Это все началось два года назад. Я поехал в Ирландию в гости к Килмойлу, давнему своему приятелю. Моя жена Лилия в то время ждала ребенка. Она не хотела, чтобы я ехал. Теперь я очень жалею, что не послушал ее тогда.

С Килмойлом я встретился в Лондоне на одном великосветском приеме. Он пригласил меня погостить у него в поместье, соблазняя рыбалкой и охотой. У Килмойла был собственный замок с обширными угодьями, и я просто не мог устоять перед таким искушением. Он также упомянул о том, что собирается выселять из принадлежащего ему дома в деревне одного арендатора, который упорно не вносит арендную плату. Так что поездка обещала стать интереснейшим приключением, а у меня в жизни давно уже не происходило никаких острых событий. Иными словами, я с радостью принял приглашение Килмойла.

Однако Лилия отнюдь не пришла в восторг. У нее были дурные предчувствия. Вся эта затея ей очень не нравилась. Тем более что Килмойл имел репутацию нетерпимого и даже жестокого землевладельца.

— Пусть Килмойл сам разбирается со своим арендатором, — говорила она. — Зачем тебе вмешиваться в его грязные делишки?

Но у меня на уме были только рыбалка и охота на куропаток в ирландском поместье Килмойла. И я не был разочарован, когда приехал к нему. Целых три дня мы провели у пруда и в лугах. А на четвертый день, слегка подустав от охоты и рыбной ловли, мы поехали выселять арендатора.

Арендатор, уже глубокий старик, прожил в этом доме почти всю свою жизнь, но за последние несколько лет не заплатил землевладельцу — Килмойлу — ни пенни ренты.

— Сумма, замечу, мизерная. Явно не стоит того, чтобы терять драгоценное время и тащиться в деревню, — признался Килмойл. — Но это уже дело принципа. Я не могу допустить, чтобы из меня делали дурака.

Сначала мы собирались объявить старику, что у него есть двадцать четыре часа на то, чтобы отдать долг или же съехать из дома. Если подобная мера не возымеет действия, Килмойл собирался, по его собственному заявлению, применить «радикальные методы убеждения».

Это был каменный домик, небольшой, но весьма симпатичный. Стоял он в живописной долине, в распадке между двумя холмами. Когда мы подъехали ближе, я заметил в окне арендатора. Старик сидел у камина и блаженно посасывал трубку. У его ног уютно свернулся громадный лохматый пес. Загорелое и обветренное лицо старика было темным, как тиковая древесина. Седые космы ниспадали до самых плеч. В комнате царил беспорядок, там было неубрано и грязно. Да и сам дом явно нуждался в ремонте.

Мы постучали в окно, потом в дверь. Килмойл ругался как сапожник. Но старик даже не шелохнулся. Он как будто не слышал ни нашего громкого стука, ни ругательств Килмойла. Отрешенный и невозмутимый, он продолжал сидеть в своем кресле, попыхивая трубкой. Наконец Килмойлу наскучило тарабанить в дверь, и он просто сунул под нее бумагу с уведомлением о выселении.

— Если надо будет, я тебя выкурю отсюда, как крысу! — сердито выкрикнул он напоследок. — Помяни мое слово!

Потом мы с Килмойлом проехались по окрестностям и пару часов порыбачили на пруду. За ужином мы выпили по бутылке шампанского. Вероятно, шампанское ударило в голову Килмойлу, только так я могу объяснить, почему он вдруг сделал мне столь заманчивое предложение: он отдает мне в аренду домик в долине, причем на два года освободит от ренты, если я организую ремонтные работы и сам за них заплачу. Я принял его предложение не раздумывая. Я рассудил, что переустройство дома не потребует слишком больших затрат. А поскольку у нас с Лилией скоро должен родиться ребенок, загородный дом был бы весьма кстати. Сюда можно было приезжать на целое лето.

Назавтра мы снова поехали к старику. Мы оба чувствовали себя неважно: сказывалось выпитое накануне шампанское. Старик снова сидел у камина. В том же кресле и с той же трубкой, едва ли не в той же позе. Вот только собаки сегодня не было. Килмойл постучал в окно.

— Эй ты, там, выметайся отсюда! Ты меня слышишь? Это последнее предупреждение!

В ответ старик поднял с пола двустволку и невозмутимо прицелился в нас. Мы с Килмойлом едва успели упасть на землю буквально за миг до того, как старик выстрелил в нас прямо через стекло.

Если раньше у меня и были какие-то сомнения, стоит ли «выкуривать» старого человека из дома, то теперь они разом рассеялись. Мы с Килмойлом забили досками все остальные окна. Нам приходилось работать очень осторожно: старик мог пальнуть в нас опять. Потом мы замазали глиной щель между дверью и косяком, вернулись к разбитому окну и развели под ним большой костер. Ветер дул в нужном нам направлении, и вскоре весь дом наполнился густым едким дымом.

На месте этого старика я бы не выдержал и пяти минут. Но он был явно покрепче и продержался почти полчаса. Мы с Килмойлом уже собирались тушить костер, чтобы старик не задохнулся насмерть, но тут он выбил дверь и выскочил наружу. В руках у него было ружье. Весь черный от копоти, с безумным взглядом, он палил в нас не целясь. Просто счастье, что ни меня, ни Килмойла не задела шальная пуля. Старик повалился на землю, зайдясь жутким кашлем. Мы тут же рванулись к нему и оттащили его подальше от дома. Я отобрал у него ружье, а Килмойл влил ему в горло виски.

Не прошло и часа, как мы потушили костер, вынесли из дома немногочисленные пожитки старика, а сам дом заколотили, чтобы никто не смог проникнуть внутрь. Килмойл предложил старику отвезти его в соседнюю деревню, где у него, кажется, были какие-то родственники. Но старик отказался и ушел, пошатываясь, пешком. Преисполненные сознанием исполненного долга, мы тоже засобирались домой.

Но тут с той стороны дома донесся горестный стон — такой жуткий, что мне даже стало не по себе.

— Ну что там еще? — раздраженно проговорил Килмойл.

Обойдя дом, мы увидели, что старик стоит в нескольких ярдах от дома перед крошечным, жалким сарайчиком, выгоревшим дотла. Должно быть, искра от костра попала на его крытую соломой крышу и стала причиной пожара.

— Моя собака, собака! — причитал старик.

Похоже, пес был привязан и погиб в огне. Должно быть, треск поленьев в костре и шум ветра заглушили его вой и лай. Мне было действительно жаль, что все так получилось. Но в этом не было ничьей вины. Просто трагическая случайность.

Старик, казалось, лишился рассудка. Он был в невменяемом состоянии — стонал, кричал, заливался слезами и изрыгал проклятия.

— Мне действительно очень жаль, — увещевал его Килмойл. Мне почему-то показалось, что его правильная, культурная речь в данной ситуации звучит как-то нелепо. — Но вы сами должны понимать, что это был просто несчастный случай.

Я вдруг почувствовал острый укол вины. Мне захотелось помочь старику, как-то облегчить его страдания. Но я не знал, чем здесь можно помочь. Пес мертв. Его уже не вернешь. И все-таки, если бы я тогда сделал хоть что-нибудь, хоть как-то выразил свое сочувствие — тогда, быть может, меня и родных мне людей не постиг бы тот ужас, который нам довелось пережить впоследствии.

Старик наконец замолчал. Он долго и пристально смотрел на Килмойла, возвышающегося над ним на своем великолепном жеребце. Потом перевел взгляд на меня. Невольно я сжался под этим тяжелым взглядом. Скорее всего, я был для этого человека таким же олицетворением тупого зла, как и сам Килмойл. Старик трижды плюнул на землю, а потом вдруг разразился бранью. Я не понял ни слова — должно быть, он говорил на гэльском, — но то, что старик нас ругает, я понял прекрасно.

— Поехали, — бросил мне Килмойл, разворачивая коня.

Мы умчались едва ли не галопом.

— А что он сказал? — спросил я Килмойла, когда мы уже подъезжали к конюшне замка.

— Он нас проклял.

— Проклял? Ты имеешь в виду — обругал?

— Нет, именно проклял. Наслал на нас проклятие. — Килмойл расхохотался. — Теперь нас будут преследовать духи тех, кого мы обидели и кому причинили зло. Жизни наши закончатся в ужасе и отчаянии. Пощады не будет ни нам, ни тем, кто нам дорог. Духи не успокоятся, пока не отомстят за себя сполна… — Он улыбнулся, спрыгнул с лошади и передал поводья конюху. — Разумеется, все это полный бред!

— Да, конечно, — рассеянно отозвался я.

На следующий день мне пришло письмо от свояченицы, сестры Лилии. Она просила меня немедленно вернуться домой: Лилия нехорошо себя чувствует. Моя супруга и раньше не отличалась крепким здоровьем, однако болезнь на восьмом месяце беременности могла обернуться серьезными неприятностями. Это был тревожный знак. Когда я сказал Килмойлу, что мне надо ехать, он тут же вызвался подвезти меня до станции в своей двуколке.

Дорога до ближайшего города шла по холмам. Мы как раз спускались с очередного склона, как вдруг на крутом повороте наши кони неожиданно дернулись в сторону и одно колесо двуколки приподнялось над землей.

— О Господи, мы на что-то наехали!

Килмойл натянул поводья, останавливая лошадей. Мы выбрались из коляски, чтобы посмотреть, что там такое. Это была собака. Обгорелая мертвая собака. Мы сразу поняли, что это тот самый пес, которого мы накануне сожгли, сами того не желая. Неподалеку у края дороги сидел старик. Мы не сразу его заметили. Он издавал какие-то странные звуки, похожие на приглушенное рыдание. Килмойл крикнул ему, требуя объяснений, зачем он бросил мертвого пса посередине дороги. Но старик не услышал. Охваченный горем, он ничего вокруг не замечал. Мне было искренне его жалко, но я опять ничего не сделал, чтобы ему помочь. Я торопился на станцию. Мне хотелось как можно скорее вернуться домой, к жене. Сейчас я не мог думать ни о чем другом. Убрав обугленный труп с дороги, мы с Килмойлом поехали дальше.

Через три недели у нас с Лилией родился сын Джордж, наш первенец. Когда я вернулся, Лилия быстро пошла на поправку, и роды прошли без проблем. Теперь нас было трое. Мы были счастливы, как только могут быть счастливы молодые супруги, любящие друг друга. Тогда мы еще не знали, что уже очень скоро наша жизнь превратится в трагедию, исполненную ужаса и отчаяния.

Как-то вечером мы с Лилией, по обыкновению, сидели в гостиной, выходившей окнами в сад. Малыш спал вместе с нянькой в соседней комнате. Вскоре Лилия задремала, убаюканная нашей тихой, неспешной беседой. Чтобы ей не мешать, я пошел к себе в кабинет, решив написать пару писем. Однако я еще не закончил и первого письма, как вдруг из гостиной донесся крик Лилии. Бросив все, я поспешил туда. Лилия была бледна как мел. Она полулежала в кресле, судорожно сжимая руку няньки, которая первой успела к ней.

— Там, в саду… — прошептала она, дрожащей рукой указав за окно. — Он там!

— Кто?

Но Лилия была слишком напугана, чтобы ответить мне вразумительно.

Поручив супругу заботам няньки, я вышел в сад. Я обыскал его вдоль и поперек, но не нашел ничего подозрительного. Когда я вернулся в дом, Лилия уже немного оправилась от испуга и смогла рассказать мне все толком.

Она задремала, сидя в кресле. Ее разбудило чье-то настойчивое прикосновение. Кто-то тронул ее за плечо. Открыв глаза, еще в полусне, она почувствовала чье-то горячее сбивчивое дыхание у себя на щеке. Она воскликнула: «Кто здесь?» — и быстро встала с кресла, оглядываясь по сторонам. В гостиной не было света, и она не увидела ничего. Но зато услышала шаги. Какой-то зверь — «тигр или волк!» — ступая почти неслышно, крался через комнату к окну. Вот тогда Лилия и закричала, и на ее крик прибежали мы с нянькой.

Тогда я посчитал, что ей приснился кошмар. Когда человек только-только засыпает и пребывает еще между явью и сном, ему, случается, снятся живые и яркие сны, которые очень легко принять за происходящее на самом деле. Поначалу Лилия и слушать меня не хотела, но доктор — а я тут же послал за доктором — подтвердил, что это единственное разумное объяснение. Я уложил Лилию в постель. Доктор дал ей снотворное. Потом мы пошли ко мне в кабинет. Доктор порекомендовал отвезти Лилию в деревню: у нее расшалились нервы.

— Покой, свежий воздух и отдых на лоне природы — вот что ей сейчас необходимо, — заявил он.

Я рассказал ему про домик в Ирландии. По возвращении в Англию я сразу же нанял строительную бригаду для его переустройства, так что работы уже подходили к концу.

— Вот и славно, — сказал мне доктор. — Как только дом будет готов, сразу везите туда супругу. Чем раньше, тем лучше.

Но работы шли не так быстро, как я рассчитывал. Нам пришлось задержаться в Лондоне. Состояние Лилии не улучшалось. Она постоянно беспокоилась за ребенка, ей казалось, что с ним обязательно что-то случится. Но мне это представлялось нормальным: обычное беспокойство молодой матери. Так что я не принимал всерьез страхи Лилии.

А между тем она пребывала на грани нервного срыва. Когда Джордж был не с нами, она буквально дрожала от ужаса: а вдруг нянька оставила мальчика одного и теперь его подстерегает опасность? Однажды ночью она проснулась с диким, безумным криком, убежденная, что с Джорджем случилась беда. Я бросился в детскую. Мальчик крепко спал.

— Он ушел? — спросила Лилия, когда я вернулся в спальню.

— Кто?

— Этот ужасный пес.

— Какой пес?

— Пес, который был на лестнице. Я слышала, как он поднимался! — Ее голос сорвался на крик.

— Лилия, — я старался говорить как можно спокойнее, — там нет никакого пса. Тебе, должно быть, приснился кошмар.

— Нет! — истерично выкрикнула она.

Почему я ее не слушал? Почему я не понимал, что она видела что-то такое, чего не мог видеть я? Ведь подобное повторялось изо дня в день. И всякий раз я говорил ей, что все хорошо, что у нее просто расшатаны нервы, что ей приснился дурной сон, что она испугалась тени на стене. Вместо того чтобы прислушаться к ее страхам и попытаться понять их причину, я посылал за доктором. И, не считаясь с ее отчаянным нежеланием уезжать из Лондона, я продолжал готовиться к поездке в Ирландию, убежденный, что перемена обстановки пойдет Лилии только на пользу.

За это время я написал Килмойлу несколько писем. Я сообщил ему о своих планах и просил прислать мне подробное описание обновленного дома. Странно, но он не ответил ни на одно из моих писем. А когда в начале лета мы всем семейством прибыли наконец в Ирландию, он даже не встретил нас на станции, хотя я сообщил ему точную дату нашего приезда.

Домик выглядел потрясающе. Теперь он был чистенький и ухоженный, и я мысленно похвалил себя за то, что все-таки настоял на переезде сюда, несмотря на горячие возражения Лилии. Кстати, ей тоже здесь очень понравилось, и она с видимым удовольствием принялась обсуждать со мной, куда мы что поставим. Наш малыш — теперь уже полугодовалый карапуз — довольно гукал на коленях у няньки. А я был преисполнен счастливой уверенности, что теперь у нас все будет хорошо.

Еще утром я договорился на станции, чтобы после обеда к нам приехали местные грузчики — занести в дом мебель. Все как на подбор жилистые и низкорослые, эти парни отличались недюжинной силой. То, что они играючи поднимали одной рукой, я едва мог унести в двух. Командовала ими Лилия. Она же и распоряжалась, в какую комнату что нести.

Наблюдая за грузчиками, Лилия заметила, что они перед порогом приостанавливались и делали широкий шаг, высоко поднимая ноги, как будто переступали через что-то.

— Почему они так странно ходят? — шепнула мне Лилия, украдкой указывая глазами в их сторону.

— Не знаю. Спроси у них.

Лилия хихикнула:

— А что, и спрошу.

Когда грузчики вернулись за следующим предметом мебели, Лилия решительно шагнула к ним.

— А почему вы так странно переступаете через порог? — обратилась она к тому, который был помладше.

Парень лишь на мгновение поднял глаза и тут же вернулся к работе. Раздраженная его молчанием, Лилия вышла из дома и встала у двери, преграждая ему дорогу.

— Послушайте, я же вам не запрещаю. В конце концов, это ваше дело, как вам ходить. Просто мне любопытно.

Парень упорно молчал.

— Отвечайте! — Лилия топнула ногой, точно капризный ребенок.

Старший из грузчиков — угрюмый седой мужчина лет примерно пятидесяти — бросил работу и повернулся к Лилии. Все остальные последовали его примеру. Старший явно колебался, но потом все же решился:

— Здесь могила, мэм. Старик собаку похоронил.

Больше не глядя на Лилию, он подхватил гардероб с одного конца, его напарник взялся за второй. Всем своим видом они давали понять, что ждут, когда Лилия освободит проход.

Но Лилия как будто застыла на месте. А потом она вдруг побледнела, тихонечко всхлипнула и покачнулась. Мне показалось, что она сейчас упадет. Я подхватил ее под руку и отвел в глубь дома, где нянька играла с нашим малышом.

— Я наступила на могилу, — прошептала Лилия. Она вся дрожала от ужаса. Слезы текли по ее щекам.

— Ничего страшного не случилось, — шепнул я в ответ. — Это всего лишь собака.

