Я не всегда была женой Усамы бен Ладена. Когда-то я была маленьким, невинным ребенком и мечтала о том же, о чем и все девочки. Сегодня мои мысли часто возвращаются к далекому прошлому, и я вспоминаю себя, ту славную малышку, вспоминаю свое безопасное и счастливое детство.

Я нередко слышала, как взрослые люди говорят о собственном детстве с досадой и даже с ненавистью, выражая радость по поводу того, что эти годы остались позади. Подобное отношение вызывает у меня недоумение. Будь моя воля, я с восторгом вернулась бы во времени к самой ранней поре своей жизни и навсегда осталась бы маленькой девочкой.

Мы жили с родителями, братьями и сестрами в скромном доме в сирийском портовом городе Латакия. Прибрежные районы Сирии восхитительны: свежий морской бриз и плодородные почвы, на которых фермеры выращивают чудесные плоды. На нашем дворе пышно зеленели деревья, гнувшиеся под тяжестью спелых фруктов. За узкой прибрежной полосой виднелись живописные горы и ступенчатые холмы, где разбиты фруктовые сады и оливковые рощи.

В доме Ганемов обитали семь человек, беспрестанно наполнявших его суетой и веселым шумом. Я оказалась вторым ребенком в семье, и у меня сложились прекрасные отношения со старшим братом, Наджи, и младшими детьми моих родителей — Лейлой, Набелем и Ахмедом. Был у меня и сводный брат, Али, сын от предыдущей жены моего отца — до брака с моей матерью отец женился несколько раз.

Наджи был самым близким мне по возрасту — всего на год старше. И хотя я горячо любила брата, он, как и все мальчишки, склонный к озорству, не раз заставлял меня пережить жуткие моменты.

К примеру, я очень боялась змей. Однажды Наджи сходил на местный базар и на карманные деньги купил пластмассовую змею, затем вернулся домой и вежливо постучал в дверь моей спальни. Я открыла. Брат, плутовато усмехнувшись, сунул мне в руку змею — мне показалось, что она живая. Мой пронзительный вопль взбудоражил весь дом, я бросила змею на пол и помчалась прочь так быстро, словно полетела по воздуху.

Отец был дома, он кинулся на крик, почти уверенный в том, что к нам ворвались вооруженные бандиты и хотят нас убить или ограбить. И когда осознал, что причиной моей истерики стал Наджи, с гордостью демонстрировавший всем искусственную змею, он долго смотрел на брата строгим взглядом, прежде чем разразился громкими упреками.

Но Наджи не выказал ни малейшего раскаяния и, перекрикивая отца, завопил:

— Наджва трусиха! Я учу ее быть храброй!

Если бы я умела заглядывать в будущее и знала, что змеи станут привычными гостьями в моем доме в горах Афганистана, я, возможно, поблагодарила бы брата за ту выходку…

Любимым моим уголком в доме был балкон верхнего этажа, идеальное место для маленькой девочки, чтобы предаваться мечтам. На этом балконе я провела много чарующих часов, лежа на кушетке с книжкой в руках. Обычно, прочитав пару глав, я использовала палец вместо закладки и начинала разглядывать улицу, раскинувшуюся внизу, под балконом.

Дома в нашем районе тесно жались друг к другу, и повсюду между ними были разбросаны маленькие магазинчики. Мне нравилось наблюдать за оживленным передвижением людей, торопившихся завершить свои дела и вернуться домой, чтобы отдохнуть и провести приятный вечер в кругу близких.

Большинство соседских семейств были родом из других краев. Наши предки приехали из Йемена, далекой страны, где, как мне рассказывали, невероятно красиво. Мне никто не объяснил, почему наши предки покинули родину, но так много йеменских семей перебралось в близлежащие страны, что зачастую утверждают, будто кровь йеменцев распространилась по всему арабскому миру. Вероятно, банальная бедность побудила наших йеменских предков продать скот, запереть дома, забросить неплодородные земли и покинуть навсегда старых друзей и знакомые места.

Я порой представляю, как мои предки сидят в своих домах. Мужчины размахивают кривыми кинжалами и, наверное, жуют листья ката. А женщины, чьи темные глаза подведены сурьмой, молча слушают, как мужчины обсуждают проблемы засухи и выжженных посевов и горюют об упущенных возможностях. Торговля ладаном давно зачахла, а нехватка дождей не позволяет надеяться на хороший урожай. И когда приступы голода начинают тревожить своими уколами животики ребятишек, мои предки решают, что пора взгромоздиться на верблюдов и пересечь зеленую долину, обрамленную высокими коричневыми холмами.

Прибыв в Сирию, мои предки обосновались на побережье Средиземного моря, в большом портовом городе, где позже родилась и выросла я. Латакия упоминалась в древних документах более двух тысяч лет назад и описывалась как город с восхитительными зданиями и превосходной гаванью. Окаймленная с одной стороны морем, а с другой плодородными землями, она была предметом вожделений для многих — город завоевывали финикийцы, греки, римляне и турки-оттоманы. Как и все древние города, Латакию разрушали и восстанавливали бессчетное количество раз.

До самого моего замужества и переезда в Джидду (в Саудовской Аравии) мой жизненный опыт ограничивался домом, школой, родным городом и родной страной — Сирией.

Я гордилась своими родителями. Когда выросла достаточно, чтобы понимать слова окружающих, то узнала, что люди с теплотой отзываются о внутренней и внешней красоте нашей семьи. Конечно, мне нравилось, что нас уважают за хороший нрав, но моей девичьей гордости больше всего льстило, когда хвалили нашу внешность.

Отец занимался торговлей, традиционным для мужчин-арабов этого региона способом добывать хлеб насущный. Я почти ничего не знала о работе и ежедневных занятиях отца, ведь согласно нашим традициям дочери не навещают отцов на работе. Я знаю, что он был трудолюбив, уходил из дому рано утром и возвращался только вечером. Его трудолюбие обеспечило достаток нашей семье. Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что отец мягко относился к дочерям. С сыновьями он вел себя строже — их шалости нередко вынуждали его проявлять бдительность.

Мама вела хозяйство и заботилась о наших личных нуждах. Она превосходно готовила и тщательно следила за домом. Имея мужа, трех сыновей и двух дочерей, она трудилась не покладая рук. Бо́льшую часть времени мама проводила на кухне. Я никогда не забуду, какими вкусными блюдами она нас угощала. День начинался восхитительным завтраком из яиц, сыра, масла, творога с медом, хлеба и джема. На обед мы часто ели хумус, приготовленный из нута со специями, разные овощи и плоды с нашего огорода: только что снятые с грядки огурцы и помидоры, маринованные в мятном рассоле баклажаны с рубленым чесноком и орехи пекан. Ужинали мы обычно между семью и восемью вечера. Наши голодные взгляды с радостью устремлялись на тарелки, где дымились чудесные мамины кушанья: рис с горохом, долма, окра и киббе — особенно популярное арабское блюдо, состоящее из рубленой баранины и вареной пшеничной крупы, смешанных с солью, перцем, луком и другими специями.

Конечно, мы с сестрой помогали маме по дому, но наши обязанности были совсем легкими по сравнению с мамиными. Я аккуратно заправляла постель, мыла посуду, а в те дни, когда не занималась в школе, помогала на кухне.

Мать пристально следила за дисциплиной в семье, была непререкаемым авторитетом для всех детей. Сказать по правде, в детстве я боялась хоть в чем-то нарушить строгие правила поведения в обществе, установленные мамой для дочерей. Это весьма характерно для наших традиций, ведь дочери — это сияющие звезды в семье, они должны быть совершенны во всем. Мальчишкам обычно позволяют перебеситься — это в порядке вещей. Но если дочь ведет себя неподобающим образом, она может навлечь страшный позор на всю семью в глазах общества. Если б я серьезно нарушила своим поведением принятые устои, это могло бы сильно затруднить моим родителям поиск семей, которые захотели бы породниться с их детьми. Безрассудные поступки девушки могут лишить ее братьев и сестер надежд на достойный брак.

Когда я была подростком, матери не нравилось, как я одеваюсь. Она была консервативной мусульманкой: покрывала голову платком и носила платье, окутывавшее ее с головы до пят. Я же восставала против традиционной одежды и сопротивлялась просьбам матери одеваться скромно. Носила красивые яркие платья, не такие старомодные, как мамины. Летом отказывалась надевать блузки с длинным рукавом и юбки, доходившие до щиколоток. Я без стеснения спорила с матерью, если она выражала неудовольствие в отношении моей современной манеры одеваться. Сейчас я стыжусь того, что доставляла ей столько огорчений.

Помню, какую гордость испытывала, когда впервые пошла в школу. Я носила обычную школьную форму для девочек: сначала длинную рубаху, пока была еще маленькой, а когда пошла в средние классы и уже не могла игнорировать настояния моей матери, то ради соблюдения приличий стала надевать пиджак поверх платьев.

Я обожала школу! Она позволяла мне расширить маленький мирок, в котором я жила, впустив в него, наряду с членами семьи, новых друзей и учителей, в головах которых помещалось столько разных знаний, что я всегда удивлялась, как их черепушки не лопнут. Я была любознательным ребенком и читала книги так часто, как только возможно. Больше всего любила увлекательные рассказы о дальних странах и людях, которые там живут. Вскоре я поняла, как много общего у меня со всеми девочками моего возраста, независимо от того, в какой части света они живут.

По нашим традициям, мальчики и девочки школьного возраста редко встречаются за пределами домашнего и семейного круга. Так что в школе моей были только девочки. Я познакомилась со многими ученицами из неимущих семей, и их бедность преподала мне один из важнейших уроков в жизни. В особенности хорошо я помню одну подругу, семья которой была настолько бедна, что отец не мог купить необходимые школьные принадлежности и даже еду, чтобы перекусить в обеденное время. Не задумываясь, как это может повлиять на мое собственное благополучие — ведь наша семья тоже была весьма скромного достатка, — я делилась с моей маленькой подругой деньгами и едой, а также всем необходимым для уроков. И чувствовала величайшее счастье, видя, как она радуется.

С тех давних пор я узнала, что радость, которую ощущаешь, поделившись с кем-то, будет намного полнее, если отдашь последнее. Ведь слишком легко быть щедрым, если у тебя всего в изобилии.

Мне вспоминается еще одна девочка, у нее часто глаза были на мокром месте. Вскоре я узнала, что ее отец недавно развелся с матерью. Моей бедной подружке даже не разрешали видеться с мамой — ей приходилось жить с отцом и его новой женой. Мое чувствительное сердце ныло, когда я задумывалась о ее беде, ведь каждый ребенок хочет быть рядом с матерью. Я поняла, что делиться — не всегда значит давать другому деньги или вещи; иногда лучший подарок — забыть о собственных проблемах и выслушать другого, разделить его душевную боль.

Недавно я случайно встретилась с ней, той подругой моего детства. И сердце мое запело от радости, когда она сказала, что зрелая пора ее жизни оказалась счастливой. Она удачно вышла замуж. И меня не удивило, когда я услышала от нее, что величайшую в жизни радость ей приносят дети.

Школа дарила мне много новых впечатлений и давала возможность расширить свои горизонты. Но помимо школы у меня были разнообразные увлечения, добавлявшие остроты в мою жизнь. Вопреки представлениям многих людей о консервативности жизни мусульманок, я занималась спортом и научилась весьма искусно играть в теннис. Правда, я никогда не носила специальную одежду для тенниса, а играла в длинном платье, чтобы не было видно ног, когда скачешь по площадке, и в удобных туфлях. Я тренировалась часами. Моя цель заключалась в том, чтобы отбить мяч в нужном направлении или вернуть подачу с такой силой, что сопернице оставалось только стоять с открытым от удивления ртом. Но, по правде, я относилась к теннису в первую очередь как к развлечению. Даже сегодня живо вспоминаю звонкий смех, раздававшийся на площадке, когда мы с подружками играли в теннис.

А еще я любила кататься на ярком детском велосипеде. И снова выбирала для езды длинное платье, чтобы мои ноги не увидели случайные прохожие. Мы с братьями и сестрами выбегали из дома и отправлялись изучать пологие склоны холмов, которыми богата Латакия. Мы визжали от восторга и хохотали, слетая вниз по склонам на глазах у изумленных соседей. Иногда я также ездила на велосипеде домой к моим подружкам или родственникам, жившим поблизости.

Много лет я получала огромное удовольствие от занятий живописью: рисовала портреты и пейзажи на холстах, расписывала керамику. Я часами смешивала краски и старалась создать картину, которая радовала бы мои глаза — глаза художника. Мои братья и сестры так восхищались моими работами, что предсказывали мне, Наджве Ганем, будущее всемирно известной художницы.

Сегодня у меня уже нет времени для подобных занятий, но даже теперь, став матерью, которая одна заботится о своих детях, я все еще получаю некоторое удовольствие, давая волю воображению. Часто представляю, как изображаю красивые ландшафты или передаю в своем портрете глубину и силу личности. Или представляю, как мои мышцы напрягаются, когда я качусь вверх-вниз по крутым холмам или выигрываю теннисный матч у неизвестного соперника.

Наверное, кто-то сейчас подумает: Наджва Ганем — художница без красок, велосипедистка без велосипеда и теннисистка без мяча, ракетки и корта…

У моих братьев и сестер тоже были свои увлечения. Мы все любили музыкальные инструменты, и нередко гости, приходившие в наш дом, слышали звуки гитары, раздававшиеся из какого-нибудь отдаленного уголка. Мой старший брат однажды подарил мне аккордеон. Уверена, что представляла собой забавное зрелище, играя на нем, ведь я была стройной и хрупкой, а аккордеон лучше смотрится в руках мощного, сильного музыканта.

Любимым временем года для нас было лето, когда к нам приезжали родственники. Самое большое удовольствие я получала от визитов сестры отца, тети Аллии, жившей в Джидде. Тетя Аллия была просто чудесной и вызывала восхищение у всех, кто ее знал. Она одевалась очень модно, когда приезжала к нам, и я сильно удивилась, узнав, что дома, в Саудовской Аравии, она носит одежду, скрывающую женщину целиком: тело, лицо и волосы. В Сирии же она ходила в скромных, но элегантных платьях. Она также носила на голове тонкий платок, но не прятала лицо.

Еще больше, чем элегантностью и очарованием, тетя Аллия была известна своей добротой. Как только она слышала, что какая-то семья испытывает затруднения, она анонимно помогала им деньгами.

Я подслушала однажды разговор родителей о том, что первый ее муж был очень влиятельным человеком — Мухаммед бен Ладен, саудовский бизнесмен, благодаря дружбе с королем Саудовской Аравии Абдулом Азизом аль-Саудом, стал одним из самых состоятельных людей в своей стране, изобилующей богачами.

Брак продлился недолго, и в этом браке у тети родился только один ребенок — сын Усама. После развода тетя вышла замуж за Мухаммеда аль-Аттаса из Саудовской Аравии, работавшего на первого супруга тети Аллии. Аттас стал заботливым мужем для тети и добрым отчимом для моего кузена. Я никогда ни от кого не слышала плохого слова об Аттасе. У супругов родилось четверо детей: трое сыновей и дочь.

Я знала их всех очень хорошо. Обычно вся семья сопровождала тетю, когда она приезжала к родным в Латакию. Мы много раз ужинали вместе у нас дома, и я вспоминаю эти вечера как особенно праздничные: велись непринужденные разговоры, звучал смех. Конечно, Усама тоже присутствовал там со всеми. Моему кузену было около года, когда я родилась, так что он появился в моей жизни с самых первых ее дней.

С того момента как мне исполнилось семь или восемь лет, мои воспоминания становятся более отчетливыми. Тогда мне казалось, что Усама значительно старше меня. Наверное, оттого, что он всегда был серьезным, сознательным мальчиком. Он оставался загадкой для своих двоюродных братьев и сестер, но все любили его, потому что он был спокойным и вежливым.

Описывая юного Усаму, которого я знала, я бы сказала, что он был гордым, но не заносчивым. Мягким, но не слабым. Серьезным, но не суровым. И конечно, он сильно отличался от моих буйных братьев, частенько дразнивших меня по любому поводу. Никогда до этого я не общалась с таким учтивым, серьезным мальчиком. Несмотря на его спокойную и тихую манеру поведения, никто не считал Усаму слабовольным — характер у него был сильным и твердым.

Когда тетя Аллия и ее семья нас навещали, мы часто отправлялись все вместе в горы или к берегу моря на целый день. В дни таких семейных прогулок дети в радостном возбуждении носились туда-сюда, гонялись друг за другом по пляжу, играли в прятки или привязывали к дереву веревку и потом качались на ней как на качелях. Я помню, как тщательно Усама выбирал самые спелые и сочные виноградины и протягивал мне, чтобы я съела их прямо с лозы. А братья тем временем шумно радовались, найдя под деревом хрустящие орехи пекан. Порой мы забирались на невысокие деревья и срывали с них сладкие яблоки и другие плоды или лазали по кустам, усыпанным кислыми ягодами. И хотя мать предупреждала, что надо остерегаться змей, я была так счастлива, играя с кузенами, что даже мои страхи не мешали мне радоваться жизни.

Случались, правда, и печальные моменты. Так, 3 сентября 1967 года, когда отец Усамы, Мухаммед, летел на небольшом самолете, заглох двигатель, и самолет разбился. Отец Усамы погиб в возрасте шестидесяти одного года.

Кузену тогда было всего десять лет, он очень любил и уважал отца. Усама и до этого был сдержанным в поведении и в речи, а смерть отца так поразила его, что он стал совсем замкнутым и подавленным. И даже спустя годы он редко заговаривал о том трагическом случае.

Голос моей мамы был очень тихим, когда она сообщила мне о потере, понесенной Усамой. Я была настолько поражена, что никак не проявила свои эмоции, просто ушла на балкон и долго размышляла о том, как люблю своего отца и какая пустота появилась бы в моей душе, если бы его не стало.

Когда Усама и мой брат Наджи были юными, они не раз попадали в неприятности. Как-то они отправились в поход и ночевали на природе. И им пришло в голову добраться до Касаба — это городок в провинции Латакия, недалеко от турецкой границы. Они умудрились пересечь границу и попасть на территорию Турции. В нашей части мира, если случайно забредешь в другую страну, можно навлечь на себя весьма серьезные последствия. Случалось, что беспечные путешественники исчезали навсегда.

Офицер турецкой армии обнаружил нарушителей территориальных границ. Он стал возбужденно выкрикивать угрозы и направил на них оружие. Наджва и Усама быстро переглянулись, потом развернулись и помчались быстрее ветра назад. Они перевели дух, только добежав до большого сада с деревьями. К счастью, турок не стал преследовать их за границами своей страны.

В другой раз Наджи и Усама отправились в Дамаск — это старинный город и столица Сирии. Усама всегда любил долгие прогулки, гораздо сильнее других ребят. Пройдя какое-то расстояние бодрым шагом, Усама с Наджи и друзьями решили отдохнуть в тени под деревом. Они устали и немного проголодались. Вы, наверное, уже догадались, что ветви дерева были усыпаны сочными яблоками. Соблазненные видом спелых фруктов, Наджи с друзьями вскарабкались на дерево, а Усама остался стоять настороже. Потом Наджи объяснил: зная честность своего кузена, он предполагал, что тот откажется срывать яблоки с чужого дерева, и не хотел, чтобы Усама принимал непосредственное участие в воровстве.

Мальчишки влезли на дерево, но не успели сорвать ни единого яблока. Целая толпа мужчин, заметив их, побежала к ним, сердито крича и рассекая воздух кожаными ремнями.

— Наглые воришки! — орали мужчины. — А ну, слезайте с яблони!

Спрятаться было некуда. И мой брат с друзьями медленно спустились с раскидистых веток, оказавшись нос к носу с преследователями. Едва ноги их коснулись земли, мужчины стали хлестать мальчишек кожаными ремнями. Задыхаясь от боли, Наджи прокричал Усаме:

— Беги! Беги со всех ног!

Усама был их гостем, а для нас очень важно, чтобы гостю не причинили вреда. К тому же Наджи знал, как дорогая тетя Аллия любит своего первенца. Брат не хотел принести домой дурные вести об Усаме.

Вняв отчаянному призыву Наджи, Усама помчался прочь. По какой-то причине владельцы сада решили, что поймать беглеца — дело величайшей важности, и стали преследовать Усаму, пока не догнали его. Они угрожали ему своими кожаными ремнями. Усама оказался один, без поддержки друзей и родственников, перед толпой взрослых мужчин. Самый крупный из них бросился на Усаму и укусил за руку так сильно, что у него по сей день остался шрам.

Усама оторвал его челюсть от руки и отшвырнул мужика прочь. А затем повернулся к его разъяренным товарищам и закричал:

— Лучше оставьте меня в покое. Я приезжий, я не из вашей страны. И не позволю себя бить!

По какой-то причине пылкость его слов заставила мужчин отступить. Они опустили ремни и несколько минут пристально смотрели на него, а потом сказали:

— Мы отпускаем тебя только потому, что ты гость в наших краях.

К тому моменту брату с друзьями удалось сбежать. После слов Усамы похитителям яблок позволили собраться вместе и безопасно покинуть место преступления. Усаме промыли и перевязали рану. К счастью, в нее не попала инфекция.

Те счастливые дни детства пролетели слишком быстро, и когда я вступила в период отрочества, непредвиденные чувства стали проявляться между мной и моим кузеном. Я не до конца понимала, что происходит, но знала, что у нас с Усамой особые отношения. И хотя Усама не говорил ни слова, его черные глаза загорались от радости, когда я входила в комнату. А я дрожала от волнения, ощущая на себе напряженно-внимательный взгляд кузена. Вскоре наши тайные чувства проявились открыто и навсегда изменили нашу жизнь.

В арабских странах большинство девушек рано выходят замуж. К тому моменту, как я стала подростком, мое неспокойное сердце стало внушать мне мысли о браке с Усамой. Я мало знала о взрослой жизни, но мне всё в нем нравилось: и внешность, и учтивые манеры, и сильный характер.

Для мусульманки вполне обычным является брак со старшим двоюродным братом. Такие союзы горячо приветствуются, ведь это позволяет сохранить семейное имущество, гарантирует, что его не унаследуют посторонние.

Судя по тому, как Усама на меня смотрел, я ему тоже нравилась, но он пока еще ни разу открыто не говорил о своих чувствах или намерении жениться. Серьезный разговор о любви и браке между нами был бы неприличен, пока не получено согласия родителей. И поскольку всё зависело от действий Усамы, отношения развивались медленно.

В конце концов, молчание Усамы стало раздражать. Мне хотелось, чтобы он сказал хоть что-нибудь, признался, что собирается поговорить с нашими родителями о помолвке. Но он вел себя невыносимо пристойно! По правде, когда он заговаривал со мной о чем-либо, он с явным трудом выражал свои мысли. Помню, как, пристально глядя в его добрые глаза, я с горечью думала о том, что мой кузен застенчивее, чем девственница под чадрой.

Наконец, когда мне исполнилось четырнадцать, Усама обрел достаточно мужества. Это случилось после того, как их семья провела целое лето у нас, в Сирии, и мы виделись друг с другом каждый день. Когда они вернулись в Саудовскую Аравию, он обсудил с матерью свои мысли о нашей помолвке. Тетю Аллию обрадовала перспектива союза между ее сыном и дочерью брата, который сблизил бы их семьи еще сильнее.

В мусульманском мире обычно именно женщины занимаются начальным этапом устройства брачного союза, зачастую долгим и нудным. С момента рождения сына женщина посещает праздники, вечера и иные встречи для женщин, стараясь найти подходящую невесту. Заботливая мать выбирает девушку из хорошей семьи, здоровую и внешне привлекательную. Когда достойная кандидатка найдена, матери будущих супругов начинают обсуждение возможного брака. Если матери приходят к согласию, в дело вступают отцы — они должны обсудить выкуп, который может быть в виде украшений или даже денег. В какой-то момент потенциальным жениху и невесте рассказывают друг о друге. Поскольку дети обычно доверяют родителям выбор будущих супругов, редко случается, чтобы ребенок отказался от брака. Но если это происходит, родители не должны настаивать.

К счастью, столь тщательная подготовка не требовалась в нашем случае. И не только потому, что мы с Усамой знали друг друга с детства, но и потому, что тетя Аллия хотела, чтобы ее волевой, решительный сын сам выбрал себе невесту. Она обсудила эту идею с моими родителями. А они в свою очередь сообщили обо всем мне.

Родители никогда не рассказывали подробностей разговора с тетей Аллией, и было бы неподобающе с моей стороны спрашивать об этом. К моему удивлению — ведь мое сердце трепетало от счастья, что Усама хочет жениться на мне, — мать была настроена против нашего союза. Ее отнюдь не восторженное отношение к этому браку не было ни в коей мере связано с неприязнью к Усаме. Всё было куда проще: она не хотела, чтобы я уезжала так далеко.

Мама умоляюще сказала мне:

— Наджва, прошу тебя, не соглашайся на этот брак. Я хочу, чтобы ты была рядом со мной, дочка. Если ты уедешь в Саудовскую Аравию, мы будем видеться не чаще, чем бедняки покупают дорогие драгоценности.

Какое-то время я молча смотрела на мать. Она была права: когда я перееду в Саудовскую Аравию, то буду навещать родных редко. В то время люди путешествовали не так много, как теперь. Мне была понятна печаль матери, ведь одна из главных радостей для мусульманки — каждый день видеть своих детей и внуков.

Брак с Усамой означал и еще более серьезные изменения в моей жизни. После переезда в Саудовскую Аравию мне придется носить чадру. К тому же Усама был так консервативен, что я понимала: мне предстояло жить затворницей, почти в полной изоляции, редко покидая пределы своего нового жилища.

Хотя я и знала, что мой ответ не порадует мать, но твердо сказала:

— Это моя жизнь, мама. И мне решать. Я люблю его и выйду за него замуж.

Я всегда была сильной, принимая какое-либо решение. Никто не заставил бы меня отказаться от брака с Усамой.

Итак, наш брак был заключен в 1974-м. Мне исполнилось тогда пятнадцать лет, а мужу моему — семнадцать.

Я была юной по летам, но умом вполне зрелой, и в день свадьбы в мою голову не закрадывались сомнения. Я не испытывала тревоги. Всё было идеально. Свадебное платье элегантно и белоснежно. Волосы, уложенные в превосходную прическу, смотрелись отлично. Я знала, что выгляжу так чудесно, как только возможно. И отчаянно желала, чтобы мой облик понравился жениху.

Хотя большинство свадеб в Сирии празднуются пышно, наша была скромной и тихой. Она проходила в доме родителей — всё должно идеально соответствовать консервативным представлениям мужчины, за которого я выходила замуж. Мы специально позаботились о том, чтобы гости-женщины располагались с одной стороны комнаты, а гости-мужчины с другой. После короткой церемонии мужчины и женщины расселись по отдельности за обильный праздничный стол. Подавались традиционные сирийские блюда: шашлык, дробленая пшеница с голубями, виноградные листья и киббе. На столе стояло и много десертов, но я не была голодна и ела мало. Весь вечер напоминал чудесный сон. А как еще может чувствовать себя женщина, вышедшая замуж за любимого!

Малейшее проявление веселости и оживления было запрещено. Музыкантов не пригласили, и никто не ударял по струнам и не пел песни. Любителей потанцевать предупредили, чтобы в тот вечер они не двигались с места. Главное развлечение праздника заключалось в негромких разговорах. Но я была счастлива, так как читала по выражению лица Усамы, что он доволен мной и тем, как всё организовано. К вечеру этого дня я вступила из детства во взрослую жизнь. Я стала замужней женщиной во всех смыслах этого слова.

Не обошлось и без разочарований. Хотя Усама и его родные остались на какое-то время в Сирии, чтобы мы с ним смогли привыкнуть к переменам в наших отношениях, я расстроилась, узнав, что моему мужу придется вернуться в Саудовскую Аравию без меня. Документы, необходимые для моей поездки, еще не были готовы. Чтобы получить их, требовалось время, даже несмотря на то что я вышла замуж за члена одной из самых влиятельных и богатых семей в королевстве. Мне пришлось остаться в доме родителей и продолжать ходить в школу, ожидая официального подтверждения моего нового статуса — гражданки Саудовской Аравии и жены Усамы бен Ладена.

Мать в отличие от меня была весьма рада этой задержке. Я же с волнением предвкушала жизнь в другой стране, новую для меня жизнь замужней женщины.

Следующие несколько месяцев прошли как в лихорадке. Я пыталась сосредоточиться на учебе, а тем временем отчаянно ждала писем от Усамы. Из написанных им строк поняла, что мой юный муж столь же сильно жаждет моего приезда, как и я сама.

Наконец, как раз в тот момент, когда я начала чувствовать, что дольше не вынесу расставания, отец сообщил мне, что документы для поездки готовы и получено подтверждение моего саудовского гражданства. Усама и его родственники вскоре смогут вернуться в Сирию, чтобы сопровождать меня в Джидду, так как мусульманке не подобает путешествовать в одиночестве.

Я собрала вещи в дорогу задолго до этого, оставалось лишь дожидаться приезда мужа, а также его матери и отчима. Мне сказали, что мой отец тоже проводит меня в Джидду и поживет там, пока я не обустроюсь на новом месте.

Я все время надеялась услышать стук в дверь, возвещающий о приезде мужа. И наконец он раздался! И хотя мы с Усамой еще стеснялись оставаться наедине друг с другом, одним из счастливейших в моей жизни был миг, когда я вновь увидела лицо мужа после разлуки. Он сказал мне, что мы поедем в Джидду через пару дней.

Утром в день отъезда я была полна энергии, стремительно носилась по дому, в сотый раз проверяла свой багаж и прощалась с родными. И хотя знала, что жизнь уже никогда не будет прежней, вся светилась от счастья. В какой-то момент, заметив унылые взгляды близких, я попыталась скрыть свою радость по поводу отъезда. Я не желала ранить чувства дорогих мне людей, особенно моей милой мамы. И все же, когда наступил момент расставания, не могла сдержать нетерпения — так мне хотелось поскорей отправиться в путь.

Мне предстояло совершить свое первое путешествие на самолете, но я не чувствовала ни капли страха. С раннего детства я убеждена, что жизнь моя в руках Господа. И эта вера помогает мне всегда сохранять спокойствие.

Хотя я и не боялась умереть, тот день стал для меня знаменательным. Жизнь моя изменилась в мгновение ока. С этого момента главой моей семьи становился муж. В большинстве случаев его решения будут управлять моей жизнью и жизнью наших детей, если они родятся. С этого дня мне предстоит подчиняться различным ограничениям, забыв о том, чтобы водить машину или работать вне дома.

А еще предстояло носить эту ужасную чадру. В тот день черная ткань впервые окутала мое тело и закрыла лицо. Я была одета в скромное платье с длинными рукавами, доходившее почти до щиколоток, но это недостаточно скромно для Саудовской Аравии, где мужчина, если он не близкий родственник, не должен видеть даже узкой полоски кожи или волос женщины.

Я была готова к неизбежному. Тетя Аллия подарила мне черное одеяние из мягкой, струящейся ткани, называемое абайей, черный платок и тонкую вуаль для лица. Абайя — весьма простое одеяние, наподобие халата, без пуговиц и застежек. Я не облачалась в этот наряд, пока мы были в Сирии, но вскоре после посадки в самолет последовала просьбе тете Аллии и надела его поверх своего платья. Я сидела, закутанная от макушки до пят в черную материю. Поскольку саудовские женщины, живущие в городах, не должны показывать даже глаза, мое лицо было полностью прикрыто, так же как и все остальные части тела. И внезапно я почувствовала, что задыхаюсь, меня охватили панические мысли о том, что произойдет, когда придет время встать и выйти из самолета. Смогу ли я видеть достаточно хорошо, чтобы без проблем передвигаться в толпе? Что, если я споткнусь и упаду, задавлю маленького ребенка?

В тот момент я посмотрела на Усаму, и он мне улыбнулся. Похоже, моему мужу очень понравилось, что я надела чадру, не проявив особого волнения по этому поводу. Но все же довольно странно вести непринужденный разговор сквозь занавеску на лице. Мне, еще совсем юной девочке, с трудом удалось удержаться от смеха, хоть я и приложила к этому все усилия.

Вскоре самолет приземлился, и я собрала все свое мужество, чтобы встать и передвигаться почти что с закрытыми глазами. Слава Господу, Он подарил мне твердую походку и острое зрение, и я могла видеть достаточно четко сквозь тонкую ткань. Я порхала в своем черном наряде, не нанося вреда себе и ни в чем не повинным прохожим.

Я стояла позади тети Аллии, пока наши мужья улаживали необходимые формальности для въезда в страну. Вскоре мы сели в длинный черный автомобиль, который повез нас через весь город к дому мужа.

Я видела Джидду только сквозь пелену чадры, но не была разочарована городом, который называют «Невестой Красного моря». Всё в Джидде прекрасно: от голубого моря и широких бульваров до особой узнаваемой архитектуры. Особенно для меня, выросшей в портовом городе. Я обожаю, когда море находится совсем рядом.

Веками Джидда была всего лишь небольшим селением, служившим портом для паломников, воротами в священный город для всех мусульман — Мекку, расположенную в сорока семи милях от Джидды, в глубь материка. Но когда европейцы проявили интерес к арабским благовониям, местные дельцы воспользовались случаем и выстроили большой порт и корабли для торговли ладаном и миррой.

В 1945-м, за тринадцать лет до моего рождения, население Джидды составляло 25 000 человек. К 1974-му, к тому моменту, когда Саудовская Аравия стала для меня домом, Джидда превратилась в мегаполис с населением в миллион жителей, весьма пестрым по национальному составу.

Усама сказал мне, что город растет слишком быстро, здесь становится чересчур людно, особенно в дни исламских праздников, когда около миллиона мусульман приплывает в порт и население города удваивается. И хотя время моего приезда не совпало с паломничеством, я мгновенно почувствовала, что жизнь в Джидде кипит и бьет ключом. Позже узнала, что нефтяной бум вдохнул в этот портовый город массу энергии — Джидда разрослась до двух миллионов жителей всего через шесть лет после моего прибытия туда.

Я с нетерпением ожидала момента, когда увижу дом, в котором вырос мой муж, и он меня не разочаровал. Дом тети Аллии находился в районе Машраф. Это весьма комфортабельная часть города, поблизости много магазинов и мечетей. Мое новое жилище представляло собой славный двухэтажный дом, может быть, не слишком изысканный, но прекрасно подходивший для начала семейной жизни. Я обрадовалась, узнав, что тетя Аллия с мужем позаботились, чтобы у нас с Усамой в распоряжении был целый этаж: это обеспечивало нам достаточно уединения и независимости.

Помню, что чувствовала себя в моем новом доме так непринужденно, словно прожила там много лет. Воспоминания о первых неделях пребывания в Джидде сегодня стали расплывчатыми, но я точно помню, что это были славные дни.

Пытаясь привыкнуть к новому укладу, я была очень занята. Распорядок моего дня теперь резко отличался от уклада в Сирии, и мужу приходилось тратить много времени, терпеливо объясняя мне, как благочестивой мусульманке следует себя вести.

— Наджва, — сказал мне Усама, — для меня ты драгоценная жемчужина, которую нужно охранять. — Успокаивающе улыбнувшись, он добавил: — Как твердая морская раковина защищает изысканную жемчужину, так я буду защищать тебя..

Я чувствовала гордость оттого, что Усама хочет защищать меня. И постепенно он помог мне понять причины, по которым женщинам приходится жить в изоляции. Я не возражала, зная, что мой муж лучше разбирается в вопросах веры и традиций.

Мы с мужем решили, что я не буду продолжать учиться в школе, но я самостоятельно расширяла свои познания в религии, а муж мне в этом помогал. Усама получил хорошее образование, он стал для меня превосходным учителем. Отец самого Усамы был благочестивым мусульманином и требовал от сына почитать веру. Никто не относился к советам отца с большим вниманием, чем Усама.

Поставив себе достойную цель глубже изучить религию, я провела много часов в нашем красивом саду, жадно читая Коран, самую священную книгу для мусульман, в которой содержатся откровения, данные Господом пророку Мухаммеду (да пребудет с ним мир). Важны также Хадисы, их еще называют «Традициями» — это описание высказываний и деяний пророка Мухаммеда. И хотя многие ученые и служители ислама знают эти тексты наизусть, я была поражена тем, что мой муж тоже может цитировать любые строки из обеих священных книг, ни разу не сверившись с текстом.

Я очень хотела этому научиться.

Джидда, чарующий город контрастов, не переставал дарить мне радость. Сердце старой Джидды еще продолжало биться. В городе было много традиционных домов с очаровательными балкончиками, окруженными металлическими сетками, которые скрывали женщин от посторонних глаз, но давали им возможность развлекаться, рассматривая с балкона оживленные улицы — наблюдать жизнь, в которой они не могли принимать участия. Говорят, что в прежние дни такие закрытые балкончики служили надежным убежищем, защищая обитателей от оскорблений и грабежей.

Эти старые дома контрастировали с новым миром, стремительно ворвавшимся в Саудовскую Аравию. Современные здания из стекла и бетона сияли на ярком солнце Джидды. Деловитые приезжие, селившиеся за этими дорогими стеклянными стенами, соседствовали с благочестивыми семьями, где женщины прятались за решетчатыми ограждениями балконов и, должно быть, поражались тому, куда катится их безопасный и уютный мир.

Мой муж принял решение нанять слуг, чтобы те помогали мне с работой по дому и на кухне. Женщина, которую он выбрал мне в служанки, была эфиопкой по имени Замзам, и она, я уверена, была в восторге, получив работу в доме, где к ней относились с уважением.

Каждое утро муж просыпался очень рано без всякого будильника — он вставал до рассвета с такой легкостью, словно был уже полдень. Усама быстро выходил из дома и направлялся в ближайшую мечеть, как только муэдзин объявлял в громкоговоритель, что верующие должны прийти на молитву. Тем, кто никогда не слышал призыва на молитву, трудно будет представить себе его особую силу, но для моих ушей он звучит как музыка.

В те годы, когда Наджва Ганем вышла замуж, переехала в Саудовскую Аравию и начала рожать детей, Усама бен Ладен завершил среднее образование в школе «Аль-Тагер» и в 1976-м поступил в Университет короля Абдул-Азиза в Джидде, где изучал экономику и менеджмент. Наджва утверждает, что он так и не окончил университет (хотя имеются и свидетельства иного характера), бросив учебу через три или четыре года после поступления, всего за несколько семестров до выпуска. Пробуждение личности заставило Усаму присоединиться к политическому движению, охватившему тогда весь Ближний Восток.

В важные для формирования личности Усамы годы учебы мусульманский Ближний Восток переживал период возрождения ислама. Истоки его имеют связь с 1967 годом, когда шла война с Израилем, в которой Египет, Иордания и Сирия потерпели болезненное, деморализующее поражение. Именно тогда тысячи арабских мужчин поставили под сомнение правильность действий своих лидеров и внутренней политики их стран и начали задаваться вопросом, почему они проиграли Израилю. Исламское возрождение стало набирать силу, когда многие молодые арабы начали требовать перемен.

Хотя в те годы Усама не принимал участия в политике, уже формировалась его страстная увлеченность джихадом, священной войной. Именно тогда Усама встретил своего первого наставника, палестинского активиста движения джихада, учителя и писателя Абдуллу Аззама, вдохновившего его на то, чтобы посвятить жизнь чему-то большему, нежели преумножение богатства семьи бен Ладен.

Абдулла Аззам родился в деревушке Эль-Хартие, в Палестине, в то время, когда британцы оккупировали его страну. Он ходил в школу в своей деревне, потом учился в колледже Хадорри и преподавал в Иордании, а затем получил степень бакалавра религиозных наук в Дамаске. Когда израильтяне оккупировали Западный берег, победив в Шестидневной войне в 1967 году, Аззам бежал в Иорданию, где присоединился к организации «Братья-мусульмане Палестины».

Оставшись в Иордании, Абдулла Аззам вошел в палестинскую коалицию сопротивления, но вскоре его презрение к арабским правителям стало расти. Он почувствовал, что они довольны существующим положением и хотят его сохранить. Абдулла Аззам решительно выступал за то, чтобы карта Ближнего Востока, появившаяся благодаря усилиям Великобритании и Франции после Первой мировой войны, была изменена арабами.

В 1978 году тлевшие угли проблем в Афганистане привели к пожару. Стремясь к большему влиянию в регионе, Советский Союз поддержал переворот в Афганистане в целях создания коммунистического правительства. Однако второй переворот скинул правительство коммунистических марионеток, а афганский президент и большинство членов его семьи были убиты. Но вскоре у власти был поставлен другой поддерживаемый советским руководством президент. И в декабре 1979 года советские войска вторглись в Афганистан.

Почти сразу после этого мусульманские партизаны начали джихад против советских атеистов. США, Великобритания и ряд мусульманских стран поддержали партизан. Советские войска были поражены стойкостью сопротивления, а вскоре и понесли тяжелые потери.

Проникшись политическим посланием Абдуллы Аззама, Усама бен Ладен проявил внутреннюю готовность ответить на советское вторжение в Афганистан. Вскоре после этого он оставил университет и посвятил себя деятельности в поддержку афганских борцов сопротивления, известных как моджахеды. Абдулла Аззам стал его соратником, они встретились в Пешаваре, близ пакистано-афганской границы, и вместе занялись организацией доставки продуктов, медикаментов и оружия моджахедам.

Вскоре я узнала, что мой четвертый ребенок и в самом деле мальчик. И хотя почувствовала укол разочарования, когда врач сообщил мне, что родилась не дочка, все вокруг были так переполнены радостью, что мое лицо порозовело от удовольствия. Я напомнила себе, что многие женщины в Саудовской Аравии отчаянно молятся о рождении сына, но их мольбы остаются без ответа.

Мальчиков в Саудовской Аравии так ценят, что женщина, рожающая только сыновей, считается получившей благословение из рук самого Господа. Теперь, когда у меня было четверо сыновей, на многих лицах, обращенных ко мне, читалась зависть.

Мы с мужем назвали нашего четвертого мальчика Омаром Усамой. С того момента, как я заглянула в глазки малыша, я испытала особую нежность. И хотя всем сердцем люблю каждого из своих детей, что-то в Омаре трогало самые глубокие струны моего сердца. Возможно, поэтому я кормила его грудью дольше, чем других своих малышей.

Муж был очень доволен. Он снова и снова повторял, что рождение наших детей было делом рук самого Господа и что Омар подарок от Него, еще одно благословение для нашей растущей семьи.

Вскоре муж опять отправился в Пакистан поддерживать наших мусульманских братьев из Афганистана. Некоторые из его поездок продолжались больше месяца, и в такие периоды у меня появлялось больше свободного времени, которое я целиком уделяла маленькому Омару. Однажды я заметила, что белокурые волосы Омара сильно отросли. Не задумываясь о том, что делаю, я начала укладывать их в разные шикарные прически, в том числе напоминающие косички, в которые иногда заплетали хвосты коням моего мужа.

Омар был необычайно красивым ребенком, и мои забавы не ограничились прическами. Я придумывала и шила платьица для девочек, а потом наряжала в них Омара. И мне казалось таким естественным оставить его полежать в этих славных платьицах. В конце концов, он был всего лишь крошечным младенцем и не понимал, что на нем надето. Вскоре я стала постоянно наряжать его в одежду для девочек. Больше всего ему шел розовый цвет: он сочно оттенял его кожу, гладкую и мягкую, как бархат.

Сколько радости мне доставлял этот чудесный ребенок! Подруги говорили, что Омар с каждым днем становится все красивее, и этим еще сильнее поощряли меня в моих забавах. Никто из окружающих не ставил мне в упрек то, что я делала, и я не понимала значения своих поступков, пока муж не вернулся домой. Как только Омар неуверенными шажками вошел в комнату, муж заметил его длинные волосы и девчачий наряд. В животе у меня заныло от беспокойства, и я ждала, что скажет и сделает Усама.

Сначала на его лице выразилось недоумение. Он присел на корточки, покрутил своими длинными пальцами локоны Омара и потрогал платьице. Муж посмотрел на Омара, потом перевел взгляд на меня, снова на Омара и снова на меня. Тонкие пальцы Усамы пригладили красивое платьице, надетое на его сына. Потом он тихо сказал:

— Омар, на тебе одежда для девочек. А ты мальчик. — Потом он пригладил волосы сына рукой. — И прическа эта для девочки. А ты мальчик.

Мое сердце упало от страха, ведь я вовсе не хотела вызвать неудовольствие мужа. Вообще-то, я считалась очень послушной женой.

Наконец муж поднял глаза на меня. Он не кричал, а говорил еще тише, чем обычно, его голос был нежен как шелк.

— Наджва, Омар — мальчик. Надень на него одежду для мальчика и обрежь его длинные волосы.

Я молча кивнула и сделала, как мне велели, по крайней мере на какое-то время.

С занимавшей меня фантазией было покончено, вернее, приходилось забыть о ней, когда муж был дома. Но в душе я отказывалась слушаться, по крайней мере на этот раз. Как только Усама возвращался в Пакистан, мое сопротивление проявлялось открыто. Меня так зачаровывала красота Омара, что руки невольно тянулись к девичьим платьицам и надевали их на Омара. Мои маленькие забавы продолжались, пока в один прекрасный день муж не вернулся домой без предупреждения и не застал меня на месте преступления: я любовалась Омаром, наряженным в розовое платьице, а волосы его струились длинными локонами.

Усама не произнес ни слова. Он только пристально посмотрел на меня, и выражение его лица ясно говорило, что в следующий раз мне не стоит искушать судьбу. Пришлось забыть о моей недозволенной радости. Я снова постригла Омара как мальчика и молча спрятала все эти славные платьица. Но во мне еще жила надежда, что когда-нибудь появление дочки озарит светом наш дом и она будет носить эти чудесные наряды.

Хотя в нашей жизни было много радостных дней, случались и печали. После рождения Омара муж стал проводить долгие месяцы в Пакистане. Как-то я случайно подслушала его беседу с другими членами семьи, в которой он говорил, что в некоторые из своих поездок бывает и в Афганистане. Меня охватил страх при мысли о том, что жизни отца моих детей может угрожать опасность. Но я не осмеливалась жаловаться, ведь муж ясно дал мне понять: происходящее за пределами нашего дома меня не касается.

Телевизора у нас не было. Муж не хотел, чтобы его семью развращало то, что по нему показывают, но я узнавала из разговоров с подругами и другими членами моего тесного круга: муж стал известным героем у себя на родине. Я даже слышала порой, что многие почли бы за счастье дышать с Усамой одним воздухом.

Ни у кого не вызывало удивления, что он и его братья из большой семьи бен Ладен дают много денег на защиту правого дела. Ведь известно: благочестивые мусульмане очень щедры, когда речь идет о благотворительности в пользу братьев по вере. Но всех поражало, что богатый и успешный мужчина из этой семьи рискует жизнью и здоровьем в огневых точках.

Не зная подробностей военной и политической деятельности мужа, я, однако, остро чувствовала: воздух Афганистана пропитан опасностью. И каждый день молилась Богу, чтобы Он сохранил для меня Усаму невредимым. Я знала, мои тревоги не безосновательны. Один раз муж вернулся в Джидду с алыми шрамами по всему телу. Мои собственные глаза рассказывали мне, что Усама продолжает выполнять опасные задания, потому что он не раз возвращался домой со следами ранений.

Я еще сильнее встревожилась, когда Усама признался, что научился управлять вертолетом. После этого с моего лица несколько дней не сходило взволнованное выражение, и тогда видевший мое беспокойство муж принес домой большую круглую палку и вложил ее мне в руки.

— Теперь, Наджва, — велел он, — обхвати палку поудобнее обеими руками — вот так — и медленно поворачивай, а тем временем передвигайся по комнате.

Я сделала, как он сказал.

— Это трудно?

— Нет, — признала я.

— Тогда не беспокойся о моей безопасности. Управлять вертолетом не сложнее, чем двигать этой палкой.

В другой раз, когда я стала задавать вопросы, он приказал:

— Наджва, прекрати думать об этом.

Вот так! После этого я старалась гнать от себя любые мысли о том, чем занят Усама и почему он не рядом со мной.

Но однажды, когда он был в особенно хорошем расположении духа, он рассказал мне о небольшом происшествии, которое считал забавным. Вне себя от счастья — ведь муж наконец захотел поделиться со мной одним из своих приключений, — я сидела у его ног с торжественным видом, восхищенная, как ребенок, и так погрузилась в его рассказ, что почувствовала себя участницей тех событий.

— Однажды ночью мы отправились выполнять особо опасное задание на территории Афганистана, рядом с пакистанской границей. Местность там гористая и такая неровная, что передвигаться можно только на лошадях. Там шли непрекращающиеся бои, и наши люди нуждались в оружии. Задача наша состояла в том, чтобы доставить оружие бойцам как можно быстрее, поэтому мы выбрали особо опасный маршрут. Наши лошади и обоз подошли так близко к русским солдатам, что они могли заметить нас, просто подняв глаза и окинув взглядом периметр своего лагеря. Мы понимали, что должны пересечь вражескую территорию тише, чем перышко падает на землю.

Но кое-что доставляло нам особое беспокойство. Один из наших братьев ехал на молодой и очень шумной лошади — среди лошадей тоже бывают жуткие болтуньи. Бог мой, как же громко она ржала! Мы с моими людьми долго думали, как заставить нашу болтушку вести себя тихо. Наконец моему близкому другу пришла в голову блестящая мысль. Он достал из своей сумки маленький мешочек, сделанный из волокна кокосового ореха. Кивнул мне с легкой ухмылкой и показал на этот грубый мешочек. Я не представлял, как это поможет решить нашу проблему, но вскоре всё понял. Мой друг наклонился, свесившись из седла и приблизившись к морде молодой лошади. В следующий раз, когда эта болтушка открыла рот, он стал совать в него мешок. Почувствовав грубое прикосновение жесткой материи, потрясенная лошадь тут же захлопнула рот.

Каждый раз, когда лошадь пыталась поговорить, она тут же ощущала во рту мешок. Я заставил себя отвернуться, потому что при виде этого зрелища начинал давиться от смеха и мог не сдержаться, выдав врагу наше местонахождение.

Муж мой был одним из самых серьезных людей из тех, кого я знала, и редко проявлял даже самые незначительные признаки веселья, но при этом воспоминании он вдруг зафыркал от смеха. Я тоже захихикала, представив изумленную морду маленькой говоруньи.

Временами Усама разговаривал о своих делах на военном поприще со старшими сыновьями, а я осторожно подслушивала. Не смогу вспомнить точные даты и даже сказать, сколько лет было детям в тот или иной раз. Но хорошо помню один эпизод. Муж отдыхал тогда дома уже несколько недель, и прошло достаточно времени, чтобы его ум и тело сбросили постоянное напряжение и немного расслабились. Он сидел в гостиной с чашкой чая и позвал в комнату старших сыновей, жестом пригласив их сесть рядом. Зная, что большинство мальчишек мечтают стать солдатами, он решил поделиться с ними некоторыми событиями своей жизни.

Мальчики выглядели взволнованными. Их отец был обычно слишком занят и не находил времени для своих сыновей. Поэтому они нервничали, опасаясь, что проявили в чем-то непослушание и отец позвал их, чтобы наказать.

И хотя мне не пристало находиться среди мужчин, даже если это мои муж и сыновья, я осталась в комнате, делая вид, что занята какими-то делами, чтобы послушать, о чем они говорят.

Муж был на редкость в хорошем настроении и развлекал наших мальчишек своими историями.

— Как-то ночью шел бой, и вдруг откуда ни возьмись появился русский вертолет. Трудно уцелеть и остаться невредимым, когда такое происходит на открытом пространстве, где мы сражались.

В ту ночь мы находились в особом районе Афганистана — там расположена огромная равнина, которая постепенно поднимается и доходит до горных пещер. Я был в одной из пещер, когда услышал шум приближающегося вертолета. Выглянул наружу и увидел, что наши бойцы находятся на открытом пространстве, под прицелом. Застигнутые врасплох, не имея времени найти укрытие, они не смогут спастись, и никто из нас не в силах им помочь. Я обречен стоять здесь и наблюдать кровавую бойню — так я думал тогда.

Мое сердце бешено колотилось, ведь я видел, как разбросаны наши бойцы. Когда вертолет открыл огонь, они стали метаться из стороны в сторону. Я обрадовался, увидев, что они не забыли, чему их учили: перемещаться — потому что в движущуюся мишень попасть труднее. Своими быстрыми, непредсказуемыми движениями наши храбрые братья здорово усложнили русским стрелкам их задачу.

Я взглянула на своих юных сыновей. Несмышленые еще мальчики, они испытывали восхищение, слушая отца, и не осознавали опасностей войны. Их лица светились от восторга, когда отец рассказывал им о жизни и смерти на поле боя. Живое детское воображение рисовало быстроногих солдат, которые стремительно передвигались по равнине, стараясь избежать слепящего света и дождя пуль из смертоносной машины.

Муж оглядел мальчиков и остался доволен их реакцией на свой рассказ.

— Стрелок в вертолете был полон боевого азарта и решимости перебить всех, кто находился на поле боя, — всех до единого. Сражение становилось все более напряженным. Пули свистели в небе подобно яростному штормовому ветру. Некоторые из моих солдат, застигнутых на открытом пространстве, полностью потеряли ориентацию и остановились. Я видел, как они встали на колени, прямо на песок. На какое-то мгновение я подумал, что они хотят помолиться. Но они стали неистово рыть ямы в земле. А потом наклонились и стали совать голову в эти маленькие ямки. Они напоминали насекомых, пытавшихся зарыться в землю. Они даже пытались присыпать головы землей и утрамбовать ее.

Мальчишки захохотали, представив себе солдат, засунувших голову в песок.

Усама продолжил рассказ:

— Открывшийся пилоту вертолета странный вид торчащих из земли задниц заставил его развернуться и улететь. Возможно, он решил, что бойцы выкапывают из земли какое-то новое оружие.

Мальчишки шумно засмеялись, довольные тем, что отец пригласил их заглянуть в свою полную опасностей жизнь.

В другой раз муж продолжил рассказ о своих приключениях, и его мягкий голос звенел громче обычного. И снова я тихонько слушала.

— Вы слышали, мальчики, мои рассказы про Абдуллу Аззама. Он был величайшим организатором, устраивавшим собрания и слеты братьев по всему миру, собиравшим средства, вербовавшим мусульман для борьбы в Афганистане с русскими захватчиками. Завербовав достаточно бойцов, Абдулла сам отправился в Афганистан, в зону военных действий, и сражался там на передовой.

Внезапно я вспомнила, что Абдулла Аззам тот самый человек, с которым мой муж встречался в Америке, когда мы гостили в Индиане. По словам мужа, он был не только очень умен, но и очень смел.

— В мою последнюю поездку в Афганистан мы с Абдуллой Аззамом оказались на линии боевых действий. Внезапно наши позиции атаковал один из этих чертовых вертолетов. Снаряды стремительно проносились во всех направлениях. Мы знали, что погибнем, если не найдем укрытия. И вдруг Господь предоставил нам убежище. Я увидел два отверстия в скальной породе: крошечные пещеры, расположенные одна рядом с другой. Абдулла Аззам, должно быть, заметил их в то же самое мгновение. У нас на ногах словно выросли крылья, и мы стремглав пересекли поле боя. Не знаю почему, но я нырнул в одну из пещер, а Абдулла Аззам бросился во вторую. Оказавшись в укрытии, я оглянулся и увидел, как снаряд угодил точно в пещеру, в которой скрылся Абдулла Аззам. Взрыв обрушил целые горы песка и камней, заваливших вход в пещеру.

Я устремился к завалу и стал разгребать камни и песок, пытаясь прорыть отверстие. Мне удалось лишь чуть-чуть вклиниться в твердую породу, засыпавшую вход, когда вертолет вернулся, и воздух вокруг снова закипел от рвущихся снарядов. Пришлось вернуться в укрытие, хотя я не отрывал глаз от кучи камней, заваливших пещеру. Рано или поздно обстрел закончится, и я смогу спасти Абдуллу — думал я тогда. Но у Господа были другие планы.

Усама обвел взглядом сыновей и спросил:

— Знаете, что произошло дальше?

Мальчики тихо пробормотали:

— Нет… нет.

— Я увидел чудо! Господь направил второй снаряд точно в то же место у входа в пещеру, ставшую ловушкой для Абдуллы Аззама. Второй взрыв аккуратно расчистил вход, словно это сделали опытные землекопы.

Он кивнул головой при этом воспоминании.

— Абдулла Аззам вышел из сотворенной Господом расщелины так спокойно, будто он отдыхал там во время загородной прогулки!

Мои мальчики с благоговейным трепетом слушали о чудесах, явленных Господом.

Через пару дней после этого Усама сообщил мне, что у него есть планы, которые, как он надеялся, меня обрадуют. Он сказал, что в следующую свою поездку в Пешавар, пакистанский город, где находилась его база для сбора припасов и обучения бойцов, посылаемых в Афганистан, он собирается найти подходящий дом для нашей семьи. Он решил, что, пока наши старшие сыновья не ходят в школу, его семья будет время от времени сопровождать его в Пешавар.

Я никогда не была в Пакистане, но горела желанием туда поехать и хотела, чтобы эта поездка состоялась как можно раньше.

В течение последних трех лет жизнь Усамы напоминала жизнь перелетной птицы, мечущейся от одного гнезда к другому. Он летал из дома, из Саудовской Аравии, в Пакистан, а оттуда совершал вылазки в Афганистан, осуществляя связь между военными силами повстанцев на земле. Когда появлялась необходимость вернуться в Джидду, чтобы собрать дополнительные средства на борьбу или помочь братьям в семейном бизнесе, он приезжал домой. Но даже в те дни, когда муж находился в Джидде, он строго ограничивал время, уделяемое семье. Почти каждое утро Усама куда-то торопился: на важные встречи, касавшиеся борьбы против советских захватчиков или строительного бизнеса.

Разумеется, меня обрадовало, что теперь мы будем проводить какое-то время в Пакистане. Я изнывала от тоски, оставаясь в Джидде, когда мой муж месяцами пропадал в дальних краях. Растущим сыновьям нужен был отец, в особенности младшему, Омару — похоже, он скучал по отцу сильнее, чем остальные дети.

Мы с Усамой были женаты уже восемь лет. И хотя у нас имелись разногласия и трудности, связанные с его деятельностью в Афганистане, по большей части наш брак оставался безоблачным. Я была более чем довольна своим мужем, а его поведение говорило мне, что он не менее счастлив со мной.

Могла ли я предполагать, что вскоре наша семейная жизнь изменится навсегда?

С того момента, когда я уже мог наблюдать и рассуждать, я в основном видел своего отца очень спокойным, что бы ни происходило вокруг. Это оттого, что он убежден: все в нашей земной жизни в руках Господа. Поэтому мне трудно представить, будто он сильно волновался, когда мать сообщила ему, что пришла пора родиться мне, — так волновался, что не мог найти ключи от машины. После лихорадочных поисков он, как мне рассказывали, торопливо посадил мать в машину и развил бешеную до безрассудства скорость. К счастью, незадолго до этого отец приобрел новенький «мерседес» и в тот день устроил настоящее испытание всем его механизмам. Мне сказали, что автомобиль был золотистого цвета, до того красивый, что я в детстве представлял его себе как золотую карету, мелькающую на фоне пальм, украшающих бульвары Джидды.

Вскоре после этого стремительного путешествия я появился на свет, став четвертым ребенком в семье. У меня было три старших брата: Абдулла, Абдул-Рахман и Саад.

Мать часто напоминала мне, что носить меня ей было труднее всего. Я доставлял немало неудобств, постоянно пинаясь. И она восприняла те месяцы беременности, когда я проявлял заметную активность, как предупреждение. Мать наблюдала за мной словно ученый за проснувшимся вулканом. Она знала, что ее четвертый сын вырастет волевой личностью.

Я был лишь одним из многих представителей семьи бен Ладен, известных сильным характером. Мой отец человек спокойный и тихий во многих отношениях, но он никогда не позволял другим контролировать себя. Дед по отцу, Мухаммед Авад бен Ладен, тоже славился волевым характером. После преждевременной смерти своего отца, оставившего безутешную вдову и четырех малолетних детей, мой дед отправился искать счастья, не имея ни малейшего представления, что ждет его впереди. В одиннадцать лет он оказался старшим мужчиной в семье.

В те дни у него было мало перспектив в Йемене. И дед отважно бросил родные края и людей, которых знал с детства. Взяв с собой младшего брата, Абдуллу, он присоединился к одному из многочисленных караванов, пересекающих земли.

После долгого путешествия по пыльным дорогам маленьких городов и деревень Йемена они прибыли в порт Адена. И оттуда проплыли небольшое расстояние через залив Аден до Сомали, до африканского континента. В Сомали обоих мальчишек нанял на работу строгий надсмотрщик, известный вспышками звериной ярости. Однажды он так рассердился на деда, что ударил его по голове тяжелой дубиной.

В результате этой травмы дед перестал видеть одним глазом. Деду и его брату пришлось вернуться в родную деревню, чтобы поправить здоровье. На следующий год они отправились в путь снова, на этот раз в противоположном направлении — в Саудовскую Аравию. Уверен, что им нравились многие поселения, где они останавливались, но нигде не находили они того волшебства и очарования, о которых грезило их детское воображение. И двое мальчишек, юных и необразованных, задерживались в разных городах лишь для того, чтобы заработать немного денег на еду, а затем продолжали свое путешествие, казавшееся бесконечным. Но Джидда в Саудовской Аравии чем-то приглянулась деду, и именно этот обнесенный стеной город на берегу Красного моря стал конечной точкой их утомительного путешествия.

Я где-то слышал, что только мужчина без гроша в кармане может по-настоящему высоко подняться в этом мире. И это совершенная правда в отношении дедушки бен Ладена, ведь он был беден, зато полон энергии и решимости. Он не стеснялся браться за любую честную работу. Для человека с таким характером Джидда была идеальным местом, так как город и вся страна переживали переломный момент в экономике. В начале 1930-х энергичность деда, его ум и внимание к деталям обратили на него взгляд помощника короля Абдул-Азиза, первого короля Саудовской Аравии, который незадолго до этого победил в войне с рядом племен и образовал новое государство, Королевство Саудовская Аравия.

Король Абдул-Азиз был известен блестящим умением добиваться от людей лучшего, на что они способны. Ему требовалось много умных, трудолюбивых работников для модернизации королевства, потому что подданные его нуждались в новых больницах, дорогах, предприятиях и домах. И король был разочарован тем, что его грандиозные планы некому было привести в исполнение — в стране не хватало опытных строителей.

Королевский помощник, отметивший качество работы и высокое мастерство деда, порекомендовал его королю. Деду искренне понравился этот величественный король, сильный и телом и духом. Когда король попросил деда кое-что починить, тот выполнил работу быстро и хорошо, к удовольствию короля. После успешного завершения первого задания дед вскоре получил много новых.

В то время никто еще не знал, что Саудовской Аравии предстоит вскоре стать одной из самых богатых и влиятельных стран в мире. Королевство образовалось в 1932 году, а в 1938-м открыли нефтяные месторождения, и в стране начался строительный бум, какого мир прежде не видел. Когда король хотел построить новое здание или новую дорогу, он обращался к моему деду. Трудолюбие деда и его честность так нравились королю, что он поручил ему самую желанную для любого верующего работу — руководить расширением Великой мечети в Мекке.

Все в нашей семье знают, что у дедушки бен Ладена были две большие страсти: работа и женщины. И на обоих поприщах он добился невероятного успеха. Его нравственные устои, преданность работе и абсолютная искренность завоевали ему безграничное доверие короля. Тяжелый труд принес финансовое благополучие, позволившее деду удовлетворить свою вторую страсть — к женщинам.

Для мусульманских стран не редкость, когда мужчина, в особенности очень богатый или, наоборот, очень бедный, имеет одновременно четырех жен. Мой дед стал вскоре так богат, что не только женился на четырех женщинах, но время от времени освобождал место для новых кандидаток, разводясь с прежними женами и заменяя их другими.

Имея столько настоящих и бывших жен, он дал жизнь такому количеству детей, что не со всеми из них ему удавалось поддерживать отношения. В соответствии с традицией он оказывал особое внимание старшим сыновьям, а с большинством детей виделся только в редких случаях, по важным поводам. Это не значит, что он не интересовался успехами своих детей. Он находил время в своем насыщенном графике, чтобы удостовериться, что его сыновья делают успехи в учебе, а дочери удачно вышли замуж.

Поскольку мой отец не был одним из старших сыновей, он не часто видел своего отца. Кроме того, брак деда с матерью моего отца, сирийкой Аллией, моей бабушкой, был совсем коротким. После рождения отца она забеременела от дедушки бен Ладена второй раз, но случился выкидыш, и после этого она попросила у мужа развод. По каким-то причинам дед не стал возражать, и бабушка Аллия вскоре получила свободу, а затем снова вышла замуж, за Мухаммеда аль-Аттаса, родив от него еще четверо детей.

Несмотря на то что отец Усамы был одним из величайших людей Саудовской Аравии, жизнь моего отца складывалась не так, как ему хотелось. Как и многие дети разведенных родителей, он чувствовал утрату, ведь он больше не был тесно связан с семьей отца. И хотя мой отец не из тех, кто жалуется на судьбу, многие считают, что он остро воспринимал свое незавидное положение и искренне страдал от недостатка отцовской любви и ласки.

Я хорошо понимаю, что чувствовал отец. В конце концов, я сам лишь один из двадцати его детей. И часто страдал от недостатка его внимания.

Все члены семьи и другие люди знали моего отца как унылого мальчика из рода бен Ладен, который увлекается изучением религии.

И как его сын я могу засвидетельствовать, что он никогда не менялся. Он был неизменно набожен и всегда говорил о религии серьезнее, чем многие другие. Никогда не пропускал молитв. Посвятил немало часов изучению Корана и других священных текстов.

Большинство мужчин, независимо от их религии, испытывают соблазн при виде женщин, которые не входят в число их жен или родственниц, но мой отец таким не был. Известно, что он отводил взгляд, если вблизи появлялась женщина, не принадлежавшая к его семье. Избежать сексуальных соблазнов, по его мнению, помогают ранние браки. Именно по этой причине он решил жениться, когда ему было всего семнадцать.

Мне приятно, что моя мать, Наджва Ганем, старшая из двоюродных сестер отца, стала его первой женой. Положение первой жены престижно в нашей культуре, и престиж втрое больше, если она также двоюродная сестра мужа и мать его первого сына. Мусульманин редко разводится с женой, если она его двоюродная сестра и мать первенца. Мои родители были связаны кровным родством, браком и детьми.

Я никогда не слышал, чтобы отец в гневе повышал голос на мать. Казалось, он всегда был ею доволен. Когда я был совсем маленьким, случалось, что они с матерью надолго уединялись в своей спальне, и родные не видели их по нескольку дней. Так что я точно знаю: отец любил общество матери.

Я могу понять его преданность, потому что она была любящей женой и прекрасной матерью. Ее любовь к детям была беззаветной. Хотя она вышла замуж за богатого человека и в первые годы брака имела нескольких служанок, помогавших по дому, мать всегда лично заботилась о наших нуждах и даже кормила с ложечки, когда мы болели.

Как сын я считаю ее идеальной матерью.

Другое дело — мой отец. Хоть я и не могу просто приказать моему сердцу не любить отца, я не согласен с его поведением. Временами мое сердце кипело от гнева, вызванного его поступками, ведь он принес вред многим людям: как тем, кого он не знал, так и своим близким. Будучи сыном Усамы бен Ладена, я глубоко сожалею о тех чудовищных вещах, которые он совершил, о загубленных невинных жизнях, о скорби, которая по сей день живет во многих сердцах.

Но мой отец не всегда был человеком, терзаемым ненавистью. И не всегда был тем, кого ненавидят. Были времена, когда многие отзывались о нем с горячей похвалой. История свидетельствует, что когда-то его обожали. Несмотря на наши разногласия, я не стыжусь признать: я любил отца, испытывал к нему обычную для юного сына горячую привязанность. Более того, в детстве я боготворил отца и верил, что он один из самых блестящих людей в мире и к тому же один из самых высоких. Только попав в Афганистан, я встретил человека более высокого роста. И, сказать по правде, только оказавшись в Афганистане, я по-настоящему узнал, что за человек мой отец.

У меня остались чудесные воспоминания о детских годах. Одно из ранних воспоминаний: шутка про жен. Много раз, когда отец сидел в гостиной с друзьями, он просил позвать меня. Взволнованный, я следовал на звук его голоса. Когда я появлялся в комнате, отец улыбался мне, а потом спрашивал:

— Омар, сколько у тебя будет жен?

Я был еще слишком мал и ничего не знал про мужчин, женщин и брак, но знал, какого ответа он ждет. Я показывал четыре пальца и радостно кричал:

— Четыре, четыре! У меня будет четыре жены!

Отец с друзьями довольно смеялись.

Я любил, когда отец смеется. Это случалось так редко…

Многие люди считали отца гением. В особенности это касалось его математических способностей. Говорили, что его собственный отец был настоящим гением арифметики — он мог складывать в уме длинные колонки цифр.

Мой отец также был известен своими способностями в устном счете, и случалось, что к нам домой приходили люди, предлагавшие ему проверить свои способности, состязаясь с калькулятором. Иногда он соглашался, иногда нет. Когда он из любезности принимал вызов, я так нервничал, что переставал дышать.

Каждый раз я боялся, что он провалит испытание. И каждый раз ошибался. Нас всех поражало, что никакой калькулятор не мог сравниться с уникальными способностями отца, даже если цифры были очень большими и сложными. Отец оперировал в голове самыми длинными цифрами, пока его друзья отчаянно старались угнаться за виртуозом математики с помощью калькуляторов. Меня до сих пор изумляет, что у человека может быть подобный талант.

Феноменальная память Усамы бен Ладена поражала многих, кто его знал. Любимой книгой отца был Коран, и время от времени он соглашался на просьбы друзей и развлекал их, цитируя Коран слово в слово. Я тихо стоял где-нибудь в уголке с Кораном в руках и внимательно проверял правильность цитат. Отец ни разу не пропустил ни слова. Сейчас я могу признаться: по мере того, как я рос, это стало меня разочаровывать. По какой-то необъяснимой причине я хотел, чтобы отец хоть раз ошибся. Но этого не случалось.

Однажды он рассказал, что овладел этим умением в период серьезного душевного потрясения: в возрасте десяти лет, вскоре после того, как узнал о гибели своего отца в авиакатастрофе. Как бы ни объяснялся этот редкий дар, триумфальные демонстрации этих способностей стали частью незабываемых воспоминаний моего детства.

Но наряду с хорошими у меня есть и грустные воспоминания. Самым непростительным, по моему мнению, было то, что нас держали, словно пленников, в нашем доме в Джидде.

Много тайных опасностей подстерегало тех, кто влез в трясину непрерывно усложнявшегося конфликта, который начался с вторжения советских войск в Афганистан, за два года до моего рождения. Мой отец стал настолько важной фигурой в той борьбе, что опасался, как бы политические враги не похитили кого-нибудь из его детей или не убили родных.

Из-за возникшей угрозы он приказал, чтобы дети не покидали дом. Нам не разрешали гулять за его стенами, даже в саду. Вяло поиграв пару часов в комнатах, мы с братьями кучу времени проводили, прильнув к окнам нашей квартиры и мечтая оказаться на улице, где мальчишки носились по тротуарам, катались на велосипедах, прыгали на скакалках.

Набожность отца заставляла его проявлять строгость и в других вещах. Хотя мы жили в Джидде, в одном из городов Саудовской Аравии с самым жарким и влажным климатом, отец не разрешал матери включать кондиционер, который был поставлен в доме при строительстве. Не позволял он и пользоваться холодильником, имевшимся на кухне. Он заявил матери:

— Модернизация развращает мусульманскую веру.

Поэтому пища портилась, если мы не съедали ее в тот же день, как купили. Если матери требовалось молоко для малышей, отец приказывал доставить его прямо из-под коровы, с нашей семейной фермы.

Матери дозволялось готовить на газовой плите. И семье разрешалось пользоваться электрическим освещением, так что нам, по крайней мере, не приходилось бродить в темноте, натыкаясь на предметы, зажигать восковые свечи в темное время суток и готовить еду на костре.

Мы с братьями ненавидели эти неразумные правила, но мать никогда не жаловалась.

Только в одном-единственном месте сыновья бен Ладена жили почти нормальной жизнью — на нашей ферме, расположенной совсем рядом с Джиддой. Она занимала обширную территорию, обнесенную оградой. На ферме находилось много разных строений. Дома для членов семьи были выкрашены в нежно-персиковый цвет, чудесно сочетавшийся со спокойными красками пустыни. Имелась на ферме и мечеть, так как отец не хотел пропускать ни одной из пяти ежедневных молитв. Любимым местом отца на ферме были конюшни, специально построенные для его коней изумительной красоты.

Отец обожал бывать на воздухе. Он тщательно спланировал фруктовый сад, засадив территорию сотнями деревьев, включая пальмы всех видов. И велел создать дорогой рукотворный оазис, где росли тростник и другие водные растения. Глаза отца светились от счастья при виде красивого растения или цветка и от гордости при виде одного из его быстроногих жеребцов.

Хорошо, что мы могли хотя бы играть на ферме — современные игрушки нам запретили, и умолять было бесполезно. Отец позволял нам только возиться с козлятами и повторял: для счастья достаточно того, что сотворил Господь. Как-то раз он привел на ферму детеныша газели. Мать не обрадовалась, когда мы с братьями тайком втащили его в дом через открытое окно. Шерсть у газели лезла, и когда мать обнаружила ее следы на мебели, она повысила на нас голос, что редко случалось. Позже мы поняли, что она притворялась сердитой. Мы заметили: она не может сдержать улыбки, наблюдая за нашими проделками.

Помню, как в другой раз отцу подарили детеныша верблюда. Мы были в восторге от его появления. Но вскоре поняли, что верблюжонок еще совсем маленький — его слишком рано забрали у матери. Бедный малютка был так одинок и кричал так жалобно, что отец решил отвезти его на одну из ферм своего брата. Но там его не приняли взрослые верблюды, они напали на малыша, и его нельзя было там оставить. Мы так и не узнали конец этой печальной истории, но меня еще много дней преследовали воспоминания о бедном малыше, так как я всегда любил животных и не мог выносить их страданий.

А однажды один из сводных братьев отца неожиданно приехал к нам на ферму, и его машина была доверху завалена игрушками! Мы никогда еще не испытывали такого восторга. Для нас наступил настоящий праздник, в сто раз лучше, чем Ид аль-Адха (мусульманский праздник вроде христианского Рождества)! Отец скрыл свой гнев от брата, но не от нас и продолжал сердиться, пока все игрушки не были уничтожены. Но доброта дяди подарила нам один из счастливейших дней нашего детства. Вспоминая те далекие дни, я догадываюсь, что дядя нас жалел.

Отец смягчался лишь, если дело касалось футбола. Когда он впервые принес домой футбольный мяч, я был потрясен тем, как нежно он улыбается, наблюдая наш восторг при виде мяча. Он признался нам, что увлекся футболом и с удовольствием играет, когда находит для этого время.

Была еще одна игра, которой мы иногда забавлялись вместе с отцом. Она называлась «игрой в шляпы». Я прыгал от радости, когда отец посылал моего старшего брата на улицу разметить землю для игры. Брат чертил линию в той части двора, где песок нарочно утоптали так, что он был тверд как камень.

Затем отец брал мужскую шляпу и клал ее на линию. Потом отходил к противоположному концу линии и стоял там с очень серьезным видом, оценивая своих соперников — сыновей. Мы вставали у другого конца линии с не менее серьезными лицами. Суть игры в том, чтобы обогнать своего соперника и первым схватить шляпу, а затем вернуться на прежнее место. Каждый из нас боролся сам за себя. По команде первый из стоявших на линии мальчиков бросался к шляпе.

Отец, наблюдавший за нами с другого конца, ждал, пока его соперник подбежит к шляпе, схватит ее и помчится к финишу. Задача отца заключалась в том, чтобы поймать его, пока тот не добежал назад. У отца были невероятно длинные ноги и отличная физическая форма, но его юные сыновья могли летать быстрее ветра. Однако, несмотря на то что мы умели очень быстро бегать, отец всегда побеждал, так как мы с братьями делали для этого все возможное.

Наши традиции не допускают, чтобы мы побеждали тех, кто старше, и, уж конечно, никто не посмеет одержать верх над своим отцом. Из уважения к отцу мы с братьями всегда замедляли свой бег, чтобы он без труда поймал нас, пока мы не коснулись финишной черты.

Но это всегда отравляло мне удовольствие от игры. Я считал, что поддаваться нечестно. И однажды, не раскрывая своих планов братьям, решился обогнать отца: я схвачу шляпу и непозволительно быстро вернусь назад. Не дам ему поймать себя!

В следующий раз, когда мы играли, я знал, что должен победить. Пока не настала моя очередь бежать, все шло как обычно, и братья позволяли отцу поймать себя. Но тут я сорвался с места как ураган, схватил шляпу, развернулся и стремительно помчался назад. Отец был потрясен, осознав, что я бегу слишком быстро и ему меня не догнать. Он резко выпрыгнул вперед, и я почувствовал, как его руки коснулись моих ног. Но я ускользнул, рванувшись в сторону и двигаясь зигзагами. Я слышал, как вскрикнули братья, когда отец упал на землю, ударившись локтями.

Поскольку падение было резким, он сильно ушибся, поранил локти и вывихнул правое плечо. По выражению его лица было видно, что он испытывает серьезные страдания. Я рванулся назад, испуганный и ошеломленный, понимая, что стал причиной несчастья. И со страхом смотрел, как отца посадили в автомобиль и увезли в больницу Джидды.

Затем, после оказания ему первой помощи, нам сказали, что отцу придется терпеть болезненные инъекции кортизона и проходить физиотерапевтические процедуры целых шесть месяцев. Травма была весьма серьезной — из-за нее он не смог даже поехать в Пакистан и выполнять там свою важную работу во имя ислама.

Братья сердились на меня: им уже надоело пребывание отца в Джидде. Они хотели, чтобы он вернулся в Пакистан. Братья считали, что он слишком строго обращается с нами, когда приезжает домой.

Вы, наверное, уже догадались, что мой отец не самый нежный и любящий. Он никогда не обнимал нас с братьями. Я однажды пытался добиться от него хоть какого-то проявления нежности, но услышал в ответ, что надоел ему. Когда он был дома, я находился поблизости и время от времени выкидывал разные проказы, на какие только хватало смелости. Но ничто не помогало пробудить его отеческие чувства. Мои назойливые выходки привели к тому, что он стал держать при себе именную трость. И со временем начал колотить нас с братьями этой тростью за малейшие проступки.

К счастью, к женщинам своей семьи отец относился иначе. Я никогда не слышал, чтобы он кричал на свою мать и своих сестер или на мою мать и сестер. И никогда не видел, чтобы он поднял руку на женщину.

Все суровое обращение доставалось сыновьям.

Несмотря на его жестокость, я любил отца и не мог сдержать радость, когда он возвращался из долгой поездки. Будучи ребенком, я плохо понимал, что происходит в Афганистане, хотя не раз подслушивал, как взрослые мужчины говорили о своей ненависти к русским. Но сам я ненавидел русских не за то, что они оккупировали Афганистан. Я ненавидел их за то, что они отнимали у меня отца.

Хорошо помню тот раз, когда он вернулся после особенно долгого отсутствия. Я отчаянно нуждался в его внимании. Отец сидел на полу и молча изучал какие-то хитрые военные карты. Надеясь, что он не выгонит меня из комнаты, я внимательно наблюдал, как он аккуратно разложил карту на полу, а его серьезное лицо морщилось от размышлений, когда он тщательно изучал каждые холмик и долину, готовясь к очередному военному подвигу.

Не в силах выдержать больше ни секунды, я внезапно пробежал мимо него, громко смеясь и подпрыгивая, выделывая ногами замысловатые па и всячески пытаясь привлечь его внимание. Он махнул рукой на дверь и сказал суровым тоном:

— Омар, выйди из комнаты.

Я бросился к дверям, а затем повернулся и смотрел на него несколько секунд. Потом, опять не в силах сдержать свой ребяческий восторг, ворвался в комнату, смеясь, подпрыгивая и выделывая еще более сложные трюки. Когда бурное проявление моей радости повторилось в четвертый или пятый раз, отец раздраженно взглянул на меня. В течение минуты он молча наблюдал, как я отплясываю, а потом тихо сказал:

— Омар, позови всех своих братьев. Пусть придут сюда.

Я весело умчался, уверенный в том, что мне удалось отвлечь отца от его дел. Надеялся, что он отложит на время свои заботы и поиграет с сыновьями в футбол. Я счастливо улыбался и перебирал своими короткими ножками так быстро, как только мог. Гордился собой, думая о том, что я единственный, кому хватило духу напомнить отцу, что у него есть юные сыновья.

Я собрал всех братьев, быстро и возбужденно выкрикивая:

— Все сюда! Отец хочет всех нас видеть! Идем!

Я не заметил, что старшие братья не выказывают восторга оттого, что отец проявил к ним внимание.

Я все еще надеялся на лучшее, даже когда отец приказал нам выстроиться в линию. Он молча стоял и смотрел, как мы послушно выполняем команду. В одной руке он сжимал свою деревянную трость. Я по-прежнему счастливо ухмылялся, уверенный, что произойдет нечто особенное. И нетерпеливо переминался с ноги на ногу в радостном предвкушении, что отец сейчас научит нас какой-то новой игре. Может быть, одной из тех, в которую играет со своими солдатами, многие из них, как я слышал, тоже были совсем юными.

Стыд, острая тоска и ужас охватили меня, пронзая все тело, когда отец взмахнул тростью и стал двигаться вдоль выстроенной нами линии, ударяя по очереди каждого из сыновей. Маленький комок застрял у меня в горле.

Отец ни разу не повысил голос, мягким тоном отчитывая сыновей и ударяя их тростью в такт своим словам:

— Вы старше своего брата Омара. И вы несете ответственность за его плохое поведение. Из-за его непослушания я не могу закончить важную работу.

Меня охватил панический ужас, когда он остановился передо мной. Я был еще очень мал в то время, и моим детским глазам казалось, что отец выше самых больших деревьев. И хотя я сам только что видел, как он бьет моих братьев, я не мог поверить в то, что он ударит меня этой тяжелой палкой.

Но он ударил.

Возмущение наше было нестерпимым, но никто из нас даже не вскрикнул, зная, что подобное проявление эмоций не пристало мужчине. Я подождал, пока он отвернется, и помчался прочь, не разбирая дороги. Мне стыдно было смотреть в глаза братьям. Я знал: они винят меня в том, что трость отца обрушилась на их спины и ноги.

Я отправился искать утешения в конюшни, где нашел свою любимую лошадь, красивую арабскую кобылицу по кличке Байдах. Она была ростом в четырнадцать ладоней, с угольно-черной гривой и таким же хвостом. Я считал ее королевой — у нее были сильные ноги и гордый взгляд. Байдах тоже меня любила и могла найти в огромной толпе, неслась галопом, чтобы получить из моих рук кусок сочного яблока.

Я провел с Байдах несколько часов, до такой степени потрясенный, что мысли путались у меня в голове. Когда солнце стало клониться к закату, я неохотно вернулся домой — и только потому, что боялся навлечь на себя еще больший гнев. Незаметно проскользнул в дом, стараясь избегать братьев. И когда уже лежал в постели, на меня навалилась такая тоска, что я не сдержался и громко зарыдал.

Мои всхлипывания были такими шумными, что обеспокоенная мать прибежала в комнату и спросила:

— Кто это плачет?

Сдерживая всхлипывания, я зарылся головой в подушку, стараясь заглушить звуки своего позора.

Теперь, повзрослев, я думаю, что у моего отца, вероятно, было слишком много детей и появились они у него слишком рано. А может, он просто был чрезмерно увлечен своей военной деятельностью, и факт нашего существования терялся на фоне столь масштабного явления, как борьба с русскими.

За все детские годы мне вспоминается лишь один волшебный момент, когда отец держал меня на руках. Тот незабываемый случай произошел во время молитвы.

Когда отец бывал дома, он приказывал своим сыновьям сопровождать его в мечеть. Как-то раз мы были на ферме, и прозвучал призыв муэдзина к полуденной молитве. Отец в свою очередь позвал нас с собой. Я был взволнован — время молитвы давало превосходную возможность побыть рядом с отцом. В тот день я забыл надеть сандалии, оставленные у входной двери. Снимать обувь, входя в жилище, — традиция нашей страны.

В полдень песок обжигает, как раскаленные угли. Поскольку я бежал босиком, мои голые ступни вскоре уже горели огнем. Я начал подпрыгивать и вскрикивать от боли. Меня потрясло, что отец наклонился надо мной как высокая гора и подхватил на руки.

У меня во рту пересохло от удивления. Я не мог вспомнить, когда еще отец брал меня на руки. Я был невероятно счастлив и старался прижаться покрепче. Отец всегда пользовался восхитительным благовонием — оно называется уд и имеет приятный мускусный запах.

Я взглянул вниз на братьев со своего высокого насеста и ухмыльнулся. Я ликовал, чувствуя себя гномом, сидящим на плечах у великана и видевшим дальше его самого.

В то время мне было всего года четыре, может быть пять, но я был пухленьким. Отец был высоким и худым, не очень мускулистым, хоть и в хорошей физической форме. Мы еще не дошли до дверей мечети, когда я почувствовал, что стал для отца нелегкой ношей. Он начал тяжело дышать, и мне было ужасно его жаль. Но я так гордился тем, что сижу на его сильных руках, и поэтому крепко вцепился в него, мечтая навсегда остаться в этой надежной гавани. Однако он вскоре поставил меня на землю и ушел, а я семенил за ним своими короткими ножками. Но не мог угнаться за его невероятно большими шагами.

И вскоре отец стал казаться мне далеким миражом.

В то время, когда я носила пятого ребенка, Усама решил завести со мной неожиданный разговор. Он сказал, что подумывает взять вторую жену. И хотя полигамия распространенное явление в мусульманских странах, женщины редко пляшут от радости при мысли о том, что придется делить мужа с другой женщиной.

Слова Усамы сильно меня расстроили, хоть я и понимала, что счастливее многих женщин. Я слышала, что часто саудовские мужчины женятся снова, даже не обсудив это с первой женой. И почувствовала облегчение, когда Усама пообещал, что другая женщина не войдет в наш дом, если я буду против.

Я верила, что Усама хочет взять вторую жену, следуя примеру пророка. Пророку Мухаммеду исполнилось двадцать пять, когда он в первый раз женился на Хадидже бинт Хувайлид. Хадиджа была на пятнадцать лет старше мужа, но их брак продлился четверть века, и за все это время пророк не имел других жен. После смерти Хадиджи пророк Мухаммед женился еще несколько раз, но многие из его жен были немолодыми вдовами, чьи мужья погибли на войне, и нуждались в защите, которую мог дать только брак. Ученые люди полагают, что пророк Мухаммед был женат двенадцать или тринадцать раз.

Количество законных жен прописано в нашей священной книге, в Коране, в Суре 4:3:

На основании этих строк исламские богословы решили, что правоверный мусульманин может жениться на четырех женщинах, но не больше. И нельзя жениться больше чем на одной, если не сможешь обращаться со всеми женами одинаково, — в этом вся хитрость.

