Они ждали сигнала с шести утра. Из Москвы позвонили только в три. Это было самое жаркое время дня самого жаркого месяца в году и самый отвратительный бейрутский отель, из тех, где экономят на кондиционерах. Но таков был стиль ГРУ: никакого комфорта, никогда. Дима спустил ноги с кровати и почувствовал как закружилась голова. Он взял трубку и услышал взволнованный голос Палева, находившегося в нескольких тысячах километров отсюда.

— Готовы?

— Были готовы уже девять часов назад.

— Красный «пежо», иорданские номера.

— Где?

Пауза. Дима представил себе этого человека сидящим в Москве за письменным столом, заваленным документами и факсами, все с грифом: «Срочно. Совершенно секретно».

— В четырех кварталах от отеля Халаджи, «Маджестик Палас», парковка около руин.

— Теперь-то мы сразу его найдем. Да здесь половина города — руины.

— Вся делегация иранских ядерщиков остановилась в «Маджестик», там полно охраны. Но выходить за территорию отеля им запрещено. По нашим сведениям, Халаджи только и ждет, как бы смыться. Проблем не будет.

— Вы всегда так говорите, и у нас всегда проблемы.

Палев вздохнул:

— Я тебя уверяю, все нормально. Халаджи думает, что за ним придут американцы, так что сопротивление исключено. Просто залезайте в машину и уезжайте. Скажи ему, что самолет ждет его по другую сторону границы, покажи документы, как мы договаривались. Когда будете в машине, даже если он поймет, кто вы такие, уже будет поздно. Просто держи шприц наготове.

В ГРУ наркотики — универсальное решение любой проблемы.

— А если он будет сопротивляться?

— Убей его. Лучше мертвый иранский ядерщик-гений, чем ядерщик-гений в лапах у американцев.

Палев повесил трубку.

Дима взглянул на Соломона:

— Пора.

Соломон сидел на кровати, поджав ноги; перед ним были разложены детали разобранного кольта сорок пятого калибра американского производства. Он никак не отреагировал, лишь с привычной мрачностью взглянул на Диму. Он был очень молод — всего двадцать лет, — но от него исходила такая уверенность, что он легко мог подчинить своей воле человека в два раза старше себя. Когда-то Дима был его учителем, но теперь Соломон в этом не нуждался. Рядом с ним Дима чувствовал себя старым и неловким — нехорошее состояние перед операцией. Несколько секунд они молчали, слушая, как вентилятор, висевший на потолке, гоняет горячий воздух. Около окна жужжала муха, тщетно пытавшаяся избежать медленной смерти на липкой ленте. Снаружи шумели машины, раздраженные бейрутские водители, застрявшие в бесконечной пробке, беспрестанно сигналили. На лице Соломона появилась холодная улыбка.

— Знаешь, чего я жду с нетерпением? Того момента, когда Халаджи поймет, что отправляется не на свободную землю. Хочу увидеть выражение его лица.

Уже не в первый раз Дима задумался о своем протеже. Особенно его тревожило то, что Соломону доставляли удовольствие чужие страдания. Еще Дима удивлялся, каким образом сейчас, перед своей первой операцией, Соломон ухитряется оставаться абсолютно спокойным. Дима поднялся, прошел в ванную, глотнул водки из фляги, спрятанной в несессере. Совсем маленький глоточек — только чтобы продержаться еще несколько часов. Затем вернулся в комнату, взял свой кольт и сунул его в кобуру.

Соломон нахмурился:

— Ты его вычистил?

— Да, с ним все нормально.

Соломон в тысячный раз заглянул в дуло своего пистолета.

— Здесь столько пыли. И потом, известно, что эти кольты — такая дрянь.

«Все-то ты знаешь», — подумал Дима. Волноваться следовало, скорее, из-за боеприпасов. Самопальные патроны со слабым зарядом. Вообще, зачем им нужно это американское дерьмо? Палев просто помешан на правдоподобии. А Дима считал: плевать на оружие, лишь бы информация была верной.

Он взглянул на магазин и патроны, рассыпанные на постели. На каждой пуле Соломон нацарапал крест. Соломон пользовался пулями «дум-дум», чтобы причинить противнику максимальный ущерб. Дима надеялся, что сегодня стрелять не придется.

— Пошли.

Они поймали такси, «опель» с разноцветными дверцами. В салоне воняло пóтом и дешевой едой. Соломон сидел скрестив руки на груди, мрачный, словно подросток, которого заставили выносить мусор.

— Если бы мы работали в ЦРУ, у нас сейчас была бы собственная машина и водитель, — произнес он по-английски с идеальным американским произношением. — И рация.

— Может, ты неверно выбрал, на чьей стороне воевать?

Соломон не ответил, словно соглашаясь.

— Ищи во всем плюсы. — Дима постучал себя по груди. — По крайней мере, сможем оставить себе футболки с американскими картинками. И брюки. — Он хлопнул Соломона по ноге.

— Да, куплено на базаре, изготовлено на древней швейной машинке каким-то мальчишкой, которому следовало бы в это время учиться в школе. Они выглядят такими же американскими, как фалафель.[1]

— Халаджи не заметит. Он физик.

— Он бывал в Америке. А ты — нет.

Дима хмуро взглянул на своего товарища. Из-за нелегкого характера Соломона едва не вышвырнули с интенсивного курса подготовки. С самого начала было ясно: жди от него неприятностей. Он держался независимо, задавал инструкторам каверзные вопросы, всегда имел собственное мнение. Преподаватели жаловались Диме, Палеву, потом снова Диме, и ему оставалось винить только самого себя. Соломона он обнаружил на развороченных горных склонах над Кандагаром в последние дни короткой советской оккупации. Соломон был одним из многих юношей, устремившихся в Афганистан с целью победить Империю Зла. Дима, работавший под прикрытием, завербовал его, разглядев в этом мальчишке большой потенциал. Железные нервы, самодисциплина, поразительные способности к иностранным языкам и жестокость Соломона были ценными качествами. «ГРУ нуждается в нем, Россия в нем нуждается», — повторял Дима. «Хорошо, — сказали ему. — Два года обучения, а потом ты за него отвечаешь». Сегодня Соломон отправлялся на свое первое задание, и Диму одолевали сомнения.

Они вышли из такси в нескольких кварталах от отеля, прошли мимо него, отыскали автостоянку у разбомбленного дома. За несколько минут, проведенных на затянутой липким дымом улице, под палящим солнцем, Дима весь взмок. «Пежо» видно не было, но на противоположной стороне улицы он заметил небольшой бар. Словно повинуясь невидимой силе, Дима направился туда, бросил на стойку пятидолларовую банкноту и заказал двойную порцию водки.

— Ты что будешь пить?

Соломон маячил в дверях.

— Воду.

— У тебя вообще есть какие-нибудь недостатки?

Соломон кинул на него мрачный взгляд, словно говоря: «А что, похоже?» И Дима снова ощутил странное беспокойство.

Над баром на полке стоял маленький черно-белый телевизор. На экране мелькнуло лицо Горбачева, освобожденного из-под домашнего ареста, усмиренного, притихшего. Его великие надежды обернулись крахом. Советский Союз разваливался у него на глазах, революция, затеянная им, стремительно выходила из-под контроля. Чем это все закончится? Дима мог представить себе только одно: хаос. Это совершенно не походило на социалистический рай, который он обещал Соломону во время вербовки.

— Может, Халаджи поможет нам снова занять первое место в мире. — Дима похлопал по кобуре, выступавшей под курткой. — Только представь себе: портативная атомная бомба.

Соломон не понял иронии. В первый раз за день глаза юноши загорелись. Эта идея захватила воображение точно так же, как заинтересовала Палева и его московских начальников. Дима шлепнул по стойке второй пятидолларовой купюрой и заказал еще одну рюмку.

Он говорил Палеву, что проблемы будут, и сейчас, заметив «пежо», он понял, в чем именно заключается одна из них. Автомобиль, медленно ехавший по улице, едва не забуксовал — колесо угодило в одну из многочисленных колдобин. Машина была набита людьми и просела чуть ли не до земли.

— Чтоб тебя! У него там вся семья.

Вдоль бока машины тянулась свежая царапина, металл сверкал на солнце; передний бампер был погнут, как будто зацепился за другую машину. Автомобиль несколько раз дернулся, наехал на бордюр и застрял.

— Подожди, — прошипел Дима, обращаясь к Соломону, который собрался переходить улицу. — Надо проверить, вдруг за ним следили.

Сейчас ему уже казалось, что вторая стопка была выпита зря.

Они увидели Халаджи, сидевшего за рулем, его жену на пассажирском месте; оба вертели головой, в панике озираясь по сторонам.

«План „А“ летит ко всем чертям, — подумал Дима. — Что у нас там за план „Б“»?

Улица была пуста. Дима и Соломон направились к машине. Халаджи, заметив их, открыл дверцу и выскочил. Это был худощавый мужчина; слишком широкий ворот рубашки открывал жилистую шею.

— Эй! Сюда, сюда!

«Этот парень и понятия не имеет о том, что его ждет». Дима жестом приказал иранцу успокоиться и забраться обратно в «пежо». Подойдя ближе, солдаты заметили на заднем сиденье детей.

Дима почувствовал, как внутри у него все переворачивается.

— Придется их всех убить, — прошептал Соломон. — Сначала усыпим его. Потом вытащим остальных из машины. Он ничего не узнает.

Очередной проклятый провал. Можно было бы обвинить во всем Палева, но в глубине души Дима понимал, что он сам во всем виноват — зачем согласился на это задание? Он просто не умел говорить «нет» — особенно это было трудно сейчас, когда исчезла уверенность в завтрашнем дне, и хорошая работа попадалась очень редко.

Халаджи сел в машину, опустил стекло и уставился на них в ожидании, широко раскрыв глаза. Ребенок на заднем сиденье расплакался.

— Мистер Халаджи, меня зовут Дейв, — начал Дима.

— Дейв… — повторил Халаджи, нахмурившись, словно пробуя слово на вкус. — В сообщении было сказано «Дин».

«Проклятье», — промелькнуло в голове у Димы. Дейв, Дин, Дима — какая, к черту, разница? Мысли путались. Наверное, все-таки не следовало пить водку. А может, наоборот, надо было взять третью.

Женщина, наклонившись в сторону Димы, взглянула на него из-под паранджи, затем резко произнесла несколько слов на фарси:

— От него пахнет спиртным.

Соломон оказался рядом с Димой, оттолкнул его от окна машины и со сверкающей улыбкой, какой Дима никогда не видел на его лице, сказал:

— Привет, ребята, как дела? Я Дин, мы заберем вас отсюда и отвезем к месту назначения. Мэм, выйдите, пожалуйста, из машины, и вы, малыши, тоже.

Если у Соломона были наготове еще какие-то фразы, Диме не суждено было их услышать, и семье Халаджи — тоже, потому что в следующий момент необходимость в их жалких выдумках отпала. Внезапно из-за угла выехали два новеньких, хотя и пыльных, джипа «шевроле». Развернувшись, они затормозили посредине улицы. Восемь дверец распахнулись, и из них появились восемь вооруженных до зубов белых мужчин, в футболках, шортах и темных очках. Четверо остались прикрывать своих, четверо начали приближаться. Двое целились в Диму. Жена Халаджи завопила так пронзительно, что у Димы зазвенело в ушах.

Соломона больше не было рядом. При первых признаках неприятностей он скрылся среди припаркованных на обочине машин.

— Руки вверх, ковбой! — крикнул один из людей в очках, затем для пущей ясности повторил приказ по-арабски.

Дима неловким движением выхватил свой кольт, прицелился, спустил курок, промахнулся, прицелился снова — и механизм заело. Через мгновение пистолет вылетел у него из пальцев, хлынула кровь. Янки прострелил ему руку. Дима бросился на землю; американцы подбежали к машине с другой стороны, открыли дверцы, вытащили семью Халаджи из «пежо» и увлекли его в лоно демократии. Дима мысленно проклинал Палева за его тупые, плохо спланированные операции, за вечную нехватку людей, оборудования, денег; проклинал кольт, лишнюю порцию водки, да и всю свою дерьмовую жизнь заодно.

Между стоявшими у тротуара «датсуном» и «мерседесом» что-то мелькнуло — это был Соломон. Пригнувшись, он выбирал удобную позицию для стрельбы. Выглянув из-под «пежо», Дима заметил, что один из американцев направляется к нему — закончить работу. Здоровой правой рукой Дима кое-как вытащил «беретту» из левого кармана брюк и выстрелил американцу по ногам, почти не целясь.

Захлопали дверцы, американцы вернулись к своим машинам.

— Семья в машине. Уходим. Быстро!

«Лучше мертвый ядерщик, чем ядерщик в лапах у американцев». Дима не передавал эти слова Соломону. В этом не было нужды. Соломон сам все прекрасно понимал. Пули «дум-дум», дети… Американец, в которого Дима все-таки не попал, обогнул машину: мощная челюсть, длинные усы с загнутыми вниз кончиками, зеркальные солнцезащитные очки.

— Красная сволочь.

Американец поднял свою «беретту М9», прицелился. Прогремел выстрел.

Американец рухнул на колени; на лбу у него образовалась зияющая дыра — это пуля, вошедшая ему в затылок, пробила череп насквозь. Губы его сложились в трубочку, как будто он собрался петь. Секунду он стоял на коленях, затем повалился на Диму, придавил его к земле, и содержимое его простреленного черепа потекло Диме на лицо.

С той стороны, где засел Соломон, раздались новые выстрелы. Затем ругань, пронзительные вопли.

— …отсюда к чертовой матери, быстро!

Хлопнула дверца, взвизгнули шины — и наступила тишина.

Дима открыл глаза; прошло несколько секунд, прежде чем он вспомнил, где находится и зачем он здесь. Ему сказали, что позвонить могут в любую минуту. Четвертый час ночи. Голос у Булганова был хриплым от усталости. Он сообщил время и место. Начал было объяснять, как доехать, но Дима оборвал его:

— Я знаю, где это.

— Просто сделай все как надо, ясно?

— Я всегда делаю все как надо. Поэтому ты меня и нанял.

Половина пятого утра; идиотское время для обмена чемодана денег на девчонку, но здесь решал не он.

«И запомни: ты только курьер», — говорил ему Булганов, стараясь сглотнуть ком в горле и подавить ярость.

Дима позвонил Кроллю, дал ему двадцать минут. Принял ледяной душ — заставлял себя стоять под струями воды, пока не проснулся окончательно. Вытерся, высушил волосы, оделся, выпил банку «Ред Булл». Завтрак подождет. В последний раз проверил чемодан. Деньги выглядели заманчиво: американские доллары, пять миллионов. Цены на дочек олигархов растут. Булганов хотел подсунуть похитителям фальшивку, но Дима его отговорил: никаких фокусов, иначе сделка сорвется. Это были крохи по сравнению с состоянием этого человека, но он все равно пытался торговаться. Богатеи ужасно скупы, теперь Дима знал это, особенно старики, бывшие советские чинуши. Но чеченцы назначили свою цену и не собирались ее снижать. Получив по почте вырванный ноготь, Булганов сдался.

Дима надел стеганую куртку. Бронежилет ни к чему, он только мешает двигаться, и если уж тебя захотят убить, то будут целиться в голову. Он не взял ни огнестрельного оружия, ни ножей. В обмене главное — чтобы тебе доверяли.

Дима спустился вниз и сдал пластиковую карту-ключ. Хорошенькая брюнетка, сидевшая за стойкой, не улыбнувшись, бросила взгляд на чемодан:

— Далеко уезжаете?

— Надеюсь, что нет.

— Ждем вас снова, — равнодушно произнесла она.

Еще не рассвело; улица была пуста — виднелось только несколько сугробов. Дима любил Москву, укрытую первым снегом. Снег сглаживал острые углы, скрывал грязь и мусор, а иногда и валявшихся на земле пьяниц. Но сейчас был апрель, и обледеневшие остатки снега намертво примерзли к асфальту. Они напомнили Диме длинные, извилистые укрепления, которые их заставляли возводить в военном училище. Последние этажи высоких серых зданий исчезали в тумане. Наверное, зима все-таки еще не закончилась.

Из темноты появился потрепанный «БМВ», подскакивавший на ледяных кочках, тусклые огоньки фар покачивались. Автомобиль слегка занесло, когда он затормозил перед Димой. «БМВ» походил на чудовище Франкенштейна — как будто его создали из фрагментов других расчлененных машин.

Кролль, сидевший за рулем, ухмыльнулся:

— Я подумал, что эта тачка напомнит тебе о твоей потерянной молодости.

— О чем именно?

Дима не нуждался в напоминаниях. Как только у него выдавалась свободная минута, воспоминания о старых временах начинали осаждать его. Именно поэтому он изо всех сил старался сделать так, чтобы у него не было свободного времени. Кролль вышел из машины, открыл багажник и засунул туда чемодан, пока Дима устраивался на водительском сиденье. В машине пахло кислой капустой и табаком — «Тройкой». Кролля нельзя было соблазнить «Мальборо». Он предпочитал отечественные канцерогены. Дима покосился на свалку, устроенную на заднем сиденье: спальный мешок, коробки из-под фастфуда и «Калашников». Все самое необходимое в этой жизни.

Кролль, проскользнувший в машину, заметил выражение лица Димы.

— Ты что, живешь в этом ведре?

Кролль пожал плечами:

— Она меня выгнала.

— Опять? А я уж думал, что ты взялся за ум.

— Мои предки жили в юртах: видишь, качество жизни повышается.

Дима говорил, что это кровь монголов-кочевников мешала Кроллю наладить семейную жизнь, но оба они понимали, что дело тут в другом. Просто они привыкли жить беспокойно: слишком много повидали, слишком много убивали. В спецназе их готовили ко всему, но только не к нормальному существованию.

Дима кивнул в сторону заднего сиденья:

— Ты же знаешь, Катя — девушка привередливая. Если она это увидит, то еще, чего доброго, захочет остаться с террористами.

Он нажал на газ, машина взревела, немного побуксовала в снежной каше и тронулась.

Катю Булганову похитили среди бела дня, вытащив из сверкающего лимонного «мазерати». На этой машине не хватало только объявления большими буквами: «Мой папочка — олигарх! Хватайте меня, он заплатит вам выкуп!» Телохранитель получил пулю в висок, еще не успев понять, что происходит. Один прохожий рассказывал, что похитительницей была девчонка лет пятнадцати, размахивавшая «Калашниковым». Другой описывал двоих мужчин в черном. Вот вам и свидетели. Дима не слишком сочувствовал Кате и ее отцу. Но Булганов и не нуждался в сочувствии. Ему нужно было просто получить обратно свою дочь. Он хотел вернуть ее и отомстить: «Надо дать понять этой швали: меня наколоть невозможно. И кто сможет им это объяснить лучше, чем Дима Маяковский?»

Булганов тоже служил когда-то в спецназе; он был из того поколения, что долго ждало своего часа и при Ельцине во времена вседозволенности отправилось в свободное плавание, стараясь урвать кусок пожирнее. Дима их презирал, но еще сильнее презирал тех, кто пришел им на смену, — серых, незаметных бюрократов, следивших за каждым шагом подчиненных. Кущин, его последний босс, говорил: «Ты неверно разыграл свои карты, Дима. Нужно было проявлять больше терпения».

Дима не проявлял терпения. Получив в начале восьмидесятых первое назначение — в Париж, где нужно было шпионить в студенческой среде, он обнаружил, что шеф резидентуры готовится сбежать к англичанам. Дима решил продемонстрировать инициативу, и через несколько дней труп шефа был найден в Сене. Полиция вынесла вердикт: самоубийство. Но инициатива наказуема. В высших сферах решили, что он слишком активен, поэтому Дима получил новое назначение — в Иран, обучать солдат Революционной Гвардии. В Тебризе, неподалеку от азербайджанской границы, двое его рекрутов изнасиловали дочь казахского рабочего-иммигранта. Им было всего по семнадцать лет, но жертва была на четыре года моложе. Дима поднял с коек весь отряд и заставил смотреть на наказание, хотел, чтобы они видели выражение лиц тех двух мальчишек. Два выстрела в висок. После этого в его подразделении воцарилась идеальная дисциплина. Позднее, в Афганистане, в последние месяцы оккупации, он увидел, как советский солдат расстреливает машину с французскими медсестрами. Без всякой причины — просто от местной наркоты у него поехала крыша. Дима всадил сержанту пулю в затылок, и даже после того, как тот упал, трассирующие пули еще описывали дуги в воздухе.

Возможно, если бы он проявлял больше терпения, то сейчас еще служил бы в разведке, в каком-нибудь цивилизованном месте, где пригодилось бы знание иностранных языков — награда за долгие годы верной службы, беспрекословного выполнения жестоких приказов. Может быть, ему представился бы шанс устроиться в жизни по-человечески. Но бегство Соломона в девяносто четвертом испортило Диме репутацию. Кто-то должен был за это ответить. Мог ли он предвидеть это? Тогда ему казалось, что нет. Сейчас он думал, что мог бы. Единственным оправданием ему могло служить то, что тогда он как раз бросил пить, и это была самая сложная операция за всю его карьеру.

Улицы в этот час были почти пусты, как днем во времена его детства. Теперь широкие московские проспекты, забитые импортными внедорожниками, утратили свой величественный вид. У въезда на Крымский мост образовалась пробка — старенькая «лада» врезалась в «бьюик». Дверцы машин были распахнуты, двое мужчин орали во все горло, один размахивал монтировкой. Полиции видно не было. Двое пьяных, шатаясь, брели по тротуару, прижавшись друг другу головами, как сиамские близнецы, и выпуская в ледяной воздух облачка пара. Дойдя до «БМВ», они остановились и уставились на машину. Это были люди из прошлого. Им было, наверное, лет по пятьдесят, но алкоголь и отвратительная пища состарили их раньше времени. Советские лица. Дима почувствовал некое родство с ними, и это было неприятно. Хотя вряд ли они приняли бы его за своего. Один алкаш заговорил. Голоса его не было слышно сквозь стекло, но Дима прочел по губам: «Понаехали».

Кролль постучал Диму по плечу: загорелся зеленый свет.

— Кстати, а куда мы едем?

Он ответил.

Кролль фыркнул:

— Здорово. Здешние жители уже продали стекла, так что властям пришлось заколотить окна досками.

— Это же капитализм. Теперь все сплошь и рядом предприниматели.

Кролля уже понесло.

— Вот тебе факт: в Москве больше миллиардеров, чем в любом другом городе мира. А двадцать лет назад здесь не было ни одного миллионера.

— Ага, только в этом районе ты миллиардеров не найдешь.

Они проезжали мимо одинаковых многоквартирных домов-коробок — памятников социалистическому прошлому, набитых умирающими стариками и наркоманами.

— Словно надгробия на кладбище гигантов, — произнес Кролль.

— Давай завязывай с философией; я еще не проснулся.

Они припарковались рядом с перевернутой «волгой», походившей на жука, лежащего вверх брюхом, и «мерсом» с выжженным салоном. «БМВ» хорошо вписывался в окружающую обстановку.

Они вышли из машины. Кролль открыл багажник, потянулся за чемоданом.

Дима отстранил его:

— У тебя спина больная.

Он сам вытащил чемодан с деньгами и поставил его на колесики.

— Большой чемодан.

— Большие деньги.

Дима протянул Кроллю телефон. Тот похлопал по своей наплечной кобуре, в которой покоился пистолет «Багира».

— Ты уверен, что хочешь пойти безоружным?

— Они меня наверняка обыщут. И кроме того, это произведет на них впечатление.

— А, хочешь выглядеть крутым парнем. Чего ж ты сразу не сказал?

Они переглянулись. Взгляд был знаком обоим, он словно говорил, что, возможно, они смотрят друг на друга в последний раз.

— Двадцать минут, — произнес Дима. — Если не выйду через двадцать минут, иди вытаскивай меня.

Лифт не работал, в дверях застряла помятая тележка из супермаркета. Дима сложил выдвижную ручку чемодана и подхватил его. На лестничной площадке воняло мочой. Несмотря на ранний час, было шумно: какой-то стук, голоса, ругань. Если дойдет до перестрелки, никто не услышит или просто не обратит внимания. Мимо прошел мальчишка лет десяти, с запавшей, словно вдавленной, переносицей и узким личиком, — все ясно, ребенок матери-алкоголички. Из кармана куртки торчала рукоять пистолета, на бледной руке виднелась татуировка в виде дракона. Пацан остановился, взглянул на чемодан, затем на Диму, оценивая его. «Вот вам и цветы постсоветской жизни», — подумал Дима, усомнившись в правильности решения идти безоружным. Но мальчишка с бесстрастным выражением лица скользнул прочь.

Дима постучал в железную дверь, раздался глухой металлический звук. Затем тишина. Он постучал снова. Наконец дверь приоткрылась на полметра, и в щель просунулись дула двух пистолетов — что-то вроде «добро пожаловать». Дима отошел назад, чтобы был виден чемодан. Оба человека за дверью были в трикотажных масках. Террористы отступили, пропуская Диму внутрь. В квартире царил полумрак. Горевшие на столе свечи озаряли помещение призрачным мерцанием. В теплом, затхлом воздухе висел запах жареной пищи и пота.

Один человек приставил пистолет ко лбу Димы, а второй, пониже ростом, обыскал его, сдавив гениталии. Диме пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не дать террористу пинка. Он жестко приказал себе сохранять спокойствие, попутно пытаясь оценить обстановку. Тому, что пониже, было около тридцати, левша, левая нога двигалась неловко — возможно, последствия ранения в бедро или нижнюю часть живота. Надо запомнить. Второй, высокий, прямой, почти двухметрового роста, выглядел моложе и сильнее, но наверняка питался плохо и пренебрегал тренировками. Хорошо бы увидеть лица, но работа приучила Диму оценивать человека по жестам и манере держаться. Маска — признак слабости; очередная кроха полезной информации. Пистолет, упиравшийся Диме в лоб, слегка дрожал: мало опыта.

— Хватит.

Он сразу узнал этот голос, донесшийся из полумрака, и последовавший за ним зловещий смешок. Глаза Димы уже привыкли к темноте, и теперь он как следует разглядел полупустую комнату: низкий столик, уставленный свечами, коробка из-под пиццы, три пустые банки «Балтики», пара старых пистолетов «стечкин» и несколько запасных магазинов. У стола стоял огромный низкий диван, обитый красным кожзаменителем, как будто перенесенный сюда из дешевого борделя.

— Ты постарел, Дима.

Диван скрипнул. Вацаниев поднялся на ноги, опираясь на трость. Узнать его можно было с большим трудом. Он поседел, волосы были всклокочены, на левой стороне лица виднелись следы сильных ожогов, ухо почти исчезло под блестящим синевато-багровым шрамом, доходившим до уголка рта. Чеченец выпустил трость и раскрыл объятия, растопырив узловатые пальцы. Дима шагнул вперед, позволил ему обнять себя. Вацаниев расцеловал его в обе щеки и отступил назад.

— Дай мне на тебя поглядеть. — Он ухмыльнулся, демонстрируя немногие уцелевшие зубы.

— Ты хоть бы попытался вести себя как террорист. А то воркуешь, как моя тетушка.

— Вижу, и у тебя тоже седина.

— Но у меня хотя бы зубы и уши на месте.

Вацаниев снова усмехнулся и покачал головой; черные глазки почти исчезли в складках. Диме приходилось видеть людей на разных этапах их пути от рождения к смерти. Вацаниев находился ближе к последнему. Он тяжело вздохнул, и на мгновение они снова стали товарищами, советскими солдатами, братьями по оружию в борьбе за Правое Дело.

— Да, жизнь с нами жестоко обошлась, Дима. Выпьем за старые времена? — Театральным жестом Вацаниев указал на полупустую бутылку, стоявшую на столе.

— Я завязал.

— Предатель ты после этого.

Дима взглянул направо и заметил два трупа — женщины, наполовину прикрытые ковриком. Та, у которой еще осталось лицо, была накрашена ярко и безвкусно, как кукла.

— Это еще кто?

— Прежние жильцы. За квартиру вовремя не заплатили.

Они снова вернулись в настоящее. Вацаниев отступил в сторону, и Дима заметил на диване какой-то куль.

— Позволь представить тебе нашу гостью.

Катя совершенно не походила на гламурную девушку с фотографий, которые показывали Диме. Капюшон грязной куртки почти скрывал лицо, покрытое какими-то пятнами, синяками, осунувшееся от невыносимого напряжения и усталости, с опухшими от слез глазами. Встретив ее бессмысленный взгляд, Дима ощутил непривычный прилив жалости.

— Она может стоять на ногах? Я не собираюсь нести ее по лестнице до первого этажа.

Вацаниев мельком взглянул на жертву:

— Она прекрасно ходит и разговаривает и теперь, мне кажется, немного лучше представляет, как живет большая часть человечества.

Катя посмотрела Диме в лицо, затем ее взгляд медленно переместился на дверь, находившуюся слева от дивана; потом она снова посмотрела ему в глаза. Он мысленно решил поблагодарить ее после — если это «после» наступит. Дима жестом указал на чемодан. Нужно, чтобы похитители поскорее начали считать деньги.

— К старости ты стал жадным, Вацаниев. Или это твоя пенсия?

Вацаниев пристально взглянул на деньги и задумчиво кивнул:

— Мы с тобой, Дима… Такие, как мы, не уходят на пенсию. Иначе что ты делаешь в этой богом забытой дыре среди ночи?

Они взглянули друг другу в глаза, и на долю секунды годы, разделявшие их, снова исчезли. Вацаниев протянул руку и вцепился бывшему товарищу в плечо:

— Дима, Дима! Нужно идти в ногу со временем. Мир меняется. Забудь о прошлом, даже о настоящем. Скоро произойдет нечто такое, что все изменится. Поверь мне, я точно знаю.

Он закашлялся, снова обнажив редкие зубы.

— Скоро наступит то, что американцы называют концом света, но только не в том смысле, как они его понимают. Бога там не будет, это точно. Только три буквы: С — С — О.

Они вместе служили в Иране во время войны с Ираком, были товарищами. Диме удалось вытащить Вацаниева из плена, но иракцы успели поставить клеймо ему на спине и вырвать все ногти на руках. Они поддерживали связь даже после распада советской империи, но после падения Грозного Вацаниев ушел в подполье. И вот они встретились в квартире мертвых проституток, наемник и террорист — представители двух самых популярных сегодня профессий.

Дима резко развернулся. Двое в масках подскочили на месте. Он наклонился и расстегнул молнию чемодана, затем жестом торговца на черном рынке открыл крышку; показались аккуратно уложенные пачки долларов. Булганов хотел получить все деньги обратно, но эту задачу, скорее всего, придется решать Кроллю. Террористы в масках завороженно уставились на деньги. Хорошо, еще один признак новичков. Вацаниев даже не посмотрел в сторону чемодана.

— Ты не собираешься их пересчитывать?

Это замечание, казалось, задело чеченца.

— Думаешь, я не доверяю своему старому товарищу?

— Это деньги Булганова, а не мои. На твоем месте я проверил бы каждую бумажку с обеих сторон.

Вацаниев улыбнулся и кивнул своим парням; те, опустившись на пол, начали энергично копаться в пачках денег. Это несколько разрядило атмосферу в комнате. Дима заметил багровое пятно, выползавшее из-под ковра, которым были прикрыты трупы проституток.

Чеченец-коротышка сунул пистолет в кобуру, другой положил оружие на пол слева от себя. До пистолета было меньше двух метров. Жаль, неизвестно, кто или что находится в соседней комнате, но не важно: сейчас или никогда.

— Мне надо отлить. Где здесь сортир?

Дима шагнул вперед, якобы случайно зацепился за столик, перевернул его и со всего размаху навалился на низкого бандита. Дима обеими руками схватил лежавший на полу пистолет, одной рукой нащупал курок, другой взвел затвор и, не поднимая оружия, выстрелил в высокого, попав ему в бедро. Похититель отскочил назад, и Дима смог прицелиться лучше. Переносица чеченца превратилась в кровавый цветок. Все еще лежа на полу, Дима выстрелил в пах человеку, извивавшемуся под ним, и почувствовал, как тот обмяк. Не поднимаясь с пола, Дима перекатился по открытому чемодану с деньгами в угол, подальше от двери. Оглянувшись, он заметил, что диван пуст. Вацаниев, перегнувшись через перевернутый стол, пытался тростью подтащить к себе пистолет. Дима потерял целую секунду — остатки дружеских чувств мешали ему спустить курок. Но он быстро взял себя в руки и всадил пулю в плечо Вацаниеву.

Кати нигде не было. Наверное, убежала в соседнюю комнату. Зачем? Спряталась или кто-то затащил ее туда? Долго ждать объяснений не пришлось. Она появилась в дверях с запрокинутой головой и искаженным от ужаса лицом. За ее спиной виднелось другое лицо, полускрытое капюшоном, еще более молодое. Дима сразу понял, кто это: такие же черные глаза, как у ее отца, только на совершенном личике фарфоровой куколки. Дима быстро сосчитал в уме: Нише, единственной дочери Вацаниева от последней жены, сейчас должно быть шестнадцать. У Ниши был выбор: она могла уехать с матерью в Америку, после школы поступить в Гарвард, но вместо этого оказалась здесь, втянутая в отчаянную войну своего отца. Он оглянулся на Вацаниева, лежавшего на боку; тот смотрел на свою дочь поверх кучи денег, которые ему не суждено было потратить.

Дима встретился взглядом с Нишей. Она пряталась за Катей, крепко держа пленницу за волосы одной рукой, а другой приставив к ее горлу кухонный нож. Прошло полсекунды. Диме доводилось бывать в подобной ситуации. Он стрелял в детей младше Ниши. В Северном Афганистане — в восьмилетнего мальчика, обращавшегося с «Калашниковым» так, словно оружие было продолжением его руки; в девочку, прекрасно обученную снайпершу, которую отправили убить информатора — ее собственного отца. На крыше горящего дома, когда загнал ее в угол, он предпринял последнюю попытку убедить ее перейти на другую сторону. Но она ясно дала ему понять, что эта мысль ей отвратительна, и что она готова умереть с оружием в руках.

Еще полсекунды. Сейчас у него не было выбора, не было возможности вести переговоры. Когда-то они с ее отцом были почти братьями; Дима даже качал маленькую Нишу на руках. И теперь ей оставалось надеяться лишь на то, что он уже не так метко стреляет, как прежде, что он попадет в Катю, и тогда им всем придется бежать.

Дима поднял пистолет. Почему-то это потребовало огромных усилий, как будто кто-то тянул его руку к земле. Ниша стояла чуть левее Кати, лицо ее находилось в тени жертвы. Дима выстрелил, почти не целясь, рассчитывая на то, что Ниша спрячется за свой живой щит, затем выстрелил снова, целясь левее. Пуля рикошетом попала в Нишу. Катя повалилась вперед, когда девочка отпустила ее волосы и исчезла в темноте. Он выпустил еще несколько пуль, затем, переступая через тела и мусор, подошел к Кате и помог ей подняться.

Во внезапно наступившей тишине он услышал прерывистое дыхание чеченца. Дима развернулся, собираясь прикончить его, и в этот момент из-за входной двери донесся звук шагов. Он обернулся как раз в тот момент, когда дверь слетела с петель. Показались три фигуры с автоматами: лица зачем-то намазаны черной краской, новенькие шлемы и бронежилеты, явно не бывавшие в бою. Спецподразделение из Отдела внутренней безопасности ГРУ, известное полным отсутствием профессионализма. Они замерли, пытаясь понять, что происходит. Несколько секунд все молчали.

— Вон он, — произнес Дима, указывая на Вацаниева, но не сводя взгляда со спецназовцев.

Он слышал, как возится чеченец, пытаясь подняться на ноги, слышал его хриплый шепот: «Дима, Дима, не дай им взять меня».

Один из солдат шагнул вперед и опустил оружие.

— Дмитрий Маяковский, следуйте за нами.

— Чей это приказ?

— Палева.

— Я арестован?

— Нет, у вас назначена встреча.

— А нельзя попозже? Я немного занят.

За спинами спецназовцев показался Кролль.

— Прости, не смог тебя предупредить. Можно забрать товар?

При слове «товар» один из спецназовцев уставился на кучу денег. Он толкнул локтем своего товарища, который пялился на Катю и явно думал, что им сегодня повезло, но Дима ударил его по лицу его же собственным автоматом. Второй, размышлявший о том, стоит ли променять надежную непыльную работу на чемодан долларов, дал Диме достаточно времени и получил пистолетом в пах.

Дима оглянулся на Вацаниева и кивнул. Снова посмотрел на спецназовцев, произнес:

— Одну минуту.

Затем подошел к своему бывшему товарищу и выстрелил ему в голову.

Палев загибал и разгибал уголок листа бумаги, которую читал. Другой рукой тер лоб, словно пытаясь разгладить тонкую сетку морщин. Обвисшие складки кожи под его глазами напомнили Диме торбы, которые привязывали на морды ломовым лошадям в колхозе, где когда-то работала его мать. Огромный пустой письменный стол, очевидно, должен был подчеркивать статус Палева, но на Диму он произвел противоположное впечатление. На фоне этого стола шеф Оперативного отдела казался маленьким и каким-то усохшим.

Инцидент в квартире произошел всего два часа назад, но наспех составленный отчет на вид насчитывал страниц двадцать. Палев, казалось, вчитывался в каждое слово и хмурился все сильнее. Дима предложил кратко описать происшедшее.

— Могу сэкономить ваше драгоценное время: все просто. Я вошел, освободил девчонку, сохранил деньги, перестрелял похитителей. Конец.

— Вацаниев мог оказаться полезным источником.

— Вы так думаете?

Палев поднял голову и бросил на Диму гневный взгляд.

Дима этого не ожидал. «Как всегда: ты разгребаешь дерьмо за этими людьми, а потом они внезапно решают, что им нужен именно тот, кто лежит в просторном холодильнике с биркой на ноге. Но это не важно. Из этого человека они все равно ничего не вытянули бы. Неужели они так ничему и не научились?»

Он рассмеялся:

— Как, по-вашему, можно заставить его говорить? Отрезать другое ухо? Пальцы по одному? Даже если бы вы распилили его на кусочки, отрезали яйца и член, завернули в блин и заставили его съесть, он все равно ничего не сказал бы. Ради бога, он же чеченец.

— А происшествие с моими людьми. Как ты это объяснишь?

— Объясню что?

Диме это уже начинало надоедать. Он не ждал медали или концерта симфонического оркестра в свою честь, но неужели Палев не может хотя бы изобразить благодарность?

— Мне сообщили, что ты напал на них без всякого повода и избил.

Дима с трудом сдерживался:

— Включите воображение. Что сделали бы эти болваны, отправив меня сюда? Они изнасиловали бы девчонку и смылись с деньгами. Вы должны поблагодарить меня за то, что я избавил ваше заведение от этих неприятностей.

Наверное, это все-таки приходило Палеву в голову. Казалось, он съежился еще сильнее. Дима огляделся. Ему еще не случалось бывать внутри нового здания ГРУ, «Аквариума», открытого Путиным в 2006 году и предусмотрительно расположенного в непосредственной близости от старого здания. Никто толком не знал, откуда взялось это название — заглянуть внутрь было невозможно, это точно. Некоторые утверждали, что именно здесь изобрели пытку водой. Возможно; несмотря на недавние попытки стереть мрачное прошлое, старое название осталось.

Поражало количество импортной мебели и новой техники: итальянское кресло, компьютеры «Эппл», на стене — слегка выцветшая репродукция портрета Петра Первого работы Натье. И у окна — живое дерево. Сотрудник, вернувшийся после длительного отсутствия, не сразу смог бы сообразить, в какой он стране. Но Россию выдавали матовые стекла внутренних перегородок и слабый запах кислой капусты, витавший в кондиционированном воздухе.

Дима кивнул на толстую папку, лежавшую перед Палевым:

— Если это действительно рапорт о том, что произошло в квартире, то поздравляю: у вас очень одаренные сотрудники. Весь эпизод занял гораздо меньше времени, чем вам потребовалось на чтение этой писанины.

Палев не ответил, снова взглянул на бумаги и продолжил чтение. Дима пожалел, что не зашел куда-нибудь позавтракать. Шестеро мертвых, двое раненых, а еще не было и половины десятого. Когда они вышли из дома, где происходил обмен, их ждал джип ГАЗ — хотя бы одна машина была отечественного производства — и официальная «ауди» с мигавшим голубым огоньком на приборной панели. Из легковушки выскочили еще два головореза, явно намереваясь помочь Кроллю с чемоданом. Кролль парочкой ударов попытался дать им понять, что не нуждается в помощи, но до них не дошло. Дима вынужден был несколько раз стукнуть их о капот, а тому, кто сцапал Катю, прихлопнул руку крышкой багажника.

Дима взял джип и доставил Катю и деньги благодарному отцу. По крайней мере, один человек был доволен выполненной им работой. Он уговаривал Кролля забрать себе «ауди», оснащенную по высшему разряду — сиденья с подогревом, встроенная стереосистема «Бозе», даже симпатичный кружочек из бежевой кожи на прикуривателе, — но Кролль сказал, что для него машина слишком шумная, к тому же придется долго возиться, чтобы найти маячок.

Было еще темно, Дима включил сирены и синие мигалки и развлекся, разогнавшись по встречной полосе. «Всю мою жизнь можно представить как гонку по встречной», — внезапно подумал он. Дима уже решил было плюнуть на Палева, но любопытство одержало верх. С тех пор как прежние начальники в последний раз о нем вспоминали, прошло много времени; странно, что они вообще не забыли, кто он такой. У знаменитого барьера, который якобы мог выдержать натиск танка, охранник знаком велел джипу проезжать, даже не взглянув, кто сидит за рулем. Потрясающее пренебрежение правилами. Дима припарковался на месте, предназначенном для заместителя секретаря или кого-то в этом роде. Только подойдя к стойке у входа, он заметил недовольное выражение на хорошеньком лице сидящей девушки и понял, что, наверное, переборщил. Неужели припарковался на месте какой-то важной шишки? Он уже начал сочинять остроумное извинение, но она медленно кивнула в сторону зеркала, занимавшего полстены. Лицо Димы было забрызгано кровью, хлынувшей из огнестрельной раны спецназовца — одного из тех, что вломились в квартиру.

— Извините, — произнес он. — Напряженное утро выдалось.

Девушка достала из сумки пачку детских влажных салфеток. Дима улыбнулся:

— Наверняка они здесь нарасхват.

— Очень даже. — В огромных темных глазах промелькнуло лукавое выражение. — Я ношу их для своих близнецов.

Секунду он размышлял о том, не имеет ли она в виду свой шикарный бюст, выпирающий из-под блузки. Теперь у него появился еще один повод не идти на встречу; быстрый секс на письменном столе сполна вознаградит его за отсутствие завтрака. Он вытер кровь с лица, помахал девушке салфеткой и направился к лифтам.

Палев закончил чтение, снял очки и потер глаза большим и указательным пальцами, словно желая отогнать строчки, еще стоявшие перед его взором. Затем повернулся к Диме и покачал головой:

— Сколько тебе заплатил Булганов?

— Я взялся за это дело бесплатно. По старой дружбе.

— Ах, старые времена. — Взгляд Палева стал сумрачным, неподвижным, как будто он вспоминал, как в первый раз спал с женщиной; это наверняка произошло еще до начала блокады Ленинграда, если не до революции.

— Старые добрые времена… Нам нужно как-нибудь собраться всем вместе, посидеть за бутылочкой, вспомнить молодость.

В кабинет без стука вошел мужчина — немного за сорок, подтянутый, ни грамма жира, уверенные движения, английский костюм, явно сшитый на заказ. Палев хотел подняться, но человек в костюме жестом велел ему оставаться на месте.

— Продолжайте, не обращайте на меня внимания.

Дима узнал министра обороны Тимофеева. Министр сделал несколько энергичных шагов вперед и пожал Диме руку; манжета его слегка приподнялась, и мелькнули часы «ТАГ Хойер». Тимофеев принадлежал к молодому поколению чиновников, на которых западные предметы роскоши смотрелись почти уместно.

— Как любезно с вашей стороны, что вы пришли. Надеюсь, мы не отвлекли вас от срочных дел.

— Нет, если не считать завтрака.

Палев поморщился, но Тимофеев рассмеялся от души, как хороший политик; при этом лицо Палева как-то странно задергалось — он пытался улыбнуться.

— На самом деле, господин министр, Дмитрий Маяковский в настоящее время не является нашим…

— Ах, фрилансер, — перебил его Тимофеев; последнее слово он произнес по-английски без малейшего акцента. — Вам знаком этот термин?

— Да, господин министр, — ответил Дима тоже по-английски.

— Человек, не имеющий обязательств, никому не преданный безраздельно. Как вы считаете, вы подпадаете под такую характеристику, Маяковский?

— Вполне, — ответил Дима — слишком нагло, с точки зрения Палева.

Старик еще сильнее вжался в кресло.

Тимофеев оглядел Диму с ног до головы:

— Итак, Палев, расскажите мне о вашем фрилансере. Посмотрим, произведет ли на меня впечатление его резюме.

Тимофеев присел на край гигантского стола и скрестил руки на груди. Палев сделал глубокий, свистящий вдох.

— Родился в Москве, отец — солдат-сверхсрочник, мать — дочь французского коммуниста, отправленного в ссылку де Голлем. С отличием окончил Суворовское военное училище, самый младший из группы принятых на обучение в спецназ, что не помешало ему лучше всех освоить большинство предметов. Первое назначение — в Париж, где он усовершенствовал английский во время контактов с американскими студентами и завербовал агента во французском министерстве внутренних дел — молодую очаровательную…

Дима пристально взглянул на Палева. Тот закашлялся.

— Позднее переведен в Иран в качестве инструктора Революционной Гвардии.

Тимофеев снова разразился громким хохотом, обнажив великолепные белоснежные зубы, — явно работа дорогого стоматолога.

— Это продвижение по службе или наказание?

Дима с бесстрастным лицом ответил:

— И то и другое одновременно: мой шеф, как оказалось, работал на англичан. Я его ликвидировал. Можно сказать, что перевод был наградой за проявленную инициативу.

Тимофеев не прекратил смеяться, но глаза его холодно блеснули.

— И что, не скучаете по старым временам?

Палев продолжал:

— Выполнял задание под прикрытием на Балканах, затем — Афганистан, где установил хорошие взаимоотношения с моджахедами.

Тимофеев еще посмеивался, как игрушка на батарейках, у которой сломался выключатель.

— Что ни назначение, то прямо мечта. Должно быть, вы кому-то здорово насолили, Маяковский.

Палев вздрогнул, затем два чиновника обменялись взглядами, и наступила тишина, которая очень не понравилась Диме. Они вспоминали Соломона — перебежчика.

Дима решил не глотать наживку:

— Я принимал каждый приказ без возражений; это мой долг.

— Вы настоящий герой, я уверен. А потом? Какую причину они придумали, чтобы отправить вас на пенсию? Неужели слишком инициативный? Слишком креативный? Или они вдруг обнаружили у вас непатриотичные настроения?

Тимофеев обернулся и сердито уставился на своего главу Оперативного отдела, как будто Палев лично выгнал Диму из спецназа. Покатые плечи Палева под бременем начальственного гнева поникли еще сильнее.

— На самом деле товарищ Маяковский был награжден орденом Александра Невского и орденом Святого Андрея…

Тимофеев перебил его:

— …«за самоотверженную службу во имя благополучия и процветания Родины», но, скорее всего, не во имя благополучия товарища Маяковского, верно, Дмитрий?

— Я не нищенствую.

