная челка лезла в глаза.

Я оттолкнулся, выпуская из-под себя мотоцикл. Он влетел в проем раскрытых створок самохода. Я нажал спусковой крючок. Обрез громко кашлянул, отправляя смертоносную порцию картечи вслед мотоциклу, прямо в покатый бак.

Взрыв и неуправляемое пламя, вырывающееся из раскрытого проема, поглощали меня. Хорошо, что я успел прикрыть лицо руками. Поток горячего воздуха, вперемешку с прожорливыми языками пламени, вытолкнул мое тело. Внезапно вспыхнувшая боль во всем теле напомнила о себе, и я в который раз потерял сознание…

Глава 12. Барон

Первое, что я услышал, это тяжелые шаги, гулко бухающие о твердую поверхность. Много шагов. Раз за разом их шум усиливался. Бум-бум, бум-бум. В этом звуке я уловил уже до боли знакомое визжание сервоприводов. Но это была уж точно не моя рука. Хотя, определенно ощущалось, что мое тело, под такт этих шагов, отдается легким содроганием. Я чувствовал едва заметное дребезжание под собой, словно по земле ступал огромный киборг на металлических ногах.

Я ехал, хотя, точнее, кто-то или что-то несло меня, мерно расхаживая по пустынным дорогам. Что-то огромное и неизвестное…

Где я? Что произошло?

Перед глазами стояли раскрытые створки дверного проема самохода. Толстяк в кожаной маске, перезаряжающий свой гранатомет. Прячущийся за покорёженным корпусом мотоциклетки Шаман. Взрыв. Столб пламени и тишина.

Сильно болела голова. Ныло в локте так и не прижившаяся к организму кибернетическая рука. Саднили порезы и царапины. Шрамы по всему телу словно взбунтовались, как проклятые ползуны в холмовейнике, невыносимо покалывая болью. Такое чувство, словно меня переехал сендер и, зацепив трубой глушителя, протащил мое раздавленное тело по песку бескрайней Пустоши огромное расстояние. Тяжелые веки были плотно закрыты. Гулко, под такт ходьбы неизвестной махины, стучало сердце. В горле пересохло. Я попытался открыть глаза, но непослушные веки отказывались пошевелиться. Вереницей в памяти витали лица людей, тех, кого повстречал на своем жизненном пути. Неимоверным усилием мне все же удалось открыть глаза. Солнечный свет, просачивающийся в комнату через небольшое оконце в сферическом потолке, резанул по привыкшим к темноте глазам, сильно куснув веки. Пришлось быстро прищуриться, чувствуя, как маленькая капелька слезы скатывается по щеке, теряясь в густых зарослях бороды. Я снова открыл глаза, и на этот раз получилось быстро, без каких либо капризов.

Моему взору предстала комната с покатыми стенами, состоящими из клепанных металлических листов, по своей форме напоминающую трубу изнутри. Она была небольшой по размерам, без лишних помпезностей и прочих выпендрежей, но вполне пригожая для жизни. Из мебели в ней располагался колченогий металлический стол и привинченная к стене такая же железная лавка. Тут же над всей этой бытовой утварью размещался аккуратно прибитый дюбелями к стене флаг. Он представлял собой разделенную двумя горизонтальными полосами материю. Верхняя полоса была синей, видимо, символизирующая небо, бескрайнее и неукротимое; нижняя – зеленая, как трава и поля когда-то до Погибели. В центре флага красовалось обычное красное колесо, как у любой телеги. Что-то было знакомым в этом флаге, но вспомнить что именно я так и не смог.

Тем временем, комната жила своей жизнью, продолжая совершать мерные шаги, шум которых отдавался тихим эхом. Где-то за стеной визжали сервоприводы, гудели механизмы. От потолка по стенам тянулись толстые жилы проводов, уходящие под пол. Наверное, они питали электродвигатели, которые в свою очередь приводили в движение уныло поскрипывающие суставы металлических конечностей дома-киборга.

Я лежал на расстеленной шкуре овцебыка. Как бы ее не отстирывали и не вычесывали бережливые хозяева сего жилища, от нее по-прежнему несло терпким запахом пота этой самой скотины. На мне из одежды была только набедренная повязка. И та не моя, уж больно чистая. Мутант его разберет, кто такой заботливый отыскался в суровых песках разрухи, способный прийти на помощь умирающему жрецу-карателю.

Поворочавшись в мягком ложе, я попытался подняться, но тут же повалился обратно. Все тело взял озноб, а по спине предательски скатились капельки пота. Сил в теле не было. Да и откуда им взяться, когда последние дни и ночи я сражался за свою жизнь. Убивал и получал ранения. А тут еще эта банда кетчеров, свалившаяся как кислотный дождь на голову. Куда, интересно, слинял Шаман? Или, может быть, он погиб? Хотя, в это мне меньше всего верилось.

Мое внимание привлекло движение под повязкой на моем лбу. Там, где острое лезвие Ирокеза оставило глубокую рану, в знак вечной памяти нашей встречи. Некроз вам в печень! Словно что-то завелось там, так же хорошо устроившись, как я в этом уютном гнездышке. Причем этих ворочающихся и ползающих в ране «соседей» было определенно много. Я потянулся к повязке, желая сорвать ее.

Дверь, утопленная в стене напротив моей лежанки, со скрипом отварилась и в комнату вошла девушка с черными, как смоль волосами, держа в руках алюминиевый таз. Ее красивые карие глаза заметно увеличились, видно от неожиданности увидеть меня бодрствующим, а может ее смутила моя набедренная повязка. Девица подалась назад, вода, покоящаяся в тазе расплескалась. Она вдруг замерла, переборов в себе желание бежать. Поставила таз на пол. Потом, легко развернувшись на одной ножке, выглянула в коридор, или что там находилось за дверью. Громко заговорила с легким, едва уловимым акцентом:

– Вайдой! Дедушка Годявир! Твой гость пришел в себя!

После некоторой паузы из потаенных закутков «ходячего дома» послышался голос дедушки Годявира:

– Спасибо, дитя, ступай к Гожо!

Дитя, обратив свое милое личико на меня, едва заметно улыбнулась и словно нашкодивший котенок выскочила из комнаты. Кажется, за всем этим действом я наблюдал в нелепо застывшей позе, так и не дотянувшись рукой к терзавшей мысли повязке. Не успела удалиться красавица, как в дверном проеме появился хозяин сего передвижного агрегата. Невысокого роста, заметно ссутулившийся старик, опираясь правой рукой на костяную, покрытую неизвестным орнаментом, трость, вошел в комнату. Прикрыл за собой дверь. Шаркая подошвами начищенных до блеска сапог, он подошел к столу и тихо присел на скамью. Седые пряди волос спускались на щуплые плечи, несколько из них опустились на лицо старца. Убрав их одним взмахом и аккуратно примостив за ухом, на котором висело золотое кольцо, Годявир взглянул на меня. Серые уставшие глаза смотрели добро, совсем уж по-отечески. Погладив пышную, испещренную сединой бороду, старец произнес:

– Мэ ром сом! Что значит на языке моих предков: я цыган!

Цыган – этим объяснялся висящий на стене флаг. Мутант его знает, как я мог забыть об этом. А красное колесо – символ свободолюбия и кочевого образа жизни. Наставник Насо Грей не раз рассказывал мне о кочующих цыганах. О таком веселом и смышленом народе, хранящем все обычаи своих предков, передавая из поколений в поколения их знания и веру. Что я еще знал о них? То, что цыгане черны волосом и глазом; лица смуглы. Ростом они невелики, веселы нравом, много танцуют и поют. Правит цыганами цыганский барон, он же Вайдой. Значит, старик и есть барон. Цыгане любят лошадей, и ни за какие драгоценности не сменят их на рептилий, пусть даже и очень вынос-ливых. Домов они не строят, а потому всегда ездят в повозках. Впереди повозки идет лошадь, а в повозке едет вся семья цыгана, его дети и хозяйственный скарб. Но также я знал, что эти милые, на первый взгляд, люди перевозят в своих повозках партии мамми и дурман-травы, от Донной пустыни до самой Московии. Что в нищенских кварталах Москвы полным-полно воришек цыганской наружности, которые могут скрасть монету или кошель. Что любой из них, не усомнившись и на мгновение, ударит вас в спину небольшим ножом, что всегда хранится за широким поясом в потайном чехле.

– И ты у меня в гостях! – Продолжил Годявир, прогнав нахлынувшие на меня размышления. Старик запустил руку под широкий пояс, сшитый из кожи маниса. Я напрягся, готовый к любому выпаду. Но мои опасения не оправдались, и вместо ножа в смуглой руке барона появилась костяная курительная трубка. Он снял с пояса маленький мешочек, обшитый блестящими бусинками, хранящий внутри себя табак.

– Где я? – Вырвалось из меня, первое, что крутилось на языке, вернее второе, посему как первое продолжало ползать под повязкой на лбу.

– В таборе. А это, – при этих словах, старик образно обвел руками, показывая свои владения, – Мой «Бахти»! Ходячая кибитка, дом на шести могучих железных ногах! А что еще надо цыгану? Он, конечно, не развивает крейсерских скоростей, зато надежно ползет по просторам Пустоши. Ему не надо топлива. Достаточно того что послал нам Создатель. Жгучее солнце и бродяга-ветер, вот его топливо, его энергия. Знания и мастерство великих предков, приумноженное на нашем старании и вере в светлое будущее, создало моего «Бахти»!

Старец, раскурив трубку, выпустил тонкую струйку дыма.

– Как я попал сюда? И остался ли кто еще в живых? Со мной был кочевник. – И что меня так беспокоит судьба Шамана?

– Мы подобрали тебя у разрушенной фермы, там было ужасное побоище. Кровавое месиво! Когда наш табор нагрянул туда, там вовсю орудовали падальщики! И уж поверь старому цыгану, им там было чем поживиться. Вся эта шумная компания поедала тела мертвецов. Они рвали их на части, грызли, кидались друг на друга, готовые перегрызть глотки, боясь остаться без еды, хотя таковой было предостаточно! Что же поделать, такова их сущность! Каким образом уцелел ты, для меня загадка. Видно, тебя охраняют духи предков, или же сам Создатель оберегает тебя. Я вижу на груди твоей распятье. Ты монах? Посему молись Создателю за душу твою спасенную. Ну а сейчас давай сменим тебе повязку и уберем личинки. Я вижу, это тебя беспокоит больше всего на данный мо-мент.

– Что? Личинки? – Я был в замешательстве, чувствуя, как неукротимый поток ярости и безумства охватывает меня.

– Да, мой друг! Обычные трупные черви! Те, что любят полакомиться плотью. Когда мы нашли тебя, рана на лбу была ужасной. В нее попала грязь, образовав нагноение поверхности. А это зараза, которая может привести к смерти. Готов ли ты умереть? Все ли ты выполнил в своей жизни, мой друг?

Вопрос был жестким, и ответить на него не смог бы никто. Конечно, я не хотел умирать. Да и дел предстояло куча. В общем, я молчал. Да и что мне оставалось делать. Этот человек спас меня от верной смерти, выходил. Дал кров над головой. Таких людей во всей Пустоши днем с огнем не сыщешь. А тут такое благородство!

– То-то и оно!

Старик поднялся, подошел ко мне, опустился на одно колено и аккуратно развязал повязку.

– Наблюдая за этими паразитами, я вывел интересный факт. После Погибели этот вид червей, как и все живое на землице-матушке претерпели ряд эволюционных изменений. Всему виной жара. Да-да, палящее солнце, уничтожающее все на своем пути! От жары слишком быстро идет процесс разложения тканей трупов, в связи с тем сами личинки не успевают развиться до нужного состоя-ния. И в результате, эти замечательные червячки вынуждены вырабатывать определенную субстан-цию. Вещество, способное на некоторое время останавливать разрушение. Ну и заодно они неплохо очистили рану. – Старик удивлял меня своими познаниями. Тем временем он придвинул таз, вы-удил из него какой-то хирургический инструмент, похожий на щипцы, и стал умело вылавливать крупные тельца личинок. После этой неприятной процедуры Годявир, осмотрев получившийся результат, уложил меня на шкуру.

– Придётся еще потерпеть. Судя по твоим шрамам на теле, перетерпел ты многое. Сейчас мы обра-ботаем рану воском из кактусовых деревьев, и все будет просто прекрасно. Ну а рана до свадьбы заживет! – При этих словах старец улыбнулся, поднялся на усталых ногах и, кряхтя, направился к столу.

Мутант тебя побери! Это же надо было придумать усадить на рану трупных червей! Но, видно, старик был силен в медицине, и спорить с ним в верности его методов лечения, было не к месту, да и как-то не культурно.

В скором времени старик вернулся со склянкой в руках. Нанеся на рану слой воска, он туго пере-бинтовал ее чистым бинтом. Оценив свои труды, Годявир потрепал меня за плечо.

– Мне надо на Мост! – Прошептал я, не замечая, что озвучиваю свои мысли.

– Суровые времена бушуют над песками Пустоши, мой друг. – Заскрипел старческим голосом Годявир. – В Москве беспорядки. Погиб Преподобный Гест. На смену ему, на трон владыки, метит его братец Ильмарушка, стараясь забыть о временах своего бандитского прошлого. Топливные короли в замешательстве, под угрозой вся добыча нефти! Всей Московии грозит серьезная угроза! Кочевые племена под предводительством вождя Чембы идут от Донной пустыни на Москву! И кто бы мог догадаться, что сам владыка Баграт, пойдет с ними на сговор!

– Баграт? – Я был в некотором замешательстве после услышанного. За всеми своими заботами я не заметил происходящего вокруг.

– Да, Баграт! И в чем-то я с ним согласен. Мы, сами того не понимая, воюем друг с другом, как те падальщики, не замечая нашего истинного врага. Да, доминантов, хозяев этих таинственных платформ! А ведь только сплочённость способна привести нас к истине. Только под управлением одного, но очень сильного лидера, мы построим новое общество, которое сможет вылезти из этого омута разрухи и хаоса. – Старца понесло как того оратора, что посреди торговой площади возвещал о новостях и указах, принятых советом и лично владыкой в великой Лавре. И что-то в его словах находило логическое объяснение. Потом он посмотрел на меня и в этом взгляде на мгновение мелькнули огоньки безумия.

– Мост? Мы как раз идем туда, так что лежи, отдыхай, набирайся сил. Ты уж прости старика, просто наболело! За людей обидно. Жируют Топливные короли, цены запредельные на топливо свое поднимают! Глядишь, скоро все на такие вот «Бахти» пересядут, как у меня. Орден в своей вере совсем про людей забыл, в каждом им мутант мерещится, уж прости, что я про твоих так говорю. Что ни день, так кого-то распинают на центральной площади. Мол, правосудие вершат! А что, мутант не имеет права жить? Или он не такое живое существо, как мы? Такое же из плоти и крови. На Арене чернь последние монеты спускает, лишь бы на кровавое зрелище посмотреть. А что на него смотреть? Такого зрелища на каждом углу пруд пруди. Мир сходит с ума, монах. Каждый маломальский клан к власти лезет и другой под себя подминает. Управители в градах великих всем мечтают управлять. А замку Омега да наемным убийцам Меха-Корпа это только на радость, в такое не спокойное и страшное время их профессия в особой цене. Вот и платят управители направо и налево, тратя и без того невеликую казну всяким наемным солдатам и убийцам, не понимая, что не этим надо заниматься. Другие проблемы решать надо! Ну да мутант с ними! Вон, небоходы, им все до лампочки. Овладели агрегатом каким-то, что в миг с некрозом справляется, и рады. Сидят себе в Улье своем, как те ползуны в холмовейнике, и в ус не дуют. Мол, кто на нашего брата руку-то поднимет? Каждый на себя одеяло тянет. А оно одно и имя ему – Пустошь!

– Вот я слушаю вас, достопочтенный Годявир, и думаю, а откуда вам все это известно? – Не удержался я.

– Ну, у каждого своя роль в этом мире. Одни вершат судьбы людей. Другие, такие как я, собирают информацию. А уж поверь мне, монах, информация в наше время, так же как и до Погибели, является великой силой! По сути своей я аналитик. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я? – Старик прошелся по комнате, шаркая подошвами, и снова опустился на скамью.

Аналитик. Интересное слово, значение которого я понимал, пусть и по-своему. Старый цыган анализировал поступающую к нему информацию, перерабатывал ее по крупицам, подводил свои итоги и, скорее всего, продавал тому, кого она заинтересует больше всего и, конечно же, тем, кто мог за нее неплохо заплатить. Это и объясняло его передвижение на столь экзотическом средстве как «Бахти», потому как на одной вере и знаниях далеко не уйдешь, необходимо, чтобы в кармане еще звенели монеты и желательно золотые. Скорее всего, в каждом уголке Пустоши этот загадочный старец имел своих агентов. Цыган не хуже того паука, что опутал паутиной огромные ямы в ожидании жертвы.

Что же, я не винил его за это. К тому же в моей голове всплыл интересный вопрос, ответ на который мог знать умник Годявир.

– А что вам известно об Иерихоне?

Я заметил, как старец поменялся в лице, и чуть было не поперхнулся дымом от только что раскуренной трубки. На миг его смуглое лицо приняло оттенок белого.

– Иерихон? Ты, монах, не так прост, как кажешься на первый взгляд! Лучше расскажи, откуда тебе известно об Иерихоне?

– Довелось поучаствовать в экспедиции в мрачное подземелье, под командованием Волка. – При этом я снова следил за реакцией аналитика. Он будто и вовсе побелел, отбросил на стол трубку, поднялся на ноги и стал расхаживать по комнате, заметно нервничая.

– Что же, получается, Волк завладел вирусом?

-Чем? – Вопросом на вопрос ответил я, не понимая значения сказанного бароном слова.

– Ах, да, ты не понимаешь о чем я. «Иерихон» – это один из самых опаснейших вирусов на всей нашей планете. Ну, по крайней мере, до Погибели был таковым. Он страшнее земляной лихорадки раз в сто, а то и больше. Смертельное оружие в руках психопата, способное уничтожить все живое в Пустоши. И вряд ли найдется тот, у кого к нему будет устойчиво выработанный иммунитет. – Старик на мгновение прекратил посыпать бесконечной тирадой слов, ища в моих глазах понимания и, лишь осознав, что я все же во что-то вникаю, продолжил:

– А твой покорный слуга, то есть я, и этот психопат Волк были его разработчиками под руководством и тотальным контролем опытного доктора Губерта. Не скрою, был такой грешок… – Барон, подошел к моей лежанке и присел на корточки, смотря усталыми, но безумно пылающими огнем глазами. Про трость он давно забыл, и она мирно покоилась у основания стола.

– Теперь доктор Губерт мертв. Недавно мне стало известно о нападении на его базу. А неуправляемый Волчок лишился хозяина и удерживающего его безумные фантазии поводка с намордником. И если бы я не знал этого человека, то мог бы смело утверждать, что он не воспользуется вирусом, не нашлет на Создателем забытую Пустошь проклятие. Потому что любой здравомыслящий человек поступил бы именно так. Но, увы, я знаю его! И более чем уверен в том, что он захочет замять под себя все земли, от Херсон-Града до самой Московии! А чтобы это сделать, нужно продемонстрировать силу и ужас «Иерихона». Плохи дела наши мирские, братец! Используя вирус, он не осознает того, что подвергнет гибели все оставшееся человечество! Полный, так сказать, трындец…

От пылающего огнем взгляда не осталось и следа, только едва уловимый страх и, кажется, плохо скрывающаяся безысходность. Он не спеша прошел по комнате и застыл, теряясь между реальностью и миром его внутренних размышлений.

От услышанных выводов умника волосы на моей голове, наверное, встали дыбом, а к горлу подкатил предательский ком. Накрыла внезапно появившаяся слабость и легкое головокружение. Может, просто от вываленной на меня кучи нужной и ненужной информации мой перерабатывающий и анализирующий центр давал сбои, явно надрываясь из-за перегруза. Режущей болью, под слоем воска и бинтов, напоминала о себе рана на лбу. Мысли, витая в закутках сознания, пытались прорисовать нужный мне ход. Но вместо правильных ходов всплывали феерии подсознательных видений, переживаний и догадок. И на смену им, будто с мрачного, черного неба, посыпались сотни новых вопросов, ответов и объяснений на которые не были известны. Усталость, вновь овладев мной, била по всему телу. Казалось, взорвавшейся во мне нестерпимой боли не было предела. Дрожь скользнула по спине, отдаваясь в каждом позвонке холодным покалыванием, отразилась легким ознобом во всем теле.

Сам того не замечая, я потянулся к потрепанному, сшитому из разноцветных кусков материи одеялу, укрывшись, взглянул на Годявира. Старец стоял посреди комнаты, спиной ко мне. Скорее всего, аналитик уже вовсю перемалывал информацию, полученную в разговоре со мной, как каменные жернова перетирают пшеницу в белую муку. И у меня не было сомнений в том, что в его мыслях найдется правильных ход и достойный ответ на все вопросы. Он умник, и думать это его специальность!

Я понятия не имел, кто такой Доктор Губерт, но чувство, что это была сильная личность, острой занозой вонзились в подсознание. Получался странный и в то же время интереснейший факт: вся эта троица (Губерт, Годявир и Волк) работали над созданием вируса еще до Погибели. То есть, по всем существующим законам природы, мыслимым и не мыслимым, их недолжно было быть тут спустя пятьсот сезонов, как прогремела страшная катастрофа, причины которой неизвестны нам, жителям Пустоши. Да и вряд ли кто вспомнит старожилов того времени, летописцев и очевидцев. Все кануло в пучине бытия. Все ныне живущие на просторах этой выжженной солнцем земли, более чем уверены, что так было всегда.

Как им удалось попасть в наш мир? Зачем и для чего? Вопросы, как высохшие стебли пожухлых растений Пустоши, наматываются на огромный клубок скачущего по степи перекати-поля.

Раздробленные кусочки огромной мозаики складывались в достаточно ясную картину, которая проливала свет на потаенные и покрытые мраком углы моей головоломки. Теперь объяснялось отсутствие Волка в его же ловушке, там, на заброшенной ферме, которую он кропотливо выстраивал вокруг меня, сделав столько правильных ходов и просчитав все до мелочей. Капкан, которому суждено было прихлопнуть меня, так и не сомкнулся, и свидетель, знающий о существовании страшного вируса, остался жив. Получив весточку о нападении на базу этого Губерта, Волк вынужден был вернуться обратно, отправив на разборку со мной Шамана и его небольшой отряд кочевников. Сейчас Волк представляет большую угрозу для всей Пустоши. Если его мозг, охваченный манией величия, решит, как выразился Годявир, «выпустить джинна», то всему живому грозит вымирание.

Барон взглянул на меня и в знак понимания, преклонил голову.

– Я вижу, тебя одолело много вопросов. Но послушай старого цыгана. Не на все вопросы в этой жизни можно найти ответы и не всегда они достаются нам слишком легко. А порой, узнав их, мы и вовсе разочаровываемся. Знай одно: информацией, как едой после длительного голода, можно отравиться. У нас еще будет время поговорить.

Откланявшись, старец, прихватив трость, вышел из комнаты. А я остался лежать под одеялом, глядя в пустоту, бушующую где-то там, за пределами этой комнаты.

Глава 13. Гожо

После разговора с Годявиром я долго не мог уснуть. Ворочался, как тот червяк. В голову лезли бесконечные мысли. Они, как огромные валуны, катились по склону сознания, с каждым оборотом развивая скорость. Обрушались на меня с высоты, давя своим весом. И в этой давке мыслей я искал ответы на мучавшие меня вопросы в своем маленьком внутреннем мирке. Я так толком и не уснул, лишь иногда проваливался в зыбкую пелену сновидений, сопровождаемую бесконечно меняющимися образами, иногда и вовсе темными почти не узнаваемыми тенями. Они кружили вокруг меня, словно в калейдоскопе, картинки в котором менялись быстро, не имея какой-либо логики и последовательности.

Я вскочил, чувствуя, как обливаюсь холодным потом. Сердце в груди стучало с огромной скоростью, будто я бежал от настигающей меня стаи разъяренных панцирников. Дыхание было сбито и мне с трудом удалось привести его в более правильный ритм. Раны на теле саднили и ныли.

Кажущийся бесконечным сезон дождей, снова без устали поливал Пустошь. При этом поток падающей с неба воды сильно бил по окну на потолке.

Стараясь не шуметь, я поднялся с лежанки и направился к столу, на котором разместился глиняный кувшин с арбузным вином. Не заметив маленькой кружечки, я припал к его горловине и жадно поглотил живительную влагу. Вино было игривым, хмельным. Оно стекало по усам, терялось в пышной бороде и маленькими каплями падало на пол. Утолив жажду, я отпустил кувшин из своих объятий. В голове едва уловимо шумело. Смахнув ладонью с бороды остатки вина, я понял, что до сих пор на мне, кроме набедренной повязки, ничего нет. Блуждающий по комнате взгляд остановился на аккуратно сложенной стопке вещей, скромно притаившейся на скамье.

Так, что тут у нас? Светлая, просторная рубаха, штаны из мешковины, широкий пояс из кожи маниса. Ну прям цыган, мутант побери! А вот и мой жилет из панцирных пластин с заметной вмятиной в области груди. Спасибо тебе, братец, спас от костлявых рук старушки! Тут же перевязь с пустыми ножнами и петельками для пуль и сапоги, начищенные до блеска гуталином.

Вот Годявир, ай да барон! Удружил, чего же еще сказать! Другой кто бросил бы мое бренное тело там, на растерзание падальщикам, и думать бы не стал.

Я потянулся к вещам и застыл. Только сейчас я заметил, что моя кибернетическая рука исправно функционирует. Нет подтеков масла, перебитых гидравлических трубок, все провода соединены и аккуратно обмотаны изолирующей лентой. Сервоприводы работают исправно. Искривленная титановая кость почти выпрямлена, была видна лишь небольшая вмятина. Но в целом от той капризно визжащей, отказывающейся выполнять команды и прошитой арбалетным болтом, руки не осталось и следа.

Облачившись в одеяния, нацепив широкий пояс, я с умилением на лице запрыгнул в удобные сапоги. Как ни странно, и одежда и обувь были мне в пору. Настроение заметно улучшилось. Тем более что игривое вино сделало свое дело, поигрывая легким хмелем в голове.

«Бахти» продолжал свой мерный путь, вышагивая раз за разом. Мы двигались к Мосту.

Как ни странно, было тихо, ведь на улице ночь, и жители, если таковые имелись, уже спали. Не воспользоваться этой тишиной для исследования ходячего дома было бы глупо.

«Бахти», он же «счастливец», представлял собой трубу, разделенную на три отсека, разные по размерам и назначениям.

Отсек управления являл собой небольшую рубку, в которой были механизмы управления, всевозможные рычаги, тумблера и приборы. В огромном кресле, держась обеими руками за рычаги, сидел рослый детина в кожаном шлеме и с натянутыми на глаза очками. Он пристально всматривался в обзорное лобовое стекло, по которому то и дело елозил неуспевающий за падающими потоками дождя дворник. Здоровяк, не проронив ни слова, оглянулся, посмотрел на меня и, скривившись в гримасе, которая означала улыбку, кивнул головой. На этом его интерес ко мне пропал, и он снова вперился, чуть ли не касаясь очками лобового стекла.

Жилой отсек делился на четыре комнаты, три спальни и одну кухню.

А вот теплица, компактная комнатка, стены и потолок которой были из стекла, порадовала изобилием всевозможных растений и овощей. Тут по натянутым к потолку нитям вились стебли арбузов, в маленьких грядках росли грибы, стройными рядами перьев, красовались лук и чеснок, в горшочках рос кактус с небольшими побегами. И лихо же они тут все обустроили! Прямо передо мной стоял небольшой резервуар с водой, которая стекала с тянувшегося от потолка раструба. Сам потолок из стекла напоминал воронку конусом вниз. Дождевая вода собиралась на ее поверхности и по раструбу стекала в резервуар. После, под своим давлением подавалась в двух направлениях. По одному уходила пластиковая труба, тянущаяся к грядкам и, заканчивалась небольшим набалдашником с вентилем; вторая отправлялась в сеть барьерных фильтров, очищалась и уже в чистом виде наполняла огромный пластиковый бутыль. Вот такая вот система индивидуального водоснабжения. Да тут можно сезонами жить, не выбираясь наружу!

Мое внимание привлек люк, вмонтированный в пол теплицы. Открыв его, я от удивления присвистнул. Без лишних промедлений, спустился по узкой лесенке вниз. Там в полумраке, освещаемый лишь прикрепленными по углам плафонами, притаился один, неглубокий, но в полнее вместительный отсек, проходящий под всеми перечисленными отсеками. Моторный отсек, сердце ходячего дома. То, что приводит его в движение.

А приводились в движение кибернетические лапы домика при помощи двенадцати моторов, которые расположились в два ряда по обе стороны. Видимо, их работа позволяла ему перешагивать через препятствия или просто вытягивать ноги, поднимая конструкцию повыше. Между ними возвышался бандурой генератор, к которому со всех сторон подводились жгуты проводов, будто артерии к сердцу. Провода опутывали все, свисали длинными пролетами с потолка, спускались по стенам. На мгновение мне это напомнило логово змей, когда во время случки они собираются и сплетаются в живые, двигающие своими телами клубки, в каких-нибудь заброшенных шахтах, подвалах и подземельях. Прав был старик, говоря, что его «Бахти» не нуждается в топливе: тут не было ни одного двигателя внутреннего сгорания, не пахло моторным маслом, пролитой соляркой и сочившимися из прохудившихся коллекторов выхлопными газами.

– А чего энто ты там? – Проскрипело у меня над головой. На миг я затаился, а потом понял, что просто попался как жалкий воришка, сующий свой длинный нос куда не надо. Я поднял голову, смотря вверх. Над открытым люком стоял мужичок. Вернее даже сказать, странный мужичок. Маленького роста, щупленький, с грязным лицом и разлохмаченными, свитыми в огромное гнездо волосами, в потертых синих штанах на лямках, которые часто спадали с худеньких плеч. Почесав пятерней корявых в ужасных мозолях пальцев заросшую щетиной морду, «Гнездо», сморкнулся и, обтерев грязные пальцы рук, снова проскрипел ужасным, едва уловимым в шуме моторного отсека голосом:

– А чего энто ты там потерял мил человек? Ты бы энто, вылезал оттуда! Ща Магарыч придэ, он энто, того не любо, когда тут шастают всяко разные! Давай-давай! – С этими словами, обладатель «гнезда» на голове потянул с глубокого кармана кривую монтажку.

И где только прятался этот бирюк? Может у него за резервуаром с водой лежанка?

– Э, дядя, не тупи! Выхожу я, выхожу! – Начал я, хватаясь руками за металлические поручни.

– И энто правильно! – Абориген, спрятал железяку и, почесывая промежность, вопросил уже более мягким голосом: – Есть шо вмазать? Трубы горят! А то пока батька Го…, тьфу ты, Барон короче, соизволит выдать горилки, дохну к мутантовой матери!

От обитателя теплицы разило как с выгребной ямы. Заплывшее от пьянства лицо с надеждой глядело на меня и ожидало.

– Не пью! И другим не советую! – Ответил я и, обходя забулдыгу, направился к выходу.

– Ну и некроз тебе в печенку для большего здоровья! – Прокричал мне в след бродяга.

Можно было просто надавать этому балбесу по его опухшей от пьянства роже, показать где его место, как обнаглевшей шавке, возомнившей о себе невесть что. Да пусть дышит. На все воля Создателя, а я лишь слуга его! Каждый третий обитатель Пустоши вот такая вот конченая пьянь и рвань.

Злясь на себя и кипя как чайник на костре, я устало отворил дверь. В коридоре по-прежнему было тихо, но слуха едва коснулась музыка. Надрываясь струнами, звучала гитара, мелодия лилась и манила. Она словно ожив, рассказывала о чем-то. И мне безумно захотелось послушать, о чем же она. Не часто доводилось слушать музыку. Эта привычная для людей культура вымирала. Если бы, не вешающие радиостанции и музыканты, вроде «Банды четырех», да вот цыгане, наверное, пришлось бы простится с этим, раз и навсегда. Но музыка задушевно продолжала звучать. Сам того не осознавая, я пошел на звучание и остановился у слегка приоткрытой двери, как раз напротив моей спальни.

На мгновение музыка стихла и с той стороны двери донеслось:

– Заходи, монах, не межуйся!

Я послушался.

Перед столом на колченогом стуле восседал рослый цыган с широкими покатыми плечами, округлыми мышцами рук и просто бычьей шеей. Его скуластое лицо на половину было изуродовано пятном ожога, из-за чего неестественно контрастировала с этим месивом вторая половина лица, выражающая определенную красоту ее обладателя. Длинные смольные волосы были стянуты в хвостик на затылке красной ленточкой. На ушах висели серьги. От цыгана веяло силой и самоуверенностью. И если не заострять внимание на страшном ожоге, складывалось впечатление такого вальяжного красавчика, облаченного в куртку из кожи маниса со вшитыми на плечах пластинами панцирного волка, кожаные штаны и высокие ботинки со шнуровкой. На спине в широком чехле висел обрез. Два револьвера в вышитых бисером кобурах покоились на металлической столешнице, так сказать под рукой. На бычьей шее висел мешочек, именуемый кочевниками кохаром. В руках он держал семиструнную гитару, кажущуюся в огромных лапах цыгана просто хрупкой игрушкой.

– Падай где удобно. Меня Гожо зовут. А для друзей просто Красавчик! А, на это не обращай внимания. – При этих словах он указал на изуродованную половину лица. – Не из-за этого меня Красавчиком прозвали. Просто так мамка с папкой решили: Гожо на языке моих предков так и значит – красавчик. Тьфу ты! Кара минжа! Пить будешь?

Я прошел по комнате и сел напротив цыгана. На столе разместился пузатый кувшин с ароматным вином и тарелка с немудреной снедью. Цыган взглянул на меня, прищурив покрытое сотней маленьких рытвин и белесых волокон веко своей страшной половины, словно оценивая меня на взгляд.

– Наливай. Меня Туллом братья-монахи окрестили. – Протянул я, чувствуя на себе тяжесть зеленых в крапинку с черненькими точечками глаз. Гожо, особо не церемонясь, наполнил алюминиевую кружку до краев, пододвинул ко мне. Так же он поступил и со своей кружкой.

– Я как барон красивых слов говорить не умею. Да и нет места пустым словам в этом загаженном мире. – Лихо опрокинув содержимое мятой кружки и влив в себя все до последней капельки, Гожо, даже не скривился, хотя, в принципе, винцо было ядреным. Я последовал его примеру и отпил с половину, на большее сил не хватило. Обтерев тыльной стороной ладони тоненькие губы, здоровяк, вдохнув полной грудью, продолжил:

– Я вот удивился, когда тебя среди кучи трупов живым отыскал. Мы же вообще думали поживиться, так сказать, на халяву. Ну, сам понимаешь: не мы такие, жизнь такая! А поживится там, было чем, вон, на свои моторы столько железок подсобрал, катран не горюй! Сначала хотел бросить, думаю, падальщики свое дело сделают. Зачем мне лишние хлопоты? Потом сам себе говорю: Гожо, ты что? Это же человек, как ты его бросишь, он же жив еще! И тут, ты знаешь, я сам себе противен стал. Что мы, как скоты последние, совсем личину людскую потеряли. В тот момент вспомнил я мать-старушку, отца, сестренку Лейлу, пожары в нищенских кварталах Москвы, дым, обгорелые трупы. Я тогда не успел их спасти. Сам видишь, навсегда память об этой беде на моем лице осталась. – На глаза сильного мужчины навернулись слезы, нижняя губа дрожала, а Гожо говорил и говорил:

– Никогда себя не прощу! Говорила мне мама, не лезь ты сынок в дела воровские, а я все старался, на Ферзя пахал. Видно разгневал Создателя. Твари из замка Омега все сожгли, огнеметами целые улицы выжигали, пока хозяева кварталов на поклон к Топливным королям не пошли. Только не было в том толку, родителей и маленькую сестренку уже не вернуть… В память о них я и решил тебя спасти, так сказать, жизнь тебе подарить. Живи, монах, и не забывай другим помогать, уж так велит нам Создатель!

В том, что так велел нам Создатель, я не сомневался. В свое время я так же, через муки, пришел к этому. Гожо по своим убеждениям был схож со мной и это радовало. Сам того не замечая, я разделался с вином и прильнул спиной к прохладной стене. Выплеснув терзавшие душу мысли, цыган взялся за гитару и ударил по струнам. Мелодия нарушила тишину, заполняя пространство комнаты величественными звуками. Почему-то по-настоящему было спокойно и как-то по-домашнему уютно. Как когда-то в доме фермерши Айвы, после бесконечных испытаний и жизненных потрясений, я обрел покой и благоденствие. Цыган запел, а я от умиления прикрыл глаза.

– Вижу, вы не только спелись, но и спились. Заканчивай, сынок, с вином, нас ждут дела. Да и время нынче играет против нас. Мы меняем курс, придется двигать к Рязани! Там у меня встреча с важными людьми. Ворон весточку принес. – Обратился старец к здоровяку.

– А Гожо, уважаемый Годявир, всегда на ногах стоит. И в полной, так сказать, боевой готовности. Ик… – Пролепетал здоровяк, заметно охмелев. Наверное, он всю ночь у пузатого кувшина провел.

– А как же Мост? – Нашелся я.

– Как и обещал, мой друг, я помогу тебе! Вы с Гожо отправитесь туда на наших «пустынных мустангах», они быстры как ветер и проходимы, тем более что Магарыч, закончил с их починкой. Так что, помогу. К тому же я отправил весточку с почтовым вороном на Мост, там у меня свой человечек имеется, пока то да се, он все выяснит и встретит вас со всей нужной информацией. Спасешь ты свою девчонку, это я тебе обещаю.

– Не знаю даже как вас отблагодарить, достопочтенный барон! – Преклонив голову и положив руку на грудь, сказал я.

– Отблагодаришь, монах, уж поверь, всему свое время. Не забывай про наш разговор. Возможно, что скоро мы к нему вернемся, пока же вам надо собираться в путь. – Проговорил старый барон, упираясь на свою трость, вышел прочь. За ним, так и не проронив ни слова, выскочила темноволосая девица, лишь на прощание одарив красивой улыбкой.

– Вот оно как! Видишь, монах? Только вздумается посидеть, расслабиться, накатить некоторое количество стопочек огненной воды, как нарисуется Годявир и изгадит всю малину. Ну что же, спасать девчонку? Это хорошо! На все воля Создателя.

Комната Гожо оказалась на проверку не такой простой, в стене имелась небольшая ниша, в которую был замурован объёмистый сейф, забитый под завязку всевозможным оружием и боеприпасами.

– Выбирай, монах, что твоей душе угодно. Все это оружие лично проверял и пристреливал, так что надежно, как за моей широкой спиной. Давай!

Мне сразу приглянулся «помповый» дробовик, как прозвал его цыган. К нему я прихватил патронташ. Взял пару длинноствольных «кольтов». Для пущей уверенности, за пояс широкого цыганского ремня отправился маузер и несколько магазинов к нему. В пустые ножны на перевязи уместились боевые ножи: острые клинки обоих обоюдно заточены, снизу за гладкой заточкой имелась серрейторная заточка, а на пяте каждого из клинков красовалось выбитое клеймо. Умелая, я скажу вам, работа. Не обошлось без пары-тройки гранат. Мало ли какая силушка притаилась за воротами Моста. Ну а вместо любимой сабли и дорогих топориков, пришлось взять два неестественно огромных ножа-мачете. В общем, повозившись некоторое время со всем этим арсеналом, я был в полной боевой готовности.

– Как твоя рука? – Спросил Гожо, указывая на мою кибернетическую руку.

– Отлично!