Несмотря на мою глубокую религиозность и абсолютную веру в Бога, все же я женщина. Я дрожала при мысли о другой, которую Усама приведет в наш дом. Наша традиция предполагает, что жены одного мужчины станут подругами, а их дети будут играть вместе.

Муж успокаивал меня, снова и снова заверяя, что не возьмет других жен, если я не соглашусь. Его сердце не вынесет, если мое сердце будет страдать. Муж сказал, что оставляет решение этого важнейшего для его жизни вопроса мне и только мне.

Я знала, что не многие женщины в Саудовской Аравии могли рассчитывать на подобное уважение и понимание своих мужей. И я впустила мысль о второй жене в свой разум, пытаясь к ней привыкнуть.

В течение нескольких месяцев вопрос новой женитьбы Усамы оставался главной темой наших разговоров. И как-то вечером муж открыл мне свои сокровенные мысли, признавшись, что его цель — иметь много детей и воспитать их в духе ислама. Услышав такие слова, я вдруг почувствовала, что успокоилась. Мой муж не искал другой жены оттого, что несчастлив со мной, он делал это ради блага ислама.

В конце нашего разговора Усама понял: я осознала мудрость его желания взять других жен. И он мягко напомнил мне важную истину.

— Наджва, — сказал он, — если ты примешь сердцем мое желание взять вторую жену, ты получишь награду на небесах. После смерти ты непременно попадешь в рай.

Мое сердце наконец обрело покой, чувствуя, что смиренное отношение к воле мужа сделает меня еще более праведной в глазах Господа. Я не просила позволения участвовать в выборе второй жены Усамы, а он не спрашивал моего совета на этот счет.

Итак, Усама женился во второй раз. Я не присутствовала на свадьбе, но церемония соответствовала всем требованиям нашей веры. Второй женой моего мужа стала Хадиджа — имя у нее, как у первой супруги нашего пророка. Мне сказали, что она родом из Саудовской Аравии, из глубоко уважаемой семьи Шарифов, потомков пророка Мухаммеда. Хадиджа была на несколько лет старше Усамы, получила хорошее образование и обучала девочек в школе Джидды.

Для мусульманина поступать так же, как пророк Мухаммед, считается огромным благом. Поэтому я любезно встретила Хадиджу и поприветствовала ее в нашем большом доме, где ей отвели отдельные просторные апартаменты. Но, положа руку на сердце, мне понадобилось какое-то время, чтобы смириться с тем, что отныне я должна по справедливости делить внимание своего мужа с другой женщиной.

С первого дня Усама сказал, что будет повиноваться всем предписаниям ислама в отношении нескольких жен. Со мной и Хадиджей будут обращаться одинаково. Это означало, что всё, что есть у мужа, будет поровну делиться между нами: его время, его мысли и даже подарки.

Поскольку он в точности выполнял все предписания ислама, я знала, что теперь Усама будет строго чередовать вечера, проведенные в моем доме и у своей новой жены. И знала, что как хорошая мусульманка должна принять такое положение вещей с чистыми помыслами и легким сердцем. Иначе не получу награды в раю.

Но я не была готова к тишине, наступавшей в доме в те вечера, когда Усама не приходил ко мне. Я редко переступала порог своего жилища и скучала по мужу и оживлению, которое приносил в мою жизнь его приход. Отчаянно стараясь быть хорошей мусульманкой, боролась с чувством пустоты, зная: всё, что делает мой муж, одобрено исламом.

Детям я велела уважать и чтить вторую жену их отца. Я научила детей называть ее «халпи», что означает «тетя с маминой стороны».

Всё постепенно сгладилось и стало привычным. Я начала получать удовольствие от повседневного общения с Хадиджей. Мы навещали друг друга, обменивались книгами, читали вместе, а иногда и вместе обедали. Я немало выиграла от появления Хадиджи и вскоре уже радостно ожидала ее прихода и предвкушала часы, проводимые в ее компании. Постепенно мы стали подругами.

Через некоторое время после появления Хадиджи я родила пятого сына, Османа. Я испытала такую радость, увидев его милое личико, что впервые не ощутила сожаления оттого, что не родилась дочка.

Примерно через год после свадьбы Хадиджа произвела на свет первого ребенка, сына Али. И с момента его рождения ее стали называть почетным именем Ум-Али, что означает мать Али. Меня тоже величали Ум-Абдулла с момента рождения моего первенца. Знакомые мужа называли его Абу-Абдулла, потому что мужчину так же начинают звать по имени его первого сына.

И с того времени мы с Хадиджей растили своих детей вместе. Мои младшие сыновья стали для Али приятелями и играли вместе с ним.

Вскоре после рождения Али Усама в первый раз распорядился о поездке семьи в Пакистан. Прошло несколько лет с тех пор, как Усама пообещал найти нам дом в Пешаваре, но из-за моей беременности и его второго брака поездка все время откладывалась.

Наконец обе жены Усамы и шестеро непоседливых мальчиков оказались на борту большого пассажирского самолета, летевшего из Джидды в Пешавар. Я сгорала от желания увидеть места, в которых мой муж провел столько времени за последние пять лет.

По сравнению со сдержанной красотой Саудовской Аравии Пешавар поражал буйством красок: в этом мусульманском городе собрались люди разных национальностей в ярких традиционных нарядах. По городу ездили кричащего цвета автобусы и такси. Меня, привыкшую к уединению, город ошеломил и ослепил своей яркостью. После того, как русские вторглись в Афганистан в 1979 году, Пешавар стал настоящим лагерем для беженцев, так что там встречались и женщины в парандже, делавшие покупки на местных базарах. Паранджа служит для той же цели, что и абайя — она закрывает тело скромной мусульманки с головы до пят. Но абайя и паранджа сильно различаются по внешнему виду. Саудовская абайя черная, а паранджа может быть нежно-голубого, желтого, коричневого и других цветов. Ее покрой также весьма броский: глаза женщины закрывает сетчатая завеса, спереди паранджу украшают вышивки, а на спине ткань собрана в крошечные складочки.

Усама нашел для нас красивую виллу, где было достаточно простора для его разросшейся семьи. И хотя мы с Хадиджей наслаждались сменой пейзажа и окружения, по существу продолжали жить в изоляции от внешнего мира. Наша семейная жизнь шла привычным чередом, а Усама продолжал заниматься делами вне дома и часто ездил в Афганистан. Но меня радовало, что он стал посвящать больше времени сыновьям, а пару раз даже брал с собой нашего старшего сына, Абдуллу, в Афганистан.

После того как мы провели три летних месяца в Пешаваре, Усама сказал, что отвезет нас назад в Джидду, ведь двое наших старших сыновей уже ходили в школу. Поскольку поездка оказалась удачной, у нас вошло в привычку проводить лето в Пешаваре.

Через год после рождения первого сына Хадиджи, Али, я снова почувствовала, что беременна. И на этот раз была уверена, что после пятерых сыновей наконец появится дочь. Хотя муж был больше обычного занят войной в Афганистане, он вернулся в Джидду как раз к родам. Когда мы увидели, что шестой ребенок тоже мальчик, то дали ему самое дорогое для каждого мусульманина имя — Мухаммед.

Мои шестеро сорванцов вместе с Али вносили немалое оживление в дом бен Ладенов. Уверена, что многие мужчины с почтительным восхищением относились к мужу и к его семье, в которой было уже семеро сыновей.

Вскоре после рождения Мухаммеда муж высказал мне желание взять еще одну жену. По его словам, пришло время, когда исламу понадобится много преданных последователей. И он хотел иметь еще больше сыновей и дочерей, которые будут нести в мир слово Господа. На этот раз Усама сказал, что ему будет приятно, если я сама выберу ему подходящую жену. Я обдумывала его предложение всего несколько дней, а потом согласилась. Мое сердце сказало мне: если я сделаю это важное для моего мужа и нашей веры дело, моя любовь к нему станет еще сильнее и искреннее.

И несомненно, сам Господь помог выполнить доверенную мне задачу, ибо всего через несколько недель после нашего разговора я встретила чудесную женщину из Джидды. Ее звали Харийя Сабар, она была известна как высококвалифицированный педагог — обучала глухонемых детей.

Для меня же было важно, чтобы новая жена моего мужа была набожной. Харийя оказалась очень религиозной, а вдобавок имела и другие качества, которые привлекли меня в ней. С первой секунды, как мои глаза взглянули на ее очаровательное лицо, Харийя мне понравилась. Я беспрестанно наносила визиты то семье Харийи, то семье Усамы, улаживая общепринятые вопросы выкупа и прочие формальности, чтобы устроить их союз.

К наступлению дня свадьбы я уже полюбила Харийю как родную сестру. И мои искренние чувства только росли с годами.

Я помогла Харийе переехать в отдельные апартаменты нашего огромного дома. Ее появление принесло в дом свежую струю, и к моему удовольствию мы проводили немало времени вместе, читая Коран и обсуждая разные вопросы нашей религии.

Благодаря третьей свадьбе Усамы 1985 год оказался полон волнующих впечатлений. По сравнению с ним 1986-й прошел очень спокойно, по крайней мере для всех жен и детей. Впервые за долгое время в семье в течение года не появилось новорожденных.

Главными обязанностями всех жен были забота о благополучии наших младших ребятишек и ведение хозяйства. Нам надлежало присматривать за горничными и другими служанками, а также следить за расписанием старших сыновей — они ведь уже доросли до школьного возраста. С тремя женами, семью непоседливыми мальчиками, множеством горничных, поварих, шоферов и других слуг наш огромный, двенадцатиквартирный дом напоминал гудящий улей. Так много людей сновали туда-сюда, торопясь выполнить свои многочисленные обязанности, что этот неиссякаемый человеческий поток создавал оглушающий шум и суету даже в самые обычные дни, когда имелись лишь повседневные дела.

Мы, жены, часто шутили, что наш дом в Джидде представляет собой мини-копию ООН. У нас работали слуги с Филиппин, из Шри-Ланки, Африки, Египта, Йемена и других стран. И хотя Усама распорядился, чтобы несколько шоферов отвозили наших сыновей в школу и закупали для нас продукты и другие необходимые товары, у его жен было немало дел: требовалось постоянно за всем следить.

Как первой жене Усамы — первая жена считается главной в мусульманском обществе — мне выказывали почтение все вокруг, включая двух новых жен. Но я никогда не ставила себя выше Хадиджи или Харийи. Они стали мне подругами. Между женами бен Ладена никогда не случалось ссор.

В 1986-м я снова забеременела. И искренне надеялась, что вскоре и Харийя объявит о своей беременности. Но этот счастливый день всё не наступал.

Примерно в это время муж пришел ко мне и сказал, что собирается взять четвертую жену. Он поделился со мной своими мыслями, хотя на этот раз не спросил моего мнения и не предложил помочь ему в выборе. Но я уже нашла одну жену для Усамы и считала, что этого вполне достаточно.

Новой женой Усамы стала сестра одного из саудовских борцов за свободу Афганистана. Семья ее была родом из Медины, а звали ее Сихам. Я не присутствовала на церемонии, но помогала новой жене обустроиться в нашем доме.

Вскоре после четвертой свадьбы Усама объявил нам новость, которой я никак не ждала. Наша семья переедет в Медину, на двести миль к северо-востоку от Джидды, потому что Усама будет руководить строительством важного объекта для компании бен Ладенов.

И хотя мне больше нравилось жить в Джидде, я понимала, что Медина — важный для ислама город, ведь именно туда бежал пророк Мухаммед, изгнанный из Мекки неверными. Там находятся дом пророка и его могила. Медину мусульмане называют «Лучезарным городом» или «Городом пророка». И для сердца мусульманина нет места священнее, кроме Мекки.

Привычная жизнь закончилась, когда Усама сообщил о переезде. Хаос воцарился в доме, пока мы собирали и упаковывали наши личные вещи.

В начале моего замужества Усама был весьма щедр, но со временем он стал более склонен к аскетизму, полагая, что добрый мусульманин должен стремиться к строгости и простоте. Когда он укрепился в своих новых взглядах, он приказал, чтобы мебель в нашем доме была самой обыкновенной, еда простой, а одежда сведена до минимума. Единственное, в чем Усама не хотел себя ограничивать, — это его автомобили: они всегда были дорогие и самых последних моделей. Так что у жен и детей Усамы не скопились груды личных вещей и всяких безделушек, которые так любят люди в современном мире. Несмотря на это, даже самые необходимые нам для жизни вещи заполнили не один десяток коробок — поскольку семья была очень большой.

Хотя я с любовью относилась к Медине, ибо нельзя не любить город, столь важный для пророка Мухаммеда, меня не радовал наш отъезд из Джидды. Здесь я чувствовала себя дома: рядом жили тетя Аллия и ее семья, а также мои немногочисленные подруги. И недалеко находилась наша семейная ферма, куда мы выезжали на выходные. Четыре часа езды до Медины — достаточно много, чтобы помешать привычному общению с семьей Усамы и стихийным вылазкам на ферму. А поскольку я была беременна, меня к тому же сильно расстраивало, что мой ребенок родится вдали от знакомых мне мест.

Но не в моих силах было изменить положение вещей.

В Медине мы поселились на просторной вилле, принадлежавшей мужу. Она была огромной, раза в четыре больше обычных домов, и имела четыре вместительных этажа. Но четыре жены, семь детей и восьмой на подходе, а еще множество слуг без труда заполонили бо́льшую часть огромного пространства виллы.

Я как первая жена Усамы и мать его первенца занимала верхний этаж, но и остальные жены имели свой отдельный этаж со спальнями, ванными, гостиными и кухней. И хотя все испытывали радостное волнение от мысли, что мы живем в Городе пророка, вскоре стало ясно, что большинство членов семьи скучают по Джидде.

Однако вскоре на свет появился мой седьмой ребенок, который внес заметное оживление в нашу жизнь. После рождения шестерых сыновей беременность стала для меня обыденным явлением. Я наконец смирилась с тем, что рожаю только сыновей. И приучила себя не вспоминать о тех славных ярких платьицах, что хранились в самой глубине моих шкафов.

Усама, как всегда, приехал домой к моменту родов, и снова мы на всех парах мчались на его машине в больницу Медины. К счастью, с годами родовые схватки стали переноситься легче, и на этот раз ребенок появился на свет очень быстро. Сквозь пелену усталости я услышала голос доктора, сообщивший мне новость, от которой перехватило дыхание. После тринадцати лет брака и рождения шестерых сыновей Наджва Ганем наконец произвела на свет девочку! Трепет радостного ожидания охватил все мое тело. Сердце мое наполнилось совершенно особыми чувствами, когда я взглянула на чудесное личико, нежное и сладкое для меня, словно мед.

Усама тоже казался довольным, хотя и сказал, что испытывал счастье единственно оттого, что видел мой восторг. Мы назвали мою дорогую девочку Фатимой, это одно из любимых имен для мусульман, ведь так наш пророк назвал свою дочь.

Мне не терпелось вернуться домой с моей драгоценной дочуркой и зарыться в коробки со всеми девчачьими нарядами. Какое это было удовольствие! Тот первый год жизни моей малышки был одним из счастливейших в моей жизни.

Дети Усамы бен Ладена восприняли как само собой разумеющееся, что их отец женился на нескольких женщинах и привел их к себе в дом. Мне было два года, когда отец женился во второй раз, четыре, когда взял третью жену, и шесть, когда появилась четвертая.

Я мало задумывался о том, что в нашем доме под одной крышей живут четыре женщины и все они замужем за одним мужчиной, моим отцом. Мать, похоже, относилась к происходящему положительно, так что у ее сыновей не было причин смотреть на это как-то иначе. Вообще, моя мать вела себя очень тактично и даже учила нас уважать других жен отца.

Существует целый ряд причин, по которым в Саудовской Аравии так одобряют полигамные браки. Для местной культуры характерно традиционное доминирование мужчин. И хотя формально в различных общественных организациях даже есть несколько женщин, они занимаются только правами женщин, а все важные вопросы решают мужчины. В частной жизни женщинам иногда позволяется устанавливать свои правила относительно устройства дома и ведения хозяйства, но все их действия подчинены одной цели — угодить мужьям.

В нашем доме женам отца были даны четкие указания в отношении того, как они и их дети должны вести себя, хоть моя мать и утверждает, что отец часто обсуждал с ней личные вопросы перед тем, как принять окончательное решение.

Такая патриархальная система сложилась на Аравийском полуострове с незапамятных времен. В древности мужчины женились столько раз, сколько хотели, и некоторые имели сотни жен. А когда мужчине надоедала его жена, он мог прогнать ее без каких-либо юридических обязательств перед ней. То же касалось и младенцев женского пола. Нередко случалось, что нежелательных дочерей закапывали в землю живьем. Проще говоря, женщина была собственностью мужчин и могла быть выброшена на помойку хозяином, который вправе решать ее судьбу, — отцом, мужем, дядей или сыном.

После того как пророк Мухаммед заложил основы ислама, жизнь женщин значительно улучшилась. Ислам запретил убивать младенцев женского пола. Женщинам обеспечили определенные финансовые права, включая право владеть собственностью. Ислам ограничил число жен четырьмя, специально оговорив, что мужчина должен относиться к каждой одинаково.

Некоторые из исламских богословов полагают, что такие отношения с четырьмя женами практически недостижимы, и в этом кроется основная суть ограничения, установленного пророком. Другие богословы придерживаются иного мнения и говорят, что для разумного мужчины нет ничего невозможного в том, чтобы одинаково обращаться со всеми женами.

Мне всегда нравился противоположный пол. Я еще, не достиг школьного возраста, когда впервые осознал, что любовь между мужчиной и женщиной — очень сильное чувство. Я тогда много думал о женщинах, потому что отец как раз в очередной раз женился.

Впервые я влюбился в очень юном возрасте. И хотя я был еще совсем незрелым, это чувство поразило меня сильнее удара молнии: мне казалось, что сердце мое пронзили насквозь. Моя возлюбленная была «гораздо старше» меня — красивая восьмилетняя девочка, дочь подруги моей матери. Высокая, с каштановыми волосами до пояса, роскошной бронзовой кожей и экзотически черными, как у олененка, глазами. Физическое притяжение было столь мощным, что я просто не мог оторвать от нее глаз. Конечно, продолжения у этой истории не случилось, ведь я был еще слишком мал.

Тем временем я получал огромное удовольствие от лошадей и верховой езды. Отец был прирожденным наездником и скакал на лошади с детства. Своим сыновьям он тоже привил любовь к этим гордым животным с малых лет.

Впервые я сел верхом на коня в четырех- или пятилетнем возрасте. Я был в компании старшего брата, Абдуллы — ему стукнуло девять или десять в то время. Отец доверил своему первенцу познакомить младшего сына с миром лошадей. Абдулла остро чувствовал возложенную на него ответственность.

Я плохо помню тот день, всплывают только самые основные моменты. Вспоминаю, как меня осторожно посадили в седло, Абдулла сел позади меня. Впервые оказавшись верхом на лошади, я сильно разволновался и тут же потерял равновесие. Я был физически развитым ребенком и схватил брата за руки и за шею с такой силой, что увлек за собой, и мы оба свалились на жесткую землю, прямо под копыта лошади. К счастью, кобыла была приучена возить детей и в последнюю секунду успела переступить через наши хрупкие тельца.

Брата сильно потрясло это падение, к тому же он беспокоился, что его сочтут виноватым, если младший брат получит травму, поэтому он сказал, что на первый раз я узнал о лошадях достаточно.

И хотя первый блин вышел комом, я горел желанием попробовать снова. Спустя год или два я уже скакал на неоседланных лошадях не хуже братьев.

Бремя от времени я ездил верхом вместе с матерью. Мать любила кататься верхом, но два обстоятельства мешали таким прогулкам. Во-первых, она была беременна бо́льшую часть моей юности и знала, что ездить верхом опасно для ее здоровья и ребенка, которого она носит. Во-вторых, никто из мужчин, не являвшихся ее близким родственником, не должен был видеть ее на лошади, так что наши прогулки весьма тщательно планировались.

Лошади заняли главное место в моей жизни. Я злился, что отец разрешал мне кататься только на самых смирных лошадях в конюшне, в то время как я мечтал скакать на сильных жеребцах, как старшие братья.

Не могу вспомнить, сколько лет мне было, когда впервые сел на жеребца. Но помню, что я уже имел определенный опыт верховой езды, когда нам с тремя старшими братьями позволили сопровождать отца и семерых его друзей в путешествии по пустыне. Взрослые скакали верхом. А сыновья отца, уже не помню по какой причине, следовали за ними в автомобиле.

Внезапно наш шофер резко затормозил. Одного из друзей отца сбросил его буйного нрава жеребец. К счастью, он не сильно пострадал и смог доковылять до машины, в которой решил продолжать путешествие. И тогда отец подскакал к машине, держа в одной руке поводья коня, оставшегося без всадника. Он наклонился, заглянул в машину и крикнул:

— Кто хочет прокатиться верхом?

Мои братья отвели глаза — все трое. Я был удивлен. Мне казалось, что это такая потрясающая возможность! Я был дерзок для своих лет и выскочил из машины, громко заявив:

— Я хочу! Я поеду!

Никогда раньше мне не разрешали сесть на такого большого и сильного коня, и я боялся, что отец скажет «нет». Но он только пожал плечами и кивнул в знак согласия. Я был так мал, что отцу пришлось вылезти из седла и помочь мне забраться на скакуна. Несмотря на мой малый рост, я чувствовал себя взрослым и важным и радовался, что пришло время показать, какой я ловкий наездник.

Но уже через секунду я испытал настоящий шок. Не успел я сесть в седло, как отец отпустил поводья, и они с друзьями быстро помчались прочь. Не дожидаясь приглашения, мой жеребец задрожал от нетерпения и ринулся вслед за другими лошадьми. У него что, крылья на спине? — с удивлением подумал я. Конь летел по пустыне с такой скоростью, что я не различал, куда мы движемся. Я был так высоко над землей, что казалось, будто сижу на вершине горы. Опасаясь за свою жизнь, я применял все известные мне ухищрения, чтобы остановить жеребца, но он не обращал внимания на команды своего крошечного всадника. Вместо того чтобы замедлить бег, он только увеличил скорость. Я слишком поздно понял, что, хоть я и превосходный для своих лет наездник, это не значит, что мне под силу справиться с любой ситуацией. И я заорал вслед отцу:

— Отец! Останови лошадь! Останови лошадь!

Слава Аллаху, отец в конце концов услыхал мои крики о помощи. Он развернулся и, приблизившись ко мне, ловко выхватил у меня из рук поводья и остановил жеребца.

Я постарался скрыть охватившее меня огромное облегчение, но про себя признал, что мои навыки езды верхом были далеки от совершенства. Я спрыгнул с непокорного жеребца, твердо решив проделать оставшуюся часть пути пешком. Убедившись, что я невредим, отец с друзьями умчались, оставив меня глотать пыль. Вскоре со мной поравнялся автомобиль, в котором ехали братья. Чувствуя, что мой провал доставляет им радость, я старался не смотреть им в глаза. Машина медленно проехала мимо.

Очень скоро и всадники на лошадях, и автомобиль скрылись в дымке, поднимавшейся вдали над пустыней. Я остался совсем один, а мои маленькие ладошки сжимали поводья лошади, которой я не мог управлять. Я почувствовал, как комок подступает к горлу.

Внезапно жеребец чего-то испугался. Он попятился, затем встал на дыбы, брыкаясь передними ногами и нервно пританцовывая на задних. Его мощный рывок напряг поводья. Я вцепился в них в тщетной попытке усмирить жеребца, но хотя я был силен для своих лет, не смог удержать его и выпустил из рук поводья. Еще раз взбрыкнув, жеребец рванул прочь. С ужасом думая о том, какое наказание ждет меня, если упущу одного из призовых скакунов отца, я отчаянно уцепился за стремя — каким-то чудом мне удалось ухватиться за него рукой. Я крепко держал его, чувствуя, как мои колени и ступни ноют от ушибов и ссадин, потому что меня волочило по земле, заросшей полынью и усыпанной мелкими острыми камешками.

Эта дикая скачка закончилась, когда стремя оборвалось. Мир вокруг меня застыл. Я съежился в грязи, выплевывая песок и выкашливая пыль, но продолжал сжимать в руке стремя. Глянув вслед вырвавшемуся на свободу скакуну, я в последний раз увидел его мускулистые ноги и хвост, мелькавшие вдали, пока он несся быстрее ветра. Непоправимое случилось. Я не только не смог управлять призовым скакуном моего отца, но и упустил его. И теперь молча сидел, оглядываясь вокруг и не зная, что делать дальше.

Вскоре пустыня ожила от приятного слуху шума мотора. Наш водитель забеспокоился и решил проверить, всё ли со мной в порядке. Я вскочил на ноги. Сквозь рев двигателя слышался смех братьев. Машина затормозила возле меня. Я не знал, куда деваться от стыда и как себя вести, поэтому притворился, будто ничего не случилось.

Вскоре примчался назад отец. Меня удивило, что он был явно встревожен и опасался за мое благополучие. Когда я неохотно рассказал о случившемся, он засмеялся — что редко бывало — и тем самым подстегнул пыл моих братьев. Они стали хохотать так неистово, что даже обнажили зубы, а в нашей семье это обычно не допускалось.

Даже гул мотора не мог перекрыть радостного гоготания братьев. Надо мной смеялись все, кроме нашего шофера-йеменца. Как я любил этого добряка! Он служил нашим шофером с первых лет моей жизни и, хотя у него были собственные дети, всегда проявлял к нам особенную симпатию. Я бросил на него признательный взгляд.

Поскольку братья продолжали смеяться, я всё острее ощущал свое унижение. Я не хотел, чтобы братья или отец заметили, как мне стыдно, и начал смеяться вместе с ними. И вскоре уже не мог остановиться. Мое бурное веселье достигло такого накала, что слезы покатились у меня из глаз.

В тот безрадостный день меня ждала всего одна хорошая новость. Бросивший меня на произвол судьбы жеребец отца примчался назад на ферму, и позже мы нашли его у ворот конюшни, где он нетерпеливо бродил и ждал нашего возвращения.

Чем старше я становился, тем больше неожиданного мне открывалось. Я постепенно узнавал, что значит быть сыном Усамы бен Ладена. Всей его семье пришлось познакомиться с необычными представлениями отца о том, что он называл «злом современного мира».

К примеру, мы с братьями все страдали от астмы и пережили в юности много серьезных приступов, особенно играя в подвижные игры в жарком климате пустыни. В ряде случаев приходилось срочно отвозить меня в больницу и давать кислород. Учитывая, что мы с братьями были постоянными пациентами в больнице из-за нашего недуга, врачи советовали отцу держать под рукой достаточный запас вентолина и купить ингаляторы. Но отец решительно запрещал давать нам все эти новомодные препараты, каким бы серьезным ни было наше заболевание.

И в отношении всего, за исключением современных средств передвижения, отец считал нужным жить так, как пророк Мухаммед. Поскольку современные лекарства не существовали в те далекие времена, мы не должны были их принимать. И пока один из нас не оказался при смерти, отец запрещал нам применять современные способы лечения.

Он рекомендовал от астмы следующее средство: разломить пчелиные соты и вдыхать воздух через них. Это мало помогало, но отец был непреклонен. Сначала он то и дело напоминал нам о пророке Мухаммеде, а потом стал пугать, что вентолин разрушит наши легкие.

Я часто чувствовал себя так, словно дышу через солому, но пока смерть не стучалась в дверь, никто не обращал внимания на мои страдания. Когда Абдулла стал старше, он услышал про вентолин и украдкой купил немного. Кроме того, разрешил мне пользоваться своим ингалятором.

Я попробовал препарат, как только почувствовал приближение очередного приступа. Всего два «пшика» — и моя жизнь полностью изменилась. Мать в конце концов обнаружила, что мы нарушили приказ отца и пользуемся ингаляторами, но, к счастью, так и не рассказала отцу о нашей дерзости. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы мы перестали страдать.

До того как мы подросли и переехали в Афганистан, мы не встречали людей, разделявших суровые взгляды отца. С того момента, как его дети произносили первые связные слова, нам давали понять, что от нас ждут соблюдения определенных правил: мы должны жить как подобает юным мусульманам.

Как и все дети, мы старались обойти эти правила при каждом удобном случае. К примеру, отец запретил нам шипучие напитки, придуманные в Америке. Как же нам нравилось всё запретное! Пока он был поблизости, мы повиновались его приказам и не прикасались к американской отраве. Но как только представлялась возможность, мы с упоением поглощали пепси-колу и другие газировки.

Существовали и другие странные правила, не связанные с отцовским отвращением к западным товарам. Как только мы начинали ходить, отец требовал, чтобы нам давали очень мало воды. Когда мы подросли, он еще внимательнее следил за тем, чтобы мы пили воду, только когда это абсолютно необходимо. Отец объяснял нам: надо учиться быть стойкими и терпеливыми и необходимо натренировать свой организм так, чтобы он мог как можно дольше обходиться без еды и питья.

Похожие правила были установлены и для дочерей, но приучать девочек к дисциплине отец доверил их матерям. Моим сестрам повезло больше, потому что мать не могла вынести, когда девочки плакали и просили есть или пить.

Даже когда мы были совсем маленькими, отец часто отвозил нас в пустыню неподалеку от нашей фермы. Он решительно настаивал на том, чтобы сыновья сопровождали его в прогулках по пустыне, хотя все мы страдали от приступов астмы. И самым суровым было правило, запрещавшее нам пить до возвращения их этих походов. Отец говорил, чтобы мы и думать не смели о воде. Конечно, всем известно, что передвижение по пустыне сильно иссушает запасы влаги в организме, а это может оказаться опасным для жизни. Правительство специально рекомендует приезжим, путешествующим через пустыни Саудовской Аравии, потреблять как можно больше воды.

Сыновей Усамы бен Ладена учили поступать по-другому. Мы должны были натренировать организм выдерживать в пустыне много часов без капли жидкости. Сыновья бен Ладена должны стать физически невосприимчивыми к враждебному зною пустыни, привить силу и выносливость разуму и телу. Нам постоянно твердили, что надо быть готовыми вести войну в пустыне, когда неверные с Запада атакуют мусульманский мир. Эта идея, впервые зародившаяся в мозгу отца, когда я был совсем крошкой, только крепла с годами.

Наши походы случались так часто, что большинство из них слились у меня в воспоминаниях в одно целое, однако я хорошо запомнил один особенный случай. В тот раз отец объявил:

— Сегодня мы добавим к нашей обычной программе весьма сложную тренировку. Мы будем лазать по горам. Я специально выбрал для нас местность, где много крутых холмов. — Затем, совсем понизив голос, он добавил: — Пока мы не спустимся с холмов, мы не будем пить.

Но мы знали, что обычно отец брал с собой небольшую флягу на тот случай, если кому-то из нас станет плохо из-за жары.

Мы с братьями пали духом при мысли о предстоящих испытаниях, однако ни один из нас не посмел возражать. Мы уже как-то пытались воззвать к разуму отца. Ничего хорошего из этого не вышло. Поэтому, вместо того чтобы начинать бесполезный спор, я решил морально подготовиться к неизбежному.

Мы отправились в путь с шофером, которому приказали всегда сопровождать нас в походах, и послушно тащились по пятам за отцом. Мы поднимались все выше, а раскаленное солнце пустыни пылало над головой. Вскоре наши ноги налились тяжестью, утомленные крутым подъемом. Никто не мог угнаться за отцом. Он с юности приучил себя к физическим нагрузкам. И хотя отец был не слишком мускулистым, никто не мог соперничать с его непреклонным упорством, когда он лазал по горам. Множество раз наблюдая за ним во время походов по пустыне, я со свойственной детям силой фантазии вообразил, что отец способен обойти пешком весь земной шар, не выпив при этом ни глотка воды.

К тому времени, как мы прошли полпути до вершины холма, глаза нашего бедного шофера-йеменца превратились в щелочки. Я видел, как побледнело его лицо, шаги замедлились, а дыхание стало прерывистым. Его голос прозвучал так жалобно, когда он просипел:

— Воды… Мне нужен глоток воды…

Сначала отец не обратил на него внимания. Он смягчился лишь после того, как этот пожилой бедняга, в бороде которого уже мелькала седина, бухнулся на землю и стал умолять:

— Я умру без воды, шейх Усама. Я умру. Всего одну каплю, прошу вас, всего глоток…

Я испытал такое облегчение, когда бедняга наконец утолил свою жажду, что громко выдохнул. К несчастью, истеричный припадок нашего шофера оказался заразным. Вскоре один из моих старших братьев начал плакать — ему казалось, что он тоже скоро умрет от жажды. Я упорно шагал вперед, уставившись под ноги, но слышал, как мои братья сдавались один за другим и выпрашивали у отца глоток воды.

Отец разочарованно поджимал губы, отмеряя порцию воды и давая по глотку каждому из братьев. Я изучал выражение его лица — оно оставалось спокойным и бесчувственным. Гнев стал закипать в моем сердце, он разгорячил мою кровь сильнее, чем солнце аравийских пустынь. И я решил, что скорее умру, чем стану умолять отца. Небось нелегко ему будет признаться матери, что он убил одного из ее сыновей. Но так ему и надо!

Голова моя тяжело покачивалась на шее в такт учащенному биению сердца, а в горле так пересохло, что язык стал распухать, но я не позволял запретным словам сорваться с языка. Никогда еще я не жаждал глотка воды с такой силой. Но не сдавался. И упрямо шагал, пока моя нога не коснулась подножия холма.

Я победно взглянул на отца. Мне удалось пройти его бесчеловечно жестокое испытание. И я не попросил воды. Только мы вдвоем проделали весь путь, не выпив и глотка.

Думая о прошлом, я понимаю теперь, как был удивлен отец, что единственным, кто держался до конца, оказался один из его младших сыновей.

Существовали и другие абсурдные правила относительно нашего поведения. Нам разрешали говорить в присутствии отца, но следовало говорить тихо и тщательно взвешивать слова. Мы не должны были проявлять болтливость. Нам запретили выражать радость по какому-либо поводу. Велели в любой ситуации сохранять серьезность. Нам не разрешали шутить. Запретили выказывать восторг или волнение, чем бы они ни были вызваны. Отец сказал, что нам разрешено улыбаться, но смеяться нельзя. Если мы теряли контроль над эмоциями и начинали хохотать, мы не должны были обнажать верхние боковые зубы. Я помню случаи, когда отец пересчитывал зубы, которые видны, и ругал сыновей за неумеренное проявление веселости.

Все старшие сыновья Усамы бен Ладена испытали на себе враждебное влияние отцовского фанатизма. Первенец Абдулла в детстве никогда не дружил с другими мальчишками, он предпочитал уединение. Его любимым развлечением была езда на мотоцикле. Когда мы жили на ферме, Абдулла часто запрыгивал на свой мотоцикл и исчезал на целый день. Его волосы развевались на ветру, когда он носился по пескам пустыни.

Мой второй брат, Абдул-Рахман, родившийся в 1978-м, был тоже замкнутым человеком и часто сидел в одиночестве, уставившись куда-то вдаль. Помню, когда Абдул-Рахман был еще маленьким, он временами проявлял бурную активность и ломал разные предметы, а в другой раз выказывал недюжинное терпение, возясь часами напролет с кусочками бумаги.

Не знаю, в чем заключалась его проблема. Мне кажется, Абдул-Рахман не умел прочертить четкую границу между своим личным миром и окружающими. К примеру, в детстве он обожал животных, особенно лошадей, но порой его поведение менялось, и он жестоко обращался с животными, которых еще вчера так любил. Эта черта впервые проявилась, когда Абдул-Рахман был еще совсем юным.

Отец тоже замечал тревожные странности в поведении Абдул-Рахмана в детские годы. Однажды отец поделился со мной одним обеспокоившим его случаем:

— Омар, я помню, как однажды пришел к твоей матери, когда твой брат только научился ходить. По комнате бродила любимая кошка матери. Абдул-Рахман бросился к ней и схватил на руки. Он крепко сжимал ее ладонями. Я не знал, что он собирается сделать. К моему удивлению, Абдул-Рахман укусил кошку. Прежде чем мы успели оттащить кошку от мальчика, бедное животное цапнуло его когтями, вырвалось и умчалось прочь. Мы решили, что это просто ничего не значащая случайность, но позже вечером я застал Абдул-Рахмана за странным занятием. Он выслеживал кошку. Медленно приблизившись к ней, он снова схватил ее, крепко сжал и укусил так сильно, что та взвыла от боли.

Отец грустно покачал головой и замолчал.

Саад, третий сын в семье, являлся полной противоположностью Абдул-Рахмана. Он был комедиантом от природы и любил поболтать как никто другой. Саад с воодушевлением обсуждал разные глупости, говорил обо всем, что приходило в голову: о новорожденном козленке, о какой-нибудь смешной выходке младших братьев и даже о йогурте, который ел на завтрак. Саад зачастую не контролировал свою непрерывную болтовню и порой раскрывал другим очень личные, интимные вещи, которые никому не хотелось знать.

Такая безмерная живость Саада постоянно доставляла ему неприятности, поскольку из всех сыновей отца он единственный беспрестанно нарушал строгие правила поведения, установленные в семье. Руки и ноги Саада двигались так же быстро, как его язык. Он не мог просто ходить. Он всегда бежал — пока однажды не выбежал на дорогу прямо под колеса автомобиля.

Это случилось, когда отец был в Афганистане, а мы жили в Джидде. Наш шофер-йеменец, которому поручали присматривать за нами, провожал нас до ближайшей мечети. Саад, как всегда, бежал впереди всех. Он был в таком нетерпении, что беспечно не поглядел по сторонам, перед тем как выскочить на дорогу. И тут раздался противный глухой стук — Саада сбил проезжавший автомобиль.

Мы помчались к месту столкновения. Все сильно разволновались, а больше других шофер, сбивший Саада — это был один из инженеров, работавших в компании отца, и ехал он на служебной машине. Когда бедняга понял, что сбил сына Усамы бен Ладена, он жутко перепугался, как и наш шофер, которому доверили отвечать за безопасность детей. Уверен: они оба уже представляли себе, что лишатся хорошей работы, а возможно, и отправятся в тюрьму на немалый срок. Водителей, ставших причиной дорожного происшествия, которое привело к жертвам, могут держать в тюрьме до момента вынесения приговора.

Мы с братьями окружили простертое тело Саада. Но даже этот несчастный случай не заставил его стать молчуном — Саад непрерывно что-то бормотал и стонал. Вскоре стало ясно, что он не получил серьезных повреждений. Мы стояли и смотрели, как «скорая» стремительно увозит Саада в больницу, а шофер побежал к нам домой сообщить матери о происшествии.

В тот день мы все время околачивались возле взрослых, надеясь узнать, что же будет дальше. Водителю машины очень повезло, что капитан полиции оставил решение вопроса о несчастном случае на усмотрение семьи бен Ладен. Бедняга испытал огромное облегчение, узнав об этом, но потом, осознав, что нашему отцу все же станет известно о происшествии, снова забеспокоился. Не помню, кто именно принимал решение, но кто-то из уважаемых членов семьи — в итоге пришли к выводу, что, поскольку Саад не получил серьезных травм, не обязательно сообщать отцу о несчастном случае, по крайней мере до его возвращения из Афганистана.

К счастью для всех, к тому времени, как отец вернулся в Саудовскую Аравию, Саад полностью оправился. И хотя отец был потрясен, узнав, что его сын попал под машину, он никого в этом не обвинял.

— Несчастный случай произошел не по вине водителя, — сказал отец, — это Божья воля, что Саад попал под машину. И Божья воля, что он выжил. Возблагодарим Господа.

Любому человеку довольно непросто точно описать собственный характер, но я знаю себя достаточно хорошо и убежден, что образ жизни, предписанный нам нашим отцом, и на меня повлиял отрицательно.

Самыми счастливыми в моей жизни были первые годы, до того, как я пошел в школу. Я жадно наслаждался безраздельным вниманием своей матери, по крайней мере в те периоды, когда отец был в Пакистане и Афганистане — пока не появился мой младший брат Осман. После рождения Османа мать стала уделять ему много времени. И тогда я стал чаще бывать в обществе нашего шофера-йеменца, того самого добряка, о котором уже вспоминал раньше.

Когда отец был в отъезде, утро начиналось для нас с первой молитвы. Затем мать встречала нас дома простым завтраком, состоявшим из хлеба, сыра и яиц. По завершении завтрака шофер отвозил старших братьев в школу. После рождения Османа я стал ездить вместе с ними — мне нравилось кататься на машине.

Временами я грустил оттого, что не хожу в школу, как мои братья — я скучал, когда они уезжали. Вернувшись домой, я иногда играл с детьми шофера — они жили вместе с родителями в доме отца. Когда становилось скучно, я шел к матери и следовал за ней как хвостик, пока не приходило время для дневного сна. Проснувшись, обедал вместе с матерью. Обычно мы ели разные салаты и курицу с рисом.

После обеда наш шофер часто брал меня с собой по разным поручениям — он закупал продукты и другие товары для нашей семьи. А ближе к вечеру мы снова ехали в школу — забрать моих братьев.

С годами я становился все более склонным к уединению. Я читал книги в одиночестве. Играл с животными в одиночестве. От рождения любивший животных, я восторженно изучал каждую пташку, залетавшую к нам в сад. Когда мы приезжали на ферму, мне предоставлялась прекрасная возможность наблюдать за разными животными и играть с ними. Я так привык быть один, что стал получать удовольствие от своего одиночества. Когда наша семья путешествовала, мне нравилось находить уединенный уголок и стелить там свою постель, но часто отец замечал это и приказывал мне лечь рядом с братьями.

Я имел весьма своевольный характер и не раз испытывал терпение родителей. Как-то раз захотел пойти в магазин и купить себе что-нибудь особенное. Наблюдая за нашим шофером, выяснил, что человеку нужны монеты, чтобы обменять их на вещи. Я не знал, где мне найти такие монеты. Внезапно в моей голове вспыхнуло воспоминание: мать хранила несколько золотых монет в прикроватной тумбочке в спальне. Эти монетки были подарками от родственников по случаю рождения детей.

Замыслив свой коварный план, я стал внимательно следить за матерью, занимавшейся разными делами. Как только представилась возможность, ринулся в ее спальню, открыл ящик тумбочки и вытащил оттуда две тяжелые золотые монеты. Теперь я знаю, что каждая из тех монет стоила около 1000 саудовских риалов — что-то около 300 долларов.

Я незаметно выскользнул из дома и побежал к магазину, куда мы обычно ездили с шофером. Владельцем магазина был египтянин, очень милый человек. Он не показал своего удивления, увидев, как я вприпрыжку вбежал в двери магазина. Я чувствовал себя совсем взрослым, когда он спросил, что мне угодно. Я показал на какие-то конфеты и газировку, а еще на цветные карандаши — всё то, что было под особым запретом отца. И заплатил владельцу магазина украденными монетами. Довольный успешным завершением своей вылазки, я тихо пробрался в дом и спрятал покупки, боясь, что братья станут просить меня поделиться.

Но мне не повезло. Несколько дней спустя отец заезжал по делам в тот магазин. Когда он вошел, египтянин вынул монеты и отдал моему отцу, рассказав при этом, что его юный сын Омар приходил в магазин без сопровождения взрослых и сделал кое-какие необычные покупки.

Отец был приятно поражен честностью торговца и даже подарил ему в награду одну из этих монет. Но уж конечно, он не был доволен моим поступком. Меня строго наказали за обман и воровство. Но даже самое суровое наказание не могло положить конец моим проказам. Вскоре меня снова стало сверлить желание сходить за покупками. Как и в предыдущий раз, я прокрался в комнату матери. На этот раз нашел бумажные деньги и взял около 500 саудовских риалов.

Зная, что отец наказал слугам особенно внимательно следить за мной, я понимал, как трудно будет ускользнуть незамеченным. Я зашел в одну из наших ванных, вылез в окно и спустился по водосточной трубе. Потом быстро пересек сад. Я испытал облегчение, увидев, что тяжелые металлические ворота не заперты — а значит, мне не придется подвергать себя опасности, перелезая через высокую стену. Я побежал искать магазины, но меня ждало горькое разочарование: все они были закрыты. Оказалось, время было уже довольно позднее.

Я вернулся домой тем же путем и положил деньги назад в мамин тайник. Распираемый от желания похвастаться своими приключениями, я имел глупость признаться во всем старшему брату, Абдулле. Абдулла посмотрел на меня сердито, отправился прямиком к матери и выложил ей всю правду о моих ночных похождениях. Я избежал строгого наказания только потому, что мать не способна была поступить сурово со своим ребенком, даже если он того заслуживал.

Но когда отец узнал о моих эскападах, он назвал меня «маленьким негодяем» и приказал своим людям обнести поверху колючей проволокой стену, окружавшую наши владения. Те приложили все усилия, чтобы стена стала неприступной для всяких плутов. Колючую проволоку натянули в форме буквы Y, так что перелезть через нее стало невозможно. Люди отца очень гордились своей работой и поздравляли друг друга с тем, что теперь сын шейха ни за что не сумеет перебраться через ограду, а кроме того, даже самому искусному вору не удастся ограбить дом бен Ладенов.

Мы оказались заперты от мира, а мир заперли от нас.

Меньше чем через неделю я совершил первую из многочисленных попыток бегства, обнаружив, что, если забраться на стену возле домика привратника, где сидела охрана, там есть одно местечко, где можно уцепиться ногами, повиснуть и, раскачавшись, достать руками до уличного фонаря. А потом, ухватившись за него, съехать по фонарному столбу вниз, пока мои коротенькие ножки не коснутся тротуара.

Когда возводившие ограду строители обнаружили, что я нашел брешь в их превосходной «противоомаровой защите» и каждый день сбегал, они почувствовали себя униженными. После того случая отец стал постоянно держать меня при себе во время своего пребывания в Джидде, повсюду брал меня с собой, заявляя, что его четвертый сын показывает дурной пример братьям своими проделками, ведь к тому времени братья начали мне подражать.

Следующим в семье после меня появился мой брат Осман. Долгое время он оставался самым невысоким из братьев, но однажды вдруг начал расти и не мог остановиться. Он рос не только вверх, но и вширь — сильно потолстел и оставался пухлым в течение нескольких лет. Затем Осман начал стремительно терять вес и стал совсем тощим, при этом еще сильнее вытянулся и ростом догнал отца. Осман всегда был очень тихим мальчиком и никогда не понимал шуток. Когда рассказывали какую-нибудь шутку, он обычно сердился и уходил, надувшись. Он был религиозен, но не в такой крайней степени, как отец. Только в одном Осман походил на братьев — он тоже любил животных и часто ездил верхом.

Мухаммед много лет оставался младшим сыном и в основном был занят играми. Маленький Мухаммед обожал игрушечные машинки, а поскольку отец запретил игрушки, мы с братьями взяли на себя обязанность пробираться тайком в магазины и покупать младшему братишке машинки.

Первая девочка после пяти сыновей, наша сестра Фатима, стала для всех в нашем доме полной неожиданностью — чем-то совершенно новым. Но мы ее обожали. Она часами развлекала родных, когда училась ползать, а потом говорить. Мать столько лет мечтала о дочери, что не могла от нее оторваться, играла с ней, наряжала в забавные платьица. У сестры было красивое личико и курчавые волосы, которые вскоре так отросли, что доставали до пояса. Став постарше, она начала наблюдать за матерью и подражать всем ее поступкам.

Я часто внимательно следил за отцом, когда он играл с младшими детьми. Похоже, ему доставляло удовольствие валяться на полу вместе с малышами и позволять Мухаммеду и Фатиме ползать у него по голове и груди. Он даже обнимал их и целовал. Я не мог припомнить, чтоб отец так открыто выражал свою привязанность, когда я был совсем маленьким. Хотя мать и говорила, что такие моменты случались.

Вскоре после того, как отец женился в четвертый раз, я узнал, что вся наша семья переезжает в Медину. Меня это нисколько не взволновало. Я был слишком мал и не понимал, что повлечет за собой отъезд из Джидды.

Вначале Медина показалась мне потрясающим местом. Глаза мои округлились от восхищения, когда я увидел огромную виллу, где нам предстояло поселиться. Она была еще больше громадного, многоквартирного дома в Джидде. Но вскоре восторг сменился разочарованием. Снаружи наш новый дом казался роскошным особняком, но интерьеры были совсем простыми — помещения выглядели почти голыми. Огромное пространство комнат пустовало: на полах лишь кое-где разбросаны недорогие персидские ковры, а у стен лежали подушки и тонкие матрасы, на которых нам следовало спать.

Меня всегда удивляло, почему наши роскошные особняки были так просто обставлены. Однажды я спросил об этом мать, и она призналась, что в юности мечтала иметь красивый дом с богатым и изысканным убранством, но те мечты остались в далеком прошлом.

Частое отсутствие отца и почти непрерывная череда беременностей не давали матери возможности заняться украшением дома в первые годы брака. А потом, когда они переехали в новый дом, отец изменил свое мнение на этот счет и заявил, что его семья должна жить в простоте и строгости. Он сказал, что не позволит тратить деньги на вычурную мебель.

Вспоминая почти голые стены дома в Медине, я бы сказал, что апартаменты матери напоминали пентхаус, из которого убрали всю привычную роскошь.

И хотя мы продолжали жить вместе, всей семьей, многие из нас скучали по Джидде. Только Сихам, четвертая жена отца, была счастлива: она ведь родом из Медины и могла теперь чаще видеться с близкими. Остальные же грустили, оставив часть своего сердца в Джидде. Для многих из нас она была единственным городом, где мы жили до сих пор. К тому же рядом с Джиддой находилась горячо любимая нами семейная ферма. Мы и представить себе не могли, какой тоскливой станет наша жизнь без привычных поездок на ферму каждые выходные.

Но и о Медине сохранилось несколько приятных воспоминаний. Мне на память приходит один забавный случай, произошедший вскоре после нашего приезда.

Я и самый неугомонный из моих братьев, Саад, в тот день скучали и бегали туда-сюда по огромному дому, стараясь хоть как-то себя развлечь. Когда раздался ласкающий слух стук в дверь виллы, мы помчались поглядеть, кто пришел. На пороге стояли три женщины с закрытыми лицами и протянутыми руками — они просили милостыню.

Саудовцы по своей природе стараются проявлять великодушие, но чаще делают это во время религиозных праздников. Поэтому нищие саудовские женщины в такие дни обычно ходят по богатым кварталам, стучатся в двери и просят подаяния.

Мы с Саадом были еще маленькими. И ни один из нас толком не понимал, что нам следует делать. Сначала мы велели им уходить, а потом Саад внезапно передумал и воскликнул:

— Стойте! Вы не можете уйти!

Я уставился на Саада с не меньшим удивлением, чем скрытые под чадрой женщины. Они смотрели на нас из-под своих покрывал пару минут, а потом одновременно развернулись, собираясь уйти.

Голос Саада стал требовательным.

— Нет! Вы не можете уйти! — снова крикнул он. Помолчав секунду, Саад выпалил: — Наш отец хочет на вас жениться!

Я подумал, что отец, похоже, и впрямь любит, когда в доме много женщин, и пришел к выводу, что идея Саада была вполне здравой.

— Да! — подтвердил я. — Наш отец хотел бы на вас жениться.

Мы с Саадом открыли дверь как можно шире и жестами пригласили женщин войти и устроиться поудобнее в ожидании свадебной церемонии.

Увидев, что мы не шутим, женщины развернулись и помчались прочь с такой скоростью, что их длинные абайи и головные накидки развевались на ветру.

Испугавшись, что потенциальные невесты отца сбегут, мы с Саадом бросились им вслед. Саад ловко обогнал сбитых с толку женщин и умоляюще произнес:

— Вернитесь! Вы должны войти! Это правда! Отец хочет на вас жениться!

Думая о том, как обрадуется отец, получив сразу трех жен, я был полон решимости не упустить их снова.

Взволнованные этим глупым происшествием, бедные женщины оттолкнули нас в сторону и побежали быстрее прежнего. Последнее, что мы запомнили: их черные абайи, хлопающие на ветру.

Был еще один случай, показавшийся тогда смешным, потому что мы не осознавали всю степень опасности. Один из братьев заметил голубиное гнездо в круглой декоративной вазе — одной из тех, что украшали снаружи окна дома на уровне четвертого этажа. Поскольку мы постоянно искали новых развлечений, то стали наблюдать за гнездом. Вскоре из двух яиц, лежавших в нем, вылупились птенчики. Каждый день мы проверяли, как чувствуют себя пташки.

Как-то утром мать голубят не вернулась, как обычно, в гнездо. Мы решили, что наш долг спасти птенчиков. Чтобы добраться до гнезда, мы поднялись на крышу. Абдул-Рахман вызвался слезть оттуда на карниз четвертого этажа и достать птенчиков. Спустившись, он дотянулся до гнезда и стал вынимать из него пташек. Мы с братьями наблюдали, как Абдул-Рахман осторожно передвигается по карнизу и, схватив птенчиков, пытается вскарабкаться назад на крышу. Но мы были такими непоседами, что скоро потеряли интерес к происходящему и нашли себе другое занятие. Мы умчались прочь, начисто забыв о брате, и даже заперли дверь, ведущую на крышу.

Как и во многих саудовских домах, посередине нашего была круглая шахта, вроде широкого и глубокого колодца, тянувшегося от первого этажа до самой крыши. И вскоре Абдул-Рахман стал звать нас, наклонившись над этой шахтой. Но вместо того, чтобы бежать снова наверх, на четвертый этаж, и отпереть дверь, мы предложили ему спрыгнуть. Абдул-Рахман колебался. Но мы с братьями кричали хором:

— Прыгай! Мы тебя поймаем! Прыгай! Мы поймаем!

Мы не соображали, что, послушайся он нас и прыгни, Абдул-Рахман получил бы серьезные травмы и даже мог погибнуть. В то утро мы забыли про боль и смерть, хотя хорошо знали, что такое боль, благодаря суровым наказаниям отца и не раз слышали рассказы о том, как люди в одно мгновение прощались с жизнью. После смерти некоторые даже попадали в страшное место, называемое адом. Наш учитель религии часто говорил нам об ужасах ада, и нам совсем не улыбалось там очутиться.

Но мы искренне верили, что Абдул-Рахман сможет спрыгнуть с крыши на первый этаж и останется невредим. Мы же его подхватим…

Вняв нашим уговорам, Абдул-Рахман опустил птенцов на крышу и сиганул вниз. Но, передумав в последней момент, ухватился за край шахты, а ногами нащупал какой-то выступ внутри. Мы смеялись и хором кричали:

— Давай же, Абдул-Рахман! Мы тебя подхватим!

Уж не знаю, почему ни мать, ни одна из наших трех тетушек не отозвались на весь этот шум. Сегодня, оглядываясь в прошлое, могу лишь предположить: отец так приучил их сидеть взаперти, что они не обращали внимания даже на происходившее у них под носом. К счастью, наши крики встревожили одного из шоферов, и он бросился к входной двери, чтобы проверить, чем вызвано такое оживление. Он посмотрел наверх, куда устремлены были наши взгляды, и увидел свисавшего с крыши Абдул-Рахмана. Взявшись руками за голову, наш шофер шумно выдохнул и издал несколько воплей, а затем с бешеной скоростью ринулся к лестнице и помчался по ней, перепрыгивая через три ступеньки. Добравшись до крыши, он схватил Абдул-Рахмана за руки и с трудом втащил назад.

Взволнованные тем, что стали причиной такой шумихи, мы помчались вслед за шофером вверх по лестнице. Когда мы догнали его, то увидели, что бедняга заметно потрясен. Он выбранил нас — такое случалось нечасто — и сказал, что чуть не рухнул вниз вместе с Абдул-Рахманом. Если бы это случилось, оба они погибли бы, ударившись о твердый мраморный пол с высоты четырех этажей. К счастью, шофер спас всех нас от трагического исхода.

В Медине со мной произошло одно важное личное событие. Мне исполнилось семь, и я поступил в школу Обайи бен Кахаб, присоединившись к школьному марафону, начатому старшими братьями. Столько лет мечтал ходить школу вместе с ними, несмотря на их заверения, что я счастливчик, поскольку могу сидеть дома! Я им не верил. Думал, что они очень весело проводят там время, но из вредности не хотят пускать меня в свою компанию.

Слишком поздно я осознал, что братья не пытались меня обмануть. Школа была источником постоянных мучений, потому что наша фамилия вызывала чудовищную враждебность со стороны учителей. Я был потрясен, узнав, что меня ненавидят просто за то, что я один из бен Ладенов. Было известно, что бен Ладен — одно из самых зажиточных и влиятельных семейств в королевстве. Редко саудовцу из среднего или низшего сословия выпадал шанс познакомиться с членом сказочно богатой семьи моего дедушки. Вероятно, учителей злило, что бен Ладены так влиятельны и богаты. В чем бы ни крылась причина, они использовали любую возможность, чтобы выместить на нас свою зависть и злобу. Несмотря на наши отчаянные попытки угодить учителям, ничто не могло смягчить их гнев. Помню, как один из учителей заявил при всем классе, что деньги и высокое положение моего семейства никак не повлияют на его отношение ко мне. Он был хуже всех и мучил меня сильнее других.

А самое обидное — некоторые ученики подражали его действиям. Была в школе одна шайка мальчишек, которые даже грозились изнасиловать меня и моих братьев! Временами нам приходилось драться, чтобы защитить себя, а если кто-то из нас оказывался в одиночестве против множества соперников, то бежал прочь как ветер.

Учителя в Саудовской Аравии имеют законное право бить учеников палкой, и некоторые из них использовали свое право. Наши оценки часто занижались, порою нам ставили неудовлетворительно, даже если работы были хорошие. Временами побои и издевки становились настолько невыносимыми, что мы умоляли отца отдать нас в другую школу, где наше имя не вызывало бы такой ярой ненависти.

Мы с братьями задавались вопросом, почему сыновья Усамы бен Ладена должны ходить в государственную школу, хотя наш отец, дяди и сыновья дядей ходили в самые лучшие частные школы. Наших кузенов готовили к жизни полной привилегий, а нас посылали в дрянные школы, ставившие под угрозу наше будущее. И в самом деле, наше будущее во многом определили эти низкопробные школы. Дело было не только в жестоких учителях, но и в ненадлежащем качестве образования.

Если бы отец обратился с серьезной жалобой к руководству школы, учителям пришлось бы изменить свое поведение. Но он относился с непонятным равнодушием к нашей проблеме и только читал нам лекции, основанные на его стойких убеждениях:

— Жизнь — это тяжкое бремя. Она и должна быть трудной. Вы станете сильнее, если с вами будут сурово обращаться. Вырастете жизнеспособными и сможете переносить любые невзгоды.

И поскольку за нас было некому заступиться, наши учителя становились все бесцеремоннее.

Учитывая столь неудачный опыт в первой школе, я был на седьмом небе от счастья, узнав в 1988-м, что мы возвращаемся в Джидду — прошел год после нашего переезда в Медину. Всё, о чем я думал тогда: мне больше не придется ходить в школу Обайи бен Кахаб! Братья пытались предупредить меня, что учиться в Джидде будет ничем не лучше, но я не обращал внимания на их слова, будучи уверенным: хуже школы, чем в Медине, просто не существует.

Каждый день, остававшийся до отъезда, был для меня пыткой, но наконец мы упаковали наши пожитки и погрузили их в большие машины, чтобы отправиться назад в Джидду. Я улыбался так широко, когда вновь увидел любимый город, что один из младших братьев предупредил меня, чтобы я не обнажал слишком много зубов. Брат даже начал их пересчитывать, и тогда я перестал улыбаться. Но все равно был счастлив — прохладный морской ветер Джидды действовал на меня как целительный бальзам.

Однако вскоре я узнал, что братья не солгали про школу Джидды. И впал в такое отчаяние, что решил рассказать матери про все притеснения. Она пришла в ужас, но, видимо, побоялась говорить об этом с отцом, который твердо полагал: только он вправе принимать решения в отношении своих сыновей.

Просто чудо, что никого из нас не забили до смерти. Не знаю, как у братьев — эта тема настолько болезненна для нас, что мы никогда ее не затрагиваем, — но у меня на теле и в душе по сей день не заживают шрамы, оставленные зверски жестокими учителями.

За все годы учебы я могу припомнить единственный радостный момент. Как-то раз я нарисовал картину, и ее выбрали для школьной выставки. Никогда раньше мои работы не получали одобрительных оценок. Мать тоже была довольна, уверенная в том, что я унаследовал художественный талант от нее. Думаю, она права.

В то время как школа оставалась постоянным и привычным источником горестей и унижений, кое-что в нашей жизни все же менялось.

Сколько я себя помню, отец постоянно летал в Пакистан и Афганистан ради целей джихада. Джихад — религиозная обязанность каждого мусульманина, борьба во имя Господа. Джихад может быть насильственный и ненасильственный. Ненасильственный джихад — это внутренняя, духовная борьба, борьба с низменными инстинктами ради праведной жизни. Для отца же идея джихада прежде всего означала насилие, вооруженную борьбу против советских войск, притесняющих мусульманскую страну.

Когда мусульманина призывают взять в руки оружие для борьбы с врагами ислама, он становится моджахедом. Самыми известными моджахедами были солдаты, сражавшиеся в Афганистане, включая отца и его арабских бойцов. Движение по борьбе с русскими захватчиками в Афганистане приобрело такую популярность, что Соединенные Штаты в период президентства Джимми Картера, а потом и Рональда Рейгана помогали финансировать деятельность моджахедов, а президент Рейган даже публично одобрил их действия, назвав моджахедов борцами за свободу.

В те дни мой отец был героем и в глазах Запада.

И вдруг все с волнением заговорили о том, что казалось невероятным: советская армия уходит из Афганистана, побежденная кучкой арабов, во главе которых был мой собственный отец!

Помню, я размышлял о том, что теперь будет делать отец, когда у него стало столько свободного времени, ведь все эти годы его жизнь была целиком посвящена войне, шедшей в тех далеких краях. К моему удивлению, у отца появилось еще больше дел: теперь он был героем войны в глазах всех саудовцев, а на героев всегда большой спрос. Саудовское правительство, а также отдельные граждане страны пожертвовали огромные деньги борцам в Афганистане. Более того, многие саудовские мужчины, отцы и сыновья, добровольно сражались с русскими в Афганистане, и многие получили серьезные увечья и даже погибли на поле боя. После стольких жертв саудовские граждане чувствовали, что их доля в этой победе весьма велика.

Вся страна праздновала торжество ислама. Как человек, олицетворяющий героизм, проявленный в войне, отец пользовался большим почетом многих соотечественников и мусульман других стран. Многие хотели встретиться с ним, услышать рассказ о сражениях из первых уст. И хотя отец не искал подобного внимания, он соглашался выступать перед людьми в мечетях и на частных мероприятиях.

Наша жизнь стала обыденнее — мы впервые узнали, что это значит. Наш отец стал таким же, как все отцы: каждый день ходил на работу, занимаясь семейным бизнесом. Но он по-прежнему был страстно увлечен вопросами веры и много времени уделял встречам, связанным с его обязанностями верующего.

К счастью для нас, его характер стал менее скверным на какое-то время — на год или что-то около того. Но он все еще требовал, чтобы его сыновья вели себя до крайности серьезно. Несмотря на бескомпромиссную жесткость отцовских правил, меня расстраивало, когда я слышал от старших братьев, что им удавалось ощутить хоть малую толику свободы, пока отец находился далеко от них, сражаясь с русскими. Братья жалели, что война закончилась!

Когда я был ребенком, то ни о чем не мечтал так сильно, как о внимании отца и его похвале. Но те годы остались далеко в прошлом. Хотя я все еще почитал отца и нуждался в его одобрении, я тоже перестал испытывать необходимость в общении с ним. И, хорошенько поразмыслив, был потрясен открывшейся мне печальной реальностью. Старшие братья говорили правду, которую и я не мог отрицать: жизнь была куда более сносной, когда отец находился вдали от нас.

В 1988 году последняя жена Усамы родила еще одну девочку, Хадиджу. К тому времени наша семья состояла из четырех жен и девяти детей. Следующий год оказался благословенным — он подарил еще двух детей нашей непрерывно растущей семье. Сихам быстро забеременела во второй раз. Получилось, что она родила двух малышей за два года. Во второй раз Бог благословил ее сыном, ребенка назвали Халидом. С того момента счастливую Сихам стали величать Ум-Халид.

Но самой большой радостью для меня стало то, что моя дорогая подруга, Харийя, третья жена Усамы, наконец родила первого ребенка, мальчика, которого назвали Хамзой. Харийя тоже получила почетное имя Ум-Хамза.

И все мы с гордостью могли говорить, что являемся матерями сыновей, а в Саудовской Аравии это дает женщине более высокое положение и почет.

Теперь Усама не так часто ездил в Пакистан и Афганистан. Я воспряла духом, узнав, что война в Афганистане закончилась. Советские войска окончательно ушли из Афганистана 15 февраля 1989 года, и это был особый знак, поскольку в тот же день Усаме исполнилось тридцать два года. И хотя мусульмане не празднуют дни рождения, Усама сказал, что воспринял случившееся как особо дорогой подарок, ведь война, которую он вел на протяжении стольких лет, завершилась полной победой.

Для меня же самым ценным подарком было то, что теперь мой муж мог вернуться к мирной жизни саудовского бизнесмена. Никогда больше Усама не будет солдатом. Больше мне не придется проводить дни в тревоге, ожидая получить скорбную весть, что мой муж погиб в бою.

Мне говорили, что муж стал героем в глазах многих мусульман. Но Усама, похоже, с неохотой принимал свой новый статус. Он не рассказывал мне о полученных наградах и о повальном восхищении, которое вызывало его имя, звучавшее у всех на устах.

Вскоре Усама стал жить обычной жизнью. Утром уходил на работу, вечером возвращался домой. Правда, теперь у него было четыре жены, и он чередовал вечера, проводимые с каждой семьей. Это значит, что муж приходил ко мне только раз в четыре дня. И когда мы ездили на ферму, он тоже чередовал время, проводимое там с нами.

Усама явно преуспел в достижении одной из своих главных целей — иметь много детей ради ислама. В 1990 году в нашей жизни особенно прибавилось хлопот — в семье появились еще трое малышей. Третья жена Усамы, Хадиджа, родила второго сына, Амера. И в том же году почти одновременно случились еще две беременности, завершившиеся весьма необычно.

Я понесла восьмого ребенка тогда же, когда четвертая жена Усамы, Сихам, забеременела третьим ребенком, но Сихам должна была родить на несколько месяцев позже.

Как и прежде, Усама был дома, когда мне пришло время рожать. И по воле Господа в тот самый момент, когда у меня начались схватки, одна из служанок прибежала из апартаментов Сихам сообщить, что у хозяйки начались преждевременные роды. Сначала мы подумали, что у Сихам ложные схватки, ведь ей еще оставалось носить два месяца. Но вскоре поняли — это не так.

Трудно было поверить в происходящее. Не будь мне так плохо, я посмеялась бы, увидев, как мой муж мечется между двумя беременными женщинами и пытается затолкать обеих на заднее сиденье своего нового «мерседеса».

Поездка напоминала сюрреалистический фильм. Мы с Сихам сидели бок о бок, держась за животы и мечтая только об одном — чтобы стихла эта жуткая боль. Как и следовало ожидать, в больнице начался сумасшедший дом, когда персонал стал носиться туда-сюда, стараясь подготовить две комнаты для родов одновременно. Из-за начавшейся неразберихи некоторые медсестры не поняли, что мы все приехали вместе.

Самый смешной момент наступил, когда одна наблюдательная сестра заметила, как Усама носится из моей родильной палаты в палату к Сихам. Эта медсестра была миниатюрной филиппинкой, но достаточно дерзкой. Она накинулась с упреками на моего рослого, сильного мужа и заявила, что тот должен оставаться в комнате жены. Эта малютка-медсестра пригрозила:

— У вас будут серьезные неприятности, если вы будете подглядывать за чужой женой.

Уверена, она здорово удивилась, когда взволнованный Усама заорал в ответ:

— Я не подглядываю! Обе женщины мои законные жены!

Что до меня, то я была счастлива узнать, что родила вторую дочь — девочку назвали Иман. Я беспокоилась, что в доме, где жили одни мужчины, моя нежная Фатима, первая дочка, будет чувствовать себя одиноко.

Сихам тоже родила девочку, получившую имя Мириам, но поскольку роды были преждевременными, Мириам нуждалась в специальном уходе и осталась в больнице на неделю дольше, чем ее мать.

Конец 1990 года принес нам менее приятные новости. Президент Ирака вторгся на территорию соседнего Кувейта. В то время меня сильно беспокоила судьба всех мусульман, живших в нашей части мира, но поскольку я была слабой женщиной, удел которой заниматься домом и детьми, мне оставалось только волноваться за них. Сегодня мне известны некоторые факты о той войне, но лишь благодаря моим взрослым сыновьям. Они поделились со мной информацией, рассказали мне, что их отец был глубоко убежден: иракская армия пересечет границу Кувейта с Саудовской Аравией. Усама даже выступал с речами, предупреждая всех об опасности. Но никто, кроме него, не верил, что иракский президент способен на такую глупость.

Когда началась война в регионе, я поступила, как те солдаты в Афганистане, о которых рассказывал Усама: зарыла голову в песок. Я заботилась о детях и не сомневалась, что мой муж нас защитит.

Когда война закончилась и иракский президент бежал через всю пустыню назад в свою страну, мы решили, что теперь к нам вернется спокойствие. Но ошиблись — по крайней мере, в отношении собственной семьи. Я заметила, что муж становился с каждым месяцем все серьезнее и мрачнее. Потом он сделал кое-что необычное: распорядился отправить меня одну с младшими детьми в Сирию и сказал, что я могу погостить там подольше. Когда я спросила, почему он считает, что я должна уехать из Саудовской Аравии в столь неспокойное время, он объяснил мне:

— Наджва, может случиться так, что пройдут годы, прежде чем ты снова увидишь своих родных.

Так что мы с одним из старших сыновей, Абдул-Рахманом, повезли моих дочерей, Фатиму и Иман, погостить в Сирии. И хотя я волновалась о том, что происходит в Саудовской Аравии, мне доставляло огромное удовольствие знакомить своих малышек с родителями, братьями и сестрами, а также другой родней. Я и до этого приезжала в Сирию навестить близких, но эти визиты случались не так часто, как мне бы хотелось, и были непродолжительны.

Время, проведенное на родине, было сладким как нектар, но когда стал приближаться день прощания с близкими, меня стало посещать странное чувство. Несколько раз посреди веселья на меня словно набегали черные тучи, будто кто-то распростер надо мной сети несчастья. Раньше, когда я гостила в Сирии, то расставалась с родными после веселого разговора, воспоминаний о радостных днях, которые мы проводили в юности на море или в горах.

А в тот раз, прощаясь с близкими, я не могла заставить себя улыбнуться. Но никому не сказала о моей странной тревоге. Только чувствовала, что нечто ужасное произойдет со мной или с кем-то из родных. И в самом деле, прежде чем я вновь увиделась с близкими в Сирии, нечто чудовищное и совершенно неожиданное случилось не только со мной и моими детьми, а со многими людьми в нашем мире. Но я была всего лишь женщиной, чьи полномочия ограничивались домашним хозяйством, и ничего не могла сделать, чтобы изменить будущее, даже свое собственное.

В те годы, когда Наджва продолжала рожать детей, а Омар достиг возраста, в котором начал осознавать, что его жизнь отличается от жизни других детей, Усама бен Ладен всецело посвящал себя конфликту в Афганистане. Война велась с переменным успехом: русские занимали главные города страны, а моджахеды (в число которых входил и Усама) вели партизанскую борьбу. В 1980–1985 годах советские войска предприняли девять крупных наступательных операций, приведших к ожесточенным боям.

В 1985 году Абдулла Аззам и Усама организовали официальную контору, назвав ее «Служебным отделом»: туда посылали на обучение мусульман-волонтеров, которых затем отправляли в Афганистан. Усама больше не желал ограничивать свою деятельность организацией поставок оружия и провианта. Он хотел расширить участие в джихаде, помогая организовать учебные лагеря для тренировки бойцов, строя дороги и создавая собственный отряд бойцов из арабских стран. К тому времени он начал участвовать в сражениях и рисковал жизнью бок о бок со своими людьми, получая серьезные ранения.

Усама также познакомился с главными джихадистами Египта, вдохновившими его на дальнейшую деятельность. Все они придерживались одинаковых взглядов, мечтая возродить исламский мир сразу после того, как Советы потерпят поражение. Эти люди позже стали самыми ярыми последователями Усамы, включая Мухаммеда Атефа, доктора Аймана аль-Завахири, Абу Убайдаха аль-Баншири, Абдуллу Ахмеда Абдуллу и Омара Абделя Рахмана, слепого шейха из Египта.

Поскольку Усама бывал в Пакистане и Афганистане чаще, чем в Саудовской Аравии, он нашел для своей семьи дом в Пешаваре, чтобы его жены и дети проводили там лето. Усама близко познакомил своего старшего сына, Абдуллу, с ситуацией в Афганистане — он брал его с собой в лагерь повстанцев в Джаджи, где жизнь мальчика была в нешуточной опасности. Неожиданно для себя Усама подвергся серьезной критике многих членов семьи и других лидеров джихада за этот поступок, но это был лишь первый из длинной цепочки случаев, когда он принуждал лишенных его энтузиазма сыновей выступать в первых рядах бойцов джихада, ставшего его ярой страстью.

В апреле 1988 года, через девять лет и пять месяцев после первого вторжения советских войск в Афганистан, представители Афганистана, Советского Союза, Соединенных Штатов и Пакистана встретились для подписания соглашения, по которому СССР обязался вывести свои войска с территории Афганистана. Афганистан и Пакистан согласились не вмешиваться в политические и военные дела друг друга. А США обязались прекратить поддержку антисоветских группировок в Афганистане.

Наставник Усамы, Абдулла Аззам, воспользовался случаем для расширения своей организации и базы, которую верующие могли использовать в целях борьбы за создание совершенного исламского мира. Полностью согласный с ним Усама созвал организационное совещание, которое получило название «Аль-Каида аль-Аскарийя», что переводится как «Военная база», а позже название укоротилось и превратилось просто в «Аль-Каиду», что означает «база» или «фундамент». Первое совещание состоялось в доме семьи бен Ладена в Пешаваре в августе 1988 года.

Основатели новой организации заявили, что «Аль-Каида» станет проводить глобальную кампанию, используя как духовное оружие исламской веры, так и военное, то есть будет поддерживать ислам как ненасильственными, так и насильственными мерами. Цели организации: избавление мусульманского мира от пагубного западного влияния, свержение монархов и светских правителей и установление ислама как единственной религии во всем мире. Поскольку война в Афганистане подходила к концу, у Усамы появилось больше времени, которое он мог посвящать грандиозным планам «Аль-Каиды».

После того как Усама взял на себя роль лидера этого движения, между некоторыми его последователями возникли трения. Самые серьезные разногласия были между Абдуллой Аззамом и доктором Айманом аль-Завахири, оба они боролись друг с другом за поддержку Усамы, в том числе финансовую. И если Абдулла Аззам не одобрял насилия, направленного против братьев-мусульман, Завахири был лишен подобной щепетильности. Со временем трения между ними разрослись, превратившись в большую проблему для движения.

15 февраля 1989 года Усама и его бойцы заявили о великой победе. К несчастью, после ухода русских афганские полевые командиры начали ссориться между собой, и каждая группировка была полна решимости захватить власть в изнуренной войной стране. Усама приложил ряд усилий для сплочения лидеров страны, но все его попытки не увенчались успехом.

После завершения войны, когда «Аль-Каида» искала возможность расширить свое движение до глобальных масштабов, на жизнь Абдуллы Аззама было совершено несколько покушений. 24 ноября 1989 года Аззам и двое его сыновей были убиты взрывом трех противопехотных мин, сработавших, когда они ехали в автомобиле в мечеть Пешавара на молитву. Много версий высказывалось в отношении виновников его смерти, но большинство полагало, что за убийством стоял Завахири.

Погибший в возрасте сорока девяти лет, Абдулла Аззам был, вероятно, единственным человеком, который мог бы предостеречь Усаму от совершения в будущем нападений на правителей Саудовской Аравии и Америку.

Вскоре Усама вернулся в Саудовскую Аравию, в Джидду, человеком, в котором пробудилось совершенно новое политическое, религиозное и военное сознание. Он продолжал расширять «Аль-Каиду» и стал активно встречаться с другими арабами, разделявшими его взгляды.

Спокойствие в регионе, наступившее после 15 февраля 1989 года, по окончании советско-афганской войны, длилось недолго. Нет ничего удивительного в том, что отец одним из первых стал бить тревогу, почуяв новую опасность, ведь его ум был словно антенна, улавливающая все новости, касающиеся нашего региона, и в особенности мусульманских стран. Хотя афганские проблемы занимали его более десяти лет, он внимательно следил и за событиями ирано-иракской войны. Эта война, продлившаяся десять лет, началась 22 сентября 1980-го, за год до моего рождения, и завершилась, изнурив обе страны, 20 августа 1988-го, за шесть месяцев до окончания военных действий в Афганистане. Ни Ирак, ни Иран не одержали явной победы в той войне, и отец стал внимательно следить за происходящим в Ираке, убежденный, что Саддам Хусейн, недовольный итогами войны, так просто не успокоится.

Мой отец никогда не был сторонником Саддама Хусейна, он не одобрял светского режима правления, установленного диктатором в мусульманской стране. Отец часто высмеивал Саддама Хусейна и говорил, что тот неверующий. Это самое страшное оскорбление для мусульманина. Отец также осуждал Саддама за его агрессивные устремления, заявляя: «Тот, кто возглавляет такую огромную армию, никогда не перестанет желать войны».

Отца сильно беспокоило, что погрязший в долгах Саддам может польститься на богатства своих соседей, и он решил высказать свои мысли публично. Он завел опасную привычку использовать выступления в мечети и аудиозаписи, чтобы обнародовать свое мнение. Аудиозаписи широко распространялись среди населения Саудовской Аравии, вызывая некоторое неудовольствие королевской семьи, хотя их неодобрение не проявлялось публично.

К сожалению, опасения отца оправдались. Начиная с февраля 1990 года из Ирака в столицу Кувейта и в Эр-Рияд стали поступать довольно жесткие требования: Хусейн, отчаянно нуждавшийся в деньгах, хотел, чтобы Кувейт и Саудовская Аравия простили ему долг в 40 миллиардов долларов, которые он брал на борьбу с Хомейни и иранцами. Соседи Саддама проявили щедрость в поддержке Ирака против Ирана, потому что правительства обеих стран все сильнее беспокоила воинственная, антагонистическая позиция Хомейни по отношению к суннитским правительствам соседних стран. Иран — страна персов-шиитов, а большинство стран Персидского залива населяют арабы-сунниты. Между двумя течениями ислама с незапамятных времен были враждебные отношения. Но Кувейт и Саудовская Аравия отклонили требование Хусейна. Тогда Саддам стал проявлять настойчивость и потребовал дополнительно предоставить ему беспроцентную ссуду в 30 миллиардов долларов, заявив: «Пусть страны Залива знают: если они не дадут мне эти деньги, я найду способ их получить».

Именно тогда иракский диктатор привел свою огромную армию в движение, расположив 100 000 солдат на границе с Кувейтом. Когда ему стали задавать вопросы, он заявил, что проводит обыкновенные военные учения.

Король Фахд призвал все стороны, включая Саддама, собраться вместе на экстренное совещание в Джидде 31 июля 1990 года. К несчастью, совещание закончилось нанесением еще больших оскорблений всем сторонам, а решение проблемы так и не было найдено. В тот вечер отец сказал, что война неизбежна.

На рассвете 2 августа 1990 года армия Саддама Хусейна вторглась в Кувейт, без труда оккупировав территорию этой маленькой страны. Отец повторял: «Саддам нападет на Саудовскую Аравию, чтобы завладеть нефтяными месторождениями в восточной провинции. Это произойдет, как только его военные упрочат свою власть над Кувейтом».

Мне было десять лет. Впервые я по-настоящему понял, что такое война, понял, что она может прийти в каждую страну. И именно тогда осознал, что репутация отца как героя войны заслужила ему такой почет, что его действия не ставились под сомнение. Он был единственным гражданином Саудовской Аравии, которому позволяли ездить в машине с тонированными стеклами и ходить по улицам Джидды с автоматом через плечо. С того момента я стал делать заметки обо всем, что происходило в нашем регионе, и о реакции отца на разные события.

Отец стал мысленно подготавливать себя к возможной войне на территории королевства. Как-то раз он вернулся домой с мотком сверхпрочной клейкой ленты и велел сыновьям наклеить ее крест-накрест на окна, чтобы стекла не разлетались вдребезги, если Саддам начнет сбрасывать бомбы на город. Он велел держать дома запасы еды, свеч, газовых ламп, переносных радиопередатчиков и радиоприемников на батарейках. Он даже купил армейские противогазы для каждого члена семьи. Дети воспринимали обучение использованию противогазов как веселую игру, но отец был как никогда серьезен и предсказывал, что Саддам не побоится применить химическое или биологическое оружие, как сделал в войне с Ираном.

Когда наш дом и семья были готовы к любому повороту событий, он перенес свое внимание на ферму, устроив там склады бензина и еды, а также разместив на ферме большие грузовики. Он пришел к выводу, что ферма может стать прекрасной военной базой, и верил, что королевской семье понадобятся его военные навыки, когда Саддам нападет на нас.

Отец даже купил скоростной катер — на тот случай если придется перевозить семью в безопасное место. Мотор катера сняли и заменили более мощным, а потом поставили катер на морском причале семьи бен Ладен в гавани Джидды. Я был удивлен, когда отец упомянул, что назвал катер в честь Шафика аль-Мадани, героя войны в Афганистане, погибшего в бою.

Конечно, Шафик аль-Мадани был великим солдатом в моих юных глазах. Я встречал этого человека, когда отец привозил всю семью на лето в Пакистан. Мне исполнилось тогда всего восемь лет, и я как обычно был охвачен жаждой деятельности. Как-то раз люди отца занялись погрузкой еды и других необходимых припасов на два грузовика — для отправки на учебные базы в Афганистане. Мы с братьями были в восторге, когда они попросили нас помочь с погрузкой. Я ощутил дрожь, заметив в груде вещей краешек футбольного мяча. Собрал все свое мужество и спросил одного из мужчин:

— Неужели солдаты будут играть в футбол на военной базе?

Тот ответил:

— Да, они будут там играть.

— Вряд ли, — не поверил я и, схватив мяч в руки, попытался сбежать с ним, надеясь, что тот мужчина не успеет среагировать.

Но голос мужчины прозвучал сурово:

— Я же сказал, будут.

С этими словами он выхватил мяч из моих рук и бросил назад в грузовик.

В этот момент юноша лет двадцати вышел вперед и вытащил мяч из грузовика, затем кинул его мне с криком:

— Лови!

Я поймал мяч с таким восторгом, что не смог сдержать радостного гиканья.

Юноша улыбнулся.

— Оставь его себе. Мяч твой, — сказал он.

Я не мог поверить, что мне так повезло. Я спросил молодого человека, как его имя. Он ответил:

— Шафик аль-Мадани.

Я никогда не забуду его доброту. Даже спустя столько времени у меня перед глазами отчетливо встает его юный образ, я и сегодня нередко вспоминаю о нем. Шафик аль-Мадани был невысокого роста, но выглядел крепким и выносливым. У него были короткие черные волосы, тонкая бородка и длинные бакенбарды. А в глазах блестели огоньки — видно было, что моя радость доставила ему удовольствие.

Несколько недель спустя я был сражен печальным известием: отец сказал мне, что Шафик аль-Мадани погиб на поле боя. Во время сражения Шафик и двое других мужчин отважно проникли в опасную зону между афганскими и русскими войсками и наткнулись прямо на линию из вражеских танков и тяжелого оружия. Они стали быстро отступать, но русские погнались за ними.

Понимая, что противник сильно превосходит их численно и спастись невозможно, Шафик вызвался прикрывать остальных, сказав, что они все погибнут, если кто-то не останется задержать противника. Двое других возражали, но Шафик настоял. Уступив ему, они кинулись бежать и все время слышали за спиной непрекращающиеся выстрелы. Добравшись до вершины горной гряды, они обернулись и увидели лежащего на земле Шафика — он был мертв, но все еще сжимал в руках автомат.

Мой отец был особенно расстроен, потому что вспомнил грустный разговор, который состоялся у них с молодым человеком всего за неделю до его смерти. Шафик сказал:

— О шейх, в одной из молитв я прошу Господа, чтобы Он не позволил мне быть погребенным в земле Афганистана. Я готов умереть, но не хочу быть похороненным в этой земле.

Отец вспомнил юного героя, когда покупал катер — он хотел бы, чтобы Шафик был жив и мог рассекать на нем морские волны, а не был зарыт где-то в грязи вдали от родины. Признаюсь, я воображал, как мы с родными отважно убегаем от приближающихся иракских войск на быстром катере, названном в честь Шафика аль-Мадани.

А если на Саудовскую Аравию не нападут враги и нам не придется устраивать дикую гонку ради спасения, мы с отцом просто поедем на этом катере покататься.

В те дни отец был патриотом, преданным своей стране и королю. Отец уже знал, что вызвал неудовольствие королевской семьи публичными нападками на Саддама, поэтому предупредил своих служащих:

— Если кого-то из вас остановят или даже арестуют полицейские либо солдаты, не сопротивляйтесь. Поднимите руки и следуйте, куда прикажут. Не пытайтесь бежать. Не пытайтесь защищаться. Я позабочусь о вашем освобождении.

Снова и снова отец повторял:

— Семья бен Ладен поддерживает королевскую семью. Мой отец был доверенным лицом и другом нашего первого короля, Абдул-Азиза. Теперь сыновья моего отца поддерживают сыновей Абдул-Азиза.

Как сын Мухаммеда бен Ладена и герой войны, отец все еще имел возможность тесно общаться с членами королевской семьи. Убежденный в том, что Ирак пересечет границу Кувейта и нападет на Саудовскую Аравию, он высказал свои идеи королевской семье. В те неспокойные дни он встречался со многими принцами, а самое важное — он навестил могущественного министра внутренних дел страны, принца Наифа бен Абдула Азиза аль-Сауда, единородного брата короля Фахда бен Абдула Азиза аль-Сауда. Отец предложил королевской семье свои услуги для борьбы с Саддамом, вызвавшись привести в боевую готовность двенадцать тысяч ветеранов афганской войны, еще остававшихся под его командованием. Он заверил принца Наифа, что сможет вооружить и экипировать солдат для защиты самой святой исламской страны в мгновение ока. Все, что нужно для этого — одобрение короля.

Для Саудовской Аравии типично, что ни одно решение не принимается поспешно. Королевская семья не ответила ни «да», ни «нет». Отцу сказали, что с ним обсудят этот вопрос позже.

Тем временем Саддам подливал масла в огонь, публично выражая ненависть к саудовским правителям и угрожая нашим границам своей огромной армией. Тогда в королевство с большой помпой прибыли американские высокопоставленные лица, пытаясь убедить королевскую семью пропустить через свою территорию американские вооруженные силы для борьбы с Саддамом. Отец был потрясен, когда понял, что его предложение по защите королевства просто проигнорировали.

Он узнал из арабской прессы, что для защиты Саудовской Аравии создается огромная коалиция вооруженных сил, возглавляемая Соединенными Штатами. Отец верил, что его бойцы без посторонней помощи сумели бы нанести поражение Саддаму. Я слышал, как он разгневанно вопрошал:

— Неужели армия Саддама сильнее, чем могучая армия русских? Нет!

