Сияющий мир 27 века, мир расцвета технологий, межзвездных перелетов, бронированных армад, стерегущих покой Отчизны. Мир Российской Директории, ее друзей и недругов…
Насыщенный авантюрами и добрым юмором роман «Пилот-девица» рассказывает читателям о судьбе отважной деревенской девушки Василисы Богатеевой, родившейся в небольшом космическом государстве Большой Муром. И о тех приключениях, веселых и опасных, через которые прошла Василиса на своем нелегком пути от дочери деревенского старосты на отдаленной языческой планете до курсантки космической академии в подмосковном городе Подольске.
Читатель побывает в форте космических пиратов, узнает правила охоты на наотарских василисков, научится варить взрывчатку вместе с учительницей химии из конкордианской школы, а также поймет как следует пилотировать космические авианосцы, потерявшие управление из-за прямого попадания гравитационного лазера коварных инопланетян.
1.1 — правка структуры, скрипты — krgz
К появлению чужаков деревенские готовились не один день. И все равно: флуггеры выскочили из-за медно-зеленой дубравы совершенно неожиданно.
На внешней подвеске обеих машин чернели контейнеры ЭМГП, электромагнитных гипнопарализаторов. Флуггеры шли на предельно малой высоте — трапперы не были уверены в радиусе действия парализаторов и решили перестраховаться.
Поначалу всё сработало именно так, как рассчитывал главарь отряда, датчанин со смутными норвежскими корнями, Свен Халле.
Первый же импульс парализаторов повалил на землю все триста с лишком голов деревенского стада.
Из штурманского блистера «Малаги» — небольшого транспортника, собранного в середине прошлого века трудолюбивыми марокканцами — Свену было прекрасно видно, как заодно с овцами вырубило четырех пастушьих собак, коротконогих и куцехвостых, и двух тщедушных пастухов в лохматых черных шапках.
— Если кто не понял, джентльмены, сегодня вечером у нас на «Бульдоге» барбекю из первосортной свежатины! — смакуя слова, объявил Свен. — Баранина отменная, отсюда вижу!
— А стопочку поднесут? К баранине-то? — надтреснутым голосом привычно страдающего похмельем человека поинтересовался по рации Анатоль, русский пилот второго флуггера, вместительной «Кассиопеи».
Анатоль, а по документам Анатолий Харин, был человеком немолодым и знал: ко всему хорошему надо готовиться заранее. Тогда получишь в два раза больше удовольствия — заранее и потом, когда радостное событие совершится.
— Стопочку? Если группа Чака Гренадера отыщет бражку у этих дикарей, — Свен имел в виду, конечно, деревенских, муромчан, — то налью, отчего не налить. А если нет у них бражки, будете запивать баранину растворимым спиртом, как всегда.
— Да им крыс травить можно, этим вашим растворимым спиртом, — страдальчески простонал Анатоль. Но продолжать мысль не стал — пора было заходить на посадку.
Садились, как и в предыдущие разы, на широкой гравелитовой отмели местной реки, слегка занесенной песком, и в это время года, при низкой воде — полностью сухой. Безымянная для трапперов, у деревенских река называлась Красной.
Если бы на Таргитае жили современные, цивилизованные люди, они наверняка оборудовали бы на отмели пляж с зонтиками, лежаками и удавами для фотографирования.
Но дикари и визоров-то, считай, не смотрели. А зонтиками не пользовались даже во время дождя, потому что у них — ретроспективная эволюция, а значит такие тараканы в голове, что не до пляжей. Это Свен Халле знал совершенно точно.
Первой, подняв фонтаны песка, села старушка «Малага».
Уступом вправо от нее усадил свою более тяжелую «Кассиопею» Анатоль. Это было нелегко — учитывая размеры машины.
Сам Анатоль никогда бы не додумался сажать в подобном месте тяжелую «Кассиопею». Да «Кассиопею» он на такое дело и не взял бы. Но Свен велел задействовать самый представительный флуггер, чтобы в него поместились и два багги, и как можно больше краденых баранов. А слово Свена в отряде — закон.
Слава Богу, Анатоль был пилотом с тридцатилетним стажем. Его квалификация компенсировала все минусы посадочной площадки.
Оба флуггера раскрыли грузовые ворота в корме и опустили аппарели.
Первым делом по ним сбежали на речной песок автоматчики — по два человека на флуггер.
Это была типовая охрана, которую трапперы привыкли выставлять сразу после посадки на любую планету — мало ли что.
Вслед за автоматчиками из тесного транспортного отсека «Малаги» выкатился багги ДИР-1200, то есть вездеход производства фирмы «Дитерхази и Родригес», с двигателем мощностью 1200 лошадиных сил.
Ну а вместительное брюхо «Кассиопеи» покинули два мобиля: такой же багги ДИР-1200 и шестиколесный сверхпроходимый крепыш ЗАЗ «Гаял».
На багги у Свена Халле, бывшего шеф-механика сети экстремальных отелей «Сахара», была легкая задвижка, он считал их идеальным наземным транспортом про всякую нужду (что было правдой отнюдь не всегда).
Именно на эти машины трапперы собирались грузить захваченные бараньи туши. Во время первых набегов на деревенские пастбища трапперы обязательно вооружали каждый багги двумя пулеметами MG-27, опасаясь гнева местных дикарей.
Однако оба налета прошли настолько гладко, что трапперы расслабились.
В этот раз только экипаж шестиколесного багги под началом Тото Красавчика не поленился установить пулемет на турель.
Весь вечер накануне Тото и трое его бомбил возились с установкой этой самой турели. Тогда как остальные обитатели «Бульдога», расхаживая вокруг с кружками какао, растворимого спирта и спирта с какао, упражнялись в остроумии на их счет.
«Смотрите как бы местные дикарки не приняли ваш пулемет за хер! Тогда нам точно не уйти! Застрянем в ихней деревне на полгода!»
Настроение было таким благостным, что даже личное оружие не все удосужились зарядить.
Зачем?
Деревня от пастбища далеко, сориентироваться и добежать до своих баранов никто не успеет. На лугу кроме пастухов никого нет, а пастухов вырубили парализаторы. Еще вопрос, поднимутся ли они когда-нибудь на ноги, ведь человек не баран, которому от парализатора ничего страшного не делается, психика у человека посложнее. Могут на больничку отправиться, а то и умереть от какого-нибудь микроинсульта. Впрочем, потеря для человечества небольшая, считал убежденный социал-дарвинист Свен.
Поблизости — ни одной живой души. Ну, может, в роще исполинских дубов какая-нибудь баба собирает в лукошко грибы. Ну даже пусть две бабы, четыре. И что? Вряд ли они прибегут с дубинами трапперов от стада отгонять!
Все три багги отъехали от флуггеров, забравшись в самую гущу полегшего стада. Выскочившие из них трапперы принялись, кряхтя и ругаясь, грузить в машины бараньи туши.
— Еще раз всем повторяю, — строго сказал в рацию Свен, который остался дежурить на борту «Малаги», — берем только ягнят и баранов, мужиков. Овцы, в смысле бабы — они невкусные. Смысла с ними возиться нет.
— А как их друг от друга отличишь? — осведомился подручный Тото по имени Крепыш Гручо. Он родился и вырос на отдаленной орбитальной станции, где даже микробы были наперечет, а детвора никогда не видела живых зверей крупнее морской свинки.
— Ты что, совсем дурак, Гручо?
Все заржали.
— Чего это баб, в смысле овец, не брать? — спросил парижанин Пьер. — Жалко бросать их тут! А если место останется?
— Ну если место останется, возьмем, — пожал плечами Свен.
Он знал по прежнему опыту, что его не шибко спортивные, отягощенные многочисленными дурными привычками компаньоны уже через двадцать минут, вдоволь наработавшись на погрузке туш немалого веса, запросятся домой к мамочке. Так что дай им бог хотя бы всех ягнят собрать, крутанам…
С первых же секунд приземления флуггеров за трапперами пристально следили пять пар внимательных недобрых глаз.
В густых кронах дубов, растущих в излучине реки Красная, были оборудованы гнезда для снайперов-«кукушек».
Двое «кукушек» — Ветеран и местный селянин Илья Беличья Гроза — и впрямь были отменными стрелками, опытными охотниками, бьющими соболя в глаз.
Остальные стрелки уже второе лето ходили у Ильи в учениках, а случалось даже, били дичь в местах, кишмя кишащих зверьем. Да, им никогда не доводилось бывать в серьезных передрягах — как Ветерану. Но всё-таки эти подмастерья стрелкового дела были хоть чем-то на прискорбном фоне прочих деревенских пацифистов.
Дело в том, что огнебойную охоту в деревне Красноселье не больно жаловали. Занимались в основном разведением скотины, а если что и промышляли регулярно, то двухметровых осетров ниже по течению реки. Бить кабанов с косулями из огнестрела считалось занятием неправильным, недобрым. А вдруг матушка Земля и батюшка Лес обидятся на такую жадность? Обидятся — и ка-ак взыщут!
Однако горечь и досада от последних трапперских налетов, ополовинивших деревенское стадо, были такими сильными, что заставили сельских парней взяться за контрабандные карабины и пойти в ученики к ворчливому, нелюдимому Илье.
Каждый стрелок-«кукушка» располагал карабином-полуавтоматом «Соболь-4», рацией, безбликовым биноклем и десятью загодя снаряженными обоймами.
А Ветеран и Илья Беличья Гроза сверх того имели московитские лазерные дальномеры «Френель». Эти устройства были нужны, чтобы, как объяснял Ветеран, «измерить расстояние до важнейших целей с точностью до метра».
«Важнейшими целями» смекалистый Ветеран назначил автоматчиков, охраняющих флуггеры.
Их требовалось снять в первую очередь, чтобы ватага Воеводы, сидящая в камышах (Ветеран именовал ее мудрено, «группой захвата и удержания взлетно-посадочной полосы»), могла без фатальных потерь пробежать стометровку по открытой местности между зарослями и трапперскими флуггерами.
Ветеран снял расстояние до обоих часовых, вальяжно растянувшихся на песочке у носовой стойки шасси «Кассиопеи», и переслал информацию по рации Ратиславу, снайперу, что обосновался в соседнем гнезде.
По уговору, в это же время Илья Беличья Гроза должен был замерить дистанцию до автоматчиков возле «Малаги».
Илья, хоть и был из местных и никогда не покидал родной деревни, с заданием справился играючи. Но вот беда — доложиться по рации забыл.
Ветеран вызвал Илью и встревоженным полушепотом спросил:
— Ну что там у тебя, брат? Готов стрелять?
— Да отчего ж не стрелять-то? — искренне удивился Илья. — Условились же об том!
— А чего молчишь тогда? Ведь я просил!
— Да запамятовал я, не серчай, — извинительно пробасил Илья.
Ветеран вздохнул. Ну что с них взять? В армии никто не служил. Понятия о дисциплине имеют самые приблизительные. Хотя стараются, ничего не скажешь.
— Ну ты хоть не запамятовал расстояние в прицел ввести? — осведомился он на всякий случай у Ильи.
— Обижаешь. Грамоте ученый, цифры разбираю… Ввел!
— Хорошо, — Ветеран прижал на рации кнопку общего вызова и сказал уже совсем по-военному четко:
— Внимание всем. На счет «три» стреляем. Р-раз… Два… Три!
Выдохнув «три!», Ветеран помедлил еще полторы секунды, чтобы завершить цикл дыхания — его тело должно было слиться с винтовкой в единое целое, как когда-то учили.
Затем нажал на спусковой крючок.
Жизнерадостно урчали двигатели багги, гудели вспомогательные силовые установки флуггеров и звуков стрельбы поначалу никто не услышал.
Даже предсмертный вскрик часового, бдящего близ аппарели «Малаги», утонул в этом шуме.
Ветеран самолично убил двоих автоматчиков, истратив на них для верности всю обойму.
Еще одного автоматчика завалил умница Ратислав, лучший из учеников Ильи.
А вот с последним — аргентинцем по имени Альфонсо — вышла незадача. Он получил только легкое касательное ранение плеча и успел спрятаться за колесо шасси. Там, в укрытии, Альфонсо нашарил в кармане рацию и поднял тревогу.
Поначалу никто из парней не хотел верить якобы раненому часовому, который, к тому же, не в состоянии сообщить ничего внятного. «Какое „стреляют“? Кто?» «Я не знаю, мадонна рамера! У меня дыра в плече!» «В заднице у тебя дыра, брат.»
Индус Зегдев вообще был убежден, что это — розыгрыш в исполнении записного весельчака с борта «Бульдога», Свистуна Хэнки. Тот любил всякие экстремальные приколы и голоса у них с раненым Альфонсо были почти неотличимы. И только когда Тото Красавчик, блюя алой кровью, как-то очень по-цирковому вывалился из кузова багги на землю с простреленной навылет грудью, до Зегдева дошло: не розыгрыш.
— Народ, они в камышах! Дикари в камышах! — закричал Свен по рации. — Бегут к нам, твари!
И впрямь, теперь не заметить «дикарей» было невозможно: толпа перепачканных грязью бородачей, одетых на охотничий манер, мчалась к флуггерам!
— Что у них, черт возьми, в руках?! — визгливым от страха голосом спросил Анатоль у Свена, который, хоть и был вожаком, сегодня исполнял обязанности пилота «Малаги» вместо слегшего от дизентерии Попрыгунчика Мэта. — Копья, что ли?
Вопрос Анатоля был непраздным. У аборигенов на вооружении состояли крайне странные штуки: трехметровые деревянные жерди с загадочными черными утолщениями на конце, а еще — вилы с добела наточенными зубьями.
Два самых рослых «дикаря» — а это были дюжий бортник по имени Млад и главный богатырь деревни Алеша — размахивали громадными деревянными молотками-киянками, казалось бы совершенно неуместными в век огнестрельного оружия.
Еще более необычными предметами экипировки дикарей являлись продолговатые штуковины, болтающиеся в заспинных кожаных чехлах.
Ну и наконец, загадку составляло содержимое вместительных деревянных ведер, которые волокли самые молодые бойцы отряда.
— Кажется, нас ждали. Это засада! — проявил сообразительность Анатоль.
В его голосе прозвучала неожиданная теплота. По правде сказать, и в предыдущие разы Анатолю, русскому по крови, было жаль наивных муромчан, остававшихся без стада, и он в каком-то смысле был даже рад, что в этот раз местные не сплоховали. К его счастью, эта теплота ускользнула от внимательного обычно Свена. Ему было не до тонкостей психологии.
— Какая, к дьяволу, засада! — зло прошипел Свен. — Мы позавчера сюда лететь решили. Откуда им знать то, чего мы сами не знали?!
Свен был уверен, что обнаглевшую деревенщину немедленно положат в четыре ствола часовые. Он еще не знал, какая судьба постигла несчастных стараниями «кукушек».