– Вот видишь, каких толковых людей собрал вокруг себя наш старик! С твоей рукой провозился наш механик Магарыч, толковый мужик, но не без своих тараканов в башке. Пойдем, я тебя с ним познакомлю, а заодно и на «мустангов» взглянешь.

Мы прошли в теплицу. Снова пришлось спускаться в моторный отсек, при этом забулдыга с гнездом на голове не проронил ни слова, а лишь косо поглядывал на меня, выказывая сое пренебрежение. Видно, с бутылкой горилки ему обломилось, и вместо радостного похмелья, алкаш получил хорошую взбучку, сначала от механика Магарыча, а потом и от старика Годявира.

В полутьме моторного отсека, склонившись над тушей генератора, трудился круглый человек. Назвать его по-другому я бы не решился. Его отличающаяся нереально большим размером голова держалась на таком же шарообразном теле, шея и вовсе не предусматривалась в этой гремучей, покрытой толстым слоем сального пота смеси. Кругленькие, почти поросячьи глазки прикрывали прозрачные стекла маленьких, едва усаженных на нос картошку очков. Сальные губы то и дело облизывал влажный язык. Облачённый в один затертый до дыр черный халат, полы которого едва сходились под пузом на одной единственной пуговице, Магарыч, обливаясь потом, взглянул на нас.

– Ну-с, господа, готовы-с? – При этом Магарыч, растянулся в беззубой улыбке. Если постараться сосчитать его пеньки, не доберёшься и до дюжины.

– Магарыч, ну скажи-ка мне, мой круглый друг, как ты тут весь день проводишь? Здесь же не развернутся, не присесть! – Издевательски вопросил Гожо, бросая свой набитый до отказа рюкзак на пол.

– Нет-с, тут уютно-с! Мы, – при этих словах, толстяк шлепнул себя потными ладонями по пузу, – тут как в своей тарелке-с, в собственном соку-с!

– Ясно-с! – Передразнил его весельчак Гожо, выудив из недр рюкзака початую бутылочку с мутной горилкой. Выдернув зубами пробку, он разболтал содержимое и приложился к горлышку, поднимая бутылку донышком вверх. Мутная жидкость, словно по воронке, влилась в ненасытное нутро цыгана. Бросив пустую бутылку под ноги толстяка, цыган смачно отрыгнул.

– Не культурно вы себя ведете-с, господин Гожо. Об этом вашем-с поведении, немедленно-с будет доложено начальству-с.

– Ладно тебе, Магарыч, что ты так реагируешь? Понял, не дурак. Давай открывай люк, тоже мне дятел отыскался.

Переваливаясь с ноги на ногу, Магарыч прошел за генератор. Пыхтя и обливаясь потом, толстяк вжал красную кнопку притаившегося на стене пульта. Скрипя несмазанными шестеренками, запустился механизм. Невыносимо заскрежетал и начал движение огромный двустворчатый люк. Из появившегося просвета в полумрак моторного отсека прорвалась полоса дневного света и, будто разгоняя гнетущую темноту, уперлась в низкий потолок. Створки ползли, расходясь в стороны друг от друга. Нашему взору предстала следующая картина: на увесистых крюках кран балок, прикрепленных к днищу «счастливца» висели два приземистых агрегата, больше походивших на мотоциклетки.

Гожо присел у края раскрытого люка, опустив в него ноги. Потом, прикинув расстояние между ним и сиденьем повисающего «мустанга», сиганул, словно лихой кочевник, оседлавший своего ездового маниса.

– Вот, монах, это наши «пустынные мустанги»! Таких машин даже у замка Омега нет. Знаешь, как лихо по песку скорость развивает? А все благодаря гусеничной тяге. – Радуясь, цыган бережно похлопал по покатому баку своего любимца. Гордость распирала его, как забродившее вино деревянную бочку.

Я склонился над проемом и с удовольствием стал разглядывать «мустангов». Действительно они были необычными. Выкрашенные в черный цвет они казались притаившимися, готовыми в любой момент к своему решительному броску. Легкий корпус, не заваленный всевозможной броней и прочими хламом, был обтекаем, един, как стекающая по щеке Магарыча капля пота. Из всего этого единства выделялись на передке сваренный из прочных труб кенгурятник, видно используемый как таранящее орудие, торчащий согнутой трубкой мотоциклетный руль и плетенная из металлических прутьев корзина за сиденьем. На передней оси располагались два небольших, с крупным протектором шин, колеса. Ну а под «мустангом», со слов Гожо, находился механизм, приводящий в движение сие устройство, именуемый в кругу механиков гусеничным траком.

Захотелось как можно скорее оседлать мустанга и испробовать его в деле. Подав рюкзак Гожо, и спустив ружья и сумку с боеприпасами, я повернулся к топтавшемуся на одном месте Магарычу.

– Это ты починил мою руку? – При этих словах я согнул в локте левую руку, бодро визжащую сервоприводом.

– Да ну-с, нечего особенного-с! Единственное-с, что меня смутило, так это-с материал, из которого она сделана-с. Я повидал много киборгов на своем-с пути, но такого-с металла отродясь не видел-с. Крепкий сплав, однако!

Из всех этих «с», я понял только то, что Магарыч не так прост, как хочет казаться, и что его неестественная полнота вовсе не создает ему проблем в занятиях любимым делом.

Я протянул ему руку и пожал вспотевшую ладонь в знак благодарности.

Последовав примеру Гожо, я оседлал соседствующего с цыганом «мустанга».

Разместив рюкзаки в корзины, и отправив ружья в чехлы, мы были готовы отправиться в путь. Время предательски играло против меня. Караван Митха Злобного, скорее всего, давно достиг Моста, и в этот момент, с ехидной улыбкой на довольной морде, этот урод продает маленькую Кэт в лапы прыщавого владельца борделя.

Вид поочередно переставляемых крепких, длинных металлических конечностей «Бахти», привели меня в замешательство. Если доселе я находился в утробе этой махины и только образно представлял, как выглядят кибернетические ноги, то теперь эти неказистые, огромные штанги, с двигающимися внутри поршнями, крупными суставами и ступнями-чашечками, размером с сендер, поразили до глубины души. Кажется, я мог бы долго любоваться завораживающим действом аккуратных, размеренных шагов, величественной машины.

Магарыч, на половину высунувшийся из люка, расплывшись в улыбке, вопросил:

– Ну-с, как вам это чудо техники-с?

– Величественно! – Вот и все что я мог сказать.

– Мое-с дитя! – Гордо задрав курдючный подбородок и облизав губы, подытожил толстяк. При этом ветерок донес капельки слюны и запах крайне несвежего дыхания. На мгновение мне представилась картина, как Магарыч, склонившись над моим телом, пыхтя, сопя и обливаясь потом, чинит мою неисправную руку. Как капли усеивают высокий лоб, стекают, падают на меня, а его ужасное дыхание обдает меня своей затхлостью. Брр-р. От представленной картины я поежился, в тот самый момент, когда Гожо выкрикнул:

– Отпускай!

Звякнули звенья цепей, механизм кран балки пришел в движение. Пошатнулся подо мной «мустанг». Сжав крепче рукоять руля, я взглянул на Гожо. Он был спокоен, а блаженная улыбка, нарисовавшаяся на смуглом лице, становилась шире, придавая суровому здоровяку чудаковатый вид.

«Бахти» полностью остановился, опираясь на все шесть кибернетических ног. Плавно отпустив наши «мустанги», Магарыч, стараясь перекричать суровые порывы ветра, приказал:

– Отцепляйтесь! Все, приехали-с!

Не покидая пригретых сидений, мы отцепили крюки от приваренных к корпусу «мустанга» колец. Помахали на прощание толстому механику.

Гожо взглянул на меня, потирая устрашающий шрам на лице широкой ладонью.

– Значит, Мост?

– Да, Мост! Мне надо вырвать девчонку из лап ублюдков. Иначе на жизни девочки можно поставить жирный крест. – Тут же нашелся я, натянув на лицо платок, и водрузив на нос очки на резиновом ремешке.

– Спрячь за высоким забором девчонку!

– Твой друг – мой друг! Твой враг – мой враг! Ты теперь мне как брат! Тулл, позволь называть тебя братом? – Здоровяк растопырил огромные руки в знак нашего побратимства.

– Хорошо, брат Гожо! Может, уже поедем? – Время играло не на нашей стороне, а до Моста еще надо было добраться. Места тут неспокойные, тем более кочевые племена шли на Москву, и мы в любой момент могли наскочить на их разведчиков или, того хуже, вражеский стан.

Цыган кивнул, уставился вдаль, словно высматривая что-то.

Грузно переставляя ноги, ходячий дом направился в Рязань. Снаружи он походил на какое-то огромное насекомое.

Цыган дернул кольцо стартера и запустил двигатель. Тот, видимо, лишённый глушителя, дабы не терять лишней мощи, завопил на всю округу. Выжав сцепление, Гожо дал по коробке. Вырывая из-под гусянки столбы песка, «мустанг» встал дыбом и сорвался с места. Гусеничный вездеход быстро удалялся, оставляя после себя поднятую взвесь пыли и мокрых крупиц. Немного растерявшись, смотря вслед удаляющемуся Гожо, я последовал его примеру.

Не знаю, какая мощь скрывалась под капотом «мустанга», но он перемещался по песчаной целине Пустоши с огромной скоростью, легко маневрируя по поверхности песчаных дюн и лавируя между занесенными песками развалинами. Я старался не отставать от своего напарника, названного мною братом.

Мы держали путь на Мост, к маленькой Кэт.

Глава 14. Панцирные волки

По мрачному серому небу пышными ватными комочками, словно пропитанные копотью от сгорающих покрышек, тянулись бесконечные тучи. Местами их ряды разрывались, будто протертое до дыр старое ватное одеяло, сквозь которое в появившихся прорехах виднелся тусклый диск понурого солнца. Усилился ветер, пронизывая насквозь. Поток холодного воздуха заставлял съёживаться и все ниже прижиматься к покатому баку. Тепло от горячего двигателя грело ноги и вселяло надежду…

Мы ехали почти весь день. Нам сильно повезло, что мы не наткнулись на отряд мутантов или кетчеров. Всех встреченных нами мутафагов мы объезжали стороной, не желая вступать в бесполезный бой и тратить время. Гожо все время был впереди, он неплохо знал эти места, тем более что мы передвигались не по накатанным дорогам, изъезженным вдоль и поперек, а сторонясь их, благо на то позволяли проходимые «мустанги». Солнце, перед самым закатом игриво балуя лучами уже успевшую окончательно просохнуть песчаную гладь, возвестило о смене дня. Над Пустошью опустился сумрак, окутывая все полупрозрачной пеленой.

Вдали, между двумя высокими холмами, стали прорисовываться очертания развалин. Когда-то, еще до Погибели, тут был городок или поселение, теперь от этого величественного мирка не осталось и следа. Город, населенный тысячами свободных и некогда счастливых людей, пал в небытие, погруженный под тонны бесконечного песка.

Гожо притормозил и бросил взгляд через плечо, высматривая в веренице пыли меня. Движки надрывно урчали, возвещая о нашем появлении. Я поравнялся с ним и выжал рычаг сцепления, останавливая «мустанга».

Стянув огромные очки и стряхнув с головы слой пыли, цыган выудил фляжку с водой. Отпив немного, протянул мне. Я тоже, с трудом сорвав с лица, словно приклеившиеся очки, принял флягу и, прополоснув рот, выплюнул на песок. Хоть лицо и прикрывал платок, на зубах чувствовались мелкие частицы песка. Пить много нельзя. Стоит только сделать пару лишних глотков и жажда замучает тебя, сам того не замечая вылакаешь всю фляжку. А путь не близкий и где еще доведется ее пополнить остается вопросом не решенным.

– Здесь, за развалинами, совсем не далеко поселок старателей есть, может, туда заскочим? Я заодно дружка своего проведаю. Один Создатель ведает, когда еще доведется в этих местах побывать. – Прохрипел Гожо, принимая от меня фляжку и смачивая губы.

– Не знаю, мы и так опаздываем. – Ответил я, прекрасно понимая, что нам по любому нужен привал, а то не ровен час, движки от постоянной нагрузки и перегрева станут сюрпризы выкидывать.

– Не знает он! Был бы на твоем месте какой молокосос, врезал бы за твое «не знаю»! Движкам по любому остыть надо. В развалинах мутант знает, что водится. Ну, а в поселке у моего кореша и горилки хлебнуть можно, и вздремнуть по-людски, хоть одним глазком.

Гожо был прав, действительно усталость подобралась незаметно, стоило только вспомнить про нее.

– Кореш, говоришь? Ладно, поехали!

– Вот так бы сразу. Не знает он! Да в развалинах лучше не задерживаться и уж тем более не останавливаться. Светило совсем спряталось. Ни мне, цыгану, тебе, монаху, о ночных живностях рассказывать.

Мы двинулись дальше. Ночь что-то не решалась приступать к своим законным обязательствам, и это было нам а руку. Поэтому окраин развалин древнего города мы достигли в сумерках, когда предательски, с невыносимым надрывом заревел двигатель моего «мустанга», потом громко стрельнув и издав скрежет, заглох, казалось, смолкнув навсегда. Выругавшись, как последний башмачник, и проклиная толстозадого Магарыча, я спрыгнул на песок и стал открывать боковую крышку. Коснувшись ее, тут же отдернул руку. Крышка была горячей, как нагретый солнцем камень. Из прорезей в ней просачивался дым. Двигатель был раскален до предела.

Здесь, на окраине города, не было ничего, кроме голых каркасов разрушенных зданий. Множество черных, пустых глазниц окон, видящих многое за свое долгое существование, наблюдали за двумя остановившимися путниками, вынужденными из-за поломки техники застрять тут, в царстве, заваленном тоннами бетонного крошева и металлической арматуры.

Гожо заглушил мотор, вытащил из чехла дробовик, прислушиваясь к наступившей тишине, подошел ко мне. Тишина, после долгого рева двигателей, давила на перепонки, будто я прикрыл ладонями уши. Лишь легкий гул, потрескивание перегревшегося двигателя и едва уловимый, гуляющий между развалинами ветерок.

– Чего там? – Нахмурив брови, поинтересовался цыган.

– Двигателю кранты. Все, приехали! Сливайте воду, тушите свет.

– Не вовремя, братка, эх как не вовремя! Давай вскрывай боковину, глядеть будем. Я, конечно, не Магарыч, но кое-чего в технике секу. – Красавчик старался не показывать нахлынувшее на него волнение, беглым взглядом высматривая окрестности окраины городка-призрака.

Стараясь не обжечься, я все-таки справился с капризной боковиной, отбросив жестянку в сторону. В открытое пространство тут же повалил пар, обдав лицо. Видимо, выкипела вода из системы охлаждения. Когда пар рассеялся, мои догадкам суждено было сбыться, притом, что все было намного хуже. Исхудалый патрубок, идущий от радиатора, порвался, выплеснув горячую воду.

– Патрубок порвало. – Подытожил я, вытирая мокрые ладони о полы куртки.

– Мда, дело дрянь. Сейчас пороюсь в корзине, может, чего на запас механик наш оставил. – С этими словами Гожо направился к своему «мустангу», а я стал выворачивать наизнанку нутро своей корзинки.

Где-то на вершине расположившегося рядом холма раздался протяжный вой, подхваченный другими глотками. Я выхватил из чехла дробовик, передернул подвижный затвор, отправляя патрон, начиненный картечью, в ствол ружья. Вой повторился снова.

– Кара минжа! Это панцирные волки. Только их не хватало для полного счастья. Ползуна вам в зад! Бросай свой мопед, давай забирайся в седло за моей спиной, валить надо! – Здоровяк быстро перекинул ногу через сиденье, оседлал «мустанга», дергая кольцо стартера.

Кажется, сама Пустошь была против нас.

Стартер с натугой гудел, стараясь изо всех сил запустить движок, но тот, словно потеряв интерес к происходящему, желал одного – спокойного отдыха. Красавчик заметно нервничал, то и дело громко ругаясь и проклиная всех и вся. Но двигатель молчал.

– Брось ты это дело, брат! – Крикнул я пытающемуся запустить капризный двигатель цыгану. Тот, плюнув и сказав что-то по-цыгански, спрыгнул, дробовик снова появился в его руках.

Я же, припав на колено, вжал в плечо приклад дробовика, стараясь выследить малейшее движение в сумрачной мгле.

Волки продолжали жалобно подвывать, при этом их вой становился все ближе и ближе. Они давно учуяли нас, только я никак не мог понять, почему они еще не напали. Так почему же они словно играют с нами, стараясь нагнать как можно больше страха? Страх заставляет совершать необдуманные поступки, страх сковывает движение и наводит панику. Если стаю ведет опытный вожак, она так просто никогда не нападает, лишь для того что бы поразвлечься.

Сначала мелькнула тенью одна фигура, потом еще две. Я знал, что это не предел – в разных стаях, встречавшихся на моем пути, насчитывалось до десяти и более особей.

Волк ловкое и очень быстрое животное, способный развивать достаточную скорость, благодаря узкой обтекаемой грудной клетке, покатой спине и сильным ногам. Строение лап позволяет хищнику чувствовать себя комфортно в любых условиях: как и на занесенных песками равнинах, так и в горных местностях. А покрывающие, всю спину и бока, панцирные пластины отлично защищают животное от стычек с более крупными хищниками и неплохо оберегают от попадания пуль. Поэтому убить его не так-то просто, тут нужна сноровка и умение. И, слава Создателю, таковыми качествами я располагал.

Слабые места во всем этом бронированном звере, конечно же, имелись: во-первых, непокрытый пластинами живот: волк очень быстро перемещается и лишние пластины на животе замедлят ход; во-вторых, голова: пластинами покрыта только верхняя часть до лба, а вытянутая морда, лоб и глаза открыты. Другой вопрос: а попадешь ли ты в скачущего и ловко перемещающегося с места на место волка?

Тем временем волки двигались по кругу, сжимая свое кольцо и подбираясь вплотную к нам.

– Чего они выжидают? Я не мастак охоты на панцирного волка, но точно знаю, что их заставляет охотиться – голод. А раз так, то чего они ждут? – Цыган уселся за «мустангом», из-за приземистого агрегата, над сиденьем, торчал ствол дробовика, а чуть поодаль выглядывала взъерошенная, покрытая слоем песка и пыли, голова Гожо. Прищуренный глаз обожжённой части лица бегал из стороны в сторону, высматривая мечущиеся в полумраке тени.

– То-то и оно, что особи ведут себя уж очень странно! Значит так, Гожо, их около десятка. Среди всей этой своры есть как минимум два матерых волка. Они сильны и очень опасны, старайся не подпускать их слишком близко – такой зверь легко перегрызет тебе глотку или вспорет живот. Как сам понимаешь, это вожак и его возлюбленная. В отличие от людей, волк однолюб и не когда не бросит волчицу с выводком. А все остальные их потомство: сеголетки и совсем мелкие переярки. – Я снова обвел взглядом сектор обстрела, приметив мелькнувшие тени волков. Осталось совсем немного и волки выйдут к нам в самый эпицентр.

Рана под повязкой на лбу напомнила о себе легким покалыванием. Стук в груди усилился, отдаваясь шумным уханьем в ушах. Ладони вспотели, все тело словно сжалось в комок, напряглось, готовое к любому, даже самому неожиданному выпаду. К горлу подкатил комок. Я придвинул поближе ножны с мачете, взвел курки револьверов.

Что-то удерживало волков, словно управляя ими, заставляя совершать эту игру в «кошки-мышки».

– Меться им в голову или бей по ногам, по крайней мере, это собьет их движение. В прыжке старайся попасть в живот. Не трать напрасно патронов. Высчитывай координаты движения зверя, волк в нападении двигается по кругу. И ни кто не даст тебе гарантий, что когда выстрелишь, ты попадешь в зверя, возможно, именно в этот момент волк набросится тебе на спину и острыми клыками перегрызет тебе позвоночник. – Я продолжал давать нужные в схватке с панцирником советы, благо на это было время.

– Успокоил, монах, ничего не скажешь, стратег хренов! – Гожо нервничал. Пот огромными бусинками скатывался по его лбу, перемешиваясь с пылью, стекал грязными подтеками.

Вдруг из опустившейся на окраину разрушенного города темноты выскочил рослый вожак. Матёрый волк, ощетинившись панцирными пластинами, рванул на меня. Слюни длинными нитями свисали с пасти, острые клыки обнажились в страшном оскале. Зверь рычал и стремглав несся, предвкушая сладость своей победы. Я выстрелил, метясь в башку твари. Но волк, словно предчувствуя, скакнул в сторону и тут же, оттолкнувшись на пружинистых лапах, взметнулся вверх. Картечь вспорола песок. Досылая патрон в ствол, я передернул передвижной затвор и вжал спусковой крючок. Огненный сноп вырвался из ствола, освещая округу. Картечь, высекая искры из пластин, частично зацепила брюхо вожака. Тот взвыл и свалился прямо на меня. Все произошло слишком быстро, я даже не успел среагировать и хоть как-то отвести удар. Под тяжестью тела матерого волка я упал, хорошо приложившись спиной о землю. Пасть клацнула зубами у самого носа, изрядно залив меня слюной. Я успел лишь подставить цевье дробовика, когда пасть снова сомкнулась в смертельной хватке. До ушей донесся звук тяжелого дыхания и скрежет сжимающегося клыками металла. Вожак упорствовал, упираясь когтистыми лапами мне в живот. Еще немного и он одолеет меня.

Там, где оставался Гожо, вовсю кашлял дробовик, слышалась ругань цыгана и вой подранков.

Левой рукой, выпрямив титановые пальцы, я с силой врезал в живот твари. Зверь взвыл, еще сильнее вгрызаясь в цевье дробовика. Я продолжал наносить удары, пока крепкие металлические пальцы не пробили плоть, а рука не погрузилась в нутро панцирника. Я почувствовал, как теплая влага потекла по моему телу. Из пасти волка хлынула кровь, заливая мое лицо. А я еще глубже погрузил руку в тело зверя, цепляясь за внутренности, потом со всей силы рванул на себя, вырывая их с корнями. Тело вожака забилось в конвульсиях, я скинул его с себя. Присел, видя в своей руке кусок окровавленного легкого.

Где цыган? Где мой брат?

Поднявшись, я, выхватил из кобуры на боку револьвер. Надежды на дробовик у меня не было, кто знает, что сотворили с ним острые клыки волка.

Справа раздался ужасный вой. Я тут же среагировал, направляя дуло пистолета прямо на появившуюся угрозу.

Потеряв рассудок, ко мне через пустырь неслась волчица. Сука забыла про страх, желая отомстить за смерть своего любимого. Она быстро перемещалась при этом, часто прыгая из стороны в сторону так, что ее невозможно было поймать на мушку. Я выставил длинноствольный кольт перед собой на вытянутых руках, сильно сжимая вспотевшими ладонями рукоять, пытаясь заранее просчитать движение волчицы.

В груди сердце билось в неукротимом ритме из-за выделяемого в кровь адреналина. Мокрая куртка липла к животу, спину изрядно обдало потом.

Тварь в очередной раз прыгнула, и я выстрелил, надеясь, что все просчитал правильно. Пуля перебила переднюю лапу волчицы, просто срезала ее в суставе. Визгнув, обиженная вдова, недотянув до меня в прыжке, повалилась наземь, поднимая вереницу пыли. Волчица скулила, пытаясь подняться на ноги. Она извивалась, скребя когтистыми лапами по песку, отползала, оставляя за собой кровавый след широкой полосой. Больше она не представляла угрозы, по крайней мере, не сейчас. Теперь ей надо было забиться в темный угол, что бы зализать полученные раны.

По всем закона природы, оставшись без родичей молодое потомство панцирных волков, должно было со всех ног ломануться в разные стороны, прячась и стараясь спасти свои шкуры. Но рослые сеголетки и еще не до конца окрепшие и возмужавшие переярки продолжали атаковать своих жертв.

Перед Гожо, дергаясь в предсмертных конвульсия, лежало три молодых волка.

Цыган вцепившись в рукопашной, душил четвертого. Тот из последних сил бился лапами о могучее тело атлета. Смачно хрустнули переломленные позвонки, волчонок дернулся и притих.

Вокруг с опаской, рыча и скаля острые клыки, кружило пять окрепших и покрытых еще недостаточно прочными, но уже вполне надежными пластинами зверьков. Они не собирались убегать, при этом опасаясь совершать, возможно, последний в жизни бросок.

Все в их поведении было не так. Не так нападают панцирные волки. Такая свора легко могла бы расправиться с нами, напади они всей своей дружной семьей. А они словно забавлялись.

Стоп! Так это же не они забавляются, а кто-то другой, посылая волков на верную смерть.

Наверняка это гронг! Только он способен овладеть чужим разумом и управлять им со стороны, наслаждаясь своей игрой.

Волки снова ринулись в атаку, причем всей своей гурьбой. Схватившись за ствол дробовика, Красавчик отбил одного из налетевших на него прикладом. Тварь подкинуло вверх, перевернуло и отбросило на несколько шагов в сторону. Второго цыган встретил блеснувшим в ночи острым ножом, насадив дёргающуюся плоть до самой рукояти. Стараясь выжить, даже пусть и под управлением гронга, рослая сеголетка вцепилась клыками в предплечье здоровяка. Гожо, крикнув что-то на своем родном языке, отпустил кулак-кувалду прямо на темечко волчонка, окончательно добив его.

Внутренне подсознание зверей чисто на инстинктивном уровне изо всех сил пыталось выжить, но оно не могло противостоять посылаемым извне сигналам гронга.

Отбросив уже мертвое тело волка, Гожо выдернул из чехла на спине блеснувший полированными стволами обрез, взвел курки. Одна из трех оставшихся в живых особей, набросилась на цыгана со спины, пока две другие пытались совершить бросок. Я выстрелил навскидку, почти не целясь. Пуля пробила нижнюю челюсть, оторвав ее от черной башки волка. Зверюгу частично развернуло, и его тело на полном ходу врезалось в могучую спину Красавчика. Тот лишь пошатнулся, расставил шире ноги, пальнул сразу из двух стволов, напрочь снося голову налетевшей твари. Кровавый фонтан вместе с кусочками раздробленного черепа и слизкими комочками мозгов добротно оросил землю у ног цыгана.

Последний оставшийся в живых волк из некогда сильной стаи, рыча и разбрызгивая нитями слюну, метался с места на место, видимо, стараясь противостоять воздействию гронга. Сеголетка скалил острые клыки, кусал сам себя за панцирные пластины, которые ощетинившись, торчали в разные стороны.

Я, не теряя времени, тут же пальнул по кружившему, словно заведенная юла, волчку.

В этой жестокой схватке мы одержали верх, но я считал, что дело еще не завершено, нужно было найти кукловода, который затеял это кровавое представление.

– Вот так вот! Как мы их, а, братец Тулл? – Гожо был заведен, нервно подергивалось веко страшной части лица, бешеным огнем сверкали зрачки.

– Еще не все! – Стараясь восстановить дыхание, прохрипел я.

– Да брось ты, монах, что там еще в этой темноте разглядели твои зоркие, как у ворона, глаза? – Стал возмущаться, приходя в себя после жесткого напряжения Гожо. На мгновение мне показалось, что его пошатывает.

– Волки! Их разумом управлял гронг!

– Кто?

– Гронг! Существо из глубин Донной пустыни, наделенное даром вселяться в чужие мысли и повелевать ими, как своими. Он где-то тут, рядом. И оставлять его в живых я не намерен. Ты как хочешь, а я пошел его искать. – Поведал я о своих догадках здоровяку. Заставлять его вместе со мной искать эту бестию я не мог.

Но внутреннее чутье охотника мне подсказывало, что тварь затаилась где-то рядом, всматриваясь в ночь, ожидая дальнейшей развязки своей игры.

Он силен и опасен.

Неизвестно еще, какой мутафаг притаился в темных скелетах развалин. Все они могут стать марионетками этого темного кукловода.

Богиня Ночь жаждала крови! Она, как съехавший с катушек каннибал, хотела вкусить человеческой плоти. Ее не устраивали жертвенные приношения в виде кровавых трупов панцирных волков с их мутафагскими душонками. Она безумно хотела помочь дитю тьмы, такому же порождению

Глава 15. Гронг

Гронг затаился, смешавшись с мрачными тенями развалин в непроглядной мгле. Он давно прознал о нашей догадке и теперь выжидал, потирая свои грязные ручонки и тихо посмеиваясь. Радовал тот факт, что его возможности вселятся в чужие мысли и управлять подсознанием, почти не распространяются на людей. Но это «почти», признаюсь, немного смущало. Посему, как никто точно не мог утверждать, что это так. Гронги сторонились людей. Да и зачем им нужны были эти жадные, жестокие создания, когда в Донной пустыне хватало всякой живности. И откуда они появились здесь, далеко за ее пределами, оставалось загадкой.

– Слышь ты, герой? Короче, без лишних понтов, понял? А то глядите мне тут, монах-одиночка отыскался! – Прервал мои размышления возмущенный Цыган. Перекривляя меня, продолжил: – «Ты как хочешь, а я пойду!» – Гожо подошел ко мне вплотную и ткнул указательным пальцем мне в грудь. – Запомни, монах! Мы с тобой названые братья, куда мой брат туда и я. И это не обсуждается! Давай выкладывай, чего там твои потаенные фантазии нарисовали? – Цыган смотрел мне в глаза, улыбаясь и ожидая ответа.

Он был прав, мои фантазии образно вырисовывали план прочесывания раскинувшейся перед нами местности с последующей ее зачисткой. Оставалось только выполнить все в реалии. Тут, конечно, было посложней. Единственным маленьким плюсом в этой авантюре была ночь. Она позволяла нам двигаться незамеченными. И тот факт, что гронг дитя ночи, меня не пугал. Мы тоже не початком кукурузным сделаны. И коли есть Создатель на свете, то в это время он точно должен быть на нашей стороне.

– Обещай мне только одно, брат. Как закончим с этим твоим гронгом, ты поможешь мне снять с этих замечательных волчат их панцирные шкурки. За это добро можно выручить приличные деньжата. А лишняя монетка в моем тощем кошельке, уж поверь, не помешает! – Красавчик по-братски хлопнул меня по плечу своей сильной рукой.

– Обещаю! – А что я еще должен был сказать? Тем более, что лично мои финансы пели тоскливые романсы.

Я двигался первым. За мной, сильно пригибаясь к земле и тяжело дыша, бежал цыган. И на удивление мне, со своей комплекцией Гожо двигался очень быстро и ловко. Быстрыми, короткими перебежками, от стопки бетонных плит к куче раскрошившейся штукатурки мы, стараясь производить как можно меньше шума, добрались основания кучи. Повалившись животами в серую пыль, что обильно устилала все кругом, стали всматриваться в кромешную тьму.

Мрачные остовы некогда величественных зданий, погрузившись в вечный сон небытия, устало смотрели своими пустыми черными глазницами. Они давно были заброшены, лишь отрешённо наблюдая за продолжающейся уже без их непосредственного участия жизнью. Теперь они частично, а местами и вовсе разрушилась. Их стены больше походили на оставшиеся после великой Погибели обглоданные кости, скелеты.

Пред нами тянулся неровный ряд, частично сохранившихся построек, напоминающих о былой славе утерянного навсегда древнего мира.

Очень осторожно, почти бесшумно, я высунулся по пояс из-за кучи наваленного хлама, стараясь выстроить короткий, но надежный путь до серой, покрытой плесенью стены. У самого ее основания виднелся черный проем, наполовину заваленный кирпичом. Через этот проем можно было попасть внутрь развалин, а там уже на месте, осмотревшись, решить что делать. Возможно, придется разделиться.

Взвешивая каждое движение и навострив все свое внутреннее чутье, я выдвинулся вперед. Гожо прикрывал, высматривая в пустых глазницах окон хоть малейшую опасность. Достигнув вожделенной стены и прижавшись к ней мокрой от пота спиной, я замер, вслушиваясь в ночную тишину. Сердце в груди мерно выбивало ритм. Стараясь умерить сбившееся после резких перебежек дыхание, я присел на колено, направляя ствол кольта в черный проем. Кроме непроглядной темноты я не смог разглядеть абсолютно ничего. А, может, существо затаилось тут? Ждет, когда я влезу, жаждая наброситься на меня в любой момент. Нет, гронг не наделен физической силой, а, значит, будет играть по своим правилам, при помощи воздействия на подсознание. Надо быть готовым ко всему. Опустив ногу в черный проем, нащупав твердую поверхность, я скользнул внутрь. Темнота развалин словно поглотила меня, давя как кузнечный пресс.

Тишина отозвалась звоном в ушах. Рука самопроизвольно потянулась к таившейся в кармане зажигалке. С трудом переборов желание выхватить ее и осветить «огоньком надежды» тьму, я сделал первый шаг. Глаза еще на улице свыклись с темнотой, стали различаться очертания помещения. Я выглянул в проем и понял, из-за чего стало светлее. На темном ночном небе появилась тусклая луна, в сопровождении мириад маленьких звезд. Гожо прижимая к груди обрез, метнулся от кучи к стене и тут же пролез в проем.

Возвышающееся над нами здание, огромное строение из металла и бетона, будто давило своей многотонной массой, заставляя втягивать головы и пригнувшись все же продолжать свой путь. Мы добрались до лестничного проема, пошарканные и разбитые ступеньки уводили вверх.

Кажется, этот подъем затянулся в вечность.

Исследуя этаж за этажом, комнату за комнатой, мы поднимались все выше и выше. Снаружи здание не казалось таким большим и высоким, но тут, изнутри, оно было бесконечным. Я сбился со счета, сколько этажей мы прошли. Иногда лестничные пролеты отсутствовали, приходилось корячиться, взбираясь по свисающим плитам, цепляясь за торчащие из них арматуры.

Влезая в очередную такую дыру, я услышал отчетливый мотив. Он нарастал, словно кто-то рядом насвистывал его с особым энтузиазмом. Разозлившись, я свесился вниз, грозя кулаком цыгану, думая, что тот решил насвистывать что-то из своего репертуара. Но на меня смотрели лишь два удивленных глаза. Гожо молчал, направляя стволы обреза в мою сторону. Тем временем, насвистываемая мелодия, вырисовывалась в знакомую. Я, даже сам того не желая, стал подсвистывать в ритм. Потом, ругая себя за расхлябанность, все же выбрался на этаж и застыл. Вытянув перед собой кольт, я направил его ствол в маленький, едва различимый в полумраке силуэт.

Хрупкие плечики девочки, которой было сезонов пятьдесят, вздрагивали. Она плакала. И что-то в ней было знакомо.

Я с трудом сглотнул накатившийся ком, чувствуя, как вспотела ладонь, сжимающая рукоять револьвера. Гуляющий сквозняк пронзил насквозь, покрывая спину сотнями мурашек. Ноги подкосило, и я, сам того не желая, опустился на колени. Ствол револьвера ходил ходуном. Я то и дело часто моргал, стараясь прогнать проявившееся видение.

Это была она, малышка Кэт, дочка фермерши Айвы, в потертом, некогда светленьком платьице, с потрепанными рыжими волосами, стянутыми по бокам в хвостики! Она сидела ко мне спиной, свесив ноги в очередную образовавшуюся дыру, плача, продолжая сквозь слезы насвистывать знакомую до боли мелодию.

Я слышал ее много раз и каждый раз, когда я сам хотел напеть ее, она словно терялась в лабиринте воспоминаний, оставаясь где-то в глубине. И вот теперь я отчетливо слышал ее. Но откуда о ней известно Кэт? И она ли это передо мной?

– Кэт? – Почти шепотом позвал я ее. – Как ты оказалась тут?

– Убей цыгана! Убей! Я прошу тебя, убей его! – Вместо ответа прошептала девочка и не спеша повернулась ко мне. – Ты же можешь убить ради меня?

Ее неестественно голубые глаза вперились в меня, стараясь прожечь насквозь, по белому, лишённому каких-либо эмоций лицу катились слезы, поблескивая в окружающей нас темноте прозрачными хрусталиками. Определенно это была Кэт, и перепутать ее с кем-либо еще я не мог.

Что-то в ее поведении было не так.

Но вместо мыслей и хоть малейшей логики, внутри под черепной коробкой витали одни и те же слова: «убей цыгана», «ты же можешь убить ради меня», «убей». Они повторялись вновь и вновь. Они очаровывали…

Это не Кэт! Ну конечно, что ей делать тут, посреди пустыни, в развалинах заброшенного города-призрака? Это дело рук гронга! Борись с ним, слышишь? Борись!

– Ты любил мою маму. Скажи, что для тебя значит Айва? – Гронг влез в меня, читая мои мысли и впитывая в себя мою душу. Он знал все! Если продолжать с ним общение, через какое-то время я полностью подчинюсь его воле, став послушной марионеткой.

А эту мелодию постоянно насвистывал Рид, монах, с которым мы вместе росли в стенах лавры, мой бывший брат, которого я был вынужден лишить жизни, спасая свою.

– Зачем ты хочешь меня спасти, ради чего? – Спросила девочка, снова пристально смотря голубыми глазами.

– Ты не Кэт, я это знаю! Ты тварь Донной пустыни! – Прохрипел я, вместо должного крика, при этом чувствуя, как пересохло в горле.

Она больше не плакала, а на белесом, почти прозрачном лице стали видны тонкие синие сеточки капилляров. Ее глаза тускнели, приобретая оттенок серого. Время словно оборвалось в вечном беге, застыло, прервав замкнутый круг.

Мгновение, и передо мной зашевелился бетонный пол, как будто ожил. Из него появились крупные черные комочки, которые стали перемещаться. Похлопывая расставленными крыльями, прямо из ожившего пола высвободились сотни крупных черных воронов. Птицы взметнулись вверх шумной стаей, размахивая черными, как смоль крыльями и нарушая тишину громким заглушающим карканьем. Я вздрогнул и вжал спусковой крючок. Сливаясь с многоголосым скрипучим карканьем, прогремел выстрел, осветив мрачную комнату вспышкой вселяющего надежду света. Несколько птиц разорвало в клочья, разбросав черные с синеватым оттенком перья. Вороны поднялись к потолку и вращающейся вереницей бросились на меня. Их мощные клювы как заправские щипцы врезались в тело, рвя одежду. Я отмахивался руками, стараясь избавится от назойливых бестий. Стрелять в них из револьвера было бесполезно. Изворачиваясь от острых когтей и сильных клювов, я то и дело старался отыскать глазами девочку. Ее больше не было. Вместо нее на том же месте, стояло невысокого роста щуплое существо в длинном брезентовом плаще. Казалось, его можно было сломать одним плевком. На голову кукловод водрузил сплетенную из стеблей водорослей Донной пустыни коническую шляпу. Сложив руки, словно послушный монах во время молитвы, гронг что-то бубнил себе под нос.

Вороны продолжали атаковать, вновь и вновь направляя свои острые когти и клювы на меня. Я истекал кровью, а твари кромсали меня, впиваясь когтями в плоть и вырывая сильными клювами ее маленькие кусочки. Мне казалось, что гронг окончательно вселился в меня, прощупав мою слабину, и теперь его энергетические волны старались найти нужные рычаги, чтобы куклой, то есть мной, можно было управлять. Мне казалось, что вороны нашпигуют во мне множество дырок, через которые потом это мелкое противное существо проденет тоненькие веревочки, навяжет узелки, превратив меня в послушную марионетку. Обессиленный и морально подавленный под воздействием твари, я с неимоверным усилием поднял кольт на вытянутой, охваченной неуправляемой тряской руке, стараясь направить его ствол в темный силуэт загадочного существа.

И где этот умник, который, расшибаясь в лепешку, пытался доказать мне, пусть и теоретически, что гронги не в силах воздействовать на подсознание человека?

