Мне не попалось заслуживающих внимания цитат о городе Рио-де-Жанейро, кроме разве местной поговорки, гласящей, что Бог, без сомнения, бразилец. Создается впечатление, что никто из исследователей Рио не сумел найти слов, достойных этого города. Может, это потому, что перед лицом Рио все меркнет. Этому городу необозримых белоснежных пляжей, отвесных графитно-черных скал, буйных тропических зарослей и великолепнейших гедонистов незачем прятаться за афоризмы, он способен выразить себя и без этого. Пусть другие города украшают себя литературными штампами, а Рио знай себе нежится, будто избалованная девочка-подросток, у которой имеется только одно занятие — быть неотразимой.

«Рио проглотит тебя, съест заживо. Этот город не для иностранцев», — предостерегла меня знакомая англичанка, узнав, куда я собираюсь уезжать из Лондона. Ее бразильский бойфренд только что заделал ребенка другой женщине (уже во второй раз за пять лет их отношений), заявив в свое оправдание, что «такое случается». Она вернулась в Хитроу со всеми пожитками и со словами: «Чтобы выжить в этом вертепе, в этом нравственном вакууме, нужно там родиться».

Что и говорить, отношения между испорченными уроженцами Рио и порядочными, приличными туристами подчас могут показаться напряженными. Правда, неловкость испытываем в основном мы. Жители Рио — или кариоки, как их здесь принято называть, — сбросили с себя громоздкие оковы религиозного морализаторства лет пятьсот назад, когда португальцы добрались до залива Гуанабара и просто одурели от местных экзотических красоток. С тех пор кто только не открывал для себя Новый Свет: королевские дворы, африканские невольники, военные беженцы из Европы, а теперь вот туристы, — и каждый добавлял свою красочку в эту пеструю палитру загорелой плоти, которой невольно любуешься, прогуливаясь нынче по пляжам Рио.

И все же не так уж часты в Рио приезжие. Несмотря на притягательный образ, сюда не валят валом отдыхающие. Сюда очень уж трудно добраться, португальский язык слишком сложен, а мысль о том, что прямо за стенами твоего отеля расстилается нищий «третий мир», привлекает далеко не всех, кто выбирает, где бы провести отпуск. Те туристы, которые все-таки добрались сюда, в порожденных коктейлями мечтах о Кармен Миранде[1] тусуются по европеизированным барам на пляжах Копакабаны и Ипанемы. Другие же, помоложе, с рюкзаками за спиной, спешно приобретают автобусные билеты до Сальвадора, привлеченные его солнцем и секс-туризмом.

Каждый раз, когда я пыталась сбежать, Рио преследовал меня в снах и тянул обратно. Его нищие пригороды-фавелы,[2] необузданная чувственность и извечное страдание околдовывали и влекли назад, где бы я ни пыталась скрыться.

Приехав туда, я попала в поток и с наслаждением дрейфовала в нем, плыла по течению, попадая в самые разнообразные слои культуры и достатка. За одну ночь я могла побывать сначала на коктейльной вечеринке аристократов в Копакабане, потом на встрече потомков невольников на нищей северной окраине, а к утру, вернувшись в город, влиться в буйный уличный праздник, устроенный в Лапе, где туристы зажигали вместе с местной молодежью среднего класса.

Все это было со мной почти четыре года назад, но до сих пор волнует. Не знаю, что тому причиной — заливающий все солнечный свет, хаос и суета жизни или этот их вечный и безудержный Карнавал, — но только Рио-де-Жанейро по-прежнему представляется мне совершенно удивительным и необыкновенным местом.

В детстве мама любила называть меня Кармен Мирандой. До тех пор пока я не увидела в кино эту украшенную фруктами танцовщицу, смуглянку с тонкой талией и ослепительно белыми зубами, у меня не возникало сомнений, что Миранда и впрямь мое второе имя. Потом я любовалась, как она блистает на экране, — я сидела на облупившейся старой веранде нашей фермы в Эсперансе; по растресканной от зноя коричневой равнине, страдая от жажды, слонялись коровы, о пожелтевший экран бились мухи. Тогда мне стало ясно, что до оригинала ой как далеко. Я к тому времени даже ни разу не попробовала ананаса, не говоря уж о такой роскоши, чтобы, как она, нацепить этот фрукт на голову. Возможно, называя меня так, мама пыталась бежать от действительности, как-то примириться с новой ролью — ведь в юности она вела совсем другую жизнь, разъезжала по обеим Америкам, а потом стала безвестной женой фермера в этой дыре на западе Австралии. Бывало, коротая долгие скучные вечера, она рассказывала нам о своих приключениях в Америке. Мы слушали, как родители провожали ее в доках Перта, как она покидала их с белым кожаным чемоданчиком и в таких же перчатках; как она одна добиралась на автобусах от Канады до Панамы; как пограничники в Мексике звонили ее отцу, решив, что она сбежала из дому, — ведь ей только-только исполнился двадцать один год. В те времена дальние путешествия казались дикостью. Даже поездка в Лос-Анджелес выглядела безумием. Не то что сегодня: все ездят, каждый стремится побывать везде.

Меня никто не провожал, когда холодным августовским утром 2003 года я вылетала в Рио из лондонского аэропорта Хитроу. Подруги не захотели пропустить распродажи конца лета, а жена брата была записана к парикмахеру. Даже бразильской чете, проходившей передо мной регистрацию на рейс, и то помахал на прощание водитель такси. А я так и стояла одна как перст.

Родные и друзья перестали провожать меня в аэропорт, когда мне было лет двадцать, после того, как я в третий раз отправилась за море искать себя. Не то чтобы я ставила им это в вину. Сейчас-то я понимаю: людям, мягко говоря, немного неуютно, когда кто-то постоянно отправляется на поиски себя — они не знают, что сказать. В аэропорту всегда возникает чувство, что на прощание нужно произнести что-то значительное, а мои друзья давно уже исчерпали все свои запасы. Лучшая моя подруга, Стефани, всегда принималась плакать, объясняя, что это она на тот случай, если я не вернусь назад, но волновалась она напрасно, я всегда доводила дело до конца. Я ведь путешественница, а не цыганка. К тому времени как я собралась в Южную Америку, мои заморские вылазки поражали всех не больше, чем поездка на уик-энд в Голубые горы.[4] «А, так ты в Конго? Ну, что ж, дорогая, не скучай там. До скорого».

В тот вечер в аэропорте Хитроу я прикупила роман Жоржи Амаду «Дона Флор и два ее мужа» — единственную книгу бразильского писателя, какая нашлась в книжной лавке «Уотерстоунс» Терминала 4. На задней обложке было сказано, что действие происходит в северобразильском городе Сальвадор, третьем пункте моего трехмесячного путешествия, которое я планировала совершить: от Рио-де-Жанейро на восточном побережье Южной Америки до Сантьяго на западе. Классический маршрут-треугольник — «большой гамбургер», как назвала его одна наша популярная турфирма, обслуживающая студентов, — с востока на север, потом на запад и обратно. И все эти знаменитые названия: Рио, Сальвадор, Амазонка, Анды, Мачу-Пикчу, Буэнос-Айрес, возможно, даже Гавана. Кто его знает? Настоящий замусориватель паспорта, а не маршрут. Конечно, в голове роились смутные и бессвязные картины — трущобы, зажигательные латиноамериканские танцоры, глухие деревушки, духи вуду, — навеянные Исабель Альенде,[5] Габриэлем Гарсиа Маркесом, «Клубом „Буэна Виста“»[6] и «Городом Бога»,[7] но, по сути, меня просто тянуло отправиться в путь.

Самолет в тот вечер вылетел поздно, стюардессы «Иберии» уже позевывали, а под нами мигали туманные огни Лондона. Я возблагодарила Иисуса, Будду и Аллаха за то, что не посадили рядом со мной какого-нибудь болтуна, и уснула, дочитав до того места, когда Гуляка, симпатичный герой Амаду, начал колотить свою женушку.

Когда мы приземлились, зайдя на посадку с юга, дело шло к вечеру. Внизу виднелась белая полоса прибоя, отсекающая буйную зелень лесов от сверкающей синевы Атлантического океана. Пассажиры, сидевшие в проходе, отчаянно тянули шеи, пытаясь разглядеть разбросанный по берегу город. Белоснежные, похожие на кристаллы кварца, вырастали многоэтажные дома, зажатые между черно-полосатыми гранитными скалами с острыми вершинами, поросшими лесами mata Atlantica.[8] Более мягких очертаний склоны сплошь покрывала ржавчина хибар и хижин — трущобы въелись в них намертво, будто ракушки в днище корабля. Город был окружен водой, залив Гуанабара охватывал его со всех сторон. Картина напоминала Стамбул, Афины, а может, даже саму Атлантиду: древний белый город в синих водах Атлантики.

Из иллюминатора я увидела исполинскую статую Христа; раскинув руки, Христос парил над городом, окрашенный вечерней зарей. Уменьшенные картинки с рекламных буклетов и открыток, которые приходили на мою электронную почту — Сахарная голова, Копакабана и Христос, — теперь исчезли, скрылись за бесконечной цепью туманно-синих гор, растянувшихся вокруг города.

— Спящий великан, — прошептала из-за моего плеча пожилая женщина. — Так говорят индейцы.

Спящий великан… Он лениво дремал, раскинувшись в призрачной лагуне, Сахарная голова была всего-то его локтем, Корковадо — коленом согнутой ноги. За четыре года в Рио мне так и не удалось подыскать лучшего сравнения. Только индейцы, 60 тысяч лет прожившие в этом отдаленном уголке Земли, сумели, кажется, верно определить, что перед ними. Все прочие потуги описать или запечатлеть это место походили на скромные открыточки — жалкие, наспех изготовленные поделки, брошенные во время отступления; необузданный город обескуражил фотографов, привел в замешательство акул пера и отшвырнул живописцев назад к их натюрмортам и портретам.

Женщина, прикрыв глаза, поцеловала свой серебряный крест, и тут самолет вдруг нырнул в северную часть города, где высотные здания нависали над ржавой, покосившейся окраиной. Когда мы, дернувшись, спикировали на взлетную полосу, моя соседка поспешно захлопала в ладоши, подняв волну благодарных аплодисментов в салоне. Бразильцы повскакивали с мест и, толкаясь, стали пробиваться к выходу. Задние колеса самолета еще не успели коснуться покрытия, а местные уже выстроились в проходах — одни держат в руках неуместно громоздкие коробки с купленными электроприборами, другие — непослушных детей.

Возмущенные европейцы в ужасе взирали на то, как бесстыдно попираются устои их высокоразвитой культуры выхода из самолета в строгой очередности.

— Это же неправильно, — высказался сидящий впереди меня мужчина с североанглийским акцентом.

— Мало того, это нарушение правил безопасности, — неодобрительно добавила его чопорная супруга.

С окрестных мест донесся приглушенный ропот поддержки. Испанские стюардессы, еще даже не отстегнувшие ремни безопасности, сочувственно переглядывались и, глядя на пассажиров, слегка пожимали плечами. Их спокойные, остекленевшие взгляды наводили на мысль о прошлых неудачных попытках справиться со столь вопиющими нравами «третьего мира».

Наконец самолет, содрогнувшись, остановился. Я безуспешно пыталась вклиниться в поток бразильцев, пока надо мной не сжалилась грубоватого вида женщина в шелковой блузке с леопардовым узором и массивных золотых браслетах. Она никак не могла решиться, но в конце концов все же пропустила меня вперед с громким не то вздохом, не то рыком:

— Ой, ну идите уже…

Я поблагодарила Бога и американцев за то, что мне не нужно получать багаж. Все, что у меня с собой было, — ручная кладь: объемистый военный вещмешок германской армии времен Второй мировой войны. На нем красовался штамп «Ю-Би» — ber-клёвый, как расшифровал это мой приятель Джей. Он-то и купил для меня рюкзак перед самым отъездом. Это был щедрый подарок. Целых пять лет я разъезжала с его Ю-Би, к вящей зависти большинства друзей — никому из них никак не удавалось выбраться за пределы Лондона, не обременив себя здоровенным мусорным контейнером на колесах.

За неделю до моего отбытия Джей наконец раскрыл свои источники.

— Туристические рюкзаки — фигня, — заявил он, отшвыривая мой старый красный вещмешок с металлической ортопедической рамой и пристегивающейся сумочкой на молнии, после чего бросил мне изрядно поношенный Ю-Би.

Мы с Джеем давно дружили, но примерно за месяц до моего отъезда у нас вдруг начался странный и неожиданный роман — такое случается во время войны, когда перспектива скорой гибели или разлуки заставляет двоих преодолеть инерцию и признаться друг другу в своих чувствах. У меня так всегда. Одно время я даже начала подозревать себя в том, что это и есть подсознательный мотив моих путешествий — обзаводиться ухажерами. Осознавая, что я вот-вот исчезну, они вешались на меня гроздьями. Но, когда я возвращалась, так же массово от меня отлипали.

— Возможно, тебе бы стоило разок повременить с отъездом и посмотреть, что получится, — предложила моя подруга Скай, наблюдая, как я упаковываю и перепаковываю Ю-Би. Дело было в ее квартире в Баттерси, накануне моего отъезда.

— А с другой стороны, может, и не стоит, — всхлипнула Стефани, другая моя подруга, которая знала Джея так же давно, как и меня. — Он ведь бродяга — перекати-поле почище нее самой.

Скай (она в прошлом году прожила девять месяцев в Южной Африке) извлекла из переполненного Ю-Би пару ковбойских сапог и красный, в клепках, ремень «Дизель». Потрясая ими, она громко цокнула языком:

— Они не едут, дорогая.

Я уставилась на отвергнутые вещицы. В прошедшие полгода именно они были краеугольным камнем в моем прикиде «девчонка-ковбой».

— Ты серьезно?

Я умоляюще посмотрела на подругу, но Скай была непреклонна:

— Серьезно!

Правда состоит в том, что, когда я только приехала, Рио мне не понравился. Отчасти дело было в самом Рио, но в основном во мне. После десяти лет, которые я оттрубила в туристическом бизнесе, составляя бодрые тексты для глянцевых брошюр и откапывая новые, неизбитые маршруты, даже самые экзотические места определялись мешаниной из повторяющихся прилагательных. Отдохните на белоснежных девственных пляжах, побродите по старым селениям, чья история уходит в глубь веков… встречи с обаятельными и приветливыми местными жителями … и тэ дэ и тэ пэ. Мишура турбизнеса быстро стирается, и моя любовь к странствиям чуть было не испарилась вместе с ней.

Я поехала в Южную Америку путешествовать, этим и собиралась заниматься. Это был последний континент, на котором я еще не бывала. Как и половина австралийцев в возрасте до тридцати пяти, я пожила в коммуне в Лондоне, автостопом ездила по Европе за десять долларов в день, околачивалась в Юго-Восточной Азии, меня ободрали как липку на Ближнем Востоке… Ко времени приезда в Рио-де-Жанейро я уже была циничной, как сам дьявол.

На другое утро, когда я продрала глаза, Карина пригласила меня на завтрак, caf da manha, в утреннюю столовую. Свое узкое прямое платье она сменила на ярко-розовую футболку с изображением Шивы на груди.

Хозяйка гостиницы оказалась и впрямь миниатюрной (стало ясно, почему мой партнер по бизнесу называл ее Крошкой) и очень красивой: длинные, волнистые темные волосы и искрящиеся глаза кофейного цвета. Ухоженная, даже холеная (латиноамериканки часто так выглядят), она легко опустилась рядом со мной на лежащие на полу подушки.

Мы быстро обменялись некими обязательными сведениями друг о друге. Карина поведала, что открыла собственную гостиницу после того, как много лет проработала в пятизвездочном отеле. Друзья называли ее сумасшедшей, предостерегали, что в Санта-Терезе опасно, но она никого не послушала.

— Лучше пусть меня ограбят тут, в Санта-Терезе, чем опять работать на чужого дядю, — беззаботно рассмеялась она.

Сначала я решила, что Карина моложе меня, из-за ее гладкой, упругой оливковой кожи, но оказалось, она на год старше. Родители ее были ливанского происхождения, предположительно из тех арабов, которые хлынули в Северную и Южную Америки между мировыми войнами.

— В Бразилии большая арабская диаспора? А вообще мусульман много? — поинтересовалась я.

— Даже не знаю, — призналась она слегка сконфуженно. — Мой дедушка не очень любил говорить о Ливане…

Карина отвернулась, облизнула губы, выдержала для приличия паузу, заулыбалась и перевела разговор на другую тему, на ее взгляд, более интересную для нас обеих, чем занудные подробности мультикультурализма. Добрые люди в Рио-де-Жанейро — независимо от возраста, ориентации и принадлежности к религиозным сектам — готовы обсуждать предложенную ей тему без устали и с кем угодно. Разумеется, речь идет о сексе.

— Ну, скажи-ка, — нетерпеливо спросила Карина, — австралийские мужчины и впрямь так хороши в постели? Или то, что о них рассказывают, неправда?

Пока я старалась осмыслить перескок с арабской диаспоры в Бразилии к критериям оценки австралийцев в постели и думала, как поступить (промолчав, рискую показаться любознательной бразильянке святошей, но и слишком раскрываться тоже не хочется), Карина нетерпеливо притопнула ногой.

— Даже не знаю, что сказать, — начала я уклончиво. — Может быть… У меня как-то все больше иностранцы были.

— Ну, из моего ограниченного опыта — другими словами, всего трое… — сказала Карина. — Они ужасны. Кошмар, просто брррррр… — Последний звук сопровождался брезгливым передергиванием плечей.

Я отпила свой кофе, внезапно ощутив инстинктивную вспышку обиды.

— Так много из такой маленькой страны! — воскликнула я с редким для меня патриотизмом. — Но, как бы это сказать… кто был соперником моих дорогих соотечественников? Представители какой блистательной нации послужили тебе эталоном для сравнения?

— Блистательный эталон… чего?

— Я спрашиваю: откуда же родом другие, более удачливые твои возлюбленные?

Ответ меня поразил:

— Из Англии.

Монолог продолжился, сокрушая и громя мужское эго от Рейкьявика до Рио-Негро, разнося в пух и прах любовников всей Организации Объединенных Наций, никто из которых не имел никаких шансов сравниться с мощью великолепных бразильцев.

Внезапно, разочарованная моим упорным отказом делиться сочными деталями сексуальной доблести моих земляков (или отсутствием таковой), Карина отпустила меня на волю, снабдив картой:

— Иди посмотри город, Копакабану, всю эту суету. А вечером, если хочешь, можем выпить по стаканчику в баре до Минейро, здесь, в Санта-Терезе.

После ее ухода я еще задержалась в гостинице, наблюдая за снующими туда-сюда туристами, окутанная неясной дымкой голосов и акцентов.

Решение относительно родео было, признаться, чистым капризом; в последний момент я обозначила сие мероприятие где-то на карте Бразилии между Рио и Сальвадором. Подвигло меня на этот шаг отчасти то, что незадолго до отъезда из Лондона я прочла «Кони, кони»[12] (ну, и еще моя давнишняя любовь к музыке кантри). За неимением других идеалов под рукой, я размечталась, как выйду за ковбоя и мы с ним поскачем к закатному солнцу, а там заживем, как Джон Грейди[13] с этой его мексиканской цыпочкой. Но покупать билет до Мексики было уже поздно, поэтому пришлось изыскивать дырку в моем кочевом бразильском маршруте. Я не хотела позволить мечте умереть из-за таких мелочей, как география.

Про фестиваль родео в городе Барретос было написано, что это самое большое родео-шоу в мире, с миллионом зрителей, но из моих знакомых никто о нем слыхом не слыхивал. Для отважной путешественницы и поклонницы ковбоев это означало сразу два преимущества: настоящие ковбои и мало туристов.

Там, в промозглом Лондоне, план выглядел сказочным — я уже предвкушала, каким украшением долгих скучных ужинов в Сиднее станут мои зажигательные рассказы о бразильских ковбоях и свирепых быках, — но, когда Карина сообщила, что и ей ничего не известно о родео в Барретосе, я, признаться, немного струсила. Ведь о нем писали как о самом большом родео в мире! Карина обзвонила несколько отелей в окрестностях Барретоса, но даже они посоветовали мне отложить поездку лет на десять.

— Это не для туристов. Я тебе не рекомендую туда ехать, — заключила Карина и захлопнула справочник по бразильским гостиницам, а потом переключилась на немецкого туриста, потерявшего цветовую шкалу. Я приуныла и вполуха слушала разговор о цветовых шкалах — он ходил кругами, начатый взбешенным туристом, который забыл привезти свою цветовую шкалу и теперь не мог купить себе никакой одежды; Карина, при всем ее блестящем английском, не могла взять в толк, о чем говорит этот немец. Наконец она остановила проходящую мимо туристку и взмолилась:

— Прошу, дорогая, помогите мне. Что такое цветовая шкала?

Вот в этот момент я впервые увидела Кьяру.

— Ты не испугалась, а? — шепнули сзади.

Я обернулась и столкнулась взглядом с высокой стройной девицей с шапкой буйных волос. Озорное круглое лицо, насмешливая улыбка.

— Так как? Правда боишься ехать? — настаивала она.

Бывалый путешественник во мне возмутился от такого подозрения.

— С чего бы? Нет, разумеется, нет. Вовсе я не испугалась, — с деланым равнодушием ответила я. — Просто там нет жилья. Не знаю… ну да, в общем… я не знаю, где там остановиться…

Я умолкла. Девица внимательно посмотрела на меня и вдруг разразилась смехом:

— Ясное дело, в глухомани негде остановиться, чувиха. На то она и глухомань. Ха!

Внешне она была похожа на итальянку или француженку, но в выговоре смутно слышались напевные интонации дублинцев.

— Вот именно. Где-то же мне нужно спать, верно? — сказала я, подбавив сарказма.

Продолжая улыбаться, девица потянулась к укрытой за стойкой корзине для грязного белья, извлекла оттуда гамак и кинула мне, задорно тряхнув гривой длинных темных волос:

— В гамаке, где ж еще. Все бразильцы только так и спят.

Я испытующе заглянула ей в глаза, и она не отвела взгляда.

Все это сильно смахивало на вызов, брошенный Тельме Луизой.[14] Она это понимала, и я это понимала, и она понимала, что я это понимаю. Отказаться я не могла, даже если б захотела.

Карина — она слышала весь разговор — прекратила поток излияний немца о преимуществах комбинирования бледно-лимонного с мятно-зеленым и устремила на Кьяру предостерегающий взор.

— Кьяра, это безответственно, — твердо сказала она, после чего снова повернулась к возбужденному немцу и велела ему покупать черное. Закончив с ним, Карина поставила настойку табличку «Закрыто».