И горько сетовал:

— Нам не нужны американцы!

Но отец выражал свою горькую обиду только родным и друзьям, не высказываясь публично. Он оставался преданным сторонником королевской семьи. Ведь уже столько лет бен Ладены и аль-Сауды тесно сотрудничали ради процветания Саудовской Аравии. Однако пренебрежение со стороны королевской семьи было для отца горькой пилюлей — он ведь уже рассказал своей семье, а также друзьям и знакомым, что предложил военную помощь королю, и даже мысли не допускал, что его услуги отвергнут.

Дело было не только в уязвленной гордости. По мнению отца, вся Саудовская Аравия являлась святой землей ислама, и нельзя было осквернять ее присутствием христианских и иудейских солдат из Америки и других западных стран.

С момента образования в 1948 году государства Израиль мало кто из мусульман считал, что Америка — друг арабским странам. И в то время многие, не только мой отец, были убеждены, что американское правительство использует кризис на Ближнем Востоке как повод ввести свои войска в Саудовскую Аравию, чтобы превратить страну в базу для наводнения региона своими мерзкими безбожными взглядами.

Вскоре преданность моего отца королевской семье дала трещину.

Как-то раз отец пригласил меня сопровождать его в течение дня на обычных деловых встречах в Джидде, и я с радостью присоединился к нему. Мы переезжали из одной компании в другую, а потом в какой-то момент к отцу подошел один из доверенных служащих. Даже мои юные глаза заметили, что он сильно нервничает. Мужчина что-то прошептал на ухо отцу. Отец побледнел.

Думаю, побледнел и я, узнав, что правительственные силы рано утром вторглись на нашу ферму в Джидде. Мы узнали, что вооруженные до зубов саудовские солдаты окружили ферму, а затем арестовали всех работников и находившихся там ветеранов войны.

Когда отец вернулся из Афганистана, он договорился о том, чтобы около ста бывших бойцов-моджахедов получили визы в Саудовскую Аравию — отец предоставил им жилье на своей ферме. Многим из них по той или иной причине отказали в визах в родные страны. Думаю, поэтому отец и привез их в Саудовскую Аравию.

Наши работники и ветераны войны послушались указаний отца. Они подняли руки вверх и выполнили приказы солдат. Несмотря на мирное поведение, их, как нам сообщили, отправили прямиком в тюрьму. Все запасы, столь заботливо заготовленные отцом, были конфискованы. Месяцы работы и миллионы риалов оказались потраченными зря.

Отец пришел в такую ярость, что не мог вымолвить ни слова. Но зато он мог двигаться. И, как всегда, стремительно. Мне пришлось бежать со всех ног, чтобы угнаться за его широкими шагами, когда он помчался в свой офис в Джидде.

Оттуда он позвонил кронпринцу Абдулле, сводному брату короля Фахда и человеку, который в один прекрасный день может стать королем — иншалла (на все воля Аллаха). Я молча слушал, как он пересказывал подробности учиненного разгрома принцу.

Разговор был коротким. Отец сказал, что кронпринц Абдулла ничего не знал о случившемся, но пообещал провести расследование и сообщить о результатах. Мой отец был высокого мнения о кронпринце и всем сердцем верил, что тот говорит ему правду. Однако боль, причиненная этим событием, навсегда изменила чувства отца по отношению к королевской семье и стала отправной точкой на трагическом пути, приведшем к гибели многих невинных жертв.

Отец еще сильнее разозлился, когда объяснений так и не последовало, хотя он непрерывно общался с самыми высокопоставленными особами, заявлявшими, что они представляют кронпринца Абдуллу или короля Фахда. Мы испытали огромное облегчение, когда королевская семья наконец приказала освободить наших работников с фермы и ветеранов афганской войны.

Осенью 1990 года части американских вооруженных сил хлынули в Саудовскую Аравию. И хотя многих саудовских мужчин оскорбляло само присутствие военных из западных стран, в основном христианского вероисповедания, пришедших защищать честь мусульманского государства, вдвойне ранила одна из неизбежных особенностей такой защиты — Королевство Саудовская Аравия наводнили солдаты-женщины.

Впервые увидев женщин-солдат, выглядевших весьма профессионально и решительно, отец стал откровенно высказываться против решения королевской семьи впустить в страну западные войска. Воздев руки к небесам, он восклицал:

— О, Аллах! Женщины будут защищать саудовских мужчин!

Более страшное оскорбление трудно себе представить! Отец впал в такое отчаяние, что даже заявил: он не в силах больше выносить скверну, которой пропитан воздух вокруг неверных. Он разражался градом критических высказываний, нападая в своих речах на королевскую семью, американцев, британцев и всех остальных, кто, по его мнению, действовал во вред исламу.

Отец выступал в местной мечети, рассылал листовки, делал аудиозаписи — и повсюду критиковал правительство, которое, по его заявлениям, превращало Саудовскую Аравию в колонию Америки. Королевская семья испытывала все более сильное недовольство его поступками и имела на это полное право, ведь она отвечала за благополучие всей нации и приняла мудрое решение, не вручив будущее страны моему отцу и двенадцати тысячам его моджахедов, хоть никто и не отрицал храбрости этих бойцов.

Я любил отца, и мне трудно критиковать его действия, но должен сказать, что я был твердо убежден: королевская семья поступила разумно и на благо всей страны.

Мой отец не примирился с существующим положением даже после того, как борьба за выдворение военных сил Саддама из Кувейта завершилась полной победой, причем быстро и почти без человеческих потерь. Похоже, столь легкая победа еще больше его рассердила. Мне кажется, он предпочел бы поражение от руки других мусульман победе, одержанной благодаря неверным. Его ярость только усилилась после окончания войны в Заливе, когда стало ясно, что какая-то часть американских солдат останется на территории Саудовской Аравии. Он говорил об этом в мечети:

— Продолжающееся по сей день присутствие американских войск доказывает, что мои опасения относительно загрязнения нашей страны безбожниками начинают сбываться.

Я не знаю всех подробностей, потому что был еще юн и отец не считал нужным посвящать меня в свои дела. Но я чувствовал, что недовольство отца приведет к нежелательным переменам в жизни нашей семьи.

Конечно, теперь я знаю, что отец был зачинщиком ссоры с королевской семьей. И хотя они спокойно пытались уладить разногласия, он упрямо отклонял все их призывы к разумному диалогу, а его жалобы и протесты становились все неистовее, пока маленькая болячка не превратилась в гноящуюся язву. Нападки отца стали настолько неразумными, что в конце концов члены королевской семьи начали в гневе воздевать руки к небу. Принц Наиф, министр внутренних дел, сообщил отцу, что ему запрещено покидать страну. В Саудовской Аравии подобные действия правительства — первый шаг к аресту гражданина. Неужели в будущем отца ожидала военная тюрьма?

Старшие братья отца пытались его образумить, напоминая о преданности нашей семьи королевской династии. Но отец не реагировал и отказывался изменить свое поведение.

В доме возникла напряженная обстановка. Когда отец был сильно раздражен, его недовольство сказывалось на всех членах семьи, на каждой жене, на каждом ребенке. В самый разгар кризиса отец неожиданно велел матери взять Абдул-Рахмана и двух маленьких дочерей и поехать погостить на долгий срок в Сирию, к ее родителям и братьям с сестрами.

Но все сыновья, за исключением Абдул-Рахмана, оставались в Джидде. Затем в один прекрасный день отец просто исчез, не сказав нам ни слова. Один из служащих отца сообщил нам, что шейх Усама уехал из королевства по делам. Мы с братьями удивлялись, как ему удалось совершить невозможное. Вспомнив мощный катер «Шафик аль-Мадани», я стал опасаться, что он совершил дерзкий побег — без меня.

Я испытал облегчение, узнав, что это не так. Отец убедил одного из принцев позволить ему выехать из королевства, чтобы уладить какие-то важные дела в Пакистане, и дал слово, что вернется раньше, чем его отсутствие станет кому-либо заметно.

Мы ждали возвращения отца, но ждали напрасно. Когда мать вернулась из Сирии, нашей семье сообщили, что отец не вернется и что мы вскоре тоже должны уехать. Теперь мы будем жить в Африке.

Я обошел дом. Меня мало волновали личные пожитки. Единственное, о чем я не мог не думать, — это моя любимая кобылица в конюшне отца на ферме. Что произойдет с красавицей Байдах? А с нашими любимыми жеребцами: Лазазом, гнедым скакуном с белым пятнышком на лбу, и Адхамом — белоснежным жеребцом с черной гривой и черным хвостом? Адхам был у отца особенным, это конь для сражений, достойный самого короля.

Скоро я узнал новость, разбившую мне сердце: Байдах придется оставить, потому что саудовские законы запрещали вывозить арабских кобылиц из страны. Единственное утешение — Лазаза и Адхама мы возьмем с собой, так как не было закона, запрещающего вывоз жеребцов.

Знай я тогда, какое будущее ожидает моих любимых коней, то сделал бы все, чтоб спасти их, спрятав в песках королевства.

Я верю, что только Бог решает, что с нами будет. Моя вера поддерживала меня даже в тот момент, когда мы поднимались на борт огромного пассажирского самолета, покидавшего Саудовскую Аравию, страну, которую я полюбила так же сильно, как Сирию, свое отечество.

Моя стойкая преданность Богу подкреплялась неколебимой верой в собственного мужа. Я доверяла мужу слишком безоговорочно. Мой разум неизменно подтверждал моему сердцу, что все идеи и планы мужа были на благо его жен и детей. В конце концов, на протяжении семнадцати лет нашего брака Усама принимал все важные решения в нашей семье. И у меня не было причин опасаться того, что говорил мне или делал для меня муж.

Моя безграничная вера действовала на меня успокаивающе, и, разумеется, это отражалось на моем лице. Ведь с детства я не умела притворяться, что испытываю чувства, которых на самом деле не было. Моя безмятежность сказалась на поведении детей. В основном они выражали любопытство и радость по поводу предстоящего перелета и путешествия и смотрели на них как на приключение, которое позволит им разнообразить жизнь, забыв на какое-то время про учебу и другие обязанности.

Наш багаж перевозили на грузовом корабле, уже давно покинувшем берега Саудовской Аравии. А наша семья села на борт самолета, который вскоре взмыл в ярко-синее небо Джидды и поплыл над бескрайней пустыней.

Нас было восемнадцать. Каждой жене и ее детям достались места в разных частях самолета. Между нами сидели незнакомые пассажиры, но мы не обращали на них никакого внимания. Мы постоянно обменивались взглядами, смотрели то на тех, кто спереди, то на тех, кто сзади, стараясь сквозь чадру разглядеть друг друга, и молча задавались вопросом, как себя чувствуют другие жены, всё ли у них в порядке. За эти годы жены Усамы стали на удивление дороги друг другу, хотя все мы были замужем за одним человеком.

Первая семья Усамы состояла из меня и моих восьмерых детей. Абдулле, моему дорогому первенцу, который всегда заботился о младших братьях и сестрах, исполнилось тогда пятнадцать лет. Абдул-Рахману, второму сыну, который стремился проявить себя во всем, что вызывало у него хоть малейший интерес, было тринадцать. Оба старших сына вели себя очень тихо, стараясь показать, какие они взрослые и ответственные.

Болтуну Сааду, которого братья частенько называли шутом, стукнуло тогда двенадцать. И как обычно, непоседливый Саад был в восторге оттого, что вокруг столько слушателей, которым некуда сбежать, и вступал в разговор с каждым, кто выказывал хоть малейшее желание его слушать.

Самый чувствительный из моих сыновей, Омар, был тогда в нежном десятилетнем возрасте и уже начинал проявлять себя как серьезный мальчик, давая искренние и умные советы своим братьям и сестрам. Он сидел тихо, с напряженным выражением лица. Материнский инстинкт подсказал мне, что его все еще волнует судьба наших кобылиц. Мой четвертый сын обожал животных и всегда беспокоился о какой-нибудь божьей твари.

Восьмилетний Осман и шестилетний Мухаммед резвились и были в отличном расположении духа, присущем их юному возрасту. Оба хихикали и дурачились, находя все новые поводы для веселья.

Четырехлетняя Фатима сидела рядом со мной в грациозной позе. А отрада моих очей, годовалая малышка Иман, копировала каждое движение старшей сестры. Мои маленькие дочурки были для меня источником постоянной радости.

Вторая семья Усамы состояла из Хадиджи и ее детей. Она сидела всего в нескольких рядах от нас со своими обожаемыми сыновьями — Али, очень серьезным и милым семилетним мальчиком, и Амером, двухгодовалым малышом.

Третьей была семья Харийи, самой близкой моей подруги среди жен. Она внимательно наблюдала за своим сыном Хамзой, подвижным трехлетним мальчиком, который выкидывал всякие забавные штуки.

Четвертая семья Усамы состояла из Сихам и троих ее детей: Хадиджи, красивой четырехлетней девочки, Халида, жизнерадостного трехлетнего карапуза, и Мириам, преждевременно родившейся малышки, но теперь совершенно здоровой — благодарение Господу.

Эти четыре женщины и их четырнадцать детей летели к своему единственному мужу и отцу.

В моем воображении все время всплывало лицо Усамы. Я жаждала увидеть мужа, ведь прошло уже несколько недель, как он таинственно исчез из Саудовской Аравии. С того момента мне не сообщали почти никаких сведений, но передали поразившее меня указание мужа: «Наджва, не оставляй в Саудовской Аравии даже битой тарелки».

Я знала, что Усама встретит нас по прибытии. И молилась Богу, надеясь, что в планы Всевышнего входит разрешение всех проблем, с которыми столкнулся муж, что Господь вскоре вручит ему ключи от закрывшейся для него двери в родную страну. Тогда мы сможем вернуться домой.

Мои раздумья и мои непоседливые малышки так занимали меня, что два часа полета пронеслись незаметно. Вскоре командир экипажа объявил, что пора приготовиться к посадке.

Когда мы приблизились к земле, я стала разглядывать в маленький иллюминатор наш новый дом, Хартум. И поскольку никогда не бывала в стране, которую должна была теперь называть домом, меня разбирало любопытство.

Прижав лицо к стеклу, я смутно различала сквозь чадру голую, лишенную растительности землю под нами. Крохотные домики и ниточки дорог постепенно стали расти в размерах. Мои глаза тотчас заметили, что Хартум совсем не похож на Джидду.

Некогда маленький портовый городок Джидда превратился за последние десять лет в огромный современный мегаполис, который мог похвастаться новыми комфортабельными зданиями и ультрасовременными дорогами. Хартум представлял собой полную противоположность: выжженные солнцем дома из кирпича и глины, всего в несколько этажей. Я не очень хорошо видела с высоты, но мне показалось, что большинство дорог немощеные. А когда мы снизились для посадки, грязь и пыль вокруг стали бросаться в глаза.

Конечно, Джидда тоже постоянно страдала от близости пустыни, каждый день предательски подбиравшейся к городу, но вся страна поставила целью бороться с наступлением песков, препятствуя их коварным попыткам проникнуть на городские улицы. В Хартуме всё было иначе. Я подумала, что жители Судана, вероятно, не располагали теми финансовыми возможностями, которыми Господь благословил Саудовскую Аравию и Джидду.

Я знала кое-какие факты о Судане. Это самая большая страна на африканском континенте, ее возглавляет исламское правительство. Соседями Судана являются Египет, Эфиопия и Эритрея — мне кое-что было известно об двух последних странах благодаря разговорам с нашими компаньонками, очень умными молодыми женщинами, оставшимися в Саудовской Аравии. После нашего отъезда они нашли работу в других семьях — тем очень повезло.

Как и Саудовская Аравия, Судан с одной стороны омывается Красным морем.

Хартум, город, куда прилетел наш самолет, был столицей Судана, хотя это сравнительно молодой город, основанный только в 1821 году. Белый Нил, берущий начало в озере Виктория, и Голубой Нил, текущий из Эфиопии на запад, встречаются в Хартуме как два близнеца, а покидают город как единое целое, отправляясь на север, в Египет, благодаря которому эта река знаменита на весь мир.

Мои дочки подскочили и захихикали, когда колеса самолета запрыгали по ухабистой посадочной полосе. Фатима последовала моему примеру и тоже прильнула к иллюминатору, разглядывая ландшафт: голые пыльные равнины, местами заросшие полынью. Кое-где торчали запыленные деревца, казавшиеся настолько чужеродными, что невольно возникала мысль, будто они каким-то неожиданным образом вылезли из земли. Мы наблюдали, как люди суетятся рядом с крошечными домиками. Суданские женщины носили яркие, свободного покроя платья и такие же яркие головные повязки. Большинство мужчин одевались в традиционные галабии, просторные рубахи длиной до щиколотки, а на голове у них были тагии — небольшие тюбетейки. Другие предпочитали сирвалы и раги — мешковатые штаны и туники до середины бедра, обычно одинакового неяркого цвета.

На какое-то мгновенье я задумалась об этих людях, о том, как они живут, но вскоре наш самолет подрулил к терминалу, и я потеряла их из виду. Терминал представлял собой современное здание из бетона высотой примерно в три этажа. После приземления внимание мое сосредоточилось на детях.

Держа на руках Иман, я следила, чтобы Фатима оставалась рядом со мной, и жестами велела сыновьям держаться поблизости. Началась сутолока. Все старались побыстрее пробраться к дверям и сойти вниз по трапу, который сотрудники аэропорта уже подкатили к самому выходу.

Едва переступив порог самолета, я заметила высокую фигуру мужа, стоявшего возле длинной черной машины — такие обычно вызывают ассоциации с VIP-персонами. Вооруженные до зубов охранники кружили рядом. Стекла машины были затемнены для защиты от посторонних взглядов — это семейная традиция бен Ладенов. Несколько похожих машин выстроились в ряд возле первой. Все они ожидали прибытия большой семьи мужа, чтобы отвезти в наше новое жилище.

Я подошла к мужу. Я знала его достаточно хорошо и без слов поняла: он испытывает огромное облегчение оттого, что мы добрались благополучно. Мы обменялись лишь кивком и обычными приветствиями. Мусульманские мужчины и женщины не выражают свои эмоции и не прикасаются друг к другу на публике, даже если женаты уже много лет и дали жизнь стольким детям.

Всё было устроено заранее. Муж являлся достаточно влиятельным человеком, и нашей семье не пришлось сталкиваться с нудными формальностями паспортного и таможенного контроля.

Как только все расселись по большим черным машинам, машины охранников окружили наш караван, и мы помчались на всей скорости. Мои девочки радостно скакали по всей машине, избавившись наконец от стесняющих движение ремней безопасности, а я время от времени поглядывала в тонированное окно, стараясь получше рассмотреть Хартум.

Вскоре мы въехали в фешенебельный район города, и я увидела много красивых, недавно построенных домов. Я знала, что мы поселимся в этом районе — богатом пригороде Хартума, известном как Аль-Рияд Вилладж. Дома там были почти одинаковыми по размеру и стояли совсем близко друг к другу.

Усама выбрал четыре дома в Аль-Рияд Вилладж для своей семьи и охраны, нанятой для нашей безопасности. Тот, что предназначался для семьи, был весьма мил — просторное трехэтажное здание. Как обычно, я жила на верхнем этаже, а другие жены занимали этажи подо мной.

Мои старшие сыновья быстро выбрали комнаты для себя, а я приняла решение за малышей. В целом я испытывала облегчение и радость, оттого что наша семья снова вместе, а значит — всё будет хорошо. Муж провел первую ночь в моих комнатах. Его присутствие было мне приятно.

Через две недели жизнь вошла в привычное русло и стала во многом похожа на прежнюю жизнь в Саудовской Аравии. Муж нанял двух местных женщин помогать по хозяйству и с детьми, хотя в последнее время Усама и намекал мне, что я должна заботиться о наших детях сама. Конечно, в мусульманских странах все решения принимают обычно мужчины, но по данному вопросу у меня было свое мнение. Я полагала, что, имея восемь детей, включая малолеток и грудных младенцев, вправе просить себе помощников. И была весьма решительно настроена по этому поводу, так что в конце концов Усама нанял двух девушек, они были очень милые и услужливые.

Каждое утро мы поднимались вместе с солнцем и после первой молитвы вновь ложились в постель. Еще немного отдохнув, мы вставали и шли убедиться, что сыновья не опоздают в школу. В Хартуме дети завтракают в школах, и наши сыновья не стали исключением.

Я была рада услышать, что Усама распорядился отправить старших сыновей в хорошую частную школу. К тому времени я уже знала, какие страдания переносили мои сыновья в государственных школах Джидды и Медины. В Хартуме они посещали «Аль-Маджлис аль-Африка Талин Альхас», или Специальную школу Африканского совета. Занятия там проходили шесть дней в неделю — все дни, кроме пятницы, священного для ислама дня, когда все повседневные заботы откладываются на двадцать четыре часа.

Увидев своих красавцев-сыновей в новой школьной форме, я почувствовала, словно годы стираются у меня из памяти. Мои мысли вернулись в далекое прошлое, и я ощутила тоску по тем ушедшим дням, когда была юной женой и мой юный муж надевал тщательно выглаженную школьную форму, уходил на занятия, а я скучала, с нетерпением ожидая его возвращения.

Теперь наши сыновья шли по стопам своего отца. Абдулла, Абдул-Рахман, Саад, Омар, Осман и даже наш младший, малыш Мухаммед, устраивали по утрам настоящий гвалт, торопливо натягивая на себя темно-зеленые брюки и светло-зеленые рубашки. Если их отец не проводил ночь у меня, им позволялось шуметь. Я только улыбалась, наблюдая, как они носятся, спотыкаясь друг о друга, а потом дружно выскакивают из наших комнат и бегут навстречу Али, старшему сыну Хадиджи. И все семеро рысью несутся к обочине дороги, проходящей рядом с нашими владениями, где их подбирает белый школьный автобус.

В моих покоях становилось слишком тихо, когда пустели комнаты шестерых сыновей. Я оставалась наедине с дочками — Фатима и Иман были спокойными, как ясное, голубое небо после песчаной бури. Мы с дочками лениво наслаждались завтраком, а потом наступало самое важное время — время игр. Они были еще слишком малы, чтобы читать Коран или помогать мне по дому. Иногда, если я была в настроении, мы играли в прятки.

Потом звала служанок, и они продолжали играть с девочками, а я занималась гимнастикой. Становясь старше, я почувствовала, что теряю гибкость, и поняла важность физической активности. После физических упражнений я иногда рисовала — мне все еще доставляло удовольствие изображать лица, в особенности выразительные глаза. Отложив бумагу и карандаш, немного читала — в основном Коран. Каждое утро мы с остальными женами навещали друг друга, беседовали и вместе изучали религиозные тексты.

Возле дома у нас рос огромный сад с сочной травой, цветами и небольшими деревцами с толстыми стволами. Почти каждый день, если никого не было поблизости, я выходила с младшими детьми в сад и наблюдала, как они резвятся. Иногда и другие жены приводили малышей в сад, и мы вместе любовались их забавами.

Так что занятий было много, и утро пролетало незаметно, а в час дня возвращались домой мальчики. После затраченных в школе умственных и физических усилий их желудки урчали от голода, так что следовало заранее позаботиться, чтобы кухарка приготовила хороший обед. После этого я могла вздремнуть. Дочки обычно ложились вместе со мной, а сыновья были предоставлены в это время самим себе — они ведь уже становились взрослыми.

Муж не признавал современные детские игрушки, но и без игрушек мальчишки всегда найдут чем заняться. Помню, как-то раз я проснулась во время послеобеденного сна и, выглянув из окна своей комнаты, увидела, что мои сыновья деловито сооружают деревянные домики в кронах низеньких деревьев, растущих в нашем саду. Эти домики представляли собой весьма замысловатые конструкции с мостиками, соединявшими деревья между собой. Не знаю, где они раздобыли материалы для строительства — наверное, их принес кто-то из работников мужа.

Завершив строительство, они проводили в этих домиках по много часов. И не раз я наблюдала, как они сидели в ветвях, словно на насесте, напоминая больших птиц, и смотрели на небо или вдаль, на пейзаж, окружавший стены нашего сада. Иногда они проводили так весь день, ничего не делая — просто сидели и смотрели. Не знаю, какие воображаемые картины мелькали у них перед глазами.

В другой раз я неделями наблюдала, как они воплощали в жизнь еще один необычный проект: сооружали печь под землей и устанавливали трубы, чтобы обеспечить доступ воздуха. Потом дети занимались выращиванием фасоли. Когда фасоль созревала, они срывали свежие стручки и готовили из них разные блюда.

С тех пор как мы переехали в Хартум, Усама больше времени проводил с детьми. Муж часами объяснял мальчикам, как важно выращивать хорошие овощи и другие растения на земле. Он приводил в пример свои многочисленные фермы, где росли кукуруза, соя и даже подсолнухи. Вероятно, поэтому мальчикам и пришла в голову идея с фасолью.

Какова бы ни была причина, мне нравилось видеть, что мальчики не скучают. В Саудовской Аравии они вели такую уединенную жизнь, что теперь их мальчишечьи игры и развлечения доставляли огромную радость материнскому сердцу. Они росли смелыми и не раз убегали из наших владений в Аль-Рияде, чтобы исследовать окрестности. Полагаю, мой муж в большинстве случаев оставался в неведении относительно их дерзких авантюр. Зная, что они хорошие мальчики и что им необходима капелька свободы, я предпочитала молчать, но никогда не смогла бы солгать мужу, спроси он меня прямо об их выходках.

Жизнь в Хартуме имела и другие преимущества. Я была счастлива, что муж стал меньше путешествовать и, казалось, чувствовал себя непринужденнее и безмятежнее. Он постоянно занимался важными деловыми проектами: заключил договора с высокопоставленными лицами в правительстве Судана на строительство дорог, фабрик и разных предприятий, а также ферм, о которых я упоминала. Любимым делом Усамы была работа на земле, выращивание кукурузы и подсолнухов. Он серьезно трудился и много думал, отыскивая новые способы вывести самые большие в мире подсолнухи. И выглядел на редкость счастливым, когда показывал другим плоды своих трудов.

Я всегда улыбаюсь, вспоминая те безмятежные годы. Самые приятные воспоминания связаны с периодами сбора урожая: когда кукуруза и подсолнухи созревали, мы все отправлялись на одну из ферм, обычно в Аль-Дамазин, на юг от Хартума. Эти поездки напоминали мне, как прежде мы всей семьей отдыхали на ферме возле Джидды.

Веселее всего было собирать подсолнухи. Я брала большие ножницы и садилась вместе со всеми в длинную вереницу больших машин. На ферме Усама организовывал работу так, чтобы выделить несколько часов только для жен и детей. И мы могли без посторонних глаз собирать подсолнухи в свое полное удовольствие, не беспокоясь о том, что встретим поблизости каких-нибудь незнакомцев. Хотя жены все равно по традиции закрывали лицо, можно было не волноваться о том, что чадра слетит, когда мы увлечемся сбором урожая, потому что вокруг не было ни души. Но, конечно, услышав вдалеке незнакомые голоса, мы тотчас прятали лица.

Некоторые из тех громадных подсолнухов во много раз превосходили размером наши головы. Часто я восхищенно любовалась этими растениями, зная, что такая красота выросла благодаря Усаме. Это лучшие воспоминания о Судане — мы занимались важным делом и были его частью, приносили пользу.

А иногда мы ездили в другое место, под названием Аль-Куттийя. Поездка была долгой, а дороги там немощеные, так что на пути нас поджидало немало неприятностей. В сезон засухи мы попадали в пыльные бури, а в дождливый сезон, когда пыль превращается в жижу, наши машины часто застревали в вязкой грязи. Все ворчали и ныли, расстраиваясь из-за досадных задержек. Но, говоря откровенно, мы не так уж сильно огорчались, больше делали вид. Наша жизнь была слишком размеренной, а эти дорожные приключения вносили в нее хоть какое-то разнообразие.

Омар с братьями старались высвободить колеса машины, чтобы мы могли продолжать путешествие. Их вид смешил меня и других жен — наши сильные сыновья тужились, кряхтели и сопели. Иногда шофер от нетерпения слишком сильно давил на педаль газа, и тогда жижа из-под колес разлеталась во все стороны. А мы хихикали, спрятав лицо под чадру, и наблюдали, как наши сыновья суетятся, тщетно стараясь увернуться от летящих на них грязных брызг.

На пути к ферме, находившейся на юге, мальчики иногда просили наш караван остановиться в определенном, только им известном месте: там хорошо было охотиться. Они оставляли женщин и малышей в машине, а сами отправлялись на поиски добычи. В тех местах водились особенно крупные индюшки, чудесные на вкус — вся семья обожала их есть. Наши мальчики были отличными охотниками, и им всегда удавалось подстрелить парочку. Приехав на ферму, мы обваривали птиц в кипятке, а потом ощипывали перья. Было даже немного жалко их готовить. Эти индюшки такие красивые — белые в крапинку.

А бывало, Омар кричал, чтобы мы остановились, потому что его зоркие глаза заметили особенное дерево, на котором растут удивительно вкусные плоды. Название дерева выпало у меня из головы, но мы с радостным предвкушением наблюдали, как Омар лезет на дерево и выбирает самые красивые фрукты. Мой дорогой сынок отдавал их мне, а я держала фрукты при себе, пока мы не приезжали на ферму — там мы их тотчас съедали.

На ферме стояло несколько прелестных хижин, небольших одноэтажных домиков. Они были крошечными и круглыми, с высокими соломенными крышами, по форме напоминавшими рожок от мороженого. Хижинки построили прямо посреди леса, где росли большие деревья и водились дикие обезьяны. Эти обезьяны устраивали настоящие представления — смешнее, чем в цирке. Вся их многочисленная семья приходила в оживление при нашем появлении. Они забавляли нас своими песнями и плясками. Немного понаблюдав за их веселыми играми, мы входили в домики и обустраивались там, радостно предвкушая приятный отдых. Обычно мы проводили на ферме четыре ночи. А иногда оставались дольше, пока Усама не говорил, что пора возвращаться.

Хижинки были искусно выстроены из высушенных кусков дерева, веток и листвы. Усама распорядился поставить в них много небольших походных кроватей, чтобы у каждого имелось свое спальное место. Усама также позаботился о москитных сетках для каждого. Он предупредил нас, как страшна малярия — смертоносная болезнь, распространенная в этой части Африки и особенно опасная для маленьких детей. И я всегда внимательно проверяла, чтобы сетки надежно окутывали моих малышей.

Больше всего я любила восхитительные манго, которые росли на деревьях рядом с хижинами. Какое это было счастье: сидеть на пороге хижины под мерцающими звездами, наблюдая, как играют дети, и есть сочное, спелое манго.

Но чаще мы ездили на небольшую лошадиную ферму Усамы — она находилась совсем недалеко от нашего дома в Аль-Рияд Вилладж. И пока мужчины были заняты лошадьми, женщины проводили время в семейном бассейне. Как только мужчины отправлялись кататься верхом и мы могли быть уверены, что наше уединение никто не потревожит, жены и дочери окунались в прохладную воду. Конечно, у нас не было купальных костюмов, мы плескались в бассейне прямо в длинных платьях.

Старшие сыновья многому научились, пока мы жили в Хартуме, потому что их отец начал обращаться с ними как с мужчинами. Усама даже брал шестерых старших сыновей с собой в поездки, связанные с важными строительными проектами. Помню, они не раз сопровождали его, когда он отправлялся проверить, как продвигается строительство железной дороги. Сыновья взволнованно рассказывали мне, что он объяснял им в мельчайших подробностях, как строятся рельсы и какие шаги предпринимают инженеры. Они были убеждены, что отец знает всё. А муж мечтал, что однажды его сыновья возглавят все его многочисленные предприятия в Судане.

Однако ожидали нас в Хартуме и впечатления совсем другого рода. Еще в Саудовской Аравии, когда мои сыновья были маленькими, Усама старался приучить их подолгу выдерживать трудности в пустыне без всякой помощи извне. И однажды Усама сообщил нам: ситуация в мире привела его к выводу, что его жены и дочери тоже должны учиться быть терпеливыми и храбрыми.

Он поделился с нами своими планами, как развить у всех членов семьи силу характера и выносливость. Для меня остается загадкой, как он додумался до своих необычных идей. Но когда ему в голову пришли эти мысли, он приказал отвезти всю семью на границу дикой, необжитой местности. Нам позволили взять с собой всё, что мы обычно брали, отправляясь куда-нибудь с ночевкой, но мы заметили лопаты и другие инструменты, сложенные в багажники машин.

Когда мы прибыли в уединенное место в пустыне, нам сказали, что мы проведем ночь под звездами. Усама предупредил:

— Пока мы выполняем это тренировочное задание, все должны ограничить потребление жидкости и еды.

Кроме того, нам не позволили пользоваться современными удобствами, такими как кровати и одеяла. Однако сильнее всего нас удивило, когда Усама заявил:

— Я не взял с собой москитные сетки. Но не волнуйтесь — москиты редко залетают в пустыню.

Жены и дочери наблюдали, как старшие мальчики под руководством Усамы взяли лопаты и стали рыть ямы, достаточно большие, чтобы можно было вытянуться в них в полный рост. Тем временем Усама наставлял нас:

— Будьте храбрыми. Не думайте о лисах и змеях. Помните, это тренировка. Мы сталкиваемся в жизни с разными трудностями. Может наступить день, когда у нас не будет крыши над головой. Не будет одеяла, чтобы накрыть продрогшее тело.

Я нервно моргала, думая, много ли в этих краях змей.

Усама указал рукой на ямы, выросшие в земле.

— Каждый из вас будет спать один в своей яме.

Никто не возражал, даже малыши. Все сделали так, как им сказали, медленно забравшись в грязные ямы, устроившись там по возможности удобнее и ожидая, когда же пройдет эта бесконечно долгая ночь.

Напомню вам, что в странах вроде Судана днем воздух накаляется от жарких солнечных лучей, но когда солнце уходит за горизонт, в пустыне становится холодно.

Я услышала тихий голос: кто-то жаловался на ночную прохладу.

Усама посоветовал жалобщику накрыться землей или травой. Он помолчал немного и добавил:

— Ты согреешься тем, что дает природа.

И хотя мне было неприятно, ведь кто знает, какие насекомые живут в этих песках, я так замерзла, что в конце концов зарылась по пояс в землю и траву. И правда, природа согрела меня, но я все же предпочла бы свою мягкую постель и одеяло, оставшиеся дома, в Хартуме.

Лежа в той яме под слоем грязной земли и глядя на усыпанное звездами небо, я напоминала себе, что мой муж знает гораздо больше об огромном мире вокруг нас, чем мы все. Мы были драгоценными жемчужинами для моего мужа, и он хотел нас защитить.

Ведь кто знает, быть может, и впрямь придут страшные времена, когда нам с детьми придется спасаться от вражеских солдат, и тогда мы с благодарностью вспомним уроки, которые нам преподал Усама. И как же все удивятся, когда мы с детьми чудом выживем, потому что знаем, как переносить суровый климат пустыни, оставшись без воды и всех современных удобств…

Конечно, мне не хотелось, чтобы моим детям пришлось пережить подобное, и я непрестанно возносила молитвы к Богу, чтобы Он не позволил такому случиться.

В Хартуме наши старшие сыновья превратились в молодых мужчин. Они преуспели во многих видах спорта, которые особенно любит молодежь: в футболе, боевых искусствах и в ряде других. Все сыновья были отличными пловцами. Мои мальчики не раз переплывали Нил, а это настоящий подвиг. Нил хоть и не очень широк, но воды его коварны, в них много сильных течений. Нил протекает совсем рядом с Аль-Рияд Вилладж, так что мальчики часто ходили туда плавать вместе с отцом. Иногда они ездили в пустыню и устраивали гонки на отцовских автомобилях. Все наши сыновья умели водить с восьми лет — так принято в Саудовской Аравии. Вдобавок они стали искусными охотниками и без труда могли поймать зверя в силки или уложить одним выстрелом.

Помню, однажды они соорудили силки, чтобы поймать ястреба, которого называют шахином. Я знаю об этой породе ястребов с детства, потому что арабы относятся к этой хищной птице с особой любовью. Шахинов ловят живьем в пустынях, а затем обучают пикировать на землю и ловить кроликов, рябчиков и другую мелкую дичь. Мне говорили, что они как-то по-особенному хватают добычу и всегда приносят ее своему хозяину, не откусив ни кусочка и даже не поцарапав шкурку. Вот, пожалуй, и все, что я про них знаю, я ведь не любительница охоты.

Многое, к чему мы привыкли, изменилось за годы, проведенные в Судане, но в основном для мальчиков. Жены продолжали сидеть дома и заниматься женскими делами, как было раньше и как будет всегда. Мои дочки, Фатима и Иман, были еще совсем маленькими, они радостно носились по большому дому, подражая матери в ее повседневных занятиях. Обе девочки вносили веселое оживление в уклад всей семьи — они ведь были в том возрасте, когда дети выкидывают разные забавные штуки. Усама с большим удовольствием возился с девочками, позволял им ползать по своей широкой груди и даже теребить его за бороду. Это были счастливые дни — много лет я не наблюдала таких светлых моментов. Любуясь мужем и дочками, я начинала думать, что жизнь в Африке, быть может, сложится хорошо для семьи бен Ладен.

Но случались и страшные дни. Впервые за годы моего замужества Усама тяжело заболел, и я опасалась за его жизнь. Каким-то загадочным образом он заразился малярией. Мы не могли понять, как это произошло, ведь каждый раз, когда он оказывался в районах, где встречались москиты, он пользовался москитной сеткой.

Внезапно постигшая его болезнь стала для меня суровым испытанием, ведь мой муж прежде славился своим отменным здоровьем. И до того случая не могу припомнить, чтобы он хоть раз пожаловался на свое самочувствие. У него никогда ничего не болело — ни голова, ни зубы.

А в тот раз, вернувшись из деловой поездки, он вскоре почувствовал жар, тошноту и боль в суставах. Пару дней мы надеялись, что Усама подхватил грипп или простыл. Но ему стало хуже, он трясся от холода, а через секунду его прошибал пот. Вскоре Усама уже с трудом стоял на ногах. И кожа у него стала какого-то странного желтого цвета. Но, даже пожелтев, он отказывался обратиться к врачу. Однако вскоре Усама пришел к выводу, что может быть лишь единственное объяснение происходящему: его укусила самка москита — разносчица малярии.

Мое сердце громко заколотилось, когда я услышала его диагноз, ведь я знала, каков исход для многих больных.

После возвращения домой, чувствуя себя разбитым и страдая от лихорадки, муж совсем забыл об осторожности. Думаю, его еще раз укусил москит. И этот новый разносчик заразы продолжал распространять болезнь в нашем доме. Четверо моих старших сыновей, Абдулла, Абдул-Рахман, Саад и Омар, почувствовали те же пугающие симптомы, что и их отец.

Мои бедные мальчики жаловались на головокружение, затрудненное дыхание, боль в суставах и тяжесть в голове. Я приносила им еду и воду, но ничто не помогало облегчить их страдания. Бедный Абдул-Рахман заболел очень серьезно. Несчастное выражение его лица в конце концов убедило Усаму, что ему с мальчиками необходимо прибегнуть к медицинской помощи. И хотя муж сам был очень слаб, он поднялся на ноги и организовал отправку всех заболевших в местную клинику.

Я непрестанно молилась: и когда их отвозили в больницу, и еще больше в тот, по счастью, недолгий период времени, пока они находились там. Слава Богу, получив необходимую медицинскую помощь, включая введение в вену специальных препаратов, все они вернулись живыми, хоть и очень слабыми. И тогда Усама передал мне слова, сказанные ему врачом: нет гарантии, что не подхватишь малярию, даже если использовать москитные сетки. Случается, что москиты кусают своих жертв еще до наступления темноты. И нельзя полностью обезопаситься, разве что таскать на себе эту сетку круглые сутки.

Вероятно, поэтому у женщин было меньше шансов заразиться — мы не выходили из дому, не закутавшись с ног до головы в традиционные абайи.

В конце нашего первого года пребывания в Хартуме наступил радостный день, когда мой отец приехал в Судан погостить. Его сияющее лицо было самым прекрасным, что мои глаза видели за последние месяцы. Пока я оставалась дома с дочерьми, Усама сопровождал моего отца по самым живописным местам Хартума, показывая все достопримечательности, которых, как мне говорили, было немало в современной центральной части города, хотя окраины его и выглядели весьма скромно. Самыми приятными для меня были те полные умиротворения часы, которые отец проводил в моих покоях, рассказывая новости о матери, братьях и сестрах, а также других родных в Сирии.

Я надеялась, что мой дорогой отец сможет навещать меня хотя бы раз в год. Но вскоре после его отъезда из Хартума получила тревожное известие. Один из сирийских родственников позвонил и шепотом рассказал, что отец слег в постель из-за какой-то инфекции в легких. Арабы всегда с осторожностью сообщают дурные вести, они не хотят причинить боль тем, кого любят. Прошло немало времени, пока мой родственник наконец признался, что болезнь очень серьезна — рак легких.

Отец пристрастился к курению еще с тех времен, когда я была совсем юной. Сигареты окончательно поработили его. Отец был не в силах бороться с жестокой болезнью и вскоре уже не мог жить нормальной жизнью. Он страдал от сильных болей и в конце концов слег в постель.

К своему ужасу, я узнала, что даже после того, как был установлен страшный диагноз, отец не мог побороть желание курить. Мне сказали, что он жутко похудел — так что все косточки просвечивали сквозь тонкую кожу. И он испытывал такую боль, что не мог сдержать стоны. Но все же, смертельно больной, не в силах подняться с постели, продолжал дымить, зажав во рту сигарету. Он не расставался с пагубной привычкой до самой смерти: упрямо стискивал сигарету зубами, пока Господь не призвал его.

Поскольку я не могла приехать в Сирию из Судана, так уж случилось, что мой дорогой отец умер, когда его дочери Наджвы не было рядом. И это причиняло страшную боль моему сердцу. Какая дочь сможет легко пережить потерю столь любящего и нежного отца! Но, оказавшись вдали от родины, посреди Африки, я была бессильна что-либо сделать. Я могла лишь молить Бога благословить его душу и приготовить ему место в раю.

Несмотря на мою уверенность в том, что Господь знает, как для нас лучше, я не могла изгнать печаль из своего сердца, хотя мой муж Усама и напоминал мне, что всё в руках Бога и нужно благодарно принимать ниспосланное Им.

Мне вспомнились мои дурные предчувствия во время последнего приезда в Сирию, когда наша семья еще жила в Саудовской Аравии. Меня терзали мрачные мысли и постоянное ощущение какой-то страшной беды, которая вскоре случится с кем-то из родных. Теперь мне думалось, что, возможно, сам Господь предупреждал меня о смерти отца.

Навещали нас и другие родственники. У нас гостили несколько братьев Усамы со своими женами, и это доставило нам всем величайшую радость. Даже тетя Аллия со своим мужем Мухаммедом аль-Аттасом дважды приезжали в Хартум. У Усамы было особенно беззаботное настроение, когда его мать находилась рядом. Он обожал показывать ей город, ставший его новым домом, и свои фермы, чтобы она знала, что ее сын делает для Судана и всего мира. И хотя тетя Аллия, как и я, мечтала, чтобы все неприятности остались позади и ее сын с женами и детьми вернулся в Саудовскую Аравию, она не говорила об этом ни мне, ни Усаме, зная, что ее слова не изменят положения вещей.

За четыре года жизни в Хартуме в нашей семье было не так много беременностей — всего три. Сихам, четвертая жена Усамы, родила четвертого ребенка и третью дочь — Сумайю. Вторая жена Усамы, Хадиджа, тоже забеременела вскоре после приезда в Судан. Она родила свою первую дочь и последнего ребенка от Усамы, малышку назвали Аиша.

А вскоре нашу семью ожидала шокирующая новость. Через некоторое время после рождения маленькой Аиши Хадиджа решила вернуться в Саудовскую Аравию. Муж согласился с ее выбором. Многие судачили о причинах их развода, но в каждой семье есть свои маленькие секреты, и я не стану позорить себя и своих родных, раскрывая их посторонним. Скажу лишь то, что и так известно всем: Хадиджа вернулась с тремя детьми в Саудовскую Аравию, где и живет по сей день. Мы с другими женами, полюбившие ее как сестру, сильно тосковали, и я также уверена, что мои сыновья скучали по Али и Амеру — они ведь играли вместе с раннего детства. Кроме Али, который в одиннадцатилетнем возрасте еще раз вернулся в Хартум погостить, другие дети Хадиджи исчезли из нашей жизни навсегда.

После отъезда Хадиджи семья стала непривычно маленькой — только три жены и тринадцать детей.

К счастью, в начале 1993 года я снова забеременела — в девятый раз. Усама решил, что мне следует поехать в Джидду и жить там с его матерью, Аллией, до рождения ребенка, а рожать в хорошей больнице, где работали первоклассные женщины-врачи. Когда есть возможность, я предпочитаю наблюдаться у докторов-женщин из-за свойственной мне стыдливости.

Незадолго до предполагаемого срока родов я узнала, что Усама не сможет поехать со мной в Саудовскую Аравию. Я была разочарована, но, по правде, нисколько не удивлена, ведь я знала, что связанные с событиями прошлого проблемы не позволяли мужу вернуться в родную страну. В силу необходимости Усама поручил нашему старшему сыну, Абдулле — ему исполнялось в том году семнадцать, и он был весьма ответственным по характеру, — сопровождать меня в поездке.

Как вам уже известно, женщине-мусульманке запрещено путешествовать одной. Ее спутником не может стать кто угодно, это должен быть разрешенный опекун — их называют махрамами — и это мужчина из ее семьи, который по законам религии не может на ней жениться. Махрам по крови это дедушка, отец, брат, муж, сын, внук или племянник. Есть также махрамы по закону, например свекор, зять, отчим или пасынок. И имеется еще одна, последняя категория мужчин, которые могут быть махрамами. Если какая-то женщина исполняет роль кормилицы, она является молочной матерью ребенка, или радой. Люди, связанные родством через кормилицу, становятся махрамами по крови, включая мужчину, имевшего с женщиной одну кормилицу, его отца, братьев, сыновей, дядей и так далее.

Хотя меня и радовало возвращение в Джидду, мысль, что придется расстаться с семьей, уехав из Хартума, действовала угнетающе. И все же, несмотря на легкий налет грусти, дни, проведенные в Джидде, были наполнены приятными моментами. Я была счастлива вновь оказаться в этом красивом городе. Меня навестили подруги, которых я не видела долгое время. Аллия и ее дети, как всегда, были в высшей степени добры и великодушны, заботились обо всех моих нуждах. Мои друзья и родные даже гуляли со мной в саду после обеда, чего большинство саудовцев старается избегать из-за невыносимой жары, рождаемой палящими лучами солнца пустыни. Перед тем как я отправилась из Хартума в Джидду, Усама принял решение, что, если родится мальчик, его следует назвать Ладином — так мы и сделали. Когда я достаточно оправилась, чтобы опять совершить путешествие, мой старший сын доставил меня и своего новорожденного братика в целости и сохранности назад в Хартум.

Все полюбили Ладина. Он был такой хорошенький и имел столько милых особенностей! Но после нашего возвращения в Хартум муж по непонятной причине передумал и решил, что его надо назвать Бакром. И хотя Бакр — официальное имя мальчика и значится во всех документах, мы с детьми привыкли к имени Ладин. Конечно, такая ситуация смущала и создавала путаницу в головке нашего малыша, но я сказала ему, что он особенный, поэтому ему дали сразу два имени. Похоже, этот ответ ему понравился.

Я уже привыкла к тому, что время от времени новые женщины входили в нашу семью как жены Усамы. Примерно через год после развода с Хадиджей Усама снова женился. Но новый брак был очень непродолжительным и держался в секрете. Он был только на бумаге (то есть без брачных отношений), поэтому та женщина не стала частью нашей семьи. Так что какое-то время в семье всё оставалось почти без изменений: по-прежнему три жены — только детей стало четырнадцать.

Жизнь меняется. Вещи становятся другими. Не в моих силах повлиять на их ход. Но я была спокойна, ведь я верующая и отдаю всё в руки Господа.

Кто мог знать, что счастье, о котором я грезил, ждет меня на африканском континенте? Когда ноги мои коснулись пыльной земли Хартума, я был десятилетним ребенком, а вскоре мне исполнилось одиннадцать. Отец встретил нас в аэропорту в окружении целой свиты, что было вполне привычно. Я заметил, что среди сопровождавших отца много солдат-моджахедов, сражавшихся в былые времена в Афганистане. Другие были преданными последователями отцовских убеждений. Так что все, кто его окружал, относились к нему с безмерным почтением.

К счастью для сыновей Усамы бен Ладена, уважение к нему распространялось и на нас. Для суданцев он был принцем — так они говорили. За пределами нашей части мира мало кто способен понять всю безмерность благоговейной любви, которую простые арабы испытывали к нашему отцу. И хотя ему пришлось уехать из Саудовской Аравии, это случилось из-за разногласий с королевской семьей Саудов, а не с народом страны.

Мы поселились в районе под названием Аль-Рияд, в светло-бежевом доме, который окружала такого же цвета стена из бетонных блоков, очень похожая на ту, что возвышалась вокруг нас в Саудовской Аравии. Большие металлические ворота тоже были бежевыми. Люди отца бросились к ним, чтобы открыть и впустить многочисденных жен и детей отца на территорию наших новых владений.

Я обменялся взглядами с братьями и понял, что мы думаем об одном и том же. Перед нами была новая тюрьма для нашей матери. За всю ее долгую замужнюю жизнь мать покидала дом, только когда мы ехали навестить родственников или отправлялись в другие владения, принадлежащие нашей семье, например на ферму в окрестностях Джидды. Я боялся, что этот большой дом станет тюрьмой и для меня. Дети Усамы бен Ладена очень редко наслаждались свободой, хотя по сравнению с женщинами семьи мы были вольными пташками.

Изучая снаружи наш новый дом, я осознал, что семья Усамы бен Ладена несколько утратила свою значимость в этом мире. Этот дом был определенно меньше и скромнее, чем просторные особняки, оставшиеся в прошлом — в Саудовской Аравии. Правда, этот дом был больше всех остальных, которые я видел по дороге из аэропорта. В доме имелось три этажа, и я надеялся, что там хватит места для четырех жен и всех детей.

Отец пошел вперед, показывая нам дорогу.

Мы со старшими братьями последовали за ним, зная, что он терпеть не может, когда его дети не ведут себя как взрослые. Даже малыши молча шагали за ним. Мать и другие жены, скрытые от внешнего мира чадрой, шли следом за нами, потому что такова традиция: женщины должны идти позади мужчин.

Пройдя через двор, отец распахнул двустворчатые деревянные двери, выкрашенные в скучный коричневый цвет. Конечно, он уже принял решение, кто где будет жить. Нам сказали, что комната справа — для гостей семьи, для родственников, которые захотят нас навестить. Слева — апартаменты тети Харийи, матери малыша Хамзы. Они были самыми маленькими, ведь у нее только один ребенок, но все же места хватало: просторная гостиная, ванная, кухня и две спальни. Оставшуюся часть первого этажа занимали кабинет отца и его личный офис.

Мраморная лестница вела на второй этаж. Там располагались апартаменты тети Хадиджи и тети Сихам.

Забравшись выше еще на один этаж, самый верхний — именно эту часть дома всегда предпочитала моя мать, — мы попали в комнаты, предназначенные для нашей семьи. Там были четыре спальни, гостиная, несколько ванных, третья кухня и лестница на крышу. Как и в Саудовской Аравии, дома в Судане строили с плоской крышей, так что крыша служила дополнительным жилым пространством.

Дом нас разочаровал — он не отвечал нашим вкусам. Но делать нечего, оставалось лишь поселиться здесь и надеяться на лучшее. Без сомнения, мы были озорными мальчишками, и в тот самый момент, как родители заперли двери в свои личные комнаты, мы проявили бурную активность — стали изучать другие помещения и ссориться по поводу того, кто где будет спать, но были при этом достаточно осторожны и не повышали голос, чтобы не спровоцировать одну из знаменитых отцовских вспышек гнева.

Дом был весьма скромно обставлен, что нас нисколько не удивило. Отец всегда презирал вычурность и всякие изыски, по крайней мере, в том, что касалось его семьи. Он часто говорил, что мы не должны быть избалованными — мы такими и не были. На полу лежали дешевые персидские ковры, на окнах висели простые бежевые занавески. Вдоль стен были разложены синие подушки для сидения — так принято в арабских домах. И все: никаких украшений интерьера, даже ни одной картины. Правда, мы заметили свидетельства деловой деятельности отца на стенах его кабинета на первом этаже. Мы пытались разобраться в висевших там картах и планах — на них изображались дороги и фабрики, которые он строил, — но мы не поняли их смысла. Как всегда, кабинет отца был доверху забит сотнями книг на английском и арабском, в основном по религии и военному делу. Отец научился бегло говорить и писать по-английски, потому что его собственный отец считал, что детям необходимо хорошее образование.

Когда мы наконец вернулись к себе, выяснилось, что в комнатах не хватило места, чтобы поставить обычную кровать каждому из нас. Поэтому мы спали на матрасах, брошенных прямо на пол. С утра, чтобы передвигаться по комнате, матрасы приходилось скатывать.

Сад возле дома был весьма обширным — места для мальчишечьих игр предостаточно. И в отличие от сада в Саудовской Аравии, где почти не имелось растительности, здесь зеленели деревья и пышные кусты, а по краям сад обрамляли цветочные клумбы. Всё, что находилось рядом с домом в Аль-Рияд Вилладж, нам понравилось, включая большой кусок земли, где ничего не росло — мы надеялись сделать из него футбольное поле.

Жизнь постепенно налаживалась.

Но, несмотря на первые положительные моменты, у меня в голове продолжали тесниться беспокойные мысли. Что будет с кобылицами, которые остались в Саудовской Аравии? Когда в Хартум привезут наших жеребцов? Купит ли отец других лошадей здесь, в Судане? Найду ли я друзей на новом месте? Придется ли мне ходить в государственную школу?

Основным источником моих тревог была школа. А вдруг школьный опыт, который мне предстоит получить в Судане, превзойдет в своей чудовищности всё, что довелось пережить в Саудовской Аравии? Я молился о том, чтобы наш отец, занятый своими делами, забыл подыскать для нас школу.

Но не прошло и нескольких дней, как мы с братьями получили удручающее известие от одного из наших шоферов: отец уже определил нас в местную школу. Однако, узнав, что будем ходить в лучшую частную школу в этой стране, мы воспряли духом.

Вскоре нас облачили в новую школьную форму, и я заметил, что она здорово напоминает форму суданских военных. Позже мне объяснили, что политика суданского правительства состояла в том, чтобы мальчиков с детства учили быть солдатами.

Мы были в восторге, узнав, что нас будет забирать у дома школьный автобус. Вместе со мной ходить в эту школу предстояло еще шестерым счастливцам. Прежде всего моим родным братьям Абдулле, Абдул-Рахману, Сааду, Осману и Мухаммеду — ему, младшему из нас, исполнилось семь. И еще в ту же школу определили восьмилетнего Али, первенца тети Хадиджи и нашего сводного брата.

В первый день занятий мы волновались, но волнение было радостным. После молитвы помчались домой, чтобы скинуть с себя тобы и надеть школьную форму. Одевшись, мы не стали терять ни секунды и тут же бросились к автобусной остановке, где нам велели ждать. Ровно в 6:30 утра появился большой белый автобус. В жарких странах занятия начинаются и заканчиваются рано: учатся обычно с семи утра до часу дня. Мы шумно затолкались в автобус, и тут нас ожидало самое большое потрясение в жизни. В автобусе сидели девочки!

Мы с братьями подумали сперва, что по ошибке забрались не в тот транспорт. Но через секунду заметили, что там находятся и мальчики, одетые в такую же форму, как и мы. Не зная, что делать, мы протиснулись вперед, отметив, что мальчики и девочки сидят не вместе.

И все же подобное было бы немыслимо в Саудовской Аравии, где вся общественная жизнь строго разделена по признаку пола, включая свадьбы, вечеринки, ужины в ресторанах и учебу. В Саудовской Аравии девочки ходят в одни школы, а мальчики в другие. Если девочка хочет изучать предмет, который преподает мужчина, единственный способ это сделать — с помощью видеозаписей или телевидения. Мне рассказывали, что некоторые наиболее консервативные женщины закрывают лицо, даже когда видят мужчину на экране телевизора.

Многие мусульмане верят, что если не связанные родственными узами мужчина и женщина находятся в одной комнате, то на самом деле в комнате не двое, а трое — и третий сам дьявол. Из подобного смешения полов ничего хорошего не выйдет — по крайней мере, так нас учили в Саудовской Аравии.

В Судане девочки-ученицы должны были сидеть с левой стороны автобуса, а мальчики с правой. Мы с братьями торопливо отыскали себе места и уселись, молча оглядывая автобус. Признаюсь, мои глаза не раз поворачивались в сторону девочек, но я заметил, что большинство из них скромно отводили взгляд и старались не смотреть на мальчиков. Время от времени самые дерзкие девочки поднимали глаза, и на их лицах мелькала застенчивая улыбка, но бо́льшую часть времени они разговаривали друг с другом и весело смеялись. Я так и не осмелился с кем-нибудь заговорить. Вскоре я заметил, что у водителя автобуса, похоже, были глаза на затылке: он мгновенно делал выговор ученику, если тот пытался пообщаться с противоположным полом. В моем воображении всплыло строгое лицо отца. Я подумал: если только он узнает, что в новой школе его сыновья будут учиться в непосредственной близости от девочек, он без всяких церемоний заберет нас оттуда.

Неужели первый день занятий станет для нас последним?

Отец всегда скептически относился к учебным заведениям для женщин. Его дочерям не разрешалось посещать школу. Необходимые знания им давала дома тетя Харийя — она была образованной женщиной.

Интересно, будем ли мы и в классе сидеть рядом с девочками? — подумал я. Если да, то наши дни в этой школе сочтены. К счастью, это оказалось не так, хотя нам и удавалось иногда заметить торопливые фигурки девочек, когда они переходили из класса в класс. Зато на игровой площадке царила полная безмятежность, так что порой девочки набирались смелости и нарушали границы выделенной им территории, пробираясь к нам. Как ни странно, никто из учителей не отсылал их обратно — туда, где им следовало находиться. Если же кто-то из мальчиков прокрадывался на площадку, где играли девочки, его строго отчитывали и тотчас отправляли в нашу часть двора.

Этот новый для нас мир был, право же, весьма странным.

Зато, к нашему огромному облегчению, и учителя, и ученики оказались равным образом дружелюбными и вежливыми. Будни в суданской школе были просты, но приятны. Поскольку занятия начинались рано, все ученики завтракали уже там, сразу по приезде. Завтрак был скромным: вареные яйца, сыр и хлеб. После завтрака мы еще раз шли на молитву, ведь в Судане — исламское правительство и исламский режим. Потом начинались занятия. Учителя были строги, но учтивы и добры. Никто не ставил нам плохих оценок, когда мы заслуживали хороших. Никто не угрожал поколотить нас палкой. Никто не подстрекал других мальчишек издеваться над нами.

Каждое утро, чуть позже девяти, у нас был перерыв, во время которого можно пообщаться друг с другом, купить что-нибудь съестное в школьной столовой. Поскольку отец запрещал нам американские напитки и еду, мы с братьями почти всегда брали банку холодной «Пепси» и пакетик картофельных чипсов.

Наша школа была одной из самых дорогих частных школ в городе, и большинство учеников имели богатых родителей. Но попадались и ученики, принадлежавшие к среднему классу, а некоторые и из рабочей среды. Даже если приходилось экономить каждую копейку и до предела урезать скромный семейный бюджет, суданские родители шли на любые жертвы, лишь бы дать детям хорошее образование. И то, что в нашей школе учились ребята из разных слоев общества, давало нам возможность получить более разнообразный жизненный опыт — по крайней мере, я в этом убежден.

Мы также занимались спортом и играли в разные игры в течение дня. По большей части, мы с братьями с удовольствием проводили время вместе с суданскими ребятами — они были вполне миролюбивыми. Но я никогда не забуду одну школьную игру, которая требовала определенной жестокости.

Мальчики делились на две команды. Выделялась определенная территория, считавшаяся безопасной зоной — команды выстраивались в линию на некотором расстоянии. Цель игроков заключалась в том, чтобы добежать до этой территории, обогнав участников другой команды. Если кому-то не везло и его ловили, то неудачника избивали. Эти побои не были чем-то вроде обычных тумаков, которыми мальчишки часто угощают друг друга на школьном дворе. Они были весьма чувствительны, причиняли нешуточную боль. Тот, кто не умел быстро бегать, уходил домой с подбитым глазом, окровавленным носом и распухшими губами.

С тех самых дней, когда я поставил себе целью обогнать своего длинноногого отца в игре со шляпой, а также с тех пор, как в саудовской школе за мной гонялись местные хулиганы, я научился летать быстрее ветра. Когда я увидел всю жестокость новой игры и оценил расстояние, которое нужно пробежать, чтобы оказаться в безопасности, то понял, что должен бежать быстрее, чем когда-либо в жизни. Когда наступил мой черед, я мог бы легко посостязаться со спортсменами-олимпийцами. Мои ноги почти не касались земли, и я обошел всех соперников.

Я часто спрашивал местных мальчиков, зачем они участвуют в такой жестокой игре, но в ответ получал только вежливые усмешки и уверенные заявления, что эта игра традиционна для их культуры. Суданцы полагают, что мальчики должны не просто получать в школе знания, они должны становиться сильными и выносливыми, а ничто так не закаляет тело, как хорошие побои. Очевидно, учителя разделяли это мнение, потому что спокойно наблюдали за игрой, не вмешиваясь, даже если кого-то из ребят избивали до крови. И никто из родителей не приходил в школу жаловаться на нанесенные детям травмы. Годы спустя, узнав о жестоких войнах в Судане и о борьбе между разными племенами, я понял, что суданским мальчикам действительно необходимо учиться физической выносливости. В реальной жизни взрослые суданские бойцы бросаются друг на друга с яростью голодных львов.

После всех этих утомительных занятий мы снова забирались в школьный автобус в час пополудни, чтобы совершить приятную поездку домой. Те же мальчишки, что колотили друг друга на школьном дворе, вели себя как ни в чем не бывало. Меня это поражало. В арабском мире подобных побоев не забывают, они могут привести к многолетней вражде между семьями, а иногда между целыми племенами. В стране, где я родился, куда менее серьезные обиды порождали жестокие межплеменные распри.

Эта новая страна, которую мы теперь называли своим домом, была поистине прелестной. Мне нравилось, прильнув к окну автобуса, рассматривать оживленные, шумные улицы. Ярко одетые суданцы, казалось, собирались на какой-то праздник. И разница между Суданом и Саудовской Аравией заключалась не только в том, что мужчины и женщины могли находиться вместе — в Саудовской Аравии даже среди мужчин не приняты столь шумные публичные сборища. В стране, где я родился, вся жизнь человека спрятана за высокими стенами, окружающими его жилище.

Помимо школьных занятий, старшие мальчики, включая меня, получали дополнительные знания дома. Отец нанял нам трех репетиторов, и каждый из них был весьма компетентен в таких областях, как международная политика, математика, география, история и арабский язык. Один из учителей был марокканцем и экспертом в религиозных вопросах. Все трое оказались терпеливы и добры, и мы их очень уважали.

Занятия проходили в гостевом доме — на одной из вилл отца, которая использовалась в основном для проживания многочисленных посетителей, приезжавших к отцу из мусульманских стран или из Европы. Гостевой дом имел три этажа и двадцать две комнаты, а его общая площадь значительно превосходила площадь дома, где жила наша семья. Дом был выкрашен в бледно-розовый цвет, на фоне которого ярко выделялись блестящие черные ворота.

В гостевом доме была специальная комната для занятий, где мы с братьями проводили по три часа каждый день. Слишком устав после школы, я мало запоминал из прочитанного на этих занятиях, мечтая о свободе, прогулках на закате и игре в футбол.

Кроме жилища нашей семьи и гостевого дома, отец имел в Аль-Рияд Вилладж еще два здания, находившиеся неподалеку. Эти две виллы тоже были большими и служили пристанищем для многочисленных служащих отца, управляющих, шоферов и охранников, большинство из которых являлись бывшими моджахедами — ветеранами русско-афганской войны. Отец не только оставил на службе всех, кто жил на нашей ферме в Джидде, он привез сюда новых. Те, кого не поселили рядом с нами, обитали в других домах, разбросанных по всей стране.

Не считая немногих мужчин, которые работали на семейной ферме возле Джидды, мы редко общались с подчиненными отца. Кроме того, когда мы жили в Саудовской Аравии, я был еще слишком мал, чтобы полностью постичь значение того, что видел. Но внезапно я начал лучше понимать, что представляет собой мир отца с его важными деловыми и политическими интересами, в котором люди из разных стран оказывали ему огромное почтение. Думаю, именно в Судане отец начал смотреть на своих сыновей как на будущих соратников в делах, и тогда он впервые пригласил нас одним глазком взглянуть на запутанный мир политики и коммерческой деятельности, в котором существовал.

Проведя какое-то время с отцом в его офисах, мы затем начали встречаться с моджахедами и понемногу узнавать кое-что об их жизни. Тогда-то нам стало известно, что очень немногим из бывших солдат разрешили вернуться к себе на родину.

У каждого из этих солдат — своя интересная история.

Пока война между Советским Союзом и Афганистаном была в разгаре, правительства стран региона помогали отцу и другим активистам, посылая группы молодых бойцов сражаться с русскими. Эти юные солдаты верили в идеалы и имели все основания полагать: их вознаградят за то, что они бросили учебу, карьеру, отказались от возможных браков — всё ради того, чтобы участвовать в священном джихаде, помочь мусульманским братьям, оказавшимся в беде. В годы сражений их осыпали обещаниями славы и почета, но после победы в войне, одержать которую, по мнению многих, было невозможно, правительства их стран отказались от них. Одним солдатам не продлили паспорта, а других бойцов, пытавшихся вернуться домой, просто развернули на границе.

Очевидно, лидеры их стран опасались, что моджахеды стали слишком сведущи в искусстве сопротивления и ведения военных действий. И если они вернутся, это может создать опасность для действующих режимов.

Так эти храбрые воины внезапно обнаружили, что стали изгнанниками. Отчаянно нуждаясь в заработке, они обратились к отцу. И хотя в его собственной жизни всё так запуталось, что ему в конце концов пришлось бежать из родной страны, те, кто просил его о помощи, получили работу с хорошей зарплатой и жилье. Многие ветераны говорили мне и братьям, что наш отец — единственный, кто не забыл данные им обещания.

Многие закаленные в той войне солдаты стали охранниками отца, ревностно защищавшими его и его семью. Эти мощные бойцы выглядели так устрашающе, что, казалось, могли голыми руками расправиться с моим худосочным отцом, но они относились к нему с безмерным почтением и уважением и всегда держались в тени, не открывая рта, пока он с ними не заговорит. Хотя отец не требовал от них подобного благоговения, они всем сердцем преклонялись перед ним и были движимы единственным желанием — ему угодить.

Как сыновья Усамы бен Ладена мы чувствовали на себе все выгоды такого преклонения. Каждый из солдат пожертвовал бы жизнью, чтобы нас защитить.

Сначала мы остерегались этих охранников, думая, что преданность отцу превращала их в лишнюю пару глаз, что они следили за нами и немедленно докладывали обо всем отцу. Мы были слишком молоды и не понимали: в мире немало людей, которые желают смерти отцу, и мы можем от них тоже пострадать. Мы верили, что все на свете — за исключением разве что тех мерзких учителей из Саудовской Аравии — преклоняются перед отцом, ведь мы сами почти боготворили его. «Ваш отец — принц», — то и дело говорили нам.

Но хотя не один десяток солдат отца следил за его сыновьями, мы жили в таком оживленном районе, что нам было не слишком сложно избавиться от охраны. Обычно жизнь возле нашего дома била ключом, и мы потихоньку искали способы раствориться в толпе и улизнуть, когда наши охранники были заняты каким-то делом.

Со временем у нас появилось больше свободы. Постепенно кандалы, сковывавшие нас, ослабли. Стал ли отец больше нам доверять? Или был так занят своими проектами, что на какое-то время просто забыл о нас? Я никогда не узнаю ответа на этот вопрос.

Но я точно знаю, что отец занимался многими деловыми проектами в годы пребывания в Судане. Однажды он несказанно удивил меня, заявив:

— Судан теперь наша родина. Я проживу на этой земле остаток жизни.

Помню, как странно мне было слышать эти слова. Я не верил, что он с такой легкостью может навеки порвать связь со страной, в которой родился.

Поскольку его верность и преданность теперь предназначались Судану, отца захватила идея обеспечить этой бедной стране современные условия жизни. Со времен Саудовской Аравии он знал, что такое экономическое процветание, и хотел, чтобы Судан достиг подобного благосостояния. Но у этой страны не было нефтяных ресурсов Саудовской Аравии, поэтому отец высказал идею, что ключом к преодолению бедности этой африканской нации могут стать плодородные почвы страны. Регион к югу от Хартума и до границ с Эфиопией был известен в народе как житница Судана. Там отец приобрел многочисленные фермы, где выращивал разные виды овощей и подсолнечник. Он также занимался строительством и разведением лошадей.

Вскоре по приезде в Хартум отец сообщил нам, что уже купил лошадиную ферму. Она не шла ни в какое сравнение с нашей прежней фермой около Джидды, зато находилась всего в пятнадцати минутах езды на машине от Аль-Рияд Вилладж, так что мы не реже раза в неделю посещали конюшни. Еще до нашего приезда отец приобрел несколько лошадей, и вместе с жеребцами, привезенными из Саудовской Аравии, их число выросло до семи. Я был в восторге от каждой лошади, но моим любимцем оставался жеребец Лазаз, один из тех, кого отцу удалось привезти из Саудовской Аравии. Красавец Адхам тоже прибыл в Хартум.

Лазаз — большинство мусульман знает, что это имя носил конь пророка Мухаммеда — был чистокровным арабским жеребцом с гнедой гривой и такого же цвета хвостом, составлявшими яркий цветовой контраст с белым пятном на лбу и тремя белыми носочками, на передней левой ноге и обеих задних. Лазаз был гордым жеребцом и не поощрял фамильярного отношения. Он любил носиться по полю вместе с гаремом кобылиц, и прервать его занятия с трудом мог даже самый опытный укротитель.

Помню, однажды Лазаза чуть не убили за то, что он поставил под угрозу жизнь отца. Лазаз тогда только что прибыл транспортом из Джидды. Он впал в игривое настроение, ведь уже несколько месяцев никто не ездил на нем. Конь нетерпеливо переминался и взбрыкивал, стоя в круглом загоне, — ему хотелось поскорее заняться своими собственными делами. Отец же решил, что пора совершить быструю прогулку верхом. У Лазаза имелось на этот счет другое мнение. Когда отец попытался оседлать жеребца, Лазаз встал на дыбы, пританцовывая на задних ногах, и злобно фыркал, всем видом показывая, что не намерен подчиняться. Но мой отец был превосходным наездником — и вдобавок большим упрямцем — и не собирался отказываться от своих притязаний на Лазаза.

И они стали бороться друг с другом: исполненный решимости наездник и не менее серьезно настроенный жеребец. Сердце выскакивало у меня из груди, ведь Лазаз и отец столько времени были дружны, а сейчас вдруг стали противниками, с неравными силами, но одинаково железной волей.

Что только не делал отец, но ему не удавалось успокоить Лазаза. Тот несколько раз нападал на отца, и ярость в его глазах говорила, что отцу угрожает нешуточная опасность. Вдруг я заметил, как один из друзей отца зарядил оружие и направил ствол прямо в голову Лазазу. Этот верный соратник отца не мог допустить, чтобы лошадь затоптала Усаму бен Ладена, пусть даже такой ценный и красивый жеребец, как Лазаз. К счастью, отец краем глаза увидел это, хотя всё его внимание и было сосредоточено на том, чтобы вовремя уворачиваться от резвых копыт Лазаза. Отец, любивший лошадей больше, чем людей, закричал:

— Нет! Беги и приведи сюда еще кого-нибудь!

Тот побежал позвать на помощь, и вскоре в загон вошли еще пятеро или шестеро мужчин, правда, в отличие от отца, они не знали, как укрощать лошадей.

Однако в конце концов бедного Лазаза загнали в угол и обезвредили. В тот день отец приказал, чтобы Лазазу закрутили ухо — короткую веревку прикрепляют к куску дерева, обвязывают вокруг морды лошади и затягивают, пока лошадь не почувствует боль. Арабы верят, что при таком воздействии выделяется химическое вещество, успокаивающее непослушное животное.

Прошло еще немало времени, прежде чем отец вновь смог оседлать Лазаза, но с того дня конь стал более смирным.

Мне жаль, что помимо всех этих полезных дел отец продолжал, как мне теперь известно, свою вооруженную деятельность. Тогда я был слишком юн, и меня не посвящали в детали.

Отец придерживался убеждения, что как истинные мусульмане мы должны жить по возможности просто и презирать современные технические достижения. И хотя нам разрешалось включать электрическое освещение, но запрещалось пользоваться холодильниками, электрическими плитами и системами охлаждения или обогрева воздуха. Снова наша мать и тети были вынуждены готовить еду для своей большой семьи на переносных газовых плитках. И все мы страдали без кондиционеров в жарком климате Судана.

Никто из детей не был согласен с этими убеждениями отца, но его жены боялись высказывать свое мнение по таким вопросам. Когда отец уезжал из Хартума, мы со старшими братьями несколько раз потихоньку включали холодильники и даже кондиционеры. Но наши матери приходили в ужас от одной мысли, что отец может узнать о нашем непослушании, и мы в конце концов вернулись к соблюдению его дурацких правил.

Я не раз слышал, как верные моджахеды отца тоже потихоньку жаловались на то, что им не разрешают пользоваться современной техникой. Они много лет вели суровую жизнь воинов и теперь не видели причин продолжать страдать, когда вокруг было столько достижений технического прогресса.

Даже когда у нас останавливались гости из богатых стран Залива, отец не делал никаких послаблений. Много раз я видел, как влиятельные бизнесмены и члены королевских семей обливались потом и почти одуревали от невыносимой жары. Устав от многочисленных жалоб, отец в конце концов купил несколько маленьких ручных вееров, сплетенных из травы, которые в изобилии продаются на всех суданских рынках. Я едва сдерживал смех, когда высокопоставленные гости яростно обмахивались веерами, стараясь хоть немного охладить воздух вокруг себя.

Мы с братьями проводили немало времени, строя разные планы, как улизнуть из дома в окрестные районы Аль-Рияда, чтобы хоть ненадолго сбежать от сумасшедшей жизни, созданной для нас отцом. Мы слишком долго были узниками в собственном доме, и теперь нам хотелось узнать, где пролегают границы нашей новой свободы. Будучи весьма подвижными и энергичными мальчиками, мы все больше и больше времени проводили вне стен нашего семейного жилища.

Вначале у нас хватало храбрости только на то, чтобы слоняться по саду возле дома. Пытаясь чем-то занять часы досуга, мы попросили работников отца достать нам строительные материалы, чтобы соорудить дома на деревьях, росших в саду. Эти милые люди принесли нам всё, что было нужно. И дома на деревьях получились весьма недурными: у каждого из нас там имелось свое личное пространство.

Неожиданно свалившаяся на нас свобода была для нас слаще меда! У нас вдруг появилась возможность играть в разные игры и даже слоняться по окрестностям, как у нормальных детей из Джидды и Медины, «вольных ребятишек», которых мы видели столько раз и которым так завидовали.

У нас даже завелись деньги на карманные расходы. И это нововведение стало для нас большим искушением, хотя, по правде, мы получали деньги не совсем честным путем. Наш отец придерживался мнения, что детям никогда не следует давать деньги, даже на еду в школьной столовой. Карманные деньги нужны были нам на покупку самого необходимого, но отец говорил:

— Нет. Вам следует страдать. Муки голода вас не убьют.

Отец кардинально отличался от большинства отцов, которые хотят для своих детей только самого лучшего. Ему, похоже, доставляло удовольствие видеть наши страдания: он постоянно напоминал, что нам полезно знать, каково испытывать голод или жажду и обходиться без самых насущных вещей, когда у других они есть в изобилии. Почему? Он говорил, что это сделает нас сильными. А те, у кого всего вдоволь, вырастают слабыми и неспособными себя защитить.

Его сыновья не разделяли этого мнения, но, разумеется, нам не дозволялось перечить отцу. Если мы выражали свое несогласие, он не обсуждал с нами причины, не разговаривал спокойно, как отец с детьми, он просто приказывал стоять смирно и избивал нас за непослушание деревянной тростью. Временами он настолько входил в раж, поколачивая ею сыновей, что трость разламывалась на две части. Когда она ломалась, отец хватал один из наших башмаков, стоявших у дверей, и бил нас, этим башмаком.

Так что у сыновей Усамы бен Ладена на ногах и спинах часто краснели рубцы и ссадины.

Раньше, в Саудовской Аравии, наши шоферы жалели нас, видя, с какой жестокостью обращается с нами отец. Они пытались как-то утешить нас и были всегда добры и учтивы. Они даже давали нам немного мелочи, хотя были не так богаты, чтобы разбрасываться деньгами. Но в Судане нам в этом смысле не повезло. Люди, работавшие на отца, не жили в непосредственной близости от нас и не знали о нашем плачевном положении.

Однако мы были умными мальчиками и нашли способ добыть себе мелочи на карманные расходы.

В те дни наша мать получала от отца денежное содержание, так что у нее всегда имелись средства на личные расходы. И с первых дней своего замужества она привыкла прятать деньги у себя в спальне. Она засовывала купюры в журналы, книги или ящики комода. Мы знали все ее тайники. И по очереди стояли на стреме, пока один из нас отважно устремлялся в ее комнату и устраивал небольшой обыск.

Поскольку мать ни разу не заговорила о пропавших деньгах, мы сделали вывод, что она с пониманием относилась к нашим нуждам, хоть и не посмела бы открыто идти против отца, давая нам деньги. Мать просто оставляла деньги там, где мы без труда могли их найти. Не будь она на нашей стороне, то подняла бы тревогу, обнаружив, что у нее пропадают деньги.

Опустошив один из ее тайников, мы выскальзывали из дома и мчались на какой-нибудь маленький рынок, которыми изобиловали окрестности. Там мы набрасывались на разную снедь и газированные напитки. Нас ни разу не застукали, к нашей огромной радости, ведь мы понимали, какое суровое наказание ждет нас за откровенное непослушание.

Благодаря открытому нами источнику средств мы даже завели себе новое хобби: увлеклись голубями — это довольно популярное времяпрепровождение в Судане. Мы слышали, что в деревушке неподалеку от нашего дома продают самых лучших голубей. К счастью, у нас был свой персональный транспорт: отец распорядился, чтобы старшим сыновьям купили по велосипеду. Это случилось еще в Саудовской Аравии, незадолго до нашего отъезда — мне было тогда девять лет. До этого нам не разрешали иметь велосипед или иное механическое средство передвижения. Помню, как я умолял отца купить мне велосипед или мотоцикл, объясняя, что он необходим мне, чтобы совершать небольшие поездки. Никогда не забуду его слова.

— Если хочешь путешествовать, Омар, — сказал он мне, — путешествуй на осле.

Но по какой-то причине в один прекрасный день он изменил свое решение и велел одному из наших шоферов купить Абдулле мотоцикл, а остальным мальчикам по велосипеду — по самому лучшему и дорогому, какие только можно найти. Это был один из счастливейших дней в нашей жизни. Мы так полюбили свои велосипеды, что привезли их с собой из Саудовской Аравии. В Хартуме они нам здорово пригодились. И мы собирались использовать их для поездки в соседнюю деревню, где можно было купить голубей.

Мы со старшими братьями совещались, словно заговорщики, как нам действовать, чтобы завести голубиную семью. Составляли такие хитроумные планы, будто готовились к военной кампании. Мы знали, что следует дождаться, когда отца не будет в городе — он не любил, когда мы уходили далеко от дома. Стали следить за охраной, выясняя, когда у них перерыв. Вскоре заметили, что большинство охранников надолго уходят со своего поста в самое жаркое время суток. Мы дождались момента, когда отец отправился в очередную поездку, приготовили свои велосипеды и нетерпеливо наблюдали за охранниками, пока солнце наконец не достигло зенита, раскалив воздух. И конечно, вскоре охранники один за другим отправились по своим домам, чтобы попить чего-нибудь холодненького и вздремнуть. Тогда мы запрыгнули на свои велики и вырвались через никем не охраняемые ворота на свободу.

Мы яростно крутили педали и мчались по шоссе, а ветер ударял нам в лицо и трепал волосы. Никогда еще свобода не была такой упоительно сладкой. Мы успешно завершили свою миссию, найдя в соседней деревне то, что искали. Местные голуби были знамениты, и мы с серьезным видом рассматривали их, выбирая свою первую пару на развод. Эта пара стоила очень дорого — 5000 суданских фунтов. Но мы постепенно становились все смелее и начали со временем брать довольно крупные суммы денег из тайников матери. Она так ни разу и не спросила нас о пропавших деньгах, но мы знали, что ей известна правда.

Хотя мать вела крайне уединенную жизнь и оставалась послушной женой, исполнявшей каждое желание мужа, но когда дело касалось ее детей, она была весьма изобретательной, чтобы находить способы, позволяющие нам обойти слишком строгие отцовские правила. Мы ни разу не говорили с ней о таких вещах, но хотя она никогда и не выступила бы против отца открыто, мать всячески помогала нам скрасить наше безрадостное существование. В этом отношении она была очень мудрой женщиной.

Наше увлечение голубями захватывало нас все сильнее. Вскоре к одной маленькой клетке присоединилась вторая, побольше, с новыми парами на развод. Самый старший из нас, Абдулла, меньше других интересовался голубями, зато Абдул-Рахман, Саад, Осман и ваш покорный слуга стали просто одержимы ими. Мы сами смастерили им клетки. Потом помогли Мухаммеду сделать клетку для его голубей — он сам был еще слишком мал. Вскоре весь сад заполнили клетки с голубями. Мы обожали своих голубей, часами ухаживали за ними, радовались, когда вылуплялись маленькие птенчики. Нас не беспокоило, как отнесется к нашему увлечению отец. Впрочем, мы были уверены, что он не станет возражать — многие мусульмане любят голубей. Кроме того, когда наше увлечение еще только разрасталось, отец однажды пришел навестить нашу мать и случайно увидел одну из маленьких клеток с первой парой голубей. Выражение его лица не изменилось. Он просто прошел мимо них, а мы вздохнули с облегчением.

Затем какое-то время спустя он вошел в сад и остолбенел. Удивление светилось в его глазах. Его лицо стало ярко-пунцовым, пока он внимательно разглядывал массивные клетки, в которых сидело не менее сотни голубей. Отец был заметно потрясен.

Понимая, что нас ждут большие неприятности, мы с братьями попытались спрятаться, но он заметил наши робкие фигурки, притаившиеся вдалеке.

Метая глазами молнии, отец сурово произнес:

— Подойдите сюда.

Мы двигались медленно, уверенные, что нам сейчас придется подставлять спину под тяжелые удары трости.

Отец не кричал, но ярость, звучавшая в его тихом голосе, пугала.

— Что это? — спросил он, жестом указав на клетки.

Ответ застрял у меня в горле, а отец, не дав нам ни секунды прийти в себя, приказал:

— Избавьтесь от этих голубей. Если вы не уберете их отсюда к вечеру, я лично перережу горло каждому из них.

Бросив сердитый взгляд на сыновей, он повернулся и ушел — и даже его прямая, как палка, спина выражала гнев.

Мы с братьями знали, что он способен выполнить угрозу, и бросились со всех ног подыскивать голубям новый дом. Нам удалось уговорить кого-то из шоферов семьи помочь нам и отвезти их на одну из ферм отца. Так что к ночи голуби исчезли из сада. Но мы так и не узнали, что произошло с ними потом.

Конечно, мы грустили, потеряв своих питомцев, ведь мы полюбили каждого из наших пернатых друзей.

Некоторые люди тоже оказались для нас под запретом, как и те голуби. Рядом жили суданцы, с которыми отец не позволял нам общаться. Мы не знали, что одно из его правил: никогда не иметь дела с христианами, — пока не попали в неприятности, пытаясь познакомиться с этими людьми.

Мы впервые заметили детей-христиан вскоре после нашего приезда в Хартум. Христианская семья — мать, отец и несколько сыновей и дочерей — жила в доме напротив. Трудно было не обратить внимания на их светлую кожу. К тому же они и вели себя по-другому: дети гуляли с беспечным видом. Дети мусульман живут в постоянном страхе, они все время боятся совершить что-то недозволенное.

Какое-то время мы наблюдали за христианами, но не отважились познакомиться с ними. Затем как-то вечером мы с братьями испытали настоящее потрясение, увидев, что христианские дети вышли из дома, одетые в забавные костюмы. Они выглядели как призраки, чудовища и другие странные существа. Одетые таким необычным образом ребятишки несли на палках маленькие оранжевые тыквы. В каждой тыкве были сделаны прорези так, что они напоминали человеческие лица. Внутри каждой тыквы горела свеча. Мы заметили, что некоторые из детей-мусульман, жившие по соседству, тоже присоединились к шествию и вместе с христианами отправились на футбольное поле, где состоялся веселый праздник. Раньше мы никогда не видели ничего подобного. В Саудовской Аравии человек, появившийся в общественном месте одетым как призрак или чародей, был бы тут же арестован. Его допросили бы и посадили в тюрьму за колдовство, а возможно, приговорили бы к смерти. Мы с завистью смотрели, как эти ребятишки идут по улице в смешных костюмах и несут тыквы с зажженными в них свечками. Они смеялись, резвились и шумели (только став взрослым, я узнал, что христианские малыши отмечали тогда праздник, который называется Хэллоуин). Мы с братьями мечтали присоединиться к общему веселью, но знали, что отец никогда не одобрит тех, кто разгуливает по улице, вырядившись обезьяной или чудищем. Не стоило и надеяться, что он разрешит нам участвовать в празднике.

Но мы подумали, что нам, возможно, удастся позже улизнуть из дома и познакомиться с этими забавными ребятами. Мы не знали, что отец дал особые указания охране, чтобы нас и близко к ним не подпускали.

Как-то днем, спустя несколько недель после Хэллоуина, мы увидели, как христианские дети вышли поиграть на улицу. Мы решили, что момент настал. И помчались на улицу в надежде познакомиться с ними. Но как только приблизились к ним, один из вооруженных охранников отца побежал в нашу сторону с таким враждебным видом, что мы в страхе ретировались. Охранник орал на нас таким злобным и жутким голосом, какого мы еще ни разу не слышали:

— Сейчас же вернитесь в дом! Вам запрещено это делать! Вернитесь в дом немедленно!

Он так разъярился, что, казалось, готов был выстрелить в нас. Люди отца вели себя как сумасшедшие, когда речь шла о том, чтобы угодить их «принцу». Так что я не удивился бы, начни он палить.

Нам не удалось воспользоваться случаем. Мы помчались к себе домой, а христиане к себе. Позже нам сказали, что мы чуть не совершили двойное нарушение строжайшего запрета, ведь нам не разрешалось играть ни с девочками, ни с христианами — никогда и ни за что.

Вот так-то!