Одна из крылатых бестий тут же вцепилась когтями в запястье, пробивая плоть, и стала отводить мою руку в сторону. Я сопротивлялся и, кажется, у меня это получалось. На ум пришла старая забава по перетаскиванию каната. Но на помощь ворону кинулись еще несколько птиц, и вскоре они перетянули свой конец каната, а я, не удержавшись, повалился на спину. Как бы я того не хотел, но ко мне подкрадывался трындец и при чем наиполнейший. Боль покрывала все тело, раны сильно кровоточили, заливая пол подо мной. Перед глазами все плыло, черные пятна то и дело накидывались, стараясь унести с собой хоть крупицу моей плоти. Я задыхался. Хотелось кричать, но крик застрял где-то внутри и не как не мог вырваться наружу.

Большой палец правой руки взвел курок, механизм двинул барабан патронника и в гладкий длинный ствол кольта, уставилась свинцовая полукруглая головка патрона. Озноб охватил тело. Предательски застучали зубы, клацая друг о друга. Я больше не могу противостоять силе гронга, он почти полностью овладел моим сознанием. Противостояние достигло кульминации. Все! Еще немного и больше не станет монаха Тулла, пусть и пренебрегшего учениями великого Ордена. Вместо него останется послушная игрушка для утех садиста, глумящегося над чужим разумом. Осталось сделать последний шаг.

Шаг перед мрачной бесконечностью.

Мир вокруг замер. Пропали кровожадные вороны, вьющиеся над моей головой. Пропал тощий кукловод в своем брезентовом плаще. Все будто застыло, став однородной субстанцией, плавно заполняющей пространство пустой комнаты, посреди которой, на сыром, покрытом сотнями трещин бетонном полу, лежал я. Мысли, доселе бившиеся в неукротимой агонии, утихли, смиряясь с безысходностью. Холодное дуло револьвера коснулось виска. Тело содрогалось в непрекращающейся дрожи. Указательный палец коснулся курка. Ритмично бьется сердце, отдаваясь пульсирующей веной на шее. Крапинками пота покрыто все лицо. На уголках прикрытых глаз появились прозрачные капельки слез.

Я вдавливаю пальцем курок, он мягко, без особых усилий поддается.

Прогремел выстрел. Но за миг до этого какая-то неведомая сила схватила меня за руку с револьвером и резко увела вверх. Вспышка света ослепила.

Перед глазами плыли красно-багровые завихрения и множество переливающихся всевозможными оттенками маленьких, мелькающих во мраке пятен. В ушах стоял невыносимый звон, будто мою голову засунули в огромный колокол и что есть мочи треснули по нему, да так, что сейчас лопнут перепонки. Звон все сильнее нарастал, превращаясь в ужасный протяжный и тоскливый писк. Я пытался разглядеть что-то перед глазами, но непроглядная, багровая пелена накрыла саваном, обвила меня, погружая в иллюзию своих хаотично витающих и мерцающих кроваво-красных частиц. Я раскрыл рот, но по-прежнему так и не смог выдавить из себя крик, он затаился, канул в неизвестности, стал комом в горле. В определенных случаях он помогает выплеснуть из себя весь негатив, выплюнуть эту темную энергию, мешающую правильно мыслить. Я отчаянно пытался вдохнуть. Воздух, как нечто живое, врывается, заполняет легкие, впитывает в меня живительную энергию.

Пелена постепенно отступала, сквозь ее туманно клубящиеся потоки проступали темные стены, пронизанные густой паутиной трещин и зияющий множеством разломов мрачный потолок, через который виднелось ночное небо.

И в этой пелене видений и прорисовывающихся реалий появился огромный темный силуэт. Он склонился надо мной, что-то крича.

Снова выстрел. Громкий, сотрясающий комнату хлопок.

Я прикрыл глаза, стараясь прийти в себя, чувствуя, как сильные руки вцепились мне в куртку, поднимая за грудки. Неразборчивые слова. Или силуэт говорит на другом диалекте, или я просто сошел с ума. Хотя, второе больше подходит к данному случаю.

Широченная ладонь всей своей пятерней вляпывается мне в щеку, всплеск мириад искр. На миг я теряюсь в пространстве и времени. Зависая на своей волне. Широкая ладонь въехала еще раз. Шлепок получился смачный. От такой встряски в глазах, после феерии пляшущих искр, немного прояснилось. И в темном силуэте стали угадываться очертания фигуры цыгана с его обожжённым лицом, бешенным и в то же время ошарашенным взглядом. Наверное, так выглядят люди, увидевшие призраков своих умерших близких.

От неистовых шлепков здоровяка на лице преобладало нездоровое ощущение, будто в щеку ткнули раскаленной кочергой. Неприятное жжение сменилось колющей болью. Я с трудом переборол желание врезать цыгану в отместку, понимая, что поведу себя как последний ублюдок. Он спас меня, спас от верной гибели. Задержись Гожо на мгновение, и меня бы уже не было в живых. Я остановил уже зажатую в кулак кибернетическую руку, всматриваясь в глаза спасителя. Цыган понял все без слов, его рука, занесенная надо мной для очередной звонкой пощечины, застыла. Здоровяк, выругавшись себе под нос, сильнее вцепился в ворот моей куртки и потянул на себя, да так, что затрещали швы.

– Жив монах, жив! – Повторял цыган, как заведенный. – Жив! Кара минжа! Не пойму я, с кем же он там лопочет? А он… с тварью поганой задушевные беседы ведет. Я подумал, что все, каюк тебе, братец, когда ты там стал что-то бормотать! Я сначала хотел было вслед за тобой пойти. Подпрыгнул, в арматуры покорёженные вцепился, а тут херак-с! Будто кто-то сверху башмаком в башку уперся и обратно вдавил. Я и пискнуть не успел, как назад свалился. – Цыган говорил без остановки. Его словно прорвало, как канализационную трубу. – Мне самому не по себе стало. Сначала свист такой, потом страх невесть откуда нахлынул, да так, что мутант не горюй! Затем шёпот такой гнетущий, как загробный: «убей монаха, убей!». И ты знаешь, прям так и настаивает. Короче, послал я этот шёпот и рукой в кохар вцепился. Как назло, все молитвы, что знал доселе, словно ветром сдуло. Помнил лишь кусочек, вот его, как заведенный, и повторял. Видно, у твари на нас двоих силенок не хватило! – Гожо, плюясь слюной и пыхтя как паровоз, стал подтаскивать меня к стене.

Сердце в груди выбивало набат. Неуправляемые спазмы в животе так и норовили вывернуть меня наизнанку. Голова разламывалась на части, а стук в висках просто сводил с ума.

Сильные руки цыгана продолжали тащить меня. Чуть приподняв, Гожо прислонил мое тело к шершавой, покрытой сотней мелких рытвин стене.

Боль проскочила по всему телу тысячами колющихся иголок. Я прикрыл глаза, стараясь восстановить ритм дыхания, но выходило это совсем не так, как хотелось бы. Слабость напомнила о себе проскочившей по телу дрожью.

– Как ты, братец? – Вопросил Гожо, опускаясь рядом со мной.

– Нормально! – Надрывно хрипя, выдавил я из себя. Язык заплетался, отказываясь что-то вещать. Сильно ломило зубы, наверное, цыган все же немного перегнул со своими пощечинами. Во рту солоноватый привкус крови. Проведя непослушным языком по нёбу, а потом, скользнув по десне, я нащупал зуб, который тут же подался легкому движению. Ну да мутант с ним! Лучше остаться беззубым, но живым, чем валяться мертвым с аккуратной дырочкой от пули в виске. Такую дырочку не заштопаешь и ватным тампоном не заткнешь.

– Нормально – это когда в стельку пьяный, в обнимку с красавицей в каком-нибудь борделе отвисаешь! А в довесок к этому еще и кошель полный золотых за пазухой хранится! Нормально – это не про нас, братец! Хреново – вот это в самый цвет! – Цыган ткнул меня в плечо огромным кулаком, подмигнув, расплылся в усталой улыбке. – Вон твой гронг распластался! – Он мотнул головой, указывая вглубь покрытой мраком комнаты.

В углу, распластавшись на пыльном полу, лежал труп доходяги в брезентовом плаще. Вместо конусовидной шляпы, плетенной из водорослей Донной пустыни, валялось нечто нелепое, напоминающее дуршлаг. Лицо, как, собственно, и голову твари разглядеть было невозможно, все то, что когда-то являлось головой и представляло на ней сморщенную рожу, превратилось в одно кровавое месиво, фарш, обильно заливающий пол черной жидкостью.

И это, безусловно, радовало меня.

Внутри вскипало чувство эйфории, прогоняя прочь усталость и боль. Я ликовал. Радовался, что остался жив. Был благодарен тому, что обрел друга, брата, на плечо которого мог опереться и быть уверенным, что он не пустит пулю в спину. Ликование захлестнуло с головой. Мы! Как же это гордо звучит – «мы»! Взяли верх! Гожо смог совладать с иллюзиями, создаваемыми больным воображением существа, с большим усилием ему удалось прийти вовремя мне на выручку.

– А где вороны? – Тихо, будто у самого себя, спросил я.

– Какие вороны? Ты о чем? – Здоровяк удивленно посмотрел на меня, потихоньку улыбка начинала сходить с его лица, покрытого шрамом. – Нет тут никаких ворон. Да и не было никогда. Просто игра воображения. Галлюцинация. На лучше, выпей. – Он протянул мне початую алюминиевую фляжку. Я принял ее, жадно припал к горлышку, поглощая алкоголь. Тепло растеклось по внутренностям, приятно согревая. На мгновение стало легко. Только на миг, не более. Потом с особым рвением, как заноза на распухшем пальце, что-то кольнуло глубоко в закоулках души. Я бросил беглый взгляд на свои руки, ловя себя на мысли что потихоньку схожу с ума. Просто съезжаю с катушек. На руках и на теле не было и малейшего напоминания о недавней атаке стаи голодных, жаждущих крови воронов. Но память, не желая верить в это, снова вырисовывала множество черных крылатых тел, рвущих острыми клювами плоть. Я зажмурился, прогоняя так реально возникшие образы. Тряхнул головой. Снова приложился к выпивке.

Бред. Просто мое подсознание впитывало и выдавало посылаемые гронгом иллюзии за действительность. Действие волн, созданных сознанием твари, выключают реальное восприятие действительности, отсеивает ненужные ему сигналы, вплетается в подсознание и вещает то, что вырисовывает его воображение. Он считывает с меня терзаемые мысли и потаенные для посторонних глаз страхи. Усиливает их и подает как за действительность. Нужная ему информация может исходить от блуждающих в потаённых уголках сознания – чувств, эмоций, воспоминаний.

Все же я бы врезал по нахальной роже тому умнику, утверждающему, что гронг не в силах воздействовать на мозг человека, довольствуясь лишь послушными марионетками-мутафагами.

Поднеся в очередной раз к потрескавшимся губам горлышко видавшей виды покорёженной фляжки, я покосился на расположившегося рядом цыгана. Здоровяка за нынешнюю ночку заметно потрепало. Смолянистые, вьющиеся кудри, стянутые на затылке во взъерошенный хвостик, разлохматило, и они отдельными прядями торчали в разные стороны. Казалось, что в них добавилось проседь. Бинт, перетягивающий рану от укуса волка, пропитался кровью. Заметно трясущиеся руки и бесконечно подрагивающий кадык выдавали взведенное до предела нервное состояние. Как натянутая до возможных пределов струна цыганской гитары, которая, не ровен миг, покажет свою слабину и порвется, хлеща по щеке виртуозного музыканта. Отрешенный и слегка обезумевший взгляд. С его лица совсем сошла улыбка. Он будто погрузился в свой внутренний мир, закрылся в нем, ища правильный выход из сложившейся ситуации.

А может, он просто что-то недоговаривал? Боялся это озвучить? Может, пока я ловил свои иллюзорные видения и бился с несуществующей стаей ворон, разговаривая с призрачной Кэт, Гожо видел свои страхи, воплотившиеся из внутренних, скрытых за семью замками видений в страшный визуализированный ряд? Такое вот театральное представление терзающих по ночам кошмаров. И вот, осмыслив все происходящее и поняв, что чуть не остался в этих иллюзиях, замкнулся, по-новому пережил…

– Там, внизу, я… – Цыган запнулся, осмыслив так внезапно вырвавшееся из себя откровение, продолжил: – Я видел своих родных. Всех, понимаешь? Тех, кого давно уже нет. Они снова были со мной. – На сверкнувших огоньками глазах появились слезы. Гожо с неимоверным усилием совладал с собой и двинул кадыком, глотая накативший к горлу предательский ком.

По спине проскочил холодок, я поежился, не произнеся ни слова, увел взгляд в сторону, вперив его в тонувший во мгле дальний угол комнаты.

– Ма смотрела на меня, улыбаясь. Ее нежная ладонь гладила меня по обожжённой щеке, а усталый, больной голос повторял вновь и вновь: «Сынок, какой ты у меня красивый!». Слышишь, Тулл? Ее голос! Па стоял рядом с ней и смотрел на меня любящим отческим взором. Он молчал. Потом ко мне подбежала сестренка, моя маленькая Лейла, бросилась на шею и ласково так спросила на родном: «Састипэ, пхрало, сар сан?». – Здоровяк вздрогнул, высокий лоб покрыло сотнями маленьких бусинок пота. Проведя широкой ладонью по лицу, смахивая пот вместе с накатившими слезами, продолжил: – «Здравствуй, брат, как поживаешь?». – Словно переводя вышесказанное, пояснил Гожо.

Я молчал. Да и что мог сказать человек, незнающий и не имеющий малейшего представления об особенностях чувств семейных уз? Ничего. Только что-то защемило в груди, словно крепкой рукой сжало сердце. Да и на душе стало еще тоскливей и поганей. Из разговора с Гожо, еще там, на палубе ходячего агрегата «Бахти», я узнал, что вся семья здоровяка погибла при пожаре в нищенских кварталах Москвы. Просто сожжены дотла огнеметами безжалостных солдат из замка Омега. По стечению обстоятельств, здоровяк остался в живых, а ожег на щеке, запечатлелся навсегда, в знак напоминания вечной скорби.

– «Как поживаешь?» – Снова повторил цыган, шмыгая носом. – И что я ей должен был ответить? «Эх, малышка Лейла, все нормально! И даже очень хорошо!» Ты пойми, монах, – потускневший взгляд уставился мне в лицо, ловя глаза, – по приданьям и поверьям нашего многострадального народа, встреча с умершими близкими… ну, то есть, с их призраками, равносильно проклятию. Тогда я и вспомнил про кохар, сжал его рукой. Я знал только одно: что бы не произошло и какую бы лажу не подкинула судьба-злодейка, мои родные, никогда не пожелают мне зла. Они любят меня! А эти призраки хотели одного: чтобы я избавился от тебя. А я прогнал их! Несмотря им в глаза, иначе бы я не смог им отказать. Я повторял, раз за разом: «Ра?ё Ису?со Христо?со, Чя?во Дэвлэ?скро, пота?нгинэ ман, грешнонэ?с».

– Господи Иисус Христос, Сын Божий, помилуй меня грешного. – Повторил я, осознавая, что понял все, без какого-либо перевода. – Это древняя молитва. Так обращались люди к Создателю еще до Погибели. Признаюсь, я сам слышал ее от одного старца, но я не мог предположить, что она до сих пор существует, а некоторые народы передают ее из поколения в поколение.

– Мы чтим традиции предков.

– Похвально. Что же, все позади, как дурной сон. Жизнь продолжается! А у нас еще есть дела. – Подытожив нашу беседу и положив ладонь на плечо цыгана, я поднялся. – Помнится мне, кто-то собирался содрать шкуры с панцирных волков, сетуя на тощий кошель! Да и «мустангов» еще в порядок привести надо.

Глава 16. Омега

Револьвер системы «Кольт» одиноко лежал на середине пола, покрытого слоем пыли и обломками штукатурки. Подобрав его и протерев о полу мешковатой куртки, я кинул взгляд в оконный проем напротив. Порыв ласкового ночного ветра ворвался в пустую глазницу древнего полуразрушенного строения, обдав мое лицо прохладой.

Ночь приближалась к логическому концу своего существования. Вдалеке, на востоке, у черты слияния кромки пепельного горизонта и черного, с белесыми проседями холодного ночного неба, начала робко, будто стесняясь своего кульминационного появления, заниматься заря. Бледный, едва заметный, совсем еще слабый свет пробивался сквозь густую пелену серых облаков и с каждым мгновением становился все ярче и ярче. Прошло совсем немного времени, и там, где темное небо сливалось с пепельной гранью Пустоши, вдруг запылали языки прожорливого пламени. Кроваво-красное пожарище зари на глазах превращалось в золотистое. Казалось, что весь горизонт залит сияющим расплавленным металлом, будто раскрасневшийся от пылающей печи кузнец залил им формочку для черновой заготовки.

Я почувствовал, как рядом со мной встал Гожо. Цыган тоже любовался рождением нового дня. И неважно, что он нес, и какие еще сюрпризы ожидали нас на нашем пути. Сейчас глаза радовались простой, но очень завораживающей картине восходящего солнца. Оно зачаровывало, будоража разум, заставляя беспрестанно смотреть на эти холсты, бушующие красками природы. В сознании блуждали мысли о том, что мы, два взрослых мужчины, опаленных жизненными перипетиями, просто по-детски и с какой-то нелепой романтикой любуемся восходом.

Тем временем, пылающее пламя зари разгоралось, ширилось, разливалось по песчаным дюнам и волнистым барханам, подбиралось к заброшенным, торчавшим из нанесенного бурями песка древним развалинам города-призрака, и вскоре его заброшенные и навсегда забытые пустые улицы были объяты розовеющими феериями бликов.

Скользнув взглядом по ленте дороги, усыпанной строительным мусором, я вздрогнул.

Они появились неожиданно, в принципе, как и всегда. Как бы мы ни были готовы к любым перипетиям и лихим поворотам линий, какую бы подготовку не проходили, и как бы ни старались их преодолеть, все равно реагируем на все это с удивлением и, порой, непростительным замешательством, нередко впадая в стопорное состояние. Так получилось и в этот раз.

Их было четверо. Четыре рослых силуэта шустрыми рывками и короткими перебежками скакали от одного укрытия к другому. И как бы того не хотелось нам, их несло прямо к развалинам, в которых засели мы. Вернее, засел гронг, а мы последовали за ним. Неважно.

Тишину нарушил лязг, грохот и рычание, позже слуха коснулся, достаточно различимый в этом шуме, раскатистый рокот дизельного движка.

Я не заметил, когда мы успели прильнуть к стене, но произошло это за мгновение. Теперь, стараясь не быть замеченными, я и цыган аккуратно выглядывали, едва высовываясь в оконный проем.

На другом конце улицы, поднимая клубы пыли и вырывая увесистыми траками гусениц комья земли, щебня и крошащейся штукатурки, появился танкер омеговцев. Почему омеговцев? Да потому что только они обладали этими могучими машинами. К тому же, в глаза бросались небрежно намалеванные желтой краской подковы на передних щитках, приваренных к гусеничным полкам машины-зверя. Машина была вся зашита в броню, да к тому же с огромной пушкой, ствол которой торчал между двух смотровых щелей, неровно вырезанных автогеном в клепанных бронированных листах. Движок надрывно рокотал, гусеничные траки протяжно поскрипывали, а выхлопная труба, выведенная вдоль покатой башни на бок, выплюнула облако клубящегося черного дыма. Махина на всех парах перемещалась по некогда пустой и заброшенной, как считал я, улице.

Фигуры четырех незнакомцев исчезли за очередной кучей из битых кирпичей и обломков бетона.

– Есть планы, стратег? – Поинтересовался здоровяк, перезаряжая обрез.

– Как ты понял, эта компания, – я мотнул головой, указывая за окно, – двигается прямо в это здание. Так что пересидеть тихо не получится.

– Пересидеть тихо не получится в любом случае, братишка. Стоит танкеру Омега проползти чуть дальше, и он наткнется на брошенные нами «мустанги» и дюжину мертвых панцирных волков. А солдатики из Замка это не кучка разбойников-неудачников, которые плотно подсели на мамми. Мутант побери! Панцирные шкурки мои по бороде пошли! – Цыган, с досадой, плюнул на пол и выругался на родном языке.

– Ну, во-первых, «мустанги» за этим зданием, пока не в поле зрения. А, во-вторых, этим, как ты выразился, солдатикам сейчас вон та великолепная четверка нужна. Не разглядел, кто они?

– Катран их раздави, не понял! Смахивают на дикарей… – Гожо, стараясь не высовываться, вытянул шею, всматриваясь в происходящее во дворе.

А там без изменений – лязгало, гремело и рычало.

Тяжелая машина почти сровнялась с полуразрушенным зданием, в котором по нелепым обстоятельствам прятались мы. К тому же, теперь в нашу компанию добавилась еще и неизвестная нам четвертка.

Правая гусеница машины застопорилась, левая, продолжая вращаться, занесла грузное тулово танкера так, что зияющий чернотой ствол его пушки точно уперся в нижний этаж бетонного здания. Танкер дернулся, клюнув носом, застыл, напоследок выплюнув струи черного дыма. Дизель сбавил обороты, мерно урча и плюясь копотью. Широкий люк орудийной башни скрипнул и стал медленно подниматься. В появившемся пространстве мелькнуло тело, обтянутое черной кожей. Показалась голова в темном шлеме и с огромными круглыми очками, лицо было измазано мазутом. Стараясь прикрываться от шальных пуль за увесистым неказистым люком, голова завопила:

– Сдавайтесь! Вы окружены! Сопротивление бесполезно! Сдавайтесь, или мы будем стрелять!

На счет окружения вояка явно блефовал. Я потянулся к окну, находящемуся на другой стороне, чтобы проверить слова омеговца.

– Брешет омегов хрен и глазом не моргнет! Очкастая рожа! Тьфу! – Цыган обтер рот пыльным рукавом кожаной косухи, сунул обрез в чехол за спиной и потянул из-за пояса гранату. – Давай, пока он сладко лопочет, я им в лючок гранату закину!

– А вдруг не докинешь? – Вопросом на вопрос, шепотом ответил я.

– «А вдруг!» – Передразнил меня здоровяк, но от своей затеи отказался, отправляя гранату снова за широкий пояс.

Выглянув в разбитое, но еще сохранившее торчащие осколки стекла окно, я убедился, что с этой стороны здания никого не было, и как бы я не старался разглядеть открывшееся пространство, ничего кроме темных полуразрушенных стен и мертвых скелетов зданий не обнаружил.

– Валить надо, вдруг сейчас шмалять начнут. – Подытожил Гожо, снова стреляя взглядом во двор.

Голова в шлеме по-прежнему повторяло одно и то же.

То, что беглецы не собирались сдаваться, было ясно, как и то, что за окном начался белый день. Иначе, зачем столько убегать, чтобы потом выйти и задрав вверх лапки сдаться. Соответственно, рано или поздно вояки начнут стрелять. А этого не хотелось. Выпрыгнуть в угловое окно не осмелился бы даже идиот, ведь внизу кучи бетонных обломков с торчащими арматурами. Значит, уходить надо так же, как мы поднялись сюда. Но тогда мы не сможем избежать стычки с четверткой «дикарей».

– Бегом вниз! – рука здоровяка вцепилась в рукав и что есть сил поволокла за собой. Цыган уже добежал до темнеющего проема в полу. Я, выйдя из нахлынувших и затуманивших разум мыслей, рванул следом, когда за окном, там, где расположился танкер, прогремело.

Огненный вал ворвался в оконный проем, всепожирающие языки бесновавшегося пламени устремились к нам. Благо взрывная волна сбила с ног, обдав горячим дыханием и расшвыряв нас, как тряпичные куклы. Меня сильно приложило о пол. Стараясь вдохнуть глубже, я перевалился на бок и застыл.

Снаряд угодил в то место, где мгновение назад сидел Гожо. Теперь там зияла огромная дыра, а бетонная панель, расколовшись на три увесистых куска, влетела в комнату, подняв столбы клубящейся пыли, бетонного крошева, дыма и копоти.

Я несколько раз судорожно вдохнул, пыль потоком рванула в легкие. Конвульсивно закашлявшись, я с неимоверным трудом встал на четвереньки. Кругом шла голова. Виски ломило от боли. Комната, заволоченная пылью, двоилась перед глазами.

Цыгана не было видно. Надеюсь, он успел сигануть в проем…

Видимо, эта четверка нужна была солдатам живой, раз омеговцы палят по верхним этажам.

Картина, которую я увидел, заставила улыбнуться. Гожо, зацепившись плотной штаниной за торчавший кусок арматуры, висел вниз головой. Он шумно пыхтел и извивался, как уж на раскаленной сковородке, стараясь дотянуться руками до так внезапно пленившего его металлического штыря.

Выдернув нож из ножен на боку, я разрезал крепкую материю штанины. Ругаясь, как заправский башмачник, цыган грохнулся в бетонную пыль, устилающую пол нижнего этажа. Я последовал за ним. Держась обеими руками за проржавевшие арматуры, свесился вниз и неловко спрыгнул, приземлившись вместо рассчитываемых пружинистых ног на зад. Короче, копчику досталось с лихвой. А тут еще эти неугомонные танкисты снова пальнули из пушки. Прогремел взрыв, стены здания затряслись, с потолка осыпалась чудом сохранившаяся штукатурка, обрушаясь на наши головы. Прикрываясь руками, я отскочил в сторону, когда из проема, что мгновение назад находился прямо над моей головой, свалился кусок обломанной плиты. Задержись я чуть дольше, и эта громадина точно свалилась бы мне на темечко, и моя буйная головушка по макушку застряла бы в широких плечиках.

Взрыв, гулким эхом пронесся по стенам заброшенного здания, сопровождаемый сильной дрожью. Всклубившая пыль витала в воздухе, перемешиваясь с копотью. Дрожь почти прошла, но тут же за ней донеслись протяжные скрипы, лязг и грохот. По потолку паутиной потянулись трещины. Волна с ревом крушила бетон, недавно составляющий пролеты перекрытий. Потолок проседал, и местами с него обрушались увесистые глыбы с ощетинившимися покорёженными арматурами. Их с неудержимой силой тянуло вниз и словно снаряды обрушивало на пол, который содрогался под нашими ногами. В стене напротив появились трещины, и их количество становилось все больше и больше. Забытое Создателем здание посреди изжаренной солнцем Пустоши рушилось, и остановить эту стихию мы уже не могли. Нужно было бежать, уносить ноги. Срываться и сломя голову прорываться из этой мышеловки. Иначе нам светило навсегда остаться под многотонной толщей бетона и строительного мусора.

Внутри нас с цыганом проснулся животный инстинкт самосохранения. Он был настолько силен, что мы побежали, не разбирая дороги, уже не прячась и не боясь наскочить на какое-нибудь сопротивление или вражескую силу. Разваливающееся, складывающееся, как карточный домик здание – вот что было по-настоящему страшной силой, для которой мы были просто букашки, мелкими частички, которые оно сметет и сровняет с землей. Вокруг грохотали обваливающиеся обломки, некогда являющие собой конструкцию здания, обрушивалась панель за панелью. Бетонное крошево мелкими осколками металось среди стен. А мы бежали, неслись, сломя голову, спотыкались о мусор, попадающий под ноги, падали, кричали, вскакивали с ошалелым взглядом и снова пускались наутек, оставляя за спиной рушащийся ужас.

От непомерных физических усилий ноги отказывались слушаться команд, мы все больше оступались и спотыкались. Каждый мускул в измождённом теле ныл и напоминал о себе сильными покалываниями. Сердце готово было выпрыгнуть наружу, вырваться из сжимающей его грудной клетки. Мы задыхались, но сбавлять обороты этого утомляющего темпа нам не позволял гремящий и со скрежетом рушащийся скелет здания, которое в любой момент могло стать для нас могильным склепом на двоих.

Все окружающее вокруг пространство деформировалось, сжималось, будто скомканный бумажный лист, грохотало, лязгало, заволакивающее облако пыли погружало его в непроглядный мрак. Пространство сужалось, становилось все меньше и меньше. Меня словно закинуло в какой-то коридор, который, сдавливаясь под давлением многотонной махины, становился узким лазом, такой вот норой, сквозь мрак которой я, уже упав на четвереньки, пробирался, стараясь унести свое бренное тело как можно дальше. Свет узенькой, едва заметной полоской изливался в бетонной стене. Совсем рядом. Оставалось только протянуть к нему руку…

Неужели скрежет затих? Или я просто оглох от всего этого шума?

Нахлынуло ощущение, граничащее с потерей сознания. Пересилив желание завалиться прямо тут, в проклятом, лишенном воздуха проходе, я оглянулся назад.

Гожо нигде не было. А мой взгляд тонул в зыбкой темноте жерла узкого лаза. Каким-то образом, держась друг с другом, почти спина к спине, мы все же разбежались в разные стороны в туманной зыбке пыльной взвеси. От бессилия хотелось взвыть. Усталость напомнила о себе с особым садизмом. Напряженные мышцы свело судорогой. Боль издевательски пульсировала во всем теле. Сам того не замечая, я на миг погрузился в пугающую пустоту. Она заволокла меня целиком, просочилась в душу и в рассудок. Не было ни мыслей, ни чувств, ничего. Только узкое пространство лаза и безумно колотящееся сердце. Потом отчаянный ужас завладел мной, прогоняя холодящую душу отрешенность. Так кстати вернувшиеся нормальные человеческие чувства заставили ползти по тесному лазу к вселяющему надежду пятнышку света.

Узкое пространство лаза с неимоверным трудом позволило доползти к источнику света. Преодолев последние шаги, уже ползя на брюхе и с трудом перебирая конечностями, я добрался до зияющего солнечным светом проема. Прореха была слишком узкой, и в нее с особым надрывом протиснулся бы лишь ребенок, не говоря уже о взрослом мужике.

Решение пришло неожиданно и быстро. Я даже немного оторопел от столь гениальной мысли. В моем распоряжении была поблескивающая титаном кибернетическая рука, которая не чувствовала боли и с легкостью могла проломить этот завал. Оставалось совсем ничего – просто хорошенечко приложится…

Надрывно визжали сервоприводы, слышалось едва различимое жужжание суставов в шарнирных сочленениях. Я вновь и вновь бил по бетонной плите, огромный кусок которой перекрывал мне выход на свет. С каждым ударом, силы покидали мое изможденное тело, пот лился рекой.

Как долго я долбился в этот бетонный обломок? Не знаю, наверное, вечность. Время словно застыло, повисло, стало ощутимой взвесью. А я бил, вновь и вновь вкладывая в удар всю оставшуюся в закромах силу. Она таяла с каждым ударом, растворяясь в кромешной тьме жерла давящего со всех сторон лаза. Потом угловатый обломок треснул, по его поверхности проскочила паутина трещин. Мгновение, и он распался на несколько частей. Приступ агонизирующей радости на грани истерики охватил меня, заставив безумно смеяться.

Уже не замечая усталости, растолкав несколько угловатых бетонных обломков, я выбрался на поверхность.

Лаз заканчивался прямо за разрушенным зданием, о котором теперь напоминала едва сохранившаяся, сложенная из бетонных панелей стена, гора небрежно разбросанных плит, да груда угловатых обломков. Кругом витали клубы пыли, она поднималась к серому небу, заволакивая все окружающее пространство, от чего и без того унылый пейзаж становился до боли невыносимым. В этом царстве парящего пепла и витающих частиц пыли, разглядеть хоть что-то было невозможно.

Шатаясь, я сделал несколько шагов и повалился, не в силах больше двигаться. Жадно вдыхая воздух вперемешку с пылью, постарался восстановить дыхание.

Над головой простиралось бескрайнее небо, затянутое густой облачностью. От утреннего, радующего яркими лучами солнца не осталось и следа. Нет, по-прежнему был день, но густые облака, плывущие низко над пепельно-серой землей, полностью скрывали сияющий диск, оповещая о скором выпадении дождевых осадков.

В кипящем от перенапряжения разуме блуждающие мысли пытались найти правильное решение и верный выход из этого порочного круга. Злодейка-судьба снова испытывала меня на прочность, в очередной раз подставляя под удар. И от этих ее постоянных «тестов» мне становилось не по себе. Этот мир и без ее испытаний был жестоким и кровожадным, она лишь сильнее разжигала его, подкидывая поленья в кипящую топку.

Захотелось забыть обо всем. Просто стереть из воспоминаний все мучавшие ужасы жизни, каковых мне довелось хлебнуть с лихвой. Очутится вновь на захудалой ферме, с уже не молодой, но еще достаточно красивой женщиной под загадочным именем Айва. Прижаться к ней, вдыхая аромат бархатистой кожи, смотреть в зеленые глаза, слушать ласковый голос. Чувствовать, как ее нежные ладони гладят меня, взъерошивая пышную бороду. Внимать ее чарующий шепот, о том, что мы будем счастливы. Только вот где счастливы? В мире, полном грязи, увязшем в кровопролитных войнах между кланами, погрязшем в пороках и грехах? Где человеческая жизнь не стоит и кучки испражнений мутафага? Где бушует земляная лихорадка и тиф? Тут, где каждый день смерть выкашивает сотнями человеческие жизни? И кто мы? Жрец-каратель, пренебрегший учениями великой Киевской лавры, предатель, изгой, отступник? Я не достоин и мизинца этой женщины. А она? Почему-то мне с ней было хорошо и очень спокойно. С ней я обрел какой-то смысл. Смысл?

«Смысл в том, мой дорогой Тулл, что ты лежишь у только что развалившегося здания, которое чуть не оставило тебя под своей многотонной тушей. На твоей запыленной морде блаженная улыбка. Ты погрузился в воспоминания и грезишь о сочной красотке Айве, забыв, что твой названный брат Гожо пропал, и не известно, жив ли он вообще. Ты так и не добрался до Моста, где, возможно, тупоголовые выродки уже вовсю используют малышку Кэт!»

Был ли голос, говорящий внутри меня или это нахлынувшая игра воображения, изрядно разбавленная смертельной усталостью? Не знаю. Только на душе стало еще паршивей.

Наверное, если бы кто-то застал меня в этот момент в таком состоянии, то он увидел бы сочившийся пустотой взгляд, словно разум и душа покинули тело, оставив лишь безвольную оболочку.

С усилием заставив себя подняться, я нащупал рукоять револьвера, одиноко покоящегося в кобуре. Экипировка была скудной, даже более чем. Да и общий вид, признаться, был до жалости плачевным. Второй револьвер я потерял, прорываясь сквозь ад рушащегося дома. На поясе в ножнах еще висело мачете, парочка боевых ножей покоилась в голенищах сапог. В принципе, еще терпимо.

Запустив трясущуюся пятерню в карман куртки, я зачерпнул горсть патронов. Кольт был пуст. Отжав замок, переломил раму револьвера на шарнире, молниеносно сработал экстрактор, автоматически выбросив шесть стреляных гильз. Пустые цилиндрические тельца со звоном ударились о бетонные осколки под моими ногами, разбросанные здесь в огромнейшем количестве. Барабан был пуст. Доведенными до автоматизма движениями, я зарядил револьвер. Сухо щелкнул замок, возвестив о боевой готовности револьвера. Взвел курок и ловким движением отправил кольт в кобуру. Я помнил об одном, но очень неприятном недостатке этой конструкции револьвера славного семейства «Кольт»: шарнир и замок со временем изнашивались, а рама сильно расшатывалась, что в самый нужный момент может обернуться огромной проблемой. Я прогнал дурную мысль прочь. Не хватало самому себе накликать беду.

Шел противный дождь. Поднятая туманная пелена пыли сошла, открывая взору серые, казавшиеся совсем опустевшими и окончательно забытыми скелеты полуразрушенных зданий. Казалось, их стены рвались ввысь, вонзаясь в низкие облака. Вроде бы и не было этого вторжения, человеческого фактора, несущего разруху, сеющего панику и хаос. А это здание, что некоторое время назад развалилось от точных попаданий снарядов, всегда и было такой вот огромной кучей строительного мусора.

На противоположной стороне от разрушенного здания, там, где появились омеговцы, с надсадным надрывом доносилось гудение и рокот двигателей. В том, что гул исходил не от одного танкерного дизеля, сомнений не вызывало. К уже знакомому рокоту бронированной машины добавилось едва уловимое урчание. Это означало одно: к компании в танкере добавилась еще техника.

Ни беспорядочной стрельбы, ни звуков рвущихся снарядов и гранат слышно не было, только гул, что само собой наводило на мысль о полной капитуляции или тотальном разгроме. Возможно, пока я дрейфовал на грани потери сознания, бой все же был. И сейчас солдатики обшаривают карманы мертвецов, желая поживиться оставшейся экипировкой. А может, взятые врасплох разваливающимся на части зданием четвертка неизвестных и мой братец Гожо выскочили на пустырь, как загнанные зверьки, угодив в лохматые лапы Омеги. Такой вот импровизированный капкан.

Нащупав распятье под рубахой, и попросив Создателя о благосклонности к нашим персонам, моей и здоровяка, я метнулся к чудом уцелевшей стене. Ноющая боль напомнила о себе в каждом мускуле тела. Стиснув зубы, я прильнул спиной к шероховатой, мокрой от дождя бетонной панели.

Погода тем временем совсем испортилась. С силой хлестали по лицу крупные капли дождя, подгоняемые порывами взбесившегося ветра, раскаты грома и последующие за ними вспышки молний вырисовывали на мрачном черном небосводе ломаные росчерки, будто разрывая сгустившийся сумрак, освещая исковерканный ландшафт. Город-призрак жил своей жизнью.

От мысленных рассуждений меня отвлек силуэт, выхваченный из мрака очередной вспышкой молнии. Неизвестный стоял в глубине разрушенного здания, спиной ко мне, напряженно всматриваясь в полумрак. Молния в очередной раз расчертила понурый небосвод, отозвавшись треском, что позволило мне как следует разглядеть незнакомца. Силуэт был невысокого роста, коренастый, на плечи накинут серый плащ, в жилистых руках сжато древко небольшого метательного копья. «Дикарь» – мелькнуло в голове.

Мужик тем временем потрепал взмокший ежик волос на голове, почесал бритый затылок свободной от копья рукой и фыркнул, заметно поежившись. Его слегка потрушивало. Поверить в то, что дитя Донной пустыни продрог от дождливой погоды, я не мог. Скорее всего, это последствия бешеного всплеска адреналина. Сомнений не было на счет того, что этот типчик – один из той четвертки, что бегством спасалась от омеговцев. Нужно было как-то установить с ним контакт. А я знал только один способ, грубый, жесткий, но вполне надежный. Оставалось одно: наброситься на врага, застигнуть его врасплох. Правда, я пока не мог определиться, враг он мне или нет. Но способов разговорить упрямого человека у меня найдется в большом ассортименте.

Конечно, можно было подойти и ткнуть вороненым стволом кольта в выбритый затылок дикаря и крикнуть что-то, типа: «Руки вверх! Ваша песенка спета!». Но дикарь, на то и есть дикарь, что будет сопротивляться до последнего, тем более, для него будет большая честь погибнуть в бою. Придется выстрелить, а это привлечет внимание со стороны солдатов. Так что, как бы мне того ни хотелось, дикаря придется устранить тихо. Именно устранить, а не ликвидировать, чтобы можно было его допросить.

Жало клинка блеснуло в полумраке. Зажав холодную рукоять вспотевшей ладонью, я, пригибаясь как можно ниже, почти крадучись, направился к зазевавшемуся дикарю.

Хотя, с выводами о «зазевавшимся» я явно поторопился.

Дикарь, скорее всего, был обученным охотником-следопытом, о чем свидетельствовал плащ и короткое копье, которое в его руках превращалось в смертельное оружие. Конечно, можно было метнуть нож в спину, но, как я уже говорил, мне не нужен очередной остывший труп. Значит, надо действовать быстро и бесшумно.

Пристально всматриваясь в фигуру следопыта, держа нож наготове, чтобы в любой момент нанести удар, я покинул временное укрытие, которое некогда обеспечивала мне стена. И, не поднимая шума, метнулся к дикарю.