Вместо четырех стволов заговорил один — это был автомат Альфонсо, схоронившегося за колесом «Малаги».
Увы, даже его одного хватило, чтобы произвести в рядах нападающих заметное опустошение.
Вот упал на землю Влад Бычья Голова. Через секунду неестественно растянулся на песке его племянник, Гоемысл Златобрад. Будь на Таргитае современные реанимационные комбайны, умелые хирурги и лютые антибиотики, шансы пережить этот сумасшедший день у Гоемысла с Владом были бы.
Но всего этого на Таргитае не водилось.
Флуггеры были уже настолько близко, что многие из «дикарей», не сговариваясь, выхватили из заспинных чехлов четырехствольные самопалы и вжарили картечью по последнему уцелевшему часовому с автоматом — да так, что резину на колесе изорвало в лоскуты, а сам Альфонсо принял быструю, хотя и крайне болезненную смерть.
Если бы прямо в эту секунду Свен вместо того, чтобы лихорадочно тыкаться в панель управления «Малаги», спеша закрыть аппарель, схватил оба автомата «Алтай» (свой и положенный второму пилоту) и открыл огонь по дикарям, то, скорее всего, у него еще были бы виды на спасение.
Но драгоценные мгновения были упущены.
Волна атакующих на полной скорости расплескалась о шасси обоих флуггеров.
Самодельные дымовые гранаты легли под ветер. Вчера их полночи снаряжали деревенские бабы, макая связанное пучками сено в смесь селитры и древесной смолы (рецепт сообщил им всезнайка Ветеран).
Не все дымовухи занялись. Но тех, которые все-таки сработали, оказалось достаточно для нужного эффекта. Благо ветер был крепкий и удачный, его в деревне Красноселье называли ласково — «мордодуем».
Через минуту экипажи всех трех багги перестали четко различать, что творится близ флуггеров — серый жирный дым стоял непроглядной стеной.
Ветеран, наблюдая диспозицию из своего «кукушкиного гнезда» в ветвях дуба, одобрительно ухмыльнулся.
Это тоже было очень важной частью его плана. Только так, дымом, можно было оградить своих от опустошительного пулеметного огня с борта багги.
Теперь трапперам на пастбище, чтобы реализовать свое огневое преимущество перед деревенскими, у которых совсем не было современного автоматического оружия, требовалось вначале прорваться сквозь стену тяжелого низкого дыма.
Были, конечно, в этой уловке и минусы. Ветер дул так, что белесые дымные хвосты, растянувшись вдоль правого края пастбища, перекрыли снайперам обзор и теперь они помочь своим прицельным огнем не могли.
— Сувай покрепче, поглубже ему в гузно, чтоб струей не вышибло, — наставлял богатырь Алеша своего друга.
— Сую на совесть, как учили, — басил ему в ответ Гостибор, что есть мочи вталкивая в очередную днищевую дюзу «Малаги» массивный чоп из пакли. Чоп кое-как держался на длинном деревянном шесте и охотно оторвался, оставшись в дюзе, под первым же ударом деревянной киянки Алеши.
Ветеран очень гордился этой придумкой с чопами, хоть и не был ее автором.
Когда-то, еще школьником, он видел такой трюк в приключенческом фильме «Враг Объединенных Наций». Но, казалось Ветерану, его заслуг это не умаляло. В конце концов, одно дело знать ловкий прием, а другое дело — самому его применить!
Тем временем вторая команда в составе бортника Млада и его подручных — Дурилы, Корчмаря, Афанасия — заколотила чопы в носовые тангажные дюзы «Кассиопеи».
Согласно плану, они должны были законопатить все восемь днищевых дюз. Но когда они собирались приступать к кормовым, из дыма в считаных метрах от них показалось размалеванное под хищную акулью пасть рыло первого багги ДИР-1200.
За рулем машины сидел Бродяга Пит, траппер с двадцатилетним стажем. Во рту его дымила вонючая сигара из гидропонного табака.
Рядом с Бродягой Питом на сиденье выжидательно скрючился вооруженный всережимной винтовкой салага Шон Каролина. А за его спиной истерично поливал пространство перед собой из автоматического пистолета кореец Сенг.
Реакция у Шона была отличная. В доли секунды оценив обстановку, он осыпал пулями Дурилу с Корчмарем.
Дурила застонал и зажал рукой рану на животе — он схлопотал две оперенных пули-стрелы. Ох и больно же ему было!
К счастью, специальная группа гренадеров, выделенная Ветераном — в нее возле одной только «Кассиопеи» входили шестеро бойцов — ждала такого оборота событий.
В багги полетели самодельные зажигательные гранаты.
Корпус каждой гранаты — стеклянный поплавок от сети для ловли осетров. А внутри у них пузырилась густая адская смесь — близкая, но куда более зловредная и высокотемпературная родственница старинного «коктейля Молотова».
Почти все, конечно, с первого раза промахнулись.
Но даже одного удачного попадания хватило, чтобы вывести из строя обоих трапперов с переднего сиденья. Третий на ходу выскочил из запылавшего мобиля.
Потерявший управление багги промчался в каких-то сантиметрах от раненого Дурилы и с размаху плюхнулся в реку.
— Жалость-то какая! — откомментировал гибель багги Корчмарь, мужик хозяйственный и рачительный. Он-то уже мысленно присовокупил ценную машину к нищенскому автопарку деревни, насчитывающему одну легковушку, один трактор и два моторных велосипеда.
Но сражение с трапперами еще рано было считать выигранным.
Шестиколесный багги с пулеметом MG-27 и второй ДИР-1200, подскакивая на тушках невинно сновидящих баранов, тоже преодолели полосу дыма, после чего рывком остановились между «Малагой» и «Кассиопеей».
Сидящие в багги головорезы были полны решимости прийти на помощь своим коллегам на борту флуггеров.
После опустошений, произведенных в трапперских рядах снайперами, на каждом из этих багги оставалось по двое боеспособных мужчин. Не так много. Однако высокотемпный пулемет MG-27 стоил десятерых бойцов с обычными автоматами…
— Ложись! Ложись, я сказал! — скомандовал по рации Ветеран. — Весь огонь концентрировать на пулеметчике! Слышите? Весь!
Сам он со своего дуба еле различал спину пулеметчика сквозь клочья дымовой завесы. Ветеран выстрелил несколько раз, но расстояние было слишком большим — всё мимо, мимо. Увы, он не мог замерить точную дистанцию до цели — из-за того же проклятого дыма!
Но Ветеран надеялся, что Алеша, более опытный и сметливый, чем его товарищи, сможет поразить супостата метким броском зажигательной гранаты или, если повезет, картечью из самопала.
Увы, надежды Ветерана не оправдались. Алеша был занят раненым, своим внучатым племянником Жужей, а остальные мужики поспешили истратить гранаты на второй четырехколесный багги — эта цель оказалась ближе к ним и представлялась более соблазнительной.
И Ветеран, и Илья Беличья Гроза, и несколько деревенских с самопалами вели по пулеметчику беглый огонь. Но тот был будто заговоренный!
Словно бы чувствуя, что ему уже не уйти живым с этого зловредного пастбища, Ганс Мюльде — так звали пулеметчика — обрел несгибаемую решимость дорого продать свою никчемную жизнь.
Ему некуда было возвращаться — траппер не мог похвастаться ни семьей, ни домом. Однако Ганс был убежден: это так неправильно, так не по-пацански — умереть от рук неграмотных, вонючих дикарей из леса!
Преисполняясь возмущением и ненавистью к обстоятельствам, которые привели его сюда, Ганс давил и давил на спусковой крючок, благо лента была трехсотзарядная.
Пули высвистывали над песчаной отмелью роковую песнь смерти. И не было никого, кто решился бы в те мгновения приподнять голову над землей. Казалось, только пошевелишься — и всё, всё…
— Ну что же вы, ребята?! Ну сделайте же что-нибудь! — кусая ногти от досады и бессилия, ныл Ветеран в своем «кукушкином гнезде».
Но никто не отваживался вступить в единоборство с непобедимым MG-27.
Исход боя решили тщедушные пастухи Аврыло и Чиж, о которых все и думать забыли.
Это их, дикарей в черных лохматых шапках, презирал, снижаясь на флуггере, Свен Халле.
Это они сделали вид, что пали под воздействием парализующего импульса с борта флуггеров, чтобы усыпить бдительность трапперов («Где это видано? Стадо — и без пастухов!»).
На самом же деле обморок обоих пастухов был плодом чистого, хоть и небескорыстного артистизма.
У каждого под мерлушковой папахой имелся защитный шлем, набранный из нескольких слоев густой металлической сетки. Ее выдрал для них из воздушного фильтра потерпевшей крушение авиетки всезнающий Ветеран. Именно эти самодельные шлемы сделали парализующий импульс бессильным!
Меж тем, и Аврыло, и Чиж тоже располагали настоящими пистолетами. Они были вручены им накануне Ветераном и происходили из его личных оружейных запасов.
В пистолете Чижа было три патрона. В пистолете Аврыло — пять.
Много для самоубийства, мало для боя.
Но, как оказалось, вполне достаточно для Ганса Мюльде.
Аврыло хоть и был пастухом, но, заслышав торжествующую песнь вражеского пулемета, сразу смекнул: дело плохо, надо ребятишкам подсобить.
Едва не за шиворот волоча за собой семнадцатилетнего Чижа, оторопевшего от звуков боя, он побежал через пастбище, давясь кашлем и разгоняя дым.
В правой руке Аврыло сжимал пистолет, который, к чести своей, не забыл снять с предохранителя.
Внезапно из сплошной пелены дымзавесы показались задний бампер багги и широкая спина озверевшего пулеметчика.
Тот стоял, широко расставив сильные ноги. Не обращая внимания на стоны раненых и умирающих товарищей по бесславному грабежу, он щедро заливал свинцом всё, что видел перед собой.
— Гляди, вот он, — зачем-то сказал Чиж.
— Да вижу я, не слепой, — огрызнулся Аврыло и нажал на спусковой крючок.
Все пять пуль, что были в его обойме, попали в спину Ганса Мюльде. Но лишь одна из них нанесла ему смертельное ранение, чудом проскользнув в щель между пластинами его щегольского бронежилета немалой цены.
— Шайзе! — ахнул Ганс, с лихим удивлением констатируя, что мир из серого стал вдруг красным.
Пока работал пулемет Ганса, у трапперского вожака Свена Халле еще теплилась надежда, что ополоумевшие дикари вот-вот рассеются как ночной кошмар.
По крайней мере, за годы его трапперской карьеры он практически нигде не встречал со стороны пейзан сопротивления. Ну, хоть сколько-нибудь длительного сопротивления.
Но когда Ганс, раскинув руки, упал на спину, посылая небесам последнее «прости», Свен понял, что надеяться больше не на что. А ждать больше некого.
Даже если кто-то из ребят на пастбище ранен не смертельно, ему, Свену, все равно не выходить его в одиночку. Да и вообще, ничто так не улучшает карму, как вовремя предпринятый драп.
Свен привычным движением переключил реактор из холодного режима в теплый, подал высокое напряжение на контур маневровых дюз и включил воздухозаборники на продув.
Его решение было незамысловатым как кодекс чести трапперов: улетать к чертовой матери с этой поганой, заросшей лесом и заселенной сумасшедшими дикарями планетки, к своим, туда, где на орбите ждет его звездолет «Бульдог».
А те, кому удалось пережить эту мясорубку и сориентироваться в дыму — пусть эвакуируются «Кассиопеей». Вот она стоит, цела-целехонька.
В холодном высшем смысле его даже подлецом не назовешь. Он просто Свен, малыш Свен, который всегда гуляет сам по себе. И сматывается первым из любой заварухи. Потому что это правильно, джентльмены.
— Это Зегдев! Помогите! Умоляю! Заклинаю вас всеми вашими богами! — истерично вопил трапперский эфир.
Свен поморщился и выключил рацию — его успели достать эти вопли. Как бабы, честное слово.
«Малага» задрожала мелкой дрожью. Это включились обе ВСУ, вспомогательные силовые установки.
Они привели во вращение компрессоры воздухозаборников. Те погнали горячий воздух напополам с дымом по трактам системы маневрово-ориентационных дюз. В космосе их схема действия была иной, но в атмосфере они использовали в качестве основной массы рабочего тела обычный забортный воздух.
Всё шло вроде бы штатно. Свен даже позволил себе вспомнить о баклажке отменного стаута, что дожидалась его в холодильнике каюты на борту «Бульдога». То-то он попирует, когда вернется!
Если бы Свен не выключил рацию, в эти секунды он бы услышал встревоженный голос русского пилота Анатоля, который с борта «Кассиопеи» предупреждал его о том, что дюзы «Малаги» наглухо забиты всякой посторонней дрянью, которую напихали туда проклятые дикари. Но рация Свена… да, рация молчала.
— Поехали! — рявкнул Свен и дал тягу на все днищевые дюзы. Только так, с режима чисто вертикального взлета, можно было начинать маневры на этой сомнительной взлетно-посадочной полосе.
Струи раскаленного газа хлынули из камер сгорания к расширяющимся патрубкам, легированным тугоплавким хризолином, и в тот же миг силы хаоса овладели старушкой «Малагой».
Пять чопов из восьми были успешно выбиты струями газа. Однако еще три — задержались в дюзах из-за расплавления включенных в них мотков оловянной проволоки.
Из-за возникшей асимметрии тяги двухсоттонная машина мгновенно завалилась на левый борт.
Законцовка левой консоли рубанула по воде и глубоко ушла в ил. Так глубоко, что в следующий миг ее вырвало с мясом.
Флуггер продолжило нести влево, и уже в следующую секунду он накренился настолько, что сбоку от себя обезумевший от ужаса Свен увидел фары полузатонувшего багги.
Тут же оставшиеся чопы были наконец выбиты реактивными струями. «Малага», сохраняя крен в девяносто градусов, со скоростью гоночного болида понеслась над рекой, вспарывая водную гладь остатками левого крыла.
Затем последовал удар о высокий глиняный обрыв противоположного берега. В баках взорвалось топливо. Флуггер разнесло на куски.
«Эх, вместо стаута надо было эль брать…» — подумал перед смертью Свен.
Странным образом катастрофа «Малаги» отрезвила пилота Анатоля.
Он понял, что попытка бежать на «Кассиопее» обречена. Ведь ее дюзы тоже наверняка забиты.
Но что же делать? Сдаваться? Если бы вокруг него сужали кольцо альгвасилы где-нибудь на Цандере — он бы, конечно, так и сделал.
Отдать жизнь за пиратские идеалы он не подписывался. Но в том-то все и дело! Сдаться селянам было по-человечески страшно. Анатоль был уверен, что те, разгоряченные кровью, просто забьют его живьем на месте своими топорами, или что там у них в руках?
