Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я уже собирался шагнуть из дома навстречу зимней сырости, которой был пронизан Крит, и отправиться преподавать. Курсы, на которых я работал, располагались в полумиле от моего дома в сером здании из бетона, стоявшем у шоссе в современной части Ретимно, сразу же за воротами старого города. Курсы были частными, занятия проводились в потрепанных классах на втором этаже, где я со своими греческими коллегами каждый вечер преподавал английский язык. На уроки приходили апатичные чиновники, рассчитывавшие на повышение зарплаты за знание иностранного языка, и старшеклассники, собиравшиеся стать гидами или же пойти работать в банки или туристическую полицию. Платили мне гроши, а светло-зеленые классные доски столько раз перекрашивали, что писать на них мелом было все равно что по борту сухогруза.

Моя жена Даниэлла ответила на звонок, позвав меня в дом с улицы — там лил дождь. Когда я вернулся в гостиную, то увидел, что она в одной руке держит телефонную трубку, а в другой подрагивает листочек сусального золота.

Оно предназначалось для византийской иконы, над которой она сейчас работала, — одной из многочисленных копий, которую собиралась продать в сувенирный магазин. Восемь лет назад, когда мы познакомились на острове Патмос, она занималась именно этим делом, считая его определенным этапом на пути создания собственного произведения. Сейчас она снова вернулась к этой работе — ведь теперь нам приходилось кормить двух детей, а я, вместо того чтобы трудиться над новым романом, осваивал профессию учителя. На первый взгляд она восприняла эти перемены в нашей жизни легко, с чисто французским стоицизмом. Я же, будучи американцем, несмотря на возраст (мне как раз шел сорок третий год), пытался убедить себя в том, что поступил правильно, умерив мечты и устроившись на постоянную работу.

— Это Теологос, — произнесла Даниэлла, зажав пальцами микрофон.

Наши дети — шестилетняя Сара и двухлетний Мэтт — играли в углу гостиной с кошкой. Они сидели у чугунной печки, возле которой мы всей семьей собирались по вечерам, дожидаясь, когда тепло, добравшись до высокого, покрытого плесенью потолка, наполнит комнату и окутает нас. Когда мы сняли эту квартиру в старом городе — четыре похожие на пещеры комнаты, располагавшиеся на втором этаже особняка XVII века в венецианском стиле, с мраморными портиками, — заключенная сделка показалась нам очень удачной. Теперь, на второй год пребывания в Ретимно, мы уже знали, что на самом деле выиграл только хозяин квартиры.

— Теологос? — спросил я.

— С Патмоса. Ливади.

Я удивленно посмотрел на жену. Несмотря на то что мы на протяжении семи лет зиму и лето проводили в долине Ливади на Патмосе, занимаясь ремонтом приобретенного там дома, меньше всего мы ожидали звонка от одного из обитателей долины. Они жили более замкнуто, чем остальные греки, населявшие Патмос, и даже людей из порта, располагавшегося всего в пяти милях от Ливади, называли ксени — иностранцами. Кроме того, телефон они считали изобретением полезным, но крайне дорогим и редко им пользовались, особенно если речь шла о междугородных звонках.

— О-Ладос? — переспросил я, назвав его прозвище.

Без кличек и прозвищ на Патмосе было просто никуда — казалось, добрую половину мужского населения острова звали либо Теологос, либо Иоаннис (произносится Янис) в честь святого Иоанна Богослова (Айос Иоаннис О-Теологос). Именно на Патмосе Иоанну были ниспосланы видения, содержание которых нашли свое отражение в Откровении Иоанна Богослова, по-гречески И Апокалипси — Апокалипсисе. Теос — значит Бог, логос — слово, или учение, таким образом, теологос переводится как богослов, или слово Божье.

Даниэлла кивнула.

Теологос владел ветхим ресторанчиком у пляжа в Ливади. Дело процветало. По сути, заведение не являлось рестораном в нашем понимании этого слова. Подобные закусочные греки называют таверна — они меньше и дешевле обычных ресторанов (по-гречески эстиаторион) и, как правило, являются семейным бизнесом. Когда я впервые приехал на остров, таверна называлась «И Орайя Елени» («Прекрасная Елена»), но через год Елена, жена Теологоса, от него ушла, забрав с собой дочь. Теологос срубил дерево, росшее у ресторанчика, и сменил название. Теперь таверна называлась «И Орайя Теа» («Прекрасный вид»). Название полностью соответствовало. Вид из нее действительно открывался потрясающий. Сама таверна располагалась у дороги, бежавшей вдоль берега моря. Из ее окон сквозь заросли тамариска виднелся плавно выгибавшийся песчано-галечный пляж у залива, где на поблескивающих в лучах солнца волнах покачивались выкрашенные яркими красками рыбацкие лодки. Вдалеке грациозно проступали склоны Хилиомоди — небольшого прибрежного островка, на котором пастухи пасли коз. За ним угадывались очертания других островов Додеканес, а в ярком сиянии зимнего солнца можно было разглядеть окрашенную пурпуром волнообразную гряду турецкого побережья в сорока милях от Патмоса.

Даниэлла передала мне трубку и вернулась за стол, аккуратно прижав листочек сусального золота к иконе, над которой работала. Ей уже шел тридцать третий год, но при этом фигура у нее была как у двадцатилетней девушки, несмотря на то что она родила двоих детей и сейчас была одета в мешковатый свитер. Даниэлла склонилась над иконой, на ее лицо упали темно-каштановые волосы. В изящных французских скулах, миндалевидных глазах и носике с едва заметной горбинкой чувствовалась сосредоточенность. У наших детей были светлые, как лен, волосы — спасибо моим предкам скандинавам, но вот красоте и изысканности черт своих лиц они целиком и полностью были обязаны матери.

— Теолого! — крикнул я в трубку. В греческом языке есть звательный падеж, в котором «с» на конце слова отбрасывается. — Как у тебя дела?

Теологос пустую болтовню не уважал. Некогда он служил на торговом судне, по его словам был капитаниос, и поплавал по всему миру. Теологос предпочитал сразу переходить от слов к делу. Особенно когда это был звонок по телефону, да к тому же междугородный. Стоило ему услышать мой голос, как он тут же снялся с якоря и поднял паруса, даже не дав мне толком поздороваться.

— Тома, — проревел он греческий вариант моего имени, причем так громко, словно хотел, чтобы я услышал его с Патмоса без всякого телефона, — слушай! Ты не хочешь на лето взять в аренду мою таверну?

Теологос. Слово Божье.

— Тома, ты меня слышишь? — Он и не думал давать отбой. Теологос ждал моего ответа. В трубке шумело и потрескивало. Когда зимой стоит непогода, всегда существует опасность обрыва связи, особенно если звонят с острова на остров. — Тома, слушай. Знакомый из Афин, тот самый, что брал ее у меня в аренду два года назад, снова на нее глаз положил, но я подумал о тебе. Ты всегда вздыхал: «Была бы у меня твоя таверна…» Помнишь?

Я помнил. Мое воображение тут же нарисовало «Прекрасную Елену» (представить, что у таверны будет какое-нибудь другое название, я просто не мог). Этот образ возник перед моим мысленным взором подобно Афродите, выходящей из морских волн. Я вспомнил, как ранним летним утром сидел за столиком у пляжа, потягивая кофе по-гречески, вдыхал аромат тамарисков и слушал мягкий шелест волн о борта рыбацкой лодки; вспомнились мне и блюда, приправленные орегано, которыми мы лакомились с Даниэллой, после чего возвращались домой вздремнуть в изумительной прохладе его толстых стен (иногда, если дети спали, мы занимались любовью); вспомнил я и чудесные вечера, когда весь мир сжимался до нескольких ярдов, выхваченных из мрака огнями таверны, и безумное, радостное возбуждение, что греки зовут кефи, которое словно пламенем охватывало собравшихся…

«Прекрасная Елена» была одним из тех греческих ресторанчиков, в которые ты заходишь, садишься и совершенно ясно понимаешь, что мог бы сделать его лучше, окажись на месте его нынешнего владельца. Там и здесь чуток отделать бамбуком, поставить неяркое освещение на вечер, отремонтировать туалеты, отыскать парочку официантов, которым было бы не наплевать на работу, набрать каких-нибудь интересных рецептов, и главное — подавать блюда горячими. Все остальное обеспечит само месторасположение таверны.

Несколько лет назад, когда Теологос, вместо того чтобы самому возиться с толпами туристов, растущими год от года, начал сдавать ресторанчик, я стал твердить: «Вот бы мне его арендовать!»

Может, подобные разговоры являлись с моей стороны пустой болтовней, может, в них было нечто серьезное. Я обожал готовить и некогда работал в ресторане, но при этом, делясь своими мечтами, нередко находился под воздействием вина или кефи. Теологос прекрасно об этом знал и смеялся вместе со мной. Теперь вдруг он воспринял мои слова всерьез.

Я глянул на часы. Я мог еще позволить себе пять минут поболтать, а потом мне надо было нестись сломя голову в школу, куда я обычно ходил неспешной походкой.

— И сколько ты хочешь? — из чистого любопытства поинтересовался я, чем немедленно привлек внимание Даниэллы.

— Знакомый из Афин предлагал триста пятьдесят тысяч драхм, — помолчав, ответил Теологос. — Тебе я сдам ресторан за триста, но больше не уступлю.

Значит, около семи тысяч долларов.

— Теологос, даже если бы я хотел взять у тебя ресторан, у меня все равно нет таких денег.

Даниэлла воззрилась на меня.

— А я думал, ты дом продал, — промолвил Теологос.

Его слова оказались для меня полнейшей неожиданностью.

— А ты откуда это знаешь?

— Имэй патмиотис! Я же с Патмоса. Здесь все всё друг о друге знают. Ты ведь продал дом, так? Доктору-голландцу. Его дочке нужно приданое?

Невероятно.

— Да, — ответил я, — но мне еще не заплатили. К тому же мы хотели отложить денег на детей. На их будущее. Колледж и…

Теперь к разговору прислушивались даже дети. По крайней мере Сара, тогда как Мэтт просто сидел и с довольным видом пытался выдернуть у кошки клок шерсти.

— Ясно. Ну, коли так, тогда… — начал Теологос, собираясь повесить трубку.

Мои друзья, владевшие ресторанами на острове Миконос, рассказывали, что за лето зарабатывали денег на целый год. Сейчас они, быть может, проводили зиму в Париже или Нью-Йорке, ходили на шоу, ели в шикарных ресторанах, тогда как я…

— Теологос, погоди! Дай я подумаю.

Теперь Даниэлла смотрела на меня с нешуточной тревогой. В этом я не мог ее винить. У меня склонность к грандиозным проектам, которую я унаследовал от покойного отца — архитектора и застройщика, работавшего в Вашингтоне. В первую очередь благодаря именно этой черте характера я оказался в Греции, благодаря ей мы купили крестьянский домик на Патмосе. Также Даниэлле было прекрасно известно и то, что мой отец умер, оставив долгов на семьдесят тысяч долларов. Главным образом, он оказался должен своему букмекеру.

— Тома! — кричал Теологос в телефоне. — Елла! Приезжай! Здесь все по тебе скучают! Ты один из нас! Ты патмиотис!

В трубке послышались короткие гудки.

Люди, как правило, первым делом интересуется, как такое возможно: как можно поставить крест на карьере (я как раз начал работать постановщиком на Бродвее), все бросить и отправиться в Грецию жить на острове. Дело в том, что изначально вы планируете жизнь иначе. Практически все иностранцы, осевшие в Греции и прожившие в ней довольно долго, говорят одно и то же: «Я сюда приехал всего на несколько недель (часов/дней). Но потом…»

А потом их посетило нечто. Нечто похожее на любовь.

Я всего-навсего хотел провести здесь лето — ну максимум пять-шесть месяцев. Я давно лелеял мечту куда-нибудь съездить, чтобы написать роман. Незадолго до этого моя мама скончалась (у нее случился инсульт), оставив мне небольшое наследство. На десять тысяч долларов я купил ценных бумаг и с оставшимися двумя тысячами отбыл в Грецию, где проживал мой друг — художник Дик Эванс, также некогда работавший на Бродвее постановщиком. Он согласился помочь мне освоиться на новом месте. Тогда мне шел тридцать четвертый год, и я хотел воплотить свою мечту в жизнь, пока еще не стало поздно. Кроме того, я не успел обзавестись женой и детьми — в подобном случае мне бы осталось лишь сожалеть, что мои грезы грезами и останутся. «Полная катастрофа!» — как сказал бы герой фильма «Грек Зорба».

«Я вернусь к концу лета», — пообещал я друзьям.

В 95 году н. э., когда Иоанн проживал в Эфесе, поступило распоряжение от императора Домициана отправить его в изгнание.

«Я Иоанн, брат ваш и соучастник в скорби и в царствии и в терпении Иисуса Христа, был на острове, называемом Патмос, за слово Божие и за свидетельство Иисуса Христа» (Откр. 1:9), — написал святой в Откровении.

Иными словами, Иоанна сослали на Патмос, чтобы проучить и убрать с глаз долой.

По одной из легенд о его пребывании на Патмосе, давшей сюжет нескольким фрескам монастыря Святого Иоанна, во время путешествия из Эфеса (которое сейчас занимает примерно шесть часов на лодке-каике или двадцать минут на корабле с подводными крыльями, а в те времена отнимавшее день, а то и больше) неожиданно налетел шторм, и одного из пассажиров волной смыло за борт. Пока остальные лихорадочно пытались его спасти, Иоанн поднял закованные в цепи руки к небу и сложил их крестом. В сию же секунду волна зашвырнула тонущего человека обратно на корабль. В результате к тому моменту, когда корабль с по-прежнему закованным в цепи Иоанном прибыл в Скалу, святой снова занимался тем, чему посвятил всю свою жизнь, — проповедовал Евангелие новообращенным спутникам.

История о чуде, сотворенном Иоанном, дошла до римского наместника, управлявшего островом, и он решил обратиться за помощью к евангелисту — у наместника был брат, одержимый бесами. Иоанн быстро изгнал бесов, и вскоре римский наместник со всей своей родней присоединился к новообращенным. Со святого сняли цепи, и он, сдружившись с тестем наместника, основал первую христианскую церковь на Патмосе.

Все эти события столь сильно встревожили жрецов культа Аполлона, что они обратились за помощью к колдуну по имени Кинопс, проживавшему в сернистой пещере[3], располагавшейся в безлюдной юго-западной части острова. Кинопс спешно направился в город, чтобы опорочить незваного гостя из Эфеса.

В Скале при стечении народа Кинопс бросил вызов Иоанну, предложив ему посостязаться в колдовских силах. Кинопс продемонстрировал свое могущество, погрузившись в воды моря и подняв со дна призраки трех погибших там людей. Толпа зевак, впечатленная способностями колдуна, разгневалась на Иоанна, отреклась от него и так жестоко избила, что все подумали, что святой умер.

Чудесным образом Иоанну удалось выжить. Узнав об этом, Кинопс поспешил обратно закончить начатое. Когда толпа опять собралась на берегу, Кинопс снова погрузился в воды моря. На этот раз Иоанн обратился к Богу с молитвой о помощи, чтобы Он превратил колдуна в камень, прежде чем тот успеет подняться со дна.

Неожиданно раздался рев, и на месте, где погрузился в воду Кинопс, образовался водоворот, а сам колдун обратился в камень, навеки оставшись на дне.

После этого Иоанн прожил на острове около года, наслаждаясь относительной свободой, миром и спокойствием. В сентябре 96 года император Домициан был убит. Изданные им указы отменили, что позволило Иоанну вернуться в Эфес. Жители Патмоса упросили святого, прежде чем он уедет, записать для них учение Иисуса. Иоанн со своим учеником Прохором уединились в пещере на высокой горе недалеко от порта. По преданию, Иоанн не только написал там свое Евангелие. Именно в той пещере его посетили видения, изложенные им в Откровении. Когда Иоанн с Прохором сидели в пещере, ее свод раскололся и «громкий голос, как бы трубный», произнес: «Я есмь Альфа и Омега, Первый и Последний, то, что видишь, напиши в книгу…» (Откр. 1:10–11).

После того как Прохор записал его видения, Иоанн вернулся в Эфес, где после смерти, согласно преданию, и был похоронен.

Тысячу лет спустя в его честь на Патмосе, чтобы увековечить память о святом, воздвигли монастырь Святого Иоанна. С тех пор остров стал известным хранилищем бесценных христианских святынь, огромного количества документов, картин, чудотворных реликвий, включая икону святого Иоанна, несколько раз спасавшую остров от бед как природного, так и рукотворного свойства.

Однако над островом продолжает нависать мрачный призрак Кинопса. Несмотря на то что колдун был обращен в камень, он не лишился магических сил. Когда итальянцы с 1912 по 1948 год владели островами Додеканес, они попытались убрать камень с помощью дноуглубителя, но, вместо того чтобы вышвырнуть скалу на берег, туда выкинуло сам корабль. Чуть позже один предприниматель с Патмоса безуспешно попытался подорвать ее динамитом.

На следующий день он был вознагражден за свои усилия сердечным приступом, стоившим ему жизни.

Итак, сейчас, с началом строительства нового пирса, несмотря на всю силу современной техники, скалу Кинопс решили не трогать. Надо сказать, что любой человек, приехавший на Патмос, чувствует ауру святости, к которой, однако, явно примешивается отголосок некой угрозы.

К моменту моего появления на острове там имелась дорога, по которой ездил поскрипывающий древний автобус и которая разделяла остров на три части: центральную со столицей-портом Скала, находящейся на уровне моря, и с прилегающими к ней торговыми районами, а также южную, где на вершине холмов располагался исторический центр Хора, и северную — с долинами, равнинами и бухточками с рыбацкими и крестьянскими деревеньками, в число которых входила и Ливади.

Скала была городком, куда отправлялись торговать на рынках, ходить по магазинам, к докторам и зубным врачам. Там располагались почта и телеграф. Череда скромных беленых домиков изгибалась вдоль побережья. Там имелся узкий пляж, на одном конце которого вдоль моря были посажены тамариски, на другом — стояла белая церковь с голубым куполом, а посередине нелепо торчало здание таможни, построенное итальянцами, — последнее напоминание о странном периоде оккупации, начавшейся с распадом Оттоманской империи и закончившейся после Второй мировой войны.

В городе имелось несколько крошечных бакалейных магазинчиков, пара мясных лавок и булочных, а кроме того, овощной рынок, где можно было лицезреть скудные дары природы, произраставшие на острове, — осадки на Патмосе ограничивались мелким дождичком в конце августа. Вдоль причала в той части старого порта, который еще использовался, стояло несколько рыболовецких лодок, а в тени здания таможни поджидали редких клиентов три дряхлых такси.

Я отыскал человека, который говорил по-английски. Его звали Кристос — он оказался владельцем туристического агентства и кондитерского магазина. Я спросил, можно ли снять в долине, которую я видел на севере, какой-нибудь домик или комнату. «Нет-нет, — замотал он головой, — там снимать нечего. Езжайте в Хору. Чудесное место! Вам там понравится! Всем иностранцам там нравится! Они там покупают дома! Автобус сейчас отходит. Езжайте! Обещаю, вы не пожалеете!» Я подхватил сумку и кинулся к автобусу, слыша, как Кристос кричит мне вслед: «Оттуда открывается чудесный вид!»

Вид оказался не просто чудесным, от него перехватывало дыхание. Когда я вышел из автобуса на вершине холма, вздымавшегося над морем на высоту двухсот с лишним метров, передо мной открылась величественная панорама острова, побережье которого было испещрено многочисленными заливчиками и бухточками, — на север волнами тянулись холмы и долины, кое-где, словно крошкой, обсыпанные малюсенькими беленькими домиками. С восточной стороны я приметил долину, увиденную с борта «Мимеки». Еще дальше на север, отделенный от Патмоса серебристыми водами моря, лежал остров Самос, а справа протянулся турецкий берег, от которого отчалил, отправляясь сюда в изгнание, святой Иоанн, несший слово Божье.

За моей спиной над белыми домами Хоры, напоминающими разбросанные кубики, вздымался монастырь Святого Иоанна. Я двинулся по уходившей вверх мощеной дороге, которая вела в город, не обращая внимания на указатели, показывавшие направление к монастырю, углубившись в лабиринт улочек.

Вскоре я оказался в окружении массивных каменных стен. Почти все немногочисленные окна были заперты и закрыты ставнями. Деревянные двери мастера отделывали литыми украшениями и решетками. Передо мной предстали отнюдь не заурядные дома, а настоящие особняки, большая часть в два, а то и три этажа высотой, некоторые с застекленными террасами наверху. Многие из этих домов, совершенно очевидно, стояли в запустении — стены их местами осыпались, обнажив давным-давно заброшенные сады, поросшие сорняками и колючей ежевикой.

Довольно долго мне никто не попадался на глаза, хотя то тут, то там трепет кружевных занавесок, прикрывавших окна и двери, выдавал присутствие живых людей. Бродя по крытым переходам и улочкам, столь узким, что я перестал понимать, с какой именно стороны сейчас солнце, я стал ощущать себя господином Землемером, героем романа Кафки, силящимся попасть в недоступный по неким загадочным причинам Замок. Что же этот город, безусловно знававший времена богатства и расцвета, делал на далеком Патмосе, куда, казалось бы, приезжали разве что для молитвы и покаяния?

Несколько позже я узнал, что богатством и последующим упадком остров был обязан стяжательству как монахов, так и мирян — большую часть последних изначально привезли на остров с Крита для строительства монастыря. В XVI веке, воспользовавшись тем, что Патмос, являясь одной из святынь, был освобожден от уплаты налогов, они во славу Господа и ради собственной выгоды построили торговый флот, приносивший в Средиземном море чуть ли не больше всего прибылей. Особняки явились приметой тогдашнего расцвета, а лабиринт из узеньких кривых улочек специально предназначался для того, чтобы запутать потенциальных захватчиков. Еще одним результатом процветания стал неизменный рост богатств в монастырских сокровищницах.

Нет ничего удивительного в том, что все эти богатства привлекли внимание арабских пиратов и военных флотов европейских и балканских держав. Нападение на остров следовало за нападением, и в результате Патмос был разграблен. Разрушение довершили два страшных землетрясения, причем после последнего повторные толчки продолжались без конца на протяжении еще пары месяцев. В XIX веке в результате войны с турками за независимость Греции Патмос со своими старыми парусниками отошел к приближающейся к упадку Оттоманской империи. С этого времени много из того, что осталось, было заброшено и теперь лежало в руинах.

К тому моменту, когда я наконец выбрался из лабиринта городских улочек на крошечную площадь с кафе, я уже понял, что Хора мне не подходит. Помимо запустения, от которого веяло жутью, Хора располагалась слишком далеко от моря и земли. В этом поселении было чересчур много от города. Кроме того, тут обитали иностранцы, о которых упоминал Кристос. Они где-то здесь наслаждались роскошью в купленных и отстроенных особняках. Мне не хотелось с ними знакомиться и страдать от зависти при виде их домов. Я просто-напросто не располагал временем для общения с ними. Чтобы написать роман, у меня имелось только лето, и я собирался прожить его как монах.

Ну а кроме того, внутренний голосок продолжал нашептывать мне об увиденной с корабля долине.

Вернувшись в Скалу, я отыскал водителя такси, который согласился отвезти меня в долину. Шофера звали Еврипид, и он оказался гордым обладателем хромированного сине-зеленого «бьюика» 50-х годов. За утробное рычание мотора Еврипид любовно окрестил свой автомобиль то аэроплано моу — мой самолет. Шофер был родом из Ливади, ливадиотисом, и считал, что у меня есть небольшой шанс снять себе что-нибудь в долине. Так или иначе, я уже решил, что мне непременно надо увидеть долину. Она была самым прекрасным местом на Патмосе.

Проехав пять миль по пыльной грунтовой дороге, вившейся змеей вдоль побережья, и увидев мельком несколько других бухточек к востоку и западу от нас, мы наконец попали в деревеньку Верхняя Ливади — скопищу одноэтажных каменных домиков, маленькому бакалейному магазинчику, парочке крошечных кафе и большой церкви. Оттуда нам предстояло проехать до долины еще с полмили под уклон по дороге, столь сильно размытой зимними дождями, что Еврипиду из жалости к своему бесценному аэроплано пришлось сбросить скорость до минимальной.

Долина и вправду оказалась очень красивой — она раскидывалась перед моим взором подобно амфитеатру, сбегая вниз к наносной равнине, которую пересекали каменные стены, тропинки и практические сухие русла речушек. Скалистые склоны холмов поросли кактусами. Пейзаж украшали цветущие фиговые, лимонные и оливковые деревья. Крестьянские домики и загоны для скота поднимались над землей, словно вырастая из нее, а также из склонов холмов, из укромных уголков промеж скал. Несколько групп домиков расположились ниже, на равнине, а огороженные каменными стенами дорожки, вившиеся среди полей, кое-где были отмечены белоснежными церквушками.

У подножия долины, на востоке, имелась широкая бухточка в форме лошадиного копыта и пляж во всю ее длину — где-то метров четыреста пятьдесят. В середине пляжа в море выступал небольшой каменный пирс. Между ним и южным мысом стояли на якорях несколько рыбацких лодок. Рядом с тянущейся вдоль пляжа дорогой за зарослями тамариска притаились одноэтажные домики.

— Может быть, там? — спросил Еврипид.

В моей груди будто что-то прорвало — словно я на очень долго, сам того не замечая, задержал дыхание и только теперь, увидев долину, медленно начал выдыхать.