Но в этот момент судьба в очередной раз решила проверить меня на прочность. Моя нога наступила в небольшую ямку, заполненную грязевой жижей. Вязкая грязь под оступившейся ногой издала протяжное хлюпанье. Время застыло. В сердце екнуло, а к горлу подкатил ком. Ну почему в этот момент не раздался раскат грома, который смог бы заглушить это «хлюп»?

Я продолжил бросок, вкладывая в него всю имеющуюся силу, понимая, что выдал себя с потрохами. Дикарь среагировал не хуже вспыхнувшей на темном небе молнии. Он резко развернулся, и копье, описав круг, пришло в движение. Оружие заточенным металлическим наконечником направилось ко мне.

Мгновение. Свист от молниеносно двигающегося, разрезающего дождевые потоки копья. Я припадаю на колени, скользя по размокшей жиже, чувствуя, как мелкие камешки, впиваются в прочный материал штанин, карябая плоть. Почти касаюсь спиной земли. Совсем рядом, у самого лица мелькнул наконечник копья, уходя в сторону.

Обычно такие схватки долго не длятся, все происходит за считанные мгновения, но именно в эти ничтожно крохотные моменты надо все просчитать и найти правильный выход. Сделав пусть и одно, но очень точное движение, чтобы вопреки всему не оказаться поверженным…

Краем глаза я засек справа застывшее на миг копье, блеснувшее острием в царящем полумраке. Этого хватило, чтобы найти правильное решение и совершить выверенную серию приемов. Древко метательного копья дикарей-следопытов короткое, а значит, я подобрался достаточно близко.

Блокировав боковой удар разъяренного копья, я ударил левой ногой в коленный сустав следопыта. Его тело от нанесенного удара припало на подбитое колено, потеряло равновесие и завалилось. Я вновь атаковал ногами, уже никуда не метясь. Просто серия коротких, но достаточно жестких ударов. Досталось промежности и грудной клетке кочевника.

После всех этих ударов я вскочил и набросился на него. Колено уперлось в грудь, а острие клинка боевого обоюдоострого ножа коснулось кадыка. Различимо жужжа суставами в шарнирных сочленениях, ладонь кибернетической руки прикрыла рот проигравшего в короткой схватке дикаря.

Сердце рвалось наружу, по телу проскочила мелкая, но вполне ощутимая дрожь. В безумном рывке этой короткой схватки выплеснулась последняя таящаяся в резервных запасах организма сила. И этот всплеск энергии и адреналина сейчас по-особому, с надменным садизмом отдавался во всем теле катастрофической усталостью. Следопыт бился в конвульсиях, норовя скинуть меня, но получалось это неуверенно и с какой-то осторожностью. Стоило мне сильнее вдавить клинок в шею, немного порезав кожу, как он притих, лишь судорожно всхлипнул.

Дикарь отказывался признать свое поражение. Это было ниже его достоинства. Обитатель Донной пустыни лучше встретит смерть с открытыми глазами, чем покорится невесть откуда свалившемуся агрессору.

Назвать красивым его лицо я бы не взялся, но что-то в нем было привлекающим. Он не походил на кочевых мутантов, которых я видел на своем жизненном пути. У него не был огромного приплюснутого носа, сильно выделяющихся надбровных дуг или выпяченной вперед массивной челюсти.

Наоборот, дикарь был обладателем маленького заостренного носа, обычных серо-зеленых глаз. От вырисовывающегося образа отталкивал лишь шрам. Широкая белесая полоса проходила по краю правой щеки и, чуть изгибаясь, расчерчивала пополам бровь, от чего последняя была немного вздернута вверх, в таком вот мимическом одностороннем удивлении. Ему несказанно повезло, что при таких увечьях глаз остался целехоньким.

– Тихо, хлопец, не дергайся. Слышишь? – Прохрипел я шепотом.

– М-м… М-м… – В ответ на мой вопрос промычал следопыт.

– Вот и ладненько! Видишь, какая у дяди рука металлическая? – Понимающее мычание продолжилось. – Будешь брыкаться, как ретивый манис, я тебе одним сжатием моих титановых пальчиков всю челюсть раздроблю! Так, что ни один Шаман при всех своих заклинаниях и отварах в одну целостную кучку не слепит. Понял?

– М-м…

– То-то и оно! Теперь такой вопросик: кроме тебя остался еще кто из вашей веселой четверочки?

Дикарь не отводил взгляда, видимо, стараясь прожечь меня насквозь, но по его каменному выражению проскочила тень сомнений и терзающих переживаний. Кто-нибудь другой может и не заметил бы этого, но только не я.

-Остались! – С нотками радости, констатировал я. – И где они сейчас? Только не строй из себя святого великомученика! – Завизжали сервоприводы кибернетической руки, сильнее сжимая хватку. Главное не переусердствовать, а то и впрямь челюсть сверну.

Кочевник глазами указал в сторону пустыря, откуда по-прежнему доносился рокот моторов. Ух, какой сговорчивый стал.

– А еще, кроме твоих дружков, – я мотнул головой, по направлению к пустырю, – никто не выбегал? Цыган, такой рослый, с хвостиком и обожжённой щекой. – В душе таилась надежда, что вот сейчас следопыт замычит или станет моргать безустанно, но тот молчал.

– Ты пойми, дурень, если бы я хотел, то давно вкатил бы этот нож в твою шею! Чего молчишь? Может, ты думаешь, что я радуюсь вашему появлению и так внезапно нагрянувшему танкеру этих солдатиков? Ползуна тебе в зад, не угадал! – Меня начинало трясти от злости. Вскипая как чайник, подвешенный над костерком, я перешел от шепота на бешеное рычание. Стараясь усмирить разгорячившийся пыл, продолжил: – Он мой брат! Чего ты молчишь? Ах да! – Бросив взгляд на прикрывающую рот кочевника металлическую кисть, предложил: – В общем, я убираю руку, а ты ведешь себя хорошо. Ясно?

Дикарь промычал, в знак согласия.

– Ну вот и ладненько!

Освободившись от металлического кляпа, следопыт с трудом хватал воздух и сильно пыхтел. Как я не заметил, он же чуть не задохнулся! Из разбитого носа сочилась струйка крови. Он попытался приподнять голову и тут же всхлипнул, кусая нижнюю губу.

Колено по-прежнему давило на грудь, а острие клинка врезалось в плоть.

– Ну так что, ты видел цыгана? – Повторил я.

– У солдат, однако, в плену. – Следопыт хрипел и тяжело дышал, шмыгая носом. Потом вдруг резко разрядился в бесконечной тираде: – Мы, однако, когда небеса на нас обрушаться стали, в разные стороны бросились. Зига, Тео и Мурз, однако, прям к солдатам хаоса угодили. Моя в другую сторону, однако, ускакал, как быстрый манис. Да хранят духи предков это священное существо!

– Ну вот и разобрались! Так что, как не крути, а объединяться нам с тобой надо. Товарищей наших нужно выручать. – Я поднялся, отстранился от распластавшегося на земле кочевника и отошел в сторону, при этом стараясь не выпустить его из виду.

Только сейчас я обратил внимание на босые и неестественно огромные ступни, между пальцами которых виднелись перепонки. Мордой меня в холмовейник! Как всегда, если личико получилось смазливым, то над ногами Создатель и вовсе не принимал ни какого участия, отдыхая в сторонке. Мутация, одним словом.

– Чего, дружище, на такие лапы и башмака нормального не подобрать? – Съязвил я, сам того не желая.

Мутант, поправив измазанный жирной грязью плащ, подобрал копье и косо стрельнул недобрым, разгневанным взглядом.

– Великие духи Донной пустыни, однако, наградили меня особенным даром. – С долей надменности в голосе пробасил Следопыт.

– И каким же это даром? – С любопытством поинтересовался я.

– Моя может ногами, однако, ощущать живые существа на отдаленном от меня расстоянии. Слушать их шаги, и даже дыхание!

– Да брешешь! – С нескрываемым удивлением на мокром лице подытожил я.

– Моя, однако, врать не умеет. Куч знатный следопыт и воин!

– Чего же тогда, ты, знатный следопыт Куч, своими чувствительными подошвами меня не почуял?

– Так тут столько лишних шумов, что моя совсем запутаться. Да дождь, однако!

Мутант-следопыт, стоявший предо мной, имел способность ощущать на расстоянии передвижение мутафагов, людей или мутантов. Он подошвой своих огромных ластов принимал неощутимые для нашего восприятия вибрационные толчки и колебания земли.

То, что он не смог определить меня, я с лихвой компенсировал моей неосторожностью и проклятой ямой с грязевой жижей.

– Ладно, чувствительный ты наш, нужно действовать. Пока мы тут лопочем да ластами твоими распрекрасными любуемся, дурни с подковой на флаге парней наших в танкер свой погрузят, да в замок свезут. А из замка, хоть в портки гадь, нам их так просто не вытащить. – Толи от бесконечных передряг и диких напрягов, а может просто от усталости, меня понесло глумиться над ластоногим мутантом.

Глава 17. Спасение

Дождь практически прекратился, сменился противной моросью. Теперь в ямах и рытвинах искореженного асфальта маслянисто поблескивала вода. Стало свежо. Видимость, наконец, оказалась вполне приличной. Перемещаясь рывками от одной груды мусора к другой, мы обогнули развалины здания и подобрались вплотную к пустырю. Устроившись за сгнившими остовами наваленных в кучу машин, стали рассматривать открывшееся перед нами пространство.

Ластоногий за весь путь не проронил ни слова. На миг, я даже заволновался, не случилось ли с ним чего. Может, дикарь в себе замкнулся или у него в голове что-то сдвинулось, заклинило? Все же он был повержен мной в жесткой схватке. А этот неприятный факт бил по самолюбию и чести воина. Ну и мутант с ним! Все равно сейчас не до разговоров.

Радовал тот факт, что следопыт двигался бесшумно, ловко и не создавал особых помех. Иногда я даже оборачивался, чтобы в лишний раз удосужится, что он рядом. Иногда Куч выскакивал передо мной, рукой подавая сигнал о полной остановке. Приседал на одно колено, замирал, и некоторое время вслушивался.

На пустыре, кроме уже знакомого мне танкера, плюющегося копотью, стоял грузовик. Громоздкая машина была обшита бронированными стальными листами, на дверце кабины красовалась небрежно намалеванная желтой краской подкова. Управляющего или еще кого, кто мог сидеть внутри чрева этого монстра, видно не было, потому что вместо лобового стекла у грузовика была бронированная пластина с узкой смотровой щелью. Рядом с ней торчало черное жерло короткоствольного пулемета. Грузовик монотонно тарахтел двигателем, задний борт был откинут, упираясь краями в землю, и по этой импровизированной аппарели два бойца, обтянутые черной кожей, втаскивали бездыханное тело одно из дикарей.

– Тео… – Протянул чуть слышно следопыт. – Он мертв?

Говорит! Это уже радует. Значит, не замкнулся.

– Жив, конечно. Зачем им мертвяка в кузов тащить? Вырубили, наверное. – Шепотом предположил я, косясь на Ластоногого. Тот, мотнув головой, принялся тереть свой шрам. Волнуется.

У танкера двое в промокших темных шлемах возились с гусеничными траками. Рядом с ними, присев на бетонный уступ, восседал третий танкист, умело мусоля самокрутку. У его ног крутилась маленькая, затрепанная дворняжка, звонко тявкающая и с вожделение наблюдающая за действиями хозяина, то и дело бодро помахивая куцым хвостиком.

Наблюдая за резвящимся у ног хозяина песиком, я сразу не обратил внимания на появившуюся возню у грузовика.

Куч, ткнул локтем в ребра:

– Глянь, однако, наших ведут!

Солдаты бесцеремонно, с чрезмерной жестокостью выволокли три избитые, измазанные в грязи фигуры. Распознать их было невозможно. Все трое с трудом держались на ногах. Стоило солдатам, которые придерживали пленников, отойти, и изможденные тела пленников повалились бы в грязь. Но бойцы не собирались отходить. Они, как послушные псы, ждали очередного приказа от появившегося за ними офицера в черной, подогнанной по статной фигуре форме и высоких сапогах до колен. На холеном лице с тоненькой полоской усиков под клювообразным носом читалось презрение ко всему, что тут происходит. Словно надутый павлин, офицер вальяжно продефилировал перед пленниками и выхватил из деревянной кобуры, висевшей на боку, вороненый маузер.

Поросячьи глазки бегали от одного прихваченного им трофея к другому. Он, приставив ствол маузера ко лбу одного из пленников, разместившегося по центру троицы, громко рявкнул:

– Где расположились основные силы противника?

В ответ один из пленников, тот, что стоял, справа от офицерской мишени, громко расхохотался:

– Слышь, офицер, а ползуна тебе в задницу для профилактических работ не надо?

На моем лице нарисовалась улыбка. Я с облегчением вздохнул, осознавая, что мой товарищ жив.

Рука на автомате вырвала из кобуры револьвер, большой палец взвел курок.

Офицер, вскипевший от такой непростительной наглости, подскочил к здоровяку и с размаху саданул рукоятью в лицо хама. Гожо припал на колени, по лицу из рассеченной брови потекла кровь. На фоне грязного лица она выделялась особым алым подтеком. Кровь заливала глаз, струилась по изрытой рытвинами обожжённой щеке. Цыган сплюнул на вычищенные до блеска сапоги офицера и затянул не то песню, не то просто стихи. Что-то про мать этого омеговца.

По спине пронесся холодок, я замер, готовясь в любой момент выстрелить в спину надменного офицера.

Гожо еще что-то кричал. Двое бойцов, стоящих по обе стороны от здоровяка, будто цепные псы, спущенные с натянутых поводков, набросились на него, обрушив множество ударов тяжелыми армейскими ботинками. Они рычали, плевались слюной, задыхались в собственном бешенстве. Их ярости не было предела. Громко цитируемые братом строки сильно ударили по возвышенному самолюбию вояк замка Омега. Теперь они всю свою обиду возмещали на обессиленном теле Гожо. Цыган повалился в грязь, прикрывшись руками, извиваясь под тяжестью ударов.

Я вытянул руку со сжатым в ней револьвером, целясь в измывающихся над поверженным пленником солдат. Палец плавно надавил на спусковую скобу и…

Тяжелая рука опустилась на вороненый ствол, наклоняя его к земле. Палец, не завершив задуманное, замер. Ладонь вспотела. Я, вскипев от нахлынувшей волны злости, бросил презренный взгляд на дикаря. Он молча мотнул головой, давая понять, что стрелять не надо. Сейчас не надо. И он был прав, что еще больше бесило меня. Выстрели я сейчас, и наше скромное укрытие станет мишенью для дюжины хорошо вооруженных солдат.

Офицер дал знак прекратить. Солдаты, приняв команду старшего по званию, тут же отстранились в стороны. Офицер присел на корточки у изголовья здоровяка и с брезгливостью, стараясь не испачкать свои кожаные перчатки, поднял за хвостик. На него смотрело искровавленное лицо. Офицер поморщился.

– Падаль! Рот вздумал раззявить, гниль! – Он разжал пальцы, и тяжелая голова здоровяка уткнулась в кровавую лужу.

– Давайте, грузите это отрепье в грузовик. Пора выдвигаться. – Он поднялся и перешагнул через бездыханное тело.

Нужно было что-то делать. Не смотреть же, как твоего брата погружают в бронированный грузовик. Если его увезут в замок Омега, оттуда его уже не вытащить. Скорее всего, их используют как пушечное мясо, для тренировки рядовых солдатиков.

Сердце в груди выбивало набат. Дыхание участилось.

Куч, словно почувствовав что-то неладное, на миг застыл, взгляд потерял искорку, стал каким-то отрешенным. Он словно выпал из реальности, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Его лицо напряглось. Белесый шрам вытянулся, побагровел. На низком лбу выступили капельки пота. Кажется, его огромные ступни стали еще больше. Они считывали информацию с поступающих на подошву толчков и колебаний земной поверхности. Следопыт взметнул вверх указательный палец, сообщая мне, чтобы я не создавал лишнего шума и не отвлекал его от сканирования местности.

Как пожелаете, господин Ластоногий!

На пустыре, тем временем, началась возня. Четыре солдата в черном, особо не церемонясь, принялись за погрузку пленных в бронированный грузовик. Офицер и двое других бойцов с висящими на кожаном ремешке автоматами отрешенно стояли в стороне. Гожо по-прежнему лежал на земле в бессознательном состоянии.

Все же зря я не выстрелил в проклятых омеговцев. Мы бы еще посмотрели, кто кого!

«Кто кого? Ха! Да ты, братец, и впрямь с головой не дружишь! Тут и к шаману ходить не надо, все и так ясно. Ты только подай голос, дай знать, где притаился, и солдаты от тебя мокрого места не оставят».

Снова внутренний голос… Он отчетливо прозвучал в моей голове. Я понимал, что это просто мысли. Что я устал и потихоньку схожу с ума. Что от всех этих бесконечных передряг, случившихся за последние несколько суток, я реально выбился из сил. Ho ceйчac нyжнo coбpaться! Иначе я подведу здоровяка, что неминуемо приведет к его гибели.

Мысль эта показалась мне довольно жуткой. Я почувствовал, как меня пробирает озноб, но постарался не поддаваться нахлынувшей панике и страху. Я прогнал эти мысли прочь и осмотрелся.

Куч глядел на меня, слегка прищурив глаза.

– Чего хохлы прищурились? – Выдавил я из себя очередную хохму.

– Хм. К танкеру, однако, рысий кот подбирается. Учуял хищник, что можно, однако, свежим мясцом поживиться. – Следопыт расплылся в блаженной улыбке.

Страх и другие переживания канули в небытие. Я снова собрался с мыслями. Решение пришло само собой. Казалось, сам Создатель давал нам шанс спасти своих товарищей.

Я коснулся предплечья дикаря и тихо прошептал:

– Как только начнется заваруха, мы кидаемся к грузовику. Действуем по обстановке. Я беру на себя офицера и управление машиной. Ты хватаешь вон того здоровяка. – Я указал на бездыханное тело цыгана. – И тащишь его за шиворот в грузовик. Ты все понял?

– Моя, однако, все понял. – Следопыт закивал головой, в знак согласия.

– Ну, вот и ладненько. Не бзди, охотник, прорвемся!

У танкера, что продолжал надрывно урчать движком, продолжала возиться парочка танкистов. Пользуясь временным затишьем между постоянными походами и бесконечными рейдами, механики старались привести своего боевого бронированного коня в полный порядок.

Одним словом, дисциплина и правильное распределение обязанностей.

Третий же, выкурив свою самокрутку, наблюдал за резвившейся у ног крошечной дворнягой. Песик неустанно тявкал, но его звонкий голосок терялся в рокоте двигателя танкера.

Где-то далеко, на самой границе восприятия, послышалось странное, протяжное мяуканье, будто заигравшийся котенок потерял мать кошку и теперь желал поскорее ее отыскать.

Когда следопыт говорил о приближении хищника, я еще сомневался. Может, обознался или чего с колебаниями земли не так пошло? Но следопыт не ошибся, а наделенные даром ласты точно определили зверя.

Ну ластоногий, ну удружил!

Оставалось только ждать, набросится ли хищник на возившихся у танкера бойцов или засядет в развалинах и как мы с охотником, затаившись, станет наблюдать.

Рысий кот – не типичная кошка, а настоящий мутант, который превышает ростом матерого панцирного волка в два, а то и в три раза. К тому же, он очень ловок, прекрасно лазает по развалинам и подземельям, быстро бегает, делает огромные прыжки, совершает длительные переходы в поисках пищи.

Зверь снова издал мяуканье, совсем рядом, где-то за танкером. Из-за урчания машины солдаты не услышали кота и продолжали заниматься своими делами.

Потом раздалось урчание, и хищник вскочил на башню танкера. Короткое, плотное, но достаточно сильное тело на неестественно длинных когтистых лапах ощетинилось серой в рыжих подпалинах шерстью. Вместо хвоста сзади торчал короткий обрубок, а грудь прикрывали заплывшие костяные наросты. Оскалив острые желтые клыки на морщинистой плоской морде, рысий кот, прижав уши с длинными черными кисточками на концах, метнулся на спину стоявшего внизу машиниста.

Танкист был обречён, он даже не успел вскрикнуть. Острые когтистые лапы вспороли плотную кожаную куртку, вонзившись в плоть. Заточенные как бритва клыки в одно мгновение перекусили позвоночник. Тело задергалось в предсмертных судорогах и под весом существа повалилось вперед. Двое других еще не успели ничего сообразить, а зверь уже грациозно, с присущей ему мягкостью скакнул на механика с увесистой кувалдой в руке. Тот попытался ударить, но не успел, резцы зубов твари вгрызлись в глотку, вырывая кровавые ошмётки. Остекленевшие глаза с застывшим ужасом смотрели в серое небо. Механик хрипел, а из раскрытого рта выплескивалась багровая кровь. Крик застрял где-то внутри, оборвался, так и не вырвавшись наружу. Ослабевшая рука выронила тяжелую кувалду, уже мертвое тело повалилось навзничь. Рысий кот отпрянул в сторону, рыкнул. Весь его облик говорил о силе и независимости.

Завизжала дворняга, буксуя короткими лапами, стремглав рванула под танкер. Ее хозяин орал как резаный, пытаясь нащупать трясущимися пальцами рукоять покоящегося в кобуре пистолета.

Нечеловеческий крик нарушил тишину. Солдаты, бросив только что поднятого на ноги цыгана, рванули с плеч автоматы. Свободные от дел и сновавшие рядом с командиром его подчиненные тоже принялись хвататься за оружие. Офицер что-то кричал. Но крик заглушили дикие залпы огня.

Автоматные очереди прорезали тишину над пустырем, тяжелые пули ударили существо в грудь, некоторые рикошетили от заплывших костяных наростов. Тварь взревела, изогнулась всем телом. Слюна тонкими нитями свисала с раскрытой пасти. Несколько пуль вскользь рассекли морщинистую морду.

Шквальный огонь продолжался. Побледневший танкист повернулся на шум выстрелов. Шальными пулями ему прошило грудь.

– Братцы… – Взмолился он, хрипя.

Над животом у него было сплошное кровавое месиво. Кровь, выдавливаемая из рваных ран, била фонтаном.

Зверь прыгнул. Пули попали хищнику в живот. Он завизжал на одной ноте, распахнув широкую клыкастую пасть. Покрытое длинным белым волосом брюхо окрасилось кровавыми пятнами. Издавая протяжный рев, зверь метнулся назад, за танкер.

— Надо добить тварь! Живо, олухи! — Рявкнул офицер, переставая палить из своего маузера.

Воины Омеги сорвались с места, на ходу перезаряжая автоматы. Кто-то уже подбежал к танкеру и теперь с опаской, выставив перед собой вороненый автомат, делал короткие шажки по тянувшемуся на песке кровавому следу.

– Давай! Наш выход! – Скомандовал я, выскакивая из укрытия и направляясь к одинокому грузовику.

«Господь мой, Создатель, я ни в чем не нуждаюсь…».

В голове всплыли строки молитвы, к которой я давно не обращался…

«…Даже если я иду через долину Теней Смерти…».

Сердце рвалось наружу, я задыхался, погружаясь в полную неизвестность. Что ждало нас дальше, и какой сюрприз выкинет судьба за очередным поворотом?

«…Я не убоюсь Зла, покуда твоя милость со мной …».

Грузовик, зашитый в броню, вырастал передо мной. Нас разделяло не больше десятка шагов. Расстояние молниеносно сокращалось. Еще один миг…

«…Вера в правильность моего деяния дает мне успокоение…»

Офицер стоял ко мне спиной, всматриваясь в действо у танкера. Вороненый маузер поблескивал в руке. Вояка заметно нервничал.

«…Ты подготовил трапезу предо мной. И чаша моя переполнилась…»

Пальцы рук дрожали. Адреналин с лихвой поступал в кровь. Виски ломило от боли.

Офицер вздрогнул и стал медленно поворачиваться, будто спиной почуяв неладное. Я, подлетев к нему, саданул рукоятью револьвера по виску. Его тело обмякло, стало заваливаться. Я подхватил его трясущимися руками и, схватив за волосы, со всей силы ударил головой об дверцу грузовика. Раздался глухой стук. Офицер расшиб лоб и теперь, оставляя кровавый след, сползал по покатой дверце с желтой подковой.

«… Кровью жертвенного мутанта, скорчившегося от боли в вечных муках на святом распятии.… Аминь…»

За танкером мелькали черные фигуры солдат. Было видно, что, занявшись охотой на кота, они совсем забыли про своего командира.

Я вскочил на спину распластавшегося у моих ног офицера и потянулся к ручке двери, но дотянуться не успел. Дверь с неимоверной силой распахнулась, врезав мне по зубам. В глазах вспыхнул сноп искр. Я рухнул навзничь, сильно приложившись затылком. Окружающий мир вздрогнул и пошел кругом. В образовавшемся проеме появилось крепкое волосатое запястье с синими прожилками вен, широкая клешня сжимала короткоствольный пистолет.

Все же в кабине сидел водитель, будь он неладен! Но почему он остался в грузовике, а не стал защищать своего офицера?

Водила нажал на курок, я откатился в сторону. Из-за боязни попасть в своего командира он промахнулся. Пуля попала в мелкий камешек, чудом не задев меня и распластавшегося в бесчувствии офицера. Небольшой осколок, отскочивший от земли, ударил мне в щеку и поцарапал кожу. Откатываясь в сторону, я выстрелил, пуля высекла искры, рикошетя от прочной брони. Нужно было поскорее покинуть линию огня. Вторая пуля, выпущенная водителем, угодила в титановую кость моей кибернетической руки и со звоном срикошетила.

Наверняка омеговцы, рыщущие за танкером в поисках подстреленного ими зверя, услышали завязавшуюся у грузовика пальбу. Из-за скрывшегося в грузовике водителя, мой план пошел панцирному волку под хвост.

Мысли бились в рассудке, вызывая нервную дрожь. Взгляд блуждал по окрестностям, бесконечно перемещаясь от кабины грузовика к танкеру и обратно.

Следопыт, справившись с тяжелым бездыханным телом цыгана, прикрыл увесистый борт. Теперь он выглядывал из-за края грузовика, боясь попасть под обстрел.

Не знаю, как такое могло прийти в мою голову, но я, прокричав что-то нечленораздельное, почему-то кинул револьвер в водителя. Он рефлекторно прикрыл лицо рукой, а я в это время вскочил и кибернетической рукой вцепился в зияющее черным жерлом дуло, уводя в сторону. Прогремели выстрелы, в ушах зазвенело. Свободной рукой ударил его, а кибернетической – вырвал пистолет. Развернул и несколько раз нажал на спуск. Прогремело два выстрела, обе пули нашли свою цель.

Омеговцы, разобравшись в происходящем, открыли огонь. Длинные очереди бились в бронированный корпус грузовика. Раскрытая бронированная дверь спасла меня от неминуемой гибели.

Отбросив ненужный пистолет в сторону, я с трудом запрыгнул в кабину. В ней восседал пожилой, крепко сбитый человек, гладкая лысина отливала синевой. Грудь разворотило в сплошное кровавое месиво.

С трудом выдернув труп из-за руля, я скинул его на землю.

Резко нахлынуло сильнейшее головокружение. Виски сжало стальным обручем, боль взорвалась во всем теле. Силы были на исходе.

Охотник подскочил с боку, как всегда незаметно.

– Надо за пулемет! Дай я по ним очередью! – Следопыт прошмыгнул в кабину. Не замечая кровавых подтеков, он добрался до пулемета и, не целясь, сдавил гашетку.

Загрохотал пулемет, со звоном посыпались гильзы на капот. Фонтанчиками взвилась земля, зачмокало, полетела бетонная крошка, высекаемая из угловатых обломков плит у гусеничных траков танкера. Тяжелые пули, высекая вспышки искр, ударили в корпус. Омеговцы бросились врассыпную, сверкая пятками. Двое бойцов не успели скрыться за бронированной тушей танкера. Срезанные беспощадной очередью они повалились наземь, заливая песок кровью.

У подножки зашевелился офицер, приходя в себя. Я саданул его по макушке каблуком кирзового сапога. Офицер всхлипнул и снова обмяк. Я одним рывком сел за руль. С трудом привел машину в движение.

Следопыт продолжал поливать тушу танкера шквальным огнем. Бойцы робко отстреливались короткими очередями. Я пустил грузовик между танкером и покорёженной временем покосившейся постройкой.

Сухо щелкнула затворная рамка приёмника пулемета, возвещая о кончине патронов в ленте. Куч изливался потом, его трясло. Всплеск адреналина зашкаливал. Трясущиеся пальцы вновь и вновь жали на гашетку.

Я схватил его за край плаща и рванул вниз, узел на шее вдавился в кадык. Хрипя, следопыт повалился в замусоленное сиденье, то скрипнуло ржавыми пружинами.

– Тихо, Куч! Успокойся! Все мы проскочили их! – Я подмигнул ему, расплываясь в усталой улыбке.

– Однако, пулемета – сильная штука! – Кочевник заговорил быстро, жадно хватая спертый воздух, пропахший потом и кровью.

– Это тебе не по Донной пустыне в одной набедренной повязке бегать, да каменным топориком размахивать. Вещь! Харьковчане делали, а они мастера на такие штуки! – Толкнув следопыта в плечо, я зевнул, чуть не вывихнув себе челюсть.

– А эти, однако, м-мегавцы? – Он мотнул рукой, указывая себе за спину. – За нами в погоню не бросятся?

– Размечтался, одичалый! Конечно погонятся!

В своем ответе я не сомневался. Ведь я затронул честь офицера, уронив ее в грязь. Теперь клювонос скорее пулю себе в лоб пустит, чем простит мне такое унижение. Радовал тот факт, что рысий кот задрал всех танкистов, тем самым дав нам немного шанса.

– Вот только новую команду на танкер сладят и вперед за нами… – закончил я мысль.

– А моя, однако, сможет танкером управлять? – Прервал мои размышления следопыт.

– Без обид, Куч, но какой из тебя получится танкист? – Я разрядился в диком хохоте.

Следопыт опустил голову и надул потрескавшиеся губы.

– Ну ладно, брось! Как там наши? – Спросил я и чуть не поперхнулся от последнего произнесенного слова.

Наши? С каких это пор для меня мутанты стали своими? Когда-то давно я был преданным учеником Ордена Чистоты. Беспрекословно очищал земли великой Пустоши от мутантов и мутафагов. Я был уверен, что делаю правое дело. А сейчас я спасаю им жизнь. Даже называю их «наши».

Тут же в голову пришла другая мысль. А что в этом такого? Разве они не имеют право на существование? И в чем они виновны? Природа лишь переделала их внешне, дав шанс выжить, пусть и ценой страшных мутаций. Но их внутренний мир ничем не отличался от нашего.

– Однако, живы! Тео совсем слаб, его к шаману надо.

– А здоровяк как?

– Моя, когда его тащил, однако, сильно потел! А твоя здоровяка мне еще в глаз дал! Перепутал с мегавцами, наверное. – Потер щеку Следопыт, видно вспоминая огромный кулак цыгана.

– Это да, это он может! – улыбнулся я.

Глава 18. Расставание

Мы катили по ухабистой дороге, между двумя длинными пологими склонами. Куч молчал, всматриваясь вдаль, неуклюже управляясь с баранкой грузовика. Он был прилежным учеником и внимательным стажером. Убедившись в том, что следопыт не опрокинет нас в обрыв и не перепутает педаль тормоза с газом, я позволил себе прикорнуть.

Толчок в плечо заставил меня выйти из глубокого сна, лишённого каких либо сновидений. Протирая глаза и сильно зевая, я попытался разглядеть открывшуюся панораму сквозь узкую смотровую щель брони, которая заменяла лобовое стекло.

В низине широкой лентой тянулась река. Небо, затянутое густыми серыми облаками, отражалось в неспешно двигающейся глади, будто любуясь своим отражением. Стоял поздний вечер, туманная дымка, стелящаяся у противоположенного берега реки, почти растворилась, и городишко, где жили старатели, был виден как на ладони.

После того, как предки старателей пришли сюда, ища убежище и место для обитания своей общины, покоящийся в руинах городок ожил. Их охотники, при помощи монахов Ордена Чистоты, проведя тотальную зачистку, надолго избавили эти места от мутантов и мутафагов. Расчищая завалы и исследуя древние развалины, старатели находили много интересных, оставленных предками вещей. Сюда тут же со всех концов Пустоши слетелись перекупщики, торгаши и барыги. Устраивая друг другу живую конкуренцию, они стали скупать барахло и приторговывать с проходящими в Московию караванам. Городишко стал очень значительным для всех обитателей Пустоши. А близость к загрязнённой нечистотами реке способствовала постройке маленькой деревушки и расселению рыбарей. Вокруг огороженного бетонными плитами городка тянулись ровные поля посевов кукурузы и гороха. Также присутствовали аккуратные ряды теплиц и небольшие фермерские хозяйства. Все это способствовало живой торговле и пополнению казны города.

Желающих примкнуть к общине и стать горожанами было много. Но Старый Хмурь – управитель города и глава общины старателей – в отборе новых членов руководствовался исключительно собственными предпочтениями и практическими соображениями. В частности, все его предпочтения и соображения упирались в способность оплатить баснословные вступительные. Поэтому большинство чужаков с тощим кошельком чаще всего изгонялось. Или пополняло ряды черни и бедняков в полуразрушенных кварталах за границами городка. Исключением были женщины, способные рожать, да сильные мужики.

Сам же Старый Хмурь организовал дружину из наемников-головорезов, которые блюли порядок и закон славящегося на всю округу Городка Старателей. Правда, обходились их услуги в кругленькую сумму. Зато любой пойманный воришка, или еще какой преступник, тут же под возбужденные вопли собравшейся на главной площади толпы признавался виновным в своих преступлениях. Потом пузатый палач в черной маске на огромной голове приводил в исполнение решение совета общины. Решение, в основном, было одно: вздернуть на виселице или посадить на кол. Все это делалось для устрашения непокорных граждан.

Деньжата в городке крутились и довольно не малые, что, конечно же, привлекало любителей легкой наживы. Вскоре, не смотря на усилия охраны, в город потянулись представители криминальных сословий. Рэкетиры, контрабандисты, торговцы мамми, воровские группировки. И из центрового городка, со своими законами общины и сложившимися порядками, он превратился, чуть ли ни в столицу воров, преступников, отморозков и проституток. И все это отрепье исправно вносило в казну установленные советом общины взносы. Другие башляли взятки, чтобы спокойно заниматься своим грязным, но достаточно прибыльным делом. И посему весь гнев закона доставался мелким воришкам и убийцам-неудачникам.

Загрохотали камешки гравия, стуча о днище грузовика. Куч, снизив скорость, стал сворачивать с тракта, уходя по накатанной каменистой дороге. Скрипя прослабленными рессорами, выплевывая клубы черной копоти, грузовик обогнул высокий каменистый утес и выскочил к мосту.

Куч с опаской и долей волнения, проскочившей тенью по его лицу, покосился на проржавевшую до самого основания конструкцию, чудом сохранившую свой первозданный облик. А сотворена сия металлическая конструкция умелыми руками предков еще задолго до Погибели. Мост, словно угрюмый, молчаливый великан, угрожающе навис над рекой. Восемь мощных бетонных опор уходили в воду, удерживая могучую конструкцию от падения.

Меня же поразил огромный затор, организованный из телег с запряженными манисами, самоходов, сендеров и мотоциклеток. Вся эта толпа громоздилась на мосту. Уставшие с дороги люди, ругались и возмущались, отчего над мостом стояло гудение, как в улье диких пчел.

С жутким скрежетом напомнили о себе тормоза грузовика. Махина чуть вильнула на каменистом покрытии разбитой дороги, остановилась. Следопыт, вытирая тыльной стороной ладони низкий лоб, расплылся в блаженной улыбке.

– Ну, как, однако, моя управляется с железным манисом? – я только сейчас понял, что дикарь за все это время так и не отдохнул. И как он держится? Наверное, в его мутантских закромах намного больше энергии, нежели в моих.

– Нормально! – Прохрипел я в ответ. Покалыванием напомнили о себе покрытые множеством трещинок губы. – Некроз мне в печень! Сейчас бы съел целого маниса и выпил огромный кувшин добротного вина.

– А почему, однако, тут столько народа? – С удивлением на измазанном пылью и грязью лице спросил следопыт.

– Вот сейчас мы это и узнаем. А заодно спросим, где тут можно перекусить. – Предательски заурчало в животе. От воспоминания о еде во рту обильно выделилась слюна.

– Пойдем, однако, в будку, там я корзинки видел. Может, едa там тоже есть.

– Ай, следопыт! Ай, молодца! Какой ты у нас внимательный!

Я спрыгнул с подножки, смачно хлопнув дверцей, потянулся. От неудобного сиденья мышцы затекли и теперь неприятно покалывали. Снова напомнил о себе пустой желудок. Куч что-то возился в кабине, видно, побаиваясь вылезать. Оно и правильно. Кто знает, как среагирует народ на появление кочевого мутанта?

Полотно моста сейчас было забито разномастным народом и техникой. Что-то тут было не так. Может быть, местная охрана выдумала что-то новое? Нет, на мосту, ведущем в славный Город Старателей, всегда имелась своего рода пропускная система, но работала она исправно. Сейчас же, как мне казалось, пропускной пункт просто опустил шлагбаум, всей дружной гурьбой завалился в сторожевую будку с литром добротного самогона и послал всех к мутантовой матери.

Люди толпились, разгневанно бранясь, другие и вовсе на грани нервного срыва хватали друг друга за грудки, пытаясь что-то втолковать. Вокруг телег, сендеров, самоходок и мотоциклеток сновали измученные фигуры. Надрывно ревели дети. Женщины в замызганных серых платьях старались успокоить своих чад.

Скрипнул засов, с грохотом отварился борт. Я оглянулся. Куч стоял у борта, не решаясь подняться по импровизированной аппарели.

Разминая ноющие болью затекшие мышцы, я направился к охотнику.

Теперь мне стала понятна нерешительность в действиях следопыта. В теснине проема стоял Гожо. Здоровяк, вцепившись сильными пальцами в металлическую дужку, составлявшую каркас крыши фургона, повис на ней. Его взгляд прожигал оторопевшего кочевника насквозь, источая ненависть.

И из-за чего он злился? Все вышло так, как вышло. И исправить что-то, уже не дано. Если бы это было возможно, я бы отмотал время назад и проскочил бы мимо этого проклятого города-призрака. Но я не обладал способностью изменять время. Я вообще не обладал какими-либо сверхспособностями. Наверное, оно и к лучшему.

После того, как Погибель сыграла с нами злую шутку, ставя вопрос о дальнейшем существовании человечества, появилось много странных людей-мутантов, всевозможных существ, наделенных определенными способностями. Объяснимых следопытом, как дар духов предков. Но действительно ли это дар? Или все же проклятие тех самых предков? В этом еще нужно разобраться.

Взять хотя бы того же гронга. До сих пор мозги не на месте от его выходки. Да и усталость во всем теле не без последствий его воздействия. Как он ловко может проникнуть в чужой мозг и управлять им. А некоторые и вовсе время от времени выпадают из реальности, блуждая в выдуманных мирах, созданных взбудораженным сознанием, погружаются в трансы, могут предвидеть будущее. Что это? Все чаще я склоняюсь к тому, что это определенного рода зараза. Заболевание, которое неизменно прогрессирует, ее приступы повторяются все чаще и чаще. В конце концов, однажды наступит такой момент, когда количество наделенных разномастными способностями мутантов перевесит обычных беспомощных человечков.

– Кара минжа! Какого рожна ты, мой дорогой братец, запихал меня в этот фургон? И что общего у нас с этими, э-э, мутантами? – Здоровяка трясло, не то от злости, не то и вовсе от усталости.

– Если бы ни этот мутант, – Я скосил взгляд на стоящего рядом следопыта. – Мы бы сейчас с тобой не разговаривали. С его помощью мне удалось вытащить тебя из цепких лап омеговцев.