В общем, Анатоль решил, что с места побоища надо бежать на своих двоих. А дальше — будь что будет.
Он отбросил вверх пустовавшее сиденье второго пилота. Выворотил из углубления рюкзак с неприкосновенным авиационным запасом. После этого вынул четыре шпильки и ударом ноги свернул нижнюю часть кресла набок.
Под креслом открылся узкий люк аварийно-технологического лаза.
Через пятнадцать секунд подошвы ботинок Анатоля опустились на один из титановых подкосов носовой стойки шасси.
Труп автоматчика-охранника и обильно залитый кровью песок были в двух метрах под ним.
— Господи помилуй… — по-русски, с просительной интонацией нашкодившего ребенка прошептал Анатоль.
К счастью, ни одного из косматых врагов пока видно не было. Это придало почти пятидесятилетнему Анатолю юношеской прыти.
Он спрыгнул вниз и побежал к броду, который приметил скучающим взглядом еще в самом начале — когда всё было идеально и мысли всей трапперской шайки вертелись вокруг вечернего барбекю с местной бражкой.
Совершенно незамеченным он добежал до закраин дымовой завесы. Благо всеобщее внимание было отвлечено небывалым по местным меркам зрелищем — горящей «Малагой».
Лишь когда он пересек осушную отмель и захлюпал по зеленому речному мелководью, на него обратил внимание Илья Беличья Гроза.
Илья вскинул карабин и сделал несколько выстрелов. Промахнулся. Еще три выстрела…
Когда Анатоль уже карабкался на спасительный противоположный берег, очередная пуля Ильи наконец настигла его и проделала изрядную дыру в его бедре.
Завывая от чудовищной, выжигающей сознание боли, он, однако, не остановился.
Адреналин придавал ему сил.
Пилот так и видел себя распятым на частоколе этой растреклятой деревни — они ведь могут специально оставить его висеть там, живым, истекающим кровью, на сутки, на двое… В назидание другим ворам…
У них тут, в Большом Муроме, не добренькие Объединенные Нации. Здесь действует Губное Право, разрешающее органам деревенского самоуправления определять собственные меры пресечения за преступления против общины. Проще говоря: губить преступников так, как посчитает нужным деревенский сход.
Подгоняемый подобными правовыми размышлениями, Анатоль превозмог боль и поковылял в самую чащу леса, не забывая при том распылять на землю и кусты аэрозоль из спецбаллончика — средство, начисто отбивающее запах беглеца.
Пилот даже не бросил рюкзак, хотя нести его, с таким-то ранением, было ой как нелегко!
Не то чтобы его так волновал спальный мешок. Или аптечка с медикаментами, в которых он вообще не разбирался, не отличая аспирин от сенокса.
Просто он знал: там, в НАЗе, должна быть фляга спирта. А спирт — это счастье и радость. Или радость и счастье, порядок слов не столь важен.
Да, русский пилот Анатоль, а по паспорту Анатолий Степанович Харин был обычным алкоголиком.
Победа была добыта. Славная победа — по любым меркам! Хоть по деревенским таргитайским, хоть даже по армейским московитским.
Но долго и вдумчиво, в соответствии с местным обыкновением, радоваться своей трудной победе деревенские не имели возможности.
Нужно было срочно заметать следы побоища, пока товарищи погубленных лиходеев-трапперов, висящие на орбите в звездолете «Бульдог», не хватились и не выслали за пропавшими пяток-другой флуггеров.
Конечно, не будь с селянами Ветерана, никто и не подумал бы о какой-то там орбите, «Бульдоге», флуггерах.
Большинство жителей деревни Красноселье было уверено, что ноздреватый и лесистый блин таргитайской тверди плывет по волнам предвечного моря-окияна, который, в свою очередь, налит в хрустальную бадью, каковую за ручки держит дюжина выносливых ангелов.
Но Ветеран был мужиком опытным.
И — по местным меркам — подкованным в вопросах стратегии и тактики. Не зря же он двенадцать лет прослужил в армии Российской Директории и еще девять — в новообразовавшемся войске Большого Мурома, откуда и ушел в отставку в чине хорунжего!
Ветеран, в отличие от наивных, хотя и добрых сердцем сельчан, бывал не только на орбите, но и на других планетах. Не говоря уже о местной метрополии — Новгороде Златовратном, столице Большого Мурома.
Какая у трапперов организация, какие повадки — всё это Ветеран представлял себе отнюдь не только по московитским сериалам «Найти и уничтожить» и «За гранью добра». Нравы этого жестокого и алчного отребья были ведомы ему по собственному опыту службы на разновсяческих фронтирах.
— У них там, у лиходеев, корабль на небе, — пояснял Ветеран красносельским мужикам. — Оттуда, с корабля, они всё видят, что тут, на земле происходит. Ну, не «всё-всё»… Но многое. Особенно то, что касается их собственных машин. Поэтому сейчас мы должны сделать так, чтобы они там, на небе, думали, будто флуггер этот, — Ветеран показал на целехонькую «Кассиопею», — сам взял да и разбился, когда взлететь пытался. В точности как тот, который сейчас под обрывом догорает.
— А что если лиходеи нам не поверят? Если самолично проверить захотят? — мрачно вопрошал реалист Аврыло; недавний подвиг придавал его словам веса. — Мы же никак выстоять не сможем против орды такой! Мы и этих-то едва заломали!
— На случай, если они все-таки мстить прилетят, мы всех баб с детьми и скотиной в дальний лес отправим, в землянки. Да и сами, окончив приготовленья, с ними уйдем, — отвечал рассудительный Ветеран. — Но только есть у меня надежда, что когда лиходеи из космоса на закопченный флуггер посмотрят, у них всякая охота сюда соваться пропадет.
— А где это он «закопченный»? — полюбопытствовал богатырь Алеша, который хоть и был силен как буйвол, особой догадливостью не блистал.
— «Закопченным» мы его с вами, други мои, сейчас сообща сделаем. Благо дурацкое дело это нехитрое. Это чистить трудно. А пачкать — эх!.. Сейчас вы, — Ветеран указал на группку мальчиков-подростков, — бежите за лестницами и смолой. И этой смолой начинаете с лестниц флуггер поливать. Да не как попало, а я покажу как именно! Чтобы в наилучшем виде изобразить, будто машина горела и от того на ней густая копоть полосами осталась.
Названные Ветераном отроки тотчас бросились в сторону деревни, исполнять приказание.
— А вы, — продолжал Ветеран, обращаясь к своим бойцам Илье Беличьей Грозе, Ратиславу, Младу и другим, — идете со мной, сейчас копать будем, флуггер заваливать. Надобно сделать так, словно бы он взлететь пытался, да носом клюнул.
Мужики согласно закивали. Мол, копать так копать.
Пока все возились с выполнением поставленных задач, Ветеран проделал тот же путь, что пилот брошенной «Кассиопеи» Анатоль получасом ранее. Только проделал его в обратном направлении.
Он вскарабкался с земли по носовой стойке шасси и подкосам через технологический лаз в пилотскую кабину и методом слепого тыка после нескольких неудачных попыток разблокировал все шлюзы и люки флуггера.
В конце концов «Кассиопея» облегченно вздохнула и на песок опустилась аппарель.
Порадовавшись удаче, Ветеран раскрыл и левый пилотский люк, который у «Кассиопеи» выглядел как двустворчатая дверь, чьи половинки откидывались вверх и вниз.
По мысли Ветерана эту деталь должны были обязательно заприметить трапперы из своего космоса. Заприметить — и окончательно увериться в том, что пропавший флуггер действительно сильно горел, а пилот был вынужден спасаться бегством. Потому что при открытых люках никак нельзя было предположить, что внутри «Кассиопеи» заперлись несколько выживших.
Также распахнутые створки были призваны свидетельствовать: всё разграблено и унесено в леса. Партии спасателей с орбиты не достанется даже ржавого консервного ножа — все ножи уволокли алчные аборигены!
Ветеран сел в пилотское кресло, подпер подбородок кулаком и задумался. Если с флуггером всё было более-менее ясно, то вот с трупами тех, кто на нем прилетел, ясность отсутствовала.
С одной стороны, было бы недурно оставить голубчиков рядом с «Кассиопеей». Пусть наблюдатели со своей верхотуры увидят и сосчитают потери. После чего поймут, что спасать некого.
С другой стороны, выложить трупы рядом с флуггером — довольно-таки вызывающе.
Такое деяние намекает, что некто — тот, кто выложил трупы — бросает трапперам открытый вызов.
И хотя жители деревни Красноселье действительно такой вызов трапперам бросили, он, этот вызов, открытым не был. А тайным, как бы вынужденным. Потому что все деревенские понимали: лицом к лицу, без засад и военных хитростей, им против шайки головорезов не выстоять. Посему: зачем обострять? Уже ведь и так обострили донельзя!
Исходя из этих обстоятельств, демонстративности при обращении с телами погибших следовало всячески избегать.
Мол, куда делись трапперы?
А кто ж его знает куда!
Но явно куда-то делись. Кое-куда.
Иначе сидели бы возле шасси, пускали сигнальные ракеты и хрипели в рацию: «Спасите наши души! SOS!»
В кустах трупы супостатов тоже не бросишь. Волки и, что страшнее, поселковые собаки враз начнут дармовое мясцо жрать, а жрать падаль — значит, не приведи Велес, болеть, а болеть — значит болезни разносить по деревне и окрестностям… Тьфу!
В общем, как ни рядил Ветеран, всё выходило, что трупы трапперов надо похоронить в обычной человеческой могиле.
Братской, конечно.
Кто с ними по отдельности возиться-то будет? Чай не родичи! Зарыть, а сверху поставить чего-нибудь. Может, крест, а может обычный камень. Просто для памяти, мол, зарыли туточки.
— Ветеран, а Ветеран. Там бараны встают! — вывел его из задумчивости по-мальчишески звонкий голос Егорки, младшего сына бочкаря, назначенного посыльным.
Импульс флуггерного парализатора, как и надеялся Ветеран, был именно парализующим. То есть он обездвиживал животных на время, а вовсе не приносил им смерть.
Трапперов это очень даже устраивало — они именно воровали стадо, так сказать, противозаконно переселяли его себе на корабль, а потом на базу, но не занимались чистым браконьерством. В космосе свежатинка особенно целилась!
— Ась? — переспросил Ветеран, растирая усталые глаза костяшками пальцев.
— Ну, бараны. Очухались. Мекают.
— Ну пусть мекают. Мне-то что?
— Отец интересуется, что с ними делать?
— Пусть Аврыло с Чижом их сразу в лес гонят, — распорядился Ветеран. — Только не через Савельев брод, а через дальний. Там пески, а не глина, следы легко заметем.
Тем временем мужики закончили возиться с ямой, расковыривать податливый гравелит. «Кассиопея», подавшись чуть вперед, ухнула вниз на полдлины передней стойки шасси и ткнулась носом в песок. Непристегнутый в кресле пилота Воевода ударился подбородком о приборную панель.
— Мать вашу за ногу! — крикнул он мужикам в открытый люк. — Вы бы хоть предупредили! Чуть язык себе из-за вас не откусил!
— Да оно как-то само… окаянное, — виновато прогундосил Млад, утирая со лба крупные капли пота.
Чтобы полюбоваться на результаты смоляного труда отроков, Ветеран не поленился вернуться в свое снайперское гнездо на вершине дуба.
— Со всех сторон велелепно, — заключил он.
Казалось, «Кассиопея» и впрямь нажралась землицы при попытке взлета.
Какие трагические картины рисовались при виде этих страшных разводов копоти на носу и фюзеляже флуггера! Какие газетные штампы лезли в голову! «Всё произошло внезапно…» «Лихорадочные попытки спастись из огня…» «Никто не выжил…» «Страшная трагедия, унесшая немало жизней…»
Ветеран перевел взгляд на деревню Красноселье. Со стороны общественных хлевов в сторону Брусничного леса тянулась вереница беженцев. Он сразу узнал бабку Матрену и ее трех коз, узнал и вдовицу Прасковью с восемью ребятишками…
За спинами у баб бугрились тяжелые узлы с самым дорогим — серебряной посудой, у кого она была, кухонными ножами, утварью, идолищами или иконами (у тех, кто верил по православному обычаю, они имелись), специями и лакомствами.
Некоторые, кто поздоровее, тащили за собой волокуши со скарбом. Чувствовалось: все уверены, что в землянках им придется просидеть не один день.
На этот счет — долго ли отсиживаться — у Ветерана пока не было мнения.
Однако он надеялся, что трапперы не станут торчать на орбите Таргитая дольше трех-четырех суток.
Очень уж рискованно это для них. А что если прилетит корабль Звездоплавательного Приказа и раздаст на орехи? Конечно, может и не прилетит, поскольку собственных боевых кораблей у муромцев пока совсем мало. Но ведь не исключено!
В общем, Ветеран надеялся, за неделю уж точно все решится…
Меж тем, вид сверху был весьма живописным.
Розоватым, будто бы светящимся изнутри питоном, вьется река. С поэтичной покорностью спускаются к воде поросшие зеленой травой холмы, подступают по левому берегу глиняные кручи с лесом поверху, вдалеке клоунской заплатой — поле подсолнухов, рядом величественно золотится спелая рожь…
Слезать вниз, к суете и неприбранным трупам, Ветеран не торопился. Но надо было. Ведь впереди маячила самая интересная часть плана «Победа». А именно: разграбление награбленного.
Предстояло извлечь из реки затонувший багги (механик из Усольска даст ему лад, если его как следует умаслить!). Загнать под полог леса ту шестиколесную машину, на которой куражился растреклятый пулеметчик. Надежно утопить третий багги, выгоревший до остова. Ну а на закуску вынести всё содержимое «Кассиопеи» и обыскать трупы!
Самое сладкое — дележ собранного на поле боя трапперского оружия — назначено на ночь.
Ему с Воеводой — который хоть и ходил весь сегодняшний день на вторых ролях, но всё же всегда был и оставался в деревне главным — предстояло решить, кого чем пожаловать.
Кому пистолет, кому автомат. Кому — драгоценный осназовский нож, с которым и на охоту, и в бой.
А кому и вовсе пулемет — тот самый, от которого все сегодня натерпелись. Хотя нет, пулемет правильней оставить в общественном владении. И более того: разместить трофей в надвратной башенке над частоколом деревни!
А еще в программе были похороны павших в бою героев.
Но об этом Ветерану думать не хотелось. Было слишком больно.
Где-то там, высоко над кронами деревьев, разгоралось росистое июльское утро. Разумеется, было оно июльским по местному, таргитайскому, календарю. Согласно же универсальному времени Объединенных Наций сейчас подходил к концу февраль — и действительно, Россия, мерзнущая сейчас в двух тысячах парсеков от Таргитая, утопала в снегах.