— И тем не менее ваши таланты не оценены по заслугам. У моих предшественников была неприятная склонность подозревать выдающихся людей во всех смертных грехах. Их идеалом была посредственность. — Тимофеев сделал неопределенный жест. — Как у Фрасибула,[2] который посоветовал Периандру «срезать самые высокие стебли пшеницы», намекая на то, что необходимо избавиться от самых выдающихся граждан.

Он обернулся к Палеву, но тот никак не отреагировал.

— Аристотель, — произнес Дима.

Тимофеев увлекся собственным красноречием:

— Вы слишком хорошо работали, дорогой Маяковский, и за это поплатились. Нужно отдать должное вашему патриотизму: вы не отправились на Запад в поисках лучшей жизни.

Министр приблизил свое лицо к Диминому. От него пахло мятной жвачкой и немного — чесноком. Диме расхотелось завтракать.

— А как насчет настоящего вознаграждения? — Он сжал локоть Димы, глаза его блеснули. — Вы увидите, что сейчас мы можем предложить гораздо лучшие условия, чем раньше, и гораздо более выгодные, чем в крупнейших частных фирмах. Вы сможете купить «лексус» или небольшой уютный загородный дом, все, что захотите. Комфорт и уединение; туда можно будет приглашать дам: джакузи, спутниковые каналы с порнофильмами, в камине потрескивает огонь…

Оба аппаратчика уставились на Диму, но тот даже бровью не повел. В конце концов Палев слегка кашлянул:

— Возможно, Маяковского не интересует денежное вознаграждение.

Тимофеев кивнул:

— Благородные чувства — редкость в нашей дивной новой России. — Он поднялся и, едва слышно скрипя туфлями ручной работы, подошел к портрету Петра. — Значит, мы дадим вам шанс послужить Родине. — Казалось, он обращался к портрету. Затем развернулся и пристально оглядел Диму. — Шанс не только помочь своей стране, но спасти ее.

Эти слова тоже не произвели желаемого эффекта. Люди в костюмах никогда бы в это не поверили, но уговорами с Димой ничего нельзя было добиться. Скорее, наоборот. Он уже слышал это раньше, много раз; но слишком часто предложения славы и богатства на поверку оказывались полным дерьмом. У него заурчало в животе — словно вместо ответа.

Тимофеев подошел к окну и кивнул на открывающийся вид:

— Вы знаете, что там, на Ходынском поле, Россинский впервые в нашей стране поднялся в воздух на планере?[3]

— Да, это было в тысяча девятьсот девятом году.

— И здесь же короновали царя Николая Второго.

— В тысяча восемьсот девяносто шестом.

Министр развернулся на каблуках.

— Ну вот видите, Дмитрий, вы ничего не можете с собой поделать. Вы русский до мозга костей.

— Во время давки погибло более тысячи человек. Власти утверждали, что причиной этого был избыток патриотизма.

Тимофеев сделал вид, что не расслышал. Он снова подошел к Диме и положил руки на подлокотники его кресла:

— Вернитесь к нам ради одного, последнего задания. Нам нужен настоящий патриот, к тому же обладающий вашим опытом и навыками. — Он мельком взглянул на Палева. — Мы даже согласны… забыть сегодняшний эпизод с сотрудниками Отдела внутренней безопасности.

Новая мебель, новые компьютеры, старые угрозы. Твоей стране нужно, чтобы ты дал отстрелить себе яйца, если ты не возражаешь. Разумеется, ты согласен, хотя, если откажешься, у нас найдутся способы помочь тебе изменить решение. Какого черта он торчит здесь, слушает эту брехню, когда сейчас мог бы сидеть в «Кухне Катерины» и есть блины с грузинским вишневым вареньем? Или, еще лучше, трахаться с девчонкой, сидевшей внизу за стойкой. Огненно-рыжие волосы и белоснежная кожа создавали впечатление чистоты и невинности, но обещали весьма распутное поведение… А почему бы не то и другое вместе? Он свою работу сделал и заслужил возможность поразвлечься пару дней. Да пошли они все к чертовой матери! И все-таки где-то в уголке его сознания закопошилось любопытство.

Дима встал, взглянул на часы — на циферблате осталась небольшая капелька крови, отчего цифра 12 походила на сердечко. Затем махнул рукой в сторону перегородки из матового стекла и фигур подчиненных, сновавших в соседнем офисе:

— У вас там целая армия. Молодые, здоровые мужчины и женщины, готовые по головам пойти ради карьеры. Не знаю, чего вы от меня хотите, но ответ — нет. Вы меня отправили на пенсию. На пенсии я и останусь. А кроме того, я хочу есть. Всего хорошего, господа.

И он вышел.

Несколько секунд чиновники сидели молча. Затем Палев взглянул на своего начальника с укоризненным выражением, словно говоря: «Ну вот, а вы мне не верили», и потянулся к телефону. Тимофеев положил ладонь на руку старика:

— Пусть идет. Забудьте о своих тупицах-полицейских. Но найдите что-то такое, что заставит его согласиться.

— Его нельзя заставить.

— Любого можно заставить. Нужно просто найти слабое место. Найдите его. Сегодня же.

Внутри «Страйкера» было градусов сорок, воздух был вонючим и спертым. Только что закончился тридцать первый час дежурства, и, естественно, сидевшим в бронетранспортере солдатам давно уже не мешало бы сходить в душ. Они были снаряжены по полной программе: шлемы из кевлара, пуленепробиваемые очки, перчатки из огнеупорного материала, бронежилеты, наколенники, налокотники, в карманах бронежилетов — по двести сорок патронов для автоматов М4. Это было все равно что сидеть в бронированном гробу, только в гробу было бы просторнее. Несколько недель назад они оставляли бронежилеты и шлемы на базе. Но сейчас ситуация изменилась.

Сержант морской пехоты Генри Блэкберн, по прозвищу Блэк, вытянул руку и открыл один из люков, затем второй. Прохладнее не стало, потому что они ползли со скоростью сорок километров в час. Когда-то они носились с ветерком, но вскоре стало ясно, что избежать неприятностей можно только в том случае, если видишь, куда едешь. Он высунул голову наружу и прищурился, оглядывая выбеленную солнцем землю. Прошло уже несколько лет с тех пор, как война опустошила эту часть Ирака, но разруха осталась. Ни один доллар из многих триллионов, потраченных на восстановление страны, не добрался до Аль-Сулеймании, а если бы деньги и дошли, то сотни чиновников и субподрядчиков все равно наложили бы на них лапу. Стоило только представить себе, сколько этих людишек присосалось к деньгам, и голова шла кругом. Они изо всех сил старались урвать себе кусок, расходовали тонны бумаги на отчеты о найме людей, которых не нанимали, о постройке зданий, которых не возводили. Да, здесь отремонтировали несколько шоссе, расчистили несколько сточных канав, но через полгода дороги снова стали такими же раздолбанными, как и прежде. При любых конфликтах второй жертвой после гражданского населения становилась инфраструктура. Они проехали мимо руин разбомбленного нефтехранилища; огромные куски бетона висели на ржавеющей арматуре. Двое маленьких детей в одних футболках, забравшись на кучу обломков, бросали вниз камни. Среди остатков здания паслись козы.

Кампо как раз заканчивал свою историю.

— …Ну вот, и я, как бы это сказать, уже на позиции и готов к бою, и вдруг она говорит: «Милый, а как у тебя с безопасностью?» И я говорю: «Детка, я оставил свою „беретту“ дома, но, если хочешь на нее посмотреть, я схожу принесу…»

Никто не ответил. Все слышали этот рассказ уже не в первый раз.

Монтес завел свое обычное нытье:

— Я вот спрашиваю, кто вообще хочет здесь служить? По телику говорят, что солдаты хотят сюда ехать. Откуда они это взяли? Врут, чтобы поднять людям настроение? Ну, может, в этом и есть какой-то смысл, если хочешь получить награду или повышение. А нам-то только одно и надо: свалить отсюда к чертовой матери, а, Блэк?

Блэк только пожал плечами, но не потому, что ему нечего было ответить. Просто сейчас ему не хотелось об этом говорить. Он мысленно сочинял письмо, которое нужно будет сегодня отправить родителям по электронной почте. «Дорогие мама и папа. Сегодня было сорок шесть градусов в тени. Самый жаркий день за все время моей службы здесь». Через десять минут он сочинил вторую строчку. Три позитивных сообщения — таково было его правило. Его мать всегда повторяла: «Нет худа без добра». «Открылась школа, которую построили прямо около нашей базы». Он промолчит о том, что ни один ребенок в школе не появился, и о том, что заместителю директора пришлось занять место директора, так как того застрелили на глазах у его семьи. Нужно придумать еще две хорошие новости; нет, потом. Блэк начал размышлять, стоит ли написать Шарлин. «Просто хотел дать тебе знать, что я еще в своем уме…» Наверное, она этого не поймет, подумает, что он сомневается в себе. Она всегда знала, что Блэк пойдет в солдаты, он решил это еще в школе, но, когда дошло до дела, она сказала: «Или я, или армия». Шарлин не собиралась ждать его. «Возможно, ты вернешься… — она не сразу подобрала нужное слово, — другим». Она думала, что отец сможет отговорить его. Шарлин знала, какого он мнения о солдатской службе. Но она, естественно, не понимала, в чем тут дело. Однако Блэкберн все еще любил ее, продолжал надеяться, что она вернется.

Он с нетерпением ждал первого сентября — дня, когда ему предстояло отправиться домой, и вычеркивал дни в табличке, которую нарисовал на последней странице своего журнала. Неделю назад он бросил это занятие. Казалось, время остановилось.

Рация Блэкберна запищала: лейтенант Коул.

— «Неудачник Один-Три», это командир. Слушайте меня внимательно. Мы потеряли контакт с отрядом Джексона в квадрате восемь-ноль, в десяти километрах к западу от вас. Кроме вас, отправлять туда некого. Последнее местонахождение — мясной рынок Спинца. Самая дрянная часть города. Идите и найдите их, ясно?

— Это «Один-Три». Принято.

Джексон не выходил на связь. Это могло означать только самое худшее.

Блэк оглядел солдат. Все слышали приказ через наушники. Некоторое время они молчали, словно пытаясь сэкономить последние крохи энергии.

— Ну что, кто еще не понял, что мы здесь делаем? — Монтес снова начал читать лекцию, как на занятии по социологии. Блэкберну отчаянно захотелось, чтобы тот просто заткнулся и делал свою работу. Он чертовски устал, и разговоры утомляли его еще сильнее.

— Бросай эту хипповскую болтовню, Монтес. — Чаффин достал из обертки жвачку и сунул ее в рот.

Пальцы Монтеса, сжимавшие автомат, расслабились.

— А я говорю: мы здесь для того, чтобы поддерживать порядок, а не начинать войну с чертовым Ираном.

— ССО — это не Иран.

— Приятель, мы уже это сто раз обсуждали.

Чаффин закрыл лицо руками.

Блэк продолжал:

— Однако они базируются в Иране, потому что приходят именно оттуда. А Иран… — он наклонил голову влево, — Иран совсем рядом.

— Ну что, теперь тебе все понятно, Монтес, миротворец ты наш? Если нам понадобится твое мнение, мы его спросим. Ясно?

Блэкберн надеялся, что этот спор не перейдет во вражду между Чаффином и Монтесом. Сейчас самое время начать обсуждать, с кем лучше оказаться в постели — с девушками-близнецами из группы поддержки или с молодой женой британского принца. Размышления о цели их нахождения в этой проклятой дыре могли создать проблемы с дисциплиной.

Они служили вместе уже полтора года, стали одной семьей. Но сейчас правила ведения войны изменились. Поначалу они думали, что их отряд будет последним американским подразделением, размещенным здесь, и что скоро все отправятся домой. Чаффин был не единственным солдатом, у которого закончилось терпение. Страна все глубже погружалась в хаос. Он набросился на Монтеса, чтобы дать выход своему раздражению, и Блэкберн не мог его винить. В глубине души он считал, что Монтес прав. Он удивлялся: что вообще здесь делает такой человек, как он? Ему гораздо больше подошло бы раздавать листовки об упадке капитализма в каком-нибудь зеленом университетском городке. Но Блэкберну некогда было проводить психоанализ. «Страйкер» Джексона молчал, и у них не было выбора — следовало отправляться на поиски. В этом и заключалась их работа, а не в том, чтобы сидеть в раскаленном бронетранспортере и болтать, подобно либералам в телешоу.

Он слегка повысил голос:

— Посмотри на меня, Монтес! Это наша работа.

— Да-да, сынок, я это слышал.

Блэк поднял руку:

— И чтобы ее закончить, мы должны разобраться с ССО. А чтобы разобраться, нам придется рано или поздно пересечь границу.

Чаффин открыл рот, чтобы что-то сказать, но Блэкберн посмотрел на него так, что тот промолчал.

Они вылезли из машины и рассеялись. Мясной рынок Спинца представлял собой древнее здание с аркадами; вдоль второго этажа тянулась галерея. Неделю назад здесь было полно народу. Сегодня рынок оказался пуст; плохой знак.

Кампо хлопнул Блэкберна по плечу:

— Глянь на это.

На стене красовался недавно нарисованный портрет Аль-Башира, лидера ССО. «Сходство есть, — подумал Блэкберн, — кто-то постарался».

— Они его здесь святым считают, чуть ли не поклоняются. Да, он у них теперь главный. — Монтес подошел к ним. Художник изобразил бывшего иранского генерала ВВС со свирепым, самоуверенным взглядом. — Парень выглядит серьезно.

— Это же просто рисунок. Он, наверное, старый, как твоя бабушка. Просто инвалидное кресло подрисовать забыли.

— А ты когда-нибудь спрашивал себя, почему в этих местах вечно войны и разруха, а?

— Слушай, Монтес, я здесь просто солдат. Пускай другие с этим разбираются.

Но Монтес не сдавался:

— И скоро мы вторгнемся в Иран?

Блэкберн взмахом руки велел им двигаться вперед.

— Мне слишком мало платят, чтобы я это знал. Пошли искать наш отряд.

Дима вернулся в свой отель только в третьем часу дня. Выбраться из «Аквариума» оказалось гораздо труднее, чем проникнуть внутрь: по крайней мере, эта традиция сохранилась. Выйдя от Палева, он обнаружил в соседнем офисе троих амбалов из Отдела внутренней безопасности. Надеясь, что они находятся здесь исключительно для устрашения, он попытался просто пройти мимо, но охранники преградили ему путь. Дима решил для начала попробовать цивилизованный подход. «Прелюдия, так сказать», — подумал он. Лицо главного показалось ему знакомым.

— Чем я могу вам помочь, ребята?

Двое выглядели несколько потерявшими форму: мышцы стали дряблыми после многих лет избиения людей, которые не в состоянии дать сдачи. Однако третьего следовало опасаться. Фремаров, монгол, с которым Дима когда-то служил в Афганистане. Раньше Фремаров был прекрасным солдатом, но теперь постарел и вынужден был заниматься такой вот дрянной работой, чтобы кое-как дотянуть до пенсии. Как и другие пожилые сотрудники, оказавшиеся недостаточно хитрыми или недостаточно бессовестными, чтобы вскарабкаться по скользкому шесту. При виде его Дима возблагодарил судьбу за то, что вовремя вырвался отсюда.

— Фремаров, дружище! Как жизнь?

Два идиота с удивлением уставились на него, не ожидая приветствия от человека, которого им было велено задержать.

В конце концов Фремаров заговорил:

— Ничего не понимаю.

— Что они тебе сказали? Что я нарушил приказ, нагрубил начальству, вышел из-под контроля?

— Вроде того.

— Просто мы немножко не поняли друг друга, вот и все. Правой руке неизвестно, что делает левая. Ну ты же знаешь этих начальников.

— Да уж. — Несмотря на инструкции, Фремаров пожал плечами. До пенсии оставалось еще пятнадцать лет, почему бы не поболтать пять минут? Двое других, казалось, сомневались.

— Ваш товарищ — прекрасный парень, — заговорил Дима. — Он несколько раз спасал мне жизнь.

Фремаров ухмыльнулся. Оба знали, что это ложь, но звучало неплохо.

— Все было как раз наоборот, засранец ты этакий, и ты это прекрасно знаешь.

— Правда? Не помню. Ну не важно, все равно весело было.

— Вы что, знакомы? — спросил Идиот Номер Один.

Фремаров закатил глаза.

— Проблема с начальниками… — продолжал Дима, краем глаза наблюдая за Идиотом Номер Два. Он готовился к драке, переминаясь с ноги на ногу, — …состоит в том, что у них очень короткая память. Они забывают людей, оказавших им услуги.

— Точно, — произнес Фремаров, и Идиот Номер Два выбрал именно этот момент для того, чтобы нанести удар. Он неуклюже попытался попасть Диме в челюсть, но Дима пригнулся и перебросил его через плечо, как мешок с картошкой; охранник с силой врезался в стену и, тяжело дыша, сполз на ковровую дорожку. Не желая показаться безынициативным, Идиот Номер Один попытался сбить Диму с ног и одновременно нанести удар в солнечное сплетение. Дима резко развернулся и увидел, как Фремаров могучей лапой сдавил шею нападавшего. Он продолжал держать его, пока Дима не отступил в сторону.

— Я скажу, что ты нас раскидал и скрылся, — произнес Фремаров.

— Ага, трое на одного — мне это нравится, — ответил Дима. — Приятно было поболтать. Передавай привет своей красавице-дочке.

— Она уже замужем.

— Какая жалость!

Он спустился в метро на станции «Полежаевская» и по красной линии доехал до центра. Занятный денек сегодня выдался: только что вез в машине пять миллионов долларов, а через пару часов едет в метро, раздумывая, где бы позавтракать.

Когда Дима добрался до отеля, оказалось, что хорошенькая брюнетка уже ушла, и за стойкой восседала незнакомая суровая девица; тоже неплохо для тех, кто любит садо-мазо, но Дима к таким не относился. Он вошел в свой номер. Занавески были отдернуты, и неоновая вывеска клуба, располагавшегося напротив, — «Зона Комфорта» — бросала на стены алые и зеленые отсветы, сменявшиеся с лихорадочной скоростью. Он не стал выключать свет, бросил куртку на кровать. Иногда Дима размышлял о том, каково это — быть одним из тех людей в метро, которые встают, едут на работу, ссорятся с женой, словом, ведут нормальную жизнь. В его жизни не было ничего нормального и было уже поздно что-то менять. Он был тем, кем был, хорошо это или плохо. Вопрос заключался в том, сможет ли он и дальше жить в мире с самим собой.

В Оперативном центре пахло потом и табачным дымом. Если здесь где-то и висела табличка с надписью «Не курить», то из-за дыма от «Тройки» Кролля ее было не видно. Они с Димой сидели здесь с семи утра. Сначала, кроме них, никого не было, затем помещение стали заполнять архивисты и аналитики, вооруженные досье, картами и фотографиями, и вскоре огромный полированный стол скрылся под грудой бумаг. Два техника включили ряд больших экранов, тянувшихся вдоль стены; на них возникли спутниковые снимки Ирана. Затем появилась группа молодых людей в форме. Они заняли места у консолей, расположенных под экранами. Увидев дымящего Кролля, они решили, что им тоже можно курить. Чем они занимались, кроме этого, оставалось загадкой.

Кролль оглядел эту отборную маленькую армию:

— Ну что ж, по крайней мере, мы готовы к началу третьей мировой войны.

Дима закашлялся:

— Если мы к тому времени не перемрем от рака легких. Может, нам перенести штаб-квартиру в Чернобыль? Там воздух посвежее.

Шел одиннадцатый час, и кондиционер уже не справлялся. Притащили вентиляторы, но они только зря гоняли задымленный воздух, создавая лишний шум. Диму также отвлекали трое сотрудников, которые все время вертелись около него якобы для того, чтобы выполнять любые его требования. Для ГРУ подобная расточительность по отношению к кадрам была совершенно нетипичной; не только для Палева, но и для учреждения вообще. Оно славилось склонностью экономить на всем.

Дима задумчиво рассматривал фотографии лагеря Аль-Башира, расположенного в Базаргане, севернее Тебриза, почти у самой азербайджанской границы. Снимки делались со спутника в течение последних сорока восьми часов. Команда сбора информации в рекордный срок подготовила трехмерный план лагеря и всех его зданий, а также полный анализ: сколько там комнат, имеются ли подвалы, откуда подведено электричество, из чего сделаны двери и оконные рамы, есть ли решетки на окнах, какое в них стекло — закаленное или пуленепробиваемое, и, наконец, имеются ли сточные трубы.

Черный «мерседес-гелендваген», якобы принадлежавший Кафарову, выделялся среди скопления грузовиков и пикапов. Не поднимая головы, Дима обратился к троим «помощникам»:

— А наземное наблюдение не ведется?

Арков из Отдела рекогносцировки шагнул вперед:

— Эти снимки были получены с нашего новейшего микроспутника SSR-восемьсот девять и переданы всего два часа назад. Мы можем вывести их на экран и получить практически живую картинку.

— По крайней мере, узнаем, если они пошлют кого-то за пиццей.

Арков, очевидно, не понял сарказма. Не зная, что ответить, он провел указкой вдоль линий на фото:

— На снимке ясно виден периметр.

Дима понимал, что для людей, подобных Аркову, его присутствие здесь означает нарушение протокола. Это святилище ГРУ предназначалось только для избранных, посторонние сюда не допускались, и Арков с трудом скрывал недовольство. Диму раздражала его манера держаться; он походил на дистанционно управляемого робота. У Димы прямо руки чесались — так хотелось сбить этого робота с ног и вытащить у него из брюха проводки.

Кролль, сжимая в желтых от табака пальцах куцый окурок двадцатой за сегодня сигареты, поднял взгляд от своего ноутбука и обратился к роботу:

— Он хочет знать, какой высоты эти стены.

Арков надменно взглянул на Кролля, словно на бомжа, зашедшего погреться в кафе. Однако, если вспомнить, что Кролль жил в машине, то выглядел он сегодня на удивление прилично. Впервые его пиджак и брюки были не мятыми, он даже побрился.

Когда Арков открыл рот, чтобы ответить, его нос, казалось, задрался вверх.

— Как я уже говорил, в настоящее время у нас нет возможности это установить.

Дима был готов ко всей этой чепухе и решил не тратить силы на борьбу с бюрократами. Компьютеры и камеры были полезными штуками, но его стихией являлось поле боя, реальный мир, а не этот модный офис, набитый канцтоварами и манекенами, не способными отличить Белый дом от собственной задницы. В Африке он видел парней, ровесников Аркова, которые были закаленными ветеранами, знали о войне не меньше Димы, но не умели читать. Для Димы этот человек воплощал все пороки современной России. Торжество самодовольства над профессионализмом.

Арков продолжал гнуть свое:

— Тщательный анализ самой последней информации показал, что существует возможность проведения операции с применением вертолета.

Кролль угрожающе нахмурился:

— Сейчас будет операция с применением яйцерезки, если ты не достанешь нужную ему информацию. БЫСТРО.

Дима, не отрываясь от бумаг, добавил:

— Мне также необходим полный анализ передвижений транспорта и оценка количества боевиков в лагере. Внимательно смотрите на форму, знаки различия и оружие.

— Это займет…

— У вас полчаса. Время пошло.

Арков, покраснев от негодования, бросился к дверям.

В этой операции имеется множество сомнительных моментов, размышлял Дима; например, зачем она вообще затевается, почему для ее проведения выбрали именно его, почему Палев приложил столько усилий, чтобы заставить его согласиться. Поэтому он настоял на том, чтобы взять с собой Кролля, человека, которому он полностью доверял и который понимал ход его мыслей. Возможно, Палев догадался об этом, но для остальных людей в ГРУ причина появления здесь Кролля оставалась загадкой. Во-первых, он выглядел отнюдь не как типичный ветеран спецназа, хотя Дима считал это преимуществом. Благодаря цвету кожи он мог сойти за человека практически любой национальности, отсутствие военной выправки и сутулость скрывали боевой опыт. Сказать, что Кролль прошел огонь и воду, значило не сказать ничего. Слух его сильно ухудшился после взрыва бомбы в Кабуле, на теле осталось несколько багровых шрамов после пыток в Чечне; он получил пулю во время взятия школы в Беслане. Но у него были и свои слабости, главным образом склонность к легкомысленным женщинам. Он был метким стрелком и, как пилот самолета, не доверял «вертушкам». «Если бы Бог хотел, чтобы эти штуки летали, Он дал бы им нормальные крылья» — это была его любимая присказка. Однако Кролль обладал почти сверхъестественной способностью читать мысли Димы и разделял презрение товарища к военному тугодумию, из-за которого провалилось столько операций.

Кролль докурил сигарету до фильтра и только после этого потушил окурок в сувенирной пятиугольной пепельнице из Пентагона. Дима заметил, что за это утро ее чистили уже минимум дважды.

— Если прилетим на вертолете, разбудим всех жителей и не используем элемент неожиданности. Я вот думаю, может, доехать туда на машинах?

— Я от тебя другого и не ожидал. Пора бы тебе уже избавляться от страха перед вертолетами. И потом, это непатриотично: ты же знаешь, это русское изобретение.

— Сикорский сбежал в Америку. Для меня он предатель.

Спорить с Кроллем не было смысла. А кроме того, Дима знал, что в конце концов он сделает то, что ему скажут. Он быстро взглянул на старого друга, который прижал пальцы к вискам, отчего глаза его сделались еще более раскосыми. Дима не рассказывал Кроллю о фотографиях в конверте Палева. Кролль был недоволен, узнав о том, что Дима взялся за это задание, и, скорее всего, догадывался, что это неспроста, но у него хватило такта не расспрашивать. Они оба интуитивно угадывали черту, которую не следовало переступать.

Дима мысленно подвел итог. Комплекс в Базаргане представлял собой бывший монастырь. Некоторые фрагменты датировались четырнадцатым веком. Арков, надо отдать ему должное, расстарался и добыл данные археологических раскопок. Оказалось, что нынешние стены были построены на основе старых, которые уходили в землю на четыре метра. Чего боялись эти древние монахи? Артиллерии? Танковых снарядов? Ядерной ракеты? Если так, то они поторопились примерно лет на шестьсот. В пятидесятых иранский шах приказал перестроить монастырь. Здесь сделали бассейн и огромный гараж, где шах держал дорогие машины из своей коллекции. При аятоллах[6] эти западные символы разврата, очевидно, были уничтожены. Оставалось неясным, как или когда бывший монастырь перешел под контроль Аль-Башира и для чего он был ему нужен. Скорее всего, он представлял собой местный командный центр. Арков, вернувшись, дополнил информацию: по оценкам, в данный момент в лагере находилось от двенадцати до двадцати пяти вооруженных солдат. Эти данные лишь порождали новые вопросы. Было неизвестно, сколько и какое именно оружие Кафаров продал Аль-Баширу. Лагерь мог быть и арсеналом. Вполне могло оказаться, что склады набиты оружием и техникой в количестве достаточном для ведения полномасштабной войны.

Краем глаза Дима заметил появление нового человека. И слабый, но приятный запах: жасмин? Или, может быть, гардения.

Он поднял голову. Она была высокой и стройной, но не худощавой. Примерно его возраста, но сохранилась лучше. Несмотря на скромный деловой итальянский костюм, по ее манере держаться он угадал, что она участвовала в боевых операциях. Возможно, в случае надобности могла бы в одиночку перебить всех этих компьютерных мальчиков, да и его самого заставить попотеть. Надпись на бедже гласила: «Оморова».

Женщина положила перед Димой новую стопку бумаг.

— Надеюсь, у меня есть все, что вам нужно.

Он улыбнулся:

— Уверен в этом.

Взгляд ее стал холодным. Дима убрал улыбку с лица.

— Почему вы на бумажной работе?

Оморова восприняла эти слова как комплимент:

— Увы… Отец болен, матери тяжело одной, поэтому я решила пока побыть в Москве. — Она взглянула на снимки и вздохнула.

Дима угадал ее мысли. Может быть, попытаться проникнуть туда переодетыми в местных жителей? Но блондинка ростом метр восемьдесят, в Иране? Нет, так ничего не получится.

— Ладно, рассказывайте мне о Кафарове. Мне нужно абсолютно все, включая то, какой рукой он дрочит.

Она не улыбнулась:

— С этим могут быть проблемы. У него очень усердный гарем.

— У семи нянек дитя без глазу.

Кролль поднял голову от ноутбука:

— Что?

— Это такая пословица. Работай.

Оморова разложила на столе папки и сделала глубокий вдох:

— Сначала о главном. Ему пятьдесят четыре, в день выкуривает шестьдесят сигарет, склонен к полноте, несмотря на занятия теннисом дважды в неделю. На подвиги не способен: не сможет вскарабкаться на стену или пробежать большое расстояние. Нервный, вспыльчивый, нетерпеливый. Попытка захвата его очень разозлит, но он любит жизнь и боится смерти и боли. Употребляет много кокаина, так что наверняка обнаружите его под кайфом — или в состоянии ломки, если у него отнимут запасы отравы. Возможно, придется дать ему заправиться, если будет время. Патологически недоверчив и ненавидит, когда кто-то другой ведет машину. Раньше он сам всюду летал, до одной жесткой посадки в Гане, когда он ободрал брюхо своему «Фалькону».

— Могут с ним быть любимые женщины?

Она приподняла бровь:

— Интересная формулировка. Его вторая жена находится в нарколечебнице, имеются еще по крайней мере две любовницы, одна здесь, в Москве, вторая — в Тегеране.

— Эта вторая может быть там с ним?

— Возможно. Она австриячка. Кристен. Размер груди неизвестен.

— Я включу воображение.

— Он, как бы поточнее выразиться, никогда не был слишком внимателен к своим женщинам. Первую жену похитили…

— И?..

— Он не стал платить.

— А сколько за нее просили?

— Миллион долларов.

— Маловато. И что с ней случилось?

— Ее больше никто не видел.

— Так, общая картина проясняется. Где у него база?

— Имеется дом в Москве, на Арбате, дача в Переделкине, но в последние десять лет он в основном базируется в Иране. Будучи таджиком, он прекрасно говорит на фарси и, пользуясь сомнительным международным статусом Ирана, налаживает контакты с самыми… сложными клиентами.

— То есть с террористами. Расскажите о семье.

— Гражданство российское. Единственный сын рабочего и швеи. Отец работал на автомобильном заводе в Тольятти, получил травму. Жена и сын выходили его. Кафаров не поддерживал связь с родителями последние двадцать лет, но полностью их обеспечивает.

— Есть что-нибудь о службе в ВВС?

— Ничем не отличился. В основном водил транспортные самолеты, к боевым операциям не подготовлен. Частые неприятности. Подозревался в продаже боеприпасов моджахедам в Кандагаре. Вина не доказана, но начальство убеждено, что он виновен. Друзей нет, нет привязанностей к женщинам, приверженности к каким-либо идеям. Считается, что у него по меньшей мере трое детей, но ни одного он не признал. Живет своим бизнесом. Ведет переговоры дольше и жестче, чем кто-либо другой, и, если клиент не в состоянии заплатить, берет часть платы землей или природными ресурсами. На самом деле, по нашим оценкам, его доходы от нефтедобычи и стоимость его земель превышают прибыль от торговли оружием. Его состояние практически невозможно оценить, но, скорее всего, он является самым богатым человеком в России.

— Что у него с охраной?

— Его охраняют двое близнецов из Северной Кореи. Инь и Ян.

— Смеетесь?

— Нет. — Ее губы слегка изогнулись в улыбке: Мона Лиза в костюме от Армани. — Раньше у него были ребята из азербайджанской мафии, но он застукал их у своего сейфа, и пришлось отправить их в отставку. — Она изобразила пальцами ножницы. — Ходят слухи, что он проделал это лично, при помощи ножовки — в качестве предупреждения очередным кандидатам. У близнецов свои подчиненные-корейцы, которые водят машины.

— Они были с ним в Иране?

— Это неясно. — Она пожала плечами. — Кафаров наверняка считал Аль-Башира ценным клиентом, так что, возможно, не взял всю охрану. Хотя это не в его правилах.

— Имеются у нас контакты с Аль-Баширом?

— Официально — нет.

— А неофициально?

— Один из чиновников в нашем тегеранском посольстве общался с ним по телефону, но в последние пятнадцать дней он не появлялся. К тому же мы вывезли оттуда почти всех дипломатов — в стране кризис, положение ухудшается.

— Значит, все дело в оружии, которое хочет заполучить ССО?

Оморова подмигнула:

— Скорее всего, да.

Дима пристально посмотрел на нее:

— Вы мне подмигнули.

Она улыбнулась холодно, как сфинкс:

— Иногда у меня дергается веко.

— Но это произошло только после того, как я задал вам вопрос.

— Ой, да перестань ты. Оставь даму в покое, — вздохнул Кролль.

— Не лезь, Кролль. Она уже большая девочка и может сама о себе позаботиться.

Дима отодвинулся от стола. Оморова продолжала улыбаться. Они слишком долго варились в этом, чтобы сейчас притворяться. Дима поразмыслил над ситуацией. Он мог поднять шум, потребовать у Палева полную информацию. Тот, скорее всего, ничего не скажет. Возможно, он ничего и не знает. Пока что они с Оморовой ладят неплохо. Нельзя разрушать установившийся контакт. Он решил, что когда-нибудь она может быть ему полезной, если не давить на нее сейчас.

Дима быстро огляделся по сторонам и наклонился к ней. Окружавшие их люди отступили. Он пристально взглянул женщине в глаза:

— Итак, товарищ Оморова. — Он предпочитал советское обращение, общаясь с людьми, которых считал своими союзниками. — Вы говорите, что это все, что у вас есть, или это все, что вам разрешили показать мне?

— Скорее, последнее.

— Если бы вы были моим командиром, что бы вы мне посоветовали?

Она взглянула на него как женщина, к которой редко относились уважительно и которая наконец дождалась уважения.

Она снова моргнула — на этот раз иначе, медленно.

— Никому не доверяйте — никогда.

Оморова поднялась и указала на принесенные папки:

— Это вам нужно?

Он покачал головой:

— Я могу обратиться к вам, если мне понадобится что-нибудь еще? Я имею в виду информацию.

Оморова усмехнулась:

— Вам потребуется получить допуск.

— У вашей матери?

Она рассмеялась и вышла из комнаты.

Дима посмотрел ей вслед, отогнал несколько непрошеных мыслей и обернулся к Кроллю.

— Нам понадобятся все игрушки. Это дело плохо пахнет.

Кролль вздохнул:

— Ты так любишь все усложнять.

— Что значит — усложнять?

— Все просто. Лагерь не охраняется. Часовых нет. Только один вход. Если у них там люди, то на снимках их не видно. Возможно, в этих фургонах оружие, но они не успеют его достать, если мы нападем неожиданно. Войдем, шлепнем всех, кроме Кафарова, закинешь его на спину и вынесешь оттуда. Все, дело сделано.

— Иногда, Кролль, мне ужасно хочется оказаться на твоем месте. У тебя на словах все так просто. Может, именно поэтому у тебя такая непростая жизнь.

— Ты слишком серьезно относишься к этой ерунде, как будто там сидит сам бен Ладен.

— Да, серьезно, потому что здесь много такого, чего мы не знаем. А мы с Дональдом Рамсфелдом[7] не любим того, чего не знаем.

— Например?

— Например, зачем матушка-Россия тратит силы и средства на спасение этого куска дерьма? Зачем Аль-Башир пошел на открытое противостояние с нами, когда мы снабжаем его игрушками?

Кролль отвернулся и снова принялся стучать по клавишам.

Дима кивнул на ноутбук:

— Что это — план операции?

— Пишу письмо жене. Это недолго. По-моему, на этот раз у меня появился шанс.

Дима уронил голову на руки. Кролль, нахмурившись, посмотрел на него:

— Ты мне не сказал, почему согласился с ними работать. Они тебя шантажировали?

— Хуже.

— Что же может быть хуже?

Перед мысленным взором Димы в сотый раз промелькнули те фотографии.

— Они дали мне надежду.

Блэка нелегко было вывести из равновесия — так считали его товарищи. Он сохранял выдержку, когда окружающие кричали и бранились, был безмятежен, когда другие нервничали, действовал хладнокровно, когда отряд оказывался по уши в дерьме. Втайне он гордился тем, что его уважали и считали, по выражению Коула, «настоящим, надежным солдатом». Это особенно радовало его потому, что Коул никогда никому не говорил комплиментов.

В Форт-Картере, когда они выстроились на летном поле, на ледяном мичиганском ветру, полковник сказал им: «Это не игра в войну. Вы увидите ужасные вещи, многое будет непонятно. Это изменит вашу жизнь…» За неделю до этого, на занятии по подготовке к стрессовым ситуациям в бою, капеллан говорил им: «Вам нужно быть готовыми к смерти, вы должны быть готовы увидеть смерть ваших товарищей…» Блэкберн считал, что готов. Его мать, которая всегда убеждала его в том, что он сильный, словно ее слова могли помочь ему стать таковым, говорила, что нельзя подчиняться обстоятельствам. «Ты должен всегда оставаться самим собой, не важно, кого или что они хотят сделать из тебя».

Он практически сразу проявил себя, отличился в первую же неделю в Ираке: вытащил сержанта с ожогами третьей степени из «Хамви», тонувшего в сточной канаве. Начальник передовой оперативной базы майор Дункан сказал ему: «У вас большое будущее в морской пехоте». Но Блэку это было не нужно. Когда он докажет себе самому, что может себя преодолеть, он уйдет из армии. Важно остаться в живых, сохранить нормальную психику, вернуться домой.

Всю свою жизнь он слушал, как кричит по ночам его отец. Блэк прибегал и находил его в поту, несмотря на холодную вайомингскую зиму. А утром получал одно и то же объяснение: «Это все проклятые камни в почках, сынок». Будучи ребенком, он верил отцу. Став подростком, начал расспрашивать мать, которая лишь молчала в ответ, а когда он настаивал, начинала плакать. И Блэк решил самостоятельно выяснить, в чем дело. Прочитал об отряде, в котором служил его отец, о том, что произошло в Кхемани в феврале шестьдесят восьмого. Майкл Блэкберн никогда не рассказывал родным о Вьетнаме. Генри хотел понять отца, который пошел в армию, не дожидаясь призыва, обожал фильмы с Джоном Уэйном и вырос на восторженных рассказах своего отца об освобождении Европы, о радостных толпах людей, о благодарных французских девушках, бросавших солдатам трусики. Но через три недели после прибытия во Вьетнам Майкл Блэкберн, которому тогда было всего восемнадцать лет, вместе со своим отрядом попал в джунглях в засаду. Он и трое других выживших солдат два года провели в плену у вьетконговцев. Их держали в бамбуковой клетке размером с гроб, иногда — по горло в кишащих змеями притоках Меконга. Через неделю после возвращения он женился на Лоре, своей школьной подруге, королеве выпускного бала, которая обещала ждать его. Но к алтарю ее вел уже не тот юноша, с которым она когда-то танцевала. Он бросил колледж в середине первого семестра, а к Рождеству его уволили из супермаркета, где он пытался работать. Лора, учительница начальной школы, никогда бы не призналась в этом, но с того момента именно она зарабатывала на хлеб в их семье.

Для Генри вступить в армию не значило сражаться за свою страну. Это было более личное — он пытался покончить с призраком, преследовавшим его семью. Он уважал решение отца отправиться на войну — это был благородный поступок. Но в глубине души он жаждал доказать самому себе, что сможет пойти в бой и вернуться целым и невредимым и, что еще более важно, нормальным.

С воздуха все выглядело таким опрятным и чистеньким, словно игрушечная модель. Скопление невысоких зданий с ярко-красными крышами окружали безупречно подстриженные газоны, между ними тянулись серые асфальтовые дорожки. Здесь царствовали порядок и логика, каждое движение было подчинено уставу, тщательно обдумано и отработано. Однако настоящее обучение проходило в восточной части комплекса, за небольшой рощей. Среди огромного поля, покрытого красно-бурой грязью, стояли двенадцать палаток защитного цвета. Глядя вниз из окна вертолета, Дима почувствовал, что возвращается в прошлое, что воспоминания стремительно увлекают его в бездонные черные глубины.

Тридцать лет назад он стоял там, внизу, не веря в то, что смог выбраться живым. И пообещал себе, что никогда сюда не вернется. До того момента, когда сорок восемь часов назад Палев показал ему фотографии, он не нарушал этого обещания. «Да, жизнь полна неожиданностей, — усмехнулся он про себя. — Ты думаешь, что управляешь ею, но у судьбы всегда находится для тебя неприятный сюрприз. Я считал, что стал свободным, — размышлял он, — но неужели все это была только иллюзия?»

Он до сих пор помнил вкус этой земли, который даже сейчас стоял у него во рту. Дима, казалось, чувствовал, как грязь засыхает на его обнаженном, истерзанном теле. Здесь существовало поверье, будто почва имеет красный оттенок не из-за примесей железа, а от крови, пролитой курсантами.

Спецназовцев обучали по особой системе. Возьмите пустой бочонок и погрузите его в воду, затем отпустите. Чем глубже он опустится, тем быстрее выскочит из воды и выше поднимется. В спецназе не существовало такого понятия, как «слишком глубоко». Каждый курсант погружался в бездну нечеловеческой усталости и унижений. Главным было научиться выполнять приказ, контролировать себя и беречь силы, когда ты уже почти сломался. Выработать выносливость, превышающую возможности человеческого организма. В спецназ принимали только лучших. И многие из новичков недотягивали до конца обучения. Одаренные новобранцы с отличным послужным списком ломались, бросали все. Некоторые накладывали на себя руки. Некоторые стреляли в инструкторов. Дима едва не стал одним из этих последних.

Отряд занимал одну большую палатку. На верхних койках спали «деды» девятнадцати лет от роду, которые сумели выжить здесь в течение года; на нижних — «салаги», которым предстояло протянуть еще шесть месяцев. По ночам новобранцев избивали ремнями и палками. Если они выражали недовольство, их били и утром, затем заставляли спать голыми в грязи. «Салаги» были рабами «дедов», чистили им оружие и сапоги. «Деды» устраивали поединки, во время которых сидели на спинах «салаг». Все это учило управлять эмоциями — сдерживаться, контролировать себя, командовать другими.

Новичка встречало — точнее, преграждало ему путь — небольшое белое полотенце, расстеленное у входа в палатку. Что следовало сделать? Подобрать его? Не обращать внимания? Обычно парни, повинуясь инстинкту, перешагивали через полотенце, чтобы его не запачкать. Это означало нанести обиду обитателям палатки и подвергнуться избиению. Дима вспомнил напряженную тишину, замершие в ожидании лица солдат, уставившихся на его заляпанные грязью сапоги. Что он сделает? В этот момент он ощутил острое одиночество — отнюдь не в последний раз. Он наступил на полотенце и тщательно вытер сапоги, пока они не заблестели. Этим он заработал себе отсрочку от издевательств, но не надолго.

Ми-24 начал снижаться, и Дима увидел солдат, ползущих в грязи, словно муравьи; это новобранцы проходили начальную подготовку. Сколько их дойдет до конца? Сколько решит покончить со всем одним выстрелом — себе в голову, если не хватит сил вынести позор провала, или в особенно жестокого «деда», если ярость окажется слишком сильной? Среди солдат спецназа существовало неписаное правило: никогда не говорить о боевой подготовке. Дима с Кроллем обменялись взглядами; слова были не нужны. Каждый знал, о чем думает другой. Солдат учат работать вместе, спецназовцев — действовать в одиночку. Когда-то он думал, что это ему пригодится, что ему повезло. Но, может быть, если бы он не принадлежал к этой элите, он не превратился бы в одиночку, у него была бы настоящая жизнь. Однако думать об этом сейчас было уже поздно.

Сегодня Дима прилетел сюда не за рекрутами; ему нужны были инструкторы, самые стойкие и выносливые, самые ловкие, полные нерастраченной энергии, рвущиеся в бой парни, которым он собирался доверить простое задание — зачистку вражеского лагеря. Палев не ограничивал его в количестве солдат или снаряжения, и, само собой, это настораживало Диму. Палев был известен своей скупостью, он никогда не поручал полку то, с чем мог управиться взвод, всегда был против использования нового, дорогостоящего оружия и техники. Почему он вдруг расщедрился? Может, это его лебединая песня? Или тут что-то другое?

Дима покосился на своих спутников. Их было восемь, все — люди Палева: Барышев — ответственный за наблюдение, Бурдуковский — за транспорт, Гаврилов и Деникин, Егалин и Мазлак — ничем не примечательные подручные. Только Бурдуковский, несмотря на полноту, был похож на настоящего бойца; в его глазках-пуговках мелькало насмешливое выражение, словно он мысленно потешался над шуткой, известной ему одному. Остальные были просто тенями из «Аквариума», непривычными к дневному свету. Дима вспомнил, как подмигнула Оморова; на кого из присутствовавших в командном центре она намекала? Весь день по телевизору и радио говорили только о событиях в Иране: американцы на иракской границе объявили боевую готовность, ССО захватило контроль по меньшей мере над тремя крупными городами. И в довершение всего, на востоке зафиксированы подземные толчки. В Иране творилось черт знает что, и именно туда они собирались отправиться, чтобы с помощью маленькой армии на нескольких вертолетах похитить какого-то негодяя, торговца оружием. Что-то здесь было не так.

Они вылезли из вертолета на площадке перед главным корпусом. Диму и Кролля сразу же провели в комнату для собеседований. Три стула, один стол, графин с водой, два стакана. Все очень знакомо. Единственным свидетельством того, что советская эпоха осталась позади, служил ломтик лимона, плававший в графине.

Дверь распахнулась, и на пороге возник комендант лагеря Васлов. Его лысый череп блестел как у младенца, но на этом сходство заканчивалось. Шеи у Васлова практически не было, так что казалось, будто голова растет прямо из воротника. Глаза и рот теснились вокруг сломанного носа, словно боялись расступиться. Знаменитый стеклянный глаз неподвижно смотрел вперед. Настоящий глаз высадил афганский снайпер. По слухам, пуля так и осталась в голове Васлова — некоторые говорили, что это из-за того, что она не попросила разрешения выйти. Именно это ранение, последнее из многих, обрекло его на административную работу. Время от времени пуля (а может быть, что-то другое) вызывала у него приступы неконтролируемого гнева. Среди его жертв был секретарь, которому Васлов сломал руку, не найдя нужного документа в соответствующей папке. Хотя, с другой стороны, работа у него была нелегкой. Он жил в лагере круглый год; у него не было ни дома, ни семьи. Спецназ составлял смысл его жизни.

Васлов недовольно уставился на Диму, который продолжал сидеть. Сейчас он был просто наемником и пренебрегал военными ритуалами.

Не встречаясь с ним взглядом, Дима заговорил:

— А я думал, что тебя уже давно пристрелили.

Войдя в комнату, Васлов стиснул свои и без того едва заметные губы:

— Я бы пожал тебе руку, но она нам еще пригодится.

— Рад наконец увидеться с тобой с глазу на глаз.

Дима не смог удержаться от шутки. Когда они впервые встретились, он как раз только что ступил на белое полотенце. Васлов был его инструктором и с самого начала твердо решил превратить жизнь солдата в ад. Дима был умнее его, и они оба это знали. Васлов поставил себе целью сломать новичка. Ему так и не удалось этого сделать, но в конце концов между ними возникло нечто вроде взаимного уважения с примесью враждебности.

— Все еще выращиваешь розы?