Лилия покачала головой.

— Давай уедем отсюда. Пожалуйста!

Нянька смотрела на нее с искренним недоумением. Малыш начал плакать.

— Лилия, мы же только сегодня приехали! Подумай, как это будет выглядеть, если мы уедем, не прожив здесь и дня?!

— Мне все равно, как это будет выглядеть! Нам нельзя здесь оставаться. Ни на день, ни на час, ни на минуту. Почему ты меня никогда не слушаешь? Почему?

Тот же самый вопрос я потом задавал себе сам. И не раз. Но тогда я опять не принял страхи Лилии всерьез. Как обычно, они показались мне беспочвенными.

— Сейчас мы сядем пить чай, — уговаривал ее я. — Потом я съезжу проведать Килмойла, и у тебя будет время подумать, действительно ли тебе хочется уехать домой. И если ты не изменишь своего решения, что ж, мы это обсудим.

— Нам надо уехать прямо сейчас! — продолжала настаивать Лилия. — Давай уедем, пожалуйста!

Я даже не стал ничего отвечать на это. Увидев, что ее горячечные мольбы нисколько меня не трогают, Лилия слегка успокоилась. Я оседлал коня и поехал в замок к Килмойлу. Лилия не вышла меня проводить. Она так и осталась сидеть в кресле-качалке, держа Джорджа на коленях.

Мы все когда-нибудь умрем. Это истина — непреложная и неизбежная. Но что с нами будет потом, после смерти? И будет ли что-то вообще?

Однажды мне довелось пережить нечто такое, что приоткрыло завесу этой извечной тайны.

Когда у моего друга Винсента умерла жена, это стало для него настоящей трагедией. Он был намного старше ее, так что к чувству невосполнимой утраты добавилось еще и горестное недоумение: почему так случилось, что она умерла раньше него? Они поженились в 1876-м. Винсенту тогда было сорок, Элисон — двадцать пять. Они прожили вместе почти двадцать пять лет. Они были очень разные люди, и, может быть, именно поэтому их брак оказался на удивление счастливым.

Винсент, человек не слабый и не инертный, по сравнению с Элисон иногда таковым казался. Женщина властная, натура взрывная, Элисон, однако, никогда не была тиранкой. Она искренне любила Винсента, и, вне всяких сомнений, он прожил с ней счастливые годы. Однако была у Элисон одна черта, которая очень меня раздражала. Она была яростной собственницей. Она безумно ревновала Винсента ко всем и ко всему, хотя он не давал ей для того ни малейшего повода. Он посвящал ей всего себя без остатка. Он просто был не способен любить кого-то еще. Но Элисон все равно изводила его своей ревностью.

Если Винсент слишком долго беседовал со знакомой дамой, Элисон прерывала их разговор и уводила мужа. Подчас это выглядело грубо и мелко. Но, как я понимаю, в каждом, пусть даже самом счастливом, браке есть свои маленькие шероховатости. И брак Винсента с Элисон не был исключением.

Человек по натуре спокойный и терпеливый, Винсент мирился с таким поведением жены. Однако вскоре все друзья и знакомые потихонечку, незаметно отдалились от них, не желая сносить оскорбительные выходки Элисон. С годами их жизнь становилась все более уединенной. Теперь они уже полностью зависели друг от друга. Так что, когда Элисон умерла — в возрасте сорока девяти лет, после непродолжительной болезни, которая длилась около двух месяцев, — у Винсента почти не осталось друзей. Мне кажется, что со мной он сохранил дружеские отношения исключительно потому, что у меня, закоренелого холостяка, не было супруги, которую Элисон могла бы оскорбить своей ревностью. Но даже я не виделся с ним уже несколько лет и давно перестал считать его близким другом.

Вот почему я был удивлен и даже слегка озадачен, когда после похорон Элисон Винсент пригласил меня пожить у него какое-то время. Должен признаться, я не пришел в восторг от этой идеи. Неужели, кроме меня, у него действительно не осталось друзей, которые бы поддержали его в минуту горя? Впрочем, выбора у меня не было, я вынужден был согласиться. В конце концов, кто-то должен составить ему компанию, хотя бы в первые дни. Оставшись один, без Элисон, он очень страдал. Честно говоря, я ни разу еще не видел, чтобы человек так мучился от одиночества.

Винсент жил за городом, в крошечной деревеньке под названием Эллердон. Я ненавижу деревенскую жизнь. Всякий раз, когда я выезжаю за город, меня обязательно везут на охоту и прямо-таки требуют, чтобы я убивал беззащитных животных. От меня ждут, что я влезу на лошадь и буду гнать по лугам лисицу, пока она не падет замертво. Мне до сих пор непонятно, почему я должен стрелять в утку, мирно летящую в небе. Жизнь в деревне кажется мне по меньшей мере странной. Но еще более странными мне кажутся люди, которые там живут. Я не мог отказать Винсенту, когда он пригласил меня к себе в деревню. Но, соглашаясь, я уже предчувствовал, как мне там будет тоскливо. Честно признаюсь, себя я жалел больше, чем его.

Вечер похоронного дня был невообразимо мрачным. Чего, впрочем, и следовало ожидать. Мы с Винсентом сидели в библиотеке и почти не разговаривали. Да и о чем было творить? Его жена умерла. Он любил ее, и теперь ему надо было как-то жить дальше, уже без нее. Похоже, мое присутствие все-таки помогало ему. Я читал газету. Он делал вид, что читает книгу, хотя я знал, что мыслями он сейчас далеко. Старинные напольные часы громко отбивали время.

Так мы просидели часа два. Потом к нам вошел Дженкинс. Дженкинс состоял в услужении у Винсента столько лет, что они оба уже и не помнили, сколько именно. Он неторопливо прошел через комнату. В его неспешных, бесшумных движениях было что-то умиротворяющее.

— Бокал порто, сэр?

— Да, Дженкинс. Спасибо.

Наблюдая за тем, как дворецкий разливает портвейн, я вдруг подумал, что теперь, когда не стало Элисон, для Винсента Дженкинс остался, наверное, самым близким человеком.

— Я думаю завтра отправиться на охоту, — задумчиво проговорил Винсент, даже не подозревая о том, как ужаснула меня подобная перспектива. — Может быть, это меня отвлечет, а то я постоянно думаю об Элисон. Почему бы тебе не поехать со мной? Ты уже столько времени не садился в седло.

— Ты же знаешь, Винсент, я не люблю охоту. Все это бессмысленное кровопролитие…

— Чепуха. Насколько я помню, ты даже близко к лисе не подъезжаешь. И потом, ты хороший наездник.

— Прости, Винсент, но я действительно не люблю ездить в седле. А охоту я просто не выношу.

И тут неожиданно зазвонил телефон.

Разумеется, в телефонном звонке нет ничего необычного. Признаюсь, я был слегка удивлен, что у Винсента вообще есть телефон. Но в том, что он зазвонил, не было ничего сверхтаинственного и пугающего. Я заостряю на этом внимание, потому что, как только раздался первый звонок, Винсент вскочил с кресла, издав при этом какой-то странный сдавленный звук, больше всего похожий на визг раненого или пойманного в капкан зверя.

Телефон продолжал звонить. Я взглянул на Винсента. Он был бледен как мел. Он замер на месте и не мигая таращился на телефон, так что я даже испугался, что его глаза сейчас выскочат из орбит. Я не знаю, сколько времени длилась эта немая сцена: Винсент глядит на телефон, я — на Винсента, — но все же, наверное, достаточно долго. Потому что телефон замолчал, как будто звонивший устал ждать ответа. Винсент бессильно упал в кресло.

Я не знал, что и думать. Было ясно одно: нервы у Винсента расшалились. Вероятно, от горя.

— Да, меня тоже иной раз пугают внезапные звуки, — заметил я как бы между прочим. Я понимал, что мое заявление звучит бессмысленно, но я должен был сказать хоть что-то.

Винсент в ответ промолчал.

— А я и не знал, что телефоны уже проводят так далеко за город, — продолжал я.

— Я поставил его, когда Элисон заболела, — глухо проговорил Винсент. — Он соединяет ее спальню с библиотекой. Когда я сидел здесь, она могла мне позвонить, если ей было что-то нужно.

— Да, — обронил я сочувственным тоном. — Теперь я понимаю, почему ты так перепугался. Это действительно было… э-э… болезненное напоминание.

И снова Винсент в ответ промолчал.

— А кто, интересно, звонил? — спросил я. — Ясно, что кто-то из слуг. Но мне непонятно другое: кто бы это мог быть? Я имею в виду, что, помимо того что это просто бестактно, слуги обычно не звонят своим хозяевам. Ты, по-моему, их распустил. Надо призвать их к порядку.

— Это не кто-то из слуг, — все так же глухо проговорил Винсент.

— Нет? Но тогда кто?

Он подошел к телефону и поднял его над столом. Отсоединенный провод приподнялся над полом.

— Я отключил его, когда она умерла.

Его голос звучал так спокойно и ровно, что мне стало жутко.

Меня охватила какая-то безотчетная тревога. Хотя внешне я оставался спокоен, сердце мое колотилось так, что казалось, сейчас оно выскочит из груди.

— Подобным вещам должно быть какое-то объяснение, — заявил я.

— Ты так думаешь?

— Ну конечно.

— И каково объяснение?

— Ну, знаешь…

Взгляд Винсента вспыхнул едва ли не злобой.

— Нет, я не знаю.

— Чья-нибудь бестактная шутка или…

— Но этот чертов аппарат даже не подключен! — произнес он с нажимом, покачав отсоединенным проводом.

— Может, где-то гроза… — выдавил я неуверенно. — Электричество в воздухе производит… некий странный феномен. Может быть, это чем-то похоже на…

Я умолк на полуслове. Винсент смотрел на меня как на законченного идиота. И тут опять зазвонил телефон. Мне стало по-настоящему жутко. Потому что теперь я видел, как Винсент держит в руке отсоединенный провод.

Несколько секунд он смотрел на аппарат у себя в руках в каком-то беспомощном ужасе, как будто это была ядовитая змея. Я судорожно вцепился в подлокотники кресла. По-моему, я даже тихонечко охнул. А Винсент снова издал тот странный звук, в котором ужас мешался с потрясением. Он чуть ли не бросил аппарат на стол и отшатнулся. Как завороженный я смотрел на коней провода, свисающий со стола. Телефон продолжал звонить.

— Ты собираешься отвечать? — Моих сил хватило лишь на сдавленный шепот.

— Нет.

— Ну тогда я отвечу.

Я осторожно протянул руку и обхватил пальцами трубку. Вибрации от звонков передались руке, и это несколько поколебало мою решимость. До этого я еще надеялся, что звонки доносятся откуда-то из другого места, что кто-то просто решил сыграть с нами жестокую шутку.

— Алло?

Сначала на линии раздавались только щелчки и треск, но потом в трубке возник и голос. Далекий и тихий. Но я все же узнал его. Это была Элисон.

— Передайте моему мужу, что я жду его завтра.

Я подождал, пока она не скажет что-нибудь еще или не даст отбой. Но Элисон молчала. Лишь треск и щелчки продолжали звучать на линии, как это бывает, когда кто-то звонит издалека.

— Алло? — Я повысил голос.

Ответа не было. Я положил трубку и повернулся к Винсенту:

— Никого.

На следующий день, когда в шесть утра Винсент спустился в столовую в алом охотничьем сюртуке, я был уже на ногах. В ту ночь я почти не спал, да и Винсенту, судя по его изможденному виду, тоже не удалось заснуть. Мы обменялись приветствиями, но ни он, ни я не стали заводить разговор о событиях вчерашнего вечера. Винсента удивило, что я поднялся так рано.

Уже за завтраком я обратился к нему, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно обыденнее:

— Я тут подумал, а не пойти ли мне прогуляться. Не хочешь составить компанию вместо охоты?

— Прогуляться?

— Да.

— С тобой? А я всегда думал, что ты ненавидишь прогулки.

— Да… э-э… я просто подумал, что тебе это может пойти на пользу.

Он с любопытством взглянул на меня.

— Ну что ж, очень мило с твоей стороны, что ты так заботишься обо мне. Как насчет завтра? Видишь ли, на прогулку мы можем сходить в любое время, а охота у нас только раз в три недели. Как раз сегодня.

— Завтра так завтра… — Я на секунду задумался. — А что, если я… Я успею еще… Могу я поехать с тобой на охоту?

Винсент посмотрел на меня как-то странно.

— Если хочешь, поедем.

В тот день я не отходил от него ни на шаг. Я прилип к нему, точно пиявка. Куда бы Винсент ни направлялся, я увязывался следом за ним, пытаясь предугадать и предотвратить несчастье, которое, как я был уверен, непременно должно случиться. Когда надо было скакать через изгороди и препятствия, я старался перескочить их первым, чтобы предупредить Винсента о том, что находится на той стороне.

Чаще всего он не прислушивался к моим советам, но мне все-таки удалось увести его от одного заборчика с калиткой, который очень мне не понравился. Забор оказался не таким уж высоким, и земля была достаточно твердой, но, когда мы подъезжали к нему, в душе у меня вспыхнуло дурное предчувствие. Я приготовился сделать все, чтобы не дать Винсенту перепрыгнуть это препятствие. Я резко свернул вправо и ударил его коня в бок, так чтобы он сбился с курса. Винсент пришел в ярость.

— Какого черта! — заорал он на меня. — Что еще за шутки! Мы же потеряем гончих!

Таким разъяренным я видел его в первый раз.

— Прости, Винсент. Я не нарочно. Я просто уже подзабыл верховую езду.

— Подзабыл ты, как же! Ты сделал это специально!

Проехав чуть дальше по полю, мы перескочили через низкую изгородь и бросились догонять остальных охотников. Грязь летела из-под конских копыт. Утро было морозным. Наше дыхание вырывалось облачками пара.

В тот день охотники все же загнали лису. В отчаянии она попыталась укрыться в кроличьей норе, но застряла буквально на входе. Когда мы с Винсентом подъехали к норе, собаки уже тащили лисицу наружу. Они разорвали ее на куски за считанные секунды. В другое время меня бы замутило от этого зрелища, но тогда я почувствовал лишь несказанное облегчение: Винсенту больше не грозила никакая опасность. Бешеной скачки с препятствиями сегодня уже не будет. Будут только шумные поздравления и дружеские похлопывания по плечу, а от этого, насколько я знаю, еще никто не умер.

— Скажи, пожалуйста, что это на тебя нашло? — спросил меня Винсент по дороге домой.

— Ты о чем? — Я сделал вид, что не понял.

— А то ты не знаешь! Ты нарочно сбил меня с курса, и мы едва не пропустили самое интересное.

— Давай после обеда пойдем погуляем. — Я поспешил сменить тему.

Он с сомнением поглядел на меня.

— Ладно. Пойдем погуляем. А то когда ты в седле, ты становишься просто невменяемым.

Я украдкой улыбнулся. Я был почти уверен, что сегодня я спас Винсенту жизнь и что теперь ему уже ничего не грозит.

— Только давай возьмем с собой ружья, — продолжал Винсент. — Вдруг нам посчастливится подстрелить пару бекасов.

Я не буду описывать нашу прогулку. В ней не было ничего интересного. Скажу только, что мы с Винсентом благополучно вернулись домой. С ним ничего не случилось. Он не упал на камни и не разбил себе голову, чего я втайне боялся. Я также боялся, что у него может стать плохо с сердцем. Но, слава Богу, все обошлось.

После ужина мы снова сидели в библиотеке. К моему несказанному облегчению, телефон молчал. Дженкинс вошел к нам в то же самое время, что и вчера.

— Бокал порто, сэр?

— Да, Дженкинс. Спасибо.

Часам к одиннадцати вечера я окончательно убедил себя в том, что голос Элисон в отключенном телефоне мне просто послышался, что это было какое-то наваждение, результат напряженного, нервного дня, или некий необъяснимый природный феномен, или просто мое не в меру разыгравшееся воображение. Я действительно был напуган до полусмерти, когда начал звонить отключенный телефон, и мой разум — что вполне естественно — подобрал этому жуткому факту еще более жуткое объяснение.

Что же касается самих звонков, я заключил, что эта была чья-то злая, бестактная шутка. Я решил, что, когда Винсент ляжет спать, я попробую выяснить, кто мог так жестоко шутить. Если я обнаружу что-то подозрительное, я переговорю с Дженкинсом, наверняка ему будет проще вычислить злоумышленника.

— Пожалуй, пойду спать, — наконец объявил мне Винсент.

— Доброй ночи, Винсент.

— Доброй ночи. И…

— Что?

— Спасибо, что ты приехал ко мне. Я очень это ценю. Я не привык быть один. За те двадцать лет, пока мы с Элисон были вместе, мы не расставались ни на день. И теперь, когда ее нет, мне так странно…

— Да, Винсент, это трудно. И наверное, долго еще будет трудно.

— Да, наверное.

Он направился к двери нетвердым шагом — за ужином он выпил больше вина, чем обычно, — но на пороге вдруг остановился.

— Насчет этого телефона… вчера… — Он замялся.

— Что — насчет телефона?

— Это, наверное, прозвучит глупо, но… Там точно никого не было?

— Разумеется, никого.

— Да. Дурацкий вопрос. Извини.

Он улыбнулся мне как-то странно, открыл дверь и вышел в коридор. Я подождал пару минут, чтобы удостовериться, что Винсент уже не вернется в библиотеку. Потом я подошел к телефону и снял трубку.