Но о таких отвлеченных материях в Красноселье почти никто понятия не имел, а московитскими погодами и подавно не интересовался. Так что всякий в Красноселье называл текущее время года по-местному — червен, то есть июль.
Восемнадцатилетняя Василиса, дочь Воеводы, шла по едва намеченной тропе через дубраву с заплечным ларем на спине.
На голове у нее, по муромскому обычаю, красовался изукрашенный вышитыми цветами платок, густые русые волосы были заплетены в две косы.
Сарафан она надела дорожный — старый, неброский и, главное, с заплатами. Зачем новое платье переводить? Да, Василиса могла по праву считать себя очень рачительной девушкой.
На плече она несла дорожный посох.
Основательная палка с набалдашником была скорее данью местной традиции. Волков в этой дубраве отродясь не видывали, да летом звери эти и не опасны, корму всюду полно. Болот на ее пути тоже не ожидалось. Но этот посох всегда брала в дорогу покойная мать Василисы, Злата. А Василиса сызмальства хотела быть похожей на нее во всех мелочах.
Если бы кто-нибудь читал маленькой Василисе сказку «Красная Шапочка», она бы, следуя изгибам лесной тропы, неровен час подумала, что похожа на ее бедняжку-героиню.
Но сказок Василисе никто не читал, она была младшей из трех детей и родителям было не до чтений.
Правда, девушка могла бы прочесть эту сказку самостоятельно — разбирать буквы после семи классов школы она умела, и пребойко! Но не случилось. В библиотеке волостного центра были все больше полезные книги — про рукоделье, кулинарию, на худой конец про болезни крупного рогатого скота.
Идти через лес Василиса не боялась.
Ну кто тут может быть? В соседних деревнях люди добрые. Лиходеев вон позавчера всех деревенские мужики перевели. А нечисть?.. Нечисть ее тоже не пугала. Днем-то, и это любому известно, нечисть спит!
Василиса держала путь в Хмельной Лог, к жилищу волхва.
Волхва звали в деревне обычно по-простому, Волхвом.
Но по бумагам, говорила Василисе ее подруга Голуба, прозывался он Осьмиглазом.
Василисе находила, что это имя очень подходит Волхву. Ведь взгляд у него был настолько цепким и проницательным, столько силы лучилось в нем, что, казалось, глаз у него больше, чем у обычных людей. Например, восемь. Почему бы и не восемь?
В этой истории с лиходеями Волхв в очередной раз доказал свою «осьмиглазость».
Это он посредством ворожбы установил, что через седмицу ждет жителей села Красноселье набег лиходеев. Осьмиглаз, поговаривали, увидел всё это в пламени священного огня, разожженного искрами от кремней, упавших некогда с неба. А стало быть, посланных самим Перуном.
В деревне репутация Волхва-Осьмиглаза была безупречной.
Поэтому селяне поверили ему сразу же и без всяких сомнений, которые могли бы возникнуть у их более цивилизованных сородичей.
На резонные вопросы «Откуда Осьмиглазу ведомо, что собираются делать трапперы, которые зачастую сами с утра не знают, кого будут грабить вечером?» у селян ответов не было. Да они их и не искали.
Узнав от Осьмиглаза о том, что трапперы нападут на деревенское овечье стадо, и что случится это через семь дней, Воевода, отец Василисы, тотчас послал за Ветераном, который жил поблизости, но особняком.
Ветеран занимал охотничью избушку на берегу Утиного озера и был связан с деревней Красноселье узами гостеприимства. А славился он тем, что стрелял преотменно и крепко разбирался в ратном деле.
Наслушавшись по окончании последнего трапперского грабежа, когда деревенские не досчитались двухсот овечьих голов, бабского вою и мужских матюгов, Ветеран в сердцах бросил, что, кабы он знал загодя и наверняка, когда пожалуют гости, уж он бы смог обустроить все так, чтобы пришельцы с орбиты умылись кровушкой, наелись землицы и убрались ни с чем.
Правда, когда Ветеран произносил эти речи, он был порядком пьян. Не все приняли его слова всерьез, многие сочли за хмельное бахвальство.
Но Воевода, как ни странно, принял. И когда ему донесли о предсказании Осьмиглаза, немедля принес Ветерану богатые подарки.
Да не только принес, но еще упал Ветерану в ноги и посулил ту часть добычи, которую тот сам себе захочет. Воевода просил Ветерана оградить стадо от трапперских посягательств и отвадить лиходеев от пастбищ Красноселья навсегда.
Ветеран не долго думая согласился — все равно в июле охоты никакой. А делать-то что-то надо!
Василиса помнила, какими сумасшедшими были дни накануне прилета лиходеев.
На дубах строили гнезда на манер птичьих — чтобы мужики могли таиться там в засаде.
В камышах обустраивали неприметные шалаши для засадной ватаги. Да так обустраивали, серьезно, с фольгою внутри — чтобы обмануть хитрые приборы лиходеевых воздушных кораблей, которые умеют распознать человека по его теплу в траве и камышах.
По указанию Ветерана мужики даже убрали коряги, нанесенные весенним паводком, с осушной отмели близ пастбища — чтобы летающие машины лиходеев могли сесть там точно так же, как во время предшествующих трапперских грабежей.
Бабы тоже без дела не сидели.
Одни снаряжали дымовые шашки. Другие — мастерили зажигательные снаряды. А Василиса с подругами при помощи своей прялки наматывала на чопы паклю и веревки, чтобы летающим кораблям забить гузно.
А ведь на всю камарилью приходилось еще готовить завтраки, обеды и ужины! Вот Василиса и готовила — в этом деле она знала толк и любила его паки и паки.
И вот теперь, когда лиходеи были перебиты, по всем законам божеским и людским требовалось отблагодарить волхва Осьмиглаза за его зоркость и своевременное прорицание.
Было решено, что каждая семья Красноселья отошлет Волхву дары в соответствии со своими доходами и представлениями о ценности содеянного. Проще говоря, дарить решили по принципу «кто во что горазд».
Василисин отец пожаловал Волхву баклажку отменного гречишного меда и диковинное одеяло, что складывалось наподобие кокона у гусениц. Оно было таким теплым, что, как объяснил Ветеран, в нем можно было спать даже на снегу.
Василисе страсть как хотелось такое одеяло. Но, увы, одеял в летающем корабле на всех не хватило.
— Пи-ить… Воды… Пить, Наташенька… Дай… И шоколаду… Я белый люблю… — просил мужской голос. — Воды…
Голос доносился из кустов терна, что с двух сторон оторачивали тропу.
— Эй, кто там? — отважно спросила Василиса.
Она совсем не испугалась. Она вообще не была приучена бояться людей. Зверей — другое дело.
Однако ей не ответили. А голос продолжал увещевать какую-то загадочную «Наташеньку».
«Бредит», — догадалась Василиса. Ей неоднократно приходилось присматривать за болящими и она прекрасно знала, что такое горячка.
В два счета она обошла кусты и на крошечной полянке, поросшей мхом, обнаружила… немолодого, заросшего многодневной щетиной, тощего как скелет человека.
Одежда на найденыше была грязной, волосы спутаны, а рана — да-да, он был ранен в бедро — казалось, набухла от спекшейся крови.
Комары и мухи на этой печальной картине тоже присутствовали. И не только присутствовали, но и сладко пировали, не встречая отпора.
Василиса присела рядом с мужчиной, разогнала насекомых и еще раз внимательно осмотрела несчастного.
Лицо незлое. Пожалуй, даже доброе. Но грешное. Лицо потерявшегося в жизни человека. Человека, от которого отвернулись его боги.
В правой руке человек-скелет из последних сил сжимал почти пустую флягу.
Василиса аккуратно вытащила флягу. Понюхала горлышко.
«Тьфу… Бражка! И до чего же смрадная!» — Василиса поморщилась и едва не чихнула.
— Пить… Пожалуйста… — просил мужчина, не открывая глаз.
Василиса шустро поставила заплечный ларь на землю и достала оттуда бутыль с колодезной водой.
Смочила растрескавшиеся губы несчастного. Затем капнула ему влагой на язык. И наконец влила в рот водицы.
Стоило мужчине проглотить первые два глотка, как он очнулся. Тотчас отпрянул от Василисы, как от привидения. Закашлялся.
— Ты кто такая?.. — спросил мужчина надтреснутым голосом. — Смерть?.. Моя смерть?
— Я-то Василиса. А ты? — спросила Василиса, как вдруг ей в голову пришла страшная догадка. — Неужто один из лиходеев?
— Я пилот… Я управляю… флуггером… Дядя Толя меня зовут, — отвечал человек.
— Знаем мы ваши флуггеры! Налетаете, скот наш крадете — и к себе, на небо. Ворье! — с осуждением промолвила Василиса. — Сейчас сдам тебя нашим, деревенским, им и будешь рассказывать про свой флуггер!
Отважной девушке даже на ум не приходило, что этот раненый, горячечный мужчина может в ответ на ее угрозу попросту выхватить пистолет и в один момент оборвать ее жизнь. К счастью, дядя Толя не собирался этого делать — три дня в лесу его многому научили. В частности, пробудили зачатки религиозного чувства и совести.
— Постой, егоза! — взмолился он. — Не надо меня к деревенским… Они и так вдосталь людей положили… Теперь ни один траппер к вам до скончания века не сунется… А я старый больной человек… Пилот вдобавок… Пока эти гады баранов крали, я в кабине сидел… Я потому и уцелел, что к паскудствам этим не причастен. Просто дал деру… В последний момент.
— А раненый чего тогда?
— Так ваши подстрелили, когда бежал… Я может сейчас умру… И не придется меня никуда сдавать…
Василиса посмотрела на черные впадины его глазниц, на иссушенные жаждой губы и подумала: «И впрямь умереть может». Главное же она нутром чувствовала: не заслуживает этот человек, чтобы ее братья его на рогатину подняли. А ведь эти так и сделают, тут никаких прорицаний Осьмиглаза не требуется.
— Дай еще водички, доченька… — попросил дядя Толя.
— Какая я тебе доченька? Внученька может еще, — проворчала Василиса. Бутылку с водой однако же дала. — Какой же вы жалкий, дяденька. И больной. Хуже пса шелудивого…
— Ну и образы у тебя, егоза, — хмыкнул дядя Толя и вновь присосался к бутылке. — Да что ж так сушит-то, итить его двести! — добавил он, не обращаясь уже ни к кому.
На обратном пути от Осьмиглаза Василиса вновь завернула на полянку к дяде Толе.
День уже клонился к вечеру. Покрывало мягкого мха прорезали длинные тени деревьев.
Как ни странно, дядя Толя оказался на месте.
Он уже не бредил, он спал, причем умиротворенно — с улыбкой неземного довольства на некрасивом, небритом лице.
— Вот, держите, я вам лекарство принесла, — Василиса растолкала спящего. — Волхв сказал, оно и покойника на ноги поднимет, — пояснила Василиса недоуменно вытаращившемуся дяде Толе.
— Волхв — это врач ваш, что ли?
— Почему врач? Он не врет! Всю правду говорит! Всегда! — твердо сказала Василиса.
Вначале дядя Толя хотел спорить. Но потом передумал, махнул рукой и принял лекарство. Тотчас же отпил из бутылки. Поморщился. Икнул.
— А что, вдруг и правда поможет — чем черт не шутит?
Василиса кивнула.
На самом деле, когда она брала у Волхва лекарство, в ее душе шла настоящая борьба.
Сказать ли Волхву для кого? Или не сказать? Или зачем говорить, если он, Волхв, ясновидящий, и все уже сам должен был понять? А если понял и не возражает, значит вроде как одобряет. А если б не одобрял, то сказал бы: Василиска, не водись с этим поганым дядей Толей, пусть его зверье дикое зажрет!
Тем временем дядя Толя вылакал треть лечебной бутылки. И явно от нее повеселел.
— А знаешь что, егоза, — сказал он, — ты такая добрая девочка… То воды мне дала… Теперь микстуру эту… Хочу сделать тебе подарок.
С этими словами пилот «Кассиопеи» извлек из рюкзака с неприкосновенным запасом металлическую кружку с выпуклой, выполненной разноцветными эмалями, эмблемой.
Блестящая, гладкая эта эмблема так понравилась Василисе, что она минут пять ее разглядывала, глаз не могла отвести!
На эмблеме лев и орел держали в лапах круглую синюю штуковину, на которой горели золотые созвездия. Звери стояли на ленте, а к ленте была прикреплена еще одна сияющая штуковина, но теперь уже пурпурная, в которой было написано нерусскими буквами.
— Нравится кружечка? — с лукавым прищуром поинтересовался дядя Толя.
— Зело… — просияла Василиса.
— Это — тебе.
Василиса прижала кружку к груди. И хотя в доме Воеводы было полным-полно всякого добра, и в частности посуды, такой кружки со львом, орлом и синим звездным небом у них не было. Да и ни у кого в деревне не было.
Дядя Толя умиленно улыбнулся. «Всё же эти дикари ничего… такие… славные.»
По иронии судьбы, дядя Толя не знал, что кружка, которую он подарил пожалевшей его девушке, была и впрямь вещью ценной, коллекционной, а вовсе не ширпотребом, и что во всей Галактике таких предметов существовало ровно пятьдесят две штуки. Изготовлена она была из редчайшего сплава хризолина, серебра и бериллия. А на эмаль пошла жидкая бирюза с планеты Екатерина. Очень ценной была эта кружечка, сделанная концерном «Дитерхази и Родригес» в качестве подарка класса «премиум»!
Получив подарок, Василиса заторопилась уходить. Ей страсть как хотелось похвалиться драгоценностью перед задушевной подругой, Голубой.
— Кстати, — как бы между прочим ввернул дядя Толя, — если завтра принесешь мне чего пожевать, получишь еще кое-что.
— Кое-что?.. А что?
— Узнаешь завтра!
— Хм… — Василиса задумалась.
— А если еще и бражки принесешь, цены тебе, миленькая, не будет, — добавил дядя Толя.
Вообще-то он хотел подождать с бражкой до завтра — чтобы не слишком наглеть. Но не утерпел.
На следующий день Василиса явилась на поляну ни свет ни заря — сразу после того, как подоила коров и приготовила завтрак братьям.
Наготовила она даже с некоторым запасом. Как будто случайно, а на самом деле очень даже умышленно. Всю ночь у нее из головы не шел раненый дядя Толя, его чудесная кружка и, главное, его странная манера общения. Не то чтобы дядя Толя нравился ей как мужчина — конечно же нет, ведь по ее меркам он был без пяти минут старичком! Но странным образом ей, деревенской девице, было с ним… интересно!