Знаете, на свете есть такие места, которые ждут тебя, как любимые, кого ты еще не встретил. Когда (и если) судьба тебя сводит с ними, ты немедленно понимаешь, что именно их ты и искал всю жизнь. Создается такое впечатление, что некогда, давным-давно, тебя связывало с этим человеком или местом нечто глубоко личное. Я влюбился в долину с перового же взгляда, когда еще стоял на борту «Мимеки». Я знал, что не просто сниму там себе дом, я понимал, что это место станет мне родным. Я ощущал себя Одиссеем, возвращающимся в Итаку после долгого путешествия по чужим землям (в том числе и своей настоящей родине), языки которых я никогда до конца не понимал.

Я до сих пор поражаюсь при мысли, что именно в этот момент на другом конце Патмоса в маленьком домике на берегу бухты, которую я проезжал по дороге в Ливади, будущая мать моих детей сидела на террасе, размышляя точно так же, как и я, о том, чем, наконец добравшись до острова, она собирается заняться в жизни.

— Разъединили! — Я повесил трубку.

— Чего от тебя хотел Теологос? — спросила Даниэлла.

— Ничего, — махнул рукой я. — Ему в голову взбрела безумная мысль сдать мне в аренду таверну на лето. — С этими словами я побежал на работу.

К тому времени, когда вечером вернулся домой, я чувствовал легкое волнение, возникающее у меня, как правило, в моменты, когда я собираюсь сделать нечто, полностью идущее вразрез со здравым смыслом. Предложение Теологоса не давало мне покоя. Теперь главная сложность заключалась в том, чтобы уговорить Даниэллу.

Ее отец кардинально отличался от меня, являясь настоящим воплощением благоразумия. Будучи профессором экономики университета в Экс-ан-Провансе, он надевал костюм даже утром в выходные, водил «ситроен», надев перчатки, а все излишки денег вкладывал в правительственные облигации и акции, дающие высокие дивиденды. У матери Даниэллы была ученая степень по антропологии. Некогда она изучала португальский, собираясь отправиться в Бразилию, чтобы заняться изучением быта и традиций индейцев, но потом встретила красивого молодого юриста, будущего отца моей жены, и пожертвовала своей карьерой ради него. Даниэлла, в свою очередь, покорно поступила в Сорбонну на юридический факультет, но, поучившись там некоторое время, в какой-то момент ошарашила родителей и пятерых братьев и сестер, заявив, что всегда хотела стать художником. Не дожидаясь их реакции, она забрала документы с юридического и перевелась на факультет изящных искусств.

Там она влюбилась в творчество великих русских иконописцев и провела целое лето в православном монастыре на юге Франции, занимаясь изучением техники и приемов иконописи. Потом, поскольку семья продолжала на нее давить, уговаривая взяться за ум и более ответственно относиться к жизни, она уехала из страны, некоторое время пожила на Крите, а оттуда направилась на Патмос. Ее влекло то же самое желание, что снедало и меня, — ей хотелось узнать, на самом ли деле она художник или всего-навсего очередной дилетант.

Когда я увидел ее в то первое лето на Патмосе, она сидела в кафе, расположенном в одном из переулков, выходивших к порту. Ей шел двадцать четвертый год, стройную фигуру покрывал орехового цвета загар, каштановые волосы отливали золотом, а миндалевидные глаза были зелеными. Лифчика она не носила. Даниэлла, глубоко задумавшись, устремив взгляд в никуда, смахивала перемазанными в краске пальцами табачные крошки с губ. Перед ней на столике стоял стакан узо с водой — напитком белым как молоко. Она была француженкой, преисполненной загадочностью, а ее тяга к одиночеству завораживала всех мужчин на острове. Стоило мне бросить на нее один-единственный взгляд, и я тут же присоединился к их числу.

Всякий раз, когда меня заносило в порт, я старался отыскать ее в надежде, что мне подвернется возможность свести знакомство. Это случилось только в конце лета, да и то практически случайно. Впоследствии я говорил, что это судьба. Все произошло в один из пьянящих дней во время гулянки в таверне у Теологоса. Наше знакомство было связано с попыткой повторить одно из чудес, явленных Спасителем, и пройтись по воде словно посуху. Я расскажу вам об этом попозже.

С того времени Даниэлла изменилась. Все началось, когда она в первый раз забеременела. Как только она поняла, что носит под сердцем ребенка, тут же отказалась от узо, которое время от времени пила по утрам. Кроме того, Даниэлла бросила курить, по крайней мере на время беременности. В ее лексиконе стали появляться слова «решение» и «ответственность», например: «Мы решили завести ребенка. Значит, мы ответственны за его судьбу. Мы должны его обеспечивать».

Когда я рассказал о том, сколь заманчивым мне кажется предложение Теологоса, Даниэлла не стала ходить вокруг да около.

— Ты с ума сошел!

К тому моменту я уже обдумал доводы в свою пользу.

Я копил их весь остаток дня, приступив к делу, как только направился на курсы английского.

В принципе на таверне можно было заработать кучу Денег. Я рассказал о своих друзьях с Миконоса, которые за туристический сезон заколачивали столько, что им хватало потом на целый год — вложенные средства окупались как минимум втрое. Если мы станем брать таверну в аренду каждое лето и не покладая рук работать три месяца, в оставшиеся девять можно будет заниматься чем угодно — писать и рисовать в свое удовольствие. Выход просто идеальный. Это гораздо лучше, чем пахать преподавателем английского языка или корпеть над иконами для сувенирных лавочек.

— Патмос не Миконос, — подняла на меня взгляд Даниэлла.

— Когда построят новый пирс, все изменится. — Я напомнил, что в последнее наше лето туристов в таверну Теологоса набивалось столько, что найти свободное место бывало проблематично.

— В июле и августе, — возразила она, — а не все лето. И только днем. Что мы будем делать вечером? Автобус не ходит, а до порта семь километров. Я знаю Миконос. Основные деньги там делают именно за счет вечернего наплыва посетителей.

— Если наша таверна станет лучшей на острове, — ответил я, — а это не так-то сложно, люди будут ехать к нам.

Конкурентов у нас фактически нет. Все остальные закусочные в Скале и Хоре являли собой типичные греческие ресторанчики. Из года в год там подавались одни и те же набившие оскомину блюда: мусака, пастицио и томатес емистес. Они были едва теплыми, а кроме того, столь обильно заправлены маслом и дешевым маргарином, что подливка застывала, прежде чем человек успевал приступить к трапезе. Я уже принялся составлять в уме меню. В нашей таверне будут подавать старые, проверенные любимые блюда, которыми долгие годы бредили туристы: спагетти алла карбонара, бифштекс с перцем, курятина с огурцами по-китайски, паэлью с мидиями…[4]

— А как же наши швейцарские франки? — спросила Даниэлла.

Это был серьезный повод для беспокойства. Для того чтобы взять в аренду «Прекрасную Елену», нам предстояло поменять ценную иностранную валюту, которую мы получили от продажи дома, на драхмы. А хотим ли мы этого? И что мы будем делать с вырученными деньгами, если во-обще хоть что-то заработаем? Греческие драхмы за пределами самой Греции не пользовались спросом. Их можно было обменять лишь на жалкую долю того, что они стоили внутри страны.

За окном продолжал лить дождь, барабаня по узким, поблескивающим от воды улочкам Ретимно. Я словно бы забыл о холодных зимних ночах, которые мы провели в крестьянском домике в Ливади, дрожа под пропитанными влагой одеялами. Сейчас мне казалось, что на Патмосе стояло вечное лето.

— Нам предстоит единовременное вложение, — сказал я. — Потом мы станем платить за аренду драхмами, которые выручим за летний сезон. На остальные деньги будем жить зиму. Если мы проявим осмотрительность, у нас все может получиться. Так пойдет из года в год.

Размышляя над меню ресторанчика, я одновременно представлял статьи, которые появятся в журналах «Гурман» и «Путешествия и отдых». Воображение рисовало яхты, вставшие на якорь в бухте Ливади. «Да, — будут говорить их владельцы, — мы узнали о вашей таверне и специально приплыли на ужин с Миконоса».

Я показал на рабочее место Даниэллы, которое она себе устроила у дальней стены спальни. На козлах лежала большая грязная столешница, где громоздились бесчисленные баночки, бутылочки, горшочки и бумажные мешочки с кисточками, клеем и красками, которые моя жена использовала в процессе работы. На полу лежали сваленные грудой доски, выброшенные морем или же найденные во дворах оставленных домов. Из досок торчало немало ржавых гвоздей, которые, прежде чем приступить к работе, предстояло вытащить, что стоило немалых трудов. На стене висела полка, на которой в разной стадии готовности стояли иконы святого Георгия, архангела Михаила, Спаса Вседержителя, Марии с младенцем, святого Иоанна Богослова. Их предстояло завершить, а потом отнести в сувенирные лавки, где Даниэллу ждал неприятный, а порой и вовсе отвратительный спор о том, сколько и когда она получит за свою работу. В другом углу, забытый и покинутый, стоял изящный складной мольберт, который я приобрел Даниэлле в подарок во время весьма затратной поездки в Нью-Йорк в расчете на то, что мне удастся продать свой второй роман.

— Ты хочешь и дальше этим заниматься? — спросил я.

— Я не имею ничего против.

— Но ты же хотела писать свои картины.

— У нас же дети, — пожала плечами она.

Последние два с половиной года прошли под знаком несбывшихся ожиданий. Очень часто нас приводила в ужас сама мысль о том, где взять денег, чтобы заплатить за квартиру. Изначально мы приехали на Крит, чтобы Даниэлла родила здесь нашего второго ребенка, и на следующий день после рождения сына судьба нанесла нашему бюджету страшный удар. Я получил письмо от своего литературного агента в Нью-Йорке, в котором меня извещали, что шансы продать мой второй роман равны нулю.

Чтобы хоть как-то свести концы с концами и найти деньги до конца лета, я устроился официантом и поваром в маленький, на шесть столиков, ресторанчик в Ретимно. Это мне приносило около пяти долларов чаевых в день плюс бесплатная кормежка для семьи. Потом один из наших покровителей на Крите предложил мне работу на полную ставку — преподавать английский на курсах. Мы вернулись на Патмос, чтобы забрать вещи. Именно там, еле наскребя денег на обратную дорогу до Ретимно, мы осознали мрачную истину — идиллическая жизнь на острове, длившаяся семь лет, подошла к концу. Мы не можем здесь оставаться, даже если у нас есть деньги: у нас двое детей, и старшей дочери уже пора в школу. Вскоре мы выставили наш домик на продажу. Ушло два года, чтобы его отремонтировать, а после этого мы в нем прожили всего девять месяцев.

При всем при этом наш отъезд оказался слишком неожиданным, а у богини судьбы имелось кое-что для нас в запасе. Расставание с Ливади не было окончательным. Лично я чувствовал, что точка еще не поставлена. Аренда таверны даст мне возможность сделать широкий жест и досмотреть до конца прекрасный сон, которым я уже грезил. В каком-то роде в «Прекрасной Елене» мы устроим отвальную длиной в целое лето.

Помимо всего прочего, на нашем счете в швейцарском банке теперь имелось двадцать пять тысяч долларов, которые мы получили от продажи дома. Деньги наконец перевели в прошлом месяце, и с тех пор они мне жгли руки — я все ломал голову, как бы их поудачнее вложить.

— Деньги к деньгам, — сказал я Даниэлле. — Если они будут лежать мертвым грузом, мы их в итоге проедим до последнего гроша.

— Но семь тысяч долларов!

— Я скажу, что сумма меня не устраивает. Я собью цену.

Даниэлла посмотрела в окно, за которым на освещенной светом фонарей улице лил дождь, глянула на перемазанные краской пальцы и снова подняла на меня глаза. В соседней комнате спали Мэтт и Сара.

— Ладно, — пожала она плечами, — это твои деньги. Но не забывай, какое у Теологоса прозвище.

Я помнил. Его называли О-Ладос.

В греческом ладо является корнем слова «масло», имеется в виду масло как класс — машинное, оливковое и так далее. В Ливади поговаривали, что, когда Теологосу было пять лет, он стащил у матери немного оливкового масла и попытался обменять его в бакалейной лавке на леденцы. Несмотря на то что с тех пор уже минуло где-то пятьдесят пять лет, знакомые с ним жители острова по сей день звали его О-Ладос — масляный.

Я помню, как впервые увидел Теологоса. Это было девять лет назад, в тот самый день, когда Еврипид привез меня на такси показать Ливади.

Теологос стоял на пляже возле таверны и внимательно наблюдал за тем, как наносят последний слой краски на его бело-синюю лодку «Пандора», специально вытащенную ради такого дела на берег. Теологос носил видавшую виды мягкую фетровую шляпу, сдвинув ее на затылок, а под носом красовались густые, седые, неухоженные усы, как у Кларка Гейбла. Штаны хозяина таверны были закатаны до колен, а пухлое тело с редкой растительностью прикрывала грязная, влажная от пота майка. Солнце выжгло кожу на лице, шее и предплечьях, придав ей светло-коричневый цвет, тогда как туловище и худые ноги оставались белыми, как у младенца.

Еврипид остановил свой аэроплано на покрытой пылью «посадочной площадке» возле таверны, и Теологос, обернувшись, посмотрел на нас, смерив меня изучающим взглядом внимательных карих глаз. Я как раз вылезал из машины. Несложно представить, что он обо мне подумал. Наверное, он решил, что я какой-нибудь хиппи, оставшийся с 60-х годов, — длинные светлые волосы, выцветшие джинсы и новенькие сандалии с Миконоса. С другой стороны, пожалуй, не так все было и плохо — нашлись же у меня деньги на такси, чтобы добраться сюда. Так или иначе, тем летом я оказался первым иностранцем, добравшимся до Ливади, и только лишь поэтому уже заслуживал самого теплого приема и пристального внимания.

Не успел я и глазом моргнуть, как двое его ясноглазых сыновей, Савас и Ламброс, шести и пяти лет соответственно, уже расставляли для нас стулья и готовили столик под большим тамариском, отбрасывавшим тень на террасу таверны. Дочка, одиннадцатилетняя Федора, стесняясь, накрывала на стол. Я, как ни странно, чувствовал на себе взгляд ее темных глаз, хотя, казалось, она не отрывала взор от работы. Теологос исчез внутри таверны, а трое детей принести нам узо, стаканы и поднос со скромной мезедес — хлебом, вареными яйцами, консервированным долмадес (фаршированными виноградными листьями) и покрытую солью маринованную скумбрию, называвшуюся здесь лакерда. Жена Теологоса, Елена, оставалась на кухне. Ее едва можно было разглядеть сквозь истертый плексиглас окон, являвших собой часть фасада таверны в зимний период. Теологос вновь появился, на этот раз нарядившись в чистую белую рубашку. Он присел выпить с нами узо. Хозяин таверны успел вымыть руки, но на них по-прежнему оставались следы синей краски.

Сразу становилось ясно, что передо мной отнюдь не деревенщина. Может, Теологос и не являлся светским человеком, но он явно успел повидать мир. На ломаном английском он пояснил, что ходил капитаном на грузовом корабле, бороздившем семь морей от Амстердама до Макао и Южной Африки. И в США ему доводилось бывать. «Хуустон, — пояснил он, — Галвестон».

Еврипид кинул на меня взгляд, извинился, и они быстро о чем-то заговорили с Теологосом, Хозяин таверны снова на меня внимательно посмотрел. Его опять что-то заинтересовало.

— Нет домов, — сказал он, покачав пальцем. — Комнаты — о’кей, я могу сдать вам комнату, но дом — нет.

Я развел руки и с деланным удивлением посмотрел по сторонам. Вдоль дороги выстроились в ряд домики с закрытыми ставнями. Судя по заросшим садам и облупленной побелке, они, казалось, стояли заброшенными еще со Второй мировой войны.

— Много домов, — сказал я. — Никого нет.

Теологос улыбнулся. Он ответ нас к пляжу, где бежавшая через долину дорога просматривалась от начала и до конца. Он пояснил, что пустующие дома, которые привлекли наше внимание, а таких было действительно много, на самом деле принадлежат жителям Патмоса, которые из года в год, из поколения в поколение приезжают сюда на лето из Хоры, Афин и даже Австралии. В том случае, если они не приезжают, они никогда не сдают дома. Например, есть семья Комненус — потомки византийских императоров. В этой семье осталось два человека, да и те старики — брат и сестра. Они владеют домиком в Ливади с XIX века, сами живут в Хоре, но больше сюда не приезжают и дом при этом никому не сдают.

Все говорило о том, что внутренний голос, нашептывавший мне с такой настойчивостью: «Туда! Спеши туда!», на самом деле ошибался.

Но тут я посмотрел назад и, приглядевшись, увидел маленький одноэтажный домик, комнатки на две, не больше, располагавшийся на холме, как раз в том месте, где долина начинала подъем по направлению к деревне. Спереди у домика имелась терраса, а ставни в нем были закрыты. Всем своим видом он буквально кричал: «Я именно то, что тебе нужно!»

Я показал Теологосу на домик. Найти его взглядом было несложно — он стоял на маленьком холмике, а позади него, по левую и правую сторону притаились заросли кактусов.

— А как насчет вон того?

— Нет, — чуть помедлив, покачал головой Теологос, — это прика, приданое. Хозяйка с мужем и дочкой каждое лето на два месяца приезжают из Афин. Невозможно.

Еврипид кивнул, соглашаясь с его словами.

У меня, наверное, был очень унылый вид, поскольку Теологос хлопнул меня по спине и придвинул стакан узо, сказав, что угощает за счет заведения.

— Я сдам вам комнату за тысячу драхм в месяц. — Он показал мне на извилистую тропинку, которая вела в деревню. — Вон там. Рядом с пляжем. Что скажете?

Я посмотрел на Еврипида. Выражение его лица, недавно столь живое, вдруг сделалось непроницаемым.

Однако, подумал я, быстро произведя в уме расчеты, тридцать два доллара в месяц! Но мне-то хотелось домик. И мне нужен был совершенно конкретный домик, вон тот, на маленьком холме. Я ответил Теологосу, что дам ответ следующим утром.

Когда мы с Еврипидом тронулись на машине в сторону деревни, он сказал мне, что Теологос пытался меня обмануть и тысяча драхм в месяц за комнату — это чересчур. Вот у него, Еврипида, имелась комната в Скале, и он мог бы ее сдать всего за семьсот пятьдесят драхм в месяц. Я ответил, что мне хочется остановиться в Ливади, что я завтра продолжу поиски, а потом мы поговорим.

С дороги я увидел домик с закрытыми ставнями, который так сильно манил меня, когда я был на пляже. Но теперь он обиделся, нахохлился и, не желая глядеть на меня, смотрел на темнеющее море.

Торг для греков необходим как воздух. Без него они чахнут. Это живительный кислород, питающий их самооценку. Такое впечатление, что искусство торговаться дается им от рождения. Дело тут, возможно, в генах и великих предках. Вспомним, к примеру, диалоги Сократа. Несмотря на то что вопросы, которые поднимаются в диалогах, являются философскими, главный смак не в их сути, а в самом процессе обсуждения. Диалог начинается с вполне разумного, здравого утверждения, с которым согласны и Сократ, и его собеседник, но под конец Сократ выставляет собеседника полным профаном, и что самое главное — собеседник за это Сократа благодарит. Прибавьте к этому живость ума и инстинкт выживания, которые у греков обострились за четыреста лет турецкой оккупации (я говорю об обычных греках, а не об искушенных лисах-левантийцах с рынка), и вы получите народ, с представителем которого не рискнешь торговаться даже из-за почтовой открытки.

С другой стороны, мы, американцы, по крайней мере большинство, составляющее средний и низший класс, клянущиеся в верности флагу и следующие одному из основных правил поведения: «Лгать нельзя», торговаться не любим и испытываем к этому отвращение. Мы предпочитаем, чтобы нам без обмана и выкрутасов как можно быстрее приносили то, что мы хотим. Сколько ты за это просишь? Назови цену, и все. Либо я куплю, либо — нет. Давай не будем валять дурака и устраивать детские игры. Мне есть чем заняться помимо этого.

Греки хотят, чтобы вы сели и за сигаретой и чашечкой кофе обстоятельно обговорили условия сделки. Они предлагают сыграть вам в игру. Они ее смакуют. Это все равно что оказаться в одной комнате с коброй. Надо двигаться медленно и осторожно.

В том случае, если приготовление пищи можно сравнить с любовной игрой (а мне всегда казалось, что дела обстоят именно так), можно утверждать, что первый шаг в новых отношениях я начинал со спагетти алла карбонара — в силу своей остроты и нежности (по крайней мере в моем варианте приготовления) это блюдо вместе с липкими консервированными личи-орешками представлялось самым сексуальным ка свете.

По крайней мере так было в Америке, когда все необходимое мне располагалось тут же под рукой. С Грецией совсем другая история, не говоря уже о Патмосе. Долгие годы жизни в бедности, постоянная нехватка воды и строгое следование религиозным запретам привели к тому, что хозяева магазинов не шибко беспокоились о наличии и количестве того или иного товара на складе.

К примеру, вскоре после празднования Нового года мясники, памятуя о приближающемся Великом посте, принимались сбывать все, что у них было, и начиная с масленицы и до Пасхи их лавки стояли пустыми. Вместе с мясом пропадала и остальная животная пища — яйца, молоко, сыр, равно как и морская живность, содержавшая в себе кровь. Исчезала рыба, но оставались кальмары, осьминоги, креветки и, к огромному счастью, лангусты. За время Великого поста пустели даже морозильные камеры. На Страстную пятницу немалая часть жителей Патмоса довольствовалась лишь уксусом, чтобы лучше прочувствовать страдания Иисуса.

Понятное дело, остров был не тем местом, где имело смысл искать деликатесы.

Впрочем, в то время продукты, которые нам с вами представляются вполне естественными, как, например, сливочное масло, бекон, бульонные кубки, не говоря уже о соевом соусе и карри, было проблематично достать даже в Афинах. В результате попытки отыскать нужные ингредиенты или подходящую им замену могли вознести вас к высотам кулинарной изобретательности или ввергнуть в черное отчаяние. Мой вариант спагетти алла карбонара представлял собой синтез версий этого блюда, готовившихся на юге и севере Италии.

В Риме блюдо делают так. В обжигающе горячие спагетти добавляют сливочное масло, нарезанного жареного бекона, яичный белок, взбитый с только что молотым черным перцем, и щедрую пригоршню пармезана. В Милане, в баре «У Гарри», вместо яичного белка добавляют взбитые сливки. При этом надо признать, что сливки придают блюду особую пышность, как соус в феттучини Альфредо. Однако миланский вариант спагетти алла карбонара довольно тяжелый для усвоения, поэтому я благоразумно сочетаю и ту и другую версии, заменяя сливками только половину яичных белков.

Поскольку хороших пастбищ в Греции мало, жирные сливки здесь днем с огнем не сыщешь, а купить свежее молоко практически нереально. Такая штука, как бекон, в Греции на тот момент тоже отсутствовала.

Оказалось, что сгущенное молоко без сахара может вполне заменить сливки, поскольку в процессе приготовления блюда оно густеет, а вот найти правильный бекон представлялось невыполнимой задачей. В продажу время от времени поступала европейская консервированная грудинка — жир в банках был густой, как смазка, но в процессе жарки он практически полностью растворялся, оставляя после себя запах топленого свиного сала.

Как раз в тот момент, когда я уже полностью отчаялся придать блюду аромат копченостей, который вдыхал в Риме и Милане и который мне удалось воссоздать у себя на нью-йоркской кухне с помощью американского бекона, Теологос поинтересовался, не желаю ли я приобрести у него половину годовалого поросенка.

— Поросенка? — переспросил я.

— Да, — ответил он, — того, что пасется у меня на поле. Знаешь, возле тропинки, по которой ходят ослы.

Мне вспомнилось, как несколько раз из-за каменной стены до меня доносилось хрюканье. Я его слышал, когда ходил по той самой тропинке на пляж.

— Он что, еще живой? — вздохнул я.

— Пока да, — улыбнулся Теологос.

На тот момент мы с Даниэллой уже успели перед всеми похвастаться нашим холодильником, оснащенным довольно вместительной морозильной камерой, поэтому мысль о половине поросенка, из которого можно наделать отбивных и сосисок, показалась мне очень и очень соблазнительной. Более того, честь, которую мне оказывали, привела меня в трепет. Предложение разделить тушу поросенка являлось важным этапом, рубежом — оно говорило о том, что греки меня признали за своего, причем здесь, на этом острове.

— Мы притащим его на пляж и забьем, — продолжил Теологос. — Тебе половина, мне половина. Что скажешь?

Беда в том, что у меня имелась одна проблемка. Она была связана с кровью.

Стоило мне увидать кровь, как я тут же падал в обморок. Я объяснил это обстоятельство Теологосу, заодно упомянув, что в Америке мясо упаковывают настолько хорошо, что тебе даже не приходит в голову, что некогда оно являлось плотью живого существа. Потом, на тот случай, если он все еще не понял, о чем я вообще говорю, рассказал, что, когда работал санитаром в больнице города Нью-Хейвен, желая пройти практику перед поступлением на медицинский (я ее так и не прошел), я изрядно потаскал тележки с трупами в морг, что очень быстро, к величайшему разочарованию моего отца, убедило меня пойти на от-деление английской литературы.

В конце концов Теологос согласился забить поросенка самостоятельно, взяв за работу его голову и сердце.

Пока все не закончилось, я старался держаться от пляжа подальше. Пришел я к Теологосу только под вечер, чтобы забрать домой обещанную свинину. Когда я появился, Теологос с Еленой и детьми стояли за кухонным столом и с гордостью улыбались, довольные приготовленным мне гостинцем. Кровь была повсюду. Она покрывала пол и разделочный стол, поблескивая в заливавшем кухню свете ярких флуоресцентных ламп. На столе лежала половина туши, и в ней все еще узнавался поросенок, которого принесли в жертву, чтобы насытить мои аппетиты.