И в тот же момент услышал звук выстрела. Стреляли где-то в доме. Что-то заставило меня взглянуть на часы. Без одной минуты полночь.

Я бросился в спальню Винсента — и застыл на пороге как вкопанный. В центре комнаты над безжизненно распростертым телом стоял человек. В руке он держал револьвер. Из дула еще поднимался дымок.

— Дженкинс!

— Да, сэр.

Меня поразило, с какой формальной учтивостью он мне ответил.

— Дженкинс… почему?

— Боюсь, я не знаю, сэр.

— Дайте мне револьвер.

— Лучше я положу его вот сюда. — Он положил револьвер на комод. — Иначе на нем останутся отпечатки ваших пальцев.

Потрясенный, я не мог выдавить из себя ни слова. Я лишь растерянно смотрел на него.

— Прошу простить меня, сэр, но сейчас я должен послать за полицией.

Он прошел мимо меня и стал спускаться по лестнице. Я медленно вошел в комнату и встал над телом Винсента. Пуля вошла ему в затылок. Крови почти не было — только маленькая аккуратная дырочка. Глаза его были закрыты, на губах застыла улыбка. Он казался счастливым и умиротворенным. Почему-то я был уверен, что он сейчас с Элисон. В конце концов, она же ждала его.

Летти, моя сестра, очень страдает. Она потеряла любимого человека. Конечно, такое случается, в этом нет ничего необычного, Но горе, постигшее Летти, было особенно пугающим и зловещим. Я до сих пор убежден, что никто, кроме нее, не переживал ничего подобного.

Летти познакомилась с Джорджем Мейсоном на свадьбе подруги. Они полюбили друг друга с первого взгляда. Кадровый офицер военно-морских сил, Мейсон был человеком достаточно честолюбивым. Вот почему, когда ему предложили принять участие в арктической экспедиции, он не раздумывая согласился. Экспедицию снарядили с целью выяснить, что стало с сэром Джорджем Франклином, исследователем Арктики, который пропал в 1845 году вместе с двумя своими кораблями. Летти пыталась отговорить Джорджа. Ей не хотелось расставаться с ним на два года. Но в конце концов она все-таки отпустила его. Это было решение, о котором потом ей пришлось пожалеть.

В то время мой брат Гарри еще жил вместе с нами. Это сейчас он знаменитый художник, а тогда он был скромным студентом художественной школы. Летти попросила его написать портрет Джорджа до того, как он уйдет в экспедицию. Гарри отнесся к работе очень серьезно.

Позируя для портрета, Джордж мужественно высидел с полдюжины долгих сеансов. И при этом ему еще приходилось выслушивать долгие лекции Гарри, в ходе которых брат и излагал свои новаторские идеи в области теории искусства. Кажется, Гарри сам не понимал половины своих теорий, потому что — по моему личному мнению — портрет получился ужасным.

Впрочем, Летти пришла в восторг. Она находила портрет «изысканным и красивым». А сам Гарри громогласно заявлял, что это его лучшая работа на сегодняшний день. Они купили роскошную золоченую раму, из тех, в которые обычно заключают портреты прославленных премьер-министров или великих полководцев. Портрет вместе с рамой весил едва ли не столько же, сколько сам Джордж, и смотрелся довольно нелепо в нашей скромной столовой. Но поскольку Летти и Гарри были ужасно довольны и счастливы, я не стал ничего говорить.

Недели за три до отплытия «Пионера» — корабля, снаряженного под экспедицию, — Джордж привел к нам на ужин своего сослуживца, корабельного доктора по имени Винсент Грив.

Разумеется, мы встретили его радушно. Но мне он сразу же не понравился. У него было лицо тяжелого, расчетливого человека, и в его выражении проглядывало что-то жестокое. Он вызвал у меня инстинктивное недоверие. Его манера вести себя, его повадки отнюдь не способствовали тому, чтобы мое впечатление изменилось в лучшую сторону. Он пытался флиртовать с Летти, хотя и знал, что она уже помолвлена. Летти ясно давала понять, что его навязчивое внимание ей неприятно, а мы с Джорджем делали ему прозрачные намеки, что подобное поведение просто недопустимо. Но Грив как будто ничего не замечал. Похоже, ему и в голову не приходило, что его поведение нас оскорбляет.

За ужином я посадил его между собой и Рейчел, моей супругой. Напротив нас, под портретом Джорджа, разместились Летти, Джордж и Гарри.

— А не могу ли я поменяться с кем-нибудь местами? — неожиданно спросил Грив, когда подали первое блюдо.

— Можете поменяться со мной. — Я был несколько озадачен.

— Если вы не против, я бы лучше сел с той стороны стола, — с жаром проговорил он. — Видите ли, этот портрет… Я не хочу, чтобы он был у меня перед глазами. Его глаза… в них есть что-то тревожное. На мгновение за столом воцарилась неловкая тишина. — Садитесь сюда, мистер Грив, — предложила Летти, привставая со стула.

— Нет-нет, сидите, — горячо запротестовал он. — Я не могу допустить, чтобы вы из-за меня беспокоились.

— В таком случае садитесь на мое место, — пробормотал Джордж.

— Вы так любезны, — проговорил Грив с какой-то странной улыбкой.

Я расценил это как явную и бесстыдную уловку, предпринятую для того, чтобы сесть рядом с Летти. И мои подозрения подтвердились: весь остаток вечера Грин пытался разговаривать только с ней.

Когда Джордж уходил домой, я спросил его, не собирается ли он опять принести к нам на ужин своего коллегу. Джордж, смутившись, ответил, что на корабле ему всегда приятно общаться с Гривом и что он также удивлен, насколько вульгарно и невоспитанно ведет себя доктор вне службы; разумеется, больше он никогда не пригласит его к нам в дом.

Однако, воспользовавшись тем, что был нам представлен, Грив не стал дожидаться особого приглашения. Он заявился в наш дом буквально на следующий день. И через день пришел тоже. Он буквально повадился к нам и вскоре стал бывать у нас чаще, чем сам Джордж.

Мне надо было бы отказать ему от дома, но он всегда находил вполне убедительные объяснения своим визитам. Обычно он начинал с того, что Джордж якобы просил передать нам то-то и то-то, и как-то само собой получалось, что он оставался на ужин. Впрочем, в скором времени «Пионер» должен был уйти в плавание, так что я счел за лучшее оставить все как есть.

За день до отплытия корабля Грив сотворил совсем уже непростительную вещь. Он ухитрился остаться с Летти наедине и признался ей в любви. Он говорил, что знает, что у нее есть жених, но это отнюдь не мешает ему любить ее. Летти пришла в ярость и указала ему на дверь. Но и на пороге, когда она хотела захлопнуть за ним дверь, он пытался настаивать и даже схватил ее за руку.

— Два года — срок долгий, — горячо шептал он. — И кто знает, что может случиться за эти два года. А если Джордж вас разлюбит?

— Вы… Да как вы смеете!

— И тогда, дорогая, вы вспомните, что есть человек, который любит вас в тысячу раз сильнее, чем он!

Я был просто взбешен, когда Летти мне все рассказала. Однако она убедила меня не ссориться с Гривом. В конце концов, завтра его корабль уходит, и Грив больше не будет ей досаждать.

Весь вечер Летти проплакала. Джордж был угрюм и мрачен. Они очень любили друг друга, и мысль о том, что им предстоит расстаться на целых два года, была просто невыносимой.

— Не уезжай! — услышал я рыдания Летти, проходя мимо столовой. — Пожалуйста, не уезжай!

— Я люблю тебя, но я должен ехать! — Голос у Джорджа дрогнул.

Летти расплакалась еще пуще.

Я двинулся дальше по коридору, печально поникнув головой. Я искренне сочувствовал Летти и злился на Джорджа. Если бы только он не был таким честолюбивым и жадным до приключений! Ну почему он не может остаться дома и спокойно работать в конторе, как я?

Джордж ушел только с рассветом. Я, как мог, успокоил Летти. Я увел ее от распахнутой двери, где она простояла, дрожа на холодном ветру и глядя вслед Джорджу, наверное, минут десять. Я усадил ее на диван в гостиной. Она то рыдала у меня на плече, то с обожанием смотрела на портрет любимого. Я молчал. Да и что бы я ей сказал? Я просто был рядом, и все.

От Джорджа пришло два письма. Во втором он сообщал Летти, что больше не сможет писать: их корабль приближался к высоким северным широтам, куда заходят лишь корабли арктических экспедиций, и им теперь вряд ли встретится судно, которое смогло бы доставить письмо в Англию. Засим последовало долгое молчание. Для Летти это был тяжелый год, исполненный тревог и страхов.

Однажды сообщение об экспедиции Джорджа промелькнуло в газетах. Одна русская экспедиция по дороге домой встретилась с ними. Сейчас, зимой, их корабль застрял во льдах, однако они собирались продолжить поиски Франклина пешком — по замерзшим ледовым просторам.

Прошла зима, наступила весна. В один из вечеров, который выдался на удивление теплым, мы все собрались в гостиной — я, Рейчел, Летти и Гарри. Гарри рассеянно смотрел в окно. Мы с Рейчел писали письма. Летти просто сидела на диване. Это был самый обычный вечер.

А потом случилось нечто странное. Неожиданно в комнате как будто повеяло холодом. Это не был порыв ветра с улицы, потому что шторы на окнах не шелохнулись. Это было как внутреннее ощущение смертельного холода. И уже через пару секунд все прошло. Я поднял голову, охваченный странной тревогой. Летти вся дрожала. Ее бил озноб.

— Эго, наверное, Джордж передал нам кусочек своей студеной погоды, — пошутил я.

Рейчел озадаченно покосилась на меня. Гарри тоже повернулся ко мне, удивленный.

Я взглянул на портрет Джорджа… От ужаса у меня перехватило дыхание. Ощущение леденящего холода сменилось лихорадочным жаром. На месте головы Джорджа мне привиделся череп со слезящимися глазницами. Я сверлил портрет пристальным взглядом, стараясь прогнать наваждение. Но видел лишь голые кости, пустые глазницы и оскаленные, будто в усмешке, зубы. Это был лик самой смерти.

Я молча встал и подошел вплотную к картине. Когда я вставал, по полотну прошла зыбкая дрожь, потом все стало как прежде: с портрета на меня вновь смотрел Джордж; обнаженный череп, повергший меня в такой ужас, исчез.

— Бедный Джордж, — непроизвольно вырвалось у меня.

Летти подняла глаза. Представляю, какое у меня в тот момент было лицо. Летти стоило лишь взглянуть на меня, как ее глаза широко распахнулись от страха.

— Почему ты так говоришь? — выдохнула она. — Ты что-то знаешь?

— Нет, конечно, нет, Летти. Просто я…

— О, Роберт, если ты что-то знаешь, скажи мне! Пожалуйста!

— Летти, честное слово, я ничего не знаю. Просто я вдруг подумал о нем. О том, что ему сейчас очень несладко приходится… Наверное, это все потому, что в комнате внезапно дохнуло холодом.

— Каким еще холодом?! — в недоумении воскликнул Гарри. — На улице просто жарища!

— Минуту назад здесь повеяло холодом. Как будто ветер студеный подул, — проговорил я слегка раздраженно. — Даже странно, что ты ничего не заметил.

— Роберт, ты хорошо себя чувствуешь? — встревожилась моя жена. — Сегодня действительно очень тепло. Тебя, наверное, просто знобит. Может, у тебя жар?

— Ты не почувствовала никакого холода?

— Нет, дорогой.

Летти смотрела на меня не отрываясь. Она была бледна как мел.

— Я почувствовала, — тихо проговорила она и вышла из комнаты.

Рейчел, крайне озадаченная, бросилась за ней.

— Гарри, какое сегодня число? — спросил я.

— Двадцать третье мая. А что?

Я попросил отметить эту дату у него в дневнике, но объяснять ничего не стал.

— Вы с Летти оба слегка полоумные, — буркнул он.

Мы с Летти не обсуждали случившееся в тот вечер. Однако в глубине души я был убежден, что с Джорджем произошло что-то ужасное. Я очень надеялся, что ошибаюсь. Но каждый день я просыпался со страхом, что сегодня прибудут дурные известия. И мои опасения подтвердились.

В то утро я сидел за завтраком, как обычно в последнее время, полный мрачных предчувствий. Гарри ворвался в столовую растрепанный и возбужденный.

— Она уже выходила? — бросил он с порога.

— Кто?

— Летти.

— Нет, она еще спит.

— Роберт, случилось ужасное! — воскликнул он, протягивая мне страницу, вырванную из «Дэйли ньюс».

В Мей Форстер были влюблены чуть ли не все молодые люди нашего городка. И действительно, Мей была девушкой замечательной — умной, хорошенькой и веселой. И к тому же — богатой. Она была одинаково приветлива и с рабочими из окрестных ферм, и с сыновьями местных помещиков. Я бы и сам с радостью сделал ей предложение, если бы у меня была хоть малейшая надежда на то, что она скажет «да». Но я был убежден, что она выйдет замуж обязательно за какого-нибудь блистательного аристократа, невероятно красивого и сказочно богатого. Так что я даже и не пытался за ней ухаживать, хотя большинство моих друзей предпринимали такие попытки. И самым настойчивым среди них был Джон Чаррингтон.

Мысль, что Мей Форстер пойдет замуж за Джона Чаррингтона, вызывала у меня усмешку. Он был неплохим парнем, но малорасторопным и внешне неказистым. Но чем он отличался, так это упорством, а точнее — упрямством. Если Джон хотел чего-то, он, как правило, этого добивался. Знаете, есть такие собачки — терьеры — маленькие, но настырные. Джон никогда не сдавался. Он упорно стоял на своем, что бы ему ни говорили друзья и родные.

Первый раз он сделал ей предложение, когда ему исполнился двадцать один год. Она отказала. Через два года он снова сделал ей предложение. Она опять отказала. А когда он в третий раз попросил ее руки — это случилось в тот год, когда он купил себе небольшую ферму, — Мей не только ему отказала, но и попросила впредь не докучать ей подобными предложениями. И еще она прибавила, что ей очень не хотелось бы задеть его чувства, но она скорее согласится жить на необитаемом острове, чем выйти за него замуж.

Бедный старина Джон! Мы все немного жалели его, хотя, в сущности, он сам виноват. Не любит — значит, не любит. Надо просто с этим смириться, а не выставлять себя посмешищем.

Спустя несколько месяцев Джон заглянул в трактир на постоялом дворе, где мы частенько собирались теплой компанией в субботние вечера. В последнее время он ходил унылый и мрачный, но в тот вечер был явно доволен собой.

— Что ты делаешь в субботу четвертого сентября? — спросил он меня.

— Понятия не имею, — отозвался я. — До сентября еще столько времени.

— Я хотел бы тебя кое о чем попросить.

— О чем?

Его обычно угрюмое лицо озарилось лучезарной улыбкой.

— Так о чем ты хочешь меня попросить?

— Будешь шафером у меня на свадьбе?

Справившись с первым потрясением, я крепко пожал ему руку и объявил радостную новость собравшимся:

— Джон собрался жениться!

Все зашумели, как это обычно бывает. К нему подходили, хлопали по плечу, а кто-то даже направился к стойке бара спросить, не найдется ли здесь шампанского. Я был искренне рад за Джона, потому что меня не раз уже посещали мысли о том, что он выставляет себя полным дураком, увиваясь вокруг неприступной Мей Форстер. «Да ты посмотри, сколько девушек вокруг! Выбирай любую», — постоянно твердил я ему. На что Джон отвечал с некоторым даже апломбом: «Нет, Питер, есть только одна». Но теперь, похоже, он все-таки образумился.

Нашлось и шампанское. Я сам открывал бутылку, предварительно встряхнув ее. Все смеялись, подставляя бокалы под пенную струю.

— А кто счастливая избранница, Джон?

— Мей Форстер.

На мгновение над столом нависла тишина, а потом мы все расхохотались. Джон не часто шутил. Но уж если он отпускал шутку, она получалась действительно достойной.

— Но это правда! — воскликнул он.

— Я, наверное, ослышался, — сказал я.

— Ничего ты не ослышался. — Джон нахмурился, как будто не понимая, как у меня вообще могли возникнуть какие-то сомнения на этот счет. — Я всегда говорил, что женюсь на Мей Форстер. Или нет?

— Говорил, но…

— Свадьба назначена на субботу, четвертое сентября.

Мы вновь зашумели и принялись хлопать его по плечу, как будто женитьба именно на Мей Форстер, а не на ком-то еще заслуживала дополнительной порции восторженных поздравлений.

— И что она в тебе нашла, Джон? — спросил Джеймс Гилс с некоторым напряжением в голосе. Когда-то он тоже сватался к Мей и получил от ворот поворот.

— А ты разве не понимаешь?

— Нет, — ошарашенно отозвался Джеймс, вызвав у нас новый взрыв смеха.

Честно сказать, я тоже не понимал. У Джеймса было все, чего у Джона не было и в помине: проницательный ум, чувство юмора и весьма неплохие внешние данные. И было действительно странно, что Мей предпочла ему Джона, человека невзрачного и заурядного. И — уж если на чистоту — даже занудного.

— Хорошо, я скажу тебе. — В голосе Джона было что-то настолько таинственное, что все мы невольно подались вперед и замерли, словно в ожидании божественного откровения. — Я никогда не отступаюсь. Ни-ко-гда.