В общем, как только братья и отец отправились по делам (а после того, как окоротили лиходеев с орбиты, дел у них было невпроворот, и на сон-то почти не хватало!), Василиса собрала в ларь остатки завтрака — хлеб, простоквашу, вареные яйца, моченую спаржу (на Таргитае спаржа родила справная, сочная, сладкая) — и побежала на поляну, где оставила раненого.
Идти было совсем недалеко. Вот уже четвертый день жители Красноселья квартировали в землянках, оставшихся еще с незапамятных времен, от первых колонизаторов планеты. Воевода и мужской сход порешили, что так будет безопасней.
Вести хозяйство в землянке было несподручно. Не говоря о том, что сыро и холодно даже в самый зной. Печь и ту как следует не растопишь — нужно ведь топить так, чтобы набросанный сверху на дымоход лапник надежно рассеивал темный чад! В общем, топили ночью, бабы готовили сонными, отчего все каши выходили тугими, пироги непропеченными, а компоты — кислыми.
После уютной горенки Василисы, с разноцветным шерстяным ковром на полу, с резной мебелью, изукрашенным фаянсовым умывальным тазом и даже собственным зеркалом во весь рост, все это казалось ей огорчительным погружением в пучины первобытной дикости…
В общем, из землянки хотелось сбежать как можно быстрее. Что Василиса и сделала.
— А-а, это ты, егоза, — когда явилась Василиса, дядя Толя еще спал.
Причем теперь спал он не на мху, как все предыдущие разы. А в таком же чудесном коконе, о котором так мечтала накануне, после дележа добычи, сама Василиса. Как она ни старалась, а скрыть свою очарованность диковинной вещью не смогла — ее глаза так и сияли!
Дядя Толя потянулся, кряхтя вылез из кокона и, стоя на четвереньках, просительно посмотрел на Василису — так голодный щенок смотрит на хозяйку.
— Вам, наверное, снова лекарство надобно? — предположила девушка.
— Ну… и лекарство тоже.
— Лекарство может к вечеру спроворю…
— А бражка? Бражку принесла? — в глазах дяди Толи светилась мольба.
— А бражка у тяти на запоре в подполе осталась.
— Ну и что, что на запоре? Не поверю никогда, что у тебя ключей от подпола нету! Ну или может у матери твоей!
— Матерь моя давно не с нами. Она давно там, за облаком, за радугой в месте злачном, — серьезно сказала Василиса. — А ключи у меня, конечно, имеются. Да только подпол тот дома. А мы сейчас всей деревней по землянкам сидим, от твоих же окаянных дружков хоронимся!
— От моих дружков? — дядя Толя недоуменно вскинул лохматые брови, но потом сообразил, что Василиса знает с чужих слов и о звездолете «Бульдог», и, возможно, о других посланных кораблем трапперских группах, что годами обирали беззащитные таргитайские деревни. Выходит, не такие уж они и дикие, эти местные ретроспекты…
Думая об этом, дядя Толя однако сказал:
— Не дружки они мне, а попутчики. Временные. Но что хоронитесь — это правильно. Есть там один субчик, Айрон Фрог… Вот это сатана! Он одному из наших за карточный долг кисть отрубил. Без наркоза. Вот так вот он со своими… Можешь представить, как с чужими обходится!
— И представлять такие страхи не желаю! — отмахнулась Василиса.
— Ну хоть водички-то принесла? — вяло поинтересовался дядя Толя.
На дне укладки НАЗа была вода. Но пилоту хотелось не столько воды, сколько девичьей заботы. Слыханное ли дело: в лесу раненым бедовать, человеческого слова не слышать!
— Конечно принесла, — Василиса принялась торопливо доставать из ларца воду, пироги, капусту, сыр, яйца и спаржу.
— Это даже лучше, чем я думал! — при виде поджаристой корочки на душистых, теплых еще пирогах дядя Толя сразу повеселел. — Меню как в новогеоргиевском ресторане «Мефодий Буслаевич»!
Польщенная Василиса зарделась: она была высокого мнения о своих талантах поварихи. Но ей было приятно, что дядя Толя тоже их оценил.
— А где это, Новогеоргиевск? — спросила она. — Рядом с Новгородом Златовратным?
— С Новгородом? — жуя, переспросил дядя Толя. — Двести парсеков от вашего Новгорода, милочка. Ты совсем, что ли, астрографию не учишь?
— У нас в школе такого предмета не было! — строго ответствовала Василиса и обиженно отвернулась.
— А какой предмет у вас в школе был? Ну, на тему того, что и где расположено?
— Родная земля.
— Эта, что ли? — дядя Толя сделал кругообразное обобщающее движение, долженствующее обозначать планету Таргитай.
— Ну, и эта… И Вран, и Муром… — начала перечислять Василиса, загибая пальцы. — И Сурож… Вся наша родная земля.
— Понятно всё с тобой, незалежная ты наша, — вздохнул дядя Толя. Но промолвил он это не зло, а скорее с усталой отцовской снисходительностью. — Стало быть, про Российскую Директорию ты вообще ничего не знаешь? Россия, выходит, земля уже неродная?
— Вы про Московию, что ли? — насторожилась Василиса.
— Ну, про Московию, допустим. Про города ее и планеты… Да хоть бы про Санкт-Петербург, откуда я лично родом, хоть и учился под Москвой… Про Севастополь, город русских моряков… Про Харьков, пыльную жемчужину Малороссии…
Василиса всерьез задумалась, замолчала. А через минуту выдала дяде Толе, уплетающему огромное, с серно-желтым желтком яйцо, полный, как в школе, отчет:
— Мы с подругой Голубой смотрели в школьной библиотеке сериал «Ночные рестораны Новороссийска». И еще мы смотрели сериал «Рейдер „Яхонт“». Целых шесть сезонов! Это мой любимый, если честно. Московитские железные корабли зело прекрасны и прельстивы! Я даже пилотом несколько лет мечтала стать.
— А потом что? Помечтала — и перестала?
— Почему перестала? Не перестала, — тут Василиса тяжело вздохнула. — Просто непонятно это как-то. И не учат у нас на пилотов…
— Потому что, доця, у тебя кругозор от выгребной ямы до пасеки. Вот тебе и «не понятно», — довольно зло перекривлял Василису дядя Толя. — А читала бы книжки, занималась в школе, знала бы, что пилотов учат в специальных академиях. Правда, такой у вас на Таргитае нет наверняка. А вот как раз в Новогеоргиевске, на планете Грозный, есть. А уж на Земле-то их вообще штук сто. Пилот — профессия нужная. С такой профессией в жизни не пропадешь.
Василиса слушала темпераментную речь дяди Толи с мечтательной миной на лице. И когда речь закончилась, даже немного расстроилась.
— А девиц туда, в академии, берут? — спросила она.
— Смотря в какие.
— Ну хоть в какие-нибудь!
На самом деле, Василиса очень надеялась, что дядя Толя ответит «нет». И тем положит конец всяческим мечтаниям. Однако…
— Да в гражданском космофлоте пилотов-баб полно. А чего — льгот всяких выше крыши, зарплаты большие, женихи кругом видные, пенсия… Отчего же не фигурять? Если здоровье у тебя хорошее, если тесты на концентрацию и быстроту реакции проходишь — дорога в академию открыта.
— Это вы про меня?
— И про тебя, если у тебя такая охота есть, — дядя Толя усмехнулся, словно ему было еще что сказать, но он решил промолчать.
Эта снисходительность не укрылась от Василисы.
— Думаете, если я с Таргитая, так и в пилоты эти ваши не гожусь? — ревниво осведомилась Василиса.
— Да не думаю я ничего, егоза, — дядя Толя сделал примиряющий жест. — Просто шучу… Не обращай внимания.
Вечером Василиса принесла дяде Толе зеленые щи в пузатом глиняном горшочке.
К горшочку прилагалась деревянная резная ложка и шмат буро-коричневого, из ржаной муки крупного помола, хлеба.
Дядя Толя, казалось, ждал девушку.
Причем, ждал с нетерпением!
Лицо его понемногу начало избавляться от мертвенной бледности — да здравствуют микстуры Волхва! А раненая нога, хоть и не слушалась пока, но все же не казалась такой обреченной, как давеча.
Однако к превеликому огорчению Василисы выяснилось, что ложку она несла зря. У дяди Толи ложка была своя — ладная, с виду будто серебряная, с красивой чеканкой на ручке. Однако вместо того, чтобы начать орудовать ею, раненый пилот совершил необъяснимый вроде бы поступок: он вручил ее — красивую, новехонькую с чеканкой ложку — Василисе. А сам взялся хлебать щи принесенной деревянной — старой, темной, заросшей жирком.
— Эта ложка — тебе подарок, — прокомментировал дядя Толя.
— А это еще по какому случаю? — насторожилась Василиса. Она, конечно, любила подарки. Но чтобы так часто…
— А ни по какому. Ты же мне просто так помогаешь? Вот и я тебе просто так подарки дарю. Я даже собираюсь… ну, конечно, если ты мне и дальше помогать будешь… вот этот спальный мешок тебе подарить. Не возражаешь?
Василиса вспыхнула и опустила взгляд.
«Не возражаешь!» Да этот самый кокон, который дядя Толя назвал смешным выражением «спальный мешок», был предметом ее ночных грез! Наряду с собственным космическим крейсером (как рейдер «Яхонт»!) и собакой породы сенбернар (тоже виденную в библиотеке).
Василиса несмело взяла красивую ложку, внимательно рассмотрела ее, не пряча гримасы глубокого морального удовлетворения, спрятала подарок в ларец. В принципе, это справедливо. Она — ему. Он — ей. На том и порешили.
— А что же, егоза, мой флуггер, он по-прежнему возле речки стоит? — как бы невзначай спросил дядя Толя, расправившись с горшком щей и взявшись за хлеб с соленым овечьим сыром.
— Стоит, куда ж ему деваться, — отвечала Василиса. — Только он больше не твой. А наш, деревенский.
— Ну это пожалуйста, — не стал спорить дядя Толя. — Ваш значит ваш. По праву победителей. Ты, главное, вот что скажи: флуггер на ходу? Или твои родичи его уже на новую крышу для коровника раздербанили? А то нервничаю почему-то.
— Целехонек пока. С ним, правда, каверзы всякие вытворили, чтобы твоих дружков от него отвадить.
— Что еще за каверзы?
— Ну… Смолой его облили, чтоб горелым казался… Яму вырыли…
— Какую яму?! — вскинулся дядя Толя.
— Подкопались под носовые колеса. Чтобы он носом в песок клюнул, как будто после аварии… Ну и чопы повсюду забили, куда сразу не достали. Теперь во всех нижних дырах огнетворных затычки торчат.
Дядя Толя представил себе описанное Василисой и впечатленно присвистнул.
— Ёшкин кот! Не ожидал… У вас там что же, из осназа кто-то в деревне?
— Из осназа? — не поняла Василиса.
— Ну, в армии служил? Во солдатах, я имею в виду?
Густо усаженное веснушками личико Василисы расплылось в горделивой улыбке.
— Так Ветеран, да. Он до хорунжего дослужился. В Московии начал, у нас в Большом Муроме продолжал и у нас же на покой вышел. Ветеран нам помогает, учит всякому. А мы ему за это свежатину, молоко, яйца. Ягоды для него собираем… Лучшие грибы всегда ему… А дичину он сам бьет.
«Я не я буду, если этому-то Ветерану наглый сосунок Свен Халле и обязан своим позорным поражением! Уж больно ладно они все организовали — для дикарей, которые ложкам мельхиоровым радуются!» — подумал дядя Толя, однако своими мыслями с Василисой делиться не стал. Он продолжил расспрашивать про «Кассиопею», которая, ясное дело, была его единственной реальной надеждой на спасение.
— А что же внутри? Из кабины флуггера ничего не выломали? Не попортили там чего? Не знаешь? — спросил он.
— Не-не-не! Куда ж портить-то?! Ветеран сказал, летающий корабль ваш, ну то есть нынче наш, много денег стоит. Продавать его будем! Уже и гонца отправили в Усольск. Ветеран строго-настрого всем наказал глаз с вашего корабля не спускать да пылинки с него сдувать. Там и днем, и ночью наши пострелята дежурят — смотрят, чтобы кто-нибудь ветеранский наказ не нарушил.
— Что, даже тебя поглазеть не пустили? — дядя Толя подмигнул.
— Меня — пустили! Даже в кабину пустили! — объявила Василиса. — Я же все-таки Воеводина дочка. Что мне ветеранские наказы!
Дядя Толя не на шутку впечатлился во второй раз. Тем, что знаком с такой видной селянкой. А равно и тем, что блат с кумовщиной — блат с кумовщиной даже в деревнях на сорок дворов, где, как он наивно полагал раньше, должен процветать первобытный коммунизм и прочая уравниловка.
— Ну и как тебе там, в кабине?
— Ох-х… — Василиса мечтательно вздохнула и ошарашила дядю Толю признанием:
— Если бы все это было моим, я была бы самой счастливой девицей Большого Мурома!
На следующий день Василиса добралась до дяди Толиной полянки только к полудню.
Она застала бедолагу за усердной инспекцией аптечки — дядя Толя сидел на пригорке и, потешно, по-шарпейному, наморщив нос и нахмурив лоб, читал инструкции к медикаментам.
Поначалу его подтолкнула к этим фармацевтическим штудиям надежда отыскать что-нибудь безопасное и одновременно спиртосодержащее. Но потом он втянулся и даже начал получать от поисков интеллектуальное удовольствие.
— Ты трайтаонской лихорадкой случайно не больна? — вместо «здрасьте» поинтересовался у гостьи дядя Толя.
— Н-нет… А что? — спросила Василиса испуганно.
— Была бы больна, так вылечили бы в два счета! — и дядя Толя победоносно потряс в воздухе полным инъектором.
Василиса подошла поближе, поставила ларь с продуктами на землю.
— А вот вакцина от бешенства! — продолжал дядя Толя. — Не желаешь? Могу как следует привить! Даже если тебя покусают все бешеные собаки, лисы и крысы этой планеты, ничего с тобой не будет! Температура ни на градус не поднимется!
— Дядь Толь, — Василиса посмотрела на пилота «Кассиопеи» с укоризной, — что вы всё про меня да про меня беспокоитесь?! Лучше бы себя полечили… Вон, ходите едва-едва! Как дедка старый!
В глазах пилота промелькнула смутная тоска.
— Э-э, доця! — он махнул рукой. — Со мной уже вопрос решенный! Пока ты там у себя в землянке дрыхла, я тут такие лекарства откопал, что они и безногого заставят танцевать латину! Обколол себя всего, обмазал, «умную» повязку прилепил — она пулю сама вытянуть должна, точнее, это сделают наноботы, что в ней проживают… Теперь жду, пока все это действовать начнет. Думаю, через неделю, когда канал пули чуток зарастет, скакать буду, как вольтурнианский всеяд по джунглям!