Васлов улыбнулся, не разжимая губ, и похлопал по боковому карману своего кителя. Все знали, что он постоянно носит с собой садовый секатор. Его любимым приемом было приказать отстающему солдату раздеться перед строем, затем он начинал размахивать секатором в районе паха несчастного, добиваясь, чтобы тот обмочился от страха. У него в кабинете на видном месте красовалась стеклянная банка с какими-то предметами, весьма напоминавшими пенис. Но никому еще не удалось как следует рассмотреть, что именно там плавало.

Васлов оперся на стол и подался вперед.

— Мне кажется, у тебя много влиятельных друзей наверху, несмотря на то что тебя вышвырнули, — произнес он. На миг его глаза показались одинаковыми. — И они даже подписали приказ, по которому я должен отдать тебе своих лучших инструкторов. — Он наклонился еще ближе к Диме. — Если кто-нибудь из них вернется сюда в непригодном состоянии, ты знаешь, что будет.

— Я надел титановые трусы.

Комендант выпрямился, швырнул на стол пачку досье, развернулся и вышел. Кролль выпучил глаза, затем потянулся к папкам и начал листать их содержимое.

Телефон Димы завибрировал. Он открыл сообщение, затем показал его Кроллю. На экране замелькали снимки стен лагеря террористов.

Кролль снова выпучил глаза:

— Какого черта, кто тебе это прислал?

— Дарвиш, он живет к северу от Тебриза. Я позвонил ему сегодня утром. Попросил съездить туда, глянуть, что к чему.

Кролль взял телефон и внимательно просмотрел снимки.

— Мощные стены.

— Да, но присмотрись. Кое-где они заделаны кирпичом и бетонитом. И еще, видишь эти трещины — следы землетрясения? Эти стены можно пробить кувалдой.

Кролль поднял голову:

— Это говорит в пользу моей тактики: никакой тяжелой артиллерии. Если вломимся туда всей толпой, с шумом и стрельбой, то, скорее всего, Кафарова живым не вывезем. Поверь мне, нам не нужны все эти люди.

Их настораживало одно и то же. Дима помолчал несколько секунд, погрузившись в размышления. Кролль пошуршал бумагами.

— Ну, сколько человек тебе нужно?

— Трое, чтобы руководить подразделениями.

— Ну как хочешь, — пожал плечами Кролль.

— Нет, погоди, меняем план. Эти трое будут в команде вместе с нами, — решил Дима.

Лицо Кролля просветлело.

— Поедем на машине?

Дима поднялся и начал расхаживать по комнате, размышляя вслух:

— Сначала Ми-двадцать четыре сбросит нас в соседней долине. На борту будет две машины. Проведем разведку, получим информацию, потом перережем электропровода и только после этого вызовем поддержку. Таким образом, у нас будет возможность для маневров на случай изменений плана.

— Каких изменений?

Дима посмотрел на Кролля и мысленно обругал себя за то, что втянул друга в эту авантюру.

— Не знаю. Я просто хочу быть готовым ко всему.

Он кивнул на папки. Кролль снял трубку стоявшего на столе телефона:

— Так, мы готовы. Сначала Ленков.

В комнату вошел первый кандидат. Два метра с лишним, светлые волосы, нордическая внешность. Он даже не дошел до стола.

Дима покачал головой:

— У нас операция в Иране, а не в Финляндии.

Ленков послушно развернулся на пятках и вышел.

Кролль нахмурился:

— А может, он хороший боец.

— Ему самое место на рекламном плакате «Ваффен-СС». А нам нужно слиться с обстановкой.

— Ну, допустим. Следующий — Хассан Зирак.

— Хорошее курдское имя.

— Он шиит из Лачина.

Зирак вошел и вытянулся перед столом, глядя в стену. Он был невысокого роста, примерно метр шестьдесят пять. Изрезанное ранними морщинами лицо и кривые ноги выдавали крестьянское происхождение.

Дима обратился к нему на фарси:

— Я дам тебе четыреста риалов, если довезешь меня из Тебриза в Тегеран.

Зирак моргнул, затем ответил:

— Да я лучше нагажу на свою мать. Четыре тысячи и ночь с твоей дочерью.

Кролль улыбнулся, но Дима грозно взглянул на него и продолжал по-таджикски:

— Иранец поехал отдыхать в Африку. Как только он собрался поплавать, с дерева спрыгнула горилла и изнасиловала его. Он впал в кому на три месяца; когда он пришел в себя, в аэропорту его ждали журналисты. Один спросил, больно ли ему было. Что ответил иранец?

Зирак взглянул на свои сапоги, погладил подбородок, затем ответил:

— Он не позвонил, не написал, не прислал цветов. Конечно, мне было больно!

Дима позволил себе улыбнуться:

— Ждите снаружи.

Двое следующих не выдержали экзамена, один — из-за плохого знания языков, второго отвлекла горилла. Дима и Кролль просмотрели оставшиеся личные дела. Когда они подняли головы от бумаг, оказалось, что перед ними уже стоит следующий: Грегорин, очередной блондин. Кролль хотел было отослать его, но Дима не дал ему заговорить.

— Я не слышал, как вы вошли. Выйдите и зайдите снова.

Солдат повиновался. Дима повернулся к Кроллю:

— Ты что-нибудь слышал?

— Нет.

— Я тоже. Где вы научились так двигаться, Грегорин?

Грегорин стоял, глядя на стену позади них, без всякого выражения, словно актер, ожидающий своей роли.

— Прежде чем пойти в армию, я учился в балетном училище.

— Для «дедов» это как красная тряпка для быка. И как вы с ними справились?

— После того как я убил одного, все стало нормально.

— В драке?

Солдат встретился взглядом с Димой. Глаза у него были холодными.

— Все выглядело так, как будто он был убит в драке.

— Выглядело? И вас не отдали под трибунал?

Грегорин не отводил взгляда.

— Об этом никто не узнал.

— Но мне же вы говорите.

— Если я буду участвовать в этой операции, лучше, чтобы у нас не было секретов друг от друга.

Кролль, читавший досье Грегорина, взглянул на него:

— Впечатляет. И как вы это устроили?

— После драки этот человек попал в госпиталь. Я боялся, что он выздоровеет, поэтому пробрался в палату и вколол ему смертельную дозу морфия.

Дима взял его досье. Там тоже было много интересного. Служил в Афганистане и Боснии, работал под прикрытием в Брюсселе, внедрился в банду торговцев наркотиками в Дубае, проводил ликвидации в Доминиканской Республике. Отправлен на родину после обвинений (недоказанных) в контактах с ЦРУ во время работы в Пакистане. Дима знал, что командиры стараются держаться подальше от таких людей. Это было именно то, что нужно.

— Спасибо вам за откровенность. Подождите снаружи.

Грегорин отдал честь и беззвучно вышел.

Кролль тяжело вздохнул:

— С этим надо держать ухо востро.

Дима проигнорировал это замечание. Он думал о другом.

— Мне нужен Владимир.

— Ты же сказал, что никогда больше не будешь с ним работать.

— Я про тебя то же самое говорил. И посмотри, чем это закончилось. У тебя есть какие-нибудь серьезные возражения?

Кролль выпятил нижнюю губу:

— Да никаких. Кроме того, что он сейчас в тюрьме. За торговлю наркотиками.

— Тогда его надо вытащить.

— Палеву это может не понравиться.

— А мы ему не будем говорить. Где он сидит?

— В Бутырке.

Дима тяжело вздохнул:

— Прекрасно. Нам повезет, если он еще не помер от туберкулеза или СПИДа.

— Мы попросим Васлова отдать приказ перевести его в военную тюрьму, и пусть транспорт остановится здесь по дороге.

— Он считает, что Палев испортил ему карьеру. Теперь он получит возможность отыграться.

— Ты что, знаешь, где у каждого слабое место?

— Да, кроме своего. — Он снова вспомнил фотографии в конверте Палева.

Кролль поднялся:

— Пока я улаживаю дела с переводом, может, тебе стоит проинструктировать этих двоих?

Дима кивнул, и Кролль поднял трубку:

— Пришлите сюда Зирака и Грегорина.

Два кандидата, непохожие друг на друга, как день и ночь, вытянулись рядом. «Неплохо», — подумал Дима и пристально посмотрел каждому в глаза:

— Операция начинается прямо сейчас. Ваше первое задание заключается в следующем. Необходимо завтра на рассвете доставить сюда Владимира Камаривского. Он сидит в Бутырке. Данные о нем найдете в базе. Если окажется, что у вас к ним нет допуска, Васлов вам его даст. Меня не интересует, как именно вы это сделаете. Доставьте его ко мне.

Зирак был явно озадачен:

— Еврейский аятолла?

Владимир, латвийский еврей, стал легендарной фигурой в спецназе после того, как проник в окружение иранского Высшего руководителя.[8] Он гордился превосходным знанием Корана, и никто лучше его не разбирался в хитросплетениях иранской политики.

Дима кивнул:

— Ага, он самый.

Когда они ушли, Кролль повернулся к Диме и настороженно взглянул на него:

— Чую, ты чего-то недоговариваешь. Только не надо сейчас вилять.

— У меня просто такое чувство, что это будет моя последняя операция. Хочу, чтобы рядом были лучшие солдаты.

Блэк потерял счет времени. У него не было часов, рация была испорчена. Для того чтобы выбраться из-под развалин, ему пришлось избавиться от всех предметов, предназначенных для спасения жизни. Тридцать килограммов оружия и брони, которые постоянно носили на себе солдаты, иногда очень мешали. Даже бутылка с водой пропала. Во рту стоял такой вкус, будто Блэкберн проглотил целый мешок строительной пыли. Ветер осыпал его каменной крошкой и песком. Быстро темнело; наверное, было около семи вечера. А это означало, что он провел под развалинами шесть часов. Когда ему удалось подняться на ноги, он бросился в ближайшее укрытие — под парой столбов, прислонившихся друг к другу, как двое пьяниц, — и замер. Он практически лишился слуха, поэтому искал движение взглядом. Селение было полностью уничтожено. Зрелище напомнило Блэкберну фотографии, сделанные его дедом в Дрездене после того, как целый город, населенный людьми, превратился в груду камней.

Мимо проковылял тощий хромой пес. Животное взглянуло на солдата, приостановилось, словно не зная, кто перед ним — друг или враг, но не стало подходить и поплелось дальше. Блэкберн подумал о своих солдатах. Они тоже похоронены где-то здесь или им удалось спастись? Шум в ушах стихал. Блэк расслышал какие-то негромкие стоны и решил пойти проверить. Может, ему удастся кому-то помочь. Улица была засыпана камнями, а Блэкберн с трудом держался на ногах. Присмотревшись, он заметил стонавшего человека. Посреди улицы распростерся человек в военной форме, наполовину свисавший в трещину, которая образовалась в результате землетрясения. Узнав американскую форму, Блэкберн ускорил шаги.

Он находился в нескольких десятках метров от раненого, когда услышал шум мотора. Определенно внедорожник, возможно армейский. Подмога? Однако этот звук почему-то заставил Блэкберна остановиться. Это был не знакомый рев дизельного мотора «Катерпиллар», которые стояли на «Страйкерах», низкое утробное бурчание скорее напоминало шум восьмицилиндрового двигателя «V8». Наверняка не «Страйкер», вообще не американская машина. Блэкберн спрятался за помятым фургоном, и в этот момент на дороге показался первый из трех шестиколесных БТР-152 советского производства. За машинами следовала толпа молодых людей в сильно поношенной солдатской форме.

Блэк до конца жизни не смог забыть того, что произошло потом. Как все солдаты, он видел в Ираке много такого, чего ему отнюдь не хотелось видеть, но такова была его работа. Если не хочешь видеть, как невинных людей убивают и калечат, не вступай в армию. Наблюдая, как стекленеют глаза той девушки около невзорвавшейся бомбы, он понял, что существует нечто еще более страшное. Он был первым и последним мужчиной в ее жизни, который держал ее в объятиях — перед смертью. Но эту картину затмило то, что сейчас разворачивалось на его глазах. Позднее Блэк с мрачным удовлетворением говорил себе, что это пошло ему на пользу. После того дня он навсегда оставил идиотские мысли насчет благородной и справедливой войны.

Услышав шум машин, раненый солдат кое-как ухитрился приподняться на локте и замахал рукой. БТР со скрежетом остановился. Бронированный люк открылся, и на землю спрыгнул человек в шароварах и тюрбане, с лицом, закрытым куском ткани, и заговорил с американцем. Из недр БТР вылезли еще боевики с «Калашниковыми» и окружили солдата; к ним присоединились другие молодые люди в восточной одежде. Видимо, парень в тюрбане и морпех нашли общий язык — скорее всего, английский, — но затем араб махнул кому-то рукой, появился человек с видеокамерой и начал снимать. Араб отступил назад и вытащил длинный кинжал, зазубренный, как хлебный нож, но длиннее, — казалось, он был специально предназначен для того, что араб собирался сделать. Он схватил американского солдата за волосы и рубанул по шее; кровь брызнула во все стороны, а он продолжал работать ножом с такой яростью, что через двадцать секунд голова отделилась от тела. Блэкберн боялся, что закричит, но инстинкт самосохранения оказался сильнее ужаса. Когда убийца поднял голову солдата, чтобы остальные полюбовались ею, край тюрбана соскользнул, и Блэкберн постарался как следует запомнить это лицо: чисто выбритое, что было необычно, высокие скулы и маленькие глазки-щелочки. Араб оскалил зубы, откусил нос мертвого и выплюнул его. Солдатня пришла в восторг, все начали палить в воздух и выкрикивать какие-то фразы, смысл которых Блэкберн не смог разобрать. Затем командир приказал экипажу садиться в машину, и она медленно поехала прочь; скандирующая толпа следовала за ней.

Все выглядело замечательно, но Диме это не нравилось. Из окна своего импровизированного командного центра он наблюдал за тем, как гигантский Ми-26, «Летающая корова», крупнейший в мире транспортный вертолет, который он заказал, снижался над посадочной площадкой. В нем с легкостью могли поместиться восемьдесят солдат и даже восьмиколесный БТР. Дима подумал о том, что Зирак и Грегорин, прилетев в Москву, наверное, обнаружили Владимира с собранными чемоданами у ворот тюрьмы.

Дима поражался скорости, с которой ему доставляли все, о чем он просил. Но в глубине души он знал: все это слишком хорошо, чтобы быть правдой; поэтому он позвонил Палеву.

— Нам нужно поговорить.

— Мы уже говорим.

— Не по телефону, лично. Иначе я выхожу из игры.

Он повесил трубку, не дожидаясь возражений старика.

План сформировался быстро. «Корова» сбросит команду и транспорт в десяти километрах от лагеря, вне пределов слышимости. Бурдуковский раздобыл пару «пейканов», самых популярных иранских легковушек, для передовой группы, которой предстояло провести последнюю разведку, а затем отключить электричество в лагере. После команда с помощью канатов поднимется на стены и, пользуясь глушителями, начнет зачищать здания, пока не найдет Кафарова. А тем временем «Корова» переместится в условленное место и будет ждать их там. Они еще успеют вернуться к завтраку.

Но люди, прилетевшие вместе с Димой в Рязань, вызывали у него подозрения. Затем он узнал, что ему «передали» отряд из пятидесяти десантников «для поддержки» и еще вертолет с людьми из другого подразделения.

«Специальный» вертолет ГРУ Ми-8 приземлился рядом с «Коровой». Дверца пассажирского отсека распахнулась, и показался Палев. Дима смотрел, как старик ковыляет к зданию. Из дверей вышел комендант, чтобы приветствовать нежданного гостя. Палев, судя по всему, прибыл один. Это кое о чем говорило. Люди его ранга никогда не путешествовали без помощников и охраны. Васлов показал ему здание, где Дима устроил свой командный центр, и хотел было пойти следом, но Палев жестом велел ему остаться. Тот понял: разговор будет конфиденциальным.

Когда Палев вошел, Дима уже сидел за столом. Инстинктивно начальник оглядел комнату, быстро обшарил взглядом каждый угол.

— Я тут уже все проверил; «жучков» нет, можете говорить спокойно.

Палев осторожно опустился в кресло с таким видом, как будто всю дорогу от Москвы шел пешком.

— Ты получаешь все, что нужно?

— Вы только представьте себе: здесь удовлетворяют каждую мою прихоть. — Дима ухмыльнулся. — Спасибо вам за снабжение.

Старик кивнул.

— Если все пойдет не так, как вы хотите, я все же надеюсь, что вы выполните обещание.

— Ах, те фотографии… — Палев вздохнул. — Если все пойдет не так, сомневаюсь, что мы с тобой еще увидимся.

— Я так и думал. Вы так отчаянно жаждете провернуть это дельце, что бросаете на него все ресурсы. Мы должны забрать не только Кафарова, верно?

Палев сидел, сложив руки на коленях.

— Понятия не имею, о чем ты.

Дима стукнул кулаком по столу:

— Не надо меня злить!

— Возникли кое-какие… затруднения. Даже Тимофееву приходится действовать осторожно. Один неверный шаг, и, несмотря на его министерский портфель, мы все окажемся в глубокой заднице.

Заметив капли пота, выступившие у старика на лбу, Дима понял, что интуиция его не подвела.

— Ну хорошо, я сам вам скажу, в чем тут дело. Когда мои люди уйдут из лагеря, туда войдет другой отряд. Потому что Кафаров привез в Иран кое-что ценное.

Палев побледнел как смерть.

— Час назад здесь приземлился вертолет с ликвидаторами из Чернобыля. Они занимаются ядерными боеголовками.

Палев поднял было руки, затем бессильно уронил их на колени. Попытался улыбнуться. Он выглядел жалко. Занимать такой высокий пост, всю жизнь посвятить службе — и жить в таком страхе. Прошла перестройка, на месте СССР новенькая, цивилизованная Российская Федерация, но на самом деле ничего не изменилось. Эта сцена вполне могла бы происходить в сталинские времена.

— И Тимофеев запретил рассказывать мне.

Палев трясущейся рукой вытер пот со лба.

— Их существование — военная тайна, известная только на самом верху. Лишь три человека в Кремле знают о них. Поэтому это очень опасная тема. Если Аль-Башир заграбастает эти штуки, то у его страны появится ядерный потенциал, к которому иранцы рвутся последние несколько лет, и тогда они вступят в игру на равных с Израилем и Пакистаном. А когда американцы узнают — если они еще не узнали, — они нас по стенке размажут за продажу оружия агрессивному государству. Я серьезно.

Палев вытащил пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и затянулся с видом человека, которому позволили покурить в последний раз перед расстрелом.

— Насколько я помню, самое маленькое ядерное устройство, которое нам удалось разработать, весит больше девяноста килограммов и по размерам напоминает холодильник.

Палев поерзал в кресле и уставился в пол.

— Мы кое-чего достигли. Углеродное волокно, миниатюризация основных компонентов — теперь эта штука размером с обычный чемодан. Энергия взрыва эквивалентна восемнадцати килотоннам тротила — почти как бомба, сброшенная на Хиросиму.

— Откуда вы знаете, что она еще там, в лагере?

— Мы регистрируем сигнал маячка; Кафарову о нем неизвестно. Ему повезло. Именно так мы узнали, где находится он сам.

Палев снова затянулся. Он уже давно был безнадежно стар для этой работы, но за время разговора, казалось, состарился еще на десять лет.

— На кону ваша должность, да? Может, и пенсия, — с легким презрением заметил Дима. — Да, сочувствую вам.

Палев хрипло, злобно усмехнулся:

— Скажи лучше — моя жизнь.

Дима прикусил губу и вздохнул:

— А мы все — просто расходный материал, верно? Ну а сейчас слушайте меня. Насчет фотографий: мне нужно имя и адрес и нужно знать, когда они были сделаны. Или вы говорите мне это сейчас, или летите в горы сами. Хватит с меня ваших гребаных секретов.

— Эта информация у Тимофеева.

— Что, он даже вам не доверяет?

Палев пожал плечами:

— Здесь никто никому не доверяет.

— Тогда с чего бы это мне доверять вам? За кого вы меня принимаете?

Ему захотелось убить этого паука на месте, сдавить эту тощую шею, встряхнуть это трясущееся старое тело и вышибить из него дух. Но тогда человек на фотографии будет потерян для него навсегда.

Палев наклонился вперед, опершись руками на колени и молитвенно сложив руки с зажатой между пальцами сигаретой.

— Двадцать лет назад я бы полетел с тобой. Если все получится, я помогу тебе, чем смогу, помогу найти то… из-за чего ты взялся за эту работу. Я знаю, что для тебя значат эти фотографии. Если бы это было в моей власти, ты бы уже получил все сведения. И кстати, Тимофеев пообещал тебе личную благодарность президента.

— Надеюсь, вы ему ответили, что мне на это глубоко наплевать.

Палев поднялся и протянул Диме руку:

— Но если что-то пойдет не так, мой тебе добрый совет: не возвращайся сюда.

Добравшись до мертвого морпеха, Блэкберн обнаружил, что на трупе ничего нет. Автомат М4, бронежилет, патроны — все забрали. Они забрали форму, солдатские жетоны и даже ботинки, часы и обручальное кольцо. Даже белье. Толпа обчистила убитого до нитки. Обнаженный труп без головы, лежавший на улице разрушенного землетрясением города, напоминал упавшую статую. И только лужа потемневшей крови, покрытая тонким слоем пыли, напоминала о том, что недавно это был живой человек.

Неподалеку от трупа валялись скомканные, словно конфетные обертки, фотографии. Блэкберн поднял их. На одной была запечатлена девушка, сидящая на капоте голубого «понтиака», на второй — лабрадор, прыгающий за палкой.

Блэкберн уже ничего не мог сделать для погибшего солдата. Он разгладил фотографии и сунул их в карман. Затем прошептал молитву и мысленно пообещал себе выяснить, как звали этого человека, и отомстить за его ужасную, бесславную смерть. Он знал, что картина убийства останется с ним навсегда и что он никогда ни с кем не будет это обсуждать. И сейчас, впервые он вдруг понял, почему его отец никогда не рассказывал о войне.

Уже стемнело. Становилось холодно. Блэк чувствовал слабость и ужасную жажду. Глухота сменилась равномерным жужжанием в ушах, похожим на звук, издаваемый сломанным радиоприемником. Блэк направился на восток, к границе, туда, откуда они приехали много часов назад, — он уже не знал, сколько именно. Примерно час Блэкберн ковылял вдоль остатков дороги, когда над головой послышался долгожданный гул «Оспри». Он ускорил шаги и тут же споткнулся и рухнул на какие-то острые камни. Поднялся, пошел медленнее. «Оспри» исчез за горизонтом, но он дал Блэкберну надежду. Шум летательного аппарата стих, и Блэк начал различать другие звуки: крики, яростный рев маневрирующей машины, скрежет тормозов, выстрелы; затем мелькнула какая-то вспышка. Он решил, что если поблизости идет бой, то там, кроме плохих, есть и хорошие парни.

В районе, где он сейчас находился, ущерб от землетрясения был менее заметен. Улица была усыпана обломками камня, но здания остались целы. Блэк услышал чей-то голос и пошел на звук. Голос доносился из машины — разбитого «Хамви». Блэкберн заметил человека, высунувшегося из окна, словно махавшего ему, — но что-то было не так. Солдат, свесившийся из кабины, был мертв, руки его были неестественно вывернуты. Блэкберн сосредоточился на голосе. Только через несколько секунд он сообразил, что это говорит американец и звук доносится откуда-то с земли… Рация!

«Вас понял, у нас бой в квадрате два-два-четыре-восемь-шесть».

«Неудачник Один-Три, вас понял, направляюсь к вам за ранеными…»

Он схватил рацию. Корпус развалился пополам. Блэкберн попытался вызвать подмогу, но передатчик сломался, и он отшвырнул бесполезный предмет; как раз в этот момент, словно по волшебству, над головой появился «Оспри». Его винты разворачивались, принимая положение, необходимое для посадки. Призвав на помощь последние силы, Блэкберн побежал, спотыкаясь, шатаясь, в ту сторону, где скрылся конвертоплан. Блэк не сводил взгляда с темного силуэта, вырисовывавшегося на фоне ночного неба. Зажглись огни, заливая светом участок земли внизу. Блэк попытался подавить преждевременное чувство облегчения. Он еще не добрался до цели, к тому же за светом последовала серия выстрелов и мощный взрыв к востоку от места посадки «Оспри». Сейчас конвертоплана не было видно из-за домов.

Внезапно Блэкберну пришло в голову, что люди на «Оспри» понятия не имеют о том, что он здесь. Во время перестрелки экипаж старается как можно быстрее забрать раненых и улететь. Он был уже близко, ощутил дуновение ветра, который гнали лопасти, слышал могучий рев моторов. Блэк пустился бежать; выброс адреналина придал ему сил, он перескакивал через камни, через трупы, не глядя по сторонам на ужасные последствия землетрясения или боя.

«Оспри» сел на площади, окруженной руинами; задний люк был открыт, два солдата прикрывали санитаров, заносивших на борт раненых. Блэкберн слышал, как усиливается рев моторов, ветер швырял ему в лицо тучи пыли. Солдаты попятились по аппарели, и конвертоплан начал подниматься. Блэкберн кричал во все горло, но из-за шума моторов его все равно не было слышно. Что-то ударило его по плечу; чувство было такое, словно его укусила гигантская оса. Когда он подбежал к аппарели, та уже находилась на уровне его живота; Блэк попытался уцепиться за нее пальцами, соскользнул, и вдруг четыре руки протянулись к нему и подняли на борт. Только после этого он позволил себе в последний раз взглянуть на разрушенный город, исчезавший во тьме.

Они стояли в огромной металлической пещере — грузовой кабине Ми-26; Зирак и Грегорин маячили в стороне, Кролль расселся на куче камуфляжной сетки. По ярко освещенной площадке сновали грузовики. Вереница сосредоточенных солдат грузила в вертолет снаряжение. Несколько человек бросали взгляды на группу мужчин, одетых в иранские мужские костюмы: темные пиджаки, шаровары. Один сделал незаметный знак в сторону новоприбывшего, пробормотал что-то, обращаясь к товарищу, и на лице того отразилась смесь удивления и ужаса. Владимира знали все, он был легендой спецназа. Дима от всей души надеялся на то, что реальность не уступает мифам.

Тюремный фургон остановился около гигантского вертолета в десять тридцать утра. Казалось, он проезжал через зону боевых действий. Лобовое стекло треснуло, зеркало заднего вида свернуто в сторону. Из грузовика вывалились Зирак и Грегорин в краденой форме тюремных охранников, за ними последовал пленник. Двигался он с трудом, как во сне. Когда они провели его по аппарели в недра Ми-26, где ждал Дима, Владимир запрокинул голову и расхохотался:

— Скажи мне, что это была такая шутка.

— Это не шутка.

Дима обнял Владимира, расцеловал в обе щеки. Пахло от бывшего зэка отвратительно.

— Ты вытащил меня из самой кошмарной тюрьмы в стране. Что, остальные тебя кинули и ты почему-то решил, что я предпочту получить пулю в твоей сомнительной заварушке, чем проторчать пять лет в тюрьме? У тебя интересное чувство юмора, Дмитрий Маяковский.

Дима разглядывал старого товарища. Тюрьма не пошла ему на пользу. Он исхудал, кожа приобрела неприятный зеленоватый оттенок, на шее виднелся свежий багровый шрам от удара ножом. Еще до тюрьмы у Владимира не хватало зубов; теперь он лишился еще нескольких.

Дима указал на его футболку:

— Снимай.

Владимир сбросил грязную тряпку. Дима обошел его, разглядывая торс; к его удовлетворению, тело выглядело лучше лица. Дима со всей силы ударил Владимира в солнечное сплетение — тот даже не поморщился.

— Значит, ты поддерживал себя в форме.

— Там больше нечего делать. — Он упал на пол и начал быстро отжиматься.

Дима кивнул Кроллю:

— Отведи его в здание, сообщи детали, дай поесть что-нибудь приличное. Этот человек два года питался отбросами. — Затем он сделал знак двум спецназовцам. — Хорошо, испытание вы прошли. Избавьтесь от фургона.

Грегорин хотел было что-то сказать, но Дима не стал слушать:

— Потом. Сейчас нужно поторапливаться со сборами.

К аппарели подкатили два автомобиля. Из одного вылез Бурдуковский, ответственный за транспорт, и махнул Диме:

— Довольны?

Бурдуковский похлопал по капоту, словно торговец машинами.

— «Пейкан». Иранская «лада». Самые лучшие экземпляры, какие мне удалось добыть.

Дима был хорошо знаком с этими машинами. Они чаще всего встречались на дорогах Ирана. На дверце одной красовалась вмятина, крылья другой были выкрашены в разные цвета, багажник совершенно проржавел. Да, именно то, что нужно. Бурдуковский указал на номерные знаки:

— Это настоящие, из Тебриза — почти.

— Ты сам себя превзошел. Они ездят?

— Новые двигатели и трансмиссия. Заглохнуть не должны. Баки полные. Если получится, верните их мне; сейчас трудно достать такую машину в приличном состоянии.

Он велел солдатам завозить машины в вертолет, затем жестом пригласил Диму следовать за собой.

— У меня есть кое-что еще.

Он отошел довольно далеко от Ми-26, так что весь вертолет был виден, затем снова махнул Диме. Вид у Бурдуковского был возбужденный, как у мальчишки, оказавшегося в автосалоне «феррари».

— Вам повезло — все только самое лучшее. Видите это? — Он указал на обтекатель ротора, имевший вид тазика для мытья посуды. — Подавитель шума. Сверхсекретно. Американцы приделывали его на «Блэк Хоуки», когда летали на охоту за бен Ладеном. Они не знают, что он у нас есть. Это огромное корыто, но на нем стоят все игрушки с военного Ми-двадцать восемь. Возможность полета на низкой высоте, огибания рельефа местности, радар плюс тепловизор. Дублированные гидравлические системы и системы контроля, бронированная кабина с особым керамическим фюзеляжем, пуленепробиваемые стекла и бронированные внутренние перегородки, самозапечатывающиеся топливные баки.

Он вернулся к вертолету и провел ладонью по фюзеляжу, словно это был бок призового скакуна:

— Пощупайте.

Дима пощупал.

— Специальная краска, подавляющая инфракрасное излучение. Используем ее впервые.

Дима указал на Ми-24, на котором предстояло лететь солдатам радиационной защиты:

— А это?

Бурдуковский пожал плечами; энтузиазм его угас.

— Стандартный вертолет, так что пусть держатся подальше, пока вы не зачистите территорию.

Дима подошел ко второму вертолету. Шенк, командир отряда, вместе со своими солдатами в последний раз проверял средства радиационной защиты. Увидев Диму, он прекратил свое занятие и выпрямился, сложив руки на груди, словно преграждая дорогу. Его вытянутое мрачное лицо скорее подошло бы гробовщику. Дима мысленно посочувствовал его жене — если таковая существовала.

— Вам что-то нужно? — спросил Шенк, выпятив подбородок.

Дима подавил желание врезать ему с размаху и доброжелательно улыбнулся:

— Просто пришел пожелать вам удачи.

— Главное, чтобы вы все сделали как надо.

Остальные солдаты тоже замерли и уставились на командиров.

Дима не сдавался:

— Мне нужны фотографии этого устройства, чтобы показать своим людям. Им нужно знать, что мы ищем.

Шенк медленно покачал головой:

— Это секретная информация.

— Ха-ха, очень смешно.

Шенк снова выставил подбородок:

— Нет, совсем не смешно. Все фото, изображения и описания доступны только тем, кому это разрешено приказом министра обороны. Ваша задача — зачистить лагерь и найти объект. Остальное — наше дело.

Дима зашел в грузовой отсек вертолета, взглянул на разложенное оборудование. Счетчики Гейгера — а как же, без этого никуда — и планшетник. Надо будет выяснить, что в нем особенного, возможно, какой-то сканер.

Дима взял планшетник и повертел его, тщательно осматривая. Шенк выхватил предмет у него из рук.

— Извините, это только для специально обученного персонала. Очень тонкая штука.

Дима снова взял в руки планшетник и принялся разглядывать, слегка прищурившись.

— Выглядит несерьезно.

— Послушайте, — начал Шенк, опять отбирая компьютер. — Вообще-то, это просто спутниковый навигатор, но его несколько модифицировали, и он принимает сигналы от нужного нам объекта. Он даст координаты чемоданов с точностью до пятисот — семисот метров, с расстояния до шестисот пятидесяти километров. Если нажать на эту кнопку, затем на эту в появившемся меню, информация отображается на карте. Этот прибор точнее любого сканера и поэтому категорически запрещен к использованию для вас и ваших людей.

Дима придал лицу виноватое выражение и постарался как следует запомнить, куда нажимать, чтобы в нужный момент сообщить об этом Кроллю.

— А теперь прошу прощения, — сказал Шенк, — мы должны готовиться к операции.

— Конечно-конечно. Извините.

Дима еще какое-то время понаблюдал, как Шенк и его команда возятся со своими игрушками. В России подобных людей были тысячи. Мужчин, которые большую часть сознательной жизни проводили в постоянном недовольстве, которые считали, что заслуживают лучшего, но ничего не делали, чтобы достичь этого «лучшего», которые ревностно охраняли свой кусочек территории. В Российской армии таких было полно. Жизнь Шенка была посвящена исправлению чужих ошибок — начиная от чернобыльской катастрофы и кончая радиацией, просачивающейся из бесчисленных просроченных ядерных ракет. Россия нуждалась в таких Шенках. Основная часть российского ядерного потенциала безнадежно устарела, и в случае войны использовать его было невозможно, хотя об этом не принято было говорить. Но в безумном мире, стремящемся к самоуничтожению, только ядерные державы были «на коне». Это был источник самодовольства Шенка — спасителя мира от последствий его собственной глупости. Очевидно, он считал главной фигурой в этой операции себя, а отнюдь не Диму.

— Увидимся в зоне высадки. Постараюсь все подготовить к вашему приходу.

Дима отдал честь и направился прочь. Однако внутренний голос говорил ему, что все будет не так просто.

Ми-26 с ревом поднимался в воздух, оглушая шумом винтов; база осталась далеко внизу. В грузовом отсеке быстро холодало. На солдатах из передового отряда Димы под комбинезонами были иранские костюмы. Высадиться предстояло в максимально короткое время. В качестве места высадки выбрали окруженный лесом клочок земли в пятнадцати километрах от лагеря террористов; оттуда нужно было сорок пять минут ехать на машине по грунтовым дорогам, прижавшимся к крутым склонам. Это было укромное место, но чем быстрее они выгрузятся и уедут оттуда, тем меньше вероятности, что появление машин свяжут с толстопузым русским вертолетом.

Кролль и Владимир укрылись от холода в одном из «пейканов». Владимир сразу же задремал после своего первого нормального завтрака за два года. Лицо стало свежее, но шрам по-прежнему бросался в глаза. Кролль неподвижным взглядом смотрел перед собой. Он ненавидел вертолеты. Он испытал в своей жизни две жесткие посадки, а в третий раз чудом спасся, когда вертолет упал в Каспийское море.

На скамьях, тянувшихся вдоль стен, сидели члены группы захвата, которую Дима должен был вызвать по рации. До этого момента они обязаны были ждать его на небольшом аэродроме за азербайджанской границей. Они были в полном боевом снаряжении, во всем черном, в руках держали АКСУ — укороченный вариант АК-74, — оснащенные прицелом с тепловизором, необходимым для работы в зоне задымления или действия слезоточивого газа. АКСУ также легче было скрыть под одеждой: в сложенном состоянии он составлял менее пятидесяти сантиметров в длину. У некоторых десантников были с собой пистолеты Макарова и пистолеты «Грач». Ружья «Сайга-12» хорошо подходили для вышибания дверей, а КС-23 со слезоточивым газом вполне могли пригодиться при зачистке зданий. Несмотря на обилие разведданных, солдаты по-прежнему понятия не имели, с каким сопротивлением им придется столкнуться.

Для некоторых недавних выпускников школы спецназа это было первое боевое задание. Дима неохотно взял их на эту рискованную операцию. «Наверное, я старею», — подумал он. Долгое время Дима работал один или с Кроллем. Когда-то у него была репутация хорошего командира, за которым люди шли в огонь и воду — и часто не возвращались. Но это было еще в те времена, когда он официально служил в спецназе. Сейчас он превратился во фрилансера, наемника. Когда-то Кролль сказал ему: «Из спецназа уйти нельзя — даже если тебя выгонят. Даже если тебя посадят в тюрьму». Наверняка кое-кто из этих молодых людей спрашивал себя, следует ли доверять свою жизнь этому человеку, отверженному, которого бывшие начальники подозревали в измене. Но затем он вспомнил себя в молодости — вспомнил, как отчаянно ждал любого задания. В этом и состояла сущность работы спецназа — ожидать неожиданного.

Внезапно Дима осознал, что эти солдаты не старше того молодого человека на фотографиях Палева. Он постарался отогнать неуместную мысль и сосредоточиться на предстоящей работе. Если он провалит задание, он никогда не получит обещанных сведений и все будет напрасно. Необходимо отключить все эмоции — абсолютно все.

Дима проверил вещи, спрятанные в багажниках «пейканов». Тот же набор оружия, что и у солдат. И еще винтовки Драгунова — не самое лучшее снайперское оружие, но с магазином на десять патронов и четырехкратным увеличением для стрельбы с близкого расстояния. Дима потребовал полный набор приборов ночного видения — бинокли для рекогносцировки, специальные очки. Прежде чем вызывать группу, он собирался заглянуть за стены лагеря. Для того чтобы забраться, а потом прыгать с них, он взял канаты. И все-таки Дима знал: наверняка они что-то забыли. Так всегда бывает во время спецопераций, когда стараешься собрать достаточное количество снаряжения и одновременно остаться мобильным.

Дима пробрался к кабине пилотов, которая находилась на высоте двух этажей над полом грузового отсека. Надел наушники и принялся смотреть из-за спин пилотов вперед, в безлунную ночь. Низкие облака и мелкий дождь надежно скрывали и так почти невидимый вертолет от посторонних глаз. Навигационные приборы не давали им сбиться с курса или врезаться во что-нибудь.

— Толчки продолжаются. Внизу черт знает что творится, — произнес второй пилот, Ергин, помахав распечаткой, и ухмыльнулся. — Не забудьте каски.

— Сколько времени вам потребуется, чтобы сбросить вторую группу?

— Если они не будут ковырять в носу, максимум три минуты.

— Тогда ждите данные разведки, а то мало ли что за пушки у них там внизу.

— Не волнуйтесь: со мной Сила. — Ергин взмахнул в воздухе воображаемым световым мечом. — Приготовьтесь. До места высадки две минуты.

Под гул винтов они готовились съезжать на землю прямо в «пейканах» — Дима, Кролль и Владимир в первой машине, Зирак и Грегорин — во второй. Автомобили стояли, развернувшись к хвосту вертолета. Как только открылся люк и выдвинулась аппарель, Дима осторожно дал задний ход, затем поехал вперед; на нем был прибор ночного видения, фары они решили не включать, по крайней мере до того момента, пока не удалятся от места высадки и не выедут на шоссе. Они не стали смотреть, как Ми-24 отрывается от земли, но прекрасно слышали его гул и надеялись, что люди в соседней долине, удерживавшие Кафарова, ничего не заметили.

— Добро пожаловать в Иран. Желаем вам приятно провести время, — заговорил Дима.

Владимир проснулся, завозился на заднем сиденье. Кролль, оказавшись на твердой земле, явно почувствовал себя более уверенно.

— Надеюсь, это будет недолго, — добавил он. — Хочу вернуться домой к завтраку.

Было три часа ночи, но адреналина в их крови было достаточно, чтобы не спать целую неделю. Освоившись с «пейканом», Дима поехал быстрее. Все едва не закончилось на крутом повороте, из-за которого внезапно вырулил бензовоз, сверкающий огромными фарами. Водитель увидел их лишь в последний момент. Мелькнул яркий свет, за которым последовал мощный рев. Цистерна, занимавшая почти всю неровную, извилистую дорогу, пронеслась буквально в нескольких сантиметрах от легковушки. Дима с облегчением обнаружил, что автомобиль снабжен антиблокировочной системой, и они сумели резко остановиться прямо над пропастью.

— Ух ты, хорошая машина, быстро реагирует, — произнес Кролль. — Жаль, жена у меня не такая расторопная.

— А мне кажется, именно такая, — возразил Владимир.

— Точно, — раздался из рации голос Зирака. — И в отличие от гориллы, присылает потом цветы.

Дима улыбнулся. Несмотря на окружавшие их опасности, недоверие к Палеву и явно безумный характер операции, он чувствовал себя в своей стихии — он вел команду лучших людей на задание, собираясь совершить почти невозможное. Ничто так не объединяет людей, как сознание того, что все они могут скоро погибнуть, — ну разве что шуточки насчет жен.

Они проехали через небольшую деревушку — горстку погруженных во тьму домов. Единственным признаком человеческого присутствия являлся молитвенный коврик, сохнувший на веревке. Деревня казалась безлюдной, но следов землетрясения видно не было. В прохладном ночном воздухе разнесся какой-то звук — нечто среднее между лаем и воем.

— Шакал, — сказал Кролль.

— А может, твоя жена?

Дорога шла в гору; они добрались до перевала, затем, развернувшись, поехали по серпантину вниз. Кролль разглядывал горы в прибор ночного видения.

— Вижу. Черт, вживую он, оказывается, намного меньше, чем на картинке.

— Прямо как твой член, — ответили с заднего сиденья.

— Стены целы. Похоже, землетрясением их не повредило.

Дорога впереди разделялась; одно из ответвлений уходило к главным воротам. Дима замедлил ход, вглядываясь во тьму.

— Прямо так и хочется подойти и позвонить в дверь — это было бы гораздо проще.

— Ну и останешься без головы.

В двухстах метрах от развилки Дима остановил машину, подождал вторую. Когда ее огни приблизились, он очень медленно двинулся вперед, пока не обнаружил подъездную дорогу, которую видел еще на фотографиях Дарвиша. Дорога была изрезана глубокими колеями, и через сотню метров они застряли. Кипарисовые деревья загораживали их от лагеря, и Дима открыл дверцу:

— Ладно, ребята, берите снаряжение.

Воздух был влажным, насыщенным ароматом кипарисов. Испуганная куропатка вылетела прямо у них из-под ног, яростно хлопая крыльями, но, кроме этого звука, они не слышали ничего — даже ветра.

Владимир достал канаты и приспособления для подъема и прихватил винтовку Драгунова. Дима взял его с собой в том числе и из-за опыта в подобных трюках. Девятилетним мальчишкой Владимир сбежал из колонии для несовершеннолетних, перебравшись через стену высотой с четырехэтажный дом. Несколько лет спустя он лазил на свидания к своей подружке на второй этаж прямо по стене дома, пока ее ни о чем не подозревающий отец сторожил у двери. «Как Дракула», — рассказывал он, обнажая в ухмылке остатки зубов.

Они цепочкой отправились к выбранному Димой участку стены. Камер видно не было, но, возможно, они просто были хорошо спрятаны. Сверившись с фотографиями, Дима нашел место, где стена немного изгибалась; он решил, что здесь находится мертвая зона.

Стены оказались на десять метров выше, чем рассчитал Кролль, но Владимира это не испугало. Прицепив канат к поясу и приказав своим спутникам медленно разворачивать его, он полез вверх по стене так быстро, что казалось, будто у него на руках присоски.

— Здорово, — сказал Кролль. — Как Человек-паук, только с яйцами.

Владимир скрылся из виду — его загораживали росшие у стены деревья. Через две минуты он спустился, успев обмотать канат вокруг какого-то выступа и закрепить петлю специальной защелкой.

— Здесь у них весело. Тебе лучше самому посмотреть.

Дима взобрался на стену. Что он ожидал увидеть? Пустынный двор, несколько машин, ни одного человека вокруг. Все оказалось совсем наоборот.

С тех пор как были сделаны последние спутниковые снимки — прошло четыре часа, — это место превратилось буквально в какой-то пчелиный улей, кишащий занятыми по горло людьми. У ворот стояли три огромных грузовика, задние дверцы фургонов были открыты. Около машин топталось примерно пятьдесят молодых людей, почти мальчишек; вид у них был такой, словно они только что вылезли из фургона и ждали приказаний. Рядом стояли еще двадцать мужчин в форме, напоминавшей военную, вооруженных дробовиками и автоматами. Это выглядело отнюдь не как уединенное убежище Аль-Башира, а скорее как штаб-квартира. Стена, на которой сидел Дима, была слегка повреждена. Никакой тропы поблизости не было. Вряд ли патруль мог его здесь обнаружить, камер он тоже не заметил. Он подергал за канат — знак остальным следовать за ним. «Бессмысленно пытаться напасть на лагерь, когда здесь столько народу», — подумал он. Но он также понимал, что вторая команда, попытавшись спуститься с вертолета посреди площади, будет моментально уничтожена, если боевиков не отвлечет нечто серьезное. Места для приземления Ми-24 с отрядом радиационной защиты вполне хватало, но сначала следовало очистить площадь.

Кролль оглядел толпу и вздохнул:

— Ну почему жизнь такая непростая?

Владимир уже сидел рядом с ним, протягивая руку Зираку.

— Так интереснее.

Именно поэтому Дима взял Владимира в свою команду. Тот получал удовольствие от экстремальных ситуаций — он жил ради них. Дима осмотрел вражеских солдат, пытаясь понять, что происходит. Какой-то человек в форме толкал стволом «Калашникова» пожилого мужчину. Если это новобранцы, вряд ли они пришли сюда добровольно. Скорее, их согнали силой. Где же Кафаров? Прежде чем начинать поиски, необходимо избавиться от этих людей. Следующей задачей будет освободить место для «вертушки» Шенка.

Огромного «мерседеса», якобы принадлежавшего Кафарову, видно не было.

Дима обернулся к Кроллю:

— Вызывай «Корову». Пусть готовятся к бою.

У него начал формироваться план: сосредоточить огонь в одной точке, чтобы толпа — и те, кто с оружием, — забилась в угол. Но в следующий момент он отбросил эту идею. Четыре человека вели к дальней стене пленника, полуодетого, в наручниках и с мешком на голове. Пленник сопротивлялся. Может, это Кафаров? Человек был невысокого роста, судя по всему, подходящего возраста. Что бы ни думал о нем Дима, его заданием было привезти этого человека целым и невредимым.

Он повернулся к Кроллю:

— Скажи «Корове», пора. Ожидается вооруженное сопротивление. Пусть готовятся стрелять на ходу. — Затем, указывая на человека в мешке, обратился к остальным: — Если это тот, о ком я думаю, придется снять палачей.

Пленника тащили к помосту, над которым с толстой балки свисало несколько петель. Жертва яростно пиналась. Несмотря на мешок на голове, человек прекрасно понимал, что его ждет.

Дима дал знак Владимиру:

— Приготовь пять канатов — спускаемся все одновременно. — Он посмотрел на Зирака и Грегорина. — Кто из вас лучше стреляет? — (Оба указали друг на друга.) — Ладно, давайте в алфавитном порядке: Грегорин. Отойди на двадцать метров вправо и убери палачей. Не задень пленника — возможно, это Кафаров. Кролль, скоро они там?

— Одна минута.