В 1857 году я почти полгода провел в разъездах по Польше и прибалтийским государствам, но под Рождество вернулся в Англию. Мои старинные друзья Изабель и Джонатан Джефт пригласили меня встретить праздник у них в поместье, что в Дамблтоне, неподалеку от Клейборо. Я привык встречать Рождество в кругу друзей, и у меня осталось много приятных воспоминаний об этих веселых сборищах. Но то Рождество — Рождество 1857 года — прошло для меня отнюдь не самым приятным образом.

В Клейборо надо было ехать по Восточной железнодорожной линии сообщением Лондон — Крэмптон. Я прибыл на лондонский вокзал с большим запасом времени. День моего отъезда, четвертое декабря, выдался пасмурным и туманным.

Я хотел ехать в купе один и пошел договариваться с кондуктором, дородным краснолицым дяденькой с роскошными пышными усами. Он провел меня по платформе до свободного купе и дал мне ключ, наказав запереться, чтобы никто меня не побеспокоил; когда я буду выходить в Клейборо, я просто оставлю ключ под сиденьем. Я был очень доволен, что мне удалось получить в свое распоряжение целое купе, поскольку чувствовал себя неважно и у меня не было настроения вести вежливые беседы с какими-то незнакомыми людьми.

Признаюсь, я испытал даже некоторое удовольствие, когда, выглянув в окно, увидел съежившуюся на морозе фигуру. Мужчина быстрым шагом прошел вдоль вагона. «Во всяком случае, ко мне в купе он не сядет», — подумал я удовлетворенно. Как бы в подтверждение этой мысли мужчина остановился у моего купе и подергал ручку.

Однако, к моему несказанному удивлению, у него тоже оказался ключ.

Как только я рассмотрел его поближе, я понял, что знаю этого человека. Он был очень высок и слегка сутулился. Его тонкие губы и угрюмое лицо производили несколько отталкивающее впечатление. У него с собой был большой потрепанный портфель, который он аккуратно положил под сиденье. Я заметил, как он несколько раз поглаживал рукой грудь поверх пиджака, как бы желая убедиться, на месте ли содержимое внутреннего кармана.

Это был Джон Дерри, адвокат, с которым я познакомился три года назад в Дамблтоне.

Он был родственником Изабель, ее кузеном. Время обошлось с ним жестоко. За те годы, пока я его не видел, он очень сдал. Он был болезненно бледен, глаза его горели лихорадочным, беспокойным огнем. Однако, когда Дерри заговорил, он ни словом не обмолвился о том, что его что-то беспокоит или с ним что-то не так.

— Мистер Дерри, если не ошибаюсь?

— Да, все верно.

— Я имел удовольствие познакомиться с вами в Дамблтоне несколько лет назад.

— Да, ваше лицо мне знакомо. — Он близоруко сощурился на меня. — Но боюсь, я запамятовал…

— Ленгфорд, Уильям Ленгфорд. Я старый друг Джонатана и Изабель. Я как раз еду к ним встречать Рождество. Вы случайно не туда же направляетесь?

— О нет. — Дерри важно выпятил грудь. — Я сейчас занимаюсь решением одной важной проблемы. Это касается строительства новой железнодорожной ветки от Блэкуотера до Стокбриджа, о чем вы, вероятно, слышали.

Я объяснил, что меня полгода не было в Англии и поэтому я ничего не знаю.

— Удивительно даже, — неодобрительно буркнул Дерри, как будто поляки и прибалтийцы, по его мнению, должны были только об этом и говорить. — Для процветания Стокбриджа очень важно расширить железнодорожное сообщение. А я как раз занимался курированием проекта. Я состою в совете директоров Восточной железнодорожной линии, — с гордостью объявил он.

Разговорчивый не в меру, напыщенный, одержимый строительством новой ветки от Блэкуотера до Стокбриджа, мистер Дерри весьма обстоятельно и подробно описал мне все препоны, которые ему приходилось преодолевать в связи с разработкой проекта: непомерная алчность землевладельцев, непробиваемое равнодушие жителей Стокбриджа, письма с протестами в местной газете…

Минут через десять я почувствовал, что от его обстоятельного рассказа у меня пухнет голова. Я отчаянно боролся с сонливостью и скукой. Я зевал уже в открытую, но мой дотошный собеседник этого не замечал. Он принялся расписывать во всех подробностях преимущества новой железнодорожной ветки. В конце концов голова у меня по-настоящему разболелась, а веки налились свинцовой тяжестью. Кажется, я задремал. Однако следующая его фраза вывела меня из оцепенения:

— Семьдесят пять тысяч фунтов, наличными.

— Семьдесят пять тысяч, — потрясенно повторил я, стараясь при этом, чтобы мой голос звучал не особенно сонно, — наличными.

— Такую сумму с собой возить страшно, — прошептал он, поглаживая себя по левой стороне груди поверх внутреннего кармана.

Я окончательно проснулся.

— Не хотите же вы сказать, что везете в кармане семьдесят пять тысяч фунтов?!

— Уважаемый господин, — проговорил Дерри с оттенком явного раздражения, — вы разве не слышали, как я сказал вам об этом еще минут сорок назад? Семьдесят пять тысяч фунтов необходимо доставить одному стокбриджскому землевладельцу сегодня, до половины восьмого вечера.

— Но как же вы доберетесь до Стокбриджа от Блэкуотера к половине восьмого? Ведь между ними пока еще нет железнодорожного сообщения.

— До Стокбриджа? — переспросил Дерри с таким видом, как будто я только что высказал наиболее невероятное суждение из всех, какие ему доводилось услышать за всю свою жизнь. — До Стокбриджа? Мне казалось, что я вам уже объяснял, что контора адвоката этого землевладельца находится в Меллингфорде, не дальше чем в миле от Блэкуотера. Разумеется, я дойду пешком.

— Прошу прощения, — выдавил я, — наверное, я просто не понял.

— Да, наверное.

— Вы не хотели бы что-нибудь передать вашей кузине? — спросил я, пытаясь отвлечь его от разговора о дорогой его сердцу железной дороге.

— Пожелайте ей от меня счастливого Рождества. И еще передайте ей мой совет. — Он на секунду умолк и хихикнул себе под нос. — Пусть будет поосторожней с камином в голубой спальне, особенно если там будут спать гости. А то как бы праздник вам не испортили.

— А что, в той комнате был пожар?

— Был. И надо сказать, приятного было мало… Мы что, уже подъезжаем? — спросил он, когда поезд замедлил ход. — Время пролетело незаметно.

Для него, может быть, и незаметно. Но только не для меня. Однако теперь я мог вздохнуть с облегчением. Дерри пора было выходить. Он встал и надел пальто. Дверь, выходившая из купе в коридор, распахнулась, и к нам заглянул краснолицый кондуктор с невообразимых размеров усами.

— Пожалуйста, ваши билеты!

— Я еду до Клейборо, — сказал я.

— Хорошо, сэр. — Он проверил мой билет и вышел в коридор.

— А у вас он билет не спросил, — с удивлением обратился я к Дерри.

— У меня никогда не спрашивают, — отозвался он. — Я всегда езжу бесплатно. На Восточной железнодорожной линии все знают, кто я такой.

— Блэкуотер! Блэкуотер! — закричал дежурный по станции на перроне, когда поезд подъехал к платформе.

— Было очень интересно с вами побеседовать, — сказал мистер Дерри. Ему, безусловно, было интересно. Чего не скажешь обо мне. — Всего доброго.

— До свидания. — Я протянул ему руку.

Он замялся, причем так нарочито, что я невольно взглянул на свою руку, как будто с ней было что-то не так. По какой-то причине Дерри не стал ее пожимать. Он лишь слегка приподнял шляпу, коротко кивнул и вышел на платформу.

Я выглянул в окно, провожая взглядом этого странного человека, и тут мне под руку попалась какая-то вещица, лежавшая на сиденье. Это был кожаный портсигар с серебряной монограммой в виде инициалов Джона Дерри. Я выскочил на платформу и едва не сбил с ног кондуктора, который в это мгновение проходил рядом с дверью моего купе.

— Долго мы здесь стоим?

— Две минуты, сэр.

Я со всех ног бросился по перрону. Впереди я различал сгорбившийся силуэт Дерри. Нас разделяло еще полплатформы. Я прибавил ходу. Дерри остановился, чтобы переговорить с кем-то из толпы.

Они стояли как раз под газовым фонарем, так что я хорошо различал их лица. Мистер Дерри слушал своего собеседника с выражением крайнего сомнения на лице. Его собеседник, краснолицый блондин в сером костюме, был намного моложе его и значительно ниже ростом.

— Мистер Дерри! — запыхавшись, выкрикнул я.

Он повернулся в мою сторону и уставился на меня невидящим, мутным взором. В это мгновение я столкнулся с дюжим носильщиком, который шел мне навстречу. Я буквально на миг оторвал взгляд от Дерри. Но когда я вновь поднял глаза, мистер Дерри и его собеседник исчезли.

Я растерянно огляделся по сторонам. Даже на людном перроне двое мужчин не могли пропасть из виду так быстро — буквально в мгновение ока. Но их нигде не было. Они как будто испарились. Но не могли же они действительно раствориться в воздухе! Или провалиться под землю… Но куда же они подевались?

— Вам плохо, сэр? — встревожился носильщик, на которого я налетел. Вид у вас нездоровый.

— Здесь только что двое мужчин стояли, под фонарем. Вы их не видели?

— Нет, сэр. Не видел.

Поезд дал долгий свисток — он вот-вот должен был отойти. На платформе у двери в мое купе стоял кондуктор и отчаянно махал мне руками. Я огляделся в последний риз и побежал к своему нагону, пробираясь через плотную толпу. Когда я добрался до своего купе, поезд уже тронулся с места. Кондуктор буквально втащил меня внутрь. Я упал на сиденье, тяжело дыша и все еще сжимая в руке портсигар Джона Дерри.

Я был несказанно озадачен. Таких странных вещей со мной еще никогда не случалось. Двое мужчин стоят и спокойно беседуют под фонарем — и уже в следующую секунду их нет. Исчезли. Куда? Каким образом? Это таинственное исчезновение все время занимало мои мысли, даже когда поезд прибыл в Клейборо. На вокзале меня встречали Джонатан с Изабель.

— Надеюсь, тебя это не очень побеспокоит, — сказал мне Джонатан, — но сегодня к ужину у нас соберутся гости. С полдюжины старых сушеных вобл. Цвет местной аристократии. Решили их пригласить всем скопом, чтобы сразу отделаться. Но зато потом мы их не увидим до самой Пасхи.

Я не стану подробно описывать этот ужин. Присутствовали местный баронет и местная баронесса, приходский священник и непременная гувернантка. За столом подавали индейку и разнообразную дичь. Слева от меня две дамы обсуждали достоинства своих собак, а справа два джентльмена вели явно вымученный разговор о породистых лошадях. Все это было невыносимо скучно, и в конце концов застольные «беседы» неминуемо иссякли сами собой.

Джонатан с застывшей на губах улыбочкой радушного хозяина сосредоточенно разглядывал свой бокал. У Изабель был такой вид, будто она отчаянно пыталась придумать и сказать что-то забавное, безо всякой, впрочем, надежды на успех. Над столом зависло неловкое молчание. Кто-то кашлянул. И тут я совершил досадную оплошность. Стараясь хоть как-то разрядить обстановку, я решил рассказать Изабель о встрече с ее кузеном.

— Кстати, Изабель, сегодня в поезде я встретил твоего родственника.

— Правда? — Она одарила меня благодарным взглядом. — И кого же?

— Твоего кузена Джона Дерри. Он просил пожелать тебе счастливого Рождества.

Изабель с испугом уставилась на меня. Джонатан поставил бокал на стол, причем так резко, что вино расплескалось на скатерть. Не имея ни малейшего представления о том, почему мои простые слова вызвали такую реакцию, я продолжал как ни в чем не бывало:

— А еще он просил передать тебе, чтобы вы были поосторожней с камином в голубой спальне, особенно если там будут спать гости.

Еще не договорив предложение до конца, я заметил, что все собравшиеся за столом смотрят на меня чуть ли не угрожающе. В комнате воцарилась гробовая тишина. У меня почему-то возникло чувство, что, сам того не желая, я сказал нечто абсолютно непростительное. Я сидел жалкий и озадаченный, не осмеливаясь произнести больше ни слова. Но тут мне на помощь пришел местный пастор, скромный и добродушный мужчина по фамилии Прендергаст.

— Вы много времени провели за границей, не правда ли, мистер Ленгфорд? Насколько я знаю, сначала в Польше, потом в Прибалтике? Должно быть, вы там повидали немало интересного.

Я был очень ему благодарен. Мы завели достаточно нескладный разговор о моем путешествии, и минут через пять напряжение, воцарившееся за столом, немного спало. И все-таки до конца ужина я сидел как на иголках, с нетерпением ожидая его окончания. Но вот наконец дамы ушли в гостиную, а мужчины остались за столом.

— Что я сказал такого ужасного? — шепотом спросил я у пастора, когда слуги убрали со стола.

— Вы поставили Изабель в неудобное положение, заговорив про Джона Дерри в присутствии сливок здешнего общества.

— А почему нельзя заговорить с ней про Джона Дерри? Он же ее кузен.

— Я вам скажу почему. — Пастор понизил голос, так что теперь я едва разбирал слова. — Три месяца назад Джон Дерри скрылся, прихватив с собой семьдесят пять тысяч фунтов, принадлежавших компании.

— А ты уверен, что не ошибся? Что это был именно он? — спросила меня Изабель.

Дело было уже вечером, когда гости разошлись, а я попросил у нее прощения за свою невольную оплошность.

— Уверен.

— Конечно, это был он, — заметил Джонатан. — Кто бы еще мог завести разговор о пожаре в голубой спальне? Впрочем, пожара-то не было. Просто в трубе птицы свили гнездо, так что весь дым шел в комнату. А как он выглядел?

— Честно сказать, ужасно. И вел себя, как-то странно. Не пожал мне руку. Однако он по-прежнему красноречив, — добавил я не без издевки. — Собственно, я бы в жизни не догадался, что он виновен в растрате. Я не заметил ни малейшего раскаяния. Держался он очень уверенно и спокойно. Когда к нам в купе зашел кондуктор, он и бровью не повел.

— Уильям, ты уверен, что это был он? — переспросила Изабель.

Начав уже раздражаться, я сходил к себе в комнату и принес портсигар.

— Да, — проговорила Изабель упавшим голосом, когда я вручил его ей. — Это действительно его портсигар. Он у него уже много лет. Это его инициалы, их специально выгравировали в такой необычной манере.

— Да, как все странно обернулось, — вздохнул Джонатан, покачав головой. — Знаешь, Уильям, завтра нам с тобой надо поехать в Блэкуотер и попробовать выяснить все на месте.

— Раньше мистер Дерри бывал у нас часто, — сообщил нам начальник вокзала в Блэкуотере, — по делам, связанным со строительством новой железнодорожной ветки. Но месяца три назад, джентльмены, как это, ни прискорбно, случился большой скандал.

— То есть в последнее время его здесь не было? Вчера, например?

— Помилуйте, джентльмены! Да он теперь сюда и носа не кажет. Здесь все знают его в лицо. И все знают, что он натворил. Его же немедленно арестуют!

— Мой друг приехал вчера из Лондона на четырехчасовом экспрессе. И он видел мистера Дерри в поезде.

— При всем уважении к вам, сэр, — заметил начальник вокзала, — мне трудно в это поверить.

— Может быть, стоит расспросить кондуктора с этого поезда? — вставил я. — Такой здоровенный малый с пышными усами. Он тоже видел мистера Дерри. Вы его знаете?

— Это Бенджамин Сомерс. Честнейший человек. Кстати, вот ведь удача. Он сейчас здесь. Ждет посадки на поезд в одиннадцать сорок.

За Сомерсом тут же послали, и, когда он пошел, я его сразу узнал.

— Сомерс, — обратился к нему начальник вокзала, — вы знаете мистера Джона Дерри в лицо?

— Того подлого типа, который смылся с деньгами компании?

— Да.

— Знаю, сэр. Узнаю его из тысячи.

— Он, часом, не ехал на вчерашнем четырехчасовом экспрессе?

— На четырехчасовом? Вчера? Нет, сэр.

— Но как же — нет?! — воскликнул я. — Он ехал со мной в одном купе! Не может быть, чтобы вы его не заметили!

— Прошу прощения, сэр, но я не видел его уже несколько месяцев, — проговорил он с нажимом. — А если бы я увидел этого грязного воришку, я бы его самолично арестовал.

— Мне очень жаль, джентльмены, но мы вряд ли сможем вам чем-то помочь, — заключил начальник вокзала. — Я могу с полной ответственностью заявить, что на вчерашнем четырехчасовом экспрессе мистера Дерри не было. А теперь, если вы не возражаете, я вернусь к работе.

— Но… — начал было я.

— Всего хорошего, — коротко оборвал он меня.

Мы остались стоять на платформе, глядя вслед удаляющимся начальнику и кондуктору. Пару секунд мы молчали, просто не зная, что говорить.

— Послушай, — неожиданно проговорил Джонатан, — а ты хорошо себя чувствуешь? Может быть, ты устал после всех этих разъездов?.. Смена климата и все такое…

— Я себя замечательно чувствую! — Я понял, на что он намекает. — Сейчас ты еще скажешь, что мне вообще все приснилось!

— Это не исключено…

— А это мне тоже приснилось? — Я сунул портсигар ему под нос.