– И что? Теперь ты предлагаешь клониться этому мутантишке в ноги? Ой, спасибо тебе, кочевник пустыни Донной, спас ты меня от смерти неминуемой! – Втянув в себя воздух, прошипел Гожо. Он скакнул с аппарели и приблизился к следопыту. Их взгляды встретились, буравя друг друга. Началась древняя игра: кто кого пересмотрит.

– Братец! – Я втиснулся между двумя напряженными телами, расталкивая их. – У них своя дорога, у нас своя. Просто в определенном месте наши пути пересеклись. Все. Тем более, что у нас одна общая проблемка…

– Какая еще проблемка? Ползуна тебе в зад! – взревел цыган, отталкивая меня в сторону. Мое ослабленное тело подалось силе толчка. Я споткнулся о лежащий под ногами булыжник, повалился наземь, поднимая вереницу песочных крупинок.

Ё-мое! Вот цыганское племя! Нахал! Не хватало нам еще друг друга покалечить. Это ты так благодарность свою выказываешь?

Я, вскочив на пружинистых ногах, бросился к здоровяку, с намерением как следует врезать по его надменной роже. Жужжа сервоприводами в шарнирных сочленениях, кибернетическая пятерня заграбастала грубияна за шиворот. Я занес правую руку, зажатую в кулак, готовясь как следует двинуть в челюсть цыгана. Порция адреналина выплеснулась в кровь, вытесняя усталость.

– Тише, тише, монах! Нашего брата-цыгана и так не осталось на просторах величественной Пустоши! Нас нужно беречь! – Прохрипел здоровяк, из-за сдавливающего шею воротника. – Сдаюсь! – В знак своей капитуляции он задрал руки вверх.

Пальцы рук дрожали. Адреналин медленно покидал кровь.

Гожо был не в лучшей форме. Его рассеченная бровь напоминала кровавое месиво. Заметно припухнув, она свисла, наплывая на глаз. Тот, налитый кровью и испещренный паутиной лопнувших капилляров в контрасте с обожженной щекой, выглядел зловеще.

– Ты спрашивал, о какой проблеме я говорю? – Вопросил я, продолжая пристально смотреть в лицо цыгана.

– Да. Какая проблема?

– А тебе не все равно?

– Нет. Хватит уже дуться, давай рассказывай! – Он виновато отпустил голову, уводя взгляд в сторону.

– Проехали! Короче, мост перекрыт, в Город Старателей никого не впускают. Вон сколько народу накопилось.

– Старый Хмурь, проклятый маразматик, что-то новое придумал. Видно, никак не решит, какие деньжищи за проезд брать. Скупердяй хренов! – Тут же нашелся Гожо.

– Возможно.

– Эх, пожевать бы сейчас чего-нибудь, а то желудок, поди, к позвоночнику приклеился.

Уже через некоторое время мы всей дружной толпой, не считая не пришедшего в себя Тео, сидели полукругом вокруг двух объемистых корзин, с превеликим удовольствием уминая вяленое мясо и черствый хлеб, заливая все это игривым вином.

Гожо все время проклинал омеговцем, желая им ужасных мук на смертном одре.

***

За прошедшие сутки выжатый до последней капельки организм, пройдя непомерные физические нагрузки, не желал скорого восстановления. А наполнившийся яствами живот еще больше клонил в сон. Веки налились свинцом. Весь организм взбунтовался, требуя нормального отдыха.

Двое из команды Куча, по сравнению с бездыханным Тео и побитым цыганом, выгляди бодренько. Особо не вкусив гнева надменного офицера, кочевники, отлежавшись, быстро пришли в себя. Тот, которого Куч назвал Зигом, почесывая пятерней выпяченную вперед челюсть, стал возиться над бездыханным сородичем, аккуратно накладывая повязки, пропитанные какой-то мазью, которая нашлась в грузовике. Второй кочевник под именем Мурз, поигрывая приличной мускулатурой бывалого борца, сидел в углу, на привинченной к полу фургона скамье. Он молчал, лишь глупо моргая глазенками черного цвета. Он лишь однажды, во время нашей не хитрой трапезы, что-то спросил у Следопыта на ломанном крымском наречии.

В том, что эти четверо были боевой командой следопытов-разведчиков, я не сомневался. Из занятий, что преподавались в Лавре, я отлично помнил то, что идеальная боевая команда следопытов состоит из четырех мутантов-охотников. Каждый из них выполнял свою определенную роль, и вместе они легко могли выследить и уничтожить врага.

В команде должен быть главный, у них эту роль исполнял Куч. Мурз был могучим воином, основной ударной силой, тот, чьими руками уничтожаются искомые враги и неведомые зверушки. Зиг в этом отряде являлся лекарем, помогал раненым товарищам. А вот Тео, еще не пришедший в себя мутант, наверняка исполнял роль главного следопыта. Того кто непосредственно отыскивал и определял следы.

Эти четверо выполняли определенное разведывательное задание в тылу врага. Что они разведывали и куда направлялись, лично мне было наплевать. У них свои дела, а у меня свои. Их наверняка тоже не волнует то, что мне нужно спасти девчонку, маленькую дочку фермерши Айвы.

…Перед глазами всплыл образ малышки Кэт. По ее щекам текли слезы. Она, скрутившись в позе зародыша, лежала посреди вороха грязного тряпья. Все ее тело вздрагивало при каждом всхлипе. Огромные глаза, наполненные влагой, источали пустоту, будто разум и душа покинули детское тельце, оставив лишь безвольную пустую оболочку. Так смотрит человек, сошедший с ума или потерявший смысл для дальнейшего существования. Нет ни мыслей, ни чувств, ничего нет, только холодная отрешённость.

Вокруг небрежно накиданного тряпья, представляющего собой импровизированное ложе, на котором лежала Кэт, собралась толпа рослых небритых мужиков, источающих смрад. Их грязные руки тянулись к хрупкому телу девочки. От предвкушения предстоящей похоти они приоткрыли рты, показывая сгнившие пеньки черных зубов, давясь обильно выделяющейся слюной…

Уроды! Кучка дегенератов, готовых растерзать невинное дитя, ради ублажения своей похоти!

Кажется, я заорал от накатившего ужаса, не понимая, сон это или видение. Не осознавая что делаю, я пулей выскочил из фургона, на ходу чуть не сбив с ног цыгана.

– Эй, стоп! Куда летишь сломя голову? – Гожо пристально всматривался мне в лицо.

– На Мост мне надо, Гожо, на Мост. Кэт в опасности! Не знаю почему, но я это чувствую. – Затараторил я.

– Так, ты только не горячись! Нужно все просчитать, обдумать. Давай-ка назад в фургон. – Он схватил меня за рукав и потащил за собой. – У меня есть кое-что для тебя. В самом-то деле, не с мачете же на пост охраны переть.

В совсем маленьком, почти крохотном нутре фургона, под ногами широкоплечего Мурза, притаился длинный темно-зеленый ящик с уже намозолившей глаза желтой подковой. Там же, напротив, у правой стены высился узкий металлический шкаф.

И как я сразу не разглядел их?

Напрягая крепкие мускулы, Гожо отворил крышку ящика. Куч, склонившийся над цыганом, присвистнул.

В ящике находились вставленные в специальные крепежи четыре омеговских автомата. Все оружие выглядело как новое, отливая черным. Гожо коснулся одного из автоматов, нежно поглаживая вороненый ствол. На его лице поселилась блаженная улыбка. Он тихо под нос замурлыкал немудреный мотив.

– Вай, какая красота! – Здоровяк поднес поблескивающие черными маслянистыми пятнами пальцы к глазам. – Совсем новые! И муха не сидела!

Здоровяк быстро обыскал ящик, но боезапаса к автоматам не нашел. А без патронов эти красивые автоматы, только как дубинки использовать можно. Прока никакого. Начавшее улучшаться настроение тут же упало.

– Интересно девки пляшут… Так, а тут что? – Он довольно резво вскочил, метнулся к узкому металлическому шкафу. Откинул протяжно скрипнувшую дверцу, взял три новых магазина к автомату. Оттуда же извлек небольшой зеленоватый мешок, куда отправил три рожка, потом, немного подумав, бросил в мешок две полные коробки с патронами. Тяжеловато, но запас не повредит. Обернулся ко мне:

– На всякий, так сказать, случай! А случай в нашей ситуации самый паршивый.

Все присутствующие молчали, лишь хлопая глазками, наблюдали за шустрым цыганом.

– Ну а для вас, ребятки, нет ни луков, не колчанов со стрелами. Только автоматики, но их я не доверю. Поди, не дурак, мозги имеются! Вы же по неосторожности, неровен миг, друг другу задницы подстрелите, сами понимаете. – Гожо обратился к кочевым следопытам.

Куч нахмурился, его взгляд потупился, и следопыт вопросительно взглянул на меня. Мол, а ты как думаешь?

А как я должен был думать? В том, что в словах здоровяка имелась доля пусть и горькой, но правды, я не сомневался. Дикари хорошо стреляли из луков, отлично метали копья и великолепно пуляли из духовых трубок отравленные иглы. Но то, что они не умели держать в руках огнестрельное оружие, я знал и прекрасно понимал. Следопыту-то, может, из автомата пострелять и хочется, только вот не организовывать же тут стрельбище. У нас на хвосте танкер с разъяренным офицером, а впереди перекрытый мост с толпой взбешенного и теряющего терпение народа. Так что, как ни крути, нам бы лучше разбежаться в разные стороны по своим делам. Разойтись, как в пустыне караваны. Да и с балластом, в виде раненого Тео, с нашими заботами и вовсе не с руки. И грузовик стал бесполезен перед забитой наглухо переправой.

– Да уж… В общем так, Куч. У нас с цыганом свои дела, которые не требуют отлагательств. Ты пойми. – Нерешительно начал я, кивнув здоровяку. Тот понял мой жест и протянул скорострельную игрушку. Я потянул автомат на себя. Чувствовать в своих руках такое оружие было несколько непривычно. – Так, о чем я? Ах, да! Короче, мы берем по паре автоматов, боезапасов к ним и красиво сваливаем. Сами видите, что на переправе творится. Нам бы проскочить в городок, а на грузовике это становится просто невозможным. Пешком же наши шансы увеличиваются. Есть возможность с охраной перетереть. А там ноги в руки и напрямки к Мосту. Вы же, лучше тут не светитесь и долго не засиживайтесь. Все помнят того носастого офицеришку? То-то! Бросайте грузовик и уходите к своим. Оружия тут на всех хватит, вон в ящике еще есть. Только аккуратней с ними.

Куч, подергивая желваками, что протараторил своим подчиненным. Те машинально закивали. Оно и правильно. Все же, я достаточно увесистые аргументы предъявил.

– Однако, ты дело говоришь. Моя думает, что так для нас всех лучше будет. Тео вроде в себя приходит… – Он замешкался, перебирая ластами на месте, продолжил: – Спасибо, так сказать, за все!

– Кончайте, а то я сейчас расплачусь! – Съязвил здоровяк, набрасывая на плечи широкие лямки зеленого мешка. На его плечах уже повисла парочка поблескивающих смазкой автоматов.

– Пора! – Подытожил я и направился к выходу из фургона.

Глава 19. Падение

– Переправа, переправа!

Некроз слева, некроз справа!

Остается только прямо,

Но и там не все, как надо…

После того, как мы распрощались с кочевниками, у здоровяка заметно поднялось настроение. Хотя, собственно, радоваться было нечему.

За все время, которое мы провели здесь, присутствующая толпа на мосту не сдвинулась ни на локоть. А их настроение и вовсе пришло в полный упадок.

Из-за толпившейся на мосту массы людей, наше продвижение затянулось. Некоторые и вовсе разжигали костры прямо на мосту, целенаправленно готовясь к ночевке, благо, что здесь перед мостом имелись разрушенные постройки, в которых при большом желании можно было разжиться досками или еще каким горючим материалом. Стелили какое-то тряпье, полосатые матрасы. Устанавливали над языками пламени прокопченные котелки, готовили варево. Девицы легкого поведения, дабы зря не терять время, вышли на промысел, ловя в свои сети желающих потратить пару монет. И хотя возмущениям и негодованиям толпы подходил предел, находились те, кто был не прочь позабавиться с ночными пташками. Гудение не прекращалось ни на мгновение. Возмущались голодные манисы, плюясь раздвоенными языками. Тарахтели сендеры и мотоциклетки, в такт им гудели движки самоходов.

И зачем они только зря тратят бесценное топливо?

Переправа превратилась в так называемое сообщество по несчастью. С криками пробежала ватага ребятишек, видимо играя в «Орден Чистоты против мутантов». Некоторые улыбались, с неким уважением кивая в след. Впрочем, таких вот одинаково дружелюбно настроенных людей было очень мало. И вскоре на нашем пути встала троица рослых детин в кожаных косухах и с оранжевыми банданами на головах.

Кетчеры! Да их же за сотни шагов легко распознать! Что эта троица делает здесь? Неужели эти олухи надеются проскочить в городок Старателей? Их же там на первом столбе вздернут. Нет, определенно Пустошь сошла с ума. Или…

Гожо, заметив эту троицу, на ходу скинул с плеча автомат, машинально сбросил предохранитель. Приклад уперся в плечо, холодная сталь прижалась к щеке. Здоровяк все еще медлил, разглядывая рослые фигуры сквозь прорезь прицела. Еще мгновение и палец цыгана потянет тугую спусковую скобу, короткой очередью отправляя бандитов к праотцам, вернее, к одному праотцу – Алексу Кетчеру.

Троица, поднимая вверх клешни, расступилась, освобождая проход.

Ну вот и ладненько. Есть у них еще что-то под черепной коробкой.

Подстраховывая спину цыгана, я вскинул ствол автомата и обернулся, держа ненадежных товарищей на мушке. Вид серьезно настроенных людей усмирил пыл бродяг. Оно и к лучшему. Не к месту сейчас пальбу устраивать. Нам бы к охране пробраться.

– Сучье племя! – Прошипел Гожо, плюнув под ноги. Не ставя автомат на предохранитель, опустил ствол и поплелся дальше. Я последовал за ним. А здоровяк еще долго шел, бесконечно чертыхаясь и бормоча что-то себе под нос. Завели товарища. Хорошо, что не вскипел.

Впереди зажегся свет от только что включенных прожекторов, мерно загудел дизельный генератор. Ночь властной богиней опускалась на мост. Заметно похолодало. По спине невольно проскочил холодок. Поежившись, я сильнее сжал рукоять автомата, чувствуя, как дрожь проскакивает по всему изможденному телу. До проходной с наемниками-головорезами оставалось совсем ничего.

Верхняя часть моста была оборудована под смотровую вышку, тщательно забаррикадированную мешками с песком. В расселине между таковыми одиноко торчал ствол крупного пулемета, жерло которого устремило свой взор прямо в толпу. По обе стороны к вышке тянулись металлические лестницы. На самой вышке и у лестниц дежурили рослые, широкоплечие бойцы в длинных серых шинелях, с автоматами наперевес.

Что не говори, а охрана тут была что надо.

Свет, мерно льющийся от прожекторов, выхватывал металлическую трубу, аккуратно выкрашенную в красно-белые полоски. Шлагбаум!

– Стоять! Кто прется? Еще шаг, и шмалять начнем! – Грубо, с надменностью в голосе, продекларировал часовой.

– Слышь, служивый, нам бы со старшим покалякать. Дело есть!– Громко, так, чтобы часовой услышал каждое слово, прокричал цыган.

– Пошел вон отсюда, бродяга, покуда я тебе башку не прострелил! – И в такт угрозе, щелкнул затвор автомата.

– Служивый, говорю же тебе, дело есть! Нам кровь из носу на ту сторону надо! – Продолжил Гожо, проигнорировав угрозы. Я напрягся, чувствуя, как вспотела ладонь, лежащая на рукояти автомата.

– Ты тупой? Тебе люди говорят, чтобы чесал отсюда! Я вот лично на твое дело болт клал! Канай отсюда. – Уже более мягко, с долей иронии в голосе проговорил часовой. Видно, за день стояния на одном месте, он сам был не прочь пообщаться, только вымуштрованная в казармах воля не позволяла низойти до банальной болтовни на посту.

– А с какого это рожна вы тут проезд закрыли? Чего стряслось?

– Ничего! Ты откуда свалился? Вся Пустошь гудит, а ты и в ус не дуешь? – Сам того не желая, пустился в разговор служивый.

– Ну раз так, будь другом, просвети!

– Незачем мне тут с вами базары разводить. Я на посту. – Видно сам себе, напоминая о своем положении, продолжил часовой. – Вот совет общины старателей решит, пущать вас в град, али не пущать!

Совет общины – серьезная штука. Этих жирных обалдуев из занятых апартаментов хрен выгонишь, не говоря уже о принятии каких либо решений. Совсем обленились. Получая приличные деньги и обеспечив себе достойное существование, эти уроды специально долго высиживали решение, грея свои толстые задницы в кожаных креслах. Сальные, обрюзгшие рожи не могли прийти к общему, подходящему в первую очередь лично для них, мнению. На горожан им было наплевать. Первое, как мне казалось, эта элита нынешнего общества подсчитывала прибыль в своих и без того бездонных кошельках. Деньги, богатства, власть – вот что жаждал каждый из совета.

– Ну, так что стряслось, служивый? – Продолжал насаждать с вопросами Гожо. Его громкий голос вывел меня из оцепенения.

– Дык, это, как его, пидемия! – Почесав пятерней затылок, выпалил часовой. – Поговаривают, что эта пидемия похлеще всякой земляной лихорадки будет. Люди, як те ползуны, что на солнце остались, мрут. Правда то, али брехня, не ведаю. Да оно мне, что манису соляра! Мое дело маленькое: стоять на посту, да таких обалдуев как вы не пущать! Лекари в ступоре полном, рты свои разинули и зенки округлили. Говорят, не вразумят, что за хрень! Эск… тьфу, как их? Эскультяпы, одним словом, вот! – При этих словах, часовой задрал вверх указательный палец, потом, помедлив немного, стал им упорно ковырять в широком носу.

– Что за эскультяпы? – Уставился на меня цыган.

– Он, наверное, имел в виду эскулапы. – Нерешительно вывел я.

– Во-во, что имею, то и веду! Все, пошли вон!

На этом все общение с разговорчивым часовым закончились. Оно и понятно, ведь от низкого, укрепленного досками и промазанного глиной домишки к мосту направлялся начальник караула в сопровождении двух рослых бойцов.

– Начальство топает! Может, чего интересного скажут. – Часовой, расправив пышные усы, сплюнул себе под ноги и стал поспешно поправлять видавшую виды шинель.

Здоровяк дернул меня за рукав.

– Пошли отсюда. Знаю я этого начальника. Та еще гнида! Если меня узнает, трындец нашей экспедиции. Пошли. – Цыган, быстро шагая, стал уходить в тень, подальше от света прожекторов. Я рванул за ним.

– Чего у тебя с ним случилось? – Спросил я, обгоняя здоровяка.

– Да, длинная история. Довелось мне как-то тут, у здешних живодеров в их темнице пару-тройку суток провести, пока напарник не выкупил. Благо, деньжата у нас водились: только партию мамми сбагрили. Так вот, этот, – Гожо мотнул головой в сторону охраняемой проходной. – Все это время, что я на шконке парился, допросы, сука, с пристрастием устраивал. Я думал, если еще ночку там просижу, то все, конец. Он из меня чуть всю душу выбил. Но, видно, есть Создатель на этом проклятом свете, не дал бедному цыгану помереть! – Цыган остановился, перевел дух, морщась, коснулся опухшей брови. – Вот такая вот ситуёвина!

Дикий рев нарушил нашу дискуссию, заставив позабыть о начальнике караула и злоключениях Гожо. Последующие за ревом не менее дикие вопли и крик, разом раздавшиеся из глубин толпившегося на мосту народа, подбросили нас на месте. Мы оба, вскинув автоматы, устремили взгляд в сторону шума.

К уже имеющейся жуткой какофонии, воцарившейся над мостом, добавились разъяренные крики женщин и плач детей. Толпа разбегалась от не видимой для нас с Гожо опасности. Некоторые, спотыкаясь, падали, и по ним, не замечая, проносились другие. Многие мужчины выхватывали ружья и обрезы, готовые в любой момент открыть огонь.

Женщина в серой хламиде с младенцем на руках, убегая, наскочила на костер, зацепив разлохмаченным подолом повисающий над огнем котелок с кипятящимся варевом. Прожорливые языки пламени перекинулись на замусоленную ткань хламиды, та вспыхнула. Женщина бросилась в сторону, огонь как ошалелый пополз вверх по спине, превращая ее фигуру в один огромный факел. И чем была пропитана ее хламида?

Уже потерявшая разум женщина с воплями налетела на рослого мужика в длинном плаще. Тот, долго не думая, толкнул ее к оградительному бордюру. Хрупкое тело, освещенное пламенем, врезалось в металлический швеллер, всхлипнуло и потеряло сознание. Огнем занялись волосы.

Мутанта вашего! Она же сейчас сгорит, как пропитанная маслом ветошь!

Кажется, зарыдал младенец. Руки женщины ослабли, пальцы, сжимающие маленький сверток, разжались. Малыш полетел с моста в черную муть воды.

Тем временем, так внезапно начавшаяся паника достигла пика. Среди шума, криков, стонов и бесконечной ругани, где-то на краю восприятия, послышался протяжный скрежет и скрип. Все же ржавые крепления и опоры моста давали слабину. Проржавевшая до самого основания конструкция, соединяющая берега, кажется, пришла в движение. За всеми заботами над улучшением жизни в городе, старатели совсем не замечали аварийное состояние моста. И теперь, когда из-за образовавшейся пробки на нем собралось столько народу и техники, мост ожил, предсказывая в скором времени страшную трагедию. Металлическая громада задрожала под ногами, от неожиданности я присел. Скрежет звонким эхом облетел весь мост.

И тут я увидел пару запряженных в одноосную телегу манисов. Они ревели и, мотая массивными башками, прорывались сквозь огромную толпу, расшвыривая в разные стороны фигуры людей. К диким крикам и возгласам добавился хруст и громкое чавканье раздавленных тел.

Видно, вся эта катавасия началась из-за взбесившихся рептилий. Зверушки, устав от стояния в пробке и накатившего голода, решили взбунтоваться.

Вцепившийся в поводья мужичонка в потрёпанных и затертых до дыр штанишках пытался изо всех сил остановить и утихомирить своих питомцев. Но взбесившиеся рептилии, плюясь раздвоенными языками, дико шипя, продолжали свой страшный ход.

Гожо обезумевшими глазами поглядел на меня, трясущиеся руки стиснули автомат. И в следующее мгновение, уже чисто на выработанных рефлексах, здоровяк, вскинув короткоствольный автомат, дал протяжную очередь. Грохот автомата смешался со страшными воплями толпы. Со звоном застучали отстрелянные гильзы, падая и ударяясь о металлический настил моста. Сухо щелкнул затвор, возвещая об опустевшем рожке. Цыган, громко ругаясь, продолжал вдавливать указательным пальцем тугую спусковую скобу.

Тяжелые пули срезали парочку обезумевших манисов. Вернее одного, но и этого хватило. Заливая мостовую кровью, туша рептилии повалилась, подминая под собой мужичка в коротеньких штанишках. Отчаянный крик сменился хрипом. Споткнувшись и перелетев через мертвое тело собрата, второй манис с грохотом стукнулся о металл, таща за собой телегу. Ту понесло юзом, она, с треском ломаясь, повалилась на бок и врезалась в стоящий рядом сендер. Несколько человеческих тел так и остались лежать под тяжелым корпусом телеги.

Снова скрежет и скип. По металлическому полотну моста прошла дрожь.

Десятки человек одновременно орали что-то ругательское, где-то визжали женщины и испуганно кричали дети. Не останавливаясь, проскочив мимо нас с цыганом, толпа рванула к пропускному пункту. Кто-то из них уже целенаправленно, воспользовавшись сложившейся ситуацией, шел на штурм проходной.

Мутанта вашего! Коллапс полнейший.

За спиной, там, у проходной, надрывая глотку, раздавал приказы начальник караула. Рослый командир громко и холодно скомандовал:

– Огонь!

Шквал ураганного огня обрушился на добравшуюся до перегораживающего проезд шлагбаума толпу. Стреляли все стоящие в карауле бойцы. Стреляли рьяно и хладнокровно, не щадя ни женщин, ни детей. Будто на них буром нахлынула волна мутафагов, идущая без разбора, одним большим гоном. Только это были люди. Не бандиты, кетчеры или другое отрепье, которое может убить только ради развлечения, а простые люди. Жаждущие лишь одного – спасения. Как так можно? За что? На эти вопросы у меня не было ответов.

От многочисленных выстрелов и громких залпов над мостом загуляло оглушительное эхо. Единственное, что радовало, это до сих пор молчавший пулемет. Стоит охране открыть огонь из этой смертельной штуки и все. Мост обрушится, а мы все на дно пойдем.

Что делать?

Десятки человеческих тел пали, так и не дотянув до заветной цели. Крикам, стонам и плачу не было конца. Крови столько было пролито, что ее приторный запах, вперемешку с дымом, ощущался, наверное, за сотню шагов от моста.

Все, механизм заработал. Совет общины принял решение, и нам это решение не сулило ничем хорошим. В расход! Кончать всех! Простая санитарная зачистка. А если кто и схватится погибших, то все спишут на эпидемию.

От всего происходящего я на миг растерялся, застыв в некотором ступоре. Сильно колотилось сердце, будто пытаясь вырваться наружу. Мысли хаотично бились в черепной коробке. Я сноровисто метнулся к стоящему поблизости самоходу, на ходу вскинул автомат в одной руке и вдавил спусковую скобу. Скорострельная машинка в руке звонко дернулась, посылая короткую очередь в вырисовывающиеся в полумраке тени. Прожектор слепил, заставляя прищуриться. Раздался характерный звук прошибаемого насквозь тела. Одного из охранников, что притаился у лестницы, ведущей к смотровой вышке, отбросило в сторону, ударив спиной о металлические перила. К моим выстрелам присоединилась яростная трель автомата Гожо. Припав на одно колено, цыган лихо расстреливал бойцов караула. Отстреляв рожок, здоровяк ловко сменил позицию, прячась за громадой обшитого жестью самохода. В ответ ударил шквалистый огонь. Тяжелые пули с характерным лязгом прошивали кузов самохода, заставляя его трястись на поскрипывающих рессорах. Если они и дальше будут так же усердно поливать весь сектор обстрела огнем, то скоро наше укрытие превратится в форменное сито.

Рядом, за перевернутой телегой, пряталось несколько неопределенного вида мужичков с длинноствольными охотничьими ружьями. Один рьяно отстреливался, другой ловко перезаряжал ружья и подавал стрелку. Команда, мутанта вашего!

После шквалистого огня по бегущей толпе, народ заметно справился с вскипевшей паникой, и теперь оставшиеся в живых прятались за кузовами самоходов, сендеров и мотоциклеток. Мужики, прейдя в себя, решили сжать свою волю в кулак. Не бабы же, в конце-то концов! Раз показала охрана зубы, так и мы не початком кукурузы деланы. Покажем, как ползуны жируют!

Гожо тем временем успел перезарядить автомат – у него получалось это уж очень быстро, словно он с этой машинкой всю свою жизнь провел. С другой стороны бахнуло охотничье ружье.

Ну вот и ладненько! Ожил народ, засуетился!

– Гожо, пулемет! – Прокричал я, выпуская две короткие, разящие наповал автоматные очереди. У шлагбаума рухнул боец, отправляя одиночную пулю в ночное небо.

– Я понял, братец! Чего-нибудь, придумаем. Прикрой!

Звонкий скрежет пронесся по теснине металлической конструкции моста, заглушая какофонию выстрелов. Полотно под ногами пришло в движение, отдавшись легкой вибрацией. Потом скрежет усилился, стал невыносимым. Стрельба затихла. Блуждающий взгляд стреляющих мужчин выискивал хоть малейшее изменение окружающего пространства.

Скрежет трущегося металла уже не прекращался, а лишь усиливался.

Раздался рев оставшейся в живых рептилии. Я резко обернулся и успел увидеть, как под манисом проваливается металлическая балка, и огромная туша с обезумевшим взглядом летит вниз.

Со скрежетом высекая искры, под весом огромного тулова запряженного маниса, пришла в движения телега. Она быстро достигла провала, но из-за больших габаритов застряла в нем. Мужики в один миг остались без укрытия, и со стороны пропускного пункта тут же открыли огонь.

За моей спиной раздался отчаянный крик здоровяка. Металлическая балка разверзлась под ногами цыгана, и он с истошным криком провалился в появившийся проем, успев лишь зацепиться пальцами за неровные края.

Забыв про осторожность, выскочив из-за прикрывающего меня самохода, я прыгнул, сам едва не улетев в разверзшуюся пропасть. Я всем телом врезался о металл, перед глазами вспыхнул сноп искр. Картинка пошла кругом. Боль в грудной клетке сбило дыхание. Отчаянно пытаясь вдохнуть, я протянул руку.

Навсегда в памяти запечатлелись пальцы здоровяка. Он изо всех сил боролся за свою жизнь, цепляясь за тоненькую соломинку. Кажется, его пальцы стали каменными, застыли, побелели. Под тяжестью тела неровные края провала впивались, разрезая фаланги. Кровь небольшой лужицей скапливалась во множественных вмятинах покореженного ржавчиной металла.

Я успел! Нет, определенно я успел!

Его пальцы разжались, здоровяк вскрикнул.

Громко завизжали сервоприводы в суставных сочленениях. Титановая пятерня сильно сжала запястье цыгана. Он отчаянно ругался, болтая ногами.

Внизу поблескивала в свете луны мутная чернь воды, на спокойной глади вдруг началось движение. В воду с грохотом и шумом всплесков падали металлические болванки, некогда составляющие конструкцию моста. Но они всего лишь отчасти являлись причиной ожившей поверхности черной воды. Что-то живое двигалось там. От накативших мыслей по спине проскочил холодок, а к горлу подобрался ком.

Вода, будто ожив, забурлила, пузырясь. И тут, среди этой бушующей стихии, я увидел едва уловимые перекатывающиеся темно-серые тела, рассекающие мутную гладь. Что-то тяжёлое и достаточно массивное с плеском шлепнуло по воде, нырнуло.

Я осторожно, стараясь не выпустить запястье цыгана, продвинулся еще немного ближе к провалу. Возможно, это было с точки зрения здравого смысла совершенным безумием или полным идиотизмом, так как я рисковал сам свалиться в пропасть. Составлять компанию притаившимся под толщей воды тварям не хотелось. Но в этот момент я не особо думал об этом. Нужно было вытаскивать здоровяка из сложившейся ситуации!

Я всем своим нутром ощущал, что с каждой падающей крупицей в песчаных часах теряю контроль над этой самой сложившейся ситуацией. Вес здоровяка был слишком уж большим. А если бы я хоть чуть-чуть усилил хватку кибернетической руки, то цыган остался бы с переломами лучевой и локтевой костей.

Стараясь не переусердствовать, я крепко, с особой нежностью обхватил жилистую руку Гожо и аккуратно потащил наверх.

– Ну давай же, Гожо… – Прокричал я. – Держись!

От неимоверного физического напряжения в ушах застучала кровь, бесконечный скрежет вдруг превратился в едва уловимый гул. Зато я четко слышал каждый удар своего сердца, ощущая нарастающую внутреннюю дрожь.

Я почти втащил его наверх. Но почти – не считается. Мощный удар чем-то твердым пришелся в правый бок. Боль, не так давно затихшая в ребрах, вспыхнула с новой, увеличенной в десятки раз силой. Я взвыл не хуже того маниса. Боль отключила разум. И почти спасенный цыган с силой потащил меня вниз. В плечо словно вонзили раскаленную кочергу. Слава Создателю, что я не разжал хватку. Гожо по-прежнему висел над пучиной бурлящей воды, громко ругаясь. А я приложился лицом о проржавевший металл, что и спасло меня от падения. Зияющее жерло провала было не большим, но теперь, раскорячившись…

В глазах резко вспыхнули искры. Ко всем имеющимся болячкам добавился свернутый нос и пара выбитых зубов, которые я тут же выплюнул вместе со сгустком крови.

Удар повторился снова. Да кому там, в конце концов, неймется?

Осталось единственное средство. Пусть не такое эффективное, но вполне надежное. Я, правой рукой нащупав рукоять, обнажил длинное и острое как бритва мачете. Славная вещица, некроз вам в печень! Стал бить наотмашь, быстро, хаотично, но слепо. Как тот дровосек, будь он неладен!

Да и как я мог разглядеть врага, когда глаза заливала липкая и очень теплая кровь. Да и голову мне приходилось использовать как точку опоры, чтобы не свалиться.

Все же вышло. Кто-то надо мной, всхлипнув, застонал.

С трудом разлепив глаза, я умудрился, неимоверно скосив их, все же разглядеть нападавшегоИм оказался один из троицы кетчеров, тех, что перекрывали нам проход. Вид его был неважный, да же очень. Он, припав на колени, придерживал обеими руками живот. Между трясущимися пальцами сочилась кровь. Изо всех сил бандит пытался удержать рвущиеся наружу внутренности. Полные ужаса глаза уставились на меня. А на лице читался один, но очень важный вопрос: как?

А вот так, мой юный друг! Знай наших! Конечно, в угаре чего только не натворишь, но уж больно обстоятельства складывались нехорошие. Да тут ты еще, как дождь на голову.

К проблеме, в виде повисшего на моей руке цыгана, добавилась еще одна. Дергающееся в предсмертных судорогах тело кетчера повалилось на меня, стараясь втолкнуть в проем.

– Брось меня, монах! – Прокричал цыган.

– Не-eт! – Прохрипел я, стараясь не завыть от боли.

– Брось!

Я ничего не ответил, чувствуя, как мое тело под весом смертника впихивается в зияющий проем. Ещё немного и мы окажемся в воде. Сил держаться, больше нет. Падать-то не страшно. Плаваю я хорошо, правда нынешнее состояние ободряет мало, но вот страшные твари, которые обитали в воде, сильно уменьшали мои шансы на спасение.

Я не успел сообразить. Титановая пятерня разжалась, а мое тело стало вваливаться в проем.

Остановить падение я уже не мог.

Миг.

Темная вода стала приближаться с бешеной скоростью. Вдруг водная поверхность вздыбилась, раскрывая свои объятия, будто любящая мать. Удар. Сильный, зубодробительный. Холодная муть поглотила, мигом вымочив до нитки.

Что-то свалилось сверху, втолкнув меня глубже. Проклятый кетчер.

Эхо раздающихся всплесков. Бурлящая вода. Я раскрыл глаза, но кроме кромешной тьмы ничего не увидел. Тьма была повсюду, она заволакивала меня, таща в омут. Эхо, хаотично блуждающее рядом, затихло. Звук всплесков остался где-то высоко. Наступила тишина. Пугающая, загробная. Я почувствовал, как меня пробирает озноб. Словно стальным кольцом сжало виски. Сердце в груди заколотилось в безумном ритме. Все это, как показалось мне, длилось вечность. Потом толща воды, по всем законам природы, вытолкнула меня на поверхность. Раскрыв рот, я судорожно пытался вдохнуть живительного воздуха.

После блаженной тишины, царившей под водой, на меня обрушилось множество звуков: всплески, рёв, гул, крики. И этой какофонии не было предела.

Очередь пробороздила воду, вскипевшую мелкими фонтанчиками, в паре локтей от меня. Стрелял Гожо. Каким-то образом не промочив автомат, здоровяк поливал пулями неведомую зверушку. Одновременно послышался страшный рёв. Цыган расстрелял весь рожок в неуклонно приближающееся существо.

Подстреленное существо, вздыбив слева от меня столб воды, взметнуло вверх свое удлиненное, лишенное конечностей тело. Свинцовые пули раздробили плоскую башку твари. Кроме раскрытой пасти, покрытой множеством острых зубов, вокруг рта венцом располагались щупальца, которые, усаженные несколькими рядами сильных присосок, представляли собой мощную мускулатуру. Я оцепенел. Ужас сковал моё тело, не позволял даже пошевелиться. Тварь, несмотря на ранение, продолжала свой бросок, закружилась вокруг меня, обвив кольцами своего тела.

Существо умирало, но гонимое внутренними инстинктами продолжало сжимать свою хватку. Дыхание перехватило. Боль в груди усилилась. Кашляя и проклиная все на свете, я вцепился в венчик щупалец левой рукой. Они тут же обвили кибернетическую руку и потянули к пасти. Острые зубы клацнули о титановые кости. Кольца ее тела сжимались. Еще немного, и тварь раздавит меня, ломая кости.

За долгое время тренировок в храме Ордена Чистоты я навсегда запомнил одно простое правило: ни при каких условиях не выпускать из рук оружие. Вот и сейчас в моей сведенной судорогой руке поблескивало острым лезвием огромное мачете. Мышцы застыли от холода. Клацали зубы, выбивая барабанную дробь. Сильнее обхватив левой рукой сопливые щупальца водоплавающей твари, я правой засадил ей мачете в тулово, прямо под челюсть, по самую рукоять. Широкое, но достаточно острое лезвие легко вонзилось в плоть амфибии и, благодаря длине клинка, без труда вышло с другой стороны.

Амфибии мой выпад пришелся не по вкусу. Сначала она попыталась выжать из меня все соки, усилив и без того смертельную хватку. Я, хрипя, провернул рукоять мачете, причиняя твари новые болевые ощущения. Тогда раненая и взбесившаяся речная хозяйка забилась в страшных конвульсиях.

Началась тряска. Тварь извивалась, то взметаясь вверх, то падая вниз. Вода бурлила. Перед глазами давно проносились мириады разноцветных пятен и пузырей. Все шло кругом. Меня пару раз вывернуло наизнанку. Казалось, этим безумным взлетам и падениям не будет предела.

Тяжелее всего переносились бесконечные погружения под воду: бестия отлично чувствовала себя там, надолго задерживая дыхание, в то время как мои способности подводного плаванья, несомненно, сильно уступали. Еще немного, и легкие просто разорвутся на части от недостатка кислорода.

Я действовал на автомате, вновь и вновь всаживая мачете в тело твари. Она металась из стороны в сторону, понемногу затихая. И вот она забилась уже в предсмертных судорогах. Теперь все закончилось, и я с трудом выбрался из ее объятий. Мертвое тело речной твари пошло на дно.

Стараясь удержаться на плаву, я изо всех сил стал грести одеревенелыми конечностями к берегу. Во тьме мне удалось разглядеть мигающие огоньки ночного города Старателей, и теперь я не сомневался в своем направлении. Буйство водных мутантов прошло, гладь на воде устаканилась.

Стоп, а где здоровяк? Жуткие мысли забились в голове. Так, только без паники. Сейчас главное до берега дотянуть, а там осмотримся, отдышимся и разберемся. Не кричать же на всю округу! Мне сейчас только охраны с ее чутким вниманием не хватало.

Глава 20. Знамение

Грести получалось плохо. Глотая противную, пахнущую мазутом воду и ругаясь, на чем свет стоит, мне все же удалось достигнуть берега.

Я, скребя титановыми и скрюченными от холодной речной воды пальцами, попробовал вскарабкаться на крутой, осыпающийся мелкими камнями берег. Хотя назвать его берегом я бы не взялся. Мои пальцы упирались в отвесную стену, вымытую водами. Вот такой вот обрывистый склон. С трудом подавив в себе вскипающие нотки истерики, я остановился. Под ногами было достаточно каменистое дно. Перевел дух, стараясь вдыхать как можно глубже. Иногда эти нехитрые дыхательные упражнения помогали сосредоточиться.