Вскоре после нашего переезда в Судан семью ожидало настоящее потрясение. Тетя Хадиджа уехала из Хартума и вернулась в Саудовскую Аравию. Она всегда была доброй по отношению ко всем детям мужа. Но самым большим разочарованием для меня стало то, что ее сын Али уехал вместе с ней. Зная традиционалистские взгляды отца, я этому весьма удивился, ведь многие верующие настаивают на том, чтобы дети оставались с ними после развода, независимо от того, сколько им лет. Тете Хадидже повезло, что она получила опекунство над своими детьми, в особенности над сыновьями — Али и Амером.

Я был всего лишь ребенком и не знал, каковы их личные причины для развода, хотя много над этим размышлял. Возможно, взгляды отца стали чересчур радикальными для тети Хадиджи. Я был слишком юн, чтобы в полной мере осознавать опасности, связанные с его бескомпромиссностью и воинственной манерой поведения, но уверен, что взрослые жены отца понимали это куда лучше, в особенности тетя Хадиджа, она ведь была образованной женщиной.

Вероятно, она ушла потому, что ей не доставляли удовольствия поездки в пустыню и ночи, проведенные в яме, вырытой в земле — тем более что она не видела в этом смысла. Или она устала от заточения в собственном доме, не имея возможности поехать за покупками и навестить подруг. Ее единственными собеседницами были моя мать и другие жены отца. В общем, много имелось причин, которые могли побудить ее просить развода и уехать из Судана.

После ее отъезда отец стал вести себя так, словно ее никогда не существовало, хотя многое изменилось с ее исчезновением. Нам, детям, конечно, было проще свыкнуться с отсутствием тети Хадиджи, но мы очень скучали по Али. Мы ведь играли вместе много лет, и нас всегда учили быть преданными друзьями своим сводным братьям.

Али был старшим сыном тети Хадиджи и считался достаточно взрослым, чтобы навещать своего отца. Но он приехал в Судан всего один раз — примерно через год после развода, — и его визит был очень коротким. Мы все чувствовали какую-то неловкость. Больше он не приезжал. И ни разу не навестил нас в Афганистане.

Но мы были жизнерадостными мальчиками, энергия в нас била ключом, так что вскоре мы привыкли к переменам. После того как отец запретил нам возиться с голубями, мы непрерывно искали, чем себя занять. Всего в нескольких минутах ходьбы от нашего дома протекал Нил, и нам отчаянно хотелось сходить на реку поплавать. К нашему удивлению и радости, отцу понравилась эта идея — он даже решил нас сопровождать. Кто мог подумать, что он тоже любил плавать!

Извиваясь, словно змейка, Нил протекал через весь Хартум и всю страну. Он казался совсем узким, но впечатление было обманчивым. Мы с братьями наперегонки бежали к реке и ныряли в темные воды, а потом плыли на другой берег.

Течение было сильным, а расстояние оказывалось куда больше, чем представлялось издалека.

Но никто из нас не признавался, что нам страшно, так что постепенно мы стали превосходными пловцами и, к счастью, избежали серьезных проблем. Однако же один из друзей отца чуть не утонул в этой реке. В тот день мы все пошли поплавать, и вдруг этот глупец со всего маху прыгнул в воду, словно подросток. Пока мы поняли, что произошло, сильное течение уже подхватило его и стало уносить все дальше от берега. Мы стали кричать и звать на помощь отца. Никто из нас не смог догнать несчастного. Последнее, что мы видели, — как он бьется в панике: его голова болталась вверх-вниз, а руки бессильно молотили по воде. Когда он исчез из виду, мы подумали, что Нил станет его могилой. Но нас ожидало вскоре радостное известие: какие-то местные рыбаки подобрали беднягу ниже по течению, заметив, как отчаянно он бултыхался в воде и звал на помощь. Они были так добры, что привезли его назад. Мы счастливо улыбались, увидев его живым и невредимым. А мой суровый отец сказал, что он вел себя как дурак, и посоветовал:

— Держись подальше от Нила.

Уверен, что тот последовал совету.

Отец даже позволял нам брать с собой наших лошадей и купать их в Ниле, помогая им спастись от невыносимой жары. Друзья отца любили цепляться за хвосты лошадей и вместе с ними переплывать Нил. А иногда отец приказывал отводить скот на берег для купания, и мы совершали прогулку на спинах быков и плескались с ними в прохладной воде. Похоже, наши коровы любили Нил так же сильно, как мы.

Один забавный случай произошел, когда отец велел своему работнику-египтянину смастерить лодку. Навыки строительства лодок оказались у этого бедняги куда хуже того, что ожидал отец, и сделанная им лодка была сплошным разочарованием. Лодочник заявлял, что покрыл корпус лодки специальным составом, который позволит ей двигаться быстрее, и, похоже, он не соврал. В тот же день, как ее спустили на воду, выяснилось, что ею невозможно управлять — она крутилась сначала в одну сторону, потом в другую, пока наконец с дикой скоростью не устремилась вперед, накренившись на нос.

Мой отец настоял на том, чтобы управлять лодкой самостоятельно. И мы изумленно наблюдали, как она со страшной скоростью уносит отца вниз по течению. Обеспокоенные люди отца стали отчаянно хлопать ладонями по воде и кричать:

— Принц в беде! Принц в беде!

Кто-то из людей отца побежал к соседу, которого звали Усама Дауд — у него был очень быстрый катер. К счастью, тот находился дома и быстро пустился в погоню. Вскоре он поравнялся с лодкой отца и привязал ее к своей, чтобы отбуксировать назад. Помню, я стоял на берегу, ожидая их возвращения, и был сильно удивлен, увидев, что отец, сгоравший от стыда из-за утраты контроля над лодкой, спрыгнул с лодки в воду, чтобы спрятаться. Он держался за борт и плыл, скрывая лицо от окружающих — не хотел, чтобы кто-нибудь видел его унижение. При всем своем влиянии и богатстве отец был зачастую чрезмерно чувствителен.

Он привык быть номером один во всем, что делал. Отец был самым искусным наездником, самым лучшим водителем, самым выносливым гребцом, самым быстрым бегуном, самым метким стрелком. И он не мог вынести мысли, что выглядит глупо. С того дня он запретил своим сыновьям и служащим вспоминать случай с лодкой. Мне сказали, что он подарил ее какому-то суданцу, который просто оказался поблизости. Боюсь, этот бедняга совершил на ней немало диких гонок.

Иногда мы возвращались к берегам Нила после наступления темноты. Плавать в реке при свете звезд было просто волшебным ощущением. Доведя себя до изнеможения, мы переворачивались на спину и восхищенно смотрели в небо, наблюдая, как сияющая луна медленно ползет по его темной глади. Отблески луны в древних водах Нила были одним из самых прекрасных зрелищ, которые мне довелось увидеть в жизни.

Абдулла любил Нил сильнее всех своих братьев. Много раз я видел, как он сидит на берегу и взгляд его мечтательно устремлен вдаль.

Абдулла на пять лет меня старше, и мы совсем не похожи внешне. Он ростом около шести футов, стройный, с темными непослушными волосами и смуглой кожей. Как и его братья, он всегда был очень серьезным. В любом деле никто не мог состязаться с ним в выносливости. В первое время нашего пребывания в Хартуме Абдулла, первенец моих родителей, должен был нести ответственность за поведение младших братьев и сестер. Так принято в исламском мире: старшего сына все уважают, он считается главой семьи, когда отец в отъезде. Конечно, пока Абдулла был еще маленьким — в те годы, когда мы жили в Саудовской Аравии — если отец находился вдали от дома, сражаясь за свободу Афганистана, то о нас заботились его шоферы и служащие. Но к моменту нашего переезда в Судан Абдулле уже исполнилось пятнадцать, он был почти мужчиной. И хотя отец держал большое количество охранников, присматривавших за нашим домом и владениями в Аль-Рияд Вилладж, родители поручили Абдулле следить за нашим поведением. Однако если отец ждал, что Абдулла станет подражать его действиям, то был жестоко разочарован. Из Абдуллы вышел слишком мягкий надзиратель, ведь он был полной противоположностью отца. Наш отец вел себя спокойно и говорил тихим голосом, но его терпение держалось на тоненьком волоске. Его легко было разозлить, и в одно мгновение он мог впасть в неистовство. Абдулла же был терпеливым и добрым и своим спокойствием поощрял своих братьев на самые безрассудные поступки. Уверен, что мы часто вызывали у него раздражение, но какие бы глупости ни совершали, не помню, чтобы Абдулла хоть раз выразил недовольство младшими братьями.

Я часто думал, какой могла бы стать наша жизнь, если бы отец поучился у Абдуллы, как быть хорошим родителем. Я убежден, что мой брат обладал всеми качествами, присущими доброму и понимающему отцу.

Тот страшный день начался как любой другой. Мы сходили на утреннюю молитву, надели школьную форму, съездили на занятия, вернулись домой, пообедали и пошли играть. Потом наступило время послеобеденной молитвы аср. После молитвы мы пошли в гостевой дом на урок по религии. Все три учителя ожидали нас там, первым взял слово марокканский репетитор.

После небольшой лекции на тему Корана мы все собрались в кружок и тихо изучали материал, когда пуля просвистела у нас над головами, влетев в открытое окно, и упала у ног Саада. Тот быстро крикнул учителю:

— Сэр, на нас напали!

Учитель знал веселый нрав Саада и имел все основания полагать, что это глупая шутка. Он вежливо попросил Саада не волноваться и сказал, что услышанный нами звук, скорее всего, произвела электрическая искра.

— Продолжай заниматься, Саад, — сказал учитель. — Я выясню, в чем дело.

Я навострил уши. Я ведь уже много лет охотился с отцом и не раз слышал звук выстрела. И не сомневался, что Саад прав. Кто-то выстрелил в нас из оружия, и через окно в комнату влетела пуля.

В этот момент Саад нашел на полу патрон и, ухватив его двумя пальцами, поднял высоко над головой.

— Учитель, это пуля. Посмотрите, она у меня в руке, — сообщил он с гордостью: наконец-то его слова примут всерьез.

Глаза учителя округлились, и он быстро обменялся взглядами с другими учителями — те уже вскочили на ноги. Видимо, они одновременно осознали тот факт, что в нас только что стреляли и трое безоружных учителей отвечают сейчас за безопасность сыновей Усамы бен Ладена. Прежде чем они смогли вымолвить хоть слово, целый град пуль полился через окно, рассекая воздух во всех направлениях. Младшие мальчики съежились в комочек и заревели.

Я знал, что нужно отодвинуться от открытого окна, знал это и наш марокканский учитель. Он стал кричать:

— Сюда, мальчики! Сюда!

Учителя торопливо вывели нас из комнаты в холл. И в тот самый момент марокканский учитель шумно схватил ртом воздух. Его подстрелили! Он споткнулся, когда пуля со всей силы ударила его в плечо, но удержался на ногах и торопливо вывел нас с черного хода из дома в маленькое строение, почти примыкавшее к нему. Он резко распахнул дверь, и учителя стали заталкивать мальчиков в середину помещения. Это было совсем крошечное здание, и поместиться там могли человек пять, но каким-то чудом нам удалось забраться туда вдесятером. Учителя вошли последними и забаррикадировали своими телами незапертую дверь. Они показали жестами, что мы должны сидеть тихо, и старшие мальчики стали успокаивать малышей, чтобы их плач не выдал наше местонахождение.

Так мы и сидели, словно сардины в банке, пока выстрелы не стали приближаться. У меня в голове мелькнула жуткая мысль: нас обнаружили, и теперь мы станем легкой мишенью для убийц. Мы лежали друг на друге как дрова в поленнице, и одна пуля могла легко пройти сразу через несколько тел. Любой стрелок без труда мог убить двоих-троих из нас одним выстрелом.

Очевидно, что стрелявшие намеревались кого-то убить. Возможно, у них был приказ уничтожить всю семью Усамы бен Ладена. Мой страх усилился, когда кто-то снаружи стал толкать незапертую дверь. Но внутри было так тесно, что мы были похожи на один большой неподвижный кусок камня.

Не издав ни звука, учителя продолжали оставаться на своих местах, хотя понимали, что погибнут первыми, если убийца выстрелит в закрытую дверь. Но через пару мгновений, в которые наши сердца замирали от страха, мы перестали слышать звуки за дверью. Наверное, убийца сбежал, заметив приближение охранников отца. Перестрелка продолжалась еще около получаса, а потом выстрелы стали стихать, и в конце концов наступила полная тишина.

Мы хотели выскочить из тесной каморки и мчаться домой, чтобы убедиться, что с родителями и с младшими братьями и сестрами всё в порядке, но наши учителя отказались нас выпустить. Наши ноги и руки затекли, ведь мы не могли подвинуться даже на дюйм. К счастью, вскоре мы услышали, как нас зовет один из охранников отца — он искал сыновей шейха и кричал нам, что мы в безопасности и можем выходить.

Узнав голос охранника, мы стали по одному вылезать из тесного домика и тут вспомнили про учителя, которого подстрелили до того, как мы сюда забрались. К нашему огромному облегчению, оказалось, что пуля застряла в толстом плечике его пиджака. Увидев это, мы радостно засмеялись. Благодаря тому, что наш учитель одевался по последней моде, пуля не причинила ему вреда, всего лишь поцарапав плечо.

Мы с братьями помчались быстрее зайцев на поиски отца. Оказалось, что ему удалось избежать смерти только чудом — по дороге в нашу домашнюю школу он задержался, чтобы поговорить Абдуллой.

Отец чувствовал себя в полной безопасности в Хартуме и отказался от своей обычной предусмотрительности, перестав постоянно менять свое расписание. У него появились определенные привычки. Без сомнения, его враги обнаружили этот факт. Каждый день без исключения отец приходил в гостевой дом убедиться, что его сыновья прилежно постигают основы религии. Но в тот день у нашего старшего брата, Абдуллы, было к отцу одно дело, и он хотел его обсудить.

Чем старше становился брат, тем сильнее росло его недовольство сложившейся ситуацией. Больше всего его раздражало, что нашей семье нельзя пользоваться холодильником, потому что в жарком климате было очень трудно сохранять пищу свежей.

Абдулла уже какое-то время пытался убедить отца изменить решение. Но во всем, что касалось достижений современной техники, отец оставался непреклонным. И так уж случилось, что в тот день Абдулла снова поднял этот вопрос. Их жаркий спор задержал отца.

И хотя Абдулле так и не удалось убедить отца разрешить холодильники и другую технику, их разговор спас отцу жизнь.

Через пару недель мы узнали все подробности покушения и его организации. Четверо стрелков проникли на территорию наших владений утром того дня и затаились в пикапе, стоявшем под большим деревом, которое росло напротив гостевого дома. Не знаю, почему их никто не заметил. Возможно, причина в том, что многие жители соседних с нами домов были дипломатами и правительственными чиновниками. И у каждого из них имелась своя охрана. В целом район Аль-Рияд Вилладж походил на вооруженный лагерь, в котором собрались мужчины из самых разных стран, охранявшие своих хозяев. Вероятно, поэтому никто не обратил внимания на четырех незнакомцев.

Им сказали, что Усама бен Ладен может появиться раньше обычного, но он никогда не опаздывает. Прождав больше часа после наступления запланированного момента нападения, они стали подозревать, что их цель зашла в гостевой дом гораздо раньше. И, не имея какого-то определенного плана, они просто открыли беспорядочную пальбу по дому, где проходили наши занятия, стараясь попадать в открытые окна в надежде, что им повезет и они случайно подстрелят Усаму бен Ладена.

Отец услышал шум и тут же схватил свой автомат Калашникова, русский АК-47, одну из первых штурмовых винтовок. Отец уже давно строго наказал своим охранникам, чтобы они не выпускали из рук АК-47. При первых звуках выстрела он взобрался на крышу нашего дома и стал оттуда стрелять в нападавших.

Когда началась перестрелка, охрана отца ответила яростным градом пуль, от которых воздух вокруг раскалился. Охранники значительно превосходили убийц численностью, так что их отлично придуманный план накачать Усаму бен Ладена свинцом и быстро смыться провалился с треском.

Один из убийц ускользнул в город. Другой спрятался в мечети. Третий прыгнул за руль пикапа и завел мотор, а четвертый бросился в кузов того же пикапа. Водитель пикапа стремительно несся по улицам, отчаянно стараясь выбраться из проклятого района дипломатов.

Но окруженные целой армией охранников, эти двое не имели ни единого шанса на спасение. Пытаясь скрыться, водитель получил пулю и скончался. Убийца, спрятавшийся в кузове, был серьезно ранен. Прятавшийся в мечети был убит. Того, кто сбежал в город, поймали и застрелили. Раненого нападавшего отвезли в больницу и держали там до полного выздоровления. После чего правительство приговорило его к смерти через повешение.

Я никогда не видел раненых или убитых, хотя мне не раз хотелось посмотреть. Но отец не позволял удовлетворить мое любопытство. Я только слышал, что в тот день нескольких охранников отца ранили.

Я особенно хорошо помню рассказ одного из людей отца, потому что он без конца повторял его всем, кто соглашался слушать, хотя слова его свидетельствовали о его трусости. Когда началась перестрелка, он заперся в одной из комнат гостевого дома. Но, как он заявлял нам с гордостью, его единственная мысль была о нашем отце, и он громко молился Богу, повторяя:

— Господи! Спаси шейха! Господи! Спаси шейха!

Мы были слишком учтивы, чтобы задать ему прямой и очевидный вопрос, но сами не раз спрашивали друг друга: если он так беспокоился за отца, почему же прятался? Он должен был броситься на улицу и застрелить мерзавцев, которые пришли убить отца.

Много диких предположений высказывалось относительно того, кто организовал покушение. Одни считали, что это месть русских за войну в Афганистане. Другие полагали, что одна из борющихся за власть афганских фракций подослала своих людей убить отца.

Проведя расследование, суданское правительство объявило, что убийцы работали на саудовское правительство. Отец в этом не сомневался, а я не знал, чему верить. Конечно, отец сильно разозлил правителей Саудовской Аравии. Но позже я пришел к заключению, что покушение организовало не саудовское правительство — оно еще предпринимало тогда попытки убедить отца вернуться в королевство. Зачем им было убивать Усаму бен Ладена, пока они не теряли надежды вернуть заблудшего агнца в стадо?

Отец признался, что королевская семья предлагала ему несколько высоких постов в правительстве. Единственное требование к нему состояло в том, что он должен прекратить критиковать политику королевской семьи и отказаться от своей вооруженной деятельности. Ну и, разумеется, вернуться на родину для обустройства мирной и процветающей жизни.

Но отец был до крайности упрямым человеком и отверг все эти щедрые предложения. Позже многие из самых влиятельных принцев приезжали к нему, чтобы убедить отца вновь обрести мир и покой, вернувшись в Саудовскую Аравию. Даже членов семьи бен Ладен посылали в Судан — объяснить отцу, что он встал на опасную дорожку. Отец любил своих родных и не злился, повторяя, что у них нет выбора и приходится слушаться королевскую семью, но его неизменный ответ разочаровывал родных. Он отвергал все уговоры.

Наконец решено было испробовать последнее средство: сам король Фахд послал весть отцу, что вскоре тому следует ожидать звонка лично от короля. Но отец отказался от разговора с ним, а это жесточайшее оскорбление в нашей части света. Никто не смеет нарушить приказ короля!

С того момента былая дружба между отцом и саудовской королевской семьей была окончательно разрушена. Услышав об этой истории, я подумал: отец старательно сооружал вокруг себя колючую изгородь, такую плотную, что никто не в силах был проникнуть за нее и помочь ему или его невинной семье, не имевшей права голоса и не способной повлиять на его решения.

До того страшного дня в Хартуме мы с братьями не до конца осознавали, что в мире есть люди, желающие смерти отцу. В наших юных умах он представал героем, которого высоко чтят все вокруг. Внезапно мне приоткрылась часть большой картинки. Я стал понимать: не все в этом мире разделяют агрессивные взгляды отца, убежденность в том, что исламский мир находится в чудовищной опасности и мусульмане должны нанести удар прежде, чем нападут на них. Впервые я стал осознавать, что приверженность отца насильственным мерам может поставить под угрозу его семью.

Наша жизнь существенно изменилась сразу после нападения. С того дня весь район Аль-Рияд Вилладж оцепили отряды суданской полиции. Из-за усилившейся опасности нам запретили покидать район. Теперь и речи быть не могло о велосипедных прогулках по окрестным деревням. Никогда больше нам не придется совершать вылазки в ближайшие магазины и исследовать соседние улицы. А самое печальное было в том, что нас забрали из школы. И так уж случилось, что мое школьное образование завершилось в возрасте 12 лет. Это весьма плачевно сказалось на моем будущем. С этого момента сыновья Усамы бен Ладена получали только религиозные знания и домашнее образование с приходящими учителями.

Мы снова стали узниками, запертыми в крошечном и скучном уголке Хартума.

Абдулла был нашим лидером до тех пор, пока оставался с нами. Но мы всегда знали, что ему первому предстоит жениться. Вопрос о потенциальных невестах нередко обсуждался на протяжении многих лет нашей юности. Поэтому для нас не стало открытием, что, как только Абдулле исполнилось семнадцать, были предприняты необходимые шаги, чтобы он смог жениться на дочери Тиайбы Мухаммед бен Ладен, сводной сестры нашего отца по его отцу Мухаммеду.

Когда день был назначен, Абдулла уехал без пышных церемоний. Не было ни прощальной вечеринки, ни предсвадебного празднования. Мой брат быстро и сдержанно попрощался с родителями. Отец сказал всего несколько слов, а мать произнесла:

— Береги себя, Абдулла. Да хранит тебя Господь.

Он упаковал самое необходимое в одну дорожную сумку, буднично попрощался с братьями и сестрами, а потом его отвез в аэропорт один из наших шоферов.

Тогда я почти не обратил внимания на его отъезд — был уверен, что Абдулла вернется. Но вскоре нам сообщили, что Абдулла останется жить со своей женой в Саудовской Аравии. И хотя отец был разочарован — в своих мечтах он видел, как его сыновья возглавят его огромную империю в Судане, — он почти ни слова не сказал о случившемся. Как обычно, отец скрыл от нас свои боль и разочарование.

Я же считал, что брату повезло. Он сбежал от трудной жизни, выпавшей на долю всех детей Усамы бен Ладена. Но знай я тогда, что пройдут годы, прежде чем я снова увижу брата, я нашел бы при расставании с ним другие слова, сказал бы ему, как много он для меня значит.

После отъезда Абдуллы почетное положение старшего брата занял Абдул-Рахман. Отец сказал нам, что так следует и так будет правильно. Но у Абдул-Рахмана не было качеств, необходимых, чтобы управляться с целой шайкой озорных братьев. К тому же с самого детства ничто не интересовало Абдул-Рахмана, кроме лошадей. Саад, третий сын, оставался все таким же легкомысленным шутником, и никто не принимал его всерьез, даже малыши. Так что вскоре ответственность легла на самого серьезного из старших сыновей — на меня, четвертого по старшинству. Мои плечи не были еще достаточно широки для свалившегося на них груза. Мне исполнилось всего двенадцать, когда уехал Абдулла. Но я старался использовать весь свой здравый смысл и рассудительность, чтобы исполнять доверенную мне роль.

Вначале мы потеряли тетю Хадиджу, Али, Амера и маленькую Аишу. Теперь Абдулла уехал далеко от нас. Кто станет следующим?

Осознав, что только взрослые задают себе подобные вопросы, я внезапно почувствовал, что детство кончилось.

Настали трудные времена, и с того момента испарилась даже призрачная надежда на счастье. Вскоре мы узнали, что саудовское правительство лишило нас саудовского гражданства и заморозило счета отца. И хотя у нас были какие-то деньги в Судане и еще нескольких странах, отец потерял доступ к своим крупным банковским счетам в королевстве. Теперь, когда средства у нас были ограничены, многое изменилось в нашей жизни. Наши дома в Джидде и Медине были конфискованы, как и ферма возле Джидды — всё, включая личные вещи и скот.

Больше у нас не было официальных связей с Саудовской Аравией. В семье началась паника. Если мы теперь не саудовцы, то кто же мы? — спрашивал я себя. Наш прадедушка был родом из Йемена. Значило ли это, что теперь мы йеменцы? Моя мать родилась в Сирии. Но мог ли я считать себя сирийцем?

Отец собрал всех членов семьи и заявил, что отныне мы все суданцы! Отец сказал:

— Суданское правительство любезно предоставило нам всем гражданство своей страны.

Я был подавлен. Мне многое нравилось в Судане, но я всегда оставался саудовцем и знал это. В душе я продолжал считать себя жителем Саудовской Аравии, хотя официальные документы и утверждали иное. К пущему моему ужасу, когда я изучал свой суданский паспорт, я обнаружил, что мое имя изменилось. Я стал Омаром Мухаммедом Авад Абудом! Я больше не был бен Ладеном! И даже дата моего рождения изменилась: вместо 1981-го значился 1979 год — я так и не узнал, по какой причине.

Наш и без того маленький мир съеживался с каждым днем. После покушения отец стал впадать в крайности и вести себя так, словно все правительства в мире, кроме суданского, были его заклятыми врагами. К тому времени мне исполнилось четырнадцать лет, и мне стала открываться весьма неприятная правда: оказалось, что отец участвовал в куда более опасных политических делах, чем я мог предположить. Как бы я хотел, чтобы его деятельность сводилась к разведению самых крупных в мире подсолнухов. Но я знал, что это всего лишь мечты. Отец никогда не изменится. К сожалению, его увлеченность джихадом только росла с годами.

Появилось много тревожных признаков. Отец стал более открыто встречаться с бойцами, которых знал еще по Афганистану. Существовали группировки, считавшие, что джихад должен быть направлен против отдельных стран Ближнего Востока и ряда западных государств. Организация отца называлась «Аль-Каида», и в то время основной ее целью было очищение мусульманских стран от чужеродных влияний.

Существовала также группировка «Аль-Джихад», возглавляемая доктором Айманом Мухаммедом аль-Завахири, главной задачей которой было свержение египетского правительства. Я не часто встречался с доктором Завахири и искренне этому рад. С первого момента нашего знакомства этот человек вызывал у меня ощущение тревоги, несмотря на то что отец его глубоко уважал.

Я признаю, что доктор Завахири был человеком глубокого ума. Он родился в 1951 году в состоятельной египетской семье. Отец его был уважаемым профессором, фармакологом, а мать — дочерью очень богатых родителей. Отец рассказывал, что юный Айман проявил редкий талант к учебе. В молодости он был немного мечтательным, обожал поэзию, ненавидел драки и кровопролития. Мало кто поверил бы, что столь миролюбивый юноша станет ярым сторонником воинствующего ислама — это произошло под влиянием его дяди, придерживавшегося самых радикальных исламских взглядов. Вместе с другими студентами Завахири организовал подпольные ячейки, призывавшие к созданию исламского государства, и сделал целью своей жизни борьбу против светской власти.

В среде египетских студентов настали тогда неспокойные времена. Появлялись все новые запрещенные организации, они сливались с другими и в конце концов образовали крупную группировку, известную под названием «Египетский исламский джихад», или «Аль-Джихад». Завахири был членом этой группировки, но продолжал учиться, даже после того как задумал свергнуть египетское правительство. Несмотря на активную политическую деятельность, он преуспел в учебе и окончил медицинский факультет университета по специализации «хирургия».

Завахири женился на мусульманке не менее набожной, чем он сам, и полностью разделявшей идеалы мужа. Ее звали Азза Новари.

Завахири стал весьма заметной фигурой в исламском движении. И когда в октябре 1981 года был убит президент Египта Анвар Садат, Завахири арестовали, судили и приговорили к трем годам тюремного заключения. Выйдя на свободу в 1984 году, он отправился в Джидду и прожил там около года. Почувствовав, что в Пакистане зарождается важное исламское движение, он поехал в Пешавар. Используя медицинское образование, Завахири работал в одном из многочисленных медицинских учреждений Красного Креста, где лечили раненых афганских беженцев.

К тому времени он возобновил связи с другими членами исламского джихада и с еще большим рвением стал распространять свои революционные взгляды. Вскоре Завахири стал признанным лидером организации. В Пешаваре он нашел союзника в лице друга и наставника моего отца, палестинского активиста Абдуллы Аззама. Через Абдуллу Аззама он познакомился с отцом.

Думаю, с того времени Завахири начал строить планы, как воспользоваться огромным богатством отца. Я даже слышал, что Аззам и Завахири соперничали друг с другом за контроль над финансовыми пожертвованиями, которые отец вносил ради пользы ислама.

В конце войны отец вернулся в Саудовскую Аравию, а Завахири в Египет. Но он все время искал неприятностей на свою голову и почти сразу по возвращении возобновил попытки свергнуть египетское правительство, возглавляемое президентом Хосни Мубараком. Организация Завахири предприняла несколько неудавшихся покушений на разных правительственных чиновников. Но их планы обернулись против них самих, когда в результате одного из покушений погибли ни в чем не повинные мирные граждане. Тогда народ Египта отвернулся от некогда популярных радикалов.

Потеряв поддержку египтян, Завахири отправился в США, где стал одним из многих мусульман-радикалов, выступающих с обращениями и собирающих средства для своих организаций. Говорят, Завахири даже пытался заполучить деньги обманным путем: уверял, что собирает средства для раненых афганских детей. Но в США было так много мусульман-радикалов, выпрашивающих деньги, что Завахири не смог получить тех сумм, на которые рассчитывал. И тогда до него дошли сведения, что мой отец уехал из Саудовской Аравии и живет теперь в Судане, стране с исламским правительством, которое приветствовало радикальные группировки.

Я сожалел о том, что Завахири разыскал отца в Судане и снова связал свою деятельность и свою организацию с деятельностью отца и его «Аль-Каидой». Я чувствовал, что из их союза не выйдет ничего хорошего.

Наконец, существовала также группировка «Аль-Гамаа аль-Исламийя», возглавляемая Омаром Абдель-Рахманом, слепым египетским богословом. Пока он сидел в тюрьме в США, его сын руководил местным отделением в Хартуме. Но сила духа этого старика даже в заключении продолжала вдохновлять его последователей.

Я много слышал о нем. Абдель-Рахман родился в 1938 году в Египте. Заболев в детстве диабетом, он в раннем возрасте потерял зрение. Ему дали Коран для слепых — отпечатанный по методу Брайля, — и мальчик проявил живой интерес к изучению ислама. Несмотря на слепоту, он сумел окончить знаменитый университет аль-Азхар в Каире, став специалистом по исламской религии. В годы учебы в университете Абдель-Рахман проявил интерес к деятельности организации «Аль-Гамаа аль-Исламийя» и вступил в ее ряды. Вскоре он стал лидером этой организации. Он даже издал специальную фетву, призывающую свергнуть президента Анвара Садата. После убийства Садата Абдель-Рахман был арестован за выпущенную им фетву и три года провел в египетской тюрьме в ожидании суда. При этом его не раз пытали. Хотя суд и оправдал Абдель-Рахмана, египетское правительство выслало его из страны. Он отправился в Афганистан, где, по-видимому, собрались тогда все радикально настроенные мусульмане. Там он вновь встретил своего бывшего школьного учителя, Абдуллу Аззама. А через него познакомился с моим отцом.

Убийство Абдуллы Аззама, произошедшее в 1989 году, стало настоящей трагедией, потому что этот человек не раз усмирял ярость, закипавшую в сердцах радикальных верующих.

После его убийства слепой шейх Абдель-Рахман отправился в Нью-Йорк, чтобы утвердиться в качестве главы организации Абдуллы Аззама. Несмотря на тот факт, что имя Абдель-Рахмана значилось в американском списке террористов, ему дали визу и разрешили въехать на территорию США.

Слепой богослов путешествовал по всей Америке и Канаде в поисках поддержки для реализации исламской задачи свержения светских правительств. Он был красноречивым оратором, призывал своих сторонников не подчиняться американским законам и убивать американских евреев. Он выступал с агрессивными призывами, приказывая мусульманам нападать на Запад, «рвать его в клочья, уничтожать их экономику, жечь дотла их предприятия, топить корабли, сбивать самолеты, убивать их на море, на суше и в воздухе».

Именно его последователи стояли за взрывом бомбы во Всемирном торговом центре в 1993 году. Абдель-Рахман был арестован в июне 1993-го, примерно через год после нашего переезда в Судан. Поэтому его организацией управлял сын шейха. Но тюремное заключение исламского богослова стало поводом к еще большему сплочению исламских милитаристов во всем мире.

Проще говоря, все три группировки были сосредоточены на различных сторонах возобновления исламского джихада, хотя обе египетские организации с ярым фанатизмом стремились, прежде всего, к свержению существующего египетского правительства и замене его исламским правительством.

Члены группировок «Аль-Джихад» и «Аль-Гамаа аль-Исламийя» тоже перевезли свои семьи в Судан. Сначала отец держал нас в изоляции от всех, кроме членов нашей семьи, но постепенно позволил нам общаться с сыновьями лидеров этих организаций. Среди них был один мальчик, мой ровесник, который разделял многие мои интересы. Он был сыном Мухаммеда Шарафа, важного человека в группировке «Аль-Гамаа аль-Исламийя».

И однажды случилось нечто отвратительное. Мой друг доверчиво пошел на встречу с несколькими людьми из «Аль-Джихад» — им надо было что-то обсудить. Он отправился туда один, думая, что он в безопасности среди людей, которых считал друзьями своего отца. Но в ту ночь что-то пошло не так и случилось чудовищное: двое или трое мужчин из того лагеря изнасиловали моего друга. Насильники прибавили к физическому надругательству моральное оскорбление: сделали снимки юноши до и после изнасилования.

Мой наивный друг убежал из лагеря и вернулся к отцу, Мухаммеду.

К несчастью, фотографии вскоре стали ходить по рукам. Те мерзавцы здорово повеселились, показывая их всему лагерю, но им стало не до смеху, когда фотографии попали в руки доктора Завахири. Тот пришел в ярость, решив, что юноша был виноват в случившемся. Фотографии служили доказательством! В нашем мире секс между мужчинами карается смертью. Так что моему другу пришлось пережить еще больший ужас. Его арестовали по приказу лидеров группировки, судили и приговорили к смерти.

Как ни странно, мой отец отказался вмешиваться в ситуацию. Он заявил, что этот неприятный инцидент касается только этих двух группировок. Отец напомнил нам, что следует быть осторожными в выборе друзей, и это значило, что он поверил наговорам на парня.

Меня разозлило, что отец готов был скорее поверить этому Завахири, чем собственному сыну. Похоже, этот египетский врач оказывал дурное влияние на отца.

Мухаммед Шараф знал правду. Как и положено хорошему отцу, он изо всех сил защищал сына, доказывая Завахири, что мальчик стал невинной жертвой. Но никто не допускал даже мысли о том, что они осудили невиновного. Конечно, насильники были слишком трусливы, чтобы признаться и спасти жизнь мальчику. Ведь их ждала бы не менее печальная участь, поведай они правду о своей роли в этом преступлении или узнай их кто-нибудь на фотографиях. Но они были достаточно осторожны: ни на одной из их мерзких фотографий не было видно лиц преступников. И доктор Завахири приказал доставить мальчика к нему. Моего друга приволокли в его кабинет, и Завахири выстрелил ему в голову.

Много дней после этого я не мог оправиться от горя и ужаса, оттого что невиновный был убит руками тех, кто должен был его защищать. Я вздрагивал при мысли о том, какое отчаяние должен был испытывать мой друг в последние дни своей юной жизни. Сначала над ним грубо надругались, затем ложно обвинили в запрещенных сексуальных связях, а последнее, что он видел, — приставленный к его голове пистолет, сразу перед тем как мир погрузился во тьму и его земная жизнь закончилась.

Мурашки поползли у меня по коже, когда я вспомнил, что и меня могла постигнуть подобная участь. Угроза изнасилования была любимым методом устрашения хулиганов, учившихся в школах Медины и Джидды. Я даже словом никому не обмолвился тогда об этих угрозах, стыдился того, что меня запугивали подобным образом. Но теперь не мог избавиться от мысли: что, если бы такое и впрямь произошло? Неужели я тоже поплатился бы жизнью за чужое преступление?

Впервые я осознал, что люди, окружавшие отца, могут быть опасны даже для детей Усамы бен Ладена. Эти люди привыкли к жестокости с ранних лет, и теперь она смешивалась у них в крови со злобой. Раньше я чувствовал себя неприкосновенным для их импульсивной ярости. Однако Мухаммед Шараф был одним из самых выдающихся лидеров своего движения. И если его сына изнасиловали и убили, значит, и мы с братьями можем оказаться жертвами. И с того времени мы стали чрезвычайно бдительными и мало кому доверяли — впервые нам приоткрылись причины, по которым отец держал нас взаперти.

Меня продолжал тревожить один и тот же вопрос: почему мой образованный и интеллигентный отец общается с этими головорезами, пусть даже преданными его идеям? Я никак не мог этого понять.

И хотя большинство ветеранов, ставших соратниками отца еще в годы советско-афганской войны, не проявляли признаков преступных наклонностей, была среди них пара-тройка, за кем стоило приглядывать. Один из этих людей убил щенка, а другой заживо похоронил собаку. Третий загубил нашу любимую ручную обезьянку.

Из-за наших исламских традиций многие мусульмане не любят собак. Сам пророк советовал держаться подальше от них. Несмотря на наставления нашей религии, отец приказал держать на территории несколько немецких овчарок, которых специально выписал из Германии. Мы с братьями подружились с некоторыми домашними питомцами соседей, а еще с бродячими собаками, слонявшимися по Аль-Рияд Вилладж. Мы сохраняли объедки со стола и подкармливали их. Вначале мы делали это от скуки, но со временем эти милые щенки тронули наше сердце. У каждого из нас появился свой любимчик.

Моим стал песик по кличке Бобби, среднего размера, ярко-рыжий, с белыми вкраплениями, со смешными длинными ушами. У Бобби была жена по кличке Шами. Эти двое обожали друг друга и, похоже, хранили друг другу верность, как настоящие супруги. У нас была еще одна сучка — Ласси. Она пыталась соблазнить Бобби, но он поначалу не обращал на нее никакого внимания. Поскольку Ласси была красивее, чем Шами, мы всячески поощряли Бобби спариться с Ласси: хотели увидеть щенков от такой красивой пары.

В конце концов это случилось, и Ласси стала мамой очень красивых щенков. А однажды у моего любимого щенка пошла изо рта пена. Я позвал одного из отцовских солдат, надеялся, что он отвезет щенка к местному ветеринару. Но тот с ходу решил, что у щенка бешенство. Он сказал, что не пристрелит его, иначе всполошится вся округа, но убить его необходимо. Прежде чем я понял, что происходит, он вытащил веревку, влез на дерево и обвязал один конец вокруг ветки, а другой вокруг шеи щенка. Он позвал моего брата Абдул-Рахмана и велел ему держать один конец веревки и не отпускать. Бедный Абдул-Рахман послушно повиновался. Я был еще маленьким и не мог ничего сделать, все мои мольбы были напрасны. И я смотрел, как бедный щенок болтался на этой веревке, пока не задохнулся.

Другой ветеран очень злился, что в округе развелось много бродячих собак, и решил смастерить для них ловушку, вырыв яму в земле. Когда одна из знакомых нам собак попала в ловушку, он подбежал к яме, ударил собаку по голове железным прутом, потом вытащил из ямы, бросил в багажник и отвез в пустыню, где и выбросил.

Нас это печалило, но поделать мы ничего не могли. Мы знали, что отец примет сторону ветерана. Мы оставались лишь беспомощными свидетелями того, что творили взрослые.

Представьте себе наше удивление, когда через пару недель бедное животное приковыляло к дверям мечети. Собака хромала, один глаз был выбит, и вся она выглядела истерзанной и жалкой, но была жива. После этого мы подкармливали ее до самого отъезда из Хартума.

Но самая страшная участь постигла нашу любимую ручную обезьянку.

В то время отец уже приобрел много земли по всей стране. Одна из его ферм находилась в Дамазине, к югу от Хартума, неподалеку от границы с Эфиопией. Хижины с коническими крышами, в которых мы жили, приезжая на ферму, располагались рядом с джунглями, где обитали целые стаи забавных приматов. Им, похоже, нравилось развлекать гостей. Была среди обезьян одна самка с прелестным детенышем: он держался за ее шею. Одному из суданских рабочих захотелось заполучить этого малыша, и он соорудил ловушку, подмешав что-то в питьевую воду, а потом забрав детеныша у одурманенной мамаши. Все полюбили малыша обезьянки. Даже взрослые улыбались, когда дети играли с прирученным зверьком.

Как-то мы приехали на ферму, нашей обезьянки нигде не было. Мы с братьями искали ее повсюду, но тщетно. Затем повар моего отца подошел ко мне и шепотом рассказал, что наша славная обезьянка мертва. Один из людей отца приехал на ферму выполнить какую-то работу. Увидев ручную обезьянку, он пришел в ярость. Он стал преследовать обезьянку и раздавил ее колесами грузовика.

Мы были в бешенстве. Наш разум отказывался понимать, как можно было намеренно причинить вред такому прелестному созданию, которое приносило только радость в нашу жизнь. Представьте наше потрясение, когда мы узнали, что этот бывший солдат весело рассказывал всем вокруг, что эта маленькая обезьянка была вовсе не обезьянкой, а евреем, которого рука Господа превратила в обезьяну. Он считал, что убил еврея!

Я содрогнулся всем телом, услышав эти смехотворные рассуждения. Я был молод и, признаюсь, не слишком обременен знаниями, но умел мыслить разумно и понимал, что обезьяны не могут быть евреями, а евреи — обезьянами. Те и другие не имели ничего общего.

Как и большинство арабских детей, я знал, что существует сильная неприязнь, порой даже переходящая в ненависть, между мусульманами и иудеями, а также мусульманами и христианами. Но дети рождаются без предрассудков, и хотя я понимал, что многие мусульмане считают евреев своими злейшими врагами, сам еще не привык так думать.

И меня еще сильнее удивило, когда впоследствии я узнал, что это мой отец вбил в голову ветерана смехотворную теорию про иудеев и обезьян. Я злился и грустил, выяснив, что отец стал истинным виновником случившегося.

Жизнь вокруг меня становилась все более странной и невыносимой. Но ребенок бессилен что-либо изменить. Меня захлестнул мощный поток ненависти, лившейся со всех сторон, а я барахтался в нем из последних сил, пытаясь спастись. Ко всем прочим тревогам добавилась еще одна. После отказа Абдуллы вернуться в лоно семьи я стал замечать, что взгляд отца стал чаще останавливаться на мне. Неужели я стал его избранником?

Вскоре пошли разговоры, что мы, возможно, не останемся в Хартуме. Саудовская Аравия и правительства других стран региона не хотели, чтобы Усама бен Ладен жил в Судане. Нам сказали, что даже президент США Билл Клинтон и его правительство хотели выкинуть нас из этой страны. Почему? Я понятия не имел, почему американскому президенту, сидевшему в своем кабинете где-то в Вашингтоне, есть дело до моего отца.

Конечно, я не подозревал о том, что «Аль-Каида» постоянно вынашивала какие-то агрессивные планы, как и две другие радикальные группировки, тесно связанные с организацией отца.

Сначала отец на удивление беспечно отнесся к призывам выдворить его из страны. Он был в дружеских отношениях с правительством, так называемым «Национальным исламским фронтом», и с президентом Судана, генералом Омаром Хасаном Ахмедом аль-Баширом. Еще больше отца успокаивал тот факт, что в его присутствии в стране был заинтересован очень влиятельный в Судане человек — Хасан аль-Тураби. Бизнес отца приносил такие гигантские финансовые выгоды, что он был уверен: правительство Судана никогда не вышлет его из страны, какое бы давление ни оказывали на него Саудовская Аравия, Египет и даже Соединенные Штаты.

Но отец ошибался. Существовал предел давлению, которое могло вынести даже легитимное правительство Судана. Одно важное событие, произошедшее за год до этого, стало последней каплей и в конце концов привело к тому, что дни беззаботной жизни в Судане исчезли безвозвратно. Это случилось 26 июня 1995 года. Кортеж египетского президента Хосни Мубарака следовал на саммит стран Африки. Они отъехали от аэропорта и направлялись в столицу Эфиопии, Аддис-Абебу, когда вооруженные люди заблокировали дорогу и открыли огонь по лимузину президента. Двое телохранителей Мубарака были убиты, но его шофер оказался на редкость искусным — он сумел каким-то чудом развернуться и на всей скорости помчался назад в аэропорт, сумев спасти жизнь самого главного пассажира.

Двое из шестерых нападавших были убиты в перестрелке. Расследование потребовало времени, но в конце концов привело прямо к членам группировки Омара Абдель-Рахмана «Аль-Гамаа аль-Исламийя», к тем самым людям, которые жили теперь в Судане и тесно общались с моим отцом. Эта группировка годами пыталась скинуть египетское правительство. Они даже взяли на себя ответственность за убийство египетского президента Садата в 1981 году. Шауки Исламбули, один из стрелявших в Мубарака, был братом Халида Исламбули, убившего Садата. Халида позже судили и приговорили к расстрелу. Шауки, в отличие от брата, не был пойман.

После этого покушения почти все правительства региона хором стали кричать, что «необходимо что-то делать с Усамой бен Ладеном». И хотя для этого понадобился год, давление всё усиливалось, и в конце концов суданское правительство осталось в одиночестве сопротивляться напору соседей.

Мы сами чувствовали это давление, хотя нас и не посвящали в детали происходящего. За несколько месяцев до окончания нашего пребывания в Судане отец стал выглядеть заметно подавленным. Он не говорил ни слова сыновьям о своих неприятностях, но мы видели мрачные лица правительственных чиновников Судана, которые то и дело навещали отца. Не надо было обладать особой проницательностью, чтобы понять: грядут серьезные перемены.

Мы с братьями пришли к выводу, что нам, вероятно, придется уехать из Судана. За несколько месяцев до этого отец удивил своих старших сыновей, вручив им юридические документы, где заявлялось, что Абдулла, Абдул-Рахман и Саад становятся его доверенными лицами, то есть получают право действовать от имени отца в случае ограничения его дееспособности.

Я сердился, что меня не включили в число доверенных лиц, и спросил отца:

— А почему я не стал твоим доверенным?

Он строго посмотрел на меня, но ничего не ответил. Да уж, было от чего забеспокоиться.

Конец наступил в 1996 году, поздней весной. В тот разнесчастный день мы уныло сидели в комнатах матери. Помню, день был на редкость скучным. Я чувствовал, как тюремные оковы стягивают меня всё сильнее, так что даже дышать становилось трудно. И меня все больше злила собственная жизнь во всех ее проявлениях. Наши охранники превратились в ястребов, чьи зоркие глаза следили за каждым нашим движением, словно мы были маленькими пташками, которых они собирались сожрать. В такие минуты я чувствовал, что жизнь сыновей бен Ладена была бы менее жалкой, если бы мы вовсе не знали вкуса свободы. Могу поручиться, что утрата однажды обретенной свободы ощущается куда более остро.

Мы сидели в полном отчаянии, когда вошел отец. Его лицо было таким печальным, что впервые в жизни мне стало его жаль. Он сделал нам знак подвинуться и сел между нами. Так мы и сидели, уставившись в пол, потому что по нашей традиции из уважения к старшим мы не должны смотреть им прямо в глаза.

Отец помедлил, потом тихо произнес:

— Мне надо вам кое-что сказать. Я завтра уезжаю.

Я быстро посмотрел в его сторону и увидел, что взгляд отца направлен на меня. Я тут же отвел глаза. Он продолжил:

— Я беру с собой своего сына Омара.

Все посмотрели на него с недоумением. В наших головах проносились одни и те же вопросы. Уезжает? Куда? Почему? Вместе с Омаром?

Братья запротестовали:

— Почему едет Омар? Почему мы не можем поехать?

Отец не привык, чтоб ему перечили, и я уже мысленно приготовился к вспышке отцовского гнева, но на этот раз отец не поднял на нас свою трость. Сурово взглянул на нас свысока и лаконично ответил:

— Вам же известно, что вы не должны задавать мне вопросов.

Я не знал, что и думать, но ограничения и запреты, из которых состояла теперь наша жизнь, превратили ее в сплошную скуку, поэтому мне было все равно, куда мы поедем. Сама поездка уже означала какую-то перемену, куда бы мы ни направлялись.

Братья хранили молчание, пока отец раздавал указания.

— Омар, не бери с собой никаких вещей. Даже зубной щетки и расчески. Едешь только ты.

Он постоял еще немного, потом отвернулся и сделал знак матери следовать за ним в спальню.

Во рту у меня пересохло, и я сидел словно парализованный. Братья молча таращились на меня, но я не обращал внимания на их грубое поведение. Расстелил постель и попытался отдохнуть. Кто знает, как нам предстоит путешествовать. Зная моего отца, я мог предположить, что мы уедем из Хартума верхом на лошадях! Но сон не шел, и я размышлял о том, что принесет мне утро. Куда я еду? Вернусь ли в Хартум? Если нельзя было оставаться в Хартуме, то я предпочел бы вернуться в Джидду — к тем временам, когда отец был героем в глазах всего мира. Быть может, отец и королевская семья наконец забыли о своих разногласиях. Да, было бы здорово поехать в Джидду. К тому же там жили наши родственники и, даже несмотря на горький опыт, полученный в школе Джидды, между моей семьей и Саудовской Аравией оставалась неразрывная связь.

Но я быстро отогнал от себя эти мысли, ведь я не был глупцом и видел, насколько усилилась неприязнь между отцом и королевской семьей. Вернуть наше прошлое невозможно, отец убежден, что на родине его бросят в тюрьму.

Я размышлял, какую страну отец мог выбрать нашим новым домом. Может, мы переедем в Йемен? Я знал, что у отца там много знакомых, это же родина наших предков как с отцовской, так и с материнской стороны. Я никогда не был в Йемене, но был совсем не прочь увидеть эту страну. А может, мы вернемся в Пакистан? У отца там были союзники по всей стране, а Пешавар стал пристанищем многих недовольных мусульманских бойцов. Но мне не слишком хотелось жить в Пакистане, я хорошо помнил бедность и отчуждение, с которыми мне довелось там столкнуться. Кроме Пакистана и Йемена, мне не приходили в голову другие страны, где мы могли бы поселиться.

Помолившись на рассвете, я мысленно подготовился к тому, чтобы уехать из Судана, хотя испытывал вспышки острого сожаления, вспоминая о том, что придется оставить здесь. Что будет с нашими лошадьми? Их придется бросить, как тогда в Саудовской Аравии? Сколько времени пройдет, прежде чем я снова увижу мать? Мы никогда не расставались с ней надолго. Я любил мать сильнее всех на свете. В животе у меня все сжалось, когда я подумал, как буду скучать по ней, ее тихим и спокойным манерам, дарившим утешение всей нашей семье. Когда я прощался с матерью, то схватил ее маленькую ручку и признательно поцеловал.

Ее красивое лицо осветила сладкая улыбка.

— Береги себя, Омар. Поезжай с Богом.

Я в последний раз долгим взглядом посмотрел в лицо матери, а потом повернулся к стоявшим рядом братьям. Торопливо пробормотал слова прощания каждому и быстро ушел.

Не зная, куда я еду и сколько времени там пробуду, я следовал по пятам за отцом. У каждого из нас через плечо висел привычный «Калашников», хотя нас тесными рядами окружали охранники — они стояли плечом к плечу, пока мы не забрались целыми и невредимыми в большой джип с тонированными стеклами. Потом все расселись по своим автомобилям, и вся эта длинная автоколонна начала двигаться одновременно. Набрав скорость, вереница машин помчалась прочь из Аль-Рияд Вилладж — так стремительно, что автомобили во главе колонны чудом не сбили суданских рабочих, неосторожно перебегавших дорогу.

Отец погрузился в размышления и не сказал мне ни слова по дороге в аэропорт. Впрочем, путь был недлинным. В аэропорту мы быстро забрались в зафрахтованный специально для нас самолет. С отцом и его сопровождающими обращались как с важными сановниками — нам не пришлось проходить таможню и паспортный контроль. Кроме отца и меня самого, в самолет сели еще восемь мужчин. Семеро из них работали на отца и остались его верными соратниками в дни невзгод. Некоторых я часто видел возле гостевого дома отца. Брат Саиф Адель был шефом охраны отца, а Мухаммед Атеф — его лучшим другом и главным военачальником. Оба они отправились в путь вместе с нами. Неожиданным и незнакомым мне пассажиром стал важный суданский чиновник, отец называл его Мухаммедом Ибрагимом.

Я чувствовал себя так, словно тоже защищаю безопасность отца, хотя на самом деле был всего лишь пятнадцатилетним, не слишком развитым физически мальчиком — над моей верхней губой не пробивалось еще ни единого волоска. Но, несмотря на юный возраст, я умер бы за человека, чьей любви добивался чуть ли не с пеленок. Я гордился своим новым положением избранного сына и почтительно стоял возле отца, внимательно оглядывая все вокруг, пока отец поднимался по небольшому трапу, перед тем как войти внутрь самолета, где, как я надеялся, он будет в безопасности.

Я последовал за ним, помедлив пару секунд в дверях, чтобы осмотреться и привыкнуть к непривычному окружению. В самолете пахло новой кожей. Наняв нам такой дорогой самолет, кто-то из суданских чиновников хотел продемонстрировать всю степень своего уважения к отцу. Отец выбрал место в носовой части у первого прохода и сел, положив на колени автомат. Брат Саиф Адель сел ближе всех к отцу, а я расположился у окна позади отца. Мухаммед Атеф и остальные люди отца сели на другие места недалеко от нас. Был там и третий мужчина, которого я знал, его звали Хатим. Он сидел поблизости и сжимал в руках карту и компас. Остальные четверо сопровождавших нас мужчин забрались в хвост самолета.

Мысли мои неслись галопом, я все время размышлял о том, куда же мы летим. Но боялся, как бы остальные в самолете не узнали, что мне не посчитали нужным сообщить эту информацию, поэтому хранил молчание. Отец оставался бесстрастным, тогда как мое волнение росло с каждой минутой. Я был уверен, что мы на пороге приключений.

Меня укололо грустное воспоминание о братьях, оставшихся в Хартуме, и тут я внезапно понял, почему он не назначил меня своим доверенным лицом. Отец не был уверен, что мы с ним переживем это путешествие! Если случится трагедия, мои братья возьмут на себя всю ответственность за его огромную деловую империю.

Значит, впереди нас ждали неприятности? Может быть, даже смерть? Вспомнив вооруженных мерзавцев, пытавшихся застрелить отца, я подумал: что, если другая кучка убийц уже поджидает нас и вот-вот окружит самолет, пока он еще на земле? Я перевел дух, только когда мы оторвались от взлетной полосы и взмыли в небо. Я поднял голову и в последний раз поглядел на покинутые нами края. На мгновение мне стало грустно, и я стал молча повторять:

— Прощай, Хартум… Прощай.

Оживленный африканский город скоро исчез из виду. Я больше не мог разглядеть места, которые успели мне полюбиться. И горькая мысль пронзила меня: жизнь, которую я вел последние пять лет, тоже исчезла, словно ее смыло приливом, унесшим в небытие неповторимые годы моей юности. В Хартуме я впервые испытал нечто похожее на счастье. И теперь сердце мне подсказывало, что Омар бен Ладен уже никогда не ощутит прежней беспечной радости.

Я глубоко вздохнул и потер рукой подбородок, мечтая, чтобы на нем в одно мгновение появилась длинная, густая борода. Тогда я превратился бы во взрослого мужчину и мог сам принимать решения, как мой старший брат Абдулла. Я знал: будь у меня выбор, я сломя голову бежал бы прочь от сумасшедшей жизни семьи Усамы бен Ладена. Но так же, как моя мать и младшие братья и сестры, я не имел выбора и должен был следовать за отцом, куда бы ни привели меня его решения.

Напряжение в самолете усиливалось с каждой минутой. Мой юный разум жаждал узнать, что сейчас произойдет. Но молчание отца, словно заразная болезнь, поразило всех, кто там был. И я не осмелился задать вопрос.

Отец никогда не делился своими сокровенными мыслями даже с членами собственной семьи, и все же я чувствовал, что он был в весьма мрачном расположении духа, возможно, даже был разгневан. Отец никогда не верил в то, что его могут вышвырнуть из Судана, но это произошло.

Временами раздавался тихий шелест бумаги. Это Хатим сгибал и разгибал карту нашего региона. Его руки и глаза совершали быстрые хаотичные движения: он бросал внимательный взгляд на компас, затем снова на карту — и поспешно делал какие-то заметки на полях. Своей мрачной скрупулезностью Хатим давал нам понять, что не доверяет двум пилотам, сидевшим за штурвалом самолета. А это, в свою очередь, означало, что отец ожидал какого-то подвоха от суданского правительства.

Отец был ошеломлен, когда страна, где ему прежде оказывали столь радушное гостеприимство, капитулировала перед требованиями Саудовской Аравии, египтян и американцев. И осознав, что у него нет выбора, отец сразу стал искать подходящее место, где он мог бы вести свою деятельность, и выяснять, какие средства и какое имущество ему позволят забрать с собой.

Теперь эти вопросы терзали и меня. Куда мы направляемся? Лишимся ли мы своей собственности? Вспомнив, что мне велели оставить в Хартуме даже зубную щетку, я стал подозревать: мы потеряли все, что имели. Я не смог даже тайком пронести с собой ингалятор и лекарства от астмы — они занимали много места. Оставалось надеяться, что там, куда мы летим, смогу купить себе другой ингалятор и хоть немного вентолина.

Но сейчас перед нами вставали куда более тревожные вопросы, чем судьба нашей собственности. Неужели суданские власти предали отца? Неужели пилотам велели доставить нас в Эр-Рияд или, того хуже, в Америку и нас ждут арест и тюремное заключение? Или наш самолет просто собьют?

Пытаясь вернуть себе бодрость духа, я стал осматриваться вокруг. Лицо отца не выдавало его чувств, но меня успокаивало присутствие в самолете суданского дипломата Ибрагима. Он вел себя учтиво, почти услужливо, и не было ни малейших признаков тревоги в его поведении, которая подтвердила бы, что существовал план подбить наш самолет. Уж конечно, он отказался бы сопровождать нас, подозревай он, что это ловушка. Я решил: его присутствие в самолете — добрый знак.

Хатим тихо говорил отцу, что мы пролетели над Красным морем — водным пространством, отделявшим Африку от арабских стран. Мы уже так далеко и живы! Но если тот факт, что истребители до сих пор не появились у нас на пути, был, несомненно, хорошей новостью, плохая новость заключалась в том, что мы вошли в воздушное пространство Саудовской Аравии. Услышав это, отец громко проговорил, так чтобы слышали все пассажиры самолета:

— Отставить все разговоры! Молча молитесь Богу, пока мы летим над Саудовской Аравией.

Ощущение опасности усилилось, и все мужчины замерли в креслах. Кто-то молча молился, кто-то не мигая смотрел в иллюминатор. Я еще раз взглянул на отца и увидел, что тот молится, отдавая всё в руки Господа.

Я тоже молился, хотя мои мысли продолжали скакать галопом. Узнав, что мы пересекаем воздушное пространство над Саудовской Аравией, я понял одно — мы не летим в Йемен, так как он находится к югу от Саудовской Аравии. Если бы эта страна была целью нашего путешествия, мы не оказались бы над Саудовской Аравией — весь наш путь пролегал бы над Красным морем. Следующее, что пришло мне в голову, — Пакистан. Чтобы попасть туда, требовалось пролететь над всей Саудовской Аравией, Ираном и Афганистаном.

Поскольку Саудовская Аравия огромная страна, в основном состоящая из пустынь и по площади занимающая треть территории США, все пассажиры нашего самолета очень долго оставались в состоянии сильной тревоги.

После продолжительной молитвы отец наконец спросил Хатима:

— Ты знаешь, куда мы летим?

Хатим покачал головой:

— Нет.

Мое сердце несколько раз подпрыгнуло. Неужели Хатим и впрямь не знал, куда мы направляемся? А может, отец спросил его, потому что и сам не знал? Тогда дела плохи. Вопросы так и рвались из меня наружу, но я пересилил себя и промолчал.

Я бросил взгляд на Мухаммеда Атефа (те, кто был близко с ним знаком, называли его Абу-Хафс) — на его лице не наблюдалось и тени тревоги. Отец полностью доверял Абу-Хафсу, и ему-то уж точно был известен пункт назначения.

Шеф охраны отца Саиф Адель выглядел напряженным, время от времени вставал с места и шел в кабину переговорить с пилотами. Я попытался разглядеть пилотов, но смог увидеть их лишь мельком. Один из двух был темноволосым, со смуглой кожей. Это дало мне основания полагать, что он араб, но я не был уверен.

Хатим продолжал изучать карту и компас. Минуты тянулись медленно и казались часами, но наконец Хатим объявил:

— Мы за пределами Саудовской Аравии.

Отец глубоко вздохнул и повернулся прямо ко мне.

— Сын мой, — сказал он, — я молился о том, чтоб саудовцам не стало известно, что я нахожусь в этом самолете. Знай они, что я пролетаю над их территорией, они приказали бы своим истребителям сбить нас. Вероятно, они подумали, что на борту суданский дипломат.

Счастливая дрожь пробежала по моему телу. Вероятно, самые опасные мгновения этого дня остались позади и всё закончится благополучно.

Как только мы оставили позади Саудовскую Аравию, то стали пересекать еще одно водное пространство — Арабский, или Персидский, залив, — жители Саудовской Аравии и Ирана называют его по-разному. Я удивился, когда наш самолет начал снижаться над иранским городом Шираз — я не рассматривал Иран как возможную цель нашего путешествия. Но вскоре узнал, что здесь мы лишь для того, чтобы пополнить запасы топлива, и остановка будет короткой. Как только самолет коснулся земли, отец обратился ко мне:

— Омар, иранцы не знают, что на борту бен Ладены. Не произноси ни слова!

Разумеется, представители иранских властей помчались к самолету и потребовали пустить их на борт. Сопровождавший нас Ибрагим вскочил на ноги и ринулся вниз по трапу, перегородив этим людям доступ в самолет. Я видел, как один из них изо всех сил вытягивает шею, чтобы разглядеть, кто в салоне самолета. Ибрагим разговаривал с ними в своей обычной медоточивой манере. Пилоты же так и не вышли из кабины.

Плечи отца напряглись. Я выглянул из-за спинки кресла и увидел, что он приготовился стрелять. Саиф Адель и Абу-Хафс тоже держали автоматы наготове. Я обернулся и посмотрел в хвост самолета: все люди отца напряженно ожидали схватки. Если бы те иранцы поднялись на борт, их без колебаний уничтожили бы как прямую угрозу нашим целям. Я тоже развернул автомат в более удобную позицию, сказав себе, что сейчас может начаться перестрелка.

К счастью, оружие не понадобилось. Ибрагим убедил иранские власти, что мы просто важные бизнесмены, пролетающие над их страной. Поскольку мы не собирались ступать на иранскую землю, сказал он, официальный досмотр не требуется. Уверен, что Ибрагим подкрепил свои слова, вложив изрядную сумму денег в руки тех чиновников — вскоре они уже весело болтали с ним и смеялись, словно все трое дружили с детства.

Когда заправка закончилась, мне было неприятно узнать, что Ибрагим не полетит с нами дальше. Они долго прощались с отцом, а потом он вышел, как раз в тот момент, когда пилот врубил двигатели. Отец сказал мне, что Ибрагим вернется в Хартум регулярным рейсом.

Я, как всегда, промолчал.

Мы снова оказались в воздухе так скоро, что никто из пассажиров не успел даже встать и размять ноги. Покинув Иран, наш самолет продолжал двигаться по своему таинственному маршруту.

Вскоре я увидел в иллюминатор горную гряду. Отец повернулся к Хатиму:

— Теперь ты понял, куда мы летим?

Я затаил дыхание, зная, что скоро увижу свой новый дом.

— Что ж, — сказал Хатим. — Мы пересекли Иран, и теперь мы над Афганистаном. Думаю, цель нашего путешествия — Афганистан.

Отец кивнул, хотя и не подкрепил этот жест словом «да».

Абу-Хафс тоже кивнул.

Через несколько мгновений мы стали снижаться во второй раз. И наконец мой отец подтвердил:

— Ты прав, Хатим. Наша цель Афганистан. Мы приземлимся в Джелалабаде.

Я хмыкнул от удивления и торопливым взглядом окинул лица бойцов. Они оставались бесстрастными. Солдаты отца никогда не ставили под сомнение правильность его решений.

Я попытался свыкнуться с этой мыслью. Что ж! Теперь мы будем жить в Афганистане. Я не знал, что думать, а в животе у меня все дрожало от волнения и тревожного ожидания. Афганистан — страна, где отец провел годы в сражениях. С ранних лет мое мальчишеское воображение увлекали рассказы о смертельных схватках афганских бойцов с русскими в исторических сражениях за Джаджи и Джелалабад. Сейчас мне наконец удастся увидеть места сражений собственными глазами.

Поскольку я был юн и несведущ, то не понимал, что значит жить в стране, которая в недавнем прошлом пережила истощившую ее десятилетнюю войну с супердержавой, а затем яростную гражданскую войну, окончательно уничтожившую то, что оставалось от прежнего Афганистана. Никогда не бывавший в районах военных действий, я даже предположить не мог, какие трудности поджидают каждого, кто пытается выжить в стране, низведенной до первобытного состояния непрекращающимися войнами. Я имел достаточно глупости полагать, что наша жизнь здесь будет во многом такой же, как в Хартуме.

Пока Наджва растила детей в Судане, а Омар и его братья вступали в подростковый период, масштабы вооруженной деятельности Усамы значительно выросли. Разъяренный тем, что ему пришлось покинуть Саудовскую Аравию навсегда, он винил в этом как американское правительство, так и саудовскую королевскую семью. Его гнев укрепил решимость нанести террористический удар по Соединенным Штатам и Саудовской Аравии.

Благодарный стране, предоставившей ему убежище, бен Ладен активно разрабатывал планы по улучшению экономической ситуации в Судане. Вскоре он начал строить фабрики, открывать предприятия, прокладывать дороги.

Обозлившись на саудовцев и американцев за то, что его отправили в ссылку, Усама бен Ладен также стал поспешно усиливать военную мощь «Аль-Каиды». С разрешения суданских властей он организовал первые учебные военные лагеря в разных районах страны и начал набирать бойцов для священного дела. Его знаменитое имя стало приманкой для многих, и вскоре учебные лагеря бен Ладена оказались забиты до отказа.

После того как Усама перенес свои базы в Судан, за ним последовали и египтяне. Доктор Айман аль-Завахири со своим «Аль-Джихадом» и группировка Омара Абдель-Рахмана «Аль-Гамаа аль-Исламийя» восстановили прежние связи с Усамой, перевезя своих боевиков в Хартум. Сочетание этих трех группировок представляло собой настоящий рассадник радикализма.

Вскоре после того как Усама поселился в Судане, появились первые очевидные свидетельства атак на США. Сначала произошло нападение на Йемен, на Аден. Американские военные использовали этот город как одну из своих баз по пути в Сомали, где участвовали в гуманитарной миссии. 29 декабря 1992 года бомбы взорвали две гостиницы в Адене. И хотя целью являлись американские солдаты, ни один из них не был убит. Зато погибли двое ни в чем не повинных австрийских туристов.

Меньше чем через год, 4 октября 1993 года, Усама бен Ладен скооперировался с исламской милицией Сомали, которая сбила два американских вертолета «Черный ястреб», убив восемнадцать американских военнослужащих. Это трагическое событие легло в основу книги и одноименного фильма «Падение „Черного ястреба“».

В 1994 году саудовское правительство не только лишило Усаму и всю его семью гражданства своей страны, но и заморозило счета, конфисковало наследство его детей. И хотя точные цифры неизвестны, полагают, что Усама в одно мгновение потерял миллионы и миллионы долларов.

Его стремление атаковать Саудовскую Аравию и Америку усиливалось с каждым нанесенным ему ударом.

Некоторые из планов, организованных на базах «Аль-Каиды», были предотвращены западными спецслужбами, но другие удалось реализовать. А 26 июня 1995 года провалился террористический план, из-за которого Усаму и его «Аль-Каиду» выдворили из Судана. По иронии судьбы, Усама бен Ладен не имел никакого отношения к этому конкретному нападению.

Когда группировка Абдель-Рахмана «Аль-Гамаа аль-Исламийя» попыталась убить египетского президента Хосни Мубарака, правительства стран региона вместе с США усилили давление на суданское правительство, требуя выслать из страны все три пресловутые радикальные группировки.

Сначала власти Судана предложили выдать Усаму саудовскому правительству. Но главы королевства знали, что Усаму еще высоко чтят на родине как героя войны. Им не улыбалась мысль, что придется судить героя войны.

Затем суданские власти предложили Усаму Соединенным Штатам. Поскольку на тот момент против Усамы не было выдвинуто никаких обвинений, у американского правительства не имелось законных оснований для его ареста.

Тогда власти Судана просто объявили Усаме, что он должен покинуть их страну. Не зная, где ему будут рады, Усама начал поиски нового пристанища и вскоре получил приглашение от нескольких мощных партий Афганистана.

И в мае 1996 года Усама, его сын Омар и ближайшие соратники отбыли из Хартума и направились в одну из стран мира, где царит полное беззаконие — в Афганистан. Туда, где национальные и международные законы не будут связывать им руки. Усама бен Ладен получил свободу делать всё, что ему вздумается.

Старый друг отца ожидал его возвращения, он встретил нас прямо у самолета, сойдя с которого, мы разминали затекшие конечности. Мулла Нуралла, что означает «свет Бога», бросился к отцу и приветствовал его с такой горячностью, словно это был его давно потерянный сын. Меня посетило воспоминание: отец когда-то рассказывал нам, что пушты — один из самых гостеприимных народов на земле. Если мулла Нуралла представлял собой типичный пример их гостеприимства, то я готов был примириться с тем, что нам предстоит здесь жить.

Мощное тело и уверенная походка муллы Нураллы делали его похожим на воина. У него была длинная черная борода, слегка тронутая сединой. Поскольку меня, как всегда, никто не заметил, я стоял в сторонке, потихоньку наблюдая за ним. Отец так и не представил меня, молча болтавшегося у него за спиной.

Вскоре я узнал, что мулла Нуралла был одним из самых старых и преданных друзей отца со времен войны с русскими; они часто сражались бок о бок. После войны он стал главным человеком в Джелалабаде — это столица и самый важный город провинции Нангахар, родина племени пуштунов. Провинция Нангахар занимала значительную часть Афганистана, упираясь в перевал Кибер, представлявший собой главные ворота в Пакистан.

Пуштуны — самое крупное племенное сообщество в мире, состоящее примерно из шестидесяти основных племен. Наибольшее число пуштунов проживают в Пакистане — около 28 миллионов. Афганистан занимает второе место по численности пуштунов; здесь их 13 миллионов. Пуштуны разговаривают на своем языке, пушту, и следуют давно установившемуся кодексу поведения и чести, называемому «пуштунвали».

За год до этого мулле Нуралле пришлось исполнить возложенную на него обязанность и свершить правосудие над жестоким разбойником — он приговорил преступника к смерти. И хотя с тех пор он занял еще более высокое положение, его жизнь подвергалась постоянной опасности, потому что брат разбойника затеял кровную месть. Старый закон: око за око, жизнь за жизнь — был весьма распространен среди племен. Мулла Нуралла отмахнулся от всех советов проявлять осторожность и как истинный верующий доверил свою жизнь Господу. Если Господь решит, что мулла Нуралла должен погибнуть от руки брата того разбойника, да будет так.

Мулла Нуралла уверенно двигался вперед, расталкивая толпу, а мы торопились вслед за ним. Мы быстро прошли мимо работников аэропорта и направились к веренице грузовиков с очень большими, двойного размера, кабинами, где сидели шоферы в ожидании нашего прихода. Машина муллы Нураллы была ярко-красной и, на мой взгляд, служила отличной мишенью для охотившихся за ним бандитов.

Но похоже, никто не осознавал опасность, которую создавала подобная заметность. Мулла Нуралла спокойно сел на переднее сиденье, а его шофер беспечно напевал песенку и курил сигарету. Отец занял место позади муллы Нураллы, я пристроился между отцом и Абу-Хафсом.

Когда все уселись, мулла Нуралла, похоже, впервые заметил меня и, уставившись на мое лицо, спросил отца:

— А кто этот мальчик? Это твой сын?

— Да. Это Омар, мой четвертый сын.

Мулла Нуралла кивнул и улыбнулся, потом протянул руку и потрогал мою переносицу.

— У него хороший нос: длинный и выдающийся. — Еще шире улыбнувшись, он добавил: — У тебя, Омар, нос сильного человека.

Я не мог придумать, что сказать в ответ. По правде, я никогда не считал свой нос длинным и сейчас не был уверен, что мне понравились слова муллы.

Слушая одним ухом разговор старших, я стал рассматривать новые для меня окрестности. Над равниной Джелалабада нависали горы Сафед-Кох. Я ожидал, что город окажется бурым, лишенным растительности, но, к моему восторгу, он предстал передо мной зеленым оазисом, омываемым рекой Кабул. Все остальное меня разочаровало. Люди и здания выглядели старыми и потрепанными. Пока мы пересекали город, я с удивлением подмечал признаки жуткой нищеты. Вместо машин многие люди ездили в запряженных лошадьми или ослами невысоких повозках. Я видел молодых людей в поношенной одежде, которые сидели без седла на тощих лошаденках и мулах с печальными глазами. Я чувствовал себя так, словно совершил путешествие во времени. Мне казалось, что за несколько часов я перелетел в прошлое на несколько сотен лет.

Сквозь дымку моих грустных мыслей я расслышал слова, которые мулла Нуралла сказал отцу:

— Конечно, вы остановитесь в одном из моих домов. После того, как все устроится, тебя с радостью примут во дворце. — Он пояснил: — Правительству принадлежит один из старых дворцов в Джелалабаде, которым владела ранее королевская семья.

Слово «дворец» звучало многообещающе.

После тех домов и предприятий, что я успел увидеть в Джелалабаде, меня приятно удивило зрелище, открывшееся мне, когда наша машина подъехала к вилле муллы Нураллы. Она была прекрасна. Кто мог ожидать увидеть подобную роскошь посреди обветшалых лачуг Джелалабада? Ослепительно белый дом оказался гораздо больше, чем я ожидал. Мы вылезли из грузовика, и мулла Нуралла повел нас внутрь.

Интерьеры были просторными: двадцать пять комнат, и в каждой комнате чисто и красиво. Я надеялся, что мне выделят отдельную спальню. Я по натуре одиночка, но, имея столько братьев, редко находил желанное уединение. Однако мои надежды обратились в прах, когда отец согласился с муллой Нураллой, что до тех пор, пока не выяснится, насколько серьезна угрожающая отцу опасность, нам всем лучше спать в подвале, где было холодно и темно.

Мулла Нуралла велел своим людям принести в одну из комнат подвала две односпальные кровати. Я должен был спать здесь вместе с отцом. У нас имелась одна маленькая ванная на двоих. Люди отца спали в соседних комнатах, таких же темных и мрачных. Мулла прислал повара, чтобы он готовил нам. Я был разочарован, хоть и нисколько не удивлен, услышав, что отец распорядился подавать нам самые простые блюда.

Мне не терпелось исследовать город, но соображения безопасности вынуждали нас с отцом и всех его людей оставаться добровольными пленниками, проводя все время либо в доме, либо в окруженном высокими стенами саду — и так целых две недели. Стараясь скрасить нам наше уединение, мулла Нуралла проявлял в полной мере знаменитое афганское гостеприимство и навещал нас каждый день, уговаривая отца отведать самых изысканных блюд. Но отец, разумеется, не соглашался.

Ни словом, ни делом мулла Нуралла никогда не переставал доказывать свою огромную привязанность к отцу. Пережитые вместе в дни войны испытания создали между ними нерушимые узы дружбы. Их разговоры позволили мне лучше понять прошлое моего отца.

Было очевидно, что отец и мулла Нуралла — очень близкие друзья. Отец проявлял в разговорах с ним невероятную откровенность. Он коротко рассказал о вынужденном отъезде из Судана и признался с глубокой грустью, что вложил все свои ресурсы и энергию в проекты, направленные на обеспечение благосостояния Судана. Впервые я слышал, чтобы он с кем-то делился своими тревогами.

— Друг мой, меня беспокоит мое будущее. Я многое потерял. У меня большая семья. Много последователей, у которых тоже есть жены и дети. И все они зависят от меня.

Нетрудно было догадаться, что, имея трех жен и множество детей, а также занимаясь весьма широко религиозной и политической деятельностью, отец тратил на это огромные деньги. Но я никогда всерьез не задумывался о проблемах отца, в основном потому, что был занят преодолением трудностей в своей собственной жизни.

Мулла Нуралла поклялся в верности отцу.

— Усама, ты единственный человек, не родившийся в Афганистане, кто столько лет предан нашей стране в такие неспокойные времена. — Он помолчал и улыбнулся. — Пусть ветер рассеет твои тревоги, Усама. У тебя будет дом в Афганистане до конца твоих дней. Когда ты вознесешься в рай, все члены твоей семьи тоже смогут считать Афганистан своим домом. Я гарантирую твою безопасность и безопасность твоей семьи и твоих последователей. Оставайся во дворце, сколько пожелаешь — здесь тебе всегда рады.

Чтобы продемонстрировать свое уважение и признательность, мулла Нуралла вскоре подарил отцу огромный участок земли в Джелалабаде, сказав:

— Я хочу, чтобы ты принял от меня эту землю. Построй здесь дом. Привези сюда семью и друзей. Ты почетный пуштун!

И в качестве заключительного широкого жеста он подарил отцу целую гору в Тора-Бора!

Отец был очень доволен и признателен человеку, не забывшему его вклада в защиту свободы афганского народа.

Как только мулла Нуралла убедился в нашей безопасности, мы переехали в старый дворец. К тому времени мне до смерти надоела красивая вилла, где мы были заперты в четырех стенах. Я жаждал увидеть хоть что-то новое, и старый дворец показался мне очень славным. Он идеально располагался — стоял на берегу реки Кабул, а вокруг росли старые раскидистые деревья. Из окон дворца открывались просторные равнины, рядом в изобилии были раскиданы прелестные сады. Везде, куда ни падал взгляд, пестрели буйными красками яркие цветы.

Хотя старый дворец и был в неплохом состоянии, он не походил на грандиозные особняки, которые обычно связаны в наших представлениях с королевскими особами. Но я был доволен — по сравнению с другими домами Джелалабада наш являл собой верх роскоши.

Дворец представлял собой прямоугольное двухэтажное здание и все еще сохранял следы того яркого белого цвета, в который его когда-то выкрасили. Этот цвет олицетворял богатство — белыми были самые дорогие дома Джелалабада. Плоская крыша дворца напоминала мне о домах Саудовской Аравии и Судана, а кроме того, это было весьма кстати: отец любил осматривать окрестности с крыши.

Прямо от входа начинался широкий коридор, устланный красной ковровой дорожкой. Холл был заставлен стульями причудливой формы. С двух сторон коридора располагались десять комнат, девять из них были обставлены элегантной классической мебелью и выглядели богато, но слишком отдавали стариной. Я предположил, что эти комнаты занимала когда-то королевская семья. Десятую комнату превратили в кухню. Самое интересное, что в каждой комнате имелась своя отдельная ванная — это было весьма необычно для тех времен, когда строился дворец.

Тщательно изучив весь первый этаж, мы поднялись по лестнице на второй этаж — он оказался копией первого, только без кухни. Стены во всех комнатах выбелены, полы покрыты красными коврами того же рисунка, что в коридоре. Самым приятным для меня было то, что электричество и водоснабжение исправно функционировали. Конечно, отец предпочел бы таскать воду из реки и, натыкаясь на все вокруг, ходить при свете мерцающих газовых ламп. Им все сильнее овладевала навязчивая идея, что все современные удобства и достижения техники плохо влияют на мусульманина. С того самого дня, как мы покинули Судан, я знал, что когда-нибудь мать, другие жены отца и братья с сестрами присоединятся к нам, перебравшись в Афганистан, и желал, чтобы этот день наступил поскорее. Однако меня расстраивала мысль, что им придется поселиться в убогом жилище где-то на горе Тора-Бора.

Но я представлял себе и радость братьев, когда они смогут играть здесь, в этих садах, и плавать в реке. Впрочем, эти мечты вскоре лопнули как мыльный пузырь, когда отец сказал мне:

— Омар, мы недолго пробудем здесь. Вскоре мы отправимся на гору Тора-Бора, чтобы заявить права на свои владения. Там мы и будем жить.

Я потерял дар речи. Если в Джелалабаде в тот момент было относительно безопасно, то большая часть Афганистана все еще бурлила в котле гражданской войны, и старейшины разных племен дрались друг с другом за власть над всей страной. Я понятия не имел, найдем ли мы мир и спокойствие на горе Тора-Бора или окажется, что она тоже охвачена войной.

Даже если в том районе и не шла война, из того, что я слышал, следовало, что гора Тора-Бора была весьма пустынным местом — камни да пещеры. О чем думал отец, собираясь поселить там свою семью? Если старшие мальчики и смогут жить в таких трудных условиях, то что будет с матерью, тетями и малышами? Жизнь в горах мало подходит для женщин и детей.

Но, взглянув на отца, я понял, что никто не отговорит его от идеи перебраться на пустынную горную гряду Афганистана. В тот самый момент я понял: жизнь семьи бен Ладен скатилась вниз еще на одну ступеньку.

Несмотря на отчаяние, которое я испытал, узнав о планах отца, следующие две недели в Джелалабаде прошли чудесно. Мулла Нуралла и отец наконец решили, что передвигаться по городу безопасно. И к моей огромной радости, мы отправились изучать окрестности. Почти мгновенно я понял, что улицы Джелалабада сильно напоминали мне Пешавар, который я видел когда-то во время летних поездок.

В те далекие дни Пешавар, как и Джелалабад, густо населяли афганские пуштуны. Снова я видел тех же уличных торговцев, продающих ту же самую еду, и от них пахло похожими запахами. Я видел знакомые старомодные средства передвижения, наслаждался звуками красивого языка пуштунов. И замечал больше сходств между Пешаваром и Джелалабадом, чем различий.

Я внимательно следил за отцом, который брал меня с собой всюду, куда ни направлялся. У отца была привычка опускать глаза, когда он находится в общественных местах. Не знаю, порождалась ли она природной стыдливостью или он опасался случайно бросить взгляд на чужую женщину. Я раздумывал, не сказать ли ему, что здесь он может спокойно смотреть по сторонам — при всем желании в Джелалабаде невозможно было увидеть лица женщин. Женщины в Афганистане носили светлых тонов паранджи, это одеяние окутывало все тело и лицо. Я был рад тому, что плотная ткань наряда сочеталась с тонкой сетчатой материей, закрывавшей лицо, и женщинам не грозило споткнуться и упасть. Только очень старые, морщинистые бабушки не носили паранджу — на них были доходящие до щиколоток платья с длинными рукавами, украшенные вышивками, а на голове большие платки. Но когда эти старухи замечали незнакомого мужчину, они все же закрывали лицо краем своего платка.

Я так откровенно таращился на людей и все местные достопримечательности, что вскоре заметил кое-что забавное: некоторые местные жители останавливались, увидев нас, и тоже начинали бесцеремонно разглядывать. Большинство проявляло интерес к отцу. Их внимание привлекали необычно высокий рост, лицо, которое многим казалось поразительно красивым, и особенная аура, излучаемая отцом. Внимательно рассмотрев отца, они обращали взгляд на Абу-Хафса — он тоже был весьма высок, так что ему не приходилось смотреть на отца снизу вверх — и на Саифа Аделя, зорко поглядывавшего по сторонам в поисках опасности. Я привлекал меньше всего внимания — юный, еще безбородый мальчик терялся среди взрослых суровых мужчин. Уверен, что афганцев удивляло, почему хорошо одетые арабы ходят по Джелалабаду, ведь большинство арабов уехало из их страны, когда закончилась война с русскими.

Отец хотел навестить старых друзей, которых знал еще со времен конфликта с Советским Союзом. Из них я наиболее отчетливо помню Яниса Халиса, он был когда-то уважаемым шейхом в Афганистане. Янис Халис имел весьма странную внешность, самую странную, какую мне доводилось видеть. Прежде всего, он показался мне древним стариком — ему ведь уже исполнилось семьдесят восемь лет. При этом его борода все еще оставалась кричаще яркого, рыжего цвета. Но было заметно, что годы постепенно одерживают над ним верх.

Бывшие солдаты Халиса оставались очень преданными ему. Мы навещали его поздней весной, но ночи тогда еще случались весьма прохладные. Когда старик жаловался на холод, его люди предпринимали все возможное, чтобы помочь ему согреться. Он жил в старом доме, выстроенном из земляных блоков, а пол был бетонным, высоко поднятым над землей. Под полом имелось открытое пространство, и его люди непрерывно трудились, подбрасывая туда горячие угли, чтобы в доме было тепло как в печке.

Мне стало любопытно, согласится ли отец прибегнуть к этому методу обогрева в нашем будущем доме. Поскольку он был против электрических отопительных приборов, я уже заранее страшился ожидавшей нас зимовки в горах.

Шейх Халис был необычным человеком для Афганистана с его племенной системой. Он был уважаемым афганским военачальником в годы войны с русскими. Но сразу после заключения мирного соглашения воздел руки к небу и сказал, что с него достаточно! Его борьба окончена. Десять лет кровопролития утомили бы любого солдата. В доказательство своих слов он сделал широкий жест: подарил все вооружение, включая танки, центральному правительству Афганистана. Афганские мужчины невероятно привязаны к своему оружию, и, опустошив свои военные хранилища, шейх Халис надеялся положить начало новой традиции. Он думал, что и другие военные лидеры передадут свое оружие правительству, вернутся в свои земли и будут жить в мире с соседними племенами.

Но другие командиры не обладали таким здравым смыслом и продолжили воевать. Страну схватила в тиски гражданская война, и те, кто еще недавно выступал союзником в борьбе с русскими, начали яростно сражаться друг с другом. Отец признался, что пытался убедить афганских военных лидеров сотрудничать друг с другом.

— Но беда в том, сын, — говорил он мне, — что афганцы могут быть невероятно упрямыми людьми. Многие из военачальников не хотели ни в чем уступать другим и идти на компромисс ни в дележе земли и власти, ни в принятии законов. И как это ни печально, не сумев договориться на разумных началах, они схватились за оружие.

Отца сильно разочаровал тот факт, что афганцы не сумели сплотиться, чтобы склеить осколки, в которые превратила их страну кровопролитная война.

Отец был знаком и с другими известными бойцами страны и часто говорил о них с шейхом Халисом — о том, где и как они теперь живут. Но я мало что запомнил из тех бесед. Сердца отца и шейха переполняли общие воспоминания, а тот, кто не пережил вместе с ними военные годы, с трудом мог уследить за ходом их мыслей. Однако и спустя столько лет я еще помню некоторые имена: Ахмад Шах Масуд, Абдул Рашид Дустум и шейх Сайяф.