Судя по всему, у меня было очень красноречивое выражение лица, поскольку Елена, сжалившись надо мной, тут же принялась разделывать половину туши на более мелкие и менее узнаваемые куски, в то время как Теологос опустился на стул и взялся за узо. Я рассовал мясо по полиэтиленовым пакетам, которые уложил в холщовые мешки. Их я перекинул через плечи, чтобы было удобнее нести до дома. Покачиваясь из стороны в сторону под тяжестью груза, я вышел в надвигающуюся тьму. На прощанье Теологос выпил за мое здоровье, а Елена улыбнулась добрыми карими глазами.

В тот вечер, когда я готовился солить, топить сало, молоть фарш, — одним словом, делать из своей добычи запасы на зиму, к величайшему восторгу обнаружил в проверенной временем, замызганной поваренной книге «Кулинарные радости» раздел, в котором рассказывалось о том, как делать копчености, и даже более того — целую схему, иллюстрирующую все эти премудрости. Через два дня, на протяжении которых мы чуть не задохнулись от дыма, я создал импровизированную коптильню. Ее я соорудил из банки из-под оливкового масла и подвесил в трубе на кухне. Из этой коптильни я извлек первый плод моих трудов. Спустя несколько мгновений с неописуемым удовольствием я попробовал кусочек бекона, который впервые в домашних условиях закоптил сам.

Именно так и закончилась моя одиссея, начавшаяся год назад в попытке произвести впечатление на Даниэллу своим коронным блюдом спагетти алла карбонара. Вы спросите, получилось ли оно таким же вкусным, как и то, что я делал в Нью-Йорке? Честно говоря, нет. Однако, как отмечал великий греческий поэт Константин Кавафис в своем произведении «Итака», посвященном другой одиссее, подлинное наслаждение заключается в переживаниях, которые испытал, будучи в пути. Впрочем, к тому времени Даниэлла, может быть, была и не совсем моей, но мы уже делили постель.

Впрочем, вернемся к Теологосу.

Я отдавал себе отчет, что он мог быть хитрым и коварным словно лис, как правильно заметила Мелья, но, закрыв на это глаза и воззвав к положительным чертам его характера, в маслянистом, скользком О-Ладосе можно было разглядеть человека совершенно иного склада — грубого, но открытого, настоящего медведя, иногда Зорбу из кинофильма, иногда маленького мальчика, ищущего поддержки и любви.

Я помню, как однажды, когда я занимался приобретением нашего домика — делом трудоемким и хлопотным, он сказал мне, чтоб я не доверял кому ни попадя, особенно грекам, которые надуют при первой же возможности.

— Правда? А как же ты? Ты же сам грек?

— Мне ты можешь доверять, — сказал он, похлопав себя по груди. Затем ткнул мне пальцем в лицо: — Только мне. И никому больше.

Кроме того, я нисколько не сомневался в том, что дополнительной страховкой является моя гражданская принадлежность — я приехал из Америки, страны, которой он столь сильно восхищался. Быть может, в силу этой причины он не станет пытаться со мной играть. Другие, в отличие от меня, были от этого не застрахованы.

Одним словом, я решил, что Теологоса пусть остерегаются циничные французы и мнительные греки. Я не только собирался доказать, что остальные заблуждаются в отношении характера этого человека, но и в процессе намеревался заработать с ним аппетитную кругленькую сумму.

Девять лет назад в возрасте тридцати трех лет я приехал в Грецию. В загашнике у меня имелось немного денег и незаконченный роман. С тех пор моя жизнь напоминала невероятные сладкие грезы.

Я даже не особенно собирался утруждать себя и торговаться из-за суммы аренды «Прекрасной Елены». Несмотря на то что внутренний голос, звучавший во мне, когда я искал домик в Ливади, сейчас молчал, я знал, что поступаю правильно. Иначе и быть не может.

Еще одно подтверждение тому, своего рода добрый знак, был явлен мне через несколько дней. Позвонил Теологос и сказал, что подыскал нам жилье на лето, причем не какую-то комнату, а тот самый домик на холме, что так манил меня девять лет назад, когда я впервые приехал в Ливади.

Мы воистину возвращались к прекрасному началу начал.

Вернемся к тому первому дню, который я провел на Патмосе. Уже наступил вечер, а я все никак не мог выкинуть из головы тот домик на холме, невзирая на то, что и Теологос, и Еврипид заверили меня, что он совершенно точно не сдается. На следующее утро я попросил Еврипида снова отвезти меня в Ливади.

Мы остановились на полпути до пляжа, прямо напротив дома. Расстояние от домика до дороги по прямой составляло не более ста ярдов, но на деле их разделяли поля, высохшее речное русло и бесчисленные заборы, сложенные из камней. Еврипид сказал, что нам проще всего будет добраться до цели, если мы спустимся к пляжу, а потом поднимемся вверх по руслу. Однако дело было в том, что я не хотел снова встречаться в Теологосом и объяснять причины своего поведения, после того как он четко и ясно объяснил мне, что дом в аренду не сдается.

Еврипид пожал плечами и ткнул пальцем в хижины, сгрудившиеся под «моим» домиком на холме. Эти хижины принадлежали родителям женщины, получившей «мой» домик себе в приданое. Еврипид предположил, что родители смогут рассказать все, что меня интересует. Улыбнувшись и пожелав мне удачи, он отправился вниз по склону, намереваясь сесть в свой аэроплано, развернуть его и поехать обратно в Скалу.

Добраться до дома или хотя бы приблизиться к нему оказалось далеко не столь простой задачей, как это представлялось мне с дороги. Дело в том, что в полях, разделявших дорогу и домик, были возведены стены, а прохода между ними не наблюдалось.

Некоторые из стен были по грудь высотой, а сверху увиты шиповником или чертополохом — ничуть не хуже настоящей колючей проволоки. Кроме того, стены были сложены без раствора, камни просто громоздились один на другой. В результате конструкция получалась непрочной и шаткой, и при попытке перелезть я инстинктивно искал руками дополнительную опору, неизбежно хватаясь за стебли шиповника. Наверняка в стенах существовали проходы, но вот беда — они были совсем незаметными, а специальный их поиск и хождение вдоль извивающихся змеями стен представлялись мне безнадежным занятием. Я карабкался, оступался, ругался, истекал потом и кровью, кричал, но по близости не было ни одной живой души, которая могла бы помочь мне и подсказать дорогу.

Наконец я добрался до крутого обрыва, уходившего вниз, к усыпанному камнями руслу реки. Мне удалось туда спуститься. Для подстраховки я вцепился в ветви фигового дерева, росшего у берега. Деревья вдоль реки образовывали над ней своеобразный свод, защищающий от палящего солнца. По руслу, к счастью, уже без особых приключений я добрался до холма.

У меня из-под ног брызнули цыплята. У входа в сложенную из камней хижину размахивал хвостом мул. Рядом в загоне, огороженном мелкой проволочной сеткой, бормотали индюшки. Из-за тропинки тянуло густым запахом сена и навоза. Посмотрев налево, я увидел пару коров, жующих жвачку в окружении тучи слепней. Над ними, на скале, образовывавшей одну из стен двора, я увидел тот самый домик своей мечты. Стекла его окошек поблескивали на солнце.

Между окон имелись две двери, выходившие на террасу. Они были выкрашены в желтый цвет и обведены по контуру коричневой краской. На дальнем краю террасы располагалась маленькая комнатка, по всей видимости флигель, крошечное окошко которого выходило как раз на море. Вдоль передней части террасы протянулась невысокая стена, из которой торчали железные стержни, поддерживавшие деревянный трельяж, увитый едва различимыми светло-зелеными побегами винограда. От того места, где я стоял, вверх по крутому, градусов в тридцать, скалистому склону прямо к ступенькам террасы вилась тропинка. Напротив, чуть выше и правее меня, виднелся вход в крестьянский дом. Пока я стоял и рассматривал представшую передо мной картину, на ступеньках, ведущих к террасе, появилась женщина. Утреннее солнце отливало на стянутых на затылке совершенно седых волосах.

На вид, казалось, ей было около шестидесяти, хотя наверняка она была моложе. В таких Богом забытых краях греки и гречанки, перевалив двадцатилетний рубеж, быстро начинают стареть. Скудное питание, обилие яркого солнца, сильные ветры, фактически полное отсутствие нормальных стоматологических клиник — все это приводит к тому, что кожа приобретает коричневый оттенок, на ней появляются морщины и складки, а зубы рано выпадают. Лицо женщины было покрыто сетью морщин, а чуть ввалившиеся щеки свидетельствовали об отсутствии зубов. Но при этом я никогда прежде не видел столь прекрасных, совсем как у младенца, глаз небесно-голубого цвета. Улыбка женщины буквально лучилась душевным теплом.

Она спросила меня, не нужно ли мне чего-нибудь.

Я показал на домик, примостившийся на утесе, и на греческом, находившемся у меня в совершенно зачаточном состоянии, поинтересовался, можно ли снять здесь жилье.

В ее голубых глазах что-то едва заметно промелькнуло.

— Вам надо поговорить с моим мужем. — Она повернулась и пронзительно, так что вздрогнула скотина, крикнула: — Стелиос!

Вышел Стелиос в сдвинутой на затылок соломенной шляпе. Он оказался крепко сбитым шатеном с густыми усами и очень мускулистыми предплечьями, выглядевшим по меньшей мере на десять лет моложе жены. Он окинул меня взглядом с ног до головы, увидел мои взъерошенные светлые волосы, джинсы, сандалии, которые обычно носят туристы, после чего сдержанно и несколько резковато кивнул. Впрочем, в его карих глазах я разглядел искорку любопытства.

Стоило мне обратиться к нему на своем убогом греческом, эта искорка тут же сменилась улыбкой. Как мог я рассказал, как увидел их домик с берега и как он мне понравился. Объяснил, что я писатель и хочу снять жилье на лето, чтобы закончить роман. Стелиос внимательно меня выслушал и, когда я закончил, произнес:

— Вевайос! Конечно. Почему бы и нет? Мы можем сдать вам домик.

Он пояснил, что их дочь, обычно приезжавшая на лето, недавно позвонила и сказала, что беременна и поэтому останется в Афинах. Посему, в точности как нашептывал мне мой внутренний голос, никаких проблем со сдачей домика в аренду не существовало!

Затем Стелиос с женой, которую, как оказалось, звали Варвара, отвели меня в дом, открыв одну из дверей с помощью длинного железного ключа.

Мы вошли на узкую кухню. Единственное окно слева выходило на располагавшийся внизу скотный двор. Стены кухни были покрыты побелкой, а деревянная резьба выкрашена слегка выцветшей голубовато-зеленой краской. Водопровод отсутствовал, имелся лишь пластиковый бак с краном, прикрепленный к одной из открытых оконных ставен. Одна-единственная лампочка висела в центре потолка среди перекрытий. У стены напротив двери стояла газовая плитка с двумя конфорками, а рядом с ней громоздилась печь с огромной куполообразной духовкой, внутреннюю часть которой сейчас заливал свет утреннего солнца, отражавшийся от деревянных половиц. Я бы снял этот домик уже за эту кухню.

Дверь справа вела в комнату. Она оказалось несколько уже кухни. Там на стене висели полки, а под ними устроился столик. Окно выходило на террасу, равнину и раскинувшееся за ней море. Идеальное место для работы над романом.

Еще одна дверь вела в самую большую комнату в доме, одновременно игравшую роль и спальни, и гостиной. Оба окна, одно выходившее на переднюю, другое — на заднюю часть дома, были закрыты ставнями, но в царящем полусумраке я разглядел богато украшенную двуспальную железную кровать с медальоном тонкой работы в изголовье, на котором был изображен букет голубых цветов.

Стоимость аренды, которую, выпятив грудь, объявил Стелиос, составляла пятьсот драхм в месяц — половину того, что Теологос просил за комнату. Примерно шестнадцать долларов. Я почувствовал смятение и даже не думал торговаться. Куда еще сбивать цену, если она уже такая низкая?

На террасе стояла неглазурованная глиняная амфора, расширявшаяся от низа к верху. К горловине она сужалась, и к этому месту петлей сходились две ручки, образовывая узкие отверстия, в которые едва можно было просунуть палец. Проделав это, Стелиос ловко водрузил амфору себе на плечо. Широкие бока не давали ей соскользнуть.

Стелиос осклабился.

— Неро, — сказал он.

Я улыбнулся в ответ и кивнул, как идиот.

Варвара похлопала меня по плечу и показала вниз туда, под уклон холма, в сторону поля, расположенного метрах в сорока пяти от нас. В центре поля виднелся круг из цемента, в котором безошибочно угадывался верх колодца.

— Неро, — улыбнулась она.

— А-а-а-а… — протянул я.

Оттуда мне предстояло таскать воду. В амфору вмещалось примерно двенадцать литров воды. За ней мне надо было ходить каждый день, чтобы пить, мыть посуду, стирать вещи и сливать в туалете. В тот момент я находился в романтических грезах, и подобный вариант представлялся мне просто идеальным: я могу разминаться и сжигать лишние калории, что очень полезно для здоровья.

Через два года, когда мы вернулись из афинского роддома с маленькой Сарой и кучей пеленок, которые приходилось стирать, картина утратила прежние радужные тона.

Стелиос и Варвара предложили мне спуститься к ним на террасу, где мы и заключили договор, скрепив его по традиции чашечкой кофе по-гречески и крошечной тарелочкой консервированной айвы, которую Варвара приготовила сама. Сироп, в котором плавала айва, был приторно сладким, но сами ягоды отдавали дымом и показались мне просто изумительными на вкус. Греки запасают разные фрукты, овощи и ягоды — горох, персики, вишни, арбузы и даже фиги с баклажанами. Для них существует коллективное название глика ту куталью— «ложечные сласти», поскольку их едят с помощью ложечек, вместо того чтобы намазывать ножом на хлеб. Очень часто к ним подается не менее приторно сладкий ликер — как правило, мятный или банановый. К счастью, Варвара протянула мне лишь стакан воды. «Нашей» воды. Она оказалась прохладной, чистой и неописуемо вкусной.

Мы составили договор на вырванной из тетрадки линованной бумаге, и я, важничая, внес залог за два месяца — тридцать два доллара, сказав, что мне надо в Миконос, чтобы забрать книги и бумаги, и пообещал вернуться через несколько дней.

Стелиос объяснил мне, как добраться до пляжа, проводив до узенькой пыльной тропинки, бежавшей промеж двух в пояс высотой стен. Она вела через русло реки, а потом, извиваясь, выводила на берег, заканчиваясь прямо у «Прекрасной Елены». Я прошел мимо полей, на которых росли озимые огурцы, тыквы, баклажаны и лук. Время от времени одинокие ослики, завидев меня, начинали реветь, а из-за стены, где зеленели посадки бамбука, раздавалось нервное фырканье мула, озадаченного тем, что я, чужак, здесь делаю.

Когда я завернул за угол таверны, сгорая от нетерпения поделиться с Теологосом радостной вестью, рыбацкой лодки, которую он красил накануне, нигде не было видно.

Я вгляделся в мутные окна из оргстекла.

Внутри занималась уборкой дочь Теологоса Феодора. Она открыла дверь и выглянула наружу, жестом пригласив меня зайти. Я спросил, где ее отец. Выяснилось, что он уплыл на лодке с ее братьями в порт.

С кухни донесся женский голос, обладательница которого желала мне доброго утра:

— Калимера!

Из кухни, вытирая руки о передник, вышла жена Теологоса Елена, невысокая жилистая женщина около тридцати лет, с блестящими карими глазами и роскошной шевелюрой цвета воронова крыла. Она встала в дверном проеме, ведущем на кухню. По ее позе сразу было видно, что за ее спиной начинается ее вотчина, где она безраздельно царствует.

Представившись, я поделился с Феодорой и Еленой чудесными вестями. Они изобразили радость, а потом Елена поинтересовалась, сколько я заплатил. Я не стал скрывать. Женщина с печальным видом покачала головой:

— Слишком много.

— Слишком много?

— Неро? — спросила она, изобразив, как водружает на плечо кувшин.

Потом я узнал, что подобным образом греки всегда реагируют, если им называют сумму любой сделки. Цена всегда оказывалась слишком высокой или слишком низкой, в зависимости от того, кто кого надул. Именно поэтому в Греции никто, за исключением наивных иностранцев вроде меня, никому не говорит, сколько заплатил за тот или иной товар или услугу. Вместо этого греки слегка подталкивают локтем собеседников, подмигивают и довольно улыбаются, будто намекая на то, сколь ловко они обвели продавца вокруг пальца.

Впрочем, я ни о чем не жалел. В тот момент, сидя на полуденном солнце, я чувствовал себя счастливее самого святого Иоанна. Чтобы отметить радостное событие, я заказал праздничный обед, и Елена с Феодорой принялись готовить. Тогда я наивно полагал, что, затворившись в грубом каменном доме на холме, я проведу в Греции всего лишь одно лето…

Теперь, почти десять лет спустя, мне предстояло вернуться в тот же самый домик, но на этот раз на правах владельца «И Орайя Елени». Я завершал круг, и дела, казалось, шли лучше некуда.

Перспективы представлялись мне тем более радужными, что за время моего отсутствия, воспользовавшись полученными от меня за два года деньгами, Стелиос поставил возле дома большой бак. Теперь у нас будет в избытке вода.

— Когда ты мне сможешь отдать деньги?

Когда я сказал Теологосу, что согласен принять его предложение о партнерстве, я, честно говоря, ожидал несколько иной реакции. Не знаю, что именно я рисовал в своем воображении, может быть, картину того, как мы разбиваем бутылку шампанского о стену «Прекрасной Елены», но уж совершенно точно я не рассчитывал, что Теологос тут же резко и довольно грубо попросит денег. Как и большинство американцев, я не только не люблю торговаться, но и обсуждать конкретные детали, сопутствующие сделке. От них словно холодом веет. Вместо этого я предпочитаю, чтобы голая личная заинтересованность, пусть даже моя собственная, была прикрыта некой высокой целью, например семейным счастьем или же благом общества.

Греки, в отличие от нас, в процессе обсуждения сделки могут казаться воплощением очарования и товарищества, но стоит только ударить по рукам, как все кардинально меняется. Сразу спросив о деньгах, Теологос мне напомнил о малозаметном, но при этом очень важном сдвиге в наших отношениях. В его глазах я стал совершенно другим человеком. Я пересек границу, отделявшую греков от туристов. Теперь я был не продавец, а покупатель.

Несколько позже я обнаружил, что отношение ко мне изменилось не только у Теологоса, но и у остальных островитян, как только те узнали о состоявшейся сделке. Схожим и поначалу незаметным изменениям подверглись мои отношения с друзьями — как греками, так и иностранцами. Эти отношения менялись так же постепенно, как не сразу поздней осенью гаснет день — когда вы неожиданно обнаруживаете, что на часах пять вечера, кругом кромешная темень, а вы и не заметили, как это произошло.

Однако некоторое время я чувствовал лишь изменения в отношениях с Теологосом. Да и на них я тогда решил не обращать внимания и отмел, списав на разыгравшееся воображение.

Мне было странно встретить этого человека в городе, смотреть, как он сидит у нас в гостиной в Ретимно. Уж слишком сильно я привык к совсем иному облику Теологоса, обычно ходившему в закатанных до колен штанах и пластиковых шлепанцах. Сейчас он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он был, словно школьник, одет в мятый синий костюм и застиранную, плохо выглаженную белую рубашку, застегнутую на все пуговицы. На его ногах блестели только что начищенные черные туфли, а рыжевато-коричневые носки покрывал разноцветный узор из ромбиков. На коленях у Теологоса лежала мягкая фетровая шляпа темно-коричневого цвета.

В его облике было что-то жалкое, Теологос чем-то напоминал заводского рабочего, пришедшего с просьбой к хозяину. Однако, возможно, у меня слишком разыгралось воображение. В целом Теологос оставался спокоен и приветлив. Он был преисполнен внимания ко мне, желая узнать мои планы на будущее таверны, всем своим видом выражая готовность помочь мне делом и советом добиться того, чего я хотел. Я постоянно себе напоминал, что вскоре мы станем компаньонами.

Как это ни удивительно, но, похоже, Даниэлла позабыла о всех своих сомнениях, которые она испытывала по поводу предстоящей сделки. Казалось, она искренне рада видеть Теологоса и хочет обсудить, как у нас все будет этим летом.

Теологос опасался, что я плохо представляю, насколько непростой обещала стать моя работа. Я заверил его, что мне все прекрасно известно, рассказав, что два года назад, после рождения Мэтта, я устроился в ресторанчик в Ретимно. Я не только занимался обслуживанием клиентов, но еще помогал повару возиться с горячими блюдами и салатами. В обед приходилось довольно трудно, а вот с наступлением времени ужина начинался настоящий ад. Между обедом и ужином практически не бывало перерывов, а если они и случались, то за это время надо было сделать заготовки, нарезать овощи на салат и перемыть посуду. Я не испытывал никаких иллюзий насчет того, что меня ожидало на Патмосе.

— И сколько человек помещалось в том ресторанчике? — спросил Теологос.

— Десять-двенадцать.

Теологос улыбнулся. В спокойные дни в «Прекрасной Елене» одновременно могло находиться в три раза больше народа, а в пик туристического сезона, когда ставились дополнительные столики вдоль дороги на пляж, — в четыре раза больше.

— Понимаешь, я вряд ли смогу тебе много помогать, — казалось, уже в сотый раз повторил Теологос. — Я буду катать туристов на своей лодке вокруг острова. Разумеется, на обед я буду завозить их в таверну, но сам их обслуживать не стану. Ты это понимаешь?

Понимал ли я это? Конечно понимал. И отчасти был этому рад. Я не хотел, чтобы люди думали, что я работаю у Теологоса. Я вообще не желал, чтобы меня видели вместе с ним. Я мечтал, чтобы с «Прекрасной Еленой» ассоциировалось только мое имя. Я хотел, чтобы народ говорил: «Ас фамэ сто Тома» — «Давай поедим у Тома».

— Разумеется, — добавил Теологос, — панэири, пятого августа, я буду в таверне.

Я глянул на Даниэллу, вновь вспомнив тот праздничный пир, когда мы попытались, взявшись за руки, пройтись по воде, слыша пение примерно сотни человек, которые, встав полукругом, побуждали нас ступать дальше и дальше.

— Без меня у тебя ничего не получится, — продолжил Теологос. — Это сумасшествие, безумие! — Он увидел, как мы с Даниэллой переглянулись, и улыбнулся совсем как отец, гордящийся своими детьми. — Сумасшествие!

Один за другим из непроницаемой бархатной тьмы выступили огни Патмоса. Они горели не на уровне глаз, а где-то высоко-высоко, словно звезды, будто бы остров неким чудесным образом парил в воздухе, зависнув над морем.

Потом, стоит вам только сориентироваться в пространстве, как огни вдруг снова пропадают и вас опять окутывает тьма. Впечатление обескураживающее, даже если вы знаете, что стало тому причиной. Дело в том, что в какой-то момент огни острова заслонял мыс Кинопса, где находилась сернистая пещера того самого колдуна, которого святой Иоанн обратил в камень, и они пропадали, словно проглоченные черной дырой.

Однако, стоит кораблю обогнуть южный и восточный мысы, становится виден порт, и Патмос наконец нисходит на землю. Впереди ярко и радушно сияют огни Скалы, которые словно тянутся к тебе, отражаясь от мерцающей поверхности моря. Если глянуть чуть выше и левее, становится ясно, что за звезды ты по ошибке принял уличные фонари Хоры, которые устроились у подножия темного и практически невидимого силуэта монастыря.

Мы с Даниэллой и детьми приехали в начале июня, примерно за десять дней до того, как договор вступал в силу. Я провел вдали от острова почти два года и последние полчаса в нетерпении простоял на палубе, навалившись на ограждение, будто бы надеясь, что сила моего желания поскорее сойти на берег способна заставить корабль плыть быстрее. Когда показалась Скала, ко мне присоединились дети и Даниэлла. Процесс швартовки казался мне изнуряющее медленным — корабль дал задний ход, бросил якорь, аккуратно вильнул, чтобы не задеть подводную скалу. Кинопса и, пятясь, заскользил к пирсу, одновременно опуская сходни.

Я поднял Сару над ограждением, чтобы она запомнила картину, которую в последний раз видела в возрасте трех с половиной лет и которую скорее всего с того момента уже успела забыть. Даниэлла, стоявшая за моей спиной, укачивала на руках уставшего Мэтта, остававшегося не-подвижным, словно мешок с фасолью.

Была суббота, десять часов вечера, в доке толпилась небольшая кучка таких знакомых, таких родных жителей Патмоса, встречавших родственников или же собиравшихся взойти на борт корабля, который далее следовал к Родосу. Практически со всеми этими людьми за долгие годы я успел так или иначе пересечься, причем порой случалось так, что о моем существовании знали совершенно незнакомые мне люди. Однажды, когда я работал над путеводителем по острову, я отправился в южную его часть — отдаленную лощину, где, по преданию, святой Иоанн одолел чудовище, питавшееся человеческой плотью. Примостившись на одном из склонов, ведущих в лощину, в диком крае, покрытом скалами и холмами, стоял крошечный каменный домик, единственное творение рук человеческих на многие мили в округе. Рядом на каменистой почве был разбит небольшой огород, а возле него приютился сколоченный на скорую руку курятник. Единственная тропинка, по которой можно было попасть в лощину, проходила через двор этого домика. Пока я двигался вниз по тропке, чувствуя, как из-под ног у меня сыплются мелкие камешки, из дома вышла женщина. Я мог поручиться, что никогда прежде ее не видел. Женщина окинула меня взглядом с головы до ног и радостно произнесла: «Тома! Ти канис эдо? Что ты здесь делаешь? Как твои жена и дочка? У них все хорошо?» После этого случая я уже не испытывал никаких сомнений в том, что все до последнего жители Патмоса были не хуже меня осведомлены как о моих делах, так и о малейших изменениях в моей жизни. Теологос прекрасно знал, когда, кому и при каких обстоятельствах я продал дом, — и это еще одно тому доказательство.