Он услышал далекий рокот Ми-26, но люди внизу были слишком заняты, чтобы его заметить. Грегорин наблюдал за палачами через прицел, стараясь как можно дольше задержать первый выстрел. Затем произошло одновременно три события. Несколько солдат подняли головы, услышав по-прежнему невидимый вертолет, и Грегорин выстрелил. Один из палачей упал. Остальные, старавшиеся засунуть в петлю голову жертвы, решили, наверное, что он поскользнулся или его задел извивающийся приговоренный, но тут второй выстрел уложил еще одного. Двое оставшихся бросили человека в мешке, словно раскаленный уголь, и кинулись в укрытие, а неизвестный рухнул на эшафот и скрючился, поджав колени к животу. В следующее мгновение Дима краем глаза заметил фары двигавшегося грузовика. Водитель прорывался к воротам, не обращая внимания на людей.

— Стреляй по колесам! — заорал Кролль. — Не дай ему уйти!

Но колес не было видно из-за охваченной паникой толпы. Невозможно было пробить шину, не задев людей вокруг машины. Все задрали головы, уставившись на появившийся вертолет, его шум заглушил все другие звуки. Из люков упали канаты, затем первые солдаты начали спускаться на землю. Они выпустили слезоточивый газ, но это не помогло — их встретил град пуль. Дима выругался, заметив, как два солдата упали на землю, мертвые или раненые.

— Стреляйте! — крикнул он своим людям, но они не нуждались в приказаниях. — Выбирайте тех, кто с оружием.

А потом он заметил его. Менее чем в ста метрах от «Летающей коровы», словно призрак на фоне ночного неба, завис второй вертолет — он приближался, как будто собирался садиться. Он прилетел слишком рано. И был виден всем радарам. Этот вертолет не предназначался для боевых действий в тылу врага. «Откуда они здесь взялись?» Затем Дима увидел, как открылся люк и люди Шенка начали стрелять. Некоторые боевики заметили второй вертолет и принялись обстреливать его.

Дима закричал, обращаясь к Кроллю:

— Назад! Прикажи Шенку убираться отсюда, немедленно!

Но Кролль не слышал его. Он был занят стрельбой. Дима поднял голову и увидел ее. Луч яркого света поднялся над горизонтом и, описав дугу, устремился к ним; сама ракета была практически невидима на фоне своего ослепительного хвоста.

— Ракета!

Дима ничего не мог поделать; он беспомощно смотрел, как ракета, угодив в кабину вертолета Шенка, срезала ее начисто; пылающие тела пилотов полетели на землю. Покалеченный вертолет потерял равновесие, опустил хвост и, вращаясь, словно гигантский бумеранг, устремился к Ми-26. Пилоты транспортника, смотревшие в противоположную сторону, так и не узнали, кто их подбил. Дима и его люди прижались к стене; лопасти двух вертолетов соприкоснулись. Маленький вертолет упал первым, врезался в дальнюю стену, задрожал и соскользнул на эшафот носом вниз. Второй вертолет продержался еще немного, с помощью оборудования пытаясь исправить последствия столкновения, но оно оказалось слишком сильным. Вертолет задрал нос, ветер от его лопастей едва не сбросил Диму со стены, а затем машина рухнула прямо посреди площади и превратилась в гигантский огненный шар.

Вода была ледяной и текла тонкой струйкой, но Блэкберну этот душ показался самым замечательным в его жизни. Он стоял в кабине гораздо дольше отведенного времени, решив, что если это кому-то не нравится, пусть убираются в задницу. Намыливаясь, он ощутил жжение от многочисленных порезов и ссадин и смотрел, как пена смешивается с пылью, сажей и засохшей кровью, превращается в знакомый боевой коктейль и устремляется в сток. Но он знал, что даже если простоит здесь месяц, то все равно не сможет смыть с себя того, что произошло сегодня. Неужели настал тот момент, который навсегда изменит его жизнь? — спрашивал он себя.

Когда Блэк вылез из «Оспри», вернувшегося на базу, все уставились на него, открыв рты. Монтес побежал было к нему, но вдруг остановился:

— Пропади ты пропадом, ты похож на мертвеца.

Заметив свое отражение в зеркале заднего вида одной из машин, Блэкберн понял почему. Его лицо и волосы были покрыты коркой из пыли и копоти, смешанных с потом. Футболка стала жесткой от засохшей крови — его и убитой им девушки. Монтес обнял его, и несколько ран отозвались острой болью.

— А мы тебя уже похоронили, приятель.

Монтес отправился вместе с Блэкберном к трейлеру с душевыми кабинами и по дороге рассказал ему, как они после его исчезновения в доме с бомбой почувствовали первые толчки и решили убраться на открытое место и как в следующий миг начали рушиться здания. Он руками изобразил ядерный гриб:

— Бум! Привет из Хиросимы. Город превратился в жуткое местечко, как в тех сумасшедших играх, в которые мама не разрешала тебе играть. Дальше ничего не помню, очнулся, когда за нами прилетел «Оспри».

Он говорил так, как каждый солдат после боя, — мысленно превращал события в сцену из фильма, оставляя за кадром все самое страшное. О страшном рассказывали капелланам или психиатрам.

— Кстати, я заметил снайпера, который попал в Чаффина: огромный камень придавил его в том самом месте, где у него был член, и вид у него был весьма удивленный. У него возникнут большие проблемы с гуриями там, наверху.

Блэк делал вид, что слушает, но перед глазами у него мелькали другие сцены. Ему нужно было узнать имя обезглавленного солдата.

— Давай теперь ты рассказывай, — попросил Монтес.

Блэк постучал себя по лбу:

— Ничего не помню.

Если бы так.

Выйдя из душа, он заметил, что база изменилась. Экскаваторы заполняли песком огромные контейнеры из ткани и проволочной сетки, а автокран устанавливал их на место — поверх существующих укреплений. Солдаты строили новую сторожевую вышку. База, созданная якобы для поддержания порядка, готовилась к войне.

Они молча смотрели на пылающие остатки вертолетов. Первым заговорил Владимир, обращаясь к Грегорину:

— Ну, по крайней мере, ты прихлопнул палачей.

— И дождя не было.

Владимир в любой ситуации, какой бы безнадежной она ни казалась, мог найти положительные стороны. Но никто не улыбнулся. В конце концов все взгляды обратились к Диме. Он сидел на стене неподвижно, охваченный безмолвной яростью.

— Идем туда. Сделаем все, что сможем. Мне нужен навигатор Шенка.

Они спустились в клубы ядовитого дыма, поднимавшегося над горящим бензином, резиной и трупами. Высокие стены не дали пламени распространиться, и практически весь раскаленный воздух остался внутри лагеря, словно в кастрюле. Огонь добрался до очередного склада боеприпасов, загремели новые взрывы.

Первой мыслью Димы, которая, увы, посещала его в жизни слишком часто, было: «Неужели эти люди погибли напрасно?» Те, кто отдал жизнь, защищая Москву от Гитлера, не погибли напрасно, как и те, кто брал штурмом Берлин. А советские войска в Афганистане? Как-то раз он пообещал себе, что, когда станет слишком стар для всего этого, напишет книгу, в которой проанализирует военные катастрофы России — крупные и мелкие. «Лучше начинай прямо сейчас, — посоветовал ему тогда Кролль. — На это уйдет куча времени».

Что здесь было не так? Да все, начиная с того момента, когда Дима позволил с помощью шантажа заманить себя обратно в ГРУ, позволил Палеву вмешиваться в их планы и методы. Палев, панически боявшийся провала, сам способствовал провалу, не дав Диме полностью контролировать операцию. Дима ни за что не разрешил бы Шенку приблизиться к месту ее проведения: без сомнения, тот прекрасно умел обращаться с ядерными устройствами всех видов в любой обстановке, но только не в разгар боя. И из-за крайней спешки они не смогли раздобыть достоверные сведения. Их завалили данными, которые должны были сказать им все, но были практически бесполезны; от них ускользнуло самое главное — то, что лагерь был отнюдь не уединенным форпостом, а основной базой ССО в этом районе.

Дима бросил взгляд на Грегорина и Зирака, которые с пепельно-серыми лицами переходили от тела к телу, напрасно высматривая выживших. Они знали большую часть этих людей, научили их всему. Вполне возможно, что они винили в этой катастрофе его, Диму.

Остов Ми-24, с задранным к небу хвостом, был еще охвачен пламенем. Через открытую дверь Дима видел труп Шенка, так и оставшийся на сиденье; командир отряда висел на ремнях, уронив голову на грудь, словно внезапно задремал в разгар перестрелки. Наверняка он погиб при ударе о землю. Дима заметил навигатор в кожухе, укрепленном на переборке. Внезапно перед ним возник новый язык пламени. Дима бросился вперед, вскарабкался на борт и схватил навигатор, но тот застрял в своем футляре. Дима подобрался ближе и взялся за него обеими руками.

— Дима, что ты вытворяешь, мать твою!..

Вопль Кролля был едва слышен сквозь рев огня. Дима в последний раз рванул планшетник и вытащил его, по инерции полетев назад, прямо в огонь. Он перекатился сквозь пламя и оказался в безопасности как раз в тот момент, когда вертолет взорвался и останки Шенка и экипажа превратились в пепел.

Дима услышал собственный голос:

— Найдите парня, которого они собирались повесить, — мы должны убедиться, что это Кафаров. Если нет, нужно подтверждение того, что его держали здесь в заложниках. И того, что здесь находится — или находился — ядерный заряд. Эти сведения нужны немедленно; добывайте их как хотите, но быстро. — Он передал сканер Кроллю. — Включи это.

Грегорин и Владимир обнаружили живого человека. Он забился в щель между одним из зданий и стеной, где укрылся от перестрелки и взрывов. Он истекал кровью, над ним стояли трое русских с автоматами, так что ему оставалось только говорить, но он лишь изрыгал оскорбления на фарси.

— Любопытные выражения.

— Это твоя шлюха-мать научила тебя так ругаться?

Зирак поднял руку, призывая к тишине, шагнул вперед и вытащил нож. Разрезал куртку человека, штаны и белье. Судя по всему, он не собирался на этом останавливаться. Пленник начал извиваться, точно так же как жертва, которую он несколько минут назад волок на эшафот. Зирак схватил его гениталии и приставил к ним нож.

— Есть хочешь?

Человек обмочился, залив руки Зирака. Тот сжал яички пленного, но не слишком сильно, чтобы он не вырубился.

— Отлично, будешь есть их с соусом.

Ярость и негодование куда-то испарились с лица пленника. Он по-прежнему корчился, но теперь скулил и шептал что-то, обращаясь к Зираку.

Дима, шагнув к ним, наткнулся на какой-то предмет. Это была человеческая рука. Он взглянул себе под ноги. Человек был неузнаваем, от его лица практически ничего не осталось. Другой рукой раненый нащупал ствол автомата Димы. Зацепившись за него единственным оставшимся пальцем, он подтащил автомат к своей голове. Дима нажал на курок. Одна пуля — и мучения человека закончились.

Зирак вытер нож о рукав пленника и спрятал его в ножны, затем обернулся к Диме:

— Ему, конечно, нельзя верить, но он говорит вот что. До вчерашнего дня это была местная база ССО, главная в северо-восточном регионе. Он считает, что сейчас ССО контролирует всю страну, а Аль-Башир уже президент и главнокомандующий армией. Человек, которого они собирались повесить, командовал местным правительственным гарнизоном и организовывал сопротивление мятежников, а люди на грузовиках — его сторонники.

— А что насчет Кафарова?

— Он ничего не знает.

Нет, что-то здесь было не так.

— Спроси, видел ли он джип «мерседес».

Диме показалось, что при этих словах пленник встрепенулся. Дима вытащил нож, наклонился и приставил острие к левому глазу человека. Тот затараторил на ломаном русском:

— Не знаю имя, не слышать, пожалуйста, клянусь головой дочери. — Он начал яростно кивать. — Видеть «мерседес» джип.

— Сейчас голова дочери тебя волновать не должна. Вставай.

Владимир поставил его на ноги.

— Покажи, где командный центр.

Человек явно не понимал. Зирак перевел, и тот указал на одну из дверей, за которой виднелась лестница.

— Пусть идет с нами.

Дима пошел первым, а солдаты потащили за собой пленного мимо обугленных остатков людей и автомобилей. Лестница была погружена во тьму. Они так и не успели отключить здесь электричество, и авария, скорее всего, произошла в результате пожара. Дима махнул Грегорину, и тот беззвучно поднялся по ступеням, затем поманил за собой Диму. Перед ними была стальная дверь без ручки и без глазка. Грегорин снял шлем, прижал ухо к двери, затем сделал знак — растопырил пять пальцев, потом еще раз пять.

Дима жестами приказал остальным подниматься. Когда все собрались на лестничной площадке, Дима несколько раз выстрелил в дверной косяк из снайперской винтовки, затем приставил дуло к петлям и выстрелил еще раз. Образовалась щель, он еще раз выстрелил, направив дуло вверх, и подождал. Тишина. Дима заглянул в щель. Грегорин оказался прав. Здесь укрылись по меньшей мере десять человек, большинство — в какой-то форме, трое — в одном нижнем белье. Должно быть, когда началась атака, они спали.

— На пол, лицом вниз! — рявкнул Дима на фарси. — Ноги-руки раздвинуть, чтобы я их видел. Там внизу сотня трупов. Вы будете делать то, что я скажу, иначе присоединитесь к ним.

Он приставил раскаленное дуло винтовки к виску одного из людей в белье. Тот дернулся.

— Где Кафаров?

— Уехал.

— Атомная бомба?

Человек не ответил. Все оказалось напрасно. Столько усилий, разведка, планирование — и все зря. Дима почувствовал, что остатки терпения покидают его.

— Нет, нет, пожалуйста!

Он спустил курок, но, перед тем как выстрелить, слегка отвел дуло в сторону. Человек рухнул на бок, и остатки его уха соскользнули на пол, залив кровью лицо.

— Так, хорошо. Ты меня слушаешь, тварь? Я перестреляю всех в этой комнате, если не получу ответов на вопросы. Старший по званию, поднять руку. Быстро!

Человек с седыми волосами поднял голову и встретился взглядом с Димой. Тот наклонился, схватил человека за шиворот и рывком поставил на ноги.

— Остальные, пошли вон отсюда, убирайте трупы, ищите живых. Вперед!

Пленные начали подниматься, и Кролль вытолкал их на лестницу.

Дима обернулся к человеку с седыми волосами, который беспомощно улыбался.

— Товарищ Маяковский?

Блэк всегда начинал свои письма с обращения «Дорогие мама и папа», но отправлял матери. Только в этом случае он был уверен, что их прочтут. Именно она вела хозяйство, вскрывала конверты со счетами, улаживала дела. Сначала он писал отцу и матери отдельно, но однажды, находясь в отпуске, включил компьютер, заглянул в почтовый ящик отца и обнаружил свои письма непрочитанными. Он никому не сказал о своем открытии, вообще не стал говорить о письмах — как всегда, молчал обо всем, что касалось отца.

Он включил ноутбук и щелкнул по иконке «Новое письмо».

Этому их учили с самого первого дня тренировок. Быть готовыми не верить никому и ничему и никогда полностью не расслабляться даже в компании тех, кому действительно доверяешь. Спецназовцев учили многому, о чем понятия не имели обычные солдаты. Частью процесса отбора было выявление и отсеивание тех, кто склонен что-либо принимать как должное. Им предстояло работать под прикрытием, жить двойной жизнью, по многу месяцев не слышать родного языка, внедрившись во враждебные организации, надеяться только на себя, думать только своей головой, принимать жизненно важные решения — кого убить, а кого спасти. Для успешного выполнения этой работы требовались сверхчеловеческие способности.

И сегодняшняя операция тоже находилась за гранью человеческих возможностей. Дима мог винить Палева за плохую организацию, за безответственность, за отсутствие информации — о Кафарове, о том, чего можно было ожидать во вражеском лагере. Он мог винить Шенка за глупость, за появление на месте операции прежде, чем противник был уничтожен, за участие в перестрелке, за то, что позволил обнаружить и подбить свой вертолет. Но больше всего Дима винил себя — за то, что связался с Палевым, с заданием, обреченным на провал, за то, что увлек за собой людей, которые ему верили.

Все эти мысли проносились у него в голове, пока он вел солдат к машинам. Они уже слышали стрекот вертолетов ССО, искавших себе место для посадки: площадка посреди лагеря была завалена трупами и обломками.

Спецназовцы двигались с максимально возможной скоростью, пригнувшись к земле, проползая под толстыми сучьями, перепрыгивая через ямы. Никто не нарушал молчания. Дима мельком увидел лица Грегорина и Зирака — белые маски ужаса; кошмарная смерть сгоревших заживо товарищей потрясла их до глубины души.

— Кто-нибудь видел, откуда взялась эта ракета? — спросил Владимир на ходу. — Я на сто процентов уверен, что ее выпустили с воздуха.

Дима приостановился и оглянулся на солдат.

Грегорин кивнул:

— Он прав. Она прилетела с запада, но не снизу.

Дима приказал им остановиться и собраться около него.

— То, что там произошло… Я видел немало провалов, но ничего подобного в моей жизни еще не было. Погибло много хороших солдат, и это моя вина.

Люди уставились в землю.

Кролль поднял палец:

— Это значит, что мы направляемся домой?

Дима по очереди взглянул каждому в лицо:

— Вы вольны выбирать, что вам делать дальше.

— А ты что собираешься делать? — поинтересовался Владимир.

Дима ответил сразу, не задумываясь. Он уже давно все решил.

— Я продолжаю операцию. Нужно выследить Кафарова, найти его бомбу.

Владимир посмотрел на Кролля, потом на Диму:

— Тогда я с тобой.

Остальные трое одновременно кивнули.

Впервые за последние сутки Дима позволил себе надеяться на лучшее.

— Итак, с этой минуты действуем по нашему плану и никому не подчиняемся. Сделаем все по-человечески.

— Здорово. Именно этого нам и не хватало.

Грегорин опустил бинокль и передал его соседу.

— Новенькие Ф-тридцать пять, прямо из коробки. Такие есть только у одной армии в мире.

— Рад, что хоть кто-то из нас разбирается в самолетах, — произнес Дима.

Они свернули с автострады и поехали по шоссе № 56 на запад, в сторону гор. С возвышенности перед ними открывался прекрасный вид на столицу, раскинувшуюся на равнине. Дима смотрел, как истребители кружат над гигантским столбом дыма, поднимавшимся над нефтеперерабатывающим заводом в южной части города.

— Сначала ССО, потом землетрясение. А теперь поганые американские самолеты. Полный набор.

— Нет худа без добра. Хотя бы они рыщут на юге и на западе. Дарвиш сказал, что Амара сейчас у родных мужа, на северо-востоке города.

— Ах да, ну конечно, никаких проблем. Можно забыть о крупнейшей сверхдержаве и ее армии, обстреливающей город, и просто постучаться к ним, попроситься на чай к ее мужу.

Дима пожал плечами:

— Есть идеи получше?

Было почти шесть вечера, начинало темнеть. Позвонил Дарвиш. Он поговорил с дочерью; она находилась в Ниаваране, северном пригороде, и была в доме одна. Все родственники и слуги ее мужа бежали. Она понятия не имела, куда именно они ушли, и сходила с ума от страха. Дарвиш пообещал ей, что помощь скоро придет.

— Я сказал ей, что папа послал ей на выручку храбрых солдат, лучших из лучших.

— Ну знаешь, не дави на нас. А где шляется этот чертов муж — как там его?

— Газул.

— Ничего себе муж, бросил жену одну во время землетрясения.

— Да еще и американцы бомбят город.

— Жду предложений.

— Давайте найдем этого козла и отрежем ему яйца, — сказал Владимир, когда Дима закончил телефонный разговор.

— Разумных предложений. Пока что ты успел только сожрать всю нашу еду, так что включай мозги, или я запихну тебя в ближайшую дырку в земле.

Дима подошел к Кроллю, расположившемуся на заднем сиденье второго «пейкана» среди переплетений проводов, подключенных к навигатору Шенка.

— А почему бы сначала не захватить ее, а дальше решать по обстоятельствам? Посмотрим, правда ли этот парень свалил, и если да, то куда, — предложил Кролль.

Дима набрал номер, полученный от Дарвиша.

— А крекеры-то были просроченные. У нас нет водки, чтобы запить?

— Ты по пьяни стреляешь лучше, правда, Владимир?

— Заткнитесь, вы все, я по телефону разговариваю.

Дима слушал длинные гудки. Он понятия не имел, чем им будет полезна эта женщина, и почти не надеялся, что она поможет им подобраться к Кафарову и его ядерному чемодану. Если семья мужа действительно ее бросила, может, они с этим Газулом вообще не общаются? Наконец трубку сняли. Женщина говорила шепотом, тяжело дышала и, казалось, вот-вот готова была разрыдаться.

— Если мой муж узнает, что я с вами разговаривала, он прикажет меня убить.

— Не успеет. Просто скажите, где вы сейчас и где он.

— Я не знаю! Он ушел сегодня рано утром. Я спросила его мать, не знает ли она, куда он пошел, но она даже не повернулась ко мне. Они все меня ненавидят. Она даже не…

Ох уж эти женщины.

— Ладно. Просто повторите, пожалуйста, адрес еще раз. Так, хорошо. И вы точно одна в доме?

— Да, даже моя служанка — и та сбежала.

— А где Газул?

— Я же сказала вам, что не знаю! Он никогда ничего не говорит мне.

Над головой у Димы пролетели вертолеты, заглушив слова женщины.

— Хорошо, Амара, спасибо вам. Мы будем у вас через сорок минут.

Он бросил телефон на сиденье.

— Либо она действительно ошалела от страха, либо что-то скрывает.

Издалека холм в юго-западной части Тегерана выглядел вполне обычно, на что они и рассчитывали. Под камуфляжной сеткой прятался отряд Блэка, пытавшийся расслабиться после долгого перелета на восток, вглубь охваченного хаосом Ирана.

Расслабиться? Как бы не так: над городом истребители вели бой с зенитками, гремели выстрелы, взрывы, выли ракеты. Пыль, поднятая землетрясением, еще не осела, и ее вкус прочно застрял у солдат в глотках.

Кампо засунул в рот остатки энергетического батончика.

— Да, летчики там вовсю наяривают. Салют какой-то, прямо как на День независимости.

Маткович лежал на спине, закинув за голову руки в перчатках.

— Тебя мама что, не учила, как себя вести? Нельзя разговаривать с набитым ртом, чувак.

Монтес возился с неисправным прибором ночного видения.

— Не думаю, что сейчас кто-то в Тегеране чувствует себя особенно независимым.

— Да кончай ты эту болтовню, Монтес. Давай просто делать свою работу, хорошо?

Всю дорогу на восток от границы им на глаза то и дело попадались гигантские щиты с портретами Аль-Башира.

— Надеюсь, они хотя бы не шляются по улицам, а сидят по своим бункерам.

— Землетрясения — это такое дело, что все, наоборот, стараются покинуть здания.

— Коул говорит, что на спутниковых снимках видно, как люди бегут на север. В городе никого не будет — только мы как привидения.

— Точно, как удобно получается: только мы и высшее руководство ССО.

Поблизости от их позиции, на окраине города, надрывались громкоговорители ССО, передававшие выступление Аль-Башира. Грохот орудий перемежался с яростными выкриками на фарси:

— …мы вернем свою… огнем и мечом мы поразим завоевателей…

Блэк толкнул локтем Матковича, который тоже немного знал фарси.

— Думаю, мечом он вряд ли от нас отобьется.

Маткович поморщился:

— Если он сейчас не заткнется к чертовой матери, я его найду и запихну этот громкоговоритель ему в глотку.

Перед ними, у подножия холма, по другую сторону эстакады, находился многоквартирный дом. На одном из верхних этажей боевики ССО устанавливали пулемет.

Блэк замер, указывая в темноту:

— Ты это видел?

— Чтоб они сдохли, эти очки! — Монтес швырнул прибор ночного видения на землю. — Мы готовимся захватить Тегеран, а у меня батарейка села.

— Машины с оружием едут.

Маткович поднялся, подошел и взглянул туда, куда указывал Блэкберн.

— Какого хрена, откуда они взялись? Мы даже еще не на позиции.

Колонна из пяти «Хамви» направлялась к городу с запада. Коул зашел под сетку и схватил рацию.

— Вызываю командира «Косаря», это командир отряда «Неудачник»; объект не захвачен. Повторяю, объект еще не захвачен. Оставайтесь на исходной позиции, прием.

Но командир колонны молчал. Коул начинал свирепеть:

— Давай отвечай, Брэйди, чтоб тебя!..

Услышав эту фамилию, Блэкберн и Монтес переглянулись.

— Банда Брэйди в городе! Мы спасены.

Половина гарнизона обожала лейтенанта Брэйди, а половина — ненавидела. У него была репутация жесткого командира и привычка интерпретировать приказы по-своему; если светили какие-то награды, он изо всех сил старался заполучить их себе. Тридцатидвухлетний офицер, видом напоминавший танк, казалось, служил в армии чуть ли не с самого рождения. Брэйди во всем был полной противоположностью сухощавому интеллектуалу Коулу.

Наконец Брэйди ответил; в голосе, едва слышном сквозь помехи, чувствовалось раздражение:

— «Неудачник-Два», останавливаться не будем. Так что лучше давайте пошевеливайте задницами и прикрывайте нас, конец связи.

— Черт-те что творится. — Коул покачал головой и снова заговорил по рации: — Вызываю отряд «Неудачник», начинаем операцию, повторяю, начинаем операцию. Всем на позиции, конец связи.

Холм ожил — сорок с лишним морских пехотинцев возникли из-под камуфляжной сетки и двинулись вниз, к эстакаде. В группе Блэка первыми шли Монтес и Маткович, Кампо с минометом замыкал цепочку. Едва они успели добраться до эстакады и укрыться под ней, как из рации раздался крик Коула:

— Нам нужны осветительные снаряды — немедленно, мы в зоне боя!..

Конец фразы заглушил первый вражеский снаряд, просвистевший над ними. Блэкберн бросился к своим людям, возившимся с минометом, — они как раз устанавливали орудие.

Кампо открыл ящик, извлек белую мину с черной надписью.

— Целимся прямо. Один осветительный снаряд. Половину заряда клади. Угол прицеливания один ноль девять.

— Ствол поднимай!

Маткович настроил угол возвышения.

— Есть.

— Заряжай.

Он вставил мину в ствол и придержал ее у кромки.

— Готово.

— Огонь!

Маткович толкнул снаряд, скользнувший в ствол, и сразу же пригнулся. Вспышка на долю секунды ослепила их, а затем снаряд взмыл в небо и залил светом участок вокруг эстакады.

Они укрылись у невысокой стены, отделявшей их от дома с пулеметом. Дом был сильно поврежден при землетрясении, покосился, на кусках арматуры висели глыбы бетона. Несколько торчавших поблизости деревьев лишились листьев и большей части веток. Просвистела мина, и участок стены исчез в клубах пыли. Из полуразрушенного дома высыпали солдаты ССО.

Блэк первым перепрыгнул через остатки стены. По другую ее сторону оказалась облицованная бетонными плитами сточная канава. Деваться было некуда, только шагать в воду. Он прижался к противоположной стенке канавы, прячась от огня противника.

Монтес спрыгнул со стены и оказался рядом с ним.

— Добро пожаловать в Тегеран. Пожалуйста, оставьте туалет в том же состоянии, в каком его нашли.

Он хлопнул Блэкберна по плечу и указал куда-то в сторону. За кучей мусора, запрудившей канаву, лежал на боку раздувшийся труп коровы.

— Смотри только в нее не попади.

Не успел он договорить, как в тушу угодил снаряд, и завоняло еще сильнее.

— Дерьмо и еще раз дерьмо!

— Это ты первый начал.

Мимо пролетела осветительная мина, озарив сиянием пулемет на втором этаже. Блэкберн бросился к зданию, поливая окно огнем.

— Давай их гранатой! Доставай, я прикрою.

Монтес дернул за кольцо, на долю секунды задержался, проверяя, выдернул ли чеку, затем швырнул гранату. Пулемет скрылся в тучах цементной пыли.

«Хамви» проехали по эстакаде и свернули влево, к городу. Дорогу им перегораживал помятый грузовик «ниссан», наполовину скрытый под кучей обломков разрушенного здания. Блэкберн находился в пятидесяти метрах оттуда. Он увидел лейтенанта Брэйди, оравшего на пятерых своих людей, — те пытались убрать препятствие. Двое пулеметчиков прикрывали их с «Хамви».

Монтес подобрался к Блэку:

— Зря этот придурок туда полез. Ну какого рожна?

Брэйди заметил их:

— Вы двое, какого хрена пялитесь? Давайте сюда, помогайте убрать этот гребаный грузовик, живо!

Они побежали к машинам, как вдруг один из пулеметчиков на «Хамви» повалился на бок. Брэйди указал в ту сторону, откуда донесся выстрел:

— Огонь! Быстро!

Монтес, Маткович и Кампо начали стрелять по зданию. Дорогу тем временем расчистили. Брэйди вызвал по рации Коула:

— «Неудачник Два», это командир «Косаря», мне немедленно нужна поддержка, прием.

Через наушники они услышали ответ Коула:

— Они ваши, прием.

Брэйди указал на Блэка:

— Ты поедешь со мной. Забирайся в машину, солдат. Следующая остановка — министерство внутренних дел. Давай-ка раздобудем им этого Башира. — Брэйди шлепнулся на водительское сиденье, Блэкберн сел рядом. — Это командир «Косаря», движемся к министерству, конец связи.

— «Косарь», это «Неудачник», с самолета замечено движение вокруг здания, люди входят и выходят. Объект первостепенной важности следует взять живым, повторяю, взять живым, как поняли меня?

— Вас понял, конец связи.

Брэйди взглянул на Блэка и ухмыльнулся:

— Ну, пошли на охоту.

Они проехали мимо очередного громкоговорителя ССО, из которого еще верещал Аль-Башир. Брэйди свернул с дороги и загоготал, когда «Хамви» повалил столб. В следующее мгновение перед ними, как раз в узком месте, неожиданно возникла какая-то машина. Брэйди нажал на тормоза.

— Засада! Все назад! Назад!

Над ними просвистел снаряд из гранатомета, началась перестрелка.

— Все назад!

Машины, содрогнувшись, остановились. Пулеметчик из вездехода Брэйди принялся поливать огнем вражеский автомобиль; бак взорвался, но откуда-то сверху еще трещали выстрелы. Драгоценное время уходило; водители «Хамви» под градом пуль дали задний ход, в воздухе висела пыль, мелькали хвосты трассирующих снарядов. Пулеметчик вскрикнул и выпустил орудие — ему снесло половину лица. Брэйди вцепился в руку Блэкберна:

— Давай туда! Не подкачай, сержант.

Мертвый рухнул на сиденье позади Брэйди, а Блэкберн занял его место у пулемета, и «Хамви» с ревом понесся назад, в объезд.

Брэйди снова кричал по рации:

— «Неудачник», это «Косарь»! Мы под сильным огнем противника! Движемся к цели!

— «Косарь», захватывайте цокольный этаж. Ищите объект. «Птичий глаз — Два» в трех милях от вас, конец связи.

Вскоре они покинули зону перестрелки. Брэйди крикнул, обращаясь к Блэку:

— Хорошая работа, солдат! Поехали, отрежем змее голову!

«Хамви» ринулись вперед по улице, параллельной той, на которой только что попали в засаду. Впереди виднелся столб дыма, поднимавшийся над высоким зданием; в стене его зияла огромная дыра, словно пробитая врезавшимся самолетом. Появился «Оспри» и завис, разгоняя винтами дым. Блэкберн заметил, как открылся задний люк и двое солдат заняли позиции у пулеметов.

— «Птичий глаз — Два» на позиции. Спускаемся по канатам, конец связи.

Люди начали спускаться на крышу дымящегося министерства. Брэйди резко затормозил и выскочил из машины, прежде чем она успела остановиться. Блэкберн огляделся в поисках Монтеса и Матковича, заметил их и указал на автобус, который мог служить прикрытием, но выстрелы внезапно стихли.

Блэк махнул в сторону входа:

— Мы с тобой, сержант.

— Ладно, ребята, только смотрите, чтобы вас свои не подстрелили.

Большинство сотрудников бежали или спрятались. Вестибюль был усыпан осколками стекла, брошенными второпях папками и коробками. Попытка эвакуации министерства провалилась — люди просто бежали, спасая свою жизнь. В воздухе кружились листки бумаги — их носил по помещению ветер от «Оспри». Сверху доносились крики американских солдат, спустившихся на крышу, — они занимались зачисткой этажей.

— У нас беглец на лестнице.

На ступенях появилась какая-то фигура, замерла на мгновение и развернулась, но Блэк уже прыгнул вперед. Брэйди только сейчас обратил внимание на неизвестного:

— Хватай его, держи!

Блэк бросился на противника и повалил его на пол; из рук у того вылетела какая-то папка и шлепнулась на ступени. Брэйди уже стоял над ними, прижав дуло автомата к уху иранца.

Брэйди ткнул носком ботинка в плечо человека, разглядывая знаки различия:

— Полковник? Хорошо. Приготовьтесь к смерти, полковник. Ваша война только что закончилась.

Блэк развернул голову пленного, чтобы тот мог взглянуть в лицо Брэйди. На миг ему показалось, что командир собирается выполнить свою угрозу, и он приготовился отскочить в сторону. Но у Брэйди возникла идея получше. Он поднял с пола папку и начал спокойно перелистывать ее содержимое, затем присел рядом с иранцем.

— И куда это вы собрались именно сейчас, сэр? Там особенно некуда идти.

Блэкберн надавил на пленного, и тот зашипел:

— Свиньи… ублюдки…

Брэйди продолжал небрежным тоном:

— Да-да, это все про нас. Так вы хотите умереть сейчас или предпочитаете помочь нам найти вашего лидера?

— Вы напали на беззащитных людей…

Брэйди ударил лежавшего папкой по голове и заорал:

— Все, время вышло, полковник! Где Башир?

— Ладно, ладно. Его здесь нет.

— Тогда где он?

Они заметили американскую пехоту и машины со своей наблюдательной точки в холмах, так что Дима решил спускаться к Тегерану с северо-востока, по лашакаркской дороге, которая вела прямо к Полис-парку. Улицы были усыпаны обломками камней и черепицей. Казалось, все бронетранспортеры «Рахш», имевшиеся в иранской армии, выехали на улицы, и на каждом виднелась намалеванная второпях эмблема ССО.

— Все, я понял, что здесь не так.

— Что, тебе мало руин и мятежников?

— Нет пробок. Раньше это была мировая столица пробок. Однажды человек умер прямо в машине, и это заметили только через два часа.

Город опустел. Все жители, даже те, кто не испугался землетрясения, бежали от бомбежек. На главных улицах хозяйничали мародеры, пользовавшиеся хаосом. Тротуары были завалены телевизорами, посудомоечными машинами и другими вещами — люди бросали крупную технику, понимая, что далеко ее не унести. «Пейканы» оказались настолько похожими на обычные иранские машины, что как магнит привлекали к себе отчаявшихся горожан, ищущих транспорт. Дима и его люди держали автоматы на виду, чтобы сразу пресечь попытки отнять машину.

Кролль по рации сообщил из заднего «пейкана»:

— Навигатор заработал! Я гений.

— Ладно, гений, давай координаты.

— Я сейчас как раз над этим работаю.

По мере приближения к дому Амары вой зениток становился все громче; затем раздался пронзительный свист и мощный взрыв.

— Класс! Дядя Сэм уже на подходе. Давай быстрее!

Кролль снова заговорил:

— Так, есть сигнал из центра Тегерана.

— Ну ты даешь, а поточнее нельзя? Назови хотя бы улицу.

— Здесь куча помех — ничего не могу поделать.

— Тогда вся надежда на Амару и замечательного Газула.

Дом был окружен высокой стеной, за которой раскинулся сад, но ворота на улицу были распахнуты. Окна были забраны решетками и закрыты ставнями. Грегорин и Владимир обошли стену по периметру и сообщили, что все тихо.

Дима снова позвонил Амаре.

— Вы одна?

— Да, прошу вас, поторопитесь!

— Подойдите к двери и впустите нас.

— А с чего ты решил, что ей можно доверять? — прошипел Владимир, когда они приблизились к двери.

— А я пока ничего не решил.

Дима сам не помнил, в какой момент он понял свою ошибку. Он думал, что Дарвишу можно доверять, но в смутные времена люди меняли союзников и врагов каждые несколько часов. Это вполне могла быть ловушка. Амара могла сорваться, муж мог что-то заподозрить, а может, она сама ему уже все рассказала. Но даже если Дарвиш говорил правду, они все равно шли на безумный риск, хотя, с другой стороны, разве не рискованно пытаться найти бомбу в разрушенном землетрясением осажденном городе?

Они остановились метрах в пяти от входа. Дверь приоткрылась, затем щель расширилась. Дима сделал своим людям знак оставаться на месте — он хотел как следует разглядеть Амару. Женщина дрожала, лицо было залито слезами, что было вполне естественно, но она не трогалась с места. Он смотрел на нее, пытаясь сообразить, что в этой сцене не так. Амара продолжала стоять неподвижно, вцепившись в дверной косяк, чтобы не упасть. Через несколько мгновений она поманила его к себе. Свет в холле, у нее за спиной, падал откуда-то справа, и Дима, заметив в тени движение, принял решение.

Подняв автомат, он выпустил короткую очередь. Дима надеялся, что не растерял навыков меткой стрельбы, — он рассчитывал, что тот, кто прятался за дверью, подумает, будто Амара ранена или убита. Пули должны были пролететь прямо у нее над головой, а ударная волна отбросит ее назад, в коридор.

Спецназовцы рассеялись, ожидая ответных выстрелов. Дарвиш оказался прав: Газул Халин обычно стрелял, а потом уже думал — если вообще думал. Шеф разведслужбы выскочил из дверей, размахивая «узи», как актер в дешевом сериале. Он выпустил несколько очередей по пустынной улице, и за это время Дима успел прицелиться, так что пуля попала иранцу прямо в запястье, прошила его и угодила в пистолет-пулемет.

«Узи» вылетел из рук Газула. Пока иранец корчился на асфальте, Дима прыгнул вперед, наступил ему на раненую руку и другой ногой отшвырнул в сторону оружие.

— Газул Халин? Благодарю за радушный прием.

Он с силой ткнул стволом автомата в пах раненому:

— Мы немного торопимся, так что на этот раз не останемся на чай. Российское правительство хочет получить обратно свою атомную бомбу.

Он бросил взгляд в сторону двери. Амара лежала неподвижно. Кивком он велел Грегорину подойти и проверить, что с ней.

Газул яростно дергался на земле, словно раненый бык, лицо его было искажено гневом, болью и бессильной злобой. Дима не отпускал его руку:

— Кафаров нам тоже нужен. И ты отведешь нас прямо к нему.

Газул в ярости зашипел. В конце концов он выдавил ответ:

— Да пошел ты…

Владимир наступил ему на здоровую руку.

— Никуда мы не пойдем. Сейчас ты будешь смотреть, как мы по очереди трахаем твою жену — живую или мертвую. А можешь отвести нас к Кафарову. Ну, что, по-твоему, лучше?

Владимир нажал ботинком сильнее. Диме много раз приходилось наблюдать подобное зрелище: человек, загнанный в угол, но зацикленный на своей гордыне, потерявший способность разумно мыслить. Люди, занимавшие высокие посты, нагонявшие на подчиненных страх, были хуже всего — трусы все до единого. Он бросил взгляд на Амару, которая по-прежнему не шевелилась.

Постепенно шипение стихло. Нижняя губа Газула задрожала, и слезы ярости сменились слезами страха и жалости к себе. Когда он поднял голову и кивнул Диме, вид у него был несчастный.

— Я согласен.

Здание Центрального банка было самым старым в квартале, но, как ни странно, его не повредили ни землетрясение, ни бомбежка. На самом деле оно предназначалось для того, чтобы выдержать ядерный удар. Знали ли архитекторы о том, что однажды в нем будет храниться ядерная боеголовка, — это другой вопрос. Газул, оказавшийся гораздо более сговорчивым, чем жена, рассказал, что, по плану Аль-Башира, в случае атаки там должен скрыться только лидер со своим ближайшим окружением.

Из двора соседнего здания, принадлежавшего Иранской федерации предпринимателей, выезжал танк Т-60 с надписью «ССО». Спецназовцы осмотрели улицу, не выходя из БТР.

— Всегда мечтал ограбить банк, — вслух размышлял Владимир.

— В разгар войны?

— А как же, — хмыкнул Грегорин. — Прекрасный отвлекающий маневр.

План был на удивление простым. Дима, Владимир и Зирак, переодетые повстанцами, должны были подбежать к воротам банка в компании раненого Газула, требуя, чтобы им открыли. При виде раненого шефа разведки охранники должны были без разговоров пропустить их внутрь. Войдя, спецназовцы наденут противогазы, бросят несколько гранат со слезоточивым газом и займутся своим делом.

Все прошло как по маслу — почти. Они пронеслись мимо танка, прямо к главному входу. Газул без напоминаний попросил впустить его. Услышав его имя, охранники открыли огромные бронзовые ворота. Дима знал, что сейчас начнется перестрелка; тех, кто стоял у них на пути, необходимо было убрать. Прежде чем искать бомбу, следовало избавиться от людей. Но никто из них, включая Газула, не был подготовлен к тому, что ожидало их внутри.

В холле укрылось около ста человек — а может, и больше — солдат и гражданских. Вестибюль представлял собой море цвета хаки, кое-где мелькала яркая одежда женщин и детей. Как могли четыре человека справиться с этой толпой? Надежда на скрытную операцию исчезла. Даже если им удастся вытолкать отсюда людей и закрыться изнутри, остается танк. Все эти мысли мелькали в мозгу у Димы, пока он оглядывал толпу. И вдруг он заметил знакомое лицо, хотя не сразу вспомнил имя: Хоссейни.

Дима надавил на нож, приставленный к спине Газула.

— Предупреди их, что в подвале бомба, только очень-очень убедительно.

Газул подчинился.

— В подвале бомба! Бегите! Уходите немедленно!

Никто не пошевелился. Некоторые начали переглядываться.

Дима крикнул:

— Делайте, как он сказал! Открывайте двери, выпускайте всех! Бомба может взорваться в любую минуту!

Зирак и Грегорин распахнули двери, начали выталкивать людей на улицу. Постепенно до беженцев начало доходить, в чем дело. Поток людей устремился к выходу, образовалась огромная пробка, затем все высыпали во двор. Дима наблюдал за солдатами, крепко держа Газула за руку и уперев острие ножа ему в поясницу. К ним приблизился Хоссейни, отдал честь Газулу и, прищурившись, оглядел Диму. Хоссейни был его бывшим курсантом — одним из фанатиков, которые образовали собственную разведку Революционной Гвардии, иранское гестапо.

Хоссейни вытащил из кобуры пистолет и прицелился:

— Эти люди не из ССО, господин. Это русские.

Брэйди вел машину, Блэкберн сидел на заднем сиденье, Кампо — у соседнего окна, а полковник, указывавший дорогу, — между ними. Он примостился на краешке сиденья, пригнув голову, руки его были связаны за спиной кабельной стяжкой.

— Джафари? А вы уверены, что вас именно так зовут?

— Если вы нас обманываете, полковник, то вы наверняка умрете. Comprendez?[10]

Джафари, собрав последние остатки чувства собственного достоинства, медленно кивнул.

Брэйди запросил по рации подтверждение личности пленного, и оказалось, что все правда. Кампо, возбужденный в предвкушении захвата лидера террористов, никак не замолкал:

— А почему Аль-Башир прячется в банке? Неужели думает, что сможет нас подкупить своими дерьмовыми риалами? Я хочу сказать, что на его месте я уже сидел бы в самолете и летел в Саудовскую Аравию, Йемен или еще куда-нибудь подальше отсюда. И кстати, не пойму, почему бы нам просто не сбросить на этот банк симпатичную маленькую бомбу. Если поджарим Башира, избавимся от целой кучи проблем — не придется везти его куда-то, судить, чтобы он там молол языком перед камерами.

Блэк обернулся к полковнику:

— Это большой банк?

Тот с презрением взглянул на американцев:

— Очень большой. Крупнейший в Иране.

— Ну как назло, а нам придется все там обыскивать…

Брэйди вклинился в разговор:

— Кстати, полковник, а вы не могли бы указать поточнее?

Ответа не последовало.

Брэйди нажал на тормоза и повернулся к Блэку:

— Если надо, возьми нож. Отрежь ему член и заставь сожрать.

Джафари затряс головой, кивая на землю:

— Он в подвале.

Брэйди снова поехал вперед, прижавшись к тротуару, чтобы не свалиться в широкую расщелину, пересекавшую перекресток. В дыре застрял автобус.

— Да, погано здесь, даже без Аль-Башира.

— В две тысячи третьем во время землетрясения в Тегеране погибло сорок тысяч человек.

— Гляньте, какой умный! Откуда ты знаешь?

— Если бы вы, тупицы, читали книжки, вместо того чтобы играть в «Call of Duty», вы бы тоже это знали.

— А кто-нибудь заметил, что они больше не стреляют?

— Заметили, не глухие.

Полковник Джафари снова кивнул — перед ними высилось здание банка, мраморный гигант, которому, казалось, нипочем были и землетрясение, и обстрелы.

— Танк!

Завернув за угол, они оказались прямо под носом у Т-90.

— Какого…

Брэйди кричал, обращаясь по рации к водителям машин, ехавших за ними:

— Назад, назад!

Полковник согнулся пополам.

Блэк видел, как башня поворачивается к ним. Он выскочил из машины и бросился за кучу разлагающихся отбросов. Земля содрогнулась — снаряд попал прямо в «Хамви». Вездеход швырнуло в воздух, и он, перевернувшись, рухнул на асфальт. Блэк скатился с мусорной кучи и упал на тротуар, едва успев увернуться от подвески с колесом, которая врезалась в землю в нескольких сантиметрах от его лица.

Он снова оглох, слышал лишь какое-то жужжание. Кто-то схватил его за плечо, оттащил еще дальше от горящей машины. Кампо.

— Как ты?..

— Последовал вашему примеру, босс.

Монтес лежал рядом, ухмыляясь. Ему оторвало половину рукава, на плече расплывалось кровавое пятно.

— А Брэйди?

Один взгляд в сторону машины — и он все понял.

— Попали прямо в лобовое стекло.

В это невозможно было поверить. Ему всегда казалось, что Брэйди бессмертен.

— От полковника тоже ничего не осталось.

Танк полз вслед за отступавшей американской колонной. Монтес и Кампо прижались к земле за кучей мусора. Раздался очередной выстрел. Они пригнули головы и снова поднялись только после того, как грохот танка стих вдали.

Блэк вскочил и, пригнувшись к земле, бросился на противоположную сторону улицы, где был припаркован какой-то фургон. Остальные последовали за ним. Из своего укрытия они осмотрели банк. Света в окнах не было, движения тоже. Высокие металлические двери были закрыты, маленькие окошки защищены толстыми железными прутьями. Это была настоящая крепость. Блэкберн повернулся к своим людям:

— Ну ладно. Придется нам доводить дело до конца. Будем брать банк.

Они пришли сюда менее шести часов назад, но иранским беженцам, наверное, казалось, что американская армия уже захватила город. Поток гражданских — женщин, детей, спасавшихся от землетрясения и ССО, — становился все плотнее, и солдатам, охранявшим временный лагерь, уже приходилось буквально отбиваться от них.