Поездка в Блэкуотер подействовала на меня не самым приятным образом. Я был вне себя от ярости. Меня вообще бесят всякие неразрешимые тайны. И я решил, что добьюсь разгадки во что бы то ни стало. Я написал председателю совета директоров Восточной железной дорога письмо, в котором коротко изложил все факты. Он прислал мне ответ с просьбой приехать на собеседование, на котором будет присутствовать и Бенджамин Сомерс. Я сделал вывод, что цель этой встречи состоит в выяснении, не является ли кондуктор сообщником Джона Дерри. Но вывод мой оказался ошибочным.

В назначенный час я прибыл в главную контору компании. Меня проводили в просторный кабинет, где за большим столом сидело человек десять угрюмого вида джентльменов — совет директоров. За отдельным столом расположились три клерка. Председатель представился и поблагодарил меня за то, что я так любезно откликнулся на его приглашение.

— С мистером Джоном Дерри получается просто загадка какая-то, мистер Ленгфорд.

— Полностью с вами согласен.

— Вы утверждаете, будто видели его в поезде. В четырехчасовом экспрессе сообщением Лондон — Крэмптон, э-э… — он заглянул в свои записи, — четвертого декабря. Верно?

— Все правильно. Он забыл свой портсигар. Вот этот.

Председатель повертел портсигар в руках, а потом передал его остальным директорам.

— Все это очень странно, — пробормотал он себе под нос. — А вы разговаривали с мистером Дерри?

— Да. Хотя вернее было бы сказать, что это он со мной разговаривал. Он мне подробно рассказывал о строительстве новой железнодорожной ветки от Блэкуотера до Стокбриджа: сколько стоил проект, сколько ушло на налоги, сколько пришлось отдать землевладельцам. Он вез с собой семьдесят пять тысяч фунтов наличными.

— Он утверждал, что эти деньги у него с собой?

— Да. Говорил, что они предназначены на покупку земли.

— А известно ли вам, — спросил кто-то из совета директоров, — что Джон Дерри украл у нас именно такую сумму почти три месяца назад?

— Да.

— И при этом он не выглядел ни озабоченным, ни виноватым?

— Нет, не выглядел.

Еще двое директоров наклонились друг к другу и стали тихонько шептаться.

— Очень сомнительно, — услышал я слова первого.

— А что до этого портсигара, — отозвался второй, — должно быть, он его раздобыл где-нибудь в другом месте.

Я почувствовал, как кровь приливает к моим щекам. Меня едва не трясло от ярости. Меня здесь считали лжецом!

— Мистер Ленгфорд, вам, вне всяких сомнений, известно, что компания назначила вознаграждение в размере пяти тысяч фунтов всякому, кто укажет на вероятное местонахождение мистера Дерри и семидесяти пяти тысяч фунтов, — обратился ко мне председатель.

У меня в буквальном смысле отвисла челюсть, когда я понял, на что он намекает. Он считал, будто я все это затеял ради того, чтобы получить вознаграждение!

— Я не знал ни о какой награде! — разъярился я. — И ваши намеки меня оскорбляют.

— У меня и в мыслях не было вас обидеть, — спокойно отозвался он. — Я просто хотел прояснить, знали вы о вознаграждении или нет… Мистер Пилкингтон, пригласите, пожалуйста, Сомерса.

Один из клерков пошел за кондуктором, а я уселся на стул. Я весь кипел от праведного гнева. Когда Сомерс вошел, мы с ним обменялись неприязненными взглядами.

— Сомерс, — обратился к нему председатель, — это мистер Ленгфорд. Вы с ним, как я понимаю, встречались. Он утверждает, что четвертого декабря мистер Джон Дерри ехал в четырехчасовом экспрессе сообщением Лондон — Крэмптон. Мало того, он ехал в одном купе с мистером Ленгфордом, в доказательство чего мистер Ленгфорд предъявил нам портсигар, принадлежащий мистеру Дерри. Скажите мне, Сомерс, точно ли мистер Дерри ехал в вашем поезде?

— Нет, сэр.

— А почему я должен вам верить, Сомерс?

— Прошу прощения, сэр, но я уже тридцать лет как работаю на эту компанию, и за все это время на меня не было ни единой жалобы.

— Может быть. Но тем не менее я хочу, чтобы вы нам рассказали, что было в тот день.

— Я, сэр, не мастер рассказывать, но вот этот джентльмен…

— Мистер Ленгфорд, Сомерс.

— Да, сэр. Мистер Ленгфорд. Он подошел ко мне на вокзале в Лондоне и попросил для себя отдельное купе. Сказал, что хочет ехать один.

— Отдельное купе? — удивленно переспросил председатель.

— Да, сэр. Я показал ему купе и дал ключ. Сказал, чтобы он заперся изнутри. И чтобы положил ключ под сиденье, когда будет выходить в Клейборо.

— Это правда, мистер Ленгфорд?

— Да, но…

— Мистер Ленгфорд, — с раздражением опередил меня кто-то из директоров, — вы утверждаете, что ехали в одном купе с мистером Джоном Дерри, и тут же вы говорите, что заперлись в отдельном купе. Вам самому не кажется, что здесь есть некое несоответствие?

— Да, но…

— Продолжайте, Сомерс, — с усталым вздохом велел председатель.

— Да, сэр. Второй раз я видел этого джентльмена, когда проверял у него билет. В Блэкуотере. Он еще выбежал на платформу, как будто за кем-то гнался.

Я попытался объясниться:

— Я обнаружил, что мистер Дерри забыл свой портсигар. Я просто хотел вернуть ему его вещь. А бежал я потому, что боялся не успеть сесть обратно в поезд.

— И вы разыскали мистера Дерри?

— Как вам сказать…

— Да или нет?

— Да.

— И, однако же, вы не отдали ему портсигар.

— Боюсь, у меня просто не было возможности.

— То есть как?

— Видите ли… — Я уже начал отчаиваться. — Если я вам расскажу, что случилось…

— Так расскажите.

Я принялся пересказывать загадочный случай, приключившийся со мной на перроне в Блэкуотере. Когда я упомянул о том, что мистер Дерри остановился переговорить с каким-то мужчиной, председатель спросил с видимым интересом:

— С ним был кто-то еще?

— Да.

— Вы не могли бы его описать?

— Щупленький, небольшого роста. Блондин. Лицо красное. Одет в серый костюм.

— Должно быть, вы были достаточно близко от них, раз сумели заметить такие детали, — отметил кто-то из директоров.

— Да.

— И, однако же, вы не отдали мистеру Дерри его портсигар?

— Э-э… не отдал.

— Тогда вопрос напрашивается сам собой, — резко проговорил председатель. — Почему, мистер Ленгфорд? Почему вы не отдали ему портсигар?

Я едва ли не с отчаянием оглядел лица присутствующих. Как сделать так, чтобы они поняли, чтобы они поверили в то, что случилось со мной в тот день, если я сам не мог ни понять, ни поверить?! Может быть, Джонатан был прав и мне действительно все это приснилось?..

— Я увидел, что мистер Дерри остановился переговорить с тем мужчиной. Я окликнул его по имени, он повернулся ко мне, но в это мгновение я налетел на кого-то в толпе, а потом… а потом…

— Мы вас слушаем, мистер Ленгфорд.

— А потом мистер Дерри… исчез. Как будто в воздухе растворился.

Мое заявление было встречено гробовым молчанием.

— А далеко он от вас стоял? — спросил кто-то, когда тишина стала совсем уже невыносимой.

— Ярдах в трех.

Я выдавил жалкое подобие улыбки. Все собравшиеся смотрели на меня как на полного идиота. Сомерс печально, едва ли не жалостливо качнул головой.

— Боюсь, мы только зря время потратили. — Председатель сложил свои бумаги в аккуратную стопку и встал. — Возвращайтесь к работе, джентльмены. Сомерс, примите мои извинения. А что касается вас, мистер Ленгфорд, считайте, что вам повезло, что еще обошлось без полиции. Я абсолютно уверен, что вы собирались обманом выудить у компании пять тысяч фунтов.

Какая вопиющая несправедливость! Но, с другой стороны, то, что я говорил им, действительно было абсурдно. Какой человек в здравом уме сядет в поезд, принадлежащий компании, которую он недавно обокрал на семьдесят пять тысяч фунтов?! И как такое возможно, чтобы человек, еще секунду назад мирно стоявший под фонарем на перроне, вдруг исчезает, словно в воздухе растворившись?! Бред какой-то. Мне казалось, что я схожу с ума. Я без сил повалился на стул и прижал к груди кожаный портсигар с таким отчаянием, как будто эта вещица могла спасти меня от безумия.

Директора потихонечку расходились. Клерки засуетились, возобновляя прерванную работу. И тут в зал вошел еще один клерк с большой стопкой бумаг. Щупленький, невысокого роста блондин с красным лицом…

— Это он! — закричал я.

В комнате стало тихо. Клерк с озадаченным видом повернулся ко мне, в глазах его не отразилось ни тени узнавания.

— Это мистер Рейкис, наш старший клерк, — обратился ко мне председатель совета директоров. — Право же, мистер Ленгфорд, мы уже выслушали достаточно ваших нелепых…

— Да хоть сама королева Виктория! — Я разозлился уже не на шутку. — Это тот самый человек, которого я видел с мистером Дерри!

При имени Дерри глаза у Рейкиса на миг широко распахнулись, выдавая его смятение. Но, кроме меня, этого никто не заметил.

— Прошу прощения, мистер Ленгфорд, но собрание закончилось, и я вынужден попросить вас…

— Пожалуйста, — протянул я едва ли не умоляющим тоном, — расспросите его.

— Больше я не намерен выслушивать его бредни, — буркнул кто-то из директоров. — Этот человек определенно не в своем уме.

Однако что-то в моем умоляющем взгляде все же заставило председателя пойти мне навстречу, пусть даже и вопреки его собственным обо мне суждениям.

— Ну хорошо, мистер Ленгфорд, о чем я должен его расспросить?

— Что вы делали вечером четвертого декабря? — Я обратился напрямую к Рейкису.

— Я был здесь, в конторе, — ответил он. — Посмотрите в журнале, если вы мне не верите.

— Посмотрите, — велел председатель клерку по фамилии Пилкингтон.

Все застыли в напряженном ожидании, пока Пилкингтон сверялся с журналом.

— Да, — объявил он, перелистав страницы. — Четвертого декабря мы проводили банковский расчет за штыковой чугун от компании «Картер — Уоткинс». Я сам занимался счетами, вместе с Греем, Фловером, Морроу, Рейкисом…

— Да, — оборвал его председатель, — расчет с «Картер — Уоткинс» за штыковой чугун. Я даже смутно помню тот день. Что ж, мистер Ленгфорд, мне надоела вся эта бредятина. Вы не только пытались выманить у нас пять тысяч фунтов за ложную информацию, но еще и возвели поклеп на невинного человека. Мистер Пилкингтон, вызывайте полицию.

Пока он говорил, я не отрываясь смотрел на Рейкиса, а Рейкис смотрел на меня. Существуют формы общения, которые проникают дальше и глубже слов. Я буквально вонзился взглядом в глаза Рейкиса, мысленно передавая ему: «Ты ведь виновен, виновен!» А его взгляд… Его взгляд говорил: «Да, я виновен!» Неожиданно Рейкис упал на колени.

— Я больше не вынесу этого! Не могу! — воскликнул он. — Да, я был там, на платформе! Я встречался с мистером Дерри!

— Но… — мистер Пилкингтон запнулся, — но вы же были в конторе! Расчет с «Картер — Уоткинс» за штыковой чугун… Вы были здесь!

— Да, я был здесь. Но я был и там, — прошептал Рейкис. — Я не знаю, как это произошло. Я не могу объяснить. Я был там раньше, двадцать четвертого сентября.

— Но как раз в этот день мистер Дерри повез в Меллингфорд семьдесят пять тысяч фунтов! — выдохнул председатель.

— Да. Я знал, куда он едет и зачем. В тот день я взял выходной. Я встретил его на вокзале в Блэкуотере, притворившись, что это случайное совпадение. Я сказал ему, что знаю короткий путь до Меллингфорда, и предложил его проводить. Дорога шла через пустынное поле, и я…

— Рейкис, — раздался чей-то испуганный шепот, — что вы такое говорите?

— Кровь, столько крови!.. — взвыл Рейкис. — Я не хотел убивать его! Я не хотел!

Он закрыл руками лицо и повалился на пол, сотрясаясь от жутких рыданий.

Мы все замерли в ужасе и растерянности.

Джон Дерри был убит двадцать четвертого сентября 1857 года. Тогда кого же или, вернее сказать, что я встретил в поезде четвертого декабря? Этот вопрос мучает меня вот уже двенадцать лет. Единственное объяснение таково: возмущенный дух Джона Дерри нашел способ вернуться в мир живых и стал являться пассажирам четырехчасового экспресса в отчаянной надежде, что кто-то узнает его и восстановит его доброе имя. Кто знает, скольким еще пассажирам пришлось, зевая от скуки, выслушать его пространный рассказ? Сколько их было до меня — людей, которые видели Джона Дерри в первый раз и не могли знать о том, что с ним приключилось?

Но самое странное в этой истории заключается в том, что в тот день я видел еще одного призрака — призрака человека, который тогда был жив. Я видел Рейкиса в Блэкуотере вместе с Дерри в тот самый час, когда живой, настоящий Рейкис сидел у себя в лондонской конторе. Что ж, значит, бывают и призраки живых людей.

Сейчас Рейкиса уже нет в живых. Его судили, признали виновным в убийстве и приговорили к смертной казни через повешение. Я по-прежнему справляю каждое Рождество с Джонатаном и Изабель, и всякий раз, когда мой поезд подъезжает к перрону в Блэкуотере, меня пробирает озноб и я выглядываю в окно: а вдруг они снова покажутся мне — призрак убийцы и призрак невинной жертвы?

Я впервые услышал про Высокую Даму от моего друга Карлоса. Она была самым жутким его кошмаром, его глубочайшим страхом. И вот теперь этот кошмар стал моим.

Но все по порядку. Карлос, талантливый молодой инженер, жил в Мадриде. У него была невеста по имени Хоакина, его детская любовь из Севильи. Но в 1859 году она внезапно скончалась. Через две-три недели после этого трагического события я приехал к Карлосу в Мадрид.

Поезд мой прибыл утром, и я отправился прямо в контору к Карлосу. В комнате были только он и его помощник. Выглядел Карлос ужасно: изможденный, усталый, иссушенный неизбывной печалью. Однако, увидев меня, он искренне обрадовался.

Мы с ним пошли в одно маленькое уютное кафе на площади Сан- Лоренсо и уселись за столик с видом на крошечный каменный фонтан, у которого резвились детишки.

— Я рад, что ты приехал, — серьезно проговорил Карлос. — Нам надо поговорить. Мне надо кое-что тебе рассказать.

— Хорошо, — отозвался я.

Признаюсь, его сумрачный тон немного меня встревожил.

— Со мной что-то странное происходит, Габриэль. Совершенно мне непонятное. Абсолютно неправдоподобное. И тем не менее это правда.

С виду он вроде бы оставался спокоен и собран. Но я заметил, что его лоб покрылся испариной, а в голосе зазвенели панические нотки. Я невольно поежился, сообразив, что мой друг чем-то сильно напуган. А Карлос был не из тех, кого легко запугать.

— Габриэль, — продолжал он, — я никогда тебе не говорил, но у меня есть одна странная фобия. Нелепая, может быть, и смехотворная, даже глупая. Я никому еще не говорил об этом. Даже самым близким и дорогим мне людям. Видишь ли, сколько себя помню, я все время испытывал безрассудный страх перед… перед…

— Перед чем?

— Это, наверное, прозвучит глупо. Но я должен сказать. Просто должен.

Однако он замолчал. Замолчат надолго. И ничто не указывало на то, что он собирается продолжать.

— Чего ты боялся? Змей? Пауков? — спросил я, надеясь тем самым его подбодрить. — Мне можешь смело рассказывать о своих страхах. В этом нет ничего постыдного. Я, например, до сих пор безумно боюсь собак. Помнишь того профессора в университете, который вечно таскал с собой своего спаниеля, так что я был просто вынужден пропускать его лекции?

— Хотелось бы мне, чтобы мой страх был таким же обыденным и безобидным. Видишь ли, дело в том, что боюсь я… я боюсь…

Он снова умолк.

— Интересно, откуда берутся все эти страхи? — спросил я, так и не дождавшись продолжения. — Если я вижу большую собаку, которая не на привязи, у меня замирает сердце, а потом начинает стучать часто-часто, мне кажется, что она обязательно меня укусит.

— Тебе повезло, — серьезно проговорил мой друг, — что у тебя такие заурядные и даже банальные страхи. Мои страхи… они другие… С самого раннего детства, сколько я себя помню, я панически боюсь… увидеть женщину, которая идет одна в ночи. Стоит лишь подумать об этом, и меня сразу охватывает безотчетный ужас.

Если бы не горе, постигшее моего друга, — а я знал, что смерть Хоакины стала для Карлоса страшным ударом, — я бы, наверное, расхохотался, а так я лишь тупо уставился на него, ожидая объяснений.

— Ты знаешь, что я не трус, — быстро проговорил он. — Ты знаешь, что я участвовал не в одной дуэли. Но когда я ночью иду по городу, я скорее соглашусь столкнуться в темном переулке с тремя пьяными головорезами, нежели с женщиной, которая идет одна. Меня сразу бросает в дрожь, а в голову лезут всякие мысли о демонах и привидениях. Я становлюсь просто беспомощным, Габриэль. Меня хватает только на то, чтобы тут же сорваться с места и бежать без оглядки.