Кьяра округлила глаза и заговорила вполголоса, прикрываясь локтем, чтобы Карина не подслушала:

— Никогда не слушай бразильский средний класс. — Она кивнула в сторону Карины. — В смысле, я ее люблю, но она вообще не рубит фишку.

Она отошла и завела веселый разговор с барменом, только бросила через плечо:

— Да, и вот еще что, ковбойша: я собираюсь торчать тут, на этом постоялом дворе, и проверю, уехала ты или нет. Так что не вздумай выдумывать отговорки.

Наутро, в четыре часа, я обнаружила, что это именно она, Кьяра, включает свет и читает по ночам. Я еще не заснула, когда она вошла в комнату:

— Привет! А я не знала, что ты здесь. Думала, только эта зануда немка, которая каждый раз мне мозги выносит, когда я включаю свет.

Я заулыбалась, а Кьяра уселась на пол за моей спиной, вытянув длинные ноги перед собой, как кошка. В глубине комнаты кто-то заворочался на койке. Кьяра улеглась на спину — колени кверху, пятки под ягодицами, руки за головой, — как будто собралась делать какие-то упражнения, а потом и впрямь выгнулась и, выпятив вперед живот, встала на мостик.

— А ты путешествуешь по Бразилии? — спросила я, приподнявшись на локте.

— Не-а… — пропыхтела Кьяра, то втягивая, то выпячивая живот.

— А что ж ты здесь делаешь?

— Я не туристка, — выдавила она сквозь серию коротких вдохов-выдохов. — Честно говоря, туристов терпеть не могу. Я capoeirista.

Похоже, упражнения ее утомили — перед тем как в последний раз выгнуться дугой, она тяжело вздохнула.

— А ты? — задыхаясь, обратилась она ко мне. — Ты как, настоящая ковбойша или просто ищешь острых ощущений?

Животом она почти дотянулась до моего матраса, пальцы на руках и ногах искривились под весом тела, выгнутого как подкова. Я заглянула в лицо, искаженное силой тяжести. Глаза у нее просто вылезали из орбит.

— Я правда ковбой, — солгала я. Кьяра без сил рухнула на пол, уставившись в потолок:

— Так какого же хрена ты делаешь в Рио-де-Жанейро?

Говорят, что под мостовыми Санта-Терезы пересекаются две подземные реки. Может, потому-то я и возвращалась сюда вновь и вновь: таинственные подземные силы тянули меня к этому старому холму всякий раз, как я собиралась уезжать. У Санта-Терезы долгая история, сюда испокон веков стекались беглецы — с давних пор, когда восставшие рабы укрывались в quilombos, убежищах, до начала прошлого века, когда богатые семьи строили в этом месте особняки, убегая от охватившей старый город желтой лихорадки. Рабы в 1880-е годы перебрались отсюда на север Рио, аристократы переехали на юг города в 1930-е, а в Санта-Терезе теперь обретаются богема, бродяги, художники да порой редкий путешественник-чудак, заблудившийся и застрявший в тропиках. Самый известный житель нашего холма — Ронни Биггс, Великий грабитель поездов, который потратил похищенные миллионы на дом среди холмов и избежал экстрадиции, заведя ребенка от бразильской «танцовщицы».

Мое возвращение из Барретоса в Рио-де-Жанейро было триумфальным. На фестивале «Родео Барретос» я нашла все, о чем мечтала, и все, чего боялась, — и даже больше.

Все началось с того, что в три часа дня в понедельник я прибыла в так называемый «палаточный лагерь для супружеских пар», на самом деле забитый толпами пьяных ковбоев, рыскающих повсюду. Компания, мягко говоря, неподходящая для одинокой иностранки, которая собралась ставить здесь палатку и вешать гамак. По неприязненным взглядам женщин в очереди в туалет я почувствовала, что народ на родео как-то не очень знаком с постмодернистскими представлениями Кьяры о Женщине-Путешествующей-в-Одиночку. Видимо, фильм о Тельме и Луизе никогда не был в бразильском прокате, так что меня просто принимали за потаскуху без стыда и совести, явившуюся сюда на заработки.

Очень скоро выяснилось, что именно так обо мне и подумали, и пришлось обороняться, когда три не отличимых друг от друга ковбоя пытались взять штурмом мою палатку. Мне оставалось только одно — изобразить буйнопомешанную. Я орала, выла, потрясала вместо булавы ботинком, использовала духи вместо перечного спрея, и в конце концов они убрались. К утру вторника даже те, кто не смотрел фильм, поняли, что собой представляют Тельма и Луиза, и меня оставили в покое. Вспоминая об этом сейчас, я думаю: может, те ковбои просто пытались пригласить меня на чашечку чая? Но я не дала им такого шанса.

Так или иначе, наутро организаторы осознали, что я — первый иностранный гость в истории их фестиваля, и я стремительно вознеслась по социальной лестнице. Из «лагеря для супругов» меня переселили на виллу в городке. Перевозили меня на платформе полноприводного грузовика. Покидая лагерь, я свысока улыбнулась пускающим слюни героям, что минувшей ночью ломились к моему гамаку. С этого момента жизнь переменилась: меня ждали бесплатные барбекю в лагере для ВИП-персон, лучшие зрительские места и личное знакомство с самыми ужасными музыкантами, каких мне доводилось слышать. Я мгновенно превратилась в местную знаменитость, на закрытой вечеринке по случаю окончания фестиваля меня попросили спеть, а еще пригласили сделать сообщение о бразильском и австралийском родео, в сравнении. Я ощущала себя путешественником из шестнадцатого века, попавшим в королевство Эльдорадо. Меня окружали короли и королевы, дрессированные лошади, странствующие мистики, не говоря уже о пяти крошечных акробатах, проделывавших трюки с быками. Каждый день я знакомилась и общалась с ковбоями, бражничала с организаторами и посещала местные благотворительные учреждения со свитой в виде папарацци-фотографа из «Барретос миррор».

В Рио я вернулась на закате, все еще в ковбойских сапогах и шляпе. Карину потрясло, что я жива и невредима после этой переделки, а в глазах Кьяры я как путешественница явно выросла.

В последующие недели мы с Кьярой часто сиживали у бассейна в «Хостел Рио», и ей доставляло удовольствие поражать вновь прибывших туристов — студентов минимум лет на десять младше нас: «Это все ерунда. Вот знаете, где только что побывала Кармен?»

Моя история превратилась в местный миф, разрослась до масштабов приключенческой эпопеи, в которой я сражалась против десятка ковбоев-насильников, вооруженная только пилкой для ногтей. Я купалась в лучах славы, заполучила массу поклонников, привлеченных моей новой репутацией бесстрашной искательницы приключений, и занялась приобретением роскошного загара. В такой питательной среде мое эго росло как на дрожжах. И ничего удивительного, что в результате я нежданно-негаданно перебралась жить в один из самых эффектных особняков Санта-Терезы.

Располагался он неподалеку от гостиницы Карины, на той же улице, по которой древние желтые трамваи, дребезжа, ползли сквозь наш шикарный богемный район. Я ходила мимо этого дома каждый день, когда отправлялась перекусить в одном из местных кафе, где подавали рис с фасолью и тому подобную незамысловатую местную еду.

Каса Амарела[22] — самый грандиозный особняк на улице Руа Жоаким Муртину. Канареечно-желтый дом с ослепительно-белой, как на конфетной коробке, отделкой виднелся сквозь тропические заросли гибискусов и банановых пальм. Волнистая розовая листва вдоль дорожки, ведущей к входу, не мешала прохожим любоваться на стоящую перед домом черную мраморную статую обнаженной нимфы, перебирающей волосы. На выложенный сине-белой португальской плиткой балкон второго этажа выходило четверо дверей-ставней. Над всем этим расстилалось бескрайнее синее небо Бразилии.

Из всех моих девичьих фантазий, полагаю, ближе всего к этому была мечта получить в наследство недвижимость где-нибудь в Сан-Тропе, которую я лелеяла, толкаясь в переполненных поездах линии Бонди — Северный Сидней и, несколько позже, в сырых, промозглых туннелях лондонской подземки.

Не прошло и недели после моего возвращения из Барретоса, и я стала горячей поклонницей светло-желтого трамвая, возившего обитателей Санта-Терезы в нижний город и обратно. Когда-то желтые вагончики были единственным транспортом по всему Рио-де-Жанейро, пока какие-то не в меру рьяные чиновники из сферы коммунальных услуг не решили, что с появлением вонючих автобусов и транспортных пробок город станет намного привлекательнее. Жители Санта-Терезы воспротивились и всеми правдами и неправдами отстояли трамвай, а теперь он стал достопримечательностью для туристов.

Мне трамваи нравились: облезлая желтая краска, допотопные деревянные сиденья, ворчливые вагоновожатые, веселые пассажиры и то, как развеваются на ветру волосы, пока трамвай везет нас к высотам Санта-Терезы. В нем было что-то от волшебного автомобиля «Читти-читти бэнг-бэнг»,[23] несущегося по булыжным мостовым, неистово звеня. Даже самые черствые жители района высовывались в окна и провожали трамвай взглядами, а пассажиры отвечали тем же и внимательно вглядывались во внутренность каждого дома, инспектируя содержимое.

Поднимаясь вверх, трамвай проезжал по пустынным лесным дорогам через парк Тижука; слева, внизу, простирался необъятный Рио, а справа на пассажиров глядела с высоты статуя Христа.

Рио — город, который лучше всего разглядывать сверху. Как сказала моя мама, когда приезжала в гости: «А на уровне земли — сортир сортиром». Но у вершин Корковаду вы словно оказываетесь на небесах. Там, на безмолвных горах, вы оказываетесь в джунглях, похожих на складки зеленого шелка, а внизу синеют воды Копакабаны и Ипанемы, будто сверкающее драгоценное ожерелье. Даже городские многоэтажки отсюда кажутся сливочно-белыми.

Солнце поднималось над молочно-белыми арками Лапы, когда я впервые встретила Уинстона Черчилля.

Розовые пальцы утреннего света медленно поднимались, ползли к аркаде, обнажая темные закоулки, в которых, свернувшись калачиком, спали ночные любовники, а алкоголики баюкали свои пустые бутылки. Разношерстная группка встрепанных юристов, проституток-трансвеститов и уличной шпаны с клеем окружила двух музыкантов. Один был с барабаном, второй с маленькой гитаркой — бразильцы называют их cavaquinho. Рядом отплясывала босиком беззубая карга, облаченная в блестящий пластиковый балахон и навороченный головной убор из перьев, оставшийся с прошлогоднего карнавала. Уинстон Черчилль приметил меня, когда я шла в стакане с растаявшим льдом и сахаром, а я напряженно размышляла, куда подевалась Кьяра и есть ли у меня хоть какие-то шансы стать первой австралийской королевой самбы в этой округе! Люди говорили потом, что я стала встречаться с Уинстоном Черчиллем, желая его спасти, но тогда, сдается, единственным человеком, который нуждался в спасении, была как раз я.

Бразильский тезка премьер-министра Британии был шести футов ростом, черный, как ночь, и одет весь в белое. Глаза у него были просто поразительные — светло-голубые с рыжей искрой, как у дикого кота. Секунда, и все светские холостяки Густаво потеряли для меня всякий интерес. Уинстон предоставил остальным музыкантам отдуваться, а сам развинченной походкой направился прямо ко мне. Сначала он ничего не сказал, потому что пел песню о каком-то beijo[36] и пощипывал струны своей лиры, извлекая томные звенящие звуки. Вдруг на грязной булыжной мостовой посреди Рио-де-Жанейро не осталось никого, кроме меня и Уинстона, и вся Вселенная со всеми ее звездами и лунами вращалась вокруг нас одних. Я спросила его, что такое beijo, а он поцеловал меня в губы, заглянул в глаза и сказал по-английски: «Вот это и есть beijo». Потом мы бродили по пляжу Фламенго и говорили о самбе. Он сказал, что я самая прекрасная женщина из всех, каких он только видел в жизни. Верилось в это с некоторым трудом, учитывая, что мы шли по пляжу, который начинал заполняться толпами красоток-супермоделей с кофейной кожей в узеньких набедренных повязках. Но я не стала спорить. Мне не из-за чего было поднимать спор.

Менее чем через четыре часа, когда мы обедали за столиком «с видом на бассейн» в пятизвездочном отеле в Ипанеме, а вокруг сновали официанты в смокингах, словно мы были английскими королем и королевой, Уинстон сделал потрясающее признание.

— Я люблю тебя, — сказал он.

От неожиданности я со стуком уронила вилку на стол.

Подлетевший официант как ни в чем не бывало смахнул крошки.

— Мы же только что познакомились…

— Я знаю. Любовь — безумие, да? — Он ласково пожал мне руку и крикнул официанту, чтобы подали шампанское.

Что за удивительная культура! Никаких комплексов, никаких страхов! Мне пели серенады, осыпали комплиментами, меня любят — а ведь не прошло и пяти часов. Все это было безумно романтично, даже несмотря на то, что спустя три дня я узнала: Уинстон живет с бывшей женой, умирающей актрисой, которая обещала завещать ему все свое состояние.

Понять, почему я все-таки решилась закрутить с Уинстоном Черчиллем, непросто, однако, полагаю, отправной точкой было то, что я внезапно и без памяти влюбилась. Да разве можно было в него не влюбиться? Представьте, что вы возвращаетесь с работы, идете по улочке в своем красно-кирпичном предместье, и тут вдруг навстречу вам Бред Питт — падает на колени прямо на тротуар и говорит: «Бог мой. Наконец я тебя отыскал». Вы бы что, ему отказали?

Уинстон Черчилль был сложен, как юный боксер, выглядел, как улучшенная версия Дензела Вашингтона, а самбу танцевал так, что рядом с ним мужики из «Клуба Буэна Виста» казались косолапыми. Конечно, если бы я тогда поняла, что сам дьявол приглашает меня на танец, то, возможно, обдумала бы все получше. А с другой стороны, как знать, может, и не нужно было ничего обдумывать.

Через два дня он нагрянул ко мне домой и, перебирая струны, пел под балконом китайской принцессы серенады о несчастной любви, а соседи швыряли в него гнилые манго и угрожали расправой. Все это привело к тому, что я в очередной раз отложила поездку в Сальвадор.

Это было как взрыв. Казалось, он дожидался моего приезда. С легкой мускулистой руки Уинстона Черчилля глухие улочки Руа Жоаким Силва, Руа да Лапа и Руа Тейлор и их обитатели оживали для меня в его рассказах и шутках.

— Вот Присцилла, она была замужем за самым красивым мужчиной в Лапе. Первые три года она гонялась за ним вверх-вниз по лестницам с кухонным ножом, потому что он ей изменял. Сейчас он в тюрьме. О, а вон идет Бахьяно — торгует медовой кашасой. Он уезжал. Избил свою женщину прямо посреди улицы, а местный наркобарон оскорбился, потому что Бахьяно не имел права распускать руки на его улице. Вот и пришлось Бахьяно уехать и скрываться в Минас. Пока его тут не было, лучший дружок увел его девушку и украл магазинчик медовой кашасы, причем Бахьяно все это время звонил ему и спрашивал: «Ну как, утихло там, можно мне возвращаться?» — а друг отвечал: «Нет, брат, обожди еще пару недель…» Вот, приехал все-таки наконец… дурень! А посмотри-ка вон на того парня. Это Фернанду. Он единственный неподкупный полицейский в Бразилии, местные его ненавидят. Из-за него невозможно вытащить своих из тюряги — он не берет взяток. Вот это dono местной boca-dafuma, дымной пасти, — точки, где покупают наркотики. Вон та девчонка продает секс за деньги, мы здесь называем таких garota-de-programa — девушка из программы. Рядом сидит ее мамаша, занимается тем же. Вон на той улице — видишь? — раньше были одни бордели. А проститутки в них были сплошь французские…

Я уже неплохо ориентировалась на улицах Лапы благодаря Кьяре, но не понимала их, пока не встретила Уинстона Черчилля. Он был знаком с наркодилерами, музыкантами, шпаной, шлюхами и даже с богатыми ребятами, которые губили здесь свои жизни. Перед ним как на ладони лежало прошлое, настоящее и, довольно часто, будущее этого квартала из восьми улиц. Уинстон стал для меня олицетворением Рио. Моим человеком в Рио.

Ночь за ночью мы с Уинстоном Черчиллем слонялись между осыпающимися колониальными и модерновыми фасадами Лапы, почерневшими от блевотины и мочи бродяг, давным-давно облюбовавших этот квартал. Мы пели в кабаре, пили кашасу в цыганских барах и с ночи до полудня танцевали на улицах даже в будни. Это был нескончаемый театр на фоне декораций в виде величественных белых арок Лапы — собственного Колизея города Рио. Здесь, под этими благословенными арками, пролетали столетия, если вести отсчет от давних дней рабства, когда вьючные животные шли с запада на плантации иезуитов на юге города. В ту пору рядом с Лапой разливалось гниющее и зловонное озеро Бокейрао, пока наконец терпение у представителей городской элиты не лопнуло и озеро не осушили, разбив на его месте парк с ограниченным доступом, где избранные могли бы спокойно есть субботними вечерами свои сэндвичи с огурцом. Парк назвали Пассейу Публику. Половину жилого фонда Рио-де-Жанейро пустили под бульдозер, пытаясь модернизировать тропическую столицу. Однако вонь скоро доползла и до новых барочных статуй, а спустя какое-то время бродяги и богема вновь заполонили заброшенную Лапу.

Лапа. Прекрасная, блестящая и ужасная. Всего-то сорок два акра, а сколько здесь заблудших душ — ее рабов и изгнанников, мошенников-malandro и поэтов, шлюх, сутенеров и постоянных клиентов. Для богемы Лапа то же, что высокой очистки героин для наркомана, — чистая волна неразбавленного наслаждения. Лапа никому не отказывает, никого не отвергает, и в ответ ей под ноги бросают то, что имеют: наследства, семьи, талант, а подчас — когда уже катятся под откос — и самоуважение. Интеллектуалов она превращает в невнятно бормочущих пьянчуг, достойных женщин — в продажных шлюх, ее сточные канавы устланы разлагающимися душами гениальных музыкантов.

Одних Лапа привлекала и удерживала наркотиками, других — музыкой, очень многих — доступным сексом. Но меня влекло другое — непредсказуемость и неповторимость каждого дня. Ежедневно я спускалась в Лапу с высот Санта-Терезы и, даже еще не добравшись до ее мощеного ложа, но издали ощутив запах щедро политых мочой булыжников, чувствовала, как колотится сердце. Я никогда не знала, на что наткнусь, что ожидает меня сегодня: кулачный бой между двумя женщинами, то же между женщиной и мужчиной, играющий посреди улицы оркестр, политическая демонстрация, репетиция карнавала, охота полиции на трансвеститов, а может, вообще ничего — или, скажем, только парочка старых музыкантов на перекрестке. Я подсела на непредсказуемость, как на наркотик.

Наши с Уинстоном отношения развивались здесь же, в широко раскрытых объятиях Лапы. Если Лапа была непредсказуема, то Уинстон — воплощенный хаос. У него не было ни мобильника, ни банковских карт — не было даже удостоверения личности. Он проводил у меня дома три дня, пропадал на пять, затем являлся в мини-платье с оборками и воланами, с макияжем на лице и бутылкой розового игристого вина.

— Собирайся-ка, мы уходим, — заявил Уинстон в один прекрасный день, бросая мне черное платье.

— Куда еще? — запротестовала я.

— В клуб, — пробормотал он невнятно, как пьяный.

— В какой? — Я уже начала хихикать.

— А шшшто ты имеешь против? — спросил он, притворяясь, будто сердится.

— Абсолютно ничего! — Я была в восторге. В конце концов, это же вовсе не моя жизнь. Это просто трехмесячная поездка в Южную Америку, и только-то.

Мы действительно вышли в тот вечер, сначала плотно пообедали за мой счет (Уинстон забыл бумажник), потом отправились в новый клуб самбы под названием «Демократикуш». За это платит он, сказал он. Ну, в общем, что-то вроде. Уинстон был знаком с парнем на входе, и тот пропустил нас за так.

Выпивка меня не пугала. Насторожилась я из-за зубов. Как-то утром Уинстон Черчилль явился к нам с зубной болью и сообщил, что ему необходимо ставить коронки на передние зубы. Густаво поспешно утащил меня в сторону и начал торопливо шептать:

— Только не протезирование зубов, Кармен. Ты покатишься по наклонной плоскости. Ты же молодая женщина. Тебе не следует оплачивать ему протезирование.

Бедняга Уинстон. Я одолжила ему пятьдесят реалов на лечение больного зуба, но это высветило кое-какие серьезные проблемы, касающиеся распределения доходов. В том, что в карманах у Уинстона свистел ветер, не было, конечно, его вины. Бразилия жутко бедная страна, и это касается большей части ее населения. Кроме того, разве меня не воспитывали в убеждении, что любовь выше денег? Что милосердие и сострадание важнее материальных благ? Что нужно делиться с неимущими? Я уж не говорю о том, что Уинстон, как ни крути, угрохал две недели на то, чтобы показать мне Рио, а мог бы в это время найти какую-нибудь работу. Меня разрывали сомнения, я реально чувствовала себя в долгу.

— Слушай-ка, Уинстон Черчилль, а ведь ты так и не рассказал мне, откуда у тебя это имя.

— Оно нравилось моей маме, — безмятежно улыбнулся Уинстон.

— А… так она была поклонницей великого человека?

— Кого? — Он непонимающе нахмурил брови.

— А ты что, не знаешь? Английского премьер-министра.

Он замотал головой и пожал плечами:

— Прости. Я не понимаю, о ком ты говоришь.

— Не знаешь, кто такой Уинстон Черчилль?

— Уинстон Черчилль — это я.

— Но задолго до тебя, радость моя, был такой премьер-министр…

— Откуда мне знать. Я же никогда не учился.

В уголках его громадных синих глаз показались слезы, и у меня упало сердце.

— Даже сейчас, — он с трудом выдавливал слова, — не считая коронок на зубах, единственная моя мечта — пойти в школу… — Уинстон судорожно вздохнул. — Может быть, может быть, когда я получу это наследство… Не знаю… Да все равно я дурак дураком…

— Нет, Уинстон, — запротестовала я, чувствуя, что тону в этих бездонных очах. — Ты вовсе не дурак. Что ты такое говоришь! Просто у тебя не было возможностей. Слушай, может, я смогу тебе помочь… Я хочу сказать… В общем, сколько тут у вас стоит школа?

— Всего пятьсот долларов…

— О…

— Наличными.

Бедняжка Уинстон.