Огромная конструкция великана моста находилась по правую руку. Тот факт, что это старое строение осталось стоять, пусть и частично обвалившись, радовал. Весь гужевой транспорт, сендеры, самоходы и мотоциклетки, находившиеся на мосту во время вспыхнувшей суматохи, так и стояли темными тенями. Некоторые полыхали огнем, другие частично провалились в зияющие проемы. Какого-либо движения людей не замечалось. Контрольно-пропускной пункт уцелел, но и там была тишина. Не повезло сторожевой постройке – маленький домишко пожирали голодные языки пламени. В светлое ночное небо поднимались клубы черного дыма. Выходит, что толпе удалось пробить брешь в обороне, и теперь с дикими криками и возгласами она штурмовала улицы городка. Над недавно спавшим Городом Старателей вовсю слышались выстрелы, шум и гам. Разгневанная толпа пришла в ярость, и теперь их злости не было предела.

Тело лихорадочно трясло, и остановить эту тряску было невозможно. Съежившись, я принялся растирать ладонями плечи и бедра, подпрыгивая на месте. Потом, немного отдышавшись, с превеликой нагрузкой переставляя тяжелые непослушные ноги, стал ползти вдоль крутого склона, выискивая в этой непреступной стене хоть малейшую прореху. Как назло, прорех негде не было. Стена представляла собой одну сплошную громаду из глинистой почвы с вкрапленными в нее каменными глыбами.

Воды было по колено, поэтому каждый шаг становился настоящим испытанием. Главное – не упасть, не потерять сознание. Не хватало так глупо погибнуть, нахлебавшись мазутной водицы.

Дрожь усилилась. Боль во всем теле стала привычной и почти неощутимой. Мое тело замерзало в холодной воде. Стук сердца почти не ощущался. Я задыхался, то и дело глубоко вдыхая пропитанный гарью воздух. Ноги отказывались держать, каждый мускул ныл. За эти дни я с лихвой перебрал моральный и физический лимит своего тела. Уж слишком много испытаний на прочность выпало за последнее время.

– О, Создатель, как хочется спать!

Перед глазами все поплыло. Я выставил руку и уперся в одну из торчавших каменных глыб. Внимание потупилось, а сознание растворялось в пенящейся у ног воде. Вляпавшись спиной в отвесную стену проклятого берега, я потихоньку сползал, погружаясь в черную муть…

… Изнуряющая жара.

Разлепить отекшие веки не удалось, их будто склеили. С трудом и тихим всхлипом пересилив обжигающую боль, мне все же удалось раскрыть глаза. Взгляд отрешенно уставился в прозрачную синеву неба. Синеву? Ведь была же ночь!

Липкий пот покрывал все тело мелкими бусинками. Грудная клетка вздымалась вверх и отпускалась вниз в такт тяжелого дыхания.

– Где я? И почему так муторно? – Вырвалось почти беззвучно из нутра.

Я лежал в клочковатой, покрытой слоем пыли траве, образующей маленький островок растительности на теле испещренной трещинами и рытвинами рыжей земли. Высоко в безоблачном небе жарило яркое солнце, отчего нагретый воздух над землей заметно подрагивал. Надо мной назойливо жужжал рой мух, поочередно норовя приземлиться на лицо и заползти в ноздрю. Некоторые слишком обнаглевшие мушки сновали по высохшим и потрескавшимся губам. Пришлось шумно фыркнуть. Невольно скрутило желудок в спазме, за ним последовал рвотный рефлекс. Я перевалился на бок, сотрясаясь в громком кашле. Сплюнув вязкую, противную слюну, кое-как вытер ладонью подбородок. Движения давались с трудом. Боль тысячами острых игл пронзала мышцы. Стиснув зубы, я прикрыл припухшие веки. По щеке одиноко скатилась слеза, а в груди защемило.

Я потихоньку, стараясь не совершать резких движений, приподнялся на мослы, огляделся. Кроме бескрайней степи и колышущегося воздуха, ничего не было.

Как же хочется пить! Я ощупал себя всего, но так и не наткнулся на фляжку или еще что-то похожее. Даже ржавого ножа, нет, не говоря уже о провизии. Отлично, просто отлично!

Где я, мутант побери? В какую дыру в этом Создателем забытом мире меня забросило?

Рев двигателя вернул меня в реальность. Реальность ли? Плюясь сизым выхлопом и монотонно подвывая на большой скорости, оставляя за собой жирный след клубящейся пыли, в мою сторону направлялся сендер. Сендер?! Я не поверил своим глазам, старался лишний раз не моргнуть. В душе посилились нотки сомнения: ни мираж ли это? Приподнявшись, я взметнул вверх конечности и стал размахивать ими. Из раскрытого рта, вместо крика, вырвался скрипучий хрип.

Сендер направлялся ко мне. Его подкидывало на буераках, но надежные амортизаторы справлялись с нагрузкой, и машина, не сбавляя скорости, подкатила вплотную. В голове промелькнула мысль, что сейчас сендер на всем ходу, не сбавляя оборотов, налетит на меня, наедет крупным протектором, оставив после лишь раздавленное тело.

Протяжно пискнули тормоза, и на уровне глаз, всего-то на вытянутую руку от меня, появился крепкий, сваренный из толстых труб бампер. Со скрипом кто-то выбрался из-за руля. На испещренную трещинами землю спрыгнул рослый человек. Шагал он грузно и как-то неуверенно, словно его пошатывало от изрядной доли выпитого алкоголя. Я потянулся к поясу. Рука машинально пошарила по бедру, и не найдя оружия замерла в нерешительности. Диск солнца спрятался за широкоплечей фигурой, нависшей надо мной в чудаковатой шляпе.

Что-то в нем показалось мне знакомым.

Ноздри щекотал до боли знакомый запах. От незнакомца веяло смертью. Я хорошо помнил этот запах, некогда стоящий над всей Пустошью. Самый стойкий из всей коллекции запахов последних времен. Черных, страшных времен. Сладкий запах тлена.

По спине проскочил холодок. Я невольно поежился. В том, что передо мной стоит мертвый человек, я не сомневался.

Вонь гниющей плоти. Если бы в желудке что-то имелось, меня бы сейчас вырвало прямо на разлохмаченные до дыр сапоги незнакомца. Но, как говорится, пронесло. Откашлявшись, я попытался разглядеть мертвеца.

По загривку снова проскочил холодок.

Облаченный в разлохмаченную полурясу, подпоясанную широким кожаным ремнем, в лоскутки, которые когда-то составляли штаны, и в уже упомянутые дырявые сапоги, незнакомец больше походил на фермерское пугало. Насторожило распятье, висящее на тесьме. С него на меня смотрел прибитый огромными гвоздями к деревянным столбам мутант.

Орден?

Обтянутые высохшей кожей ребра вздымались как кузнечные меха, местами между ними зияли дыры, сквозь которые наружу выползали проворные жучки, мокрицы и прочая живность. Полусгнивший скелет, ходячий труп, вольготно разъезжающий на машине, стянул с головы широкополую шляпу. Пол-лица у мертвеца отсутствовало напрочь, местами лишь торчали обломки белесой кости, когда-то составляющей череп. Зато вторая половина лица сохранилась неплохо. Из чернеющей глазницы на меня смотрел красный глаз. Остатки кожи на лице сильно сморщились, из-за чего желтые зубы выглядели угрожающе, словно их обладатель оскалился, что твой панцирный волк. На висках и макушке пучками торчали светлые волосы.

– Рид? – С осторожностью спросил я, чувствуя, как волосы на голове встают дыбом. А ведь это благодаря мне он сейчас такой красивый.

– Там, помоги… Там… – Протянул мертвец, указывая куда-то вдаль за мою спину. Я не решался повернуться.

– В твоих руках судьба Пустоши… – Мертвый Рид, высушенный как мумия, указывал вдаль. Его трясло.

– Что? Рид! – Я громко кричал, поневоле поворачиваясь в указанном направлении.

Над мертвой равниной, от горизонта до горизонта, царствовала тишина. Пугающая, мертвая тишина. Никаких признаков жизни. Ничего.

Вдруг что-то произошло. Там, где небо сливалось с линией горизонта, над исковерканной и опаленной безжалостным солнцем землей поднимался столб пыли. Колоссальный столб. Он быстро разрастался в размерах, отдаленно напоминая бурю в пустыне. Погода резко ухудшилась. Взбесившийся ветер налетел шквалистым порывом, свалив меня с ног, взмывая к небесам тучи клубящейся пыли. С трудом приподнявшись на локтях, я осознал что ни сендера, ни мертвого Рида уже нет. Они испарились в беснующейся мгле. Не дожидаясь, когда буря проглотит меня, я закрыл глаза…

Я вскочил, покрытый холодным, липким потом. Сердце бешено колотилось, выбивая барабанную дробь, готовое в любой момент вырваться из груди. Перед глазами плясали феерии разноцветных пятен, то выстраиваясь в ровную линию, то закручиваясь в спираль, а то и вовсе разлетаясь в разные стороны. От иллюзорных представлений голова пошла кругом. Я, сильно зажмурившись, повалился обратно. Где-то высоко надо мной послышались голоса.

– Чего, баб Нют, энто с ним творится? – Вопросил тонкий девичий голосок.

– Чего-чего. Вырвался отрок из лап мертвых! Оставили духи окаянные в покое. – Проскрипел, как несмазанная дверная петель, голос старушки. Потом, немного прокашлявшись, бабка продолжила: – Ты, Матрен, чем зазря отрока разглядывать да глазками своими пожирать, лучше бы отварила корня «девяти сила симбионта», да дров в печь подбросила. Вон, погляди, одни угли остались!

– Ну баб Нют! Можно я тут еще немного? – Взмолилась девица. А голосок-то какой приятный!

– Эх, девки, девки! Дуй отсюда, покуда батьку твоего не созвала. Ишь, удумала она тут в гляделки играть. Брысь! – Бабка проскрипела еще громче, и в знак своей угрозы громко топнула ногой.

– Ладно-ладно, все, ухожу! Баб Нют, только… – Девица немного замялась. – Будь так добра, батьке не сказывай ничего. Лютый он больно в последние дни, еще плетью забьет. Как управителя в граде люд дикий убил, так батька вовсе озверел, не хуже речной змеи.

– Ладно, ступай. – Старушка раздобрилась.

Ничего себе! Новость о том, что взбунтовавшийся народ казнил Старого Хмуря ничуть не расстроила. На все воля Создателя. Но зато вспыхнувшее любопытство хоть одним глазком взглянуть на девицу, которая собралась упорхнуть, сильно насторожило. Стараясь не привлечь к себе внимание, я открыл глаза.

В темной, плохо освещенной керосиновой лампой комнате находилась совсем древняя сухая старушка и молоденькая девушка. Девица, смущаясь и пряча взгляд в пол, теребила в руках кусок ветоши. Она неумело скрывала от пристального взора старушки багровеющий на щеке румянец. Облаченная в длинную самотканую рубаху, больше походившую на бесформенную хламиду, девица, махнув длинной русой косой, выскочила в невысокую дверь, та лишь устало скрипнула вслед.

Старушка, сутулясь и заметно похрамывая, подошла к моей лежанке. Склонилась надо мной и ее морщинистая рука коснулась лба. Я напрягся, посильнее зажмурив веки. Несвежее дыхание обдало лицо. Старушка что-то запричитала, но распознать в этой бесконечной ахинее какие-то слова не получалось. Неужто заклинания какие-то читает?

– Зачем, отрок, спящим прикидываешься? Али ведуньи боишься? Ты, мил человек, глазки-то свои открой. Я обряд проведу. Души, мучающие тебя, прогоню. Раздобрю их, пусть отдыхать идут. Да тебе от этого легче станет. Вижу, мучают они тебя, живую силу из тебя сосут. Того гляди и сляжешь скоро.

Разлепив глаза, я взглянул в покрытое множеством морщин лицо. На меня устало смотрели серые, покрытые белесой пленой глаза.

Слепая что ли? Как она сказала? Ведунья!

Однажды я слышал от странствующих перевозчиков о селениях рыбарей и об их ведуньях. Они вроде кочевых шаманов. Имеют дар общаться с духами, хорошо разбираются в лечебных растениях и могут предсказывать судьбу.

Рыбари? Значит, я в поселке у реки. Осознание того, что я жив и почти здоров безумной волной нахлынуло на меня, погружая в пучину радости с головой. Как не крути, а жить хотелось.

– Спасибо, мать! За все спасибо! – Выдавил я из себя. Голова снова пошла кругом. Сглотнув тугую слюну громко закашлялся.

– Энто ты не меня благодари, а рыбарей наших, что за рыбой пошли. Энто они тебя из тины вытащили. Говорят, немного бы задержались и не стало бы тебя. Там вокруг, уже во всю речная змея крутилась. Знаешь, что такое? – Ведунья внимательно взглянула мне в глаза.

Только открыв рот, что бы рассказать о схватке с амфибией, я запнулся, так и оставшись с раскрытым ртом.

– Ведаю я, что убил ты речную змею, дух ее тебя обвивает.

Волосы на моей голове встали дыбом. По спине пронеслась орда неуправляемых мурашек, а дыхание заметно участилось.

– Дух речной змеи, овивающий воина, это хороший знак. Теперь ее душа оберегает тебя. – Сказала старушка. Она поднесла указательный палец к моей груди и больно ткнула. – Но это не все, что я чувствую. В тебе есть какая-то сила. Возможно, однажды ты сможешь ей воспользоваться. Только помни: это страшная сила, ты ею должен управлять, а не она тобой.

– Что за сила? – Удивленно и с некоторой опаской спросил я.

– Всему свое время, отрок. Мы не властны над временем!

Бубня себе под нос, ведунья подобрала лежащий рядом со мной витиеватый корень. Сжала его сухими ручонками и вскинула вверх, прямо к потолку. Сотрясая этой деревяшкой воздух, принялась выплясывать странный танец. Ритуал продолжался какое-то время. Ведунья то громко кричала, то переходила на шепот. Падала на колени, приклоняя седую голову.

Чувствуя, как тяжелеют веки, я провалился в неспокойный сон.

Глава 21. Барин

Когда я снова разлепил глаза, в комнате было темно. Небольшой проем окна закрывали деревянные ставни, покрытые витиеватым узором. По-прежнему тихонько коптила керосиновая лампа, едва освещая темное помещение. Комната была хоть и одна, но вполне просторна. Конечно, не покои Киевской лавры, но вполне уютно. В центре возвышалась аккуратно выложенная из древнего красного кирпича печь – массивная с широкой лежанкой. Печь тут использовали для приготовления пищи и обогрева помещений. Вот и сейчас я отчетливо ощущал исходящее от неё тепло. В топке, на тлеющих углях, возвышался подкопченный черной сажей котелок, от которого по всему помещению распространялся манящий запах варева. Что же, самое время отпотчевать хозяйскими харчами.

Лениво почесываясь, шлепая босыми ногами, я устремился к котелку. Предательски, с особым рвением заурчало в животе. Тихо, дружище, вот она, стоит только руки протянуть.

Наспех проглотив пару отваренных клубней каких-то неизвестных мне овощей, я немного утолил вспыхнувший голод.

Скрипя старыми половицами под ногами, вернулся к лежаку, заботливо сооруженному на широкой деревянной скамье.

Проглоченная пища уютно согревала желудок. По всему телу расплылась волна блаженства. Я, поглаживая тощий живот, снова повалился в объятие теплых шкур.

Лепота, да и только!

Радовал тот факт, что впервые за последние дни мне удалось нормально выспаться. И, в общем-то, поправить подорванное перипетиями судьбы здоровье.

Правда, еще был неизвестен статус моего содержания в этой бревенчатой избенке. Гость я, или пленник?

Поживем, увидим! Нечего зря вперед повозки с разгневанными манисами лезть. Перед глазами всплыли картинки мечущихся во вскипевшей ярости манисов, раздавленные тела, кровь, крики раненных и хруст ломающихся под весом тяжелых рептилий костей. Картинка мелькнула перед глазами настолько отчетливо, что я ощутил холодок, пробежавший вдоль позвоночника.

Так только спокойно. Блаженство и покой, витающие надо мной, вмиг растворились. На смену им пришла тревога и ощущение беспокойства.

Как там ведунья сказала? Всему свое время, отрок.

Внутри, где-то глубоко в душе что-то сильно кольнуло. Я вцепился пальцами в космы грязных волос и сполз с теплого лежака на пол.

За все это время я и на локоть не продвинулся к своей главной цели – спасению малышки Кэт. Ко всему прочему добавилась новая проблема – пропал здоровяк, и где его искать я не знал. Мысль о том, что цыган погиб во время схватки с водными чудовищами, я зарубил на корню. Оставалось одно – нужно расспросить тех ребят, что подобрали меня, на предмет возможного появления персоны Гожо на горизонте видимости.

За дверью послышались тяжелые шаги. Кто-то завозился с замком.

Все же пленник! Мутанта вашего!

Довершить вспыхнувшую под черепной коробкой мысль не удалось. Дверь жалобно скрипнула, и в полумрак комнаты вошли два рослых бородача.

Крепкий малый с взглядом стервятника подошел вплотную. Тяжелый взгляд уперся в меня, просвечивая насквозь. Помахивая руками с огромными кистями, к нашей компании подтянулся второй бородач, небрежно бросив мне широкую рубаху, довольно чистую и пахнувшую свежестью.

– Надевай портки, и рубаху, вот, прикинь. И не брыкайся, а то в бубен получишь. К Барину тебя отведем, базары правильные решать.

В ноздри ударило вонью немытых тел и «свежестью» гниющих зубов.

Оба верзилы из вооружения имели огромные тесаки на поясах, покоящиеся в необъятных ножнах и грузные дубины. Против таких аргументов сильно не поспоришь.

– К Барину, говоришь? Ну, к Барину, так к Барину!

Я быстро оделся, запоясался ремнем. И только сейчас заметил, что вместо распятия на тесьме висит ломоть какого-то корня. И чего это ведунья удумала? Ладно, пусть пока повисит, не до него сейчас.

– И что, долго будешь стоять, как каменное изваяние? – Пробасил один из бородачей.

– Да все уж. Готов я, так сказать, к труду и обороне!

– Тогда пошли, незачем понапрасну Барина гневить! – Подытожил другой.

И я последовал вслед за рослыми конвоирами. Ну, а как мне их еще обозвать? Так и есть – охрана!

Выйдя за широкоплечим «вонючкой», громко побрякивающим связкой ключей, я оторопел. Под ногами задрожало. Вместо привычной песчаной землицы, взгляд уперся в добротно сделанный мосток из бревен, аккуратно связанных между собой крепким канатом. Под грузным телом здоровяка мостки задрожали еще сильнее. Рука на автомате, во избежание потери равновесия, коснулась натянутого каната, плетенного из тростника и при этом пропитанного чем-то жирным и черным.

Все четыре крепких сруба с высокими двускатными крышами, соединенные между собой дощатыми мостками, своеобразным фортом возвышались над спокойной гладью мутной воды. Каждое строение стояло на мощных сваях, концы которых уходили глубоко в ил. Больше десятка опор под каждой избой! Бревна, из которых были срублены избы рыбарей — толстые, прочные, почерневшие от сырости, таких в местных окрестностях днем с огнем не отыщешь. А тут целый укрепленный форт возвели! Молодцы. Вон и изгородь на берегу из бревен с заточенными концами поставили. Укрепились отлично, с умом к делу подошли. С реки никто не подберется – это стихия рыбарей. А от внешних «нежданных гостей» всегда изгородь защитит.

От крепкого домины, где мило содержали меня, через перекинутые мостки мы добрались до соседствующего здания – точно так же устроенного, словно брат-близнец. Чуть дальше – третий дом, а за ним и четвертый. Вместе они образовывали квадрат, в центре которого, покачиваясь на отблескивающей масленой чернотой жиже, покоилось длинное, проржавевшее насквозь плавучее средство с покрышками, навешенными на боковинах. На борту посудины три оборванца в брезентовых куртках поправляли плетеную из тонкого металлического троса сеть. Видимо, готовились к выходу. Там же покоились огромные багры. Оно и правильно – ту рыбешку, что в реке водится, только этой сетью и остановишь. А лучше еще для пущей уверенности из обреза крупной картечью в башку с мерзкими щупальцами шмальнуть.

У входа в избу крутилось пара женщин неопределенного возраста в серых хламидах. Подойдя вплотную, я заметил, что женщины не просто топчутся у входа, а в поте лица, не разгибая спинушки, законопачивают зияющие щели между бревнами мхом.

Фыркнув что-то на женщин, один из бородачей лениво постучал в низкую дверь. Воспитанный, однако! В небольшое оконце, отварив прочную раму, высунулась помятая рожа с оспинами на широком носу.

Ты глянь! То ли выпендриваются, мол, по уставу живем, то ли и впрямь уж слишком строг их Барин.

– Степан, отворяй калитку! – Прогудел один из конвоиров.

– Хлопцы ужо и с гостем возвратились! Энто мы мигом! – Помятая рожа Степана быстро исчезла в чреве избы.

Дверь, не издав ни малейшего скрипа, отварилась, и покрытый оспинами широкий нос Степана, словно вынюхивая что-то, высунулся наружу. Поводив носопыркой по сторонам и убедившись, что все в полном порядке, Степан жестом пригласил проходить в избу. Хотя, собственно, что должно было быть не в порядке? Они же на своей территории.

В спину ткнули, причем приложились уж очень сильно. Дубиной что ли?

– Двигай! – Пробасил «вонючка».

В отличие от моей темницы, тут было светло – коптя потолок, горело сразу четыре керосиновые лампы. В центре комнаты возвышался колченогой стол, за которым восседал рослый мужчина средних лет, но с уже достаточно припорошенной сединой головой и тяжелым взглядом из-под пышных бровей. Мужик погладил такую же седую бороденку и жестом указал двум бугаям остаться за дверью. Степан бесшумно проскользнул в проем и исчез где-то за огромной печью. Рядом с седым сидел краснолицый, уже раздобревший от выпитого мужичок – обладатель изрядно ожиревшего тела и двойного подбородка. Толстяк был гладко выбрит, и его лицо при свете лам поблескивало потом. Он тяжело дышал, то и дело обтираясь огромной ветошью, лежавшей рядом, на скамье.

– Ну, проходи, мил человек, гостем будешь! Вон, падай туда. – Седой указал на крепкий табурет, приставленный к столу. – В ногах правды нет! – при этих словах Седой изобразил на суровом лице подобие добродушной улыбки. – Вот только этой самой правды нет нигде. Да люди умные говорят, что и до Погибели ее особо не наблюдали. Не любят люди правды. Боятся ее, как огня, а то и того хуже. А вот по мне лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Так что, мил человек, неправду я за версту чую, и раскусить твою ложь смогу, уж поверь.

Я присел за стол, всматриваясь в лицо Седого. Оно выглядело усталым и каким-то осунувшимся. Под глазами выпирали мешки, кожа лица была высохшей, будто ее обладатель натянул маску. Зато глаза светились энергией и неведомой силой.

– Ну, так что привело тебя в Городок Старателей? – Седой вопросительно взглянул на меня.

– Дела есть, только не тут, проездом я.

– То есть? Ты хочешь сказать, что ты не с этими? – Седой прищурился, его глаза блеснули не добро.

– А то и есть, что я не с тем народом, который в городке управителя ухлопал.

Седой растеряно мотнул головой.

– Так вот, мне эти дела ни к чему. – Продолжил я. – На Мост мне надо, а тут такая заварушка на переправе. И что за эпидемия страшная такая?

– Допустим, правду ты говоришь. Теперь что думаешь делать? – Седой, игнорируя мой последний вопрос, задал свой.

– А что тут думать? Товарища своего искать надо, вместе мы через переправу пройти хотели. – Тут я не упустил шанса. – Может, кто из ваших рыбарей видел его? Рослый такой цыган со следом ожога на лице.

Седой напрягся, вытянулся, сжал кулаки.

– А звали цыгана как?

– Гожо.

– Гожо говоришь? Вот цыганское племя!

– Вы знакомы?

– Еще бы! Вот Гожо, ай да сукин сын! Дык, когда-то он мне помог в этом городишке подняться! Что же, друг моего друга и мне друг! – С этими словами Седой, отодвинув крепкий стул с резной спинкой, поднялся и протянул мне руку. – Меня Барином кличут, рад знакомству.

После этих слов напряжение в комнате пропало. Из-за печи высунулся Степан, шмыгая широким носом, водрузил на стол вкусно пахнувшие яства и початый бутыль мутноватой горилки. Добавил к уже имеющимся на столе кружкам еще одну, адресованную мне и с особой аккуратностью разлил огненную жидкость.

А дальше мы пили, ели и очень долго беседовали. Из разговора с Барином я узнал многое о его жизни. В городе он был не последним человеком, а вполне уважаемым горожанином. Завязав с криминалом, стал известным предпринимателем и зажиточным торговцем, который был вхож в ближний круг самого управителя. Как и многие, он исправно платил налоги и щедро отстегивал на содержание наемной охраны. И в отличие от многих других, ставил все свое сбережение на развитие поселка рыбарей, видя в торговле речными продуктами будущее своего дела с достаточно надежным доходом. А посему, когда в городе начались неурядицы, он и его приближенная свита, состоящая в основном из амбалов, вроде тех двух бородачей, отправился сюда, за возведенную по его приказу изгородь. Конечно, он не отрицал, что влиятельная знать городка назовет его, честного торговца Барина трусом. Но в тот момент, когда в городе шли ожесточенные бои, а вместо разъяренного и озлобленно народа на улицы хлынули профессиональные наемники, выбора особо не было.

Сидящий рядом с Барином толстяк оказался одним из членов совета общины, назвавшийся Серьгой, который в полной уверенности заявил, что в городе вовсе не спонтанно было организованно восстание. Что это, скорее всего, хорошо спланированная акция, нацеленная в первую очередь на смену власти. И даже более чем уверен, что это дело рук одного из приближенных к Старому Хмурю советника – Григория. Со слов толстяка было понятно, что этот Григорий давно баламутил в светском пруду Города Старателей воду, устраивая козни и плетя интриги. Такие кадры на все готовы, лишь бы желанную власть в свои ручонки заполучить.

И вроде бы все мне было понятно, обычный внутренний переворот, если бы не одно «но». В повествовании Серьги замаячил один тип, который не раз появлялся в городе в сопровождении кочевого мутанта. То-то и меня эта новость напрягла. Волк! Проклятый интриган запустил свою машину. Найдя нужного человека в лице Григория, он устроил переворот, завладев городом. Оно и понятно – логово доктора Губерта разгромлено, надо же где-то себе базу устраивать. А в Городке Старателей уже и без него все устроено, надо только правильное движение сделать и все. Тут тебе и возможность всем сильным конкурентам показать свое потаенное оружие. Нате вам, так сказать, попробуйте. Что, собственно, он и сделал, подбросив проклятый вирус в небольшом городишке Кевок, воспользовавшись сложившимся положением.

Глава 23. Засада

Отряд, наскоро собранный из отважных рыбарей и мордоворотов Барина, направлялся вдоль узкой улицы, шаг за шагом, невольно изучая серые развалины, что исполинами возвышались над сетью загаженных трущоб. Те, ощетинившись арматурой, злобно встречали непрошеных гостей, всматриваясь пустыми глазницами окон. Многие из присутствующих тут зданий, в основном в два, а то и в три этажа, казались слишком уж ветхими, рядом с которыми было страшно проходить. Часть завалов были разобраны. Как объяснил Афанасий, это работа старателей. Вот только вместо ценных находок на свет вырыли новый очаг заразных заболеваний, тлеющих под завалами. Из-за чего через некоторое время, убедившись в том, что это пустой труд и кроме страшных болезней ничего не найти, работы были прекращены. Пару совсем свежих завалов, те, которые обходить уже не было сил, пришлось преодолеть, перебираясь через них чуть ли не по-пластунски. На это уходило слишком много времени, и тогда Афанасий начинал отчаянно ругаться сквозь зубы и подгонять остальных пинками. Раздирая пальцы, отряд отчаянно преодолевал препятствия.

Все понимали, что ругается командир не зря, ведь время предательски играло против нас. При этом цена за наше опоздание была слишком велика. Гожо и несколько рыбарей, среди которых был и сын Афанасия, оказались в плену у хозяина трущоб Гарика Шкуры, который перешел на сторону заговорщиков. Он тут был вроде местного царька, подмяв под себя всех местных обитателей. Впрочем, все и так спешили поскорее убраться из этой части района, где, казалось, поселилась сама смерть…

Ощущение, что кто-то следит за нами, усиливалось. В душе будто скреблись пустынные псы, без конца подавая сигнал об опасности. Я перевел дух, покрепче сжимая скользкое цевье автомата. Эта часть городка была не обжита старателями и находилась за оборонительной стеной, так что тут в основном обитали прокаженные, нищие, изгнанные и непринятые в общину, те, у кого за душой не было и гроша. Здесь часто вспыхивали очаги заразы. Земная лихорадка, словно властная хозяйка, не прекращалась ни на миг, хотя городская дружина вместе с монахами и отчистила эти места от мутантов. После того, как старатели усилием общины возвели вокруг своего городка бетонную стену, было решено убрать все внешние патрули – сказывалась скупость Старого Хмуря. Нет, конечно доходягам, выживающим тут, приходилось собираться силами и прогонять мутантов. Посему эта территория была вне каких-либо законов. Ни Орден Чистоты, ни кто-либо еще в сеть разрушенных трущоб не лез. И сколько тут проживало отщепенцев общества, никого не интересовало.

Часть зданий, где еще кто-то мог обитать, выглядели вполне крепкими, будто и не стали касаться их безжалостные жернова времени, зато от других – соседствующих – остались только воспоминания в виде огромных куч строительного мусора и полуразрушенных стен. Эти уцелевшие здания и образовывали какой-то островок, в котором еще тлела жизнь.

Афанасий поднял руку в согнутом локте, подавая знак остановки отряда. Несколько рыбарей, вооруженных самострелами, припав на колено, принялись контролировать проход во двор. Я остановился, чувствуя, что от постоянного напряжения немного трясутся ноги. Липкий пот мелкими капельками скатился по щеке, заплутав в густой бороде.

– Тихо! Дюже тихо! Не добре щось затеяв, Шкура? Хлопцы, дивитися в обидва! Не дай мутант, яка тварюка проскочить… – Афанасий громко сопел, то и дело водя стволом старенького карабина.

– Батька, глянь… – Раздался голос щуплого рыбаря в брезентовой куртке с накинутым на голову капюшоном. Его грязный палец указывал в жерло темнеющего прохода арки.

– Чего? Давай, хлопчина, глянь, що там творитися. Лише тихо! Без шуму! – Дал команду Афанасий, беря на мушку проем арки.

– Ща, батька, енто мы мигом! – Вложив в ложе самострела болт, рыбарь, сплюнув под ноги, направился к цели.

Я присмотрелся и среди витающих частиц серой пыли разглядел труп. Мертвец полусидел-полулежал, прислонившись спиной к испещренной от пуль стене. Что-то в нем показалось мне знакомым.

Рыбарь подошел вплотную и присел на корточки, тыча острием болта в давно остывший труп. После очередного толчка запрокинутая назад голова мертвеца чуть наклонилась и в запекшейся крови, покрывавшей лицо, я узнал того усача, что стоял у шлагбаума на проходной. Точно, это был тот самый часовой! Мертвые руки усача были скручены колючей проволокой, лицо и грудь – в запекшейся крови. Горло неестественно раззявлено от уха до уха глубоким разрезом, из которого вывалился черный язык. Серую шинель, в которой охранник расхаживал на переправе, сняли. Оно и понятно – негоже такому добру пропадать. А вот замусоленную рубаху вспороли вместе с брюхом, судя по всему, одним сильным движением острого ножа. Те, кто убивал охранника, зачем-то напихали ему в разрезанный живот пожухлую траву, которая теперь торчала кровавыми клочьями в разные стороны, словно набитое соломой пугало на полях Люберецких кормильцев. Рядом с трупом над кучей внутренностей зудели мухи. Часовой давно закоченел и его полуоткрытые глаза пустым взором наблюдали за подошедшим отрядом.

Рыбарь немного отстранился, и его тут же вывернуло наизнанку. Он громко закашлялся.

– Не правильно це, Микола хорошою людиною був. Треба його по людськи поховати… – Подытожил Афанасий, стягивая с головы помятую шапку.

– Треба, так треба… Ща мы мигом… – Нашелся рыбарь, отирая ладонью лицо. Его немного пошатывало. Я напрягся, пристально вглядываясь в окоченелое тело, чувствуя вскипающее во мне волнение и нарастающую тревогу. Рыбарь взялся трясущимися руками за плечи мертвого часового и потянул на себя, стараясь уложить тело на бок. Что-то щелкнуло, и тут же раздался взрыв, яркой вспышкой озарив стены погруженных в серую дымку зданий. Меня обдало жаром. Земля под ногами пришла в движение. Страшная сила врезала мне под дых, вышибая воздух из легких. Я, задыхаясь, повалился назад, видя, как мои ноги обгоняют меня и с силой тянут за собой. Видимо, я кувыркнулся назад или меня швырнуло взрывной волной, переворачивая в воздухе.

В голове промелькнула одна мысль: засада.

Припечатало меня о землю знатно. Я попытался подняться, ворочаясь на месте. Руки и ноги упирались в каменистые выступы и пожухлую траву. С трудом удалось встать на четвереньки. Сердце в груди выбивало набат, в ушах стоял звон, а перед глазами феерия разноцветных пятен вырисовывала замысловатые узоры.

Я нащупал ремень автомата и потянул на себя, при этом сильно разевая рот, то и дело часто жмурясь. Поднявшись на ноги, пошатываясь, попытался осмотреться. Картина была не из приятных. Осколками взорвавшейся гранаты посекло несколько рыбарей, тех, что оказались ближе к эпицентру взрыва. Теперь они громко кричали и стонали, стараясь отползти к укрытию в виде сгнившего остова какой-то техники. К ним бросились люди Барина, помогая раненым подняться и уйти за укрытие. Афанасия тоже зацепило. Из раны на лбу сочилась кровь, левая рука свисала плетью, а по плечу на куртке растекалось алое пятно. Его лицо побледнело, глаза налились кровью. Старший рыбарь, уложив цевье карабина на плоский камень, пытался контролировать дымящийся проем арки.

Теперь было ясно одно: под тело часового люди Шкуры установили взрывчатку или еще что. Профессионально, мутанта вашего, ничего не скажешь.

Я передернул затвор, проверил подсумок с рожками на боку и, что есть сил, метнулся к полуразрушенной стене, когда с крыш близлежащих зданий открыли огонь. Пули взрыли буравчиками землю, поднимая фонтанчики. Одна из пуль угадила в стену, вырвав бетонный осколок, который тут же рассек мне щеку. Я повалился наземь и вдавил спусковой крючок. Пули перекрестили грудь выскочившего из арки оборванца с самострелом наперевес. Его бренное тело отбросило обратно в проем, куда Афанасий уже метнул гранату. Снова бабахнуло. Бородач из охраны Барина, вскинув обрез, жахнул из двух стволов. Крупная дробь посекла рослого бандита появившегося в проеме окна, его грузное тело с начало отшатнулось назад, а потом, перевесившись через подоконник, вывалилось наружу и кулем сверзилось вниз. Шальная пуля попала в горло бородача. Он припал на колени, пытаясь зажать рукой ударивший из шеи фонтан, булькнул что-то и упал навзничь.

Те, что атаковали нас, не щадили патронов и болтов самострелов. Отряд редел на глазах. Вот свалился рыбарь, нашпигованный торчащими из груди болтами. Упал в пыль один из людей Барина, дергаясь в смертельных конвульсиях. Затих карабин Афанасия. Старик отбросил его в сторону и потянул с кобуры двуствольного «шмеля». Обливаясь потом, громко прорычал:

– У перед бий падлу!

Афанасий вскочил и, прихрамывая, рванул к арке, на ходу стреляя из двух стволов «шмеля». Рыбари, слишком увлеченные стрельбой по окнам, не заметили порывов старшого. Пули, выпущенные Афанасием, скосили парочку оборванцев. Старик принялся перезаряжать «шмеля», когда выскочил кочевой мутант с секирой в огромных лапах. Афанасий вставил патрон в казенник и попытался взвести курок, но было поздно. Заточенное лезвие секиры впилось в плечо и ушло наискось, разрубая грудную клетку. Из раны хлынула кровь. Старший рыбарь, припадая на колени, на последнем вздохе разрядил «шмеля» в лицо кочевого. Кровавые ошметки разлетелись в стороны, картечью разнесло полголовы кочевника. Длинная рукоять секиры уперлась в землю, удерживая от падения уже мертвое тело Афанасия.

Шайка Шкуры плотно засела на этажах и крышах соседствующих зданий, сжимая нас в смертельное кольцо. И с каждым мгновением казалось, что выхода из этого капкана, состоящего из шквального огня, нет.

Я снова дал очередь по окнам. В ответ в меня полетели арбалетные болты, со свистом рассекая воздух над головой. Несколько болтов ударилось в стену. Я отскочил в сторону, перекатился, уходя за крупные валуны, образовавшие отличное укрытие.

Привалившись спиной к покатому валуну, сидел рыбарь. Его немного посекло осколками гранаты, на груди брезентовой куртки растекались кровавые разводы, но в целом его состояние было нормальным. Не отличным, а именно нормальным. Он тяжело дышал, непроизвольно тряся головой. Ну а что вы хотите? Конечно его трясло, а огромные зеленые глаза были наполнены ужасом. Но я был уверен, что парень мог двигаться и, что намного важнее, мог стрелять. Мог хоть как-то огрызаться в ответ противнику. Но его разряженный самострел лежал рядом. Россыпью валялись болты, поигрывая черным оперением. Когда стрельба на миг стихла, стало слышно, что парень рыдает во весь голос.

– Ты чего, дурень, ревешь? Вот, погляди, у тебя же руки-ноги целы! Видишь? – Прокричал я.

– Вижу… – Продолжил реветь парень.

– А это видишь? – При этих словах я сунул кибернетический кулак под нос рыбаря.

– Да-а… – сказал парень, догадливо перемогая свою истерику.

– А вот Афанасий и другие ребята уже ничего не увидят…

Парень смолк, утирая слезы тыльной стороной ладони.

– Вот, держи… – Я протянул ему автомат. – Умеешь обращаться?

Паренек быстро закивал головой.

– Ну вот и ладненько! Прикрой!

Рыбарь трясся. Его непослушные пальцы перемещались по рукояти и цевью, то норовили обхватить черный рожок, то неумело тискали затвор автомата. От тряски вороненый ствол вздрагивал. Мда, с таким воякой много не навоюешь, не дай Создатель, еще меня подстрелит. Может, в схватке с речной змеей он бы проворнее меня оказался, но тут, увидав, как его собратьев растрепали пули и стрелы обитателей нищенских кварталов, просто оцепенел. Его накрыл панический страх. И в этом нет ничего зазорного, так устроен человек. А рыбарь в этом ужасном аде все же являлся таковым.

– Верни. – Тихо, почти шепотом сказал я и, не дожидаясь, вырвал автомат из рук парнишки. Он сопротивлялся. Его отрешенный и пугающе пустой взгляд уперся мне в лицо.

– Тихо, паря, не глупи… – В следующий момент я залепил ему пощечину. Рыбарь вздрогнул, пряча взгляд, взялся ладонью за багровеющую щеку.

– Идти сможешь?

Парень послушно закивал.

– Ну вот и здорово! Держись, паренек, держись! Отправляйся к поселку, скажи Барину: задание провалилось. Тебе ясно? Ну и отлично. Пусть собирает всех и выдвигается к городку. Сейчас каждый воин на вес золота. Да и Матрене передай, что я постараюсь спасти ее брата. Все понял?