Коул и Блэкберн наблюдали за происходящим с безнадежным выражением на лицах. Они сидели под камуфляжной сеткой, недалеко от главной базы; артиллерийский сержант Майк Уилсон, по прозвищу Ганни, специалист по обезвреживанию боеприпасов, водил вокруг находки Блэкберна счетчиком Гейгера. Он уже обследовал Блэка, Кампо и Матковича, а также экипаж танка, который вывез их из банка, и объявил, что они в безопасности. Сейчас он тщательно изучал бомбу, движения его были неспешными, как будто торопиться ему было совершенно некуда. Никому из присутствующих не хотелось думать о том, что Аль-Башир бежал и почти наверняка прихватил с собой две такие же штуки. Все сидели, стараясь не показывать нетерпения и нервного напряжения, и ждали, когда Ганни объявит результат.

Саперы никогда не торопились, это была особенность их работы. Эти люди ежедневно пытались обмануть смерть, хладнокровно обезвреживая бомбы и мины-ловушки, созданные специально, чтобы их уничтожить. В армии к этим специалистам относились с большим уважением, но они же гибли чаще других. Блэкберн как-то слышал слова одного сапера: «По крайней мере, когда приходит наше время, мы умираем сразу. Когда ты так близко к ней и она взрывается, то уж тебе точно конец». Но сейчас Блэкберн не смотрел на Ганни. Он никак не мог выбросить из головы то, что видел на экране в подвале, — человека, бежавшего с Аль-Баширом. Чисто выбритый, высокие скулы. Точь-в-точь как у убийцы Харкера.

Он хотел было рассказать об этом Коулу, но знал, что тот сразу примется за свое: «Что, никак не можете забыть об этом, да? Совесть заела? Все вспоминаете, как смотрели на него из укрытия, когда нож?..» Блэкберн поднялся и начал расхаживать, снова и снова прокручивая в памяти сцену, зафиксированную камерой в банке.

Он видел их перед собой так ясно, будто просматривал запись. Четыре экрана. Два — темные. На одном — первый этаж, бронзовые входные двери. На втором — боковой выход, через который бежали Аль-Башир и тот, второй человек. Незнакомец нес два чемодана. Кампо заметил это первым.

— Черт, смотри — видишь?

Они все замерли и уставились на экран. Блэкберн оглянулся на одно из оставленных ядерных устройств:

— Сообщник Башира взял остальные два…

Кампо пожал плечами:

— Давайте не будем сочинять.

Маткович фыркнул:

— Нет, давайте не будем волноваться из-за того, что главный местный террорист только что бежал с двумя атомными бомбами.

Блэк поднял руку в перчатке:

— Заткнитесь оба и смотрите внимательно. Больше мы ничего сделать не можем, мать вашу…

Снова взглянув на монитор, он смолк. Двое мужчин выходили из здания. Камера была установлена так, что был виден небольшой участок улицы. Аль-Башир замешкался на пороге. Второй человек оглянулся: высокий, чисто выбритый, высокие скулы, местная одежда. Блэкберну показалось, что противник смотрит прямо на него, прямо в объектив камеры, словно дразнит тех, кто наблюдает за ним.

Кампо пожал плечами:

— Они что, ждут такси?

Маткович обернулся к Блэку:

— А что это за парень с ним?

Кампо отвернулся от монитора:

— Не знаю и знать не хочу. Все равно мы ни черта с этим поделать не можем. Сейчас надо отвезти бомбу в лагерь.

Они сидели в расщелине до тех пор, пока «Хамви» не убрался, а потом подождали еще немного, чтобы убедиться в том, что все чисто.

Дима шел впереди, остальные следовали за ним на расстоянии нескольких метров. Машин не было — нечего было угонять или отнимать. Все средства передвижения, имеющие колеса, вплоть до последней тележки из супермаркета, использовались в массовой эвакуации. На мгновение они обрадовались, заметив какой-то «пейкан», но радость быстро угасла, когда оказалось, что у машины нет двигателя. Несколько бездомных собак подобрались к ним в надежде выпросить поесть.

— Поверь мне, я прекрасно знаю, что ты сейчас чувствуешь, — произнес Владимир, почесывая за ухом одного из псов. — Смотрите держитесь подальше от Кролля.

— А я как-то съел лису, — сказал Зирак.

— А я кошку ел, — сообщил Грегорин. — До сих пор плююсь шерстью.

— В пятидесятые, когда мой отец сидел в лагере, — начал Владимир, — он и еще несколько зэков договорились, что, если один из них замерзнет насмерть, остальные его съедят.

— Надеюсь, эта история хорошо закончилась, — заметил Кролль.

— Увы, нет, — ответил Владимир.

Дальше они шли молча.

Дима настолько устал и проголодался, что уже не мог сосредоточиться на происходящем, и мысли его устремились туда, куда он не осмеливался заглядывать в последние двадцать четыре часа. Те фотографии в мельчайших деталях появились перед его внутренним взором. Глаза молодого человека, его улыбка, ямочка на подбородке, изгиб бровей — все это подтверждало его догадки о том, кем являлась его мать.

Камилла была именно той женщиной, которая была ему нужна, но она появилась в его жизни в неподходящее время. Хотя, размышлял он, вспоминая прошлое, а было ли вообще подходящее время? Диму отправили в Париж для того, чтобы завязать контакты с блестящими гарвардскими студентами, будущими хозяевами Америки. Камилла была одной из немногих француженок в их компании.

Они познакомились на обеде, устроенном на средства советской разведки; там собрались американские студенты, интересовавшиеся Империей Зла, и молодые умы из СССР, удостоенные редкой привилегии — стипендии на обучение во Франции. Разумеется, все эти молодые люди, подобно Диме, были недавно завербованы ГРУ, КГБ или одним из министерств, которые могли позволить себе отправить лучшие кадры на Запад. А Фаррингтон Джеймс был типичным выпускником дорогой частной школы, из старой бостонской семьи, где детям давали настолько вычурные имена, что казалось, будто они написаны задом наперед. Ну кому, во имя всего святого, может прийти в голову назвать ребенка Фаррингтоном?

Дима выслушивал его разглагольствования о Китае и Африке, и вскоре ему стало ясно, что Джеймс хочет выставить Рональда Рейгана либералом. Он уже собрался вычеркнуть Джеймса из своего списка объектов, когда тот представил ему свою невесту, Камиллу. Сначала Дима заметил ее руки, нежные и белые, словно фарфоровые, затем зеленовато-серые глаза, тонкие брови… А когда она улыбнулась Диме, он понял, что она создана для него.

Камилла Бетанкур была единственной дочерью маркиза де Бетанкура, принадлежавшего к сливкам французского общества без всякой на то причины, исключительно благодаря тому, что семь или девять поколений назад они заполучили во владение кусок незаконно захваченной земли — и титул, скорее всего тоже ворованный. Последние деньги, унаследованные Бетанкуром от игрока-отца, уходили на обучение и светскую жизнь дочери; маркиз надеялся, что ей удастся заарканить богатого американца вроде Джеймса.

Пока все шло как по маслу. Маркиз угощал Фаррингтона остатками запасов фамильного винного погреба. Ослепленный аристократическим обаянием отца и красотой девушки, Фаррингтон сделал ей предложение. Но Камилла, не совсем уверенная в сексуальной ориентации своего бойфренда и его политических взглядах, не спешила давать ответ. Как раз в это время она и познакомилась с Димой.

«Боже мой, — думал он, — я действительно схожу с ума». Пока они бежали по лежавшему в руинах Тегерану, он понял, что не позволял себе предаваться воспоминаниям о том времени уже очень давно — двадцать лет, с тех пор как бросил пить. Но сейчас впервые за двадцать — нет, за двадцать пять лет у него появилась серьезная причина вспомнить Камиллу.

Джеймс появился на банкете главным образом для того, чтобы прочитать русским лекцию о том, что марксизм — это сатанизм двадцатого века. Запутавшись в своих высокопарных фразах, он совершенно не замечал, что взгляд Димы прикован к молодой француженке, которая сидела рядом с ним с бокалом марочного «Дом Периньон», купленного на деньги ГРУ.

Шесть недель — у них было всего шесть недель. Ни Фаррингтон, ни маркиз не собирались терпеть связь Камиллы с молодым русским, но Камилла уже сообщила отцу, что ей плевать и на Фаррингтона, и на Францию. Она считала, что уже принадлежит Диме, и готова была уехать с ним в Москву. К тому же она сообщила ему, что носит его ребенка.

Больше он ее никогда не видел. Все следы ее существования исчезли за одну ночь, как будто ее никогда не было на свете. Крошечная квартирка, которую она снимала, оказалась сдана другому студенту. Преподавателям в Сорбонне сообщили, что она решила бросить учебу и уехала за границу. Обезумев от горя, Дима обратился к своим московским начальникам с просьбой дать ему отпуск, чтобы искать ее. По его парижское начальство предупредило Москву, и вскоре он уже отправлялся на срочное задание во французскую Западную Африку.

Год спустя приятель из Парижа прислал ему вырезку из «Франс суар». Единственная дочь маркиза де Бетанкура найдена мертвой в озере неподалеку от фамильного замка на Луаре. Был ли это несчастный случай, друг не знал. А что стало с ребенком? Это тоже было неизвестно. «Воспользуйся этим, — говорил ему Палев. — Вложи эту ярость в свою работу. Не трать ее напрасно: обрати в свою пользу».

Он воспользовался этим советом, и вот чем все закончилось. Он загнал все свои чувства глубоко внутрь, превратил их в атомную бомбу. Он сам не знал, хорошо это или нет. Возможно, благодаря этому он окончательно превратился в одиночку. «С тобой тяжело, Дима: ты себе самый страшный враг. Обладать таким потенциалом и так мало достичь в жизни». Сколько раз ему приходилось слышать нечто подобное? Он оглянулся на своих солдат. Владимир, Кролль — им пришлось еще хуже. Каждый из них был в своем роде жертвой. Их изуродовали профессиональные травмы, полученные в ГРУ.

Кролль догнал его и хлопнул по плечу:

— Эй! — Он заглянул Диме в глаза. — О-го-го, знакомый взгляд.

— Кролль, твоя жизнь — дерьмо. Как тебе удается все время веселиться, мать твою?..

Кролль пожал плечами. Они остановились, давая остальным возможность себя догнать. Владимир уловил изменение настроения и ухмыльнулся своей вампирской ухмылкой:

— Лучше бы я эту ночь просидел в Бутырке.

Зирак кивнул в сторону особняка Газула:

— Надеюсь, у Амары ужин уже на плите.

Блэк сидел у складного стола, на котором стоял ноутбук. За спиной у него топтались Кампо и Монтес, их лица в свете экрана казались какими-то призрачными. Видео было снято ночью, качество отвратительное, но вполне можно разобрать, что происходит. Коул маячил где-то позади.

Кампо со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы:

— Кто-нибудь знает, что это за мразь?

Высокий мужчина с закрытым лицом, в тюрбане, стоял над человеком с мешком на голове и что-то шептал. Затем жестом фокусника сдернул мешок, открыв лицо обезумевшего от ужаса Миллера, танкиста, и нанес удар длинным ножом.

Коул протянул руку, захлопнул ноутбук и выжидательно посмотрел на Блэка:

— Тот же?

Блэк кивнул.

— Похоже, он над нами издевается. Он что, думает, эти зверства помогут ему в его революции?

— А что говорят разведчики? О нем есть какая-нибудь информация?

Коул пожал плечами:

— Ничего. Итак, ребята, слушайте меня. Мы получили подтверждение, Аль-Башир бежал на северо-запад города, где сконцентрированы силы ССО. Их будет отвлекать наша авиация.

Коул разложил на столе карту.

— Аль-Башира и его командиров следует взять живыми. Атакующая группа, позывные «Неудачник Два-Один», прибудет на место на «Оспри». Блэк, ваша команда будет обеспечивать снайперскую поддержку вот с этих позиций. — Коул ткнул в две точки на спутниковом снимке большого торгового центра. — Эвакуация на «Оспри». Итак, джентльмены, приступаем.

Монтес взглянул на Блэка:

— У меня такое чувство, что нам предстоит еще одна бессонная ночь, а у тебя?

Кампо ухмыльнулся:

— Да ты что, сынок, ты же только что проспал восемь часов, да еще после этого полдня валялся в постели. Ты что, не помнишь стаканчик на ночь, который тебе принесла в номер горничная с во-от такими сиськами? Она его еще подала со взбитыми сливками и…

Блэк уже не слушал. Он открыл ноутбук и снова запустил видео.

Амара, сжимая в пальцах бокал, сосредоточенно рассматривала оставшийся на дне ром.

— Дерьмо собачье.

Дима не понял, кого или что именно она имела в виду, но решил не спрашивать.

Известие о гибели Газула она приняла спокойно, чего Дима от нее не ожидал. Ему даже захотелось сесть рядом и обнять ее, чтобы утешить, но его остановило воспоминание о пощечине. К тому же, войдя в дом, он заметил свое отражение в зеркале. Владимир кое-как стер мозги ее мужа с его лица, однако вид его оставлял желать лучшего, так что он решил сообщить свою новость с безопасного расстояния.

— Просто чтобы вы знали — я разрешил своим парням воспользоваться вашими ванными.

К его удивлению, водопровод еще работал, к тому же в доме имелся собственный генератор. Владимир принимал душ, напевая бодрую военную песню, при этом шумно плескался и время от времени стучал кулаком по стене. «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой с фашистской силой темною, с проклятою ордой!» Ах, старые добрые времена…

Из кухни доносился запах рагу, которое готовил Зирак, — из чего именно, Дима предпочитал не спрашивать. Кролль, которого можно было загнать в ванную только силой, пытался починить сканер, едва не погибший во время бегства из подбитого БТР. Грегорин, только что появившийся из ванной, воспользовался гардеробом Газула и был занят чисткой оружия, вытирая смазочное масло о лучшую рубашку покойного хозяина.

Дом выглядел так, как и должен был выглядеть особняк матери шефа разведки. Мародеры не появлялись — люди спешили поскорее покинуть гибнущий город.

— Дерьмо собачье. Надеюсь, талибы их найдут, насадят на вертел живьем и зажарят. — Амара соединила указательные пальцы и яростно покрутила ими. — Другие жены при первой же опасности… — она взмахнула рукой, — сразу садятся в первый же самолет на Дубай. Сейчас они лежат у бассейна в отеле «Джумейра», попивают дайкири по сто пятьдесят дирхамов за порцию, глазеют на официантов и благодарят Аллаха за то, что у их мужей есть счета за границей. — Она обвела рукой комнату. — Мамаша, кузины, сестры — все бежали. Когда мы поженились, они приняли меня в семью. — Она ткнула пальцем в воздух. — Чтоб они все сдохли!

Дима слегка отстранился, чтобы в него не попала слюна, брызгавшая у Амары изо рта. Ему ужасно хотелось в душ, смыть с себя пот и грязь, не говоря уж о мозгах Газула. Он сочинил для женщины туманную историю о том, как ее несчастный герой вел мирные переговоры ради нее и трагически погиб во цвете лет. Дима не был уверен в том, что она ему поверила, но сейчас, когда выхода у них практически не было, имело смысл польстить хозяйке. Это была еще одна вещь, которую он усвоил за годы службы. В спецназе солдат учили никому не доверять, но жизнь научила его кое-чему еще более полезному: пусть человек тебе неприятен, не обращай на это внимания, если он может быть полезен. Как в любимой пословице его матери: «Не плюй в колодец — пригодится водицы напиться».

— Думаете, мне надо было сделать, как сказал отец, да? Он всегда желал своей маленькой Амаре самого лучшего. Но знаете, что случилось бы, если бы я его послушала? Я сейчас сидела бы в этой дыре на севере, целыми днями смотрела египетские мыльные оперы, была беременна восьмым ребенком, ела сладости и жирела, пока даже ему не стало бы страшно на меня смотреть. По крайней мере, здесь меня оставили в покое.

Дима размышлял о том, есть ли еще в кране горячая вода и имеется ли в ванной шампунь, желательно яблочный. От той девушки в «Аквариуме» исходил аромат яблока.

— Я могу приказать одному из своих людей отвезти вас к отцу. Землетрясение там не привело к серьезным разрушениям.

Амара в ярости уставилась на него:

— Почему вы, мужчины, считаете нас, женщин, такими беспомощными, а?

Кролль был прав: Диме отнюдь не подходила роль рыцаря на белом коне, особенно для этой гарпии. Трудно было представить себе кого-то менее похожего на прекрасную девицу, попавшую в беду.

Вошел Кролль, прижимая к груди сканер и странно улыбаясь.

— Хочешь узнать кое-что забавное?

— А почему бы нет? Смех сейчас не помешает.

— Глянь. — Он протянул свой планшетник и постучал по экрану. — Там не одна ядерная бомба: их три.

Коул, так сказать, бросил перчатку; он чуть ли не прямо заявил Блэкберну: приводи Башира или не возвращайся вообще. А может быть, ему это просто померещилось? Он уже не помнил, сколько часов провел без сна. Последние двое суток были полны событий. Он обезвредил взрывное устройство, выкурил Аль-Башира из его логова и захватил атомную бомбу. Почему Коул продолжает считать его трусом?

Все эти мысли вертелись у него в голове, пока они с Кампо лежали, прижавшись к барьеру, окружавшему крышу торгового центра. Спрыгнув с «Оспри», они оказались под обстрелом; казалось, пули летели со всех сторон. В свете трассирующего снаряда Блэк увидел, как за четыре секунды погибли четыре человека. Они с Кампо, помня инструкции, бросились к западному углу крыши, на бегу делая зигзаги. Они рухнули у ограждения, обливаясь потом, хватая ртом воздух.

Все это время пулеметчики ССО поливали их огнем с двух позиций, расположенных по обе стороны здания; огонь прекратился только полчаса назад.

— Чтоб мне сдохнуть! — закричал Кампо в припадке ярости и раздражения. — Пропади пропадом эта война. Пропади пропадом ССО. Если я увижу этого Башира, я ему голову отрежу к чертовой матери!

Блэкберн схватил его за руку, стараясь не высовываться из их жалкого укрытия, и пристально взглянул ему в глаза:

— Просто успокойся, Кампо. Мы отсюда выберемся, понятно?

На несколько секунд на лице Кампо застыло бессмысленное выражение, затем он неохотно кивнул. По рации до них доносились голоса людей, которые занимались зачисткой нижних этажей: в здании пока никого не обнаружили.

Кампо продолжал ругаться на чем свет стоит:

— Проклятые чертовы разведчики! Сбросили нас прямо в лапы ССО, никакого Башира тут нет, и нас сейчас прикончат.

Блэкберн крепче сжал руку приятеля:

— Спокойно, Кампо. Думай. Они не стали бы так бороться за это место, если бы здесь нечего было защищать.

В глазах Кампо промелькнуло безумное выражение. Он отшвырнул автомат. Блэкберн проклял Коула за то, что тот снова отправил их в эту мясорубку, схватил Кампо за плечи и начал трясти его:

— Ты хочешь здесь умереть? Нет. Хочешь вернуться домой целым и невредимым? Да. И что для этого надо сделать? Выполнить задание.

У Кампо на глазах выступили слезы.

— Все нормально. Мы все просто люди. Если сегодня ты герой, это не значит, что завтра ты не можешь сорваться. Мы не в кино. Ты нужен мне, брат. И я тебе нужен, если хочешь выбраться отсюда.

Кампо несколько раз глубоко вздохнул, кивнул, подобрал оружие.

— Да. Ладно. Хорошо.

В результате землетрясения часть торгового центра обвалилась. Когда огонь прекратился, они заглянули вниз, в бездонную дыру, и заметили какие-то силуэты, балансировавшие на краю, словно люди собирались прыгать вниз. «Я схожу с ума», — подумал Блэкберн. Но тут Кампо заметил:

— Чертовы манекены. Это же гребаный шмоточный магазин.

Это подбодрило Кампо. Блэкберн, все еще не уверенный в том, что фигуры внизу — не люди, осмелился высунуться еще раз и едва не получил пулю. Но как раз перед тем, как пригнуть голову, он заметил внедорожник «лендкрузер», припаркованный среди мусорных баков как будто для того, чтобы его не заметили. Фары не горели, однако виднелось облачко выхлопного газа, — скорее всего, в машине кто-то был. Блэкберн направил в ту сторону автомат и взглянул на машину через прицел ночного видения. Один человек. Затем слева показался другой — он пробирался к машине. Блэкберн толкнул локтем Кампо:

— Парень один. А у нашего объекта должна быть целая куча охраны.

Но Блэкберн уже не слушал. Человек, направлявшийся к джипу, бежал с трудом — явно немолодой. Затем трассирующий снаряд осветил его лицо. Это лицо смотрело на Блэкберна с бесчисленных плакатов с того момента, как они пересекли границу Ирана, это же лицо он видел на изображении с камеры видеонаблюдения в банковском хранилище. Аль-Башир.

— Так, он мой.

Блэкберн не сообщил командиру о своем открытии. Вместо этого он взял на мушку водителя внедорожника, человека помоложе. Это было легко: боковое стекло зазвенело, и водитель повалился на руль. Аль-Башир попятился, едва не потеряв равновесие, затем обернулся, чтобы посмотреть, откуда стреляли, но продолжал бежать к машине.

Кампо поднял автомат. Блэкберн покачал головой. Он побежал вдоль парапета, спрыгнул на просевшую часть крыши, затем — вниз, на крышку мусорного бака, смягчившего падение. На миг он замер, чтобы посмотреть, что делает Аль-Башир. Тот добрался до дверцы и вытащил труп с водительского сиденья. Затем, перешагнув через убитого, сел за руль.

Блэкберн побежал вдоль стены, чтобы подобраться ближе к машине, но Аль-Башир уже нажал на газ. Взвизгнули шины, и джип выехал из-за ряда мусорных баков. Блэкберн прицелился, попал в заднюю шину, но машина продолжала ехать. Он следил за ней через прицел, выстрелил еще раз, промахнулся, приготовился стрелять снова, но в этот момент джип достиг ворот, где еще дымился подбитый танк. Аль-Башир, не снижая скорости, резко свернул вправо, и машина едва не перевернулась. Затем он поехал назад, к торговому центру, и скрылся из виду за рядами контейнеров. Блэкберн, словно подброшенный в воздух пружиной, вскочил на крышу ближайшего из них, чтобы лучше прицелиться, но машина уже направлялась прямо на него, она была слишком близко. Когда Аль-Башир притормозил, собираясь снова свернуть направо, Блэкберн прыгнул вперед и приземлился на лобовое стекло. Ухватился за стеклоочиститель, который тут же отломился. Он потянулся было к зеркалу, но Аль-Башир начал серию резких поворотов. Блэкберн отчаянно пытался упереться во что-нибудь ногами, чтобы не соскользнуть вниз, под колеса. Башир выстрелил в незваного гостя, и лобовое стекло разлетелось на кусочки. Пуля просвистела над левым ухом Блэкберна, выстрел оглушил его. В ярости он ударил кулаком по остаткам стекла и схватил Башира за руку, державшую пистолет. Снова раздался выстрел.

Блэкберн не понял, во что именно врезался джип. Его швырнуло на асфальт. Пока Башир неловко пытался дать задний ход, американец вскочил на ноги, распахнул дверцу и обеими руками вцепился в лидера ССО. Они повалились на землю рядом с машиной, и лица их оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.

Только заметив пузырившуюся кровь и слизь, вытекавшую изо рта и ноздрей иранца, Блэкберн понял, что тот ранен.

Кампо бежал к ним.

— Хорошая работа, мать твою!..

Блэкберн закричал в ответ:

— Он ранен, ранен! Адреналин!

Кампо бросил ему пакет; Блэкберн рванул обертку и вонзил шприц в грудь Баширу прямо сквозь китель. Он слышал в наушнике голос Кампо:

— Объект захвачен, ранен, готовимся двигаться к месту эвакуации.

«Черта лысого мы будем двигаться к месту эвакуации», — подумал Блэкберн. Он умирает. Башир закатил глаза, веки его опустились. Блэкберн несколько раз надавил ему на грудь, затем вытер с его губ кровь и начал делать искусственное дыхание. Аль-Башир дернулся, пришел в сознание, на губах его снова выступила кровавая пена, но он ухитрился выдавить улыбку:

— Зачем ты стараешься? Неужели вы собираетесь отдать меня под суд?

Он выплюнул собравшуюся во рту кровь. Пулевое отверстие было на шее. Из раны, пульсируя, хлестала алая жидкость. Блэкберн зажал рану рукой, крикнул Кампо:

— Бинт давай!

— Забудь обо мне, солдат. Тебе самому уже конец. Всем вам.

Глаза его снова закатились. Блэкберн принялся надавливать на грудь раненого, пытаясь вернуть его к жизни.

— Бомбы из чемодана, атомные бомбы — где они?

Умирающий медленно покачал головой:

— Сейчас тебе не обо мне надо волноваться. Я уже принадлежу прошлому. Скипетр перешел к другому…

Кампо опустился на колени рядом с Блэкберном, срывая упаковку с бинта.

— Он сейчас истечет кровью, не давай ему говорить.

— Ты можешь делать все что хочешь, солдат, но, что бы со мной ни случилось, ты уже мертв, друг мой.

Блэкберн приблизил к нему лицо:

— А где тот, который был с тобой? Тот, что забрал бомбы?

— Он вас уничтожит.

Кампо попытался наложить повязку.

— У него бред, к чертовой матери. Он сам не знает, что несет.

Блэкберн велел ему помолчать.

— Имя. Скажи мне имя.

— Его имя — смерть, мой друг. — Иранец снова выплюнул кровь. — Сол-ман.

— Солман?

Голос Башира превратился в едва слышный шепот. Он с трудом произнес по слогам:

— Со… ло… мон.

А затем наступила тишина.

Грязно-оранжевое солнце ползло сквозь дым и пыль, висевшую над восточной частью Тегерана. Блэкберн сидел в палатке, за складным столом, напротив следователей. Было начало восьмого. Ему позволили поспать три часа, затем разбудили и велели идти на допрос.

Лейтенант Коди Эндрюс из военной полиции улыбался. Капитан Крейг Дершовиц из разведотдела морской пехоты записывал.

— Простите, что подняли вас так рано. — Улыбка Эндрюса стала еще шире. — Нам просто хотелось разобраться с этим, так сказать, по свежим следам.

«Или пока я еще не отдохнул как следует, ничего не соображаю и не пойму, что копаю самому себе огромную яму», — подумал Блэк. Снаружи ждал Коул, изо всех сил стараясь расслышать их разговор.

Блэк рассказал о событиях в банке, о предметах, найденных в хранилище, о картах Нью-Йорка и Парижа, об обведенных местах и о двоих мужчинах на экране.

— Башир и еще один, так?

— Так точно, сэр.

Лицо Дершовица по-прежнему выражало глубокое презрение.

— И вы считаете, что тот, второй, был и на двух видеозаписях.

— Да, сэр, Соломон.

Дершовиц снизошел и нарушил обет молчания:

— Соломон, а дальше?

— Просто Соломон. Башир назвал это имя перед смертью.

Дершовиц махнул в воздухе карандашом:

— Его имя, фамилия, кодовое имя?..

— Он не сказал — умер.

Дершовиц неожиданно фыркнул:

— Вы уверены, что он не сказал «Салаам»?

Эндрюс наклонил голову набок, словно размышлял, какое блюдо заказать в ресторане.

— Странноватое имя для человека из ССО, да и вообще для иранца.

— Может быть, если бы он прожил еще минуту, я бы его расспросил.

— Теперь о вашей мотивации, сержант. Вы были чертовски разозлены после того, что произошло с Харкером.

— Вас это удивляет?

— Мы слышали, что его приятели лезли к вам с кулаками.

Блэк пожал плечами:

— Это ничего не меняет, сэр.

Дершовиц, очевидно, считал иначе.

— Пуля, найденная в его теле, выпущена из его собственного пистолета. Как вы считаете, зачем ему было убивать себя?

У Блэка возникло чувство нереальности происходящего, словно эти люди убеждали его в том, что дважды два — семь.

— Он только что выстрелил в меня. Я пробил дыру в лобовом стекле и схватил его за руку.

— В это время вы лежали на капоте машины, уцепившись за стеклоочиститель.

Эндрюс ухмыльнулся, пытаясь пошутить:

— Прямо как супергерой, да?

Но настроение не улучшалось.

Дершовиц наклонился вперед:

— Так, давайте пройдемся еще раз. Вы находитесь рядом с Харкером, и ему отрубают голову. Вы входите в банк, и Башир исчезает. Вы прыгаете на его машину, имея приказ взять его живым, и он стреляет сам в себя. Здесь явно просматривается некая линия, Блэк.

— Какая еще линия?

— Такая, что солдат из вас получается неважный. Вы что, уже хотите домой?

Блэк в ярости смотрел на них. Он чувствовал, что лицо его горит, ногти впились в ладони. Черт бы их драл, он не собирается показывать им, что это его задевает. «Поговори с собой, — учила его мать. — Когда тебе плохо, когда ты встречаешься с несправедливостью, самый лучший твой друг — это ты сам».

«Я пытаюсь, мама, — произнес он про себя. — Только это почему-то не помогает».

— Я схватил его за руку, за запястье. В этот момент машина во что-то врезалась, и его швырнуло вперед. Пистолет выстрелил. Спросите у Кампо. Сэр.

— Вы думаете, Кампо будет вас выгораживать?

— Он скажет вам правду.

— Вы уж об этом позаботились, правда?

С него было довольно. Он шарахнул кулаком по столу. Ноутбук и кофе Дершовица подскочили на несколько сантиметров.

— Послушайте, так я арестован или нет? Потому что если нет, то я хотел бы пойти и заняться делом, ради которого я сюда приехал, сэр. Я привез вам атомную бомбу, я установил личность убийцы. Я передал вам последние слова Башира. Я назвал вам имя!

Эндрюс обезоруживающе улыбался.

— Рад видеть, что у вас еще сохранился боевой дух, солдат, — произнес он.

Дима вел машину, несмотря на то что спал меньше всех. Собственно говоря, он вообще не спал. Зирак сидел впереди, рядом с ним, а Грегорин — позади, готовый отстреливаться в случае нападения.

Амара хотела было сесть рядом с водителем, как подобало по статусу единственной женщине и хозяйке машины, но Дима настоял на том, чтобы она ехала между Владимиром и Кроллем, которые должны были защищать ее своими телами. Если Амара думала, что они собираются распускать руки, то глубоко ошибалась: гораздо больше их интересовала ее сумка с продуктами.

— Это тебе, а это тебе: не жадничайте, — сказала она, раздавая сыр.

— Ты дала ему больше, — обиделся Кролль.

— Это потому, что он крупнее. А теперь будь хорошим мальчиком, кушай.

Владимир чавкал с торжествующим видом.

— Ко мне дома тоже так относились, — буркнул Кролль.

Рассвет в горах был прекрасен. Висевшая в воздухе пыль придавала розоватый оттенок золотым лучам солнца, освещавшим склоны хребта. Обычно в этот час ближайшие дороги бывали забиты машинами, пытавшимися пробраться в город до наступления времени легендарных тегеранских пробок. Говорили, что дорога на работу занимает столько времени, что иранцы совершают сделки по телефону, не выходя из машины. Сегодня дороги были пустынны, шум машин и автобусов стих, и за городом царила странная, печальная тишина. Грязная немецкая овчарка заметила джип и побежала к нему, в надежде виляя хвостом. Владимир многозначительно посмотрел на Кролля.

— Ты гребаный варвар, — проворчал Кролль. — Амара, ты должна разделить его долю пищи между нами, цивилизованными людьми.

— Товарищи крестьяне, вы забыли, что среди нас дама? — спросил Дима и поймал ее отражение в зеркале заднего вида. Она улыбалась.

Когда он посвятил новую союзницу в свой план, она отреагировала совершенно неожиданным образом.

— Я должен тебя предупредить, что там может завязаться перестрелка.

— Что, с настоящими автоматами? Мой муж застрелил одного из гостей на нашей собственной свадьбе. Думаешь, я сейчас расплачусь и убегу? И почему вы все считаете, что женщины такие никчемные? А я думала, что русские женщины сильные.

— Не знаю. Я пообещал лично доставить тебя к отцу, поэтому, наверное, мне просто не хочется его разочаровывать.

Она пожала плечами:

— Давай не будем сейчас думать о плохом.

Они миновали аэропорт Сепехр. Даже в лучшие времена он выглядел весьма убого, а теперь полностью лежал в развалинах. Американцы здесь постарались. На взлетно-посадочной полосе стоял «Эйрбас», развалившийся пополам, словно гнилое бревно. Маленькие самолеты сгорели дотла. Диспетчерская вышка была разбомблена прямым попаданием. Они свернули на дорогу Телло, проехали мимо спорткомплекса имени имама Хомейни, где Дима когда-то организовывал соревнования по боксу для своих курсантов из Революционной Гвардии. Сколько из них сейчас состоит в ССО?

Он снова взглянул на Амару: ее муж мертв, вся прежняя тегеранская жизнь рухнула. Какое будущее ее ждет? Какое будущее теперь ждет остальных жителей Тегерана? И эти бомбы… Само их присутствие в стране может привести к войне, даже если они не будут взорваны. Что Башир собирался с ними делать? Выяснится ли это когда-нибудь?

После Назирабада дорога, которая становилась все хуже и хуже, превратилась в проселок. Они ехали по длинной, покрытой лесом долине, по обеим сторонам поднимались горы — голые, безжизненные, угрожающие, но не лишенные своеобразной дикой красоты. Зимой они выглядели совершенно иначе, это была снежная страна чудес, с большим количеством лыжников. Дима сам много раз катался здесь на лыжах. Имея повсюду свободный доступ и ненапряженную работу, он был привлекательным объектом для представительниц противоположного пола. Многие влиятельные женщины с большими связями жаждали его общества. Они, в свою очередь, обеспечивали его ценной информацией о правящем клане и тонкостях местной политики. Все его связи, кроме одной, были заведены по расчету. У него это превратилось в условный рефлекс. «Что я получу, если проведу время с той или иной женщиной? Какова будет выгода?» Неудивительно, что он так и остался один.

Эти мысли отвлекали Диму от насущных проблем, пока машина, переваливаясь из колдобины в колдобину, взбиралась вверх по склону. Амара постучала его по плечу, вернув к реальности. Она указала на крутой пандус, находившийся слева и заканчивавшийся воротами. Дима остановился метрах в десяти от въезда. Они осмотрели пулеметы, расположенные по обе стороны от ворот. По два человека у каждого, один с биноклем, второй у орудия. Это были НСВ, универсальные пулеметы для поражения живой силы, самолетов, вертолетов — словом, всего. Производство их прекратилось после распада СССР и продолжилось по лицензии в Иране. Только это были, скорее всего, оригинальные советские образцы, привезенные с собой Кафаровым.

— Они наверняка узнали машину, — сказала Амара. — Но я не должна выглядеть как заложница.

— Тогда ты будешь говорить.

Амара смотрелась вполне убедительно. Она надела шелковый костюм, оторвала рукав блузки и все пуговицы, как будто ей пришлось отбиваться от бандитов. После она связала полы блузки, чтобы та не распахивалась. Кроссовки выглядели нелепо, но что еще надевать, когда бежишь от землетрясения и, возможно, навстречу ядерной войне?

Спецназовцы любезно помогли ей выйти, и Дима толкнул Владимира, чтобы тот встал прямо.

— Жди у машины. Пусть они подойдут к тебе. Чем дальше мы сможем забраться до начала свалки, тем лучше.

Амара сделала в точности так, как было приказано: тряслась от страха, как женщина, на дом которой только что напали мародеры, которую ограбили и чуть не изнасиловали. По щекам у нее катились слезы, словно по заказу. «Вот это актриса», — подумал Дима; у нее было бы блестящее будущее в ГРУ.

Один из охранников подошел, держа наготове автомат.

Амара буквально бросилась ему на шею:

— Скажите Кристен, что приехала Амара.

Тот кивнул на джип.

— Это мои личные телохранители. — Она прижала руки к груди. — Я отказывалась, но Газул настоял. Они спасли мне жизнь.

— А где сейчас ваш муж, госпожа?

Она прикоснулась к его плечу и покачала головой, при этом волосы рассыпались и упали ей на лицо; да, она была хорошей актрисой.

Охранник вернулся на пост, взял телефонную трубку. Несколько секунд спустя створки ворот с жужжанием поползли в стороны. Дима нажал на газ, и они въехали внутрь. Первая часть операции прошла успешно.

Блэк и Монтес смотрели в окно правого борта на два Ф-16, с гулом пролетавшие мимо.

— Надеюсь, они нам что-нибудь оставят! — заорал Чаффин, стараясь перекрыть шум винтов.

Блэк смотрел вслед истребителям, пока они не превратились в две серебристые точки с белыми хвостами.

— Они обезвредят зенитки и все, что смогут зафиксировать. Плюс еще вертолеты, если они там окажутся.

— Мы так и не знаем, что или кто там есть? — спросил Кампо, словно нарочно наступая на больную мозоль Блэка.

Блэк ничего не знал. Его люди всегда ждали от него ответов на свои вопросы. Если у него был ответ, он отвечал. Если не было, он делился с ними предположениями. Но он никогда не молчал. Они считали его умным парнем, таким, который вернется домой, поступит в университет, найдет хорошую работу, может быть, станет учителем, как его мама. Но сейчас Блэкберн не знал, что сказать своим ребятам. Он потерял способность здраво рассуждать. Мир, казалось, переменился за одну ночь. Кампо, его бывший друг, неподвижным взглядом уставился в небо. Блэк только что чуть не убил его. Нужно собраться с мыслями. Кто или что ждет их там? Может быть, только Бог. Может быть, ничто. Он подумал о своем отце, представил, как тот сидит в клетке вьетконговцев, по горло в воде, превратившись из бравого солдата в напуганного юношу: а чего он ждал тогда?

Блэк снова вспомнил кадры с той камеры в банке. Башира легко было узнать. Но чем больше Блэкберн размышлял о втором человеке, тем громче звучал в его мозгу какой-то внутренний голос. Террорист отрубает морпеху голову на иракской границе; тридцать шесть часов спустя он уже в центре Тегерана — везет куда-то ядерные бомбы в компании Аль-Башира. Эндрюс и Дершовиц ему явно не поверили. И теперь Блэкберн сам поддался сомнениям. Он чувствовал, что его продолжает мучить неуверенность в себе: плохое состояние перед началом операции.

Горы вздымались перед ними, словно огромная голая каменная стена, и единственными зелеными пятнами были рощицы внизу, в долинах. Блэкберн попытался представить эти твердые раскаленные камни покрытыми снегом, на миг закрыл глаза и вспомнил тот день, когда они катались на лыжах с горы Блэктейл в Монтане, срезая углы и нарушая правила. Самым трудным было понять, когда именно нужно их нарушить.

— До точки высадки пять километров. Приготовить снаряжение!

От ворот до дверей шале было двести метров. Дима ехал медленно, стараясь тянуть время, чтобы успеть как следует рассмотреть здания и поместье.

Кролль хрипло произнес:

— Эй, слушай, оба сигнала исчезли.

— Что, навигатор опять сдох?

— Нет. С третьей бомбы сигнал идет.

— Есть соображения?

— Возможно, они под землей. В подвале, бункере.

Подъезжая к дому, они заметили джип «мерседес» — черный, с тонированными стеклами. Машина Кафарова? Рядом стояли еще два автомобиля — новенький «рейндж-ровер-эвок» и потрепанный «пежо» двадцатилетней давности.

Амара показала пальцем:

— «Рейнджровер» — это машина Кристен.

— Значит, она свободно может уезжать и приезжать?

— Только с охраной.

— Кстати, для крупнейшего в мире торговца оружием он не слишком озабочен безопасностью собственной персоны, — заметил Кролль. — Одно из двух: либо он достаточно умен, чтобы понимать, что это только привлекает лишнее внимание, либо достаточно безумен, чтобы считать себя неуязвимым. А может, и то и другое.

— Факты могут быть гораздо полезнее рассуждений, — сказал Дима.

— Я просто пытаюсь помочь.

— Отлично, — произнес Дима. — И первое, золотое правило: оставаться на связи.

У каждого из них был микрофон и наушник. По плану в дом должна была пойти Амара в сопровождении Зирака и Грегорина. Им предстояло осмотреть здание, сообщить Диме о силах противника и найти Кафарова. Такие операции Дима любил больше всего: когда сочиняешь план буквально на ходу, используя любые средства — в данном случае Амару и небольшую команду абсолютно надежных людей, умеющих быстро соображать. Они остались с ним, хотя любой разумный человек уносил бы ноги из страны. Он смотрел, как троица подходит к дому. Молодая блондинка с фотографий радостно махала Амаре с балкона.

«Все идет слишком хорошо», — подумал Дима.

Первая ракета попала прямо в балкон Кристен, как будто пилот нарочно целился в нее. Девушка даже не успела пошевелиться. Только что она стояла и махала рукой, а в следующее мгновение ее не стало. Балкон превратился в облако цементной пыли, накрывшей стоявших внизу Грегорина, Зирака и Амару. Он услышал пронзительный крик Амары, затем вторая ракета разнесла вдребезги участок склона в пятидесяти метрах от здания. Дима почувствовал, как его швырнуло назад, затем машина перевернулась, полетела в сторону и наткнулась на деревянный забор; Дима как раз успел увидеть, как третий удар снес вышки с пулеметами.

Дима поднялся на ноги первым, начал искать взглядом Кролля и Владимира. Те помогали друг другу выбраться из машины. Он указал на рухнувшие вышки:

— Идите к пулеметам. Проверьте, вдруг они еще работают. Не знаю, кто к нам прилетел, но их надо сбить — быстро!

Дима побежал к дому, не думая ни о Грегорине с Зираком, ни о женщинах — только о ядерных бомбах. О том, зачем пришел сюда. Он дошел почти до конца, заплатил слишком высокую цену, чтобы сейчас отступать. Теперь никто не мог отнять их у него.

Дима бросился бежать еще быстрее, нашел наполовину разрушенные ступеньки. По куче камней он вскарабкался на обломок балкона, который обвалился в то же мгновение, и Дима едва не полетел вниз вместе с ним. Из-под руин доносились чьи-то крики. В здании начался пожар, из окон вырывался едкий дым. Черт, противогаза нет. Все снаряжение осталось в машине. У Димы при себе были только пулемет и нож. Он пролез в окно, схватился за занавеску, оторвал кусок ткани и замотал лицо.

Перед ним была просторная гостиная, увешанная картинами. Дима заметил Матисса. И Гогена: на него смотрели две пышнотелые туземные девушки в одних набедренных повязках. Неужели подлинники? Наверное, именно так выглядит мусульманский рай: скорее всего, они не девственницы, но ему незачем придираться. Он заметил на стеклянном журнальном столике огромную мраморную шахматную доску: игра была прервана, белым не хватало двух ходов до шаха и мата. Но игроков видно не было. В дверях стоял гигант с глазками-щелочками и целился в Диму из «узи». Инь или Ян? Дима так и не узнал этого: его нож воткнулся в сонную артерию охранника, кровь забрызгала «Таитянок». Он надеялся, что это подделка.

Дима прыгнул на противника, рванул нож из раны, схватил «узи» и вытащил из уха корейца рацию. Где-то внутри здания ухнул взрыв: водяной котел или бензобак? Пол задрожал, стена обрушилась, и огромное зеркало, словно гильотина, прикончило умиравшего телохранителя. Дима заметил рассыпавшиеся шахматы: игра окончена. На этом этаже четыре комнаты. Две разнесены на кусочки. Кафаров тоже может быть под обломками. Еще две; библиотека. Диме даже не хотелось думать о бесценных изданиях, которые могли там храниться. Письменный стол, ноутбук — маленький, белый. Наверное, принадлежал Кристен. Надо будет потом проверить. Он нашел лестницу — она была цела. Понесся наверх, перепрыгивая через три ступеньки. Снаружи доносился треск пулеметов. Одна короткая очередь. Экономят патроны: это Владимир. Поразительно, как можно узнать человека по его манере стрелять.

Спальни: кровать нетронута, свежие цветы в вазе. Розы. На ковре валяется купальник — мокрый. Ай-яй-яй. И полотенце. «Нынешняя молодежь совершенно не приучена убирать за собой». Он словно слышал голос матери. «Тебе бы понравилась эта комната, мама. Шелковые диваны, трельяж, кровать с балдахином — все, чего у тебя никогда не было». В каждом из трех зеркал отражался человек с закрытым лицом. Это он сам.

Снаружи, откуда-то сверху, донесся рокот. Вертолет? На крыше была площадка. Нет, шум какой-то странный. Самолет? И то и другое: это «Оспри». «Отгоняй морпехов, Владимир: я еще здесь не закончил».

Еще семь спален, все пусты. Но они же видели «мерседес», Кафаров где-то здесь. Никаких признаков рабочего кабинета, даже ноутбука нигде нет. Где же это все? Кафаров никогда не отдыхал, постоянно совершал сделки, его услуги требовались людям круглые сутки. Вода, пища и оружие — три основные вещи, необходимые человеку, только в случае Кафарова в обратном порядке.

Шум двигателей приближался, затем ослабел. «Оспри» производил свой трюк — из самолета превращался в вертолет в течение четырнадцати секунд: четырнадцать секунд на то, чтобы прицелиться. Бам! И, словно подслушав мысли Димы, застрочил пулемет, затем раздался взрыв, гул винтов сменился пронзительным воем: это второй, уцелевший двигатель пытался удержать «Оспри» в воздухе.

Внезапно Диму швырнуло на землю. Как смог такой гигант подкрасться к нему настолько быстро, настолько незаметно? Лицо ему царапала кирпичная крошка. Он чувствовал горячее дыхание противника, запах чеснока и пота. Это оставшийся в живых кореец сидел у него на спине. Перед глазами у Димы возникла рука, пальцы надавили на глаза. Он попытался приоткрыть один глаз, разглядел окно. «Оспри» падал — второй двигатель не выдержал неравной битвы. В свободной руке врага мелькнуло лезвие, приближавшееся к горлу Димы.

Кролль вел машину, Владимир пил, Дима дремал: все трое сидели впереди. Амара спала на заднем сиденье. После всего, через что ей пришлось пройти за последние двадцать четыре часа, никто не собирался ее беспокоить. Внутри «лендкрузера» было жарко и душно. Они не включали кондиционер, чтобы сэкономить топливо, и открыли окна, но воздух сильно прогрелся за день, и никакой прохлады не ощущалось.

Дима спал плохо. Часто просыпался, когда колеса попадали в колдобины или когда Кролль резко сворачивал в сторону, чтобы не наехать на заблудившуюся корову или камни, скатившиеся с гор во время землетрясения. А когда Дима засыпал, ему снились тревожные сны, зловеще искаженные варианты того, что он испытал за последние несколько суток. Он знал, что это неизбежно: его мозг должен обработать эту информацию, но лучше ему от этого не становилось. Инь и Ян, Кафаров и Коул снова появлялись, исполняли свои роли, и каждый раз с иным исходом. Он чувствовал хватку Иня у себя на шее, чувствовал, как тот пытается утопить его, непреклонный, словно робот, чувствовал, что жизнь уже покидает его. Он проснулся от ужаса. Затем ему снова снился Блэкберн; на этот раз он не убил Коула, и лейтенант выстрелил Диме прямо в лицо, ослепив его смертоносной белой вспышкой.

Затем в сны его вторглись давние впечатления. Он увидел Соломона таким, каким тот был во время их первой встречи, — юношу восемнадцати лет, но взглядом он напомнил Диме африканских мальчиков-солдат, у которых не было детства. Высокий лоб, нависшие брови, высокие скулы, оливковая кожа и вечно беспокойные глаза, взгляд, выдающий постоянную настороженность. Бесстрашный, необыкновенно одаренный подросток без прошлого, без имени. Дима часто задумывался о том, сумеет ли Соломон отыскать себя. Дима знал, что неведение не дает ему покоя.