Но если не считать его бывшей жены, отсутствия денег и образования, а также того обстоятельства, что между нами не было абсолютно ничего общего, наш курортный романс развивался просто ослепительно. Разумеется, меня немного беспокоило то, с какой легкостью он признался мне в любви, тревожила и пропасть в возрасте между нами (ему был двадцать один, а мне двадцать восемь), а также тот факт, что Уинстон превосходил меня по внешним данным. Но я выбросила все это из головы, осознав: наконец-то мужчины начали понимать, что я — настоящая богиня. Конечно, все эти глупые, зажатые англосаксонские мальчишки, полгода набирающиеся храбрости, чтобы сказать, что им типа вроде нравлюсь, просто не понимали, какая я сказочная женщина. Двадцать восемь лет было прожито впустую, но здесь, в Бразилии, меня сумели раскрыть и оценить по достоинству.

Мои друзья волновались не столько из-за самого романа, сколько из-за моей уверенности, что он может продлиться больше двух дней. Густаво при каждом упоминании имени Уинстона делал страшные глаза, но Карина выслушивала меня внимательно и с присущей ей вдумчивостью.

— Ты счастлива? — спросила она, протянув ко мне руки вверх ладошками.

— Абсолютно! — отвечала я с восторженным вздохом.

Карина ласково улыбнулась:

— Ну и радуйся тому, что есть, потому что больше месяца это не продлится.

Как она могла сказать такое! Охваченная страстью, я не замечала ничего вокруг — а ничего и не было, кроме чистой радости от того, что рядом со мной лучший мужчина планеты. Разумеется, не вполне Эйнштейн, но кто сказал, что из него нельзя сделать гения? Вот пройдет несколько классов местной вечерней школы и какие-нибудь ускоренные курсы, тогда и поговорим. Ведь у него просто поразительный потенциал. О, потенциал, заманчиво-мерцающий оазис!

Приблизительно в это же время я впервые услышала слово malandro. Три вкрадчивых слога прозвучали в связи с тем самым Уинстоном Черчиллем из уст кого-то из моих белых бразильских друзей, представителей среднего класса. Слово сопровождалось сдавленным смешком, а когда я спросила, что оно означает, все удивленно закачали головами, словно сомневаясь, что сумеют объяснить иностранке такое сложное и тонкое социальное понятие.

— Но как это переводится на английский? — настаивала я.

— Не думаю, что перевод существует, — пожала плечами Карина. — Это исключительно латиноамериканское понятие.

С тех пор, топая по туристическим маршрутам Лапы, посещая уроки капоэйры и самбы, я на каждом шагу слышала это слово. Мои уши, казалось, не улавливали никаких других звуков, только эти: маландру, маландру, маландру. Певцы в Лапе слагали о них песни в ритме самбы, политики с негодованием отвергали обвинения в том, что таковыми являются, брошенные жены выкрикивали это слово из открытых окон в спину неверным мужьям.

В жизнелюбивой культуре Бразилии, ставящей наслаждения превыше всего, храбро бросающей вызов католической морали и тому неудобному качеству, что зовется верностью, то и дело всплывает, появляется фигура маландру, этакого потасканного антигероя бразильского фольклора. История, как правило, проста: бедный парень, вынужденный как-то выживать в условиях нищеты и дискриминации, становится ловким мошенником, потом влюбляется в невинную богатую девушку, но ее высокопоставленные родители стремятся разрушить этот союз. Он жулик, алкоголик и гуляка, но девчонка следует зову сердца (или, по крайней мере, зову гормонов), восстает против семьи и бежит с любимым в Лапу или другой столь же непристойный богемный район. Конечно же с ним куда интереснее, чем с прочими, скучно-благопристойными персонажами пьесы. Впрочем, само собой разумеется, что у него есть и другие женщины. И наверное, эта история не была бы бразильской, если бы сердцем маландру не завладевала вскоре бесстыдная и похотливая певичка кабаре в сексуальном платье.

За примерами из области искусства тоже далеко ходить не надо, бразильский сентиментализм их предоставляет немало. Игрок Гуляка в романе Жоржи Амаду «Дона Флор и два ее мужа», контрабандист Макс Заграница из пьесы Шику Буарке[37] «Опера маландру», искатель приключений Лелеу в фильме «Лисбела и преступник»[38] — все это портреты любимого сына Бразилии.

Но мое собственное, личное понимание того, кто же такой маландру, родилось позже, когда в один прекрасный пятничный вечер я осталась одна. Уинстон Черчилль был таков, вместе со своей бывшей, которая не только явно прожила дольше, чем я предполагала, но и начала с пугающей регулярностью появляться на сцене городских театров. Я даже прочитала рецензию, где ее хвалили за «блистательное и пылкое» выступление в роли «Бразильской Леди Макбет». Я все никак не могла поверить, что Уинстон Черчилль меня обманывал. У него были слишком голубые глаза, слишком безукоризненное тело, а восхитительная кожа слишком черной — он был слишком совершенен, чтобы оказаться лжецом. Видимо, проблема, втолковывал мне вечером на балконе правильный Густаво, заключалась в том, что я воспринимала все с позиций англосаксонской женщины.

— Тебе следует раскрепоститься, — шепнул он, видя, как я извожусь и кукожусь над очередной рецензией, где хвалили умирающую экс-жену. Затем Густаво смягчился: — Это Бразилия. Проблема не в Уинстоне Черчилле, дорогая. Проблема в тебе. Отправляйся в Лапу, найди себе другого маландру. — Он сделал паузу. — Может, теперь это будет Джордж Вашингтон.

Густаво долго заливисто хохотал над собственной шуткой, а отсмеявшись, удалился к себе, взмахнув полами белого восточного халата.

Последовав совету Густаво, я одна отправилась в Лапу. Стоял шумный пятничный вечер. Для иностранки прогуливаться по Руа Жоаким Силва вечером пятницы было равносильно прогулке с ведром овса в стойле голодных быков. Я буквально слышала топот целого стада бразильцев, жаждущих визы, — и предпочла укрыться под навесом заведения с претенциозной вывеской «Бар 100 процентов».

С владельцем бара, Карлиту, я познакомилась, когда гуляла здесь с Уинстоном Черчиллем. Он поприветствовал меня радушной улыбкой и отогнал трех увязавшихся следом парней. Был ранний вечер, но завсегдатаи бара, кажется, уже успели набраться — а может, не успели протрезвиться после предыдущей ночи. Я поинтересовалась, не знает ли Карлиту, куда уехал Уинстон Черчилль. Проигнорировав мой вопрос, он ласково взял мои руки в свои и фальшивым тоном поведал, что Уинстон Черчилль конечно же любит меня. Его жена Изабел выразительно закатила глаза и пошла разливать пиво. Чтобы не унижаться еще больше, я поменяла тему.

— Бог с ним, с Уинстоном Черчиллем, он маландру, и все тут, — произнесла я, а сама краем глаза наблюдала, как он отреагирует на мою провокацию.

Я впервые употребила этот термин, и Карлиту осторожно улыбнулся — Лапа себя защищает. Изабел с веселым любопытством смотрела на мужа из-за стойки. Искоса взглянув на нее, он откашлялся и заговорил:

— Маландру не обязательно значит плохой человек. Это как Наполеон. Мне кажется, все зависит от того, с кем ты его обсуждаешь, с французами или с русскими.

Не в силах и дальше оставаться в стороне, Изабел возмущенно фыркнула. Между сидящими в баре мужчинами и женщинами вспыхнула дискуссия насчет того, кто же такой маландру — коварный сексуальный извращенец или молодец и красавчик, которого просто неправильно поняли. Спор длился довольно долго, в огонь то и дело подливали масла в виде анекдотов и историй из жизни, женщины стояли на том, что всех маландру нужно держать под замком, но тут сзади раздался голос.

— Может быть, сегодня и так, — произнес голос; я обернулась и увидела вошедшего в бар пожилого человека. Среди пестрых шортов и пластмассовых шлепанцев он казался миражом в безупречном белом костюме и элегантной белой панаме. — Но в мое время, minha filha,[39] в мое время маландру были очень разными.

Он церемонно приветствовал меня, поцеловав руку, а Карлиту представил мне восьмидесятичетырехлетнего Валдемара да Мадругаду.

— Тогда маландрус, живущие в Лапе, были хорошо одеты, очаровательны и элегантны. Они носили белые шляпы, белые туфли и белые полотняные костюмы.

С этим словами Валдемар смахнул невидимую пылинку с лацкана собственного белого пиджака и окинул презрительным взглядом окружающие его полуголые тела и купальники-бикини — неофициальную униформу завсегдатаев «Бара 100 процентов».

Выяснилось, что Валдемар да Мадругада (прозвище, примерно означающее «Валдемар до рассвета»; он получил его в молодости за обыкновение подолгу, до самого утра, сиживать в богемных барах) — один из старейших представителей богемы Рио-де-Жанейро и один из известнейших и всеми обожаемых обитателей Лапы. Он приехал сюда в 1940 году, проведя десять лет в ужасном сиротском доме в Минас-Жерайсе, куда был помещен, когда его отец застрелил его мать. Он был музыкантом, исполнявшим самбу, играл с такими родоначальниками самбы, как Картола и Карлос Кашаса, в знаменитой школе самбы «Эстасон Примейра де Мангейра». Валдемар частенько наведывался в Лапу еще в те времена, когда полиция преследовала за игру на барабанах. В дни Валдемара да Мадругады Лапа переживала закат своей прекрасной эпохи. Тогда здесь махровым цветом цвели публичные дома и развеселые кабаре, в которых блестящие денди танцевали бок о бок с французскими проститутками и потомками рабов, рождая ту самую самбу, которой славится современная Бразилия.

В истории Рио-де-Жанейро это был бурный период. Страна еще не оправилась от последствий недавней отмены рабства, в города хлынули толпы безземельных и неимущих крестьян. Газеты могли сколько угодно трещать, расхваливая «тропический Париж», но на деле город оставался крайне бедным и раздробленным. Вот на таком-то историческом фоне и выросла мифологическая фигура маландру, словно чертик из табакерки, — беззаботный авантюрист, порождение кризиса и заброшенности, он, маландру, высмеивал богатых и защищал бедных (иногда). Вакхический персонаж, маландру пил в баре пиво даже в полдень понедельника, в окружении женщин, и все его поступки становились частью фольклора. Маландру был классическим антигероем.

Музыкант, играющий самбу, ничего не стоит, если не написал хоть одну песню, воспевающую великолепного маландру и его подлые подвиги. В барах Лапы до сих пор рассказывают о легендарных маландру, таких как Мигелзинью, который украл в Лапе церковные колокола и продал их — только для того, чтобы украсть снова до наступления следующего дня, — потому что местный священник отказался крестить дочку Мигелзинью, если колоколов не будет. Или как борец за права гомосексуалистов Мадам Сата, актер-трансвестит, недавно увековеченный в одноименном фильме, — он был рожден рабом в нищем районе на северо-востоке Бразилии, в девятилетнем возрасте его выменяли на лошадь, но Сата бежал в Рио, стал актером кабаре и защитником проституток в Лапе. В общей сложности Мадам Сата провел в тюрьме лет тридцать, по разным обвинениям — от антиобщественного поведения до убийства полицейского. Это весьма противоречивый персонаж в бразильской истории.

Валдемар, как и половина Лапы, при первой возможности сообщил, что был знаком со знаменитым маландру лично.

— Мадам Сата был великий человек. Благородное сердце. Он был сильным человеком, отчаянным, но защищал людей, — объяснял мой новый знакомый. — Лапа в ту пору была лихим местом, а он заботился о проститутках. Как-то явился в полицейский участок и сразился с пятерыми полицейскими, которые избивали девочек.

Первые маландру, как описывают писатели (например, Луиш Мартинш), состояли на жалованье у проституток за то, что охраняли их альковы и защищали, чтобы их не избили и не ограбили.

Парадоксальный образ маландру как благородного защитника слабых в духе Робин Гуда — мощный мотив в бразильском фольклоре. Настолько, что здесь этих парней возвели едва ли не в ранг святых. Зайдите в молельный дом афро-бразильской религии кандомбле или походите по магазинчикам, где торгуют религиозными изображениями. Вы увидите странную фигурку где-то посредине между святыми и духами — одет человечек в точности, как Валдемар, даже в такой же белой панаме, залихватски сдвинутой набок. Так, став символом дикого африканского духа Эшу, маландру (или Зэ Пелинтра, как его часто называют) превратился для современных афро-бразильцев в религиозный символ. Ему удается избегать негативных эпитетов и таких оценок, как «вор» или «жиголо». Для этого в ход идут хитрость, обаяние и способность уговорить любого спонсировать его праздный образ жизни, с самбой, азартными играми и красивыми женщинами. Маландру символизирует бунт низов против социального и экономического неравенства. Его хитроумные проделки и подвиги, пусть и мелкокалиберные, восхваляются как победы над богатыми и имущими.

Я напрягла мозги, пытаясь вспомнить, что в поведении Уинстона Черчилля могло бы сойти за социальный бунт, и оправдать его подлость. На ум не пришло ничего, кроме случая, когда он отогнал уличного мальчишку, собравшегося меня испугать, неожиданно хлопнув в ладоши над ухом. Ну, может, еще его слова: «Никто не может воровать деньги моей женщины, кроме меня».

Валдемар прервал мои тягостные раздумья, вовремя напомнив:

— Нынче маландру уже не осталось. Развеселая богемная жизнь Лапы — только ностальгия. Да и никакая это не богема — все эти людишки, которых видишь здесь сейчас, они же ничего не могут, кроме как воздух шумом засорять. — Валдемар, нахмурясь, окинул взглядом бар. — Самба, рок-н-ролл, хип-хоп… Музыка загрязнена. В мое время маландру не ширялся, даже не курил. Он жил только ночью, картежничал и любил.

В общем, действительно трудновато представить на нынешней Руа Жоаким Силва щеголеватого маландру в смокинге, в окружении эмансипированных обожательниц. На улице, где прежде процветали кабаре и игорные дома, сейчас, сплетаясь в уродливый клубок, несутся из стереоколонок американский хип-хоп, скверный бразильский рок и непристойности кариока-фанка. Даже величественные арки Лапы как будто уменьшились рядом с небоскребами, где разместились банки и офисы нефтяных компаний.

В музыке и книгах о Рио интеллектуалы печалятся, что ныне маландру «вымерли как класс», а те, что остались, «носят галстуки» и «занимаются политикой». Популярный певец, композитор и писатель Шику Буарке в своей ностальгической «Опере маландру» заявляет, что, хотя бразильское общество по-прежнему разъедают нищета и неравенство, культура маландру — как культура интеллектуального протеста — давно исчезла из Рио, как исчезла и истинная богема. Горькое разочарование, словно в ловушку, заманило его обнищавших жителей в существование, полное насилия и преступлений.

В тот вечер я вернулась домой рано и ждала, что позвонит Уинстон Черчилль, но он не позвонил. Зато позвонила приятельница и сказала, что видела его выходящим из отеля «Вилла Рика» с датской капоэйристкой по имени Хельда.

В следующий понедельник я опять слонялась по Лапе в надежде, что столкнусь с ним, и в конце концов устроилась отдохнуть и выпить пива рядом с известным заведением «Та’ На’ Руа», где любой мог разжиться косячком.

Улица была пуста, грязна и завалена мусором — воскресные лоботрясы оставили все это, а сами расползлись по домам, истерзанные наркотой и с омерзением вспоминая свои похождения. Остались только главные действующие лица. Местный наркобарон, семнадцатилетний парень, чистенький и трезвый, облокотился о руль новенького горного велосипеда, устремив задумчивый взгляд в никуда. Красивая, наголо бритая девушка поглаживала игрушечного пуделя, кривя губы в улыбке, и курила сигарету за сигаретой. Она предлагала местным мальчишкам выпивку, но те отказывались. Рядом с ней сидел подросток, наркодилер, — он стал звездой, сыграл недавно в «Городе Бога», но снова вернулся к торговле наркотиками. Парень, покрытый татуировками с изображением Христа, целовался с девушкой, у которой было только пол-лица — подбородок ей исковеркала бейсбольной битой бывшая любовница-лесбиянка. Трое растаманов, постарше, в вязаных шапочках, сидели, прислонившись к чьему-то автомобилю, и покуривали травку, вяло обсуждая своих жен-немок. Недавно прибывший испанский турист втягивал носом кокаин с корня упрямого дерева оити,[40] а прямо на улице играли беспризорные дети с не по годам серьезными, изможденными лицами — они носились, непостижимым образом цепляясь-таки за свое детство, хотя тщетность этих усилий была, в общем, очевидна. Неизбежный запах аммиака, понятное дело, проникал всюду.

Колумбиец, продавец украшений, продемонстрировал мне свои уродливые кожаные фенечки и попытался завести разговор. На пляже Копакабана, сказал он мне, он никому не навязывается со своими товарами, а просто ждет, пока девушки сами к нему подойдут. Я поинтересовалась, успешно ли идет торговля, но он не стал отвечать, а вместо этого спросил про Уинстона Черчилля — правда ли, что он мой бойфренд? В Лапе все друг друга знали, если не по имени или национальности (небразильцев здесь звали по стране происхождения: «Привет, кубинец! Привет, итальянка!»), то по крайней мере в лицо. Я сделала неопределенный жест — то ли кивнула, то ли пожала плечом, не желая заявлять претензии на Уинстона, но в то же время пытаясь отвадить продавца украшений. Он рассмеялся и спросил по-английски с испанским акцентом:

— Знаешь, что такое маландру? Это искусство, — продолжил он, не дожидаясь моего ответа. — Сначала подцепляешь девушку-иностранку — ну, знаешь, девушку, которая пьет кайпиринью, — занимаешься с ней любовью и стараешься, чтобы она как можно скорее забеременела. Когда она с тобой съедется, можешь возвращаться к своей обычной жизни. Первый раз, обнаружив, что ты ей изменил, она очень сердится. Но все равно остается с тобой, потому что думает, что ты исправишься. В конце концов, она ведь платит. Иногда они пытаются деньгами повлиять и заставить тебя перемениться. Но ты не меняешься. Рано или поздно девушка наконец учит португальский и начинает мало-помалу понимать, чего лишилась. Те, что посильнее, пытаются от тебя избавиться, но тебе уходить незачем, ты ведь маландру. Маландру значит только одно: что женщины оплачивают его счета. А потом платят тебе за то, чтобы ты уехал. Вот как он. — Колумбиец ткнул пальцем в сторону одного из растаманов. — Его подружка-немка здесь даже не живет, но оплачивает его квартиру. — Он с завистью покачал головой, потом добавил: — Бразильским-то девчонкам хватает ума на это не покупаться.

Я оглянулась на бар, который когда-то казался мне нескончаемым фестивалем разных культур, возможным благодаря дешевым авиабилетам. Теперь я не увидела там ничего, кроме скользких жиголо и их жертв.

Колумбиец внимательно смотрел на меня:

— Противно тебе, вижу. Но ничего не поделаешь, принцесса, таковы маландру. Тут даже сам город — маландру. Этот город — мой учитель. Этот город — все мое образование.

Его прервал настойчивый звук мобильника. С деланой яростью он повернулся ко мне и сказал, прикрывая рукой телефон:

— Бразильские женщины та-акие ревнивые! — А потом спросил, не хочу ли я поехать с ним.

Я ответила, что из двух маландру не получится джентльмен. Колумбиец удивленно сдвинул брови и спросил:

— Так я не понял, это «да» или «нет»?

Новость о «балконном происшествии» разнеслась по Руа Жоаким Муртину с быстротой лесного пожара. На углах улочек собирались небольшие группки людей — когда я только приехала, эти собрания показались мне такими симпатичными, теперь же оказалось, что это разветвленные агентурные шпионские сети. Именно по этой причине мужчины и женщины по вечерам вытаскивают на улицу половину содержимого своих домов, а вовсе не для того, чтобы развлекать туристов эксцентричными бразильскими традициями. В действительности в этом барахле укрыто радио-оборудование, с помощью которого передаются секретные данные для ФБР и КГБ…

Поскольку в сдержанности Уинстона Черчилля трудно было заподозрить, даже я с опаской ожидала, что же случится, когда вести о происшествии на балконе донесутся до общества Санта-Терезы. В те дни даже люди, которых я никогда в жизни не встречала, проходя мимо по улице, кивали в мою сторону.

— Это она, — говорили они, — разрушительница семейного очага.

— Он сказал мне, что разведен! — оправдывалась я, но они с испуганным видом шарахались от меня в сторону.

Чтобы как-то исправить ущерб, нанесенный моей репутации, я поспешила забросить богемную Лапу и вернулась на светские приемы Густаво, но тщетно. И здесь гуляли сплетни о грехопадении богатой австралийской наследницы!

Распространением информации занимались несколько ключевых каналов, а именно: Кьяра Римольди, Густаво да Авила, Карина Джаллад против Уинстона Черчилля, и все же механизм был запущен и остановить процесс не представлялось возможным. Дело в том, что существуют две вещи на свете, закабалившие и поработившие эту нацию лоботрясов, — секс и сплетни. Fodder e fofoka. Бразильцы способны предать лучшего друга, принести в жертву детей, даже публично облить грязью собственных супругов, лишь бы не лишиться ежедневной дозы этого сладостного наркотика — новой порции новостей о безнравственном поведении других людей.

Каждый вечер они кучкуются вокруг своих грилей, обжаривают увесистые оковалки сырого мяса или розовые сосиски и фильтруют-просеивают скопившуюся за день информацию. Они выражают возмущение разного уровня относительно fofoka и смакуют мельчайшие детали, сортируя их по качеству. Самые высокосортные сплетни касаются бисексуальных измен или ожогов, причиненных из ревности, но и от добрых старых интрижек или незаконнорожденных детей никто не воротит носа. Единственное, на что мне оставалось уповать, так это на то, что кто-то на улице вытворит нечто похуже и выведет меня из-под удара.

Спустя два дня языки продолжали молотить. Тогда Густаво посоветовал мне прибегнуть к классической бразильской тактике отвлекающего маневра и самой запустить какой-нибудь слушок.

— Какой, например? — с воодушевлением спросила я.

— Тут нужно что-то весомое, — пробормотал он, поглаживая свою бородку клинышком. Вид у него был холодный и загадочный, Макиавелли да и только.

— Ну, скажи, — взмолилась я.

Густаво выдержал паузу, потом щелкнул пальцами и широко заулыбался: его посетила идея.

— Придумал. Жуан подцепил триппер — что скажешь?

Карина, со своей стороны, жаждала кровавой мести.

В городе, где мужчины и женщины вечно находятся в состоянии необъявленной войны, представители обоих полов поддерживают своих в случае нужды, и меня идентифицировали как потенциального партнера по коалиции. По просьбе Карины ее подруга погадала на меня на картах Таро, и я три раза выпала с дьяволом и дважды с повешенным.