Рыбарь что-то промычал и снова принялся кивать. Потом он с трудом поднялся и, пригибаясь, припустил прочь. Я проводил паренька взглядом, убедившись, что он благополучно скрылся за огромной кучей строительного мусора, направился к бородатому «вонючке». Тот, прикрываясь за возвышающейся над ним грудой металлического хлама, припав к земле на огромное пузо, старался выцепить на мушку старенькой трехлинейки маячащую фигуру в окне третьего этажа покореженного здания. Азарт охотника завлек бойца, полностью погрузив его в это занятие. Теперь, высунув язык и слегка прикусив его, он прищурил левый глаз, даже не обращая внимания на огромные капли пота, что обильно усеяли весь лоб. Бах. Тень в темной глазнице пошатнулась. Щелчок затвора. Со звоном упала отстреленная гильза. Затвор дослал патрон в патронник. Бах. Фигура пропала вовсе. В ответ, из зданий напротив, по нам дали залп из всех видов скудного вооружения. Залязгали острые наконечники болтов о проржавевший остов старой рухляди, высекая искры, ударили пули. У ног взмыла земля, поднимая неровный ряд фонтанчиков пыли.

– Не, ты видел? Бродяги совсем нюх потеряли. А это косяк! И косяк конкретный. – Прогудел бородач, перезаряжая винтовку.

– Нужно прорываться в здание. Еще немного и нас как ползунов у холмовейника перещелкают. – Подытожил я, всматриваясь в темные глазницы окон первого этажа. Высоковато. Пока провозимся, забираясь в окно, рискуем получить пулю в спину, а то и арбалетный болт в задницу…

Стоп! А это чего? Мой взгляд уперся в зияющий проем. У самого основания полуразрушенного здания в кирпичной стене имелся пролом. Конечно, это вам не арка, но вполне можно проскочить. Отлично!

Есть ли за проемом враг? Не было времени решать. Я понадеялся лишь на то, что нападающие, устраивая засаду, в первую очередь занимали верхние этажи и крыши. Перекинув ремень автомата через плечо, я выхватил боевой нож и, петляя, как затравленная пустынными псами тушка, метнулся к проему и, не останавливаясь, влетел в его раззявленное жерло. Скользнул на заднице, ощущая неровность рельефа, ввалился в окутавший меня мрак. Полагаясь больше на инстинктивные рефлексы, чем на бесполезное в темноте зрение, я ушел в сторону одним резким кувырком. Никого не было.

Тишину нарушила осыпающаяся галька и прочий мусор, когда в проем протиснулась туша бородача.

– Ах, ты ж, едрить твою кочерыжку… – Простонал «вонючка». Признаться, зловониями в этом мраке несло до одури, куда там бородачу с его выхлопами.

– Тихо ты. – Прошипел я.

Вскоре глаза свыклись с темнотой, и в этом окутывающем нас мраке стали различаться контуры подвального помещения. Обширная комната была вся переплетена темными трубами. Они вырастали из стены, проходили под потолком, переплетались между собой, причудливо извивались и исчезали в противоположенной бетонной стене, по которой тянулись мокрые потеки. А на полу красовались огромные источающие зловония лужи. Местами были разбросаны обломки мебели, покореженные стулья, разбитые и сгнившие в труху столы. Дальний угол по-прежнему был темным. Властвующий мрак не давал возможности разглядеть комнату полностью.

Я посильнее обхватил рукоять ножа, чувствуя, как вспотела ладонь. По загривку проскочил холодок. Аккуратно переставляя ноги, чтобы ненароком ничего не зацепить, стал продвигаться к выходу из этого помещения.

Бородач, что-то скуля и потирая шею, поднялся из кучи строительного мусора и, прихрамывая, припустил за мной.

Бой снаружи почти затих, только иногда слышались одиночные выстрелы. Отряд был разгромлен.

Глава 24. Циркон

Кап-кап-кап. Звук капающей воды. Иногда редкий писк и стук острых когтей по бетону. Крысы?

Я уже достиг дверного проема и занес ногу, чтобы переступить полусгнивший порог, когда за спиной раздался шум. Что-то с лязгом грохнулось на пол, расплескивая содержимое маслянистых луж. Смрад усилился. Я развернулся, вскидывая перед собой острый клинок ножа. Как выяснилось позже, эту какофонию шума за моей спиной поднял бородач, отскочивший в сторону, прямо на кучу гниющего мусора.

Длинная стремительная тень метнулась сверху, прямо с потолка, бесшумно и очень быстро, словно оторвалась темно-зеленая вековая плесень, висевшая тут лохмотьями в изрядном количестве. Она упала на Вонючку, сухие, обтянутые почти прозрачной кожей конечности обвили мускулистую шею, огромные когти вцепились в плоть. Тварь издала писк. Ее тонкое тело изогнулось, на маленькой мордашке с огромными черными глазами раскрылась пасть, в которой торчали острые желтые клыки. Еще мгновение и они вопьются в шею амбала, а тварь насытится свежей кровью. Огромная клешня Вонючки вцепилась в хрупкую шею бестии. Послышался треск ломаемых позвонков. Тварь заверещала. Ревя, как взбесившийся манис, бородач сорвал существо со спины и метнул в стену. Хрясть. Тварь сползла на пол и затихла.

Крыланы были бесшумны, и их было много. В следующий миг все стены и потолок словно ожили, и на нас стали обрушиваться все новые и новые существа. Размахивая широкими перепончатыми крыльями, они мешали друг другу. Пищали, скалили страшные морды, лупили друг друга когтистыми конечностями. Но охота началась, а твари были голодны. Они не опасны, когда их мало. Но когда их стая…

Вопя что-то нечленораздельное, Вонючка оголил огромный тесак и стал рубить и крошить мелких тварей направо и налево. В стороны летели отрубленные головы, конечности, перепончатые крылья. Вонь стала невыносимой.

Нож – это тот предмет, который обязан вонзиться в тело противника уже в следующее мгновение, после появления в руке. Я поразил тонкое тельце крылана, клинок пробил его насквозь. Тут же сбил кибернетической рукой второго, сервоприводы завизжали. Уклонился от когтистых конечностей, совершив скачок в сторону. Молниеносно среагировал, отправляя очередную тварь в их мутафагский ад. Налетел на стену, увернулся. Бестия со всего маху врезалась о бетон и затихла. Снова укол. Потом еще и еще. Все зависело от скорости и точности поражения. Любое промедление или запаздывающая реакция грозили немедленной гибелью.

Кажется, этот кровавый танец длился вечность. Я ни на что не обращал внимания, а только рубил, резал, кромсал.

Когда я пришел в себя, стая тварей была повержена. Понял, что с головы до ног залит кровью. Мокрая рубаха прилипла к телу. Пальцы, сжимающие рукоять ножа, дрожали. Адреналин медленно покидал кровь. Пол устилали кровавые ошметки и тельца крыланов. Некоторые еще дергали крыльями, другие верещали. Пошатываясь и упираясь огромной рукой в стену, доковылял Вонючка. Вид у него был не лучше моего. Скользя на тошнотворных внутренностях бестий, мы вывалились в дверной проем и, отдышавшись немного, стали осматриваться.

– Не знал, что в подвалах развалин такие твари обитают! Хм. Нет, это же надо, в натуре, такие маленькие, а злые! Палец в рот не клади, по самый локоть откусят! Тьфу! Вертухаи так в монашенских катакомбах не наседали! Думал все, амба! – Бородач шумно выдохнул, вытер ладонью лицо. Сплюнул на пол. Скривился в страшной гримасе и, закинув руку, за спину стал там копошиться. – Чего там, братка? А ну-ка глянь.

Вонючка повернулся широкой спиной ко мне. Я даже присвистнул от удивления.

– Чего там? Ты чего, фраер, уснул? Не томи душу…

– Не дергайся!

На спине висели две темно-зеленые твари, обе намертво вцепились клыками в плоть. Длинные языки, покрытые множеством мелких присосок, уже выделили слюну. Наверное, поэтому здоровяк и не ощущал боли. А бестии, уже обосновавшись, приступили к трапезе, высасывая кровь.

– Слышь, борода, ты только не брыкайся! Попробуем их как-нибудь снять.

– Кого? Не… что за?

– Крыланы. Эти бестии, пока кровушки не напьются, со спины не спрыгнут.

– Э, ты чего, братан? Снимай этих тварюг! Упыри поганые! – Амбал задергался, стал плясать на месте.

Я, недолго думая, насадил ближайшую ко мне тварь на клинок. Бестия задергалась в предсмертных судорогах, но так и не разжала смертельной хватки. Вонючка лишь слегка застонал. Второй крылан, почуяв неладное, стал расправлять крылья. Но было поздно, нож вонзился в гибкое тело. Тварь заверещала, стала сильнее впиваться в плоть бородача.

– Ты что там творишь? Больно же! – Заорал бородач, его стало трясти.

Поочередно разжав бестиям пасти, я снял их с широкой спины. Потом, обработав рану змеиной мазью, перебинтовал спину Вонючки разорванной на лоскуты рубахой.

– Ты можешь объяснить, где мы находимся? – Спросил я, стягивая с себя пропитанную кровью крыланов рубаху. Ну и вонь!

– Здесь, фраер, истинные владения Волка, если тебе это о чем-то говорит. – Пробасил Вонючка, удобней усаживаясь на ворохе какого-то тряпья.

– Волка? Ты знаешь о нем? – С удивлением в голосе спросил я.

Признаться, меня поразила осведомленность рядового бойца.

– Не все так просто, мой друг! Если мое тело испещрено синими татуировками, и я умею ботать по фене, это еще не значит, что я и есть правильный бродяга или блатной. Нет. Так уж получается, что каждый в этой жизни исполняет свою роль.

Бородач заметно изменился в моих глазах. Он подсобрался, в его движениях появилась слаженность. Так говорят и так действуют профессионалы – мастера своего дела. Продолжая разговор со мной, он не сводил взгляда с темного зева, уходящего в глубины подземелий коридора. Доведенными до автоматизма движениями, амбал перезарядил трехлинейку. Поправил тугую повязку на груди.

– Все эти трущобы и тени что там обитают, – он указал пальцем в свод потолка. – Только рисовка. Лишь для того, чтобы ни одна тварь свою любопытную носопырку не сунула, куда не надо! За такой косяк могут и марануть! – Вонючка снова заговорил на родном жаргоне, пропитанном блатным фольклором. – А здесь, да-да, именно здесь, настоящая подпольная лаборатория. Бодягу какую-то испытывают!

– Бодягу?

– Да я не в курсах, но люди правильные говорят, что здесь используют какие-то психиатрические препараты. Короче, эти самые препараты способны вызвать у бедолаг беспокойство и возбужденное состояние, заставляя их вести себя буйно. Да не смотри ты так на меня, я же не шарю! Экспериментаторы, мать их! Но ясно одно: после этих опытов крышу у людей рвет, и они, как послушные марионетки, любой каприз пахана исполняют! Вот так вот! Жизнь-сука бьет разводным ключом на пятьдесят, да все по темечку!

– Да ты не так прост, как хочешь казаться!

– Брось. Меня Цирконом зовут. Отдел оперативных расследований. – Вонючка протянул мне широкую ладонь. Пожать руку Циркона из какого-то отдела я не успел…

Они появились внезапно, словно из-под земли вылезли. Пятеро, а может и больше. Неуклюже бредущие в нашем направлении. Как будто что-то сковывало их движение, стесняло, замедляя шаг. Они что-то бубнили себе под нос и непроизвольно мычали, отчего под низкими сводами бетонного тоннеля загуляло протяжное эхо. Незваные гости (вернее, незваными гостями в их подземелье были мы) выглядели уж слишком странно: низкорослые, тонкокостные, с бледной кожей, покрытой шелушащейся коростой. Местами на коже виднелись гниющие кровоточащие пятна. Тонкие жилистые руки покрыты множеством уродливых шрамов, царапин. Казалось, что страдальцы сами изувечили себя. Перекошенные страшными гримасами лица, будто их мучила боль изнутри, заставляя страшно корчиться. Видимо, у некоторых свело челюсть, принуждая стискивать зубы и кусать себе щеки изнутри. По тонким синюшным губам стекала струйками кровь. А в безумных глазах полыхало бесконечное пламя зла. Грязные слипшиеся волосы. Рванье, свисающее на плечах лохмотьями, отдаленно напоминало остатки былой одежды. Худые грязные пальцы бродяг сжимали заостренные арматуры. Некоторые неуклюже волокли за собой огромные кирки и топоры. Поднять такой груз им было просто не под силу, вот и прут за собой. Для чего, спрашивается? А кто их знает. Скрежет трущегося железа о крепкий бетонный пол. К уже появившейся толпе прибавилась свежая четвертка таких же ходячих мумий. Назвать их по-другому не поворачивался язык.

– Психи! – Констатировал Циркон, сплюнув на широкую ладонь. Бородач поднялся, расправил плечи, поправляя тугой узел на перевязанной груди. Потянул за ремень свою трехлинейку, та едва уловимо брякнула. – Вот так вот, этот местный царек, морда поганая, своим бомжам мозги промывает! Психи, готовые перегрызть глотку любому за своего хозяина! Шакалы, умеющие лишь вылизывать пятки пахану за помойную пайку!

Ненормальные все чаще и чаще встречались в последнее время на просторах великой Пустоши. Люди лишались разума один за другим – уж слишком тяжелым было существование в этом страшном мире. Я представляю, как эти препараты способствовали развитию таких людей. Да и людей ли?

Я потянул ремень автомата, стаскивая его с плеча. Щелкнул затвором, досылая патрон в ствол.

Буйные, почуяв наше присутствие, оживились. В их высохших телах вспыхнула ярость и неуправляемая агрессия. Они дико завопили и те, кто шел в авангарде, стали швырять в нас заостренные арматуры, особо не целясь, скорее лишь для того, чтобы выпустить пар. Со звоном железяки ударялись о стены и бетонный пол. Несколько упали рядом со мной. Пару арматур в полете отбил Циркон, сверкая острым лезвием тесака. Не мешкая, я вдавил спусковой крючок.

Тра-та-та-та. Прогрохотал автомат, разнося в щепки три щуплых, подошедших почти вплотную тела. Психи, как их назвал Циркон, не замечая потерь, продолжали свой ход. Словно не было этих выстрелов и падающих тел собратьев. Кажется, они не ведали страха. Или боль, таящаяся внутри них, заставляя лезть под пули, чтобы поскорее покончить с тем ужасом, который творился в их разуме.

К яростной трели моего автомата присоединились гулкие хлопки трехлинейки бородача.

Бац, бац. Как переспелый кочан капусты, разорвало голову подскочившего оборванца. Еще один схлопотал пулю в глаз. Сухо щелкнул затвор, возвещая об опустевшем рожке автомата. Я громко выругался, потянулся к подсумку с рожками. Стоп, а где подсумок?

Додумать мне не дали. Что-то тяжелое въехало в живот. Воздух стремительно вырвался из легких. Меня сложило пополам и бросило на стену. Снова удар, теперь спиной о шершавый бетон. Сноп искр перед глазами. Сильная боль в копчике и затылке. Только не расслабляться! Отмахнувшись автоматом, я перекатом ушел в сторону. Что-то острое и металлическое высекло искру о бетонную стену, там, где мгновение назад было мое тело. Перед глазами все плыло. Боль в груди и гул в ушах. Не видя противника, чисто инстинктивно бросил автомат. Попал? Кто-то всхлипнул. Выхватив из ножен боевой нож, я кинулся вперед, выставляя клинок перед собой. Брошенный во врага автомат привел его в некоторое замешательство, что сыграло мне на руку. Два удара: в живот и в горло. Безумец захрипел, из горла хлынула кровь.

Рассекая клинком воздух, я переместился к противоположенной стене и застыл, всматриваясь в происходящее. Основную волну одержимых мы остановили. На полу в разных позах валялись трупы. Кто-то еще копошился в луже крови, стонал или хрипел. На ногах стоял Циркон, скалясь неровными зубами. Он был обезоружен, но это не мешало бородачу вести бой. Вот он метнулся к врагу, размахнувшемуся кровавой киркой, сбил его с ног. Тот шумно рухнул на пол, приложившись спиной. Очень прытко развернулся, встав на четвереньки. Циркон, что-то прокричав, оседлал его спину, резко скручивая голову встречным движением своих рук. Левая рука бородача толкнула затылок бешеного от себя, правая потянула подбородок на себя и вверх. Хруст ломающихся позвонков.

– Уходим, Циркон, уходим! Давай вон в ту дверь. Больше натиска обезумевших мы не выдержим. – Я коснулся плеча бородача, его трясло. Не дожидаясь ответа, метнулся к покорёженной двери, вышибая ее с ноги. Как ни странно, дверь поддалась, замок оказался хлипким. В глаза, после бесконечного мрака ударил тусклый свет. Прямо за дверным проемом, на потолке, в покрытом плесенью колпаке, горела лампа. В углу, потрескивая догорающими поленьями, коптила металлическая бочка, а вокруг нее были разбросаны неказистые факела.

После того, как мой новоиспеченный напарник заскочил в комнату, мы принялись вдвоем строить баррикаду. Стали заваливать дверь всевозможным хламом, который был разбросан по всему залу.

Воды у Циркона было немного, у меня же ее не было вовсе.

После того, как завал был готов, мы сделали по паре глотков бесценной жидкости и посмотрели на сооруженную нами крепость. Конечно, не ахти какая, но слабые оборванцы вряд ли смогут сдвинуть ее с места.

Я разжег один из факелов. Циркон последовал моему примеру и вскоре, обзаведясь светом, способным разогнать царствующий в подземелье мрак, мы направились к черным полуразрушенным лестничным пролетам с хлипкими, покореженными поручнями, уходящими вниз, где нас ждала неизвестность…

Глава 25. Лаборатория

Здесь, внизу, было тихо и пусто. Мы все шли и шли, эхо шагов гулко звучало в тишине. Иногда едва горевший факел выхватывал сырые стены этого тоннеля. Да, это был тоннель. И куда его темное жерло вело нас, пока оставалось загадкой. Тоннель выглядел как все его собратья: обычная бетонная стена от пола до потолка, мокрые потеки, черные лужи да темно-зеленая плесень. Стало казаться, что он попросту бесконечен. Иногда проскакивали крысы, покрытые клочковатой серой шерстью. Грызуны щетинились, противно пищали, а длинные мерзкие хвосты, тянувшиеся за их обладателями, оставляли на маслянистых, черных лужах, едва уловимые полосы, которые вмиг исчезали. Но вскоре пол резко пошел под уклон, потянуло сыростью и омерзительной гнилью. На стенах висели заросшие все той же плесенью лампы, некоторые тускло горели. На полу в беспорядке валялись почти сгнившие от времени строительные инструменты и прочий хлам.

Шаги гулким эхом разносились по коридору, отражались от стен, множились. Иногда к этим звукам добавлялся шум капающей воды. От этого безостановочного, тоскливого однообразия веяло жутью. За спиной послышался протяжный скрежет, словно какая-то бестия принялась затачивать о бетонные стены свои и без того острые когти. Циркон поежился, растеряно бросил взгляд через плечо, но позади царил кромешный мрак. Снова череда обшарпанных ступенек, несколько лестничных пролетов, и скудный свет выхватил настежь распахнутую тонкую металлическую дверь. На двери корявыми буквами было намалевано: «Добро пожаловать в ад!». Тишина. По загривку прокрался холодок. Ну и шуточки у местных обитателей, мутанта вашего!

И вот мы оказались в широком круглом зале с высоким сводом потолка. Едва разгоняя властвующую тьму, горели электрические фонари. Отбросив в сторону факел, я посильнее сжал рукоять обоюдоострого клинка. Под высоким сводом потолка раздавались протяжные стоны, всхлипывания, едва уловимые на грани восприятия шепоты. На огромных цепях висели клетки, подвешенные к потолку – добротные, из прочной арматуры. Они чем-то походили на те маленькие клетки, в которых держали почтовых воронов. Но в этих клетях можно было запросто усадить пару доходяг, встреченных нами недавно.

В зияющих проемах между арматурами торчали ноги и руки – тонкие и жилистые. Вой и плач отчего-то стали усиливаться, становясь все громче и громче, будто сидевшие в полутьме заключенные почувствовали наше появление. Вот плач и неразборчивый шепот перешли в крик, раздалось бряцанье цепи, звонкие удары чем-то тяжелым о металлические прутья.

Клеток висело много. Это сколько же тут народу держат? Ироды! От всего увидено в горле вмиг пересохло. С трудом проглотив прошедший рашпилем ком, я вытер кулаком покрытый потом лоб.

Где-то вверху с громким лязганьем сработал механизм лебедки, и несколько подвешенных клеток пришли в движение. Звон цепей усилился, и огромные клети с силой врезались об пол, поднимая клубы пыли. Истошный крик заглушил шквал стонов и воплей, будто с кричавшего снимали шкуру. Из ближайшей к нам упавшей клетки между раскуроченными прутьями, словно змей, просунулось тонкое жилистое тело. Я невольно отпрянул, натолкнувшись на огромную тушу Циркона.

За долгое время служения Ордену я повидал многое и думал, что меня невозможно чем-то удивить. Ан нет, ошибался! Пустошь выкинула новый фокус.

– Да храни нас Создатель! – Сорвалось с моих губ.

Это было по-настоящему жутко. Лицо, озаренное слабым светом мерцающих ламп, покрывала крупнозернистая, испещрённая трещинами и рытвинами корка, из которой, извиваясь, торчали длинные тельца каких-то червей. Они двигались, будто на лицо существа была одета живая маска. Огромные глаза были неестественно темными. Содрогнувшись и оскалив пасть, существо приподнялось на конечностях. Коленные суставы твари были вывернуты в обратную сторону. Оно присело и вдруг совсем легко, не прикладывая особых усилий, взметнулось вверх. Неестественно длинные жилистые руки вытянулись, когтистые пальцы вцепились в цепь одной из висевших клетей. Существо, быстро двигаясь, переметнулось на соседнюю клеть и застыло, всматриваясь в нас. Бородач вскинул трехлинейку и выстрелил. Пуля высекла искру, угодив в крепкие звенья цепи. А твари словно и след простыл. Я попятился, стараясь просматривать весь свод подземного зала.

За спиной глухо фыркнуло и противно захрипело. Мурашки ордой пробежали у меня по позвоночнику. Я резко обернулся, выставив перед собой клинок, готовый противостоять любому натиску. Передо мной, в паре шагов, стоял мутант. Снова раздался выстрел. Только в кого стреляет Циркон? Мутант снова фыркнул, губы раздвинулись, натянулась сухая корка в уголках рта, истошно заверещали черви, наружу высунулся распухший черный извивающийся язык.

Существо завыло, на конце языка раскрылась пора, из которой в мою сторону вырвался густой плевок зеленоватой субстанции. Я успел уйти с траектории плевка, отстранившись в сторону. Циркон, стоявший рядом со мной, заорал, словно его облили раскаленной смолой, и вцепился в правое плечо мертвой хваткой, выронив на пол трехлинейку. От попадания на кожу субстанция зашипела, поднимая вверх едва уловимые струйки дымка. Видимо, отстреливаясь, бородач не заметил этого плевка.

Я, вскинув нож, бросился на тварь. Она сорвалась с места и на всех парах полетела на меня. Мы жестко врезались друг в друга. Перед глазами вспыхнули разноцветные пятна. Истошно визжа сервоприводами, кибернетическая рука сжала горло бестии. Когтистые лапы существа потянулись к корпусу, стараясь вцепиться когтями в мою плоть. Я клинком ударил тварь в грудь – он врезался в костяной нарост, не произведя особого эффекта. Нас бросило на деревянную перегородку, возвышающуюся совсем рядом. Ветхие доски с хрустом треснули под натиском наших тел. Мы упали в какую-то узкую яму, похожую на ту, в которой механики ремонтируют сендеры. Тварь снова раззявила гнилой рот, пытаясь высвободить на свет свой черный склизкий язык. Нет, на этот раз не получится! Я схватил язык кибернетической рукой, потащил на себя, и тут же одним сильным движением отсек его. Мутант отчаянно взвыл, по подбородку потекла зеленоватая субстанция, которая тут же принялась шипеть. Лягнув конечностями, он ужом выполз из-под меня. В полумраке мелькнула огромная когтистая лапа. Удар. Меня отшвырнуло в сторону, как тряпичную куклу. Я покатился по полу и затих, чувствуя, как в грудной клетке разливается боль.

Существо завизжало на одной ноте. В этом звуке не было ничего – ни боли, ни страдания. Просто вой, будто мутант подавал какой-то сигнал.

Сверху, над ямой, доносился подозрительный шум. Я застонал, сглотнул слюну и, не в силах подняться, стал пятиться назад, пытаясь в кромешной темноте нащупать свой нож. Голова мутанта стала мотаться из стороны в сторону – все быстрее и быстрее, руки заколотили по стенкам узкой ямы. Почему-то кислота стала сжигать своего обладателя.

Вой стих. Существо еще несколько раз дернулось и успокоилось. Подняв клинок, я с трудом выбрался из ямы, пошатываясь и спотыкаясь на деревянных обломках, направился к Циркону. Где-то в глубине зала гудел дизель-генератор. Лампы на потолке мерно мерцали, высвечивая мрачный проход, заставленный металлическими лежаками на больших колесиках. На некоторых из них лежали люди, их руки и ноги были пристегнуты ремнями. Закрепленные в невысокие штативы, прозрачные пластиковые пакеты были наполнены какой-то жидкостью, которая по тонким трубочкам вливалась в вены людей. Клетки по-прежнему висели на крепких цепях, громко поскрипывая. Стоны и вопли стихли, будто невидимый хозяин этого ада отдал приказ всем заткнуться.

Да что же это такое?

Переведя дух, я уже собрался подойти к распластавшемуся на пыльном полу Циркону, когда в глубине зала заметил движение. Несколько темных фигур направлялись сквозь ряды лежаков. Омеговцы? В том, что это были солдаты Замка, я не сомневался. Вот только что они тут делают? Неужели они взялись охранять эту тюрьму?

Я, метнувшись к бородачу, носком сапога подцепил трехлинейку, подбросил ее в воздух и, не останавливая движение, подхватил пальцами за цевье. Тут же передернул затвор, досылая патрон в патронник.

Я взглянул на Циркона. Он лежал без движения и лишь иногда, едва заметно, подрагивал всем телом, сильно сжимая обгоревшей ладонью разъеденное кислотой правое плечо. Рана была ужасной – кислота разъела ключицу, оголив белеющие в кровавом месиве кости. В застывших пальцах правой руки бородач сжимал цилиндрический предмет с острой иглой на конце. Видимо, он что-то вколол себе. Я ухватил раненого за узел тугой повязки, опоясывающей грудь, и потащил в темноте к дальней стене, прячась за раскуроченной клетью. Вокруг опять начали скулить, выть, что-то нашептывать.

Я замер, прислушиваясь к гулким шагам приближающихся омеговцев.

Сердце в груди выбивало набат. Влажные от пота пальцы неуклюже обхватили шейку ложа – у трехлинейки оно прямое. Удобная вещь при работе штыком, а вот для стрельбы приноровиться надо. Так, Циркон пальнул в тварь два раза. Значит, кроме патрона в патроннике имеется еще один в обойме. Всего два выстрела. Обыскивать Циркона в поисках боезапаса, не было времени.

Металлический лежак, задетый неуклюжим омеговцем, протяжно заскрипел, откатываясь в сторону. Деревянный приклад уперся в плечо словно родной, прижавшись к заросшей щеке. Я все еще медлил, разглядывая рослую фигуру сквозь прорезь прицела. Теперь надо задержать дыхание, чтобы плечевой пояс оказался неподвижным. Я попытался дышать тише, но казалось, что мое тяжелое сопение разносилось на весь зал. Медлить нельзя. Тщательно прицелившись, я потянул тугую спусковую скобу.

Бах. Голова омеговца дернулась, а из затылка вырвался кровавый фонтан. Передергивая затвор, я сноровисто сменил позицию, метнувшись к перевернутой кушетке. В ответ последовали короткие, автоматные очереди. Только стрелок поливал пулями покореженную клеть, не понимая, что за ней уже никого нет. Я, прицелившись, выстрелил снова. Мимо! Пуля высекла искру над головой солдата, угодив в корпус висевшей на крепкой цепи клети. Черная тень внутри нее, подобрав ноги, забилась в дальний угол. Омеговец на миг опешил, опустил ствол вниз, потом, сообразив, вскинул автомат, вдавив спусковую скобу. Автомат лишь предательски щелкнул затвором. Схватив трехлинейку за ствол и вскинув ее вверх, как заправскую дубину, я вылетел из-за укрытия. Ревя что-то нечленораздельное, налетел на пытавшегося сменить рожок солдафона. Приклад с треском сломался о мужественное лицо омеговца. Тот, выронив из рук автомат, упал на колени, хрипя, завалился на бок.

Особо не церемонясь, я обыскал неподвижного бойца, нашел рожок. Подобрал автомат и стал перезаряжать, когда мой взгляд упал на дальний край огромного зала.

Подвешенные на потолке лампы горели на всю мощь, хотя я готов был поспорить, что еще мгновение назад там так же властвовала всеобщая полутьма. Свет ламп выхватывал невысокую платформу, сколоченную из хорошо подогнанных друг к дружке досок. По бокам к платформе были приделаны деревянные перила, а в центре возвышался столб с перекладиной, на которой висел человек. Такие платформы в последнее время ставили на площадях Киева и Московии, называя их эшафотами – проклятое сооружение для показательных казней. Так управители вселяли страх в сердца непослушных горожан. Отдаленно этот человек напоминал марионетку. Куклу, которую кукловод, устраивая театральные представления для управителей и нефтяных королей, приводил в движение при помощи нитей. К рукам, ногам, туловищу и голове человека крепились крепкие веревки. Те, кто подвесил этого страдальца, были безумцами, потому что нормальные люди не могли устроить такое зверство. Голову в несколько витков опоясывала колючая проволока, ее ржавые колючки впились в кожу, из-за чего по лицу струились кровавые потеки. Огромные, заостренные на конце арматуры, выгнутые в подобие крючков, прошивали мышечную ткань плеч и предплечий. Из ран тонкими струйками лилась кровь, которая большой лужей скопилась под подвешенной марионеткой. Мученик корчился от боли в страшных гримасах.

Что-то в нем было знакомо. Шрам на залитом кровью лице… Стоп! Это не шрам, это… ожог!

Дыхание остановилось, по спине неуправляемой ордой проскочили мурашки, руки непроизвольно выронили автомат. Ноги подкосило, но я с трудом удержался. Падать нельзя, опускать руки – тоже. Тем временем конечности тряслись от переизбытка адреналина. Глаза застилала туманная, холодная пелена. Охвативший тело озноб заставил невольно поежиться. Окружающий мир двоился перед глазами. Кружилась голова, ломило виски от боли. Я вздрогнул и несколько раз судорожно вдохнул затхлый воздух, затем конвульсивно закашлялся. В горле стоял ком, и как бы я не старался проглотить его, он не уходил, словно в гортань вбили огромный кляп.

– Гожо? Гожо?! – Просипел я, не узнавая своего голоса.

Поверить в то, что это был здоровяк, я не мог. Мысли бились в опустевшем рассудке, вызывая необузданную нервную дрожь.

– Не-лю-ди! Тва-ри! У-бью! – Орал я не своим голосом.

Сейчас не до чувств. Нужно действовать. Я подхватил автомат и, не разбирая дороги, бросился к платформе. Гожо истекал кровью, постепенно умирая. Силы покидали его, надежду давал лишь крепкий организм. Я должен помочь ему. Я обязан!

Этим мы и отличаемся от мутантов? Наверное. Именно тем, что у нас всегда остается шанс, надежда, мечта, что мы можем все исправить. Мы можем хоть иногда действовать вот так – не жалкой алчной сущностью, а по-человечески, готовые отдать свою жизнь ради чьей-то другой.

Мы с Гожо прошли тяжелый путь спина к спине, прикрывая друг друга. И вот теперь мой брат умирает!

– Я убью вас, твари! – Продолжало вырываться из меня чужим, сиплым голосом.

Неожиданно на платформе появился омеговский офицер. Тот самый, в черной, подогнанной по статной фигуре форме, изрядно запачканной огромными пятнами застывшей крови, и высоких сапогах до колен. На холеном лице с тоненькой полоской усиков под клювообразным носом, который заметно увеличился и был теперь немного свернут в сторону, красовались два багровеющих синяка, из-за которых едва просматривались маленькие поросячьи глазки. Будто побитая собака, офицер волочил за собой левую ногу. Он подошел к Гожо, взялся руками за переброшенные через перекладину нити и принялся, как опытный кукловод, дергать их, заставляя здоровяка двигать руками.

Дикий крик повторился снова. Теперь я представляю, что до этого кричал Гожо, когда его еще только подвешивали на эти крюки.

Я прикусил губу, чувствуя солоноватый вкус хлынувшей крови. Меня все еще шатало, однако силы и координация движений мало-помалу возвращались в измотанное тело, поэтому внезапную атаку я не проворонил. Из темноты на меня выскочил рослый детина с перекошенной рожей и намерением нанести мне сокрушительный удар ногой в корпус. Совершив резкий уклон, я вынудил нападавшего пнуть воздух и проскочить мимо, а затем набросил ремень автомата через голову на горло. Боец дернулся, но было поздно. Я сделал резкий рывок руками назад, кожаный ремень врезался в бычью шею противника, вены вздулись. Он зарычал, но рык оборвался хрипом. Я наклонил свой корпус назад и нанес коленом сокрушающий удар в поясницу. Детина захрипел и, сам того не желая, рухнул на спину. В момент его падения я сделал шаг в сторону, не выпуская из рук автомата. Вскочил ему на грудь и со всей силы ударил прикладом по голове. Послышался хруст лопающейся черепной коробки. Боец затих.

Вдруг кто-то набросился мне на спину. Худые жилистые руки обвили шею и принялись душить. Не дожидаясь, когда меня постигнет участь придушенного мной бойца, я нанес удар затылком. Послышался характерный глухой шлепок. Хватка ослабла. Тот, кто повис на мне, был не очень тяжелым, но все же тело врага перевесило, и мы грузно рухнули на пол. Вернее, доходяга хорошо приложился о пол. Удар окончательно выбил его из седла. Я откатился в сторону, ловким движением вынимая нож из ножен. Стон сменился криком, и нападавший, резво вскочив на ноги, кинулся на меня. Это был щуплый оборванец с обезумевшим взглядом, лишенным какого-либо осмысления происходящего. Нож вонзился в горло, чуть ниже кадыка, рассекая яремную вену. Капли горячей липкой жидкости обдали мое лицо. Смерть для бродяги наступила практически мгновенно. Он еще стоял на коленях, уже мертвым взглядом смотря на свои окровавленные руки, когда я стащил с головы детины автомат.

Что-то внутри меня вспыхнуло огромным взрывом, необъяснимым, но согревающим душу. Словно в ночном непроглядном небе появились тысячи ярчайших звезд, и их феерическая пляска подталкивала и заставляла идти вперед, давая надежду потерявшемуся в тумане путнику. Указывала путь, правильный ориентир, не замечая никаких преград.

– Ха-ха-ха! – Разрядился в истерическом смехе офицер, одержимый манией кукловода, что с рвением дергает за все имеющиеся в руках нити. – Как тебе ощущение, тварь? – Видимо, офицер ничего не видел перед своими глазами, кроме искаженного гримасами боли лица цыгана.

Он с нескрываемым восхищением на угловатом лице наслаждался сценой изощренной пытки, в которой ему была отведена роль палача. Поросячьи глазки горели огнем. Веревки напряглись, словно тугая тетива арбалета, а крюки с кровавыми ошметками на острых концах сильнее натягивали мышечную ткань, разрывая тончайшие нити. Красная жидкость стекала на пол то тонкой, едва заметной струйкой, то превращалась в кровавый поток. Гожо орал. Слезы, стекая тоненькой полоской, оставляли след на окровавленном лице. Его колотило, и казалось, что этой агонизирующей пляске не будет конца.

В несколько широких шагов я преодолел невысокую деревянную лесенку, заскочив на возвышающуюся платформу. Офицер, увидев меня, отпрянул в сторону, трясущейся рукой попытался нащупать висевшую на боку кобуру. Офицер уже откинул ее крышку, цепляя непослушными пальцами рукоять маузера, когда я со всей силы зарядил ему ногой с разворота в живот, да с такой дурью, что носастый сначала пролетел шагов пять по воздуху, затем грохнулся на дощатый пол и, проехав на спине по шершавому покрытию, головой пробил какие-то доски.

– Брат, ты пришел! – С трудом, едва выговаривая каждое слово, просипел Гожо. На его багровом лице появилась улыбка. – Убей эту тварь! Убей!

– Не сомневайся, брат, я все сделаю! – Сказал я тихо, чувствуя, как щиплет веки.

Мой удар немного умерил пыл омеговца. Теперь этот садист пытался хоть как-то прийти в себя и подняться. Повесив автомат на плечо, я выхватил острый клинок и аккуратно, поддерживая здоровяка, срезал нити. Смотреть, как мучается брат, я уже не мог. Он громко застонал, и этот стон перерос в крик.

– Тихо, Гожо, тихо! Все будет хорошо! Слышишь? – Я шептал как заводной, стараясь успокоить цыгана и самого себя. Стараясь не причинять боли, уложил его на пол.

– Тихо, тихо!

Краем глаза я заметил, что поверженный офицер из последних сил тянется рукой к вывалившемуся из кобуры маузеру. Ярость неугасаемым огнем сжигала меня изнутри. Вскочив, я подлетел к барахтающемуся офицеру, ногой наступил на его руку, сильно вдавливая каблуком сапога. Послышался хруст ломающихся костей. Носатый заверещал, стал что-то причитать. Стащив автомат с плеча, я, не церемонясь, вставил ствол в зажатый рот, ломая и кроша ровненькие белые зубы, после чего сдавил курок и не отпускал, пока в рожке не закончились патроны. Выпущенная в упор длинная очередь превратила лицо офицера в кровавое месиво. Мертвец содрогнулся в последней конвульсии и угомонился – на сей раз окончательно и бесповоротно. Жаль, что я не прикончил эту гниду там, у того проклятого грузовика. Но на все воля Создателя.

Глава 26. Проклятье Шамана

Гожо тяжело дышал, часто вздрагивая. Он бредил, не обращая на мои слова ни малейшего внимания. Остатками змеиной мази я обработал раны вокруг торчащих арматур. Вытаскивать прутья ни в коем случае нельзя, потому что рана станет еще больше и из нее тут же хлынет кровь, которую цыган и так потерял с лихвой. Напоив здоровяка водой из фляжки офицера, я испил сам.

Где-то рядом послышалась возня, чуть позже я распознал гулкие шаги. Тот, кто шел к платформе, не скрывал своего присутствия и нарочно громко ступал по бетонному полу. Я вытянул руку с зажатым в ней ножом и стал присматриваться в полумрак, жалея, что не успел подобрать маузер офицера, проклиная себя за то, что остался на этой платформе под светом множества ламп абсолютно безоружным.

Он появился из мрака. Волосы, заплетенные в мелкие косички, были зачесаны назад жиром катрана. Лицо, испещренное боевой раскраской, источало уверенность и непоколебимость. Он по-прежнему был скалой, непреодолимым утесом. На шее висел амулет из косточек маниса и игл катрана. Да, это был Шаман. Везунчик! А я-то думал, что он погиб от взрыва того самохода…

– Отличное представление, монах! Я чуть слезу не пустил. Трогательно! – При этих словах кочевник стал громко хлопать в ладоши, чувствуя себя невидимым постановщиком всего этого хаоса.

– Это твоих рук дело или Волка? – Спросил я, указывая на весь этот ад, творившийся в подземелье.

– Волка? Волка?! Он сбежал! Свалил, как трусливая дворняга, скуля на ходу! После того, как база Губерта была атакована и разрушена неизвестной силой, он испарился. Бросил все, так и не воплотив в реальность свою мечту! Все то, о чем он жаждал долгое время! Когда оставалось совсем немного, стоило только протянуть руку и взять то, что принадлежит ему по праву, он сбежал… – В голосе Шамана чувствовались отчаяние и боль. Обида, затаившаяся в нем, теперь с особым рвением выплескивалась наружу.