Ахмад Шах Масуд был самым известным миру афганским военным деятелем. Его отец служил полковником полиции, благодаря чему юный Ахмад получил превосходное образование и бегло говорил на пяти языках. Ахмад рано стал проявлять особый интерес к политике. Со школьной скамьи он являлся противником влияния коммунистического движения на его страну. Но он не соглашался с тем, что следует прибегать в борьбе с ним к терроризму. Заявлял, что такого рода насилие только еще больше развалит страну. После того как русские ввели в Афганистан войска, Масуд возглавил борьбу с захватчиками, став одним из величайших бойцов сопротивления.

После поражения советских войск Масуд продолжал участвовать в политике Афганистана. Он встречался со многими из бывших полевых командиров и пытался восстановить истинный мир в стране. Именно тогда группировка «Талибан» получила поддержку от Пакистана — в этой стране Масуда ненавидели за то, что он считал движение талибов чересчур радикальным и заявлял: Пакистану не следует вмешиваться в дела Афганистана. А еще призывал к демократии.

Масуд играл важную роль в «Северном альянсе», боровшемся против «Талибана». Но талибы, получившие поддержку пакистанцев, сумели подчинить себе бо́льшую часть Афганистана. К тому времени, как мы с отцом перебрались в Афганистан, мало кто верил, что у Масуда есть шансы на победу. Мой отец предсказывал уже тогда: талибы выиграют гражданскую войну и установят контроль над всей страной. И он понимал, что должен поддержать талибов, если хочет мирно жить в Афганистане.

Конечно, это означало, что Масуд, человек, который когда-то был соратником отца, теперь превратится в его врага. Тем не менее я уверен: отец питал глубочайшее уважение к Масуду. Помню, как он сказал:

— Ни один русский ни разу не проник на территорию, защищаемую Масудом.

Сам я лично встречал другого бывшего военачальника, шейха Сайяфа. У него была заметная внешность. Шейх носил длинную, черную как ночь бороду, к тому же необыкновенно густую — такой пышной и длинной бороды я никогда еще не видел. Его мощное телосложение тоже изумляло. Шейх был высоким, почти как отец, и невероятно широким в плечах. Я прежде не встречал такого великана, и самое удивительное: в его огромном теле не было ни капли жира. Телосложение шейха оказалось настолько необычным, что его невозможно описать. Жаль, что у меня нет его фотографии. Когда мы встречались, я старался не таращиться на шейха Сайяфа, но это давалось мне с большим трудом. Взглянув на его бороду и мощную фигуру, я сразу решил, что в свое время он был самым великим воином — а это кое-что значит. Почти все афганские солдаты, каких я встречал, выглядели сильными и грозными.

Затем наступил день, когда отец сказал:

— Довольно визитов. Пора заняться подготовкой нашего нового дома в Тора-Бора.

Я надеялся, что подаренный отцу участок земли в Джелалабаде заставит его забыть про гору Тора-Бора, чье название, означавшее «черная пыль», уже не внушало оптимизма. Я хотел остаться жить в старом дворце, пока отец не сможет построить для нас дом в городе. Но по непонятной причине отец явно торопился отправиться в горы. Проведя всего месяц в Джелалабаде, он заявил, что пора ехать в Тора-Бора и посмотреть на его собственную, личную гору — гору бен Ладена.

К тому времени я снова стал страдать от астмы, но, к моему великому отчаянию, в Джелалабаде не было ни ингаляторов, ни необходимых медикаментов. Я поступил глупо, не решившись взять с собой в тайне от отца свои лекарства. Мне становилось все труднее дышать с каждым днем. Отец заметил мое прерывистое дыхание и приказал одному из своих людей отобрать у трудолюбивых пчел несколько сот. Отец внимательно следил, чтобы я дышал через эти соты, но его домашние средства лечения совсем не помогали. Однако если отец вбивал себе что-то в голову, переубедить его было трудно. Признав наконец, что мед не помогает, он приказал одному из своих людей сварить несколько луковиц и отжать сок в кастрюлю. А затем велел мне вдыхать луковый отвар. Как и в случае с медом, это не возымело никакого действия. Наконец отец велел мне налить оливкового масла на тлеющие угли, наклониться над ними и вдыхать дым так глубоко, как только возможно. Этот дым только усугубил положение — дышать стало еще труднее, и я боялся, что умру. В очередной раз испытывая приступ удушья, я чувствовал, как мне казалось, запах сырой могилы. И с радостью променял бы свою часть горы бен Ладенов на маленький ингалятор.

В таком жалком положении я находился, когда мы отправились по пыльной дороге из Джелалабада к Белым горам — туда, где находилась гора Тора-Бора.

Дорога, шедшая к Белым горам, была немощеной, и облака пыли кружили над грузовиками марки «тойота» — любимым средством передвижения в Афганистане. Поскольку Джелалабад и его окрестности располагались на равнине, я надеялся, что, несмотря на качество дорог, нас не слишком будет трясти, но ошибся. Я ворчал про себя, что афганские дороги, очевидно, самые плохие и запущенные в мире. Грязь была повсюду, за исключением разве что двух центральных улиц Джелалабада. И пассажиров на дорогах бросало так, что зубы стучали, особенно когда колеса попадали в кротовые норы или наезжали на камни. Меня швыряло по грузовику, словно щепку, и я шумно и горестно вздыхал, начиная сожалеть, что отец из всех сыновей выбрал именно меня сопровождать его в этом путешествии.

Я все еще не мог поверить, что мы докатились до такой жизни. Отец был членом одной из самых богатых семей Саудовской Аравии. Мои двоюродные братья жили в роскошных домах и посещали лучшие частные школы страны. А я, сын одного из богатых бен Ладенов, оказался в дикой стране и задыхался в маленьком грузовике, окруженный афганскими солдатами, вооруженными до зубов, направляясь вместе с отцом на пустынную гору, чтобы заявить на нее права и построить там жалкую лачугу для нашей семьи!

Я взглянул на отца. Его, похоже, не тяготили суровые условия существования, даже напротив — он испытывал воодушевление. Возможно, риск, которому он подвергался, совершая в молодости свои военные подвиги в Афганистане, стал для него необходимым жизненным стимулом. Я надеялся, что это не так. Но в любом случае мой отец был сильным и выносливым человеком.

Я заметил в окно силуэт горы Тора-Бора — она величественно возвышалась милях в тридцати пяти от нас. Джелалабад остался далеко позади, и дорога становилась все ухабистей и все сильнее петляла среди крошечных деревушек. Перед глазами представали удручающие картины: убогие лавки, выстроившиеся вдоль узких деревенских улиц, подростки, поливающие водой дорогу, чтобы прибить пыль, дети, забавляющиеся игрушками, сделанными из маковых головок. Как несложно догадаться, женщины и девушки, достигшие половой зрелости, были заперты в своих домах, надежно спрятанные от посторонних глаз.

Огромные маковые поля отвлекли меня от моих забот. Даже отец заинтересовался ими и спросил:

— Каково предназначение всего этого? — указав рукой на бескрайние зеленые маковые поля.

Мы прекрасно знали, что из мака делают опиум, который потом превращается в героин.

Шофер пожал плечами.

— Здешние фермеры рассказывают, что духовный лидер талибов мулла Омар выпустил фетву, в которой говорится, что афганский народ должен выращивать и продавать мак, но продавать только Соединенным Штатам. Мулла сказал, что его цель — отправлять столько тяжелых наркотиков в Соединенные Штаты, сколько удастся вырастить, чтобы американские деньги текли рекой в Афганистан, а американская молодежь гибла, пристрастившись к героину.

Отец нахмурился, и на его лице появилось выражение озадаченности. Из того, что он слышал про муллу Омара, он знал: как и большинство мусульман, тот избегает всего, что связано с наркотиками. Когда он сказал об этом шоферу, тот ответил:

— Да, наш добрый мулла Омар не приветствует торговлю наркотиками. Он издал эту фетву только в целях борьбы с американцами.

Отец ничего не сказал, но я знал, что он не одобряет этой идеи. Несмотря на его растущую ненависть к американцам, он следовал исламским убеждениям, запрещавшим верующим торговать наркотиками, независимо от целей торговли.

Меня удивило, что лидер «Талибана» ненавидит американцев. Я знал: мой отец считает, что, если бы американцы не совали свой нос в дела Саудовской Аравии, он и его бойцы-моджахеды смогли бы спасти Кувейт и Саудовскую Аравию без их помощи — тем самым укрепилась бы репутация отца, он стал бы величайшим арабским героем всех времен. Именно американцы виноваты в том, что он оказался в столь невыгодном положении и вынужден был бежать из родной страны. А затем из-за них его выслали из Судана.

Мне стало любопытно, чем же американцы навредили мулле Омару. Несомненно, мулла Омар прожил нелегкую жизнь. Он был пуштуном из рода Хотаки. Родился в 1959 году в земляной хижине в крошечной деревушке провинции Кандагар. Отец его умер очень рано. В стране, где власть получали благодаря богатству, родственным связям или принадлежности к королевской семье, мальчик из крестьянской среды имел мало шансов на то, чтобы в будущем управлять всей страной.

Мулла Омар изучал исламскую теологию в пакистанском медресе — специальной религиозной школе, где ему привили наиболее строгое понимание заветов Корана. Он вырос высоким и крепким подростком и много трудился в юности, помогая своей семье бороться с бедностью.

Когда русские вторглись в Афганистан, мулла Омар присоединился к моджахедам и, по имеющимся сведениям, сражался под командованием Нека Мухаммеда, знаменитого афганского борца. Омар был превосходным стрелком и вскоре завоевал уважение многих соратников. Его не раз ранили в бою, он даже потерял глаз в одном из сражений, а на лице остался шрам. Когда он утратил физическую возможность сражаться, то стал преподавать в деревенском медресе недалеко от Кандагара.

После ухода советских войск из Афганистана страна устремилась в пучину гражданской войны. Мне говорили, что сперва мулла Омар не хотел вмешиваться в драки между полевыми командирами, но, узнав о мерзких преступлениях, которые совершали вчерашние борцы за свободу Афганистана — об их зверствах, похищениях детей, насилии над юными мальчиками и девочками, — благочестивый мулла собрал вокруг себя группу учеников и стал вдохновлять этих молодых мужчин на борьбу с преступниками.

Ему пришла в голову благословенная идея создания чисто исламского государства. Благодаря своей набожности и стремлению установить строгие законы и порядок мулла Омар быстро завоевал широкую поддержку. Он возглавил движение «Талибан», которое вступило в гражданскую войну и одного за другим побеждало всех своих противников, включая «Северный альянс» во главе с Ахмадом Шахом Масудом.

К тому времени, как мы с отцом прибыли в Афганистан, все, кто хотел поселиться в стране, должны были получить на это одобрение муллы Омара. И отец с осторожностью выбирал направления наших поездок по стране, потому что еще не встречался с муллой Омаром и не был уверен, что тот примет его с распростертыми объятиями. Пока отец заручился только поддержкой муллы Нураллы, который являлся главой своей провинции. Но в любой момент мулла Омар мог выгнать отца из Афганистана.

Через три часа тряски по пыльной дороге, превратившейся к тому времени в сплошные ухабы и рытвины, наше путешествие наконец подошло к концу. Вершины горы Тора-Бора вырастали прямо перед нами, уходя в темно-синее небо, и их было так много, что казалось, будто одна переходит в другую, создавая непрерывную линию.

На какой же из этих вершин моя несчастная семья найдет себе пристанище?

Мы свернули с дороги и стали забираться наверх по крутому склону. Извилистая колея была такой узкой, что наши небольшие грузовики с трудом проезжали там по одному. Колеса грузовиков цеплялись за выступы горной породы. Одно неверное движение — и мы рухнули бы вниз с отвесной скалы, найдя свою смерть на дне ущелья.

Спустя час после осторожного, тщательно вымеренного подъема на гору мы наконец заметили какие-то строения, примостившиеся на узком выступе. Это и есть та гора, которую мулла Нуралла столь щедро подарил моему отцу? Очевидно, да, потому что наш водитель направил грузовик вверх по этому голому склону, но вскоре остановился, и мы вышли — оставшуюся часть пути предстояло пройти пешком. Отец показывал дорогу. Он явно гордился своей новой горой. Как обычно, он сжимал в правой руке трость, с каждым шагом вонзая ее в твердую землю склона, а через левое плечо был перекинут неизменный «Калашников».

Меня всегда смешит, когда я читаю в статьях некоторых журналистов, что отец был левшой. Это доказывает, как мало они знают об Усаме бен Ладене. Сейчас я в первый раз расскажу правду, которую отец и его семья скрывали бо́льшую часть его жизни — ведь в нашей культуре считается, что любой физический недостаток мужчины — это его слабость. Отец правша, но плохо видит правым глазом и вынужден пользоваться левым, когда нужно четко различать предметы вдалеке, в том числе прицеливаться. Объяснение этому простое.

Когда отец был еще мальчиком, он однажды выковывал что-то из металла, и металлическая стружка попала ему в правый глаз. Травма оказалась очень серьезной, и отца поспешно отвезли в Лондон, чтобы показать специалисту.

Диагноз врачей всех расстроил. Они сказали, что отец больше не сможет хорошо видеть правым глазом. С годами отец научился скрывать свой недостаток. Он предпочитал, чтобы его считали левшой, чем знали, что один его глаз едва различает предметы. И единственная причина, по которой отец стрелял, держа винтовку с левой стороны, заключалась в том, что его правый глаз был практически слеп. Возможно, отец рассердится, что я выдал его тщательно охраняемый секрет, но это правда, а правды нельзя стыдиться.

В отличие от отца, я видел гору Тора-Бора обоими глазами. Грандиозные размеры отвесных утесов и их изрезанный рельеф поражали воображение. Впечатляющая картина простиралась до самого горизонта и, казалось, не имела конца. Величественную панораму портили только жавшиеся в уголке старые лачуги, годившиеся разве что для скота. Я надеялся, что отец прикажет снести эти хижины и велит построить здесь роскошный дом, более подходящий для его семьи.

Но отец зашагал в сторону этих примитивных строений, бросив на ходу:

— Здесь мы будем жить, по крайней мере пока не закончится гражданская война.

Я вздохнул, подумав, что война может затянуться на долгие годы. Наверное, когда я стану дряхлым стариком с седой бородой, все еще буду обитать в горной лачуге.

Отца вдруг охватила ностальгия при виде хижин, в которых отныне будут жить его жены и дети.

— Омар, — сказал он мне, — в годы войны эти домики служили пристанищем для наших храбрых бойцов.

Я ничего не сказал, но с изумлением думал о том, как моя мать будет жить в таком диком и пустынном месте. Условия жизни были не только примитивны, но и опасны, в особенности для малышей. С другой стороны от домиков находилось крутое ущелье глубиной метров в триста. И я уже мысленно видел, как кто-то из ребятишек, только что научившихся ходить, срывается вниз с обрыва.

Потрясенный, я последовал за отцом внутрь первого домика. Всего в домиках было шесть крошечных комнат. Отец сообщил:

— У твоей матери и каждой тети будет по две комнаты.

Я хмыкнул, опасаясь, что стоит мне открыть рот, и уже не смогу сдержать негодование. Отец зачастую не умел контролировать свой буйный нрав, хотя обычно ограничивался тем, что колотил сыновей тростью. Но сейчас мы находились рядом с пропастью, и кто знает: вдруг сказанные мною слова так оскорбят его, что он швырнет меня вниз со скалы. Я хранил молчание, делая вид, что с интересом рассматриваю домики. Они были построены из блоков скальной породы, высеченных из этой самой горы и грубо отполированных. Плоские крыши сложены из веток и соломы. Но больше всего меня поразило, что вместо окон и дверей здесь зияли пустые проемы.

Отец словно прочел мои мысли. Он указал тростью на окна и сказал:

— Мы завесим двери и окна шкурами животных.

Неужели он это всерьез?

Кругом в заброшенных лачугах виднелись следы прошедшей войны. Там и тут валялись гнилые матрасы, пустые патроны от снарядов, старые банки из-под консервов, пожелтевшие страницы газет, рваное тряпье и пластиковые бутылки. И, как следовало ожидать, в горах не было электричества, поэтому не приходилось мечтать даже о тусклом свете электрической лампочки.

Я понял, что настали тяжелые времена.

Итак, теперь члены семьи Осамы бен Ладена превратятся в настоящих горцев и будут жить в старой лачуге, освещаемой только пламенем свеч и газовых ламп. Неужели моей хрупкой матери придется ходить по воду с кувшином на голове и каждый раз карабкаться по крутым скалам, чтобы добыть воды и напоить детей или приготовить обед? Потом я вспомнил, что здесь негде готовить — не было кухни. Где же мы будем хранить продукты? В следующую секунду я осознал, что не было здесь и ванной. Я нахмурился. Так не пойдет — ведь моя мать, тети и сестры всегда были спрятаны от посторонних глаз и не могли выйти из дома, если поблизости находились незнакомые мужчины. Им просто необходим туалет в доме!

И снова отец словно прочитал мои мысли.

— Мы построим три небольшие ванные — для каждой хозяйки.

Погрузившись в пучину бессильного отчаяния, я только грустно мычал в ответ.

Отец же, казалось, пребывал в эйфории, хотя было от чего упасть духом. Похоже, воспоминания о прежних временах, о войне вызывали у него необычайный прилив энтузиазма. Как же мне хотелось возразить ему, заставить раскрыть глаза на очевидное: эти ветхие сооружения, столь милые его сердцу — сердцу воина, — совершенно не подходили для женщин и детей! Но я промолчал. Я еще не дорос до того возраста, когда храбрость становится сродни инстинкту. И чувствовал себя ребенком в присутствии отца и беспомощно барахтался в мощном потоке, стремительно несшем всю нашу семью к гибели.

— Да, — сказал отец, и в голосе его прозвучала неколебимая уверенность. — Все будет хорошо.

Я взглянул на Абу-Хафса и Саифа Аделя. Они оба так привыкли к образу мыслей отца и его манере действовать, что их лица оставались невозмутимыми. Двое других солдат недоуменно чесали в затылке, но, как и я, не осмеливались спорить с отцом. Вообще-то, каждый, кто служил моему отцу, привыкал спрашивать у него разрешения, прежде чем произнести хоть слово: «Уважаемый принц, позвольте мне сказать?»

По приказанию отца мы с его людьми несколько недель вытаскивали из домиков хлам десятилетней давности, подметали земляные полы, вешали шкуры на двери и окна и время от времени ездили в Джелалабад, чтобы привезти продукты и все необходимое. Мы купили для жен отца три переносные газовые плитки, каждая на одну конфорку, металлические ведра, чтобы носить воду из близлежащего источника, и несколько металлических кастрюль, чтобы готовить пищу. Мы притащили огромное количество пластмассовых тарелок и самое простое постельное белье из хлопка, а еще несколько походных коек для взрослых. Я обрадовался, когда отец велел купить также несколько дешевых ковров, чтобы накрыть ими полы.

Несмотря на все наши усилия — тщательную уборку и покупку разных предметов обстановки, — хижины по-прежнему выглядели уныло и неуютно.

Самой трудной задачей оказалось построить три небольшие ванные, но в конце концов мы справились. Я не понимал, как они будут выполнять свою функцию, ведь здесь не было системы водоснабжения, но отец сказал, что в соседней деревне есть небольшое предприятие, которое сможет доставлять нам воду в контейнерах. К счастью, матери не придется таскать воду ведрами из горного источника, чтобы напиться и приготовить пищу.

После того как мы закончили все необходимые приготовления, отец объявил, что принял решение отложить переезд жен и детей на три месяца. Некоторые районы страны все еще были охвачены войной, и никто не знал, чего ожидать в ближайшем будущем. К тому же отца беспокоило, что он до сих пор не получил никакого ответа от муллы Омара, жившего отшельником.

Я испытал облегчение, увидев, что отец проявляет разумную осторожность, но все же огорчился, поскольку скучал по матери. Возможно, присутствие этого ангела образумит отца, и он поймет всю абсурдность своей идеи поселить жен и детей на вершине горы в холодных, старых и полупустых лачугах.

Отец, его люди и я сам в основном находились в Тора-Бора, хотя иногда ездили по делам в Джелалабад. Отец встречался там с разными военачальниками, но не разговаривал с ними в моем присутствии — я обычно оставался ждать снаружи.

Время шло, и я постепенно познакомился поближе с солдатами, которые прилетели вместе с нами из Хартума. Больше других мне нравился Мухаммед Атеф. Как и многих других солдат, Мухаммеда Атефа не пустили после войны на родину — в Египет. И хотя когда-то он служил в полиции, он стал испытывать недовольство политической ситуацией в стране и вступил в египетское движение джихада. Вскоре из-за радикальных политических взглядов у него начались серьезные неприятности на родине, он вынужден был бежать в Афганистан и стал участвовать в джихаде в этой стране. В те дни их с отцом связала крепкая дружба.

Мухаммед Атеф был старше отца на тринадцать лет. Он выглядел весьма примечательно: темно-каштановые волосы, длинная борода, высокий рост (всего на дюйм короче отца), крепкое телосложение. Я уверен, что отец любил Мухаммеда Атефа так сильно, как только может один мужчина любить другого. Благодаря их нерушимой дружбе Мухаммед стал кем-то вроде доброго дяди детям отца. Он всегда сердечно относился ко мне, а позднее и к моим братьям.

Мухаммед улыбнулся и сказал мне:

— Зови меня Абу-Хафс.

Это значило «отец Хафса».

Как-то раз я вежливо спросил его о сыне. И узнал, что у него не было сына. В отличие от отца, Абу-Хафсу хватало, по его словам, одной жены — она родила ему несколько дочерей, но так и не подарила сына, о котором он уже давно мечтает. Абу-Хафс сказал:

— Верю, что Господь однажды благословит меня сыном — я уже выбрал ему имя, — и тогда я по праву буду носить свой почетный титул.

Он весело засмеялся, и я, удостоверившись, что отца нет поблизости, тоже захохотал. Хоть я уже стал подростком и носил оружие, отец все еще бранил меня, если я показывал слишком много зубов, когда смеялся.

Вот почему все называли Мухаммеда Атефа Абу-Хафсом, чествуя как отца сына, которого у того никогда не было.

Мой отец настолько серьезный и чопорный, а Мухаммед был беспечный и большой любитель едких шуточек, так что меня всегда поражала их дружба. Отец редко улыбался и еще реже принимал участие в праздных разговорах — чтобы перечислить все случаи, хватит пальцев одной руки. Но каким-то непостижимым образом этих двоих связала самая крепкая дружба, какая только была в жизни отца.

Отец сказал, что я должен выполнять хоть какие-то обязанности, пока мы живем здесь, в горах, и заявил, что я буду его личным слугой. Поверьте, я обрадовался этому, поскольку жизнь на горе Тора-Бора была скучна так, что не опишешь словами. Находясь рядом с отцом в любое время дня и ночи, я получил возможность глубже изучить его и понять его истинный характер. Все мое детство отец оставался для меня далекой, почти призрачной фигурой. Он был всегда слишком занят, чтобы растрачивать время на сыновей. Но в Афганистане я оказался единственным членом семьи, кто находился с ним рядом, и зачастую одним из немногих людей — всего трех или четырех, — кому он мог безоговорочно доверять. И я оправдывал его доверие. Пусть я даже ненавидел то, что он делал, и не мог простить бед, которые его поступки навлекли на нашу семью, — все равно он оставался моим отцом. И раз так, я никогда не посмел бы его предать.

Со временем он даже стал делиться со мной своими мыслями. Признаться, мне было приятно, когда это случалось, и приятно было делать все, чтобы ему угодить.

Помню, как-то днем я омывал ступни отца перед молитвой. Мы понятия не имели, что мулла, живший неподалеку, решил навестить нас. Он прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть процедуру, ставшую для нас привычной. Мусульмане должны омывать тело перед каждой молитвой — пять раз в день. Как-то отец сильно устал и попросил меня сполоснуть ему ноги. С тех пор это стало традицией.

Мулле не понравилось, что я мыл ноги отцу. Он раздул из этого целый скандал и заявил отцу: то, что он делал, неправильно в глазах Аллаха. Ни один человек не может ставить себя выше другого. Мужчина не должен мыть ноги другому мужчине или выполнять другие унизительные действия. Мулла сказал:

— Даже если к вам в дом придет сам король Саудовской Аравии, мальчик не должен мыть ему ноги.

Отец молча слушал муллу, и лицо его пылало от смущения, потому что отец всегда питал глубочайшее уважение к представителям религии и меньше всего ему хотелось проявить невежество в отношении велений Господа. Отец повернулся ко мне и резко сказал:

— Омар, ты слышал, что сказал мулла? Он прав.

С того дня он никогда не позволял мне мыть ему ноги. Я сердился за это на муллу, потому что во время этой процедуры чувствовал особенно тесную связь с отцом. Мне хотелось выразить свое несогласие, но я не посмел.

Помимо случая с омовением происходили и другие неприятные вещи. Однажды я подавал чай отцу и его друзьям, когда он напомнил мне один из самых унизительных моментов моей юности:

— Омар, помнишь тот день, когда к нам пришел египетский генерал, который тоже сражался с русскими в Афганистане, где я с ним и познакомился?

Я густо покраснел, вспомнив тот позорный случай. Мы жили тогда в Хартуме, и отец велел мне принести воды для омовения. Поскольку генерал был почетным гостем в его доме, отец приказал:

— Сначала нужно омыть руки нашему гостю, Омар.

Я встал на одно колено, чтобы сделать, как велел отец, но у генерала было свое мнение на этот счет, и он отказался от моих услуг. Он потянул у меня из рук кувшин с водой и сказал:

— Мне нужен только кувшин. Я умоюсь сам.

Поскольку я был молод и не знал, что делать в такой ситуации, я повиновался указанию взрослого и протянул ему кувшин.

В тот самый момент отец увидел, что генерал берет в руки сосуд. Не разобравшись, что произошло, и не задавая вопросов, отец начал кричать на меня и всячески оскорблять:

— Ты что, захотел отведать палки? Зачем ты позоришь меня? Как ты посмел предложить генералу омыть тебе руки? С какой стати он станет омывать твои руки? Ты никто!

Отец так разозлился, что пена появилась у него на губах. Он схватил кувшин и лично омыл руки генералу, который при этом не проронил ни слова.

Я ждал, что меня жестоко накажут после ухода генерала, но в тот раз отец почему-то не прибег к насилию. Я решил, что он увлекся делами и позабыл про случившееся.

Теперь, спустя несколько лет, я вновь переживал свой позор, когда он подробно пересказывал ту историю друзьям — людям, с которыми я теперь довольно тесно общался. В конце он посмотрел на меня с одобрением.

— Ты многому научился с тех пор, сын, — сказал он.

Я не знал, рассмеяться мне или заплакать. Отец так и не узнал, что произошло в тот день — что генерал сам забрал у меня из рук кувшин. Но я не пытался ничего объяснять, потому что давным-давно понял: если отец что-то вбил себе в голову, его мнение не изменят даже очевидные факты. Стоило кому-то выразить несогласие, и гнев вспыхивал мгновенно, словно от горящей искры. А кому хотелось испытать на себе всю силу его ярости?

Я делал все, чтобы жизнь отца стала приятнее. Заваривал ему чай так, как он любил: очень горячий, но не слишком крепкий, с двумя ложками сахара — и всегда наливал его в маленький стакан. Не помню, чтобы отец хоть раз попросил сварить кофе. Чай был его любимым напитком. А еще он иногда пил мед, разведенный кипятком, считая, что это оказывает целебное действие на тело и разум. Отец презирал разные газировки и никогда не разрешал класть лед в напитки. Он ненавидел холодные жидкости, и если кто-то, не знавший об этой особенности, угощал отца холодным напитком, то он терпеливо согревал напиток в руках.

Как-то отец признался, что скучает по своему любимому напитку, который часто готовил в Судане. Высушенный виноград засыпали в большой чан, который затем доверху заливали водой и оставляли на ночь. Виноград и вода смешивались, и к утру получался вкусный и полезный виноградный сок, который отец с удовольствием пил.

Из еды отец больше всего любил фрукты, он с нетерпением ожидал, когда наступит сезон для манго. Также обожал хлеб, но ел его немного — только чтобы утолить голод. Он не особенно любил мясо, предпочитал ягнятину — ел ее куда охотнее, чем курицу или говядину, особенно с рисом на гарнир. Но по правде, отца мало волновало, какое кушанье ему подадут. Он часто говорил, что ест лишь для того, чтобы поддержать силы. И я могу заверить, что это правда.

Отец никогда не расставался с двумя вещами: своей тростью и автоматом Калашникова. И требовал, чтобы несколько других важных для него предметов тоже всегда были под рукой: его четки, карманное издание Корана, радио, принимавшее европейские радиостанции, включая его любимую «Би-би-си», и маленький диктофон. Еще в Хартуме отец завел привычку записывать на пленку свои мысли и планы. И эта привычка сохранилась у него в Афганистане.

Пока я молча составлял ему компанию, он мог часами говорить в диктофон, записывая свои размышления о каких-то исторических событиях или текущих политических вопросах, а также рассуждения об исламе и его традициях. Когда его одолевали грустные мысли, касавшиеся последних перемен в его жизни, он с негодованием вспоминал свои злоключения или высказывал новые идеи о том, как изменить к лучшему этот мир.

Пока я сновал туда-сюда, выполняя разные его распоряжения, я слышал, как он яростно ругает королевскую семью Саудовской Аравии, американцев и британцев. Он сокрушался о том, что к исламской вере не проявляют должного уважения — это всегда оставалось отправной точкой его растущего недовольства. Эти мысли и слова отца зачастую вызывали у него бурю эмоций. Он начинал говорить очень громко, лицо его искажалось гневом — подобные проявления чувств сильно отличались от его обычной, спокойной манеры речи.

С неделю послушав его тирады, я заткнул уши и перестал обращать внимание на эти злобные речи. Теперь жалею о том, что проявил к ним так мало интереса. С тех пор я столько раз желал, чтобы те пленки оказались у меня в руках! Я мог бы лучше понять причины дикой ненависти отца к правительствам многих стран и того, что он погубил столько невинных жизней.

И все же за те три-четыре месяца в Афганистане я узнал об отце больше, чем за все предыдущие годы. Хотя отец, всегда отличавшийся чрезмерной серьезностью, редко заговаривал со мной о личных переживаниях, в Тора-Бора случалось, что он полностью расслаблялся и, словно забывшись, начинал рассказывать мне о своей юности.

Поскольку я знаю теперь, что больше не увижу отца — путь насилия, который он выбрал, разлучил нас навсегда, — все чаще вспоминаю те дни и истории, которыми он со мной поделился. Самые светлые его воспоминания касались далеких дней детства, когда он приезжал в Сирию к родственникам своей матери. В то время он еще не был зол на весь мир.

— Омар, подойди сюда, — говорил он приятным низким голосом, похлопывая рукой по яркому коврику, лежавшему у его ног. — Я хочу рассказать тебе одну историю. Когда я был подростком, я ездил на каникулы в Сирию. И мы с Наджи, братом твоей мамы, часто уходили на длительные прогулки. Мы оба любили изучать окрестные леса, обследовать каждый уголок, каждый изгиб узенькой тропки, которая порой выводила нас к быстрой, бурлящей речке. Леса на холмах Сирии были девственными, совершенно дикими. Думаю, мы с дядей Наджи — единственные смельчаки, которые решились войти под сень могучих крон этих деревьев. Однажды мы гуляли по лесу, где росла особенно густая трава, и вдруг услышали шелест змеи. Змея была прямо у нас на пути, но мы не хотели ее убивать. Мы стояли и наблюдали за ней. Змея замерла и стала смотреть на нас с таким же пристальным вниманием. Наконец она скользнула в сторону, а я поспешно отошел в другую, но дядя Наджи проявил чрезмерное любопытство — ему хотелось разглядеть цветной рисунок на спине у змеи. Я предостерегал его от этого, но твой дядя был слишком упрям и подвинулся ближе к длинной твари. Внезапно змея, раздраженная столь явным вниманием человека, зашипела и стала сворачиваться кольцами. Глупому Наджи такое поведение змеи показалось любопытным, и он подошел еще ближе, пока змея не сделала стойку и не прибегла к угрожающим выпадам — это заставило Наджи обратиться в бегство. — Отец улыбнулся и, немного помолчав, добавил: — Он бежал так быстро, что вскоре догнал и даже перегнал меня. Когда я обернулся, то чуть не вскрикнул от удивления — змея переключила свое внимание на меня. И я припустил что было сил. Так мы и бежали с твоим дядей, стараясь обогнать друг друга. Никто из нас не хотел оказаться ближе к разъяренной змее.

Мой вечно серьезный отец вдруг захихикал, вспоминая тот день, но в заключение грустно заметил:

— Я слишком часто попадал в неприятности из-за необдуманных действий других людей.

Он любил вспоминать о своей матери — моей бабушке Аллии. С момента его рождения их связывала самая чистая и нежная любовь, которая только может быть между сыном и матерью. Даже будучи совсем ребенком, я видел, что у них какие-то особенные, удивительно тонкие отношения. Все наши близкие родственники знали, что он любил мать сильнее, чем своих жен, детей или братьев. Он давал ей все, что она пожелает. Если он был дома, то навещал свою мать каждые два дня. Когда он говорил с матерью или с кем-нибудь о ней, его лицо озарялось светом.

В Афганистане отец поведал мне несколько историй, которых я прежде не слышал.

— Омар, я расскажу тебе кое-что о бабушке. Ты должен это знать. Помню, однажды, когда мы всей семьей гостили в Сирии, мой отчим, Мухаммед Аттас, повез нас с твоей бабушкой на небольшую прогулку на машине. Мы приехали в Сирию отдыхать, и настроение у нас было праздничным и беззаботным. Мухаммед не заметил, что медленная скорость, с которой двигалась наша машина, стала раздражать водителя микроавтобуса, который оказался на дороге позади нас. Этот нетерпеливый парень так взбесился, что вдавил педаль газа, обогнал нас и заблокировал нашу машину. А потом выскочил из своего автобуса и устремился к нам с красным от злости лицом. Парень был в такой ярости, что, как только Мухаммед открыл дверцу автомобиля, чтобы вежливо поговорить с ним и разрядить ситуацию, стал угрожать Мухаммеду, а потом грубо толкнул… Омар, ты же помнишь, каким учтивым человеком всегда был Мухаммед, он и пальцем никого ни разу не тронул. Чтобы избежать ссоры, Мухаммед юркнул назад в машину и захлопнул дверь, а грубиян остался стоять на улице и разражался бранью. И хотя Мухаммед сохранял спокойствие, поведение парня так разгневало мою обычно милую и мягкую маму, что она выскочила из машины в ту же секунду, как Мухаммед в нее запрыгнул! Она двигалась так проворно, что ни я, ни Мухаммед не успели ее остановить. Она бросилась к грубияну и ударила его по лицу, а потом толкнула его так, что он свалился на землю. Но этого ей показалось мало. С негодованием думая о том, что этот тип может помешать еще кому-нибудь на дороге, мать запомнила номер микроавтобуса и рассказала о случившемся моему сводному брату — тот оказался знаком с семьей Асадов, которые, как вы знаете, сегодня правят Сирией. И в результате парня арестовали через пару часов.

Отец покачал головой и улыбнулся:

— Моя мама — сильная и своенравная женщина.

Но больше всего я любил рассказы о его отце, моем дедушке, Мухаммеде бен Ладене, который погиб, когда отец был еще ребенком. Отец, так и не сумевший эмоционально оправиться от потери, возвел деда бен Ладена на пьедестал.

Была одна странность, которую я заметил еще в юности. Отец никогда не называл при мне отца «мой отец». Он всегда говорил о нем «твой дедушка». Я никак не могу это объяснить. Единственное, что приходит в голову, — ему слишком больно было произносить слово «отец».

Я читал много лживых историй об отношениях моего отца с родителями. К примеру, однажды прочел, что дедушка Мухаммед якобы развелся с бабушкой Аллией сразу после рождения сына. Но это неправда. Бабушка сама попросила развода.

Вскоре после рождения отца бабушка Аллия обнаружила, что снова беременна. Она никогда не говорила, обрадовало это ее или опечалило, но в те дни женщины в Саудовской Аравии еще не вели такую беззаботную жизнь, как теперь. И хотя она была замужем за человеком, ставшим вскоре одним из самых богатых в королевстве, у бабушки Аллии не было служанок, ей самой приходилось стирать и убирать. И она решила приобрести одну из технических новинок того времени — стиральную машину с валиками для отжима белья. Вероятно, машину неправильно собрали, потому что, когда бабушка принялась стирать, какая-то деталь машины отскочила и сильно ударила ее в грудь и живот. Она упала на пол и скорчилась от сильной боли. На следующий день она потеряла ребенка, которого носила и который так и не стал братом или сестрой моему отцу.

Вероятно, эта потеря пробудила в бабушке желание перемен. Вскоре после этого она попросила мужа о разводе. Дедушка Мухаммед, видя, что она несчастлива, великодушно дал ей свободу. Он с пониманием отнесся к ее желанию.

В те дни разведенной женщине не полагалось жить одной, и вскоре мать вышла замуж за Мухаммеда аль-Аттаса, ставшего отчимом моему отцу, доброго и мудрого человека, относившегося к пасынку так же, как к родным детям.

Существуют также слухи, что, уехав из дома бен Ладенов, бабушка не взяла своего сына Усаму с собой. Кто-то даже писал, будто мой отец редко виделся с матерью. Это неправда. Отец только-только научился ходить, когда бабушка развелась и снова вышла замуж. И когда она покинула семью бен Ладен, ее сын остался с нею. Если не считать нескольких поездок в имение бен Ладенов, отец никогда не покидал дом своей матери. И хотя Мухаммед аль-Аттас работал в компании бен Ладенов, его личная жизнь и их личная жизнь не пересекались. Бабушка Аллия перестала быть частью ближнего круга бен Ладенов. Какое-то время не входил в него и отец, пока не подрос и не вернулся в семью уже на постоянных началах.

— Омар, я хочу рассказать тебе несколько историй о твоем дедушке, бен Ладене. Возможно, тебе будет интересно их послушать, — многообещающе начинал отец, устроившись поудобнее, скрестив ноги и сжимая в руке чашку чая. Я с радостью присоединялся к нему и жадно ловил каждое слово.

— Омар, твой дедушка был истинным гением: он помог построить Королевство Саудовская Аравия, создав целую страну на голых песчаных равнинах. Пока твой дед работал, многие члены королевской семьи, в особенности Сауд, один из старших сыновей короля, транжирили нефтяные богатства страны. Но твой дедушка был так предан первому королю страны, Абдул-Азизу, очень славному человеку, что ни разу не сказал дурного слова о сыне короля.

Отец помолчал, и взгляд его устремился куда-то вдаль. Подумав немного, он добавил:

— А я вот поступил по-другому… Омар, твой дедушка был очень суровым человеком. Этого требовали непростые времена, в которые он жил. И строже всего он обходился со своими детьми. Он для всего установил жесткие правила. Помню, один раз твой дедушка позвал всех сыновей к себе. У него было строгое правило: когда он встречался с сыновьями, они должны были выстроиться в четкую линию по росту, а не по возрасту. Мы нервничали, определяя, кому где стоять. Сводные браться виделись друг с другом нечасто, и мы тратили много времени, вымеряя, кто из нас выше, кто ниже, чтобы не ошибиться — потому что дедушка всегда без труда выявлял, если кто-то занял не свое место. В детстве я не был высоким — гораздо позже я обогнал всех своих братьев. В тот день двое моих старших братьев — оба выше, чем я — стиснули меня с двух сторон. Я не знал, что мне делать. Будучи весьма застенчивым, я молча стоял, надеясь на невозможное — что твой дедушка не заметит меня, зажатого между двумя более высокими братьями. Но твой дедушка заметил. В ярости он подошел ко мне и, не говоря ни слова, ударил со всей силы по лицу. Я покачнулся и чуть не упал на спину. Никогда не забуду боль, которую испытал в тот день — и физическую, и моральную. Уверяю тебя: больше я никогда не нарушал этого правила и не вставал в строй до тех пор, пока не был уверен, что занимаю положенное мне место.

Притом что твой дедушка проявлял строгость по отношению к собственным детям, он был самым великодушным человеком на свете, когда речь шла о чужих ему людях. Помню, однажды он набил холщовый мешок деньгами и отправился в одну маленькую деревушку, известную своей бедностью. Он стучался в каждую дверь и раздавал деньги изумленным, но счастливым жителям. Этот поступок был сродни тем, что часто совершал наш король. Многие люди, знавшие их обоих, отмечали, что король Абдул-Азиз и твой дед имели схожий образ мыслей.

Помню, мама поведала мне одну из причин, по которым стала чувствовать себя несчастной в браке с дедушкой. Она вспоминала, что у дедушки всегда было много слуг — обычно молодых мужчин и мальчиков. Твой дедушка завел шокирующую привычку: выстраивал своих жен в линию и велел им открыть лицо. Затем звал своих слуг и приказывал мужчинам посмотреть на его жен и сказать, кто из них красивее. Конечно, слуги приходили в ужас, они боялись не угодить своим ответом хозяину или разозлить жен — ведь те тоже имели определенную власть в том, что касалось дома и хозяйства. Не удивительно, что жен твоего дедушки угнетало подобное отношение. В те дни женщины предпочитали закрывать лицо и считали унизительным, когда их выставляли напоказ, как публичных девок. Но твой дед был королем у себя в доме, и все делали то, что он прикажет. Возможно, именно этим объясняется одно из его редких признаний. Он сказал однажды: он сожалеет о том, как несправедливо поступал с женщинами. Сказал, что сильно огорчается по этому поводу, но надеется, Господь простит ему его дурное поведение.

Отец замолчал на несколько минут, глаза его глядели сквозь меня. В памяти у него оживали воспоминания о том, что случилось задолго до моего рождения.

— Омар, я всего лишь раз встречался с твоим дедушкой один на один. Это произошло примерно за год до его гибели. Когда мне было девять лет, мною овладело непреодолимое желание иметь собственный автомобиль. Я с детства полюбил машины. И непрерывно говорил об автомобилях, доводя этим милую маму и отчима до полного отчаяния. Как ты знаешь, Мухаммед не был состоятельным человеком и не мог исполнить мою прихоть. После того, как я за несколько месяцев до смерти надоел маме, Мухаммед заявил, что попросит о встрече с моим отцом, чтобы я лично выразил свою просьбу единственному человеку, который был в состоянии ее удовлетворить.

Когда я услышал эту идею, то был взволнован, но счастлив. Я еще никогда не стоял один перед лицом твоего дедушки — видел его только в те дни, когда он созывал всех сыновей. Так что у нас были не слишком близкие отношения, и это не упрощало мою задачу. Но я был полон решимости добиться своего.

И наконец великий день настал. Мухаммед Аттас отвез меня к твоему дедушке в офис в Джидде. Там он сидел за таким огромным столом, какого я прежде не видал. Строго посмотрев на меня, он спросил: «Чего ты хочешь, сын?» Мухаммед Аттас сжал мне руку, чтобы подбодрить. Мы оба испытали облегчение от того, что он так быстро меня признал. Всем известно: твой дедушка обычно не узнавал собственных сыновей. Он часто просил стоявшего перед ним сына назвать имя своей матери. Но в тот день отец знал, что перед ним его сын. Теперь я понимаю, это случилось благодаря тому, что со мной был Мухаммед Аттас — твой дедушка знал человека, за которого вышла моя мать. Но в тот день я не искал логических объяснений. Так обрадовался, что твой дедушка узнал, кто я такой!

Твой дедушка пристально смотрел мне прямо в глаза. Я опустил взгляд — не смел посмотреть ему в лицо, боясь проявить неуважение. Приковав взгляд к полу, слышал, как он в очередной раз спрашивает, зачем я пришел. Ему пришлось повторить вопрос трижды, прежде чем я обрел дар речи. Ответив наконец, я удивился тому, как твердо прозвучал мой голос: «Я хочу машину, отец».

Он продолжал задавать мне тот же вопрос, а я отвечал на него как и в первый раз. Наконец твой дедушка спросил меня: «Усама, зачем тебе машина?» Я ответил: «Мне нужна машина, чтобы ездить в школу». Он спросил: «Почему ты считаешь, что заслуживаешь машины?» Я ответил: «Я люблю машины. И буду хорошим водителем». — «А хорошо ли ты учишься?» — спросил он. Я ответил: «Да». Тогда он спросил: «Ты послушный мальчик?» — «Очень послушный», — ответил я.

Он помолчал несколько секунд, принимая решение. Я стоял очень тихо, затаив дыхание.

Наконец он нарушил тишину: «Я не дам тебе машину. Я дам тебе велосипед».

Мечты мои разлетелись вдребезги, но я знал, что меня накажут, если посмею перечить его решению.

Твой дедушка снова устремил взгляд на документы, лежавшие на столе. Я поблагодарил его и ушел. Он не сказал ни слова на прощание. Я тоже. Думаю, тогда я в последний раз видел твоего дедушку, но тогда, конечно, не знал, что это наша последняя встреча. Только Богу известно наше будущее, только Он знал, что через год моего отца не станет.

На сердце у меня была такая тяжесть, что я не мог говорить. Мухаммед Аттас был добрейшим отчимом и по дороге домой прилагал все усилия, чтобы меня развеселить. Он напоминал, что скоро я получу новый велосипед, и наделся, что эта мысль меня хоть немного приободрит.

Мне действительно прислали красный велосипед, но он не зажег радости в моем сердце. Я покатался на нем пару раз, а потом отдал одному их младших братьев. А несколько недель спустя меня ожидало одно из самых сильных потрясений в жизни. Новенькая, блестящая машина прикатила к нашему дому в Джидде! Моя машина!

Это был один из счастливейших дней в моей жизни. И хотя мама и Мухаммед Аттас не позволяли мне водить ее самостоятельно еще несколько лет, наш шофер или сам Мухаммед возили меня в ней на прогулки, и я был страшно этому рад…

А через год твой дедушка погиб — мне тогда исполнилось десять, — так что мне не представилось случая второй раз встретиться с ним один на один.

Услышав рассказы отца о детстве, я пожалел его и в то же время был озадачен. Если спустя столько лет он хорошо помнит боль, которую испытывал, когда отец бил его или не обращал на него внимания, то почему же он с такой легкостью, даже охотой, избивал собственных сыновей и лишал их своей любви и ласки?! У меня не хватило духу задать этот вопрос, но теперь я жалею, что в свое время струсил.

Хотя жизнь в Тора-Бора и давала мне возможность проводить много времени рядом с моим прежде неуловимым отцом, условия здесь были поистине нечеловеческими. Мы постоянно сталкивались с серьезными трудностями. Если кто-то из нас заболевал, не приходилось рассчитывать на медицинскую помощь — мы были слишком далеко от обжитых мест. И так уж случилось по воле судьбы, что однажды утром я почувствовал сильный жар. Уверенный, что подхватил простуду, решил поспать подольше, но сон не принес выздоровления. Я все время ворочался и скоро почувствовал, что мне становится хуже: голова раскалывалась, и все тело ныло. Больше всего мне хотелось, чтобы рядом была мама. Она всегда успокаивала своих детей, когда они болели, подбадривала ласковыми словами и готовила им горячий суп. Но мать была в тысячах миль отсюда и не знала: ее сын Омар так болен, что не в силах даже позвать на помощь.

Когда мне стало совсем нехорошо, люди отца забили тревогу и вызвали одного из наших шоферов — мужчину по имени Шир. Увидев мое скорчившееся от страданий тело, Шир решил действовать. Он закричал, что отвезет меня в Джелалабад.

Не помню, где находился в то утро мой отец, но насколько я его знаю, скорее всего, гулял в горах. Никто не любит долгие походы по крутым склонам больше, чем отец.

Так что меня без ведома отца посадили в машину и повезли в Джелалабад. Дорога причиняла мне жуткие мучения — я редко чувствовал себя более несчастным. Жар усилился, и меня начало тошнить. Я извивался и ворочался. Бедняга Шир очень быстро гнал по узкой петляющей дороге. И я удивляюсь, как мы не слетели в пропасть. В рекордные сроки мы примчались в больницу Джелалабада, где какой-то студент, едва научившийся брать анализ крови, опробовал на мне свои скромные познания в медицине. В конце концов мне поставили следующий диагноз: брюшной тиф и малярия. Врач предупредил сопровождавших меня мужчин, что я могу умереть.

Мне назначили какие-то уколы и медикаменты. Люди отца не захотели оставить меня в больнице без присмотра — было решено отвезти меня в старый дворец. Я удивился, когда мне сказали, что во дворце для меня нет места — к тому времени ветераны отца из Пакистана, Йемена и других стран наводнили Афганистан и привезли с собой жен и детей. Старый дворец отдали женщинам. В силу наших строгих традиций мужчинам вход во дворец теперь был закрыт. Так что меня оставили бороться с двумя тяжелейшими недугами в саду под деревом, на тонком матрасе.

И я пролежал там три дня, часто теряя сознание. На моей стороне была молодость, и я медленно поправлялся, хоть и сильно ослаб после болезни. Еще до моего полного выздоровления отец приказал, чтобы меня привезли назад в Тора-Бора. Оказавшись там, я с трудом дополз до ближайшей подстилки и рухнул. В тот же день болезнь вернулась с новой силой. И вскоре пришлось повторить бешеную гонку до больницы Джелалабада.

Я совсем не помню вторую поездку вниз по склонам гор. Но помню, что в больнице меня опять принял тот юный врач. Он был невысоким и худеньким, с жидкой бородкой. Поскольку я совсем ослаб, он позвал более опытного врача проконсультироваться. Но тот лишь назначил мне еще какие-то лекарства. И снова я оказался под тем же деревом возле старого дворца.

Думаю, всех удивило, что я не окончил там свои дни и не был похоронен в песках Афганистана, завернутый в саван…

Отдельного упоминания заслуживает здоровье отца. Я слышал много глупых предположений о том, что отец страдал от серьезной болезни почек; высказывались даже утверждения, будто его почки были в таком плохом состоянии, что пришлось привезти на спине мула аппарат для диализа. Все эти измышления далеки от истины. Единственное объяснение глупым слухам об отце — тот факт, что, как и многие его родственники из семьи бен Ладен, он страдал от камней в почках. Эти камни причиняли ему жуткую боль, пока наконец не вышли, но почки его при этом были сильными и работали нормально.

Хотя русские применяли против отца и его солдат отравляющие газы, оставшимися надолго последствиями были только редкие приступы кашля. Потом он заболел малярией в Судане, и, как у многих жертв малярии, у него случались рецидивы, но он всегда быстро выздоравливал. В целом отец был физически вполне здоров и мог без труда посостязаться в быстроте и выносливости с сильными мужчинами вдвое моложе его.

Когда мы жили в Тора-Бора, отец решил, что без труда сможет пройти по горам до границы Пакистана. К моему ужасу, он решил взять меня с собой, заявив:

— Омар, мы не знаем, когда может разразиться война. Нам нужно изучить все проходы в горах на тот случай, если придется бежать.

Он не успокаивался, не исследовав каждый поворот и каждую тропку. Отец настойчиво твердил:

— Надо запомнить каждый камень. Нет ничего важнее, чем знать секретный путь к отступлению.

Он мог без предупреждения разбудить меня в любое время дня и ночи и сказать, что мы отправляемся на территорию Пакистана. И хотя граница была не так уж далеко, наш маршрут все время менялся, а время похода отец никогда не ограничивал. Мы могли шагать по семь часов без передышки, а однажды весь путь занял у нас четырнадцать часов. Как-то раз я шел впереди и исследовал новые участки, поднявшись чуть выше тропки, по которой двигался отец. Плохо зная рельеф этой местности, я оступился и покатился по жесткой земле, чуть не свалившись вниз с уступа. Отец, как всегда, сохранял спокойствие, наблюдая за моими судорожными попытками уцепиться за склон. Он терпеливо ждал, пока я не вскарабкался наверх и не вернулся на ту же тропинку. А потом спокойно зашагал дальше. Когда я спросил его, что бы он стал делать, разбейся я насмерть, он невозмутимо ответил:

— Я бы похоронил тебя, сын.

Добравшись до Пакистана, мы укладывались спать на голой земле. Несколько раз, рискуя вызвать его гнев, я брал с собой небольшое одеяло. Отец совсем не изменился с тех дней в Судане, когда брал нас в пустыню и велел накрываться травой и землей.

Я столько раз участвовал в этих походах до границ Пакистана, что и припомнить страшно. Когда несколько месяцев спустя к нам присоединились мои братья, им, разумеется, тоже пришлось подвергнуться этому нелегкому испытанию. Мы с братьями ненавидели эти изнурительные переходы по горным тропам, а отцу они, похоже, казались приятными прогулками.

В конце июня или начале июля 1996 года, примерно через два месяца после нашего приезда в Афганистан, к нам прибыл гонец с грустной вестью. Низко склонив голову, он произнес:

— Уважаемый принц Усама, я принес дурные вести. Разрешите ли вы мне говорить и сообщить их вам?

Лицо отца побелело, но он сделал гонцу знак продолжать.

— Уважаемый принц Усама, мулла Нуралла убит.

Губы отца сжались, но он не произнес ни слова, ведь оплакивая друга, он выразил бы недовольство волей Господа, решившего, что мулле Нуралле пришло время отправиться в рай.

Мы все были потрясены, узнав от гонца подробности этой неожиданной смерти.

— Я был с ним в тот день, уважаемый принц. Мы ехали по делам из Джелалабада в Пакистан. Мы уже были на полпути, когда из засады выскочили враги, вооруженные автоматами Калашникова. Они начали расстреливать всех, кто сидел в машинах. Поскольку красный грузовик муллы Нураллы было видно издалека, его застрелили первым. Я думал, что скоро окажусь в раю вместе с ним, но Господь решил иначе. Когда пули начали свистеть над головой, я споткнулся о большой камень. У меня под рукой не было оружия, и я остался лежать, притворившись мертвым, пока нападавшие не скрылись. Тогда я вскочил на ноги и стал оказывать помощь выжившим… Позже нам удалось выяснить, что убийцами были брат и другие члены семьи того самого головореза, которого мулла Нуралла приговорил к смерти год назад, — он покачал головой. — Мулла Нуралла уже лежит в могиле.

Я помню, как отец и другие люди не раз просили муллу Нураллу беречь свою драгоценную жизнь. Но он был не из тех людей, кто беспокоится о том, что не в его власти изменить. Возможно, он чувствовал, что его судьба — погибнуть под градом пуль, ведь такова была участь большинства афганских солдат. Убийства были привычным делом в Афганистане, где малейшая обида не оставалась безнаказанной, даже если месть разрушала жизнь всех членов этого племени.

Отец сел. Он был так потрясен, что не мог говорить.

Я слышал за это время достаточно разговоров и знал, почему он так обеспокоен. Мулла Нуралла был нашим могучим покровителем в этой стране, где на тот момент царило полное беззаконие. Находясь под его защитой, мы не боялись, что кто-то осмелится причинить нам обиду, решив, что арабам не место в Афганистане. Теперь, оставшись без поддержки его сильной личности, прикрывавшей нас, как щит, стоило опасаться любых неприятностей.

Люди отца собрались вокруг него и печально молчали, ожидая, что он скажет. Однако впервые в жизни он не знал, что сказать, у него не осталось никаких планов действий. Так странно было видеть, как он сидит, безмолвный и безучастный ко всему, что происходит вокруг, устремив взгляд в пустоту.

Но в нашей земной жизни печальные новости всегда сменяются радостными. Всего через несколько часов молчание было нарушено. Портативный радиопередатчик отца передавал сигнал тревоги от его часовых, наблюдавших за проходами в горах: «Мы видим приближающийся автомобиль с тремя людьми. Они одеты как талибы. Что мы должны делать?»

Талибов нетрудно отличить в стране, где важно уметь определить по внешнему виду, к какому племени или группировке принадлежит стоящий перед тобой человек. Члены «Аль-Каиды» — весьма консервативные мусульмане-сунниты, но взгляды талибов еще строже: они запрещают музыку и пение, воздушных змеев, разведение голубей, телевидение, кино и образование для женщин. Им не разрешено бриться, и у взрослых мужчин бороды такой длины, что они не могут достать пальцами до их кончиков.

Их автомобили обычно черного цвета с тонированными стеклами.

Организация «Аль-Каида», основанная отцом, опиралась на взгляды ваххабитов — одного из движения мусульман-суннитов. И хотя ваххабиты тоже чрезвычайно консервативны и руководствуются предписаниями исламской веры во всех аспектах своей жизни, они во многом отличаются от талибов. Ваххабиты уничтожают могилы святых людей, считая, что истинные верующие должны поклоняться только Богу, а не чтить мертвецов, талибы же придерживаются иного мнения. Мусульмане из «Аль-Каиды» не верят в сны, а талибы часто основывают на них свои решения.

Отец без колебания ответил:

— Пропустите их. Окажите им радушный прием и приведите ко мне.

Вскоре отряд охраны сопроводил этих людей к отцу. Они были одеты как талибы — на голове тюрбаны из двух полотнищ, один конец свободно свисал до плеч. Традиционный для пуштунов наряд состоял из рубах с длинными рукавами из грубого хлопка, доходивших почти до колен и перетянутых на талии поясом, поверх рубах были темного цвета жилеты. Дополняли костюм свободные брюки и распространенные в той местности ботинки, сшитые из шкуры яка.

На второй месяц нашего пребывания в Афганистане мы с отцом отказались от традиционных саудовских тобов и тоже стали носить одежду пуштунов — она лучше подходила для этой местности, к тому же отец полагал, что жить нам здесь будет проще, если не выделяться в толпе. Мы редко носили тюрбаны, поскольку требовалось много сноровки, чтобы обвязать вокруг головы длинный кусок ткани, но иногда надевали небольшие шапочки, вроде тюбетеек, которые часто носят пуштуны.

Главный из мужчин подошел к отцу, а тот приветственно протянул ему руку.

Представитель талибов сразу перешел к делу.

— Мулла Мухаммед Омар послал нас к вам. Он велел передать, что слышал о смерти муллы Нураллы. Мулла Мухаммед Омар рад приветствовать вас на нашей земле и велел сообщить, что отныне вы и ваше окружение находитесь под защитой «Талибана». Вас приглашают посетить дом муллы Омара в Кабуле в любое удобное для вас время.

Лицо отца озарила улыбка — он только что получил помилование. Принесли чай, и гости стали беседовать о насущных проблемах страны, о том, что непременно произойдет в ближайшем будущем. К тому времени талибы уже завоевали бо́льшую часть Афганистана.

После непродолжительного визита посланники попрощались и отправились в путь, чтобы передать своему хозяину следующие слова отца:

— Скажите мулле Мухаммеду Омару, что я бесконечно рад и благодарен ему за его радушие. Я хотел бы навестить его как можно скорее, но сперва мне нужно наладить жизнь моей семьи, которая скоро переедет сюда из Хартума.

Когда наши гости удалились, отец пришел в настоящий экстаз. Он так открыто выражал свой восторг, что, казалось, сейчас бросится обнимать всех вокруг. Но не бросился, только сказал мне:

— Омар, это послание передал сам Господь. Приветствие, переданное нам муллой Омаром, это решение всех проблем, вставших перед нами в дни суровых испытаний.

Отец никогда раньше не встречался с муллой Омаром, но внимательно следил за успехами «Талибана».

— Увидишь, Омар, — сказал он мне. — Скоро «Талибан» будет править всей страной. Очень хорошо, что мы получили приглашение от их лидера.

С того дня отец заметно расслабился и впервые на моей памяти совсем перестал кричать на окружающих, даже если они чем-то доставляли ему неудовольствие. Он успокоился, зная, что теперь ничто не мешает ему привезти семью в Афганистан, ведь он больше не опасался, что на нас нападут талибы. Меньше чем через час после отъезда посланников отец заявил, что мы как можно скорее должны отправиться в Джелалабад. Требовалось многое сделать, чтобы организовать переезд нашей семьи из Судана.

Несмотря на огромное облегчение, которое испытывал отец, дорога в Джелалабад прошла невесело. Наши мысли снова вернулись к гибели муллы Нураллы. Мы грустили, что больше не увидим его веселое лицо. До этого мы всегда ездили в Джелалабад по его приглашению. Муллу Нураллу любили все, кто его знал. Он был неизменно приветливым и любезным. И мы оплакивали его уход, хоть и знали, что он получил награду в раю. Но даже радость от этой мысли не помогала нам смириться. Мы знали, что будем скучать без него на земле. Он был одним из добрейших людей Афганистана, чуткий к чужим бедам и внимательный к людям — даже самым незначительным, самым юным. Я никогда не забуду тот день, когда мулла Нуралла в третий или четвертый раз навещал нас в Тора-Бора. Он принес под мышкой рыжего с белым щенка и сказал отцу, что юному мальчику скучно одному на вершине горы.

— Усама, этот щенок для Омара, — пояснил мулла.

Отец не возражал, хотя, вспоминая его отношение к собакам в Хартуме, я был уверен, что он не в восторге. Я назвал щенка Бобби, в честь моего любимого пса из Хартума, и этот щенок стал мне верным спутником. Он скрасил мне много часов одиночества, прижимаясь ко мне своим теплым тельцем, и помог примириться с жизнью отшельника.

Я не поделился своими грустными мыслями с отцом — боялся, он обвинит меня в том, что я перечу воле Бога. Но даже мысль о рае не могла изгнать из моей головы жуткое зрелище окровавленного и умирающего муллы Нураллы.

Возможно, для того чтобы отвлечь меня от воспоминаний о мулле Нуралле, отец заговорил о своей миссии в этом мире:

— Омар, я знаю, тебя часто удивляло, почему я совершаю те или иные поступки. Когда ты станешь старше, ты поймешь. А сейчас просто запомни: Господь послал меня на эту землю с определенной целью. Моя единственная задача в этом мире — вести джихад и добиваться справедливости для всех мусульман. — Он сурово посмотрел на меня и добавил: — С мусульманами дурно обращаются в этом мире, сын. И моя миссия в том, чтобы заставить некоторые страны серьезно относиться к исламу.

Вероятно, он принял мое молчание за проявление интереса и согласия, потому что разразился одной из своих обычных речей о враждебной политике Америки:

— Американский президент считает себя королем всего мира, сынок. Американские правительство и народ во всем слушаются своего президента и вторгаются в мусульманские страны, даже если весь мир против. События в Кувейте их совершенно не касались. Вторжение Ирака в Кувейт было проблемой стран Ближнего Востока, и только мы сами должны были ее решить. Разумеется, американцам нужна была нефть, но, помимо этого, они хотели поработить мусульман. Американцы ненавидят мусульман, потому что любят евреев. На самом деле Америка и Израиль не две разные страны, а одно целое.

И тогда я вспомнил, что люди отца порой ворчали за его спиной, что он пренебрегает угрозой в лице Израиля. Его бойцы ненавидели Израиль еще сильнее, чем Америку. Они мечтали напасть на Израиль и удивлялись, почему им ни разу не дали приказ это сделать. Но никто из них не осмеливался прямо задать этот вопрос отцу.

Мой язык произнес быстрее, чем я осознал, что делаю:

— Отец, а почему ты не нападаешь на Израиль вместо Америки?

Отец посмотрел на меня и ничего не ответил. И тогда я повторил слова, которые слышал от его солдат:

— Израиль — маленькая страна рядом с нами. А Америка огромна и находится так далеко от наших границ.

Отец еще немного помолчал, а потом объяснил мне.

— Омар, — сказал он, — представь двухколесный велосипед. Одно колесо сделано из стали, а другое из дерева. Теперь, сын, скажи: чтобы сломать этот велосипед, ты попытаешься разрушить стальное колесо или деревянное?

— Конечно, деревянное, — не задумываясь, ответил я.

— Ты прав, сын. Теперь запомни: Америка и Израиль это один велосипед с двумя колесами. Деревянное колесо — Соединенные Штаты. А стальное колесо — Израиль. Омар, из этих двух держав Израиль сильнее. Скажи мне, разве опытный генерал будет атаковать в бою более сильные отряды противника? Нет, он сосредоточится на более слабых. Американцы слабее. И лучше всего сначала нанести удар по слабым точкам. Как только мы разрушим менее прочное деревянное колесо, стальное окажется бесполезным. Разве можно ездить на велосипеде с одним колесом?

Он похлопал меня рукой по колену.

— Сначала мы уничтожим Америку. Я не имею в виду, вооруженным путем. Мы разрушим ее, подорвав экономику страны, ослабив ее рынок. Когда это произойдет, Америка перестанет снабжать Израиль оружием, потому что у нее не будет на это денег. И тогда стальное колесо покроется ржавчиной и станет разрушаться. Так мы поступили с русскими. Мы выпустили много крови из организма этой огромной страны. Русские растратили свои богатства на войну в Афганистане. И когда они уже не могли финансировать эту войну, то сбежали. А вскоре после этого рухнула вся их система. Священные воины джихада, защищавшие Афганистан, сумели поставить эту громадную страну на колени. Мы сможем сделать то же самое с Америкой и Израилем. Но следует проявлять терпение. Полное поражение и крах этих стран, вероятно, произойдут не скоро. Возможно, я этого не увижу. Возможно, и ты этого не увидишь. Но это произойдет. Когда-нибудь мусульмане будут править миром. — Он помолчал. — Таков план Господа, Омар. Мусульмане будут править.

Я хранил безмолвие, совершенно не разделяя энтузиазма отца, величайшей страсти в его жизни. И хотел одного: чтобы он был как все отцы и интересовался только своей работой и семьей. Я не осмелился открыть ему свои мысли, объяснить, что никогда не пойму, почему его великая миссия по изменению мира важнее обязанностей мужа и отца.

Поскольку я сидел как истукан, не выражая восторга по поводу его грандиозных идей, отец поглядел на меня с разочарованием. Он привык видеть пыл и увлеченность своих соратников. Эти люди ловили каждое его слово. Они ели, пили, спали и дышали только с одной целью — уничтожать других.

Но в моем сердце не горела подобная страсть. Мы с отцом проделали остаток пути по каменистой дороге в полном молчании.

Отец возвращался в Джелалабад с кучей планов. Теперь, получив благословение от муллы Омара, он собирался послать за своими ветеранами. Многие из них жили с ним в Судане, и организовать их переезд было проще простого. Было решено, что они прилетят тем же самолетом, что и моя мать с братьями и сестрами.

Хотя правительства мусульманских стран не радовал тот факт, что отец живет в их регионе, потому что его страстная борьба против неисламских государств привлекала нежелательное внимание со стороны сильных западных держав, простые люди во всем мусульманском мире почитали отца как великого героя войны. И если мусульманские правительства не доверяли ему и даже ненавидели его, то их народ любил моего отца. Как только распространилась весть, что Усама бен Ладен создает новые тренировочные лагеря для воинов ислама, многие с охотой вступили в число новобранцев, горя желанием присоединиться к джихаду. Новые солдаты пополнили ряды старых, и я был свидетелем того, как в один миг сформировалась целая армия рвущихся в бой моджахедов.

Вскоре у отца оказалось еще больше преданных сторонников, чем когда-либо — все они мечтали умереть за его идеи. Когда они приезжали в Афганистан, я встречался со многими из них, потому что отец приказал мне повсюду его сопровождать. И я обнаружил, что в большинстве своем те опытные солдаты, что сражались с отцом против русских, — очень хорошие люди. Они отказались от своих личных интересов и целей, чтобы отстоять свободу мусульманской страны, зажатой в тиски огромной державой. Они никогда не ставили целью убивать мирных граждан. Но я заметил, что, хоть им и нравилось общество старых боевых соратников, в них не осталось былого огня и стремления сражаться.

Юные солдаты заметно отличались от старшего поколения ярым стремлением убивать и готовностью к смерти. Они гордо расхаживали по лагерю — воины до мозга костей. Но, если присмотреться поближе, возникали сомнения в их высоких моральных устоях. Похоже, многие из них бежали от каких-то проблем у себя на родине. Кто-то скрывался здесь, чтобы избежать наказания за совершенные преступления. Один из юных солдат хвастался, что перерезал горло собственному брату, узнав, что тот позволил себе секс до брака. Другие бежали от бедности — они прозябали в такой нищете, что всего несколько раз в жизни пробовали мясо. Большинство из них были слишком бедны, чтобы жениться. Поскольку традиции стран Ближнего Востока поощряют ранние браки и многодетные семьи, эти мужчины чувствовали себя неудачниками, не сумевшими достичь того, что так ценится в их культуре. Многие из них были так несчастны, что считали: их жизнь на земле хуже, чем в аду — они с радостью отозвались на призыв джихада и готовы были искать смерть, чтобы потом обрести благополучие в раю.

Мне было жаль этих молодых ребят. Знаю, они верили, что смерть станет для них величайшей наградой. Я же никогда не испытывал стремления умереть. Напротив, изо всех сил цеплялся за жизнь. И хотя я тоже не был счастлив, но хотел жить и наслаждаться дарованной Господом радостью земного существования.

Однажды я сидел на краю обрыва на горе Тора-Бора в особенно мрачном расположении духа, и тут пришел отец и сообщил, что моя мать и братья с сестрами завтра утром вылетят из Хартума. Я был вне себя от счастья. Даже вскочил на ноги — мне хотелось прыгать от радости, когда я думал о том, что вскоре вновь увижу милое лицо матери. Отец сказал:

— Я останусь в Тора-Бора. Их отвезут во дворец в Джелалабаде. На следующее утро после их благополучного приезда ты отправишься к ним и поживешь там несколько дней, а потом мои люди помогут вам добраться сюда.

Итак, он был твердо настроен обречь своих жен и детей жить в горах. И хотя меня расстраивали мысли о том, во что превратится здесь жизнь моей дорогой матери, я все равно был счастлив, ведь почти четыре месяца не видел близких. Мне хотелось кричать от радости так, чтобы эхо моего голоса прокатилось по всей горной гряде. Но я подавил свой порыв — отец не одобрял бурного проявления эмоций.

Два дня спустя Шир повез меня в Джелалабад, и мы все больше удалялись от горы бен Ладена. Обернувшись, я увидел, что отец стоит и смотрит мне вслед. Резко выделяясь на фоне мрачных скал, он казался мне издалека одиноким стариком. Впервые в жизни я осознал, что он это прошлое, а я — будущее. Впервые в жизни я почувствовал себя мужчиной.

В Хартуме мы провели четыре месяца в томительном ожидании, брошенные на произвол судьбы. Мы не представляли, что теперь с нами будет. Возможно, моя грусть объяснялась еще и тем, что вскоре после отъезда Усамы я обнаружила, что снова беременна — в десятый раз. Мой муж не успел об этом узнать. Поскольку Усамы не было рядом, я ни разу не смогла выйти из дома за эти четыре месяца. Наш семейный шофер привозил продукты женам и детям.

За годы нашего брака с Усамой не раз случалось, что он подолгу отсутствовал, но теперь всё было по-другому. Я ощущала перемену — словно слышала внутри предостережение. Во мне росла тревога, сродни той, что испытывают животные, когда стремительная волна цунами приближается, нарушая спокойствие морской глади. Моя интуиция говорила, что наша жизнь меняется, и вовсе не к лучшему. Даже мои младшие дети, Иман и Ладин, стали грустными и апатичными.

Омар никогда прежде не уезжал из дома, и с годами я стала нуждаться в нем больше, чем в других сыновьях. Никто из трех старших братьев Омара не был таким взрослым и чутким. Остававшиеся со мной в Хартуме Абдул-Рахман и Саад, похоже, скучали по Омару сильнее, чем другие дети — наверное, потому что привыкли проводить много времени вместе с ним. Когда Омар уехал, я впервые поняла, что он оказывал благотворное влияние на своих братьев.

Я думала о муже и об Омаре каждый день с момента их отъезда. Я старалась проявлять терпение, но когда прошло почти четыре месяца, стала отчаиваться и бояться, что не увижу их снова. Однако наступил счастливый день, когда преданные слуги мужа сообщили нам: на следующее утро мы все покинем Хартум и отправимся к Усаме и Омару. Мне не сказали, куда мы едем, да я и не спрашивала. Но меня сильно удивило, когда я узнала, что муж велел оставить в Хартуме все наши личные вещи. Нам сказали, что мы можем взять с собой только по две смены одежды и белья для каждого. Не надо брать с собой никаких хозяйственных принадлежностей — даже нитки с иголкой! Я могла предположить только одно: наши вещи привезут позже. Муж всегда тщательно организовывал наши переезды.

У меня были другие, куда более серьезные заботы. Как переезд повлияет на детей? Мои мысли переключились на Омара. Он так любил наших лошадей! А мы уже во второй раз оставляли их на произвол судьбы. После отъезда Усамы его люди время от времени привозили Абдул-Рахмана, Саада, Османа и Мухаммеда в конюшни, поэтому лошади оставались в прекрасной форме. Но что произойдет с этими красавцами, когда мои сыновья перестанут о них заботиться? Я не знала. Понимая, что эта новость огорчит Омара, я загрустила сама. Были у меня и другие вопросы, но я не высказывала их вслух и старалась быстрее прогнать из сердца.

Наш отъезд на следующее утро оказался куда более легким, чем в прошлый раз, когда мы покидали Саудовскую Аравию — ведь при нас совсем не было багажа, словно вся семья собралась на прогулку и скоро вернется домой.

Работники мужа прибыли в Аль-Рияд Вилладж на целой веренице машин и грузовиков. Нас рассадили по машинам и повезли в аэропорт. Я оглянулась всего раз, чтобы посмотреть, как Аль-Рияд Вилладж исчезает из виду. Еще одна глава моей жизни закончилась.

Большой самолет был зафрахтован специально для нашей семьи. Но жены и дети Усамы бен Ладена оказалась там не одни — вместе с нами летели люди Усамы со своими семьями.

Женам и детям бен Ладена были отведены места в носовой части самолета. Ни с кем не разговаривая, я тихо села и усадила детей. Другие жены и их дети сели рядом, достаточно близко, чтобы можно было общаться, но никто из нас не был расположен к пустой болтовне.

Поскольку Абдулла жил в Саудовской Аравии, а Омар — с отцом, я покидала Хартум с семью детьми. Харийя летела с восьмилетним Хамзой, а Сихам — с четырьмя детьми. Всего нас было четырнадцать — на четверо меньше, чем в день отъезда из Саудовской Аравии. Вы, возможно, не поверите, но душа моя оставалась совершенно спокойной. Нет смысла волноваться, если не в твоей власти что-либо изменить. Я молилась, чтобы на всей земле воцарился мир, и о том, чтобы наша маленькая семья добралась благополучно и обосновалась на новом месте. Мое сердце жило надеждой, что мы поселимся в каком-нибудь прекрасном краю.

Это был необычный, окутанный тайной полет — никто на борту не знал, где он завершится. Даже людям Усамы не сообщили, возвращаемся ли мы в Саудовскую Аравию или летим куда-то еще — в Пакистан или, может быть, в Йемен.

Вспоминая дни, проведенные в Пакистане, я подумала, что наша жизнь там будет вполне счастливой. Что же до Йемена, то о нем я знала мало — только то, что обе наши семьи, моя и мужа, были оттуда родом. Это весьма консервативная мусульманская страна, и я была уверена, что ее обычаи вполне впишутся в наш традиционный жизненный уклад.

Мне казалось, что полет длится бесконечно. Я уже начала думать, что мы собираемся обогнуть весь земной шар. Но в конце концов самолет стал снижаться. И тогда я в первый раз заметила высокие горные вершины далеко под нами. Прошло еще несколько минут, и мы совсем снизили высоту. Я снова посмотрела в окошко и заметила, что мы собираемся приземлиться на какой-то равнине — плоском участке земли, окруженном со всех сторон горами. Вдали виднелись деревья. Мысли мои путались. Помню, я спрашивала себя: «Как же называется эта далекая страна?»

Внезапно взору открылся небольшой аэропорт, и я заметила вдалеке силуэты местных жителей. Мне показалось, что мужчины, там и тут сновавшие по территории аэропорта, одеты как афганцы. Я знала, как выглядит их национальная одежда — видела, когда мы проводили лето в Пакистане. Но были ли это афганцы, живущие в Пакистане, или мы и вправду прилетели в Афганистан, оставалось пока неясным.

Мое сердце замерло на мгновение, но потом я успокоилась, напомнив себе, что должна радоваться: скоро вся наша семья опять окажется вместе — и не важно, в какой мы стране.

После приземления начался небольшой хаос. Нас всех быстро рассадили по микроавтобусам и маленьким грузовикам «тойота», припаркованным рядом с площадкой для приземления. Я мало что запомнила в тот день — была слишком утомлена. Помню, нас отвезли в большой белый дом, который называли старым дворцом: там для нашей семьи были приготовлены очень славные комнаты. Жили там и другие женщины — жены мужчин, работавших вместе с Усамой.

Я чувствовала беспокойство, оттого что не увидела еще мужа и сына — ожидала, что они встретят нас в аэропорту. Кто-то сказал мне, что мы прилетели в Афганистан. Но я хотела услышать это от мужа. Я прилегла отдохнуть, но не могла заснуть. В голове непрерывной вереницей крутились тревожные мысли.

На следующее утро меня ждал чудесный сюрприз: мой сынок, мой красавец Омар, пришел меня навестить — он терпеливо ждал меня за стенами дворца.

Одетый как афганский пуштун, мой сын был сам на себя не похож. Несмотря на свободный покрой его одежды, я сразу заметила, что он сильно похудел. Дышал он очень тяжело — я тут же вспомнила про его астму. Но решила, что спрошу о проблемах со здоровьем позже, а пока предпочла промолчать. Младшие ребятишки нарушили тишину, они стали смеяться и дразнить брата из-за его забавной одежды.

Когда он улыбнулся своей нежной, робкой улыбкой, я поняла, что передо мной прежний Омар. Но, хотя он не сильно вытянулся, в его лице появились какие-то новые, взрослые черты. Я почувствовала, что месяцы, проведенные с отцом, открыли ему дверь в мир мужчин.

Мой самый добрый сын нежно подхватил мою руку и прижал к губам, потом сказал:

— Здравствуй, мама. Как поживаешь?

— Все хорошо, Омар, — ответила я. — Но лучше всего то, что я опять вижу твое лицо.

Сын несколько раз поцеловал меня сквозь чадру. Я не могла дольше выносить неопределенность и спросила наконец:

— Омар, где мы?

— Мы в Афганистане, мама, это город Джелалабад, недалеко от пакистанской границы.

Значит, это правда. Усама привез нас в Афганистан. Не оставалось ничего другого, как смиренно возблагодарить Господа за то, что мы добрались невредимыми, и за то, что мы опять вместе. Я задала сыну еще два вопроса:

— А как же наши вещи? Их привезут позже?

Омар отвел глаза и, не глядя мне в лицо, произнес:

— Я не знаю.

Я почувствовала укол беспокойства, но больше не стала задавать вопросов. Вскоре я увижу мужа. Надеюсь, он всё мне разъяснит.

Мне совсем не хотелось оставаться во дворце, где жили незнакомые мне женщины и дети. И я спросила Омара:

— Где наш новый дом?

Я полагала, что Усама ждет нас в каком-то красивом месте, где мы теперь будем жить.

Мне показалось, что сын колеблется, прежде чем ответить.

— Вы все поедете со мной в Тора-Бора. Отец ждет нас там.

Я вспомнила это название — Тора-Бора. Муж упоминал его несколько раз, когда рассказывал сыновьям о сражениях на войне — он говорил, что они использовали это место как убежище. Я не понимала, зачем нам туда ехать, но за столько лет совместной жизни с Усамой научилась не задавать вопросов. Муж все объяснит, когда посчитает нужным.

Я доверяла мужу с первых дней нашего брака — он всегда заботился о своей семье. И у меня не было причин полагать, что в этот раз будет как-то по-другому, хоть я и не представляла себе, каково это — жить в горах, так высоко, что можно достать рукой до облаков. Всю свою жизнь я прожила рядом с морем или на равнине.

Остаток дня я молчала и не проронила ни слова. Я беспокоилась за своих младших детей.

На следующее утро Омар приехал за нами с длинным эскортом из маленьких грузовичков. Он сел со мной в одну машину, но по дороге говорил мало. Наш разговор касался только самых обыденных вопросов. Я рассказала ему про братьев и сестер, про то, как мы жили в Хартуме после его отъезда. Но чувствовала: сына что-то тревожит. Мне была непонятна причина его беспокойства, пока моим глазам не открылось то, что он уже давно видел и знал. Меня обрадовало, что Омар так и не спросил про своих обожаемых лошадей. Мне ведь было известно только одно: их бросили в Судане, так же как раньше бросили других в Саудовской Аравии.

Природа Афганистана была еще удивительнее, чем мне ее описывали. Я увидела сказочно красивую землю. Подумала, что с удовольствием изобразила бы на холсте эти потрясающие пейзажи. Но тут же вспомнила: все принадлежности для рисования остались в Хартуме.

Я так устала, что глаза стали закрываться сами собой. Первые месяцы беременности отняли у меня массу сил и энергии, но дорога была ухабистой и уснуть в машине не удавалось. А вот Иман и Ладин вскоре так измучились, что временами начинали дремать.

Вскоре мы стали въезжать на высокую, крутую гору. Грузовик проскальзывал, его то и дело заносило, а ведь мы находились на узкой горной тропке. Боже, мы все погибнем! Я порадовалась тому, что лицо мое закрыто чадрой и никто не увидит отражавшегося на нем страха. Однако Омар заметил мои сцепленные от волнения пальцы.

— Это только в первый раз страшно, мама. У нас самые опытные водители. И никто еще до сих пор не падал вниз.

Сын пытался меня приободрить.

Горы стояли так тесно одна к другой, что казались единым целым. Омар проявил такую чуткость, словно читал мои мысли.

— Ты скоро привыкнешь, — сказал он, прежде чем сообщить мне удивительную новость: оказывается, эту огромную гору подарил моему мужу один человек, которого недавно убили в результате межплеменной вражды. Его звали мулла Нуралла. Я восприняла эту информацию без особого восторга. Мне совсем не хотелось, чтобы мой муж был так тесно связан с этой неприветливой громадиной, находившейся в далеком чужом краю.

В этот момент мы проехали мимо поста охраны. Я увидела людей мужа с большими автоматами. Конечно, они ожидали нашего приезда и пропустили нас беспрепятственно. Когда грузовики остановились, Омар сказал мне слова, потрясшие меня до глубины души:

— Мама, нам придется пройти оставшуюся часть пути пешком.

К счастью, идти пришлось недолго. Но у меня было несколько причин для волнений. Во-первых, я опасалась упасть и навредить своему будущему ребенку. Во-вторых, боялась, что кто-то из малышей оступится и свалится с обрыва. Я оглядывалась назад, на Харийю и Сихам. Они шли за мной следом, и хотя их лица были скрыты под чадрой, я знала, что они тоже переполнены тревогой. Куда, ради всего святого, привез нас муж?

Когда я подняла глаза к небу, то увидела на краю горной гряды высокую фигуру Усамы. Его люди сообщили о нашем приезде, и он внимательно наблюдал, как длинная вереница женщин и детей медленно взбирается в гору. Он стоял на каком-то ровном уступе, и я подумала, уж не приказал ли он своим людям вырубить его в скале. Меня удивило, что у Усамы был необычный спутник. Рядом с мужем стоял высокий пес. Омар сказал мне:

— Это Бобби, моя сторожевая собака. Мулла Нуралла подарил мне его за несколько недель до своей гибели.

Я стала с интересом размышлять об этом человеке, мулле Нуралле. Похоже, он любил делать подарки: сначала гора, потом собака. Арабы уважают людей за щедрость. И этот великодушный человек, позаботившийся о моем муже и сыне, был убит. Я жалела об этом, хоть и была уверена, что он сейчас в раю. Правда, его щедрость обернулась угрозой для меня и моих детей, в отчаянии карабкавшихся сейчас на крутую гору, так милостиво подаренную им моему мужу.

Мы подошли ближе к Усаме. За его спиной я смогла разглядеть несколько обветшавших домиков, сложенных из темно-серого камня, очень похожего по цвету на саму гору. Признаюсь, эти лачуги не вызвали у меня восторга. И хотя на сердце стало тяжело при виде этих ветхих хибар, все же я испытала и проблеск радости оттого, что снова вижу сухощавую фигуру мужа.

Усама поприветствовал каждого члена своей семьи, а затем повел меня внутрь самого большого домика. Омар отправился знакомить братьев со своим длинноногим псом Бобби. Все остальные молча стояли и ждали.

Хижины были построены их камней разного размера, высеченных из скалы и слегка обработанных, чтобы придать им форму блоков. Когда Усама сказал, что это мой новый дом, я просто не поверила ему.

Муж никогда ни за что не извинялся передо мной — просто ставил перед фактом. Так было и в тот день. Он сказал мне, что у меня и моих восьмерых детей будет две комнаты и ванная. В домике имелась гостиная, которая по совместительству служила кухней, и крошечная спальня, в которой стояла деревянная кровать, сделанная специально для меня. А еще там была недавно пристроенная малюсенькая ванная. Никогда в жизни мне не доводилось еще оказаться в столь убогом месте, и я была в таком шоке, что не сказала ни слова и делала вид, словно с интересом рассматриваю все вокруг.

Я буду жить с детьми в тесных комнатках на вершине горы, рядом с опасным обрывом! Зная, что муж не потерпит жалоб, я постаралась отметить положительные особенности, которых не было, насколько я знала, в обычных горных хижинах: стены выбелены, в середине комнат на полу виднелся недавно положенный тонкий слой бетона. Правда, по краям возле стен пол оставался земляной, но удручающее впечатление немного скрашивали дешевые синтетические ковры, лежавшие в комнатах. Я ничего не сказала по поводу отсутствия электричества, хотя раньше Усама все-таки позволял мне им пользоваться, пусть и запрещая все остальные атрибуты современной жизни. Я подумала, что у нас, вероятно, будут газовые светильники — и оказалась права. Усама показал мне несколько газовых баллонов, стоявших в доме, — чтобы наполнять светильники, когда газ в них закончится.

Я нигде не увидела кранов, свидетельствующих о наличии водопровода, но не стала поднимать эту тему. Заметила новую переносную газовую плитку всего на одну конфорку — такие люди используют в походах. Теперь я знала, на чем мне предстоит готовить еду. Мои дети будут спать на тонких хлопковых матрасах на холодном полу, потому что в комнатах была только одна деревянная кровать. Правда, я видела еще несколько подушек, сложенных в углу большой комнаты.

Думая о том, как же мы будем отапливать эти хижины, я огляделась и заметила стальной ящик в углу. К этому ящику вела труба, другой конец которой уходил в стену. Рядом была сложена стопка грубо наколотых дров.

Усама проследил за моим взглядом и объяснил:

— В горах растет много деревьев. Сыновья заготовят для тебя большой запас дров. И тебе будет тепло.

Горный воздух показался мне холодным, хотя мы прибыли в Тора-Бора в самом начале сентября. Хотя я и прожила всю свою взрослую жизнь в затворничестве, я знала, что горы Афганистана печально знамениты свирепыми зимними бурями.

И содрогнулась, представив, что нас ждет впереди.

Я подождала до вечера, прежде чем сказать Осаме, что у нас будет еще один ребенок. Не помню, что он ответил, но к тому моменту у него было уже семнадцать детей, поэтому он привык получать эту радостную новость.

Итак, мы с детьми поселились в Тора-Бора, на высокой горе, принадлежавшей моему мужу. И хотя я радовалась, что вся семья опять вместе, это были во многих отношениях непростые времена.

Очень скоро нам стал надоедать наш скудный рацион. Мы ели яйца, опять яйца и снова яйца или картошку, опять картошку и снова картошку, а иногда рис, опять рис и снова рис.