— Забудь о доводах морали, — заявила она, когда дьявол выпал в третий раз. — Это только укрепит его позиции. Игнорируй разговоры о балконном инциденте. Просто рассказывай всем подряд, что он ничего не стоит в постели. В Рио-де-Жанейро, дорогуша, к такому прибегают в самом крайнем случае, но это его точно уничтожит.

Кьяра сочла такой ход оригинальным, убийственным и уморительным, а я была потрясена и шокирована, увидев ее в один прекрасный день в Лапе с тем самым Уинстоном: она хохотала и хлопала его по спине, будто старого фронтового товарища. Все равно как если бы я увидела автомобильную аварию и трупы всех, кого любила и кому доверяла, и стояла бы, с лицом, забрызганным кровью, не в силах оторвать от них глаз.

Шли дни, недели, и я решила навсегда покинуть Рио-де-Жанейро. Вместо запланированного Сальвадора я заказала билет аж до Буэнос-Айреса, в надежде, что великолепие танго затмит блеск самбы и поможет мне высвободиться из удушающих объятий Рио. Кьяра резко возражала против моего отъезда. Она всячески отрицала, что предала и осмеяла меня, даже предлагала поддержать кампанию Карины против Уинстона Черчилля, только бы я осталась. Уговоры не действовали — я была уверена, что приняла верное решение. Да, это был замечательный опыт, но пора и честь знать. Достопримечательности осмотрены, язык освоен, бо́льшая часть денег потрачена, а в списке пятидесяти удивительных и чудесных развлечений, которые нужно испробовать, поставлена галочка в графе «Встретиться с мошенником и остаться в живых». Легкомысленные выходки Уинстона Черчилля могли бы показаться обаятельными, прочитай я о них в книжке, но в реальной жизни все оказалось не так уж забавно.

Здешняя культура чудесна, просто слишком уж отличается от моей собственной — чего стоят одни здешние мужчины, инфантильные шовинисты, их пустая погоня за удовлетворением похоти, их неприкрытый снобизм и стремление быть приближенными к элите, не говоря уже о чудовищной манере одеваться. Пора, время пришло — t n hora, как здесь говорят, хоть и не очень часто. Здесь скорее услышишь «еще по одной на дорожку», но это уж их проблемы.

Я потратила уже восемь недель из отведенных на путешествие трех месяцев и ни на километр не приблизилась к Сантьяго — пункту, из которого планировала отбывать домой. Это была моя проблема. И не единственная: у меня заканчивалась бразильская виза. Так что дело естественно и логично шло к концу. Еще месячишко в Буэнос-Айресе и на Амазонке, а потом переберусь в Перу, а там и домой, в свой буржуазный пригород, где меня ждут замужество, детишки, ипотека и мечты об африканском сафари на каникулы.

Может показаться, что три недели не слишком долгое время для траура после столь ужасного расставания. Однако учитывая, что а) говорят, что в Рио-де-Жанейро может за ночь вырасти целое дерево, б) я жила в самом гедонистическом городе на свете, и в) что моим бывшим был Уинстон Черчилль, этот срок кажется вполне приличным. А через три недели я встретила Фабио Баррето.

Это случилось в полдень вторника в баре «Клаудио» на Жоаким Силва. Владелица бара, Чернушка Клод, пыталась захлопнуть гаражную дверь своего заведения и выдворить двух пьяных музыкантов, а те угрожали побить ее, если она попытается закрыть бар. Посетители бара, платившие музыкантам за их игру, давно уже ушли, и Чернушка Клод объясняла, что тоже хочет домой. Музыканты продолжали петь, а соседи выплескивали на них воду из окон. Под конец хозяйке удалось-таки опустить дверь. Бравая парочка сражалась до последнего, подсовывая под дверь ноги, и Чернушка била их по ногам метлой. Они плакали настоящими слезами и кричали, что она предательница, гонит их как раз, когда они больше всего в ней нуждаются. Но Чернушка не реагировала. Я частенько навещала этот бар еще в свои первые лихие месяцы, видела, как завсегдатаи пляшут на столе, весело громят пивные бутылки и дразнят местных полицейских. И еще по тем визитам я знала: Чернушка Клод вообще редко на что-то реагирует.

Наконец музыканты поняли, что придется смириться с неизбежным, и уползли восвояси, а я осталась на улице рядом с еще одним музыкантом, третьим, свернувшимся калачиком под дверью. Он осведомился, не желаю ли я выступать вместе с ним на улицах. Мы можем взять по порции сушеной козлятины с рисом и брокколи в баре «Нова Капела», сказал он, — там открыто по вторникам в обеденное время, даже после того, как «некоторые шмакодявки, которые не стоят и шнурка из ботинка артиста», позакрывают свои лавочки. Я согласилась.

Он был высокий, элегантный и весь вымазан в черной пыли из-под двери Чернушки Клод. К тому времени как мы добрались до забегаловки от Руа Жоаким Силва, я договорилась об уроках игры на бразильской гитаре. Нам даже удалось воткнуть эти уроки в мой ежедневный график, включавший баснословно поздние завтраки с Густаво, мои послеобеденные прогулки по горам, а также — теперь, когда лето начало свое триумфальное шествие, — еще и походы к barracas, пляжным тентам Ипанемы.

Я уже привыкла к богемной праздности, в которую погрузилась, вернувшись из Буэнос-Айреса. Все было так, будто я никуда не уезжала. Как и предсказывал Густаво, интерес ко мне и Уинстону быстро угас. Длинные языки Санта-Терезы принялись перемывать кости другому маландру, белокожей версии Уинстона Черчилля, который специализировался на высокопоставленных жительницах Рио. На улицах болтали, что он оказался бисексуалом, а его девчонка, узнав об измене, поскандалила прямо на улице с его любовником. Она, кстати, взяла верх.

— У него не было никаких шансов, — комментировал Густаво. — Женщины куда больше искушены в перебранках, чем мужчины.

Кьяра возликовала, узнав о моем новом романе.

— Ты еще придешь к тому, что будешь жить самбой, есть ее, спать с ней и дышать ей, детка, — пророчествовала она накануне моего первого урока в фавеле на севере Рио.

Мы договорились, что с утра вместе идем на ее занятия капоэйрой, вместе обедаем, а потом она помогает мне как переводчик на первом гитарном уроке.

Выйдя из поезда на станции Висенте де Карвалью, мы пошли по шумным многолюдным улицам. Не имеющие ничего общего с открыточными пейзажами южного Рио, пригороды северного Рио иногда напоминают африканский городок с базаром: шумные, грязные улички, множество торговцев со всех сторон, деревянные ларьки с религиозными амулетами, на шатких колченогих столах охапки зеленых лекарственных трав, стойки с кокосовым соком, на коврах разложены краденые мобильники, на веревках развешена яркая, дешевая бижутерия, и, разумеется, бесчисленные стеллажи с официальной униформой Лапы: лайкровые топики с подкладной грудью и обтягивающие хлопковые джинсы телесного цвета (в другой португальской колонии, Анголе, их называют «бразильский СПИД»).

Рио северный и Рио южный кажутся двумя разными мирами. В роскошной и стильной южной зоне одежду демонстрируют на типичных тощих манекенах, этаких белокурых синеглазых Барби из пластика. На севере к таким иллюзиям не прибегают. Здесь сразу бьют в цель, выставляя на неровном тротуаре батарею пластмассовых задниц четырнадцатого размера. Никаких голов, никаких талий — одни ягодицы, обтянутые джинсой. Кьяра тут же начала проявлять к ним нездоровый интерес. С тех пор как я познакомилась с ней в общежитии, где она представилась упертой капоэйристкой, я успела заметить явные изменения в ее манере одеваться: свободные, с белым поясом штаны для капоэйры она променяла на тугие джинсики жителей Лапы. У меня душа никак не принимала эту форму одежды — в результате злые языки Лапы прозвали меня лесбиянкой. Мне вообще-то было наплевать, потому что в Бразилии под этим подразумевают скорее нечто вроде феминистки. Гораздо больше меня раздражало то, как приятельница Кьяры, крошка Режина, поведавшая мне сию новость, была при этом одета: блестящий ядовито-розовый комбинезончик из лайкры с разрезами по ноге до бедер и круглым вырезом на животе, выставляющим напоказ и мило подчеркивающим ее шестимесячную беременность.

— Я на гитаре-то играть не умею, Кьяра, так что не жди чего такого, — предостерегла я, когда мы добрались до стоянки мототакси. Но воодушевление моей подруги не угасло.

— Фабио настоящий артист. Этот парень знает бразильскую культуру изнутри и понимает ее. — В ее голосе слышался неподдельный энтузиазм. — Настоящий sambista, коренной. Ты Жоржи Амаду читала? Он прямо настоящий Гуляка.

— То есть женоненавистник, избивающий жену?

— Не в этом… — Она даже не рассердилась. — Я говорю об истинном духе бразильской богемы. Фабио представляет богему Рио, как Гуляка — богему Баийи.

Она замолчала и кивнула сама себе, а потом добавила с легкой завистью:

— С этим парнем ты действительно сможешь понять Бразилию.

— Если не считать того, что я скоро отправляюсь в Сальвадор, — добавила я, больше для себя самой, чем для Кьяры.

— Ой, да забудь ты про Сальвадор! — С этим криком она уселась в коляску мототакси. — Ты что, не понимаешь, с чем шутишь? Да во всей Южной Америке тебе никогда и ни за что не встретить ничего круче! — И мы стали подниматься по холму, причем Кьяра махала в воздухе руками, как подросток на каникулах.

Войдя в дом мастера, я с удивлением заметила, что он уже основательно навеселе.

— Не очень-то это здорово для мастера капоэйры, а? — с сомнением обратилась я к Кьяре.

— Сейчас он проводник духа Эшу и предоставил ему свое тело, — пояснила она.

— Что еще за Эшу?

— Афробразильский бог кандомбле, — прошептала Кьяра, широко улыбаясь покачивающемуся мастеру. — Он медиум для божеств, и добрых, и злых.

— Но почему он пьяный?

— Должен пить кашасу и курить сигареты, чтобы его посетили видения.

— Что-то он не особо похож на бога.

— Эшу — это Эшу. — Кьяра пожала плечами.

Самая большая сложность в наших отношениях учителя и ученицы (да и позднее, когда начался наш классический курортный роман) заключалась в том, что он говорил по-португальски, а я — по-английски. Я, однако, замечала, что Фабио, с его выразительным лицом и оживленной жестикуляцией, куда лучше удается донести до меня свою мысль. Мои собственные попытки общения сводились к жалким неандертальски-примитивным потугам, которые, глумливо смеясь, переводил Густаво.

Я. Ты есть плохой человек.

Он. Ну что ты, дорогая. Прости, что опоздал. Но я ничего не мог поделать. Дело было неотложное.

Я. Ты плохой. Еда плохая. Человек плохой.

Он. Мне правда жаль. Я встречался со своей матерью. Невозможно было отказаться. Я просто никак не мог этого избежать.

Я. Ты есть плохой.

Он. Согласен. Я тебя понимаю. Это было недопустимо.

Я. Ты есть ужасный.

Он. Прекрасно. Мне теперь все понятно. Прошу, прости меня. Это больше не повторится. Поужинаем вечером?

Я. Ты есть плохой.

А как быть с теми, кто утверждает, что никогда не смогли бы жить с человеком, который не говорит с ними на одном языке (многие мои подружки делали такие заявления, а теперь вот молча сидят рядом с мужьями и пялятся в ящик)? Я с ними согласна — теоретически. К счастью для меня, мое приключение не имело отношения ни к теориям, ни к скромному поведению. Я и так почти десять лет провела в обстановке отупляющей посредственности и благопристойности и теперь была безумно рада возможности отправиться в свободный полет. Случались, конечно, всякие неожиданные заковыки. Например, когда мы с друзьями-музыкантами отправились на выходные на фестиваль самбы, мне пришлось два дня хранить безмолвие, изображая растение. Но меня это не огорчало. Кое-кто из них оказался даже более скуп на слова, чем я. В конце концов, это ведь музыканты, а не университетские болтуны. Я просто сидела (на меня поглядывали), даже не пытаясь вставить слово, и, надеюсь, что-то постигала. Иногда мне давали поиграть на маракасах.

Слова — только часть моей истории. Может, имейся у Фабио лучший друг, с которым они бы проводили все время вместе — ну, то есть еще кто-то, кому я должна была бы понравиться, — все бы могло сложиться по-другому. Но такого друга у него не оказалось. Вопреки, а может, благодаря своему открытому нраву Фабио был одиночкой.

Бразильцы, со своей стороны, нисколько не заморачивались насчет романа между людьми, которые говорят на разных языках. Отношения не имеют ничего общего со скучными разговорами. Для них важно совсем другое — секс. Эта культура обожествляет красоту и чувственность, а не рациональный разум. Этот народ — римляне наших дней, латиноамериканский двор Людовика XIV; красивые и праздные, они бряцают на лирах, читают друг другу стихи, угощают друг друга виски и виноградом. Телесные контакты друг с другом у этих людей настолько тесные, что я затруднялась даже осознать это, не то что понять. Густаво и Карина способны были заметить устремленный на них любящий взгляд на расстоянии пятисот футов, и это расстояние они преодолевали за долю секунды, оставляя меня озираться в растерянности. Проблема в том, что чужака в Рио-де-Жанейро выдают не светлые волосы и не белая кожа (потому что, в результате волны иммиграции из Европы в шестидесятых, многие кариоки — светлокожие блондины), а то, как держится человек. Жители Рио невероятно раскованны. Мы застываем в неестественных позах, зажатые в тысячелетних тисках церковной морали и научного рационализма. Они унаследовали чувственность африканцев и инстинкты индейцев. Так что разница между мной и Фабио была не только в языке — различен был весь образ жизни.

К счастью, мы с Фабио оказались соседями. Основную часть своей коллекции дисков, пластинок и музыкальных инструментов он держал дома, рядом с монастырем Святой Терезы. Однако — и это важно помнить — для своего адреса электронной почты Фабио выбрал имя «mongrel»,[49] говорящее о том, что к дому он не привязан. Это типично для богемных, артистических персонажей в Рио, хотя, замечу, ни один из них не отказался бы при первой возможности приобрести шикарный особняк с десятком спален.

В собрании Фабио были настоящие сокровища — по меньшей мере половина всех записей самбы, выпущенных в Бразилии, несколько сотен виниловых дисков с американским джазом и блюзами, пять сломанных проигрывателей, двадцать пять концертных шляп, десять пар белых брюк, целый чемодан клоунских костюмов, десять барабанов и коллекция ржавых оловянных свистков. Нельзя недооценивать организаторские способности Фабио. Его барахло было разбросано по разным домам, отелям и паркам Санта-Терезы — кое-что даже перешло в собственность бомжам Лапы, — зато в цепкой памяти Фабио все было четко разложено по полочкам.

— Где мой карнавальный барабан? — приставал он как-то утром в Лапе к спящему прямо на улице пьяному, ослепшему то ли от кашасы, то ли от катаракты, то ли от них обеих.

— Отвя-ань, Фабио, — бубнил мужичок спросонья. — Я сто ле-ет его не видел, его Мигельзинью забрал домой.

— Так пойди и принеси. К карнавалу чтобы был у меня, — резко оборвал Фабио. Пьяного как ветром сдуло.

— А как это случилось? — заинтересовалась я. — Он у тебя его одалживал?

— Ну да, на карнавал, — кивнул Фабио.

— И ты только теперь его забираешь, через год? Надеешься получить его? — расхохоталась я.

Фабио кивнул, убийственно серьезный, как крестный отец мафии:

— На самом деле, через три года. Конечно, я хочу получить его обратно. Или будут выплачивать мне долг с процентами, кашасой. — И он не шутил.

Часто Фабио договаривался, что поживет в чьем-то доме, а в качестве оплаты обещал поддерживать чистоту. При этом он терпеть не мог убираться. Раз в неделю он звонил кому-нибудь из своих многочисленных должников — пьяниц или уголовников, — и вот они уже драили полы, а Фабио восседал, как плантатор, в панаме и темных очках, почитывал газетку и время от времени указывал им на пятнышки неубранной грязи. Моя мама любит говорить, что в этом мире одни люди прирожденные холопы, другие — прирожденные аристократы, и совершенно неважно, в какой семье они родились. Здесь она права, как никогда.

Предсказание Густаво насчет «финансовых вопросов» начало сбываться примерно через месяц, хотя совсем не в той форме, какую я ожидала. Разница в наших доходах была огромна (125 долларов в месяц у Фабио и около тысячи у меня), но Фабио придумал оригинальный способ сравнять их: он старался, чтобы я тратила меньше и экономнее, а вовсе не просил оплачивать его расходы. Единственным — и вполне оправданным — исключением в этой благородной стратегии были хорошие вина и сыры. Дело в том, что, как выяснилось несколько недель спустя, под маской голоштанного бразильского радикала скрывался самый настоящий гурман. За это Густаво безжалостно высмеивал его, замечая: «А я-то думал, ты настоящий артист!» Но наедине он как-то с покаянным видом заметил, что, родись Фабио по эту сторону черты, а не в нищем рабочем пригороде на севере Рио, из него мог бы выйти настоящий олигарх. У него явно были для этого все предпосылки. Никто не умел так жестко торговаться, так свирепо выколачивать долги, не имел такого чутья на выгоду, как этот нищий музыкант. Когда я была с Фабио, мне ни разу не пришлось платить за вход ни в одном клубе, а ведь мы посещали их раза по четыре в неделю, если не чаще. Отныне за все покупки я расплачивалась по расценкам для местных, да еще и получала в довесок бесплатные образцы. Когда Фабио готовил дома, мы питались на два доллара в день, а в поездках тратили на двоих меньше половины стандартного бюджета туриста-одиночки.

Я рискую вызвать раздражение читателя, расписывая дешевизну жизни в Бразилии, особенно после того, как язвила по поводу американцев в Буэнос-Айресе (ладно уж, теперь, в моем нынешнем добром расположении духа, я готова признать: мы все любим прихвастнуть насчет того, сколько сумели сэкономить на ужине в стране «третьего мира»), — и все же: неделя вдвоем на пустынном островке обошлась мне в десятку баксов.

— Только потому, что спали вы прямо на пляже! — горячо возразил Густаво.

— Все лучшее в жизни дается нам бесплатно, — парировала я.

Густаво категорически не согласился с этим выражением:

— Неправда. Бриллианты стоят денег. Вино тоже небесплатно. За большие дома приходится платить.

Словом, как вы поняли, мы жили в палатке. И это было великолепно. Фабио знал в Рио такие уголки, о которых не слыхали даже самые крутые старожилы. Мой друг кочевал по Рио, как цыган, и не было в городе ни одного недоступного для него места.

В тот день он даже не предупредил меня, что мы куда-то едем. Мы даже не взяли с собой хоть по смене одежды. Уезжали мы на местном автобусе из тех, что пересекают город из конца в конец, и путь наш лежал на юг. Автобус шел, четко следуя береговой линии, — мимо мозаичных променадов, мимо фешенебельных прибрежных пентхауcов Ипанемы, по эстакаде Оскара Нимейера и нескончаемому полотну Авенида Атлантика. За нами, как стена, громоздилась фавела Росинья. По дороге — как раз мы стояли в пробке — Фабио показал мне в окно на бесконечные кварталы за оградами и громко, на весь салон, прокомментировал:

— Фавелы для богатых.

Большинство пассажиров не обратили на это внимания, но одна женщина средних лет на переднем сиденье захихикала, а потом обернулась и произнесла:

— Не в бровь, а в глаз, meu filho,[50] не в бровь, а в глаз!

Ближе к пляжу Рекрейу пробка наконец рассосалась, и город стремительно унесся назад. Появился знак прибрежного района Барра Гуаратиба, Залива Цапель, и автобус снизил скорость, сама дорога стала заметно хуже.

За окном медленно разворачивались забытые, уходящие в прошлое пейзажи старого колониального Рио. Крытые пальмовыми листьями лачуги и чистенькие беленые домики с терракотовыми крышами и синими дверями напомнили мне городишки внутренней части португальского Гоа. Дорога была окаймлена красной глиной, кое-где в тени пальм клевали носом рыболовы, рядом в корзинах копошились иссиня-черные крабы. По правую сторону от дороги шло понижение к тихим, поросшим тростником заводям. Я заметила пару привязанных к палкам лодчонок, вокруг по воде тихо ступали одинокие цапли. Автобус сделал остановку в деревушке, вжавшейся в холм выше маленькой бухты, потом мы долго карабкались вверх по размытому глинистому склону, пока не выбрались на прогалину, от которой открывался вид на белый песчаный пляж.

Если не считать небольшой лачуги справа, в которой, как пояснил Фабио, жил отшельник по имени Рауль, других признаков жизни не было. Мы попали в настоящий необитаемый рай — спали прямо на пляже под звездным небом, проснувшись на заре, любовались пламенеющим малиновым восходом, а за нами были девственные джунгли, с птицами и зверьем. По утрам мы собирали на берегу ракушки и принесенные морем деревяшки, после обеда качались в походном гамаке. Наше полное уединение было нарушено только на третий день, когда двое беглых наркодилеров разбили палатку на другом краю пляжа. Весь день они валялись на песке — на солнце поблескивали их золотые цепи, из радиоприемника несся кариока-фанк, мобильники постоянно звонили — велись оживленные переговоры с бандами в Рио. Но меня это не раздражало. В конце концов, это Бразилия.

Третьим обрядом посвящения иностранки, живущей в Рио, наряду с обязательным испытанием маландру из Лапы и унижением самбой, является триумфальное возвращение в фавелу, где был рожден ее новый бразильский возлюбленный. Блудный сын возвращается победителем, с богатой иноземной принцессой и полными охапками импортного барахла в придачу. В Рио-де-Жанейро, в среде эмигрантов среднего класса (которые, разумеется, в фавелах не жили), связь с фавелой — вопрос имиджа. Скорее всего, все это казалось крутым и классным только издали, но в любом случае это был самый простой и достижимый способ прикоснуться к крутому и классному.

Мы с Кьярой сидели в дорогом ресторане Ипанемы, и я с упоением слушала ее рассказ о том, как ее приятели, у которых нет денег даже на автобус, водили ее в гости в лачуги, где шаром покати, и как их многочисленные родичи выбирались из своих хижин и приветствовали ее, как мессию. Я жила в Рио, посещала стоматологическую клинику и до сих пор еще не приобщилась к этой экзотике. И я обратилась с этим к Фабио.

— Нет, — последовал решительный ответ.

— Почему нет?

— Потому что это опасно.

— Я знаю.

— Тогда зачем тебе туда соваться? — задал вопрос Фабио.

— Мне необходимо увидеть твою фавелу, — отвечала я.

— Зачем? — спросил он.