Я не стал ничего говорить. Я просто не знал, что сказать. У меня в голове не укладывалось, что такого ужасного может быть в женщине, которая ночью идет по городу одна.

— Такое случалось со мной нередко. И всякий раз я пугался до полусмерти. Габриэль, ты — первый, кому я об этом рассказываю. Я не знаю, что делать. Как с этим бороться?

Он смотрел на меня, дожидаясь ответа, и глаза его были полны отчаяния.

Я лихорадочно соображал, что сказать.

— А они очень страшные, эти женщины? — наконец выдавил я.

— Ну… не то чтобы страшные. Обычные женщины. Они не желают мне никакого зла. Однажды это была старуха, которая просто ковыляла себе по улице. В другой раз — молоденькая девица. Она стояла у входа в дом. Наверное, дожидалась приятеля. Вполне нормальные, безобидные женщины. Кроме одной. Высокой Дамы.

Ом достал платок и вытер вспотевший лоб. Я заметил, что его бьет дрожь, хотя он и пытается ее сдержать.

— Габриэль, однажды я возвращался домой из казино. Поздно ночью. Три года назад. Я даже дату запомнил: шестнадцатое ноября. Было полнолуние, и узкие улочки заливал, знаешь, такой серебристый свет… Я как раз вышел на угол улицы Лос-Пелигрос — и тут впереди увидел ее. Совсем рядом. В каких-нибудь двадцати шагах.

— Высокую Даму?

Карлос кивнул.

— Она стояла одна. Неподвижно. Как вкопанная. Очень высокая. Очень старая. В черном платье до пят. Она смотрела на меня. Я помню ее глаза. Дерзкие, злые, блескучие — как два кинжала в ночи. А потом она улыбнулась своим огромным беззубым ртом. Такая гнусная, отвратительная усмешка…

— Карлос, — мягко перебил его я, — я понимаю, что все твои страхи — они такие же настоящие, как и моя боязнь собак… Что твой страх даже сильнее. Но, скорее всего, та женщина была просто нищенкой и собиралась попросить у тебя денег или…

— У нее был такой вид, будто она явилась из прошлого, — продолжал он, не слушая меня. — В руке она держала веер, она обмахивалась им так жеманно, словно была юной девицей, которая пытается кокетничать. Она была жуткой. Омерзительной. У нее отсвечивала мертвенно-бледная кожа. Почти серая кожа, Габриэль. И она ухмылялась мне с таким злорадством… Я буквально оцепенел от ужаса.

Он на мгновение умолк, собираясь с силами, чтобы продолжить.

— Обычно, если я ночью встречаю одинокую женщину, я просто в панике убегаю. Но в тот раз я не мог сдвинуться с места. Меня как будто парализовало. Ее взгляд приковал меня к месту. Я стоял и смотрел на нее, скованный страхом. Такого со мной еще не бывало. Даже сейчас, когда я рассказываю об этом, меня бьет дрожь. Она как будто околдовала меня. Ведьма. Сам дьявол. Законченное воплощение зла. Воплощение моего страха. Мой безотчетный страх обрел наконец видимый облик. И я понял тогда, почему всю жизнь боялся встретить женщину, идущую одиноко в темноте.

Карлос будто забыл о моем присутствии. Наш разговор превратился в его безостановочный монолог, иногда сбивчивый и горячечный, иногда ровный и даже монотонный. Он все говорил и говорил, раскачиваясь на стуле и устремив взгляд в одну точку.

— Я понимал, что мне надо бежать от нее. От этой Высокой Дамы. Но не мог сдвинуться с места. Я был слишком напуган и слишком слаб. Но наконец я заставил себя сделать шаг. Дальше пошло уже легче. Я двинулся по узкой улочке, держась за стены домов, как будто шел над бездонной пропастью. Я продвинулся шагов на десять, но потом одна жуткая мысль вновь пригвоздила меня к месту: а что, если эта Высокая Дама идет за мной по пятам?! Я не осмеливался оглянуться, но не оглядываться было еще страшнее. Я замер на месте. И стоял так минуту, может быть, две. Сердце билось так, что казалось, сейчас оно выскочит из груди. А потом я все-таки обернулся. Причем у меня возникло чувство, что меня заставили это сделать. И знаешь, что я увидел? Она действительно шла за мной. Она беззвучно подкрадывалась ко мне сзади! Я увидел ее слезящиеся глаза, мутные, безжалостные. Лицо в складках морщинистой кожи. И эту злобную, наглую ухмылку. Я закричал, и мой крик разбил оковы оцепенения. Я сорвался с места и побежал. Я мчался точно заяц от своры гончих. Добравшись до дома, захлопнул за собой дверь я свалился прямо в прихожей. Если бы ты знал, каково мне было!..

Невозможно представить его тогдашнее состояние. Даже сейчас его била дрожь, а голос то и дело срывался.

— Но это еще не все, Габриэль, — продолжал Карлос, вспомнив наконец о том, что у него есть слушатель. — Это было только начало.

— Она проникла в дом?

— Нет, ее не было в доме. По крайней мере, в том смысле, какой ты имеешь в виду. Было четыре часа утра, но слуга не спал, дожидаясь меня. «Сеньор, — сказал он, когда я немного пришел в себя и был в состоянии слушать. — Сеньор, из Севильи приехал полковник Фалькон. Он с полуночи дожидается вас».

Карлос вздохнул, в глазах его заблестели слезы.

— При этих словах мне стало совсем дурно. Видишь ли, полковник Фалькон — старинный друг нашей семьи. Он редко бывает в Мадриде и, уж если приехал, значит, привез действительно важные новости. Отец уже несколько месяцев тяжело болел… Сам понимаешь, какие мысли полезли мне в голову. Я бросился в гостиную. Полковник сразу поднялся мне навстречу. Достаточно было взглянуть на его лицо, чтобы самые худшие опасения подтвердились. После встречи с Высокой Дамой нервы мои были на пределе. Я упал в кресло и расплакался. «Да, Карлос, — тихо сказал полковник Фалькон, — твой отец умер».

Тут я действительно испугался за Карлоса. Он еще не рассказал мне и половины своей истории, но был уже так возбужден, что я подумал, как бы его не хватил удар. Ему было необходимо успокоиться. Вот почему я решил уйти и встретиться с ним позднее.

— Но я еще недорассказал, — прошептал он.

— Не сейчас, Карлос. Я зайду к тебе вечером.

— Обещаешь?

— Да.

Я с облегчением вышел на улицу, оставив Карлоса в кафе. Да, я действительно беспокоился за него. Но мне также хотелось побыть одному, чтобы спокойно обдумать услышанное.

Я пришел к Карлосу вечером, как обещал. Слуга провел меня через дом и вывел во внутренний дворик, где, склонившись над столиком, сидел мой друг. Подойдя ближе, я разглядел, что он вырезает на деревянной дощечке какие-то знаки или буквы.

— А я и не знал, что ты режешь по дереву, — заметил я.

— Просто хобби.

— Что это у тебя?

— Да так, безделушка.

От отложил дощечку и повернулся к слуге.

— Альфредо, принеси нам, пожалуйста, бутылку сангрии и проследи, чтобы нас никто не побеспокоил.

— Да, сеньор.

Пока Альфредо ходил за сангрией, мы с Карлосом молчали.

— Я много думал о том, что сегодня тебе рассказал, — проговорил Карлос, когда Альфредо ушел уже окончательно.

— Я тоже.

— Тебе, наверное, показалось странным, что я так одержим мыслями о Высокой Даме, в то время как со смерти Хоакины не прошло и трех недель.

— Вовсе нет. Когда у человека большое горе, его нередко посещают странные мысли и настроения. Кстати, по этому поводу у меня есть предложение.

— Какое?

— Почему бы тебе не уехать из города на пару месяцев и не пожить где-нибудь на природе? Это поможет тебе оправиться. Ты сейчас потрясен, сломлен горем. Тебе нужно развеяться, как следует отдохнуть. И тогда ты поймешь, что Высокая Дама — это просто игра твоего распаленного воображения.

Он улыбнулся. Так улыбается раздосадованный отец, когда его чадо не понимает самых простых вещей.

— Может быть, ты и прав. Я, возможно, воспользуюсь твоим советом. Но сначала дослушай меня до конца, и тебе все станет ясно. И тогда, если ты по-прежнему будешь считать, что это все полный бред, — добавил он, может быть, резче, чем нужно, — я больше уже никому не скажу об этом ни слова.

— Но ты так волнуешься, Карлос… Тебе это вредно, — слабо возразил я.

— Габриэль, мне нужно кому-нибудь рассказать.

— Но…

— Спустя несколько лет после смерти отца, — перебил меня Карлос и даже приподнял руку, давая знак замолчать, — я снова встретил Высокую Даму. Было раннее утро. А точнее — пять утра. Рассвет только-только забрезжил. Я шел по улице один. Я был в глубокой задумчивости и про Высокую Даму вообще не думал.

Карлос умолк, достал из кармана платок и вытер вспотевший лоб. Он сделал глубокий вдох, как бы собираясь с духом, перед тем как продолжить рассказ.

— Я шел, глядя под ноги, а когда поднял голову… Я увидел ее, Габриэль. Она была совсем рядом. В каких-нибудь двух шагах. Мне стало так страшно, что я едва не лишился чувств. Я понятия не имел, откуда она появилась! Она смотрела мне прямо в глаза. И ухмылялась все так же насмешливо и отвратительно. И обмахивалась веером, как в тот раз — так же жеманно и даже игриво. Я набросился на нее. Я не знаю, что на меня нашло. Так, наверное, кошка, загнанная в угол, бросается на собаку. Я схватил ее за шею и ударил головой о стену. Потом еще раз… Потом еще… Я как будто лишился рассудка. Я кричал дурным голосом, но она…

— Что она, Карлос?

— На нее ничего не действовало. Мои удары не причиняли ей боли. Я отпустил ее и с отвращением уставился на свои руки, прикасавшиеся к ней. К ее серой, замшелой коже. «Ты помнишь, что было шестнадцатого ноября?» — прошипела она. Как я мог забыть день, когда умер мой отец и когда я впервые увидел ее?! Я медленно кивнул. Один раз, другой, третий. «Этот день ты запомнишь тоже!» — выкрикнула она, разразившись мерзким хохотом…

Карлоса трясло. Я прикоснулся к его руке, как бы давая ему понять, что продолжать не нужно. Но теперь уже ничто не могло его остановить. Он собирался высказаться до конца.

— Я был вне себя от ярости. Я кричал на нее: «Я тебя ненавижу, всегда тебя ненавидел!» И она ответила мне робким игривым шепотом, от которого меня охватила дрожь омерзения: «Да, ты всю жизнь знал меня и всю жизнь ненавидел, но я знала тебя еще дольше. Я знала тебя до того, как ты появился на свет. И когда ты умрешь, мы с тобой встретимся и по ту сторону смерти». «Кто ты?» — в ужасе выкрикнул я. И она мне сказала: «Я — ад».

Он произнес это слово с такой жгучей яростью, что я невольно отпрянул.

— Она плюнула мне в лицо. Ее слюна… вязкая, липкая и зловонная… прилепилась ко мне, как присоска. А потом она подхватила юбки и побежала прочь. Да, побежала. Но я не слышал звука ее шагов. Я опустился прямо на мостовую. Кажется, я был в беспамятстве. Через час меня там нашел прохожий. Священник. Я не сказал ему, что со мной произошло. Он, наверное, подумал, что мне стало дурно или что я был пьян. Он помог мне добраться домой. И как ты думаешь, Габриэль, кто ждал меня дома?

— Кто?

— Полковник Фалькон. Он вновь приехал из Севильи, чтобы сообщить мне дурную весть. То, о чем я сейчас говорю, случилось три недели назад. Он приехал сказать мне, что Хоакина, моя любимая, умерла.

Карлос закрыл лицо руками, сотрясаясь от беззвучных рыданий.

Я молчал, потрясенный его рассказом. Больше всего меня волновало состояние моего друга. Поверил ли я в существование Высокой Дамы, этой вестницы смерти? Нет, не поверил. Но я понял, что сам Карлос верит в нее. Честно сказать, я подумал, что он помешался от горя. И даже более того, я решил, что мой друг и раньше был предрасположен к чему-то подобному, поскольку его странная фобия, которая проявилась в нем с ранних лет, явно указывала на некоторую душевную нестабильность. Разумеется, все свои соображения я оставил при себе. Но он, кажется, понял все и без слов. С этого времени он больше ни разу не упомянул про Высокую Даму — ни в разговоре со мной, ни, насколько я знаю, в разговорах с кем-то еще.

Когда я собрался уходить, Карлос вновь занялся своей дощечкой.

— Ты мне покажешь, когда закончишь? — спросил я.

— Когда я ее закончу, ты ее непременно увидишь, — отозвался он, не подняв головы.

Через несколько дней мне пришлось в срочном порядке уехать в провинцию Альбасете: мне поручили проследить за восстановлением затопленной шахты. Я написал Карлосу несколько писем, но ответа не получил. До меня доходили слухи, что он очень болен, что у него желудочная лихорадка и разлитие желчи. Примерно через год после того, как мы с ним расстались, я получил письмо от его сестры. Это было приглашение на похороны. Похороны Карлоса. Его сестра писала, что он впал в глубочайшую депрессию после смерти Хоакины и тихо угас, так и не оправившись. Я был потрясен до глубины души.

Поместье семьи Карлоса находилось в деревне, в нескольких милях от Севильи, а фамильный склеп — на кладбище Санта-Мария. Двенадцать карет похоронной процессии медленно продвигались по узким улочкам старого городка. За процессией шли слуги и работники поместья. Их было, наверное, несколько сотен. Все хотели отдать последнюю дань уважения моему бедному другу.

Я ехал в одной из карет, замыкавших процессию. Со мной было еще трое мужчин. С одним из них я был знаком. Мы с ним вместе учились инженерному делу, хотя впоследствии не виделись ни разу. Однако мы разговорились на правах старых знакомцев. Мы как раз говорили о Карлосе, и тут я случайно взглянул в окно, и мое внимание привлекло одно любопытное здание.

— Взгляните! — Я указал своему собеседнику на заинтересовавшее меня строение. — Этой мавританской постройке более четырехсот лет, и я готов поспорить, что она простоит еще четыреста.

Он согласился со мной и пустился в пространные рассуждения о мавританской архитектуре. Я уже и забыл, каким он может быть нудным, и вежливо кивал головой, хотя и не вслушивался в его слова. Я рассеянно глядел в окно. Люди на улицах, по которым тащился наш скорбный кортеж, приостанавливались, завидев нас, чтобы отдать дань уважения покойному.

Мы как раз проезжали мимо небольшой группы людей, и тут мне бросилась в глаза одна женщина. Она стояла чуть позади, но из-за необыкновенно высокого роста выделялась из толпы — она была на голову выше самого высокого из мужчин. Мне показалось, что наши взгляды на мгновение встретились. Я откинулся на сиденье. Мрачные мысли нахлынули на меня. Между тем мой собеседник продолжал бубнить.

— …Хотя, быть может, вы иного мнения, Габриэль? Габриэль!

— Прошу прощения?

— Я спросил, каково ваше мнение.

— Э-э… — неуклюже замялся я. То, что я сейчас увидел, никак не шло у меня из головы.

— Что вы думаете по этому поводу?

— Я? Я полностью с вами согласен. — Я надеялся, что теперь он замолчит.

Мне надо было сосредоточиться. Неужели это была она, Высокая Дама? Увиденное мелькнуло так быстро, что я не мог быть уверен. Я тряхнул головой, мысленно обозван себя идиотом. В конце концов, в Испании много высоких женщин!

Старинное кладбище Санта-Мария производило гнетущее впечатление. Скорбные напоминания о смерти — белые мраморные кресты, вырезанные из камня изваяния святых, алебастровые Девы Марии возвышались угрюмо и мрачно над могилами давно почивших людей.

Гроб с телом Карлоса перенесли с катафалка на носилки и далее понесли к месту его последнего успокоения. Следом за носилками тянулась процессия скорбящих — родственники и друзья. Народу было много, и прошло немало времени, прежде чем все собрались у могилы.

Гроб опустили в землю. И тут я увидел, что к крышке гроба прибита круглая деревянная дощечка с вырезанной на ней надписью в обрамлении скромного венка:

Я застыл в потрясении. Я узнал эту дощечку. Именно ею занимался Карлос в тот вечер в Мадриде, когда мы сидели с ним у него во дворике. Я вспомнил его слова: «Когда я ее закончу, ты ее непременно увидишь». Теперь они наполнились новым, ужасным смыслом. Я понял, как я подвел своего друга. Он знал, что умрет, если только кто-нибудь — вернее, даже не кто-нибудь, а именно я — не поможет ему совладать с Высокой Дамой.

Но я не помог ему.

Родные Карлоса уже бросали по горсти земли на крышку гроба. Я тоже бросил свою горсть земли. Наверное, только теперь я осознал, что больше уже никогда не увижу своего друга. Глаза защипало от слез.

Скорбящие — все одетые в черное — застыли в почтительном молчании, печально глядя на полузасыпанную могилу. Я обвел взглядом собравшихся. И тут я снова увидел ее. Она стояла чуть поодаль, возвышаясь над морем людских голов. Высокая Дама. В точности такая, какой описал ее Карлос: с безжалостным взглядом, который, казалось, пронизывал насквозь, и мерзкой глумливой ухмылкой. Одетая в ветхое платье старомодного покроя, какие давно уже никто не носит, она обмахивалась старым потрепанным веером.