Василиса с сомнением посмотрела на дядю Толю.
Во-первых, про вольтурнианского всеяда она слышала впервые. А во-вторых, она, конечно, верила в чудодейственную мощь московитской медицины, но чтобы за неделю…
Но если вдруг лекарства из аптечки дяди Толи и впрямь столь чудотворны, ей, сердобольной Василисе, это только на руку. Все последние дни она сушила себе мозги одним вопросом: как именно доставить бедняжку дядю Толю к Волхву? И не вызовет ли такая забота каких-либо необратимых и скверных последствий для них обоих?
Беспокоило Воеводину дочку и еще одно обстоятельство.
В соответствии с законодательством Большого Мурома, частью которого являлась планета Таргитай, со дня на день она должна была получить Личную Грамоту, в Московии звавшуюся «паспортом».
За Личной Грамотой ехать надо было в Усольск, к столу Особого Приказа. Ехать в Усольск ей было лень. Не столько даже «лень», сколько неясно было, зачем ехать, зачем ей эта Грамота.
— Братья да тятя — те и вовсе мне говорят: не морочь, Василиска, нам и себе головушку. Зачем тебе эта Личная Грамота сдалась? Времена сейчас не из легких, неровен час нагрянут лиходеи… Не до грамот сейчас, — объяснила Василиса дяде Толе.
— А ты что же? Того же мнения, что и родичи твои? — лукаво осведомился дядя Толя.
— А я… А я не знаю… С одной стороны, тятя вроде бы прав… С другой стороны, почему б не взять ее, эту Личную Грамоту, ежели ее задаром дают? Есть ведь пословица: «Дают — бери, бьют — беги!» А вдруг пригодится?.. Хотя где она мне может пригодиться?
— Конечно, если корову с козой будешь всю жизнь доить — то паспорт тебе ни к чему. И ехать никуда не надо, ни в какой Усольск, — не в силах затушевать иронию, горько промолвил дядя Толя.
— А ежели набрыдла мне корова? И коза опротивела? Если я в эту вашу… академию решу поступать?! — спросила Василиса с вызовом и тут же сама себя одернула:
— Ну, это я просто для примера сказала, про «поступать».
— А вот если в академию поступать, тогда без паспорта никак.
— Вы правду, что ли, говорите? — удивилась Василиса. — Я думала, там, в академии, умения ценятся, а не бумаги с печатями!
— Умения — отдельно, бумаги — отдельно. Объяснять почему так устроено слишком долго… Но без бумажки — ты букашка. А с бумажкой — человек. Есть у нас такая поговорка, в Московии.
Василиса надулась. Она была о далекой инопланетной Московии куда лучшего мнения.
Подступали сумерки и дядя Толя начал разводить костерок. Вот он запылал, вначале несмело, но вскоре уже дерзко, осыпая поляну вокруг искрами и обещая что-то такое небывалое… И, надо же, уходить от этого скромного лесного костра Василисе почему-то совсем не хотелось!
— Так что, считаете, надобно мне эту Личную Грамоту получить? Есть в этом толк?
— Считаю — есть. Ты сначала получи. А там хоть выкинешь ее, — пожал плечами дядя Толя.
— Уговорили. Тогда завтра и послезавтра с едой меня не ждите, — с этими словами Василиса решительно поднялась.
— Может тогда заодно и бражки из Усолья своего привезешь? — с надеждой спросил дядя Толя.
— Из Усольска, — поправила его Василиса.
— Какая хрен разница?! Главное чтоб бражки! Купишь там, в магазине каком-нибудь… Там ведь есть магазины?
— Я бы купила, да у меня денег нету. Тятя серебро под запором держит. Дома у меня копилочка-то имеется, расписная, жрецом Стрибога Златосветом освященная. Но ту копилочку в землянку я с собой не брала… Мало ли что! В суете еще запропастится куда-нибудь. Тем более, что в землянке нашей и дверей-то нет, шкурами вход занавешен!
— Ну, деньги не проблема. Держи вот, — с этими словами дядя Толя протянул Василисе купюру в сто терро.
Василиса осторожно взяла ее и как следует разглядела в неверном свете костра.
— Чудная такая бумага. Радугой лучится…
— Нормальная бумага, не боись. Еще поддельных купюр мне только не хватало в биографии моей, нездорово богатой! В общем, ты мне пару бутылочек покрепче купи. Хорошо бы литровых. А сдачу — сдачу себе, на конфеты, оставь.
— Да я и не люблю их, эти конфеты, скулы у меня сводит от них, — попробовала отбояриться Василиса.
— Тогда селедки купишь. Ею-то горькую и закусим. Лады?
— Доброго времени суток, дядя Толя.
— Доброго… чего? Как ты сказала? «Времени суток»? — дядя Толя аж поперхнулся простоквашей, увидев Василису, машущую ему рукой с ближайшего пригорка, густо заросшего пружинистым изумрудным мхом.
Да и как было не поперхнуться, когда перед ним стояла не та, прежняя Василиса, которую видел он три дня назад. А какая-то новая, совершенно неизвестная Василиса. Так сказать, Василиса-2, результат глубокой модернизации.
Куда подевался сарафан с белой вышитой рубахой? Где скромный ситцевый платочек, наброшенный на русые косы? Куда исчезли вручную плетеные сандалии, украшенные разноцветными глиняными бусинами?
Теперь на Василисе красовался молодежный комбинезончик неброского серо-кофейного цвета, под ним — плевалась задорными надписями с множеством восклицательных знаков футболка. На ногах девушки, облаченных в полосатые носочки болотного цвета, были ладные парусиновые кеды с разноцветными шнурками. Только волосы оставались по-прежнему заплетенными в две длинные тяжелые косы с алыми лентами.
— Я еще и уши проколола! — торжествующе заявила Василиса, демонстрируя дяде Толе свежие, еще красные, воспаленные дырочки, в которых мучительно ворочались золотые сережки-«гвоздики».
— А пупок, пупок тоже проколола? — иронично осведомился дядя Толя.
— Пуп я хотела. Но забоялась. Сказали, три недели в мовницу хаживать нельзя будет… А я подумала, лучше умереть, чем три недели без мовницы.
— Это без бани, что ли? С пониманием относимся… — устало кивнул дядя Толя и зачем-то зажмурил глаза, словно на секунду поверил, что когда откроет их, перед ним будет та же самая деревенская девчушка в сарафане, с веснушками на курносом носу.
«Виданое ли дело, чтобы три дня так изменили человека?!» — ужасался дядя Толя.
Приходилось признать, что теперь, в новой «городской» одежде, Василиса почти совсем не отличается от его дочери Ангелины. Точнее, от той Ангелины, какой она была лет восемь назад, когда еще ходила в старшие классы школы.
— Ну, присаживайся, рассказывай по порядку, — дядя Толя похлопал рукой по бревну, приглашая Василису присесть рядом с собой. — Как отец с братьями восприняли новую одежонку? Не велели конюху выдрать тебя как следует розгами? В соленой воде мочеными? По обычаям да по русским?
— Отец с братьями? — повторила Василиса беспечно. — А они еще не видали! Иначе бы, конечно, беды не миновать… Ну да я, когда домой возвращаться стану, снова в свою старую одежку-то оденусь, — с этими словами девушка похлопала по упитанному боку новенький рюкзачок, который сняла с плеч, намекая на то, что ее сарафан с плетеными сандалиями никуда не делись и что этому маскараду вечно не длиться.
— Ах они еще не видели… Что ж, это многое объясняет, — осклабился дядя Толя. — А что же, Личную Грамоту получила?
— А то! — Василиса победительно сверкнула глазами и протянула дяде Толе пластиковую карту с причудливо изрезанными — на манер обгоревшего манускрипта — краями.
Пилот «Кассиопеи» бережно принял Грамоту и взялся пристально ее разглядывать.
Ему действительно было интересно: муромское удостоверение личности он видел впервые в жизни!
— Богатеева Василиса, дочь Емельяна Богатеева, сестра Гостибора и Николы… — вслух прочел он.
— …и дочь Златы из рода Гончаренок, — с мечтательной улыбкой продолжила Василиса. Было видно, что за время обратного пути она успела выучить небогатое содержимое Личной Грамоты наизусть. — Родилась в мае Года Большого Золотого Гуся в деревне Красноселье, о чем свидетельствовал инок Егорий. Планета Таргитай. Большой Муром.
Дядя Толя бережно перевернул Личную Грамоту.
С другой стороны ничего написано не было. Только сияла яркими красками недурственная голограмма: водопад Три Царевны, основная географическая достопримечательность Таргитая, известная за пределами самого Таргитая, на фоне вулкана Огневержец, чья вершина покрыта нетающей шапкой снега.
— Ну что же… Поздравляю, егоза! — прочувствованно промолвил дядя Толя. — Теперь ты вроде как совершеннолетняя, так?
— Так то я давно… Вот только Личную Грамоту недавно оформили волокитчики эти городские, — в голосе кроткой и всем довольной Василисы послышались новые, доселе не попадавшиеся дяде Толе сварливые интонации избалованной папенькиной дочки.
— За совершеннолетие надо выпить, я считаю, — сказал дядя Толя. — Ты, кстати, как, не забыла? Ну, насчет бражки?
Василиса отреагировала с запозданием, что тоже для нее было нетипично — как видно, мысленно она еще разгуливала по многообильным лавкам Усольска.
— Выполнила в наилучшем образе! — закивала наконец она и полезла в свой свежекупленный гламурный рюкзачок.
Она извлекла оттуда две литровые, из мутного зеленого стекла, бутылки водки с желтой этикеткой, на которой было изображено чинное муромское застолье. Водка звалась «Народное вече».
За водкой последовали две плоских консервных банки с надписью «Сельдь океаническая, соленая, закусошная».
Именно через «ш».
Этому «ш» дядя Толя растроганно улыбнулся — как улыбался всем «ерам» и «ятям», которые в изобилии населяли муромскую орфографию.
«Два литра… Что ж, этого мне на ближайшее время хватит! — мысленно ликовал дядя Толя. — А там… А там можно снова Василиску в Усольск погнать!»
Его сердце радостно постукивало в груди. Чтобы как-то скрыть свое нездоровое ликование, дядя Толя спросил:
— А что же, конфет себе купила? Хватило-то на конфеты денег?
— Еще как хватило! — с деревенским простодушием принялась отчитываться Василиса. — И конфет купила. И тяте с братьями подарки справила. И себе одежку приобрела, точь-в-точь такую, как в сериалах этих московитских! Тем более там страсть как дешево все отдавали! И приговаривали слово мудреное — «распродажа»… В лавке той потешные скоморохи плясали, пели песни, на дудках играли. И лотерея там была. Я даже вонь французскую «Шанель № 5» в этой самой ихней лотерее выиграла! Флакончик хотя и маленький достался, а зело запашной! — по лицу Василисы пробежала экстатическая гримаска.
— Ни хрена себе! — не удержался дядя Толя. — Сколько всего, оказалось, на сдачу от двух бутылок синьки в этом самом Муроме можно купить! Вот, вишь ты, государство, которое люди устроили для людей! А не Российская наша Директория, итить ее двести! С ее ценами заоблачными! Где на сто трудовых терро в иных местах и кофе с молоком не выпьешь! Точней, только кофе с молоком и выпьешь! А на булочку уже не хватит!
Но Василисе было не до диссидентских тирад раненого пилота. Она тараторила без умолку:
— А еще я себе купила обучающий планшет! На нем набор «Тысяча фильмов для любознательных»! В школе-то я так себе училась! Ледащая уж больно была! Но теперь, чует сердечко мое, наверстывать пришла пора!
— И в кино, небось, в Усольске своем сходила?
— Угадали! Ходила! На ленту с названием таким чудным: «Руслан, Людмила, Черномор». Но как-то не больно понравилось. Любовный трикутник у них, понимаешь. И Руслан через то казнится и кручинится, Людмилу эту клянет, разговоры разные разговаривает… Да хряснуть этого Черномора по балде палицей — и вся недолга! — изрекла Василиса, возмущенно сжимая кулачки.
— Я смотрю, фильм оказался с двойным дном, — усмехнулся дядя Толя. — Кино не для всех!
Но его ремарка вновь не была услышана Василисой, полностью увлеченной своим отчетом.
— А еще я была в таком месте… где яства разные, заморские… Слово запамятовала…
— В кафе?
— Нет же!
— В ресторане?
— Да нет же снова!
— В закусочной? Таверне? Трактире?
— Да нет же, дядь Толь… Ой, вспомнила… В фастфуде! И там я пробовала ягоды такие иноземные, оливками называются. Ничего вкуснее отродясь не едала! Хоть и не сладкие они. А еще там было… мороженое! Вот же чудо чудное, вот же диво дивное! — глаза Василисы дивинически сияли.
Дядя Толя вздохнул и, раскупорив бутыль «Народного вече», налил в походный стаканчик сто грамм. Он был уверен: Василиса чирикает так увлеченно, что его манипуляций не заметит.
Когда многочисленные подробности усольского культпохода иссякли, дядя Толя, уже порядком нализавшийся, предложил Василисе пропустить пятьдесят грамм за ее совершеннолетие.
Ну то есть за получение ею Личной Грамоты.
— За такое событие выпить всенепременно надо! — убеждал он. — Паспорт получил — считай свободный человек. А как не получил — считай дитя неразумное! Я тебе сейчас такой коктейль намурмулю… Закачаешься!
— Кок-тейль? — по складам переспросила Василиса.
— Ну да. «Молоко бешеной коровки» называется. Вкусный! Примерно как твое мороженное! — как бы уже смакуя напиток, пробормотал дядя Толя. Он был уже порядком на кочерге и хмель придавал ему красноречия.
— Так там же бражка, в когтеле этом вашем… Точней, зелено вино! За это меня тятя точно заругает! — опасливо произнесла Василиса.
— Да бражки там совсем чуть-чуть! Просто для веселья! Ты пока домой дойдешь, оно все и выветрится! Алкоголь — он знаешь как? Пять минут погулял, и трезвый уже, как стекло!
— Правда, что ли? — с сомнением спросила Василиса. Но потом подумала: дядя Толя выпил бочки зелена вина, кому как ни ему знать наверняка, каков алкоголь!
В Красноселье пьянствовали лишь по праздникам, да и то пили только слабоалкогольные бражку и медовуху, изготовлявшуюся тут же, в деревне.
Бабы, не бывавшие замужем, к распитию медовухи и бражки категорически не допускались. Да и бывавшие допускались неохотно и по особым случаям.
Но Василиса подозревала, что правило это — о недопущении — придумали не столько потому, что хмельные напитки сии феерически вредны, сколько потому, что должен же кто-то прислуживать за столом, приглядывать за хозяйством и готовить завтрак мучающимся похмельем сородичам!