— Хочу прочувствовать нищету Бразилии, — честно и искренне объяснила я.

Фабио расхохотался:

— Это нетрудно. Отдай мне все свои деньги!..

— Ладно, — смягчился наконец Фабио, увидев, что я не на шутку обиделась. — Мне все равно нужно кое-что купить. Поедем в Мангейру.

— Но я думала, что ты родился в Кашиасе! — воскликнула я. Кашиас — большой, бедный пригород на севере Рио, мало чем отличающийся от Ньюкасла или Джилонга в Австралии, тогда как Мангейра — настоящая городская фавела.

— Ну да… да. Родился, — признал Фабио. — Но в Мангейре родился мой отец. Да и вообще, Кашиас не совсем… ну, понимаешь…

— Я только скажу Гус…

— Никому, — оборвал он меня. — Ты никому ничего не скажешь. Иначе Густаво может сообщить в полицию, что я похитил приличную девушку и силой увез ее в трущобу.

Только после того, как я поклялась матерью, Библией и священными духами самбы, что ни при каких обстоятельствах не проболтаюсь Густаво о том, что Фабио возил меня в фавелу, мы пустились в путь — сначала шли вниз из Лапы, останавливаясь у каждого клочка тени передохнуть и прийти в себя от головокружительной температуры, а потом поймали автобус до Мангейры.

Это было днем в воскресенье, солнце в зените, на улицах никого. Двери магазинов подержанной мебели, похоронных бюро и автомастерских были наглухо закрыты, даже обычно оживленный Красный Крест почти пуст. Функционировали только бары на перекрестках и мотели для любовников, да еще сомнительный игорный притончик, куда Фабио захаживал порой с другом Жуаном после самбы. Все остальные отдыхали. Загорелые крепыши играли в футбол в переулках-тупиках, а их жены с сигаретами в зубах наблюдали за игрой и покрикивали на полуголых ребятишек, чтобы не путались у игроков в ногах. Вился дым от ломтей говядины и соленых сосисок, разложенных на решетках непременных жаровен. Изредка доносился звук радио, и фанк отдавался эхом от стен домов.

Наш автобус пробирался по извилистым колониальным улицам старого Рио, и чем дальше мы забирались, тем все более ветхими и обтрепанными выглядели некогда элегантные дома. С барочных куполов полосами облезла краска, на фризах ар-нуво проросли тропические кустарники, а некоторые фасады были просто фасадами, за которыми ничего не было.

На северной границе Рио колониальный городской пейзаж закончился, и мы вдруг оказались отрезаны от Авенида Президенте Варгас, шестнадцатиполосной трассы, устремляющейся за горизонт прямо сквозь неправильные, кривые улочки Рио-де-Жанейро.

Пока автобус стоял на светофоре у Центрального вокзала, я рассматривала фавелу Провиденсиа. Казалось, чья-то могучая рука бросила автостраду сверху на город, прямо в эпицентр хаоса. Возможно, градостроители думали, что три с чем-то мили шестнадцатиполосного шоссе помогут сгладить различия и противоречия между вселенными колониального, имперского и республиканского Рио, а если не это, то хотя бы заставят полуразрушенные улицы выглядеть современнее. Словом, проект был амбициозный.

Авенида Президенте Варгас была построена в 1941 году, при этом снесли свыше пятисот зданий, в том числе пять церквей и Праса Онзи, первый дом самбы. Назвали магистраль в честь президента, вошедшего в историю тем, что он принял первые в Бразилии законы о труде, а потом совершил картинное самоубийство у себя во дворце. Предполагалось, что магистраль станет символом «новой Бразилии», синонимом модернизации и возрождения страны и покажет миру, что Бразилия наконец созрела для преобразований. Однако бразильцы, вместо того чтобы благоговеть перед символом модернизации, отнеслись к ней, как к новой игрушке: расцвечивали ее края базарными прилавками, раскрашивали стены своими граффити, заполняли ее полосы разрисованными от руки тележками и грузовиками кричаще-пестрой раскраски.

Сама дорога берет начало от великолепной церкви в стиле барокко с элементами неоклассицизма Носа Сеньора де Канделариа (более известной как место, где проводилась полицейская зачистка улиц 1993 года, в ходе которой было убито восемь и ранено еще семьдесят семь уличных мальчишек, которые спали на ступенях). Оттуда она спускается мимо устрашающего дворца Дуки де Кашиас, в котором расположен Генеральный штаб бразильской армии (больше известный как единственный Генштаб в мире, ограбленный средь бела дня взломщиками банкоматов), идет мимо сломанной башни с часами, мимо блестящей черной высотки — префектуры Рио-де-Жанейро, а потом постепенно затухает на севере Рио. Смелый замысел, пожалуй, мог бы удастся, попытайся власти одновременно с дорогой модернизировать еще и некоторые социальные институты этого сложного города. Но по сей день на магистраль справа падает тень от фавелы Провиденсиа, а слева — от уродливых струпьев трущоб, покрывающих горы. Она словно исполинская окаменевшая морская звезда, раскорячившаяся между небоскребами центрального Рио; лучи этой звезды, как морскими рачками, облеплены ржавыми трущобами, а тропический лес кое-где заползает ей на спину, будто водоросли.

Это место первым стали называть фавелой, сказал мне Фабио, вытягивая шею, чтобы рассмотреть из своего окна северное крыло. Провиденсиа была основана солдатами, возвращающимися после войны Канудос, кровопролития на северо-востоке Бразилии в 1897 году, когда правительство федеральной республики уничтожило более 25 тысяч человек, основавших религиозное поселение, потому что боялось «бунта фанатиков» (Фавелла — имя холма, у подножия которого располагалось поселение оборванцев). Бразильцев не назовешь воинственной нацией, но то была война поистине библейских масштабов. По одну сторону — армия едва оперившейся и пока непрочной Бразильской республики, по другую — мятежник, получивший прозвище Антониу Проповедник, и преданные ему последователи, вооруженные серпами крестьяне.

Антониу был настоящим фанатиком нового мира, скитался по бразильским пустыням sertãos, питался саранчой и корой и пророчествовал об Апокалипсисе или делал, например, такие поразительные предсказания: «В 1898 году будет очень много шляп, но мало голов». Он был сумасшедшим, он был голодным, и очень скоро вокруг него стали собираться другие такие же голодные и сумасшедшие люди. И по сей день фальшивым проповедникам в Бразилии удается сколачивать миллионы, обводя вокруг пальца людей, у которых ничего нет, — образованные бразильцы только диву даются, не в силах понять, как и почему это происходит. В отношении последователей Антониу, по крайней мере, понятно: тирании они предпочли безумие. После отмены рабства в 1888 году страну наводнили претенденты, которым некуда было деваться, кроме как к нему.

Когда солдаты вернулись в Рио, желая получить дома, награды и славу, которые им сулили за участие в бойне, правительство — весьма предсказуемо — обещание не сдержало. Вот тогда-то все и началось. Бразильские землевладельцы, жившие в центральном Рио, пришли в негодование из-за солдат, начавших строить себе лачуги на склонах холмов, практически у них над головами. В газетах тех лет велись дебаты по этому поводу, в архивах сохранились статьи, в которых предлагались разные способы избавиться от неприятного соседства. Но в этих статьях ни разу не была высказана простая мысль о том, чтобы построить приемлемое и достойное альтернативное жилье, поэтому фавела Провиденсиа так и осталась на своем месте. И в самом деле, сдвинуть ее с места, кажется, невозможно — не помогают ни предложения правительства «переместить» людей на засушливые, не имеющие выхода к морю земли на северо-западе Рио, ни регулярные полицейские облавы, ни даже бесконечные оползни, уже унесшие в общей сложности половину всех домов этого байру.

Мы миновали безлюдные цементные трибуны Самбадрома, знаменитой улицы, с которой каждый год в феврале стартует карнавальное шествие. Позади виднелись фавелы Фалете, Фогетейру и Празереш, они прилепились к холмам всех оттенков терракотового, красного и коричневого — в Бразилии это цвета земли и нищеты. Единственным исключением была странная белая полоска за Самбадромом, фавела Короа, в которой жители Санта-Терезы по выходным приобретают кокаин. Власти выдали жителям этой фавелы несколько тысяч галлонов белил, чтобы нищета не так бросалась в глаза, когда камеры показывают карнавал, — теперь их лачуги выделялись, как белая прореха на расползшейся ржавой кляксе.

Высоко на холме слева я увидела белоснежные готические шпили Шато Идеал, где Густаво в праздности проводил время у бассейна. Отсюда замок казался маяком, воздвигнутым на возвышении из многих миль ржаво-красных волн фавел.

В этот момент Авенида Президенте Варгас рассыпалась на несколько отдельных дорог. Наша часть превратилась в грубо гудронированое шоссе, а окрестные улицы все больше походили на трущобные кварталы северного Рио. Справа от нас появились угольно-серые железнодорожные пути. Граффити на стенах от одной железнодорожной станции к другой становились все мрачнее и агрессивнее. Снова и снова появлялся значок КВ — «Команду Вермелью», одной из крупных преступных группировок, занимающихся наркоторговлей. Раскидистые оити, которые тянутся вдоль улиц южного Рио, исчезли, зато на каждом шагу теперь встречались устрашающе-агрессивного вида полицейские посты. Слева от нас бесшумно проехал черный «рэнджровер», украшенный огромным серебристым черепом и скрещенными костями. Я успела разглядеть полицейских в черной форме, вооруженных пулеметами. На всех были солнцезащитные очки-авиаторы и черные футболки в обтяжку. «УПОВАЕМ НА БОГА», — было написано на заднем стекле. Я вопросительно обернулась к Фабио.

— БОПЕ,[53] — шепнул он.

— Кто они такие? — спросила я.

— Эскадроны смерти, — ответил он снова шепотом.

— Да ладно тебе, какие еще эскадроны смерти? — засомневалась я.

— Ты что, сама не понимаешь, что такое эскадрон смерти? — сухо спросил Фабио.

— Самосуд?

Но Фабио промолчал. Вместо ответа он начал напевать песнь о приезде в Мангейру: «Прибыли, Мангейра, о-о, вот и Мангейра!», — другие пассажиры смотрели на него и улыбались.

Мы вышли из автобуса около Государственного университета Рио-де-Жанейро, здания в советском стиле, охраняемого гражданской полицией, и отправились в фавелу. Бразильский флаг, украшенный позитивистским и идеалистическим девизом «Порядок и прогресс», безжизненно обмяк от полуденной, как в духовке, жары. Горстка дешевых лавчонок, синие пузыри — будки телефонов-автоматов и учебные корпуса служили нуждам немногочисленных студентов (время от времени кто-нибудь из них появлялся и проходил по огороженной территории). В отсутствие морского ветра — до Санты-Терезы бриз все-таки добирался — температура была минимум на пять градусов выше, и я держала руку козырьком над глазами, чтобы защитить их. Цифровое табло часов-термометра показывало 38 градусов. Мы свернули за угол, и Фабио махнул рукой:

— Смотри.

Фавела раскинулась на низком округлом холме, но каковы его естественные очертания, определить было трудно, столько на нем понастроили домов и домишек. Они выглядели как сотни ржавых картонных ящиков, поставленных один на другой и связанных друг с другом перекрученными пучками проводов — нелегальной электропроводкой. Над каждой крышей парили разноцветные воздушные змеи, из каждой щели торчали банановые листья, а сверху слышался треск фейерверков.

Перейдя последнюю дорогу перед Мангейрой, мы зашли в pasteleria, закусочную, этакий бразильский «Макдоналдс» для бедных, чтобы подкрепиться перед тем, как входить в фавелу. Фабио заказал два стакана мутно-зеленого тростникового сока у человека, который хмуро давил длинные стебли тростника маслянистым черным колесом. Женщина выудила из бездонного бурлящего чана жирные пирожки с жареным сыром и положила их перед нами на лист оберточной бумаги.

— Здесь есть телефон, откуда можно позвонить? — обратилась я к ней, но она лишь молча ткнула пальцем в ту сторону, откуда мы пришли.

— Только там?

— У нас в фавеле телефонов нет, потому что мы их ломаем, — пояснила она с кислой усмешкой.

Я только подняла брови. Боюсь, даже сочувствие выглядело бы сейчас проявлением высокомерия.

— Придется вам вернуться немного назад, в реальный мир, — сказала женщина, и, к моему удивлению, выражение ее лица немного смягчилось.

— Вы живете там, выше? — спросила я, махнув в направлении холма Мангейра.

Женщина тихонько фыркнула:

— Хм… как же я выгляжу? Я что, на козу похожа? Только козы скачут по горам. А я живу здесь, внизу. У реки. — И она указала рукой на черную струйку грязи, вытекающую из цементной трубы.

Я подумала, что мир окончательно свихнулся и определение цивилизации поменялось. Всего-навсего пересекли дорогу, и вот, поди ж ты, мир университетов, сетевых аптек и телефонов-автоматов остался где-то далеко позади и кажется недостижимым. Всего-то перешли через дорогу — и в этот момент все поменялось: чистенькое, стерильное и безопасное уступило место чему-то тягостному, опасному, кишащему.

Декабрь влетел в Рио, как поезд, прибывающий на конечную станцию. Он спустился на измученную землю, и «пассажиры» вздохнули с облегчением.

Солнце превратилось в сияющий раскаленно-белый шар, пальмы лениво поникли, улицы были покрыты желтыми пятнами перезревших манго, падавших с ветвей величественных деревьев-мангейра. Жизнь замерла, никто ничего не делал. Музеи, почтовые отделения, холлы гостиниц и обезлюдевшие банки наполнились жужжанием кондиционеров, ставни и жалюзи оставались плотно закрытыми с утра до вечера. Во время ослепляющей полуденной жары, когда сами улицы, казалось, изгоняли прохожих, загорелые тела жителей Рио-де-Жанейро переместились на пляжи или искали спасения в тенистых барах, где в длинных бутылках янтарного цвета подавали ледяное пиво. Богатые бежали в Бузиос, в свои дома на побережье, в город начали прибывать стада туристов, а жара окружала нас, сжимая обжигающие кольца, плавя мостовые, отражаясь во всех лобовых стеклах и закипая под капотами машин. Уличные цифровые термометры — в городе они повсюду — показывали сорок градусов, бешено возросли продажи кондиционеров, на автозаправках моментально раскупалось мороженое. Все сбрасывали по пять кило за ночь.

Моя англосаксонская выносливость была плохо приспособлена к экстремальному климату бразильского лета, так что я просто не могла ничего делать, не орошая тротуары литрами своего пота, разве что тихонько полеживать в гамаке с четырех до одиннадцати. Рано утром я уходила на пляж, а днем начиналась долгая сиеста. Только на закате, когда по городу проносился всеобщий вздох облегчения, я робко прокрадывалась на улицу, чтобы глотнуть кокосового молока на мозаичных черно-белых променадах Копакабаны и Ипанемы, перекусить, отведав европейской кухни в каком-нибудь шикарном заведении, или выпить кайпириньи в открытых барах Лапы.

В это лето я чувствовала себя девчонкой-подростком. После утренних посещений пляжа в Ипанеме кожа моя приобрела яркий розовато-коричневый оттенок, волосы стали цвета, какой бывает только у бразильских блондинок, и я наконец вылезла из своих лесбиянских джинсов, переодевшись в более подходящую для жары униформу Лапы — маечку-бикини, хлопчатобумажные шорты и пластиковые шлепанцы. Мне казалось, что я никогда еще не выглядела так хорошо за все двадцать восемь лет жизни. Я чувствовала себя ленивой, праздной, и это было просто великолепно. И не малейшего чувства вины. Одной мимолетной мысли о пересадках в лондонском метро, под завязку забитом людьми, было достаточно, чтобы испытать в глубине сердца теплое, щекочущее чувство самодовольного удовлетворения.

Настойчивые звонки моих родственников, беспокоившихся о том, когда у меня заканчивается виза, меня не трогали, я пропускала все их вопросы мимо ушей.

«Ты там хоть чем-нибудь занимаешься?» — спрашивали они, взывая к пуританской трудовой этике нашей семьи. Я их отшивала, объясняя, что очень занята: обучаюсь самбе. «Что, черт возьми, за самба такая?» — резко вопрошал мой отец, решив принять участие в дебатах, когда моя мать сказала ему, что я в четвертый раз подряд не появлюсь дома на Рождество. «А может, стоит наконец поступить в университет или что-то вроде того?» — спросил он после того, как я пыталась описать ему барабаны, пронзительный крик кавакинью и группу чернокожих мужчин на пустынной улице под огромной желтой луной. «Соберись, эта неорганизованность не пойдет тебе на пользу», — угрюмо добавил папа.

На этом этапе единственным предметом, который привносил в мою жизнь хоть какую-то собранность, были белые дорические колонны Каса Амарела. Остатки нормальности, еще сохранявшиеся во мне, растаяли под испепеляющим бразильским солнцем, оставив меня заложницей не кого иного, как Фабио. Кьяру вызвали в Европу получать диплом об окончании магистратуры, Карина готовилась уехать на ежегодное воссоединение семьи Джаллад в доме ее отца на побережье в Бузиос, а Густаво каждый день искал спасения от жары в олимпийского размера бассейне в замке у своего брата. Я оказалась отлучена от приличного общества и осталась на попечение богемы. Совсем недавно пала даже моя главная психологическая твердыня и опора: самба в Беку до Рату по пятничным вечерам прекратила свое существование из-за идеологического спора между музыкантами и владельцем бара, Марсио, насчет того, должно ли быть пиво для музыкантов бесплатным или нет. Фабио отстаивал точку зрения, что всё, а точнее, пиво и еда, музыкантам в Рио-де-Жанейро должно предоставляться бесплатно, в качестве вознаграждения за их самоотверженный труд на ниве созидания красоты и удовольствий. Марсио возражал, что это было бы прекрасно, но загвоздка в том, что в Рио каждый считает себя музыкантом. (А может, бесплатное пиво полагается только музыкантам, играющим на струнных? А как насчет тех, кто стучит на маракасах? А банка из под кока-колы может считаться музыкальным инструментом?) В общем, идеологическая аргументация была на самом деле не слишком убедительной и малоприменимой на практике. Страсти в баре накалились до предела, так что кто-то в порыве ярости бросил в стену мусорный бачок, после чего Фабио забрал меня, и мы отправились выпивать на лестнице у нашего друга — художника Селарона.

Мы, собственно, не обдирали туристов как липку — мы определенно не делали ничего в духе Уинстона и проституток, — но надо же было начинать как-то зарабатывать на жизнь. Вся экономия на свете не могла скрыть того факта, что доходы у нас нулевые. На моем горизонте замаячил мрачный образ могильной плиты с выбитой на ней надписью: «Кармен Майкл, скончалась в капиталистическом рабстве. Скорблю по тебе — карта VISA, Австралия».

Фабио пока справлялся с оплатой счетов, но у меня до сих пор имелся целый ряд секретных трат, в результате чего кредитоспособность неуклонно падала. Основными грехами были модные тряпки и косметика — как ни старалась я соскребать со стенок баночки последние капли крема для лица, отказаться от этих статей расходов не удавалось. Я пыталась наверстывать в другом — отчаянно торговалась на рынках в Сахаре из-за фруктов и овощей, проверяла, не идет ли автобус, прежде чем схватить такси, внимательно изучала ресторанные счета (и замечу, каждый раз находила-таки ошибки). Однако единственным результатом всех моих усилий было брезгливое осуждение Густаво и Карины.

— Это же всего пятьдесят реалов, — сказал мне однажды Густаво, когда приятель Фабио, музыкант Жуан, нарисовался у входа и объявил, что нужны сто реалов, чтобы напечатать флаеры их местного карнавала. Полсотни у него уже было, и он попросил меня быстренько сгонять наверх и принести вторую половину суммы.

Жуан, улыбаясь, терпеливо ждал у ворот, а Торре следил за каждым его движением.

— Нет у меня, — пожала я плечами. Густаво уставился на меня в изумлении.

— Но у него-то их правда нет, — произнес он.

— Пятьдесят реалов туда, пятьдесят туда. Вот так и вышло, что я почти уже разорилась.

Густаво ухмыльнулся:

— Ах… бедная ты, бедная. Бедная! Ты-то? Разорена? Да брось!

— Да почему мы должны за это платить? Это не мои проблемы.

— Потому что вы знакомы. Он друг Фабио, не так ли? Он не постучал бы к тебе без нужды.

— Откуда ты знаешь?

Густаво удивленно поглядел на меня:

— Может, они простые люди, зато честные. — Я виновато вздохнула, а Густаво взглянул пристальнее: — Иначе он не осмелился бы даже подойти к этим воротам.

Правда заключалась в том, что я жила как богачка, но денег на эту жизнь у меня не было. Я начинала походить на деток богатых родителей, которые обретаются на всем готовеньком, но при этом не имеют карманных денег даже на выпивку.

Возможно, основное достоинство богатых людей в Бразилии — то, что они умеют быть богатыми. Состоятельные бразильцы, может, не так уж досконально разбираются в городском планировании, экономике, философии, литературе, кулинарии, спорте или искусстве, зато знают, как распорядиться деньгами. Да, кое-кто из европейцев, как, например, португальский журналист Перейра Коутинью, обвиняет их в вульгарности и низкопоклонстве перед деньгами, называя «антиэлитным» правящим классом и ставя на одну доску с придворными Людовика ХIV. Однако, могут сказать они в свою защиту, как же еще удерживать треть своей страны, находящуюся ниже уровня бедности, от сколько-нибудь серьезного сопротивления? Уж во всяком случае, этого не добьешься, заявляя во всеуслышание, что все люди рождаются равными. Умение быть богатым — это огромная и недооцененная по достоинству ответственность в нищей стране, где нет ни денег, ни разработанной инфраструктуры социальной поддержки населения. Этого совершенно не понимают и не учитывают не только иностранцы, но зачастую и собственный нарождающийся средний класс.

Карина, например, платит за образование своего персонала, дает подчиненным ссуды на постройку жилья и, в случае необходимости, оплачивает медицинское обслуживание. Хотя масштабы и несравнимы (в этом мы должны довериться данным по социальному неравенству Программы ООН), богатые здесь выполняют роль, которую в Италии играет семья, а, скажем, в Австралии берет на себя государство. А вот такие люди, как Кьяра или я, путают всю картину, потому что стиль жизни и образование у нас как у богатых, а при этом мы общаемся с уличной шпаной, маландру и наркоманами как с ровней. Да, многим из них это нравится, им льстит такой демократичный подход и отсутствие дискриминации с нашей стороны. Но я не настолько наивна, чтобы не догадываться: не меньшее количество среди них относятся к нам с презрением. Богатые должны знать свое место, как знают его и бедные.