Мы смотрели друг на друга через разверстую могилу. Она — со злорадным удовлетворением, я — объятый ужасом. Она знала, что я боюсь ее.

И от этого мой страх стал еще сильнее. Я заставил себя отвести глаза от этой зловещей фигуры и украдкой оглядел остальных скорбящих. Похоже, никто из них не обращал внимания на Высокую Даму. Или просто не видел ее. Быть может, увидеть ее было дано только мне?

Она беззвучно оскалилась в смехе, закрыла свой веер и указала им на меня, как будто прочла мои мысли. Неужели, думал я, это проклятие настигло теперь и меня? Неужели жизни моей, моему счастью, моей душе угрожает теперь неведомая, но неотвратимая опасность, как это было с Карлосом? Мне пришлось опереться на руку незнакомца, стоявшего рядом. Иначе я бы упал. Высокая Дама раскрыла веер и пошла прочь, обмахиваясь на ходу.

Но тут мне пришла в голову одна ободряющая мысль: Высокая Дама — это проклятие Карлоса, не мое. Он боялся ее еще прежде, чем узнал, что она собой представляет, боялся так сильно, что поначалу даже при виде обычной женщины едва не лишался рассудка от страха. Как я мог унаследовать это проклятие, если никогда не испытывал тех безотчетных страхов, которые донимали Карлоса? Нет. Она явилась сюда, чтобы позлорадствовать на могиле Карлоса. Но надо мной она не имеет никакой власти.

Словно в подтверждение моей догадки, Высокая Дама медленно пошла прочь между крестами и надгробиями. Я то и дело терял ее из виду. Уже у самого выхода с кладбища она на мгновение остановилась у высокого мраморного креста и повернулась ко мне. Жестокий, безжалостный взгляд. Я невольно подался назад. А потом она вышла за кладбищенскую ограду. Я с облегчением вздохнул: теперь я был свободен от ее ужасающего присутствия.

Заупокойная служба подходила к концу, скорбящие начали потихонечку расходиться. Склонив голову, я помолился за Карлоса и тоже пошел восвояси. Странная встреча с Высокой Дамой никак не шла у меня из головы.

Проходя по дорожке, я нагнал женщину средних лет, которая представилась тетей Карлоса. Как-то сам собой завязался разговор. Тетушка то и дело промокала глаза изящным кружевным платочком. Я выразил ей свои искренние соболезнования.

— Вы давно знали моего племянника, сеньор? — полюбопытствовала она.

— Мы познакомились с Карлосом в университете, сеньора. Я инженер, как и он.

— Да, сеньор, мой бедный племянник был одержим инженерным делом! Он обожал свою работу. И больше всего любил железные дороги с их тоннелями и мостами.

— Он был прекрасным инженером.

Так, тихонько беседуя, мы вышли с кладбища и следом за остальными скорбящими направились к каретам, которые должны были отвезти нас в поместье семьи Карлоса. А когда мы поравнялись с мраморным крестом, у которого я в последний раз видел Высокую Даму, произошло нечто ужасное. Память об этом событии не оставляет меня ни на день. С тех пор моя жизнь превратилась в медленную пытку, подобную той, что терзала моего бедного друга. Дорога сделала поворот, огибая крест, и тут я увидел…

— Что с вами, сеньор? У вас такой вид, как будто вы увидели привидение, — встревожилась тетушка Карлоса. — Вот, обопритесь о мою руку.

На ощупь, словно слепой, я протянул руку и обхватил ее запястье. Я сжимал ее руку так сильно, что ей, наверное, было больно.

— Может, вы нездоровы, сеньор? Не позвать ли врача? Или вам нужно воды? Пойдемте, вам надо скорее сесть в карету.

Она взяла меня под локоть, помогая идти. Но меня буквально парализовало от страха. Я не мог сделать ни шагу. Я боялся приблизиться к этой ужасной твари, что сидела у самой дороги. Дрожащей рукой я указал вперед.

— Вы боитесь собак? — рассмеялась тетушка Карлоса. — Такой взрослый мужчина! Ах, сеньор-сеньор…

Она бесстрашно направилась прямо к громадному черному псу, насупленному и слюнявому.

— Пошел отсюда! — шикнула она на него, потрясая своей клюкой. — Пошел!

Зверь поднялся и затрусил прочь. Однако через пару шагов он остановился, повернул голову и посмотрел на меня. И тут я закричал, не в силах с собой совладать. На меня смотрели безжалостные, холодные глаза Высокой Дамы. Пес отвернулся и неторопливо, почти с человеческой надменностью направился в глубь кладбища.

В 1866 году мы с семьей вернулись в Шотландию, прожив несколько лет в Индии. Агата, моя жена, подыскала нам дом — старинный загородный особняк. Места там были уединенные, и мы предвкушали спокойное тихое лето и мирные сельские развлечения типа охоты на куропаток. Мы и представить себе не могли, что, покупая этот чудесный дом, обрекаем себя на кошмар — кошмар, который едва не погубил нашего сына Роланда.

Дом располагался в местечке Брентвуд, на склоне Пентлендских холмов, с видом на Эдинбург и Ривер-Форт. Участок земли вокруг дома представлял собой когда-то роскошный, но ныне заброшенный парк. В самом дальнем его уголке еще сохранились развалины старого замка, который стоял здесь до того, как построили особняк. Это было пустынное, жутковатое место: раскрошившиеся камни густо заросли мхом, гигантские кедры выросли прямо внутри полуразрушенных стен — но даже по запущенным руинам можно было понять, каким грандиозным был этот замок когда-то. Крыша давно обвалилась, оставшиеся стены едва виднелись из буйной растительности, однако на одном углу до сих пор сохранилась сторожевая башенка, а в высокой траве иной раз находили то осколок глиняного кувшина, то обломок старинной плитки, которыми раньше был выложен пол.

Когда я впервые рассматривал эти развалины, наиболее сильное впечатление на меня произвел каменный портал в виде широкой арки, одиноко стоящей среди зарослей и каменных обломков. Как мне сказали местные жители, этот портал — все, что осталось от дома прислуги. Когда-то здесь была дверь, отделявшая теплый дом от дикой вересковой пустоши. И вот от дома осталась всего лишь каменная арка, даже без стен. Дверь в никуда.

В первые недели нашего пребывания в Брентвуде я все старался уразуметь, почему этот старинный портал внушает мне тревогу. Стоило лишь взглянуть на него, и меня сразу охватывала непонятная тоска, даже если буквально пару минут назад я был весел. Потом-то я понял — почему.

В середине июля мне пришлось на месяц уехать из Брентвуда в Лондон по весьма спешному делу. Агата писала мне часто, однако ни в одном из писем ни словом не упоминала о том, что с Роландом творится неладное. Вот почему в тот злополучный вечер, когда я вернулся в Лондон из Кента, где гостил несколько дней у приятеля, я был совершенно потрясен, обнаружив письмо с пометкой «Срочно» и телеграмму, доставленную в тот же день:

ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ЕДЕШЬ ДОМОЙ?.. РОЛАНДУ СТАЛО ХУЖЕ… НЕМЕДЛЕННО ВОЗВРАЩАЙСЯ… АГАТА

Я немедленно собрал вещи и поехал на вокзал, где сел на ближайший поезд в Шотландию. В пути, чтобы хоть как-то убить время — в том состоянии, в котором я тогда находился, каждая минута казалась мне часом, — я вновь и вновь перечитывал письмо Агаты. Она писала, что Роланд очень болен. Впервые она заметила у него признаки болезни вскоре после моего отъезда. Ее насторожил странный взгляд мальчика. Она описала его как «затравленный» и «отрешенный». Этот несколько непривычный для Агаты подбор слов внушал мне безотчетную тревогу.

Она стала все чаще и чаще замечать этот затравленный взгляд. «Как будто он видит перед собой что-то страшное, что-то не видимое другими», — писала Агата. Роланд стал приходить из школы «бледный как мел», а по лицу его «ручьями стекал пот». На все расспросы матери Роланд упорно отмалчивался. Наконец она вызвала врача, доктора Симсона. Он осмотрел мальчика и прописал ему постельный режим. Однако Роланду стало хуже. У него открылась опасная лихорадка, которая если и утихала, то лишь ненадолго.

В Эдинбург я приехал уже под вечер. До Брентвуда добирался в наемной коляске. Мне казалось, что мы еле тащимся по сумеречным холмам, хотя кучер нахлестывал лошадей и они неслись едва ли не галопом. Мне в голову лезли ужасные мысли. А что, если Роланд умрет? Или уже умер?.. Когда мы подъехали наконец к нашему дому, Агата вышла встречать меня на крыльцо. Я выскочил из коляски едва ли не на ходу.

— Он спит, — прошептала она, и я с облегчением вздохнул.

Мы с Агатой прошли в гостиную, что располагалась рядом со спальней Роланда. Жена рассказала мне все в подробностях, о которых умолчала в письме. Ее рассказ растревожил меня еще больше. Оказывается, Роланд говорил доктору Симсону, что он вовсе не болен, что его напугали — и напугали так сильно, что он разболелся.

— И что же его напугало? — спросил я.

— Какой-то голос. Голос в развалинах. Он говорит, будто голос слышится ниоткуда. Будто он бестелесный.

Естественно, все это лишь подтвердило опасения доктора Симсона, что мальчик серьезно болен. Я спросил у Агаты, о чем говорил Роланду этот голос. Ее глаза наполнились слезами, и она покачала головой, как будто ей было больно говорить об этом. И в это мгновение из спальни Роланда донесся крик — крик, исполненный такого ужаса, что я как ужаленный вскочил с кресла.

— Мама, впусти меня! Пожалуйста, мама, впусти меня!

— Что это значит — «впусти меня»? — испуганно прошептал я. — Что это значит?

Но Агата была настолько расстроена, что не смогла мне ответить.

Я бросился в спальню сына. Роланд сидел на постели, натянув одеяло до самого подбородка. Он весь дрожал, обливаясь потом. Мокрые волосы прилипли ко лбу, а взгляд точно у испуганного кролика. Должно быть, ему приснился кошмар. Он медленно повернулся ко мне. Сначала он, кажется, не узнал меня, но потом на его губах проступила улыбка.

— Папа, ты приехал!..

Я присел на краешек его кровати и взял за руку. Пульс его бился часто-часто.

— Папа, дядя доктор… он ничегошеньки не понимает! — с горячностью выдохнул Роланд. — Он мне велит целый день не вставать с кровати, он… Но я не болею вовсе. Правда, папа. Скажи ему!

— Мы еще это обсудим, малыш. Я попытался его успокоить, но он был слишком возбужден. Он не слушал меня. И в конце концов мне волей-неволей пришлось выслушать его.

— Папа, я не болею. Просто я слышу голос. Там кто-то есть, в старом замке. Ему очень плохо, и он зовет меня… Но когда я хочу посмотреть, кто это, там никого нет! Мне так его жалко… Его глазки горели лихорадочным блеском, а личико было совсем-совсем бледным. Мое сердце болезненно сжалось. Мальчик был не в себе от страха.

— И что он тебе говорит, этот голос? — спросил я у сына, хотя был уверен, что знаю ответ.

Он привстал на постели и наклонился к самому моему лицу. Глядя мне прямо в глаза, он выкрикнул эти слова так натужно и жутко, что я невольно отпрянул:

— Мама, впусти меня! Пожалуйста, мама, впусти меня!

Что это было? Галлюцинация? Бред, вызванный сильным жаром? Признак умопомешательства? Я не знал, что и думать. Но потом рассудил, что самым правильным было бы сделать вид, будто я ему верю.

— Да, Роланд, история неприятная. Надо придумать, чем тут можно помочь.

— Я знал, что ты мне поверишь, папа. Дядя доктор не верит, но ты же веришь мне, правда?

— Да, я верю, что-то действительно очень сильно тебя напугало. Может быть, там был ребенок, который потерялся? — высказал я предположение.

Роланд вдруг схватил меня за плечо, буквально впившись в него пальцами.

— А вдруг это не живой человек? — прошептал он. — А вдруг там привидение?

Теперь я уже окончательно пал духом. Это всегда очень больно — видеть, что любимый тобой человек пребывает в таком смятенном состоянии. Тем более если это ребенок. Твой сын.

— Папа, пообещай, что поможешь ему. Пожалуйста, пообещай! Ему очень плохо. Очень-преочень. Он там один. Он страдает! Мне так его жалко! Так жалко!

Роланд расплакался. Чтобы хоть как-то его успокоить, я пообещал ему, что обязательно помогу этому… привидению в развалинах. Мальчик действительно успокоился. Его слезы высохли, и он даже улыбнулся мне.

— Я знал, что ты обязательно что-нибудь придумаешь, — пробормотал он.

Он заснул почти сразу же, утомленный собственным плачем.

Я же остался в полной растерянности. Здоровье моего единственного сына сейчас зависело от того, сумею ли я помочь привидению. Даже если бы я верил, что привидения существуют, — а я в это не верил, — каким образом я бы стал ему помогать? Что я для этого должен был сделать?

Я решил не откладывая сходить к развалинам. Для компании я взял Багли, нашего дворецкого, крупного и представительного мужчину, который состоял у меня в услужении вот уже пятнадцать лет. В Индии он вместе со мной служил в регулярных войсках и не раз сталкивался со смертью, как говорится, лицом к лицу. Это был человек, на которого я мог положиться полностью.

Я велел ему захватить фонарь, и мы отправились к развалинам замка. Было уже довольно темно, но, когда мы добрались до развалин, я решил потушить свет. Честно говоря, я не думал, что обнаружу там кого-нибудь; но если там и впрямь кто-то окажется — может, какой-нибудь грязный бродяга, который напугал моего сынишку до полусмерти, — я поклялся себе поймать его. Мы с Багли остановились возле уцелевшей башни под развесистым кедром, ветви которого, как казалось снизу, закрывали собой все небо.

— Багли, — прошептал я, — если увидишь кого-нибудь или услышишь, сразу хватай его, ясно?

— Да, сэр.

Мы углубились в нагромождение раскрошенных камней. Темнота излучала какую-то смутную тревогу, и даже в легком ночном ветерке, шелестящем в руинах, ощущалось что-то жуткое. Раньше я бывал здесь только при свете дня. Ночью эти развалины производили еще более гнетущее впечатление, и я уже жалел, что все это затеял. Если бы я был один, я бы наверняка ушел домой и вернулся сюда утром. Но со мной был Багли — человек мужественный и спокойный, на которого я мог положиться в любой, пусть даже самой пренеприятнейшей, ситуации.

И тут я наткнулся на что-то в кромешной тьме и даже вскрикнул от неожиданности. Вытянув руку вперед, я нащупал каменную кладку. Оказалось, что я налетел на тот самый портал, который всегда наводил на меня непонятное уныние. Вот и теперь меня охватила беспричинная тоска. И вдруг я услышал…

У меня в жилах застыла кровь. По спине пробежал неприятный холодок. Совсем рядом, буквально у нас под ногами, раздался тихий, едва различимый вздох. Не стон, не жалобный всхлип, а именно вздох. Мне стало безумно страшно. Я отскочил в сторону, точно напуганный зверь. Вздох повторился, на этот раз отчетливее. Как будто кто-то пытался излить во тьму ночи свою отчаянную, безысходную тоску, не выразимую никакими словами.

На меня как будто дохнуло леденящим холодом. Вздох оборвался, захлебнувшись жутким воплем, исполненным боли и безысходного человеческого отчаяния. У меня тряслись руки, но я все же сумел зажечь фонарь. Мы с Багли стояли в том месте, где раньше располагались внутренние покои домика для прислуги. Стало быть, звуки доносились как бы снаружи — с той стороны портала.

Я сказал, что мы с Багли стояли, но это не совсем верно. Стоял только я, а Багли лежал на земле, зажимая уши руками. По его щекам текли слезы. Я настолько опешил от этого зрелища, что в замешательстве уронил фонарь. Он погас, и мне пришлось ползать на четвереньках под аркой пустого портала, пока я его не нащупал. Фонарь упал именно на то место, откуда из-под земли доносились вопли. Только теперь это были уже сдавленные рыдания — как будто кто-то умолял пощадить ему жизнь или даже не жизнь, а что-то, что было для него намного важнее жизни. А потом я различил слова:

— Мама, впусти меня! Пожалуйста, мама, впусти меня!

Я весь дрожал, охваченный паническим ужасом, к которому примешалась еще и щемящая жалость. Эта отчаянная мольба в ночи, у пустого портала, на развалинах старого замка… Неудивительно, что Роланд буквально заболел от страха и жалости. Даже я, взрослый мужчина, едва не спятил от ужаса, а что же тогда говорить о ребенке! Слова утонули в сбивчивых всхлипах и стонах. Но голос не умолкал.

— Богом прошу, отвечай! — выкрикнул я, все еще стоя на четвереньках в пустом портале. — Кто ты?

Я испугался, заметив краем глаза темную громадную фигуру, нетвердой походкой подступающую ко мне. Но это был всего лишь Багли.

— Ну так заходи, если хочешь войти! — закричал он, обращаясь к невидимому собеседнику. — Заходи ради Бога! Я не знаю, кто ты такой… Кто бы ни был. Заходи — и на этом покончим.

Он налетел на меня и упал. Я подхватил его и прижал к земле. Голос затих. Мне показалось, что что-то движется прочь от портала в темноту спящего сада. Я мог бы поклясться, что видел какую-то смутную тень. Еще минут пять я лежал неподвижно, собираясь с духом. Потом потянулся за фонарем и зажег его. Взглянув в лицо Багли, я застыл, пораженный. Это было лицо человека, который вот-вот от страха лишится рассудка.