— Правда! — с запозданием заверил дядя Толя. — Я прослежу, чтобы все было тип-топ!
— Ну… тогда… была ни была! — Василиса зажмурилась. — Наливайте!
Дядя Толя резво — для тяжелораненого — подскочил к своему рюкзаку, достал оттуда второй стаканчик, нацедил в него сгущенного молока, разбавил белое концентрированное месиво кипяточком, и щедрой рукою плеснул в получившийся мутный напиток водки «Народное вече» (по факту оказавшейся омерзительным, в высшей степени сивушным самогоном местного производства).
Василиса осторожно понюхала предложенный декокт.
Пахло и впрямь давешним мороженым (а точнее, синтетическим клубничным запахом Е-3062, более известным в державах русского языка как ГОСТ-7009-15-ЗКЛ) и это усыпило бдительность девушки.
— Ну, за твое совершеннолетие, Василиса! — провозгласил тост дядя Толя. — И за твою Личную Грамоту.
— Благодарствую! — Василиса разулыбалась и залпом, как советовал дядя Толя, выпила свой коктейль.
Потом тостов было еще много.
«За выздоровление болящего дяди Толи.»
«За то, чтобы лиходеи никогда не возвращались на пастбища Таргитая.»
«За всех пилотов — и тех, что есть, и тех, что будут, и тех, что были со дня рождения авиации!»
«За победу „Спартака“ над „Динамо“ в Галактическом Суперкубке.»
И, конечно, «За поступление в академию.»
Не все тосты пила Василиса.
А когда пила — то никогда не весь стаканчик, а только так, чуточку, для общества.
Но даже этого было достаточно для того, чтобы посреди погружающегося в бархатную синеву летних сумерек леса образовался настоящий театр двух актеров.
Когда закончились тосты и анекдоты, дядя Толя и Василиса принялись… петь. На два голоса.
Репертуар подбирали долго и темпераментно. Выходило, что среди тех песен, которые хорошо певала Василиса (а это были в основном народные старорусские), не находилось ни одной, что знал бы полностью дядя Толя.
И наоборот: из того, что знал дядя Толя — а знал он немало украинских и казацких «писэнь» (был научен матерью и отцом, познакомившимися в вокальном кружке) — ни одна и близко не была знакома Василисе.
Не знала Василиса и крайне очевидных для всякого русского хитов застольного вытия: ни про ямщика, которому не следует гнать лошадей, ни про далекие степи Забайкалья, где золото моют в горах, ни про Стеньку Разина, что топит княжну ради счастья единения с собутыльниками.
Меж тем, обоим так хотелось огласить богатый эхом сосновый бор жизнерадостным распевом на два голоса!
Наконец — чистым чудом — такой общий для представителей двух таких разных ветвей русской культуры мотив был найден.
И дядя Толя, поднявшись во весь рост, «для диафрагмы», как он сам пояснял, принялся выпевать, как бы вытягивать из себя, песню:
На речке на речке на том бережочке
Мыла Марусенька белые ноги
Мыла Марусенька белые ноги
Белые ноги лазоревы очи…
А Василиса, тоже вставши и закрывши глаза, подпевала ему:
Плыли к Марусеньке серые гуси
Кыш вы летите воды не мутите
Воды не мутите свекра не будите
Свекор Марусеньку будет бранити.
А затем они пели в унисон: «Свекор Марусеньку будет брани-и-ти!»
Когда они повторили песню три раза, дядя Толя наконец почувствовал себя почти трезвым.
— Послушай, егоза, — сказал он, наливая зарумянившейся, блаженной Василисе воды из обнаруженного неподалеку родника, — а не пора ли тебе, кстати домой? Ночь уже. Там твои волнуются, небось. А то будут тебя «бранити», как ту Марусеньку из песни.
Василиса кивнула ему.
При одном воспоминании о семье, глаза у Василисы сразу же стали усталые, соловые. Будь ее воля, она бы осталась тут, на поляне, до самого утра. Дядя Толя — он ведь добрый, он точно одолжил бы ей свой волшебный кокон, в котором можно спать даже на снегу. Да и ночи теплые…
— Я бы тебя, конечно, проводил… — извинительно сказал дядя Толя, поглядывая на наполовину опустошенную бутылку «Народного вече» («И когда только успели? Ну, егоза!»).
— Да куда вам провожать… Сами ковыляете, будто инвалид, — сказала Василиса и, бросив на дядю Толю, стоящего с виновато-придурковатым видом у костра, прощальный взгляд, тяжело вздохнула и нырнула в темноту.
Нет, лесного зверья она не боялась. Не зря ведь Волхв ее от лютого зверя заговаривал!
Она боялась отца с братьями.
И, как показало самое ближайшее будущее, правильно делала.
«Кыш вы летите, воды не мутите… Воды не мутите, свекра не будите…» — вертелось на языке у нее. Она так спешила домой, что даже забыла переодеться на подходе к родному селу в свое обычное, латаное и застиранное, исконно муромское платье.
После того концерта с «Молочком бешеной коровки» Василиса не появлялась на поляне у дяди Толи три долгих дня.
И хотя дядя Толя был по характеру не из тревожных, даже он начал думать о самом худшем и винить в этом худшем себя.
Поэтому когда звонкий голосок Василисы произнес слова приветствия, дядя Толя был рад не для виду.
Он даже в сердцах кинулся обнять егозу. Но вовремя одернул себя: как бы не подумала чего эдакого, чего у него совсем не было на уме!
Под глазом у Василисы сиял изрядный фингал. Вид у девушки был изможденный, розовые веки набрякли от слез.
И никакого тебе комбинезона! Никаких рюкзачков! И даже серьги — золотые гвоздики — куда-то задевались.
Снова сарафан, притом самый заплатанный и грязный. А ноги? Куда девались парусиновые туфли? Василиса пришла босой!
— Похоже, досталось тебе, егоза, — понимающе сказал дядя Толя.
Он сам провел отнюдь не безоблачное детство и отрочество в обществе живодера-отчима, оператора мясокомбината, и оттого такие вещи чуял нутром.
— Еще и как досталось, дядя Толя!
— Били?
— Учили… Но битие — оно не самое страшное! — всхлипнула Василиса.
— А что тогда самое? В смысле… самое страшное? — спросил дядя Толя. Он чувствовал себя виноватым. Да, пожалуй, и был им.
— Самое страшное — это то, что меня просватали, — упавшим голосом сказала Василиса.
— Ну, это ж такое дело, — с некоторым облегчением вздохнул дядя Толя.
После годов, проведенных в обществе трапперов, под «самым страшным» он был готов разуметь ну как минимум групповое изнасилование. А тут какое-то сватовство… Вдобавок юридической силы не имеющее!
Едва сдержав вздох облегчения, дядя Толя спросил:
— Хоть за хорошего человека просватали, или что?
— Да за Юлиана Бобрынича, сына кривой мельничихи! Вот за какого хорошего человека! — выкрикнула Василиса. В голосе у нее клокотала обида.
— А что не так с этим Юлианом? Хромой? Кривой, в мамашу уродился? Или лицом непригожий?
— Лицом-то он ничего. Не хуже многих. И не хромает… Богат вдобавок, силен… И нрава доброго, рукоприкладствовать не станет, — перечисляла, загибая пальцы, Василиса. — Но не люб он мне! Не люб — и всё!
— А кто тогда люб? — поинтересовался дядя Толя, мысленно приготовляясь к длинной исповеди нежного девичьего сердечка.
— А никто.
— Вот совсем никто-никто? Совсем-совсем нелюб? — с недоверием переспросил дядя Толя.
По его наблюдениям девушки — это такие создания, которые способны часами, часами говорить о любви и чувствах. Даже когда нету ни особенной любви, ни особенных чувств.
— Совсем. Ну, ни капельки. Никто, — твердо отвечала Василиса.
— Но хоть был кто-то люб? Когда-то?
— Ну, когда в школе еще… В мужской половине парень один был, из деревни Березовка, Михаил. Встречались мы. Дролечкой его звала… Но потом охладела.
— Без причины охладела? Или напортачил твой Михайло?
— Без причины. Просто скучно мне с ним стало. Он только про хозяйство и мог говорить. Что и где посеет, когда батюшка его землей наделит… Какие у себя на дворе порядки заведет… Кого выгонит взашей из работников… Кого возьмет… А потом все интересовался моим приданым… Спрашивал, можно ли сватов ко мне по осени заслать…
— А ты?
— Не до чего мне были его сваты, дядя Толя… И замуж я не хотела… И этот Юлиан проклятущий — тоже не до чего! — сказала Василиса и… разрыдалась, уронив голову на колени.
Дядя Толя утешать ее не спешил. По опыту общения с дочерью Ангелиной он помнил: эти утешения ведут только к удвоению мощности и прочувствованности рева. И надо просто переждать, когда настроение переменится.
Настроение и впрямь переменилось. Хотя и не радикально.
— В общем, позавчера смотрины были, — продолжила Василиса, очень этнично высморкавшись в подол своего сарафана. — Всё как всегда. «Молодой гусачок ищет себе гусочку. Не затаилась ли в вашем доме гусочка?» — спрашивали сваты. А мой тятя отвечал им: «Есть у нас гусочка, но она еще молоденька.» Ну и так далее, как положено… В общем, согласился батюшка! Пообещал меня сватам! Даже у меня не спросясь! Даже слова мне не сказавши! Как будто я скотина какая, навроде ярочки или гусыни! А вчера батя с братьями ездили на мельницу к матери Юлиана, вдовице, хозяйство ихнее смотреть. Как будто раньше не видели. Батюшка пожелал лично удостовериться, что житься мне там привольно будет… Сундуки их как следует прошерстил… В кладовых прогулялся, в подвалах… Можно подумать, в сундуках да кладовых дело! Да как по мне, хоть там у них в горницах из золота всё! Хоть смарагдами всё облеплено! Не люб — значит не люб!
— И что теперь?
— А ничего. На завтра запоруки объявлены, — замогильным голосом произнесла Василиса.
— Что еще за «запоруки»?
— Ну, это когда обе стороны — мой батя и Юлианова матушка — о том, что по рукам ударили нас с Юлианом поженить, народу нашему сказать должны. После этого уж к свадьбе готовиться будут. Мы с Голубой и другими подружками милыми приданое разбирать станем — белье да рубахи, скатерти да занавеси… Бабы начнут снедь к свадебному дню готовить, сарафан мне шить. А там и торжество… Поедем свадебным поездом по всей деревне. После — пир… Первый день — сплошное пьянство да чревоугодие, второй день — чревоугодие да пьянство, ну может еще мордобитие, если повезет… А после второго дня все будут считать, что таперича рохля и нюня Юлиан — мой законный супруг. И может из меня веревки вить до самого последнего моего дня!
Последние слова Василиса почти прокричала, голосом, в котором так много было возмущения и обиды!
«А вот не прокалывала бы себе уши в Усольске, отец небось еще пару лет потерпел бы с этим замужеством дурацким. Глядишь и подобрал бы кого-нибудь поприличней этого мельничихина сына Юлиана», — огорченно вздохнул дядя Толя.
Они говорили еще долго.
И теперь настала очередь дяди Толи проявить заботу.
Он угощал воеводину дочь шоколадным драже из своих рюкзачных закромов. Кормил черникой, кое-как собранной на ближайшем болоте. Поил студеной ключевой водой.
А Василиса только жаловалась да плакала, ломая руки.
— Зачем мне этот Юлиан?! Зачем свадьба?! Зачем на каторгу эту семейную меня раньше времени отдавать?!
— Всех отдают, Василисушка, — мягко увещевал бедняжку дядя Толя, прихлебывая «Народное вече» из берестяной чашки, смастеренной поутру («Видать, дозу ретроспективности уже хапнул здесь, на Таргитае», — ухмылялся пилот). — И тебе потерпеть придется. Такой уж у вас в деревне обычай! Да что там «в деревне»! Во всем Большом Муроме обычай такой!
— Такой-такой, а не такой! — взвилась Василиса. — Была у меня подруга, Власа. Так ее после школы матушка и батюшка в Новгород Златовратный отправили! На врача учиться! И никакого Юлиана ей под бок не подкладывали! А всё потому, что матушка у Власы жива была. Вот если бы моя матушка, Злата, была жива, она бы этой свадьбы с Юлианом ни в жисть не допустила! Костьми бы легла, а на эту мельницу растреклятую меня никогда бы не отправила!
Дядя Толя только пожал плечами.
Откуда ему было знать: может и впрямь было бы так? А может Злату, мать свою, Василиса попросту идеализирует. И будь она жива, то, завидев на пороге дщерь, напившуюся дешевой водкой, разряженую по-московитски, в одежды нечистые, тоже кричала бы в унисон своему мужу Воеводе, что замуж нужно девку отдавать, и срочно! Потому что гибнет ведь! Гибнет на глазах!
— А уж в Усольске про все эти смотрины и рукобития без согласия невесты, то есть меня, уж и думать все забыли! Дикостью такое считают! Вот живи мы в Усольске, я бы и в академию поступить могла. Чтобы на пилота учиться!
— По-любому нет в Усольске академии, — вставил дядя Толя.
— А я и не говорю, что есть! Не говорю! Но я бы из Усольска в Новгород полетела! — («Так и сейчас вроде ничего не мешает», — подумал дядя Толя, но промолчал.) — А так всю жизнь с детьми сидеть… То кормишь, то опять беременная… То беременная, то кормишь… И так — всю жизнь, до самой смерти!
После этих слов Василиса опять зарыдала. Да еще горше прежнего.
Нет, Ангелина, его дочь Ангелина никогда не рыдала так. Не было повода.
И тут в душе у дяди Толи что-то важное дрогнуло. Он допил свою водку и сказал Василисе твердым отцовским голосом:
— Василиса, прекрати реветь. И послушай, что я тебе скажу.
Василиса — к его в общем-то немалому изумленью — взяла да и вняла, глядя на него своими ясными голубыми глазами.
— Если тебе замуж выходить не хочется, ты замуж выходить не обязана. Нет в законах Большого Мурома такого правила, что одни люди за других решают, выходить им замуж или нет, — говоря это, дядя Толя был вынужден напустить на себя авторитетный вид, поскольку на самом деле он не знал, что там творится — в этих самых законах Большого Мурома (исключение составляло знаменитое Губное Право). — Ты, в конце концов, теперь самостоятельная гражданка с документами. Я имею в виду, что Личная Грамота у тебя есть. И ты вольна ехать куда угодно. И учиться на кого угодно! Хоть на пилотессу, хоть на собачьего парикмахера, а хоть бы даже и на оператора машинного доения средиземноморских дельфинов! Поэтому если ты действительно не хочешь замуж за Юлиана, вот совсем-совсем не хочешь, ты хоть завтра можешь вещички свои собрать — и фьюить! Упорхнуть на все четыре стороны!