На завтрак были яичница, соленый белый сыр, хлеб, вода и зеленый чай. Днем мы иногда ели рис с овощами или картошку, изредка окру с помидорами — если очень везло. И почти не ели мяса. Я не так сильно беспокоилась бы по этому поводу, не будь я беременна — теперь же волновалась за ребенка в моей утробе. Растущие малыши тоже давали повод для тревог — я понимала, что детям нужны протеины. На ужин мы ели практически то же, что на завтрак: яйца и хлеб. В редких случаях получали по банке тунца. Для моих младших детей это было изысканным лакомством, они ведь никогда не ели конфет и других сладостей, которые так любят все малыши.

Подрастающие дети были всегда голодны, но я пыталась как-то разрядить обстановку и поддразнивала их, говоря, что они скоро будут кудахтать, как курицы — ведь яйца были единственной пищей, которая имелась в избытке.

Отсутствие водопровода доставляло жуткое неудобство. Думаю, я никогда не смогу это забыть. В первые дни нам приходилось таскать воду из горной речки, но для такой большой семьи невозможно было натаскать достаточно воды. Через несколько недель Усама распорядился, чтобы воду привозил нам небольшой грузовик. Поскольку женщин не должны видеть посторонние мужчины, в стене дома проделали маленькое отверстие, и те, кто привозил нам воду, просовывали в отверстие трубку, через которую вода вытекала тонкой струйкой. Мы с дочерями весьма забавно прыгали вокруг: требовалось немало проворства, чтобы наполнить пластиковые емкости одну за другой и при этом не вымокнуть.

Ни разу я не пожаловалась мужу на нашу жизнь: даже когда приходилось стирать грязную одежду в холодной воде в большом металлическом ведре, готовить рис на убогой газовой плитке или охлаждать скоропортящиеся продукты в горном потоке, чтобы дольше хранились. Я прилежно подметала пол странной метлой — на конце была необычная щетка, поверх которой натянули кусок синтетической ткани. Раньше я не видела ничего подобного, но пользоваться ею было удобно.

Я не жаловалась, когда крик замирал у меня в горле при виде одного из моих малышей, безрассудно бегущего по самому краю пропасти.

Не жаловалась, когда мне вспоминались оставшиеся в Хартуме пожитки. И не говорила о том, как мне не хватало моих маленьких сокровищ: моих книг, золотых монет, подаренных по случаю рождения детей, сделанных тайком фотографий моих малюток — их мне не хватало больше всего. С первых дней моего замужества правила Усамы относительно фотографий много раз менялись. Он то запрещал делать снимки, то разрешал, то запрещал вновь. Фотография стала одной из моих маленьких запретных слабостей, и мне всегда удавалось сохранить самые удачные снимки моих прелестных малюток. Те фотографии были самым ценным моим сокровищем. Теперь же я знала, что они потеряны навсегда.

Я скучала по душистым шампуням и мылу — приходилось пользоваться самыми грубыми и простыми средствами. Я часто вспоминала красивые платья, которые с такой радостью носила в своих уединенных покоях. Скучала даже по своей черной абайе и головному платку, ведь с того момента, как наши ноги коснулись горы Тора-Бора, Усама велел нам одеваться на местный манер. Его женам пришлось отказаться от привычных абай, чтобы не выделяться среди местных женщин. Усама послал шофера на ближайший деревенский базар, чтобы купить нам афганские паранджи — похожие на палатку одеяния с сеткой на лице. Мне совсем не нравились эти громоздкие бледных цветов одеяния, но Усама сказал, что теперь нужно носить их, и я повиновалась.

Для меня и других жен каждый день стал похож на предыдущий. Мы молились пять раз в день. После рутинной работы по дому иногда встречались и читали Коран или любовались горами, наблюдая за лесными зверушками — нам было интересно, как они живут. Мои малолетние дочки, Фатима и Иман, проводили со мной много времени, и я развлекала их, рассказывая забавные истории о своем детстве в Сирии. Но больше всего дочки любили, когда братья приходили к ним и описывали жизнь за стенами наших маленьких каменных лачуг. Мои дочки бо́льшую часть времени оставались в затворничестве вместе со мной, и только если в горах не было посторонних, им разрешали поиграть с братьями.

Хоть я и скучала по прежней жизни, приходилось приспосабливаться. Я жила ради своей семьи и делала то, что должна. Это не значит, что я в чем-либо винила мужа. Вовсе нет. Он оказался в трудном положении: многие страны запретили ему въезжать на их территорию. И он жил там, где ему позволили. Что же делать, если это место — Афганистан.

Стараясь найти светлые стороны в сложившейся ситуации, я говорила себе, что мои дети, по крайней мере, дышат свежим горным воздухом. А мальчики впервые в жизни стали свободными как птицы и могли носиться по этим горам, как дикие лани. Когда вокруг так много детей, жизнь не может быть скучна. Чтобы как-то развлечься, старшие сыновья завели себе целую стаю собак и подумывали устроить кроличью ферму.

Хотя мусульмане не жалуют собак, муж позволил им находиться с нами на горе. Он полагал, что их привычка лаять может оказаться полезной, если к нам попытаются проникнуть незваные гости. Когда мы жили в Хартуме, муж даже специально выписал по каталогу двух больших сторожевых псов — их привезли из Европы. Это были немецкие овчарки — муж назвал их Сафир и Заэр. Для меня оказалось величайшим сюрпризом, когда я узнала от одного из сыновей, что он видел, как отец гладит этих собак. Я и представить не могла, что мой кузен и муж Усама бен Ладен позволит своим пальцам коснуться этих животных. Муж неукоснительно следует словам пророка Мухаммеда, а тот всегда предостерегал мусульман в отношении собак и говорил, что они грязные и трогать их нельзя. К несчастью, судьба этих псов сложилась трагически: одного из них украли, а другой умер от загадочной болезни.

Я надеялась, что афганским собакам повезет больше. Самая славная собака была у Омара — Бобби, высокий, рыжий с белым пес; у него были такие длинные и тощие ноги, что мы не могли говорить о них без смеха. А еще — густая, длинная шелковистая шерсть. Многие женщины мечтали бы иметь столь же роскошные волосы. Абдул-Рахман завел себе черного пса средних размеров, с очень милой мордашкой. У Саада тоже была собака, но сегодня я не могу припомнить, как она выглядела. Осман стал хозяином сразу двух маленьких коричневых собачек — очень забавных. Уверена, что у каждой из их собак была кличка, но сегодня в памяти всплывает только кличка собаки Омара — Бобби.

Эти собаки время от времени причиняли немало беспокойства. Как-то раз муж находился в специальной комнате для совещаний, которую устроил в отдельной хижине — в нашем обществе не принято, когда посторонние мужчины приходят в дом, где живут женщины. Офис мужа находился чуть ниже по склону горы — мы могли видеть из нашего домика его крышу. На одном уровне с крышей находилась ровная площадка, где играли дети. В тот день к мужу пришли три важных посетителя. Он встречался с ними в первый раз и, разумеется, хотел произвести на них благоприятное впечатление.

Так уж случилось, что в тот день старшие сыновья — Абдул-Рахман, Саад и Омар — трудились над тем, чтобы обучить собак сторожить дом. Какое-то действие Абдул-Рахмана напугало собак. Саад, решив сыграть забавную шутку с братом, отпустил поводки, и все пять псов бросились на Абдул-Рахмана и стали кусать за ноги. Бедный Абдул-Рахман запаниковал, когда собаки накинулись на него, и побежал прочь. Он мчался галопом, как скаковая лошадь. А в той местности нельзя бегать так быстро и не глядеть под ноги. К тому же Абдул-Рахман все время оглядывался, чтобы убедиться, что собаки отстали. И как назло, он пробегал над крышей офиса Усамы и, в конце концов, прыгнул прямо на эту крышу, сделанную из веток и соломы.

И когда мой муж и его гости обсуждали серьезные мировые проблемы, на их головы вдруг посыпались ветки деревьев и сухая трава, а потом словно с неба свалился ребенок, отчаянно махавший руками и болтавший ногами. Мой перепуганный сын провалился сквозь крышу и шлепнулся на жесткий пол. Потрясенный этим неожиданным полетом, Абдул-Рахман лежал, скорчившись, прямо у ног изумленных гостей мужа.

Омар к тому времени уже примчался вниз с горы и потом рассказывал, что зрелище могло бы показаться забавным, не будь он напуган до смерти. Муж и его посетители даже не пошевелились. Они сидели как каменные изваяния, пока Абдул-Рахман барахтался перед ними на полу. Омар сказал, что внимательно следил за выражением лица отца, готовый в любой момент бежать со всех ног, спасая свою шкуру, но Усама делал вид, будто ничего не случилось, словно это самое обычное дело, когда ребенок падает на крышу дома.

Помолчав какое-то время, Усама медленно стряхнул с себя пыль и мусор, поднялся на ноги и подошел к ошеломленному сыну. Он счистил с его одежды листья и щепки и убедился, что у того целы все кости. Кто-то из гостей заметил, что это большая удача: крыша смягчила падение Абдул-Рахмана.

Усама мягко выпроводил Абдул-Рахмана из комнаты, тихо сказав ему:

— Иди домой к матери, сын.

Потом с серьезным видом посмотрел вверх: там на краю уступа сидели, уставившись во все глаза, Саад и Осман. Омар рассказывал потом, что муж необычайно спокойным голосом произнес:

— Саад, Осман, уберите отсюда собак или я убью их по окончании совещания.

Мальчики подозвали собак и помчались прочь. Омар видел, как отец спокойно вернулся в свой офис, и четверо мужчин продолжили обсуждать дела, словно не произошло ничего особенного.

Омар беспокоил меня сильнее других сыновей. Я заметила, что после переезда в Афганистан он стал очень печальным. Я суетилась вокруг него, не говоря ни слова, но потихоньку наблюдая, как он часами сидит в доме. Иногда он поворачивался ко всем спиной и долго-долго молчал, прильнув ухом к радио. Порой мне даже казалось, что он заснул. Но когда я тихо подкрадывалась, чтобы заглянуть ему в лицо, его глаза вдруг открывались широко-широко, как у мертвеца, только это был дышащий мертвец. Мой чувствительный сын был несчастен, а я не могла ему помочь. Единственный совет, который я способна дать сыну, чтобы приободрить его, — это напоминание, что все в руках Божьих, а значит, все будет хорошо.

До того как жены и другие дети приехали в Афганистан, Омар много времени провел наедине с отцом. Я уверена, что их близость пошла на пользу сыну. Из всех моих детей Омар больше других нуждался в отцовской любви. Но теперь, когда вся семья прибыла в Афганистан, Усама снова отдалился от сына — он нечасто навещал своих жен и детей.

Как-то раз я здорово удивилась. Абдул-Рахман, Саад, Омар, Осман и Мухаммед пришли ко мне все вместе. Омар выступил от имени всех, сказав:

— Дорогая мама, мы совсем не видим отца. Ты не могла бы поговорить с ним и объяснить, что мы нуждаемся в его внимании?

Я была так поражена, что не вымолвила ни слова. Мне требовалось все обдумать, ведь с первых дней своего брака я не осмеливалась задавать вопросы мужу. У Усамы было свое мнение обо всем в мире, и он не одобрял, когда жены пытались вмешиваться в его дела. Но сейчас мои взрослеющие сыновья попросили меня о простой услуге.

— Хорошо, — пообещала я, молясь о том, чтобы найти в себе силы выполнить просьбу.

В следующий раз, когда Усама посетил мою убогую хижину, чтобы поужинать с нами и провести ночь, я собрала все свое мужество и сказала ему:

— Усама, ты сейчас очень нужен сыновьям, ведь они становятся мужчинами. Прошу тебя, уделяй им немного времени.

Усама выглядел потрясенным, ведь я никогда еще не вела себя так дерзко. Но он не упрекнул меня, только сказал:

— Я с ними поговорю.

Хижина была совсем маленькой, и мне некуда было уйти, чтобы дать возможность мужу и сыновьям остаться наедине. Поэтому, когда Усама позвал их на разговор, я была невольной свидетельницей.

Мальчики сели в кружок, в уважительной позе, как и подобает хорошим сыновьям: подобрав под себя одну ногу и согнув вторую так, что колено касалось груди. Так они и сидели, опустив взгляд. Как обычно, братья выбрали Омара выступать от их имени. Я затрепетала, услышав, что Омар говорит очень прямо и без всякого страха:

— Отец, мы чувствуем, что нами пренебрегают. Ты наш отец, но проводишь все время со своими людьми.

Усама сидел расслабленно, потягивая чай и наблюдая за сыновьями. Наконец он заговорил:

— Дети мои, не думайте, что я не хочу проводить с вами больше времени. Мне было бы приятно проводить с вами по много часов каждый день, но вы знаете, какова ситуация, знаете, какой трудной стала наша жизнь. Вы же видите, сколько я работаю. Научитесь быть благодарными за те короткие мгновения, когда нам удается видеться друг с другом.

Мальчики ничего не сказали. Я знала, что они ждали от Усамы другого ответа. Чувствуя, что необходимо сказать что-то еще, Усама поведал им то, что знали очень немногие, ведь Усама не из тех людей, кто охотно открывает другим свою душу и делится сердечными ранами. Он вытянул ладонь и выставил пальцы, словно что-то подсчитывал, а потом произнес:

— За всю свою жизнь я видел вашего дедушку всего пять раз. Пять раз! Это были короткие встречи, и за исключением одного раза на них присутствовали все мои многочисленные братья. И больше никогда мои глаза не видели отца. А потом он умер. — Усама щелкнул языком. — Воистину, мы должны быть благодарны за то, что можем видеться так часто.

Мальчики, последовав примеру отца, тоже стали тихо прищелкивать языками. Заметно было, что они сочувствуют отцу — тому, что он почти не знал собственного отца.

Усама дал мальчикам серьезный повод для раздумий.

— Вы должны понять. Меня занимают важные для всего мира дела. Я не могу стать идеальным отцом, который проводит с детьми дни и ночи напролет. Но отныне я постараюсь уделять вам больше времени, сыновья.

Мальчики закивали, осознавая, что больше никто из них ничего не в силах сделать.

Я так надеялась, что Усама сдержит свое обещание. Наши сыновья казались брошенными детьми. В ту ночь я много думала о муже, о детях и чувствовала острую необходимость выбраться наружу из моей каменной лачуги, подышать свежим горным воздухом. После того, как дети поужинали хлебом и вареными яйцами, они улеглись на свои матрасы и ворочались, пока один за другим не отправились в мир сновидений. Убедившись, что я одна в доме бодрствую, я потихоньку выглянула на улицу. Уверенная в том, что меня никто не заметит, все же надела непривычную для меня паранджу и тихо зашагала к краю уступа. Подобрав под себя пышные складки своего одеяния, я села на холодную каменистую землю. И молча сидела, закутанная с головы до пят, наедине со своими мыслями.

Вокруг не было слышно почти ни звука, потому что горные обитатели давно уснули, а я смотрела вдаль на много-много миль. Нарождавшаяся луна ярко сияла над миром, и легкие отблески лунного света, словно безмолвное эхо, отражались от бесчисленных горных вершин. Так я и сидела, глядя сквозь сетчатую лицевую завесу паранджи на усыпанное звездами небо Афганистана. Я перестала быть частью шумной и суетливой земной жизни. Конечно, я знала, что где-то там, за горами Тора-Бора, продолжает существовать совсем другой, деятельный и хлопотливый, мир. И эта мысль заставила меня остро ощутить свое одиночество — я была женщиной в парандже, оторванной от жизни и забытой всеми. Всего несколько людей в этом мире знали и помнили о существовании Наджвы Ганем бен Ладен. Но кто посмел бы отрицать, что я жила, ведь я произвела на свет девять детей, и десятый ребенок сейчас был во мне.

Я провела в тишине наедине с этими мыслями много долгих часов. Яркий лунный свет заливал мою хрупкую неподвижную фигурку. Я чувствовала себя одним из камней на этой горе, о существовании которого знает один Аллах.

Отец не сдержал обещания проводить больше времени с сыновьями. После той встречи жизнь наша потекла как и прежде. Отец без конца занимался «делами всего мира», а сыновья болтались как неприкаянные на задворках его жизни, целиком отданной джихаду.

Пока мы жили в Судане, отца хоть как-то интересовала нормальная жизнь, хотя бы его бизнес, будь то фермы или фабрики. Но, потеряв право жить и работать в Судане, он впал в такую ярость, что единственной оставшейся у него мечтой стала месть. И тогда насильственный джихад стал делом его жизни, а не просто ее частью.

После того как мулла Омар одобрил пребывание отца в Афганистане, он обрел уверенность и стал набирать бойцов для участия в джихаде. Афганистан наводнили будущие солдаты, рабочие пчелы, слетевшиеся в поисках своей королевы-матки, вернее, в данном случае — своего короля. Что в этом удивительного? Я своими глазами видел, какой ошеломляющий эффект производило на тех грубых воинов простое присутствие моего отца.

В то время я стал проявлять живой интерес к джихаду и истории развития организации отца — его «Аль-Каиды», выросшей из Служебного отдела Абдуллы Аззама, сформированного в целях оказания организованного сопротивления советским войскам в Афганистане. Необходимость создания такой организации остро ощущалась в годы войны. Поскольку множество молодых бойцов отправлялись в незнакомые им края, требовалось разработать процедуру регистрации, чтобы отслеживать их передвижение и местонахождение. Существовали и другие насущные нужды. Солдатам требовалось жилье в Пакистане на период обучения военному делу. И сама учеба являлась важной частью процесса, ведь большинство понятия не имело, как правильно сражаться. Необходимо было также назначить командиров, которые поведут солдат в бой.

Создание организованных военных подразделений являлось чрезвычайно сложной задачей — Абдулла Аззам и отец начали этот процесс, имея в распоряжении весьма скудные средства. Но ими двигало неиссякаемое стремление выиграть священную войну.

В те дни отец был восторженным студентом, который многому учился у Абдуллы Аззама. Вскоре отец открыл что-то вроде приюта — Дом содействия — для оказания поддержки бойцам и постепенно создал собственную армию из арабов-волонтеров.

К тому времени, как война стала приближаться к концу, отец начал искать пути расширить свою миссию. Несмотря на то что изгнание русских захватчиков из Афганистана отнимало у него огромные силы на протяжении десяти лет, отец все больше загорался идеей изменить облик стран Ближнего Востока, избавив их от пагубных западных влияний, а также свергнув арабских королей и диктаторов и поставив им на смену религиозных лидеров. По завершении своей миссии в странах Ближнего Востока он собирался изменить облик всего мира.

На всей земле должен воцариться ислам.

Теперь мы знаем, что «Аль-Каида» сформировалась под влиянием отцовских представлений о мире. И хотя существовал ряд других исламских организаций со схожими взглядами, благодаря богатству отца и его страстной увлеченности джихадом «Аль-Каида» стала основным орудием для удовлетворения амбиций движения «Исламский джихад». Постепенно ядовитые щупальца «Аль-Каиды» стали проникать по всему миру, принося в него идею насилия ради великой цели.

После Войны в Заливе внимание отца сосредоточилось на американцах и британцах. Его ненависть к американцам вскоре привела к трагическому разрыву с королевской семьей Саудовской Аравии.

С момента высылки из страны его позиция еще больше ожесточилась.

Отец начал создавать тренировочные лагеря для бойцов по всему Афганистану. Многие располагались на месте бывших военных лагерей русских, другие создавались с нуля. Когда я подрос, мне чаще дозволялось находиться подле отца, занятого делами. И тогда до моих ушей впервые стали доходить тревожные рассказы о том, как американцы ненавидят ислам и посылают свои бесчисленные войска по всему миру, чтобы убивать ни в чем не повинных мусульман. Помню, мне показали карту, на которой отмечены все страны, позволившие американским солдатам разместить в них свои базы. У американцев были военные базы более чем в пятидесяти странах, а американский военный контингент находился на территории примерно ста пятидесяти стран.

Я наблюдал за лицами отцовских солдат, когда они тыкали в эту карту и возмущались, что американцы теперь повсюду. Отец высказывался следующим образом:

— Америка — единственная в мире держава, чья армия способна контролировать и патрулировать весь мир. Их плацдармы разместились во всех регионах. А какова цель всего этого? Уничтожить исламские страны.

Я ничего не знал о мире, кроме того, что говорили в ближайшем окружении, и эти речи вызывали у меня сильную тревогу. Я поверил: все мы, мусульмане, в большой опасности.

Лидеры джихада постоянно выступали перед юными мусульманами с лекциями о том, что американцы фактически вынудили Израиль вступить в конфликт с палестинцами. Нам говорили, что каждая пуля, выпущенная израильтянами в палестинцев, была предоставлена им в подарок американцами. Израиль был перчаткой на руке Соединенных Штатов.

Конечно, теперь я знаю, что эти взгляды присущи были не только лидерам «Аль-Каиды». Их разделяли многие в мусульманском мире. Поскольку большинство правительств арабских стран придерживались того же мнения, солдаты моего отца приезжали на его базы морально подготовленными к таким разговорам. Почти весь арабский мир ненавидел американское правительство, несмотря на то что к отдельным американцам и к самому американскому народу в целом отношение было более благосклонным.

На встречах в Кандагаре бойцы яростно возмущались по поводу видеозаписей, на которых израильские солдаты с жестокой радостью издевались над палестинскими женщинами. Израильские танки намеренно крушили палестинские дома. Израильские солдаты зверски избивали палестинских мальчиков и с ненавистью стреляли в палестинских детей, кидавших в них камни.

После таких просмотров сердца молодых бойцов разрывались от гнева и боли. Воины джихада были готовы к борьбе, какую бы форму она ни приняла. И кто бы поставил им это в вину? Их взгляды были результатом их видения реальности. Мусульмане должны напасть, пока не напали на них!

Мой ум был юным и податливым, и я уходил с таких совещаний в полной уверенности, что мусульманам грозит страшная опасность. И это лишь вопрос времени, когда нам придется защищать собственную жизнь. Я начал понимать, зачем отец приучал семью спать в грязных ямах посреди пустыни. Возможно, однажды мы окажемся в такой ситуации в реальной жизни, и лучше подготовиться к этому заранее.

Я понятия не имел, что большинство американцев даже не задумывались о существовании мусульманских стран. Американский народ всегда жил в некоторой изоляции, защищенный со всех сторон океаном, отделявшим его от проблем остальной части мира. Другое дело Израиль — эта страна находилась в непосредственной близости от мусульманского мира. Было ясно, что израильтяне думают о нас куда чаще — и мысли эти принимают куда более опасное направление.

Вскоре мы с братьями заняли значимое место в замысловатой картине мира моего отца. Сразу после приезда матери и всей семьи в Афганистан отец приказал нам с братьями обучаться обращению с оружием. И хотя мы много лет до этого ходили на охоту и получили в подарок по персональному автомату Калашникова после покушения в Хартуме, отец сказал, что пришло время для серьезных тренировок.

Сперва отец выбрал несколько самых опытных солдат, чтобы те рассказали нам подробно о конструкции «Калашникова» и объяснили, что нам запрещено находиться без него даже дома. Могу с уверенностью сказать, что не припомню ни одного случая, когда у отца не было при себе оружия. Оно всегда лежало так, чтобы он мог без труда до него дотянуться, даже когда приходил навестить мать.

Меня совсем не огорчала возможность подробнее узнать об оружии, ведь мы жили в опасном мире. К несчастью, несмотря на всё, что мы знали об оружии, мы с братьями вели себя безответственно. В силу нашего юного возраста мы зачастую обращались с оружием очень неосмотрительно. Помню, как-то раз мы с братьями стреляли друг другу под ноги и командовали:

— Пляши! Пляши! Пляши!

И поскольку мы были сыновьями своего отца, никто не делал нам замечаний, хотя у солдат, наверняка, руки чесались задать нам хорошую трепку.

Примерно тогда же отец впервые предложил нам с братьями посетить один из тренировочных лагерей «Аль-Каиды». По сути, это был приказ, так что мы без промедления отправились в путь. Я удивился, увидев, что жилищные условия у солдат были еще хуже, чем в наших спартанских хижинах. Они обитали в небольших землянках, где не имелось самого необходимого. Конечно, отец позаботился о том, чтобы в них не было никаких систем отопления в зимние холода и охлаждения воздуха летом.

Обучались в лагерях сильные и выносливые мужчины, иногда встречались пожилые, но в основном это были юноши — все небритые, и у большинства были длинные бороды. В лагере не носили специальную военную форму. Некоторые одевались как талибы, другие как пуштуны, и, к моему удивлению, некоторые солдаты разгуливали в военной форме американских или русских солдат. Мне объяснили, что русские при отступлении побросали все свои военные припасы. После их ухода были обнаружены склады с военной формой, оружием и провиантом. Отец нашел достойное применение всем эти запасам. Но вот откуда у некоторых бойцов была американская военная форма, мне так и не удалось выяснить.

Прежде чем бойцы приступали к обучению военному делу, они давали клятву верности моему отцу. Распорядок жизни в лагере был весьма строг. Бойцы вставали рано утром. После первой молитвы они получали скудный завтрак: вареные яйца, хлеб и чай. Тренировки начинались сразу после завтрака и продолжались до часу дня, включая упражнения, позволяющие солдатам быстро достичь великолепной спортивной формы. Они много бегали по равнинам в долине и устраивали скоростные забеги на вершины гор по крутым склонам. Их учили, как вести ближний бой. Показывали, как бежать рядом с автомобилем, чтобы подстрелить сидящих в нем пассажиров. Тренировали прыгать через препятствия и совершать кувырки, обучая технике отступления в случае провала.

Их учили, как брать пленных и что с ними делать, когда они полностью обезврежены. Солдатам, проявлявшим интеллектуальные способности выше средних, показывали специальные методы ведения допроса.

После утренних тренировок солдатам давался двухчасовой перерыв на отдых. Потом они возобновляли тренировки и занимались до шести часов вечера, когда наступало время ужина. Как правило, основным блюдом были рис и овощи, хотя время от времени в качестве поощрения солдаты получали по банке тунца. По завершении физических тренировок учеба не заканчивалась. Бойцы должны были посещать специальные лекции, посвященные важности джихада и в основном состоявшие из словесных нападок на Соединенные Штаты.

По окончании лекций солдатам разрешалось поговорить друг с другом или почитать Коран. В редких случаях мужчины играли в футбол. И тогда я неизменно испытывал чувство вины, вспоминая тот случай в Пешаваре, когда забрал себе мяч, предназначавшийся для отправки бойцам.

Как правило, к концу дня солдаты были так вымотаны физически, что засыпали в ту же секунду, как их тела вытягивались на тонких матрасах. И я старался утешить себя мыслью, что мало кто из них мечтал поиграть в футбол или другие спортивные игры.

Личной гигиене не уделялось особого внимания. Пока я находился в лагере, ни разу не видел, чтобы солдаты переодевались в другую одежду. Как правило, они тренировались и спали в одном и том же. Когда позволяла погода, солдаты прыгали в речку или источник и мылись куском дешевого мыла, иногда стирали им одежду, чаще всего прямо на себе. Я заметил, что все солдаты были худыми, но мускулистыми.

Самой важной частью обучения являлись тренировки с оружием. Лагерь был весь завален оружием — это поистине поражало воображение. Среди прочего там были зенитные установки, которые во время войны с русскими прислали афганским моджахедам американцы. Солдатов обучали, как делать взрывчатку и устанавливать мины. Самым удивительным для меня показалось то, что им объясняли, как управлять танками. В свое время в Судане я научился водить кое-какую строительную и прочую технику, использовавшуюся в компаниях отца. Так что мне было не в новинку управлять большой и тяжелой машиной. И ради развлечения я вызвался овладеть этим искусством, хотя потом мне ни разу не привелось участвовать в танковом сражении.

Когда я устал от суровых порядков в лагере, то самостоятельно вернулся в Тора-Бора. К счастью, отец был слишком занят и не стал меня расспрашивать о моих впечатлениях. Уверен: он решил, что раз я его сын, то унаследовал его любовь к военному делу.

Я расскажу вам еще несколько историй про бойцов отца, хотя, будь это даже вопросом жизни и смерти, не смог бы вспомнить точные даты, когда стал свидетелем этих происшествий. Наша жизнь была хаотична, и никто даже не подумал завести дневник или хотя бы сверяться с календарем. Абсолютно невозможно, возвращаясь в памяти к тем дням, в точности восстановить даты каких-либо событий.

Большинство бойцов отца были похожи. Они все выражали искреннее и страстное желание поддержать ислам с помощью борьбы против Запада. Но встречались в армии отца и весьма странные, своеобразные персонажи. В особенности хорошо мне запомнился один пакистанец, пожелавший присоединиться к джихаду. Он был очень религиозен и стал известен всему лагерю благодаря тому, что ничего больше не делал, кроме как тренировался, ел и громким голосом читал Коран. Однажды он решил устроить день объятий: обнимал всех подряд, даже самых суровых солдат. Полагаю, у многих из них эта идея не получила одобрения. Но он отказывался ложиться спать, пока не обнимет каждого солдата в лагере.

Бойцы пытались понять, что же происходит с пакистанцем. В нашей культуре весьма распространено, когда мужчины протягивают руку или целуют друг друга в знак приветствия. Но мало кто обнимает всех подряд — это выглядит странно. В бараках лагеря не топили, и в силу необходимости солдаты спали бок о бок друг с другом, иногда даже прижимались к соседу, стараясь согреться. Но это не значило, что у кого-то из них были сексуальные намерения. Просто они мерзли.

Как-то ночью, после того как пакистанец ушел спать, примчался молодой парень, живший в одной комнате с пакистанцем и плохо говорящий по-арабски. Он кричал во весь голос, что с пакистанцем беда. Мы бросились посмотреть, что случилось, и увидели, что пакистанец лежит на полу с дыркой в груди. В него выстрелили, и он скончался мгновенно.

Юноша бился в истерике и уверял, что это несчастный случай, что он просто «забавлялся с оружием». Конечно, никто так и не узнал правды о той ночи. Что бы ни произошло, результат оказался трагичен — погибли двое мужчин. Незадачливого стрелка отдали на суд «Талибана», что означало почти верную смерть.

В каждом лагере был свой весельчак, любитель всяких розыгрышей. Я хорошо помню одного, глупая шутка которого вызвала много шуму — он вымазал суперклеем своих спящих товарищей. Один из бойцов в результате получил травму. Что же до остальных, то многие из них спали рядом, пытаясь согреться. И этот шутник склеил их руки и ноги. Удивительно, как его не избили до полусмерти. Прошел не один месяц, прежде чем ему простили эту глупую выходку и даже стали считать ее смешной.

Многие заявляли о том, что были личными шоферами моего отца. Но правда в том, что у него никогда не было одного определенного шофера. Он не хотел провоцировать зависть и ревность среди своих приверженцев, поэтому завел привычку просто подходить к любому из проверенных людей и говорить:

— Отвези меня в Кандагар.

Или:

— Отвези меня в лагерь.

Никто из тех, кому доверяли водить машины, принадлежавшие отцу, не знали, в какой момент он попросит отвезти куда-нибудь его самого, хоть и надеялись, что им обязательно выпадет такая честь.

По этой причине я сильно удивился, когда в 2008 году начался судебный процесс над человеком, которого звали Салим Ахмад Салим Хамдан и которого американцы опознали как личного шофера и телохранителя моего отца. Салима арестовали на одной из дорожных застав Афганистана в ноябре 2001 года и обвинили в нескольких тяжких преступлениях. Утверждали, что в его машине были найдены две ракеты класса «земля-воздух», и американцы решили, что он доставлял оружие.

Я понятия не имею, участвовал ли Салим в перевозке оружия, но меня удивило, когда Салим признал одно из выдвинутых при аресте обвинений, заявив, что и впрямь был личным шофером моего отца. Американцы ошиблись, а Салим подтвердил то, чего не было на самом деле. Вероятно, Салим настолько почитал отца, что хотел войти в историю как один из самых близких его приверженцев. Думаю, он не верил в справедливый суд над ним, но надеялся заслужить этим хоть немного славы для своего имени. В арабском мире к Салиму и всей его семье стали бы относиться с большим уважением и всячески восхвалять, если б официально признали доверенным лицом и личным шофером Усамы бен Ладена.

Признаюсь, я был рад, когда американские присяжные сочли Салима невиновным по самому серьезному пункту обвинения: в том, что он в сговоре с «Аль-Каидой» совершал нападения на мирных граждан. Могу с уверенностью утверждать, что Салим не был членом «Аль-Каиды». То, что бывший ветеран любил общество моего отца и хотел быть поблизости, не значит, что он входил в «Аль-Каиду». Я много лет провел вместе с отцом, как и мои братья, и мы все посещали лагеря боевиков, но я так и не стал членом «Аль-Каиды».

Перед тем как солдатам отца разрешалось появиться в лагерях, они должны были придумать себе вымышленное имя. Им велели «забыть свое прошлое» и запрещали делиться с кем-либо личными сведениями, касавшимися прежней жизни. Отец считал, что такая секретность необходима: тогда попавшие в плен бойцы не выдадут врагу настоящие имена своих товарищей. Как можно выдать имя, которого никогда не слышал?

Полагаю, именно поэтому американским службам безопасности было так трудно выследить многих боевиков. Только ветераны афганской войны знали настоящие имена других ветеранов. Новобранцы никогда не раскрывали своих настоящих имен и не знали имен других солдат, а если и узнавали случайным образом, то вскоре забывали, потому что широко использовали вымышленные прозвища.

Например, мы с братьями знали Салима под именем Сахр аль-Ядави, что значило «Орел Джидды». Сахр родился в Йемене, и у него была типичная внешность йеменца: маленький, крепкий, со смуглой кожей, карими глазами и черными волосами. Сахр был плотным, но не толстым. Он носил красивые усы и чахлую бородку. Но лучше всего мне запомнилось, что Сахр был очень жизнерадостным, часто смеялся и шутил.

Сахр стал одним из моих любимцев среди бойцов, с которыми я познакомился в Афганистане. Помню, что он был совсем юным, еще подростком, когда впервые вызвался добровольно приехать в Афганистан из Йемена и сражаться с русскими. По окончании войны он остался в этой стране. Отказаться от возвращения в Йемен его заставил тот факт, что многие из его соотечественников-моджахедов были арестованы йеменским правительством по приезде на родину.

И хотя отец не назначал Сахра своим персональным шофером, водителем он был первоклассным и мог так ловко передвигаться по узким и извилистым дорогам Афганистана, как никто другой. И еще Сахр был любимым автомехаником отца, потому что он один так искусно чинил любые машины и грузовики. Работа автомеханика была единственной, которую Сахр выполнял за все время, что я прожил в Афганистане, хотя и не могу поклясться в том, что его роль не изменилась впоследствии, ведь я окончательно покинул Афганистан еще в 2001 году. Но уверен, что Сахр не был телохранителем отца, поскольку не имел необходимых качеств, чтобы занять эту должность.

Сахр был моим любимцем и среди ветеранов войны с русскими. Он обладал миролюбивым характером и часто заявлял, что выполнил свой долг бойца в афганской войне. Он не был в привычной для солдат хорошей физической форме и, как большинство ветеранов той войны, не имел никакого желания повысить свои боевые навыки в лагере.

Сахр был скорее другом отца и никогда не испытывал благоговения или страха по отношению к нему, как другие солдаты. Много раз я видел, как он сидит рядом с отцом. Они вдвоем предавались воспоминаниям о событиях прошлого.

Сахр проводил бо́льшую часть досуга, слоняясь повсюду вместе с сыновьями Усамы бен Ладена. Он жарил нам шашлыки на полянах, ездил с нами кататься верхом — к тому времени отец приобрел лошадей. Иногда Сахр играл с нами в разные игры или возился с нашими кроликами и псами.

Когда я вернулся из первой поездки в тренировочные лагеря, я чувствовал себя потерянным и сбитым с толку. Временами страшно злился на страны Запада, ведь пропаганда — поистине мощное оружие, и мало кто устоит, когда его постоянно кормят полуправдами. Получая информацию о Соединенных Штатах только из одного источника, я искренне верил, что это враждебное государство, которое поставило себе чудовищную цель истребить мусульман.

Большинство мужчин, окружавших отца, являлись ярыми приверженцами его взглядов, они разделяли его ненависть и готовы были умереть за его идеи. Я много раз слышал, как отец выступал с речами. Он никогда никому не приказывал взять на себя роль смертника. Просто говорил бойцам: если кто-то из них чувствует, что его долг это сделать, — пусть напишет свое имя на специальной бумажке и оставит ее в мечети. Отец был твердо убежден, что никого нельзя принуждать пожертвовать жизнью, даже если это делалось ради цели, которая стоила любых жертв.

Но если солдаты с энтузиазмом принимали призыв к ненависти и насилию, то меня он повергал в отчаяние, потому что ненависть противна моей природе. Я знал: отец ждал, что я стану его солдатом, возможно, даже пожертвую жизнью ради его миссии. Но хоть я и любил истинно мужские занятия, такие как верховая езда и охота, я знал, что никогда не смогу убивать людей. И в конце концов у меня появилась единственная заветная цель — найти способ избежать участи, которую уготовил мне отец.

Всей душой мечтая вырваться на свободу, я часто включал один из старых радиоприемников отца. Отец внимательно следил за новостями в мире, но, разумеется, у него был свой взгляд на все происходящие события. Однажды я сидел с другом в конюшне. Мы пили горячий чай и слушали радио, и вдруг зазвучал необычный голос: он пел песню так красиво, что мне показалось, будто это райское послание с небес. Я подвинулся, чтобы приглушить звук, потому что отец разрешал нам слушать только разговоры, но не пение. Однако рычажок застрял, и я не смог выключить очаровавшую меня песню. Эмоции, передаваемые голосом, заставили меня испытать какую-то особенную нежность, и я не удержался и спросил друга:

— Как зовут мужчину, который поет?

Друг ответил:

— Это не мужчина. Ты слышишь женщину, знаменитую египетскую певицу Умм Кульсум, Звезду Востока. Все в мире полагают, что она величайшая певица из всех, когда-либо живших на свете. Я тоже в этом уверен.

— Женщина?

Я просто не мог поверить. Голос был глубоким и загадочным, он не походил на женские голоса, которые я слышал. Отец строго запрещал нам слушать любое пение, но я был зачарован и так хотел насладиться этими звуками еще, что готов был ради этого испытать на себе его гнев.

— Она уже умерла, — пояснил друг, и сердце мое сжалось от неожиданной боли, узнав о смерти певицы, о существовании которой еще секунду назад мне не было известно.

Плененный ее голосом, я разыскал на следующий день одного из наших шейхов, известного своими познаниями в религии, и спросил его:

— Ислам запрещает слушать стихи, положенные на музыку?

Шейх подарил мне луч надежды и радости, осветивший мое мрачное существование, сказав:

— Один из самых почитаемых шейхов ислама считает, что это дозволено, если только в стихах не говорится о теле, о красоте женщины или нет каких-то грубых, недозволенных слов.

И с того момента стихи и песни стали отдушиной, которая скрашивала мою жалкую жизнь. Все свободные минуты я слушал, как Умм Кульсум поет о любви, надеждах и утратах. Меня так вдохновили мечты о любви, что я даже ощутил необходимость написать несколько стихотворений.

И все желания, вызванные теми любовными песнями и стихами, слились у меня в душе с отчаянной жаждой обрести новую жизнь. Послание, которое принес мне голос Умм Кульсум, заставило меня осознать, что существует другая вселенная, параллельная ограниченному и тесному миру ненависти и мести, в котором жила семья Усамы бен Ладена, — вселенная, прежде мне не известная, где люди поют о любви и живут ради нее.

Пока я предавался таким романтическим мечтам, во мне возродилась надежда, что я когда-нибудь вернусь в Саудовскую Аравию и женюсь на одной из двоюродных сестер — как сделал мой брат Абдулла. Я часами вспоминал об одной кузине — прелестной и нежной девочке, с которой был знаком в детстве. Представлял, как мы влюбляемся друг в друга, женимся и живем в уютном доме, наполненном голосами наших ребятишек. Я не назову ее имя, потому что это может ей навредить, привлечь нежелательное внимание, ведь весь мир полагает, что на детях Усамы бен Ладена пятно бесчестья из-за поступков их отца.

Слишком многие избегают нас из-за него.

Я нашел утешение в обществе моей дорогой матери, чье сердце подсказывало, что с ее сыном не все ладно. Как-то я случайно обнаружил, что у нее появилась привычка выходить по ночам из дома и сидеть на уступе горы, вдыхая холодный горный воздух и наблюдая за мерцающими в ночном небе звездами. Я стал присоединяться к ней. Иногда мы проводили в тишине несколько прекрасных часов, а порой нам хотелось поговорить, обсудить нашу жизнь и то, как странно всё обернулось: из роскошного дворца в Джидде мы перебрались в убогие каменные лачуги в горах Афганистана. Я и раньше любил мать больше всех на свете, а благодаря этим разговорам наши отношения стали ближе, чем когда-либо.

Через несколько месяцев, когда я подслушал разговор отца о том, что он планирует важные перемены, мать узнала об этом первой. Я давно обнаружил, что он больше не доверял матери свои мысли, как в первые годы брака. Отец был человеком, интересы которого все время тянули его в разные стороны, и, в конце концов, личные отношения, даже проникнутые прежде такой любовью и взаимопониманием отношения с матерью, стали занимать в его жизни очень мало места, съежившись, как высушенный на солнце инжир.

Прожив в Афганистане почти год, отец наконец отправился в Кандагар, чтобы встретиться с лидером талибов муллой Омаром. С самой первой встречи отец и мулла Омар обнаружили, что у них схожие взгляды на ислам. Оба они пришли к выводу, что отцу следует на короткое время вернуться в Джелалабад, пока не завершатся все необходимые приготовления, чтобы принять нас в Кабуле, бывшей столице Афганистана. А потом, возможно, отец переедет в Кандагар, где жил мулла Омар.

Мне понравилась мысль, что я увижу столько новых мест в Афганистане. Мне уже так наскучило сидеть на нашей горе, что меня обрадовало даже приглашение поехать в зону активных боевых действий, ведь та часть страны еще бурлила в котле гражданской войны.

Мать почти ничего не сказала, когда я сообщил ей, что мы вскоре покинем гору бен Ладена и вернемся к городской жизни. Она никогда не осуждала отца, даже в разговорах со мной, ее сыном. Но я видел, что плечи ее выпрямились, и надеялся — этот жест означает, что она сбросила с себя тяжкий груз. Надеялся, что ее тревоги уменьшились. Я знал, что она беспокоится о безопасности младших детей, особенно своих маленьких дочерей. К тому времени мать была на большом сроке беременности, ожидая уже десятого малыша, и я молил Бога, чтобы мы уехали с этой горы раньше, чем наступит срок родов.

Несмотря на то что в стране кипела гражданская война, я был уверен, что любая жизнь лучше, чем та, какую мы вели в последнее время. В первый раз за много месяцев я воспрял духом. Чудесная мысль зародилась у меня в голове: возможно, выбравшись наконец с проклятой горы, я найду какой-нибудь способ бежать из этой страны.

Пока мы жили на горе моего мужа, я наблюдала, как мои старшие сыновья постепенно становятся взрослыми. Абдул-Рахман в свои девятнадцать стал уже настоящим мужчиной, Сааду было почти восемнадцать. А Омару, казавшемуся гораздо старше тех лет, которые он на самом деле провел на этом свете, должно было вскоре исполниться шестнадцать. Осман вырос высоким как гора к своим четырнадцати годам. Похоже, он собирался вскоре догнать отца. Моему милому, тихому Мухаммеду исполнилось двенадцать, и он старался ни в чем не отставать от старших братьев.

Я проводила много часов с младшими детьми, потому что в основном мы оставались изолированными в наших комнатах. Фатима уже превратилась в серьезную десятилетнюю девочку, а семилетняя Иман походила на ее тень, во всем копируя сестру. Ладину, которого Усама продолжал называть Бакром, исполнилось три — он был энергичным, подвижным малышом. Дочери обожали младшего братишку и любили играть в маленьких матерей — многие девочки нянчатся с младшими братьями и сестрами.

Нам с дочками удалось раздобыть кое-какие принадлежности для шитья с помощью сыновей, которым разрешалось время от времени спускаться с горы в деревню для пополнения запасов. И мы с дочками сидели вместе, болтали и штопали старую одежду. А еще пытались сшить новую, хоть это и было непросто без электричества и швейных машинок.

В ночное время в горах становилось страшно. Кроме лунного света только газовые фонари освещали нам путь. Я продолжала готовить на маленькой плитке с одной конфоркой, и было почти невозможно накормить при помощи этой плитки столько голодных детей.

Голод и холод беспокоили нас сильнее всего. Моему мужу надо было накормить множество голодных людей, а ресурсы у него были скудные. И хотя временами меня пошатывало от слабости, вызванной нехваткой пищи, я тревожилась не о себе, а о ребенке, которого носила, и еще о самых маленьких детях. В самом страшном сне я не могла представить, что когда-нибудь услышу голодный плач моих малюток. Никогда в жизни я еще не чувствовала такой угнетающей беспомощности.

Холодный климат в горах тоже был серьезной проблемой. Единственное тепло в доме давала металлическая печка, которую мы топили дровами. Но, несмотря на то что мы поддерживали в ней огонь и днем и ночью, мы часто мерзли. Когда снег заваливал хижину до самой крыши, трудно было прогреть даже три крошечные комнатки. Часами мы с детьми жались возле печки, дрожа от холода, и боялись, что отморозим себе руки и ноги.

Другие жены переживали те же трудности. Не знаю, что бы мы делали друг без друга. Наш муж был так занят своими делами, что чаще бывал в разъездах, чем на этой горе. Слава Богу, мои сыновья были достаточно взрослыми и смогли взять на себя часть обязанностей мужа и позаботиться о своей матери, тетях и братьях с сестрами.

Изоляция, в которой мы жили, еще сильнее сблизила меня с Омаром. В первый раз у меня появилась возможность вблизи наблюдать жизнь всех моих детей. Поведение Омара показало мне, что он превратился в очень сильную личность, стал мужчиной во всех отношениях. При этом его характер имел много граней. Мой добрый сын был надежным, преданным, порядочным, но вместе с тем бывал вспыльчив и мог принять поспешное решение, которому упорно следовал до конца, даже если становилось очевидно, что он неправ.

Мы все спали вместе на этой горе. В комнатах было так тесно, что детям приходилось жаться друг к другу. Я много раз просыпалась посреди ночи и видела, что Омар стоит на коленях и неистово молится Аллаху. Я знала: мой сын несчастлив. Но что я могла сделать? Только сказать ему, что вся наша жизнь в руках Господа, поэтому нам не следует волноваться.

Несмотря на свои страдания, Омар в основном думал о других. Он не мог вынести, когда с кем-нибудь обходились плохо, будь то человек или животное. Всегда вставал на защиту других — даже змей, отвратительных тварей, которых я боюсь с детства.

Как-то раз на горе моего мужа разразилась жуткая буря. Ветер дул с такой силой, что с окон и дверей нашей хижины слетели все шкуры, хоть как-то защищавшие нас от непогоды. И мы остались сидеть без всякой защиты на леденящем ветру, а в зияющие проемы хлестал дождь. Младшие дети завизжали от ужаса. На вершине горы буря бушевала так, что нам казалось, будто мы внутри стремительного водоворота. Никто из нас до сих пор не видел такого неистовства природы. Мы привыкли разве что к песчаным бурям. Они тоже порой выглядели устрашающе, но не шли ни в какое сравнение с жуткими раскатами грома, вспышками молний, пронизывающим ветром и проливным дождем. В конце концов моим старшим сыновьям удалось завесить дверь одеялом, а окна полотенцами. А я с младшими детьми прижималась к стене, отодвинувшись как можно дальше от окон и дверей.

Потом старшие мальчики побежали к тетям — проверить, все ли с ними в порядке. И тут я вдруг услышала странный шипящий звук. Сначала подумала, что это газ утекает из баллона, который мы использовали для заправки светильников. Я пошла посмотреть, в чем проблема, и тут мой взгляд упал на огромную змею, уютно свернувшуюся у самого порога хижины: она вела себя так, словно ее пригласили. Конечно, я понимала, что она просто пряталась от бури. Я громко произнесла имя Господа и стала медленно отходить назад. Муж и сыновья предупреждали меня, что следует быть осторожной — в горах водились змеи, от яда которых умирали очень быстро, а отсюда пришлось бы долго трястись по ухабистой дороге до больницы Джелалабада. Я не хотела умирать и лишать моих маленьких детей их матери.

Перепуганная насмерть, я неуверенно пятилась назад. Я с детства боялась змей, а со временем мои страхи так усилились, что я не могла видеть змей даже на цветных иллюстрациях в книгах. Спрятаться в тесной хижине было некуда, и я стала звать сыновей. Ко мне тут же прибежал Омар, сжимая в руке «Калашников». Впервые за все время я порадовалась тому, что муж подарил мальчикам это страшное оружие.

Я закричала:

— Омар, берегись! Там гигантская змея. Там, возле двери! Убей ее!

Омар взглянул в ту сторону и начал укорять меня:

— Бедная змейка. Неужели ты хочешь ее убить? Пусть живет.

И тогда я завизжала еще громче:

— Убей эту змею!

Я даже мысли не допускала, что она уползет отсюда живая, а потом вернется и заберется ночью в мою постель.

Сын снова повторил, что не хочет убивать змею.

Я продолжала визжать:

— Убей змею!

Наконец Омар понял, что я не успокоюсь, и выстрелил змее в голову из своего большого ствола. Увидев, как змея медленно обмякла, я испытала огромное облегчение.

Омар же чувствовал себя виноватым из-за того, что убил змею. Он взял ее на руки, а я заорала от ужаса, потому что даже вид мертвой змеи вызывал у меня дрожь. Омар грустно сказал:

— Зачем ты заставила меня ее убить?

Сын ушел, неся в руках большую мертвую змею — я не знала куда, и тогда мне было все равно.

Омар умел находить общий язык с животными. Помню, один раз я наблюдала, как муж помогал верблюдице при родах. Возникла проблема, и он никак не мог успокоить отчаявшуюся мать. Верблюжонок застрял на полпути, и его мать испытывала жуткую боль.

Омар услышал о возникшей проблеме и пришел помочь. И хотя мой муж велел ему уходить, он ничего не ответил, а протянул руку и поднял голову верблюжонку, стараясь пособить его матери. В конце концов Омару удалось вытащить верблюжонка живым, и он прочел несколько строк молитвы над матерью и ее детенышем. Муж не знал что сказать. Ему стало ясно, что Господь благословил Омара особым даром чувствовать боль зверей и дал ему чудесное умение общаться с ними.

Я могу вспомнить еще много других историй. Жизнь, которой жили люди вокруг нас, была так сурова, что они порой не замечали своей жестокости. Даже мои собственные сыновья и сыновья людей, работавших на мужа, часто обижали животных. Но Омар всегда спешил их защитить и говорил остальным:

— Оставьте это животное в покое. Я приказываю вам прекратить.

И даже старшие мальчики слушались его, потому что Омар без колебаний бросался на помощь животным.

После нескольких месяцев в горах дни стали казаться годами. Но потом наступил светлый момент, когда Омар принес мне новость, что мы скоро уедем оттуда в город, который называется Кандагар. Омар сказал:

— Мама, твоя жизнь скоро улучшится.

И хотя я старалась не показывать своей радости, сердце мое порхало от счастья, ведь я знала, что мы скоро покинем эту проклятую гору. Я знала, что мой ребенок должен вот-вот родиться, но не понимала, как и где я буду рожать, ведь не видела ни одного врача с момента приезда в Тора-Бора. Я уже не была прежней молодой женщиной, без труда переносившей беременность. И молилась, чтобы мой ребенок решил появиться на свет, когда я буду уже в Джелалабаде или Кандагаре.

Вскоре мы погрузились в машины и двинулись вниз по склону горы. Наш переезд произошел как раз вовремя, потому что сразу по прибытии в Джелалабад у меня начались схватки. Мужа при мне не было, но старшие сыновья отвезли меня в маленькую больницу Джелалабада. Никто из родных не мог присутствовать при родах — в Афганистане это не разрешается. Сыновья ждали в коридоре и первыми узнали, что в нашей семье появилась еще одна девочка. Так у меня родилась Рукхайя, счастливая малютка, которой не пришлось переносить тяготы жизни в Тора-Бора.

И хотя после этого наша жизнь по-прежнему оставалась нелегкой, Господь внял моим молитвам, и нога моя больше не ступала на склоны горы Усамы бен Ладена.

Произошло то, о чем я мечтал сильнее всего. Наша семья наконец уехала из Тора-Бора, и с того времени нам никогда больше не приходилось бывать на этой горе. Я видел, что мать и братья с сестрами тоже счастливы. Хотя жизнь в Афганистане трудна не только в горах, ничто не могло сравниться с убогостью нашего существования в Тора-Бора.

Месяц до отъезда был заполнен разными хлопотами. Когда отец велел своей семье и главным лидерам «Аль-Каиды» переезжать с горы бен Ладена, мы с братьями были в таком восторге, что едва сдерживались, чтобы не расхохотаться во весь голос. Впервые за все четыре часа изнурительного пути от Тора-Бора до Джелалабада никто ни разу не пожаловался.

Мы оставались в Джелалабаде несколько недель, пока отец обсуждал новые планы со своими командирами и проводил необходимую подготовку. И как раз в это время — лучше и выбрать было нельзя — мать родила девочку. Малышку назвали Рукхайей. Таким образом, мать смогла хоть немного отдохнуть после родов, перед тем как мы снова погрузились в машины и отправились в Кабул.

По дороге в Кабул мы поражались красоте местных пейзажей. Но трудно было безмятежно наслаждаться великолепными видами: дороги оказались такими разбитыми, что наши машины взбрыкивали на них, как дикие жеребцы. Кабул находится всего в сотне миль к западу от Джелалабада, но из-за дрянных дорог поездка отняла у нас восемь часов. Все это время я мог думать только о матери, ее новорожденной малютке и других младших сестрах и братьях.

Я вздохнул с облегчением, когда мы все прибыли в Кабул целыми и невредимыми. Город располагается на небольшой равнине, разделенной пополам рекой Кабул и окруженной кольцом потрясающих горных вершин Гиндукуша.

Главное, что моя мать и новорожденная перенесли дорогу без каких-либо последствий для здоровья. Семья оставалась в этом полуразрушенном городе несколько недель, чтобы отец успел проверить местность и встретиться с нужными людьми. В ожидании, пока он завершит свои дела, его родные жили в снятом для нас двухэтажном доме, совсем обыкновенном, но мы радовались уже тому, что у нас есть крыша над головой — немногим в Кабуле выпадала такая роскошь.

Кабул являл собой яркий пример того, во что многолетняя война может ввергнуть страну. Межплеменные войны, начавшиеся после ухода русских, превратили некогда процветающий город в груду развалин. И хотя то там, то тут попадались здания, пригодные для проживания, большинству несчастных горожан приходилось ютиться в коробках из пористого бетона, которые мало напоминали дома.

Город выглядел так жутко, что вся семья испытала прилив счастья, когда мы покинули эти развалины. Особенную радость принесло известие, что три сотни миль до Кандагара мы пролетим по воздуху. Мы к тому времени были уже по горло сыты «славными» дорогами Афганистана.

Однако отец отказался взойти на борт местного самолета, заявив, что все они в жутком состоянии и он не уверен — долетит ли благополучно. Когда пришло время отправляться в путь, он попрощался с нами и уехал с частью своих людей на машинах. Пусть он сомневался в безопасности путешествия по воздуху, но поездка на машине через весь Афганистан по жутким дорогам, во время ожесточенной гражданской войны, тоже не была загородной прогулкой. Тогда я не подозревал о планах отца, но сегодня знаю, что он хотел обследовать военные базы, оставленные в свое время русскими. Эти военные объекты были построены возле всех крупных афганских городов. Мулла Омар сказал отцу, что тот сможет использовать часть этих баз, не занятых талибами.

Все еще испытывая дикую горечь от изгнания из Судана и продолжая винить в случившемся американцев, отец лихорадочно торопился создать свои тренировочные лагеря. Он был одержим идеей обучить тысячи и тысячи бойцов, чтобы напустить их на страны Запада.

Самолет, на котором мы полетели, принадлежал «Талибану», но его щедро предоставили в полное распоряжение отца. Когда мы сели на борт, я увидел, что пассажирских сидений в нем нет — их демонтировали. Нас было очень много, и всем пришлось кучками сгрудиться на полу. Женщины машинально отодвинулись в хвост самолета, а мужчины разместились ближе к носу. Все мужчины были вооружены до зубов: через плечо висели автоматы, а на поясе гранаты. Это было обычной практикой в Афганистане — никто не знал, в какой момент может начаться сражение, поэтому каждый мужчина считал необходимым всегда быть готовым к бою.

Нам сказали: полет продлится несколько часов. Мы собрались группками, довольные, что у нас появился предлог пообщаться. Молодые бойцы сели рядом с ровесниками, те, кто постарше, образовали свой кружок. Я был в редком для меня хорошем расположении духа, радуясь тому, что мы летим в Кандагар. Я там никогда не был, но надеялся, что в Афганистане есть хоть одно место, которое мне понравится.

Я сидел рядом со своим другом. Его звали Абу-Хаади, и он был старше меня на пятнадцать лет. Он вырос в Иордании, но в поисках высокого предназначения переехал в Афганистан и присоединился к джихаду. Мой старший брат Абдул-Рахман сидел неподалеку, я заметил, что он забавляется со своими гранатами, но в тот момент не придал этому особого значения.

Примерно через час после взлета Абу-Хаади резко толкнул меня локтем и громко шепнул:

— Омар! Смотри! Погляди на брата!

Я взглянул — и сердце бешено заколотилось. Абдул-Рахман случайно выдернул чеку из одной гранаты. Чека валялась на полу, а граната была в руках у Абдул-Рахмана! В любой момент она могла взорваться, уничтожив самолет и всех, кто был на борту.

Я в жизни не видел, чтобы человек так быстро двигался… Абу-Хаади стремительно бросился к Абу-Хафсу и объяснил ему проблему. Именно Абу-Хафсу отец доверил доставить свою семью целой и невредимой в Кандагар. Абу-Хафс забрал гранату из рук Абдул-Рахмана, а затем позвал на помощь одного из специалистов по взрывчатке, летевших с нами. Вдвоем они обезвредили гранату, а потом бросились в кабину пилотов. Самолет летел достаточно низко, и они сумели выкинуть гранату в окно. Мы не слышали никакого шума, но они сказали нам, что видели, как граната взорвалась на полпути к земле.

Женщинам не рассказали о том, что случилось.

После этого опасного приключения мы благополучно приземлились в Кандагаре. Местный аэропорт был совсем маленьким: невысокое здание терминала и всего одна взлетная полоса. Рядом с терминалом стояли машины, ожидавшие нашего прилета, чтобы отвезти нас в наш новый дом в Кандагаре. Мы не знали, долгий ли путь нам предстоит. Оказалось, долгий — мы проехали около тридцати миль от аэропорта.

Наши машины свернули к громадному комплексу зданий, выстроенному русскими во время войны. Здания были обнесены высокой стеной, и с каждой стороны находились сторожевые посты. На защищенной оградой территории имелось в общей сложности около восьмидесяти домов среднего размера, выстроенных из бетона и выкрашенных в розовый цвет. Эти здания люди отца приводили в порядок последние несколько недель — после ухода советских войск в 1988 году здесь всё было разграблено. И даже несмотря на то, что дома основательно подлатали, кое-где виднелись следы от снарядов и пуль.

Наконец у отца появилась собственная военная база. Конечно, здесь не было ни электричества, ни водопровода. Отец отказался модернизировать дома, верный своему убеждению, что его семья и бойцы должны жить простой жизнью. Но воспоминания о каменных лачугах на горе Тора-Бора были еще так свежи, что никто и не думал жаловаться.

Моя мать и тети получили каждая по отдельному дому. Их жилища находились по соседству, что было весьма удобно, так как давало им возможность общаться друг с другом. Вскоре отец приказал построить стены вокруг каждого из домов, чтобы обеспечить женам необходимое уединение. За пределами отгороженной территории базы располагалось около двадцати больших вилл, принадлежавших, как я слышал, русским генералам. Было там еще одно громадное здание, предназначавшееся для младших чинов военнослужащих, у которых имелись семьи. Холостяки тоже жили с внешней стороны стены, в бывших генеральских домах. Еще там стояло огромное здание, на крыше которого установили ракеты класса «земля-воздух».

На огражденной стеной территории находились, кроме домов нашей семьи, небольшая мечеть, а также многочисленные офисы отца и его высших чинов. Конюшни для наших лошадей были выстроены рядом с домами холостяков.

Кандагар мало походил на райские кущи. Мы жили в стране, где все еще шла война. Временами мы слышали шум бомбежек и сражений, но война, к счастью, ни разу не докатилась до нашей территории. Имелась и другая опасность — умереть от какой-нибудь заразы в краю, жители которого так привыкли иметь дело со смертью, что забыли про простые правила гигиены и охраны здоровья.

В основном мы оставались на территории военной базы, но несколько месяцев спустя мы с братьями обрели достаточно дерзости, чтобы совершать вылазки в город. В Кандагаре мы были свидетелями многочисленных проблем, терзавших афганцев и мешавших благополучному существованию.

Помню, как-то раз мы с друзьями сбросились, сложив все свои скромные сбережения, чтобы сходить в один популярный ресторан в Кандагаре. Привыкшие к пище настолько безвкусной, что ее с неохотой ели даже бродячие псы, мы с нетерпением жаждали получить новые вкусовые ощущения. Мы уже сделали заказ, когда один из моих спутников обратил внимание на кувшины, стоявшие возле столов. Он был любопытный малый, поэтому поднял кувшин с пола и заглянул внутрь. Понюхал содержимое, и его чуть не стошнило. Официант объяснил, что перед тем, как приступить к еде, афганцы прочищают горло, отхаркивая слюну. Чтобы посетители не плевали на пол, в ресторане стояли специальные сосуды.

Эта непривлекательная картина отбила у нас аппетит и испортила нам ужин.

Город оказался очень грязным. Повсюду — открытые сточные канавы и канализационные трубы. Нечистоты стекали из домов прямо на улицу и скапливались на тротуарах. В большинстве домов были туалеты, но не имелось водопровода. Чтобы избавиться от нечистот, делался специальный сток прямо вниз, на улицу. Лучше грязь на улице, чем в доме — таков был обычный ответ на все вопросы.

Отец снимал в городе несколько зданий для гостей. Временами мы с братьями или друзьями попадали в такие дома и видели сами, насколько антисанитарийной была система канализации. Самое неприятное заключалось в том, что случайные прохожие, бросив взгляд вверх, могли увидеть голую задницу того, кто пользовался традиционным способом слива нечистот.

Порой мы находили это даже забавным, например, в тот раз, когда к нам приехал гость из Саудовской Аравии, привыкший к более изысканным условиям жизни — ведь саудовское правительство вложило много нефтяных денег в модернизацию страны. У этого гостя началось сильнейшее кишечное расстройство, после того как он пообедал в местном ресторане. Мы показали ему, где туалет, но намеренно не предупредили о местной системе слива. Вскоре он прибежал к нам в полном ужасе и заявил, что снизу из туалета на него лаяла собака. Это было что-то новенькое, и мы помчались посмотреть. Мы заглянули в дыру и увидели внизу виновницу такого шума. Прямо под туалетом сидела собака-мамаша со своими щенками. Она нашла уютный уголок и разместилась там со своим потомством. И когда на них сверху полилась какая-то дрянь, она выразила свое негодование. Нетрудно догадаться, что кишечное расстройство нашего друга тут же почти прошло. И с тех пор он отказывался пользоваться туалетом в доме, предпочитая найти укромный уголок где-нибудь в поле или в кустах.

Подобные туалеты вызывали возмущение не только собак, но и людей. Поскольку испражнения сбрасывались прямо вниз, на улицу, пешеходам приходилось лавировать на узких тротуарах, обходя дымящиеся кучи. Вонь стояла такая, что глаза вылезали на лоб. И хотя фермеры несколько раз в неделю приезжали в город и собирали дерьмо, чтобы использовать в качестве удобрения на своих полях, шлейф неповторимого аромата человеческих фекалий окутывал весь город.

Афганистан оказался опасным местом для сыновей бен Ладена. В этой стране мы с братьями несколько раз находились на волосок от смерти. Все эти опасные случаи были, как правило, результатом неосторожного обращения с гранатами и другими взрывчатыми веществами, потому что оружие здесь встречалось повсюду и не всегда попадало в руки специалистов.

Как только мы переехали из Тора-Бора в Кандагар, отец организовал тренировочные занятия по обращению с оружием на своей новой базе и приказал нам время от времени посещать их, чтобы освежить навыки. Мы не жаловались, но иногда нам становилось скучно, и мы искали, чем бы развлечься.

Как-то раз мы с братьями решили посетить занятие, посвященное гранатам, которое вел один из командиров отца. Он рассказывал, что делать с гранатой, когда из нее вынута чека. И как назло, именно в этот момент выронил гранату из рук.

Я бросил взгляд на гранату, катившуюся по полу, и заметил, что чека выдернута. Я немедленно скомандовал братьям:

— Бежим отсюда!

Мы понеслись к дверям, но Абдул-Рахман словно прирос к месту. Он только прикрыл голову, что, разумеется, не спасло бы его от взрывной волны. Я стал тянуть его за собой, пытаясь привести в чувство — и тут генерал стал смеяться. Конечно, он тоже заметил опасность и то ли незаметно поставил чеку на место, то ли дезактивировал гранату. Кроме самого учителя, эта шутка никому больше не понравилась.

Чтобы успокоить взбудораженный класс, генерал рассказал небольшую историю о том, что учителя по военному делу часто используют подобную тактику — пугают учащихся, чтобы посмотреть, кто из них сохранит хладнокровие в такой ситуации. И недавно в одном из классов, где было много легковерных, произошла настоящая паника. Столько народу одновременно ринулось к двери, что их тела крепко застряли в дверном проеме — ни туда, ни сюда. А один солдат, довольно плотного телосложения, попытался вылезти в маленькое окно и в результате надолго остался торчать в этом окне: голова и плечи были на улице, а остальная часть туловища и ноги внутри.

К счастью, это была всего лишь проверка. Если бы граната оказалась настоящей, всех застрявших в дверях и окнах разнесло бы на кусочки!

В другой раз на занятии, где мы присутствовали, дело обернулось куда серьезнее. Мы с братьями старались сдержать смех, потому что преподаватель походил скорее на ученого-богослова, нежели на солдата. Но больше всего меня обеспокоило то, что он, похоже, совсем плохо видел, хоть и носил очки с толстыми двойными стеклами, из-за которых казалось, будто у него глаза навыкате. Этот полуслепой инструктор держал в одной руке зажигалку, а в другой взрывчатку, объясняя, как важно каждому солдату знать, сколько времени горит запал. При этом поднес зажигалку так близко к запалу, что тот задымился. Не заметив, что случайно поджег запал, он бросил заряд назад в коробку с другой взрывчаткой.

Я уже собирался крикнуть братьям, чтобы спасались, когда вспомнил рассказ первого учителя о том, что такие ситуации обычно были предназначены для проверки студентов. И я заставил себя не двигаться, но внимательно следил за коробкой со взрывчаткой. Коробка загорелась, и стал чувствоваться запах дыма. Наш инструктор запаниковал, швырнул коробку на пол и стал пытаться загасить пламя. Я уже хотел по-быстрому сделать ноги, когда несколько опытных, прошедших войну солдат услышали шум и ринулись в здание. Увидев горящую коробку со взрывчаткой, они храбро схватили ее и бросились с ней на улицу. И хотя у двоих из них остались ожоги на руках, к счастью, ни один не получил серьезных ранений.

Был еще один случай. Преподаватель показывал нам, как обращаться с небольшой бомбой, и случайно поджег фитиль. Он слишком поздно заметил, что фитиль короче обычного. Заорал, чтобы мы бежали, и сам ринулся за нами, наступая на пятки. Едва мы успели добежать до безопасного места, как бомба взорвалась.

Опасность создавала для нас и некомпетентность другого рода. Как-то раз мы были на одном из ежедневных занятий по религии, проводимых в мечети. Класс собирался большой, потому что вместе с нами ходили и сыновья членов «Аль-Каиды».

Нашим учителем был Абу-Шакр, египтянин с приятным лицом, лет тридцати, худой, но мускулистый и подтянутый. Он носил короткую бородку. Впрочем, его внешность трудно описать, потому что он не имел никаких приметных черт — например, огромного носа или маленьких глаз. Ему нравилось общаться с классом, и он всегда был очень добр, так что стал всеобщим любимцем.

Мечеть была старой, выстроенной из глинобитных кирпичей. Крыша, как принято в Афганистане, — из дерева, травы и тех же кирпичей. Из-за того что кирпичи глинобитные, вода просачивалась сквозь них и капала с потолка, когда шел дождь. И каждый раз после дождя приходилось ремонтировать крышу. Вместо того чтобы нормально починить крышу, рабочий просто насыпал на нее немного песка. Это был верный способ навлечь беду, потому что вес песка постепенно утяжелял крышу. Конечно, отец не знал про используемый рабочим способ ремонта, ведь он сам был специалистом в строительстве и понимал, к чему это может привести.

Наше ежедневное расписание было таково: младшие мальчики уходили из мечети в одиннадцать утра, а старшие занимались после этого еще один час. Как-то раз мы с братьями сидели в глубине мечети. Хамза, единственный сын тети Харийи, последним из младших ребят вышел из мечети, сильно захлопнув за собой дверь.

От удара здание сотряслось, крыша мечети треснула и обвалилась. Тяжелые кирпичи посыпались на наши головы вперемежку с песком, травой и досками. Рухнувший на нас огромный вес почти оглушил, но мы не потеряли сознания. Мы слышали, как Абу-Шакр громко кричит, называя нас по именам. Бедняга, вероятно, пришел в ужас при мысли, что старшие сыновья Усамы бен Ладена погибли, находясь на его попечении.

Мы с братьями были живы, но не могли пошевелиться, потому что нас придавило. Однако мы были сильными ребятами и стали дружно, как по команде, толкать лежавший на нас груз, стараясь сбросить его с себя. Сквозь шум в ушах мы слышали громкий плач брата Хамзы. Он понял, что случилось нечто ужасное. Хамза испугался, что это он во всем виноват — он ведь последним вышел из здания.

Через несколько минут раздался командный голос отца, а потом и голоса других людей. Они стали яростно разгребать завал голыми руками, а мы помогали им, проталкиваясь снизу. Двигаясь с двух сторон, мы встретились где-то посередине — и нам снова засиял дневной свет. Позже нам сказали, что мы представляли собой довольно жуткое зрелище и здорово напугали малышей. Наши глаза были забиты пылью, лица пожелтели от песка, а из надетых на нас тюбетеек торчали застрявшие в них щепки. Один из младших братьев сказал, что наши окровавленные руки были вытянуты вперед, как у ходячих мертвецов, и мы напомнили ему рассказы про призраков и гоблинов, которые он слышал от одного из солдат отца.

Доктор Айман аль-Завахири пришел и внимательно нас осмотрел. Он сказал, что никто не получил серьезных травм.

Это был первый раз, когда доктор Завахири прикоснулся ко мне. Я испытывал беспокойство при виде этого человека с того момента, как отец впервые нас познакомил. А после того как он застрелил моего юного друга, сына Мухаммеда Шарафа, я всячески старался его избегать. Я с самого начала знал, что этот человек дурно влияет на моего отца, увлекая его все дальше по пути насилия — так далеко отец не зашел бы сам. Завахири был умным человеком и заметил мое отношение к нему. Я чувствовал: он тоже меня не любит. Вероятно, потому что я единственный из сыновей отца имел дерзость иногда высказывать собственное мнение.

К примеру, однажды отец, Завахири и Абу-Хафс сидели вместе и пили чай. Все трое были прирожденными лидерами, но отец среди них являлся главным — и они это знали. Даже Завахири просил у него разрешения, когда хотел что-то сказать: «Шейх Усама, разрешите взять слово?» Или: «Шейх Усама, позвольте сказать несколько слов этим людям». Так было и с остальными. Какое бы важное положение они ни занимали в своих организациях, никто из них не осмеливался произнести ни слова без разрешения отца.

В тот день они получили разрешение отца говорить и обсуждали серьезную тему — как достичь своей главной цели и спасти мир от власти американцев. Отец сказал:

— Груз ответственности за все преступления взваливают на исламский мир. Разве можно нагружать только один конец качелей? Нет. Чтобы качаться, груз должен быть равномерно распределен по обеим сторонам доски. Так же и в жизни — всё следует распределять равномерно. Мусульман же винят во всем, и мы страдаем от несправедливого отношения к нам. Это неправильно.

Предполагалось, что я останусь безмолвным слушателем. Но в тот день я наслушался достаточно. Раньше, чем я осознал, что происходит, мой глупый язык зашевелился, и я выпалил то, что думаю:

— Отец, зачем ты привез нас в это место? Зачем заставил жить такой жизнью? Почему мы не можем жить в реальном мире, в окружении нормальных вещей, общаясь с нормальными людьми? Почему мы не можем жить мирно? — Никогда еще я не разговаривал так дерзко, но я так отчаянно жаждал услышать ответ отца, что даже осмелился нагло смотреть ему прямо в глаза — первый раз в жизни.

Мой отец был настолько шокирован этой дерзостью, что потерял дар речи. Он сидел молча, не глядя на меня. Вспоминая свой нахальный тон и взгляд, по сей день удивляюсь, почему он не избил меня своей тростью на глазах у всех.

Наконец Абу-Хафс пришел на выручку отцу, сказав:

— Омар, мы хотим создать свой мир здесь, в этой стране. Мы больше не хотим быть частью чуждого нам мира. Вот почему твой отец здесь. И как сын своего отца ты должен следовать за ним.

Я хотел возразить, но не сделал этого. Хорошо помню, с какой ненавистью посмотрел на меня Завахири. Возможно, он мечтал в ту секунду всадить мне пулю в башку, как когда-то всадил моему юному другу в Судане.

Взрослея, я становился все менее учтивым. Отец всегда хотел, чтобы его сыновья держались в стороне от других людей и во всем следовали за ним — человеком, которого по-настоящему знали очень немногие. Отец говорил:

— Мои сыновья должны быть пальцами моей правой руки. Мои мысли должны контролировать ваши действия так же, как мой мозг контролирует движение моих конечностей. Вы должны реагировать на мои мысли так, словно у вас в голове мой мозг.

Иными словами, нам надлежало стать роботами, не способными думать и действовать самостоятельно.

Со временем он стал посылать нас с какими-то распоряжениями и велел нам быть сильными и уверенными, избегая излишней вежливости и дружелюбности в общении с его людьми. Таким образом, к нам с братьями перешла часть царственного статуса отца. Люди отца даже стали звать его старших сыновей «большими шейхами», и должен признаться, что это ласкало мой слух, ведь раньше я никогда не получал столько признания. С годами желание обрести значимость в глазах других только усиливалось. Мы с братьями стали заносчивыми и взирали на других свысока, потому что они готовы были смотреть на нас снизу вверх.

Отец считал нас своими рабами, зато его люди воспринимали нас как юных принцев. В результате всех этих противоречий и искаженной реальности, в которой мы жили, у каждого из нас появились свои психологические проблемы. Только Абдулла сумел избежать этой участи.

Абдул-Рахман мало изменился с детства, он по-прежнему был замкнутым и дружил только с лошадьми. Саад с каждым днем становился все более непрактичным и трещал почти без умолку. Суровые солдаты, окружавшие нас, не привыкли общаться с людьми, не умеющими контролировать собственный язык. Но Саад был сыном их героя, поэтому к брату относились снисходительно.

После переезда в Кандагар у Саада появилась привычка беспрестанно болтать о еде. Никто не знал почему. Но я подозреваю, это оттого, что мы были частенько голодны и ели в основном очень простую пищу, не самого лучшего качества. Поскольку меню наше не отличалось разнообразием и изысканностью, Саад стал почти одержим идеей вкусной еды. Однажды в Кандагаре ему удалось раздобыть пирожное — уж не знаю как. Саад рассказывал о нем без остановки во всех подробностях, так что я по сей день вспоминаю то пирожное, словно сам его ел! Сверху пирожное было посыпано сладкой дробленой пшеницей, а еще пропитано медом так, что он капал на пальцы.

Саад съел его целиком, не дав никому и крошки. А потом еще несколько недель подходил ко всем — даже к незнакомцам на улицах — и рассказывал, как выглядело это пирожное, какой у него был вкус и как, по его мнению, это пирожное испекли. Взрослые афганцы пятились, думая, что Саад не в себе. Солдаты отца держались как могли, слушая его несвязный лепет, а потом стали сбегать, заметив его приближение. В конце концов, я пригрозил отколотить его, если он не заткнется. Но он не обратил никакого внимания на угрозы и прекратил донимать всех рассказами про пирожное только после того, как ему удалось раздобыть какой-то особенный пудинг. Тогда он стал описывать всем этот пудинг. Даже недовольство отца не заставило Саада прекратить свою жалкую болтовню.

Жизнь, которую отец выбрал для своих сыновей, начинала потихоньку сводить нас с ума!

Осману не удавалось ни с кем завязать нормальные дружеские отношения, в основном из-за того, что он пытался контролировать мнения других, во многом подражая отцу.

Сегодня, читая в новостях утверждения, что мои братья являются важными лидерами в организации отца, я испытываю серьезные сомнения. К тому моменту, как я сбежал, их личности уже достаточно сформировались, и стало ясно, что ни один из них не способен командовать боевиками.

Маленький Мухаммед — единственный, кто мог занять такое высокое положение, потому что он был тихим и серьезным мальчиком. Еще до того, как покинуть Афганистан, я заметил, что отец, разуверившись во мне, стал возлагать свои надежды на Мухаммеда — к нему перешел почетный титул «избранного сына». Однажды он сфотографировался вместе с Мухаммедом, при этом у брата на коленях лежал автомат. В нашем мире это знак — послание, в котором говорится, что отец передает свою власть сыну.

Но до этого надежды и доверие отца были обращены ко мне. Помню, как-то он пришел поделиться со мной проблемой, становившейся все более насущной. Речь шла о нехватке продовольствия и других припасов. В то время все уже понимали, что отец больше не был богачом. И хотя созданная им система обеспечивала определенные средства от тех, кто поддерживал джихад — были еще друзья, родственники и даже члены королевских семей, которые оказывали ему финансовую поддержку, — но временами его казна оказывалась совсем пустой.

Как-то выдалась тяжелая неделя. Члены семьи начинали испытывать муки голода. Отец пришел ко мне и сказал:

— Омар, я заметил, что ты справедливый юноша. Мне нужен кто-то, кому я смогу доверить раздавать еду. С этого дня твоей обязанностью будет определять количество пищи, необходимое каждой жене и ее детям. Прими во внимание, что подросткам нужно больше еды, чем другим, — они ведь быстро растут. Ты должен рассортировать все виды продовольствия и делить его по справедливости.

Я понимал, почему отец выбрал меня. Абдул-Рахман постоянно искал уединения, он не смог бы так часто общаться со всеми членами семьи, распределяя еду. А на Саада нельзя было положиться — он сам съел бы самые вкусные куски.

Я отнесся к своей задаче серьезно. Я не мог допустить, чтобы мать, тети и дети в нашей семье голодали. И хотя наша диета в целом была скудной и однообразной, случалось, что отца навещали королевские особы. Приезжая в Афганистан, они охотились с отцом и привозили с собой ящики фруктов, рыбу, мясо и овощи. Это были счастливые дни, когда малыши получали особое угощение.

Через какое-то время отец сказал, что доволен. Никто ни разу не жаловался на то, как я распределяю еду. Вскоре после этого отец признался, что выбрал меня своей правой рукой и будущим преемником.

Лицо отца побледнело, когда я ответил:

— Отец, я сделаю все, чтобы помочь матери, тетям, братьям и сестрам, но я не тот сын, которому ты сможешь передать дело своей жизни. Я стремлюсь к мирной жизни и не приемлю насилия.

Но даже после этих слов отец не желал отступиться от своих планов сделать меня своим преемником. Вскоре он повез меня с собой в район боевых действий, на линию фронта. Очевидно, отец надеялся, что, если я почувствую вкус сражения, его азарт, война станет для меня страстью, как стала для него, когда он боролся с русскими. Но его ждало жестокое разочарование.

Со временем я стал более дерзким, чем мог когда-то помыслить в самых смелых мечтах: я откровенно выступал против решений отца. Но эти непримиримые конфликты стали возникать позже.

Через несколько месяцев после нашего переезда в Кандагар я навещал мать, и тут ко мне прибежал один из братьев и сказал, что отец хочет меня видеть. Послушный приказу отца, я перекинул через плечо «Калашников», поправил висевшие на поясе гранаты и вышел.

Я думал, что отец хотел обсудить вопрос относительно запасов продовольствия или отдать какие-то распоряжения касательно семейных дел. Мне было всего шестнадцать, но уже тогда я взял на себя значительную часть ответственности за жен и детей.

Проходивший мимо солдат сказал, что отец находится в здании, которое использовал в качестве офиса. Там я и нашел его. Отец сидел, скрестив ноги, на полу вместе с группой бойцов. Я тихо подошел к нему, не говоря не слова, потому что так было заведено.

Отец бросил на меня взгляд, по которому было невозможно понять, рад ли он меня видеть, и сказал только одно:

— Сын, я сейчас уезжаю туда, где идут бои. Ты едешь со мной.

Я молча кивнул. Я не боялся, но чувствовал волнение. Прожив больше года в стране, где шла война, я испытывал любопытство, думая о фронте, ведь слышал столько рассказов о доблестных подвигах от вернувшихся с войны солдат. «Талибан» все еще продолжал бороться с «Северным альянсом», возглавляемым Ахмадом Шахом Масудом — гением военного дела и известным героем русско-афганской войны. После возвращения отца в Афганистан два бывших соратника и героя той войны стали противниками. После того как мулла Омар предложил свое покровительство отцу, отец обязался предоставить свои боевые силы в распоряжение муллы Омара. А мулла Омар и «Талибан» были смертельными врагами Масуда.

День прошел совсем буднично. Мужчины, отправлявшиеся в эту поездку, не распределили заранее машины и места. Отец выбрал первую попавшуюся машину и шофера. Я последовал за ним. За рулем был Сахр аль-Ядави (Салим Хамдан). Поездка была короткой, всего тридцать или сорок минут, но весьма неприятной из-за ухабов на дороге — как и все поездки по дорогам Афганистана. Не могу вспомнить ничего примечательного за время пути, разве что Сахр смешил меня веселыми историями, и я ненадолго забыл о своей обычной серьезности. Сахр был одним из тех людей, которые постоянно шутят и лучше других умеют наслаждаться жизнью. Трудно не расслабиться в его обществе.

Как только мы прибыли на передовую, каждому нашлось дело. Отец встречался с кем-то из командиров, удерживающих оборону. Мы с Сахром просто слонялись туда-сюда, и от скуки Сахр предложил пострелять по мишеням.

Он установил пустую консервную банку и начал стрелять. Мы обсудили его достижения, а потом он решил продолжить свою тренировку. Сахр выстрелил снова. И тут мы испытали настоящий шок. Звук от выстрела был таким громким, что мы на мгновение смутились. Что случилось? Мы никогда не слышали, чтобы «Калашников» производил такой сокрушительный шум. Пока мы рассматривали оружие Сахра и обсуждали странное происшествие, в воздухе неподалеку от нас взорвался снаряд. Только тогда мы осознали, что не «Калашников» был источником этого оглушительного шума.

Через несколько секунд началась массивная бомбардировка: снаряды градом сыпались с неба. Потом наступил короткий перерыв, и я услышал крик отца:

— Назад! Назад!

Мы с Сахром прилипли к земле. Я был так потрясен, что не мог пошевелиться, а Сахр проявлял чрезмерную осторожность, он прикидывал, как отступить, не нарвавшись на один из этих снарядов.

Мысли наши неслись галопом, и ни один из нас не понимал, как людям Масуда удалось подойти так близко. Мы ведь, слава Богу, находились позади линии фронта! Как же люди Масуда смогли пробраться между отрядами «Талибана» незамеченными?

Скорчившись перед лицом смерти, которая могла настичь меня в любое мгновение, я оглянулся и увидел, что отец с друзьями укрылся в бетонном здании. Все они беспомощно смотрели на сына Усамы бен Ладена, такого уязвимого для ударов врага. Снаряды свистели над головой, лицо осыпали пыль и мелкие камешки. Я был искренне убежден, что настала последняя минута моего земного существования. И величайшее сожаление в тот момент вызвала у меня мысль, что весть о моей смерти убьет мою мать. Как ни странно, я не чувствовал обычного страха. Вероятно, выброс адреналина вызвал обманчивое ощущение храбрости.

Я снова оглянулся на отца, может быть, в последний раз. Он стоял в проеме своего импровизированного убежища, рискуя жизнью, и жестами подзывал меня к себе. В конце концов я собрался с духом и бросился в укрытие. Потрясенный отец выглядел очень счастливым, когда я оказался в безопасности.

Мы не были готовы к масштабному сражению, так что пришлось отступать. Оправившись от шока, отец внезапно осознал, что на нас напали не люди Масуда. В нас стреляли талибы! Мы оказались жертвами своих союзников.

Никогда еще я не видел отца в такой ярости.

— Сахр, — распорядился он, — возьми машину и поезжай в объезд к их лагерю. Скажи, чтоб прекратили огонь, а то они нас всех тут перестреляют!

Слава Богу, Сахр добрался благополучно и сообщил командиру талибов, что тот обстреливает Усаму бен Ладена и едва не убил сына шейха. Командира чуть удар не хватил. Когда он услышал, как Сахр стреляет по мишеням, то решил, что началась неожиданная атака с тыла. Он подумал, что людям Масуда каким-то образом удалось обойти его дозоры.

Но это объяснение не удовлетворило отца. Я еще не видел его таким взбешенным. Он кричал, что в такой ситуации опытный командир посылает проверить территорию, которая считалась безопасной, прежде чем начинать бомбардировку.

Я никогда не забуду ту поездку на фронт, но она отнюдь не вдохновила меня на военные подвиги, как надеялся отец.

В Афганистане имелось столько сражавшихся друг с другом группировок, что бои шли возле большинства городов и деревень страны. И не было ничего удивительного в том, что отец помогал силам «Талибана» боевыми отрядами, в особенности когда разворачивались ожесточенные сражения с «Северным альянсом Масуда». Я чувствовал: отцу нравится отправлять своих людей на борьбу с человеком, чьим талантом военачальника он в высшей степени восхищался. Ничто не могло доставить ему большего удовольствия, чем мысль, что он сумел перехитрить столь блестящего командира.

К счастью, нам с братьями долгое время удавалось увиливать от поездок на линию фронта. Но однажды без особых на то причин отец велел мне доставить сообщение на одну из баз «Аль-Каиды», расположенную высоко в горах Кабула, в предместьях города. Отец сказал мне:

— Ступай, сын. Ступай и поживи жизнью солдата.

Кажется, мне тогда только-только исполнилось семнадцать. И сражаться на передовой — последнее, о чем я мечтал в своей жизни. Я уже видел многих раненых и умирающих солдат, которых привозили на базу после сражений. Почти любое ранение становилось смертельным, потому что на базах не было госпиталей и даже временных медпунктов, чтобы лечить раненых. Иногда предпринимались попытки отправлять пострадавших в ближайший город, но такое случалось нечасто. И хотя для самых экстренных случаев имелся доктор Завахири, он не столько врачевал раны, сколько планировал наступления.