Как раз по этой причине Мелья должна была знать о времени нашего приезда, несмотря на то что мы с ней не общались вот уже пять месяцев с того момента, как она бросила трубку, обвинив меня в том, что я веду себя как агент ЦРУ. В прежние времена, если она не могла прийти встретить нас на пирс, она предупреждала наших друзей иностранцев из тех, что находились в тот момент на острове, и тогда по крайней мере один из них заезжал в порт, чтобы выпить за приезд в кафе «Орион» или в какой-нибудь другой забегаловке, расположенной в прибрежной части городка. Сейчас же я видел перед собой только жителей Патмоса, а они не располагали временем для таких глупостей. Островитяне, за исключением работников ресторанов и кафе, всегда ложились и вставали рано, особенно летом, когда дел было в два-три раза больше, не говоря уже о субботних вечерах — в воскресенье надо было покончить с утренними делами до похода в церковь.

Мы увидели Теологоса с сыновьями, помахали им руками, и они направились в каюту, где я сложил сумки и коробки, немалая часть которых была набита поваренными книгами и припасами. Я стащил на берег что мог, а потом вернулся за оставшимся багажом с сыновьями Теологоса — Савасом и Ламбросом, тогда как сам Теологос, продолжая и здесь играть роль начальника, застыл на берегу, присматривая за тем, что я уже принес. Мы с мальчиками протолкались обратно на корабль, что было непросто из-за народа, желавшего побыстрее взойти на борт и сойти с него. Мы успели принести остатки моего багажа буквально за несколько секунд, прежде чем, лязгая и вспенивая воду, корабль начал отшвартовываться.

В это время Даниэлла с детьми стояла в окружении патмийцев, в основном женщин, которые сгорали от желания посмотреть, насколько подросла Сара и увидеть Мэтта — новое пополнение в нашей семье.

— Нас сас эиси! — повторяли они, что примерно означает: «Чтоб они [дети] жили ради вас!»

Мне хотелось заглянуть в «Орион», чтобы узнать, кто сейчас там сидит, но вмешавшаяся Даниэлла, а потом и присоединившийся к ней Теологос поставили на моей затее жирный крест. Даниэлла сказала, что они с детьми очень устали. Кроме того, Теологос добавил, что ему на следующее утро надо встать пораньше — я прибыл в канун Святой Троицы. В церкви на холме должна была состояться поминальная служба по усопшим, после чего многие верующие по традиции отправятся на пляж, открывая сезон, и остановятся на обед в таверне.

Другими словами, мне дали понять, что пора распрощаться со славным прошлым, когда я мог спокойно пойти в «Орион» и отметить наш приезд с друзьями. Теперь я был мужем и отцом ни много ни мало двоих детей, и нельзя было забывать, что сейчас я приехал на Патмос по делу.

Я покорно прошел за Теологосом, женой и детьми через порт туда, где покачивалась на волнах новенькая лодка «Пандора-2», и загрузил в нее все вещи. Заурчал мотор, и лодка двинулась во тьму. Позади медленно меркли огни Скалы, словно последние отрывки из передачи о путешествиях, когда голос за кадром вкрадчиво произносит: «Итак, мы с вами прощаемся с…».

В следующий раз мне было суждено увидеть ночные огни Скалы только в середине августа. Впрочем, в тот момент я об этом еще не догадывался.

Несколько позже тем же утром, после того как я скользнул обратно в теплую постель, где меня ждала сонная Даниэлла, после того как мы отпраздновали возвращение домой, занявшись любовью, после того как все проснулись и устроились на террасе позавтракать, наслаждаясь утренним солнцем, которое в июне еще согревало нас теплом, а не терзало с девяти утра испепеляющим жаром, ко мне вернулись тревожившие меня ночью мысли. Возвратились они с появлением Варвары и Стелиоса, которые, придя из церкви, угостили нас коливой, — вкусным сладким блюдом, которое готовят на поминовение усопших.

Коливу делают из вареных пшеничных зерен, смешанных с сахарной пудрой, кунжутным семенем, миндалем, изюмом и гранатом. От этих ингредиентов исходит запах жизни и смерти, подземного мира и воскресения.

В древнегреческих обрядах пшеничное зернышко почиталось символом вечной жизни, «святым зерном» Деметры — богини плодородия и земледелия. Гранат, с другой стороны, одновременно являлся символом смерти и воскресения. Персефона, съев одно-единственное гранатовое зернышко, на треть года отправлялась в мир мертвых, тогда как на земле все чахло и гибло. Однако вместе с этим влажная красная начинка граната и обилие зерен также является символом плодородия, и Персефона, вернувшись обратно, принесла с собой и гранатовое семя, крывшееся у нее в животе.

Сегодня православные греки едят коливу по религиозным праздникам, таким как Пятидесятница, и эта трапеза в той или иной степени символизирует неразрывную связь между жизнью и смертью. Когда поминают покойных, часть коливы оставляют усопшим, чтобы они могли взять с собой в вечный путь семена бессмертия.

В Пятидесятницу, тем более в субботу, души покойных особенно тревожны, поскольку они знают, что на следующий день время воскресения, начавшееся с Чистого Четверга, подойдет к концу, и они опять окажутся в заключении в тесноте своих могил.

Быть может, именно поэтому я чувствовал ночью такое беспокойство? Может, меня посетил дух моего отца, желая предостеречь от повторения его ошибок и отговорить от рискового предприятия, а с ним была тень моей матери, которая, несмотря на то что развелась с ним давным-давно, сокрушенно качала головой и повторяла: «Видишь? Разве я тебя не предупреждала?..»

За ночь «Прекрасная Елена» преобразилась словно по мановению волшебной палочки. Из вы-цветшей мертвецкой, хранящей в себе останки прошлого лета, она превратилась в практически копию той самой «Елены», которую я помнил и которой грезил.

Отчасти чудесная метаморфоза была связана с солнечным светом, который заливал ее, отражаясь от искрящихся волн в бухточке, играя лучиками на стенах и потолке. Даже больничная краска на стенах теперь выглядела веселее. Остальные перемены стали результатом реанимационных работ, которые провели Теологос, мальчики и Деметра.

Все сдвинутые вчера вечером столы и стулья теперь были покрыты новенькой, в цветочках, клеенкой и расставлены по местам — как внутри таверны, так и снаружи. За стеклами холодильников красовались ряды бутылок с пивом, вином, безалкогольными напитками, тарелки и пиалы с закусками и приправами типа баклажанного соуса (мелицаносалата) и соуса из йогурта, огурцов и чеснока (цацики). Имелся выбор рыбы и мяса, извлеченных из морозильника на тот случай, если среди посетителей найдется транжира. Надо сказать, что желающие тряхнуть мошной перед остальными, как правило, всегда находились.

На кухне Теологос в практически безупречно белой рубашке и с кухонным полотенцем через плечо выкрикивал приказы Ламбросу и Савасу, сновавшим между кухней и посетителями. Время поприветствовать нас улыбкой и пожелать доброго утра нашлось лишь у Деметры, сверкнувшей нам золотыми коронками сквозь пар, поднимавшийся над стоявшими на плите кастрюльками, источавшими дивные ароматы фрикаделек, укропа и лимона. Здесь готовились юварлакиа авголемоно (фрикадельки в яично-лимонном соусе) и приправленная корицей мосхари стифадо (тушеная телятина).

Из музыкального автомата доносился печальный голос греческого певца, стонавшего песню о любви. Громкость была поставлена на максимум. За столами масса довольных жителей Патмоса, взбудораженных царившим шумом, весело перекрикивались друг с другом, отчего гам становился практически невыносимым.

Суровый пост, начавшийся девяносто дней назад, в марте, наконец подошел к концу, а яркое солнце и прекрасная погода только добавляли радости. Патмос, остров, на котором Господь ниспослал откровение святому Иоанну и где жизнь во многом определялась монастырским рас-порядком, был проникнут святостью, и подавляющее большинство жителей строго соблюдало пост.

Но если уж пост закончен, то, значит, он закончен. Островитяне возвращаются в мир, преисполненные новых сил, словно апостолы после первой Пятидесятницы, когда снизошедший на них Святой Дух дал каждому возможность говорить на каком-нибудь до сих пор ему неизвестном языке той страны, где он никогда не был. Апостолы были столь преисполнены восторга от осознания того, что им предстоит сделать, что Петру пришлось защищать их от обвинений в пьянстве. «Они не пьяны, — возмущенно возразил он, — ибо теперь третий час дня!»

Что ж, в «Прекрасной Елене» уже перевалило за одиннадцать, и по крайней мере некоторые из посетителей совершенно явно уже успели подзарядиться. На столах с впечатляющей скоростью росли ряды пустых пивных бутылок, что должно было свидетельствовать окружающим о финансовой состоятельности пьющего (пиво здесь считалось самой дорогой выпивкой, которую можно себе позволить), равно как и о его стойкости и радости.

Мы с Даниэллой знали всех присутствующих, и после громогласных приветствий и вопросов о здоровье детей и родителей Даниэллы, которые приезжали на Патмос пять лет назад, нас ненавязчиво пригласили за дюжину столиков одновременно. Если бы мы сюда пришли по одиночке, у нас не осталось бы выбора — в столь тесно спаянном и дружном обществе сидеть, есть и пить отдельно от всех совершенно неприемлемо, а если вы вдобавок друг-иностранец, то вас вообще ждет анафема. Знаменитое греческое гостеприимство отнюдь не является показным и рассчитанным на туристов. Это гостеприимство Лоренс Даррелл назвал «железным законом», коренящимся в национальном характере греков. Греческое слово ксенос, от которого, кстати, происходит слово «ксенофобия», значит не только «иностранец, чужак», но также и «гость». Например, слово «гостиница» по-гречески звучит как ксенодохион.

Как говорит одна моя подруга, американка итальянского происхождения, которая замужем за греком; «Если ты гость в доме грека, он ради тебя последнюю рубашку снимет. Но если ты решил заняться с греком бизнесом, тебе уже надо беспокоиться о сохранности собственной рубашки!»

— Елла, Тома! Даниэлла! — кричали из-за столиков наши старые друзья — седовласый, курчавый Микалис, человек, клавший крышу у нас в доме, его двоюродный брат, Теологос, вставлявший нам стекла, косолапый Подитос, прямо с лодки продававший нам только что пойманную рыбу, и беззубый Ерасимос, работавший на нашей земле и делавший вино из урожая, собранного с нашего крошечного виноградника, которым угощались и мы, и с полдюжины других ливадиоти. — Насаскерасо! Подходи, угощу!

Искушение выпить с ними было очень сильным. Я не только хотел избавиться от сомнений, мучивших меня всю ночь. Я понял, что только сейчас начал приходить в себя после преподавания в Ретимно, и хотел пуститься во все тяжкие от осознания, что на все лето вернулся на Патмос.

Даниэлла, как всегда, хорошо чувствовала мой настрой, поэтому вежливо отклонила несшиеся со всех сторон предложения присоединиться к той или иной компании. Наконец мы устроились за столиком на краю террасы, где могли спокойно есть и пить с той скоростью, с которой хотели сами. Даниэлла никогда не сетовала на стадное чувство, к которому я был склонен, и все же она собиралась удостовериться, прежде чем я отправлюсь чин по чину здороваться со старыми знакомыми, что мы все как следует поедим.

Правда заключалась в том, что Даниэлла любила таверну, ей нравилось, что она расположена неподалеку от пляжа и моря, но при этом она предпочитала ходить туда только ранним утром и в мертвый сезон, когда там можно было встретить лишь Теологоса, Елену, мальчиков и от случая к случаю пару седых рыбаков. Как только начинался туристический сезон, она забегала только перекусить и накормить Сару, после чего сразу же уходила. Пока я сидел в быстро растущей компании друзей и новых знакомых из Голландии, Германии, Австрии, Израиля и Штатов, она усаживалась в укромном уголке пляжа, где проводила часы с сигаретой в зубах, читала, смотрела на волны, а Сара играла у кромки моря.

Как это ни парадоксально, но я влюбился в Даниэллу именно по этой причине: ей с легкостью давалось то, что мне представлялось чрезвычайно сложным. Она могла отказаться от самых разнообразных развлечений и искушений, отстраниться от мирской суматохи и гама, погрузившись в себя. В таком состоянии в полной тишине и спокойствии она думала и работала, формируя собственный ритм существования. В этом плане она воплощала в себе то, чем изначально привлек меня Патмос — остров отшельников и одиночества, пещер и внутренних откровений. Но Патмос жил и другой жизнью — светской, мирской, которой дали начало переселенцы с Крита и колдун Кинопс и которая теперь, маня соблазнами, особенно с завершением строительства нового пирса, выходила на первый план. И меня, в отличие от Даниэллы, всегда страшила (и страшит) мысль о том, что мне чего-то будет не хватать, причем, надо признаться, особенно того, что может каким-нибудь образом оказать на меня пагубное влияние.

Я пропустил ее вперед, и она провела нас сквозь радушно приветствовавшую нас толпу посетителей «Прекрасной Елены» к одному из самых дальних столиков. Впрочем, уже через несколько минут я сорвался и скрылся на кухне, чтобы принести нам чего-нибудь попить и посмотреть, что еще готовится на задних конфорках огромной черной плиты, за которой стояла Деметра.

Мы заказали фрикаделек в яично-лимонном соусе и хориатики салата — знаменитый греческий «крестьянский» салат, заправленный сыром фета, который особенно хорош, когда овощи в нем только что с грядки, рядом с таверной. Еще мы взяли помидоры, фаршированные травами и рисом, и вездесущий пататесс тиганитесс (картофель фри). Закончив с трапезой, Даниэлла пошла прогуляться с детьми вдоль пляжа, предоставив мне возможность поддаться давно уже сдерживаемым порывам пообщаться со знакомыми.

К этому моменту я, естественно, уже сгорал от нетерпения рассказать жителям Ливади о планах на таверну.

Я чуть не потерял дар речи, когда обнаружил, что никто из них не знает, с какой именно целью я приехал. Судя по всему, Теологос решил сохранить это в тайне. Пожалуй, учитывая то, что я знал о степени недоверия, которое испытывают друг к другу греки, мне и самому следовало дер-жать рот на замке. Однако я американец, от этого никуда не денешься, поэтому, если у меня есть какие-нибудь хорошие новости, я тут же спешу поделиться ими со всем светом. Я всегда следовал этой привычке и не собирался от нее отказываться, несмотря на то что видел, сколь неловко чувствуют себя даже самые близкие из моих друзей-греков всякий раз, когда я делал подобные объявления.

Привычка держать рот на замке тесно связана у греков с их верой в силу сглаза тох какомахти, причиной которого становится людская зависть. Невзирая на то что человека можно сглазить намеренно (чаще этим грешат женщины, особенно с голубыми глазами), пагубные результаты сглаза могут быть порождены невинным пожеланием заполучить то, что имеете вы, скажем, новую машину или же престижную работу. Последствия сглаза могут быть самыми различными, начиная от череды мелких неприятных казусов до больших несчастий, от неясного чувства угнетения до серьезной и порой смертельной болезни.

Таким образом, об удаче надо молчать, а известия о ней тщательно скрывать и, разумеется, не рассказывать о ней каждому встречному. Лучше всего подстраховаться. Каким образом? Громко, прилюдно преуменьшать все то, чем вы владеете, и что, по вашему мнению, может вызвать зависть. Именно по этой причине многие из тех женщин в Ретимно, которым мы показывали нашего новорожденного сына, демонстрировали свое истинное отношение к нему (и ужас от нашего неприкрытого высокомерия), с презрением сплевывая нам под ноги. Когда это впервые проделала одна старушка, я, прежде чем понял причину происходящего, чуть было не ударил ее.

Именно поэтому можете не рассчитывать, что в этой стране вас кто-нибудь станет с чем-нибудь поздравлять.

Если вы с радостью брякнете: «Я продал издательству свой новый роман!», ответом вам будет неловкое молчание, а ваши друзья-греки, вперив взгляд в землю, будут пытаться перевести разговор на другую тему.

Тогда как разумом я понимаю, что во все это верить глупо, в душе все равно отношусь к этим верованиям не без уважения. Я к ним привык, точно так же как привык молиться перед сном, а сейчас, например, даже бросать соль через плечо — я это делаю так, на всякий случай.

Как сказал один известный физик, когда кто-то обвинил его в суеверии, указав на висевшую на стене подкову: «Говорят, это помогает, вне зависимости от того, веришь ты или нет».

Тем не менее в тот чудесный день я не собирался ничего скрывать. Как-никак на дворе была Пятидесятница, на нас снизошел Святой Дух, или в моем случае кефи, а это практически столь же действенно против сглаза. По крайней мере, я в это верил.

В отличие от сглаза тох како махти, который исходит от людей, кефи является даром богов. Уместнее всего его назвать одержимостью духом радости, которая нисходит от Диониса, бога вина, оргий, короче, всего того, что вас заводит. Как я отметил в своей книге «Греческий дневник», это состояние нельзя вызвать намеренно благодаря алкоголю и танцам, оно нисходит на тебя неожиданно само, наполняя радостью и восторгом, а потом неожиданно исчезает, может, на год, может, и навсегда. Одним словом, это весьма напоминает то, что христиане зовут благодатью.

Греки способны мгновенно распознать человека, одержимого духом радости. К такому счастливцу относятся с огромным почтением и позволяют делать практически все, что он хочет. Если он пожелает выразить себя, высадив окно стулом, — пожалуйста, никто слова худого не скажет.

Посетил ли меня в тот полдень кефи? Я думал, что да, но вот мои друзья-греки посчитали иначе. Вместо того чтобы пойти доставить мне удовольствие, угостить меня выпивкой, сказать, как они рады, что я буду этим летом управлять «Прекрасной Еленой», посетители в течение дня один за другим отводили меня в сторону и с глазу на глаз советовали все время оставаться настороже. «Клефтис инэй! — говорили они о Теологосе. — Он вор!»

Я уже имел опыт общения с Мельей, на основании которого пришел к выводу, что поскольку греки считают своих соотечественников ворами и лгунами, то мне нельзя доверять даже тем, кто мне советует остерегаться того или иного человека. Что ими движет? Зависть? А может, в данном случае отчасти и нелюбовь к Америке и американцам? Будешь ломать над этим голову — сойдешь с ума. Разорвать порочный круг не составляло труда — надо было попросту кому-нибудь довериться. Например, Теологосу — все равно он уже прибрал к рукам мои сто пятьдесят тысяч драхм.

Естественно, я не стал говорить всего этого своим друзьям-грекам. Я лишь благодарил их за советы и обещал оставаться начеку.

К этому времени уже была середина дня, и дети с Даниэллой устали от пляжа. Они сказали, что хотят вернуться домой и вздремнуть. Однако к этому моменту, отчасти благодаря греческому пиву, отчасти от пристрастия к веселым попойкам, свойственного американцам, у меня уже открылось второе дыхание, и я решил, что ради будущих деловых отношений мне будет лучше остаться в таверне и приложить все усилия к тому, чтобы посетители чувствовали себя как дома. В их число уже входили не только жители Патмоса, но и самые разные туристы, которые, проходя мимо, решили присоединиться к празднеству.

Мое семейство удалилось наслаждаться отдыхом, а я на весь день остался в таверне. Я болтал на разных языках и в красках описывал блюда, которые в скором будущем стану готовить. Воображение рисовало толпы народу, денно и нощно ломящиеся в таверну, прослышав о том, что здесь можно не просто вкусно поесть, но и еще отведать экзотических иноземных блюд — французских, итальянских, китайских, индийских, мексиканских — выбирай что хочешь!

Более того, я готов принимать и специальные заказы!

С того момента, как я переключился с пива на узо, воспоминания о последующих событиях того дня словно подернуты легкой дымкой. Я четко помню, как в какой-то момент мимо проехал Еврипид на новом такси (старый аэроплано он отправил на покой и теперь заботливо хранил в гараже из шлакоблоков, который специально построил для своего любимца). Еврипид сбросил скорость, и мне показалось, что на заднем сиденье мелькнул силуэт Мельи, чьи русые волосы блестели в окружающем свете.

Мелья была в темных очках, и я не знаю, увидела ли она меня. Еврипид, перед тем как прибавить газу, успел лишь прокричать: «Асу, Тома!»

Когда около шести вечера вернулась Даниэлла вместе с детьми, я все еще был полон энергии — как раз вытаскивал в залу привезенную мной коробку с кухонной утварью.

Когда они вошли, я развлекал Толигоса, Деметру, Лаброса, Саваса и нескольких оставшихся посетителей, демонстрируя им кухонный комбайн в процессе работы. Комбайн я чудом отыскал на покрытой пылью полке в глухом углу одного из магазинов Ретимно, и он не только мог резать лук и петрушку, но и перемалывать мясо в фарш.

Когда русоволосый Ламброс выразил восхищение чудесной американской прагмой (штуковиной), Даниэлла улыбнулась.

— Галико инэй, — сказала моя жена, — она французская. — Потом Даниэлла посмотрела на меня и снова улыбнулась: — Как и статуя Свободы.

Мы поужинали хрустящими сочными фрикадельками по-гречески (кефтедес), приготовленными из говядины, лука и петрушки, которые я пропустил через мясорубку, а потом приправил, добавив немного мяты, корицы, муската и перца.

К половине десятого, когда померк последний отблеск заката, мы вернулись в наш домик на холме и спали, как спали Варвара, Стелиос, их коровы, ослы и куры.

Все было так, словно мы никуда никогда не уезжали.

В первое лето моего пребывания в Ливади на протяжении трех месяцев, с мая до начала августа, я жил так, как себе и обещал, затворившись в домике на холме, словно один из монахов-отшельников, проживающих на горе Афон и на горе Метеора. Практически все время я про-водил в домике и выходил только пообедать в «Прекрасной Елене» и раз в неделю съездить в Скалу за покупками.

В Скале я старался держаться подальше от иностранцев и пробирался в булочную и бакалейную лавку глухими переулками, чтобы свести шансы на встречу с ними к минимуму. Дабы укрепить свой дух, я накупил книг об Апокалипсисе и репродукции икон, хранящихся в монастыре Святого Иоанна. Не остановившись на этом, я пошел дальше и притащил домой несколько маленьких масляных лампадок, с помощью которых греки освещают иконы, и время от времени воскуривал ладан, чтобы у меня в комнате пахло как в церкви. Тем временем благодаря тому, что я питался в таверне и ел овощи из сада Стелиоса, мне удалось сбросить почти одиннадцать килограммов, которые я нагулял в Америке на ужинах перед выступлениями и от горячих бутербродов с копченой говядиной.

На подоконнике росла пачка исписанных листов — плод моих праведных трудов. Они мне попадались на глаза всякий раз, когда я поднимал взгляд, чтобы посмотреть на море, отливавшее лиловым и голубым.

В то время «Прекрасная Елена» практически полностью была предоставлена в мое распоряжение. В полдень я спускался к пляжу и устраивался, как король, под толстым тамариском. Меня обслуживали маленькие Ламброс и Савас, тогда как их сестра и мать возились на кухне.

Как выяснилось, Елена была родом с севера Греции. Как и в случае с другой Еленой, ставшей причиной Троянской войны, ее поклонник тайно увез ее от родных, доставив на этот чужой остров, которому было суждено стать ее новым домом. Елена приправляла свои блюда экзотическими левантийскими специями, пользовавшимися большой популярностью у нее на родине, — корицей, мускатом, тмином и душистым перцем. Нередко она готовила в сладком красном вине. Каждый день я лакомился каким-нибудь вкусным и при этом сытным блюдом — например, папуцакией или имамбаялди — мясом с баклажанами, плавающими в густом маслянистом томатном соусе и источающими аромат уже упомянутых мной специй. Запомнилась мне и другая вкуснятина: октоподи стифадо — тушеный осьминог, также бриам — приготовленная в духовке овощная запеканка, щедро приправленная орегано и чесноком.

Феодора, дочка Елены и Теологоса, только начинала расцветать, скрывалась от посторонних глаз на кухне, держалась на почтительном расстоянии и редко поднимала голову от работы, но при этом ничто не ускользало от ее взглядов, которые она бросала из-под опущенных ресниц. В отличие от нее, Савас, шести лет, и Ламброс, пяти, ясноглазые и верткие, как белки, ловили каждое слово этого экзотического кириос из Америки, который остановил свой выбор на их долине, чтобы провести в ней лето.

В ожидании обеда я играл с ними, показывал фокусы, которым меня в детстве научили отец с дядей, давал им слушать свое радио и рассказывал о западной музыке, ставя записи «Битлз» и Боба Дилана.

В течение рабочей недели Теологос, как правило, отсутствовал, отправляясь на лодке по Чрезвычайно Важным Делам в Скалу. Иногда за продуктами и прочими покупками он плавал на Самос, до которого было четыре часа ходу, а иногда даже в Пирей и Афины.