«Как мне выбрать, на чьей стороне сражаться?» — иногда спрашивал он, давно, когда в нем еще оставалось что-то от юноши, до того как ненависть поглотила его.

«Сражайся на своей стороне, — отвечал Дима, изо всех сил стараясь как-то утешить его. — Борись за себя самого: твое дело — это ты сам».

Эти слова Димы Соломон принял близко к сердцу — если у него вообще было сердце. В качестве учителя и впоследствии старшего офицера Дима попытался подружиться с ним, установить доверительные отношения, но Соломон не поддавался. «Дружба, — говорил он, — это слабость, она отвлекает человека от важных дел». Это был первый признак того, что он избавлялся от всего человеческого, превращаясь в некое новое существо. Он относился к самому себе так серьезно, что старшие дразнили его. Вскоре они об этом пожалели. Он редко поддавался ярости, но когда это происходило, мог черпать энергию в гневе. Месть могла настигнуть обидчиков в любой момент: через три дня, три недели, даже через несколько лет. Самым большим удовольствием для Соломона было наблюдать недоумение на лице жертвы и выражение ужаса после того, как она догадывалась, за что ее карают. Он был мастером маскировки. Он знал больше языков и лучше умел работать под прикрытием, чем даже Дима, и террористические ячейки, в которые его посылали, всегда принимали его в свой состав. Он был готов доказать свою лояльность, совершив любую требуемую от него жестокость. Это был ужасный противник. Но Дима не ожидал с ним столкнуться — до сегодняшнего дня.

Они держались гор, пока не отъехали достаточно далеко от американцев, затем выбрались на шоссе, ведущее из Тегерана в Тебриз, по которому ехали два дня назад. Оно было пустынным, если не считать нескольких машин, брошенных во время бегства жителей из Тегерана. Они заметили автобус, съехавший с дороги и свалившийся в канаву. Но пассажиров видно не было, как и других беженцев.

Когда они подъезжали к Миянеху, Кролль объявил:

— Бензин кончается.

Было три часа утра.

— Да, рано или поздно это должно было случиться, — ответил Дима. — В этой чертовой стране у них нефть из ушей лезет, но когда тебе нужен бензин, его нет.

Город был полностью разрушен, но на парковке у торгового центра возник импровизированный лагерь, и сотни людей спали в машинах. Спецназовцы разбудили нескольких беженцев и предложили деньги за остатки бензина, но те клялись, что баки пусты. Они попробовали проехать дальше, но бензин кончился. В багажнике нашлась канистра, и, оставив Кролля с Амарой, Владимир и Дима отправились искать заправочную станцию.

— С виду все тихо-мирно, — заметил Владимир.

Но все оказалось не так просто. Из теней возникли несколько оборванных солдат ССО и наставили на спецназовцев автоматы. При взгляде на них сразу угадывалась неопытность, взрывоопасное сочетание страха и злобы.

— Хоть одну проблему можно было бы решить быстро и просто, но нет, — сказал Дима, заметив главаря, нервного на вид парня в дешевых кроссовках «Адидас», замотанного красно-белым шарфом. Должно быть, он скопировал манеру одеваться с учебных видео «Аль-Каиды».

— Бензина нет! — закричали иранцы, стреляя в воздух.

«Зачем же вы охраняете бензоколонку, если нет бензина?»

— Привет, ребята, — сказал Владимир. — Мы просто возьмем немного и поедем дальше. — Он помахал канистрой.

— Иди-ка сюда, старикашка, получишь, если хочешь! — крикнул один.

— Давай отрежем ему яйца — вряд ли они ему еще понадобятся, — предложил второй.

— Да, молодежь сегодня взрослеет не по дням, а по часам, — заметил Дима.

— Сейчас я им покажу яйца! — рявкнул Владимир.

Владимир уже успел отведать сомнительной азербайджанской водки, найденной в «лендкрузере»; он поднял пистолет и выпустил пулю главарю в руку.

— Это, по-твоему, называется предупредительный выстрел? — спросил Дима.

— Ну ты же знаешь, когда я выпью, то стреляю лучше.

Юнцы бежали, и спецназовцы, протолкав машину несколько метров, наполнили бак. Амара продолжала мирно спать на заднем сиденье.

Когда они вернулись на шоссе, Дима позвонил Дарвишу. По крайней мере, одну хорошую новость он мог сообщить другу: с его дочерью было все в порядке, она возвращалась домой, и ее негодяй-муж был мертв. Это было все, чего они достигли за последние сорок восемь часов.

Дарвиш взял трубку не сразу. Голос у него был несколько странный. Но в конце концов, было пять часов утра.

— Твоя дочка едет к тебе.

Это его разбудило окончательно. Несколько секунд он молчал. Затем ответил:

— Я твой должник навеки.

— Как всегда. Где ты сейчас?

— Я должен кое-что устроить. Я тебе сразу позвоню.

Прошло пять минут, и раздался звонок.

— Все хорошо. Я увезу Анару подальше на несколько дней. Нужно дать ей отдохнуть после всех этих испытаний. — Дарвиш рассказал, как проехать к небольшому аэродрому на окраине Тебриза. — Сколько вам нужно времени, чтобы добраться сюда?

Дима посмотрел на карту:

— Около часа.

— С моей Анарой правда все в порядке?

— Правда, — сказал Дима. — А у тебя-то все нормально?

— Да-да, я просто очень устал.

Блэкберн добрался до вершины горной гряды, разделявшей северную и южную долины. В южной находился Тегеран. Всю дорогу, пока Блэкберн шел наверх, русские смотрели на него. Он еще раз оглянулся на них и остановился, не зная, что делать дальше.

«В жизни бывают моменты, — подумал он, — когда принятое решение способно изменить весь ее дальнейший ход». Одной из таких вех у Блэкберна было решение пойти в армию. Он мог бы остаться дома, поступить в университет, найти работу, устроить свою жизнь, может быть, даже жениться на Шарлин. Но это событие казалось мелким и незначительным по сравнению с тем, которое произошло час назад. Он стрелял в своего командира и убил его; это был совершенно невероятный, невообразимый поступок. Как получилось, что он дошел до такого? Неужели вопреки всему, чему его учили в армии, он позволил себе поддаться эмоциям или он все-таки защищал правое дело? Ведь, в конце концов, он помешал Коулу убить Диму, безоружного пленного. Он застрелил своего командира, чтобы спасти жизнь человека, которого впервые встретил два часа назад. Врага, спасшего ему жизнь.

Но сейчас имело значение только одно: то, что Дима рассказал ему о Соломоне. То, что вскоре должно было произойти. Последствия этого были слишком ужасны, Блэк даже не мог их себе представить.

Способен ли Дима со своей горсткой ветеранов остановить ядерный апокалипсис? Поверит ли кто-нибудь Блэкберну, если он расскажет, что Нью-Йорк — цель террористов? Его командование, казалось, твердо решило не доверять ему, всем его действиям приписывали самые низменные мотивы. И сейчас, заглядывая себе в душу, он понял: он был даже рад тому, что появился повод покончить с Коулом.

Стоя на горе, он в последний раз оглядел северную долину. Дима и его спутники практически скрылись из виду. Наблюдают ли они за ним? Блэкбери не знал. Затем он повернулся на юг; вдалеке тянулся разрушенный Тегеран. Гораздо ближе находилось шале Кафарова, там были товарищи Блэкберна — те, кто остался в живых.

Он ужасно устал, испытывал дикую жажду и голод, обливался потом. Полуденное солнце палило, лишая его последних сил. Но он продолжал идти, переставлять ноги, пока наконец не спустился с горы и не достиг развалин шале. От замка мало что осталось. Приближаясь, Блэкберн почувствовал себя так, будто возвращался в прошлое, в сегодняшнее утро, когда он был еще другим человеком. Поймут ли товарищи, что он изменился?

— Эй, вы только гляньте на это!

К нему бежал Монтес.

Блэкберн смотрел на него, как мог бы смотреть инопланетянин на первого встреченного им обитателя Земли. Он обнял старого товарища, но чувствовал себя так, словно все их общее прошлое было уничтожено происшедшим в бункере. Все их воспоминания о доме, добродушные шутки и возня, планы на будущее, которыми они делились друг с другом, — все умерло, исчезло под завалами вместе с тайной, похороненной под землей. Он никогда никому не сможет рассказать о Коуле.

В этот момент, глядя на Монтеса, Блэкберн окончательно понял, что мир его изменился безвозвратно. Он пошел в армию, желая понять отца и выяснить, что за тяжкое бремя тот нес после Вьетнама. Но ему досталось нечто такое, чего он вовсе не ожидал: собственное тяжкое бремя.

К ним шагал Маткович.

— Черт, мы уже решили, что тебе пришел конец.

— Я тоже, — ответил Блэкберн.

— Не знаешь, где Коул?

Вот оно. Этот вопрос будет отныне преследовать его. Он знал, что услышит его еще сотню раз. И увидит взгляды людей, устремленные на него, пока он будет отвечать. Только сейчас Блэкберн понял, что напрасно надеялся, будто люди поверят ему, не станут расследовать исчезновение лейтенанта и искать его тело.

Развалины шале понемногу разбирали. Раненых и погибших во время падения «Оспри» увезли на медицинском вертолете. В поместье работали спасатели. Экскаватор разгребал завалы.

— Блэкберн, идите сюда! Нужна ваша помощь.

На капоте «Хамви» майор Джонсон, командир Коула, разложил план особняка, который Блэкберн видел в лагере.

— Нужно понять, где может быть лейтенант Коул.

Этого Блэкберн не ожидал.

— Сэр, он погиб.

Майор поднял голову, нахмурился:

— А откуда вы это знаете, сержант? Возможно, он остался в каком-то помещении, где сохранился запас воздуха.

Джонсон разгладил карту. Блэкберн точно знал, где находился Коул, — между бассейном и комнатой с мониторами.

— Сэр, там все обрушилось.

Он обвел пальцем участок вокруг бассейна.

Майор пристально разглядывал план.

— Тогда как вы смогли выбраться, солдат?

Блэкберн указал на две тонкие линии, тянувшиеся от задней стены бункера:

— Я увидел, что дверь, в которую я вошел, завалена, сэр, и начал пробираться к задней части, к подземному ходу.

— А где в это время был лейтенант Коул?

«Началось, — подумал Блэкберн. — Мой ответ сейчас определит всю мою жизнь». Раньше он считал себя честным человеком. А что теперь для него значит «быть честным человеком»?

— Я не знаю, сэр. Потолок рушился, я просто побежал к двери.

Майор потер подбородок:

— Ну что ж, я не собираюсь писать его матери, что мы оставили его под завалами.

Он смотрел на план еще несколько секунд, затем снова обернулся к Блэкберну:

— Я отправлю тебя обратно в «Спартак». Тебе сильно досталось, сынок. Они выслушают твой отчет там.

Уже сто лет никто не называл Блэкберна «сынок». Такого слова в словаре Коула определенно не было. Ему захотелось произнести вслух: «Знаете что, сэр? Коул был гадом и убийцей, и все равно рано или поздно ему пришел бы конец». Но, к счастью, он удержался. Ничего хорошего из этого не вышло бы.

Он заметил направлявшегося к ним Кампо. Блэкберн отошел от группы, образовавшейся вокруг майора. Кампо лишь посмотрел ему вслед. Ни приветствия, ни братского хлопка по плечу: он просто стоял, глядя на Блэкберна с таким выражением, словно увидел призрак.

— О черт. Ничего не понимаю. — Кампо кивнул в сторону развалин. — Там все рухнуло, ничего не осталось. И вот ты выходишь целый и невредимый.

Блэкберн почувствовал, что товарищ заслуживает хотя бы частичного объяснения.

— Из бункера наружу вел туннель. Мы его видели на плане, помнишь?

Кампо покачал головой:

— По-моему, все не так просто, дружище. Твоя рация молчала. Мы слышали, как упал какой-то здоровенный камень. Коул вошел туда. Ты вышел…

— Мне повезло. Думаю, тебе тоже.

— Ну, может быть, и так, — с сомнением в голосе произнес Кампо.

Они отошли подальше от майора. Кампо вытащил помятую пачку сигарет, вытряхнул одну, закурил, глубоко затянулся и выпустил голубое облачко дыма.

— И ты его не видел?

— В бункере? Нет, а что?

Кампо пожал плечами:

— Просто спрашиваю.

Блэкберн покачал головой:

— А что случилось?

— После того как Коул вошел, я хотел узнать, что там, вызвал его по рации, но он не ответил…

— И что? Там внизу все падало.

— Ну, я слышал такой хлопок, как будто выстрел, на звук обрушения не похоже.

— Ничего такого не слышал, — отозвался Блэкберн.

Кампо не ответил, поддал носком ботинка ком земли.

«Так вот оно как теперь будет», — подумал Блэкберн. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким одиноким.

— У нас проблема.

— Ух ты! Интересно какая? — Кролль уже перебарщивал с сарказмом.

— Тон Дарвиша, странное место встречи. К тому же он назвал дочь Анарой. Дважды.

— У него сильный стресс.

Однако оба знали, что здесь кроется что-то еще. Что Дарвиш не из тех, кто делает оговорки, особенно когда дело касается членов его семьи. Может быть, за ним следили настолько внимательно, что ему оставалось лишь неверно произнести имя дочери? Те, кто находился с ним в комнате, вряд ли заметили бы оговорку, но он знал, что Дима все поймет. Однако Дима надеялся, что Дарвиш заговаривался просто от усталости. А может, он положил трубку для того, чтобы получить указания от тех, кто захватил его? Все это походило на ловушку: грубую, примитивную, типичную для определенного сорта людей. Однако пока они не могли сказать, что это за люди.

— Он сказал, что увезет ее — с аэродрома? Куда именно?

— Может, к семье.

— Они либо погибли, либо еще сидят дома. Это плохо пахнет.

— Все здорово, — подытожил Кролль, выезжая на шоссе. — И мне кажется, ты хочешь отправиться ему на помощь.

Амара пошевелилась, просыпаясь. Приоткрыла глаза, закрыла, открыла снова, внезапно взгляд ее стал осмысленным: она разглядела лицо Димы, в тусклом свете походившего на призрака.

— Я думала, ты погиб.

— Я неуязвим.

Она нахмурилась, пытаясь вспомнить вчерашние события, поморщилась от боли.

— Где мы?

— Недалеко от дома. Я говорил с твоим отцом. Он нас ждет.

Она села, и он кивнул на место рядом с ней. Кролль остановился, и Дима перебрался назад. Несколько минут они ехали молча. Время от времени он бросал взгляд на Амару, размышляя о том, что они разрушили ее жизнь.

— Мне очень жаль, что так получилось с Газулом. В конце концов, он был твоим…

Она подняла руку, остановив его, сделала глубокий вдох, медленно выдохнула, покачала головой:

— Это была ошибка. Только не передавай моему отцу, что я тебе скажу сейчас: он был прав насчет Газула.

— Ты нам очень помогла, когда отвезла нас в шале.

Амара опустила глаза:

— Кристен погибла, да?

— Мне очень жаль. С ней погибли двое наших товарищей.

— Странная у тебя работа. Уверена, у тебя нет ни семьи, ни детей.

Дима заговорил не сразу.

— Так лучше для всех, — сказал он, вспоминая свои мечты о жизни с Камиллой.

— Знаешь, в Иране молодой вдове нелегко живется. Как ты думаешь, смогу я устроиться в Москве? Я слышала, для девушек там полно работы.

— Такую работу твой отец не одобрил бы.

— Ты хуже его. Теперь ты понимаешь, почему я решила выйти за Газула?

Они остановились примерно в пятистах метрах от аэродрома и припарковались за каким-то сараем.

— Ты останешься с Амарой в машине, — велел Дима Кроллю, — а мы пойдем проверим, что там.

Дима и Владимир пересекли засаженное баклажанами поле и приблизились к ограде.

— Что ты об этом думаешь? — Владимир дал Диме бинокль.

— Дарвиша не вижу, да и вообще никого.

Аэродром представлял собой ангар, несколько навесов и мачту с ветроуказателем, повисшим в неподвижном ночном воздухе. Перед нехитрым сооружением стояли два «Фоккера-27», принадлежавшие маленькой местной авиакомпании, и новенький вертолет Ка-266 без опознавательных знаков.

— Посмотри на это. Ни номеров, ничего.

— У хороших людей на вертолетах стоят номера.

— Кем бы они ни были, они знали, что мы придем, — подытожил Владимир. — Но кто им сказал? Дарвиш?

— Ни за что. Он же пытался нас предупредить.

— А кто тогда?

У Димы имелись кое-какие подозрения, но пока он решил держать их при себе. Внезапно мощный луч света, исходивший из ангара, ослепил спецназовцев.

— Черт!

Они помчались по полю обратно к «лендкрузеру» и почти добежали, когда сообразили, что машина окружена.

— Бросайте оружие! Лечь на землю!

Дима ничего не смог придумать, поэтому послушно кинул автомат и упал на землю. Он попытался рассмотреть двух вооруженных людей, бежавших к ним, но те были в масках.

— Лицом вниз.

Дима повернул было голову, чтобы взглянуть на «лендкрузер», но получил ботинком в висок. Затем ему стянули руки за спиной пластиковыми наручниками.

— Лицом вниз!

— По-моему, возникло недоразумение, — начал Дима. — Дайте мне объяснить…

Новый пинок под ребра заставил его замолчать. Со стороны аэродрома подъехал ГАЗ и остановился рядом с ними. Из него вышли еще два человека, запихнули Диму и Владимира внутрь, а тот, который избивал, бросился к «лендкрузеру», отшвырнул Кролля на пассажирское сиденье и сел за руль.

— Кому-то мы очень, очень не нравимся, — заметил Владимир.

Машина направилась обратно к ангару. Двое мужчин, слонявшихся около вертолета, подошли к ним: черные брюки, футболки и куртки, ПП-2000, на лицах угрожающее выражение.

Владимир повернулся к Диме:

— Как ты думаешь, может, им надо сказать, что они похожи на статистов из фильмов о Джеймсе Бонде?

— Унылое зрелище, да? Совершенно неоригинально.

— Мне уже так надоело, что русские везде плохие. Хотя, если они плохие парни, то мы теперь хорошие, правда?

— Это ты верно говоришь.

— Заткнитесь к чертовой матери, козлы! — сказал тот, что был пониже.

Лицо его было испещрено следами от подростковых прыщей, глаза покраснели от бессонницы. Он выглядел менее отвратительным из двоих, на его лице играла глупая ухмылка парня, считающего себя супергероем.

«Только в мечтах», — подумал Дима.

— А мы полетим на вертолете? Очень хочется посмотреть потухший вулкан, — сказал Владимир.

Человек повыше, который напомнил Диме хорька, виденного в каком-то мультике, вытащил новенький полицейский пистолет «Грач» и рукоятью ударил Владимира по лицу.

— Ты знаешь, они иногда стреляют с другого конца, — заметил Владимир. — Хочешь, покажу?

— Заткни пасть, — рявкнул Хорек, — а то я тебе все кости переломаю!

Они доехали до здания, два человека в масках вытащили Кролля из джипа. Где же Амара, черт бы ее побрал? Троих пленников повели к ангару. Изнутри они наблюдали за тем, как остальные люди в черном потрошат «лендкрузер». Один снял запасное колесо, разрезал сиденья, обшарил все уголки. Второй заглянул под капот, оторвал обивку с двери и даже с потолка.

— Я все понял! — воскликнул Владимир. — Они ищут наркотики!

— А может, ультрапортативные атомные бомбы, — возразил Дима.

— Что, те, которые я проглотил? — спросил Кролль.

— А если серьезно, неужели они правда думают, что бомбы у нас?

Обыск, очевидно, результатов не дал. Хорек жестом велел своим людям возвращаться в джип и, с угрожающим видом подойдя к Диме, заглянул ему в глаза:

— Предлагаю тебе перестать умничать и просто сказать мне, что вы с ними сделали.

— С чипсами? Съели по дороге. А что, кафе в аэропорту еще закрыто?

Дима посмотрел на Кролля: выражение его лица было непроницаемо. Где же Амара?

Дима услышал за спиной стук двери: еще двое в черном. Рядом с ними, опустив голову, шел израненный Дарвиш. Его подтащили к столу и усадили на стул.

Дарвиш был почти неузнаваем. Лицо его было покрыто синяками и ссадинами, глаза превратились в окровавленные щелочки. Нос был сломан, разбитые губы кровоточили.

— Подними руку и растопырь пальцы.

Дарвиш покорно вытянул руку.

Хорек повернулся к Владимиру:

— Хочешь посмотреть, как стреляет «Грач»? Гляди.

Он выстрелил. Рука Дарвиша дернулась назад, он упал со стула.

— Ничего впечатляющего, — сказал Дима. — Настоящий мужчина убивает противника в честном бою.

— Да замолчи ты, придурок, — приказал третий человек. Он был крупнее Хорька, лысый. — Еще будете шутить? — спросил он. — Или сразу расскажете про бомбы?

— Конечно расскажем. Сейчас они на пути в Париж и Нью-Йорк, вместе с бывшим спецназовцем неопределенного происхождения, кодовое имя Соломон или Сулейман, в зависимости от того, на чью сторону он решит перейти. Он забрал эти бомбы у покойного Амира Кафарова, торговца российским оружием. Откуда я знаю, что он мертв? Потому что он умер у меня на руках. Как это ни странно, от сердечного приступа.

— Лучше ничего не смог придумать? Ясно, что это ты продал террористам бомбы. О, кстати, забыл сказать: вы все арестованы за незаконную торговлю оружием.

Диму охватила ярость. Он почувствовал, как пластиковые наручники впились ему в запястья.

— Тогда у меня есть право хранить молчание.

— Никаких прав у тебя нет.

Человек в черном повернулся к Дарвишу, зажимавшему кровоточащий обрубок большого пальца.

— Твой приятель Маяковский не желает с нами сотрудничать. Подними вторую руку.

Дарвиша затрясло, и из красных глаз-щелочек потекли слезы. Раздался выстрел.

Все оглянулись. Левая половина головы Хорька превратилась в липкую кашу из крови и мозгов. Освободившись от наручников, Дима бросился к ПП-2000, оставшемуся висеть на плече Хорька, и двумя очередями прикончил Коротышку. Лысый побежал к задней двери ангара под огнем Владимира, схватившего пистолет Коротышки. Владимир бросился за ним, а Дима с Кроллем кинулись к выходу из ангара, чтобы покончить с парнями, выскакивавшими из ГАЗа. Только в этот момент Дима заметил Амару, все еще сжимавшую в вытянутых руках пистолет. Женщина уронила оружие и подбежала к отцу.

— Пока мы ждали вас в «лендкрузере», она вышла по нужде, — рассказал Кролль. — Я дал ей «Макаров», на всякий случай.

«Лендкрузер» превратился в огненный шар, став жертвой шальной пули из пистолета падавшего человека. Мгновение спустя взорвался второй джип. Дима бросился обратно к Амаре, которая осторожно обнимала раненого отца.

— К вертолету! Постарайтесь добраться до него. Кролль вас прикроет.

Он окликнул Кролля и указал на иранцев, затем побежал на взлетную полосу, по пути схватив «Калашников» у одного из убитых. Сколько лет прошло с тех пор, как он в последний раз управлял вертолетом? «Это все равно что нести воду на подносе», — жаловался он тогда инструктору. «Только не думай сейчас об этом, просто делай, и все». Эта штука выглядела совершенно новой. Как на выставке. Первая проблема: двери оказались заперты. Разбираться с этим времени не было. Дима тщательно прицелился и выстрелом снес кусок двери в том месте, где была ручка. Ухватился за порог кабины, подтянулся и забрался внутрь. Боже, все незнакомое. Ну ладно, надо сосредоточиться…

Слева от сиденья рычаг «шаг-газ», похожий на ручной тормоз, с помощью него поднимаются и снижаются. Оставим как есть. Прямо ручка управления, не зафиксирована. Главный топливный клапан открыт. Электрика включена. Рычаг муфты включения — в заднем положении. Рычаг тормоза трансмиссии — тоже. Блокировка зажигания включена — а может, надо отключить? Попробуем оставить так. Рукоятка коррекции газа — в среднем положении. Заливаем пусковое топливо. Включаем зажигание. Дима нажал пусковую кнопку. Черт — ничего. Он снова проделал все процедуры. На этот раз отключил блокировку зажигания. Пусковое топливо во второй раз заливать не стал. Он заметил Амару, которая поддерживала отца, они уже были близко. Подвинул рукоятку газа дальше. Снова попробовал запустить двигатель. Где-то раздался взрыв. Из ангара вырвался язык пламени. «Что это там за дерьмо творится? Это не Владимир. Где же ты, Владимир?» Он услышал, как взревели винты — и снова стихли. Кролль стрелял из двух АК одновременно. «Эх, Кролль, старый друг…»

Дима еще раз попробовал включить зажигание. Будем надеяться, что двигатель не залило топливом и он заведется. «Это же не машина, идиот!» Дима отвел рукоятку коррекции газа назад, снова включил зажигание. «Давай заводись, дерьмо собачье!» Двигатель зажужжал, лопасти начали вращаться — мучительно медленно. Да что же это такое, ползет прямо как часовая стрелка! Он дернул рукоятку газа, и скорость подскочила до двух тысяч оборотов. Винты гудели, сломанная дверь хлопала на ветру. Протянув назад руку, Дима открыл заднюю дверь, чтобы остальные могли взобраться на борт. Кролль медленно двигался к вертолету и стрелял на ходу, прикрывая Амару и Дарвиша, которые уже добрались до дверей. Но Владимира еще не было.

Дима чувствовал, как лопасти гонят воздух, вертолет был готов к взлету. Дима потянул за ручку «шаг-газ», надавил на правую педаль, чтобы препятствовать развороту вертолета. Почти как ездить на велосипеде — но не совсем. Тем не менее он мысленно похвалил себя за то, что почти ничего не забыл. Он снова нажал на ручку левой рукой, пока не почувствовал, что машина слегка приподнимается и разворачивается. Снова на педаль, чтобы выровнять вертолет.

Дарвиш, окончательно обессилев, привалился к открытой двери. Кролль помог Амаре посадить отца в вертолет. «Ну где же ты, Владимир?» Из-за ангара показалась прихрамывающая фигура. Дима подтолкнул Кролля:

— Помоги ему.

Владимир приволакивал раненую левую ногу. Кролль спрыгнул на землю и с трудом затащил его в вертолет. Как только они поднялись в воздух, Дима перевел ручку управления вперед, но слишком сильно, и вертолет клюнул носом, как будто споткнулся о собственное шасси. Дима потянул рукоять назад, снова перестарался, и их дернуло назад. «Делай все очень плавно», — вспомнил он слова инструктора. Дима нашел нужное положение, но тут вертолет накренился влево. Разбитая дверь распахнулась, и показался один из людей в масках — он вцепился в шасси.

— Передай сообщение своему командиру, когда соскребешь его с пола. Руки — очень нежная часть тела, и отстреленные пальцы не восстанавливаются.

Зажав ручку управления между коленями (определенно, в руководстве такого не было), Дима взял ПП-2000 и выстрелил человеку в левую руку. Рука исчезла. Но человек еще висел. Дима выстрелил в правую, и тот отцепился.

При пятнадцати узлах он ощутил дрожь, которая сказала ему, что они миновали стадию подъема и перешли на нормальный режим полета. Пора отвести назад рычаг «шаг-газ» и отпустить педаль, а главную ручку — в переднее положение, вот так. Вертолет устремился вперед, одновременно набирая высоту, и Дима испытал невероятное облегчение.

— А теперь скажите мне, в какой стороне Россия.

Внутри «Оспри», направлявшегося в «Спартак», пахло керосином, медикаментами и рвотой. Раненые были привязаны к носилкам, укрепленным в грузовом отсеке и превратившимся в больничные койки. Стены были увешаны трубками. Санитары сидели на небольших складных сиденьях, тянувшихся вдоль стен отсека, время от времени проверяя состояние пациентов и поправляя капельницы, прицепленные к проходившим над головой поручням. Иногда санитары прохаживались между койками, в своих бежевых комбинезонах и голубых перчатках похожие на механиков. Двоим раненым, судя по всему, не суждено было дотянуть до базы. Блэкберн подумал о Коуле, похороненном под развалинами, с его, Блэкберна, пулей в груди. Это была не шальная пуля — это была месть.

Блэкберн сидел в хвосте рядом с Эйблсоном, молодым штабным офицером из группы майора Джонсона. Эйблсон был из тех тощих умников, которые ведут войну, сидя за ноутбуком. За два часа полета он ни слова не сказал Блэкберну, и того вполне устраивало молчание. В конце концов он заметил свободные носилки и спросил Эйблсона, нельзя ли ими воспользоваться.

Блэк сразу уснул. Ему снилось, что он снова стал мальчишкой, лежит дома, в своей постели; у него жар, ему плохо, но в то же время он в безопасности. Мать входит, улыбаясь, несет ему тост и горячее молоко. «В Нью-Йорк везут атомную бомбу, мама, — говорит он. — Нам нужно их остановить». Она прикладывает к губам палец, все еще улыбаясь. «Тсс, не волнуйся. Ешь».

Когда они сели в лагере «Спартак», уже наступила ночь. Блэкберн предложил помочь выгружать раненых, но Эйблсон повел его прочь. После небольшой тегеранской базы «Спартак» показался Блэку настоящим военным городком, кишащим солдатами и машинами. Это место, которое неделю назад он считал почти что своим домом, сейчас превратилось для него во вражеский лагерь.

— Мне нужно помыться, — обратился он к Эйблсону.

— Потом. Вас ждут. Есть хотите?

Блэкберн механически повернул в сторону столовой, но Эйблсон подтолкнул его вперед:

— Я вам что-нибудь принесу.

И он проводил Блэкберна к неприметному домику.

Ему необходимо так или иначе сообщить им о Соломоне.

Внутри его ждали Дершовиц и Эндрюс. Настроение у Блэкберна и так было паршивое, но при виде этих людей оно испортилось еще больше. Дершовиц смотрел на экран своего ноутбука, а Эндрюс разговаривал по мобильному телефону. Он оставил их в точно таком же положении, как будто все это время они ждали его здесь, ждали возможности разрушить его жизнь. Это был его личный маленький ад.

Дершовиц поднял на солдата взгляд и нахмурился:

— Тебе не мешало бы слегка помыться, сынок.

— Мне было приказано отправиться прямо сюда. И если не возражаете, сэр, нельзя ли называть меня по фамилии? Я сержант Блэкберн.

— Разумеется, сынок, — ухмыльнулся тот.

Эндрюс сунул телефон в карман.

— Хорошо. Расскажите мне, как вы провели сегодняшний день.

— Плохой день в Блэк Роке,[15] а? — хмыкнул Дершовиц.

— Что?

Блэкберн понятия не имел, о чем они, но был уверен, что это что-то нехорошее.

— И если ты не возражаешь, сынок, можешь называть меня «сэр», когда обращаешься ко мне. — При слове «сэр» Дершовиц с силой ударил ладонью по столу.

— Есть, сэр. Прошу прощения, сэр.

У Эндрюса был такой вид, словно его мучили газы.

— Начинайте сначала.

Блэкберн описал сцену, увиденную после крушения «Оспри», рассказал, как он забрался по куче обломков на второй этаж шале и обнаружил потайную дверь, ведущую в подземный бункер.

— Ух ты! Погодите-ка, — произнес Эндрюс, подняв руку. — Нам нужно понять ваши мотивы. Вы что-то слишком резво кинулись в эти развалины. По-моему, это слегка неосмотрительно.

Затем он опустил глаза и начал яростно стучать по клавишам.

— Судя по всему, объект находился внутри здания, которое вскоре должно было рухнуть.

— Итак, вы вошли. — Эндрюс снова изобразил улыбку. — Кто-нибудь был дома?

Им нужны были подробности. Он сообщил подробности.

— Сэр, там было трое погибших. Все умерли недавно. Один лежал в комнате на втором этаже, двое — в бункере, в бассейне и на полу. Я решил, что их убило кусками камня, упавшими с потолка во время обстрела здания.

Дершовиц заговорил, не поднимая головы:

— Значит, вы еще и патологоанатом. Вы не пропадете в жизни, Блэкберн.

— Давайте поговорим о лейтенанте Коуле. Что с ним произошло? — спросил Эндрюс.

Блэкберн перевел взгляд с одного на другого.

— По-моему, это простой вопрос.

Он решил обращаться к Дершовицу, более агрессивному из двоих. Эти люди зарабатывали на жизнь тем, что изобличали ложь. Простой вопрос. Простой ответ.

— Я не знаю, что с ним произошло, сэр. Здание продолжало рушиться. Я решил, что лучше будет найти запасной выход, который я видел на плане.

Дершовиц улыбнулся. Блэкберн не знал, что хуже — его улыбка или каменное молчание. Улыбка в сочетании с молчанием тоже не радовала его.

Эйблсон постучал и вошел, не дожидаясь ответа. Он принес банку кока-колы и гамбургер, завернутый в промасленную бумагу.

— Убирайтесь отсюда к чертовой матери! Вы что, не видите, что мы заняты?

Блэкберн почувствовал облегчение, увидев, что он не единственный объект раздражения Дершовица.

— Расскажите мне о Коуле.

— Что рассказать, сэр?

Дершовиц нахмурился:

— Что значит «что рассказать»? Черт возьми, он ваш командир! Вам что, совсем плевать на него?

Он взял корзину для мусора и бросил туда банку лимонада и гамбургер.

Блэкберна охватила бешеная ярость, но он не желал доставлять им удовольствие и демонстрировать ее. Необходимо сохранять спокойствие. Его мучила жестокая головная боль. Он не умел лгать. Мать всегда хвалила его за это, даже когда он совершал проступки. «Ну что ж, Генри, ты поступил плохо, но хорошо то, что ты в этом признался».

— Ваш приятель Кампо говорит, что потерял с вами контакт после того, как вы вошли в бункер. Он говорит, что доложил об этом командиру и что тот, лейтенант Коул, принял смелое решение попытаться вас спасти.

— Вскоре после того, как я потерял контакт с Кампо, со стороны фасада послышался звук обвала. Именно в этот момент я подумал, что опасно возвращаться туда, откуда я пришел, и решил найти другой выход. Я вспомнил план, который нам предоставили.

Дершовиц и Эндрюс без всякого выражения уставились на него. Блэкберн пожал плечами:

— Я обнаружил бомбу в банке в Тегеране, и свидетельства того, что существуют еще две. Мы получили информацию о том, что шале в горах — их возможное местонахождение, и я хотел закончить дело, начатое в банке.

— Ты не на собеседовании, сынок. Хватит себя расхваливать. Твой командир погиб, пытаясь тебя снасти.

«Спасти… Черта с два». Но что он мог сказать?

На несколько секунд воцарилась тишина.

«Почему вы постоянно меня в чем-то подозреваете? — хотелось спросить Блэкберну. — Что я такого сделал?» Ответ пришел сразу: «Ты убил своего командира. Хуже уже ничего не может быть».

— Сэр, когда мы в последний раз разговаривали, я рассказал вам о Соломоне. Это имя произнес Башир перед смертью. Это единственная наша ниточка в поиске двух других бомб, и у меня есть основания считать, что нам нужно очень серьезно отнестись к этому человеку. Могу я вам напомнить о картах Парижа и Нью-Йорка, которые я обнаружил в банковском хранилище?

Но они его не слушали. Эндрюс пристально смотрел на экран ноутбука. Он указал на него Дершовицу, и оба уставились на то, что там появилось. Внезапно лицо Эндрюса просветлело.

— Ага, вот оно.

Он пододвинул ноутбук Дершовицу, и тот так выпучил глаза, что казалось, они вот-вот выскочат из орбит.

— Блэкберн, тебе конец.

Кролль сел впереди, рядом с Димой. Владимир остался сзади; покопавшись в аптечке вертолета, он принялся перевязывать Дарвиша, распростертого на полу грузового отсека.

— Ему бы сейчас переливание крови не помешало. Добровольцы есть?

В этот момент Владимира швырнуло на переборку — это Дима резко вильнул влево.

— Извините. Провода.

Кролль схватился за подлокотники с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

— Когда ты в последний раз летал на вертолете?

— Хочешь сесть за штурвал?

— Ты же знаешь, как я ненавижу эти штуки.

— Тогда займись чем-нибудь полезным. Например, телефоном — мне нужно поговорить с Оморовой.

— Что, у тебя уже стоит? Придется твоему приятелю немножко подождать.

Дима продиктовал личный номер, с которого женщина звонила ему в последний раз. Дозвонившись до нее, Кролль перевел звонок на наушники Димы.

Голос у нее был такой же сонный, как в прошлый раз:

— Вы всегда звоните малознакомым людям среди ночи? Мне такие привычки не нравятся.

— Звоню тогда, когда вы мне больше всего нужны. Но я исправлюсь.

— Что там у вас за шум?

— Мы летим на вертолете, который мне пришлось одолжить.

— Да у вас там дела все лучше и лучше. Как проходит операция?

— Отвратительно. Кафаров мертв. Бомбы украдены. Какие-то бандиты пытались устроить нам засаду.

— Вы объявлены в розыск. Вам это понравится: «Разыскиваются по подозрению в торговле ядерным оружием».

Дима потянул за ручку управления, чтобы избежать столкновения с очередной линией электропередачи. Мозг его в это время отчаянно пытался осмыслить услышанное.

— Тогда зачем вы со мной разговариваете? Вряд ли теперь это пойдет на пользу вашей карьере.

Оморова довольно соблазнительно вздохнула:

— Моя карьера летит ко всем чертям. Всех, кто участвовал в операции, перевели на второстепенную работу.

— Мне нужно увидеться с Палевым.

— Он сидит под домашним арестом. Я бы на вашем месте держалась подальше от Москвы.

— Просто скажите мне, где он. И мне нужно как можно больше информации о бывшем спецназовце и бывшем агенте ЦРУ, недавно переметнувшемся к ССО, по имени Соломон или Сулейман. Пожалуйста.

— Мне завтра рано вставать.

— Вы мне поверите, если я скажу, что от этого зависит будущее человечества?

— Ладно, ладно. Позвоните мне попозже.

Она повесила трубку.

Владимир, все еще державший в руке какую-то медицинскую склянку, перегнулся через спинку Диминого сиденья:

— Дарвиш умер. Мне очень жаль.

«Боже мой, что же теперь будет с Амарой?» — подумал Дима. Проследив за взглядом Владимира, увидел, что она беззвучно плакала, склонившись над телом отца.

Безумный Макс оглядел их с ног до головы, задержавшись взглядом на изорванной, окровавленной рубашке Димы.

— Вы кто такие, мать вашу?..

— Это не важно. Мы хотим предложить сделку, — бесстрастным тоном произнес Дима.

Блестящий вертолет выглядел странно среди ржавеющих полуразобранных гигантов. Некоторые рабочие, копошившиеся на Ил-76, выключили пилы.

— Очень смешно. Это место похоже на базар?

Однако Макс пялился на вертолет, как на стриптизершу. Несмотря на его неприветливый вид, глаза его, казалось, говорили: «Иди ко мне, детка».

— Нам нужен новый транспорт. Но не просто транспорт — машины. Две быстрые, надежные тачки, и вертолет твой. У тебя никогда больше не будет такой сделки.

При этих словах один из людей направился к вертолету. Кролль погрозил пальцем:

— Э нет. Смотреть можно, а трогать нельзя.

Макс заметил внутри Амару, уставившуюся вперед невидящим взглядом, и еще сильнее выпучил глаза. Он обошел вертолет, словно не веря своим глазам, затем вытащил изо рта сигару и задумчиво повертел ее в грязных желтых пальцах.

Дима покосился на Кролля, и тот сказал:

— Это моя сестра.

Макс расхохотался:

— Ну посмотреть-то можно?

— Она очень застенчивая, не любит, когда на нее глазеют.

— Это чертовски выгодная сделка, — продолжал Дима. — Сможешь бросить работу. Купить себе уютную виллу.

— Я живу ради работы. С чего бы мне ее бросать?

Кролль попытался зайти с другой стороны:

— Чеченцы ради такой штуки убьют.

— По-моему, можно было иначе выразиться, — сказал Дима.

— Эй, уроды тупые, хватит глазеть, работайте! — заорал Макс: при виде Амары все окончательно побросали бензопилы.

Под навесом виднелся представительский «мерседес» синего цвета с металлическим отливом и красными передними крыльями. Дима кивнул в его сторону:

— У тебя еще такие есть?

— Это моя личная машина. Но… прибавь сестру, и мы поладим.

На лице Амары отразился ужас. Макс высунул голову из кабины вертолета, которую осматривал, взглянул на ошеломленных русских и захохотал:

— Да я шучу, идиоты! У вас что, совсем нет чувства юмора?

— Ага, хорошая шутка, — выдавил Владимир.

— Я это беру. Там есть неплохой «вольво». Почти новый.

— Ага, для старушек в самый раз.

Дима невольно улыбнулся. Возможно, они все-таки выберутся из этой заварухи живыми. Они завернули тело Дарвиша в кусок брезента и осторожно положили его на заднее сиденье «вольво».

— А я надеялся получить «мерс», — протянул Владимир.

— Ты отвезешь Амару и тело ее отца домой. Потом ты мне понадобишься в Париже.

Владимир выпучил глаза:

— Ты что, и впрямь собираешься это сделать?

Дима пожал плечами:

— У меня нет выбора.

Хотя еще не было девяти утра, Макс извлек из маленького старого холодильника бутылку водки и разлил огненную жидкость по стопкам с надписями: «Сувенир из Чернобыля».

— Антикварные штуки.

— Для меня рановато, — сказал Дима. — Но предложено от души, значит, надо выпить. Тебе не наливаем, ты за рулем, — обратился он к Владимиру.

Времени оставалось мало. До Москвы было две тысячи километров. Дима отвел Амару в сторону:

— Там, на аэродроме, ты спасла нам всем жизнь. И твой отец отдал за нас свою. Если я останусь в живых…

Амара приложила тонкий палец к губам:

— Не надо обещаний.

— Твой отец ничего не сказал перед тем, как?..

Она улыбнулась, и глаза ее снова наполнились слезами.

— Только то, что он «очень гордится».

Они быстро обнялись, и Амара села в машину.

— Увидимся в Париже. Будь там завтра вечером.

Владимир кивнул:

— Adiós amigos.[16]

Дима повернулся к Максу, у которого был такой вид, как будто внезапно наступил Новый год и к нему явился Дед Мороз.

— Ты нас не видел, ясно?

— Мы что, похожи на стукачей?

— Извини, не хотел обидеть.

— Ничего. Будьте осторожны. И вот еще, возьми. — Он открыл ящик. — Может пригодиться.

Он протянул Диме моток толстого кабеля.

У дверей стояли двое военных полицейских. «Напрасно тратите время», — подумал Блэкберн. Он едва держался на ногах и уж тем более не в силах был бежать, но ему все равно сковали ноги. Теперь он был заключенным — возможно, навсегда.

К Эндрюсу и Дершовицу присоединился третий человек — в боевой форме и футболке с Брюсом Спрингстином.[17] Блэкберну его не представили, но другие называли его Уэс. Он принес с собой небольшой ноутбук с экраном высокого разрешения.

Они в третий раз просматривали снимки со спутника и смонтированное из них видео. На снимках был изображен особняк и выход из туннеля, и с каждым разом Уэс увеличивал его все сильнее. И изображение, вместо того чтобы становиться размытым, делалось все четче.

— Так, смотрите, наши сурки опять вылезают из норы.

Уэс говорил как ковбой, с протяжным техасским акцентом, странно звучавшим в душном сарайчике, набитом потными людьми. Они просмотрели видео по новой. Сначала из туннеля вышел Дима, осмотрел гору, повернулся к двери, жестом поманил кого-то. Затем появился Блэкберн, закрывая глаза рукой от ослепительного солнечного света. Дима поднес к уху телефон.

— Левша. Интересно.

Двое других вопросительно взглянули на Уэса.

— В этих местах левой рукой только задницу подтирают.

Он промотал вперед спуск Димы и Блэкберна к остаткам сарая, укрытым камуфляжной сеткой.

— Как трогательно: прикрыли машину сеткой, как будто мы ее не разглядим.

Все трое умудрились выдавить улыбки.

На экране крупным планом появилось изображение Владимира и Кролля.

— Что-то они не спешат бросаться тебе на шею. Наверное, наш Дуфус говорит что-то типа: «Кого ты вытащил из этого коридора, парень? Мне вот кажется, что ты добыл себе американского морпеха».

Дима, быстро жестикулируя, объяснял:

— А Гуфи,[18] по-моему, отвечает: «Как же! Это предатель. Никакой это не американский морпех. На самом деле он даже не человек. Это же просто пес».

Уэс покосился на Блэкберна и довольно рассмеялся над собственной шуточкой.

— Да уж, нам сейчас столько всяких уродов попадается, работы невпроворот.

Он снова посмотрел на экран и покачал головой:

— Итак, сержант Блэкберн. Ты, конечно, если хочешь, можешь хранить молчание. Не уверен, что именно это тебе даст, потому что мои люди будут анализировать это видео до тех пор, пока мы точно не выясним, что ты там говорил.

У Блэкберна снова все перевернулось внутри, хотя его желудок был практически пуст. Он ничего не ел и не пил шесть часов.

Уэс закрыл ноутбук. Другие двое откинулись на спинки стульев. Дершовиц вытащил из носа козявку и принялся ее рассматривать.

— Какой позор, сержант Блэкберн, — произнес он. — Столько денег потрачено на твое обучение. Ты сын рядового Майкла Блэкберна, морпеха и ветерана вьетнамской войны, внук лейтенанта Джорджа Блэкберна, героя Второй мировой, из семьи приличных людей, посвятивших жизнь службе своей стране. Так что же произошло, Генри? Когда это началось?

— Как приятно снова оказаться на твердой земле, вернуться в Россию-матушку, — произнес Кролль.

Одной рукой он держал руль, другой сжимал банку кока-колы. Они проехали уже пятьсот километров, оставалось еще полторы тысячи.

— Знаешь, мне кажется, эти «мерседесы W220» — мои любимые. Ну или, может быть, «W126». А тот, который был между ними, мне не особенно нравится — ну, знаешь, на котором принцесса Ди…

Дима протянул руку и зажал ему рот:

— У меня есть две просьбы, дружище. Первая: помолчи. Вторая: сегодня или завтра тебе придется лететь в Париж, так что не настраивайся на Россию-матушку. Следи за дорогой и смотри не попадись полиции. Если увидят азербайджанские номера, еще подумают, что мы торговцы людьми.

Настало время Диме звонить в Париж. Россен сразу взял трубку. Дима попытался представить себе, где он сейчас: наверняка сидит за своим любимым столиком в «Кафе дез Артист» в Марэ, зажав между пальцами самокрутку, перед ним разложены «Пари матч» и «Экономист» — он был человеком разносторонних интересов.

— Bonjour. C’est Mayakovsky.[19]

Ему показалось, что он расслышал звон бьющейся кофейной чашки.

— Простите, это имя мне незнакомо.

— Хватит дурака валять, Россен.

Тот вздохнул:

— Твоя страшная русская рожа висит на всех полицейских сайтах и сайтах служб безопасности. По-видимому, ты украл какую-то бомбу и решил начать третью мировую войну — главным образом для того, чтобы опозорить Россию.

Дима постарался говорить пренебрежительным тоном:

— Небольшая ошибка вышла. На самом деле все это сотворил один наш с тобой старый друг.