У меня с собой был бренди, и я предложил его Багли. Сделав пару глотков, он немного пришел в себя. Мне было больно и странно видеть его, когда-то бесстрашного солдата, в таком жалком состоянии. Я буквально под руку довел его до дома и велел слугам немедленно уложить его в постель. Сам же отправился в библиотеку, где еще долго сидел один. Это была жуткая ночь — самая жуткая в моей жизни. Я был в полной растерянности. Я не знал, что делать. Не знал, что я завтра скажу Роланду…

— У вас в доме настоящая эпидемия, Мортимер, — заявил мне на следующее утро доктор Симсон. Он каждый день заходил к нам проведать Роланда. — Сначала ваш сын, а теперь и дворецкий бредит каким-то голосом в развалинах. Я уже молчу об остальных слугах, они только об этом и говорят. И сдается мне, это пагубное поветрие не обошло стороной и вас!

Симсон был здравомыслящим человеком, полагавшим, что всякому явлению есть рациональная причина, и свято верившим в силу науки. Мне было весьма неприятно, что он насмехается надо мной.

— Поскольку всех нас уложить в постель вы все равно не сумеете, — сказал я, — может быть, вы меня выслушаете. Я расскажу вам, что произошло прошлой ночью, а вы попробуйте мне поверить.

Он пожал плечами, но все-таки выслушал меня, не перебивая. Я рассказал ему всю правду, но, похоже, это его нисколечко не убедило.

— Друг мой! — воскликнул он, так что меня покоробило от его снисходительно-покровительственного тона. — Друг мой, все это я уже слышал от вашего сына. И вне всяких сомнений, когда ваш дворецкий придет в себя и вновь обретет способность вразумительно излагать свои мысли, он станет рассказывать то же самое. Как я уже отмечал, это заразно. Если один начал бредить подобным образом, то, уж будьте уверены, им одним дело не ограничится.

— Ну хорошо, — я очень старался сохранять спокойствие, — допустим, что этому есть некое рациональное объяснение. Как по-вашему, что это может быть?

— Да что угодно! Ветер, эхо, какой-нибудь акустический эффект или…

— Давайте сегодня ночью пойдем на развалины, и вы составите суждение на месте.

Он рассмеялся.

— И обо мне пойдет слава как об охотнике за привидениями? Покорно благодарю, но я пока еще дорожу своей репутацией.

— А как же научная истина? — стал подначивать его я. — Как ученый, вы насмехаетесь над суеверием, но при этом отказываетесь рассмотреть доказательства. По-вашему, это и есть наука?

— Хорошо, — заявил он после недолгих раздумий сдержанным тоном раздраженного человека, который, однако, пытается спрятать свое раздражение. — Но помяните мое слово: я со всей очевидностью докажу, что это все чепуха.

— Буду вам только признателен, — отозвался я.

Мы договорились встретиться у развалин незадолго до полуночи, и доктор Симсон ушел, до крайности мной раздраженный.

— Вам осталось только позвать святого отца, — заявил он мне на прощание, — чтобы он походил там с распятием, окропил землю святой водой и изгнал бесов молитвой. Все это чепуха, Мортимер. Совершеннейшая чепуха!

Мне удалось выдавить из себя смешок, однако насмешки Симсона попали в самую точку. Когда я рассказал Агате о том, что случилось вчерашней ночью в развалинах, ее первая фраза была такая:

— Надо позвать священника, Божьего человека.

Замечу, что в этом вопросе наши с Симсоном мнения совпадали. Меня отнюдь не прельщала мысль о том, что по моим владениям будет шастать какой-то священник, махая своей кадильницей над моими любимыми рододендронами и распевая молитвы. Однако Агата была непреклонна. Она попросила меня сходить к доктору Монкриеффу, бывшему приходскому священнику, а теперь глубокому старику, который давно вышел на покой и жил теперь уединенно в маленьком домике недалеко от нашего особняка.

— Он подскажет, что делать, — с жаром проговорила Агата.

Она верила в него точно так же, как Роланд верил в меня.

Где-то вдалеке проухала сова.

— Может быть, это и есть ваш призрачный голос, Мортимер? — рассмеялся Симсон, хлопнув меня по спине.

Мы с доктором стояли у каменного портала. Свет бледной ущербной луны едва сочился сквозь плотные облака. Как всегда, это место навевало на меня непонятное уныние. Однако Симсону все было нипочем. Человек жизнерадостный при любых обстоятельствах, он тараторил без умолку и отпускал всякие разные шуточки. Мне они не казались смешными. Однако же вовсе не потому, что это были плохие шутки. Просто я знал, что нас ждет и насколько все это ужасно.

Симсон даже не потрудился скрыть насмешливое недоумение, когда я явился на место назначенной встречи вместе со священником. Но если доктор Монкриефф и почувствовал враждебность Симсона, то никак этого не показал. Он вообще держался замкнуто и за весь вечер не произнес и десятка слов. Днем, когда я пришел к нему, он внимательно выслушал мой рассказ, потом тяжело вздохнул и сказал только:

— Возможно, Господь нам подскажет, что делать, полковник Мортимер.

И вот теперь мы стояли втроем и ждали явления призрака. Мы все взяли с собой по фонарю, так что света было достаточно. Прошло уже больше часа, на что Симсон не преминул вежливо мне указать.

— Вот так всегда и бывает, — заявил он, тряхнув головой. — Призраки, духи, спиритические сеансы… Однако присутствие скептика скоро доказывает, что ничего этого не существует. Я поражаюсь вам, Мортимер. Действительно поражаюсь. Единственное, что мы с вами сегодня услышим…

Он продолжал в том же духе, но я, признаюсь, его не слушал. Я стоял, напряженно вглядываясь в темноту за пределами круга света от наших фонарей. Я был разочарован и несколько озадачен.

— Манифестанты потусторонних сил, похоже, пренебрегают моим скромным обществом, — продолжал Симсон с явным торжеством в голосе. — Чем же это я им не угодил, а, Мортимер? Вы случайно не в курсе?

Он хохотнул себе под нос и закурил сигару. Его недоверие и пренебрежительная беспечность выводили меня из себя. Пусть он не верит в привидения, в конце концов, это его личное дело. Но ведь что-то же напугало моего сына. Причем напугало так сильно, что мальчик никак не может оправиться.

— Да! — Он театрально вздохнул. — Потусторонние наши друзья определенно меня не жалуют. Но мы еще постоим подождем. Чтобы никто потом не говорил, что доктор Эндрю Симсон обидел несчастного призрака, не пожелав с ним знаться. Я готов проторчать здесь столько, сколько вы скажете, Мортимер. Без единого слова жалобы. — Он выдержал многозначительную паузу. — Но когда вы решите, что мы простояли на этом студеном ветру уже достаточно долго, дайте мне знать, хорошо? Ну вот и славно.

Я буквально взбесился. Я бы непременно ответил ему, причем вряд ли бы это был очень учтивый ответ, но в это мгновение послышался тихий протяжный стон.

— Что за дурацкие шутки, Мортимер! — рассердился Симсон.

— Никакие это не шутки, — огрызнулся я не менее раздраженно. — Да и как бы я, интересно, изобразил что-то подобное? Звук идет издалека.

— Вероятно, это ваш пастор решил поразвлечься.

Стон повторился. Теперь он стал громче. Он как будто приближался к нам из темных глубин сада. Мы напряженно прислушались. Вскоре стоны сменились горькими рыданиями. Впечатление было такое, что к нам идет человек, охваченный страшным горем.

— Это ребенок! — прошептал Симсон. — Но как он здесь оказался в такой поздний час?

Я молчал. Я знал, что это никакой не ребенок. Во всяком случае, не живой ребенок. Симсон шагнул под арку портала, высоко подняв фонарь над головой.

— Сейчас мы увидим, кто там. Верный способ застать привидение врасплох — высветить его лучом света.

Однако свет его фонаря не выхватил из темноты ничего необычного — мы различили лишь древние обвалившиеся стены, кедры, вершины которых терялись во тьме, и едва заметную тропинку, что вела из глубины сада к каменному порталу.

Теперь голос звучал совсем рядом. Стоны его обратились в тоненькие жалобные всхлипы, перемежавшиеся пронзительными воплями, исполненными невыразимой тоски.

Симсон упал на колени.

— Что это? — прошептал он потрясенно.

Тело доктора — я говорю «тело», потому что именно это слово лучше всего передает то, как повел он себя потом, вернее, все это происходило помимо его воли, — итак, тело доктора содрогнулось, как будто в конвульсиях, руки как-то неестественно вывернулись, голова склонилась на плечо. И тут сквозь вопли и всхлипы пробились слова — отчаянная мольба, которую я уже слышал и на которую должен был ответить, если хотел, чтобы Роланду стало лучше.

— Мама, впусти меня! Пожалуйста, мама, впусти меня! Впусти меня, впусти!

Я сгреб Симсона в охапку и оттащил от портала. Его судороги прошли. Он вцепился в мою руку, точно испуганный трехлетний ребенок. Недоверчиво взглянув на меня, он опять повернулся к каменному порталу, пристально вглядываясь в темноту и стараясь увидеть то, что нельзя было увидеть, — бесплотный голос.

И тут я услышал, как доктор Монкриефф кричит, обращаясь к этому голосу:

— Уильям! Уильям! Ради всего святого, Уильям! Ответь, ты ли это? Меня испугала его интонация — надрывная и протяжная. Я подумал, что старый священник помешался от ужаса, как это случилось вчера с моим бедным Багли. Оставив Симсона, я бросился к священнику. Зажженный фонарь стоял у него под ногами, так что фигура его, освещенная снизу, казалась странной, нездешней.

— Что с вами? — выкрикнул я, схватив его за обе руки.

Он не ответил. Он бесцеремонно оттолкнул меня и вновь сосредоточил внимание на голосе.

Меня поразила его бледность. Я даже не предполагал, что лицо человека может быть таким бледным. Он простер руки вперед, и, хотя они у него тряслись, я неожиданно преисполнился непоколебимой уверенностью в том, что он не боится. Призрачный голос сорвался на плач — плач, исполненный такого отчаяния и печали, что у меня сжалось сердце. Преподобный отец вновь обратился к нему:

— Зачем ты пришел сюда, Уильям? Зачем ты кричишь и пугаешь людей? Твоей мамы здесь нет, малыш. Она не может впустить тебя. Уходи, Уильям. И не плачь больше у двери, которой нет!

Но плач сделался еще громче и — если такое вообще возможно — еще отчаяннее и жалостливее. Священник умолк и закрыл глаза, как бы собирая всю свою внутреннюю силу.

— Уходи домой, беспокойный дух! — Теперь в его тоне слышалась твердая властность. — Уходи домой! Твоя мама у Господа, Уильям. Он тебя впустит. Ты слышишь меня?

Доктор Монкриефф опустился на колени. Я тут же последовал его примеру, как будто что-то меня подтолкнуло. Рыдания бесплотного голоса стали тише. Казалось, они удаляются.

— Господи! — выкрикнул преподобный отец во тьму ночи. — Прими сию бесприютную душу в свой небесный чертог! Излей на нее свет Своей бесконечной любви, и да упокоится в мире!

В тот самый миг, когда священник произнес слово «любовь», я сорвался с места и бросился под арку портала. Мне показалось, что там что-то движется — какой-то сгусток темноты. Я попытался схватить его, но там не было ничего. Я со всего маху налетел на арку и больно ударился головой и плечом о каменную кладку. Уже потом, когда я стал анализировать этот странный порыв, я пришел к выводу, что все же почувствовал — не самое точное слово, но оно лучше всего выражает мои тогдашние ощущения, — как нечто неосязаемое переместилось в пространстве, пройдя под аркой.

Но тогда мне было не до размышлений. Оглушенный ударом, я упал на землю. Симсон помог мне подняться. Он весь дрожал. Руки его были холодны как лед.

— Оно ушло, — прошептал он, но я с трудом разобрал слова, так невнятно он их произнес.

Мы оба взглянули на священника. Он так и стоял на коленях, простирая руки к невидимым небесам. В мерцающем свете фонаря его длинные белые волосы казались окруженными сияющим нимбом. Все окутала странная, торжественная тишина. Святой отец как будто и не замечал нас. Я не знаю, сколько мы с Симсоном простояли над ним, точно благоговейные стражи. Наконец он поднялся с колен, тяжело, по-старчески вздохнул, поднял с земли свой фонарь и повернулся спиной к порталу.

Мы проводили его до дома — примерно в миле от развалин, на той стороне холма. Я и Симсон шли на шаг позади него. Всю дорогу никто не промолвил ни слова. Небо слегка прояснилось, и теперь сквозь просветы в облаках проглядывали бледные звезды. В воздухе ощущалась свежесть, хотя ветра не было. Казалось, сама природа вновь обрела мир и покой. Я подумал про Роланда и улыбнулся…

Спустя несколько дней я навестил доктора Монкриеффа. Он вежливо выслушал мои горячие изъявления благодарности и очень порадовался, когда я сказал, что Роланд, похоже, пошел на поправку. Однако, когда я попросил его разъяснить мне события той жуткой ночи, он сразу замкнулся и отвечал на мои расспросы крайне скупо и неохотно. Не желая более досаждать ему своей настойчивостью, я поспешил откланяться.

— Насколько я понимаю, полковник Мортимер, вам любопытно услышать историю Уильяма, — неожиданно проговорил он, когда я уже надевал пальто.

Я кивнул.

— Он жил здесь раньше. Он был тогда совсем юным. Мы с ним почти что ровесники, я лишь немного старше. — Преподобный отец улыбнулся. — Я говорю это только затем, чтобы вы поняли, как это было давно. Он рос болезненным, слабым ребенком, к тому же капризным и эгоистичным. Его мать души в нем не чаяла, а он только и делал, что отравлял ей жизнь. И вот однажды… давным-давно… он убежал из дому, бросив свою бедную матушку перебиваться одной. Хозяева старого дома, люди знатные и могущественные, давно покинули эти места. Уже тогда поместье пришло в упадок. Здесь оставалась лишь матушка Уильяма. Когда-то она состояла в услужении у старых хозяев… Итак, Уильям уехал. И никому не сказал куда. — Старик вздохнул и покачал головой. — По прошествии двадцати лет он вернулся… Вдумайтесь: через двадцать лет!.. Вернулся богатым. Очень богатым, полковник Мортимер. И все его состояние было нажито честным трудом и предприимчивостью, ибо со времен своей бурной юности он разительно переменился. Однако он запоздал с возвращением в родные пенаты. Его бедная матушка, перебивавшаяся в нищете, скончалась за два дня до его приезда. Это было таким ударом для Уильяма, что он от горя лишился рассудка. Я видел, в каком он был состоянии… — Святой отец снова вздохнул. — Я как раз заступил здесь на должность приходского священника. Меня призвали в дом покойной. Явившись туда, я застал Уильяма в невменяемом состоянии. Он бился о дверь и кричал, чтобы мама его впустила. Это было ужасно… Я и помыслить не мог, что мне вновь доведется стать свидетелем этой кошмарной сцены. По прошествии шестидесяти лет!

— А что с ним стало потом? — спросил я.

— Он так и не оправился от удара. Начал пить, промотал все свое состояние и умер нищим.

Со времени описанных выше событий прошло много лет. Роланд вырос здоровым и сильным мужчиной. Теперь у него свой дом и своя семья. Они с женой и детьми часто к нам приезжают.

Мы с Агатой вполне довольны. Конечно, мы теперь старики, и дни наши проходят не так насыщенно и разнообразно, как это бывало раньше. Однако в теплое время года мы каждый день подолгу гуляем, и всякий раз, когда проходим мимо руин старого замка, я вспоминаю про Уильяма — про эту заблудшую душу, что кричала и плакала у двери, которой давно уже не было здесь. Ночь за ночью, из года в год изливала она свою муку, тщетно взывая в ночи, ибо некому было услышать ее до того злополучного вечера, когда Роланд забрел к одинокому порталу.

Агата не уставала выслушивать эту историю вновь и вновь. Что же до Симсона — боюсь, он так ничего и не понял. «Все это чепуха и бред», — твердит он. Вот и вчера, когда он заехал к нам — в последнее время меня беспокоят боли в груди, и теперь доктор у нас частый гость, — я опять попытался завести с ним разговор о событиях той далекой ночи. Но доктор упорно отказывается признать, что тогда мы действительно соприкоснулись с неведомым потусторонним миром.

— Бред и полная чушь, — сухо заметил он. — Это было всего лишь причудливое сочетание электрических импульсов, которые вкупе с определенными атмосферными условиями и создали этот редкий, но вполне естественный акустический феномен. Я так думал тогда и по сей день держусь этого мнения. Для того чтобы меня убедить в существовании призраков, нужно нечто более изощренное, чем дуновение ветра и ужимки полоумного церковника. А теперь, Мортимер, откройте рот и скажите «а-а-а».

— А-а-а, — послушно протянул я.

Годы идут, прогресс не стоит на месте. Теперь у Симсона есть все доводы в пользу неверия. Мы живем в новом веке, где есть телефоны, электрический свет и даже самоходные кареты, которые движутся без лошадей. Все это Симсон приветствует с распростертыми объятиями. Наука сделалась для него новым Господом Богом, с его точки зрения она объясняет все. Впрочем, как тонко подметил Роланд, еще будучи маленьким мальчиком, доктор Симсон ничегошеньки не понимает.