В то время сезон начинался только первого июля, когда в пустующие домики в долине и на побережье начинали перебираться жители Скалы и Хоры или даже Афин и Австралии. Однако их наплыв едва ли нарушал спокойствие моей монашеской жизни. Новоприбывшие смотрели на меня с любопытством и через некоторое время даже начинали кивать при встрече, когда я спускался к пляжу, но во всем остальном они практически меня не замечали. Несмотря на то что подавляющее их большинство были небогаты, в их отношении к Ливади сквозило нечто аристократическое. Эта долина и пляж из поколения в поколение принадлежали им чуть ли не с XII века, когда представители средневековой византийской знати впервые начали приезжать сюда на лето. Именно поэтому Теологос, происходивший из семьи нищих крестьян и появившийся на свет в северной, продуваемой всеми ветрами части острова, считался здесь чужаком, хотя его таверна и приносила пользу. Что же до меня, то я просто был занятным феноменом, точно так же как и многие иностранцы, приезжавшие сюда до меня. Мое присутствие пробуждало легкий интерес, но не более — главное, чтобы я никому не доставлял беспокойства, как это было в случае с грабителями-венецианцами, итальянцами или немцами-нацистами. Все равно, с точки зрения старожилов Ливади, я представлял собой лишь бабочку-однодневку.

Только по воскресеньям, когда у работающих островитян и жителей Ливади выдавалось свободное время и когда на пляже собиралось нечто пусть лишь отдаленно напоминающее толпу народа, только тогда можно было быть уверенным в том, что на обед придет Теологос. Он стоял с раскрасневшимся от жары лицом, набросив на плечо полотенце, в любой момент готовый поставить дополнительные столики в тени на пляже. Когда приходили клиенты и Теологос оказывался в таверне, он перекладывал всю работу на плечи Елены и детей, а сам принимал гостей, чтобы они чувствовали себя как дома. Он присаживался к ним за столики, беседовал, выпивал чашечку кофе или стаканчик узо — настоящий паша в своем дворце.

После обеда я возвращался в свою келью, спал, а потом снова принимался за работу. Дни стояли жаркие и душные, на небе не было ни облачка, а тишину прерывал лишь гомон скотины. Время от времени издалека доносились голоса перекрикивавшихся друг с другом жителей долины: «Варвара! У тебя сахар есть?» Ужинали здесь около семи, а уже в девять во всех домах гасили свет. Тьма, окутывавшая долину, была столь непроницаемой, а звезд на небе мерцало так много, что мне казалось — я перенесся на другой край Вселенной.

Однако, несмотря на все спокойствие, которым были наполнены те дни, я никак не мог избавиться от воспоминаний о молодой француженке, сидевшей в кафе в Скала со стаканчиком узо, о ее грудях совершенной формы под хлопковой футболкой, о том, как она слегка подавалась вперед и устремляла взгляд на то, что, казалось, было открыто лишь одной ей. На что же она смотрела? Мне до смерти хотелось это узнать.

В понедельник после Пятидесятницы я отправился в «Прекрасную Елену», чтобы разобрать остаток вещей и показать еще несколько диковинок, которые привез из Ретимно. Когда мы, словно дети в Рождество, сидели на полу с Савасом и Ламбросом в окружении открытых коробок, явился Теологос, который только что вернулся из поездки за покупками в Скалу. Увидев двухкилограммовый пакет с фасолью, торчавший из одной из коробок, он немедленно вернулся к нашему разговору, который мы начали несколько месяцев назад в Ретимно.

— Ты это привез с собой?! — воскликнул он, тыча пальцем в пакет.

— Я просто хочу попробовать, — начал я. — Я уверен, что…

— Кита (поглядите)! — крикнул он нескольким рыбакам, попивавшим кофе за столиком.

Они зашли к нам на кухню. К ним присоединились Деметра и ее младший брат, жизнерадостный обладатель курчавой шевелюры Мемис, который недавно вернулся из армии и помогал прибираться.

Теологос поднял пакет с фасолью:

— В Штатах люди это едят!

— Не только в Штатах, — возразил я. — Еще и в Мексике, и…

— Тома, — обратилась ко мне Деметра таким тоном, словно разговаривала с маленьким ребенком, — это корм для скота.

— Я знаю, — терпеливо отозвался я, — но у нас в Штатах и Мексике всё иначе. Мы готовим из фасоли прекраснейшие блюда. Поли ностимо! Вкусные! Например, мы ее жарим.

— Жарите?! — воскликнул один из рыбаков по имени Подитос.

— Тома, она очень твердая, — услужливо подсказал Савас.

— Сначала, — поджав губы, парировал я, — мы ее варим.

— Отлично! — с деланным восторгом произнес брат Деметры Мемис.

— Потом мы делаем из нее пюре, — продолжил я, — давим и жарим.

— Ага, — кивнул Подитос, — а потом…

— А потом, — я замялся, неожиданно поняв, во что ввязался, — мы… ну… еще немного ее жарим.

— Зачем?

Я посмотрел на рыбака, потом перевел взгляд на Теологоса, который молча стоял и скалился.

— Не важно, — буркнул я. — Все равно я этого делать не буду.

— Отлично! — снова воскликнул Мемис, и Деметра, едва находившая в себе силы сдержать улыбку, ткнула его локтем.

Лучи солнца, отражаясь от поверхности моря, переливаясь, играли на потолке. Я поднял глаза на окруживших меня жителей долины. Я стоял на коленях рядом с огромным холодильником, в который в субботу вечером сразу после приезда сложил коробки.

Этот холодильник, занимавший почти четверть всей кухни, являлся показательным и типичным образчиком стиля, которого придерживался Теологос, улучшая таверну. Теологос купил его за сущие гроши у приятеля, который достал его у знакомого из Афин, переоборудовавшего грузовое судно. После этого Теологос каким-то образом перевез холодильник на Патмос, доставил его в Ливади, разобрал переднюю стену таверны, чтобы затащить его внутрь. Проработав совсем немного, холодильник навсегда вышел из строя. Теперь он использовался вместо кладовки. Внутри на полках громоздились ящики и коробки, с крюков для мяса свисала одежда, а внизу лежали видавшие виды инструменты и заляпанная краской обувь.

Когда меня стали допрашивать о фасоли, я неожиданно почувствовал некое родство с этим холодильником. Если я проявлю неосторожность, меня будет ждать аналогичная судьба — его сломали, превратив в хранилище старых, знакомых, понятных вещей.

Я принялся рыться в другой коробке, которую мне выслали авиапочтой нью-йоркские друзья. В ней хранились редкости, которые было практически невозможно отыскать во всей Греции: соевый соус, молотый имбирь, куркума, зеленый, черный и белый перец в зернах, кардамон, молотый и обычный, кориандр и карри. Я отыскал что хотел и воздел зажатую в руке бутылочку с молотым чили.

— Особые специи из Техаса, — объявил я. — С их помощью я приготовлю чудесную запеканку из фасоли с тушеным фаршем, помидорами, луком, томатной пастой, вином и так далее. Поли ностимо! Сами увидите!

— Ага, — согласился Теологос, — увидим!

Ламброс, младший сын Теологоса, ободряюще мне улыбнулся.

— Наверное, будет вкусно, — отважился сказать он.

Савас дотронулся до кухонного комбайна.

— Он просто чудо! — воодушевленно промолвил он.

— О ти тели о Теос! — пожав плечами, провозгласил Мемис. — На все Божья воля.

Я собирал кухонный скарб для таверны практически с того январского дня, когда Теологос позвонил мне, сделав заманчивое предложение, и то, что я натолкнулся на кухонный комбайн в магазинчике Ретимно, действительно казалось Божьим провидением. Комбайн был профессиональным и, похоже, немало лет пылился на магазинной полке среди прочих кухонных принадлежностей. Хрупкая старушка, присматривавшая за магазином, пока ее муж ездил по делам в Афины, увидев изумленное, восторженное выражение моего лица, сразу же поняла, что на комбайн нашелся покупатель.

— Ну как, он вам приглянулся? — спросила она. — С’ареси?

Я замялся, и она тут же скинула цену на несколько тысяч драхм. Я нисколько не сомневался, что она мечтает поведать мужу о том, что наконец избавилась от этой никчемной вещи.

В свою очередь, я понимал, что цену, указанную на коробке, написали несколько лет назад, когда драхма стоила в четыре раза дороже, чем сейчас. Таким образом, я не то что бы медлил, а просто пытался перевести дыхание, при этом осознавая, что если буду держать рот на замке, то вообще куплю его за гроши. Когда старушка скинула две тысячи драхм, я тут же согласился и многословно ее отблагодарил. Кажется, я даже ляпнул о том, как повезло моим бедным детям — теперь у меня есть специальная машинка, чтобы готовить им пюре.

Старушка радостно улыбнулась. Я ответил ей тем же. Это был момент истины и величия, без которого не обходится ни один торг в Греции, момент, когда и покупатель, и продавец полностью уверены в том, что облапошили друг друга.

В приобретении комбайна я усматривал волю самого провидения. Во-первых, я убедился, что не только способен обвести грека вокруг пальца (а вы уж мне поверьте, эти старушки-гречанки в черном далеко не так просты, как кажутся), а во-вторых, мне был ниспослан знак, что Господь на моей стороне (а нам, американцам, это важно знать, особенно когда мы имеем дело с иностранцами).

Помимо кухонного комбайна и специй я также привез несколько новомодных штучек, среди которых мне хотелось бы упомянуть давилку для чеснока и для перца, овощечистку, мерные чашки и ложки, два хронометра и специальную резку, с помощью которой можно было делать идеальные заготовки для картофеля фри. Подводя итог, можно сказать, что я был полностью готов к затяжному наступлению на Старые Традиции Приготовления Пищи.

Когда речь заходит о каких-нибудь новинках, как, скажем, мобильные телефоны, греки ведут себя как дети, оказавшиеся в магазине игрушек, но стоит вам покуситься на их кулинарные традиции и обычаи, как они тут же отгораживаются от вас высоченной стеной. Рецепты греческой кухни и способы приготовления блюд не просто передавались из поколения в поколение, они восходят к эпохе Сократа и даже более ранним временам, когда они, греки, как сами утверждают, создали изысканную кулинарию.

Как это ни странно, но этому есть немало доказательств. Уже в «Илиаде» и «Одиссее», то есть в 750 году до н. э., Гомер немало внимания уделял описанию различных пиров, празднеств и прочих трапез. В качестве примера можно привести эпизод, когда Ахиллес готовит сувлакию (турки называют это блюдо шиш-кебабом), обжаривая мясо на углях у стен Трои. Кроме того, одна из самых ранних дошедших до нас поваренных книг была написана сицилийцем греческого происхождения по имени Митек, поваром столь известным, что Платон даже упоминает его в диалоге «Горгий», назвав его блюда «дивными». Платон также указывает, что еда и напитки являются двумя из трех всепоглощающих страстей, которым подвержены жители древних Афин. Третья страсть отнюдь не философия, как вы, возможно, подумали, а плотские утехи.

Древние Афины также стали свидетелями появления предшественниц сегодняшних закусочных. Еще за 2300 лет до того, как во Франции после падения Бастилии появились первые рестораны, жители Афин из бедных слоев населения, которые не могли позволить себе устроить пирушку дома, рассаживались под открытым небом и общались за кувшином-другим вина.

Изначально этими заведениями являлись лавки, продававшие оптом вино и уксус. Поскольку, перед тем как купить вино, клиентам было необходимо его спокойно попробовать и насладиться букетам, владельцы магазинов ставили столы и столики. Чуть позже к вину начали подносить и легкие закуски, а потом наконец и горячие блюда. Как это ни парадоксально, но уже в те времена люди знали о ненадежности владельцев подобных заведений. Например, знаменитый автор комедий Аристофан отпускает в их адрес ряд колких замечаний, утверждая, что эти продавцы вечно пытаются обвесить и отпустить меньше товара, чем было уплачено.

С течением времени, в какой-то момент, скорее всего в ходе четырехсотлетнего владычества Оттоманской империи, когда многие греки стали устраиваться на работу поварами у турков и заимствовать у них блюда, которые теперь считают исконно своими, например имам бальиди (что в переводе с турецкого значит «имам в обмороке», видимо от количества дорогостоящего оливкового масла, которое расходуется в процессе приготовления), подавляющее большинство жителей Греции махнули рукой на кулинарные изыски и стали рассматривать еду исключительно как средство насыщения. От всяких выкрутасов, особенно дорогостоящих, пришлось отказаться. Сейчас, за исключением дорогущих высококлассных ресторанов в Афинах, Фессалониках и некоторых курортах, качеству блюд не придают практически никакого значения и нередко подают их маслянистыми, едва теплыми и двухдневной давности.

Когда Мемис воскликнул: «На все Божья воля!» (в Греции этими словами выражают покорность судьбе), я тут же выпрямился. В твоем мире оно, может, и так, подумал я, вот только в моем всё иначе!

— Итак, Тома, — произнес Теологос, устроившись за столиком напротив меня и вооружившись ручкой и бумагой, — расскажи мне, что тебе нужно.

Столик стоял в укромном уголке таверны. Дело происходило тем же утром в понедельник. Солнце отражалось от песка и покрытого пылью бетонного пола террасы, наполняя таверну теплым бежевым светом. Снаружи тихо завтракали несколько туристов. Их обслуживали Деметра и мальчики.

— Завтра я поеду в Афины, — продолжил Теологос, — вернусь в пятницу. Если нужно, я могу что-нибудь привезти, Только скажи. Пиво, прохладительные напитки, газировку, вино, говядину… Я могу достать очень хорошее замороженное мясо, закупить подешевле куриц, томатной пасты, картошки, лука. Что тебе нужно? И сколько?

— Ну, — выдавил из себя я, стараясь сделать вид, что понимаю, о чем говорю, — сам знаешь. Все как обычно.

Он мельком на меня глянул и улыбнулся.

— Тома, — вкрадчиво произнес он, — ты это тоже должен знать. Ты должен научиться прикидывать и считать, чего и сколько у тебя есть выпивки, мяса, овощей, яиц, соли, сыра, перца, приправ, салфеток…

— Теолого, я не могу всем этим заниматься и…

— А придется. Ты ведь заведуешь таверной.

— Мы же компаньоны. Пятьдесят на пятьдесят.

— Это неважно. Тебе все равно надо все это знать. Ради своего же собственного блага. — Он замолчал, устремив на меня взгляд. — А если я попытаюсь тебя обмануть?

Я уставился на него, потеряв дар речи. Я буквально не знал, что ему сказать на это в ответ. Я ненавижу выяснять отношения и никогда не занимаюсь этим. И вот сейчас, совершенно для меня неожиданно, именно это и предстояло сделать.

Я глубоко вздохнул.

— Слушай, Теолого, — начал я. — Много народу советовало мне быть с тобой осторожнее и не доверять тебе, потому что, по их словам, ты можешь меня обмануть…

— О-Ладос? — улыбнулся он.

Я воззрился на него. По некой нелепой причине я думал, что он считает, что мне неизвестно его прозвище.

— Да, — произнес я.

— И?

— Я им не верю.

Теологос даже глазом не моргнул. Он по-прежнему внимательно смотрел на меня, словно пытался догадаться, о чем я на самом деле думаю.

— Мы дружим немало лет, — продолжил я. — Ты со мной так подло не поступишь. Я это знаю. Так что пошли эти советчики к черту. Они просто завидуют!

В его карих глазах с крапинками золота от солнечных лучей мелькнуло подобие улыбки.

— Я буду готовить, — сказал я, — а ты заниматься покупками и вести счета. Я тебе доверяю. Да и вообще, ты с этим справишься лучше, чем я. Договорились?

— Ты уверен? — спросил он и снова пристально посмотрел мне в лицо, словно искал там чего-то.

— Конечно, — кивнул я и протянул ему руку.

Поколебавшись, он выставил вперед ладонь, и мы скрепили договор рукопожатием. Его рука была грубой и мозолистой. С детства ему приходилось возиться с веревками, пилами, кирками и молотками, и вот теперь на ощупь казалось, что она принадлежит не живому человеку, а высечена из камня.

Чтобы отметить радостное событие, мы заказали еще по чашечке кофе, после чего я дал ему список продуктов, необходимых для приготовления моих коронных блюд (разумеется, ни словом не упомянув о чили). Решение об остальных покупках предстояло принимать самому Теологосу.

Он быстро все подсчитал.

— Отлично, — произнес он, — теперь дай-ка мне, скажем, тысяч десять на поездку, и я…

— Десять тысяч драхм?! — воскликнул я.

Несмотря на то что это было всего лишь чуть больше двухсот долларов, в те времена подобная сумма по меркам Патмоса считалась весьма значительной.

— В эти десять тысяч входит стоимость билета на корабль, — пояснил Теологос, — номер в гостинице, кстати сказать, дешевой и…

— Но я тебе уже заплатил сто пятьдесят тысяч!

Он посмотрел на меня со страдальческим выражением лица.

— Тома, — терпеливо пояснил он, — это была только плата за аренду.

Я уставился на него. Только плата за аренду…

В этот момент возле таверны, подняв тучу пыли, окутавшей завтракавших посетителей, остановились два мотоцикла и джип. Из клубов пыли показалась неряшливая группа слегка обрюзгших мужчин-скандинавов лет тридцати-сорока. Глаза их были затуманены, а лица небриты. Они щеголяли в плавках по последней моде, но еще не успели загореть.

В этой компании я увидел девушку лет двадцати удивительной красоты — наверняка актрису или модель. Она была безвкусно одета в белую мужскую рубашку и бикини.

Резким контрастом по сравнению с этой девушкой выглядела обворожительная женщина лет под сорок, которая на нетвердых ногах выбралась из джипа. Макияж на лицо был наложен безупречно. Ее голову прикрывала копна рыжих волос, глаза были скрыты за дорогими солнечными очками в белой оправе, ноги обуты в сандалии на веревочной подошве, а через плечо переброшено пляжное полотенце с изображением Дональда Дака.

Теологос тяжело вздохнул. Мы переглянулись.

Мужчины гурьбой вошли в таверну, осмотрелись, увидели меня, и один из них закричал:

— Тома! Мелья сказала, что ты здесь!

Это оказались норвежцы. Двоих мужчин — обладателя квадратной челюсти фотографа Магнуса и угловатого высоченного Йенса, отец которого занимался строительством прогулочных судов, — я знал уже лет десять, еще с Миконоса. Двое других, на мотоциклах, были как-то связаны с европейским кинобизнесом, и эта связь довольно, кстати, запутанного свойства все равно приносила им достаточно денег, чтобы проводить два месяца в году на Патмосе.

Рыженькая, Лили, еще одна моя старая подруга, также имела какое-то отношение к киноиндустрии, но вот какое именно, никогда не удавалось выпытать. Создавалось впечатление, что у нее постоянно имеется куча свободного времени и она всегда старается держать с остальными людьми дистанцию. Когда мы познакомились и я задал ей обычный вопрос: «А что вы по жизни делаете?», она уставила на меня стекла солнцезащитных очков, улыбнулась и низким, как у Греты Гарбо, голосом ответила: «По возможности, как можно меньше».

Молоденькая блондиночка Анна, похоже, была последним из многочисленных и постоянно меняющихся увлечений Магнуса. Каждый раз, приезжая на отдых, он привозил с собой новую девушку, неизменно оказывающуюся моделью. Анна, в отличие от них, училась в магистратуре и собиралась стать юристом. Быть может, она и станет той самой единственной и неповторимой, которую искал Магнус.

— А где Даниэлла? — улыбнулась мне Лили.

— Дома, разбирает вещи и краски, — ответил я, — с детьми.

— Ах да, точно, — кивнула Лили, — у вас же их целых двое! Теперь вам никогда не знать свободы!

Мы сели за столик на террасе и взяли себе выпить. Первая выпивка за день. Мы с Магнусом и Йенсом занимались тем, что делали каждое лето, — освящали открытие нового сезона, и празднество обещало затянуться на весь день. Мы собирались всласть поболтать за пивом и рециной[8].

Происходящее являлось ритуалом, который при встрече старого друга проводит каждый достаточно поживший на каком-нибудь греческом острове. Если вы торчите здесь все лето и зиму, то считаетесь кем-то вроде хозяина, следовательно, не просто обязаны испытывать восторг при виде приехавшего друга, но и честь по чести отпраздновать его появление. Само собой разумеется, что к августу у вас уже серьезно начинает пошаливать печень, особенно если друзья приезжают каждую неделю. Нельзя сказать, что в сорок два года я себя ощущал дряхлой развалиной, но, памятуя о вчерашней Пятидесятнице, чувствовал, что уже вряд ли могу позволить себе гулять так, как в прежние времена. При этом я не мог так просто взять и отказать в праздничной встрече. По крайней мере, этим старым друзьям.

Я спросил о Мелье.

— Что у тебя с ней произошло? — поинтересовался Магнус.

— А она что рассказывает?

— Ничего. Только твердит, что не хочет говорить на эту тему.

Во всех подробностях я поведал о случившемся:

— Она считает, что мы с Теологосом специально сговорились, чтобы не брать ее в дело.

— И это правда?

— Нет, конечно!

Европейцы совсем не похожи на греков. Греки не верят, что им говорят правду. Они верят только в то, что мы американцы, впрочем, сейчас я даже в этом уже сомневаюсь.

— Не волнуйся, — успокоил меня Магнус, — она придет. Она всегда возвращается.

В этот раз все может сложиться иначе, решил я.

— А какую еду ты тут будешь готовить? — спросила Анна.

Я улыбнулся ей, будучи признательным за то, что она перевела разговор на другую тему. Несмотря на то что я понимал, что Мелья обиделась на меня совершенно незаслуженно, меня не оставляло ощущение, что я каким-то образом ее предал. Может, мне следовало пойти на принцип и позволить Теологосу сдать таверну кому-нибудь другому? Впрочем, кто сейчас верит в принципы?

Я с радостью принялся во всех подробностях описывать блюда в будущем меню, завершив красочный рассказ фразой:

— Я приступаю в следующий понедельник! Приводите всех, кого можете!

Повисло молчание.

— Мы не можем, — изрек Магнус.

— Почему?!

— Мы прилетели только на неделю, — ответил Йенс.

— Неделю назад, в пятницу, в Осло мы собрались все за стаканчиком… — сказал Гуннар.

— Мы впервые встретились с прошлого лета, — добавил Магнус.

— Мы немного выпили. Ну, знаешь, — осклабился Гельмут.

— Я и глазом не успела моргнуть, как уже сидела в самолете, направляющемся в Грецию! — промолвила Анна. — Просто невероятно! — Она взяла Магнуса под руку и улыбнулась ему, В ответ он похлопал ее по ладошке.

— В воскресенье нам надо улетать, — сказал он, — в понедельник нам всем на работу.

— Только не мне, — возразила Лили. — Я приду к тебе на открытие.

— Спасибо, — промямлил я.

— Мы еще приедем этим летом, — пообещал Магнус.

— Тома, — позвал меня Теологос, стоявший в дверях таверны. Он поманил меня, жестом предложив зайти внутрь.

Извинившись перед друзьями, я направился к нему.

Теологос отвел меня к кладовке возле кухни, где громоздились ящики и пустые бутылки:

— Я все подсчитал. Народ в воскресенье много выпил. Запасов меньше, чем я думал. На поездку мне надо пятнадцать тысяч. По рукам?

— Теолого…

— Вот мои расчеты.

Он протянул мне клочок серой бумажки, на которой греки выписывают чеки, если нет кассовых аппаратов. С обеих сторон он был покрыт цифрами и каракулями на греческом. Греческие буквы, написанные от руки, бывают совершенно не похожи на печатные. Сейчас был именно такой случай. С тем же успехом Теологос мог написать и по-арабски.

Я посмотрел на эту малопонятную кашу из букв и цифр. На бумажке внятно читалась лишь одна сумма-итог, для удобства обведенная в кружочек, — тридцать тысяч драхм. Я ничего не сказал.

— Тебе совсем не обязательно платить все сразу, — продолжил Теологос. — Десять тысяч у тебя есть?

— Только пять, — отозвался я.

Теологос обиженно на меня посмотрел.

— Ладно, у меня есть восемь.

Он просиял.

— Остальное я тебе заплачу из заработанного за первую неделю, — пообещал я. — Договорились?

— Нет проблем, Тома, — с великодушным видом ответил по-английски Теологос и, осклабившись, хлопнул меня по плечу. — Не волнуйся! Я тебе верю!

Я вернулся к столику и только начал садиться, как меня снова позвали из таверны:

— Тома! — Младший брат Деметры Мемис, пулей вылетев из таверны, понесся прямо к нашему столику. Мемис был бос и гол по пояс, покрытое бронзовым загаром тело блестело от пота, а на ногах болтались мешковатые штаны цвета хаки. В одной руке он держал резку для картофеля фри, а в другой руке — очищенную картофелину. На его голове подрагивали льняные локоны. — Погляди!

Не обращая ни малейшего внимания на остальных присутствующих за столом людей, он расчистил передо мной стол и поставил на него резку. Поместив в выемку картофелину, он схватился левой рукой за основание резки, а правой резко опустил ручку с лезвиями. На полиэтиленовую скатерть высыпалась пригоршня кусочков картофеля идеальной формы.

Мемис просиял.

— Здорово, правда?! — воскликнул он по-английски.

— Прекрасно, — ответил я.

— Пре-кра-сно! — Мемис одарил улыбкой всех остальных. Потом он обратил внимание на картошку, разбросанную по всему столу среди пивных бутылок и чашечек с кофе. — Ой, пардон!

Он быстро смахнул нарезанный картофель себе в ладонь, сунул картофелерезку под мышку, снова бросил: «Пардон!» — и поспешил к двери. У порога остановился, оглянулся и, прежде чем исчезнуть на кухне, снова одарил всех улыбкой.

На мгновение повисло молчание. Лили повернулась ко мне и уставилась на меня сквозь стекла солнцезащитных очков. На ее губах играла легкая улыбка:

— Кто это?

— Лили… — начал Магнус.

— Я просто спросила.

— Это брат Деметры, — ответил я. — Недавно вернулся из армии.

— А-а-а-а…

— Том! — обратилась ко мне Анна.

— Да?

— А может, устроишь открытие в эту субботу?

Я уставился на нее.