Для состоятельных бразильцев было бы ниже их достоинства ответить отказом на просьбу о благотворительной помощи, особенно если учесть, что они преизрядно потрепали государственную казну жульническими контрактами и нецелесообразными монополиями и поустраняли достойных претендентов на руководящие должности в пользу своих сыновей и дочерей. Они непременно изыщут эти пятьдесят сентаво. Это часть глубоко укоренившейся традиции покровительственных отношений между богатыми и бедными, лишний раз подтверждающей все институты власти, на которых зиждится Бразилия, — в частности, рабства. Социолог Роберто да Матта назвал это культурой «Ты что, не понимаешь, с кем разговариваешь?» Забудьте об экскурсиях, посвященных народным танцам. Они ровно ничего не скажут вам о культуре Бразилии. Понаблюдайте лучше, как либерал из высшего общества общается с парковщиком на автостоянке. Вот где потеха. Беднягу можно унизить по крайней мере двадцатью разными способами. Лично меня больше других впечатлил вариант некой принцессы Леблона. Высокомерный тон и презрительный прищур семнадцатилетней соплюшки, сидящей в «BMW» своего отца, то, как она небрежным щелчком швырнула монетку в пожилого человека, по возрасту годившегося ей в деды, — впечатление настолько сильное, что никаким усыпанным блестками мулаткам его не перебить. Вот потому-то среднего бразильца так оскорбляет, когда являются иностранцы и заявляют, что они небогаты или что хотят, чтобы их обслуживали по низким местным бразильским ценам. Им противно видеть, как иностранец торгуется, сбивая цену, или пытается проехать зайцем на трамвае. Подобное в Бразилии — привилегия бедняков, а не богатых, и уж ни в коем случае не иностранцев. Никогда вы не увидите, чтобы Густаво торговался из-за чего-то дешевле пятисот реалов. Он просто не опустится до столь непристойной мелочности.

Взять хотя бы трамвай Санта-Терезы. Транспорт дешевый, но и здесь нужна смекалка. Садясь в него, платишь шестьдесят сентаво (около тридцати центов), но если висеть сбоку на подножке, можно проехать бесплатно. Именно поэтому часто можно увидеть трамвай с пустыми сиденьями и гроздьями пассажиров, свисающими по бокам. Проблема, однако, состоит в том, что из-за недостатка средств трамвайный транспорт находится в упадке, так что водители время от времени звереют и набрасываются на висящих, требуя, чтобы заплатили за проезд.

Кьяра поведала мне такую историю.

— Шестьдесят сентаво! — рявкнул однажды вагоновожатый на трех «висельцев», кое-как пристроившихся сбоку.

— Мы же не внутри! — запротестовал один.

Водитель остановил трамвай и спросил медленно, отчетливо и так язвительно, что все повернули головы на голос:

— Вы правда хотите меня убедить, что приехали сюда, в такую даль, из самой Англии и у вас не наберется шестидесяти сентаво на проезд в трамвае?

Культура богатства в Рио-де-Жанейро сложна. Безусловно, живописный природный фон, кричаще-яркая обстановка и разнузданное поведение западных туристов в совокупности создают впечатление богатого города, однако, если говорить о богатстве в абсолютном выражении, Рио не идет в сравнение с такими городами, как Париж, Лондон или даже Сидней. В Рио есть, может, одна-две шикарные улицы с дорогими ювелирными и косметическими магазинами, по этим улицам ездят «мерседесы», есть несколько пригородов с яхт-клубами и непременными особняками и виллами в стиле Лазурного Берега, но их обитатели не так уж обалденно богаты. Даже такие, казалось бы, богатые люди, представители элиты, как Карина, по уровню жизни сравнимы скорее с крепким средним классом у нас, в Австралии. Собственно говоря, валовый внутренний продукт Бразилии почти равен австралийскому — вот только жителей раз в десять больше.

Для меня феномен богатства в Рио-де-Жанейро определяется его относительностью. Оскорбителен не сам достаток — будучи австралийкой и живя в одной из самых богатых стран мира, я уж как-нибудь к этому привыкла, — нет, дело в вопиющем, бросающемся в глаза неравенстве. Есть что-то глубоко аморальное в том, как белые жители дорогих многоэтажек поглядывают на шаткие домишки в фавелах, явно не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. И трудно трактовать подобное просто как болезнь роста. Построенный с использованием рабского труда, приютивший в свое время королевский двор Португалии, будто специально созданный для богатых и знаменитых, Рио-де-Жанейро с самого начала основан на неравенстве.

Самая вопиющая черта, заметная невооруженным глазом, это отсутствие среднего класса. Здесь нет обыкновенных обывателей, нет трудящихся, нет сколько-нибудь весомой промышленности. В целом городе есть только один производимый людьми ценный продукт, пользующийся спросом, — культура его беднейшего населения. Люди приезжают в Рио-де-Жанейро не зарабатывать деньги, а тратить их. Даже барабаны и тамбурины, игрой на которых прославились местные жители, произведены не здесь. Примерно треть рабочих мест в Рио относятся к тупиковой сфере неквалифицированных услуг. Получается, что есть город богатых и есть люди, которые их обслуживают.

Согласно статистическим данным, средний доход десяти процентов самых богатых людей Бразилии превышает средний доход беднейших десяти процентов в 57 раз — в Австралии разница между ними составляет 12,5 раза. Разница эта (в Бразилии) выглядит как среднегодовой доход в $ 37 534 и $ 656. (Это крайние показатели шкалы, возможно, они соответствуют доходам сельскохозяйственного рабочего в Пара и, скажем, топ-менеджера в Сан-Паулу.)

Возьмем пример Рио. Здесь минимальный доход составляет около 350 реалов в месяц, хотя удачливый официант или уборщица в центральном Рио получают порядка 600 реалов. На другом конце — экономист или юрист с ежемесячной зарплатой порядка 6000 реалов. Получается, что юрист зарабатывает в десять раз больше, чем обслуживающий его официант. Стало быть, у этого официанта практически нет никаких шансов хоть когда-то оказаться за столиком и после работы выпить пива рядом с юристом. У официанта и юриста нет шансов делать покупки в одном и том же супермаркете, а их дочери никогда не будут танцевать в одном ночном клубе. По сути, единственное пересечение между ними возможно, только если официант подаст юристу ужин в ресторане, или если его жену пригласят в дом юриста сделать уборку, или, в крайнем случае, если сын официанта соблазнит дочку юриста в Лапе во время Карнавала.

Социальные контакты между разными слоями населения здесь невозможны, что заставляет требовать если не уважения к идеалистическому принципу, согласно которому все люди рождаются равными, то уж хотя бы предоставления людям шанса чего-то достичь, если они прикладывают к этому усилия и усердно трудятся. Мне вспоминается телевизионное интервью с бразильской актрисой — она шокировала зрителей, сообщив, что, живя в Нью-Йорке, обходилась без уборщицы. Журналистка рот раскрыла от изумления и ужаса при мысли, что актриса своими руками подметала полы в своей собственной квартире.

— Но почему, дорогая?

— Я не могла себе этого позволить, — пожала плечами артистка. — В Америке труд уборщиц весьма высоко оплачивается.

Всем кариокам, богатым и бедным, свойственна этакая роскошная праздность, когда дело касается труда и производительности. Качество обслуживания в городе кошмарное, наличия коррупции никто не признает, а люди постоянно жалуются, что их прислуга ворует. Каждый мечтает получить теплое местечко на государственной службе, откуда их не уволят. Но трудолюбие и тягу к работе здесь не почитают за добродетель. «Как шикарно! — в восторге восклицал Густаво, когда я выходила на пляж. — Только очень шикарная женщина может отправиться на пляж во вторник утром!»

Труд в Рио-де-Жанейро устарел и вышел из моды — те, кто берется за работу, ждут, что их будут эксплуатировать, а тем, на кого собираются работать, эксплуатировать их вроде как полагается. Временами отношения между работниками и начальством балансируют на грани комедии или даже эротического садомазохистского фарса. Унижение, деградация, бесправие — самые популярные методы. Sim, senhora. Não, senhora.[60] Нынешней элите, чтобы удержать свои позиции, необходимо прибегать к подобным отвратительным интеллектуальным играм, поскольку об истинном культурном превосходстве не может быть и речи.

До января я просто плыла по течению, позволив себе считать, что никаких проблем у меня нет. В конце концов, к самому понятию Рио-де-Жанейро реальность никакого отношения не имела. Чтобы в этом убедиться, достаточно было послушать Уинстона Черчилля, уверявшего свою новую голландскую возлюбленную, что во вторник вечером он был дома. Я был там и в то же время не был. Это духовная вещь. Ты, конечно, понимаешь, о чем я? Может, мои проблемы тоже испарятся, если я достаточно твердо буду отрицать их существование?

Единственной помехой для субъективизации реальности было то, что она конфликтовала с субъективными реальностями других людей — весьма серьезная загвоздка в обществе таких отъявленных индивидуалистов. Все это хорошо для одиночки — словно идешь по пустынной дороге, но в Санта-Терезе сталкивалось столько интересов и пересекалось столько этих самых реальностей, что возникало ощущение, как на оживленном перекрестке северного Рио: сигналят автобусы, въехавшие не в свой ряд, автомобили в пробках так и норовят столкнуться, а тут еще мешают рельсы поездов да мотоциклисты проскакивают в образовавшиеся просветы.

Моя мама звонила мне все чаще, внося раздражающие элементы ее собственной реальности. Каким-то образом она установила тайную телефонную связь с Густаво, и теперь, входя в дом, я нередко натыкалась на Густаво, шепчущего украдкой в трубку: «Нет. Да. Нет. Да. Не могу сейчас говорить. Она здесь».

Больше всего ее раздражало, что я осталась без гроша.

— Все зависит от того, что называешь «без гроша», — отвечала я, пытаясь включить творческое начало Уинстона Черчилля в трактовке реальности.

— Твой банк шлет тебе напоминания.

— Это действительно напоминания или просто письма, которые похожи на напоминания?

— Они так выглядят и таковыми являются.

— Тогда, значит, у меня все плохо.

— Ты ведь там находишься нелегально? — меняла мама тему.

— Все в этом мире нелегально, — беззаботно парировала я.

— Да что ты там вообще делаешь?

Я успокаивала ее, объясняя, что учу португальский, мать всех нужных и полезных языков на планете. Интуиция правильно подсказывала мне, что, умоляя о небольшом займе в тысячу долларов, не совсем уместно рассказывать про самбу, субъективацию реальности или знакомить маму с новыми революционными теориями, касающимися верности и преданности.

Насчет изучения языка я, разумеется, врала. Мой португальский был ужасен и до такой степени укоренен в сленге Лапы, что вряд ли его удалось бы использовать в реальном мире, ну разве что для работы в качестве переводчика при задержании преступника, пытавшегося протащить кокаин в аэропорт Кингсфорд Смит. Я понимала, что оказалась в западне, но не представляла, что в такой ситуации можно сделать. Теперь, окончательно отдавшись желанию плыть по течению и стать беспечной гедонисткой, я просто не имела права позволить таким мелочам, как отсутствие денег, помешать осуществлению моего истинного призвания.

Прогуливаясь по тенистым задворкам Санта-Терезы, я напряженно размышляла. Я безумно огорчалась из-за отсутствия гибкости в австралийской банковской системе и ее несовместимости с моей системой феноменологической реальности. И я пыталась оценить, произошло ли в моей жизни за последние шесть месяцев хоть что-то действительно важное и стоящее.

В конце концов, ворчала я, иностранцы приезжают в Рио вовсе не ради того, чтобы упорядочить свою жизнь. Мы стремимся сюда не затем, чтобы найти высокооплачиваемую работу в конторе, выйти замуж, остепениться и осесть. Мы сюда стремимся, чтобы убежать от действительности, развлекаться, заводить неподходящие знакомства, чтобы наслаждаться жизнью здесь и сейчас, а не крутиться, пытаясь достичь чего-то, что потом не будет казаться достижением. Конечно, кое-кто занимается самообманом, тщеславно внушая себе, что игра на гитаре или капоэйра помогут ему в жизни — но в большинстве мы здесь просто прогульщики.

Мою проблему, однако, подобные рассуждения не решали, ведь надо мной нависла реальная угроза возвращения. Чем, кроме сверхъестественной тяги к праздности, мне оправдать свое дальнейшее пребывание в Рио?

Возможно, из-за нависшей надо мной опасности неминуемой депортации из Бразилии, а может, просто из-за очередного колебания маятника ценностей, но мой мозг посетили опасные мысли о том, чего я все же могла бы добиться в Бразилии до того, как меня неизбежно депортируют. Рано или поздно придется-таки отправиться домой, и там, чтобы утереть нос карьеристам и отличникам, потребуется выступление покруче умения петь и танцевать самбу. Времена, когда восхищаются уже просто тем, что ты побывал в заморских странах, увы, прошли давно и безвозвратно. Ты три месяца болталась по Африке? И что дальше? Верхом пробиралась через зону ведения военных действий? Попала в плен к неизвестному племени каннибалов и осталась в живых? Нынче не спасают путешествия как таковые, испокон веку бывшие лучшим оправданием для праздности, — здесь требуется настоящее искусство.

Поэтому вполне естественно, что, когда моя подруга Доминик приехала посмотреть Карнавал, мы воспользовались случаем и расцветили свою скучную жизнь блистательной карьерой в кабаре.

Доминик была очередным социологом и, как и я, мечтала получить когда-нибудь в наследство виллу в Сан-Тропе. Еще она лелеяла мечту стать звездой бразильской мыльной оперы. Надо ли говорить, что они с Густаво моментально подружились.

С Доминик мы подружились еще в дни увлечения родео, когда я только что приехала в Рио-де-Жанейро, и с тех самых пор она занималась только тем, что планировала свой повторный приезд и изыскивала для него возможности.

Я ничуть не удивилась, снова увидев ее здесь. Повидав десятки туристов, которые уезжали и возвращались, я пришла к заключению, что Бразилия — это место, которое оставляет в сердце незаживающую ранку, даже если ты и не сразу понимаешь это. Это такое место, о котором немедленно начинаешь тосковать, стоит оказаться дома и начать тянуть лямку повседневных обязанностей, ходить на службу, читать письма из банка, да мало ли еще чего — словом, тянуть лямку жизни в приличном обществе.

Шанс подвернулся нам неожиданно, но нам все же удалось ухватить его за хвост. Произошло это в довольно неудачный субботний вечер в Лапе. Было как-то тускло, скучно, на нашем пути не случилось ни фокусника с волшебными трюками, ни немытого музыканта, который околдовал бы нас своими россказнями. Совсем приуныв, мы увидели Фогетту, знакомого музыканта, который пригласил нас на звездную вечеринку в кабаре-клуб. Мы с восторгом приняли приглашение и вскоре уже входили в ВИП-зал этого самого кабаре — пыльное помещение, отгороженное от клуба роскошным занавесом из красного бархата.

Мы с Доминик пили бесплатное шампанское, а накокаиненный по самое некуда владелец клуба, Рубен, осыпал нас незаслуженными комплиментами. Вечер получился занимательный. Мы много пили, Фогетта играл на барабанах, а комплименты Рубена становились все более смелыми. Он называл нас дивами, в ответ мы польщенно хихикали писклявыми голосами, перебирая воображаемые жемчуга на шеях, и к концу вечера получили первое предложение выступить в кабаре. Мы переглянулись с улыбками понимания — наконец-то мир распахнул нам двери удачи! — и согласились.

Ну конечно! И почему только мы раньше об этом не подумали? Теперь мне не придется возвращаться домой, а Доминик, наконец, осуществит свою мечту и станет звездой бразильских телесериалов. Мы разбогатеем, нам станут завидовать. Две райские птички напали на алмазную жилу. Нам даже в голову не пришло предупредить Рубена или Фогетту, что до сих пор нам доводилось петь только перед зеркалом в ванной. Почему-то после пятнадцатого бокала казалось, что это совершенно неважно. Речь как будто шла не о выступлении в кабаре, а только о том, как мы будем рассказывать впоследствии: «А вот когда я выступала в кабаре в Рио…»

На следующий день, в отходняке после шампанского, мы и думать забыли о приглашении и две следующие недели провели на пляже в Посту Нову. Напомнили нам об ангажементе за три дня до нашего дебюта: рано утром Фогетта постучал в дверь, я, зевая, вспомнила тот разговор, разбудила Доминик и сварливо согласилась отменить поездку на пляж. Нам был подарен еще целый час свободы, но затем Фогетта выплеснул в раковину кофе из чашек, потушил сигареты и погнал нас в гостиную на репетицию. Доминик высокомерно вздернула брови, а я пожимала плечами. Оказалось, что под маской ленивого раздолбая скрывался энтузиаст-музыкант, сторонник железной дисциплины. Он сумел менее чем за 72 часа довести мою обычно сдержанную подругу до слез ужаса от мысли, что ей предстоит петь соло «Полное сердечное затмение» под аккомпанемент одних барабанов.

Да, наш выбор музыкальных номеров был совершенно случайным: «Полное солнечное затмение» Бонни Тайлер (диск забыт, что неудивительно, в шкафчике для сумок в музыкальном магазине на Руа Кариока), «Джолин» Долли Партон (несмотря на то что группа «Белые полосы» еще не добралась до Бразилии, о чем мы все равно не знали), «Солнце не будет светить» Эла Грина (потому что мы тащились от я знаю, я знаю, я знаю, я знаю, я знаю, я знаю, я знаю в середине песни) и, разумеется, «Я буду жить» несравненной Глории Гейнор. Кьяра предложила еще, чтобы мы спели «Я побывала в раю, но никогда не была в себе», но мы мудро отказались, подозревая, что за этим стоит злой умысел.

Ежедневно под живописными полотнами, изображающими тропических райских птиц в типичном для Бразилии стиле, собиралась небольшая толпа оживленных людей, которые, казалось, никогда не работали. Они наблюдали за нашими репетициями, критиковали и время от времени давали совершенно ненужные советы.

Группа поддержки состояла из нескольких человек: Густаво — не только владелец репетиционного пространства, но также признанный и всеми уважаемый поклонник искусства, Фабио — опытный артист и звезда кабаре в Лапе, Фиммер — потрясающая датская пианистка, автор серьезного исследования о музыке народов мира и единственная из нас обладательница диплома о музыкальном образовании, да еще два парня, потерявшие голову от Доминик и решительно утверждавшие, что любые звуки прекрасны, если только вылетают из ее рта.

Первый день прошел хорошо, мы с Доминик не могли прийти в себя от изумления, обнаружив, что способны даже воспроизводить мелодию. Группа поддержки то и дело начинала аплодировать и расхваливать нас на все лады. В результате мы и сами начали верить, что выступление в кабаре будет удачным и превзойдет наши ожидания. Мы посматривали на Фогетту и расценивали его сдержанные кивки как знак одобрения. Мы пели, маршировали и танцевали, придавали лицам трагическое выражение и лежали после обеда, чтобы успокоить нервы. Мы хвалили и поддерживали друг друга и обсуждали, как истратим первый гонорар.

К концу первого дня сладостный вкус успеха на губах и языке явственно ощущался. Мы чувствовали, как он дрожит в горле, когда мы берем последнюю ноту… Будь со мною навек… Будь со мною навек… О, будь со мною НАВЕЕЕК! И пусть вечность начнется СЕЙЧААААААААС!

После первых нескольких песен Фабио узурпировал функции нашего продюсера и начал руководить репетицией с энергией и рвением американского кинорежиссера. Нацепив теннисный козырек, он расхаживал перед импровизированной сценой, а когда нам случалось сфальшивить, размахивал длинной дирижерской палочкой и кричал: «Нет, нет, НЕТ!!!» Густаво взвалил на себя обязанности креатив-директора — он сидел в своем белом халате на полосатой кушетке (имитация шкуры зебры), руки на коленях, глаза закрыты, голова мягко клонится из стороны в сторону. Несколько раз заглядывал и Паулу, тот самый безумный актер, но Густаво его выставил, потому что, глядя на нас, он начинал истерически хохотать. «Он ненормальный, конечно, просто ненормальный», — торопливо заверил нас Густаво, увидев гневно раздувающиеся ноздри дивы Доминик.

К вечеру Фогетта попытался было вернуть нас к реальности (мы с Доминик начали обсуждать, как нас следует объявлять, чье имя должно идти первым и что звучит лучше: «Доминик и Кармен» или «Кармен и Доминик»), но было слишком поздно. Густаво уже скрылся у себя, ему не терпелось начать обдумывать меню банкета в честь выпуска нашего диска. Фабио выторговывал большие кредиты в местном баре, а парни, поклонники Доминик, приглашали своих друзей посмотреть на нас и пообщаться, пока мы не стали слишком знаменитыми и недоступными. Только на лице Фиммер читалось сомнение. Однако сама она сорвала голос на праздниках, предвосхищавших Карнавал, и потому не могла противопоставить свою нордическую озабоченность адскому бразильскому энтузиазму.

Следующий день разительно контрастировал с первым, и репетиции проходили ужасно тяжело. С раннего утра нас одолевали мрачные предчувствия и дурные предзнаменования. У дверей повис гнилостный запах дохлого животного, и никто не мог понять, откуда он исходит. Ротвейлеры весь день сходили с ума, яростно бросались на прохожих и выли из-за непонятного запаха. Мы с Доминик прокручивали в уме самые ужасные сценарии нашего провала, возвращаясь к самому чудовищному: полному залу англичан вместо бразильцев, говорящих по-португальски. Я уж не говорю о том, что мы наконец начали ощущать какую-то легкую странность и неловкость ситуации: ведь невесть почему мы обе решили, что можем выступать в качестве певиц в самой музыкальной и поющей стране мира.

Я закурила сигарету — двадцать третью за день. Как бы то ни было, слишком поздно было пускаться в объяснения и что-то предпринимать. До выступления оставалось меньше тридцати шести часов, а Фогетта не казался человеком, способным отменять его из-за того, что мы вдруг струхнули и засомневались в своих музыкальных способностях. «Шоу должно продолжаться», — заявил он с профессиональным энтузиазмом.

В полдень забежал Фабио, и мы дико поцапались по поводу настолько мелочному, что я сейчас даже припомнить его не могу. Он в сотый раз за месяц заявил, что бросит меня, — и хотя всякий, кому пришлось иметь дело с латиноамериканцами, к этому привычен, на сей раз он подгадал как нельзя более некстати.

— Спасибо тебе большущее, милый, за то, что испортил мне настроение накануне выступления. Как же все-таки это несправедливо, — посетовала я.

— Жизнь вообще несправедлива, — с великолепной бразильской непоследовательностью отреагировал он.