— Кто именно?

— Если ты стоишь, то сядь. Это Соломон.

Он ожидал молчания. Это имя обычно вызывало молчание.

— До свидания, Дима.

— Погоди! Выслушай меня до конца.

— Я в отставке.

— Ты не можешь себе позволить уйти в отставку. Никто из нас не может.

— Я только что это сделал — полминуты назад.

— Прошу тебя о последнем одолжении, ради нашей старой дружбы. Ты никогда больше обо мне не услышишь. Обещаю, клянусь могилой матери.

— Твоя мать умерла в лагере. У нее нет могилы.

— Хоть кое-какую информацию. Денек наружного наблюдения. И больше ничего.

— Соломон мертв. Мы все это знаем.

— Мы ошибались. Он выжидал. Это его большой пинок под зад Западу. Прошу тебя, выслушай меня. Его цель — Биржа. Скорее всего, в качестве агентов он использует работников кафетерия или уборщиков.

— Их там больше сотни.

— Проверь их всех.

— Сколько у меня времени?

— Двенадцать часов.

— Ха-ха-ха.

— Я могу заплатить.

Когда Дима закончил разговор, Кролль произнес:

— Что ты там говорил насчет «заплатить»?

— Ничего не говорил.

— Да я просто хотел…

— Помнишь насчет просьбы замолчать? Я упомяну тебя в завещании.

— Ну и когда вскроют это твое завещание?

— Скоро. Завтра вечером я, скорее всего, буду мертв. А теперь оставь меня в покое. Мне нужно еще раз поговорить с Оморовой.

Здание бань отнюдь не радовало глаз. Оно было построено в тридцатых годах без всяких барочных излишеств, которые украшали другие сто с лишним московских заведений для мытья. Но, несмотря на строгую архитектуру, призванную привлекать комиссаров, незадолго до открытия бань Сталин заявил, что гигиена — это буржуазно-декадентский пережиток, и несколько десятков лет здание пустовало. Дима любил эти бани не только потому, что они напоминали ему о юности, но и потому, что здесь заправляли главным образом кавказцы и цыгане. Несмотря на то что его имя находилось на первом месте в списке разыскиваемых террористов, здесь его вряд ли могли засечь.

Дима провел в парной на десять минут дольше, чем обычно, чтобы смыть слои грязи, собранной за последние несколько дней. Затем прыгнул в прохладный бассейн, сделал сорок кругов и вышел оттуда новым человеком, готовым спасать мир. Дима побрился, подстриг волосы и ногти и, облачившись в одежду, купленную Кроллем, отправился в свой любимый город.

Ему приходилось путешествовать гораздо больше, чем среднестатистическому жителю России. Он был, можно сказать, космополитом, но этот город он любил больше других. Дима надеялся, когда придет его время, а при его работе это могло произойти в любой момент, умереть здесь, в Москве.

На такси он доехал до Либерийского кредитно-коммерческого банка. Кредитами в банке почти не занимались, с коммерцией тоже было туговато, но зато здесь содержали надежные сейфовые ячейки. Именно здесь Дима хранил свою запасную жизнь. Паспорта: европейские, бразильский, египетский; валюта: евро, американские доллары, немного иен; кредитные карты «Виза» и «Америкэн Экспресс»; «макаров» с запасом патронов, достаточным для небольшой перестрелки.

Консьерж как-то странно посмотрел на него, но Дима не обратил на это особого внимания. Подойдя к столу, он попросил о доступе к своей ячейке, назвав фамилию Смоленкович, которой пользовался только в этом банке. Клерк с несколько беспокойным видом пригласил его за собой в хранилище. Он впустил Диму в помещение и остановился неподалеку, чтобы наблюдать за происходящим. Проверив местонахождение видеокамеры, Дима открыл ячейку — ничего. Не было даже его запасного французского свидетельства о рождении. Он захлопнул ячейку, прошагал мимо несчастного клерка, мимо стола администратора, мимо консьержа и толкнул вращающуюся дверь с такой силой, что она еще продолжала вертеться, когда он вышел на улицу.

Дима почувствовал удар в грудь и упал навзничь. Никто не сказал «стой» или «не двигаться». Убийца решил стрелять без предупреждения, с близкого расстояния, чтобы не попасть в случайных прохожих. Прямо в сердце. Стреляли из пистолета ГШ-18, гораздо более шумного, чем ПСС, любимое оружие спецназовцев, но сейчас скрытность была не важна. Все равно двадцать прохожих, находившихся поблизости, не могли пропустить этого происшествия.

Какая-то женщина не переставая кричала, почти заглушая вой сирены фургона ГАЗ без опознавательных знаков, который резко затормозил около тела. Несмотря на то что все случившееся заняло несколько секунд, какой-то умник ухитрился вытащить телефон, заснять убийство на видео и выложить его в Интернете еще до того, как фургон умчался прочь. Любитель ужасов с телефоном сфотографировал отдельно лужу крови, оставшуюся на асфальте напротив входа в Либерийский банк.

Оказавшись внутри фургона, убийца сняла маску и тряхнула волосами.

— Все никак не могу поверить в то, что я на это согласилась, — произнесла Оморова.

Блэкберну никогда раньше не приходилось бывать в «Зеленой зоне», да и сейчас он мало что увидел, поскольку глаза у него были завязаны. Интересно, какой в этом смысл? Он спросил об этом у военного полицейского, который менял пластиковые наручники на более надежные стальные.

— Смысл, сынок, в том, что ты шпион. А мы не хотим, чтобы шпионы видели то, что им не положено.

Шпион. И убийца.

Они нашли тело Коула. Они копали всю ночь и большую часть следующего дня, разгребли обломки, раскопали шале и добрались до бункера. Полевой патологоанатом извлек из тела пулю, и группе судмедэкспертов понадобилось всего полчаса на то, чтобы подтвердить: отметины на ней аналогичны отметинам на других пулях, выпущенных из конфискованного у Блэкберна автомата. И чтобы быть окончательно уверенными, они сняли с автомата отпечатки пальцев и нашли только его собственные.

Честер Хейн-младший не походил на своего подчиненного, Уэса. Хейн имел вид человека из состоятельной семьи с Восточного побережья, выпускника престижного университета. К этому добавлялись манеры американца, достаточно долго прожившего за границей и знавшего, как слиться с обстановкой и не привлекать излишнего внимания. У него был несколько отстраненный вид, и Блэкберн решил: наверное, это из-за того, что он всю жизнь провел, пытаясь читать между строк. Возможно, он сумеет прочесть что-нибудь между строк той истории, которую намеревался рассказать ему Блэкберн.

Ему теперь было нечего терять.

— Могу я поговорить с вами наедине, сэр?

Честер Хейн-младший оглянулся на человека, известного Блэкберну только как Уэс. Он так и не представился и жевал жвачку с чавканьем, от которого мать отучила Блэкберна еще до того, как тот пошел в школу.

— Уэсли?

Хейн кивнул на дверь. Уэс перестал жевать, захлопнул ноутбук резким движением, выдававшим его недовольство, и молча вышел.

В комнате как будто прибавилось свежего воздуха.

Хейн налил в два стакана воды и пододвинул один Блэкберну.

— В здешних местах все время хочется пить. Пейте. Вы ведь много пили раньше, когда пустыню патрулировали, да?

В его манере держаться было что-то почти отеческое. Блэкберн взял стакан двумя руками — из-за наручников он не мог иначе, — одним глотком выпил воду и поставил стакан на разделявший их серый металлический стол.

— Можно начинать?

Хейн сложил руки:

— Валяйте.

Блэк ожидал увидеть ноутбук или по крайней мере блокнот, но Хейн просто откинулся на спинку стула со спокойным видом, словно покупатель, которому перечисляют технические характеристики «бьюика».

Блэкберн рассказал все подробности происшедшего в подвале, какие только смог вспомнить, начиная с того момента, когда увидел Диму. Он дословно повторил их разговор, рассказал, как они обменялись сведениями о Соломоне, упомянул о впечатлении, которое произвели на Диму его слова. Блэкберн описал падение бетонной балки, то, как Дима пытался его спасти, и то, что оружие вылетело у него из рук. Потом он перешел к появлению Коула. Блэк передал Хейну все, начиная с реакции его командира на смерть Харкера, рассказал о хранилище, о смерти Башира.

— Я считаю, что Коул меня провоцировал, сэр. Он пытался мне доказать, что я слабак, который не в состоянии казнить врага.

Блэкберну показалось, что все идет неплохо. Хейн слушал его очень внимательно. Все это время он не отводил взгляда и не менял позы. Казалось, его окружало некое силовое поле, которое втягивало в себя слова Блэкберна быстрее, чем он успевал осмыслить их. Но Блэк уже не задумывался над тем, что говорил. Ему все равно конец. Лучшее, на что он мог надеяться, — это то, что его добровольное признание учтут.

Когда Блэкберн смолк, Хейн еще несколько секунд смотрел на него.

— Спасибо вам за откровенность, Генри. — Он вздохнул. — Но дело в том, что у нас возникли две проблемы. Одна из них — бомба. Мы исследовали ее. Оказалось, что это нечто вроде «куклы». В ней нет расщепляющегося вещества. Тот, кто продал ее иранцам, — мошенник.

Хейн смолк, пока Блэкберн обдумывал это сообщение. Затем наклонился вперед, сложив руки, как будто собрался молиться:

— Вторая проблема заключается в том, что власти Российской Федерации только что объявили в международный розыск некоего Дмитрия Маяковского, который обвиняется в краже оружия у Российской армии.

Он поднялся и направился к двери:

— Вы застрелили не того парня, Генри.

Уже стемнело, когда Кролль вышел со станции метро «Серпуховская» с огромным букетом и направился к многоквартирному дому, расположенному в двух кварталах от станции. Во времена Брежнева квартиры здесь были доступны лишь избранным. Получение жилья в этом месте свидетельствовало об успешной карьере в спецслужбе. Сегодня, подобно многим своим стареющим обитателям, квартал потерял вид и сильно нуждался в услугах пластического хирурга.

Прежде чем войти, Кролль тщательно осмотрел здание. Оказавшись внутри, он махнул перед носом консьержа пропуском ГРУ, которым обзавелся после спасения дочери Булганова. С головорезами Палева этот фокус не прошел бы, но в здание Кролль проник. Затем он отправился доставлять цветы некой Ксении Мороновой. Поскольку Ксенией Мороновой звали его тринадцатилетнюю дочь, которую он видел всего несколько раз в жизни, он знал, что вряд ли добьется здесь успеха, но, позвонив во множество дверей и предложив букет многочисленным обитателям, примерно ознакомился с расположением охраны Палева и планом дома.

Двадцать минут спустя Дима, в новой одежде, подъехал к дому на «мерсе» и забрал Кролля.

— Там есть вентиляционная шахта, куда выходят кухонные окна. Можно приставить лестницу из окна Каспаровых. Они очень старые и почти глухие…

Дима прервал его, погрозив пальцем:

— Ты же сказал, что у двери всего два охранника. Я не собираюсь тут ползать, как мышь. Я им предложу убираться к чертовой матери, а не уйдут — пристрелю.

Кролль вздохнул:

— Ну как хочешь.

Дима сердито посмотрел на него:

— Сейчас надо действовать быстро, нам еще нужно успеть в Париж.

— Кстати, насчет Парижа. Как мы туда доберемся?

Дима не ответил. Он думал о другом.

Они поднялись по лестнице на нужный этаж и подошли к охранникам. Кроме одежды, Дима обзавелся новеньким бесшумным ПСС, который раздобыла для него Оморова. Охранники, только взглянув на оружие, сразу подняли руки вверх. «Могли бы посопротивляться для приличия», — подумал Дима, приказав лечь на пол, чтобы Кролль мог их связать. Дима забрал у охранников пистолеты ХР-9, сунул один Кроллю, второй взял себе. Запасное оружие всегда пригодится. Кролль отвел связанных охранников к служебному лифту, затолкал их внутрь и застопорил кабину.

Палев спал в кресле. За последние несколько дней он состарился лет на десять.

Он словно почувствовал присутствие Димы и поднял веки — медленно, как будто они были налиты свинцом. Посмотрел на незваного гостя:

— Я думал, ты мертв.

— Ага, я это тоже слышал.

— Об этом говорили по телевизору.

— Значит, это правда.

Палев снова начал закрывать глаза. Дима похлопал его по щекам:

— Они что, накачали вас наркотой?

— Наверное. Сам не знаю почему, но мне кажется, что я уже мертвец.

— Тимофеев?

Бывший начальник кивнул:

— Похоже, я впал в немилость.

— Не волнуйтесь, в этом вы не одиноки. Вы знали, что операция по спасению Кафарова опиралась на ложные данные и провалилась еще до того, как мы вылетели из Рязани?

На мгновение Палев вернулся к жизни, словно клокотавший где-то глубоко внутри гнев прорвался на поверхность.

— Тимофееву нужны были пустышки — никчемные люди, расходный материал. Я твердо решил дать тебе все, что нужно. Но он хотел, чтобы вы погибли.

Гнев утих. Палев покачал головой:

— И зачем ему этот Кафаров… эта бомба…

— Кафаров мертв.

Лицо Палева прояснилось.

— Рано радоваться. Угадайте, кто забрал бомбы?

Дима сказал. Палев опустил голову. Соломон — этот совершенный агент, одаренный, безжалостный, без прошлого, без привязанностей — был также и созданием Палева.

Последовала долгая пауза. Старик переваривал это сообщение.

— Я столько работал ради страны, и вот теперь это…

— Мы заключили сделку, не забывайте. Я еду в Париж.

— Ах, Париж. Твой любимый город.

На губах Палева возникла бессмысленная улыбка. Веки его снова опустились.

— Фотографии, помните?

Палев нахмурился. Дима ощутил непреодолимое желание его придушить, но удовлетворился очередной сильной пощечиной.

— Мой сын, помнишь? На фотографиях. Ты обещал мне имя и адрес.

Взгляд Палева снова стал осмысленным, обмякшее лицо напряглось. Но оно выражало не внимание — на нем был написан ужас.

— Твой сын?

Дима схватил его за плечи:

— Те гребаные фотографии. Ты мне их показал. Из-за них я согласился участвовать в вашей поганой операции.

Палев поднес руку к лицу:

— Мне опять плохо. — Он закатил глаза.

Дима видел перед собой снимки, четко, в мельчайших деталях. Кое-что от Камиллы, кое-что от него. Красивый мальчик. «Мой сын».

— Прости, это… — В водянистых глазах старика мелькнуло недоумение. — Их дал мне Тимофеев. Это его люди поработали. Он не рассказал мне, кто этот мальчик.

Дима смотрел на Палева со смесью ярости и отчаяния. Когда-то этот человек был гениальным разведчиком, хранителем всех секретов, бичом западных контрразведок. Дима его так уважал, так восхищался им. Он проклял дряхлость Палева, проклял себя за то, что не вытянул информацию из этих людей, пока у него была такая возможность. На миг он почувствовал, что энергия, двигавшая им в эти последние несколько дней, покидает его.

Пора идти. Ему нужно ехать в Париж, и не важно, получит он информацию или нет.

— До свидания, Палев.

— Дима, — голос Палева немного окреп, — у меня к тебе последняя просьба.

— Хватит с меня твоих просьб.

Пленник указал на пистолет охранника, торчавший из кармана Димы:

— Ты не одолжишь мне эту штуку? Мне кажется, мое время пришло. Я бы попросил тебя об этой услуге, но из-за меня тебе и так пришлось пройти через ад.

Дима замер. Он мог любить или ненавидеть этого человека, но начальник присутствовал в его жизни дольше, чем кто-либо другой.

Он протянул ему руку. Палев сжал ее. Затем Дима отдал ему пистолет, повернулся и направился к двери.

— Дима.

Он оглянулся. Глаза Палева блеснули.

— Твой сын. Он работает на Бирже.

Вечер пятницы — оживленное время в московских полицейских моргах. Но в Ренском морге, одном из старейших в городе, было подозрительно тихо — подозрительно для человека, знакомого с подобными местами. Однако Андрея Тимофеева эта тишина не насторожила.

Нервного вида санитар в белом халате и резиновом фартуке провел его в цокольный этаж. Здесь пахло не смертью, а чем-то неопределенным, стоял какой-то безликий химический запах. Зеленая краска на кирпичных стенах коридора за десятки лет была ободрана каталками, которые неловко толкали пьяные и равнодушные санитары. Начальству явно не хватило времени приготовить парадное помещение к приезду министра. Грязная занавеска, закрывавшая окошечко для опознания, через которое смотрели на трупы, висела как застиранная простыня на веревке. Тимофеев покачал головой, как делал всегда, когда находил в Москве сходство с городами третьего мира.

— Не хотите ли присесть, господин министр? — спросил санитар.

— Зачем это? Я что, похож на скорбящего родственника? — Тимофеев махнул на занавеску. — Давайте быстрее.

Занавеску отодвинули. За окном на каталке лежал бледный труп. Видны были только голова и плечи, остальное скрывала простыня; из-под нее высовывался кусок пластыря, которым патологоанатом залепил разрез после вскрытия.

Краска полностью сошла с лица. Глаза были закрыты, голова слегка повернута в сторону окна, чтобы смотрящий мог видеть лицо.

Тимофеев пристально посмотрел на труп, затем прищурился:

— Мне нужно взглянуть поближе.

Санитар шагнул к нему, неловко переступая ногами в огромных резиновых калошах:

— Мне очень жаль, господин министр, но это запрещено.

Тимофеев оттолкнул его в сторону и схватился за ручку двери, ведущей в комнату с каталкой. Дверь была заперта.

— Открывайте. Быстро!

Санитар повиновался и отошел в сторону. Он сделал то, за что ему дали взятку. Теперь он хотел только одного — бежать отсюда. Тимофеев подошел к телу и пристально, с бесстрастным видом посмотрел на него.

Дима перестал дрожать только тогда, когда услышал голос Тимофеева. Он справился с дрожью, вспомнив, как во время обучения в спецназе его швырнули в прорубь и как ему пришлось драться с другим солдатом обнаженным, на снегу, ради развлечения психопата-инструктора. Он приказал своим нервным окончаниям не реагировать на холод, приказал мышцам замереть. Но даже после этого он чувствовал, как руки его покрываются мурашками. Да, это его выдаст. Он чувствовал на лице дыхание Тимофеева, от него пахло кофе и алкоголем. Запах туалетной воды смешивался с запахом дезинфицирующего средства, висевшим в помещении, и получалась необыкновенно тошнотворная смесь. Министр дышал часто, и казалось, что он презрительно фыркает. Он взялся за простыню, чтобы осмотреть разрез на груди «трупа».

В этот момент Дима открыл глаза.

Тимофеев шарахнулся назад, наткнулся на тележку с инструментами, принялся шарить по карманам в поисках оружия. Дима вскочил с каталки и сжал запястье противника в тот момент, когда тот вытащил «беретту».

— Не ждал меня в Москве, да?

— Я от тебя вообще ничего не ждал. Тебе уже давно пора на свалку, Маяковский. Как и твоему жалкому старому боссу.

Тимофеев впился в него взглядом; очевидно, его не тревожило то, что Дима держал его за руку. Если бы Дима хотел его убить, он уже давно был бы мертв, но ему нужна была информация. Тем не менее жажда мести отнюдь не угасла, и Дима уже готов был поддаться ей.

В этот момент Тимофеев со сверхчеловеческой силой, которой Дима от него не ожидал, вырвал свою руку и ударил «труп» в пах. Дима скорчился на полу. Тело его раздирала мучительная боль, и он проклинал себя за этот нелепый трюк с моргом.

— Понятно теперь, про что я? Последние несколько дней ты разъезжал по Ирану без пищи и воды, гонялся за собственным хвостом. Ты устал. Ты себя переоценил. С вами со всеми так бывает — воображаете себя героями. Но за это надо платить.

Сознание Димы было затуманено болью, но он все-таки сообразил, что Тимофеев собирается его убить. Нужно было оттянуть этот момент.

— Соломон очень подорвет авторитет России. Американцы уже знают, откуда он взял эту бомбу.

— Твоя информация абсолютно неверна, — возразил Тимофеев. — У американцев в тюрьме сидит человек, который все им о тебе рассказал, и они сделали из этого рассказа незамысловатые выводы. На самом деле этот эпизод с морпехом обеспечил Соломону хорошее прикрытие.

— Значит, ты хочешь, чтобы у него все получилось?

Диму терзала не только физическая боль — весь его мир рушился. Неужели все настолько ужасно?

— Ты что, до сих пор ничего не понял, Маяковский? Мир идет вперед. Геополитический ледник тает. Тектонические плиты власти и влияния движутся. Америка и Запад — это уже вчерашний день. Они слишком долго правили миром. Скоро их место займут новые силы — точнее, занимают, прямо сейчас. У некоторых из нас хватает воображения и дальновидности, чтобы почувствовать этот процесс, и мы не позволим кучке дряхлых, узколобых динозавров помешать нам. Динозаврам пора вымирать. Ты проиграл, Маяковский. Смирись с этим.

Дима изо всех сил старался осмыслить слова Тимофеева. Он знал, что если сосредоточится на этой высокопарной речи, то немного отвлечется от боли, что позволит ему продумать свой следующий шаг. Дима лежал на ледяном полу, без оружия, голый, голова у него раскалывалась от боли — при падении он задел колесо тележки.

— Палев предупреждал меня насчет тебя. Он сказал, что ты не умеешь вовремя остановиться. Я надеялся, что ты запорешь операцию, — кстати, моя надежда вполне оправдалась.

Тимофеев выступал как на трибуне. Диме оставалось лишь надеяться на то, что министр отвлечется от своей жертвы, хотя, судя по всему, он был не из тех, кто легко переключается.

— Ты надеялся выжать из меня информацию о том парне-сироте из Парижа?

Дима решил не удостаивать его ответом, но его молчание говорило само за себя. Его разъярил презрительный тон, которым Тимофеев говорил о его сыне. Дима почувствовал, как чаша весов склоняется в сторону мести.

— Так вот, у меня нет никакой информации и никогда не было. Думаю, эти сведения раздобыл какой-то чиновник из моего министерства, но мы не помешаны на сборе бессмысленных фактов, в отличие от наших советских предшественников. Эти сведения только засоряют серверы. А кроме того, представь, что будет, если этот блестящий молодой человек узнает, что его отец — старый, никчемный советский шпион? Вряд ли это улучшит ему настроение, а? На твоем месте я бы оставил парня в покое и дал ему жить своей жизнью.

Дима попытался встать, схватившись за ножку каталки.

— Ну, давай поднимайся. Знаешь, мне тебя даже жалко. Наверное, я не стану тебя убивать и отправлю в лагерь. Тебе там понравится. Там полно стариков вроде тебя. Будете жрать луковый суп и вспоминать старые добрые советские времена.

«Стариков»? Тимофеев был всего на несколько лет моложе его, но они принадлежали к разным мирам: по крайней мере, у Димы была какая-то мораль, чувство справедливости. Бездушный робот в английском костюме, стоявший перед ним и рассуждавший о новом мировом порядке, ни во что не верил и стремился только к богатству и власти.

Дима положил руку на полку тележки и нащупал какой-то инструмент. «Наверное, подойдет». Но как только он попытался подняться, ногу пронзила острая боль. Он рухнул на пол, согнулся вдвое, зажав в ладони металлический предмет, взятый с тележки, и надеясь, что Тимофеев ничего не заметил.

Дима смутно слышал разглагольствования Тимофеева. Видимо, бедняге-министру не с кем поговорить. Дима полностью сосредоточился на размышлениях о том, где стоит Тимофеев, сколько времени ему потребуется, чтобы добраться до него из-за этой тележки, и сможет ли он с ним справиться. У Тимофеева явно хорошая реакция. А что касается его меткости — Диме придется пойти на риск.

Первым шагом в его плане было толкнуть ногой каталку. Внезапное движение ненадолго отвлекло Тимофеева, и Дима смог преодолеть часть пути.

Первый выстрел из «беретты» раздался почти сразу же, но к этому моменту Дима уже собрался, вскочил и, схватив каталку, придавил Тимофеева к стене; несколько пуль угодило в потолок. Обездвижив противника, Дима с силой вонзил ножницы в руку, державшую пистолет. «Беретта» полетела на пол.

Дима толкнул каталку еще раз.

— Может, ты все-таки вспомнишь какую-нибудь информацию? Не хочешь еще подумать?

Ножницы рассекли сухожилия на руке Тимофеева; Дима вытащил свое оружие и вонзил его в запястье врага, перерезав лучевую артерию. Фонтан крови забрызгал обоих. Тимофеев выпучил глаза от боли, и внезапно к запаху морга и туалетной воды добавился еще один отвратительный запах. Как все жестокие негодяи, он оказался слабаком.

— Я… я могу тебе помочь…

— Мы оба знаем, что это ни к чему. В последний раз спрашиваю: вспоминаешь ты что-нибудь или нет?

Тимофеев собрал остатки сил и оттолкнул Диму. Упав на пол, он здоровой рукой схватил пистолет и прицелился. Дима все еще сжимал в руке ножницы. Одним стремительным движением он воткнул ножницы в правый глаз Тимофеева. Дима продолжал давить и выпустил их только тогда, когда из кровавой каши остались торчать только кольца.

Блэкберн сам не знал, рад ли он возвращению на родину. Пока он видел в Америке только часть авиабазы Эндрюс, где его пересадили из самолета без иллюминаторов в фургон без окон. Спускаясь по трапу, он оглядел огромное летное поле, странные машины, встречающиеся только на аэродромах, и американский флаг, уныло повисший во влажном воздухе. Какая-то женщина из служащих аэродрома, не зная, кто он, посмотрела на него так, как симпатичная молодая женщина смотрит на молодого человека, и улыбнулась соблазнительной улыбкой, при виде которой у Блэкберна что-то сжалось внутри. Наверное, больше никогда ни одна женщина не посмотрит на него так.

Семь часов до Форт-Дональдсона он ехал в тесном тюремном фургоне. Под сиденьем находился туалет, благодаря чему заключенного не нужно было выводить наружу. Пару раз щель в двери открывалась, чья-то рука просовывала ему батончик «Херши» и бутылку воды. Окно было замазано краской. Блэкберну отчаянно хотелось увидеть хотя бы клочок неба и дерево.

Когда фургон приехал в Форт-Дональдсон, Блэкберна сразу отвели в здание военной полиции, в комнату для допросов. За металлическим столом сидел низенький усатый человечек, в больших очках в черной оправе; он был погружен в чтение толстой кипы бумаг. Когда Блэкберн вошел, человечек снял очки и поднялся:

— Меня зовут Шваб, я ваш адвокат.

Рука, протянутая Блэкберну, оказалась сухой и холодной, но все-таки это была рука. Он уже не помнил, когда ему в последний раз подавали руку.

Тонкие губы адвоката растянулись в осторожной улыбке. Сплетя пальцы, он склонился над папкой и понизил голос почти до шепота:

— Сейчас я ваш единственный друг, поэтому чем больше вы мне расскажете, тем проще мне будет вам помочь.

Блэкберн промолчал. У него не было настроения ничего рассказывать. Он уже излагал свою историю три или четыре раза — он уже сам не помнил сколько — различным людям, не называвшим ни своих имен, ни должностей. Он едва соображал, ему ужасно хотелось спать после перелета, он не знал, сколько сейчас времени. Блэк с сомнением посмотрел на Шваба:

— А чем вы вообще занимаетесь?

Шваб удивленно уставился на него.

— То есть помимо того, что защищаете меня.

Шваб скривился и указательным пальцем поправил очки.

— Я защищаю тех, кому никакой адвокат уже не поможет. Кому-то же надо это делать.

Наверное, это была шутка, но Блэкберн ее не оценил; он уже не знал, осталось ли у него чувство юмора. Затем, без предупреждения, Шваб бросил бомбу:

— Хотите поговорить с матерью?

Примерно в половине одиннадцатого вечера они выехали в аэропорт Домодедово на «роллс-ройсе» Булганова. Дима, свернувшийся на заднем сиденье, размышлял о том, откуда эта неестественная тишина: из-за пуленепробиваемых стекол или из-за того, что он оглох? Кролль сидел рядом с шофером, с нескрываемым удовольствием рассматривая приборную панель. Сзади вместе с Димой и Оморовой расположился сам Булганов.

Он вызвался участвовать в операции в последнюю минуту. Дима был объектом охоты. За его голову была объявлена награда. Стрелять без предупреждения. Он мог выбраться из Москвы и попасть в Париж только с помощью Булганова — точнее, его личного самолета. Олигарх зажег новую сигару и выпустил дым через ноздри; глаза его возбужденно сверкали. Булганов не относился к числу сторонников режима, и Дима без труда заручился его помощью. Но богач ничего никогда не делал бесплатно. Когда они садились в машину, Булганов назвал свою цену:

— Я поеду с вами, договорились? Иначе никакого самолета.

— Согласен, — солгал Дима.

Оморова с непроницаемым выражением лица посмотрела на него; взгляд ее, казалось, спрашивал: «Ты что, разрешишь ему играть там в бандитов и полицейских? Ты серьезно?» И Дима на мгновение нахмурился, словно отвечая: «Не говори ерунды, конечно нет». Он пока не знал, как избавиться от Булганова, но был уверен, что придумает что-нибудь по дороге в Париж. В конце концов, его учили справляться с неожиданными препятствиями.

Возможно, присутствие Оморовой заставило Булганова распустить хвост. Он начал разглагольствовать:

— Знаете, какая проблема в постсоветской России? Здесь можно любого обвинить в краже чего-нибудь откуда-нибудь. — Он снова затянулся сигарой, наполнив салон клубами дыма. — И это будет правдой. Возьмите меня: я владею таким богатством, о котором до развала СССР и мечтать не мог, но я прекрасно знаю, что никакие пуленепробиваемые стекла меня не спасут, если я выйду из милости у Кремля. Поэтому мне нужно иметь что-то против них, чтобы они оставили меня в покое.

Он одобрительно покосился на Оморову:

— Правда, Катя?

Дима сообразил, что до сих пор не спросил ее имени. «Идиот». Она лучезарно улыбнулась Булганову. Если кто-то и мог убедить олигарха остаться в Москве, так это она. Но Булганов не собирался сдаваться.

— Знаешь, Дима, я тебе завидую.

«Это уже смешно, — подумал Дима. — Может, он красуется перед женщиной?»

— Ты многое умеешь. И тебе плевать на деньги. Богатство — это бремя. Оно не дает тебе ни минуты покоя. Оно как новорожденный младенец. Требует круглосуточного присмотра, без выходных. А вот ты — тебе не о чем волноваться. Ты свободен.

Дима решил не отвечать. Ему нужно было многое обдумать. Соломон занимал все больше и больше места в его мыслях. К вечеру понедельника все их проблемы и разочарования, скорее всего, потеряют всякое значение на фоне невиданной катастрофы — и в Париже ему больше некого будет искать.

У него была еще одна проблема: Блэкберн. Американец заплатил слишком высокую цену за то, что спас Диме жизнь.

Он обернулся к Оморовой:

— Как ты думаешь, послание дошло?

Та вздохнула:

— Я ничего не могу гарантировать. Этим каналом уже сто лет не пользовались. Нам остается только надеяться.

«Роллс-ройс» въехал на территорию аэропорта через ВИП-ворота и направился к самолету, ожидавшему на взлетной полосе.

Джордж Джейкобс мелькал на базе так давно, что никто уже не помнил, когда он сюда пришел. На самом деле он работал в Форт-Дональдсоне дольше всех остальных гражданских. Он поступил сюда в шестнадцать лет, а сейчас ему было пятьдесят восемь. Джордж работал хорошо, не ввязывался в неприятности, всегда был готов помочь. «Для меня не существует черной работы» — таков был его традиционный ответ на любую просьбу. Он всегда был энергичен, всегда в отличном настроении, всегда напевал во время работы старые песни. Он знал наизусть всего Коула Портера, Бадди Холли и Синатру.

Сначала Джордж присматривал за садом, потом его хозяева решили, что он будет полезнее внутри здания, и он устроил так, что его перевели в уборщики. Вскоре Джорджа заметили и сделали ремонтным рабочим. С того времени он получил доступ практически ко всем уголкам базы: он чинил шпингалеты, приклеивал отставшие кафельные плитки, чистил вентиляционные шахты. И все это он делал так тихо и незаметно, что большинство служащих не обращали на него внимания. Словом, он вел себя так, как приказали ему люди, представляющиеся Кузеном Хэлом.

Все его карьерные усилия были направлены на то, чтобы получить возможность наблюдать за тем, что сюда прибывало и отбывало отсюда. Самолеты, техника. Он обладал энциклопедическими познаниями во всем, что касалось военного транспорта. Джордж мог взглянуть на «Хамви» с расстояния пятидесяти метров и назвать номер шасси с точностью до нескольких цифр. Он мог отличить С-130, изготовленный в Сиэтле, от С-130, изготовленного в Миссури. Кому это было нужно? Он не спрашивал. «Не спрашивай, просто сообщай сведения». Таковы были условия сделки. Джордж так преуспел в своей работе именно потому, что никогда не спрашивал, просто выполнял.

Поэтому, когда последний Хэл позвонил ему и они встретились в забегаловке «Тако Белл» на шоссе № 45, он был поражен.

— Сейчас будет немного другое задание, — сказал Хэл. — Ты готов?

— Ты меня знаешь, — ответил Джордж, вгрызаясь в эмпанаду с яблоком и карамелью — его любимую.

— В тюрьме на базе сидит один парень. Ты туда ходишь?

— Конечно, но я его увидеть не смогу. Он в одиночке.

— Мимо его камеры сможешь пройти?

— А как же.

— А в коридоре, когда ты проходишь мимо, бывает кто-нибудь?

— Иногда.

— Они на тебя смотрят?

— Да нет.

— Ты у нас любишь петь, да?

Каждый раз, когда Хэл говорил что-то подобное, у Джорджа мурашки пробегали по коже: хозяева знали о нем все.

— Да, люблю.

Он уже собрался перечислить десять своих самых любимых песен, но Хэл прервал его:

— У меня для тебя есть новая песня.

И он продиктовал Джорджу слова.

Было два часа ночи, когда «Лир» Булганова начал снижаться над Парижем, пронзая висевшие над городом плотные облака. Шел дождь. Разбрызгивая лужи, самолет тяжело шлепнулся на мокрую взлетно-посадочную полосу № 2 аэропорта имени Шарля де Голля.

ВИП-бригада таможенников встретила их у трапа с зонтами и проводила к ожидавшему ВИП-автобусу. Путешествуя вместе с Булгановым, повсюду видишь только ВИП-объекты. Когда Дима ступил на парижскую землю, сердце его забилось чуть чаще. Обратный отсчет пошел. Они с Кроллем были облачены в одинаковые черные костюмы «Хьюго Босс», позаимствованные у московских телохранителей олигарха. На Диме костюм сидел лучше, чем на Кролле, которому брюки были коротковаты; подпрыгивающая походка делала его похожим на неуклюжего, долговязого подростка.

Они приготовили свои иранские паспорта — времени обзавестись новыми не хватило, — но благодаря влиянию Булганова французские таможенники приветствовали их как старых друзей. Их даже не попросили снять нелепо выглядевшие черные очки.

— Я уже решил, что нас сейчас расцелуют в обе щеки, — заметил Кролль.

— Смотри не привыкни к хорошему, — бросил Дима.

— Можно бы и повежливее, зачем таким тоном, — упрекнул его Кролль.

По дороге в Париж Дима не произнес ни слова. Он сидел, глядя в дождливую ночь, погруженный в воспоминания, смешанные с дурными предчувствиями относительно предстоящих событий — несомненно, главных в его жизни. Столько было поставлено сейчас на карту, что поражение исключалось. Он думал о фотографиях, которыми шантажировал его Палев. Имени не было — только место, где работал его сын. И — какая жестокая ирония — именно это место являлось целью Соломона.

Квартира Булганова находилась неподалеку от Елисейских Полей. Когда «роллс-ройс» подкатил к подъезду, Дима увидел припаркованный совсем рядом потрепанный мини-вэн «рено-эспейс» с тонированными стеклами, без крышек на дисках. Правда, Россен забыл приклеить на дверцу объявление: «Осторожно: наружное наблюдение».

— Ну что, когда начинаем? — спросил Булганов, потирая руки.

— Ты немного отдохни, а мы пока свяжемся с нашим местным контактом.

Булганов, казалось, был слегка разочарован, но, учитывая отвратительную погоду и позднюю ночь, счел предложение приемлемым.

— Здесь кнопки, — показал он. — Если передумаете и захотите с комфортом провести ночь, просто наберите семь-четыре-семь-четыре.

— Он что себе вообразил, — процедил сквозь зубы Кролль, — что у нас пикник?

Булганов скрылся в здании, и боковая дверца «рено» открылась. Из машины выскочил Россен и, обняв старого друга, расцеловал его в обе щеки:

— Как давно мы не виделись!

— А по телефону ты со мной по-другому разговаривал.

За десять лет, прошедших со дня их последней встречи, Россен постарел лет на двадцать и набрал около пятнадцати килограммов. На смуглом лице выходца из французского Алжира прибавилось морщин, но живой взгляд говорил о том, что он не утратил интереса к работе.

— Заходите в мой офис. Я вам покажу кое-что интересное.

Внутри фургона пахло кофе, чесноком, окурками и плесенью.

— Сначала позвольте заметить, что я действовал исключительно осторожно, учитывая ваше нынешнее положение. Если бы начальство вспомнило о наших с тобой прежних взаимоотношениях, меня бы к этому и близко не подпустили.

Дима почувствовал нетерпение, которое испытывал всякий раз, имея дело с Россеном.

— Давай уже говори, ладно?

— Мне удалось выяснить кое-что существенное, но я сразу должен предупредить: эта операция сопряжена с немалой опасностью.

— Мы это уже поняли, — сказал Дима.

— Наш преступник очень, очень умен. Это вы сразу должны понять. Как тебе известно, у меня имеется доступ к базам данных Главного управления внешней безопасности,[20] Центрального управления контрразведки и Разведывательного управления министерства обороны…

Дима нетерпеливо закивал:

— И все сведения о нем уничтожены.

Россен кивнул и помахал пальцем:

— На самом деле я даже не уверен в том, что у них вообще были о нем какие-нибудь сведения. Он прекрасно умеет заметать следы. Но! — Глаза француза загорелись. — В Центральной службе безопасности информационных систем… — он остановился, чтобы перевести дыхание, — мне накопали кое-что об экстремистской группировке из Северной Африки, «Force Noir»,[21] в которую Соломон якобы внедрился в конце девяностых в Клиши-су-Буа.

— Хороший район.

Дима помнил этот пригород: мрачные однотипные многоэтажки, испещренные граффити и увешанные спутниковыми тарелками. И ни одного белого лица.

Россен кивнул, и уголки его губ опустились в галльской гримасе отвращения.

— Один из худших — почти все лето две тысячи пятого там не прекращались беспорядки. Но Саркози их тогда прижал, и теперь там стало получше. — Он включил ноутбук. — Итак, мы немного понаблюдали за парой кварталов, где, как мы знаем, они наиболее активно действуют. — Он нажал на клавишу, словно пианист, открывающий концерт. — И вот пожалуйста!

Дима уставился на экран: Соломон. Точь-в-точь такой же, каким он его помнил, каким его описывал сержант Блэкберн. Высокого роста, выступающие надбровные дуги, высокие скулы, темные пустые глаза. Неопределенный возраст и национальность. Совершенный тройной агент двадцать первого века, превратившийся в террориста. Дима почувствовал, как сильно забилось его сердце и напряглись мышцы.

— Это он.

Он развернул ноутбук к Кроллю, который нагнулся к экрану. Затем Россен подвинул ноутбук к себе:

— Есть кое-что еще.

Россен продемонстрировал фотографии троих мужчин, входивших в тот же дом и выходивших из него.

— Бернар, Сико, Рамон. Фамилий у них, похоже, нет. На всех имеется досье в полиции.

— Мне Сико больше всех нравится, — сказал Кролль, глядя на самого мускулистого и устрашающего из троицы.

— Когда были сделаны эти снимки?

— Вчера.

— Хорошая работа. Записи есть?

Россен открыл новое окно и зачитал:

— Соломон вошел в три тридцать, вскоре после этого появились остальные трое. Похоже, все живут в квартире на девятом этаже. Соломон ушел в восемь. Мы проследили за ним до небольшого отеля на улице Марселена Бертло, это примерно в четырех километрах оттуда. Он зарегистрировался там как Зайед Трахоре, вполне алжирское имя. Однако через час вернулся в тот дом, и я уверен, что он еще там.

Россен позволил себе триумфальную ухмылку, затем продолжил. Дима подумал: «Вот человек, который любит свою работу».

— А теперь самое интересное. Вчера в девять тридцать вечера к дому подъехал фургон «ситроен» с эмблемой компании «Карготрак», занимающейся воздушными грузоперевозками. Должен добавить, это не самое лучшее время для прогулок в том районе. Сико и Рамон выгрузили коробку размером с небольшой холодильник и унесли ее в дом.

Дима посмотрел на Кролля:

— Он перевез ее на грузовом самолете.

Кролль вздохнул:

— Это удобнее, чем тащить с собой в качестве багажа.

Россен поднял палец:

— У «Карготрак» долгосрочный контракт с ЦРУ по перевозкам в Афганистан и на близлежащие территории. Как я уже сказал, это умный парень.

Кролль запустил навигатор.

— Это что такое? — внезапно забеспокоился Россен.

— Наша страховка.

Кролль проверил координаты по карте Парижа на одолженном у Оморовой айпаде.

— Неплохо.

Дима нахмурился:

— Надо пошевеливаться. Где Владимир?

— В отеле.

— Надеюсь, это недалеко от Клиши.

Россен улыбнулся:

— В трех кварталах от отеля Соломона. Там можно прекрасно прочувствовать местную атмосферу.

— У него есть все необходимое?

— Все в порядке.

В следующий раз, услышав шаги, Блэкберн вскочил на ноги. Дверца, через которую ему подавали пищу, закрывалась неплотно, оставляя с одной стороны узкую щель. Через нее просачивался луч света из коридора. Блэкберну хотелось прижаться лицом к двери, чтобы разглядеть человека, который пел, но с потолка на него смотрела круглосуточно включенная камера. Шваб сказал ему, что они боятся, как бы он не покончил с собой. Сейчас Блэкберн уже был уверен, что песня ему приснилась. Как мог Дима прислать ему сообщение сюда? Откуда он узнал, где Блэкберн?

Но что, если этот человек действительно передал ему сообщение от Димы? Попытавшись заговорить с ним, Блэкберн его раскроет. Поэтому он принялся насвистывать.

Никакого ответа. Лишь скрежет стремянки о пол, затем шаги.

Он снова засвистел.

Ничего.

Джордж направился к своему грузовику. Он часто выезжал днем с базы за сигаретами. Но сейчас ему не нужны были сигареты. Он взял запасной телефон, которым можно было пользоваться только в чрезвычайной ситуации, и набрал номер Хэла.

— Он ответил свистом. Что мне делать?

— Ты туда еще пойдешь?

— Могу.

— Пой еще — только теперь «Я здесь, в Париже».

Прошло тридцать минут или около того — у Блэкберна не было часов. Снова послышались шаги. И скрип лестницы. А затем — песня.

«Я здесь, в Париже».

Дима попытался совладать с приступом ярости. Попытался, но это ему не удалось. Гнев ведет к ошибкам, он всегда говорил это своим ученикам. А ошибка может стоить тебе жизни.

Если бы он не так сильно устал, если бы не провел несколько суток без сна, если бы мысли его не были заняты молодым человеком с фотографий, то у него, скорее всего, хватило бы ума ничего не трогать. Он увидел все, что нужно. Теперь следовало уходить.

Но он совершил ошибку. Он протянул руку и взял «маячок».

Только после этого он заметил провода. А потом мелькнула ослепительная вспышка.

По выходным в медицинском центре Дональдсона было пустынно. Джеки Дуглис, временно замещавшая врача в Сент-Элизабет, была дежурной медсестрой. О боже, какая же здесь была тоска! Джеки мечтала работать врачом в отделении экстренной помощи. Она решила это еще в школе, и осуществление мечты близилось. Но торчание на полупустой базе морпехов в жаркий уик-энд не соответствовало ее представлениям о карьерном росте. Вдобавок ее подруга Стэйси устраивала пикник, а ей пришлось его пропустить.

Вой сирены заставил ее подскочить на месте. В дверь вразвалку вошел Уэйн, здоровенный, вечно сонный санитар:

— У нас срыв на гауптвахте.

Джеки не поняла, что значит «срыв», да и насчет значения слова «гауптвахта» тоже не была уверена. Но это звучало интересно, и ей хотелось отвлечься. Поэтому она вышла из медпункта на заасфальтированную площадку и последовала за Уэйном. В коридоре возилась группа мужчин. Заметив решетки, Джеки поняла, что такое гауптвахта. Некоторые мужчины опустились на колени. «Может, кто-то в обмороке, нужно сделать искусственное дыхание?» Она начала вспоминать нужный ритм.

Но молодой человек на полу не нуждался в искусственном дыхании. Двое охранников заставили его опуститься на колени, а третий старался надеть ему на ноги металлические обручи.

Один из них, обернувшись, заметил Уэйна:

— Готово?

Джеки увидела, что Уэйн неловко возится со шприцем.

— Эй, пустите меня! Я врач! — закричала она в первый раз в жизни. Она так долго ждала, когда можно будет наконец произнести эти слова.

Запах мочи заставил Диму очнуться. Он вспомнил, что так пахло в квартире. Вонь застряла у него в глотке и вместе с пылью мешала думать. Но он не видел квартиру — он ничего не видел. Он не мог пошевелиться. Был и другой запах — запах гари. Затем Дима вспомнил, что произошло, и от этого воспоминания окончательно пришел в себя. Его охватила злоба на самого себя за то, что он допустил такую глупую ошибку. Нет, хватит, теперь будем делать все по правилам. Все по очереди. Дима пошевелил пальцами ног, затем пальцами рук. Из носа текла кровь: он чувствовал на лице теплую липкую жидкость, во рту стоял металлический привкус. Дима был в ловушке, он был похоронен заживо.

— Мне надо выбраться отсюда, — произнес он вслух. Собрав последние силы, Дима позвал на помощь, но, очевидно, его никто не слышал. Он попытался вытянуть ноги и при этом обнаружил, что может двигать головой. Но затем поморщился от новой боли — в бедре и левой руке. В его рабочей руке. Ну что ж, он может неплохо стрелять и правой. Нужно думать о хорошем. Это единственный выход. От негатива никакого толку.

Соломон, очевидно, знал, что они придут. Знал, что они ищут бомбу и что у них есть навигатор, чтобы отслеживать сигнал. Диму снова захлестнула ярость, и он рванулся вверх. На этот раз что-то подалось, и облако штукатурки заставило его закашляться. В груди горело.

Доски или балки, лежавшие сверху, приподнялись, и луч света, упавший прямо на лицо, ослепил Диму.

— Мать твою!.. Он здесь! — воскликнул Кролль. Дима уставился на друга, похожего на призрак — не только из-за царившей вокруг темноты, но и из-за слоя белой пыли, покрывавшей его лицо.

— Ты какого хрена это сделал, а? Хотел нас всех убить?

— Давай-ка вытаскивай меня отсюда, ладно?

С улицы доносился вой пожарных сирен. Этот звук придал Диме сил. Кролль и Владимир извлекли его из «могилы» и помогли встать на ноги. Ноги были как желе.