— Точно, — кивнул Магнус. — Почему бы и нет? Разница-то всего в два дня.

— Спроси Теологоса, — сказал Гуннар.

— Передай ему, что мы и друзей с собой захватим, — сказала Лили, — двадцать человек.

Я все еще колебался.

— Ну пожалуйста! — взмолилась Анна. — Может, другой возможности у меня не будет. Может, я больше не смогу приехать этим летом.

— Спроси Теологоса, — повторил Гуннар.

Словно по воле самой богини судьбы, Теологос появился в дверях. Он почесывал брюхо, а на майке темнели пятна от пота. Я окликнул его и замахал рукой в знак того, чтобы он подошел.

— Теолого, — обратился к нему я, — они уезжают в воскресенье вечером. Они пропустят открытие.

— Можно он начнет в субботу? — спросила Лили.

Теологос посмотрел на нее.

— Ну пожалуйста! — промолвила красавица Анна.

— Мы приведем кучу народа, — добавил Магнус.

Теологос улыбнулся, взглянул на меня, снова перевел взгляд на норвежцев, наслаждаясь атмосферой напряженного ожидания.

— Вы мои друзья, — осклабившись, произнес он. — Для друзей — все что угодно!

— Браво, Теолого! — закричали мы и подняли стаканы.

Деметра, Мемис, Ламброс и Савас стояли в дверях и сияли от удовольствия.

Как раз в этот момент из-за угла показались дети с Даниэллой. Сара кинулась в мои объятия, а сзади нее, радостно лепеча, ковылял Мэтт.

Я уже знал, что лето предстоит насыщенное.

В то субботнее утро я распаковал вещи и принялся обустраивать себе на кухне рабочее место.

Оно оказалось, естественно, меньше того, что я воображал себе в мечтах там, в Ретимно. Здесь едва хватало места для меня и Деметры, не говоря уже о мальчиках и Мемисе. Не оставалось ни одного свободного кусочка пространства. Вдоль стен стояли полки, шкафы и ящики, битком набитые горшками, кастрюлями, сковородками, тарелками, стаканами, мукой, пастами, травами, спичками, старыми лотерейными билетами, гвоздями и мотками бечевки. Среди этой кучи ненужного хлама нашлось место даже сломанному телефону. В центре кухни стоял большой стол, а еще один, поменьше, примостился в уголке рядом с дверью, которая вела к стеклянным шкафам. У дальней стены громоздилась старая электрическая плита с четырьмя конфорками и духовкой. Рядом с ней имелась газовая, но только с тремя конфорками.

Слева от плиты все в ту же стену были вделаны две покрытые потеками раковины из нержавеющей стали, а под ними находился слив, уходивший в узкую пристройку в задней части таверны, которая появилась относительно недавно. Эта пристройка одновременно являлась спальней, гардеробной и кладовкой. Там стояла пара узких кроватей, на которых можно было покемарить днем и на которых ночью спали мальчики. Проход, начинавшийся от холодильника у порога, заканчивался у дверей единственного в таверне сортира, в который также можно было попасть и из обеденного зала. По размерам туалет был ничуть не больше того, что обычно имеется в самолете. В углублении были расположены рукомойник и дверь, которая вела к наружному складу. Как правило, там хранились пустые ящики и бутылки, с чьей помощью в процессе чистки ополаскивали овощи.

Я заявил свои права на маленький столик возле холодильника и именно там, разместив кухонный комбайн, обустроил свое рабочее место. Поскольку, по всей видимости, Мемис тоже собрался нам помогать (причем, похоже, без всякой дополнительной оплаты) и совершенно явно запал на картофелерезку, я отдал ее ему — пусть сам ищет, где ему с ней приткнуться.

Несколько коротких мгновений я подумывал о том, чтобы поставить на всей затее крест. Но как я получу назад вложенные деньги? Пойду в полицию? Ага, конечно.

Разумеется, дело было не только и не столько в деньгах. Речь шла о гордости, о способности проявить упорство и, невзирая на все препятствия, заработать кругленькую сумму. Неужели я рассчитывал, что вот так запросто за несколько дней смогу изменить привычный порядок вещей, остававшийся неизменным на протяжении двух тысяч лет? И как? Подавая остальным пример своей честностью?

Да, Теологос обвел меня вокруг пальца, но неужели я из-за этого убегу', поджав хвост? А потом буду бесконечно выслушивать от таких, как Мелья: «Вот, мы же тебе говорили, а ты…» Про Даниэллу я вообще молчу.

Нет. На карту была поставлена моя мечта, и я никому не позволил бы ее у меня отнять. Особенно Теологосу. Да, субботним вечером он заработал на мне пару драхм, ну и что с того?

Кроме того, Теологос преподал мне важный урок. Он обошелся со мной довольно жестоко, но жизнь есть жизнь. Мне все ясно, я все понял. Больше ему меня не надуть.

Я встал из-за стола, за которым мы сидели, и отправился на кухню, где стал готовить чили кон карне отчасти для того, чтобы успокоиться, отчасти для того, чтобы доказать, что я остаюсь самим собой.

Так получилось, что первыми посетителями, явившимися в тот день пообедать, оказались парень с девушкой. Они оба приехали из Калифорнии, а на вид им было от силы по восемнадцать лет. Они занимались пешим туризмом и забрели в Ливади в надежде отыскать глухой маленький пляжик, чтобы поставить там палатку.

Я подвел их к шкафу, чтобы показать, какие блюда у нас имеются наготове, даже не упомянув о чили кон карне, решив, что уж это их вряд ли заинтересует. Однако на плите булькала кастрюля с фасолью, и они почувствовали запах.

— Что это? — спросила девушка.

— Это? Да ну, — небрежно махнул я рукой, — так, ерунда, фасоль с чили. Глядите, вот это называется мусака…

— Вы сказали — чили? — перебил меня юноша. — Часом не чили кон карне?

— Да. Дай, думаю, попробую приготовить. Так вот эта мусака…

Парень с девушкой переглянулись.

— Вот это здорово! — сказали они. — Чили! В Греции! — Они повернулись ко мне.

— Можно мы закажем это блюдо? — обратился ко мне паренек.

— Вы хотите фасоль с чили?

— Да. Вы просто не представляете, каково это — из недели в неделю таскаться с рюкзаком и есть одну мусаку, цацики…

Девушка, которая едва могла оторвать глаза от кастрюли, проговорила:

— А у вас тут фасоль с чили! Господи боже! — Она взглянула на меня так, словно была умирающим от жажды путником, бредущим по пустыне, перед которым вдруг появился волшебник с тремя с половиной литрами питьевой воды.

Я передал заказ Деметре. Она удивленно подняла брови и, не говоря ни слова, протянула мне два глиняных горшочка с чили кон карне, чтобы я отнес их ребятам из Калифорнии.

Стали подтягиваться другие посетители, и я забыл о той парочке. Неожиданно они словно из-под земли выросли у меня за спиной, зажав в руках горшочки.

— Можно нам добавки? — спросила девушка.

Я чуть дар речи не потерял.

— Очень вкусно, — сказал паренек.

— Просто рай, — добавила девушка.

Я поглядел на Деметру, ставшую невольной свидетельницей разговора. Равно как и Теологос, который только что вошел.

— Они хотят добавки, — сказал я по-гречески, — говорят, что очень вкусно. Парадизо! — Я повернулся к парню с девушкой. — Добавка — не вопрос. Только за нее вам придется заплатить. Вы об этом в курсе?

— Ну конечно, — кивнули они и протянули мне горшочки.

Эти ребята не только все съели, но и во второй раз попросили добавки, и к тому моменту, как обеденное время подошло к концу, даже Теологос решился попробовать блюдо. Может, он и не съел всю порцию («Жжется», — пожаловался он), но, по крайней мере, ему пришлось для разнообразия поступиться самолюбием.

Когда Теологос в следующий раз поехал в Афины, он без всяких напоминаний привез оттуда два десятикилограммовых мешка фасоли.

И правда настоящая вкуснятина.

В прежние годы я больше всего любил послеобеденное время до начала заката. Около четырех часов народ начинал уходить с пляжа, и примерно к пяти там не оставалось практически ни одной живой души. Солнце за таверной висело низко-низко, и тени от тамарисков протягивались через пляж к морю, цвет которого постепенно начинал меняться в тон небу. Если на небе были облака, от которых отражались лучи садившегося солнца, картина перед наблюдателями представала завораживающая, особенно когда стихал ветер, как это обычно случалось к вечеру. Поверхность моря, казалось, приподнималась в воздух на едва заметных волнах, переливаясь завихрениями бирюзового, лилового и розового цвета. Просто не верилось, что на свете бывает столь дивная красота, от которой веет таким спокойствием.

Для работников ресторанов и закусочных это время, бесспорно, является самым напряженным. Вы, словно стараясь обогнать само время, лихорадочно носитесь между столиками, пытаясь убрать то, что осталось после обеда, и одновременно делаете все возможное, чтобы приготовить ужин. И если в этот момент к вам забредет какой-нибудь посетитель и потребует подать ему что-нибудь, вы вынуждены приложить титанические усилия, чтобы не придушить его, а затем спрятать тело на заднем дворе под картофельными очистками, после чего вернуться к приготовлению ужина.

Если вы работаете в такой таверне, как «Прекрасная Елена», являющейся единственной закусочной на пляже, и проводите в сутки восемнадцать часов на ногах, можете считать себя счастливцем. Обычно, особенно в пик сезона, начинающегося аккурат первого июля, вам приходится работать по двадцать часов.

Рабочий день начинается в семь часов утра, когда надо сделать кофе и завтрак местным рыбакам, вернувшимся после ночной смены, и некоторым туристам, любящим вставать пораньше, часть коих не участвовала в шумных гулянках, а часть как раз участвовала и до сих пор пьяна.

Одновременно с этим надо начинать готовить основные блюда — разнообразные виды тушеных, печеных блюд типа мусаки и фаршированные помидоры и перцы. Вдобавок к этому надо заранее заготовить как можно больше салатов и соусов вроде цацики и мелицаносалата.

Стряпню самых основных блюд греческой кухни берет на себя Деметра. Она действует бескомпромиссно и споро, хватает пучок овощей, безжалостно рубит их и бросает в воду или шипящее масло. Насколько можно судить, никаких мерных чашек и весов она не использует: сколько в пригоршню поместилось — столько поместилось.

В отличие от нее, я раскладываю поваренную книгу на специально привезенной для этого подставке и все тщательно отмеряю — ложечку за ложечкой, чашечку за чашечкой. Иногда я замечаю, как Деметра, носящаяся по кухне со скоростью вихря, изумленно поглядывает на меня краешком глаза и поблескивает золотыми зубами. Однако при всем при этом она не может не признать, что блюда, которые я готовлю, получаются вкусными, пусть даже ни одно из них она не доела до конца. Исключением стала мусака, которая, по ее словам, получилась просто изумительной. Эту мусаку со всевозможным почтением она мне помогала готовить сама.

Обеденное время начинается примерно в одиннадцать и заканчивается в районе трех-четырех часов дня. В тот самый момент, когда весь цивилизованный мир наслаждается послеобеденным сном, занимается любовью, моется в душе, наряжается для вечеринок с коктейлями и гулянок, мы, ресторанные работники, не зная ни минуты отдыха, должны вкалывать, разбирая кавардак, который после себя оставили посетители, и готовя им вечернюю трапезу.

Летом в Греции время ужина наступает в семь часов. Народ начинает раскачиваться к восьми, а самое напряженное время приходится на промежуток между девятью и десятью часами. После этого, в зависимости от того, снизошел ли на собравшихся кефи или нет, начинается полноценное гуляние. Если случилось именно так, пирушка может затянуться глубоко за полночь, иногда до трех-четырех часов утра. Затем ресторан следует привести в порядок, сковородки, горшки и кастрюли вымыть и поставить в холодильник новые запасы вина, воды, пива и прохладительных напитков. И после всего этого, когда, на ваш взгляд, проходит где-то около десяти минут, вам надо вставать в полседьмого и снова выходить на работу.

Иногда меня спрашивали, почему я не мог попросить посетителей уйти пораньше и закрыть таверну в районе полуночи. Или, наоборот, неужели нам было так уж необходимо открываться к завтраку. Так вот, хотите верьте, хотите нет, но помимо неплохих денег, которые мы зарабатываем за вечер (накрутка на напитки составляет процентов восемьдесят, на еду — десять), есть еще такая штука, как чувство ответственности перед клиентами. Многие из них, когда являются к вам ранним утром или поздним вечером, так радуются при виде того, что вы открыты, что вам становится их жалко и у вас просто не поворачивается язык отказать им в последнем стаканчике вина или первой утренней чашечке кофе.

За многие годы исключительно по моей вине таверна неоднократно закрывалась только под утро. Нередко после гулянки, затянувшейся на всю ночь у друзей, я приползал к таверне в невероятную рань и просил накормить меня завтраком. Я не просто знал, во сколько теоретически мог заявиться в таверну посетитель вроде меня, я жил в доме из столь хрупкого стекла, что не смел кинуть даже крошечный голыш, не говоря уже о камне.

Дни сменялись неделями, и размеренной июньской жизни пришел конец. С первого июля, когда на остров заявились орды захватчиков с севера, мои воспоминания о событиях того времени становятся обрывочными и расплывчатыми, думаю, примерно как у солдат о жарком бое, в котором им довелось принимать участие.

В моем воображении «Прекрасная Елена» стала крепостью, мы сами — троянцами, а снаружи, на пляже, устроились со своими союзниками осаждающие нас греки. Утром они купались и загорали, а потом становились строем и волна за волной в течение всего дня и вечера, а то и ночи шли на приступ.

Поначалу я держался благодаря чувству гордости и адреналину. Кипучая деятельность бодрила, ну а кроме того, я не мог позволить себе уступать Деметре, мальчикам, не говоря уже о Мемисе, у которого бурно развивался роман с Лили. Я страшно не хотел опозориться в глазах Теологоса.

Кроме того, мою стряпню то и дело нахваливали посетители, и это придавало мне дополнительных сил.

Вот представьте себе ситуацию. У вас обедает компания из пятнадцати французов. Они подзывают вас и просят забронировать на них столик на ужин, и при этом дают вам полный карт-бланш. Готовьте им что хотите. Французам, вы меня поняли? Тем днем я изо всех сил старался состряпать нечто особенное. Я остановил свой выбор на двух взаимодополняющих друг друга блюдах из курицы, не имеющих никакого отношения ни к французской, ни вообще к западной кулинарной традиции. Одно из них было китайским. Его особенность заключалась в том, что в последний момент к тушащейся курятине добавлялись тоненько-тоненько нарезанные огурцы. Второе относилось к индийской кухне. Курица готовилась с карри, йогуртом, миндалем и изюмом.

Я помню, как в конце ужина ко мне на кухню зашла элегантная девушка, которая, по всей видимости, была в той компании за главную. Ей было около двадцати лет. Бледное прекрасное лицо с едва заметной улыбкой обрамляли длинные прямые волосы цвета воронова крыла, а в темно-карих глазах поблескивали искорки. «Мы завтра уезжаем, — сказала она, — и мне очень жаль, что я узнала о существовании вашего ресторана только сейчас. Но… — она снова улыбнулась и протянула мне руку, — может, мы встретимся в следующем году?»

Следующие два дня я ходил как пьяный.

Несмотря на то что деньги текли к нам рекой, они и утекали со скоростью ничуть не меньшей. В карманы попадала только зарплата, о сумме которой мы изначально договорились: мне с Теологосом по десять тысяч и значительно меньше Деметре и мальчикам. Во-первых, постоянно приходилось подкупать новые припасы, а во-вторых, нам предстояло хорошенько запастись напитками — в августе, как обычно, начиналась самая жара, и поставщики в Афинах взвинчивали цены до небес.

Каждый день-два Теологос возвращался с рынка в Скале и привозил все новые и новые пачки неразборчиво написанных от руки чеков, которые протягивал мне. Поначалу я пытался с ними разбираться, но потом усталость и нехватка времени взяли свое, и я просто от них отмахивался. Теологос хлопал меня, склонившегося над доской для резки, по спине и повторял: «Не волнуйся, Тома. Скоро панеири».

Речь шла о самом важном религиозном празднике в Ливади. Его отмечают шестого августа по всей Греции, но особенное внимание ему уделяют там, где церкви посвящены Преображению Господню, по-гречески И Метаморфоси.

Церковь Преображения Господня в Ливади была крошечной, напоминая скорее часовню — помимо священника, в ней могло поместиться от силы десять человек. Места рядом с ней для серьезного празднества тоже было мало. Таким образом, уже давно повелось, что гуляния накануне дня Преображения проходили в двух местах — в кафе, что в Верхней Ливади, и в «Прекрасной Елене». Для этих двух заведений канун Преображения являлся судьбоносным днем, днем расплаты за все тяжкие труды, когда денежное дерево наконец начинало приносить плоды.

И Теологос, и оба владельца кафе в Верхней Ливади заверили меня в том, что вечером в канун Преображения мы заработаем столько денег, что они окупят не только все наши предыдущие, но заодно и грядущие расходы, и большую часть оставшегося лета мы будем получать только чистую прибыль.

Помимо всего прочего, с пятым августа было связано еще одно событие. Именно в этот день девять лет назад мы впервые переспали с Даниэллой. Грядущее событие представлялось мне тем более важным, что я уже начал забывать, когда мы последний раз занимались с ней сексом.

Я так давно не упоминал о детях и Даниэлле, потому что воспоминания о них, как и о жизни в таверне, тоже стали расплывчатыми. Иногда я мельком видел, как они идут по тропинке на пляж или одиноко сидят за дальним столиком и смотрят, как я ношусь словно угорелый, еле выкраивая пару секунд, чтобы принять их заказ.

Иногда Сара пыталась проследовать за мной, чтобы помочь мне на кухне, как она это делала дома в Ретимно, однако ничем хорошим это не заканчивалось. Бедняжке было не угнаться за Савасом, Ламбросом, Деметрой и Мемисом, которые носились со скоростью вихря между обеденным залом и кухней и, помимо обслуживания клиентов, без конца еще что-то резали, готовили и убирали. А потом на кухню, пошатываясь, заходил голенький Мэтт, замечал сестренку и папу и радостно поднимал ручки в надежде, что его поднимут и обнимут. Вместо этого его подхватывали, сажали обратно на колени к матери, а Сара, поняв, что не может угнаться за нами, тоже возвращалась к маме, в смятении и смущении взирая на меня широко раскрытыми глазами.

Когда я ночью возвращался домой, вся моя семья уже крепко спала. Будильник, выставленный на полседьмого утра, ненадолго вырывал из объятий Морфея Даниэллу. «Привет! Как дела?» — бормотала моя жена и снова погружалась в сон.

Столик в углу спальни, за которым она работала над своими картинами, постепенно все больше начал напоминать тот, что у нас был в Ретимно. На нем громоздились кисти, горшочки, бутылочки, тюбики, изъеденные личинками доски, а на полу, прислонившись к стене, стояли изумительные иконы в различной стадии готовности, мягко поблескивая золотом в лучах солнца, проникающих сквозь щели ставен.

Прежде чем выйти на террасу, я заглядывал в среднюю комнату, детскую, чтобы посмотреть на наших малышей. Сара спала, аккуратно накрывшись одеялом, словно она, начиная с того момента, как повернулась на бок, ни на волосок не сдвинулась за всю ночь. По подушке и лицу были раскиданы ее льняные локоны, которые под действием солнечных лучей и морской соли приобрели практически белый цвет. Мэтт с соской во рту и с покрытой коркой соли волосиками, делавшими его похожим на панка, выглядел так, словно выстоял против постельного белья все пятнадцать раундов. Оно было настолько перекручено, что накрыть его обратно совершенно не представлялось возможным.

Тем временем в детской комнате скопилось хлама даже больше, чем в сломанном холодильнике у Теологоса. Помимо игрушек и детских книжек, которые мы привезли с собой, на полу валялись сувенирчики, которые дети успели набрать себе на память, — голыши, камешки, кусочки разноцветного стекла, бутылки с песком, раковины самых разных форм и расцветок, обрывки рыболовецких сетей, пробки, использовавшиеся в качестве поплавков, кусочки плавника, черепки горшков, крышки бутылок, морские звезды — все это воплощало в себе летний Патмос. Как и Даниэлла, дети пометили этот домик, и он теперь принадлежал им.

Поскольку пройтись по детской, ни на что при этом не наступив, было невозможно, я выскальзывал на террасу и отправлялся прямиком на кухню. Там наскоро выпивал чашку кофе и мылся. Для этого мне приходилось вставать в пластиковую лохань и лить себе на голову чуть теплую воду, которую я подогревал на нашей плитке с тремя конфорками.

Однако эти маленькие неприятности не шли ни в какое сравнение с мукой, которую я испытывал, когда выходил на террасу и видел открывавшуюся передо мной картину. Я устремлял взгляд на противоположный край долины, туда, где среди сосен, купаясь в янтарных лучах восходящего солнца, стоял домик, который мы купили незадолго до рождения Сары.

Примерно в такой ранний утренний час семь лет назад мы вот так же смотрели на этот домик вместе с Даниэллой. Моя жена как раз совсем недавно забеременела. Я помню, как повернулся к ней и сказал: «Знаешь что? Мы купим этот домик себе».

Изначально и Даниэлла, и я собирались уехать с острова с окончанием августа, но потом, после того как мы нашли друг друга, нам показалось, что будет здорово остаться здесь еще и на чудесный сентябрь. А потом, может, и на октябрь.

В конце сентября, не выдержав моего напора и настойчивых просьб, Даниэлла сдалась и переехала ко мне в домик на холме. Примерно неделю спустя я получил телеграмму от своего агента в Нью-Йорке, в которой говорилось, что ему удалось продать мой роман, и я получил за него пять тысяч долларов аванса.

Неожиданно я стал писателем.

И точно так же неожиданно я обнаружил, что мне некуда спешить.

Итак, я начал уговаривать Даниэллу провести зиму на Патмосе. Мы ничего не будем делать, ну разве что я писать, а она рисовать. Мы будем гулять по холмам и пляжам и заниматься любовью.

Как я уже говорил, события, которые происходят с вами в Греции, воспринимаются совершенно иначе. Они приводят к другим событиям, те к еще одним, и вы сами не успеваете заметить, как уже окутаны плотной паутиной обстоятельств. И в один прекрасный день, если дела идут прекрасно, вы ловите себя на том, что, полностью соглашаясь с греками, вы произносите: «О ти тели о Теос!» («На все Божья воля!»).

Во-первых, радостные новости о моем романе я получил как нельзя кстати, поскольку у меня подходили к концу деньги, которые я взял с собой на лето. В январе начал расти рынок ценных бумаг, и безмятежные дни, растягивающиеся где-то на месяц после Рождества, я просидел голый по пояс у нас на террасе, перелистывая страницы с котировками в «Интернешнл геральд трибьюн». Я размышлял о том, что один день проживания в Ливади мне обходился примерно в пять долларов. Я вложил в акции десять тысяч, и они сейчас росли в цене. Каждый день торгов на Нью-Йоркской фондовой бирже приносил мне около пятисот долларов.

Летом все продолжилось в том же духе, и в августе, когда стало ясно, что Даниэлла беременна, мы тут же приняли решение, что она будет рожать.

Дела шли в гору, мы любили друг друга, и нас радовала мысль, что тогда как остальные туристы возвращаются к работе, мы остаемся в Ливади, чтобы жить так, как они даже и не мечтают. Более того, у нас имелись деньги. Не слишком много, но достаточно для того, чтобы жить, ни в чем себе не отказывая.

Таким образом, все, включая беременность Даниэллы, шло так, как и должно было быть.

Даниэлла сильно изменилась. Когда мы начали жить вместе, она была худенькая, как модель, и подвержена приступам астмы, болезни, доставшейся ей по наследству. Когда она забеременела, нет, пожалуй, даже раньше, приступы астмы начали становиться все слабее и постепенно сошли на нет. Теперь, когда на ее щеках горел румянец, Даниэлла время от времени принимала командование на кухне и готовила блюда, которые стряпала ее мать, родившая пятерых детей.

Ну а я, будущий отец, пробуждаясь каждое утро, устремлял взгляд на противоположный конец долины, туда, где стоял заброшенный двухэтажный домик. Пакет моих акций постоянно рос в цене. Сначала с десяти тысяч он подскочил до двадцати, потом до двадцати пяти, затем до тридцати пяти, за счет дробления акций, и наконец, когда я вышел из игры зимой (как оказалось, в самое время), на моем счету оказалось сорок тысяч, которыми я мог распоряжаться как хотел.

Когда я сказал Даниэлле, что собираюсь купить домик, она, уже находившаяся под впечатлением моей деловой хватки (зовущейся на самом деле чистым везением) и, возможно, будучи слегка ошарашенной безумием моей затеи, только сказала: «Как хочешь».

Я позвонил Мелье спросить, может ли она нам помочь. Деятельная гречанка тут же отправилась в путь. По существу, она и сама давно подумывала прикупить себе что-нибудь на Патмосе, так что мой звонок оказался как нельзя кстати. Особенной удачей явилось то, что семья, владевшая приглянувшимся мне домиком, также располагала какой-то недвижимостью в Хоре.

У жителей Ливади было в ходу два названия домика, который я себе присмотрел. Его называли пиргос, что значит «башня», поскольку он являлся единственным двухэтажным зданием в долине, и Комненус, по фамилии семейства, им владевшего. Семья, являвшаяся потомками византийских императоров, перебралась в Хору, после того как Константинополь (современный Стамбул) был взят турками в 1453 году. В Хоре она жила и процветала, а в Ливади приезжала на лето. Теперь во всем семействе осталось только два человека — брат и сестра преклонных лет, до сих пор занимавшие особняк в Хоре. Домик в Ливади стоял всеми забытый. Туда время от времени заглядывал лишь крестьянин сосед, за небольшую плату обрабатывавший землю, принадлежавшую семье Комненус.