Но у меня не было другого выбора, кроме как повиноваться отцу — я еще не достиг того возраста, когда мог восстать против него. И если уж говорить откровенно, когда я отправился на передовую, дрожь легкого возбуждения пронизывала все мое тело.

Когда я прибыл на базу в Кабуле, то увидел людей Масуда, стоявших лицом к лицу с бойцами отца. Солдаты на передовой были снабжены автоматами и другим оружием для ближнего боя. Сзади них выстроилась линия артиллерии — между передовой и базой. Я заметил несколько русских танков, уцелевших после войны — их замаскировали ветками деревьев, травой и спрятали на границах равнинных участков. Танковые сражения не были распространены. Меня это разочаровывало, потому что я имел навык управления танком и, как любой мальчишка, был бы рад возможности посидеть в одном из тех танков.

Я видел мощные запасы оружия — от зениток и автоматов до артиллерии. И был поражен тем, что война велась на достаточно высоком техническом уровне. Как и большинство людей, я полагал, что война в Афганистане состоит в основном из стычек партизанских отрядов. А оказалось, что поля сражений здесь выглядели во многом так же, как, по моему мнению, выглядят при столкновении огромных сил крупных мировых держав. Обнаружив бесконечные ряды хорошо обученных и весьма современно вооруженных солдат, я вспомнил то, что слышал от кого-то из людей отца: с тех пор как отец присоединился к «Талибану», его профессионализм как военного, полученный за десять лет войны с Советами, полностью изменил картину сражений и ход текущего конфликта.

Вскоре после моего прибытия бой стих. В первые пять дней я просто наблюдал и стал уже думать, что находиться на передовой — не самое страшное в жизни. Временами я даже слушал свой небольшой переносной приемник. Такие имелись у большинства солдат на передовой. Правда, приемники у солдат были совсем простыми, без изысков, и сильно отличались от тех, какими пользовались отец и их командиры.

Мне было скучно, и я часами крутил ручку приемника. Обнаружил, что, если хорошенько постараться, можно настроиться на волну, которую использовали люди Масуда. И стал втягивать их в разговоры: спрашивал, откуда они родом, и все такое — обычная болтовня, не связанная с военными действиями. Конечно, я не говорил им, что я сын Усамы бен Ладена, а то они, чего доброго, решили бы развернуть полномасштабную атаку, чтобы заполучить такого ценного пленника. Они ведь не знали, что отец ничего не стал бы предпринимать для моего освобождения.

Как-то я спросил одного из тех солдат:

— Зачем вы пытаетесь нас убить?

Солдат Масуда ответил:

— Я ничего против вас не имею. Но в стране идет война. И у нас приказ убивать всех на этой территории. А вы на этой территории. Так что мне придется застрелить тебя, если представится случай.

Солдат говорил правду. Каждый полевой командир хотел править страной. И хотя кругом не хватало домов, больниц, школ, еды, одежды и других необходимых вещей, определенно не было недостатка в одном — в военных правителях, каждый из которых стремился занять место на самом верху. И эта новая ожесточенная война была следствием интересов кучки упрямых и бескомпромиссных военачальников.

Линия фронта вокруг Кабула граничила с деревней. Скромные хижины усеивали склоны горы. Многие из этих домиков пустовали, ведь рядом шли бои, и солдаты отца предпочитали проводить ночь в этих хижинах, а не на каменистой земле. На время сна солдаты расставляли дозоры вдоль горных троп. Настала ночь, когда был мой черед стоять в дозоре, потому что отец велел обращаться со мной точно так же, как с другими солдатами. «Не лучше и не хуже» — таков был его приказ.

Стоило мне найти удобную позицию для наблюдения за окрестностями, как пуля просвистела у меня возле правого уха. Через секунду другая разрезала воздух, чуть не задев левое ухо. И вскоре уже пули посыпались градом. Вражеские солдаты обнаружили мое местонахождение. Поскольку пули летели со всех сторон, я не знал куда бежать.

До сих пор не понимаю, как меня не подстрелили. Вероятно, безлунная ночь помешала стрелкам четко разглядеть меня, а возможно, моя фигура была настолько неподвижной, что они решили, будто это каменная глыба. Мои товарищи услышали грохот выстрелов и, выбравшись из домиков, присоединились ко мне, когда обстрел уже практически завершился. На рассвете, осмотрев место ночного происшествия, мы поразились количеству гильз, найденных вокруг моей позиции. В ту ночь сам Господь охранял меня.

На шестой день начался бой, и я тут же проникся огромным уважением к солдатам. Меня послали на линию артиллерии, где стоял такой грохот, что лопались барабанные перепонки. Конечно, со временем я привык к шуму, но так и не привык к кровавому зрелищу. Ужасно видеть вокруг жестокую бойню и бесцельно загубленные жизни. Столько раненых и умирающих лежало на поле боя, и многие из них не старше меня!

Мне было жаль беспрестанно разочаровывать отца, но я вернулся с передовой, убежденный сильнее, чем прежде, что война — самое бесполезное в мире занятие. И, сидя на вершине горы возле линии фронта, поклялся посвятить остаток жизни борьбе против того, что так дорого моему отцу.

Единственное, что отец любил больше войны, — это ислам. И хотя мусульманину разрешено молиться везде: на улице, дома, в офисе, в пустыне и даже в аэропорту, — лучше всего, если у мусульманина есть возможность помолиться в мечети. Но было время, когда нам с братьями надоело ходить в мечеть. Это не из-за недостатка набожности — мы были глубоко верующими, — просто мечеть использовалась для самых разных целей, и мы с братьями зачастую проводили там больше времени, чем дома. В мечети устраивалось множество скучных собраний и лекций, длившихся часами. Порой самые занудные из исламских учителей что-то вещали нам до тех пор, пока наши веки не наливались тяжестью и головы уже не держались на шее. Но отец не проявлял ни малейшей жалости к нашему положению, считая, что его юные сыновья должны сидеть смирно и с энтузиазмом слушать бесконечные вариации на одну и ту же тему.

Со временем пронеслась весть, что каждый, кто чувствует в себе необходимость выступить с лекцией, может это сделать. И многочисленные энтузиасты-ораторы часами держали в плену несчастных слушателей. Почти каждый из взрослых посчитал своим долгом выступить перед аудиторией и убедить других в том, что он прекрасно разбирается в вопросах ислама. Большинство из них были просто невежественными людьми, которым захотелось приподняться в собственных глазах, выступив с речью перед публикой.

Мы с братьями и так проводили в мечети больше времени, чем другие: зубрили строки Корана, изучали историю ислама, причины джихада, факты, свидетельствующие о подлости и коварстве немусульманского мира, а также планы отца по уничтожению стран Запада. Именно в мечети нам рассказали, что Соединенные Штаты боятся ислама, потому что он может затмить собой христианскую религию. Нам объясняли, что благословенный план Господа состоит в том, чтобы все остальные религии, включая христианство, иудаизм и индийские верования, подчинились исламу, который займет главенствующее положение в мире. Все люди в мире объединятся под властью Исламского халифата.

После двух лет мучений, причиняемых пространными и горячими обращениями необразованных зануд, я решился написать анонимное послание, старательно изменив почерк.

Вот что я помню сегодня из того письма:

Не желая, чтобы меня раскрыли — мне вовсе не хотелось испытывать на себе силу отцовского гнева, — я проскользнул в мечеть, когда там было пусто, и прикрепил свое послание на стене.

Когда пришло время следующей молитвы, я был в мечети вместе с отцом. Один из старейшин подошел к нам. Он сказал:

— Мужчины обсуждают послание. Все говорят, что только сын принца мог иметь достаточно храбрости написать подобное письмо. Мы обдумали это и перебрали всех сыновей шейха Усамы. Все согласились, что это послание могла написать лишь одна рука — рука его сына Омара.

Я не сказал ни слова.

Отец тоже молчал.

Наконец старик прямо спросил меня:

— Омар, это ты написал письмо?

Мы встретились взглядами, но я не признал свою вину. Не сказал ни «да», ни «нет».

Отец продолжал безмолвно сидеть. Он не смотрел ни на старика, ни на меня. Кажется, он разглядывал свои руки.

Старик снова задал вопрос:

— Почему ты написал это, Омар?

Зная, что он не уйдет, пока не отвечу, я сказал:

— Даже если я и не писал этого письма, то полностью с ним согласен. Молодежь сыта по горло этими выступлениями.

Не дождавшись реакции отца на эти слова, старик кивнул и молча ушел.

Отец не двигался. Я в страхе ждал, что он сделает — никогда раньше не лгал отцу. Я чувствовал, что сердце подсказывает ему: именно его сын Омар виновен в содеянном, — но как ни странно, отец не стал поднимать этот вопрос. На какое-то время количество речей уменьшилось, но некоторым людям слишком нравится звук собственного голоса, так что довольно скоро они возобновили свои потуги рассказать всем вокруг о собственном видении ислама.

Через неделю я обнаружил, что у отца есть куда более серьезные проблемы, чем скучные выступления в мечети. В первый раз в своей жизни он оказался совсем без денег.

Хотя мы обеднели еще в 1994 году, когда саудовское правительство заморозило счета отца, но до недавнего времени мы не испытывали таких серьезных проблем. С тех пор как отец потерял доступ к личным средствам, его огромная организация существовала на благотворительные отчисления. Сочувствующие члены королевской семьи, рядовые саудовские граждане и даже ближайшие родственники отца щедро жертвовали деньги на священное дело джихада. И прежде не существовало никаких ограничений в отношении таких пожертвований. Но с недавнего времени саудовское правительство запретило благотворительным организациям страны перечислять деньги на дело отца. Правительство внимательно следило, чтобы никто не переводил ему никаких средств.

Впервые мы оказались в таком отчаянном положении: у нас не было денег даже на еду для собственной семьи, не говоря уже об огромной армии голодных людей, собравшейся вокруг моего отца.

У меня сохранились отчетливые воспоминания о тех днях, потому что я страдал от голода, как и все мужчины. Я лично раздал последние крошки еды — яйца и картошку — женщинам и детям. Муки голода стали терзать наши желудки.

Отец обсуждал проблему с Абу-Хафсом и еще несколькими людьми, которым доверял. Я сел рядом с ними и слушал. Отец говорил грустным, разочарованным голосом:

— Будь у меня только пять миллионов долларов, я уже сегодня выиграл бы эту войну.

Мы все знали, что он имел в виду пожиравшую эту страну гражданскую войну, которая продолжала терзать каждого мужчину, каждую женщину, каждого ребенка в Афганистане. Этот конфликт отдалял отца от выполнения его главной миссии — вооруженной борьбы против Запада.

Я почувствовал, как меня захлестывает волна гнева. У отца не было за душой ни одного саудовского риала и даже ни одного афгани. Если мы в ближайшее время не получим никаких средств, мы все умрем с голоду. А мой отец жалуется, что у него нет денег, чтобы воевать. Но я держал рот на замке — это был не самый подходящий момент, чтобы ссориться с отцом. Его окружали люди, боготворившие до такой степени, что любой из них мог бы всадить мне кинжал в сердце, посмей я критиковать отца.

Через пару минут внимание отца вернулось к насущным проблемам. Он посмотрел на своих соратников и приказал:

— Проверьте все закрома, все тайники. Ищите во всех местах, где могли остаться припрятанные в период изобилия и забытые там деньги и запасы.

Его люди послушно выполнили приказ. И вскоре один за другим вернулись с неутешительными известиями, что все закрома и тайники, прежде доверху набитые деньгами, совершенно пусты. Кто-то сказал отцу:

— В них нет даже пылинки.

И вдруг один из людей ворвался в комнату с сияющим лицом. Он преподнес отцу пачку американских долларов со словами:

— Шейх, я обнаружил эти деньги в одном из сейфов, о котором мы давно забыли.

Отец быстро посчитал деньги и воскликнул:

— Здесь пять тысяч долларов!

Спасены! Этой суммы хватит, чтобы скупить все продовольственные базары Кандагара. Теперь мы сможем накормить голодающих и долгое время ни о чем не беспокоиться. Несмотря на то что лицо отца выражало огромную радость, голос его зазвучал печально, когда он произнес:

— Никогда бы не подумал, что какие-то жалкие пять тысяч долларов смогут сделать меня счастливым.

Этот случай заставил отца вспомнить прежние времена, когда он верил, что все его мечты воплотятся в реальность. После победы над русскими он стал высокомерен и самоуверенно считал, что вся его жизнь будет состоять из одних побед. Но так не случилось. Постепенно мечты превратились в дым.

Отец взглянул на Абу-Хафса, много лет остававшегося ему преданным другом, потом на других мужчин — ветеранов войны с русскими. И жестом указал на меня, сказав:

— Посмотрите на моего юного сына! Когда мы впервые попали в Афганистан много лет назад, мы тоже были зелеными юнцами. Мы были храбрыми и энергичными бойцами, высокими, мускулистыми, выносливыми и здоровыми. Бороды наши были черны как смоль, на голове — шапки густых волос, в которых не мелькала седина!.. — Голос его стал совсем печальным. — Кто мог подумать, что наша жизнь пойдет по такому пути? Мы потеряли слишком много друзей в священной войне. Они теперь в раю, а мы все еще продолжаем трудную борьбу на земле, сражаясь за справедливость для ислама. И хотя мы знаем, что жизнь на этой земле лишь ступенька к раю, наш путь здесь зачастую слишком труден. Когда мы попали в Афганистан юношами, рвущимися в бой, мы жалели старых бойцов, которые едва поспевали за нами. А теперь взгляните! Мы сами старики! Теперь нашим сыновьям предстоит пойти по нашим стопам.

Я горько усмехнулся, думая о том, что если отец рассчитывает на меня как на преемника, который воплотит в жизнь его мечты, то его ждет жестокое разочарование. При первой возможности я постараюсь свернуть с пути, по которому заставил меня идти отец, чтобы отыскать свой собственный.

Я убедился наверняка, что стал избранником отца, когда он объявил, что британский журналист Роберт Фиск приедет в Афганистан взять у него интервью, и сказал, что я должен присутствовать. Фиск раньше уже брал интервью у отца раз или два, но тогда я с ним не встречался.

Абдул-Рахмана не взяли на интервью, а вот Саад пошел с нами. Я искренне надеялся, что Саад не станет всем рассказывать, какие вкусные яйца ел на завтрак. И хотя я гордился тем, что я один из двух сыновей, которым разрешили присутствовать на таком важном интервью, должен к стыду своему сознаться, что мало помню саму беседу с журналистом. Те, кому интересно, смогут без труда найти книги Фиска и прочитать об этих интервью. Я же помню только, что Фиск был очень приятным на вид и даже уделил мне капельку своего внимания, обернувшись с милой улыбкой и спросив, счастлив ли я.

Меня поразил его вопрос. За всю мою жизнь мало кого интересовали мои чувства. И уж точно ни разу меня не спрашивали, счастлив ли я. Какое-то мгновение я раздумывал, задал ли Фиск этот вопрос из простой вежливости, но он казался таким искренним, что мне захотелось угодить ему своим ответом. В конце концов я произнес:

— Да, счастлив.

Больше Фиск не задавал мне вопросов, а мне так сильно захотелось взять обратно свои слова, хотелось открыть ему правду — что я один из самых несчастных мальчиков на этой земле, потому что не выношу ненависти и насилия, которые пропагандирует мой отец. Мне хотелось толкнуть Фиска в бок и тихонько шепнуть ему, что однажды я найду в себе мужество открыто выступить против отца и начать бороться за мир. Меня распирало от этого желания, но я струсил и не посмел сказать правду.

Фиск учтиво спросил отца, хотел бы он сфотографироваться вместе со мной. Я разволновался, когда отец согласился: он ведь не любил фотографий, а тот факт, что он захотел сняться вместе со мной, говорил о многом.

После ухода Фиска я спросил отца:

— Отец, ты не нервничаешь, думая о том, что расскажет о тебе миру этот журналист?

Отец пожал плечами и ответил:

— Нет, он расскажет только правду.

Позже мне удалось получить экземпляр газеты с интервью Фиска, и я почувствовал укол разочарования: обо мне там не было ни слова. Конечно, я понимал, что в нашей семье отец был единственным человеком, который что-то значил. С какой стати миру интересоваться мной — это у меня были причины интересоваться миром. Для меня приближалось время встать на свой собственный путь.

Шло время, и жизнь семьи бен Ладен становилась все более странной. Оттого, что отец стремился привлечь к джихаду людей, потерявшихся в реальном мире и жаждавших войны, а не тех, кто умел ценить простые радости жизни. Некоторые из бойцов приезжали лишь на время — их пребывание в Афганистане было чем-то вроде своеобразных каникул. Но большинство солдат вскоре успевали пристраститься к жизни во имя джихада. И жаждали насильственного джихада, считая его самым священным делом для мусульманина. Они чувствовали, что жизнь их обрела великий смысл, ведь они стремились пожертвовать ею во славу Господа.

Эти увлеченные юноши стали спутниками для меня и моих братьев, и общение с ними приводило ко многим необычным происшествиям.

Отец служил постоянным источником и темой восторженных бесед. Его люди находились под таким впечатлением от его присутствия, что любую незначительную случайность готовы были принять за знак свыше. Как-то раз несколько человек столкнулись с интересным явлением. Каждое лето в Кандагар прилетают стаи перелетных птиц. Арабы любят птиц, и мы старались обеспечить им максимальный комфорт. Мы с братьями даже вынули стекло из окошка над дверью, чтобы получилось удобное гнездо. Когда из яиц вылуплялись птенчики, они улетали. Потом мужчины стали замечать, что одна птица возвращается несколько лет подряд. У нее на лапе была яркая красная ленточка. У других птиц мы ни разу не замечали такого опознавательного знака.

Кто-то из солдат предположил, что американцы используют эту птицу, чтобы следить за отцом. Вскоре мы решили, что это не так, но не раз со смехом обсуждали, что этой маленькой птице удается каждый год безошибочно находить дом отца, тогда как вооруженные новейшими техническими средствами американские военные не в состоянии его обнаружить.

Среди преподавателей военного дела был один, который мне особенно нравился — он всегда приветственно улыбался мне и готов был в любой момент протянуть руку помощи. Я не знал его настоящего имени, ведь таковы правила в лагере. В армии отца его знали как Абу-Зубайра. Абу-Зубайр занимал высокое положение в организации отца и постоянно находился в разъездах между Кандагаром и тренировочным лагерем возле Кабула.

Был один случай с Абу-Зубайром, который я никогда не забуду. Он очень гордился тем, что имел корову — красивую, черную с белым. Она была предметом зависти многих солдат, ведь еда и питье в лагере выдавались строго порционно. Вскоре корова родила маленького теленка, и это доставило много радости Абу-Зубайру — у него были большие планы в отношении теленка.

Как-то ночью ему приснился жуткий кошмар. Во сне он видел, как двое солдат потихоньку от всех доили его корову, отнимая молоко, которое предназначалось ее малышу. На следующее утро он не мог выбросить из головы этот сон. Даже после утренней молитвы сон продолжал его преследовать. Абу-Зубайр позвал своего друга по имени Абу-Атта — и вдвоем они со всей серьезностью обсудили этот сон. Зная, что не сможет успокоиться, пока не доберется до сути тревожащей его проблемы, Абу-Зубайр в конце концов послал за обоими приснившимися ему солдатами.

Те пришли, заметно нервничая.

Абу-Зубайр задал им очень мудрый вопрос. Зная, что они очень суеверны, он спросил:

— Вы вчера совершили грех?

Солдат по имени Абу-Валид тут же не выдержал и признался, что они вдвоем пробрались в загон, где стояла корова Абу-Зубайра, и подоили ее. Доказательство своего преступления они выпили, так что никто, кроме голодного теленка, не узнал бы о содеянном, если б не сон Абу-Зубайра.

Конечно, Абу-Зубайр пришел в ярость от их поступка и сурово наказал солдат. Им пришлось бегать вверх-вниз по склону горы, пока они не поклялись, что на всю жизнь усвоили этот урок. Конечно, тут же распространился слух, что стоит кому-то согрешить, и Господь, благоволивший делу отца, предупреждает об этом во сне его и ближайших соратников.

Случались и другие забавные вещи. Помню, как-то я сопровождал отца и нескольких командиров в автомобильной поездке по окрестностям. Они изучали местность, чтобы определить все детали предстоящего сражения и проверить, чему обучились новобранцы, недавно прибывшие в учебные лагеря. Отец сидел в одной из головных машин, а я ехал где-то в хвосте. Как обычно, путешествие было утомительным из-за дрянных дорог и отсутствия элементарных удобств на всем протяжении нашего пути. Проезжая мимо небольших деревушек, мы останавливались, чтобы пополнить запасы воды из местного источника, слегка перекусить и, естественно, облегчиться.

Поскольку нигде не было общественных туалетов, да и частных тоже, бойцам приходилось уединяться в укромных уголках где-нибудь на природе. Облегчившись, солдаты возвращались к автоколонне и ждали в тени деревьев, пока не соберутся остальные. Никто из нас не жаловался на ожидание и задержки в пути, потому что никто не жаждал вновь отправиться в путь по тряским дорогам Афганистана. Нам нравилось посидеть в тени и обменяться сплетнями.

Помню одного солдата. Он терпел до последней минуты, а потом дунул в кусты и надолго пропал, так что мы даже начали волноваться, не случилось ли чего. Мы ждали его под деревом, наслаждаясь свежим ветерком и беседой, когда вдруг увидели, что он торопится к нам по полю, рассекая высокую траву, и при этом ухмыляется во весь рот.

Увидев своих товарищей, он расхохотался. Поскольку нас интересовало все хоть мало-мальски забавное, мы стали расспрашивать, в чем причина столь бурного веселья. Но он так смеялся, что не мог говорить. Наконец он смог выдавить:

— Сижу я там, занятый важным делом, и вдруг слышу шаги. Я подал сигнал незнакомцу, чтоб не приближался — намекая, что мне нужно уединение. Представьте мое удивление, когда нарушитель моего спокойствия прибавил шагу и устремился прямо в мою сторону. Я продолжал подавать сигнал: «Кхе, хм, кхе-кхе», — покашливал я, но его это не остановило. Я пришел в ярость. Я ведь вовсе не хотел, чтобы меня застали в таком виде!

К этому моменту все уже хохотали.

— И вдруг прямо передо мной появился высоченный мужчина! Он положил мне руку на плечо и, глядя на мою скорчившуюся фигуру, спросил: «У вас все в порядке, друг мой? Я услышал такие странные звуки и забеспокоился, что кому-то стало плохо».

Солдат покатился со смеху:

— Я только промычал в ответ! Что мне оставалось делать? Я сидел со спущенными штанами, скорчившись в смешной позе, и при этом беседовал с незнакомцем!

К тому времени вокруг него собралась уже целая толпа бойцов, и почему-то этот рассказ вызвал у всех неистовое веселье. От смеха никто слова не мог сказать. Слезы градом катились по суровым лицам бойцов.

Моя жизнь была во многом унылой и безрадостной, но я старался утешать себя мыслью, что она лучше, чем у многих других. По крайней мере, я не был ребенком-калекой в стране, охваченной гражданской войной. В Афганистане очень дурно обращались с физически или умственно неполноценными детьми. Некоторые солдаты встречали слабоумных, которых держали на привязи, словно собак, приковав тяжелой цепью к дереву или столбу.

Помню одного такого мальчика — я мысленно отождествлял себя с ним, потому что мы были ровесниками. Он жил в деревушке возле нашей базы в Кандагаре, и его всегда держали на цепи. С годами он научился сбегать. Избавившись от своих пут, он иногда забирался на территорию нашей базы. Как-то раз часовой заметил приближающуюся к нему мужскую фигуру и крикнул:

— Стой! Назови себя!

Не понимая, что от него хотят, бедняга продолжал шагать на звук человеческого голоса. Убежденный, что перед ним смертник с бомбой, солдат сделал предупредительный выстрел над головой парня. Тот продолжал двигаться вперед, не испугавшись звука выстрелов.

К счастью, у часового было хорошее зрение, и он вскоре разглядел, что это слабоумный бедняга из деревни. Другие солдаты, прибежавшие на звук выстрела, поспешили поймать парня и отвели назад в деревню, к его цепи.

Шло время, и я стал замечать, что у отца случаются приступы грусти, хотя он по-прежнему не делился со мной своими сокровенными мыслями. Но его печаль трогала струны сыновнего сердца, и я стал искать причины, оправдывающие его поведение. Мне так хотелось, чтобы отец отказался от войны и насилия. Конечно, это было прежде, чем он перешел черту, из-за которой вернуться к нормальной жизни уже невозможно.

В то самое время, как я стал с большей добротой относиться к отцу, произошел ряд жестоких случаев, которые окончательно отвратили меня от «Аль-Каиды» и дела жизни моего отца.

Мы с братьями со времен Хартума имели щенков в качестве домашних питомцев. После того как мулла Нуралла подарил мне первого щенка в Афганистане, моего Бобби, семейство наших псов здорово разрослось. В стране, где мы жили, не знают, что такое принудительный контроль над размножением. Во всем мусульманском мире считается жестоким кастрировать и стерилизовать собак, лишая самцов радости спаривания, а самок радости материнства. Мусульмане убеждены, что творения Господа должны оставаться такими, какими Он их создал. Поэтому щенки расплодились по всей округе.

Вскоре после переезда в Кандагар я узнал, что в учебных лагерях отца появилось еще больше достижений современной науки и техники, в том числе химическое и биологическое оружие — и бойцы проводили его испытания.

Как-то раз я пошел к одной из своих собак — она недавно родила щенков. Несколько бойцов попросили меня отдать им этих щенков. Мне не понравилась эта идея, но, решив, что они просто хотели завести себе питомцев, отдал им щенков — они были уже достаточно взрослые и могли обойтись без молока матери.

Подобные просьбы вскоре стали повторяться, и мне стало любопытно, зачем нужно столько щенков. К тому времени я прожил в Афганистане уже несколько лет и редко встречал людей, любивших собак. Большинство афганцев считают их вредителями, вроде грызунов. Вместо того, чтобы погладить милого щенка, они его лучше пристрелят. В моем мире не знают той огромной любви к собакам, которая, как я слышал, существует на Западе.

Вскоре один друг признался мне, что щенков, которых мы с братьями так лелеяли, приносили в жертву во имя джихада. Солдаты отца использовали щенков в качестве подопытных в своих жестоких экспериментах: пускали газ и смотрели, как долго те будут умирать.

Все мое тело охватила нервная дрожь. Я плакал, но даже это не могло смягчить отца и его людей. Мне сказали, что подопытные для экспериментов необходимы, а щенки идеально подходили для этой цели. И отца ничуть не волновало, что я умолял сохранить жизнь этим щенкам, так как был глубоко к ним привязан. Некоторые юные солдаты, родившиеся с черствым сердцем, даже с упоением описывали предсмертные мучения этих милых созданий. Они рассказывали мне, как те дрожали от ужаса в своих клетках, мучаясь от медленно убивавшего их газа. Газ действовал совсем не так быстро, как воображают многие.

С тех пор я не позволял себе привязываться к новорожденным щенкам, потому что все эти славные малыши были обречены. Опыты с газом продолжались и после моего отъезда из Афганистана.

Узнав о судьбе щенков, я еще сильнее отдалился от отца, осознав, что путь, на который он встал, ведет только к боли, разочарованию и смерти. Мысль о страданиях несчастных животных причиняла мне такие мучения, что я запрятал ее в самый дальний уголок своего сознания. И сегодня впервые вспоминаю и говорю об этом.

Мои чувства беспорядочно путались и кружились в каком-то яростном вихре. Я решил, что мой единственный шанс стать счастливым — обрести независимость и найти себе подходящую невесту, чтобы создать собственную семью. В марте 1998 года мне исполнилось семнадцать, и это стало поворотным моментом в моей жизни. Я всегда полагал, что именно в этом возрасте женюсь. Наверное, эта мысль засела у меня в мозгу, потому что отец, а также мой старший брат Абдулла женились в семнадцать лет. Абдул-Рахман и Саад тоже хотели жениться.

И мы все трое спрашивали друзей, у кого из бойцов есть дочери подходящего для брака возраста: главным требованием для брака является половая зрелость. Но в то время в лагере не нашлось подходящих невест. Я желал жениться на какой-нибудь кузине из Саудовской Аравии, как сделал брат Абдулла, потому что тогда я больше не вернулся бы в Афганистан. Но никто из моих тетей и дядей не позволит своей дочери выйти за сына Усамы бен Ладена. Абдулле повезло: он женился до того, как репутация отца стала настолько чудовищной, что очернила и всех его детей.

Я решил, что следует поехать в Судан и найти там подходящую невесту. Саад вызвался меня сопровождать. Поскольку Сааду было уже девятнадцать, а мне семнадцать, отец не запретил нам эту поездку. Наша дорогая мама вообще никогда ничего не запрещала, она сказала нам:

— Мои сыновья, я молю Бога, чтобы Он позаботился о вас, сохранил вас невредимыми и даровал счастье, которое вы ищете.

Мы с Саадом упаковали необходимые вещи и отправились на такси в Пакистан, где сели на самолет, летевший через Иран в Сирию. Пролетая над Ираном, я вспомнил, как два года назад сопровождал отца из Хартума в Джелалабад. И хотя прошло всего два года, мне казалось, что минуло столетие. Жизнь в Афганистане была так чудовищна, что время тянулось страшно долго.

Было так приятно оказаться в Сирии, в особенности нанести неожиданный визит родным матери — мы просто появились на пороге их дома без всяких предупреждений. Мы пробыли у них всего несколько дней, но этого хватило, чтобы понять: наша бабушка очень страдала от долгого отсутствия своей дочери. Прошло уже столько времени с тех пор, как мать звонила по телефону или писала письма семье Ганемов, что они даже не знали о рождении ее младшей дочки, Рукхайи. Они жаждали узнать хоть какие-то сведения о матери и ее детях, без остановки задавали и задавали вопросы. Больше всего их беспокоили здоровье матери и ее безопасность, особенно после того как они услышали всю правду о нашей жизни в Афганистане.

Они почти не расспрашивали об отце и его нынешней деятельности. Некоторые темы лучше не затрагивать в разговоре. Мы замечательно провели время с родными, а потом они пожелали нам доброго пути и проводили в аэропорт, где мы сели на самолет до Судана.

Когда мы с Саадом наконец прибыли в Хартум, я почувствовал прилив нежности при виде этой страны и ее жителей. Я чувствовал себя блудным сыном, вернувшимся домой — еще не забыл доброту и приветливость суданцев и счастливые времена, которые знавал здесь когда-то.

Отец сообщил нам имена нескольких правительственных чиновников, на чью поддержку и покровительство мы могли рассчитывать. Я чувствовал их искреннюю доброту по отношению к сыновьям человека, который был для них великодушным другом. Они выражали сожаление по поводу того, что их правительство вынудило выслать отца из страны, и дали нам официальное разрешение путешествовать в любой уголок страны, что было редкостью в те дни.

Мы с Саадом вскоре разделились. Он остановился в доме у одной семьи, а я у другой. Это было к лучшему, потому что его бесконечная болтовня действовала мне на нервы. Мы по отдельности стали заниматься поиском жен, полагаясь в этом на старых друзей — расспрашивали, есть ли в их окружении привлекательные молодые девушки из хороших семей, чьи родители одобрят союз дочери с сыном Усамы бен Ладена.

Но перед тем как серьезно заняться поиском невесты, я сначала разыскал наших лошадей, которых мы бросили в Хартуме. Я часто вспоминал о них и молился, чтобы они попали к доброму хозяину, который будет о них хорошо заботиться. Поэтому вскоре съездил в отцовские конюшни, где жили раньше наши лошади.

Ужас охватил меня, когда мне рассказали, что выжили всего две лошади. Остальные умерли от голода или каких-то непонятных болезней.

Только самым сильным жеребцам — Адхаму и Лазазу — удалось уцелеть. Но бедный Адхам был серьезно болен и так слаб, что его некогда мускулистые ноги уже не могли носить его. Не надо было разбираться в лошадях, чтобы понять — Адхам не проживет и недели.

Лазаз, самый гордый жеребец, какого я знал, стал таким тощим, что кости выпирали, натягивая кожу, и казалось, скоро порвут ее и вылезут наружу. Он стал тенью того красавца, который однажды чуть не одержал верх над моим сильным отцом, и выглядел совсем сбитым с толку, словно не понимал, где он и что с ним случилось. Он меня не узнал.

Тоска сжала мне сердце. Я попытался спасти жизнь хотя бы Лазазу, но было слишком поздно. Случившееся отдается во мне такой болью, что мне трудно вспоминать об этом. После этого удручающего открытия в сердце моем поселилась тяжесть, и вся радость от поездки улетучилась.

Я нашел некоторых школьных друзей, и мы вспомнили о старых добрых временах. Многие из тех мальчиков не знали, что случилось с сыновьями бен Ладена, почему они в один прекрасный день просто исчезли из школы. Не слышали они и о покушении на Усаму бен Ладена, по причине которого отец и забрал нас из школы. Некоторые признались, что позднее узнали о нашем отъезде из Судана. Большинство полагали, что мы вернулись в Саудовскую Аравию, к процветающей жизни, и были удивлены, узнав, что мы уехали в Афганистан. Кое-кто из ребят посмотрел на меня с грустью, догадываясь, что жизнь семьи бен Ладен складывалась совсем не так, как им бы хотелось.

После этого я посетил предприятия, которые основал отец, и земли, которые он купил в Судане — наследство сыновей бен Ладена. Многие предприятия некогда носили звучное имя нашей семьи, включая большую кожевенную фабрику, куда отец несколько раз возил нас, с гордостью заявляя, что это самое успешное из его деловых начинаний.

Приехав туда, я узнал, что фабрику закрыли, а здание отдали местному колледжу и использовали как жилище для учителей. Меня это рассердило, ведь фабрика принадлежала семье бен Ладен и никто не вправе был дарить ее другим.

Я провел много времени на этой фабрике, ходил вокруг и упивался своим гневом. Потом вдруг осознал, что уже темнеет. Надо было возвращаться в Хартум как можно быстрее — ночью на дорогах небезопасно. И я решил переплыть Нил, вместо того чтобы тащиться по дороге до моста, который довольно далеко.

Это решение было не таким уж глупым, как может показаться на первый взгляд, ведь мы с братьями уже переплывали Нил много раз. И я не испытывал никаких дурных предчувствий. Хотя солнце уже зашло за горизонт, его сменила полная луна, ярко освещавшая речные волны. По моим расчетам, я должен был переплыть Нил за десять-пятнадцать минут, а пешком дорога заняла бы несколько часов — пришлось бы идти в обход до моста.

Я сел на берегу, снял ботинки, привязал их к поясу на брюках и к талии, потом нырнул в холодную темную воду. Я видел пальмы, качавшиеся на противоположном берегу и подтверждавшие, что цель моя совсем близко.

Но через несколько минут я забеспокоился. Течение оказалось сильнее, чем я думал, и меня стало сносить вниз по реке. Вместо того чтобы дрейфовать, сохраняя силы, я стал бороться с потоком, подумав, что, если постараться изо всех сил, смогу доплыть до берега. Эти тщетные усилия совершенно меня измучили. Вскоре я так утомился, что каждый мускул моего тела звенел от боли.

Проходили часы, а я продолжал барахтаться в водах Нила. Мысли мои становились бессвязными. Я проклинал себя за глупость. Надо было идти на фабрику вместе с Саадом. Я не сказал ему, куда направляюсь. Ни одна душа не знала, где я, даже те милые люди, что любезно приютили меня в своем доме. Никто понятия не имел о том, что я бултыхаюсь в Ниле. Вероятнее всего, меня съест крокодил, и я исчезну навсегда, а моя семья и не узнает, что случилось.

Я взмолился Аллаху, прося послать мне хоть малюсенький кусок дерева или другой плавучий предмет, чтобы уцепиться за него и доплыть до берега. И в этот момент заметил на воде неясные очертания какого-то дрейфующего объекта. Сделал рывок, чтобы ухватиться за него, — и в этот момент ноги мои коснулись дна. В этом месте река была совсем мелкой, и я растратил все силы в борьбе с течением, когда мог просто дойти до берега.

Чувствуя себя глупцом, я вскарабкался на песчаный берег, благодаря Бога, что остался жив, но я понятия не имел, где нахожусь, потому что течение отнесло меня довольно далеко. Придется дождаться рассвета, прежде чем искать дорогу назад. Ночной воздух был ледяным. Я обследовал берег и нашел большую палку. Ткнул ее в песок несколько раз, проверяя его плотность. Наконец нашел подходящее место — не слишком мягкое и не слишком жесткое. Я воткнул там палку так, чтобы надежно держалась, и развесил на ней свою мокрую одежду. Ботинки остались в Ниле.

Никогда еще мне не было так холодно — даже на заснеженной вершине Тора-Бора. Я вспомнил, что советовал отец в подобной ситуации: зарыться поглубже в землю. Я стал руками разрывать песок, пока не выкопал достаточно большую яму, в которой мог поместиться целиком. Потом стал руками сгребать на себя песок. Уже через несколько минут я почувствовал, как накрывший меня толстый слой песка постепенно согревает тело. Устав после изнурительной борьбы с Нилом, я почти мгновенно погрузился в крепкий сон.

Еще до рассвета меня разбудили чьи-то голоса. Открыв глаза, я в замешательстве воззрился на склонившихся надо мной людей. Они были явно рассержены и засыпали меня вопросами:

— Кто ты такой? Откуда взялся? Что ты тут делаешь?

Я рассказал им свою историю, но они, похоже, не поверили. Мне стало страшно: я ведь был только подростком и лежал голый в этой яме, а мужчины выглядели весьма грозно и могли оказаться опасными.

Вдруг один из стариков по непонятной причине начал кричать:

— Он призрак! Он призрак!

Остальные мужчины в страхе отпрянули. Еще один громко ахнул. Они явно боялись призраков, потому что развернулись и понеслись по берегу прочь.

Несколько секунд я не двигался, размышляя о том, что сейчас произошло. Но подумав, что среди этой странной шайки может оказаться хоть один более разумный товарищ, который поймет, что никакой я не призрак, и убедит своих спутников вернуться, чтобы ограбить меня и избить, я осторожно выбрался из своей норы, оделся и отправился искать более надежное место, чтобы спрятаться. Прошагав несколько миль, я выкопал в песке другую яму и попытался уснуть — мне необходимо было восстановить силы. Как назло, тут же прибежала другая стайка мужчин. Они проявили не меньшую подозрительность, чем первые. Они тоже спрашивали, кто я такой и что делаю на их территории.

Вспомнив реакцию первой шайки на слово «призрак», я прикинул, что большинство жителей сельской местности суеверны, и громко закричал:

— Я призрак! Я призрак!

Они застыли на месте, а потом, нисколько не ставя под сомнение то, что услышали, драпанули все вместе так быстро, что только я их и видел. Увидев такую реакцию, я сделал вывод, что нахожусь, должно быть, в совсем дикой и опасной местности. И решил поискать деревню, где можно встретить духовное лицо.

К счастью, вскоре нашел деревню и мечеть, где добрый служитель Господа дал мне еды и предоставил место, где я смог поспать. Потом он вывел меня на дорогу, ведущую к Хартуму. Мне даже удалось совершить часть пути в какой-то открытой повозке. Но это было сплошным мучением, поскольку земля на дороге так высохла и растрескалась, что мелкая пыль тучей оседала на лице.

Добравшись до окраины Хартума, я поймал такси и доехал до дома семьи, которая меня приютила. Хозяин дома нетерпеливо дожидался моего прихода, он уже здорово беспокоился, думая, не случилось ли страшное. К моему удивлению, когда я рассказал ему о случившемся, он пришел в ярость и стал кричать, что я плохой мусульманин! Потом обвинил меня в том, что я провел ночь с женщиной. Мой правдивый рассказ о том, как я переплыл Нил, чуть не утонул, провел ночь в яме на берегу, потом изображал из себя призрака и в конце концов нашел убежище в мечети, показался настолько неправдоподобным, что он так мне и не поверил. Он злился на меня до самого моего отъезда из Хартума.

Его реакция здорово меня расстроила.

После всех этих злоключений я остепенился и попытался найти невесту. Но куда бы я ни обращался, везде получал отказ. Вероятно, мой хозяин рассказал всем своим друзьям, что я неподобающе провожу ночи — впрочем, этого никогда не узнаю наверняка. Знаю только одно: никто не захотел выдать за меня свою дочь.

Представьте себе мое удивление, когда я узнал, что брат сумел совершить невозможное. Поставив себе определенную цель и полностью посвятив себя этому, как посвящал поискам изысканной пищи или разговорам о ней, брат добился того, что хотел, и нашел себе красивую невесту. Зная брата, могу предположить, что он доставал всех и каждого до тех пор, пока они не поняли, что единственный способ отделаться от него — найти ему невесту. Девушке было шестнадцать — достаточно взрослая, чтобы выйти замуж с позволения семьи.

Саад был на седьмом небе, когда назначили день свадьбы. Церемония прошла не очень пышно, но весело, потому что жених радовался как дитя. Свадьба состоялась в доме невесты. Женщины сидели в доме, а мужчины снаружи. Затем были подписаны все необходимые бумаги и улажены формальности, чтобы жена могла сопровождать своего новоприобретенного мужа в Афганистан.

Я же вернулся в Афганистан без жены, чтобы найти там утешение у матери и братьев с сестрами. И хотя семья прежде всего проявляла интерес к юной жене Саада, меня тоже встретили с распростертыми объятиями. Похоже, все по мне скучали, что стало для меня неожиданностью. Однако, несмотря на радость от встречи с близкими, я так грустил о жизни за пределами Афганистана, что стал подыскивать подходящий предлог, чтобы снова как можно скорее отправиться в путь.

За эти годы я сблизился с некоторыми ветеранами русско-афганской войны сильнее, чем с родными братьями. Когда я вернулся из Хартума, мой добрый друг Сахр был особенно рад меня видеть. Он даже предложил помочь мне улучшить навыки вождения, а это случалось нечасто. Я вскарабкался на водительское сиденье, а Сахр сел рядом со мной, посоветовав мне быть осторожным. В последний раз, когда он сидел за рулем, дорога попалась такая разбитая, что повредила рулевое управление. Сахр был очень терпелив и вел себя как заботливый отец. Он наставлял меня, позволив вести машину до самого Кандагара, и учил разным хитростям маневрирования на дороге шириной в одну полосу, при этом не забывая смотреть по сторонам, чтоб не столкнуться с тележкой или повозкой, запряженной лошадью или ослом, — таких полно в той местности.

Природа вокруг Кандагара была великолепна, и мы восхищенно любовались ею, хоть и не забывали о том, что война и ужасная бедность превратили жизнь народа этой красивой страны в убогое прозябание.

Но наши беззаботные дни подходили к концу. На горизонте уже появились признаки грядущего события, еще на один шаг приблизившего нас к аду, в который постепенно превращалась наша земная жизнь.

Летом 1998 года военная база в Кандагаре напоминала растревоженный пчелиный рой. Командиры появлялись и исчезали без всяких объяснений. Но куда бы они ни ездили, их активная деятельность явно переполошила всех бойцов. Солдаты то и дело проверяли свое оружие, следили за дорогами и поглядывали в небо — с неизменным энтузиазмом и неиссякаемой энергией. Я тоже искал чего-то в небе, но сам не знал, чего ищу. Чувствовал, что вокруг словно зреет какой-то важный заговор, но мне никто ничего не говорил. Я робко подошел к отцу и спросил его, не грядет ли какое-то важное событие.

Он ответил:

— Сын мой, тебя это не касается. Это дела семейные.

Так он обычно называл дела своей «Аль-Каиды». Привычная колкость отца меня не удивила — он часто отвечал так сыновьям, когда считал, что они проявляют излишнее любопытство.

Секрет хранился строго. Даже мой друг Сахр точно не знал, что происходит, хотя и согласился со мной, что отец и его командиры были взвинченными и колючими, как репейник.

Неопределенность продолжалась вплоть до 7 августа 1998 года, когда те из нас, кто не входил в ближний круг, наконец выяснили причину всей этой бурной деятельности. В тот день я встал, как обычно, рано и пошел в мечеть помолиться. А затем отправился в главный офис отца на территории базы.

Отец сидел молча и внимательно слушал по радио международные новости. Вскоре после этого он объявил:

— Все мужчины, способные сражаться, должны быть готовы покинуть Кандагар.

Мы бросились выполнять его распоряжение, выяснив, что отправляемся в ближайший тренировочный лагерь в ожидании каких-то важных новостей.

Лагерь находился всего в часе езды. Добравшись туда, все командиры настроили свои радио на волну новостей. Я сделал то же самое, сгорая от желания узнать, какое известие так ждет отец. Около 12.30 дня по афганскому времени, а значит в 10. 30 утра на востоке африканского континента, в новостях передали, что произошли взрывы одновременно в американских посольствах в Дар-эс-Саламе, столице Танзании, и в Найроби, столице Кении. В новостях сообщалось, что имеются многочисленные жертвы.

Я затаил дыхание и внимательно посмотрел в лицо отцу. Никогда в жизни не видел его таким восторженным и счастливым. Его эйфория быстро распространилась на всех командиров, а потом и на рядовой состав. Все кругом смеялись и поздравляли друг друга. Вскоре я услышал, как кто-то громко кричит, что наконец-то удалось нанести успешный удар по главному врагу — Америке!

Когда прошли первые мгновения шока, я тоже выразил радость, глядя на реакцию окружающих, тем более что меня с детства учили, что американцы хотят убить всех мусульман.

Когда стало известно, что взрывы принесли огромные разрушения и унесли много жизней, бойцы отметили это известие, стреляя в воздух из своих автоматов. Я слышал, как кто-то из бойцов хвастается, что взрывчатку для бомбы изготовили в одном из домов, где жили специалисты-подрывники, а потом прятали в саду, где играли дети членов «Аль-Каиды».

Один из бойцов с гордостью произнес:

— Подошвы моих детей отпечатались на песке, в котором были спрятаны ящики с динамитом и тротилом. Остальная взрывчатка хранилась под детским игровым комплексом. Мои малыши беззаботно играли там, и я был абсолютно спокоен, потому что знал: Бог не допустит, чтобы с ними случилось несчастье.

Люди рисковали жизнью невинных малышей, чтобы спрятать свою взрывчатку! После этого мало что могло меня в жизни потрясти.

Точно не помню, сколько времени мы оставались в учебном лагере под Кандагаром, но достаточно долго, чтобы узнать, что 213 человек погибли в Найроби и не менее десяти в Дар-эс-Саламе. Я слушал очень внимательно и узнал, что большинство погибших были мирными африканскими жителями, проходившими мимо, когда прогремел взрыв. Вспоминая те дни, я удивляюсь, почему никто из бойцов не поднял вопрос о погибших в Африке мусульманах.

Отец не испытывал никаких сожалений из-за случившегося, даже из-за смерти мусульман. Раньше, если кто-то из его бойцов выказывал озабоченность по этому поводу, он отвечал так:

— Идет война. Если враг создает преграду из мирных жителей перед зданием правительства или военными объектами, приходится сначала убить их. Как иначе подобраться к врагу? Мирные граждане тех стран не пострадали бы, если б правительства их стран оставили нас в покое.

Любое здание, над которым виднелся американский флаг, становилось потенциальной мишенью. Если при поражении этой мишени должны погибнуть мусульмане, да будет так. К тому же отец был убежден, что все в этом мире решает Господь и, если бы тем африканским мусульманам не пришло время умереть, они не оказались бы на месте взрыва бомбы.

Через несколько дней отец стал слышать в новостях сообщения о том, что президент Клинтон, возможно, нанесет ответный удар. Он получил несколько секретных посланий по радиостанциям двусторонней связи, потом встретился со своими главными командирами, прежде чем объявить, что мы едем на север, в какое-то место вблизи Кабула.

Я беспокоился о женщинах и детях, остающихся на базе в Кандагаре, но отец сказал:

— Не волнуйся. Они в безопасности. Клинтон никогда не нанесет удар туда, где есть женщины и дети.

И все же я с тяжким сердцем оставлял мать, юных братьев и сестер одних, без всякой защиты. Но мне не оставалось ничего другого. Мы отправились в путь и ехали много часов подряд на север, пересекая страну, все еще терзаемую гражданской войной. Незадолго до того как мы прибыли в тренировочный лагерь «Фарук» в провинции Хост, мы натолкнулись на небольшую стычку между талибами и членами одного из племен. Из-за этой стычки дорога оказалась заблокирована, и отец остановил колонну машин, чтобы выяснить, что случилось.

Командир талибов тотчас узнал отца и встал по стойке «смирно». Он ответил, что один из представителей местного племени повел себя непростительно грубо, показав средний палец группе талибов. Оскорбление было очень тяжким, и «Талибан» арестовал обидчика, его избили палками и прикладами автоматов, а потом бросили в открытый фургон грузовика. Я знал, что его везут на казнь. Талибы были настоящими экспертами по уничтожению мирных жителей. Казни и насильственная смерть стали уже настолько привычным делом в Афганистане, что мало кого волновали. Мы немного подождали, пока командир талибов не расчистит территорию, а потом продолжили свой путь к учебному лагерю «Фарук», одному из самых известных военных лагерей, основанных отцом. Наша поездка напоминала круг почета на спортивном стадионе. Когда мы прибыли в «Фарук», местные солдаты, уже взволнованные сообщением о взрывах в Африке, стали поздравлять нас и чествовать. Из всех уст звучали слова радости о состоявшейся мести американцам. Годы лекций и просмотра видеофильмов, свидетельствующих о жестокости американцев по отношению к мусульманам, породили такую ненависть к Америке, что смерть даже одного американца вызывала бурное ликование. Вот почему эти люди присоединились к «Аль-Каиде», вот почему без жалоб переносили долгие дни и ночи тренировок. Вот почему были готовы рисковать своей жизнью.

После нескольких дней в лагере «Фарук» отец получил сверхсекретное донесение и объявил:

— Необходимо быстро сменить дислокацию. Мы двинемся в Кабул, в местный гостевой дом.

Отец снимал несколько домов в каждом крупном городе страны, используя их для размещения важных гостей из Саудовской Аравии, Дубая и других богатых нефтью регионов.

20 августа 1998 года мы попрощались с бойцами из «Фарука» и направились в Кабул.

Местный гостевой дом представлял собой отдельно стоящую трехэтажную виллу, окруженную красивым зеленым садом, где росло множество деревьев. Я надеялся, что мы останемся здесь надолго, но вскоре по прибытии глава службы безопасности ворвался к отцу и сообщил, что получил ужасную новость по своему переносному передатчику. Только что был нанесен удар по лагерю «Фарук», откуда мы уехали всего два часа назад. Массированная атака американских крылатых ракет градом обрушилась на лагерь, и в результате многие из тех, с кем мы совсем недавно попрощались, убиты или ранены.

Вскоре отец выяснил, что ракеты выпущены с военных кораблей США, находившихся в Красном море. Также был нанесен удар по Хартуму — мы не могли понять, по какой причине.

В «Фаруке» у меня оставалось несколько хороших друзей. Я молча молился о том, чтобы они оказались в числе выживших после нападения.

Обычно отец выслушивал дурные вести со спокойным лицом, но, когда он узнал про разрушения и гибель бойцов в «Фаруке», его охватила дикая, неконтролируемая ярость. Он покраснел и, сверкая глазами, стал стремительно носиться туда-сюда, повторяя беспрестанно одну и ту же строчку из Корана: «Господь убивает тех, кто напал! Господь убивает тех, кто напал!» Колотя по воздуху кулаками, он прокричал: «Пусть Господь убьет тех, кто напал! Как они посмели напасть на мусульман? Как они посмели напасть на мусульман? Зачем кому-то нападать на мусульман?»

В тот момент я был с ним согласен, но позднее много раз вспоминал, как он заявлял, что американцы поставили себе задачу убивать мусульман, и мне показалось странным его искреннее изумление, когда кто-то из мусульман и вправду был убит. Забавно, но никто из нас не подумал тогда о том, что отец сам спровоцировал атаку на лагерь, взорвав американские посольства. Око за око.

Вскоре мы узнали, что удары были нанесены по многим учебным лагерям на территории Афганистана. Я чуть не заболел от волнения, пока не выяснил, что база в Кандагаре не пострадала. Мать, тети, младшие братья и сестры были в безопасности, если верить тому, что я слышал.

Когда отец пришел в себя, он возблагодарил Бога за то, что американцам не удалось его убить. В самом деле, мы потеряли бы куда больше людей, нанеси они удар двумя часами раньше.

Разум отца беспрестанно перескакивал от одних идей к другим. В конце концов он решил, что оставаться в гостевом доме небезопасно. Мы должны залечь на дно, как поступают боссы американской мафии, когда делят власть — исчезают на время из поля зрения. Можно сказать, что отец, его главные командиры и сыновья «залегли на матрасы»: из гостевого дома в Кабуле мы стремительно перебрались в другой дом в том же городе — в секретное логово.

Даже сыновья не знали, где находились такие секретные логова, устроенные отцом во всех крупных городах страны. Нас спешно отвезли в одно из таких мест. Секретное логово выглядело проще, чем комфортабельная гостевая вилла, но там было безопаснее, потому что дом располагался в густонаселенном квартале. Мы спрятались среди мирного населения. Отец не раз подчеркивал, что американцы стараются не убивать мирных граждан.

Мы прятались там больше тридцати дней. Зная, как отчаянно американцы стараются найти отца и его командиров, мы постарались стать незаметными и не показывались на глаза даже ближайшим соседям, понятия не имевшим о том, в какой опасной близости от них находятся лидеры «Аль-Каиды». Единственное послабление, которое отец сделал для своих сыновей, — позволил нам время от времени выглядывать в окна, выходившие на улицу. Лишь чуть-чуть отдернув занавеску, мы с братьями изучали близлежащие дома и наблюдали за проходившими мимо дома афганцами. Тем временем отец и его люди выясняли, кто из бойцов погиб, и подсчитывали убытки организации, но при этом все же находили время со вкусом обсудить количество убитых при взрывах в посольствах.

Погибших мусульман оплакивали, к смерти африканцев проявлялось полное равнодушие, гибель американцев вызывала огромную радость. Я был еще молод и не понимал всего безумия подобного миропонимания.

Тот тоскливый месяц тянулся слишком медленно. Нам всем не терпелось вернуться в «Фарук» и другие подвергшиеся бомбежкам лагеря — отыскать друзей, оплакать погибших. А потом отправиться в Кандагар и убедиться, что наши родные в самом деле целы и невредимы.

Наконец 19 сентября 1998 года отец отдал приказ выехать из гостевого дома в Кабуле. Мы направились в Хост, чтобы своими глазами оценить разрушения.

Все, кто сидел в машине со мной, смолкли, когда мы стали подъезжать ближе к лагерю. В последний наш визит лагерь гудел от активной деятельности. В классах кипела учеба, в бараках отдыхали после трудов солдаты, кто-то молился в специальных молельных комнатах. Кругом были бесчисленные склады и тренировочные комплексы.

Теперь же… Мы не могли поверить собственным глазам. На месте бывшего лагеря остались одни руины. Удивительно, что кому-то еще удалось выжить.

Медленно, один за другим, мы вышли из машин и последовали за отцом. Он хотел лично осмотреть все разрушения. К тому времени мы уже знали, что американцы выпустили по Афганистану более семидесяти крылатых ракет.

Атака была такой яростной, что даже месяц спустя бывалые бойцы тряслись при одном воспоминании об этом кошмаре. Нам рассказали, что весь лагерь продолжал праздновать успех после нашего отъезда. И инструкторы, и солдаты испытывали огромный эмоциональный подъем — лагерь гудел, обсуждая недавние события и приезд шейха. Потом, без всякого предупреждения, мир вокруг словно сошел с ума. Сперва они подумали, что звезды попадали со своих мест на небесах и их сияющие и пылающие обломки сыплются на землю — белые и яркие.

Отец объяснил:

— То, что вы видели, — это жар, исходящий от ракет.

Воздух внезапно наполнился угрозой: его пронзали яркие вспышки и раздирал такой громкий грохот, что лопались барабанные перепонки. Слишком поздно они осознали опасность. Солдаты беспорядочно кидались в разных направлениях и повсюду находили жуткую смерть. Друзей испепеляло у них на глазах.

Там, куда ударяла ракета, не оставалось ничего живого. Исчезали целые здания, а на их месте появлялись зияющие воронки. Мне сказали, что мой саудовский друг погиб — его останки размазало по одной из таких воронок. Когда я спросил про Абу-Мухаммеда, другого хорошего друга, с которым я познакомился через Абу-Зубайра, мне, увы, тоже сказали, что в него попала ракета. Когда меня подвели к воронке, в которой остались крошечные частички его тела, весь мой гнев сжался в маленький темный комок в глубине моей души. Сбитый с толку противоречивой информацией, которую слышал за все эти годы, я не мог сдержать свои эмоции: то проклинал американцев, то через секунду начинал злиться на отца.

Еще одного друга швыряло по всему лагерю. Водоворот из огня и металла завертел его, кидая из стороны в сторону, и начинил его тело огромными кусками шрапнели. Я с удивлением узнал, что он выжил, хоть и получил тяжелые ранения.

Пострадали и животные. Абу-Зубайр оплакивал свою черно-белую буренку и ее малыша — их разнесло на кусочки. Свидетели происшедшего говорили, что видели, как корова пронеслась по воздуху. И если от нее не осталось даже следа, словно она растворилась, растаяла как дым, то голову теленка потом отыскали в лагере.

Жизнь порой выкидывает странные штуки. Многие суровые бойцы потом еще много дней говорили об этом друг с другом и искренне печалились о гибели коровы и ее малыша.

Узнав новые подробности о взрывах в американских посольствах, я пришел в еще большее волнение. Я вообразил, что весь западный мир изобретает хитроумные планы, как убить отца, в то время как отец готовил новые удары. Каждый раз, глядя на мать или младших братьев и сестер, я начинал беспокоиться, что придет страшный день, когда они вот так же исчезнут от взрыва мощной ракеты.

Отца потрясли понесенные потери, но он сумел собраться с духом и стал тщательно осматривать произведенные разрушения, наверняка вынашивая при этом планы мести.

Все время, пока я оставался с отцом и его людьми, я беспрестанно возвращался мыслями к смерти и убийствам. И решил, что должен поговорить с отцом об этих убийствах. Я уже повзрослел и имел достаточно мудрости, чтобы не заговаривать прямо о том, что непременно разозлит отца. Вместо того, чтобы сказать ему, что насилие захлестнуло нашу жизнь целиком и безраздельно правит ею, я начал издалека, спросив его:

— Отец, а сколько людей ты убил во время войны с русскими?

Он проигнорировал мой вопрос, но я не сдавался. Я решил, что не приму молчание вместо ответа.

— Отец, — повторил я, — мне очень интересно знать, сколько людей ты убил в войне с русскими.

Он продолжал не обращать на меня внимания, пока я не стал вести себя как ребенок, повторяя вопрос снова и снова, как попугай, и говорил при этом очень быстро, так что это звучало почти забавно:

— Сколько людей ты убил в войне с русскими? Сколько людей ты убил в войне с русскими? Сколько людей ты убил в войне с русскими?

Я походил на сумасшедшего, но внутри у меня все кипело, и впервые мне было наплевать, накажут меня или нет.

— Ты же должен был убить хоть кого-то, отец!

Окружавшие нас командиры и бойцы были так изумлены, что не могли произнести ни слова — только таращились на меня, словно я умалишенный, от которого лучше держаться подальше. Никто еще не разговаривал с шейхом таким неуважительным тоном — даже его собственные сыновья.

Разозлившись, отец наконец повернулся ко мне и сказал жестким тоном:

— Да, я убивал. Я командир! Я отдавал приказы убивать и сам убивал людей! Я убил столько народу, что не смогу их сосчитать. Многие умерли от моей руки, а еще больше было убито по моему приказу.

Я не удивился, услышав такой ответ. Но я хотел выяснить подробности и продолжал бубнить, как заводная игрушка, не в силах остановиться:

— Отец, отец, а когда закончатся все эти убийства и войны? Ты сражался на войне с самого моего рождения! Почему нельзя найти другой путь? Почему нельзя сесть и поговорить? Почему нельзя заключить перемирие? Я ненавижу войну! Так не может продолжаться! — Я даже стал хныкать и скулить. — Я хочу уехать из этой страны! Хочу жить в реальном мире! Пожалуйста, позволь мне уехать.

Бывалые бойцы стали пятиться, не зная, как реагировать на происходящее. Вероятно, они решили, что у меня случилось помешательство, и, возможно, так оно и было.

Но отец оставался невозмутимым.

— Сын! — сказал он мне, — твой долг оставаться рядом со мной. Мне нужны мои сыновья! Я не хочу больше обсуждать эту тему!

Отец ушел, а я остался сидеть, чувствуя неудовлетворенность от нашего разговора, но зная, что не сдамся и получу в конце концов разрешение уехать. Теперь, оглядываясь назад, понимаю, что и впрямь был тогда на грани нервного срыва. Я стал прятаться в разных уголках базы и поджидать отца. Если он заходил в офис, я ждал, пока он выйдет, и кидался к нему, повторяя, словно мантру, одни и те же слова:

— Я хочу уехать отсюда! Я должен уехать отсюда!

Отец ни разу не повысил голос, повторяя мне то, что считал нужным:

— Нет. Ты должен остаться. Кто займет мое место, если не ты, Омар? Ты моя правая рука. Ты станешь моим первым помощником.

— Нет! Я не могу быть командиром, отец! Я хочу жить мирной жизнью. Хочу учиться. Хочу стать свободным.

Вспомнив друзей, от которых не сохранилось даже останков, которые можно похоронить, я сказал:

— Я не хочу быть убитым!

Несколько дней спустя я шел позади отца и вдруг представил, что меня непременно разорвет снарядом, как несчастного Абу-Мухаммеда, которого разнесло ударом крылатой ракеты. И я стал разговаривать сам с собой, но достаточно громко, чтобы отец мог слышать мои слова:

— Когда же мой отец прекратит эту войну? Отец! Когда же ты прекратишь свою войну?

Видимо, терпение отца лопнуло. Он повернулся ко мне и, разъяренно сверкая глазами, закричал:

— Омар! Как ты смеешь все время задавать мне этот вопрос? Ты же не спрашиваешь мусульманина, когда он перестанет молиться Богу? Я буду сражаться, пока не наступит мой смертный час! Я буду сражаться, пока дышу! Я никогда не перестану бороться за справедливость! Я никогда не прекращу свой джихад!

Он повернулся и ушел стремительно, громко сказав мне на прощание:

— Эта тема отныне закрыта!

Я заставил отца признать, что его борьба не имеет границ. Он никогда не откажется от джихада, даже если при этом погибнут все, кого он любил — каждая жена и каждый ребенок. И если я хотел избавить себя от жизни, полной ненависти, требовались отчаянная дерзость и тщательно разработанный план.

Поскольку я причинил немало огорчения и беспокойства отцу своим неподобающим поведением, то почувствовал себя виноватым, когда вскоре произошел несчастный случай во время верховой езды. Всего через день после нашего жаркого спора мы с братьями, а также несколько людей отца, включая Сахра, катались на лошадях на территории кандагарской базы. Мы встретили отца. Он сидел на лошади Османа, сером скакуне по кличке Секуб. Увидев нас, отец пустил лошадь в галоп. Когда он присоединился к нам, мы устроили гонки на небольшой площадке, длиной всего в полмили. Поскольку отец почти не видел правым глазом, он не заметил канаву примерно в метр глубиной, тянувшуюся по всему периметру стены — ее использовали для свалки отходов. Пытаясь догнать нас, отец развил огромную скорость и влетел прямиком в эту канаву, так что его выбросило из седла головой вперед.

Друг отца закричал:

— Абу-Абдулла упал!

Все среагировали моментально: развернули лошадей и помчались на помощь. Я обогнал всех и первым оказался подле отца, поднял ему голову, опасаясь, что он сломал шею. Отец не говорил ни слова. Увидев его бледное, перекошенное лицо, я понял, что он испытывает чудовищную боль, но в своей обычной манере отказывался признать, что чувствует хоть малейший дискомфорт. Сахр побежал к своей лошади, крича:

— Я подгоню сюда грузовик.

Он умчался так, что только копыта сверкали.

К тому времени отец, превозмогая боль, поднялся на ноги. Он не позволил оказать ему помощь. Молча стоял и не отвечал на наши расспросы, пока Сахр не вернулся на грузовике, сказав:

— Доктор Завахири ждет вас в доме Ум-Хамзы.

Это означало — в доме тети Харийи. Он находился ближе всего от места падения.

Все еще отказываясь от какой-либо помощи, отец сел в грузовик, и Сахр поспешно завел мотор, тронувшись с места в то же мгновение, как отец рухнул на сиденье. Остальные, не теряя ни секунды, вскочили на лошадей и пустили их быстрым галопом. Кто-то подхватил за поводья и Секуба — лошадь не получила никаких травм.

Мы примчались как раз в тот момент, когда отец входил в дом тети Харийи. Доктор Завахири торопил нас, распорядившись довести отца до ближайшей кровати. Пока Завахири осматривал отца, нам ничего не оставалось, как стоять рядом и испуганно наблюдать.

Наконец Завахири объявил нам, что опасных для жизни травм у отца не обнаружено, но заметил:

— Наблюдается острая боль в области грудной клетки.

Он посоветовал сделать рентген и провести более тщательное обследование. Было решено, что один из шоферов, лучше всех знавший территорию Пакистана, отправится через границу, найдет хорошего врача и привезет его сюда со всем необходимым медицинским оборудованием, чтобы отец мог получить необходимое лечение, не уезжая из Кандагара.

На следующий день известного пакистанского хирурга доставили прямо к постели отца. Как и предложил доктор Завахири, вместе с ним привезли новейшее медицинское оборудование. Вскоре рентген подтвердил, что у отца сломаны ребра, как и подозревал Завахири. Все знали, что единственный способ лечения в данном случае — ждать, пока они не срастутся. Моему неугомонному отцу пришлось месяц пролежать в постели, пока мама и тети заботились обо всех его нуждах — так много времени жены отца не проводили с ним с первых лет своего замужества.

Отец не мог поверить в то, что случилось, ведь он был опытным наездником и с раннего детства скакал на лошадях. Помню, как я сидел рядом с ним, а он, посмеиваясь, говорил:

— Вот так-то, сын. Америка много лет пытается убить меня, используя самое точное и смертоносное оружие, какое только есть в мире. Могущественные Штаты не в состоянии навредить мне, а одна маленькая лошадь чуть не отправила меня на тот свет. Жизнь поистине полна загадок, сын, поистине полна загадок…

Когда ребра наконец зажили, отец выглядел совсем тощим и осунувшимся. Травма и вынужденное бездействие истощили его прежде неиссякаемую энергию. Прошло много месяцев, прежде чем он окончательно оправился от случившегося.

Хотя Секуб и не пострадал, никто из нас больше не хотел даже смотреть в сторону жеребца, не говоря уж о том, чтобы ездить на нем верхом. Его подарили одному афганцу, которого я не знал лично.

В жизни отца было много сложных моментов, включая общение с лидером талибов муллой Омаром. Афганистан — опасная страна, и отца беспокоило, что муллу Омара может постичь та же участь, что и муллу Нураллу, а тогда отец снова останется без покровительства. Афганцы не забывали, что он араб и не принадлежит ни к одному из афганских племен. Этот факт сильно ослаблял его позиции.

И если отец заставлял своих врагов попотеть, постоянно передвигаясь по стране и редко проводя две ночи в одной постели, то мулла Омар жил в уединении в Кандагаре, редко покидая свой дом. Убийцам не составило бы труда его отыскать.

После покушения на нас в Хартуме отец не переставал напоминать, что за джихад приходится платить неусыпной бдительностью. Он не раз пытался убедить муллу Омара, как важно оставаться движущейся мишенью. Но лидер «Талибана» не внимал советам отца. Мулла Омар был убежденным фаталистом, он верил: произойдет лишь то, что угодно Богу. И заявлял, что спит совершенно спокойно и ничуть не волнуется по поводу потенциальных убийц.

Как-то раз возле дома муллы в Кандагаре появилась большая автоцистерна для перевозки воды. Это было странно, потому что в доме муллы имелся водопровод, но никто не обратил внимания на машину. А вскоре раздался страшный взрыв, разнесший весь дом и убивший двух или трех жен муллы, двух братьев и множество слуг. Но сам мулла Омар получил лишь пару царапин.

Однако, даже лишь чудом избегнув смерти, мулла Омар остался верен старым привычкам. Слуги уверяли, что мулла по-прежнему спит по ночам безмятежным сном младенца, ведь его сердце знало, что жизнь и смерть в руках Господа.

Вскоре после взрывов в американских посольствах и атак Клинтона на учебные лагеря США Саудовская Аравия и ряд других государств стали оказывать давление на талибов, призывая их выслать отца из Афганистана. Вспомнив болезненные перипетии изгнания из Судана, я поверил, что история повторится.

Все хотели арестовать отца, судить и приговорить к смерти. Я видел, какое напряжение испытывал отец, когда эти слухи стали доходить до его ушей. Оставалось немного мест, где он мог бы найти убежище. Если его выкинут из Афганистана, он не знал, где сможет отыскать приют, разве что в отдаленных уголках Пакистана или Йемена.

И хотя мулла Омар был не из тех людей, что позволяют посторонним вмешиваться в свои дела, американский удар по Афганистану привлек его пристальное внимание.

Как-то раз я бесцельно слонялся по офису отца на кандагарской базе, когда пришло сообщение, что мулла Омар собирается навестить нас ближе к вечеру. Оставалось всего несколько часов, чтобы подготовиться к встрече. Стремясь произвести должное впечатление, отец засыпал своих людей указаниями, распорядившись приготовить угощение и привести в порядок самую красивую часть сада, чтобы принять там муллу.

Отец надел по такому случаю саудовский тоб и сел ждать. Это было очень важное событие: в первый раз мулла Омар покинул свой дом и ехал навестить отца. Заметив, как нервничают Абу-Хафс и Завахири, обычно такие спокойные и невозмутимые, мы с братьями тоже разволновались и сели ждать рядом с отцом.

Вскоре дозоры отца сообщили, что колонна из двенадцати черных ленд-крузеров с тонированными стеклами приближается к базе. Никто не говорил ни слова, пока джипы торжественно въезжали на территорию базы. Когда они остановились, дверцы открылись, и из машин посыпались вооруженные до зубов талибы. Мулла Омар был известен своей скрытностью. Он редко позволял фотографировать себя, так что мы с братьями понятия не имели, как он выглядит. Но когда он вышел из машины, мы его тотчас узнали: вокруг этого человека сияла аура власти и неуязвимости, сразу выделявшая лидера среди всех его последователей.

Я видел перед собой человека еще более высокого и худого, чем мой отец — и это вызвало у меня огромное удивление. До сих пор я ни разу не встречал людей выше отца.

На мулле Омаре была узнаваемая одежда талиба: черный жилет поверх белой рубахи — такой белоснежной и гладкой, что сразу стало ясно — она сделана из хлопка высшего качества. На голове черный тюрбан, и только самый краешек черных как смоль волос торчал из-под него. У муллы были красивое мужественное лицо и смуглая кожа. Всклокоченные густые брови придавали взгляду напряженное выражение. Борода — средней длины и очень густая. Всю верхнюю губу закрывали пышные усы.

Мы слышали, что во время войны с русскими его лицо сильно пострадало. Правую щеку и лоб покрывали уродливые шрамы, а вместо правого глаза зияла пустая впадина. В такой жестокой стране, как Афганистан, подобные раны украшают мужчину вместо медалей, обеспечивая ему почет.

Несмотря на свои увечья, мулла Омар выглядел молодо. Зная, что он потерял правый глаз, я мысленно сравнил его с отцом, у которого правый глаз хоть и был на месте, но видел так плохо, что был, по сути, бесполезен — единственно, позволял сохранить внешнюю красоту. Я с уверенностью подумал, что эти двое наверняка ни разу не касались темы своего общего физического недостатка.

Отец подошел к мулле Омару и поприветствовал традиционными для мусульман словами: «Салам алейкум», — после чего пожал ему руку. Меня удивило, что отец и мулла Омар не обменялись традиционными поцелуями в щеку и объятиями, принятыми среди мужчин и являющими собой знак величайшего уважения в нашей культуре.

Отец повел своего почетного гостя в сад рядом с домом моей матери. За ними последовали люди отца и бойцы муллы Омара. Разумеется, там не было никаких женщин.

Мы с братьями тоже пошли туда вместе со всей толпой мужчин — мы имели на то полное право как сыновья Усамы бен Ладена. Неожиданно для нас мулла Омар сел с противоположной стороны сада, а между ним и отцом разместились другие люди.

Я сказал себе, что это недобрый знак.

Мулла Омар не обращался прямо к отцу. Он говорил на языке своего племени, на пушту, а его личный переводчик переводил слова муллы на арабский. Отец бегло говорил на пушту, поэтому я не мог понять причин подобного поведения на столь важной встрече.

Несмотря на явное пренебрежение, отец сидел молча, терпеливо и с уважением ожидая, что скажет мулла Омар. Я напрягался, стараясь услышать переводимые слова, потому что оба говорили очень тихо. Голос муллы Омара звучал еще мягче, чем голос отца. Меня все сильнее поражало сходство между ними.

Мулла Омар не стал тратить попусту времени и слов и сразу перешел к причинам того, почему он покинул свою уединенную обитель. Лидер «Талибана» был недоволен вооруженной деятельностью отца. Заботясь только о внутренних делах в своей стране, мулла Омар не хотел привлекать внимание мирового сообщества. И так уже организации по правам человека шумели по поводу отношения талибов к женщинам.

— Политическая обстановка накаляется, — подытожил свою мысль мулла Омар. — Будет лучше всего, если вы со своими людьми покинете Афганистан.

Лицо отца оставалось бесстрастным, хотя я знал, что ему меньше всего на свете хотелось лишиться своего убежища. Он медлил с ответом, тщательно подбирая слова, но наконец произнес очень мягко:

— Шейх, я провел в Афганистане много лет, с ранней юности сражаясь за ваш народ. Я никогда не забывал эту страну и в конце концов вернулся, чтобы построить здесь свой лагерь, привез сюда своих жен, детей, близких друзей. Теперь здесь собралась большая группа людей — несколько тысяч. Как я смогу вывезти их всех отсюда? Куда мне с ними ехать?

Мулла Омар повторил:

— Пришло время тебе и твоим бойцам покинуть Афганистан.

Отец помолчал и с большой осторожностью, мягко заметил:

— Суданское правительство разрешило мне жить в своей стране пять лет. Может быть, вы будете так же любезны и позволите мне остаться в Афганистане еще хотя бы на полтора года?

Мулла Омар очень долго молчал, лицо его выражало задумчивость. Когда он наконец заговорил, то говорил тоже очень долго. Я не помню точные слова, но мулла тщательно взвешивал все «за» и «против» в отношении дальнейшего пребывания отца в Афганистане.

Инстинкт подсказывал нам, что следующие слова муллы Омара будут опять об отъезде отца, и отец решил слегка задеть чувствительные струны каждого мусульманина, сказав:

— Шейх, если вы поддадитесь давлению неверных, вы примете решение, направленное против ислама.

Мулла Омар, известный своей преданностью исламу, заколебался. Он не хотел идти против интересов своей веры. Мулла задумался.

И после долгих сомнений мулла Омар сделал выбор в пользу своей религии, в ущерб интересам своей страны и мировому благополучию. Он кивнул.

— Шейх Усама, я удовлетворю вашу просьбу. Я окажу вам ту же любезность, что и суданское правительство. Сделанное вам когда-то приглашение останется в силе еще на полтора года. За это время подготовьте свой переезд. Найдите другую страну для своей семьи.

Снова отец был спасен — он сумел перехитрить муллу Омара. Осознав, что мулла собирался выслать его из страны, несмотря на преданность «Талибану», отец со свойственной ему проницательностью нашел верные слова, чтобы изменить это решение, по крайней мере на время. Ни один мусульманин не уступит желаниям неверного, если они в ущерб интересам другого мусульманина, даже если правда на стороне неверного, а мусульманин неправ.

Отец во многих отношениях был исключительным человеком.

Немногие из присутствующих осознали, что только что произошло. Но они поняли, что все закончилось благополучно. И чувство ликования охватило толпу мужчин.

Отец велел подавать угощение, внесли подносы, на которых лежали целиком запеченные барашки с рисом и овощами. Наши запасы продовольствия были скудны, но каким-то образом отцу и его людям удалось приготовить это пиршество. И, по арабскому обычаю, отец велел слугам предложить лучшие куски лидеру «Талибана».

В этот момент мы испытали еще одно, последнее потрясение. Мулла Омар нанес отцу жестокое оскорбление, бесцеремонно заявив, что не голоден. После этого лидер талибов удалился, не сказав отцу ни слова на прощание. Большая группа людей с автоматами запрыгнула в свои машины. И вся колонна быстро скрылась из виду.

Люди отца обменивались растерянными взглядами: в арабском мире подобное оскорбление приводило к межплеменным войнам. Но не оставалось ничего, кроме как проглотить обиду. Мулла Омар был самым могущественным человеком в Афганистане. Он контролировал бо́льшую часть страны, а его бойцы, суровые солдаты «Талибана», вселяли страх в самые храбрые сердца. Несмотря на мощь «Аль-Каиды», отец не мог вступить в битву с «Талибаном». Он знал, что проиграет.

Несмотря на перенесенные унижения, отец вздохнул с облегчением: у него было достаточно времени, чтобы обдумать свое будущее. Когда его высылали из Судана, ему дали всего несколько месяцев, чтобы уладить дела. Теперь в его распоряжении имелось полтора года, чтобы составить новый план действий. К тому же за год многое могло произойти. Отказавшись от еды, отец отправился на встречу с главными командирами. Мы с братьями пошли к матери убедиться, что женщинам и детям тоже досталась их часть угощения. Нам редко удавалось видеть на столе такие изысканные лакомства.

Признаюсь, я чувствовал гордость, оттого что отец в который раз спас положение, но думал и о том, что для меня самого было бы лучше, если б мулла заставил отца покинуть страну немедленно. Я уже знал: ничто на свете не заставит отца прекратить свой джихад. И раз мы не могли оставаться в Афганистане, он отправится в Пакистан. А если Пакистан не захочет его принять, то в Йемен. Если же его вышвырнут и оттуда, он отправится в глубь самой суровой пустыни и там будет вынашивать планы против Запада. Насильственный джихад стал для моего отца всем. Ничто другое не имело значения.

У меня оставалась единственная надежда: что, потеряв поддержку муллы Омара, отец на время притормозит свою вооруженную деятельность. Конечно, после такого серьезного предупреждения ему придется проявлять осторожность. Но я ошибся. После знаменательной встречи с муллой Омаром отец еще шире развернул свою священную войну. Он продолжал двигаться по дороге смерти. Он все еще был за рулем, а мы — послушные пассажиры — сидели в его машине. Но пункт назначения становился все очевиднее с каждым поворотом колес. Это была дорога в один конец.

Совсем скоро после визита муллы Омара отец получил весть от одного из своих связных в Пакистане, что его мать прилетела из Джидды в Дубай и вскоре она и ее муж, Мухаммед аль-Аттас, прибудут в Афганистан. Все ее путешествие было тщательно спланировано братьями отца, жившими в Саудовской Аравии, хотя отец не знал о ее приезде до тех пор, пока она не приземлилась в Дубае.

Бабушка навещала нас раз или два, пока мы жили в Хартуме, но это было давно, и с тех пор многое произошло. Всех обрадовало известие, что мы вскоре увидим ее милое лицо в нашем афганском доме, но больше всех мою мать, которая в свои сорок лет вновь забеременела — одиннадцатым ребенком. Она любила бабушку Аллию почти как родную мать, и я давно уже не видел ее такой взволнованной и счастливой.

В день приезда бабушки отец объявил, что лично встретит ее в аэропорту, и велел мне ехать с ним в одной машине. Остальные братья отправились следом в других автомобилях. С того дня как мы покинули Саудовскую Аравию, отец редко садился за руль. И я знал, что этим он проявляет глубочайшее уважение к своей матери.

Как обычно, мы были вооружены по полной программе: «Калашниковы» и гранаты на поясе. Мы не думали о том, как на это отреагируют родственники, не привыкшие жить в нашем воинственном мире. В Саудовской Аравии гражданам грозит тюрьма за ношение оружия, хотя в годы борьбы с русскими саудовское правительство делало исключение для отца ради его личной безопасности.

Мы с отцом стояли бок о бок и смотрели, как приземляется самолет. Я старался сохранять спокойное, серьезное выражение лица, подражая отцу, но едва сдерживал восторг, наполнявший мое сердце. И вот я увидел, как бабушка и ее муж появились из дверей самолета и, приветственно махнув нам рукой, стали спускаться по трапу.

Бабушка была женщиной обычного роста и телосложения — отец унаследовал свой высокий рост от биологического отца. Бабушка сохранила привлекательную внешность и острый ум, говорила уверенно. Отчим отца, Мухаммед аль-Аттас, был совсем низеньким — чуть выше ста семидесяти, среднего телосложения, с седыми волосами и усами. Бороду он не носил. У него были приятное лицо и спокойный, добрый характер.

Мы с отцом быстро пошли в их сторону. Когда бабушка уже наполовину сошла с трапа, отец в первый раз заметил, что ее лицо не покрыто чадрой и его мог увидеть любой незнакомец. Он сделал быстрое движение рукой, пытаясь закрыть ей лицо. Бабушка удивилась, но взяла край своего платка и набросила на лицо и глаза. Конечно, так ей было трудно спускаться, и она споткнулась, чуть не покатившись вниз. Мы инстинктивно прыгнули в ее сторону, стараясь удержать от падения. Но она в последнее мгновение смогла удержать равновесие.

Мать с грациозным величием посмотрела на сына, потом протянула ему свою руку — и оба они словно очутились вдали от всех, в мире, созданном только для них двоих. Никогда мне еще не доводилось видеть бесконечно счастливого человека — но в тот день я понял, что отец испытывает самое большое счастье, какое возможно на этой земле.

Отец проводил свою мать и Мухаммеда в кабину самого нового и красивого из своих грузовичков, велев мне ехать сзади, в кузове. Остальные машины тронулись за нами. Я сидел, опершись о борт грузовика, и чувствовал себя так хорошо, что мне хотелось веселиться и праздновать. К тому времени я перенял некоторые привычки бойцов, поэтому не придумал ничего лучше, как выразить свой восторг праздничной очередью из своего автомата: несколько раз выстрелил в воздух.

Отцу это не понравилось, он громко постучал в заднее окошко кабины и жестом велел прекратить. Когда мы приехали на базу, он сказал мне, что бедный Мухаммед решил, будто на нас напали, и заметно перепугался. Его не успокоили даже слова отца, объяснившего, что причиной этого шума была всего лишь мальчишеская глупость.

Бабушка с мужем разместились в самом красивом доме для гостей, а потом их проводили в дом моей матери. Бабушка привезла нам в подарок шоколадные конфеты. Мы с братьями и сестрами пришли в неописуемый восторг — мы не ели шоколада с тех пор, как уехали из Хартума. Младшие дети даже не знали, что такое конфеты. Было так забавно смотреть на их маленькие мордашки, когда они пробовали сладкое лакомство.

Отец с гордостью угощал бабушку и отчима качественными, вкусными продуктами, которые сумел где-то раздобыть. Он даже позволил пользоваться вентиляторами. Электричества в Кандагаре по-прежнему не было, и большинство гостей изнывали летом от жары. После того как несколько высокопоставленных лиц чуть не потеряли сознание, отец приказал купить несколько небольших вентиляторов, работавших на батарейках, — для самых почетных гостей.

Бабушка и ее муж не использовали вентиляторы, однако прежде я не раз наблюдал забавную картину, когда гости подносили вращающиеся лопасти к самому лицу и при этом продолжали вести разговор или пытались есть — это напоминало мне, как в Хартуме важные богачи обмахивали себя дешевыми плетеными веерами.

В первый вечер визита бабушки и ее мужа вся семья единственный раз собралась вместе. Это было непередаваемым удовольствием — отец даже начал вспоминать события своей юности и рассказывать нам чудесные истории. Нежно глядя на свою мать, он спрашивал:

— Мама, помнишь, когда я был совсем маленьким и еще не ходил в школу — моим самым большим желанием было завести себе ручную козочку?

Бабушка Аллия радостно кивнула.

— Конечно, сынок, — ответила она. — Я во всех подробностях помню тот случай.

— Твой муж не позволял мне завести козу. Я просил и просил, но он каждый раз говорил «нет» и заявлял, что в его доме никогда не будет никаких коз. В третий или четвертый раз твой муж так от меня устал, что сказал мне: если хочешь козу, Усама, тебе самому придется ее вырастить. Я был сбит с толку и спросил твоего мужа, как мне это сделать.

Мухаммед от всей души рассмеялся, вспомнив тот давний случай.

— Мама, твой муж сказал мне, что в следующий раз, когда у нас на обед будет козлятина, мне надо взять косточку из бедра и посадить в землю. Он предупредил, что надо поливать косточку каждый день, иначе коза не вырастет. Разумеется, в следующий раз, когда ты приготовила козлятину, я спрятал берцовую косточку и со всей серьезностью закопал в саду, а потом усердно поливал каждый день. Через несколько недель я стал раздумывать, что же сделал не так и почему ничего похожего на козу так и не выросло в нашем саду. И после многих недель, потраченных мною на заботу об этой косточке, твой муж наконец сказал мне правду: что это была просто шутка и из косточки никогда не вырастет козочка, о которой я так мечтал!

Отец взглянул на нас с братьями.

— Вот почему, дети мои, я всегда шел навстречу вашим желаниям, когда они касались любви к животным.

Я вдруг вспомнил козлят, которых отец купил нам, когда мы еще жили в Саудовской Аравии. И впервые понял, что, подарив сыновьям тех козлят, он осуществил одно из заветных желаний своего детства.

Мухаммед с удовольствием выслушал этот забавный рассказ, а потом сказал:

— Усама, я понятия не имел, что ту воспримешь мои слова всерьез. Мне жаль, если я тогда причинил тебе огорчение.

Отец улыбнулся:

— Нет, это была славная и веселая шутка — как раз для маленького мальчика.

После рассказа про козочку настал черед Мухаммеда вспоминать семейные истории.

— Усама, — начал он, — а ты помнишь, как ездил верхом на быке?

Отец улыбнулся:

— Еще бы. — Похоже, это воспоминание было очень счастливым. — Мои дорогие родные, вы знаете мою страсть к лошадям. С самых ранних лет я хотел иметь лошадь, больше всего на свете, даже больше козы! Я бесконечно донимал мать и Мухаммеда, но они не принимали мою просьбу всерьез. Как-то раз, когда мы гостили в Сирии, в доме родителей вашей матери, я отправился в пеший поход с братьями вашей матери и вдруг увидел в поле большого быка. Что-то толкнуло меня пролезть сквозь изгородь и подойти к быку.

Это был великолепный экземпляр, я еще никогда не видел такого мощного животного. И решил прокатиться на нем верхом, полагая, что это мало чем отличается от езды на лошади. Если родные не позволят мне иметь лошадь, то, быть может, хоть быка разрешат! Я медленно приблизился к быку, но тот не обращал на меня никакого внимания. Я подумал, что он приручен и привык к людям. Он продолжал равнодушно щипать траву, совершенно довольный своей бычьей жизнью.