Этому могло быть только одно объяснение. Россен.

Джеки Дуглис не понадобилось много времени на то, чтобы понять: молодой человек, лежащий на полу, нуждается в ее помощи. Во-первых, он страдал от обезвоживания — это было ясно по цвету его лица и желтоватым белкам глаз. И еще она видела, что он уже давно ничего не ел. Для нее было важно только это, а не то, что он якобы кого-то там убил; для нее человек был невиновен, пока его вина не доказана в Суде.

Старший охранник Хэлберри разозлил ее еще больше, называя малышкой. Конечно, он был в два раза старше и годился ей в отцы, но сейчас двадцать первый век, и она не собиралась никому спускать подобное.

В конце концов они пришли к компромиссу: задержанного переводят в лазарет для наблюдения и лечения обезвоживания. Но только в наручниках. Это не обсуждалось, и Джеки пришлось согласиться: она понимала, что ничего не знает о заключенном и что спорить с охраной бесполезно. Однако жизнь в медицинском центре базы Дональдсон внезапно стала гораздо более интересной.

Наконец Джеки выгнала всех охранников, и они с солдатом остались вдвоем. Она тщательно осмотрела пациента. Вдруг он заговорил:

— Доктор Дуглис.

Джеки еще не привыкла к такому обращению, но звучало это здорово. Она взглянула на молодого человека по имени Блэкберн и улыбнулась. Он оживился:

— Вы улыбнулись.

— Ну да.

Она улыбнулась снова.

— Спасибо, — произнес сержант. — Я уже не думал, что когда-нибудь увижу такую улыбку.

Четыре часа спустя Джеки неохотно вышла, оставив солдата на попечении ночной медсестры; голова у нее шла кругом от услышанного. Она легла спать, но не могла заснуть: ее преследовали мысли об атомных бомбах в чемодане, о русских спецназовцах и иранских террористах. Два часа спустя, так и не уснув, Джеки решила позвонить отцу.

— Простите, милая моя, но его комитет будет заседать всю ночь, — произнесла личный помощник сенатора Джозефа М. Дуглиса Шейла Перкис, также известная под именем Бронежилет, потому что никто не мог добраться до сенатора, минуя ее. Значит, она теперь принимает звонки и на его личный номер… Ну ничего, Джеки с этим разберется.

Она отправила отцу письмо по электронной почте с просьбой позвонить. Срочно!

Две секунды спустя он позвонил:

— Дорогая, с тобой все в порядке?

Возблагодарив Бога за увлечение отца смартфоном, Джеки передала ему историю сержанта Блэкберна.

— Не хочу тебя обидеть, доченька, но на свете полно людей, которые рассказывают подобные сказки. Особенно солдаты из горячих точек — у них часто сносит крышу.

— Тогда я звоню в «Нью-Йорк таймс» и говорю: «Дочь члена сенатского комитета по безопасности обнаруживает террористическую угрозу в Нью-Йорке, но отец не желает ее выслушать». Коряво, конечно, но я думаю, они придумают хороший заголовок.

Помощник прикоснулся к локтю Джо Дуглиса. Нужно было возвращаться к работе. Он тяжело вздохнул — спорить бесполезно. Она всегда была упряма как бык, даже хуже матери.

— Предоставь это дело мне, ладно, дочка?

— Ты мне обещаешь?

— Обещаю.

— Прямо сейчас?

— Я же сказал, что обещаю.

Когда на следующее утро Джеки Дуглис приехала на работу, сержанта Генри Блэкберна в лазарете не оказалось. Она смогла узнать лишь то, что за ним без предупреждения прилетела группа спецагентов и увезла его. В неизвестном направлении.

На этот раз машину вел Дима, а Кролль и Владимир пытались удержаться в вертикальном положении. Машина летела по парижским улицам, задевая другие автомобили, делая резкие повороты; Дима почти не касался тормозов. Он не знал наверняка, живет ли Россен по старому адресу, и сомневался, что тот сейчас дома.

Допустим, Тимофеев мог информировать Соломона, но Россен?

Соломон был его лучшим учеником — лучшим за всю его жизнь. Он как губка впитывал все, чему мог его научить Дима, словно уже давно все знал и просто нуждался в небольшом напоминании. У него был готов ответ еще прежде, чем Дима успевал закончить вопрос, он схватывал все с первого раза, без всяких упражнений. Он действовал ножом, кулаками и ногами с большей точностью и силой, чем любой другой курсант. Он справлялся с любой задачей, предложенной Димой, с легкостью, унижавшей учителя. Не раз у Димы возникало чувство, будто Соломон может читать его мысли и предсказывать его действия. И сейчас оно возникло опять. Соломон всегда на шаг опережал противника.

Дима резко затормозил около фургона Россена. Машина еще не успела остановиться, а он уже выскочил на дорогу, рванул дверцу фургона и вытащил Россена наружу. Прежде чем француз рухнул на асфальт, Дима приставил к его горлу нож. Россен выпучил глаза. Дима быстро заглянул внутрь фургона. Салон был заставлен чемоданами.

— Должен тебе сообщить, что твой рейс только что отменили.

— Дима, пожалуйста, отпусти меня. Я… я не понимаю…

Дима сжал горло француза одной рукой, а другой покрепче ухватил нож.

— Не понимаешь, почему мы еще живы?

Дима едва сдерживался, чтобы не вонзить нож в горло Россену, но на сегодня было достаточно ошибок. Однако Россену надо было побыстрее дать понять, что дело серьезно. Дима отвел нож от его горла и срезал мочку уха.

Россен взвизгнул, как свинья, и продолжал верещать до тех пор, пока Дима не приставил нож к его губам, а острие не просунул в ноздрю.

— Где он, говори — БЫСТРО!

Слюна, стекавшая из уголка рта Россена, смешивалась с потоком крови, хлеставшим из раненого уха.

— Едет в аэропорт. Он собирается в Нью-Йорк.

— А как же Париж? Он взорвет Биржу?

Россен покачал головой:

— Биржа под усиленной охраной. Их предупредили.

— А бомбы? Их уже перевезли?

Россен кивнул, затем помотал головой:

— Я не знаю. Я не…

— Каким рейсом он летит?

— Компания «Атлантис» — это там, где только бизнес-класс…

— А откуда мне знать, что ты опять не лжешь?

Дима снова приставил нож к уху Россена.

— Он сам мне сказал. Сказал, что вылет в семь утра.

Кролль уже звонил Оморовой, чтобы проверить информацию.

— Под каким именем?

— Не знаю. Это истинная правда, Богом клянусь.

Дима приблизил к нему лицо:

— И последний вопрос: зачем?

Россен сглотнул ком в горле; по лицу его текли слезы, смешиваясь со слюной и кровью.

— Пожалуйста, не убивай меня! Он меня заставил. Дима, ты же знаешь, как он может. Я не мог отказаться. Ты же понимаешь, Дима! Ты меня знаешь. Я не гожусь для такой работы. Наружное наблюдение — это пожалуйста…

Усилием воли Дима поборол желание вонзить нож в горло французу и покончить с ним навсегда — это могло вызвать только новые проблемы. Он выпустил Россена, и тот повалился на асфальт. Дима посмотрел на свои часы — они остановились после взрыва. Сорвал часы с руки Россена. Пять пятнадцать. У них остался час сорок пять минут.

Он повернулся к Кроллю, который разговаривал по телефону.

— Тебе нужен список пассажиров? — спросил тот.

— Нет времени. Разберись здесь. Возьми его ноутбук, вытряси из него все. Допроси эту тварь как следует. Если откажется отвечать, убей. Я еду в аэропорт.

— Тебе не пройти мимо охраны.

— Возьму с собой Булганова. Я знал, что он нам пригодится.

Последним, что помнил Блэкберн, была улыбка Джеки. Он цеплялся за это воспоминание как за спасательный круг, который не давал ему утонуть в океане беспамятства. После улыбки перед ним мелькали чьи-то лица. А потом пустота — и чувство, что его куда-то везут, сначала на носилках, потом, видимо, на самолете, потому что у него заложило уши. Очнулся он, одуревший от снотворного, в кресле на колесиках, в поднимающемся лифте. До него доносился шум машин, автомобильные гудки, рев моторов — он был в большом городе.

Кто-то ударил его по щеке. Не сильно, но достаточно враждебно. Однако он уже привык к враждебности окружающих, она больше не трогала его. Блэкберн слышал песню. Это было послание от Димы. Русский действовал. «Он хотел, чтобы я знал».

В комнате были окна, но в нижней их части стояли матовые стекла. Две флуоресцентные лампы испускали желтоватый свет, придававший серо-зеленым стенам тошнотворный оттенок. Сильно пахло табачным пеплом.

— Итак, Генри. Как долетел?

Блэкберн попытался сфокусировать взгляд на сидевшем перед ним человеке. Седые, коротко стриженные волосы, щетина на подбородке. Толстая шея, широкие плечи. Сложен, как капитан футбольной команды.

— Сколько сейчас времени?

— Прекрасно. Рад видеть, что ты уже способен соображать. Третий час ночи. Добро пожаловать в Большое Яблоко.

Он наклонился к Блэкберну:

— Я агент Уистлер из министерства внутренней безопасности. Насколько я понимаю, тебе взбрело в голову, что кто-то собирается взорвать атомную бомбу в самом знаменитом городе мира.

Блэкберн не ответил.

— Восемь часов назад мне позвонили и сообщили, что один морпех, сидящий в тюрьме на базе Дональдсон за убийство командира, вбил себе в голову идиотскую мысль. И знаешь, кто мне об этом сообщил? Ни больше ни меньше как сенатор. Хорошо иметь связи наверху, Генри.

— Я об этом ничего не знаю.

— А это очень важно, потому что мы ни за что не стали бы тратить доллары налогоплательщиков на перевозку тебя в Нью-Йорк, если бы не просьба сенатора. Ну а теперь, раз уж ты здесь, можем от нечего делать выслушать твою историю.

Блэкберну казалось, что с каждым разом его рассказ звучал все менее убедительно. Террорист, бывший агент ЦРУ, переметнувшийся на сторону врагов, одержимый идеей уничтожения Запада, одновременные ядерные взрывы в Париже и Нью-Йорке плюс вся информация, известная Диме и Блэкберну, — карты в хранилище, последнее слово Башира, история Соломона… Пока он говорил, Уистлер не отрываясь смотрел в окно. Через верхнее, прозрачное стекло в комнату проникали первые лучи утреннего солнца. Потный лоб агента блестел. Блэкберн не мог понять, слушает он или нет. Скорее всего, он просто выполнял положенные по инструкции действия, потому что кто-то приказал ему. Когда Блэкберн закончил, Уистлер повернулся к нему:

— Итак, из всего этого я понял вот что. Поправь меня, если я сверну с лыжни. В каком-то банке в Тегеране ты видел две карты: Парижа и Нью-Йорка. На карте Парижа прямо над зданием Биржи стоял жирный крест.

— Оно было обведено маркером.

— Не важно. И на карте Нью-Йорка тоже был кружок, на Таймс-сквер. Какие-нибудь даты, время было?

— Две бомбы в один день — для создания максимального хаоса. Как одиннадцатого сентября.

— Это твои домыслы.

— Так сказал Дима.

— А он что, Господь Бог? Может, он все сочинил про этого негодяя-террориста. Это тебе не комиксы, а ты уж точно не Супермен, Блэкберн.

— Я видел, как он отрезал голову американскому солдату. Я видел его лицо, его глаза. И того же человека я увидел выходящим из здания тегеранского банка с чемоданом с бомбами.

Уистлер опустил взгляд, рассмотрел свой сломанный ноготь, затем оторвал его.

— Да уж, интересная сказочка, сынок. И этот твой русский приятель, Дима. Зачем ты его прикрываешь, а?

— Я никого не прикрываю.

— Ты убил своего командира, чтобы спасти его шкуру. Я называю это «прикрывать».

Блэкберн почувствовал, что терпение его кончается.

— Слушайте, Уистлер, а почему вы все, ребята, прикрываете Соломона?

Уистлер резко обернулся, с отвращением скривив губы:

— Сынок, здесь я задаю вопросы.

— Значит, у меня больше нет ответов. Почему никто не пойдет и не разузнает про этого Соломона? Неужели, раз он агент ЦРУ, его теперь нельзя пальцем тронуть?

— Сынок…

— Я тебе не «сынок», мать твою!..

— Соломон — ценный агент ЦРУ, работающий под глубоким прикрытием. Не может быть и речи…

— Ты так будешь объясняться перед своим сенатором, когда на Уолл-стрит рванет бомба? «Сэр, об этом не могло быть и речи, поэтому мы ничего не стали, мать вашу, проверять!»

Вспышка гнева лишила Блэкберна последних сил, но он не сводил взгляда с Уистлера. Ему нужно убедить их. Он обязан сделать это ради Димы. Ради себя самого.

Димина манера вести машину стоила Булганову немалого количества нервных клеток, зато он окончательно проснулся к тому моменту, когда они подъехали к ВИП-парковке. Два могучих охранника хотели было прогнать их, но паспорт и ВИП-карта Булганова сделали свое дело.

— Pardon, monsieur.[22]

— Они просто стараются делать свою работу, — вздохнул Булганов.

— Все мы стараемся, — буркнул Дима.

Служащий компании «Атлантис» ждал их с билетами.

— Начало посадки через двадцать минут. У вас есть багаж?

— Мы путешествуем налегке.

Дима велел Булганову держаться сзади. Он должен был сделать это в одиночку, и отвлекаться было нельзя. Сердце его глухо стучало. Он чувствовал себя как Франкенштейн, собирающийся встретиться со своим чудовищным творением. Зал ожидания был уставлен серыми кожаными диванами и стеклянными столиками. Гораздо скромнее, чем в пентхаусе Булганова, но это все-таки Франция, а не Россия. В зале находилось примерно двадцать пассажиров, большинство — мужчины, одни склонились над ноутбуками, другие стояли у компьютерных терминалов, некоторые говорили по телефону, кое-кто просто сидел в комфортабельном кресле. И все это в пять утра. «Когда эти люди спят? — подумал Дима. — А когда я в последний раз спал?»

Дима осмотрел зал, методично исключая каждого человека по очереди, пока не дошел до того, кто сидел дальше всех от двери. Лицо его скрывала «Уолл-стрит джорнэл», но было что-то в его руках и фигуре, что навсегда отпечаталось в памяти Димы. Когда Дима подошел ближе, газета опустилась. Они взглянули друг на друга впервые за последние двадцать лет.

Удивительно, но он выглядел довольно молодо. Возможно, работа пластического хирурга. Волосы, разделенные пробором, были немного длиннее, чем раньше, и, как и брови, все еще оставались черными как смоль. Сквозь кожу щек проступали кровеносные сосуды, белки глаз были розоватыми, налитыми кровью. На нем был костюм, сшитый на заказ, белая рубашка наполовину расстегнута — такая одежда скорее подходила для плейбоя, чем для террориста, пылающего ненавистью к Западу.

Соломон пристально взглянул на Диму из-под полуопущенных век и слегка приподнял одну бровь, как будто увидел очередного надоедливого пассажира, жаждущего поболтать, а не человека, сделавшего из него машину-убийцу.

Соломон заговорил первым:

— Ты все никак не успокоишься, да?

Дима ощутил странную смесь ненависти и нежности. Трудно окончательно избавиться от дружеских чувств к человеку, с которым когда-то был так близок. Однако, судя по выражению лица Соломона, это чувство не было взаимным.

— Ты же меня знаешь. — Дима кивнул в сторону — на богатых людей, ожидавших дорогостоящего рейса. — Похоже, у тебя все в порядке. Ты к этому стремился?

Соломон отвел взгляд:

— Вряд ли ты, Маяковский, способен понять, к чему я стремлюсь.

— Разумеется, не способен, поскольку я не маньяк.

Соломон устало пожал плечами:

— Равновесие в мире нарушено. Что-то должно погибнуть.

Он аккуратно свернул газету и положил ее на столик. Затем сплел пальцы. Все его движения были точными, как у робота. «Именно так, — подумал Дима, — это робот, машина в человеческом теле».

Соломон натянуто улыбнулся:

— Когда я узнал, что ты идешь по моим следам, меня это позабавило. Я о тебе не вспоминал с… даже не знаю, сколько лет. Поэтому решил собрать о тебе кое-какие сведения.

По громкой связи объявили о начале посадки на нью-йоркский рейс компании «Атлантис».

Дима наконец обрел дар речи:

— Нечего там собирать.

Соломон приподнял брови:

— Да, правда, ты совсем опустился, несмотря на то что бросил пить — или уже опять начал? Но есть много такого, о чем ты забыл рассказать мне, Дима, в ту пору, когда я был твоим прилежным учеником. Например, я бы никогда не подумал, что в молодости ты любил одну женщину и что она даже родила тебе сына. — Соломон снова изогнул губы в усмешке. — Так что ты почти семейный человек. Как трогательно! Жаль, что ты никогда его не видел. Как тебе известно, он работает на Бирже. Симпатичный парень, похож на тебя.

Сердце Димы колотилось как бешеное, едва не выпрыгивало из груди.

— Тимофеев мертв. Я его убил. Кафаров — тоже. Все кончено. Ты остался один.

Соломон ухмыльнулся:

— Ты забыл, Дима. Я всегда работал один.

— В Париже у тебя ничего не получилось. Думаешь, в Нью-Йорке повезет больше?

Соломон нахмурился в раздражении, глаза его сверкнули.

— Что значит — не получилось? У меня всегда все получается. Неужели ты и об этом забыл?

Глаза Соломона походили на два колодца, наполненные ядовитой черной водой.

— Знаешь, о чем я больше всего сожалею? О том, что не устроил так, чтобы срубить эту безмозглую голову с твоих старых сутулых плеч замечательным острым лезвием. Так приятно было бы посмотреть, как ты подыхаешь.

Он начал подниматься. Дима бросился вперед и двумя руками схватил его за горло. Железные пальцы Соломона сомкнулись на его запястьях. Тут же завыла сирена, и словно из ниоткуда возникли пять или шесть человек охраны. Четверо из них оторвали Диму от Соломона и заставили его лечь на пол.

Соломон поправил костюм и повернулся к выходу, куда уже спешили остальные пассажиры, испуганные потасовкой. Но помедлил, опустился к Диме и прошептал ему на ухо:

— Бедный старый Маяковский. Вечно ты лезешь туда, куда не надо. Сейчас тебе следовало бы быть в здании Биржи, спасать своего сына. — Он взглянул на часы. — Как жаль, что ты его так и не увидишь. В десять тридцать… — он щелкнул пальцами, — прощай, Париж.

Прошло двадцать минут с того момента, как Уистлер позвонил в Лэнгли, но пока ничего не добился. Служащий ЦРУ, отвечавший за связи с министерством внутренней безопасности, видимо, заболел, а заместителя у него не было.

— Вот вам и сотрудничество между агентствами, — пробурчал Уистлер, обращаясь к Вивальди, чья музыка играла в телефоне.

Человек, который в конце концов взял трубку, вынужден был куда-то уйти и дважды проверить допуск Уистлера и лишь затем связал его с подразделением под названием Отдел регистрации иностранных агентов. Уистлер попросил женщину с сонным голосом по имени Шерил раздобыть любую информацию об агенте с кодовым именем Соломон, но та ответила, что информация «в настоящее время» недоступна.

— А когда она будет доступна, Шерил?

Женщина фыркнула:

— Думаю, что никогда. У вас нет допуска, дорогой мой.

Уистлеру надоело, что его гоняют туда-сюда. Блэкберн бросил ему вызов. А как, действительно, будет он оправдываться перед начальством, если выяснится, что в рассказе солдата что-то есть? Как он будет чувствовать себя в случае, если окажется виноватым в трагедии? Он часто думал о тех людях, которые решили не проверять подозрительных пассажиров, направивших потом самолеты в небоскребы. Неужели он поступил бы так же на их месте? И как они живут после этого?

Поэтому Уистлер совершил поступок, за который ему предстояло получить выговор. Он позвонил в офис Джозефа Дуглиса и попросил к телефону сенатора. К его изумлению, его сразу же соединили.

— Сэр, я тот агент, которому поручили разобраться в деле сержанта Блэкберна.

— Очень рад вас слышать, агент Уистлер. Чем я могу вам помочь?

Уистлер кратко рассказал о своих затруднениях, и сенатор пообещал немедленно все уладить. Три минуты спустя запищал телефон. Это был заместитель главы министерства внутренней безопасности, человек, которого Уистлер даже никогда не видел.

— Уистлер, чего вы добиваетесь — чтобы вас уволили?

— Сэр, я предпочитаю быть уволенным за то, что пытался найти ответ, чем за то, что не стал задавать вопросов.

Прошло полчаса. Уистлер принес Блэкберну кофе:

— Я хочу, чтобы ты знал: из-за тебя я поставил под угрозу свою карьеру.

Блэкберн не ответил. Он был поглощен своей первой чашкой кофе после ареста в Ираке.

Прошло еще полчаса, и в помещении появились три незнакомых Уистлеру человека в сопровождении его непосредственного начальника Дамфри, красного от ярости, в костюме для гольфа. На лицах троих агентов застыло одинаковое угрюмое выражение. Невысокий лысый человек нес альбом с фотографиями.

— Ладно. Давайте.

— Молитесь, чтобы из этого что-нибудь вышло, Уистлер, иначе вам конец, — прошептал Дамфри.

— Ладно, хорошо, хорошо. Погодите минутку, господа.

Булганов оказался в таком унизительном положении, в котором ему еще никогда не приходилось бывать.

— Господа, я прошу прощения. Мы русские. Мы люди возбудимые. Когда мы ссоримся — это бывает ужасно. Слава богу, никто не был вооружен — благодаря превосходной охране аэропорта. Если хотите, я сам позвоню министру внутренних дел и принесу извинения прямо сейчас.

Намек на наличие связей в верхах оказал действие на охранников. Но офицер Жиро, начальник службы безопасности аэропорта имени Шарля де Голля, не собирался уступать какому-то русскому олигарху, сыпавшему деньгами направо и налево.

Жиро отвернулся от Булганова и внимательно присмотрелся к Диме. Этот человек выглядел подозрительно. В волосах у него виднелась цементная пыль. От него слабо пахло мочой. Жиро просмотрел иранский паспорт, слушая сбивчивые объяснения Булганова о том, что его «телохранитель» — беженец, противник режима. Но это его не убедило. А кроме того, ему все казалось, что он где-то видел это лицо. Нужно проверить.

Дима мысленно проклинал себя за дурацкое нападение на Соломона. Еще одна ошибка. Он стареет, теряет форму. Но последние слова Соломона совершенно лишили его способности нормально соображать.

Этот человек никогда бы не отказался от попытки взорвать Биржу из-за усиленной охраны. Соломон никогда не отступал. Либо он установил бомбу еще до получения сигнала тревоги, либо проник туда под видом охранника.

Булганов все еще пытался вызволить Диму:

— Послушайте меня, если вы сейчас сделаете исключение для моего человека и выпустите его, я буду перед вами в неоплатном долгу…

Но Жиро не слушал. Он смотрел на фотоснимок, появившийся на экране его айфона. Внезапно он приподнял брови:

— Дмитрий Маяковский. Вы пройдете с нами.

Человека, отвечавшего за сохранность папки с фотографиями, звали Гордон, он работал в нью-йоркском офисе ЦРУ. Он был ниже ростом и плотнее Уистлера, но прямо-таки излучал превосходство — типичный бюрократ из Лэнгли.

— Джентльмены, прошу вас отойти от стола, когда я открою папку, спасибо. Это совершенно секретные материалы. Мне нет необходимости вам напоминать, что, показывая фото тайных агентов ЦРУ уголовному преступнику, мы оказались в совершенно беспрецедентной ситуации.

Уистлер услышал, как его босс, прежде чем повиноваться, негодующе фыркнул.

Гордон положил папку на стол перед Блэкберном. Все смотрели, как он переворачивает страницы. В папке было пятьдесят снимков. Блэкберн не спешил. Несмотря на кофе, он еще не окончательно пришел в себя после сильнодействующего снотворного, и веки его все время опускались. Он вспоминал человека в тюрбане, обезглавившего Харкера. Он вспоминал лицо на экране в подвале банка. Соломон, имя, которое произнес умирающий Аль-Башир. Блэк переворачивал страницы, рассматривая лица.

Один из агентов министерства вздохнул и посмотрел на часы. Но Блэкберн не собирался торопиться. Он обязан был докопаться до правды, даже если это окажется его последним полезным поступком в этой жизни.

Девять тридцать. Они надели на Диму наручники и посадили его на заднее сиденье «рено», между двумя сотрудниками охраны аэропорта. Третий офицер сел впереди, рядом с водителем. Солнце уже взошло. В сторону города тянулась вереница машин. Спешащие на работу люди неохотно уступали дорогу при звуке сирены. Дима закрыл глаза — это помогало ему сконцентрироваться. Осталось меньше часа. Соломон все-таки пронес в здание бомбу — или это сделали его люди. Она могла находиться где угодно. Наверняка ее замаскировали под… подо что? Под какую-то посылку — контейнер, коробку. Что-то такое, что приносят туда каждый день.

Может быть, Россену известно больше? Если так, Кролль это выяснит. А этот фургон «Карготрак», — может, на нем бомбу доставили на Биржу? Бернар, Сико, Рамон. Что им известно?

Они направлялись к центру города. Показалась Эйфелева башня, затем машина обогнула Триумфальную арку, петляя между автомобилями. Водитель явно развлекался. Один из охранников, сидевших рядом с Димой, велел ему сбавить скорость, но тот не обратил внимания. Дима сидел неподвижно, не жаловался, не протестовал. Трудно оставаться настороже, когда пленник не сопротивляется. Он собирал силы для броска, ждал подходящего момента. Никто из пассажиров не пристегивал ремни. Это хорошо. Дима заметил у водителя пистолет в наплечной кобуре. Взглянул на дорогу — они приближались к очередной машине. Ему необходимо столкновение. Перед ними ехал грузовик со строительными материалами. Дима сделал глубокий вдох и постарался вложить все силы в удар. Он оттолкнулся ногами, скованными руками обхватил водителя за горло и, упершись коленом в спинку сиденья, принялся душить человека цепью, соединявшей наручники. Голова водителя запрокинулась, он выпустил руль. Двое сидевших по сторонам охранников вцепились в Диму, но было поздно: «рено» врезался в грузовик.

Скрежет металла заглушил хлопок — надулись подушки безопасности, намертво припечатавшие водителя и офицера к сиденьям. Диму от удара защитила спинка водительского кресла. Когда несколько секунд спустя подушки сдулись, водитель, обмякнув, повалился вперед. Но могучим охранникам, которые к тому же не были пристегнуты, не повезло. Того, что сидел справа от Димы, швырнуло вперед, и, подмяв под себя офицера, он проломил головой лобовое стекло. Дима выпустил горло водителя, выхватил из его кобуры пистолет, одновременно сняв предохранитель, и выстрелил ему в бок. Охранник слева от него был в сознании и уже готовился стрелять. Выхода не было. Дима выпустил пулю ему в висок, и кровь забрызгала салон. Дима ощупал его карманы, нашел ключи от наручников и удостоверение охранника — полезная вещь. Он перегнулся через труп, открыл дверцу, выпихнул мертвого на асфальт и выкарабкался сам. Какой-то пешеход с разинутым ртом смотрел на эту сцену. Дима махнул пистолетом, зажатым в одной руке, и ключами.

— Открывай, а то убью. Быстро!

Слегка пригнув голову, словно уклоняясь от выстрела, молодой человек дрожащими руками взял ключи и открыл наручники.

— И давай сюда телефон.

Это оказался новенький айфон.

— Извини. Надеюсь, он у тебя застрахован.

Дима бросился бежать в сторону Биржи — но до нее было почти два километра. На бегу он набрал номер Кролля. Проезжая часть была забита машинами, стоявшими в пробке. Он выскочил на дорогу перед скутером, который вела какая-то девушка.

Кролль взял трубку.

— Погоди-ка.

Дима показал девушке пистолет:

— Mademoiselle, je suis désolé.[23]

Она слезла на землю, подняв руки, широко раскрыв от ужаса глаза.

— Вы его найдете около Биржи.

Дима вскочил на сиденье и рванул по тротуару, где было больше свободного места, чем на проезжей части. Одной рукой он вел скутер, другой прижимал к уху телефон.

— Булганов мне все рассказал, — сообщил Кролль.

— Позвони в службу безопасности Биржи. Там бомба, повторяю, там точно бомба. Уговори их как можешь, пусть эвакуируют людей. Она спрятана в каком-то безобидном предмете. Тряси Россена. Может, он что-нибудь знает.

Люди при виде Димы разбегались по сторонам, прижимаясь к витринам магазинов. Впереди уже виднелась громада Биржи — выдержанный в стиле неоклассицизма монумент во славу богатства. Ее светлые колонны выглядели несокрушимыми.

Дима отшвырнул скутер и бросился бежать. Телефон зазвонил. Кролль.

— Дима! Она в ксероксе.

— Ты знаешь, сколько там офисов? Это все равно что искать чертову иголку в стоге сена.

— В полицейской директиве сказано «стрелять без предупреждения». Ты никогда не попадешь в здание.

— Ничего, попробуем.

Он едва успел расслышать голос Кролля сквозь вой сирен:

— Этот ксерокс, скорее всего, фирмы «Имиджквик». Логотип — синий с красным.

Блэкберн медленно переворачивал страницы, пристально всматриваясь в лица. В этих людях было нечто такое, что придавало им сходство друг с другом, — отрешенные, равнодушные взгляды. Хотя ведь и предполагалось, что эти лица нельзя запомнить. Этих людей учили сливаться с толпой.

— Джентльмены, прошу вас.

Гордон сделал жест, отстраняя Уистлера и Дамфри, которые приблизились к столу.

— Дайте парню спокойно посмотреть. Раз уж мы дошли до этого, ошибаться нельзя.

Блэкберн продолжал разглядывать снимки. В комнате было так тихо, что он слышал только шум машин, доносившийся откуда-то далеко снизу. В Нью-Йорке кипит жизнь, но долго ли ему осталось? Он снова попытался вызвать в воображении лицо на том видео с Харкером, лицо на экране в хранилище. Образ этот постепенно бледнел в его памяти, как будто сам Соломон силой воли заставлял его исчезнуть.

Блэк дошел до последней страницы. Ни один из этих людей не походил на Соломона. Он поднял глаза и заметил, что атмосфера в комнате изменилась.

Затем вернулся к началу и принялся снова просматривать снимки. На пятой от конца странице было всего три фотографии и пустое место. Блэк остановился на этой странице и поднял голову.

— О, ну бога ради! — простонал Дамфри.

Блэкберн продолжал молча смотреть на них, не отрывая пальца от страницы. Под пустым местом значился серийный номер: 240156 L.

— Теперь ты хочешь сказать, что Лэнгли подчистил список.

Уистлеру эта мысль показалась забавной. Гордону — нет. Он стиснул свои пухлые кулаки, и костяшки побелели.

— Это просто возмутительно.

Блэкберн старался говорить спокойно, но ярость и раздражение придавали его голосу какие-то чужие интонации. Он понизил голос до шепота:

— Соломона здесь нет. Он ваш агент. Но его здесь нет. Почему?

Дамфри вздохнул и оглянулся на остальных:

— По-моему, хватит возиться с этим придурком.

Дима взбежал по ступеням, засунув пистолет в карман и сжимая в руке удостоверение сотрудника службы безопасности. Дорогу ему преградили двое вооруженных охранников. Не замедляя шагов, он направился к ним и выставил перед собой удостоверение:

— Мне нужен офис начальника охраны, быстро! У вас в здании подозрительный предмет.

Они, казалось, уже собрались остановить и расспросить его, но передумали.

— На второй этаж, сразу около лестницы.

За массивными старинными дверями открылся торговый зал, до отказа набитый людьми в мешковатых красных пиджаках. По экранам бежали вереницы оранжевых и желтых цифр.

Девять сорок четыре. Дима мчался по широкой мраморной лестнице с позолоченными перилами, едва замечая, что происходит вокруг. Увидев кнопку пожарной сигнализации, он разбил стекло и нажал на нее. Но сирена молчала: отключена. Соломону нужно было, чтобы все оставались в здании, чтобы было как можно больше жертв. Дима развернулся и бросился к цокольному этажу, едва не налетев на человека в рабочей одежде.

— Куда здесь привозят грузы?

— На склад. Но туда нельзя…

Дима распахнул двойные двери и осмотрел помещение. Погрузчик, несколько тележек, пирамиды коробок на поддонах. В стеклянной будке сидели трое мужчин с чашками кофе в руках.

— Прошу прощения. Я ищу ксерокс «Имиджквик», доставленный компанией «Карготрак».

Никто даже не повернулся в его сторону.

— У нас перерыв, — сказал один.

Диме ужасно захотелось перестрелять этих людей, но ему нужна была их помощь.

— У нас там кое-что напортачили, отправили вам не ту модель. Мне нужно забрать его назад, иначе мне конец.

Один из мужчин перестал жевать и посмотрел на остальных.

— Тебе же сказали, у нас перерыв.

И они с безмятежным видом продолжали жевать и глотать.

— Только скажите мне, где он, и я сам его найду.

Люди переглянулись. Один хихикнул:

— Его?

— Ага, что значит — его?

— Ребята, я очень тороплюсь.

— А пропуск у тебя есть? Это международное финансовое учреждение, мой друг. Вход строго по пропускам.

Они обменялись самодовольными взглядами людей со стабильной работой и хорошей пенсией. «Французам не помешает небольшой ядерный взрыв, — подумал Дима. — Их любовь к бюрократии граничит с патологией».

Дима схватил ближайшего человека за шиворот, и горячий кофе залил остальных двоих. Он приставил к виску рабочего пистолет, взятый у водителя, и повращал его, вдавливая в жир.

— Вот мой пропуск.

Двое других, вскочив из-за стола, забились в угол.

— Там… их всю неделю привозят.

— Но за последние два дня — только четыре штуки.

— Вот это уже лучше.

Дуло у виска всегда вызывает желание помочь.

— Их отнесли на второй этаж.

— И на третий.

Гордон, Уистлер и Дамфри переглянулись.

Первым заговорил Уистлер:

— Ну так что, он существует или нет, этот Соломон?

Гордон все еще пытался изображать большого начальника:

— Мне нужно сделать звонок. Где я могу…

Дамфри взорвался:

— Звоните прямо отсюда, да побыстрее! Или это самая крупная чертова подстава после дневников Гитлера, или у нас не сегодня завтра начнется третья мировая война.

Гордон позвонил в Лэнгли; из трубки донеслась музыка. Затем он внезапно выпрямился:

— Добрый день, сэр… Да, сэр, конечно, но… Мне нужна информация об агенте под номером два-четыре-ноль-один-пять-шесть эл. — Он покраснел. — Да, я понимаю, сэр, прошу прощения за беспокойство…

Вид у него был жалкий.

— Агент два-четыре-ноль-один-пять-шесть эл сейчас на задании под глубоким прикрытием. Его изображение строго засекречено.

Гордон грозно взглянул на Уистлера, который с явным удовольствием слушал, как он пресмыкается перед начальником.

— Мой вам совет: допросите этого человека пожестче, чтобы выяснить что-нибудь более полезное, и прекратите тратить наше время!

Дамфри хлопнул ладонью по столу:

— Ну все, с меня хватит.

Адам Леваль положил трубку и взглянул на мускулистого, растрепанного, взлохмаченного мужчину, который, тяжело дыша, застыл перед ним. Он явно не работал в этом здании. Казалось, он готов был упасть замертво от усталости и вместе с тем был напряжен, как сжатая пружина.

— Простите, месье, этот… человек, он вломился к вам, бормочет что-то насчет ксерокса. Мне вызвать охрану?

Дима наконец перевел дыхание. Фотографии Палева: молодой человек на мосту, в парке. Соломон тоже видел их. И отправка бомбы этому человеку, сыну Димы, была частью его чудовищного плана.

— Вон там, — сказал Адам Леваль и кивнул на ксерокс. — Он здесь, наверное, ни к чему. Мы ими сейчас редко пользуемся. — Он улыбнулся. — Офис без бумаг. Оригинально, да?

— И еще он толкнул меня.

— Спасибо, Колетт, я с этим разберусь.

Дима вернулся к реальности. Оторвал взгляд от лица Адама и бросился к копировальному аппарату:

— Кто-нибудь его трогал?

— Колетт говорит, что он не работает. Я поискал вилку, но…

Часы, висевшие на стене, показывали без десяти минут десять. Дима обернулся к Адаму:

— Вы должны уйти. Уходите отсюда. Как можно дальше.

Адам Леваль был не из тех людей, которые беспрекословно подчиняются непонятным указаниям, особенно в собственном офисе. К тому же внешность и манеры странного, явившегося без приглашения незнакомца, который, казалось, прошел через огонь и воду, чтобы добраться сюда, возбуждали его любопытство. Очевидно, этот человек пришел к нему в кабинет не просто так.

Дима осмотрел ксерокс. Он не был подключен к сети. Никаких проводов. Он снова обратился к Адаму:

— Я не могу поднять тревогу. Сигнализация отключена. Обезвредить эту штуку я тоже не могу. Если вы сделаете то, что я вам скажу, то останетесь жить. В здании есть бомбоубежище?

Адам Леваль кивнул.

— Идите туда сейчас же. Возьмите с собой как можно больше людей, и побыстрее. Не уговаривайте тех, кто станет отказываться. И не позволяйте никому себя остановить. Прошу вас, идите. — Дима сделал жест в сторону двери.

Но Колетт уперлась:

— Месье, у этого человека нет пропуска. Мне кажется, нужно вызвать охрану.

— А что вы собираетесь делать? — с любопытством спросил Адам, видимо нисколько не испуганный.

— Я увезу это подальше отсюда — насколько смогу. Прошу вас, послушайте меня.

Глаза Димы горели.

Адам подумал.

— Вам понадобится помощь, одному вам это не унести. По-моему, здесь где-то была тележка — дальше по коридору, на складе канцтоваров.

Колетт потянулась к телефону:

— Я звоню в службу безопасности.

Дима бросился к ней и отнял трубку.

— Так, послушайте меня. Внутри этого ксерокса спрятана бомба. У нас есть несколько минут — если нам повезет, — чтобы спасти жизни людям в этом здании и во всем Париже. Если вы вызовете охрану, меня задержат, я буду сопротивляться, они меня застрелят, и все в этом городе погибнут.

— Но… кто вы такой?

— Да, — повторил Адам, — кто вы такой?

Дима услышал чьи-то торопливые шаги снаружи. Он подошел к Адаму и, сделав глубокий вдох, с трудом заставил себя произнести:

— Вашу мать звали Камиллой?

Адам, нахмурившись, кивнул:

— Мою… мою родную мать — да, но она… Откуда вы это знаете?

— Сделайте это хотя бы ради нее.

Два здоровенных охранника надели Блэкберну на голову мешок, заставили подняться, вывели в коридор. На какое-то время, когда ему позволили взглянуть на фото, он осмелился подумать, что удача улыбнулась ему и что они восприняли его всерьез. Но это продолжалось недолго.

Он слышал за спиной голоса Уистлера и Гордона. Судя по интонациям, они спорили, но из-за плотного мешка Блэкберн не мог разобрать слов.

— Куда меня ведут?

— В специальное место, где мы заставим тебя рассказать всю правду, и быстро, — ответил один из тюремщиков.

Второй заговорил:

— Тебе когда-нибудь приходилось тонуть? Нет? Сейчас узнаешь, что это такое.

Они зашли в лифт, который устремился вниз. В следующем коридоре было холоднее, под ногами был голый бетонный пол, каждый звук порождал эхо. Дверь за спиной Блэкберна захлопнулась. В помещении было темно. Даже слабый свет, проникавший сквозь мешок, исчез. Блэкберн почувствовал запах воды, хлорки — как будто рядом был бассейн. Внезапно мешок сдернули с его головы, и он увидел перед собой железную каталку, у изголовья стояло ведро. Охранники-головорезы исчезли. Рядом с каталкой стояли двое мужчин в черных трикотажных масках. В руке у одного была большая прозрачная бутыль, из горлышка которой торчала трубка.

— Может, передумаешь, пока мы не начали?

Два телефона зазвонили одновременно: один играл мелодию из сериала «Гавайи Пять-Ноль», второй — «Звездно-полосатый навсегда».[24] Обернувшись, Блэкберн увидел Гордона и Уистлера — оба слушали собеседников с недовольным выражением. Людей в масках отделяла от Блэкберна каталка. На небольшом столике лежало несколько резиновых бинтов с металлическими креплениями и дубинка.

— Мать твою… — произнес Гордон.

Один из людей в масках с нетерпением переступил с ноги на ногу:

— Нам уже начинать?

Уистлер молчал, приоткрыв рот. Наконец он заговорил:

— Это из Парижа. Угроза ядерного взрыва.

У Блэкберна все закружилось перед глазами. Именно в тот момент, когда он уже начал сомневаться в своей нормальности, стало известно о бомбе в Париже. Нью-Йорк следующий. Блэкберн взглянул на людей в масках, на каталку, ведро с водой. Новость поразила его словно молния. Тело, казалось, проснулось. «Нет, — сказал он себе. — Это еще не конец».

Он бросился вперед, вытянув обе руки, и, с силой толкнув каталку, повалил людей в масках на пол. Затем, резко развернувшись вправо, схватил дубинку и врезал Гордону по голове; агент рухнул без сознания. Уистлер попятился в угол — деваться ему было некуда. Он потянулся к кобуре, но Блэкберн ударил его дубинкой по запястью, и «беретта» брякнула о бетон. Уистлер заслонился от следующего удара здоровой рукой. Блэкберн ногой подтолкнул к себе пистолет, схватил его и собрался было разбить Уистлеру нос, но остановился.

— Чего ты хочешь, Уистлер? Хочешь стать тем парнем, который сидел сложа руки, пока Нью-Йорк стирали с лица земли?

Тот не ответил.

— От Парижа, наверное, уже одни головешки остались. Выведи меня отсюда, и ты спасешь этот город. Или тебя найдут мертвым в тайной камере пыток.

У Димы по-прежнему не было никакого плана. А до взрыва оставалось всего пять минут. «Просто двигайся, двигайся и думай». Сена была сейчас слева. Можно бросить туда бомбу, но до воды было не добраться из-за ограждения, нужно искать какой-то пандус. Дима ехал по набережной Сент-Экзюпери, миновал мост Исси-ле-Мулино. По реке плыли баржи. В зеркале заднего вида мелькнул приближавшийся полицейский «пежо». «Стрелять они не рискнут: вокруг слишком много машин». Заднее стекло разлетелось вдребезги. «Не угадал».

Петляя между легковушками и грузовиками, он подъехал к большому трейлеру, нагруженному «тойотами». Полицейская машина оказалась по другую сторону трейлера. Дима вдавил в пол акселератор, рванулся вперед, затем нажал на тормоз. Водитель трейлера вильнул вправо, прицеп занесло, машины посыпались на проезжую часть, и одна из них смяла «пежо» преследователей.

Набережная Пуан-дю-Жур сменилась набережной Жорж Горс. Затем Дима свернул на запад, к острову Сеген, который когда-то целиком занимал завод «Рено». Пять тысяч рабочих день и ночь собирали здесь автомобили. Сейчас завод закрыли, остров пустовал. Дима заметил мост, соединявший остров с берегом. Он резко свернул направо, на север, затем налево, снова направо. Теперь мост был впереди; ворота были закрыты, — по крайней мере, на острове никого нет. Дима направил фургон прямо на ворота и приготовился к столкновению. Створки загремели, повалились, и он переехал через них, затем устремился к центру острова и резко остановился.

Осталось пять минут. Пять минут жизни. Пять минут на то, чтобы попытаться предотвратить катастрофу. Дима распахнул задние дверцы, забрался в фургон, столкнул ксерокс на землю. Тот упал набок, и пластик лопнул, обнажив внутренности. Но бомба не взорвалась. Дима ногой отшвырнул оболочку, схватил ящик с инструментами, который заметил в фургоне. «А теперь сосредоточься, — сказал он себе, — и начинай работать».

Все эмоции вдруг исчезли куда-то. Мозг Димы превратился в процессор, принимавший решения, делавший выбор. Он забыл даже об Адаме Левале.

В блестящем алюминиевом кожухе не было никаких щелей. Ни ярлыка, ни серийного номера, никакой зацепки. Внутри должна была находиться трубка с двумя кусками урана. Сжатые вместе детонатором, они должны были взорваться. А для этого требовались некое детонационное устройство и таймер.

На узкой стороне контейнера Дима обнаружил прямоугольную панель. В ящике с инструментами нашел стамеску и поддел пластину. Ему приходилось обезвреживать взрывные устройства в Афганистане, но это было очень давно. К тому же его учили работать терпеливо, не торопясь, как часовщик, но сейчас на это не было времени. Таймер оказался под панелью, на жидкокристаллическом дисплее значились цифры: 04:10. Осталось четыре минуты и десять секунд. Соломон был помешан на хронометраже — неудивительно, что остальной мир вызывал в нем такую ненависть.

Три минуты пятьдесят секунд. Дима схватил молоток-гвоздодер и попытался отковырять таймер, но тот не поддавался. Он был сделан из высокопрочного сплава и надежно укреплен на внутреннем каркасе. Бомба невелика, но даже такого количества урана хватит на то, чтобы превратить этот город в пустыню и уничтожить всех его жителей.

Дима подумал о Блэкберне: прислушались ли к нему наконец или нет? Если эта бомба взорвется, они, наверное, ему поверят, хотя кто их знает, этих американцев. Если уж они что-то вобьют себе в голову, то переубедить их бывает нелегко.

«Ладно, забудь о таймере, займись детонатором». Дима прыгнул в фургон. Здесь были еще инструменты, но ничего полезного. «Погоди-ка, а сам фургон?» Дима забрался на водительское сиденье и включил зажигание. Но мотор молчал. Фургон остановился на пологом склоне. Дима налег на машину всем телом, и ему удалось сдвинуть ее на несколько метров, затем фургон покатился назад, набрал достаточную скорость. Дима молился, чтобы это сработало. Задние колеса наехали на металлический ящик, и он треснул, в стенке образовалась щель. Этого достаточно. Целых тридцать секунд ушло на то, чтобы расширить щель гвоздодером. Вдалеке выли сирены, отряд полицейских машин мчался по улице Тройон. Что же они так долго?

01:50. Дисплей показывал одну минуту пятьдесят секунд. Дима наконец добрался до детонатора — тот был намертво приварен к трубкам. Да, кто-то чертовски постарался для того, чтобы эту бомбу невозможно было обезвредить.

Краем глаза Дима заметил синие мигалки. Одно или другое — осталось недолго. По крайней мере, он отправится на тот свет не один. Он вставил гвоздодер между детонатором и трубкой, но тот не пошевелился. «Ну давай же, Дима!» Уже 00:48. У него возникла новая мысль. Полицейские машины были уже на мосту. Он взглянул на бомбу и подумал, что, наверное, перед лицом смерти человек действительно обретает сверхъестественные способности. Он отшвырнул молоток, схватил детонатор одной рукой, трубку другой и повернул. 00:09. 00:08. Сильнее! Весь детонатор, напоминающий крышку масляного фильтра на двигателе, повернулся на несколько миллиметров, затем еще… 04, 03, 02…

Конец. Дима успел заметить цифры 00:00, прежде чем таймер отправил бомбе свой смертоносный сигнал. Затем он увидел яркую белую вспышку. Дима показалось, что он летит, но приземления он уже не почувствовал.