Чтобы в подробностях описать, через что мы прошли, чтобы приобрести этот домик, мне пришлось бы сесть за еще одну книгу. Как выяснилось, у семейства Комненус имелось тридцать пять наследников, разбросанных по всему земному шару, от Милуоки до Австралии. Страшно вспомнить, что мы только с Даниэллой и Сарой, которую она тогда носила, пережили за это время. И угрозу выкидыша, и автомобильную аварию, когда автобус разбился в Афинах, и поездку через всю Турцию, чтобы проставить в наши паспорта новые визы взамен истекших… Мы чуть не утонули в море, когда попали в шторм, пытаясь вернуться зимой на Патмос, наняв рыбацкую лодку. Кроме того, Сара родилась на месяц раньше, видимо решив, что утроба матери слишком опасное для нее место.

Помимо всего прочего, после того как дом перешел к нам в собственность, предстояло потратить немало усилий, чтобы сделать ремонт — иначе жить там было просто невозможно. Рабочие, которых мы наняли, чтобы починить крышу, террасу на втором этаже и стены, ковырялись, скажем, четыре дня подряд, после чего исчезали на месяц, а то и больше, сетуя то на плохую погоду, то на данное ранее обещание закончить прежнюю работу. В том же самом стиле работали и электрики с водопроводчиками из Скалы, и столяр и стекольщик из соседней долины под названием Камбос.

Я рассчитывал привезти из Афин Даниэллу и новорожденную Сару в новенький семикомнатный домик с водопроводом, с горячей и холодной водой, но на этих планах пришлось поставить крест. Вместо этого мы столкнулись с тем, что для жителей Ливади было нормой, — стирать грязные пеленки в домике на холме, а воду, напомню вам, приходилось таскать в гору, сперва пройдя метров сорок до колодца.

Наконец я решил проблему со стиркой грязных пеленок. Если хотите, могу с вами поделиться. Я прикрепил вантуз к черенку швабры, а на террасе ставил греться на солнце воду в черном пластиковом ведре. Мы прополаскивали пеленки всякий раз, когда проходили мимо, неоднократно нажав на конструкцию. Разумеется, зимой вода никогда сильно не нагревалась, но в этом времени года были и свои плюсы. Например, иногда шел дождь — чем вам не полоскание?

Однако, переделав все эти дела, можно было с чувством удовлетворения заняться интерьером нашего нового дома. Крышу нам уже обновили, так что теперь я красил перекрытия, начищал красную столетнюю черепичную плитку, которой был выложен пол, или же отдавал себя одному из сотни мелких радостных дел, благодаря которым приобретенное нами здание мало-помалу преображалось, становясь нашим домом.

Ремонт шел своим ходом, ну а пока мы всё еще жили в домике на холме. Мы впервые с рождения Сары спокойно поужинали при свечах. Спагетти, приготовленные мной в тот вечер, я окрестил «Спящей Сарой», в ознаменование чудесного события — все время, пока мы ужинали, наша дочка спала беспробудным сном. Как обычно, пришлось готовить из того, что было под рукой: в ход пошли сушеные китайские грибы, присланные мамой Даниэллы, чеснок, цуккини, сгущенное молоко без сахара и сами спагетти.

Еще одна трапеза, состоявшаяся примерно в это же время, словно бы положила конец застою. Я вместе со Стелиосом и Варварой полакомился петушком.

История об этом столь удивительно напоминает описанное в воспоминаниях Питера Мейла «Год в Провансе», что я не в силах сопротивляться искушению и, пожалуй, ее расскажу. Благодаря ей вы получите представление о том, как мы тогда жили. Она является своего рода доказательством существования коллективного бессознательного, о котором писал Юнг, по крайней мере того, что касается лидеров среди мужчин и петухов.

В честь еще одной писательницы, М. Ф. К. Фишер[9], которой я глубоко восхищаюсь, я назвал рассказ:

Он был безраздельным властителем своих земель задолго до того, как я впервые отправился в тяжкий путь по усеянным камнями полям Ливади, покрытым лабиринтами каменных заборов, увитым колючками, чтобы узнать, не сдается ли приглянувшийся мне домик на холме.

Его владения как раз примыкали к тому домику. У него был гарем из пятнадцати куриц. На протяжении дня — с четырех утра и до заката — он расхаживал перед домом, время от времени удаляясь к зарослям кактусов позади дома, где обычно курицы откладывали яйца.

Мы с самого начала недолюбливали друг друга.

Начнем с того, что стоило рассвету едва окрасить розовым горизонт, как петух разражался истошным кукареканьем. Голос у него был хорошо поставлен. Петушиные крики с легкостью проникали сквозь дюймовые ставни с настойчивой мощью ударов средневекового боевого топора.

Поначалу происходящее казалось мне даже оригинальным — ух ты, настоящий живой петух. Но это только поначалу, когда я жил как монах, рано ложился спать и вставал с первыми лучами солнца.

После того как в моей жизни появилась Даниэлла, многие из моих взглядов на жизнь претерпели кардинальные изменения, особенно что касается раннего отхода ко сну.

Однажды в августе мы поехали в город, крепко там выпили и вернулись домой хорошо за полночь. Стоило нам погрузиться в сон (по крайней мере, нам так показалось), как вдруг петух обрушил на нас череду криков и воплей, причем орал он гораздо громче, чем прежде. Я резко сел в постели и взглянул на часы. Три. Еще целый час до рассвета.

Когда петух снова раскукарекался, столь же громко и противно, как прежде, я перекатился через ошарашенную Даниэллу, ударом распахнул дверь и вылетел на террасу.

Стояла кромешная тьма. Ни единого отблеска рассвета. Как я и подозревал, у петуха не имелось никаких оправданий только что совершенной им подлости. Он разорался специально только для того, чтобы меня разбудить.

Я нащупал в темноте тяжелый камень — один из тех, которыми подпирал открытые двери спальни.

Петух снова радостно закукарекал — он великолепно понимал, что не только разбудил меня своими воплями, но и еще вытащил голым на террасу в состоянии, близком к апоплексическому удару.

Ко мне присоединилась Даниэлла. Как только мерзкий крик раздался в третий раз, я перехватил камень поудобнее и швырнул его на звук. Вопль, достигший к тому моменту пика громкости, резко оборвался.

На миг воцарилась мертвая тишина.

Потом до нас донеслось возбужденное, озабоченное квохтанье курочек — подружек ненавистной твари. Сам же петух не издавал больше ни звука.

Даниэлла взяла меня за руку, и мы прижались друг к другу, дрожа от снедаемого нас чувства вины.

— Думаешь, мы его?.. — прошептала она.

— Не знаю…

Утром мы прятались в затворенной ставнями спальне, дрожа от ужаса при мысли о том, что нам придется посмотреть в глаза Стелиосу и Варваре. Однако мы не могли оставаться там вечно. Природа брала свое, а туалет находился снаружи, в конце террасы. Я осторожно приоткрыл дверь и огляделся по сторонам — есть ли поблизости кто живой?

Во дворе, в окружении своей свиты, важно расхаживал петух, то и дело что-то поклевывая с таким видом, словно сегодняшний день ничем не отличался от предыдущих. Когда я появился на террасе, он поднял голову и сурово на меня посмотрел. Он все знал и помнил.

Через несколько дней, когда я уже мог о случившемся шутить, я рассказал о ночном приключении Стелиосу и Варваре. Когда они отсмеялись, я обратился к ним с просьбой:

— Вы не могли бы оказать мне услугу? Если вы когда-нибудь надумаете прирезать петуха, дайте мне знать.

— Зачем? — спросили они.

— Я хочу его съесть.

Стелиос расплылся в широкой понимающей улыбке.

Шло время.

Как-то раз, где-то через полтора года, я вернулся вечером в домик на холме. Я устал — весь день занимался ремонтом в нашем новом жилище. Меня окликнула Варвара. Она стояла в дверях кухни, служившей им с мужем еще и спальней, и держала в руках миску супа. За ее спиной маячил Стелиос. Варвара всегда нас чем-нибудь подкармливала, поэтому я не придал происходящему особого значения. Я поблагодарил хозяйку и взял у нее миску.

— Ух ты, — качнул головой я, глянув на содержимое, — куриный бульон.

Улыбки на лицах хозяев на какое-то мгновение стали шире.

— Что такое? — спросил я.

— О петинос су! — произнес Стелиос. — Твой петух!

Я победил. По крайней мере тогда мне так показалось.

Бульон оказался вкусным, однако, вопреки ожиданиям, я не испытал того чувства удовлетворения, на которое рассчитывал. Во-первых, петух был старым, всю жизнь бродил по двору, и мясо на его ногах оказалось жестким, словно у старого футболиста. Во-вторых, я должен был признать, что, несмотря на все сказанное и сделанное, он был благородным противником, честным тружеником и подлинным хозяином положения. В-третьих, пока я ел суп, я заметил его наследника — молодого, полного сил, который уже приступил к выполнению обязанностей.

Так что по большому счету радоваться мне было особо нечему.

Вскоре после того, как мы перебрались в новый дом, удача постепенно начала отворачиваться от меня. Возможно, причиной тому стала посмертная месть петуха или, что более вероятно, пожилая женщина, неожиданно появившаяся у калитки в тот самый день, когда мы наконец переехали. Это случилось ясным октябрьским утром, примерно через восемнадцать месяцев после того, как строители поклялись, что наш дом вот-вот будет готов.

Ей было лет шестьдесят-семьдесят. Она носила черную широкополую тюлевую шляпу, элегантный черный костюм, который вполне мог оказаться и фирмы «Шанель», две ниточки жемчуга на шее и кучу драгоценностей на руках. Ее лицо было слегка присыпано пудрой, слезящиеся голубые глаза подведены карандашом, а на губах красовался толстый слой красной помады. Однако в ее осанке, в каждом ее жесте чувствовалось невероятное достоинство, свидетельствовавшее о том, что юность она провела в лучших салонах и пансионах благородных девиц.

Ее сопровождал донельзя смущенный Еврипид, подвезший ее до пляжа на такси. Не вызывало никаких сомнений и то, что ему пришлось проводить ее до нашего дома по руслу высохшей реки и всю дорогу выслушивать длинный список причиненных этой даме обид, за которые она вскоре собиралась призвать нас к ответу. Я ни разу не помню, чтобы Еврипид прежде снимал с себя панаму. Сейчас он стянул ее с головы, обнажив блестящую лысину в обрамлении седеющих волос, и с почтительным видом комкал в руках.

Я увидел ее с кухни и поспешил на тропинку, ведущую к воротам, чтобы встретить гостей. Я поздоровался по-гречески. Дама ответила на французском. Говорила она правильно, но с сильным акцентом.

— Я мадам Буссе, — заявила дама. — Вы находитесь на моей собственности.

— Прошу прощения? — переспросил я, оглядываясь в поисках поддержки. Помощи ждать было неоткуда. Даниэлла с Сарой были в домике на холме и собирали вещи.

— Вы находитесь на моей собственности! — повторила дама и глянула мне за спину на дом.

Вдруг до меня дошло, кто стоит передо мной. Дальняя родственница семейства Комненус, седьмая вода на киселе, которая унаследовала часть прав на дом, после того как умер один из проживавших в Египте двоюродных братьев, находившихся с семейством в более тесном родстве. Она была единственной из тридцати пяти наследников, отказавшейся подписать документы на передачу собственности Мелье. Наши адвокаты заверили нас, что эта дама практически ничем нам не угрожает, и мы забыли о ее существовании.

По всей видимости, отделаться от нее будет не так-то просто. Совсем как от петуха.

С другой стороны, она относилась к той категории людей, которые изначально настроены на скандал. Почтительное отношение к ним полностью их обезоруживает.

— Ах да, — произнес я, отходя от первого потрясения, — так вы мадам Буссе! Как же я рад наконец-то с вами познакомиться. Не желаете ли вы зайти на чашечку кофе?

Ее глаза на мгновение озадаченно распахнулись.

— Нет! — Решительной походкой она обогнула меня и направилась вдоль террасы.

Мы с Еврипидом, словно два лакея, неотступно следовали за ней. Еврипид чуть слышно бубнил, извиняясь передо мной:

— Тома, клянусь, я не знал, кто она такая!

Мадам Буссе замерла на мгновение на террасе, кинув взгляд через поля в сторону моря, поблескивавшего в лучах утреннего солнца где-то в трехстах метрах от нас. Затем она направилась в сад к колодцу, обсаженному пихтами. Там она снова остановилась и огляделась.

— Когда-то я сюда приходила маленькой девочкой, — промолвила она, когда я подошел.

Я молчал, ожидая продолжения, но больше она так ничего и не произнесла.

Я спросил, не принести ли ей стул.

Она повернулась ко мне. Взгляд ее чуть смягчился.

— Да, — ответила она, — спасибо.

Наконец она согласилась выпить чашечку кофе, но при этом наотрез отказалась зайти в дом. По ее словам, он принадлежал мне, а вот колодец в окружении пихт — ей.

Вскоре пришла Даниэлла, разглядевшая с террасы домика на холме странную фигурку в черном, сидящую у нас в садике на стуле и потягивающую кофе.

Мадам Буссе, погрузившись в размышления, провела у нас в садике за чашечкой кофе около часа. Все это время мы наблюдали за ней из дома, а Еврипид стоял у нее за спиной, словно слуга, которым, как дама полагала, он и являлся.

Когда я принес ей еще кофе и подвел Даниэллу с Сарой познакомиться, мадам кое-что поведала о своей жизни. Она выросла в Египте и в семнадцать лет вышла замуж за одного из проживавших там греков. Ее муж, потеряв все после революции Насера, заболел раком и умер, и вот теперь она жила на Родосе в крошечной квартирке наедине с парой безделушек и воспоминаниями — ничего больше забрать из Египта ей не позволили.

Она лелеяла воспоминания о том, как однажды летом давным-давно, когда была еще маленькой девочкой, приезжала сюда в этот домик. По словам мадам Буссе, она была одета в белое платьице, а на голове у нее была шляпка с розовой лентой.

Нам представлялось абсолютно ясным без всяких лишних слов, что она никогда не откажется от этой ниточки, связывающей ее с детством и византийским наследием, от этой полянки возле колодца под сенью пихт…

Вдруг она резко встала и объявила, что уходит. Она поблагодарила меня за кофе; повернувшись к Даниэлле, произнесла по-французски: «Я очарована», погладила по голове годовалую Сару, вцепившуюся мне в брючину, и подняла на меня глаза.

— Я поговорю со своими адвокатами, — заявила мадам Буссе.

С надменным видом она направилась по тропинке к калитке. За ней следовал Еврипид.

На протяжении долгих месяцев мы ждали от нее вестей, но она так и не дала о себе знать. Остается только предположить, что череда неприятных событий, последовавших после ее исчезновения, явилась результатом вольного или невольного сглаза, како махти, который она навела на нас своей завистью. Глаза для порчи у нее были самые подходящие — голубые.

Все началось с того, что я вложил деньги в греческий сухогруз. Успехи на фондовом рынке вскружили мне голову, и я, решив, что в принципе не могу допускать ошибок, спросил Мелью, не позволит ли мне ее брат, владевший несколькими кораблями, инвестировать в его бизнес десять тысяч долларов. Брат, истинный джентльмен, проживавший в Лондоне, согласился взять мои гроши. Через несколько недель бизнес с грузовыми перевозками резко пошел под гору, а через два года брат Мельи, вернув мне окружными путями половину вложенной суммы, вынужден был объявить остальным дольщикам о банкротстве.

Тем временем я снова купил на все оставшиеся деньги акций, но рынки, вместо того чтобы расти, падали. Нам удалось купить дом у семейства Комненус за семь тысяч долларов. Ремонт — новые окна, крыша, водопровод, электричество — обошелся нам еще в три тысячи. После расходов, связанных с рождением Сары, у нас оставалось около десяти тысяч. Однако, сами понимаете, это была уже не та сумма, с которой чувствуешь себя уверенно.

С другой стороны, теперь, когда мы переехали в новый дом и жили в роскоши, нас уже мало что волновало. Нас окружал настоящий райский сад, в котором росли груши, миндаль, виноград, инжир, орегано, розмарин и тимьян, не говоря уже о самых разных овощах, которые выращивал живший по соседству крестьянин.

Вам никогда не объяснить, в чем вся прелесть наслаждения, когда лакомишься собственными, только что сорванными помидорами и молодым, нежным картофелем, который готов буквально через несколько минут после того, как его выкопал. Это надо пережить самому. Мало кто изведал, как я, то пьянящее чувство, которое переполняет тебя, когда ты делаешь собственное вино и давишь виноград из собственного сада голыми ногами, топчась в бетонной лохани по колено высотой.

Нам и в голову не приходила мысль о том, что когда-нибудь мы этого лишимся.

А потом наступил момент, когда мы еле наскребли денег, чтобы вернуться в Ретимно, момент, когда к нам пришло осознание того, что идиллия подошла к концу.

И вот мы снова вернулись на лето в старый домик на холме, совсем как мадам Буссе погрузившись в мир призрачных воспоминаний, а домик семейства Комненус выглядел столь же заброшенным, как и вначале, в тот первый раз, когда я впервые его увидел, — окна закрыты ставнями, а двери заперты. Новые владельцы из Голландии пока так и не решили, есть ли у них время и желание съездить на Патмос в этом году.

Неужели мы лишились нашего домика из-за зависти мадам Буссе? Нам это было не дано узнать, равно как и о том, кто стал ответственным за неприятности, с которыми я вскоре столкнулся в «Прекрасной Елене».

В какой-то момент мне казалось, что сбываются самые невероятные мои мечты.

Выяснилось, что одна женщина, регулярно столовавшаяся у нас в таверне всю последнюю неделю июня, работает в афинской газете, выходящей на английском языке. В начале июля она опубликовала там статью с фотографиями о Патмосе, не забыв и про таверну «Прекрасная Елена», дав нам самый благоприятный отзыв. Кроме того, в своей статье она поведала и об американце, который этой таверной управляет.

В связи с этим помимо обычного наплыва туристов, являвшегося рядовым делом с наступлением сезона, к нам стали приходить еще и люди, узнавшие о нашем существовании из статьи.

Я был в восторге. Я даже стал подумывать о том, чтобы выкупить наш домик назад. С другой стороны, мои друзья-греки, истово верящие в сглаз, порожденный силой зависти, лишь кидали мельком взгляд на статью с фотографиями и тут же переводили разговор на другую тему. Я улыбался, довольный тем, что не верю в столь вздорные и нелепые предрассудки.

В конце первой недели июля за мной пожаловала полиция.

Дело было в воскресенье, стояло время обеда, и у нас было битком посетителей. Я, как всегда, у всех на виду накрывал столик у дороги. Вдруг аккурат рядом с ним остановилась полицейская машина.

— Ясу! — величественно поприветствовал я приехавших, держа в обеих руках по тарелке.

Полицейские открыли дверцы и вышли из машины. Солнечные очки на их лицах мрачно поблескивали на ярком солнце. Несмотря на жару, они были одеты по всей форме, в пиджаках и с галстуками. Для полноты образа не хватало разве что пистолетов в кожаных кобурах.

На подавляющем большинстве греческих островов полицейские очень дружелюбны и становятся столь неразрывной частью местного общества, что их постоянно переводят с одного острова на другой из опасения, что служители закона в силу дружеских или, мягко скажем, каких-либо других связей более финансово-деликатного свойства утратят такое важное для них качество, как объективность. В появлении полиции здесь, как и в любом другом ресторане, не было ничего необычного — есть же им где-то надо. Однако за все лето они еще ни разу не были в «Прекрасной Елене», да и не похоже было по их внешнему виду, что они приехали отобедать.

Воспоминания о том, что произошло после, сродни тем, что остаются после автомобильной катастрофы. События протекают перед твоим мысленным взором словно в замедленной съемке. Прокручивая потом их в сознании, ты словно можешь поставить их на паузу, чтобы обдумать легкую иронию, заключающуюся в них, и погадать об альтернативных вариантах развития.

— Это вы, господин Стоун? — спросил по-гречески один гладковыбритый полицейский с пухлыми щеками.

— Да.

— Вы здесь работаете?

— Н-у-у-у… — тарелки в моих руках на мгновение стали невероятно тяжелыми, — …да.

— У вас есть разрешение на работу? — спросил второй полицейский с усами и шрамами от угрей.

— У меня… да, только на работу на учебных курсах… в Ретимно… — услужливо ответил я.

Оба полицейских уставились на меня.

Подошедший Теологос поинтересовался, что происходит. Он быстро заговорил о чем-то с полицейскими по-гречески. Кое-что мне удалось ухватить.

— Он мне просто помогает, — настаивал на своем Теологос. — Только сегодня. У нас много посетителей.

— Ему надо остановиться, — сказал усатый.

— Я ему уже не первый год помогаю, — возразил я. — Каждое лето.

— Вам надо остановиться, — повторил усатый.

— Можно я только закончу с этим заказом? — Я умоляюще выставил вперед тарелки.

— Нет. Вам надо остановиться. Немедленно.

— Но…

Теологос забрал у меня тарелки.

— Придете к начальнику полиции в Скала завтра к девяти утра, — сказал второй полицейский. — При себе иметь паспорт и вид на жительство. И разрешение на работу, выданное в Ретимно.

Как только они уехали, я сразу же отправился внутрь таверны, подальше от глаз тех, кто стал свидетелем картины моего унижения. Чуть позже ко мне за столик присели Теологос и Даниэлла с детьми — они только что пришли с пляжа. А потом, когда время обеда подошло к концу, к сочувствующим присоединились мальчики, Деметра и некоторые из друзей, проживавших в Ливади, Скале и Хоре.

Версии причин случившегося строили самые разные. Я думал, что полиция нагрянула из-за статьи. Другие выдвигали предположение, что на меня донес владелец ресторана в Скале. Даниэлла с этим согласилась.

— Некоторым не нравится, что у них в конкурентах появился иностранец, — сказала она.

— Но у меня в Скале нет врагов! — возразил я. — Мы же много лет дружим!

Даниэлла пожала плечами и многозначительно улыбнулась. Так умеют улыбаться только французы.

— Это не враги, — произнес чей-то низкий голос, — это чертов сглаз.

Я повернулся и увидел Лили из Норвегии. Набросив на огненные локоны махровый капюшон, она внимательно смотрела на меня из-под солнечных очков от Армани в золотой оправе. Рядом с ней стоял Мемис. Обычная веселая улыбка на его лице сменилась обеспокоенным выражением.

— Да ладно тебе, Лили, — сказал я.

— Сглаз? — испуганно спросила Сара и посмотрела на Саваса и Ламброса. — Тох како махти?!

— Ко-махти! — воскликнул Мэтт, для которого сестра была безусловным авторитетом.

Савас и Ламброс с мрачным видом кивнули.

— Лили права, — произнес грубый прокуренный женский голос.

Голос принадлежал Алики, нашей давней подруге, которая владела лавочкой в Хоре. С пышущей здоровьем, загорелой пятидесятилетней уроженкой Патмоса мы подружились еще в наше первое лето. Она регулярно приезжала в Ливади со своим мужем Андреасом — архитектором из Афин. После его скоропостижной кончины в результате сердечного приступа Алики вернулась в отчий дом и открыла магазинчик, торговавший высококачественными сувенирами и товарами народного промысла. Поскольку именно она и познакомила нас с Даниэллой, я всегда с большим уважением относился к ее мнению.

Однако, прежде чем она успела продолжить, Теологос опустил мне руку на плечо и поднялся:

— Мне надо работать.

— А что же нам делать? — спросил я, подняв на него взгляд и наблюдая, как он нависает надо мной с полотенцем, привычно переброшенным через плечо.

— Посмотрим, что завтра утром скажет начальник полиции, — пожал плечами он.

— Ты можешь с ним поговорить?

Он снова пожал плечами и сделал это совершенно по-особенному. Подобным жестом греки показывают, что не хотят связываться с тем, что им не под силу, — голова чуть наклонена набок, плечи слегка приподняты, а руки беспомощно повернуты ладонями вверх.

— Что я могу сделать? — спросил он.

— Ти та канумэ, Тома? — произнесла Деметра. — Что тут поделаешь? Эсти инэй и зо-и! Такова жизнь!

— Нэ, — в тон ей промолвил Мемис. — Моно о Теос ксери!

Савас и Ламброс коснулись моего плеча и отправились вслед за отцом. Обратно на мою кухню.

— Что сказал Мемис? — спросила Лили, опускаясь на стул, на котором только что сидел Теологос. Она уже пять лет подряд проводила лето на острове, но роман с греком у нее случился впервые, и поэтому лишь сейчас заинтересовалась изучением языка. Каждый день она обращалась ко мне за помощью, чтобы я объяснил, как сказать по-гречески ту или иную фразу, которую не сыщешь ни в одном разговорнике. Ну, например: «Мне нравится, что у тебя на груди совершенно не растут волосы».

— «Один Бог знает», — отозвался я.

— Бог, — вздохнула она. — Полезное замечание.

— Если это сглаз, — произнесла Алики, — кое-что можно сделать. Ты можешь его снять.

Я поднял на нее взгляд.

— В Хоре живет одна женщина, — продолжила Алики, — которая может провести обряд… как это по-вашему… экзорцизма?

Я посмотрел на Даниэллу, которая из последних сил сдерживала улыбку.

— Не думаю, что у тебя есть враги, — развивала мысль Алики, — по крайней мере серьезные, хотя, может, кто-нибудь в Афинах…

— А как насчет Мельи? — спросила Даниэлла.

— Мельи? — Алики изумленно на нее посмотрела. — При чем здесь Мелья? Она же ваша подруга?