Потом мы с Доминик сидели на кухне Густаво, горевали из-за того, как непредсказуемы, нелогичны и необъяснимы бразильцы, и даже сочинили симпатичную песенку под названием «Сердце на веревочке», которую в полной мере смогла бы оценить и аудитория, не говорящая по-английски (Сердце на веревочке. Сердце на веревочке. Бросайся в бой только, если можешь победить. Сердце на веревочке. Сердце на вере-оооо-вочке!). Мы распевали ее, пока собаки не перестали выть и не начали лаять на нас. В конце концов снова появился Фогетта. Поскольку группа поддержки во второй день блистала своим отсутствием, осыпать нас комплиментами и строить радужные планы на будущее было некому, соответственно, мы пришли к ясному и беспощадному выводу, что поем откровенно плохо. В «Полном сердечном затмении» ни я, ни Доминик не вытягивали верхние ноты, «Солнце не будет светить» звучала бедно и пустовато без тяжелых рифов электрогитары и, как метко заметила Кьяра, без мужского негритянского голоса. А африканизированная версия «Я буду жить», состряпанная нами по совету Фабио, звучанием напоминала час кормления зверей в зоопарке.

Но печальнее всего было то, что у нас с Доминик не получался ансамбль. Мы обе бросались в крайности, впадая то в необузданное самолюбование, то в отчаянную неуверенность в своих способностях. Мне казалось, что я лучше пою свою партию в «Затмении сердца» и что в «Джолин» Доминик стоило бы ограничиться аккомпанементом. Она настаивала, чтобы в «Джолин» мы поочередно пели по куплету, но на мой взгляд это противоречило характеру стихов. Под конец Фогетта решил проблему за нас, сказав, чтобы я вообще воздержалась от пения в «Затмении сердца», а Доминик в «Джолин» обеспечила бэк-вокал.

Ближе к вечеру возвратился Фабио и, ни словом не вспомнив о нашей размолвке, сразу улегся спать на диване. Густаво так и не появился. Поздно вечером мы обе погрязли в трясине отвращения к себе, и Доминик объявила, что репетиция окончена, под тем предлогом, что голосу требуется отдых.

Если воспользоваться терминологией Густаво, которому мир виделся чередованием Катастроф и Оглушительных Побед, день три явно относился к Катастрофам. Мы начали репетицию ближе к полудню, а представление должно было начаться в полночь. Группа поддержки вернулась, но была настроена менее радужно: времени и надежд почти не осталось, настроение первого дня нечему было поддерживать. Дело осложнилось еще и тем, что моя подруга Жюли, жившая через дорогу, набрала группу из пяти иностранцев, жаждущих предпринять в этот же вечер тур по школам самбы, а деньги нам с Фабио были нужны. Ну уж Фабио они точно были нужны. Или, еще точнее, мне нужно было, чтобы Фабио были нужны деньги.

Третий день я провела, мечась между репетициями, выбором костюма и организацией тура для Фабио, дрыхнущего на диване. Фогетту все это не радовало. Мы отработали громкие и выразительные барабанные концовки для каждой песни, но постоянно о них забывали и вынуждены были снова репетировать последние куплеты, раз от раза все с меньшим и меньшим энтузиазмом. «Концовка — это всё, — объяснил Фогетта и добавил: — В музыке и во всем остальном».

Обстановочка была скверная. Густаво качал головой, бормоча себе под нос: «Апокалипсис…», Фабио проснулся с прической «афро» и в жутком настроении, а Фиммер попросту смылась. Доминик время от времени давала петуха, мне названивала Жюли, чтобы подтвердить вечернюю экскурсию, которую Фабио предстояло провести одному — дополнительный повод для беспокойства.

На тридцать втором повторе концовки проклятущей композиции Бонни Тайлер Доминик обессилела и трагически проскрипела, что больше не может. Готовая расплакаться, она отправилась наверх, чтобы хоть отлежаться на кровати китайской принцессы, а я тем временем попробовала привести в кондицию Фабио, который упорно не желал мириться с тем фактом, что ему, творческому человеку, представителю богемы, придется работать в то время, как я, иностранка, отправляюсь петь в кабаре Лапы. В тот день роли поменялись чересчур круто, и в знак протеста он высосал бутылку виски.

Наконец Доминик появилась снова, и мы решили больше не напрягаться, а спокойно и без нервов прорепетировать свой собственный номер «Сердце на веревочке». К нашему удивлению, песня всем понравилась, и было решено включить ее в программу. Это было, однако, только лучиком солнечного света в грозу. Остаток вечера прошел неважно. Нам не удалось организовать автомобиль для тура, мы не успели проверить звук в кабаре, к тому же в последний момент нам сообщили, что выступление начнется на два часа раньше, чем планировалось. Я оставила неумеху Фабио самостоятельно решать вопрос с машиной и поспешила заниматься костюмами. К девяти я прибежала к Жюли, где у входа пятеро англичан, увешанных сувенирными перьями, с энтузиазмом дожидались тура. Приветливо с ними поздоровавшись, я позвонила Фабио — и обнаружила, что он курит травку у себя дома, а машины как не было, так и нет. Я велела ему явиться к Жюли немедленно, и он с невозмутимым видом прибыл через пятнадцать минут. Я повторила свой вопрос. Почему нет машины?

Возник неизбежный конфликт субъективных интересов, а то, что за этим последовало, было некой традицией, которой я присвоила название «Большой Бразильский Скандал».

Так же, как йоге в Индии, тай-чи в Китае или даже намазу в Средней Азии, Большому Бразильскому Скандалу отведено священное время в течение дня, время, когда представители этого тропического племени собираются вместе, чтобы освободиться от тревоги и недовольства собой, сбросить чувство вины и, разумеется, создать предлог для разнузданного секса. Помимо того, что Большой Бразильский Скандал приносит немало духовных и физических выгод, он к тому же представляет собой произведение искусства, род театра, который развивали и оттачивали столетиями. Пышный исторический фон этому способствовал.

Неискушенного англосаксонского невежду первый в жизни Большой Бразильский Скандал может довести до истерики, даже до обморока, но со временем все идет намного легче, когда постигнешь основные правила игры.

Прежде всего у Скандала должен быть повод, как правило незначительный. Это может быть совершенный пустяк, какая-нибудь мелочь — забыли запереть дверь, не ответили на звонок по мобильному, выпили последнее молоко и так далее. Пафосно и страстно обсуждать подобные темы — просто кайф, это не в пример приятнее и доставит куда больше удовольствия, чем серьезный разговор о таких материях, как безработица, наркомания, голодающие дети, смертельные болезни. Однако настоящую творческую энергию участники доброй старой бразильской разборки черпают в самой разборке.

Ингредиенты: горсть мелочных придирок, одна открытая сценическая площадка (отлично подойдет улица или популярный бар), мусорное ведро и подобные предметы для швыряния, один застенчивый участник/участница с англосаксонской стороны (если позволяет сезон), охапка цветов для украшения.

Подготовка: поднимите температуру до максимума, убедитесь, что на расстоянии слышимости находится как можно больше народу (желательно, приятели того, с кем вы выясняете отношения).

1. С разгневанным видом нападайте на объект и требуйте разговора наедине.

2. Не дожидаясь, пока вам предоставят искомую возможность побеседовать наедине, сразу же начинайте атаку, выставив первый ничтожный предлог. Украсьте его злобным и несправедливым персональным выпадом, например: «Кто допил последнее молоко, уж не ты ли, наглая ты дрянь?»

3. Не ждите ответа. Добавьте оскорблений.

4. Если объект делает попытки уйти со сцены, схватите мусорное ведро и хватите им об стену.

5. Добавьте выпадов посерьезнее, например: «Твоя мать — безобразная корова» или «И кстати, я переспал с твоей лучшей подругой».

6. Если объект все же пытается улизнуть, швырните что-нибудь на дорогу.

7. Если объекту таки удалось покинуть сцену, прекращайте разговоры и издайте грозный рев. Угрожайте самоубийством, если под руку подвернутся бутылки или поблизости есть скалы.

8. Если ваши угрозы покончить с собой не возымеют эффекта (правда, подобное случается крайне редко), бросайтесь на землю перед движущимся такси (таксисты в Рио к этому привычны, но не пытайтесь проделать этот трюк перед полноприводной тачкой из Леблона).

9. В финальной сцене дарите цветы, стоя на коленях.

После размолвки, связанной с разными взглядами на экскурсионную деятельность, мы с Кьярой почти не встречались. Я несколько раз видела ее издали под арками, но она была в собственном мире, далекая и недоступная, всегда в окружении уличной шпаны, наркодилеров и проституток. Кьяра пила с ними пиво и разговаривала на странном резком наречии бразильских улиц. Она больше не посещала «Та’ На’ Руа», не упоминала и об Арареи. С капоэйрой было покончено. Причины этого мне были не до конца понятны, но я подозревала, что в Европе случилось что-то ужасное. Эта история, несомненно, имела какое-то отношение к Кьяриному тренеру капоэйры и его ящику для сбора денег. Когда Кьяра обмолвилась, что они заказали футболки с надписью: «Капоэйра Дублин: кладите деньги в ящик», я не стала задавать ей никаких вопросов. Некоторые вещи не нуждаются в объяснениях.

— Кармен! — окликнула она меня однажды вечером, и я, услышав знакомый голос, замедлила шаг.

Кьяра вынырнула из тени арок, а сзади из темноты сверкнули расширенные зрачки чернокожих пацанов.

— Какие планы на сегодня? — беспечно спросила она.

— Наверное, пойду на самбу, — ответила я, пожимая плечами.

— Самба, самба, самба… — Кьяра снисходительно улыбнулась. — Мы в Рио-де-Жанейро, а ты вцепилась в свою самбу. Неужели не хочется замутить что-то буйное, дикое? Такое, чего никто до тебя не делал?

Ирландский акцент, такой заметный у нее раньше, бесследно исчез. Кьяра стала настоящей латиноамериканкой.

— А чем нехороша самба? — поинтересовалась я.

— Самба мертва, Кармен. Мертва.

— Ну, вряд ли это так, — раздраженно возразила я. — По пятницам на самбе у Фабио негде яблоку упасть, а Карнавал…

— Карнавал! — Она презрительно фыркнула, оборвав меня на полуслове. — Карнавал для туристов. Слушай улицы. Ты слышишь здесь самбу? Посмотри вокруг, дорогая, протри глаза, смотри и слушай.

Я вздохнула, гадая, куда на сей раз заведет итальянку ее бунтарство, и неохотно посмотрела по сторонам. Из окна автомобиля, проезжающего по Руа Жоаким Силва, неслись пулеметные очереди кариока-фанка, худющие уличные ребятишки отплясывали, крутясь и извиваясь всем тощим телом. Некоторые тыкали в окружающих указательным пальцем, делая вид, что стреляют из пистолета. Еще одна машина, двигающаяся медленно, — и из ее окон лились звуки фанка. На улицах и в самом деле почти не было слышно самбы. У самбы имелись ограничения — хотя бы то, что для нее требовались музыканты. Фанк же сродни хип-хопу или техно: он несется из дешевых приемников и из автомобилей, для него не нужен оркестр, зато он гарантированно провоцирует старшее поколение и состоятельных людей, заставляя их брезгливо отворачивать носы.

Я снова пожала плечами. Неважно, что тут голос улицы, а что нет. Это не меняет того обстоятельства, что звуки фанка, мелодичные, как отбойный молоток, тарахтящий под ухом, не идут ни в какое сравнение со звенящими напевами самбы.

— Понимаешь, о чем я? — снова заговорила Кьяра, не дожидаясь моего ответа. Насмешка на ее лице сменилась ласковой улыбкой единомышленника. — Конечно, все ты поняла. Тогда ты пойдешь со мной в пятницу вечером.

— Куда?

— На фанк-вечеринку, разумеется.

— Ну, не знаю… Ты уверена, что это не опасно?

— Я уверена, что это чертовски опасно.

— Кьяра! Мне нужно подумать… — Но она уже сорвалась с места и удалялась.

На углу Кьяра приостановилась и снова окликнула меня:

— Да, закажи машину, ладно? Я свою кредитку потеряла. Давай, давай, решайся. Заедешь за мной в пятницу.

И вот на меня, мучимую ревностью, разоренную, загорелую дочерна, обрушился Карнавал, набросился, как оставшийся без пары маландру на рассвете. Уже почти наступил февраль 2004 года, и я только что перешла на положение нелегально проживающей в Бразилии иностранки. Я больше не могла обращаться в полицию ни по каким вопросам и ни за какой помощью, я жила на 10 долларов в день и не знала, как быть дальше.

Мне совершенно не улыбалось пропустить Карнавал, об этом я и слышать не хотела. После безумия, владевшего кариоками в коварные летние месяцы, трудно было даже предположить, на что они могут оказаться способны в разгар крупнейшего языческого празднества. Я билась, пытаясь выучить запутанный и непостижимый португальский язык. Я отступилась от своих ценностей. Влезла в страшные долги. Но была исполнена решимости во что бы то ни стало получить свою долю блесток и барабанов.

Внешне все выглядело ужасно, казалось, что жизнь катится под откос. Однако истина, как ни странно, была в том, что я чувствовала себя счастливой. Ведь, несмотря на сильнейшие эмоциональные потрясения, а может, и благодаря им, сейчас я делала ровно то, что хотела. Конечно, время от времени я просыпалась среди ночи в холодном поту от ужаса — но это не шло ни в какое сравнение с леденящим ужасом, который я испытывала при мысли о том, чтобы снова стать винтиком лондонского корпоративного механизма. Наверное, в жизни должен присутствовать некий уровень беспокойства, какое бы существование ни вести, и я скорее предпочитала, чтобы меня мучил вопрос «Что я буду есть завтра?», а не «Разве же это жизнь?». С перспективой высокооплачиваемой и престижной работы я давно распростилась, от карточки «VISA Аustralia» вынуждена была отказаться.

Я смирилась и с тем, что кариоки, мягко говоря, «не такие, как мы», и вновь отдалась потаканию собственным желаниям — а это, собственно, и составляет истинную сущность жизни путешественников, как бы тщательно они это ни скрывали. Правда состоит в том, что вещи пустые и банальные частенько перевешивают то, что кажется очень важным. Ни с чем не сравнимая радость от того, что утром можно не вскакивать по будильнику, ощущение легкости от сознания, что не нужно гнаться за неясными и малопонятными целями — такими как продвижение по службе или эмоциональная уравновешенность, — возможность свободно и без оглядки выражать любые свои чувства — удовольствие от всего этого было таким острым! Подобного восторга в «реальном мире» у меня не вызывали ни профессиональные достижения, ни самый расчудесный шоппинг. В Рио цель была одна — просто делать, что хочешь.

Время от времени я делала попытки затаиться, но неприятности меня все равно находили. Как бы я ни старалась делать вид, что все идет нормально, земля у меня под ногами так и ходила ходуном.

Во вторник зашла Кьяра, когда мы с Густаво смотрели по телику мыльную оперу «Змейки и лесенки», и я уже немного злилась из-за полной неспособности сценаристов придумать хоть сколько-нибудь правдоподобный сюжет. Все было слишком фантастично даже для бразильцев: люди воскресали из мертвых, а чернокожие изображали профессионалов, занимающих высокие посты в крупной бразильской корпорации. Чем они собираются все это закончить? Только нашей Клео Пиреш удалось сварганить что-то похожее на правду в роли заносчивой девицы-подростка в дизайнерских футболках «Айрон Мэйден» — прием, поднявший бурю восторгов со стороны ее почитательниц псевдофеминистского толка.

Когда Кьяра незаметно вошла в комнату, Густаво как раз восхищался «естественной» красотой одной из актрис постарше, шестидесятилетней женщиной, так накачанной ботоксом и перенесшей столько подтяжек, что нос у нее почти исчез.

— Ну какая же она естественная? — возмутилась я. — Ты серьезно утверждаешь, что у нее не было лифтинга?

— О, подумаешь, лифтинг, — Густаво отмел мои доводы элегантным взмахом кисти. — Это сущие пустяки! Все это делают. Но имплантов — то у нее нет.

Кьяра прервала нашу беседу, тихо коснувшись моей руки. Я подняла на нее глаза, увидела ее умоляющий взгляд и руку поскорее отдернула. Кьяра касалась чьей-то руки, только если намеревалась заполучить что-то, ей не принадлежавшее.

— Но это срочно, — заранее запротестовала она.

— Что именно срочно?

— Режина собралась умирать.

Ну конечно. С какой еще новостью могла явиться ко мне Кьяра вечером во вторник? Что она нашла новую работу? Что в субботу ночью играл новый оркестр или что босс действует ей на нервы? Все это было бы слишком банально, но не такова Кьяра Римольди. Режина умирает! Ни один более мелкий довод не мог бы прервать созерцание «Змеек и лесенок».

— Она жила под мостом неподалеку от церкви Славы Богородицы, — заспешила Кьяра, видя, что я заколебалась. — Нам необходимо туда пойти. Она боится, что ее убьют, если увидят на улице.

Отказываться не имело большого смысла. Если Кьяра что-то брала в голову, то от своего не отступалась — хоть на костре жги, фигурально выражаясь (недаром на плече у нее была вытатуирована ведьма). Одни называли сие качество цельностью натуры, другие — упрямством осла, но великолепной юной революционерке это было по барабану.

Режина вошла в наши жизни в результате социологических исследований Кьяры. Ее заинтересовала концепция некоторых социологов, например Зуенира Вентуры, автора книги «Разделенный город» (существование бок о бок, рядышком двух городов, «третьего» и «первого» мира). Вот только Кьяра была не такой, как остальные социологи. Для начала, она считала, что спать с субъектами своего исследования нормально. Во-вторых, верила, что «необходимо пытаться всех понять». Это решение имело для Кьяры многочисленные последствия: ей пришлось надеть синие джинсы в облипочку, туфли на платформах и открытый белый топик со стразами. Ее лексикон обогатился фразами из уличного жаргона, например Yai sangue bom («Чё не так, родной?»), Baguliе doidãoпе? («Да ладно, гонишь, поди?») или Chapaquente irmão («Ты такой крутой, брателло»).

Когда мы приходили в Лапу, Кьяра знала на улицах всех и каждого. Здесь ее все обожали. Воры не трогали ее, так что она беспрепятственно ходила повсюду. Беспризорники образовывали вокруг нее защитное кольцо, если она решала посидеть и выпить пива. Даже самые жестокосердные наркодилеры не могли устоять против ее чар. Кьяра стала крестной двум бразильским младенцам и получила титул «Королева Лапы» из рук продавцов кайпириньи. Ребятишки-попрошайки подбегали поклянчить монетку — Кьяра заключала их в объятия и давала не одну, а две. А на другой день, когда они подбегали, чтобы погладить ее по волосам и посидеть у нее на коленях, она с такой же легкостью гнала их от себя и наказывала тяжелым молчанием. Она была моим Куртцем, а Рио-де-Жанейро — ее Конго.[72]

Однажды мы гуляли по Лапе, и вдруг нас окружила банда уличных подростков, вооруженных отвертками. Я страшно перепугалась и заговорила:

— Все нормально, мы свои, местные. Мы знакомые Фабио…

Кьяра прямо-таки покатилась со смеху:

— Заткнись, идиотка. Не позорься.

С этими словами она просто растолкала мальчишек. Нас пропустили, и всю дорогу, пока мы шли по Лапе, Кьяра все повторяла, передразнивая мой голос:

— Ах, все нормально… Ах, я знакома с Фабио… Да кто такой твой Фабио? Что он вообще понимает в жизни?

Она могла гулять по самым опасным кварталам Рио, не подвергаясь ни малейшему риску. Ее защитой было ее безумие.

Она очень сильно изменилась со времен капоэйристки Кьяры, и этот факт не ускользнул от внимания окружающих. Но саму Кьяру это ничуть не беспокоило. Ей было неинтересно, что о ней думают окружающие. Она просто жила, как жила.

Будучи моей ближайшей подругой в Рио, Кьяра повлияла и на мою собственную жизнь. В частности, наш круг знакомств и выбор мест, куда можно было бы сходить вместе, резко сузился и кардинально изменился. Согласно ее новым взглядам все места, кроме фавел, были скучными и пресными (за исключением Лапы), а все, кто жил не в фавеле, занудами и снобами. Это означало, что отныне для нас были закрыты рестораны, клубы, парки, байру с приличным и легальным жильем, не говоря уж о вечеринках у Густаво и Карины и, вообще, любого вида событиях и праздниках в Санта-Терезе. За чертой остались даже художники и музыканты. Целыми днями слышалось только «Катра то», да «Катра сё», пока меня не начало тошнить от этого. Хорошо еще, что жители фавел, благодарение Богу, не гнушались ходить на пляж. Если бы не это, Ипанема тоже могла угодить в черный список.

— А как же капоэйра, что с ней? — спросила я Кьяру однажды.

— Капоэйра умерла.

— Что случилось?

Кьяра отвернулась, слишком надменная и упрямая, чтобы пускаться в объяснения, но потом снова посмотрела на меня с таким видом, как будто решила: если сейчас выскажется, можно будет больше об этом не думать.

— Я училась, и училась, и училась ей, пока она не умерла. Я этого не хотела. Я так старалась найти во всем это смысл, но, чем больше я училась, тем больше смысл ускользал.

Предрассветные часы перед Карнавалом, то, чего так ждали, наконец приблизилось.

На сей раз город замер по-настоящему. Настали последние дни лета — и последние дни подготовки к самому безумному празднику на планете. Жара достигала все новых высот, а по вечерам на Рио обрушивались тропические ливни. Днем белоснежные песчаные пляжи Атлантического океана снова наполнялись. У пенной линии прибоя собирались юные парочки, на песочке нежились толстухи в трусиках бикини, в опасной близости от мола резвились дети, пока их родители беспечно покуривали травку под полосатыми зонтами. Кариоки оставались на пляже до девяти-десяти часов вечера, ловили последние лучи заходящего солнца так, будто полагали, что оно никогда уже не вернется. Даже Фабио в феврале ходил на пляж, правда только с четырех часов, не раньше.

Ночи мы проводили в пресловутых escolas da samba, школах самбы, а дни — под золотым солнцем Южной Америки. То было время последних репетиций, проходящих в школах перед тем, как лучшие музыканты и лучшие красотки танцовщицы вихрем, со всеми своими перьями, блестками и мишурой, ворвутся на экраны и пронесутся перед миллионами людей по всему миру. Сами репетиции — безумные, неистовые ночи сумасшедшей самбы на ярко освещенных прямоугольниках дворов северного Рио — пользовались чуть ли не большей популярностью, чем само выступление. Это было единственное время в году, когда обитатели южного Рио передвигались к северу. Мангейра, Салгейру, Вила Изабел, Портела, Тижука, Бейжа Флор: школы самбы были, как футбольные команды: у каждой свои цвета и футболки; была и непримиримая вражда кланов, и свирепые разборки между фанатами.