– Шаман, что с тобой? – Сорвался с губ вопрос сиплым, едва уловимым шепотом.

– Я доведу дело до конца, слышишь?! Я, и только я стану хозяином Пустоши!… – Сорвался на крик обезумевший кочевник. – Все будут преклоняться предо мной, и просить спасения от неминуемой гибели. Иерихон! Страшное оружие, способное уничтожить мир! Мир, который и так пал! Мир, от которого остался лишь островок цивилизации, возвышающийся над всем этим хаосом, бездной, царством смерти. Я завладею им! Остановить эпидемию невозможно, ибо надо обладать антидотом, который был у Волка. Но теперь он у меня. Жаль, что никто не обратит внимания на пустые разговоры и необоснованные угрозы. А значит, я буду вынужден показать весь тот ужас, который несет в себе Иерихон. Осталось совсем немного, Город Старателей обречен!

– Ты безумен! – Почти шепотом произнес я, пытаясь разглядеть в полутьме подземелья блеснувшие огоньком хаоса глаза Шамана.

– Ты думаешь, я сошел с ума? Возможно, в чем-то ты и прав. Но и ты не в здравом уме. Ты действительно веришь во всю ту ахинею, которую нес? Какая-то малышка Кэт, фермерша Айва. Нет, мне, конечно, знаком Митх Злобный – та еще тварь! Ха-ха-ха!

– Какую еще ахинею? Кэт – маленькая девочка, которую похитил этот работорговец по приказу Волка. Я обещал фермерше вернуть ее дочь.

– Да, мой друг! Ты так же несчастен, как и эти бродяги, над которыми мы ставили опыты. – При этих словах Шамана образно очертил круг руками. Его глаза пылали ненавистью и болью. В том, что передо мной обезумевший человек, я не сомневался. Кочевник продолжил: – Твой разум поврежден, ты на грани…

– Я не понимаю! Ты же сам говорил, что… – Обезумевший крик кочевника прервал меня на полуслове.

– Я открою тебе одну важную деталь, о которой никто не знает – я умею читать мысли! Ты думаешь – а я слышу! Я слышу все и всех… – Он запнулся, словно собираясь с мыслями, потом тихо продолжил: – И в один момент я не выдержал, понимаешь? Когда слышишь каждый день, как человек просит, умоляет… Помнишь, я тебе рассказывал о сыне вождя Хена? Да-да, o том мальце, который умирал и которого я лечил. Тогда я хотел стать главным в племени, подняться, быть на равных с Хеном! А для этого нужно было только одно – поднять его сына, поставить на ноги. Увы, я не обладаю даром излечивать людей, возвращать им жизнь. Мое проклятие – слышать чужие мысли. Я каждый день слышал, как этот малец умолял убить его, что он больше не может терпеть. Он молчал, но в душе каждый день сутками напролет просил лишить его жизни. Но вместо этого я поил его снадобьями, мазал мазями, которые лишь поддерживали жизнь в умирающем организме. Я хотел быть кем-то, и этот малец был моим единственным шансом. Но я не волшебник … – Шаман прикрыл ладонями лицо, прислонился спиной к шершавой стене. Он тяжело вздохнул.

– Малец умирал, и вождь это понимал. Хен ждал, когда я отступлюсь, а мальчонка загнется. Но от ежедневных просьб мальца убить его, я сходил с ума. Потом я не выдержал, слышишь, не выдержал!… Плюнул на племя, плюнул на вождя. Я убил мальчика, просто разрезал его на мелкие кусочки и разбросал их по Донной Пустыни, смотря, как голодные катраны обгладывают его плоть. Потом я бежал, бежал без оглядки. Бежал от внутренних голосов, сводивших меня с ума, бежал от страха, мучавшего меня. Вот только от себя не убежать… Так вышло, что я встретил Волка. И те мысли, что крутились в его голове – я слышал их, и они мне понравились. Я понял, что, держась этого человека, я достигну того, о чем мечтал всю свою жизнь: о власти. Власть дает людям все, делает из людей божества! Так я узнал об Иерихоне. Я понял, что Волк несет в себе силу. Я следовал за ним слепо, как стая панцирных волков идет за своим вожаком. Слушая его мысли, я внимал и познавал учения этого человека. Позже мы присмотрели это местечко. В ту пору здесь уже собралось прилично людей: отщепенцев, изгоев общества, наркоманов, больных земной лихорадкой, умирающих. Вы, люди, боитесь их. Вы прячете от них взгляды, бежите от них без оглядки. И хотя они такие же, как вы – из плоти и крови – вам ясно, что с этим отрепьем вам не по пути.

– Шаман, где Кэт? – Прокричал я, и мой голос гулким эхом разнесся под сводами подземелья.

– Ха-ха-ха! Кэт? А нет никакой Кэт! Уж поверь мне, Шаман знает, что нет никакой Кэт, нет Айвы!

От слов кочевника мне стало не по себе. По загривку проскочил холодок. Пальцы невольно разжали мокрую от пота рукоять ножа. Клинок со звоном упал на бетонный пол. Почему-то совсем не держат ноги. Я сам того не желая отстранился в сторону, автоматически нащупывая рукой опору. Не вышло. Металлический лежак на колесиках со скрипом откатился, и я, не имея опоры, едва не упал на пол. С трудом сумел удержать равновесие. Ощущаются ком в горле и легкое, едва уловимое пощипывание век. Нет, я не плакал – меня словно окатили холодной водой. Мысли хаотично проносились под черепной коробкой. Но, похоже, Шаман не блефовал, и это истиная правда.

– Там, на той заброшенной ферме, мы наткнулись на тебя случайно. Лил проклятый дождь, а к небу поднимался столб черного дыма. Я решил, что это возможность остановится, передохнуть. Мы направлялись сюда, путь был долгим, манисы устали. Но великие духи предков решили подбросить мне новое испытание, и этим испытанием стал ты. А дальше все просто: пока ты лежал без сознания, в хаотичном патоке твоих мыслей я уловил всю нужную мне информацию. Оставалось лишь подыграть тебе, что я, собственно, и сделал. Меня интересовала рука, этот кибернетический протез. Я не верю, что это дело рук доминантов. Нет, тут замешан Вертикальный город. Ну да мутант с ними! – Шаман вдруг громко хлопнул в ладоши и на пружинистых ногах направился к пульту управления, будто я вообще перестал существовать. Пульт представлял собой идеальный прямоугольник из серого металла, на самом верху которого светилось два десятка разноцветных кнопок, матово поблескивали рычаги и прочие датчики.

– Мне пора вершить дела! Я зарядил безумцев этим ядом, и теперь они пойдут во все стороны великой Пустоши. Начнется эпидемия, и ее развитие будет колоссальным! Конечно, она вспыхнет не сразу, на все нужно время. Но управители городов, Топливные короли, множественные общины, кланы – все бросятся искать того, кто обладает антидотом. Я смогу исцелять! Я буду для них божеством, спасителем!

Палец Шамана ткнул какую-то кнопку, другая рука потянула рычаг. Древний механизм, расположенный где-то под сводами зала, пришел в движение. Громко залязгало, заскрежетало, послышалось движение шкивов. По бетонному полу пошла дрожь, достаточно ощутимая под подошвами сапог. Стена, находившаяся за платформой, пришла в движение. Это были огромные массивные металлические двери, очень похожие по своему внешнему виду на гигантские шестерни, зубцы которых являлись засовами. Механизмы верещали, звенели, постукивали. В высоту каждая дверь была больше пяти шагов и очень толстая, надежная, непреступная. Такие ворота и пушкой не возьмешь. Двери заметно сдвинулись в стороны, и в появившийся проем стал просачиваться едва заметный тусклый дневной свет. Скорее всего, это был выход наружу. За массивными дверьми имелся широкий круглый коридор с высоким потолком, который под углом уходил вверх. В коридоре, едва разгоняя тьму, горели электрические фонари. Наконец-то я почувствовал свежий воздух, а то от затхлости, таящейся внутри подземелья, уже мутило.

– И были их одежды окроплены кровью, а помыслы черны и неясны. И несли они хаос, смуту и смерть, насмехаясь над живыми, ибо не были они людьми, а души их обуяны демоном. Плоть их и кровь несут в себе страшное проклятие Иерихона. Ибо были они тенями, что восстали из праха. А возьмут они взамен души и пожрут их, ожидая, когда мир падет пред ними на колени и взмолится о спасении. Но не услышат Духи Предков их мольбы, ибо все вы дети тьмы и вселенского хаоса. – Кричал кочевник, нажимая на разноцветные кнопки и дергая поблескивающие рычаги.

Рядом, на лежаке, разрывая смирительные ремни, поднялся худосочный мужичок с гнездом грязных волос на голове. И откуда в нем столько силы? Его грязная пятерня вцепилась мне в плечо и потянула на себя. Рот, заполненный корявыми пеньками, раскрылся, обдав тошнотворным дыханием. Безумец зарычал. Вырвавшись из его захвата, я перевернул лежак. Рыча, мужичок сверзился на пол, а лежак придавил его сверху. Раздался скрежет. Со звоном обрушился штатив с пустым прозрачным пакетом. Вцепившись в холодный металлический стержень штатива, я поднял его над собой в тот самый момент, когда доходяга решил выбраться из-под сотворенного мной завала. Шмяк-с! Черепушка раскроена, а по полу растекается густая чернота. Продолжая удерживать железяку, я пошел на разворот, сметая на ходу долговязые худющие тела бродяг. Бум! Шмяк! Двое отлетели в сторону, перевалившись через перевернутый лежак.

Пришли в движение подвешенные к потолку клетки, с грохотом падая и подминая под собой зазевавшихся пациентов Шамана. Я осмотрелся, все лежаки в проходе опустели. Какофония грохота, шума, криков и стонов разнеслась под сводом огромного зала протяжным эхом. Шаман продолжал что-то кричать, словно великий полководец, который направлял свое войско в последнюю, решающую битву. У платформы началось движение, неуклюжие фигуры взбирались по лесенкам, пытались вскарабкаться, цепляясь за поручни. Их худые тела, покрытые шелушащейся коростой, извивались, а безумные взгляды рыскали по залу в поиске новой, свежей жертвы. Некоторые безумно верещали, раздирая ногтями запястья, тем самым принося себе новые болевые ощущения, которые, наверное, подстегивали их для движения и поиска пищи. Другие падали, и их собратья, особо не церемонясь, проходили по их спинам и головам. Зал превращался в огромный холмовейник, кишащий злобными ползунами. Хотя по мне, уж лучше бы это были настоящие ползуны.

Несколько буйных уже склонились над мертвым телом офицера, приступив к трапезе. Твари сладострастно причмокивали, а по тонким синюшным губам стекала кровь, нитью повисая на острых подбородках.

А ведь рядом лежал Гожо! Мутанта вашего! Размахивая штативом, я пробился к платформе, вскарабкался на нее, сталкивая уже почти валившихся по ступеням буйных. Кто-то вцепился мне в сапог и стал вгрызаться в пропитанную гуталином кирзу. Со всей силы пнув тварь, я схватил маузер офицера и прикончил парочку нелюдей, трапезничающих омеговцем.

Тем временем в зале замельтешили фигурки в грязно белых хламидах, которые, рискуя своими жизнями, стали вскрывать клети и выпускать их обитателей. Большинство носителей этих хламид тут же рвали на части. Я подхватил тяжелое тело цыгана и, стараясь не свалиться, спустил его с платформы. Пока помогал тот факт, что офицер, распластавший свои мозги на деревянном полу, привлекал буйных куда больше, чем мы. Вот когда ребяткам станет скучно, тогда они точно переключатся на нас. При каждом движении Гожо громко постанывал. Потеряв сознание, он все еще ощущал боль. Я ногой выбил несколько хлипких досок и быстро протиснул тело цыгана в получившийся проем. Вряд ли сумасшедшие додумаются своими протухшими мозгами залезть под платформу. Когда тело здоровяка оказалось в жерле проема, я водрузил доски обратно. Так все-таки безопаснее будет.

Я снова забрался на платформу, несколько буйных тут же бросились на меня, рыча, шипя и пуская слюну. Однако маузер работал исправно. Все эти твари рухнули, покатились по полу, я перепрыгнул через них. Бах, бах. Еще парочка слетела с платформы. Я выбросил разряженный пистолет. На полу, рядом с левой ногой, оказался мой же нож. Я быстро подхватил его и стал следить за выходом из зала. Безумцы, словно послушное стадо, ринулись в проход. Группа пошатывающихся и спотыкающихся бродяг громко затопала по широкому коридору, идущему круто вверх.

Шаман по-прежнему стоял у пульта, словно жрец у алтаря, принося божествам жертву. Его взгляд был устремлен к своду, а руки раскинуты в стороны. Пальцы сжимали острые ножи из плавника катрана. Кочевник находился в состоянии транса. Нам в Ордене рассказывали о такой способности мутантов Донной Пустыни.

Сумасшедшие послушно шли на свет, неся страшный вирус. Пыль клубами поднималась к высокому своду, а сумрак усиливался. Мне казалось, что толпа обезумевших становится одним целым организмом. И этот организм прорывается к свету, желая обрушить на мир тьму.

Поток мыслей прервался. Где-то на самом конце восприятия слуха раздались до боли знакомые звуки. Кто-то стрелял в коридоре. Длинные очереди летели пульсирующими трассами, разрывая в клочья плотные тела туманной сущности. Ряды безумцев заметно редели, будто заботливый садовник срывал сорняки на грядке с побегами мамми. Загрохотали взрывы. Осколки и пули с воем метались среди стен, норовя забрать с собой как можно больше жертв. Зарокотали двигатели и, освещая мрачную дорогу слабым светом фар, сшибая и перемалывая колесами хрупкие тела буйных, по коридору промчались два небольших сендера. На обоих на подвижной турели были закреплены «гатлинги», за которыми восседали рослые бойцы в камуфляжной форме и шлемах, полностью прятавших лица под непрозрачным стеклом.

Шаман повернулся на выстрелы и от удивления раскрыл рот. Такого исхода в его коварном плане явно не предусматривалось. Не предусматривал он и моей грядущей атаки. Нас разделяло чуть больше десятка шагов. Потерпевший крах и разгром своего войска кочевник не заметил, как я подобрался к нему вплотную. Хотя в этом я ошибался. Не успел я сделать выпад, а Шаман уже обрел утраченное внимание и встретил меня в боевой стойке.

Одно дело – нападать с ножом на врага исподтишка, и совсем другое – биться с ним на тех же условиях в открытом бою. Усиленная панцирными пластинами безрукавка имела большое преимущество по отношению к моему, абсолютно голому торсу. Попасть в ловко двигающегося Шамана, легко управляющегося двумя ножами, было крайне сложно. Бой с ножом – это не фехтование на саблях. Работа ножом несет в себе задачу не дать врагу возможности что-либо сделать. Только начавшись, бой практически тут же заканчивается, так как на большее просто нет времени. Все решает случай или судьба.

Шаман метнулся в мою сторону одним коротким броском. Послышался свист разрезающего воздух лезвия. Я увернулся от одного ножа, но второй, высекая искры, встретился с титановым предплечьем. Полоснул острым клинком кочевника по руке и тут же отскочил в сторону. Боль обожгла сбоку. Все-таки Шаман успел зацепить меня. Однако и с его руки упало несколько капель крови. Кочевник оскалился, заметно прижимая запястье к телу. Еще один выпад, теперь с моей стороны. Защита у Шамана отработана на славу – он легко увел мой клинок в сторону и коротко ударил сбоку. Снова спасла визжащая сервоприводами рука. Правда, тонкое лезвие из плавника катрана попало аккурат между локтевой и лучевой костью механического предплечья, чем я непременно воспользовался, выкручивая кисть и уводя ее в бок. Шаман не растерялся и жестко ударил лбом в переносицу. Перед глазами вспыхнули искры, я отшатнулся, но тут же принял стойку, стараясь следить за противником. У меня едва хватило сил отразить следующий выпад Шамана. Увернувшись от направленного в горло клинка кочевника, я полосонул его по левому бедру, он в отместку оставил порез на моем правом плече.

Шум вокруг притих, стал едва уловимым. Мир сузился до маленького пятачка, в котором есть только я и Шаман. Все остальное пока не в счет. Взгляд старался не упустить движения врага, даже самые неуловимые, чтобы пресечь их в зачатке. Слух навострился на шаги кочевника. Он медлил, старался вывести меня из себя, ждал, когда я допущу ошибку, оступлюсь.

Раздались выстрелы, которые вернули меня в реальность. Пули вмиг превратили пульт управления в решето. Внутри ящика заискрилось, пыхнуло и пустило дым.

– Стоять на месте! Никому не двигаться! – Какой-то мальчишеский голос заставил нас прекратить схватку.

Мы обернулись на кричавшего. За время нашей короткой схватки, я не заметил, как отряд вооружённых бойцов зачистил весь сектор. Их было около дюжины. Все рослые, широкоплечие, в камуфляже и с какими-то странными автоматами. Некоторые бойцы еще прохаживались между распластавшимися в нелепых позах безумцев, добивая уцелевших короткими очередями.

Интересно, кто были эти воины? Ни к одному из известных кланов они не принадлежали. Да и экипировка, имеющаяся при них, не походила ни на одну из имеющихся в Пустоши. Разве что сендеры, да и те уж больно какие-то навороченные.

– Убью! – Проревел Шаман, кидаясь на невысокого бойца в шлеме. Это он приказал нам не двигаться.

Боец, долго не думая, вскинул автомат и дал короткую очередь по ногам кочевника. Пули разнесли колено и прошили насквозь бедро. Шаман заорал и рухнул, вопя и катаясь по полу. Из разорванных ран хлынула кровь. Пол под ним вмиг стал черным. Шаман перевернулся на живот и, упираясь острыми клинками ножей, принялся ползти. За ним потянулась кровавая полоса. Боец размеренными шагами догнал кочевника. Тяжелый носок сапога, покрытый металлической пластинкой, врезался в бок кочевника, того сложило пополам. Он зарычал не хуже обезумевшего и, неуклюже развернувшись, попытался вонзить нож в голенище бойцовского сапога. Удар. Нож отлетел в сторону, со звоном брякнувшись о пол. Второй удар. На лице кочевника распустился кровавый бутон.

– Зара! – Послышался знакомый голос. – Оставь его. Нам надо найти антидот, а иначе все наши потуги будут напрасны!

Голос был определено знаком. Я готов поклясться, что слышал его! Только вот где?

Невысокий боец, что мгновение назад разобрался с Шаманом, повернулся в мою сторону и не спеша стянул шлем. На его плечи, покрытые пластиковыми наплечниками, упали локоны черных, почти смоляных волос. Шлем полез выше, и вскоре моему взору предстало миленькое смуглое личико с огромными карими глазами. Девушка мило улыбнулась. Я растеряно посмотрел на нее. Теперь стало понятно, кто это! Эта та самая девица из табора старика Годявира! А голос принадлежал барону-аналитику!

– Вайда! Позволь мне лишить этого шакала жизни. Он ее не достоин. – Улыбки и след простыл. В глазах Зары запылали огоньки ненависти и гнева. Но при этом всем, злилась она уж очень мило. А я-то думал, что она хрупкая девица.

Уголки губ поползли вверх, растягивая мои губы в подобие улыбки. Скорее всего, я выглядел полным кретином. Но продолжал скалиться в жалкой гримасе. Потом меня осенило:

– Гожо, он под платформой. Ему нужна помощь!

От отряда отделились две фигуры, быстро направились к деревянной платформе, обойдя ее, принялись вытаскивать цыгана.

– Парни, сделайте все, чтобы здоровяк остался жить! – Уже по-старчески, словно убаюкивая, сказал Годявир, стягивая с себя шлем. – Ну, здравствуй, Тулл! Не ожидал увидеть?

Глава 27. Гипноз и внушение

В коридоре до одури пахло гнилью и тленом расстрелянных, разбросанных взрывами, посеченных осколками, передавленных и разорванных тел. Стены, пол и даже потолок были покрыты черными разводами и бесконечными пятнами. Мы ступали по внутренностям, которые противно чавкали под подошвами. Картина была неприятной. Особенно ужасало осознание того, что те, кто сегодня сложил здесь свои головы, не были виноваты в том, что стали оружием в руках сумасшедшего, заигравшегося в божество садиста.

Жажда власти – очень коварная штука. Тем более, что власть имеет двоякое понятие. Она дарует тебе своду, возвышает на пьедестал, водружает на голову венок из оливковых ветвей. Но при этом прячет за своим надменным смехом оскал желтых клыков. Она ведет тебя, и ты не понимаешь, что в один прекрасный момент переступаешь за грань, за точку не возврата. Взваливает на тебя непомерную ношу, которая в результате погребает тебя под многотонной плитой. И ей это известно. Она потирает руки, когда ты сломаешься, спечешься, потом находит себе новую игрушку и вдоволь забавляется ей. И таких множество – жаждущих стать у власти, руководить и вершить судьбы.

Перед глазами предстал обезумевший взгляд Шамана. Он не мог осознать, что весь его план рухнул, а вместо возвышения и причисления к ликам святых, он получил никчемное, необратимое падение.

Бойцы Годявира, под зычные команды Зары, перешли к пытке. Шаман словно побывал в мясорубке. Бойцы с лихвой оторвались, забивая его прикладами. Тело превратилось в тряпичную куклу. Его долго пытали, но он так и не проронил ни слова. Кто-то из команды барона нашел блестящий кейс – задача была выполнена! А молчаливый Шаман был брошен в подземелье на верную смерть. Он согласился принять ее такой, какая она есть – мучительная и страшная. Он знал, что это его участь.

Всю дорогу с лица Годявира не сходила нескрываемая радость. Ведь он нес кейс, в котором хранился антидот.

Бойцы, шедшие перед нами, несли на куске брезента Гожо. Рука с продетым крюком между локтевой и лучевой костью предплечья свисла, едва касаясь пола. Рана почти не кровоточила – помогла змеиная мазь. Ему вкололи какие-то препараты, и здоровяк мирно уснул. Страдания от мучительной боли на время прекратились. Слава Создателю, что он жив. Правда, как выразился один из бойцов:

– Шансов у парня немного. Я вообще удивлен, как он еще дышит. Нужна срочная госпитализация и оказание самой квалифицированной медицинской помощи.

А вот Циркону не повезло – проклятая кислота убила его.

В подземелье я несколько раз пытался расспросить Годявира о Кэт. Он отмахивался, мол, позже. Меня колотило от злости, но старец молчал и делал озабоченный вид. Потом, когда заветный кейс был в его руках, я снова хотел задать ему мучающий меня вопрос. Он ворочался на языке, как заноза, и метался под черепной коробкой.

За нами парочка рослых бойцов в тяжелой броне несли бездыханное тело Циркона. Ребята своих не бросают. И это радует.

Зара возглавляла наше шествие. Локоны ее черных волос подрагивали в такт движения. Даже в этом камуфлированном комбинезоне она выглядела отменно. Зара была слишком спокойна для девушки и стойко переносила все тяготы. Будто вымуштрованный солдат, она ступала уверенно, пружинисто. Стоит только возникнуть серьезной опасности и девица тут же откроет огонь на поражение. Ее рука уж точно не дрогнет.

Подъем из подземелья казался вечным. Пол всю дорогу был завален трупами. Я старался не наступать на них, перешагивал. Тело ныло, и каждое движение становилось испытанием. Выжатый до предела, как сморщенный плод мамми, я просто молча брел…

Наконец-то мы выбрались из затхлого подземелья. Лучи палящего солнца за долгий день нагрели каменную почву. Над булыжниками парил горячий воздух, изламываясь волнами. Небо было синим и прозрачным. Порывы ветра поднимали крупицы песка и швыряли в нас. Я прикрыл глаза, чувствуя, как песчинки ударяются о лицо. Воздух был горячим и чистым, я вдыхал его полной грудью. Ветерок горячими порывами обдувал тело. Багровый диск солнца спрятался за величественными исполинами развалин.

Перед выходом на поверхность лекарь из группы Годявира вколол мне полученный антидот – для профилактики. Бойцы положили раненого Гожо и мертвого Циркона, встали кругом, ощетинившись стволами автоматов, готовые встретить любую опасность. Годявир поднял голову, приставил ладонь козырьком. Донесся шум, рокот. Я поднял взгляд в синее небо и замер. Высоко в небе завис дирижабль. Увидав нашу команду, управляющий агрегатом стал стравлять газ из наполненной им емкости-оболочки. Дирижабль пошел на снижение и вскоре почти поравнялся с землей. Летательный аппарат был похож на огромный огурец-переросток с прикрепленной под ним самоходом-гондолой. На корме вращался огромный винт. На покатом боку гондолы с колесами, поблескивая ярко-красной краской, красовались неумело намалеванные буквы: КАБОТАЖНИК. Чего? Что еще за «Каботажник»? Он приблизился к нам.

Рослый боец поднял к небу указательный палец и сделал им круговые движения. Отряд, как по команде, подхватил груз и быстрыми движениями направился к дирижаблю. Его колеса уже коснулись земли, поднимая в бездонную высь клубы пыли. Двустворчатая дверца разъехалась, складываясь гармошкой, и в проем высунулся ребенок. Ребенок? А, нет, это карлик. Он неуклюже перебирал коротенькими, кривоватыми ножками и махал припухлыми ручонками.

Мы поравнялись с дирижаблем. Зара первая вскочила на подножку, обернулась, глядя на нас. Порыв ветра подхватил прядь волос и швырнул ей на лицо. Она кокетливо отправила непослушную прядь за ушко и скрылась внутри дерижабля. Бойцы быстро загрузили Гожо и мертвого Циркона, дружно заскочили сами. За бортом остались только я и старый цыган. Он, прищурившись, посмотрел мне в лицо, по-старчески вздохнул и задал мне вопрос:

– Ты с нами? Если да, то залазь в «Каботажник».

Я махнул головой, по спине стекли капельки пота:

– Нет, мне нужно спасти Кэт! Мне надо на Мост!

– Послушай меня, Тулл. Нет никакой Кэт! Нет, и никогда не было! Ты что-нибудь, слышал о гипнозе и внушении? – Он был серьезен, его глаза пристально смотрели на меня. В них не было и тени фальши.

– Гипнозе и внушении? – Повторил я.

Меня накрыла волна злости и гнева. Я сжал кулаки. Было слышно, как визжат сервоприводы. Я был готов броситься на старика, порвать его. Сердце вырывалось из груди, в ушах отчетливо слышалось: бум, бум. Мои глаза налились кровью. Я не мог поверить в то, что слышу. По телу проскочила дрожь.

Старик остался спокоен, на его морщинистом лице не изменилось ровным счетом ничего. Все тот же уверенный взгляд.

– Залазь в дирижабль, потолкуем! Поверь, мне есть, что тебе рассказать.

Сначала Шаман, теперь Годявир. Они что, сговорились? Или я и впрямь чего-то не понимаю?

– Ладно, поговорим. – Я плюнул вязкую, тягучую слюну под ноги старика и, кипя от злости, влез в проем двери. У меня на пути встал карлик. Выглядел он интересно и колоритно: узкие плечи, отвислый животик выпирал над широченными кожаными шортами, ободранная, заляпанная машинным маслом майка. Наголо бритая, блестящая от пота голова, в большом ухе золотая серьга, на лбу татуировка – широко раскрытый глаз с круглым темным зрачком. Что она означает? Ах, да! Этот карлик – еретик из беловодья, культ Крабоды Сверхпредателя. Его-то каким мутантом сюда занесло?

– Чего уставился, монах, чай не в зоопарке, проходи! А то и в грызло засвечу, мутант не горюй!

Да пошел ты, подумал я. Пошли вы все, к гронговой матери!

Карлик нырнул в кабину, двустворчатая дверь пришла в движение и с лязганьем закрылась. Коротышка, почесывая зад, по короткой приставной лесенке, перебирая кривыми ногами, забрался в кресло. Поправил стопку подушек под собой, схватился обеими руками за штурвал, локтем передвинул рычаг.

– Слышь, старый? Скажи своему приятелю, что если так на меня зыркать будет, я ему его зыркалки вмиг выкалю! Усек?

Старик расплылся в улыбке.

– Усек, усек! – Ответил он, потом тихо, почти шепотом сказал мне: – Этот коротышка – перевозчик. Его Чаком зовут. Он – единственный житель Пустоши, кто смог отыскать воздушную дорогу через бескрайние поля некроза к славному Вертикальному городу. Вот теперь у нас перевозчиком и трудится. Связующим, так сказать, звеном между Пустошью и Вертикальным городом. Адмирал Колчак, вот!

Из кабины послышался скрипучий голосок коротышки:

– За адмирала, конечно, спасибо, а вот за Кал Чак ответишь!

Старик тихонько засмеялся, потом махнул рукой.

– Ты не сильно обращай внимания на его слова. Ворчун он, но дело свое знает.

Дирижабль набрал высоту, его колеса оторвались от каменистой поверхности. Под ногами почувствовалась легкая вибрация. От ощущения высоты у меня закружилась голова и начало мутить. Потом «Каботажник», словно невиданной силой, швырнуло вбок. Меня толкнуло в сторону, ладонь схватилась за вертикальную трубу, соединяющую пол с потолком. Я тут же одернул руку, потому что труба оказалось горячей. По ней шло тепло – видимо, горячий газ. Значит, надрывно гудящий движок и редуктор находились как раз под ней.

Рядом с трубой стояли четыре железных короба. Я сел на один из них и стал любоваться видом из окна. Вдруг земля внизу содрогнулась, пришла в движение, словно в спокойную реку бросили огромный булыжник. Тут же из зияющего проема, ведущего в подземелье, вырвался сноп пламени, бетонных обломков, копоти и пыли. Стало понятно, почему бойцы бросили свои сендеры в подземелье. Видимо, они до отвала были набиты взрывчаткой. Зачистка, одним словом.

«Каботажник» продолжало мерно потряхивать. Движок гудит ровно. В гондоле три отсека. Кабина, средний отсек и задняя половина, их разделяют перегородками из фанеры. Вся наша веселая компания в среднем отсеке. Здесь вдоль стен стоят лавки, на которых разместились бойцы Барона. Многие из них стащили с лиц шлемы и теперь раскрасневшиеся, устало смогли перевести дух.

– Сотри меня платформа! Не, ну вы видели, а? Так тряхнуло! – Громко закричал карлик, крепко сжимая штурвал пухлыми ручонками.

– Тулл, пойдем. – Коснулся моего запястья старик. Его морщинистое лицо приобрело настороженное выражение. Я кивнул, поднялся с короба и проследовал за ним. Зара взглянула на меня и улыбнулась. Эта улыбка сводила с ума, валила наповал. Ее карие глаза завораживали. Я, сам того не замечая, остановился посмотреть на них. Они затягивали меня, зачаровывали. Мое дыхание замерло. Я готов был вечность смотреть в эти живые, искренние глаза.

– Тулл, ты чего? – Одернул меня барон. – Пойдем.

Его сухая, морщинистая рука легла на ручку металлической двери. Дверь легко подалась, с едва уловимым скрипом. Зара, улыбаясь, игриво увела взгляд в сторону. Я зажмурился, мотая головой.

– Иду. – Ответил я.

Мы оказались в небольшой комнате. Здесь не было ничего особенного. Старое, проеденное молью покрывало, небрежно наброшенное на кровать. Невысокий столик с остатками какой-то снеди. Маленькое кресло в углу. Скромное жилище карлика-ворчуна.

– Спрашивай, мой друг. Я готов ответить на все твои вопросы. – В старческом голосе чувствовалось нешуточное волнение. Годявир прошел к креслу, устало опустил на него свое тело. От лихого бойца, что некоторое время назад командовал операцией в подземелье, не осталось и следа.

– Говори, барон, рассказывай все, как есть.– Я сел на кровать. – К мутанту твоя секретность.

– Итак, я представляю интересы Вертикального города. Моя команда, если сказать проще, контролирует, отслеживает и пресекает своего рода глобальные проблемы, наподобие этой с Иерихоном. Правда, Волк, каким-то образом сумел уйти от моих агентов, но мы его найдем, уж поверь! Пустошь отделена от нас непроходимыми полями некроза. Но наш город, в отличие от Пустоши, не впал в дикость и феодальное средневековье. У нас по-прежнему развита медицина, работают ученые умы. Мы ищем различные варианты и возможности исправить произошедшую Погибель. Но пока в нашем небе господствуют доминанты, увы, даже великая наука бессильна. А деградированное, разрушенное общество не способно само себя вытащить из этой ситуации. Пройдут века, прежде чем мир оправится от нанесенного ему удара. – Мне пришлось прервать увлеченно рассказывающего старика:

– Погоди, Годявир. К чему вся эта тирада? Где Кэт?

– Ну вот, видишь, ты стал задавать вопросы. Отлично! – Старик расплылся в улыбке, поскреб пятерней свою небритую щетину и продолжил: – Начну с того, что моя команда вела наблюдение за Волком. Нам сразу не понравилась его прыткость и какая-то скрытность. Мы знали, что он работал на доктора Губерта. Он отлично выполнял все приказы старого маразматика. И, оставаясь в тени своего шефа, разрабатывал свой, как ему казалось, гениальный план быстрого покорения мира и всеобщего господства. Какой гений не хочет стать властителем мира?

– Барон!

– Ладно, ладно! Там, у развалин судостроительного завода, Волку удалось уйти от слежки. Зато мы наткнулись на твое бездыханное тело, выброшенное подземной рекой. Вид у тебя, признаюсь, был ужасным.

– Как Гожо? – Вспомнил я про здоровяка.

– Похуже. – Старик вздохнул. – Один из моих людей узнал в тебе того монаха, что спускался в подземелья вместе с Волком. Пока в тебе теплилась жизнь, у нас оставалась надежда узнать, что в действительности ищет Волк. Оставалось…

– Причем тут Кэт?! Что все, мутант побери, это значит?! – Сорвался я на крик.

– Ученые умы, великие медики смогли спасти тебе жизнь, вывести тебя из комы. Ах да, ты, наверное, не знаешь, что такое кома. Ну да ладно, не важно. Ученым удалось выудить кое-какую информацию с коры головного мозга. Твоего мозга. Есть такое оборудование. Так министерство Вертикалов узнало об Иерихоне и нависшей над Пустошью угрозе.

– Барон, вы не слышите меня?!

– Слышу, более чем! И малышка Кэт, и ее мать Айва являются всего лишь плодом твоего воображения.

– Чего-чего?

– С детства ты был лишен семьи, а братья-монахи так и не смогли ею стать в полной мере. Тогда где-то внутри тебя, в самых дальних закутках твоего сознания, появились прекрасная женщина и ее маленькая дочь. Тебе нужна была семья, и ее ценности лично для тебя значат больше, чем все, что вокруг происходит. В тебе есть нечто, что утратило почти все человечество – чувства! Да, мой друг, у деградировавшего общества с его жестоким миром нет места для человеческих чувств. Ими управляют животные инстинкты, жажда выжить. Здесь брат убьет брата, а мать бросит дитя на произвол судьбы. А ты же, пройдя суровую школу монахов Ордена Чистоты, став жрецом-карателем, бездушным солдатом, умеющим лишь убивать, сохранил в себе одну из ценностей, позволяющей людям оставаться людьми – семья!

Я пристально всмотрелся в уставшее лицо старца. Оно оставалось спокойным. Меня же начало колотить. Озноб во всем теле. Я слышал, как постукивают зубы. Мутант побери, я замерз. Слова, сказанные Бароном, эхом носились по маленькой комнате и в моей голове. Боль изнутри нарастала, будто во мне что-то поселилось. И теперь оно с особым рвением терзает меня острыми когтями, желая высвободиться на белый свет, прорвать окутывающую ее оболочку, предстать во всей своей демонической действительности. Кибернетическая рука, визжа сочленениями, стала сминать грязное покрывало. Я тянул его на себя, стараясь укутаться в нем, спрятаться.

– Именно там при помощи умелых хирургов ты обзавелся своим кибернетическим протезом. После долгой работы психиатров и аналитиков министерства Вертикалов, было принято решение, что агент, под кодовым именем «отступник», способен стать достаточно сильным оружием в наших руках. Полученная информация, сохранившаяся в коре мозга, позволила аналитикам выстроить комбинацию, при которой ты использовался втемную. Для этого, при помощи гипноза и внушения, была создана виртуальная семья фермерши Айвы и ее маленькая дочь Кэт. Оставалось только одно – вывести тебя на цель. – рассказал старик, взирая на меня усталыми глазами, покрытыми сеточкой красных капилляров. – Полагаю, теперь тебе не составит труда сложить все воедино, ведь так?

Барон поднялся, кресло под ним заскрипело. Он подошел к изголовью кровати, его сухая, жилистая рука опустилась мне на плечо.

– Все хорошо, Тулл. Мы справились с поставленной задачей. Ты сделал все как надо.

– Погодите, барон. – Произнес я, смотря в лицо старца.

Он поднес к губам указательный палец.

– Тихо!

– Нет, не тихо! Я еще не выжил из ума, чтобы забыть подобное. Плод воображения? Гипноз? – Я замахал головой. – А как же девочка? Малышка Кэт? Разве маленькую девочку не похитил работорговец?

– Что? Да как же ты не поймешь, что это всего лишь внушение! Я вижу, что наши специалисты были правы. Теперь ты должен смириться с этим, понять! Специалисты не раз использовали гипноз для проработки легенд наших агентов. Такую историю и кулаками из башки не выбьешь! – Ответил Годявир.

– Ты лжешь, старик! – Взорвался я, во вспыхивающем гневе вскакивая с кровати. Мои глаза налились лютой ненавистью, а на скулах заиграли желваки. – Намеренно лжешь, потому что тебе нужен я – умелый убийца. И если тебе сейчас не удастся схватить меня в свои корявые лапы, то потом будет трудно! Кто тебе позволил плюнуть мне в душу? Кто дал тебе право не помочь несчастному ребенку? Она там, на Мосту, ее… – я орал, брызги слюны летели в сторону. Старик молчал, лишь иногда моргая. Я продолжил:

– Я никогда не полечу в ваш проклятый Вертикальный город! Поэтому ты всячески пытаешься запудрить мне мозги! Хочешь сделать из меня сумасшедшего! Ради чего? Все, что угодно, лишь бы я уверовал в то, что рехнулся. Не дождешься, барон!

Годявир оставался спокоен, хотя заметно побледнел. Он, шаркая подошвами, подошел к двери, и, высунувшись в нее, позвал Зару.

– А девочка Кэт – реальна. Как и ее мать Айва. И они – моя лучшая и единственная семья!

Сильно разболелась голова, я обхватил ее руками и упал на кровать. Дирижабль затрясло. В комнату вбежала Зара, в руках она держала цилиндрический предмет с огромной иглой на конце. Я не слушал, о чем они говорят. Да оно мне и не надо. Я знал одно: теперь Кэт обречена! Я не смог вернуть ее обратно домой! Хотя все-таки, возможно, когда-нибудь я смогу отыскать ее. Я постараюсь!

Пустошь сурово воздает нам по заслугам, потому что здесь нет невинных овечек. Все мы тут серые волки, жаждущие крови. Видимо, мне всегда суждено быть палачом, убийцей, жрецом-карателем, но теперь сама Пустошь карает меня. Я оказался на скамье подсудимых. И у Пустоши есть за что с меня спрашивать.

Больно кольнуло в плече. Я прикрыл глаза, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Как гулко стучит сердце и его стук отдается в ушах: бум, бум, бум! Стягивающий голову обруч расслабился, боль улетучилась.

Где-то на краю восприятия послышался звонкий смех. Это смеется Кэт! Я не смогу спутать ее смеха. Сквозь пелену игры красок различались два силуэта. Айва и Кэт. Они стояли рядом, крепко державшись за руки. Кэт продолжала смеяться. Айва подняла руку и помахала мне. Я был уверен, что они счастливы…