— У нас были кое-какие… разногласия, — пояснил я, — однако не думаю, что она пошла в полицию и…

Даниэлла насмешливо фыркнула.

— Я отведу Мэтта на пляж, — встала Сара. Всего шесть лет, но как тактично и изящно она себя ведет! Она протянула братику руку: — Елла, пошли. Viens avec moi[10], —произнесла она на дикой каше из языков, на которой они общались.

— Про Мелью я ничего не знаю, — промолвила Алики, после того как дети ушли, — это твое дело. Но если тебя сглазили, я могу позвонить той женщине и договориться о встрече прямо сегодня вечером. До того, как ты пойдешь в полицию завтра утром.

— А почему бы и нет? — кивнула Лили. — Я бы тебя отвезла туда и обратно.

— Ты со мной? — Я посмотрел на Даниэллу.

— Нет. На кого я оставлю детей?

Неожиданно я вспомнил, как сегодня утром мельком увидел Мелью в джипе ее сына. Она была в темных очках и даже не посмотрела в сторону таверны, но я хорошо разглядел натянутую улыбку на ее лице и еще подумал о том, как же ей не хочется мириться. Теперь я начал склоняться к тому, что, быть может, она наслаждалась предвкушением, зная, что вскоре случится.

— Ладно, — ответил я Алики, — почему бы нет?

Несмотря на жару и в отличие от пресыщенного августа, в июле все еще чувствуется свежесть ожидания, ощущение того, что тебе еще все под силу. Люди начинают меняться, скидывают одежду и натираются маслами и средствами для загара, а воздух, мешаясь с ароматом духов и одеколона, дышит предвкушением чего-то хорошего.

Вечером того же дня, когда я посетил начальника полиции, мы в первый раз за много недель позанимались с Даниэллой сексом. Я обвел вокруг пальцев недруга, пытавшегося от меня избавиться, обыграл греков на их же собственном поле, что было сравнимо с победой над долгой, затянувшейся болезнью. Во мне снова проснулся интерес к жизни, которая теперь казалась мне сладкой и радостной, словно вернулись годы моей юности. Секс с Даниэллой, казалось, возвращал нас в забытое прошлое, наполненное чувственностью и страстью. По крайней мере в ту ночь мы словно в самом деле вернулись на прежний Патмос, в то время, когда мы были моложе, а лето пьянило, кружа нам головы.

С новыми силами я ушел в работу в таверне. Мы мчались на всех парусах к пятому августа, празднику Преображения Господня, к тому самому вечеру, который должен был окупить все наши вложения и принести кучу чистого золота. Не думайте, что я напрасно принимал слова знакомых на веру. Я восемь лет провел на Патмосе и своими глазами видел, как с восьми вечера народ начинал ломиться в «Прекрасную Елену» и гулял там, швыряя деньги направо и налево, до четырех-пяти утра. Нет никаких сомнений, что нас ждал джек-пот. Один-единственный вечер должен был окупить все наши затраты.

Тем временем деньги продолжали уплывать в таком количестве и с такой невероятной скоростью, что уследить за ними мог лишь тот, кто согласился бы сидеть дни и ночи напролет за кассой.

Такой роскоши мы себе позволить не могли. У нас не было ни кассы, ни специальных блокнотов с копирками, чтобы оставлять себе копии счетов за заказы. Даже если бы мы и завели себе копирки, на разбор счетов и написанных от руки квитанций уходило бы слишком много времени. В конце рабочего дня, около двух-трех часов ночи, вас одолевает лишь одно желание — побыстрее улечься в постель, а заниматься подсчетами, пусть даже столь элементарными, как сложение и вычитание, можно на следующий день, встав в восемь утра, однако это оказалось столь же мучительным, как и в школьные годы.

Во время обедов и ужинов я старался рассчитывать посетителей сам, но когда у нас случался особо сильный наплыв посетителей, я перепоручал это Савасу и Ламбросу. Мы брали сдачу из картонной коробки в ящике за прилавком и туда же швыряли полученные от посетителей деньги, после чего спешили к следующим клиентам. Короче говоря, учет текущих расходов и доходов мы не вели, за одним исключением — по устоявшейся в таверне традиции мы иногда обслуживали проверенных клиентов в кредит. Отпущенные в кредит блюда мы записывали в книгу. Общая сумма их долгов доходила до десятков тысяч драхм — я и сам нередко в прошлые годы обедал в кредит. Полный расчет осуществлялся, если вообще такое происходило, только в конце сезона. Таким образом, точно сказать, сколько мы тратим, а сколько зарабатываем, не представлялось возможным.

Теологос продолжал копить запасы к празднику. Внутри таверны громоздились составленные один на один ящики с пивом, вином и прохладительными напитками, поднимаясь на высоту человеческого роста и превращая внутренние помещения в настоящий лабиринт, так что новичкам отыскать дорогу до туалета было очень непросто.

В самые напряженные дни нам пыталась помогать Даниэлла. Она резала лук, чистила чеснок, готовила салаты, но долго бок о бок мы работать не могли: кому-то надо было следить за детьми. Кто знал, что только может с ними случиться там, снаружи, среди самых разных опасностей, которые таили в себе море, долина, пляж, рычащие мотоциклы, машины, скорпионы, змеи, ослы и мулы. Дети могли пойти купаться и утонуть. Воображение рисовало нам самые разнообразные несчастья.

Я помню свою растерянность, когда порой Сара и Мэтт подходили ко мне в самый разгар обеда или ужина и спрашивали о чем-то, Они казались мне маленькими чужаками, которые вели себя так, словно имели особое право на мое внимание, будто бы я был их отцом. Бывали случаи, когда я глядел на них и видел, как они бок о бок сидят за столиком — Сара потряхивает косичками, Мэтт, выпучив глаза, жует соску. Я замечал, с какой гордостью они смотрят на папу, обслуживающего посетителей, причем делающего это так ловко, что клиентам, сидящим за десятью, а то и пятнадцатью разными столиками, кажется, будто все свое внимание я уделяю лишь им одним.

В таверне стало появляться все больше наших друзей, с которыми мы свели знакомство в прошлые годы. Узнав о нашем возвращении, они приходили заглянуть в таверну, чтобы узнать, как в переносном, так и в буквальном смысле, что мы здесь готовим. Конечно же, встретить старых знакомых всегда приятно, но стоило только мне принять у них заказ, как в наших отношениях тут же неизбежно что-то менялось. Вскоре они уже требовательным тоном начинали спрашивать, почему так долго не несут заказ, когда подадут сыр и не могу ли я притащить им еще водички.

Время от времени к нам наведывались и полицейские, которые успели стать нам хорошими знакомыми. Несмотря на все мои попытки покормить их за счет заведения, они всякий раз настаивали на своем и расплачивались по счетам. Когда к нам заезжали служители закона, Теологос старался держаться от них подальше, видимо опасаясь, что если меня арестуют, то и его заодно привлекут как соучастника.

Магнус и Анна вернулись во второй неделе июля и поселились прямо в Ливади в большом доме, который сняла Лили, чтобы быть поближе к Мемису. Таким образом. Лили, Магнус и Анна стали нашими постоянными посетителями. Днем, если они приходили одни, к ним присоединялась Даниэлла. Магнус был одним из немногих иностранцев, к которым Даниэлла испытывала самую искреннюю симпатию. Она смеялась, когда он рассказывал ей грубоватые норвежские анекдоты. Время от времени я видел, как она тянется к нему и слегка дотрагивается до его руки в знак того, чтобы он дал ей прикурить. Давным-давно, в самое последнее лето, перед тем как она забеременела, у меня иногда закрадывались сомнения — вдруг между ними что-то было, пока я веселился на вечеринке в Хоре с Мельей. Анна тоже заметила эти знаки внимания и всякий раз, когда я выкраивал минутку и присаживался за столик, во всем меня поддерживала. От меня не укрылось еще одно совпадение — Анне было столько же лет, сколько и Даниэлле в тот момент, когда мы с ней познакомились, и она точно так же, как и Даниэлла, училась на юридическом факультете. Носик и щеки Анны покрывали веснушки, а глаза, смотревшие на окружающих с удивительной искренностью и чистотой, были потрясающего василькового цвета, наполненного весенней свежестью и надеждой.

Для меня оставалось загадкой — каким образом Мемису удавалось поддерживать отношения с Лили и при этом каждый день выходить на работу. Он до ночи оставался в таверне и помогал нам с уборкой и при этом каждое утро перед завтраком неизменно находился на своем посту. При всем при этом он не выказывал никаких признаков усталости.

То же самое можно было сказать и про Теологоса. У нас с Деметрой, Ламбросом и Савасом кожа оставалась серовато-белой, как непропеченное тесто, о загаре вообще не шло речи, а под красными от недосыпа глазами стали проступать темные круги. В отличие от нас, Теологос, лоснившийся как откормленный тюлень, выглядел гораздо лучше, чем за все предыдущие годы. Пока Теологос катал туристов вокруг острова на своей рыбацкой лодке, он успел хорошо загореть, а его каштановые волосы и усы отливали золотом от солнца и просоленного воздуха.

Всякий раз, как только подворачивалась такая возможность, он заходил с лодкой, битком набитой туристами, в Ливади. Когда она показывалась из-за мыса, стразу бросалась в глаза фигура Теологоса, величественно стоявшего за штурвалом в панаме, сдвинутой на затылок, и устремившего взгляд из-за темных очков к пункту своего конечного назначения. В такие моменты Савас и Ламброс кидались к пляжу, чтобы помочь сойти пассажирам, а Теологос тем временем уверенно вел лодку через заливчик. Она скользила по воде все медленнее и медленнее и наконец замирала аккурат возле пирса.

Нередко Теологос привозил свыше двадцати человек. Пассажиров он набирал в Скале, и все путешествие они сидели во внутреннем помещении лодки или же стояли на палубе, вцепившись в перила. Как правило, нашими гостями оказывались греки средних лет и среднего достатка, приехавшие с самых разных островов. В «Прекрасной Елене» Теологос рассаживал пассажиров за столиками, которые мы специально расставляли для них заранее, а потом, вместо того чтобы нам помочь, садился за крайний из них и принимался отдавать распоряжения, видимо воображая себя за капитанским столиком на лайнере, совершающем трансокеанский круиз.

По вечерам он иногда помогал нам обслуживать клиентов, однако надолго его не хватало. Вскоре он уже сидел в уголке со своими закадычными дружками, тогда как я, выбиваясь из последних сил, старался угодить иностранным гостям нашей таверны. Посреди ночи, когда я, пошатываясь от усталости, направлялся обратно к семье в домик на холме, а мальчики погружались в сон в задней комнате, Теологос. все еще полный сил, развлекался с Деметрой. Мне об этом рассказал Магнус, поклявшийся, что накануне ночью, когда возвращался с вечеринки и проходил мимо таверны, в которой был погашен свет, он видел, как Теологос занимается с Деметрой любовью под столом в укромном уголке террасы. Такое впечатление, что подождать до дома, находившегося всего метрах в восьмистах от таверны, они были не в состоянии.

Я, в свою очередь, теперь спал в одиночестве. Напомню, что мне уже шел сорок третий год, и к концу июля организм, не в силах выдержать постоянного напряжения, начал сдавать. Когда я возвращался в три-четыре часа утра домой, об объятиях, не говоря уже о сексе, не могло идти и речи. Подчас у меня не оставалось сил даже на то, чтобы ополоснуться перед сном. Я просто срывал с себя одежду (если меня на это хватало) и падал как подрубленное дерево рядом с бедняжкой Даниэллой, которая вплоть до восхода меня колошматила и тормошила, чтобы я наконец перестал храпеть, а храпел я ужасно. Я знал, как ей приходится тяжело, храпом я пошел в отца. Я отлично помню, как мачеха все чаще и чаще прогоняла его спать в комнату, расположенную аккурат над моей, и как от его чудовищного храпа ходуном ходили стены. Я глаз не мог сомкнуть.

Мы с Даниэллой договорились, что я поменяюсь комнатой с детьми — Сара с Мэттом переберутся к маме, а я пока посплю в детской. Само собой, тоненькая дверка со стеклом представляла собой не слишком хорошую защиту от моего громогласного рыка, перемежающегося жуткими паузами, однако теперь Даниэлла могла отдохнуть от бесчувственного тела, которое каждую ночь рушилось к ней в постель, источая резкие запахи пота, алкоголя и блюд греческой кухни.

До сих пор удивляюсь, как ей удалось пережить это время, и всякий раз при мысли об этом переполняюсь чувством признательности к ней.

Храпом мои беды не ограничились. Тревожным симптомом стало и неожиданное появление на икрах и внутренней стороне бедер варикозных вен. Кожа вокруг них приобретала отвратительный розовато-пурпурный оттенок. Все это сопровождалось выматывающими и все более усиливающимися болями в ногах, стихавшими, только когда я садился. Мудрая Алики настаивала на том, чтобы я почаще отдыхал и в эти моменты клал ноги на стол. «Ты к этому привыкнешь, — говорила она, — это часть платы за дело, которым ты занимаешься». Деметра и Теологос, узнав о моих несчастьях, вместо того чтобы прийти в ужас, лишь улыбнулись и показали собственные ноги. Они оказались в худшем состоянии, чем у меня. Ноги у Деметры из-за скопившейся под кожей крови были практически черными, а вены на ногах Теологоса напоминали узловатые и корявые ветви оливковых деревьев. Теологос и Деметра пожали плечами и с привычной обреченностью произнесли: «Ти на канумэ, Тома? Что нам поделать?» Рядом стоял и улыбался молодой, крепкий, как юное деревце, полный сил Мемис. Из греков мне сочувствовали только Савас и Ламброс. Их лица выражали не меньшую печаль, чем у Сары и Мэтта, которые, окружив меня словно скорбящие на похоронах, смотрели, как я укладываю измученные ноги на столик в глухом уголке таверны.

Где-то глубоко внутри меня тоненький голосок нашептывал мне, что моя молодость прошла и я уже не тот, что прежде, и с этим пора смириться и успокоиться, пока еще не слишком поздно. Одна из посетительниц, американка греческого происхождения, заявившаяся к нам один раз пообедать и больше не появлявшаяся, высказывала схожие опасения. Впрочем, она, словно сивилла, знала обо мне куда больше, чем я сам. «Знаете, — совершенно неожиданно заявила она, — вам надо подумать о преподавании. На севере Греции есть частная школа, которой владеют американцы. Она бы вам идеально подошла. Вот номер телефона этой школы. Попросите, чтобы вас соединили с Джорджем Дрейпером. Это заместитель директора. Скажите, что вы от меня». Она написала свою фамилию, оплатила счет и ушла. Больше она к нам не приходила. Встреча с ней была весьма неожиданной, а женщина казалась столь уверенной в том, что наилучшим образом мне подходит, что я в один момент вообще думал выкинуть все случившееся из головы. Однако в Греции со временем усваиваешь, что обращаться подобным образом с подарками судьбы себе дороже, и я сохранил бумажку.

Тем временем «Прекрасная Елена» приобретала все большую известность, и мне все чаще казалось, что теперь ею владели не мы, а клиенты. С каждым днем она все сильнее напоминала набирающий скорость поезд — соскочить с него на полном ходу не представлялось возможным. Каждое утро, вне зависимости от степени усталости, не обращая внимания на ноющую боль в ногах, мне приходилось стаскивать себя с постели. В голове все плыло, тело еле слушалось, но у меня не оставалось другого выхода. Мне вновь и вновь приходилось выходить на бой с чудищем, которое я сам и породил. Каждым утром я возвращался к сизифову труду — я закатывал валун в гору (готовил обед и ужин), а в районе трех часов ночи этот валун, воплощавший в себе мои обязанности и дела, с грохотом катился обратно под откос. Там, у подножия горы, он ждал меня до следующего утра. К нему я являлся ни свет ни заря и снова, преодолевая сантиметр за сантиметром, принимался толкать его вперед, вверх по склону, и так весь день, а ночью он привычно рушился вниз…

С другой стороны, вне зависимости от степени усталости, всякий день повторялось одно и то же чудо — как только наступало время обеда и начинался наплыв туристов, я чувствовал мощный приток адреналина в кровь, помогавший мне не просто оставаться на ногах до конца рабочего дня, а бегать, оставаясь при этом услужливым и вежливым.

Теперь в таверне и по вечерам было битком народу. Некоторые из посетителей приезжали в Ливади на лодках, некоторые ради ужина проходили пешком от порта целых восемь километров. Пару раз в заливе становилась на якорь яхта, пассажиры спускали на воду шлюпку и отправлялись на берег, чтобы поесть в оригинальном ресторанчике, которым, между прочим, управлял не кто-нибудь, а настоящий американец. При этом были в таверне и постоянные посетители, регулярно обедавшие и ужинавшие у нас. Некоторые из них, урча от удовольствия, с благодарностью говорили нам, что «обрели дом вдали от дома».

На дальнем краю пляжа открылась закусочная, но даже это событие не вызывало у нас беспокойства. Ею заведовал молодой житель Патмоса по имени Тео. (Как вы думаете, сокращение от какого имени? Правильно, от Теологоса.) Наш конкурент обосновался в саду, прилегавшем к домику его тетушки. Его заведение стало неплохой альтернативой «Прекрасной Елене» и помогло немного разгрузить нашу таверну. Тео бывал в других странах, готовил салаты, тосты, коктейли с крошечными бумажными зонтиками в стаканчиках, а кроме того, сдавал в аренду шезлонги с зонтами. На обед у него собиралось немало народу. До нас доходили слухи, что к нему наведывалась и Мелья с друзьями из Афин и Европы. Впрочем, какая разница? Стоял июль, и у нас не было отбоя от клиентов.

Быстро проносились последние июльские деньки, и мы на всех порах все ближе и ближе приближались к пятому августа — Преображению Господню. Мне врезалась в память картина: на дороге стоят растерянные Стелиос и Варвара и с изумлением взирают на орды посетителей, устремляющиеся в таверну и на пляж, туда, где мы в тени тамарисков расставили столики. Должно быть, дело происходило в воскресенье, поскольку супружеская пара была одета во все лучшее — в такой одежде они ходили в церковь. Варвара красовалась в только что выглаженном белом платье, украшенном выцветшим узором розовых и лиловых цветочков, а Стелиос щеголял в единственных имевшихся у него приличных серых брюках, потрескавшихся коричневых туфлях и белой рубашке без галстука, застегнутой на все пуговицы.

Я немедленно бросил все дела и поспешил к ним.

— Подождите, пожалуйста, буквально минуточку, — проговорил я, — вот-вот освободится место…

— Не надо, Тома, — махнул рукой Стелиос, — все в порядке. Мы просто зашли тебя навестить.

— Вы не хотите перекусить?! — вскричал я.

Варвара улыбнулась мне одними лишь помутневшими голубыми глазами.

— В другой раз, — произнесла она.

— Тома! — Ламброс звал меня обратно, в сутолоку и суету таверны. — Счет!

— Погодите, — бросил я, повернувшись к Стелиосу и Варваре.

Я поспешил выписать счет. Когда я с этим покончил и кинулся обратно, чтобы провести Варвару и Стелиоса к освободившемуся столику, они уже исчезли.

— Слишком много народу, Тома, — виновато улыбнувшись, пояснили они мне дома.

— И где вы собираетесь праздновать? — спросил Теологос, когда я сказал, что мне надо будет отлучиться.

— На Агрио яли, — ответил я.

— Агрио яли?! — В изумлении Теологос повернулся к Мемису: — А почему там?

— И Лили мохтели, — ответил он. — Так хочет Лили.

— Это далеко, — пристально посмотрел на него Теологос.

— Да, — ответил Мемис.

— К тому же будет ночь, темно…

— Что тут поделаешь? — пожал плечами Мемис, взял ведро помидоров и понес их чистить.

Теологос, казалось, был доволен моим решением. Они с Деметрой прекрасно понимали, что перерыв в работе пойдет мне на пользу, и настояли на том, чтобы я ушел пораньше. Деметра клятвенно пообещала, что приготовит утром мусаку в точности по моему рецепту, поэтому мне нет никакого смысла приходить в несусветную рань. Многие туристы в конце месяца уезжали, а новые еще не успели приехать, поэтому в тот вечер в «Прекрасной Елене» посетителей было негусто. Резкого наплыва не ожидалось и на следующий день. Даниэлла с детьми по заведенной привычке отправились домой рано.

— Спи завтра допоздна, — сказала она, — а мы с Сарой и Мэттом уйдем утром. — Она повернулась к ним: — Вы будете вести себя тихо, чтобы не разбудить папу?

— Да. — Сара с самым что ни на есть серьезным видом деловито тряхнула косичками и повернулась к брату: — Скажи: «Да, Том!»

— Нет, — улыбнулся Мэтт.

Несмотря на всю подготовку, канун дня Преображения Господня наступил неожиданно, обрушившись на нас подобно цунами. На протяжении четырех дней мы только и делали, что занимались подготовкой к празднику.

Теологос с владельцами кафе из Верхней Ливади по утрам отправлялись в Скалу, где скупали у крестьян и продавцов овощей последние оставшиеся на острове запасы картошки, огурцов, помидоров и лука. Тем временем мясники тоже работали не покладая рук. Они забивали коз и резали кур, за которых было уплачено еще несколько недель назад, складывали мясо в грузовики и везли его в долину. Теологос и сам держал парочку коз на маленьком участке за таверной. Он забил их за день до намечавшегося пира прямо на пляже, пока посетители обедали. Сняв с коз шкуры, он погрузил туши на тачку и привез их прямо к нам. Руки и брюки Теологоса были залиты кровью.

Разумеется, Даниэлла могла бросить мне: «А я же тебя предупреждала», однако, к моему удивлению, не говоря уже о стыде, она принялась меня утешать.

Дело происходило на следующее утро. Наступил день Преображения Господня. Мы сидели на кровати и разговаривали. После возвращения домой я, может, сразу разбудил Даниэллу, а может, сперва лег и поспал. Не помню. Думаю, я подремал, правда недолго, после чего у нас и состоялся разговор.

— Я выхожу из игры, — сказал я.

— Хорошо! — ответила она.

— Да, но… — Я тут же принялся думать, нет ли каких-нибудь других вариантов.

— Посмотри на свои ноги, — промолвила Даниэлла.

Я опустил на них взгляд. В последнее время я старался этого не делать. После напряженной работы прошлым вечером одна из вен отвратительно вздулась, сделавшись больше, чем те, что я видел на икрах у Теологоса.

— Давай вернемся в Ретимно, — продолжила Даниэлла. — Поехали домой.

— Домой?! Мы поедем домой?! — воскликнула Сара, сидевшая на другом конце кровати.

— На корабле! На корабле! — из угла вторил ей Мэтт.

— Ты с ума сошел, — заявила мне Даниэлла, как только мы остались наедине.

— Я не могу вот запросто взять все и бросить, — ответил я. — Подвести Деметру, мальчиков, Мемиса. Им нужна помощь. И время, чтобы найти мне замену.

Это их сложности. Ты им ничего не должен.

— Они не Теологос, — возразил я.

Следующим вечером мы с Даниэллой и детьми отправились в Скалу, чтобы купить билеты до Ретимно и поужинать вместе — впервые с того самого дня, когда я вышел на работу в «Прекрасной Елене».

Днем мы рассказали Стелиосу и Варваре о том, что случилось между мной и Теологосом. Они покивали, и Стелиос произнес:

— Ксеруме, Тома. Мы знали. Но что мы могли сделать? Ты должен был обо всем узнать сам.

Нам было очень тяжело расставаться с мальчиками, Деметрой и Мемисом. Однако в таверну снова набилось много посетителей, которых надо было поскорее обслужить, а где-то поблизости ходил Теологос, поэтому прощание было коротким. Я обещал Савасу и Ламбросу, что скоро приеду их навестить.

— Сигура, — кивнули они, — конечно.

Забрав у Теологоса остаток суммы, я подавил в себе порыв протянуть ему руку, осознав всю нелепость подобного жеста и не желая больше дотрагиваться до этой грубой лапы, будто бы высеченной из камня.

Несколько секунд мы глядели друг на друга. Теологос впился острым взглядом в мои глаза, словно хотел спросить о чем-то, а потом я развернулся и пошел прочь, на ходу засовывая деньги в карман.

Как оказалось, в той школе действительно имелись теннисные корты и театр — маленький зал со сценой. Мне удалось уговорить администрацию школы наскрести немного денег на софиты и небольшой регулятор света, и работа закипела.

Мелья, точно так же как и Даниэлла, удержала себя от напоминаний о своих предупреждениях, однако в тот вечер, когда мы встретились с ней у Тео, с ее лица не сходило удовлетворенное выражение, какое бывает на мордочке у кошки, проглотившей очень большую канарейку. Увидев это выражение, я растерял последние остатки заносчивости и гордости. Несмотря на все, она простила меня за все гадости, которые я, с ее точки зрения, ей наделал. При этом, невзирая на то что все свидетельствовало об обратном, она продолжала истово верить, что я специально сговорился с Теологосом, чтобы не брать ее в дело.

Наша дружба стала даже крепче, чем раньше. Признаюсь, что когда Мелья прочитала начало этой книги, она сразу же позвонила из Греции: «Томаки, ты не изменился! Книга чудесная, но ты, как обычно, все приукрасил! Целую!»

Прежде чем вернуться на Патмос, мне потребовалось некоторое время обождать. С одной стороны, у меня было много работы в школе и заказов от известных издательств, выпускающих путеводители, а с другой стороны, мне больше не хотелось видеть Теологоса.

Наконец я принял решение вернуться якобы для того, чтобы собрать материал для своих книг по истории острова. На самом деле мне просто хотелось еще раз оказаться в долине Ливади — месте, которое, как вы сами видите, не желало меня отпускать.