Finalmente, Carnaval. Наконец-то Карнавал. Эта фраза гулким эхом звучала по опустевшему городу, когда последние возвращающиеся с работы люди пытались поймать свой автобус до дома.

И был месяц седьмой, и был Карнавал. И сказали — да будет самба, и стала самба.

Карнавал начался, и впервые с тех пор, как я приехала сюда семь месяцев назад, я наконец что-то поняла про бразильцев. Это был не праздник, это была война. Где-то там, совсем рядом, был апрель, он окружал нашу крепость и сжимал вокруг нас кольцо, размахивая флагом неотвратимой реальности. Я понимала, что пора уезжать. Они знали, что скоро вернутся на работу. Мы с ними были товарищами по оружию, мы сражались против информационных центров, фабрик и карточек «Visa Australia» и были готовы на всё, чтобы только нас не поставили на колени.

За три дня я ни разу не возвращалась в Каса Амарела, а ежегодный Карнавал Рио-де-Жанейро еще только начинался.

«Карнавал продлится с неделю», — сказал Фабио в первый день. «Еще самое меньшее неделю», — сказал Жуан, его друг, с которым мы встретились через день или два. Мне не хотелось, чтобы он шел с нами, потому что от него за версту несло потом, а на руке висела обкуренная проститутка, но Фабио обещал, что она потеряется на первом же повороте к Праса Мауа. Он как в воду глядел. Жуан потерял свою проститутку, подцепил растерянную американскую туристку, и мы вчетвером отправились в Касике де Рамос.

Четверг для нас с Фабио начался с вечеринки в старом порту и закончился тем, что мы переночевали на пыльном полу в фавеле Мангейра, а наутро отправились оттуда прямо вниз, в Копакабану, чтобы урвать несколько лучиков утреннего солнца.

Мы догнали погребальную процессию — хоронили наркодилера из Ботафогу, — и я потеряла Фабио. Потом я бродила по улицам с клоуном и двумя девушками-испанками в костюмах эльфов. На пляже Ботафогу мы еще немного выпили и отправились на праздник в Ипанему, где испанки и клоун пригласили меня заняться сексом вчетвером. Я ответила «да», но заснула, прежде чем что-то успело начаться. Тем не менее утром они приготовили мне завтрак, и мы обменялись номерами телефонов, хотя знали, что никогда не позвоним.

Возвращаясь назад через Лапу, я обнаружила спящего на лестнице Фабио, а рядом с ним Жуана и девицу в костюме индианки. А может быть, она была ковбойшей. Весь город как будто оказался внутри гигантского, фантастического калейдоскопа. Я разбудила Фабио, и он бухнулся мне в ноги:

— О, моя принцесса, моя принцесса. Твое желание для меня закон. — Он крутил во все стороны головой, протирал красные, безумные от кашасы глаза.

— Идем домой, Фабио, — вздохнула я. Он был просто никакой.

— Нет! — С этим воплем Фабио неожиданно бодро вскочил на ноги. Глаза широко раскрылись. — Нет. Ни за что. С ума сошла? Это же Карнавал!

Поняв, как я устала, он сменил тактику: уселся рядышком, растирал мне плечи и нашептывал, что я должна держаться и быть сильной. Проснулся Жуан и положил «индианке» в ладонь карамельку. Они тоже не были дома три дня, но, как они выразились, пропустить «Невольников Мауа» — все равно что пропустить собственный день рождения. Речь шла о первом bloco Карнавала.

Итак, вот они мы, три рыцаря Карнавала: я — в мятой белой балетной пачке и с кроваво-красными розами в волосах, Фабио — в алом корсаже и чулках-сеточках, с потеками черной туши на щеках, и босоногий Жуан — потный чернокожий увалень в белых штанах.

В ту ночь на город Рио-де-Жанейро обрушился ливень апокалиптических масштабов. Огромные тропические капли шмякались и разбивались о мостовую, гром раздирал уши, черное небо было испещрено молниями. Город заполнился водой, как плавательный бассейн, исчезли целые улицы, со склонов холмов смыло лачуги.

Я ожидала, что после такого на улицах станет меньше народу, но вода, казалось, только раззадоривала всех. Когда шествие двигалось вниз по Авенида Рио Бранку, мужчины карабкались вверх и вниз по деревьям, били себя в грудь, как дикари, сотрясали рифлено-металлические двери газетных киосков и скакали по крышам. Женщины со всех ног неслись к центру проспекта, а те, что постарше, все в белом, возносили к небу пламенные молитвы. Кое-где вспыхивали драки и кулачные бои. В других местах можно было наблюдать настоящие оргии — люди, собравшись по трое, четверо и группами большего размера, страстно обнимались и целовались.

Фабио объяснил, что в Рио всегда вот так сходят с ума, когда идут «Невольники Мауа». Это первое уличное шествие Карнавала после очередного года коррупционных скандалов, нищеты, кровавых побоищ в фавелах, валютных кризисов и ссор между супругами. К тому времени как на улице должна появиться процессия из Мауа, люди уже умирают от желания забыть обо всем на свете.

Пока мы с шествием добрались до другого конца города, прошло, казалось, несколько дней. На главной улице не было огней, только тени от зданий опустевших офисов неясно вырисовывались над толпой, пока та неслась, подобно армии мятежников, по пустынным бульварам и авеню. Эпицентром процессии была платформа — она двигалась прямо перед нами, — частично закрытая от глаз гроздьями повисших на ней со всех сторон людей. От вибрирующей толпы шел пар.

Фабио притянул меня к себе.

— Нужно пройти к кордону, — шепнул он мне в ухо.

Кордоном (канатом) были оцеплены грузовик с платформой, танцоры и bateria — около сотни барабанщиков, в задачу которых входит воспламенять, будоражить и поддерживать страсть в Карнавале.

У местных есть традиция — надо прорваться к кордону, коснуться его, пусть даже на кратчайшее, как прикосновение к руке папы Римского, мгновение.

— Нельзя уходить, не дотронувшись, — с мечтательной улыбкой повторил Фабио.

Мы сражались, как воины, против миллионов других «карнаваломольцев», совершающих паломничество в Рио-де-Жанейро к Святому Кордону. Мы угодничали и беспардонно льстили, проскальзывали в щелки, ввинчивались и протискивались сквозь пробки и спотыкались о старушек на пути. Цель оправдает средства, уверяли меня. Я ненавидела толпу, но больше всего на свете хотела сейчас дотронуться до этого чертова каната. Кордон стал для меня смыслом жизни.

Мы получили свой шанс, когда рядом вдруг вспыхнула драка из-за девушки между иностранцем и бразильцем.

— Ты, ублюдок, — орал турист. — Руки прочь от моей девушки, а то морду разобью!

Бразилец в ответ злобно засмеялся.

— Она сама этого захотела, парень, — процедил он с дьявольской ухмылкой, а девушка туриста тем временем пятилась куда-то за их спины.

Турист сунул в бразильца кулаком, толпа, ахнув, подалась в стороны, а мы с Фабио припустили через опустевшее место.

Сквозь сточные решетки поднималась дождевая вода. Люди толпились, толкались. До кордона уже оставалось меньше двадцати метров, и Фабио неистово пробирался вперед, отталкивая последних людей на пути. Крепко сжав мою руку, он так рванул, что ремешок, который я носила, разорвался, оставив на запястье царапины.

Наконец мы ухватились за вожделенный канат.

За кордоном было затишье. За спиной у нас бушевала толпа, но музыканты замерли в ночи. Армия чернокожих барабанщиков выстроилась в шеренги, руки с палочками застыли над белыми козьими шкурами барабанов, поднятые мускулистые руки подрагивали в ожидании. Полуобнаженные танцовщицы в плюмажах и блестках неподвижно стояли перед ними, словно боевые лошади, — их выдавало только тяжелое дыхание. Все ожидали сигнала дирижера — полководца всего этого хаоса. Он вот-вот должен был провести границу между здравомыслием и помешательством, тишиной и неистовством.

Рука дирижера взмыла в воздух, и я крепче вцепилась в канат. Мощные кисти опустились вниз, и раздался громоподобный грохот: такка-такка-так так-так-так.

Как я ни готовилась, безумие сотен барабанов, звучащих в унисон, обрушилось неожиданно. Мостовая пульсировала. Фонари качались. Я растворилась в биении. Оно проникло в самую душу, застопорило мысли, взорвало каждый нерв в моем теле. Ошеломленная, я отшатнулась. Мне хотелось броситься к их ногам, молить о прощении и танцевать, пока не умру. Это было… практически, как в раю. Вокруг меня люди бросались друг на друга, будто одержимые бесами. Все тряслись, извивались, содрогались в конвульсиях и падали друг другу на руки — истерически хохоча, рыдая, завывая и визжа.

Богиня этой толпы, амазонская бестия в фантастических перьях, приблизилась к нашей стороне кордона, и я впилась в нее взглядом. Полуобнаженная, громадная — на две головы выше меня, — она скалила белоснежные зубы, на коже блестели капли дождя. Ей было лет сорок или больше, и никого прекраснее ее я не видела в жизни. Вот она воздела вверх руки, как фараон, и толпа отпрянула. Люди взывали к ней, о чем-то молили, а она величаво прохаживалась из стороны в сторону. Наша королева… Наша королева…

Наконец она остановилась, огляделась, а потом, с лицом гордым и диким, как у воина, начала самбу. То был настоящий боевой танец, и, когда она топнула ногой, раздался гром. Толпу обдало водой. Народ заревел во всю мощь.

Королева откинула увенчанную перьями голову, рот ее, искривленный в насмешливой гримасе, разверзся так широко, что я подумала: сейчас она всех проглотит.

Я не отрывала руки от каната. Выбора у меня не было. Я не могла шевельнуться. Рио-де-Жанейро овладел мной.

Мой год в Рио-де-Жанейро подошел к концу в мае 2004 года. Я получила уведомление банка, гласившее, что, по их мнению, с моим счетом производятся незаконные операции. Возмущенная, я попросила уточнить, что за незаконные операции они имеют в виду, и в результате вынуждена была признать, что не какой-то злоумышленник, а я сама несу ответственность за расходы на роскошные отели в Парати, шампань-холлы Ипанемы, одну или две короткие поездки в Сальвадор[81] на фестиваль Бонфим, а также прокат шикарных автомобилей в Копакабане. Год в Бразилии закончился.

Я уверяла Фабио, что через три месяца вернусь, и он грустно кивал:

— Если бы я получал по реалу от каждой гринги, которая обещала вернуться кому-нибудь в Лапе, я бы больше не был оборванцем.

Мои мечты стать богатой наследницей в Сан-Тропе рассеялись так же бесследно, как уверения кариоки в верности. Я упаковывала вещи, а Густаво сидел на краешке кровати китайской принцессы и мрачно разглагольствовал:

— Это отвратительно не иметь денег, верно?

Да, так оно и было. Отвратительно приезжать в любую страну, не имея денег, но явиться с пустым карманом домой — это позор. Родители встретили меня в аэропорту Кингс форд Смит, и мы уехали на ферму в Кэптенс Флэт. Четыре года прошло с тех пор, как я уехала из дома. Стояла засуха, самая сильная в этих местах за прошедшие восемь лет, великая сушь охватила половину Нового Южного Уэльса, и не было видно ни одного кенгуру — только пустые, сухие пастбища да коровы с тоскливыми глазами.

В первую ночь мне снились авокадо с футбольный мяч величиной и тенистые зеленые сады, способные бесследно поглотить целый трактор, а проснулась я на полу.

Дома я просидела пару месяцев, пока оформляла контракт с фирмой, продающей туры в Европу для туристов пенсионного возраста. В первый день на работе ни один человек со мной не поздоровался. Они просто не поднимали глаз от своих рабочих столов. Это меня чуть не убило.

По ночам и в выходные я пыталась передать ускользающую красоту Бразилии, взахлеб рассказывая друзьям об отвесных скалах, буйстве тропических джунглей, о грохоте сотен барабанов под сводами арок Лапы. Мои истории имели широкий отклик среди студентов, хиппи, моей родни, матерей-одиночек и безработных, но повязанный ипотеками средний класс оставался глух и равнодушен. Эти рассеянно улыбались, ерзали на сиденьях и в конце концов перебивали меня вопросом: «Так все-таки, чем же ты там занималась?»

Поначалу я давала социально приемлемые объяснения — например, «изучала культуру» или «учила португальский». Но, выслушав в триста восемьдесят пятый раз постное: «Даже и не знаю, стоило ли тратить на это такие деньги», — я взвыла и стала отвечать иначе: «Ничем не занималась. Я целый год ничего не делала. Просто сидела на заднице и пила тростниковую водку». Как правило, этого было достаточно, чтобы растопить лед, чтобы высоколобые успешные сиднейцы расслабились и поверили, что я не собираюсь выбивать почву у них из-под ног заявлением, что обнаружила новое племя в Амазонии. Я оказалась просто безвредной обалдуйкой, которая после долгих странствий вернулась наконец домой, поджав хвост, и смирилась с необходимостью снова трудиться в информационном центре туристической компании. Все встало на свои места: я вернулась в общество, которому принадлежала. Но труженики в информационном центре демонстрировали непонимание и неприятие. «Чем мы тебе не угодили, чем так плоха наша жизнь, что ты не пожелала иметь с ней ничего общего?» — серьезно спрашивали они.

Было трудно стряхнуть с себя бразильскую анархию, и я не раз попадалась на пренебрежении к правилам, принятым в обществе: сначала за езду по проселочным дорогам на незарегистрированной машине, затем за езду на велосипеде без шлема.

— Это моя голова! — возразила я, но два полисмена были явно не в настроении вести дискуссии на подобные темы.

Они только насмешливо улыбались, а потом один саркастически заметил:

— Только не тогда, когда вас везут в карете «скорой помощи» в больницу Святого Винсента, чтобы латать по программе бесплатного медицинского обслуживания.

— Не нужна мне ваша больница Святого Винсента и бесплатная медицинская помощь, — заявила я. — Я протестую против навязывания мне услуг со стороны родного государства…

Но они не дослушали и со смешком сказали:

— Расскажешь это судье, роднуля.

Но, как ни тяжко было отвыкать от анархии, ничто так меня не убивало, как saudade[82] — щемящее чувство, хорошо знакомое мореходам-португальцам. Это слово, перевести которое дословно невоможно, означает, как я теперь поняла, что воспоминания разбивают сердце на мелкие кусочки. Я снова и снова слушала Картолу в надежде хоть как-то убить ностальгию, но от этого становилось только хуже. От каждой ноты перед глазами всплывала масляная желтая луна, а в ушах звучал мучительный звон кавакинью под моим окном. Не загнуться совсем мне помогла капоэйра на пляже Бонди с могучей бразильянкой по имени Мейре Лу; еще мы с братом и сестрой выпивали по четвергам в бразильском баре Бонди.

Я три месяца ела только макароны, продала все свое имущество и в конце концов ухитрилась положить на банковский счет шесть тысяч долларов.

Ипотечные бездельники просто остервенели.

— Как же ты сможешь вернуться в Бразилию? У тебя ведь нет денег, — спросила меня одна супружеская пара.

— Я все распродала, — лаконично ответила я.

У них отвисли челюсти, и они смогли выдавить только:

— Ну, это уж как-то… просто жуткая безответственность.

Родители в этот раз поехали провожать меня в аэропорт и выглядели немного печальнее, чем обычно. Чтобы поднять им настроение, я рассказала, что собираюсь начать собственный бизнес. Какое-то время я даже сама в это верила, пока моя бывшая начальница, с которой мы решили выпить на прощание, не сказала мечтательно:

— Я бы, наверное, на твоем месте продолжила с кабаре…

Хочу сказать большое спасибо…

…Кьяре, Густаво, Карине и Фабио, благодаря которым стала возможна вся эта история (особенно Кьяре за сведения о фанке и персонажах из Лапы); Бенитону Олдфилду, Энн и Джону за то, что открыли мне путь; сотрудникам издательства «Скрайб Пабликейшнз» за то, что рискнули; моим родителям за поддержку…

…и Рио-де-Жанейро за то, что зажег свои огни именно тогда, когда я в них нуждалась.

Кармен Миранда (1909–1955) — бразильская и американская певица и актриса. — Здесь и далее примеч. переводчика.

Фавела (португ.) — трущоба.

Карлос Друммонд де Андраде (1902–1987) — бразильский поэт, переводчик и журналист.

Горы и одноименный национальный парк в Австралии.

Исабель Альенде (род. 1942) — чилийская писательница, автор романов «Дом духов» и многих других.

Фильм Вима Вендерса (1998), посвященный кубинской группе «Buena Vista Social Club».

Фильм бразильских режиссеров Кати Люнд и Фернанду Мейреллиша о бразильских трущобах (2002).

Mata Atlantica — бразильский атлантический лес, обширный экорегион прибрежной Бразилии.

Machista (португ.) — мачо.

STA Travel — международный студенческий туроператор.

Рокс — исторический район Сиднея.

«Кони, кони» — роман американского писателя Кормака Маккарти (2000).

Джон Грейди — герой романа К. Маккарти «Кони, кони».

«Тельма и Луиза» — фильм Ридли Скотта (1991) в жанре роуд-муви (фильм-путешествие).

«Gypsy Kings» — музыкальная группа, играющая в стиле румба-фламенко.

Мачу-Пикчу — древний город, расположен в горах на территории современного Перу (высота 2450 м над уровнем моря).

Сапатисты — национально-освободительное движение в Мексике; субкоманданте Маркос — один из его лидеров.

Кэрнс — город в Австралии.

Фернанду Афонсу Колор ди Мелу — президент Бразилии с 1990 по 1992 г. Ушел в отставку под угрозой импичмента.

Луис Инасиу Лула да Силва — президент Бразилии с 2003 по 1 января 2011 г.

Машаду де Ассиз (1839–1908) — бразильский писатель.

Casa amarela (португ.) — желтый дом.

«Читти-читти бэнг-бэнг» детская повесть Я. Флеминга и фильм режиссера К. Хьюза о волшебном автомобиле.

Maison (франц.) — дом.

Cкваттерократия (австрал. устар.) — богатые землевладельцы, считавшиеся аристократией колоний.

Кабраматта — «вьетнамский» район Сиднея.

САСШД — сиднейская англиканская средняя школа для девочек (элитарное учебное заведение).

Итонский колледж — частная британская школа для мальчиков.

Брикстон — район в Лондоне, населенный выходцами из Африки и Карибского бассейна.

Первая бразильская империя была основана в 1822 г. и просуществовала до революции 1889 г.

Ник Кейв (род. 1957) — австралийский рок-музыкант.

Клариси Лиспектор (1925–1977) — бразильская писательница.

«Талантливый мистер Рипли» — фильм Э. Мингелла (1999) по одноименному роману Патрисии Хайсмит.

Malandro (португ.) — мошенник, мелкий уличный жулик.

Безерра да Силва (1927–2005) — бразильский певец, композитор и гитарист, «голос холмов и фавел»; создал стиль самбандида (бандитская самба).

Beijo (португ.) — поцелуй.

Шику Буарке (род. 1944) — выдающийся современный бразильский композитор, певец, актер и писатель.

«Лисбела и преступник» — фильм (2003) бразильского режиссера Гела Арраэса.

Minha fi lha (португ.) — дочь моя.

Oiti (португ.) — Licania tomentosa, культивируется как декоративное растение.

Botequim (португ.) — бар.

«Радикальный шик» (автор американский журналист Том Вулф) — выражение иронически характеризует увлечение высших слоев общества революционными идеями.

Эрмето Паскоал (род. 1936) — бразильский композитор и музыкант-мультиинструменталист.

Рута душистая.

Vagabunda (португ.) — гулящая.

Zona Sul (Южная зона) — район Рио-де-Жанейро.

Тамарама — пляж в Австралии.

Мануэл Бандейра (1886–1968) — бразильский поэт.

Mongrel (англ.) — здесь: бродячий пес.

Meu filho (португ.) — сынок.

Feijoada (португ.) — блюдо из фасоли, мясных продуктов и маниоковой муки.

Нельсон Родригес (1912–1980) — бразильский драматург.

BOPE (Batalhao de Operacoes Policiais Especiais) — полицейский батальон специального назначения, элитный бразильский спецназ.

Morro (португ.) — холм, гора.

Trafi cants (португ.) — торговцы.

АК-47 — автомат Калашникова.

Возможно, автор имеет в виду Кампо-де-Майо, крупнейший лагерь пыток (Аргентина, 1976–1984).

Каролина Мария де Жезус (1915–1977) — бразильская крестьянка, родившаяся в фавеле. В 1960 году опубликован ее дневник «Дитя тьмы», рассказывающий о судьбе сироты в трущобах.

Olha a Velha Guarda! (португ.) — Посмотри-ка на старую гвардию!

Слушаюсь, сеньора. Нет, сеньора (португ.).

«Nova Capela» — бар и ресторан в Лапе.

Ты сошла с ума? (португ.).

Miami bass (англ.) — направление хип-хопа, включающее элементы музыки диско, техно и электро.

Эм-си, или MC, сокр. от master of ceremonies (англ.) — в регги-культуре и хип-хопе — артист, ведущий концерт и произносящий со сцены текст, обычно в виде рэпа, в сопровождении электронной музыки, разогревая публику, представляя диджея и выступающих или комментируя какие-то события.

Proibidão (португ.) — запрещенный.

Том Жобим (1927–1994) — псевдоним известного бразильского композитора, музыканта и аранжировщика Антонио Карлуса Жобима, создателя стиля босса-нова.

Lil’ Kim — американская певица в стиле хип-хоп.

Спайк Ли (род. 1957) — американский режиссер, сценарист и актер, снимающий фильмы об афроамериканцах.

Имеется в виду телешоу «Australian idol».

Сеу Хорхе (род. 1970) — известный бразильский музыкант и киноактер.

Действие комикса и одноименного фильма происходит в Чикаго 1930-х, городом заправляет банда гангстеров.

Куртц — герой повести Джозефа Конрада «Сердце тьмы», образованный европеец, державший в страхе туземцев. Действие повести происходит в Бельгийском Конго.

Bahiana (португ.) — здесь: жительница штата Баия.

Ди Кавальканти (1897–1976) — бразильский художник-модернист. Один из трех крупнейших бразильских художников, наряду с Кандиду Портинари и Лазарем Сегалом.

En Paree (искаж. от франц. à Paris) — в Париже.

Неточность автора — непонятно, какое отношение имеет к Франции итальянец Данте.

Штат на северо-востоке Австралии.

Ильич Рамирес Санчес (кличка Карлос Шакал) — международный террорист.

Minha filha (португ.) — дочь моя.

Caetano Veloso (род. 1942) — бразильский гитарист, автор и исполнитель песен.

Имеется в виду город в бразильском штате Баия.

Saudade (португ.) — ностальгия.