Я осторожно зашел сбоку, а потом молниеносно подпрыгнул и вскочил ему на спину. Бык тут же попытался скинуть меня на землю. Я обхватил его руками за шею, отчего он стал еще сильнее сопротивляться. Он кидался то в одну сторону, то в другую и мчался из всех своих бычьих сил. Он резко поворачивался, изгибался. Это была самая дикая гонка в моей жизни. Я продолжал держаться, но стал понимать, что могу серьезно пострадать. Я собрал все свое мужество, а потом оттолкнулся и прыгнул в сторону. И долго-долго катился, ощущая запах свежей травы. Наконец я распластался посреди поля.

Братья Наджвы наблюдали происходящее. Другие люди, проходившие мимо, тоже видели мою дикую скачку на быке. Братья вашей матери сочли своим долгом помчаться домой, крича, что Усаму сбросил бык. Конечно, мама и Мухаммед были в ужасе от моей проделки. Они решили, что уж если мне так хочется ездить верхом, то пусть уж лучше на лошади — это куда менее опасно.

Мухаммед аль-Аттас кивнул.

— Вы знаете своего отца: если он что-то вобьет себе в голову, ни за что не сдастся. Он не остановится, пока не получит то, что хочет.

О да — мы слишком хорошо знали эту особенность отцовского характера. Эта черта и хороша, и плоха одновременно. Я достаточно знал о жизни отца, чтобы заявлять с полной уверенностью: его упрямство навлекло на него много проблем. Когда он чего-то желал, то не сдавался, даже если его желание имело обратную сторону и этой обратной стороной была гибель.

Тот вечер стал для нас редкой возможностью почувствовать себя настоящей семьей, и не хотелось думать о плохом. Я радовался, любуясь безмятежным, счастливым лицом матери и наблюдая, как мой вечно серьезный отец от души веселится. Он всегда был таким строгим даже в отношении мелочей, а в присутствии своей матери смягчался, становился нормальным, любящим сыном, отцом и мужем. Моя мать и бабушка обменялись множеством нежных и признательных взглядов. Я заметил, что бабушка волнуется за мать.

Но если первый вечер прошел чудесно, остальное время пребывания бабушки у нас оказалось не таким приятным. Позже мы узнали, что ее приезд был не просто родственным визитом. Ее послал к отцу король Фахд, надеявшийся, что огромная привязанность моего отца к своей матери сотворит чудо. Бабушка Аллия прилетела в Афганистан, чтобы умолять отца прекратить джихад, вернуться домой и примириться со всеми. Бабушка Аллия сказала, что еще не поздно. Король Фахд решил предпринять последнюю попытку: он пообещал отцу, что его не бросят в тюрьму и не выдадут американцам. Король гарантирует ему спокойную жизнь, если он вернется в Саудовскую Аравию.

Хоть отец и понимал, что бабушка искренне верит обещаниям короля, сам он им не поверил. Он был убежден, что стоит ему коснуться ногой саудовской земли, как его схватят и бросят в тюрьму до конца жизни либо отдадут американцам, чтобы те смогли устроить показной судебный процесс, как раньше над Омаром Абдель-Рахманом, слепым египетским богословом, которого обвинили в организации теракта и посадили в тюрьму пожизненно. Отец годами твердил, что предпочтет умереть, чем попасть в грязные лапы американцев.

Он так любил свою мать, что не рассердился на ее слова, а просто ответил, что никогда больше не сможет вернуться в королевство. Его глаза больше не увидят Саудовскую Аравию. Его ноги никогда уже не коснутся улиц родной Джидды. Страна, которую он любил, была утрачена для него навсегда.

Так что наш радостный вечер закончился на печальной ноте. Бабушка и Мухаммед аль-Аттас через два дня улетели из Афганистана.

Приезд бабушки подстегнул мое желание покинуть отца, сбежать от жизни, которую он для меня готовил. Эти неясные планы вскоре приняли внятные очертания и неотложный характер. Мой самый близкий друг, Абу-Хаади, отвел меня в сторонку и предупредил очень серьезным тоном:

— Омар, тебе нужно уехать из Афганистана. Я слышал разговоры: замышляется что-то очень серьезное. Тебе надо уезжать, Омар. Ты молод. Ты никому не причинил вреда. Уезжай и живи нормальной жизнью. Тебе нельзя здесь дольше оставаться.

Итак, даже после атаки американцев и предупреждений муллы Омара отец и его люди продолжали вынашивать свои жестокие планы. По словам Абу-Хаади, теперь они замыслили что-то куда более серьезное, чем нападения на американские посольства. Много невинных жертв погибнет, как тогда в Африке, да и в Афганистане — некоторые из убитых в лагерях не были бойцами, а просто приехали навестить друзей или из чистого любопытства.

Абу-Хаади был не из тех, кто мог солгать. Если он говорил, что нужно уезжать, значит, это так. В тот же день, чуть позже, я собрал всех братьев и сказал:

— Послушайте меня, братья. Мне стала известна секретная информация. Грядет что-то очень серьезное. Скажу проще. Если мы уедем отсюда, мы выживем. Если останемся, погибнем.

Они без раздумий согласились со мной, кто-то один сказал:

— Если отец совершит очередное нападение, весь Афганистан будет уничтожен.

— Надо бежать, — предложил я.

Братья согласились. Но как? Наш отъезд должен держаться в тайне. Отец давно уже не знал никаких пределов в своих поступках и вполне способен держать нас под замком, если ему станет известно о планируемом побеге.

Я предложил:

— Когда отец уедет по делам, мы можем удрать в Пакистан. На лошадях.

Братья закивали. Все сыновья Усамы бен Ладена были превосходными наездниками, и нам не составляло труда заполучить отцовских жеребцов. У нас имелось еще одно серьезное преимущество: мы умели хорошо ориентироваться в горах. Наши вынужденные походы по горам Тора-Бора до границ Пакистана все же для чего-то пригодились.

Да, мы доскачем на лошадях до Пакистана, продадим лошадей богатому землевладельцу и купим билеты на самолет до Судана! А после того, как мы приятно проведем время в Судане, совершим кругосветное путешествие! Наконец-то сможем наслаждаться жизнью.

Мы строили грандиозные планы. Так серьезно настроились бежать, что даже потихоньку закололи нескольких верблюдов отца и высушили мясо, чтобы не испортилось, — заготавливали припасы в дорогу. Только Абу-Хаади знал о наших планах и был полностью с ними согласен.

Конечно, чувство вины не раз закрадывалось нам в душу, когда мы вспоминали о матери и младших детях. Но мы понимали, что мать никогда не согласится уехать без разрешения отца. И если он что-то заподозрит, она не сумеет солгать и выдаст нас. Тогда наш план провалится.

Никто из нас и думать не хотел, какова будет реакция отца на наше предательство. Мы знали: он уверен, что мы последуем за ним, полностью разделив его великую страсть к джихаду. Мы должны будем взять в руки оружие и нападать на Америку или другие страны, если он сочтет их врагами.

Нашу тревогу помогала унять мысль о том, что матери и младшим детям будут помогать их нежный пол и возраст. Отец предпримет все усилия, чтобы защитить их. И даже если американцы нанесут очередной удар — мы помнили слова отца, что они не станут намеренно бомбить женщин и детей.

Вскоре мы запасли достаточно еды в дорогу. Я был возбужден, ведь мысль о побеге много лет зрела в моей душе. Но для братьев эта идея была новой, она не успела в них созреть, и один за другим они стали идти на попятный.

Один сказал:

— У отца длинные руки, они дотянутся до нас в самых дальних краях. Он нас непременно убьет.

Другой заявил:

— Афганистан — опасная страна. Здесь за каждым кустом головорез. Нас ограбят и убьют по дороге.

— Мы должны пойти на риск, — возражал им я. — Мы умрем, если останемся с отцом. Информация, которую я получил, не оставляет никаких сомнений. Нам надо уезжать!

Все хранили молчание, раздумывая. Вскоре братья отказались от нашего плана. Они стали меня избегать.

Я хотел уехать один, но здравый смысл твердил мне, что в одиночку не выжить — нас должно быть хотя бы двое. Кругом было много дозоров, в том числе вражеских. На одинокого путника непременно нападут, чтобы ограбить и, скорее всего, убить. Жизнь почти ничего стоила в Афганистане.

Наконец я пошел к Абу-Хаади и спросил, хочет ли он бежать со мной. Но хотя он и советовал мне, юному мальчику, покинуть Афганистан, он отказался сопровождать меня.

— Нет, Омар, — сказал он, — мое место рядом с твоим отцом.

После этого я неделями сидел молча и грустил, посасывая кусочки вяленого верблюжьего мяса и размышляя об утраченном шансе на побег. Но я не сдавался.

И тогда-то обратил пристальное внимание на свою мать. Однажды, наблюдая, как она трудится в жаркой, почти раскаленной кухне, пытаясь приготовить рис на маленькой газовой плитке, я вдруг испугался чудовищной мысли, что она не переживет предстоящие роды.

Она столько раз вынашивала детей, а теперь была уже немолода, не имела должного медицинского ухода и даже надлежащего питания, так что выглядела моя столько выстрадавшая в жизни мама совсем нездоровой. Она не жаловалась — за все эти долгие годы я ни разу не слышал слов недовольства, слетавших с ее уст. Она жила без кондиционера в самом жарком климате, без отопления в жуткий холод, без современной техники, позволявшей готовить и хранить пищу или стирать одежду, без нормальной еды для себя и своих детей, без медицинской помощи и без возможности общаться со своей матерью и другими родными в Сирии. Она принимала все существующие обстоятельства с нежнейшим спокойствием и всегда говорила только хорошие, ободряющие слова мужу и детям. Конечно, в душе она не могла не сомневаться относительно правильности пути, избранного ее мужем. Ее брак начался с прекрасных надежд, она уезжала жить в богатую страну с человеком, которого любила. Я знал, что ее девичьи мечты не осуществились, хоть она и отказывалась это признать.

Внезапно я почувствовал радость оттого, что не сбежал, бросив ее одну. Отец был так занят своим джихадом и другими делами, что забота о матери во многом лежала на мне.

И тогда я понял, что кто-то должен увезти мою мать из Афганистана. Ей надо вернуться в Сирию, где она сможет получить надлежащий медицинский уход. Младшие дети должны поехать вместе с ней. В семье было три малолетних ребенка, в возрасте от трех до девяти: красавице Иман было девять, милому Ладину шесть, а лапочке Рукхайе всего три.

И подумывая, что сушеная верблюжатина все же может пригодиться, я начал составлять второй план побега, на этот раз поставив на первое место безопасность матери и ее малолетних детей.

Я и понятия не имел, что в голове отца бродили в это время чудовищные идеи, которые вскоре оттолкнут меня от него навсегда.

Я поняла, что мои сыновья повзрослели, когда услышала, как они рассуждают о женитьбе. Осман и Мухаммед были для этого еще слишком молоды, но и на них повлияли пылкие разговоры старших братьев.

Из всех моих сыновей только Абдулла и Саад были женаты. Абдуллу мы не видели уже пять или шесть лет. Когда нас навещала тетя Аллия, она привезла известие, что наш старший сын стал отцом. Мне не выпало счастливой возможности увидеть своих первых внуков, но эти малютки часто мне снились.

Саад и Омар вдвоем ездили в Судан искать себе невест, но повезло только Сааду: он привез с собой жену, и она стала жить вместе с нами. Примерно через год у Саада родился первый сын, и он назвал его Усамой в честь отца. Мой муж был явно этим доволен.

Я едва верила в то, что мы с мужем стали бабушкой и дедушкой. Неужели прошло столько лет?

В то время Усама созвал старших сыновей и выделил каждому из них участок земли. Он велел им обрабатывать землю и выращивать на ней разные овощи, как научил их в Судане. Муж верил, что наши мальчики смогут стать финансово независимыми, возделывая землю и собирая урожай. Это занятие должно было обеспечивать нам свежие овощи на столе и приносить дополнительный доход от их продажи.

Никто из моих сыновей не выражал энтузиазма по поводу занятий фермерством, но они, как всегда, с уважением отнеслись к идее отца, и каждый ответил:

— Спасибо, отец. Мы позаботимся об этом.

Сыновья Усамы не унаследовали его любовь к земле.

Омар все еще не женился, но постоянно мечтал об этом и часто спрашивал бойцов, нет ли в лагере девушек из приличных семей, достигших зрелости.

Отчаявшись найти невесту, Омар стал еще более подавленным, чем обычно. По ночам он порой исчезал на несколько часов в пустыне — скакал там верхом. Я терпеливо дожидалась сына, иногда до самого рассвета, ведь я мать и беспокоилась о его безопасности. Его могла укусить ядовитая змея или конь мог оступиться и уронить всадника.

Я родила семерых сыновей, и, пока они росли, случалось немало неприятных происшествий. Помню, однажды малыш Мухаммед играл в пустыне — и вдруг исчез из виду. Он провалился в глубокую яму, потерял сознание и пробыл там довольно долго. К счастью, ближе к концу дня его братья, тоже гулявшие в той местности, подняли тревогу и отправились на поиски — в конце концов они обнаружили его на дне ямы. Не знай они, где именно он гулял, поиски заняли бы очень много времени, и мой малыш мог стать жертвой волков.

В другой раз Саад очень неосторожно вел машину и наскочил на какое-то препятствие, так что машину подбросило в воздух. Ехавший на заднем сиденье Ладин сломал запястье.

И я беспрестанно думала о том, что, случись с Омаром несчастье, никто не будет знать, где его искать. Муж не возражал против одиноких верховых прогулок Омара по пустыне и напоминал мне, что сам был таким же в юные годы, в Саудовской Аравии. Похоже, мужу нравилось, что Омар любит одиночество и уединение. Он дал сыну прозвище Альфарук, что по-арабски означает «меч».

Все вокруг признавали, что у Омара много особенных качеств. Одна из жен моего мужа так ценила Омара, что каждый раз, когда видела, как он приближается к нам, говорила:

— Вот идет отец мудрости.

Другая назвала его Омаром Щедрым, потому что он был самым милосердным из моих сыновей и часто отдавал свои скромные денежные накопления тем, кто в них сильнее нуждался.

В тот год я снова забеременела, но мне некогда было думать о себе.

В начале 1999 года Усама решил, что пришло время для нашей дочки Фатимы, родившейся в 1987 году, и дочери Сихам, Хадиджи, которая была на год младше Фатимы, выйти замуж. Девочки в таком раннем возрасте не так уж редко становятся женами в мусульманских странах. Решение это Усама принимал один. Я была рада услышать, что он доверил основную задачу Омару: он спрашивал у моего мудрого сына совета относительно бойцов, которых Омар хорошо знал. И в конце концов муж поручил Омару найти мужей для своих сестер.

Омар отнесся к поиску очень серьезно. Он внимательно наблюдал за мужчинами, работавшими вместе с мужем. Наконец Омар порекомендовал двух саудовских солдат — Мухаммеда и Абдуллу. Они показались ему умными и добрыми людьми. Оба потенциальных жениха были из Саудовской Аравии, и это, похоже, понравилось Усаме. Обоим было чуть меньше тридцати. Один из них являлся телохранителем моего мужа, так что Усама знал его очень хорошо.

Омар посоветовал выдать Фатиму за Мухаммеда, а Хадиджу за Абдуллу. Когда выбор был сделан, всё организовали в традициях ислама. Усама обсудил вопрос со мной и Сихам. Мы обе согласились с решением мужа.

Как и подобает, Усама затем вызвал по очереди каждую из дочерей и рассказал про мужа, которого для нее выбрал. Усама в точности следовал предписаниям нашей религии и сказал дочерям, что если им не нравятся их будущие мужья, то брак не состоится и поиски жениха будут продолжены.

Обе дочери очень застенчиво сказали «да»: они с радостью выйдут за мужчин, которых выбрал для них отец. Усама организовал встречу женихов со своими дочерьми в присутствии родных. Когда дочери и потенциальные женихи дали согласие на брак друг с другом, официально объявили об их помолвке.

Свадьба моей дочери должна была состояться первой. И настал день, когда моя дорогая Фатима стала женой саудовского мужчины по имени Мухаммед. Свадьба Фатимы была очень скромной и проходила в нашем доме в Кандагаре. Конечно, мужчины и женщины находились отдельно. Еды в то время не хватало, и нам нечего было предложить гостям, кроме риса и овощей — то же, что мы ели во все другие дни.

После свадьбы дочь со своим мужем поселились в доме недалеко от моего, что меня сильно обрадовало. Я вспомнила, как когда-то выходила замуж за Усаму. И как моя мать печалилась, что я далеко уеду от нее. В первый раз я по-настоящему поняла свою мать.

Омар выглядел странно подавленным. Хоть он и рад был, что ему представилась возможность выбрать для сестры лучшего жениха, Омар признался мне, что испытывает опасения оттого, что его маленькая сестра Фатима выходит замуж в таком юном возрасте.

Когда Омар произнес эти слова, я созналась, что меня тоже терзает беспокойство, ведь Фатима была такой нежной и невинной и все эти годы находилась под защитой своей матери. Она не знала никого, кроме членов своей семьи. С другой стороны, в нашей культуре принято, чтобы у женщины с юных лет был хороший муж, который ее защищает. И я лишь молилась о том, чтобы Мухаммед оказался хорошим мужем для моей Фатимы.

Через несколько недель после свадьбы моей дочери Омар пришел ко мне с очень серьезным лицом. Сын сказал мне:

— Мама, я хочу, чтобы ты поехала рожать ребенка в Сирию. Я отвезу тебя. — Он помолчал. — Мы возьмем с собой младших детей.

Я так удивилась, что ничего не ответила. Ни одна из жен Усамы еще не покидала Афганистан — даже по такой важной причине. И потом, я уже родила одного ребенка в этой стране — мою младшую дочь Рукхайю.

Сказать по правде, мне ни разу не приходила в голову мысль об отъезде.

Но Омар казался одержимым этой идеей. Он настаивал, чтобы я согласилась. Он сказал:

— Мама, если ты не попросишь у отца разрешения уехать, я сделаю это за тебя.

Я с изумлением смотрела на своего красавца-сына: его карие глаза горели решимостью. Кто бы мог подумать, что самый чуткий из моих сыновей станет самым отважным и бесстрашным за эти годы? Нелегко было противиться могущественной воле Усамы. Но мой храбрый сын готов был это сделать. Я любила его еще сильнее за это мужество и искреннюю заботу обо мне и младших братьях и сестрах.

В те напряженные дни нелегко было найти способ хоть в чем-то убедить моего отца. По своей натуре он был крайне упрям и всегда торопился сказать «нет», когда у кого-то из его сыновей появлялись собственные идеи. Я знал, что мне понадобится время, чтобы изложить свою мысль, и лучше сделать это наедине, тщательно подготовив свою речь. Я не мог упоминать предостережения Абу-Хаади, иначе бы моего друга строго наказали. А должен говорить с отцом только о здоровье матери, о том, что она нуждается в специальном уходе в связи с предстоящими родами. Но трудно было выбрать момент, когда отец оставался один. Его все время окружали преданные соратники, которых распирало от желания постоянно топтаться возле него.

Как-то раз отец созвал на совещание всех своих бойцов. Мы с братьями тоже потащились за всеми следом, размышляя, что такого могло случиться.

Отец заговорил о радости самопожертвования, о том, что для мусульманина величайшая честь — отдать жизнь за дело ислама. Я окидывал взглядом комнату, пока отец говорил, изучая лица его бойцов. И заметил, что старшие испытывали легкую скуку, но у молодых, недавно вошедших в «Аль-Каиду», лица сияли.

Когда совещание закончилось, отец созвал всех своих сыновей, даже самых маленьких. Он отпустил своих людей, в том числе тех, кто всегда держался подле него. И я подумал, что мне представляется возможность поговорить о здоровье матери и о том, что ей нужен хороший врач, чтобы родить своего одиннадцатого ребенка.

Отец пребывал на редкость в хорошем расположении духа после успешного разговора с бойцами. У него, несомненно, был дар вдохновлять юнцов жертвовать своими жизнями. Выходя из комнаты совещаний, я заметил нескольких молодых бойцов, царапавших свои имена на листке — списке смертников.

Взволнованным голосом отец начал говорить:

— Сыновья. Садитесь рядом, в кружок. Мне надо вам кое-что сказать.

Когда мы сели у его ног, отец произнес:

— Послушайте меня, сыновья, на стене мечети висит листок. Он для мужчин, которые хотят проявить себя как добрые мусульмане. Для тех, кто вызвался стать смертником, взорвав бомбу.

Он посмотрел на нас выжидательно, глаза его блестели.

Впервые в жизни мы не глядели в пол. Мы с удивлением воззрились на отца, но никто не проронил ни слова. Что до меня, то я был так изумлен, что слова, вертевшиеся у меня в голове, застряли в горле.

Отец не сказал нам, что мы должны добавить свои имена к списку смертников, но его слова и ожидание, ясно читавшееся на лице, подразумевали, что этим мы доставили бы ему великое счастье.

Никто не шевелился.

Отец повторил свои слова:

— Сыновья мои, на стене мечети висит листок. Он для тех, кто вызвался стать смертником, взорвав бомбу. Те, кто хочет отдать жизнь во имя ислама, должны вписать свое имя в этот список.

И тогда один из моих младших братьев, слишком юный, чтобы понимать, что такое жизнь и смерть, поднялся на ноги и с благоговением в глазах кивнул отцу. А потом побежал в сторону мечети. Маленький мальчик вызвался стать смертником.

Я пришел в ярость и наконец обрел дар речи:

— Отец, как ты можешь просить о подобном своих сыновей?

В последние месяцы недовольство отца моим поведением росло. Я приносил ему одни разочарования: сын, который отказался быть его преемником, который мечтал о мире, а не о войне. Он уставился на меня с явной враждебностью и махнул рукой:

— Омар, ты должен кое-что понять. Ты занимаешь в моем сердце ничуть не больше места, чем любой другой мужчина или мальчик в этой стране. — Он взглянул на моих братьев. — Это в равной степени относится к каждому из моих сыновей.

Отец выказал нам свои истинные чувства. Его любовь к сыновьям была лишь слабым проявлением физического родства, она не проникла в глубь его существа, и его сердце осталось не тронутым отцовской привязанностью.

Эта горькая правда причинила мне жестокую боль. Наконец-то я знал, где мое место. Ненависть отца к его врагам была куда глубже, чем любовь к сыновьям. И в тот самый момент почувствовал, что буду дураком, если потрачу зря еще хоть одно мгновение своей жизни.

Я знал теперь, что уеду, и уеду очень скоро. И, покидая отца навсегда, буду сожалеть ничуть не больше, чем он, посылая на смерть собственного сына. Единственной трудностью для меня была организация отъезда матери и ее детей.

Мы с братьями молча ушли. Только младший из нас порадовал гордость отца, выразив готовность пожертвовать собой ради его джихада.

Прождав еще несколько дней, я наконец получил возможность переговорить с отцом наедине. Увидел, как он идет из одного здания в другое. Перед этим я долго сидел в засаде, стараясь выждать момент, когда рядом с ним не будет всей его свиты.

И хотя он сделал вид, что не замечает меня, я заговорил:

— Отец. Меня беспокоит здоровье моей матери. Она уже в том возрасте, когда рожать детей становится опасно. Ты не разрешишь мне отвезти ее в Сирию, к ее матери? Думаю, тогда не будет риска ее потерять.

Отец ничего не ответил, но быстро взглянул мне в лицо. Я знал, что в последнее время чувства отца ко мне охладели до такой степени, что это принимало угрожающие для меня формы.

Но меня ничто не могло остановить, Я стал одержим, как несколько лет назад, когда донимал отца разговорами о том, что ненавижу насилие, заполонившее всю мою жизнь.

И на следующий день я вновь обратился к нему с той же просьбой.

Я все время умолял его об одном и том же: отвезти мать туда, где ей будет лучше рожать ребенка. Старался хотя бы раз в день напомнить ему об этом, иногда дважды в день — и всегда в присутствии других мужчин, потому что больше не представлялось случая остаться с ним наедине.

После десяти дней такого преследования отец в конце концов прислал за мной одного из своих людей. Я пошел к отцу с неохотой, опасаясь, что он, устав от моих приставаний, решил посадить меня под замок.

Когда я вошел, он встретил меня без особой радости, но оказалось, что мои доводы возымели действие.

— Хорошо, Омар, — согласился он, — твоя мать может поехать в Сирию рожать ребенка.

Он посмотрел на меня с неприязнью, словно давая мне последний шанс передумать.

— Да, отец. Я отвезу ее.

Он воздел руки к небу.

— Помни, Омар: тебе придется держать ответ перед Господом.

Другими словами, отец хотел сказать, что, по его мнению, покидая его в такой момент, я предавал свою веру. Я повторил:

— Да, отец. Я отвечу перед Господом. Я отвезу мать в Сирию.

Отец вздохнул, потом подозвал к себе одного из своих людей и дал ему немного денег. Потом дал мне знак взять деньги у того из рук.

— Если ты будешь бережлив, этого хватит, чтобы добраться в Сирию. Помни, ты отвечаешь за безопасность матери.

— А дети? Можно матери взять с собой младших детей?

Отец помолчал, потом высказал свое решение:

— Она может взять Рукхайю. И Абдул-Рахмана.

Рукхайе было всего два года, так что это меня не удивило. Абдул-Рахман поможет нам с матерью в дороге. Но как же другие дети, которым мать была необходима?

— А как же Иман? Ладин? — спросил я.

Иман было всего девять, а Ладину пять. Оба ребенка были очень застенчивыми, они привыкли все время проводить с матерью. Я не хотел оставлять их в Афганистане, потому что, увезя мать из этой страны, надеялся уговорить ее не возвращаться назад.

Но отец был слишком хитер: он знал, что мать не сможет навеки расстаться с Иман и Ладином.

— Нет. Иман и Бакр (так отец называл Ладина) должны остаться со мной. Только Рукхайя и Абдул-Рахман. Больше никто.

Я попытался снова. Стал умолять его отпустить малышей с нами, но он нетерпеливо вскинул руку:

— Нет. Ты же знаешь, что спорить бесполезно. И больше не заговаривай об этом. Только Рукхайя и Абдул-Рахман.

Я кивнул. Я сделал всё, что мог. Побеспокоюсь о младших детях потом. А пока отвезу мать туда, где она будет в безопасности.

Получив разрешение отца, я помчался домой сообщить матери, что мы скоро уезжаем. Хоть она и ни разу не выражала желания уехать, я увидел, как ее лицо просияло, правда, она огорчилась, узнав, что Иман и Ладин останутся здесь.

Но в тот момент я об этом не думал.

Мы уезжали из Афганистана.

Наша радость тут же сменилась огорчением. Когда мать сказала Иман и Ладину, что ненадолго уедет, оба разнервничались и выглядели до смерти напуганными. После долгих объяснений малышка Иман приняла с покорностью свою судьбу, потому что привыкла делать то, что ей велят, но Ладин никак не мог успокоиться. Он плакал жалобно и безутешно, оттого что мать уезжала без него. И даже мысль, что у него появится новый братик или сестренка, не помогла унять его страдания.

Меня продолжали терзать раздумья о больших планах отца — тех, о которых меня предупреждал Абу-Хаади. Я молился, чтобы отец отменил их или хотя бы отложил до того момента, когда мне удастся вытащить отсюда Иман и Ладина.

В день отъезда мы все были на нервах. Ладин продолжал ныть, умоляя взять его с собой. Наконец он совсем раскис и громко зарыдал. Он следовал за мной по пятам, дергал за штанину и повторял:

— Братец, возьми меня с собой. Братец, возьми меня с собой.

Мне пришла в голову мысль схватить его украдкой, когда никто не видит, и, шепнув, чтобы сидел тихо, засунуть под матрас в кузов машины, но мне не представилось такой возможности. Отец и его люди все время наблюдали за нами, их зоркие, словно у ястребов, глаза не упускали ни одной мелочи. Кроме того, отец решил, что моя сестра Фатима и ее муж Мухаммед проводят нас до границы Пакистана.

Честно говоря, меня это обрадовало. Дороги Афганистана опасны, там полно головорезов. Но они дважды подумают, прежде чем наброситься на трех вооруженных мужчин.

Я крикнул матери, что пора ехать. Она медленно подошла ко мне, Фатима встала возле нее. Сестра держала на руках маленькую Рукхайю. Мне предстояло первому вести машину, и я уселся за руль. Мухаммед и Абдул-Рахман заняли места впереди, а мать с девочками забрались на заднее сиденье.

И вдруг я увидел, что отец идет к автомобилю. Сердце мое замерло. Я испугался, что он передумал. Но он только хотел попрощаться с матерью. Они что-то тихо сказали друг другу — я не расслышал слов.

Я не испытывал грусти, покидая отца. Я уже много лет восставал против того, что он делал. Трагедия заключалась в том, что пришлось оставить здесь Ладина и Иман. Бросить младших брата и сестру на произвол судьбы… Это было самым трудным решением в моей жизни.

Уезжая прочь от отца и его переполненной ненавистью и насилием жизни, я обернулся, в последний раз взглянув на его высокую фигуру, вскоре исчезнувшую вдалеке. И в тот момент понял, что бежал из Афганистана не в поисках счастья. Единственное, чего я искал, — это мирная жизнь.

Я почувствовала на себе взгляд Усамы, когда садилась в большой черный автомобиль. Я раздумывала, попрощается ли со мной муж, потому что он вел себя странно перед моим отъездом — все время молчал. Как только я забралась на заднее сиденье машины, муж направился ко мне и остановился перед открытым окошком, внимательно глядя на мое лицо, скрытое под паранджой.

Муж удивил меня, сказав:

— Наджва, что бы тебе ни говорили, знай — я никогда не разведусь с тобой.

Я изумленно воззрилась на него. Развод? Я и не думала о разводе. Я ехала в Сирию рожать своего ребенка.

Усама добавил:

— Как только будешь в состоянии путешествовать, возвращайся вместе с ребенком.

— Муж мой, я так и сделаю, — ответила я. — Вернусь сюда с ребенком, как только смогу.

Усама улыбнулся, зная, что я не лгу. За все годы нашего брака я ни разу не солгала мужу.

Я ощущала какую-то неприязнь между Омаром и Усамой. Омар не повернулся попрощаться с отцом, а Усама не предпринял попытки заговорить с сыном. Меня не посвятили в то, что произошло между мужем и сыном, потому что ни тот, ни другой не любили обсуждать личные вопросы, но я чувствовала: какая-то серьезная причина вызвала это отчуждение. С того времени как Омар подрос, его жизненный путь все больше расходился с дорогой, по которой шел его отец. Я знала, что он с ранних лет любил отца сильнее, чем другие мои дети, но что-то разрушило эту любовь.

В ту самую минуту Омар завел мотор. Он сидел за рулем — сильный и несгибаемый, исполненный решимости не проявлять никаких эмоций. Но в последнюю секунду он не сдержался и обернулся посмотреть на отца. Я тоже оглянулась, но тут же пожалела об этом, потому что вновь увидела моего малыша Ладина: он одиноко стоял посреди дороги и плакал, потому что его мама уезжала. Иман была неподалеку, рядом со старшим братом, Мухаммедом, и старалась не показывать своих чувств. Но на лице малыша Ладина отражалась вся глубина его горя. Он не сдержался и побежал за машиной. Поравнявшись с ней, он закричал Омару:

— Братец, возьми меня с собой. Прошу тебя, разреши мне поехать с мамой. Братец, прошу тебя.

Омар опустил стекло и, помахав брату рукой, крикнул:

— Мы возьмем тебя в следующий раз, Ладин. Обязательно возьмем.

Материнское сердце было разбито. Мои младшие дети сильно напуганы. Накануне вечером я разговаривала с ними обоими и пообещала от всего сердца:

— Я скоро вернусь. Будьте храбрыми. Я вернусь.

И я знала, что вернусь. Я не собиралась навсегда покинуть своих детей.

Я глубоко вздохнула и переключила все внимание на Фатиму. Фатима и ее муж собирались проводить меня только до границы Пакистана, а там Омар, Абдул-Рахман и мы с Рукхайей сядем в такси, которое отвезет нас в пакистанский аэропорт. Оттуда полетим в Сирию.

— Фатима, — сказала я, — позаботься об Иман и Ладине.

— Я позабочусь, мама. Не волнуйся.

Мы все замолчали и молчали долго, потому что поездки по дорогам Афганистана всегда утомительны и опасны, и все пассажиры внимательно осматривали холмы, тянувшиеся с двух сторон дороги. Хоть Усама и выделил нам для поездки самый новый, самый лучший джип, все равно дороги были так ужасны, что через час мы чувствовали себя так, словно нас избили тяжелыми дубинами.

Я была уже на седьмом месяце, и мне приходилось совсем несладко. Мне было плохо и никак не удавалось занять удобное положение. Рукхайя требовала много внимания и ползала все время по мне и по Фатиме. Фатима уже много лет помогала мне, ухаживая за младшими братьями и сестрами. Я знала, что моя девочка станет прекрасной матерью, но поскольку она была еще так молода, я надеялась, что ее первая беременность наступит не скоро.

Муж Фатимы, Мухаммед, сказал нам, что ехать на машине придется три дня, и все три дня нас могут поджидать опасности. Афганистан оставался землей, где правит беззаконие. Здесь продолжались бесконечные стычки между племенами, кругом шастали банды головорезов, грабившие путников. Мы слышали, что они нередко убивали своих жертв. Я старалась прогнать от себя тревогу — со мной ехали трое мужчин, вооруженных автоматами. К тому же у каждого имелись еще пистолет и гранаты. Правда, в Афганистане у всех было такое оружие, так что те, кто нападал на путешественников, наверняка был экипирован не хуже.

Мужчины почти не разговаривали друг с другом, лишь изредка обменивались отрывистыми репликами — в основном докладывали, что они видят в окно автомобиля. Омар продолжал вести машину, а Абдул-Рахман высматривал признаки опасности с левой стороны дороги, тогда как Мухаммед следил за правой. Фатима внимательно глядела в заднее стекло, чтобы никто не подобрался к нам с тыла. Так что я чувствовала себя в надежных руках.

Я старалась не думать о том, что будет, если на нас все же нападут разбойники. Но мысленно вспоминала, что Усама рассказывал мне об оружии. После переезда в Афганистан он несколько раз отводил меня и других жен в тихое место и показывал, как держать оружие и куда нажимать, чтобы пуля вылетела из ствола. Каждая из нас брала в руки тяжелый пистолет мужа и делала, как он показывал, но вскоре Усама понял, что для нас это было всего лишь небольшое развлечение. Когда мы пытались стрелять по мишеням, которые он расставлял на большом камне, кажется, ни одна из нас так ни разу и не попала. Теперь настал день, когда мне могли понадобиться навыки стрельбы, и я жалела, что так и не постаралась стать хорошим стрелком.

Моя дорогая Фатима настояла, что будет спать на земле возле машины, вместе с мужем. Абдул-Рахман спал рядом с ними. Омар отказался прилечь и стоял в дозоре с автоматом наготове. Мы с малышкой Рукхайей спали в относительно комфортных условиях — если только беременной женщине и маленькому ребенку вообще может быть комфортно на маленьком сиденье машины.

Так мы путешествовали три дня и две ночи. И, к сожалению, должна заметить, что в машине мы были не одни — нашими постоянными спутниками были страх, опасность и усталость.

По прошествии этих трех дней нам всем не помешало бы хорошенько помыться, но тогда нас это мало волновало. Главное — мы добрались благополучно. Как ни грустно, пришло время расставаться с Фатимой и Мухаммедом. Мухаммед сказал, что отдохнет по эту сторону границы, а потом поедет назад без остановок. Я не знала, как такое возможно, но знала одно: моя дочь вышла замуж за сильного, решительного человека. Если кто-то и способен сделать нечто подобное, то это Мухаммед.

Омар, Абдул-Рахман, Рукхайя и я проделали остаток пути на такси. Я не могла не вспомнить, как когда-то наша семья путешествовала в больших черных машинах, сопровождаемая целой свитой. Теперь мы были бедны, и больше не приходилось рассчитывать на особое отношение. Жизнь очень-очень сильно изменилась.

Мы приехали в аэропорт и сели на самолет до Сирии. Мы выглядели жалко: грязные и измученные. Но я не снимала свою паранджу, так что никто не мог догадаться, что под ней скрывается Наджва Ганем бен Ладен. Одежда мусульманок тоже имеет свои преимущества.

Словами трудно описать радость, вспыхнувшую в моем сердце, когда после семи долгих лет я вновь увидела мою дорогую маму и любимых братьев и сестер.

После Афганистана Сирия показалась мне обителью покоя. Наконец-то я могла ни о чем не волноваться, и это было так здорово. Я навещала родных и отдыхала. К моменту рождения своего одиннадцатого ребенка я чувствовала себя прежней Наджвой — здоровой и крепкой. Я призналась Омару, что он был прав: мне действительно нужны были уход и забота, чтобы родить этого ребенка. Я родила девочку, ее назвали Нур — это имя выбрал Усама в честь своей сводной сестры, которая умерла в 1994 году.

Когда я глядела на малютку Нур, лежавшую у меня на руках, меня вдруг поразила одна мысль: после двадцати пяти лет брака мне исполнился сорок один год, и я стала матерью одиннадцати детей. Когда я была подростком и жила в доме матери, то и не мечтала иметь одиннадцать ребятишек. Но теперь любила каждого из моих детей самой нежной материнской любовью.

В это время мой сын Омар строил разные планы. Он так и не смирился с потерей семейного наследства, и его главной целью было восстановить свое саудовское гражданство. Семья его отца любезно предложила помощь, и похоже было, что это начинание увенчается успехом, но требовалось время на рассмотрение его просьбы.

Потом я выяснила, что мой сын строил планы, касавшиеся не только его самого, но и других членов семьи. Омар хотел вернуться в Афганистан, но только чтобы забрать Иман и Ладина в Сирию.

Тогда я решила поговорить с ним, объяснить Омару, что не могу бросить своих детей. Я сказала ему:

— Сынок, Иман и Ладин должны оставаться там, где они сейчас. Я поеду к ним. Они не смогут приехать ко мне.

Я помолчала, взглянув на малышку Нур.

— Когда Нур исполнится три месяца, я вернусь в Афганистан.

Омар взмолился:

— Мама, я слышал ужасные разговоры. Грядут чудовищные события. Ты должна оставаться за пределами Афганистана.

Я уже много раз слышала от Омара эти предостережения, но я была лишь жалким подобием самой себя без своих шестерых детей, оставшихся в Афганистане. К тому же я — жена человека, которого не ослушалась ни разу в жизни.

— Омар, — снова сказала я, — я вернусь в Афганистан, сынок. Там мой муж и мои дети.

Омар продолжал настаивать:

— Мама, прошу тебя, держись подальше от Афганистана. Грядет великая беда.

— Омар, если приближается опасность, тогда я тем более должна вернуться. Там остались мои малыши. Им нужна их мама.

Мы оба не могли ни на минуту выбросить из головы Иман и Ладина. Омар признался:

— Я не могу спать, думая о них. Если б я только мог остановить машину и сунуть в нее малыша Ладина, когда он бежал рядом. Если б я только мог!

Я посмотрела на сына, и грусть сжала мне сердце. Я знала свое место в этом мире — я жена Усамы бен Ладена, мать его детей. Я должна была вернуться туда, где мое место, к своим детям. Другое дело — Омар. Мой самый чувствительный и чуткий сын никогда не принимал жизнь, которую ему предлагал отец. Он никогда не будет счастлив со своей семьей, хотя меня терзали опасения, что и без семьи он не будет счастлив.

Вскоре мне позвонил Усама, чтобы узнать, благополучно ли прошли роды. Он спросил меня, когда Омар повезет нас назад в Афганистан. И тогда я сказала ему, что Омар, возможно, не вернется. Усама помолчал, а потом только сказал, что в таком случае мне надо будет прилететь из Сирии в Пакистан. Он пришлет Османа, нашего пятого сына, встретить нас. Если Омар не вернется в семью, тогда Осман позаботится о своей матери.

Настал день, когда я попрощалась со своей семьей в Сирии. Омар был еще там, ожидая получения саудовского паспорта, после чего собирался поехать в Джидду и начать там все сначала, как мой старший сын Абдулла.

Перед самым отъездом Омар снова стал умолять меня остаться, но я в который раз ответила:

— Я должна вернуться туда, где мое место, сынок, к своим детям.

На этом мы распрощались.

Обратная поездка была такой утомительной и неприятной, что я начисто выбросила ее из памяти. Я скучала по Омару сильнее, чем могла предположить, ведь мой четвертый сын преданно оберегал меня уже много лет. Теперь он остался в Сирии, а я уехала без него в Афганистан. Меня сопровождали Абдул-Рахман и Осман, но оба были слишком заняты дорогой, отслеживая возможные опасности. Мне одной приходилось заботиться о новорожденной крошке и двухлетней дочери. Оба ребенка выплакали море слез, пока это кошмарное путешествие не закончилось.

Несмотря на предупреждение Омара об опасности, поджидавшей нас в Афганистане, стены нашей базы в Кандагаре показались мне гостеприимными и родными.

Муж быстро подошел ко мне и нашей малышке. Ладин скакал без остановки, радуясь возвращению матери. Милая Иман была тоже счастлива, но стояла тихо, ожидая, пока мать ее обнимет. Другие жены были в добром здравии и тоже радовались моему возвращению и тому, что мы можем обменяться новостями. Я приехала весной 2000 года, и весь этот год я провела, наслаждаясь общением со своими детьми, хотя и сильно скучала по тем, кого со мной не было, особенно по Омару.

Самым большим сюрпризом для меня стало то, что мой юный сын Мухаммед, которому только-только исполнилось пятнадцать, заговорил о женитьбе.

Мухаммед сказал, что влюблен в дочь Абу-Хафса, ближайшего друга моего мужа и одного из главных командиров. Мухаммеду не представилось случая пообщаться с дочерью Абу-Хафса, но он видел ее и страстно влюбился.

Мой муж и Абу-Хафс отказали Мухаммеду, сказав, что он слишком молод, как и невеста — она была младше моего сына на несколько лет.

Но мой сын унаследовал силу воли своего отца и не принимал отказа. Он так замучил отца и Абу-Хафса, что те сдались и согласились устроить ему встречу с девушкой, разумеется, в присутствии родных, как принято в нашем обществе. Дети пришли в такой восторг друг от друга, что отцы согласились на помолвку — долгую помолвку. По крайней мере, таков был план.

И вот объявили о помолвке и подписали все необходимые документы. Но, разумеется, брак не был осуществлен, поскольку ни Мухаммед, ни его невеста еще не достигли зрелости.

Все надеялись, что официальная договоренность успокоит Мухаммеда и он дождется, когда ему исполнится семнадцать — этот возраст мой муж считал подобающим для жениха.

Но у сына были на этот счет свои планы.

Как-то ночью в октябре 2000 года, когда все вокруг спали, мой неугомонный сын тихо пробрался в конюшню отца и взял оттуда лошадь. Он шесть часов мчался на ней по опасной территории и проскакал более тридцати миль от нашей базы в окрестностях Кандагара до самого города. Перед самым рассветом он добрался до дома Абу-Хафса.

Абу-Хафс испугался, услышав громкий стук в дверь. Он осторожно подошел посмотреть, стоит ли хвататься за оружие.

Перед ним стоял Мухаммед, который дерзко и громко заявил:

— Я здесь, чтобы заявить права на свою невесту.

Мухаммед был храбрее большинства своих сверстников, ведь он посмел разговаривать так с самим Абу-Хафсом — сильным и бесстрашным воином и отцом, который со всей серьезностью относился к вопросам семейной чести.

Мухаммеду повезло, что его не отколотили палкой, а пригласили в дом Абу-Хафса. Там он не смолкая говорил и говорил, пытаясь убедить будущего тестя, что свадьба должна состояться чем раньше, тем лучше.

Абу-Хафс проводил Мухаммеда до базы, чтобы встретиться с Усамой. Их обоих обеспокоило, что Мухаммед подвергал свою жизнь опасности, добираясь ночью до Кандагара — верхом и в одиночку.

И двое мужчин, ставших лучшими друзьями в дни войны с русскими, решили, что пора устроить пышную свадьбу своих детей. Жених и невеста были так счастливы, что предстоящая свадьба стала большим событием — ее планировали несколько месяцев. Пригласили даже родственников из Саудовской Аравии. Было решено, что свадьба Мухаммеда состоится в январе 2001 года. Мать Усамы со своим мужем и один из ее сыновей собирались по такому случаю приехать в Кандагар.

Январь наступил совсем скоро. Свадьбу отпраздновали пышно, много веселились и смеялись. Давно я не видела Усаму таким довольным. Он любил Абу-Хафса как брата и радовался, что брак их детей связал их семьи навеки.

Как всегда, мужчины и женщины праздновали свадьбу по отдельности. После свадьбы Мухаммед и его невеста поселились рядом со мной и были совершенно счастливы. Я полюбила жену сына, как собственных дочерей.

Меня так радовало возвращение к детям в Афганистан, что я совершенно забыла мрачные предсказания Омара относительно будущего.

За четыре месяца, которые я провел в Сирии в конце 1999-го и начале 2000 года, я немногого добился, разве что научился ждать. Я был решительно настроен требовать назад права гражданина Саудовской Аравии. Никогда не считал настоящим свое суданское гражданство. Я был саудовцем, по крайней мере им родился.

Мои попытки удержать мать и ее младших дочерей в Сирии провалились. Мать не могла расстаться с остальными детьми, а может, и с единственной жизнью, которая была ей знакома и которую она вела вот уже двадцать шесть лет, — с жизнью жены своего мужа.

С момента ее отъезда я впал в апатичное состояние, но каждый день с тревогой ожидал услышать об ужасной катастрофе, причиной которой послужил мой отец. К счастью, первые месяцы 2000 года прошли тихо, никаких новостей о новых атаках из Афганистана не приходило. Я стал убаюкивать себя мыслью, что Абу-Хаади ошибся или мой отец стал осторожнее, опасаясь, как бы мулла Омар не вышвырнул его из Афганистана, если он снова затеет что-то против Соединенных Штатов или Саудовской Аравии.

Настал радостный день, когда мне сообщили, что мое прошение о выдаче саудовского паспорта удовлетворено. Я давно не был так счастлив, как в тот день, когда получил назад свое имя и гражданство — никогда не соглашался с решением отца изменить данные в моем паспорте перед отъездом из Судана. Я улыбался так широко, что были видны все зубы. К счастью, теперь некому было их подсчитывать.

Эмоции, переполнявшие меня от мысли, что я снова стал гражданином Саудовской Аравии, были даже сильней, чем можно вообразить. Я решил немедленно вернуться в страну, где родился. В страну, которую любил.

Самым лучшим моментом возвращения был приезд в Джидду. Я не видел город своего детства восемь долгих лет. И теперь наслаждался всем вокруг: пейзажами, запахами, людьми. Навестил семью моего отца, которая сыграла главную роль в осуществлении моей мечты. К кому еще я мог обратиться, если не к родным?

Я столько всего хотел сделать, но первым делом посетил священную мечеть в Мекке. Возблагодарил Бога, что не поддался искушению вступить на путь своего отца, что мне хватило сил противостоять жизни, полной насилия, хотя я был юн и податлив.

После этого волнующего события вернулся в Джидду и радовался каждому дню, шаг за шагом строя свою новую жизнь. Я впервые встретился со многими родственниками из семьи бен Ладен — раньше отец намеренно держал нас подальше от своих родных.

Среди прочих родственников была и Ранда Мухаммед бен Ладен, сводная сестра отца и моя дорогая тетя — она на несколько лет моложе моей матери. Не ставя мне в вину поступки моего отца, тетя Ранда взяла меня под свое крыло.

Тетя была одной из самых умных женщин, каких я когда-либо встречал. Она многого достигла в жизни. Тетя стала первой женщиной Саудовской Аравии, добившейся официального разрешения управлять самолетом, а потом получила медицинское образование и лечила всех членов семьи, когда они болели.

Почему-то тетя проявила большой интерес к моему будущему. И хотя мои родственники бен Ладены дали мне какую-то несложную работу, она заявила, что если я хочу добиться успеха, то должен вернуться в школу. Она очень серьезно за это взялась и позвонила в Министерство образования, чтобы устроить мне собеседование. Я сказал ей, что отправлюсь туда, но не был уверен, что смогу вновь через это пройти. Школа вызывала у меня жуткие воспоминания.

Годами я сталкивался с чудовищной злобой учителей в школе Обайи бен Кахаб в Джидде — один учитель был особенно жесток, ему не следовало работать с детьми. Я решил вернуться в ту школу и найти его. Он так часто избивал меня, что мне хотелось выманить его из школы и хорошенько поколотить палкой, чтобы он хоть раз почувствовал, каково это.

Перенесенные в детстве унижения были так чудовищны, что, оказавшись на пороге той школы, я ощутил дрожь по всему телу. И хотя мне было уже девятнадцать и я вырос высоким и сильным мужчиной, но вновь почувствовал себя беспомощным ребенком.

Однако это не могло меня остановить. Я хотел высказать тому жестокому мерзавцу, что о нем думаю. К моему разочарованию, он уволился много лет назад. Никто не мог сказать мне, где он живет. Мне не удалось найти никого из тех учителей, что когда-то мучили меня и братьев. И понимая, что отомстить не удастся, я ретировался.

Визит в школу заставил меня серьезно задуматься о предстоящем собеседовании, устроенном тетей Рандой. Мне пришлось признать, что я неуч. Отец прервал наше обучение в школе, когда мне было всего двенадцать. И с тех пор мне преподавали только религию. Хотя религиозные знания и были важны, я понимал, что необходимо полноценное образование, чтобы сделать карьеру в бизнесе. Я заметил, что мои кузены были весьма образованны и знали многое о таких вещах, о которых я и понятия не имел. Меня беспокоило, что я был совсем не подготовлен к жизни, не то что они.

И я решил последовать совету тети Ранды.

Отправляясь на собеседование в Министерство образования, я заплутал. В том районе было столько огромных зданий! По ошибке я попал в здание, где размещалось несколько телевизионных компаний. Не зная, что нахожусь не там, где надо, стал осматривать все вокруг и искать дверь, на которой значилось, что это отдел образования.

Охранник что-то заподозрил и попросил предъявить документы. Я спокойно протянул ему паспорт. Увидев мое имя, он чуть не помешался. И когда я признался, что я сын Усамы бен Ладена, он меня арестовал!

Меня отвели в Харас аль-Ватани — штаб-квартиру саудовской армии — и засунули в маленькую комнатку для допроса.

Пришли двое мужчин и, перекрикивая друг друга, стали задавать вопросы: что я делал на телевидении, куда направлялся и зачем. Охранник, арестовавший меня, начал врать, что заподозрил, будто я замышляю что-то нехорошее — якобы он увидел, как подозрительно я разглядываю здание. Похоже, он уже размечтался, что получит награду за предотвращение террористического акта!

После его слов все запаниковали. Меня отвели в более надежное место и бросили в камеру. Я прождал там шесть часов, не зная, что мне делать, а какие-то люди все время приходили и таращились на меня. Мне было стыдно тревожить из-за этого своих родных: боялся, что они решат, будто я нарушил закон. Поэтому не стал никому звонить.

Наконец прибыл какой-то генерал. Мне повезло, он оказался умным человеком. Он спокойно задавал мне вопросы, а я отвечал и рассказал всю правду. О том, что меня пригласили на собеседование в Министерство образования, но я заблудился. Я и понятия не имел, что зашел не в то здание, и просто ходил от кабинета к кабинету в надежде найти нужный отдел.

Тот добрый генерал улыбнулся и сказал:

— На мой взгляд, вы не похожи на террориста.

Он встал, пожал мне руку и пошел отдать приказ о моем освобождении.

На следующий день я вернулся в тот район и нашел нужное здание. В Министерстве образования все были очень любезны. Меня направили в школу, где учились дети в возрасте от семи до двенадцати, но имелись и специальные классы для таких учеников, как я, у которых не было возможности окончить школу.

Наступил первый день учебы. Никогда в жизни мне не было так стыдно. Здоровый парень, ростом больше метра восьмидесяти, шел в школу, где учились маленькие дети. Директор сразу дал понять, что я ему не нравлюсь, спросив:

— А ты что здесь делаешь? Ты слишком стар для школы, даже для специального класса. Встань в сторонке. — И заставил меня стоять на пороге школы, пока всех учеников не распределили по классам и не рассадили. Только после этого он позволил мне войти.

Когда в тот же день директор узнал, что я сын Усамы бен Ладена, его неприязнь ко мне удвоилась.

Каждый день директор все больше усложнял мне жизнь и мешал моей учебе. Он изобрел правило, по которому, если к моменту звонка я не сидел в классе, меня отправляли домой. При этом он заставлял меня стоять на улице, пока не придут остальные ученики. Таким образом, зачастую оказывалось невозможным попасть в класс вовремя.

Не скажу, что я единственный ученик, с кем обращались дурно. Всех учеников старше двенадцати лет здесь не любили, несмотря на то что это была школа со специальными классами для старших.

Я говорил себе:

— Вот где я оказался из-за своего отца.

Но я не позволял этим учителям сломить мое мужество. Сносил все унижения с бесстрастным лицом. Закончив этот непростой год, я сдал экзамены за шестой класс и получил соответствующее свидетельство.

После этого расстался со школой навсегда, осознав, что учителя в Саудовской Аравии никогда не позволят мне ее окончить. Я был слишком большим, слишком старым. К тому же — сыном Усамы бен Ладена.

Мне придется проложить себе путь в бизнесе без официального образования.

12 октября 2000 года произошло нападение на американский эсминец «Коул» в порту Адена, в Йемене. Пока «Коул» пополнял запасы топлива, приблизилось небольшое судно, люди на борту которого притворялись мирными рыбаками. Они помахали американским морякам, а те помахали в ответ. Когда судно подплыло к борту эсминца, раздался взрыв. Семнадцать моряков погибли, тридцать семь были ранены.

Узнав об этом, я почувствовал приступ тошноты. Интересно, отец отметил и этот день всеобщим ликованием, как взрывы в Африке?

Конечно, я не мог знать всей правды — теперь я знал не больше, чем любой другой гражданин Саудовской Аравии. Я больше не был частью того мира, не смотрел изнутри на происходящее за его пределами. Теперь я стал чужаком, глядевшим на тот мир извне, со стороны. И честно говоря, мне больше нравился вид со стороны, хотя я по-прежнему продолжал волноваться за мать и братьев с сестрами.

Прошло совсем немного дней, и в международных новостях объявили, что за взрывом эсминца «Коул» стояла «Аль-Каида», организация отца. Это и была та большая атака, о которой предупреждал меня Абу-Хаади? Инстинкт подсказывал, что нет. Несмотря на произведенные разрушения и человеческие жертвы, нападение на эсминец «Коул» было далеко не таким крупным терактом, как взрывы в посольствах. Слова Абу-Хаади ясно свидетельствовали, что предстоящая атака будет ужасающе грандиозной по масштабам.

Нервы мои были совершенно расшатаны, но мне не с кем было поделиться своими тревогами. В семье бен Ладен существовало молчаливое соглашение не обсуждать такие неприятные темы, как отец и его деятельность. Даже мой родной брат Абдулла редко произносил имя отца. Мой сводный брат Али жил в Мекке вместе с матерью, но нам с Али нечего было сказать друг другу. Воспоминания детства оказались так болезненны, что нам не хотелось воскрешать в памяти те дни.

И я мучился в одиночестве. Слова Абу-Хаади продолжали звучать в ушах, но я надеялся, что большое событие, о котором предупреждал мой друг, так и не произойдет.

В декабре 2000 года бабушка Аллия и ее семья получили приглашение поехать в Афганистан на свадьбу моего брата Мухаммеда. Она радовалась, что скоро увидит своего старшего сына.

Я не удивился, что не получил приглашения. Но меня поразило, что мой юный брат собрался жениться на дочери Абу-Хафса. На мой взгляд, и жених и невеста были еще совсем детьми.

Свадьба младшего брата опять напомнила мне о моем незавидном положении холостяка.

Когда бабушка вернулась со свадьбы, она пригласила меня к себе в дом. Мне не терпелось узнать новости о семье, об их жизни в Афганистане, но бабушка рассказала немного. Она заверила, что свадьба прошла пышно, а Мухаммед был очень счастливым женихом. Она также сообщила, что все родные здоровы. Услышав это, я вздохнул с облегчением.

Потом бабушка сильно удивила меня, сказав:

— Омар, твой отец очень сердится, что ты уехал из Афганистана. Он приказывает тебе вернуться.

Ошеломленный, я стал ее расспрашивать:

— Почему он сердится? Он не сердился, когда Абдулла вернулся в Саудовскую Аравию. Почему он зол на меня?

Она только произнесла:

— Я не знаю причин, по которым сердится мой сын. Он твой отец. Поезжай, Омар. Поезжай и выясни. Твой отец приказывает тебе это.

Это неожиданное послание совершенно выбило меня из колеи. Ни один сын не посмел бы проигнорировать такой ясный приказ отца. Но что заставило его отдать этот приказ?

Я обдумывал разные варианты. Возможно, это было как-то связано с Абу-Хаади. Может быть, отец провел специальное расследование, выясняя, почему я не вернулся из Сирии? И установил, что это как-то связано с предостережениями Абу-Хаади в отношении секретной миссии. И хотя Абу-Хаади всего лишь сказал мне, что мне надо бежать, даже эта информация угрожала его жизни — его могли казнить за измену.

Просил ли отец мою мать рассказать ему о наших с ней разговорах? Мать никогда не выдаст меня отцу по своей воле, но если он задаст прямой вопрос, она не посмеет солгать.

После целой недели раздумий и колебаний я решил сделать то, чего поклялся никогда больше не делать — вернуться в Афганистан.

Но поездка будет короткой. Съезжу ненадолго и вернусь.

Путешествие было сопряжено с такими трудностями, что я едва не повернул назад на афганской границе. Пока три недели готовился к самой опасной части поездки, чуть не убедил себя отказаться от своей затеи. Почему я должен повиноваться отцу? Сердечная связь между нами порвалась уже давно. Но чувствовал, что меня тянет туда против моей воли.

Вероятно, наше прощание с отцом не было достаточно полным и окончательным.

После весьма безрадостной и неприятной поездки мои глаза снова увидели кандагарскую базу.

Мать и братья с сестрами прыгали от счастья, увидев меня. Они подумали, что я вернулся, чтобы остаться. Я отвел мать в сторонку и сказал ей:

— Мама, бабушка Аллия сказала, что отец приказывает мне вернуться. Ты что-нибудь об этом знаешь?

Она покачала головой:

— Я ничего не слышала о таком приказе.

Проведя еще немного времени с матерью, отправился искать отца. Из-за слов бабушки я опасался, что наша встреча будет весьма драматичной.

Я искал его день или два, но не мог обнаружить, где он находится.

Наконец я заметил его. Отец шел умыться перед молитвой. Я быстро подошел к нему, боясь упустить.

— Отец, — сказал я, — я вернулся. Бабушка передала мне, что ты хочешь меня видеть.

— Сын, — ответил он с неожиданной улыбкой, — тебе не было нужды возвращаться. Ты рисковал напрасно.

Отец отвернулся от меня, умыл лицо, руки и ступни, а потом вошел в мечеть, чтобы помолиться.

Я стоял ошеломленный. Что же произошло? Я проделал этот длинный путь по опасным дорогам — и ради чего? Уж конечно, бабушка не передала бы мне послание от отца, если бы он не давал ей такого поручения.

Я озадаченно потряс головой. А потом отправился искать моего друга Абу-Хаади.

Тот не слишком мне обрадовался.

— Омар! — воскликнул он. — Что ты делаешь в Кандагаре?

Я рассказал другу о том, что передала мне бабушка, и о реакции отца. Абу-Хаади подумал несколько минут, а потом, убедившись, что мы одни, прошептал:

— Ты же знаешь своего отца, Омар. Когда твоя бабушка была здесь на свадьбе, твой отец, вероятно, скучал по тебе. Возможно, он загрустил, что потерял еще одного сына. Вероятно, у него случился приступ гнева, и он выразил свое негодование. А к тому времени, как ты получил от бабушки послание и вернулся, много воды утекло, и он забыл свой гнев.

Объяснение Абу-Хаади было не хуже любого другого.

А потом Абу-Хаади опять вернулся к старым предостережениям.

— Омар, — сказал он. — Даже не думай оставаться здесь. Возвращайся к своей новой жизни. Большой план все еще в силе. Это произойдет. Тебе надо быть как можно дальше. Я думаю, что многие из нас погибнут.

Мой друг решил подкрепить свои объяснения с помощью демонстрации.

— Помни, Омар, — сказал он, — прежние миссии были вот такими. — Он опустил ладонь почти до самой земли. — А новая миссия будет вот какого размера, — он поднял ладонь высоко над головой.

Ему удалось меня убедить.

— А как же моя мать? — напомнил я.

— Попытайся снова уговорить ее уехать. Я не знаю, когда случится это большое событие, но уверен, что момент приближается.

Я поверил Абу-Хаади. Теперь я должен уехать, и на этот раз навсегда.

Я остался на несколько недель, чтобы серьезно поговорить с матерью. На этот раз она не была беременна, так что подходящего предлога просить об отъезде не представлялось. Но я сказал ей:

— Мама, если ты не сможешь уехать со мной, все равно ты должна покинуть Афганистан. Прошу тебя, попроси у отца разрешения. Вдруг он тебе его даст.

Впервые в глазах матери я увидел тревогу. И надеялся, что мои предостережения пересилят ее наивную веру в то, что все в этом мире заканчивается хорошо.

Я хотел в последний раз повидать отца, сказать ему прощальные слова, но он все время куда-то спешил. Мне ни разу не представилось возможности остаться с ним наедине и поговорить. Я еще не видел прежде, чтоб он был так занят — то со своими людьми, то с какими-то многочисленными посетителями, — даже летом 1998 года, когда готовился взрыв американских посольств.

Я подумал: вероятно, отец планирует то самое большое событие, которого боялся Абу-Хаади.

Я попрощался с Абу-Хаади. У сурового солдата на глазах выступили слезы, когда он произнес:

— Омар, мы больше не увидимся в земной жизни, но мы встретимся с тобой в раю.

Труднее всего было прощаться с матерью, братьями и сестрами, с болью в сердце осознавая, что мы, наверное, уже никогда не увидимся.

Когда я расставался с матерью, в последний раз сказал ей:

— Прошу тебя, мама. Оставь это место. Возвращайся в реальный мир.

Приезд моего сына снова всколыхнул поутихшую тревогу. Я не могла думать ни о чем, кроме его предостережений. Впервые я почувствовала, что Омар прав, что мне лучше покинуть Афганистан. Впервые за все годы брака с Усамой хотела взять детей и вернуться в дом своей семьи в Сирии. Но у меня не хватало храбрости заговорить об этом с мужем.

Я начала непрерывно думать об отъезде, стала одержима мыслью выбраться из Афганистана. Однако не хотела уезжать без моих детей, по крайней мере тех, кто еще не связал себя узами брака. А это Абдул-Рахман и четверо младших — Иман, Ладин, Рукхайя и Нур.

Четверо моих детей — Саад, Осман, Мухаммед и Фатима — имели здесь супругов и поэтому были привязаны к Афганистану. Я знала, что они со мной не поедут.

Я боялась поговорить с Усамой, пока не измучилась вконец. Тревоги Омара стали моими тревогами. Когда эти тревоги переросли в жуткий страх, я наконец осознала, что стану счастливее, если хотя бы попытаюсь поговорить с мужем. Если Усама мне откажет, то приму всё, что мне пошлет Господь. Если скажет «да», то приму это как знак, что должна уехать.

Жаркое лето заканчивалось, наступил август. И тогда я решила, что пришло время поговорить с мужем. Не желая тратить свои нервы попусту, спросила прямо:

— Усама, можно мне поехать в Сирию?

Усама не шевелился. Он долго смотрел на меня, раздумывая. За годы нашего брака Усама не раз говорил, что все его жены вольны уехать в любое время, если захотят это сделать. Он сказал:

— Ты хочешь уехать, Наджва?

— Да, муж мой. Я хочу поехать в Сирию, в дом своей матери.

Мы с мужем не говорили о разводе, потому что я об этом не просила. Я только хотела уехать в Сирию с младшими детьми.

Усама спросил:

— Ты уверена, что хочешь уехать, Наджва?

— Я хочу поехать в Сирию.

Он кивнул, лицо его погрустнело. Он сказал:

— Да, Наджва. Да, ты можешь уехать.

— Можно моим детям поехать со мной?

— Можешь взять Абдул-Рахмана, Рукхайю и Нур.

— А Иман? И Ладин?

— Нет, Иман и Ладин не поедут. Их место рядом с отцом.

Я кивнула, понимая, что не смогу переубедить Усаму, хоть и не догадывалась почему. Ведь и Иман, и Ладин были еще совсем маленькими.

— Хорошо. Я возьму с собой Абдул-Рахмана, Рукхайю и Нур.

Усама сказал:

— Я всё устрою. Ты уедешь через несколько недель.

Потом муж отвернулся и ушел, словно мы только что обсуждали самые незначительные вещи.

Меня стали терзать сомнения. Возможно, Омар ошибся. Возможно, не было причин уезжать.

Усама приходил ко мне еще несколько раз до отъезда. Он снова сказал мне, как и в прошлый раз, когда я ездила в Сирию рожать Нур:

— Я никогда не разведусь с тобой, Наджва. Даже если тебе скажут, что я с тобой развелся, знай, что это неправда.

Я кивнула. Я верила мужу, зная, что наши родственные узы гарантируют преданность Усамы. К тому же я не искала развода.

В утро нашего отъезда вручила мужу кольцо — символ лет, проведенных нами вместе. Усама вошел в мою жизнь с первых ее дней. Он был моим двоюродным братом. Потом женихом. Потом отцом моих детей.

В начале сентября 2001 года мой сын Осман увез меня из Афганистана — от моих сыновей Саада, Мухаммеда и Ладина и от дочерей Фатимы и Иман. Материнское сердце разбилось на мелкие осколки, когда маленькие фигурки младших детей растаяли вдали. Но я спасла Абдул-Рахмана, четырехлетнюю Рукхайю и двухлетнюю Нур. За все время нашей поездки по Афганистану я не переставала молиться, чтобы на земле настал мир и все могли вернуться к нормальной жизни. Уверена, что этого хочет любая женщина на свете и любая мать.

Теперь, после всех тех ужасных событий, произошедших вскоре после моего отъезда из Афганистана, я могу думать и чувствовать только своим материнским сердцем. В сердце матери живет глубокая печаль о каждом потерянном ребенке. Никто не увидит, как мои сыновья превратятся в мужчин. Никто не увидит, как мои дочери станут мамами. Больше я не порадуюсь улыбкам на их лицах, не смахну с их глаз слезы. Сердце матери отзывается болью на каждую потерю, на каждую смерть — не только моих детей, но каждого ребенка в этом мире. Оно отзывается на горе всех матерей.

Жуткий вопль и раздавшиеся вслед за этим взволнованные голоса прервали мой глубокий сон. Я находился в тот день в доме бабушки в Джидде. Мой дядя стремительно ворвался ко мне в комнату и прокричал громко и сбивчиво:

— Посмотри, что натворил мой брат! Посмотри, что натворил твой отец! Он разрушил наши жизни! Он уничтожил нас!

Он продолжал кричать:

— Скорее! Иди и посмотри, что сделал мой брат! Посмотри, что сделал твой отец!

Я поспешно оделся и последовал за ним в комнату, где стоял телевизор. Увидел языки пламени, вырывавшиеся из высоких зданий. Я понятия не имел, что это за здания.

Вскоре я всё узнал: Америка подверглась серьезному нападению.

То, что мы увидели и услышали, было настолько чудовищным, что трудно осознать произошедшее. И хотя дядя прямо выразил свои опасения, никто из нас не хотел верить, что тот, кого мы знали и любили, стал причиной страшной катастрофы, представшей у нас перед глазами.

Несмотря на предостережения Абу-Хаади, казалось невозможным, что мой отец один виновен в том хаосе и ужасе, охватившем Америку. Атака была слишком невероятной — такой масштабной, что только какой-нибудь супердержаве под силу ее организовать. Куда значительнее того, что предсказывал Абу-Хаади, подкрепляя жестами свои слова.

Неужели это и была миссия отца? Уверен, что нет.

И вдруг я вспомнил событие, показавшееся мне сперва сном — настолько оно было нереальным. Накануне вечером раздался неожиданный телефонный звонок — моя мать звонила сказать, что вняла моим советам и набралась мужества попросить отца об отъезде. Она уже покинула Афганистан и звонила мне из Сирии. С ней две ее малютки — Рукхайя и Нур, а еще Абдул-Рахман. Другие дети остались в Афганистане.

— А Ладин? — быстро спросил я.

Мать, помолчав, ответила:

— Он остался с отцом.

Сердце мое сжалось, когда я узнал про брата.

И в свете сегодняшней катастрофы меня словно громом поразила мысль о том, какова была истинная причина того, что отец согласился на ее отъезд. Неужели он разрешил ей покинуть Афганистан, потому что знал, что вскоре произойдет?

Увидев горящие башни-близнецы, я позвонил матери и узнал, что она тоже смотрит новости в Сирии. Но она была слишком ошеломлена и не могла рассуждать здраво. Наш разговор длился совсем недолго.

Члены огромной семьи бен Ладен поступили так же, как моя мать. Они молчали. Никто не вспоминал о случившемся. Дядя больше не высказывал предположения, что мой отец стоял за этой атакой. Бабушка отказывалась даже допустить мысль, что ее сын как-то связан со взрывом зданий.

Я тоже тешил себя надеждами, находя миллион причин, почему отец не мог совершить это чудовищное злодеяние. Я не хотел признать, что отец мог быть виноват в случившемся.

Только значительно позже, когда он лично взял на себя ответственность за эту атаку, я понял, что сомнения стали непозволительной роскошью. Пришлось перестать тешить себя мечтами и надеяться, что весь мир ошибся и не мой отец стал причиной этого ужаса. Услышав аудиозапись, в которой отец заявлял, что взрывы в Нью-Йорке это его заслуга, я вынужден был посмотреть в глаза правде и признать: именно он стоял за событиями 11 сентября 2001 года.

Это повергло меня в жесточайшее уныние.

Все знали, что американский президент Джордж Буш не оставит случившееся безнаказанным. Мы ждали, когда же мощная американская армия нанесет ответный удар. Я жил в постоянном страхе, думая о братьях и сестрах — об ужасе, который им придется пережить под градом массированных бомбардировок Америки.

Никто из родных не получил вестей от отца, хотя раньше ему всегда удавалось связаться с нами, когда ему это было нужно.

Все члены семьи бен Ладен были так подавлены, что редко разговаривали даже на самые безобидные темы. Все погрузились в грустные размышления.

Наконец мучительное ожидание завершилось. 7 октября 2001 года американцы отплатили за теракт массированными бомбардировками, каких прежде не видывал Афганистан. Они продолжались весь октябрь и часть ноября.

Тысячи людей в Афганистане погибли. Люди бежали на границы страны, спасаясь от обстрелов. Арабские репортеры часто сообщали о погибших бойцах — почти все они тоже были арабами. Я видел фотографию Абу-Хафса и слышал, что его дом уничтожила бомба. Вероятно, вместе с ним погибло много людей. Я думал о брате Мухаммеде и его юной жене. Неужели они тоже погибли?

В другой раз я увидел на экране размытое изображение Абу-Хаади. Он был мертв. Я вернулся в памяти к тому дню, когда Абу-Хаади сказал, что я должен уехать, иначе погибну вместе с ним. Он был прав: он погиб, а я жив. Я вспомнил, что он даже подготовил себе саван и держал под рукой. Интересно, нашелся ли добрый человек, который завернул его тело в этот саван перед тем, как похоронить.

Я ничего не слышал о своих братьях и сестрах, зато постоянно появлялись свидетельства о том, что видели моего высокого отца. Зная, что Осман одного роста с ним, я надеялся: возможно, на изображениях, сделанных со спутника, моего брата иногда принимали за отца.

Вероятно, отец вернулся в Тора-Бора — на гору, которую считал своим домом. Его трудно будет там отыскать, потому что никто не знал ту местность так же хорошо, как мой отец. Я вспомнил, что он узнавал там каждый камень и знал точное расстояние от одного валуна до другого. Потом я слышал в репортажах, будто отец отослал жен и детей в Пакистан и сам последовал за ними.

Меня всегда будут преследовать воспоминания о малыше Ладине. Он был самым робким и пугливым ребенком в семье. Ему только-только исполнилось восемь, и он был слишком мал, чтобы остаться без матери. Неужели ему тоже приходилось сейчас карабкаться по этим валунам и петлять по секретным тропам, где отец так давно заставлял меня ходить пешком до самых границ Пакистана. Больше всего я гневался на отца за то, что он не отпустил Иман и Ладина вместе с матерью.

С тех страшных дней прошло много времени. Я пережил немало разочарований. Но знавал и радости. Многие люди пытались причинить мне вред — я не назову здесь их имен. Зато другие великодушно предлагали руку помощи — мои родственники из семьи бен Ладен, родные матери в Сирии, египетское правительство и президент Хосни Мубарак, шейх Хамад бин Халифа аль-Тани, эмир Катара, и король Саудовской Аравии Абдула ибн Абдул Азиз аль-Сауд.

Моя мать жива и здорова, заботится о своих юных дочерях. Думаю, я сыграл свою маленькую роль в их спасении. Что же до других моих братьев и сестер: Саада, Османа, Мухаммеда, Фатимы, Иман и Ладина, — то я не имею ни малейшего понятия, что с ними стало, живы они или погибли. Я не видел никого из них с 2001 года, и, насколько я знаю, ни у кого из членов семьи нет о них сведений. За эти годы я дважды женился, у меня родился сын — мой обожаемый малыш Ахмед. Дорогая тетя Ранда недавно умерла от рака яичников, оставив глубокую печаль в сердцах всех, кто ее любил.

За все эти годы потерь и сожалений я примирился с правдой о своем отце — Усаме бен Ладене. Я знаю, что с первых дней войны в Афганистане, с первых сражений с русскими он убивал людей. Он признался в этом еще очень давно, когда я был его личным слугой в Афганистане. И я часто думал, что отец, вероятно, погубил уже столько людей, что убийства давно не приносят ему ни радости, ни сожалений.

Но я не такой, как отец. Он молится о войне, а я молюсь о мире.

Мы с ним пошли каждый своим путем, и каждый уверен в своей правоте.

Отец сделал свой выбор, а я свой.

Я наконец-то принадлежу самому себе.

Я научился жить своей жизнью.

Как писательница, в основном рассказывающая истории женщин, переживших драматичные и порой опасные события, я часто получаю предложения от разных мужчин и женщин поведать миру истории их жизни. Нечасто их рассказы меня по-настоящему увлекают.

Но когда весной 2008-го я получила электронное письмо на адрес одного из моих издателей, посланное, как утверждалось в письме, одним из членов семьи Усамы бен Ладена, я испытала живой интерес. Омар бен Ладен был четвертым сыном Усамы бен Ладена, печально известного лидера «Аль-Каиды», в конце концов признавшего свою роль в событиях 11 сентября 2001 года — в террористических атаках, случившихся в Нью-Йорке. Омар писал, что хочет поведать мне свои личные переживания, рассказать миру о том, как жила семья Усамы бен Ладена, как росли его сыновья.

Честно говоря, моя первоначальная реакция была весьма негативной. Воспоминания об 11 сентября наполняли таким ужасом мое сердце, что я не могла произносить имя Усамы бен Ладена без ненависти. Но из любопытства я позвонила в Египет, чтобы поговорить с Омаром.

Вскоре я узнала, что детство Омара было очень несчастным. После нашего первого разговора начала в Интернете поиск информации об Омаре. Несмотря на сочувствие, которое я испытывала к нему, как и к любому сыну жестокого отца, первоначальные мои открытия не вдохновляли. Имя четвертого сына бен Ладена мелькало в заголовках в связи с двумя обстоятельствами. Во-первых, пресса очень заинтересовалась тем, что он женился на женщине почти вдвое старше себя. Британские таблоиды пришли в неистовство из-за столь необычной новости и всячески преследовали супружескую пару.

Во-вторых — и это показалось мне более интересным, — Омар выступал против своего отца. Сын человека, призывавшего к насилию и убийствам неверных, смело высказывался против насилия и ратовал за мир. Это стало для меня большим сюрпризом. Насколько я знала саудовских мужчин, сыновья никогда не шли наперекор своим отцам. Я лично видела многих высокопоставленных принцев, дрожавших в страхе перед лицом своих дряхлых отцов. Саудовцы глубоко почитают своих отцов — такова удивительная особенность их культуры, по крайней мере в подавляющем большинстве случаев.

И то, что Омар призывал к миру, тогда как его отец приветствовал войну и насилие, заставило меня пересмотреть первоначальное решение отклонить его предложение. Любопытство мое усилилось. Каким отцом и мужем был Усама бен Ладен? Любил ли он своих жен и детей? Если да, то осознавал ли последствия своих чудовищных действий для его ни в чем не повинных детей? Еще несколько раз поговорив с Омаром по телефону, я сделала для себя много удивительных открытий в отношении частной жизни Усамы бен Ладена и его семьи.

Омар был маленьким десятилетним мальчиком, когда его семье пришлось покинуть Саудовскую Аравию. Он был подростком, когда их выслали из Судана. С тех пор его семья путешествовала по раздираемому войной Афганистану, управляемому в те дни жестоким «Талибаном». Из-за деятельности отца Омару пришлось жить в изоляции, не имея возможности получить образование. Годами он не видел многих своих родственников.

Похоже, Омар был миролюбив по натуре, но, не имея выбора, вынужден был расти возле учебного лагеря террористов. Его заставляли покидать своих любимых лошадей каждый раз, когда семье приходилось уезжать. Он видел, как его мать одного за другим рожала детей в условиях, становившихся все более и более суровыми. Три или четыре раза Омар находился на волосок от гибели. Ему пришлось расстаться с братьями и сестрами, которых он любил — шестеро из них остались в Афганистане.

Меня стали мучить новые вопросы. Заставлял ли Усама своих сыновей участвовать в сражениях? Пришлось ли его юным дочерям выйти замуж против своей воли? Был ли Усама бен Ладен жесток или добр по отношению к женам и детям? Что именно происходило за стенами его дома?

Усама бен Ладен всегда хранил в тайне сведения о своей личной жизни. И теперь появилась возможность открыть миру неизвестную правду о человеке, который потерял право на неприкосновенность частной жизни.

Я выяснила, что ни одна книга, написанная об Усаме бен Ладене и его семье, не создавалась при участии кого-либо из членов этой семьи. Была книга, написанная Кармен бен Ладен: «В мрачном королевстве. Моя жизнь в Саудовской Аравии», удивительно интересная — но посвященная совсем другой теме. Эти мемуары, ставшие бестселлером, рассказывают о впечатлениях женщины, вышедшей замуж за сводного брата Усамы бен Ладена, — о ее жизни в Саудовской Аравии и постоянных попытках развестись.

Получившая массу признаний книга Стива Колла «Бен Ладены» хорошо написана и основана на тщательных изысканиях автора, однако он не получал никакой информации из непосредственного источника — от самих членов семьи. Как указывает в книге сам автор: «В ответ на многочисленные просьбы об интервью за прошедшие три года члены семьи бен Ладен согласились оказать лишь очень незначительное содействие, в отличие от их родных в Йемене. Старшие члены семьи, живущие в Джидде, отказались от развернутых и сколько-нибудь содержательных бесед… Тем не менее, после того как рукопись была в целом завершена, мы с Джулией Тейт попытались проверить фактический материал о жизни бен Ладенов через представителей семьи. Но члены семьи через своих юристов прислали отказ ответить на большинство вопросов, предложенных нами».

Вскоре я узнала, что мать Омара была двоюродной сестрой и первой женой Усамы бен Ладена. Фактически она так и не развелась с супругом, хоть Наджва и не жила вместе с ним уже много лет. Я удивилась, получив письмо от Наджвы, в котором она рассказывала мне об Омаре. Ее письмо тронуло мое сердце: я понимала, чего ей стоило написать его какой-то незнакомой американке. От Омара я узнала, что его мать была очень консервативной мусульманкой, прожившей бо́льшую часть жизни в затворничестве. Таким женщинам нелегко общаться с представителями западного мира.

Но Наджва была матерью, гордившейся своим чутким сыном. Она рассказала мне чудесные истории о характере Омара и его жизни. Читая это письмо, я сочла своим долгом спросить у Омара, согласится ли его мать также поведать миру свою историю.

К моему удивлению, Наджва согласилась, но только потому, что сын просил ее принять в этом участие. Наджва совсем не хотела нанести вред Усаме своей книгой. И она соглашалась обсуждать далеко не все темы. Прожив бо́льшую часть своей замужней жизни в изоляции, она почти ничего не знала о войне в Афганистане и об участии ее мужа в джихаде. Но я была уверена, что многим, как и мне, будет интересно узнать, какой жизнью жила первая и самая главная жена Усамы бен Ладена.

И внезапно меня поразила мысль, что книга Омара будет первой, написанной человеком, родившимся бен Ладеном. Это будет единственная правдивая история о жизни близких известного террориста.

Я еще несколько раз поговорила с Омаром, спрашивая его о чувствах, которые он испытывал к отцу, и о том, что он думал о смерти всех тех невинных жертв его деятельности. Я отказалась бы принимать участие в написании книги, если б узнала, что Омар оправдывает эти жестокие убийства и полагает, что у его отца были на то веские основания. Меня беспокоило то, что я прочла в многочисленных статьях в Интернете: Омар всегда неопределенно высказывался о деятельности своего отца. Хотя Омар и заявлял о своем неприятии насилия, долгое время он, похоже, не мог принять тот факт, что его отец несет ответственность за события 11 сентября и другие чудовищные теракты. Но потом напомнила себе, что большинство людей отказываются поверить в то, что те, кого они любят, способны совершить злодейство.

И если сын не мог осознать, что его отец отдал приказ погубить столько невинных жизней мирных граждан — это было вполне объяснимо. Кроме того, теория заговора доминирует в общественном мнении многих жителей арабского мира. Большинство явных свидетельств того, что Усама бен Ладен принимал участие в событиях 11 сентября, исходили от американского правительства, которое ненавидят во многих арабских странах. Мало кто из арабов верит информации, исходящей из Вашингтона, Лондона, Берлина или Парижа.

После того как Усама бен Ладен выпустил множество аудио- и видеозаписей, в которых взял на себя ответственность за 11 сентября, его сын наконец признал, что именно отец отдал приказ о тех атаках. Омара явно шокировали некоторые из тех записей. Как он ни хотел верить в лучшее, он не мог дольше цепляться за надежду, что его отец невиновен.

Узнав много подробностей о жизни Усамы бен Ладена, его семьи, а также командиров «Аль-Каиды» и солдат, которые стали занимать все больше места в жизни Омара по мере того, как он взрослел, я почувствовала всем сердцем: это очень важная история и ее надо рассказать. Я уверена, что стоит узнать как можно больше о человеке, который стоял за смертью стольких невинных людей, и трудно глубже проникнуть в частный мир Усамы бен Ладена, чем взглянув на него глазами его первой жены и четвертого сына.

Мать Усамы, Аллия Ганем, родилась в 1943 году в Латакии (Сирия). После замужества с Мухаммедом бен Ладеном в 1956году переехала в Саудовскую Аравию, где 15 февраля 1957года, в Рияде, родился их единственный ребенок, Усама. Когда Усаме был всего год, Аллия забеременела во второй раз, но потеряла ребенка после несчастного случая.

Вскоре Аллия попросила у мужа развод. Во второй раз она вышла замуж за Мухаммеда аль-Аттаса.

Аллия и Мухаммед аль-Аттас родили в браке четырех детей — трех сыновей и дочь. Усама жил со своей матерью, отчимом, тремя братьями и сестрой в районе Машраф города Джидды, где он вырос и куда привез свою двоюродную сестру и первую жену, Наджву.

Говорят, Аллия как любящая мать до сих не может принять тот факт, что ее сын связан с событиями 11 сентября 2001 года. Вплоть до начала 2009 года Аллия и Мухаммед проживали в том самом доме, где родился Усама.

Наджва Ганем родилась в 1958 году в Латакии (Сирия), в семье Ибрагима и Набихи. До брака с Набихой Ибрагим был женат пять раз, но это были моногамные союзы. От предыдущих браков появился только один сын, Али. Набиха стала шестой и последней женой. У Ибрагима и Набихи родились пятеро детей. Они появились на свет в следующем порядке: Наджи, Наджва, Набиль, Ахмед и Лейла. Наджва вышла замуж за своего кузена Усаму в 1974 году.

У Наджвы и Усамы родились одиннадцать детей. Наджва переехала с мужем из Саудовской Аравии в Судан, а затем в Афганистан. В период между 7 и 9 сентября 2001 года Наджва покинула Афганистан. Теперь она живет со своей семьей в Сирии.

Первый ребенок Наджвы и ее старший сын родился в Джидде в 1976 году. Будучи старшим сыном, Абдулла занял самое почетное положение среди детей Усамы бен Ладена. Став подростком, Абдулла высказывал собственное мнение относительно происходящего в семье и событий, влияющих на жизнь его близких. Абдулла покинул семью, уехав из Хартума, в 1995 году, когда отправился в Джидду, в Саудовскую Аравию, и женился на своей двоюродной сестре, Тиайбе Мухаммед бен Ладен. Абдулла предпочел остаться в Джидде с женой и детьми, где основал небольшой бизнес. Теперь он живет тихой жизнью, избегает прессы и публичности, но по-прежнему близок с матерью и часто навещает ее в Сирии.

Первый ребенок и первый сын Хадиджи от Усамы родился в Джидде, в Саудовской Аравии. После развода Хадиджа уехала из Хартума и вернулась в Саудовскую Аравию вместе с десятилетним Али. Несколько лет назад Али был арестован службами безопасности Саудовской Аравии и обвинен в незаконном хранении оружия. В 2008 году, проведя не один год в заключении без суда, Али приговорен к пятнадцати годам тюрьмы. Семья верит, что Али невиновен.

Первый ребенок Харийи и первый сын родился в Джидде в 1989 году. К 2001 году он по-прежнему был единственным сыном Харийи. Он остался с матерью и отцом в Афганистане, и неизвестно, выжил ли он после американских бомбардировок. В 2008 году появилась аудиозапись «Аль-Каиды», на которой содержалось выступление Хамзы. Омар утверждает, что запись была сделана раньше, до сентября 2001 года, когда Хамаза был еще юным подростком — тогда Усама искал волонтеров, чтобы произвести запись. Из всех сыновей вызвался один Хамза. Если он уцелел при бомбардировках в 2001 году, то, вероятно, живет с отцом.

Первый ребенок и первая дочь Сихам родилась в Джидде в 1988 году. В 1999 году отец устроил ее свадьбу: Хадиджа вышла за саудовского боевика «Аль-Каиды» по имени Абдулла, когда ей было всего одиннадцать лет. Хадиджа оставалась в Афганистане с матерью и мужем во время бомбардировок. Неизвестно, выжила ли она.

Первый ребенок и первая дочь Амаль родилась предположительно в 2001 году. Сегодня достоверной информации о ней не имеется.