— Да кто же мне позволит-то? — неуверенно пробормотала Василиса.
— А ты меньше спрашивай у тех, кто тебе не позволит. Делай так, как тебе лучше. Взрослая ведь уже. Иначе будешь потом жалеть о своем малодушии всю оставшуюся жизнь.
— Да на чем же я улететь отсюда могу, дядя Толя? В моей копилке денег совсем немного! До Усольска доехать я еще кое-как исхитрюсь. Ну может даже в гостинице ихней пожить смогу недельку-другую. Но даже до Новгорода Златовратного мне никак не добраться! Ну разве что если материны украшения продать — жемчуга, браслеты, парчи да убрусы, серебряной нитью вышитые… Но их еще у материных родычей выцыганить надо… Проще три войны осилить, чем с теми родычами квасу выпить…
— Вот, украшения продать… Уже вижу, намечаются кое-какие подходы к решению проблемы! — одобрительно заметил дядя Толя. — А то ревешь да ревешь, как будто дошкольница неразумная. А ведь взрослая баба!
— А сколько денег мне с собой надо?
— Бери все. Не прогадаешь, — серьезно сказал дядя Толя. — Потому что даже если я тебя до ближайшей населенной планеты прокачу задаром, там тебе точно деньги понадобятся. Даже при условии, что ты устроишься работать.
— Но на чем вы меня прокатите задаром?
Дядя Толя в ответ только хитро улыбнулся. Но Василиса, к его приятному удивлению, смекнула:
— Неужто на том корабле, что мой батюшка с Ветераном у вас захватили?
— Угадала, егоза. На нем самом. Если твои родичи ничего там не напортили, он должен быть вполне пригоден для взлета и выхода на орбиту.
— Да цел-целехонек корабль ваш! Ведь они продать его хотят деляге одному из Усольска, Пахомом кличут…
— Вот бы и впрямь так было, как ты говоришь… — мечтательно промолвил дядя Толя.
Как хотелось ему побыстрее покинуть опостылевший лес и очутиться в уютном кресле пилотской кабины! Как хотелось ему шотландского ржаного самогона «виски»! Лонг-Айленда! Куба либре! И мохито со свежей клубникой тоже хотелось!
— Но главное, — нахмурившись заметила Василиса, — флуггер-то ваш охранять велено! Там, возле него, всегда двое наших дежурят! Сменяются три раза на дню! Но дежурят! Я ведь откуда это знаю? Подруга моя, что Голубою зовется, к стражникам этим приставлена с целью ихнего кормления. Готовит она, значит, для них. И трижды в день всякую вкусность дармоедам этим носит, в укрытие ихнее…
— Значит Голуба, — лукаво улыбнулся дядя Толя и на радостях плеснул себе еще «Народного вече». — Значит, еду им носит… А питье носит?
— И питье носит! Квас, сбитень, молочко парное, — подтвердила Василиса.
— Ну, это просто идеально. Подсыплем им в питье андокордина, и дело с концом!
— Неужто яду?! — Василиса отпрянула, испуганно прикрыв рот ладошкой.
— Да нет же, глупая. Не яду. А сильного снотворного напополам с обезболивающим, — объяснил дядя Толя и, не заметив на лице Василисы тени понимания, добавил:
— Ну, дурмана по-вашему. Я это зелье тут, в своей аптечке раскопал. Сам его пару раз пил. И должен тебе сказать, не успеваешь эту отраву ко рту поднести, как сразу уже и дрыхнешь сном праведника!
— А Голуба разве подсыпать мне разрешит? — с сомнением сказала Василиса.
Дядя Толя почувствовал, что говорит она уже не столько с ним, сколько сама с собой. И что внутренне она уже согласилась с основным: с идеей их совместного и такого удобного для обоих побега. А теперь ей остается лишь согласиться с некоторыми деталями, собрать вещички и всячески подготовиться к этому смелому шагу.
— А ты Голубу меньше спрашивай. Просто всыплешь зелье в то питье, что Голуба им понесет — и вся недолга. Как маленькая, честное слово!
К счастью, чудотворное зелье дяди Толи из аптечки сработало на пять с плюсом. Еще не успела войти в свои права ночь, а оба дюжих молодца — Ракло и Черноус — уже спали сном праведников.
«Случайно проходящая» мимо Василиса удостоверилась в этом и, как было условлено заранее, подала световой сигнал дяде Толе в сторону Савельева брода. Дождавшись подтверждения от дяди Толи, девушка отважно полезла в кабину флуггера.
Как же здорово там было! Сердечко Василисы сладко ёкнуло и она почувствовала прилив смелости: нет, не зря они затеяли всё это, бояться не надо… А надо что? Просто делать то, что велел дядя Толя.
Наслаждаться уютом и диковинами пилотской кабины было некогда. Василиса через дверь в герметичной переборке полезла вглубь флуггера, в транспортный отсек.
— Приемистый у них тут амбарчик, — одобрительно пробормотала она. — Всех деревенских свиней разместить можно… Еще и для гусей место останется!
Василиса не просто так лазила по «Кассиопее». Она искала одну из багажных ниш с корабельной принадлежностью, которая, как объяснял дядя Толя, находилась по правому борту под красной трафаретной надписью «Аварийная продувка».
Читать-то Василиса умела. Но вот непривычные начертания армейского трафаретного шрифта разбирать ей было тяжко. Уж такие они были уродины, эти трафаретные буковки, в сравнении с прельстивым муромским унциалом!
Но все-таки сметки ей достало. Вскоре она уже открыла замки-защелки, отбросила алюминиевую крышку и извлекла на свет диковинную железку.
Была она длиной локтя четыре и толщиной с кулак. Так что с виду ну очень тяжелая. Но когда Василиса взяла ее в руки, ахнула: штуковина весила всего-то как кузовок в грибами!
Вообще-то это была запасная телескопическая штанга-удлинитель системы дозаправки в полете. И дядя Толя все эти мудреные слова Василисе говорил. Но для девицы-муромчанки это было чересчур. В ее внутренней классификации этот предмет назывался «длинитель».
Теперь «длинитель» предстояло как следует удлинить.
Для чего служили две специальные муфты с резьбой. Но Василиса вместо того, чтобы просто покрутить их, начала дергать едва выступающие рыльца «длинителя» и трясти его, как молодую черешню. В общем, дело не шло.
К счастью, появился дядя Толя.
Бывалый пилот поднялся по кормовой аппарели. Он опирался на самодельные, смастеренные специально для побега костыли, и десять метров аппарели дались ему нелегко.
— Привет, юнга, — сказал он мрачно, обращаясь к Василисе.
Причина мрачности была очень простой: дядя Толя уже сутки не пил, чтобы случайно не запороть сложнейший старт из положения «носом в луже».
— Здравия желаю, товарищ эскадр-капитан! — Василиса запомнила такое обращение, когда смотрела сериал про московитский военно-космический флот. Оно ей очень нравилось.
— Эскадр-капитан? — мрачно улыбнулся дядя Толя. — Это я, что ли? Тогда где, еттицкая сила, моя эскадра?
Но характер у Василисы был легкий и отзывчивый. Она совсем не обиделась и ответила:
— Да будет у вас эскадра! Сама к вам придет! Я уверена! — ее глаза сияли.
В умелых руках дяди Толи железка из сверхлегкого металла, названная Василисой «длинителем», быстро превратилась в то, что требовалось. А именно — в легкую четырехметровую штангу, которая обладала, несмотря на свою телескопичность, завидной жесткостью.
«Длинитель» дядя Толя оставил себе. А Василисе дал специально принесенную с собой жердь, вырезанную из орешника.
Орудуя этими штуками, они взялись выковыривать из маневровых дюз забитые селянами чопы.
Как и опасался дядя Толя, дело не спорилось.
В итоге провозились гораздо дольше, чем рассчитывали — до полуночи — а все равно полностью освободить удалось лишь четыре кормовых дюзы и две носовых. В оставшихся четырех удалось только пробить тонкие каналы.
Дядя Толя хотел верить, что и каналов этих хватит, чтобы стравливать реактивную струю на малой тяге. А к тому времени, когда дело дойдет до полной тяги, чопы полностью выгорят, чай не металлокерамика.
— Вот же судьбина у меня! — Пожаловалась дяде Толя Василиса, утирая с висков горячий пот. — Кабы знала, что мне эти чопы растреклятые своими же руками выковыривать, уж я бы их наматывала посвободней, и клей берегла. Охохонюшки…
— А у меня судьбина не лучше, — подпел ей дядя Толя. — Взять хоть последнее мое приключение. Когда к Свену в банду шел, думал, на пару недель. Бабла подрублю — и краями… А вышло так, что жизнью из-за этих головорезов едва не поплатился!
Дядя Толя занял, естественно, место первого пилота. То есть передний ложемент по левому борту.
Василисе же он великодушно разрешил разместиться на месте второго пилота — по правому борту, тоже в переднем ложементе.
Он бы с большим удовольствием отсадил девчонку назад, на место штурмана или бортинженера, но для неподготовленного человека, да еще без качественного противоперегрузочного скафандра, это были слишком некомфортные места. «Еще уписается, лесная нимфа…»
— Ну, с Богом! — прочувствованно воскликнул дядя Толя и, как показалось Василисе, в одно мгновение переключил дюжины две тумблеров на главной панели управления. И еще полтора десятка на дополнительной приборной доске слева. И еще пяток где-то далеко внизу справа.
Мудреная авионика ожила. Оранжевым, зеленым и голубым светом засияли десятки приборных шкал и мониторов.
Еще несколько щелчков — и под аккомпанемент загудевшей турбины вспомогательной силовой установки заныли-запричитали тракты охлаждения реактора, а также помпы дейтерий-тритиевого фабрикатора.
— И как мы будем взлетать? — бодро спросила Василиса.
Ей вполне доставало ума, чтобы понимать: «Кассиопея» флуггер тяжеленный, будет нелегко выковырять его из отмели, в которую он въехал носом, как опившийся зелья бедолага. Большинство профессиональных пилотов на месте дяди Толи скривились бы и процедили сквозь зубы «Не мешай». Но пилот неожиданно охотно дал Василисе развернутый ответ.
— А вот это, егоза, мне самому интересно! — усмехнулся он. — По летному наставлению я не могу взлетать с такой планеты, как ваш Таргитай, без пробега. Почему? Потому, милая, что тяги всех моих нижних движков не хватает. Значит, я должен гнать машину взлетной полосой по-самолетному, чтобы, едрить ее через вентилятор, появилась аэродинамическая подъемная сила от плоскостей… То есть от крыльев, по-вашему.
Говоря так, дядя Толя краем глаза проследил за закрытием кормовой аппарели и обеих пилотских дверей. Затем он с замиранием сердца (бывалый пилот почему-то был уверен, что сейчас обязательно что-то сломается, просто по закону подлости!) дождался, пока ноющие сервоприводы не выкатят на полную длину все закрылки и предкрылки.
— Но взлетка-то у меня, Василиса, за кормой! Я на нее еще стать как-то должен! На полгоризонта развернуться! Поэтому что?
— Я не знаю — что, — робко проблеяла Василиса.
— Еще бы! Конечно, не знаешь! А узнаешь, только когда окончишь академию Гражданского Космического Флота! — с торжественностью конферансье провозгласил дядя Толя и продолжил уже будничным тоном:
— Поэтому я сейчас должен наплевать на летное наставление. И для начала выжать из днищевой группы дюз такую подъемную силу, чтобы чисто реактивной тягой, безо всякой аэродинамики, вытащить наш воз из болота и переставить его на эту, прости господи, взлетку.
— Поняла только про «вытащить воз», — честно призналась Василиса. Она, никогда не летавшая даже на авиетке, в предвкушении полета дрожала как осиновый лист.
— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать! — ухмыльнулся дядя Толя. И, понимая что тянуть дальше некуда, что тут либо пан, либо пропал, дал тягу на все десять днищевых дюз.
Из-за того, что в четырех из них еще оставались чопы, тягу следовало бы дозировать плавно и подержать на самой малой для начала минутки две-три.
Будь под ними пенобетон нормального космодрома, дядя Толя так и сделал бы, конечно.
Но проклятущий песок и ненадежный гравелит под ним не позволяли ему такой роскоши.
Слишком легко было здесь нарыть реактивным выхлопом такой котлован, в который «Кассиопея» ухнула бы, как в карстовую пещеру на ином планетоиде (с дядей Толей, тогда еще молодым вторым пилотом Толиком Хариным, был такой случай).
В итоге тягу пришлось довести до сорока процентов уже на десятой секунде, а до ста процентов — на семнадцатой.
С точки зрения Василисы, это выглядело так, словно вокруг «Кассиопеи» поднялась пыльная буря, которая очень быстро превратилась в ревущий огненный ураган. Это струи горячих газов, отражаясь от отмели и перемешиваясь с раскаленным, плавящимся песком, облизывали «Кассиопею» по бортам, как чугунок в печке.
Флуггер загудел, затрясся, а потом и вовсе заходил ходуном.
Но долбаная колымага не сдвинулась вверх ни на сантиметр!
— Пилять ту люсю, — выругался дядя Толя.
Но, тут же вспомнив пилотские суеверия, приглушил градус сквернословия и взялся за одобряемое суевериями нытье.
— Ну давай, родненькая… ну пожалуйста, матушка-кассиопеюшка… Сам-то я ладно, человек пропащий… Пожил, можно сказать… Но со мной девица-красавица… Невинная… Умненькая… На дочуру мою похожая вдобавок… Ее-то, если здесь останется, родственники пустят как курицу в ощип… Ее-то хоть пожалей, если меня не жалеешь…
Но «Кассиопея», казалось, этому нытью не вняла — ничего нового не произошло. А ведь датчики показывали уже перегрев и на днищевой группе, и на обшивке центроплана!
Неожиданно подала голос сама девица-красавица:
— Дядь Толь, а может попробуешь еще носовыми наподдать?
— Чего? Какими «носовыми»? Да все тангажные дюзы уже работают!
— Я не знаю, что такое эти ваши тангажные! Только в носу у тебя есть две дюзы! В самом-самом носу!
— Так это тормозные!
— Так нос-то у тебя, дядя Толя, сейчас в землю смотрит! Вот и смекай!
И тут до дяди Толи дошло: малявка права! Не иначе как сама «Кассиопея» ей эту мысль нашептала! Вот уж действительно «новичкам везет»! Если, конечно, и впрямь воспринимать Василиску как будущую пилотессу…
Дядя Толя, не тратя ни секунды, дал длинный импульс на носовую тормозную группу дюз.
Из-за того, что «Кассиопея» все еще сохраняла заметный тангаж, получилось, что приложенные к флуггеру вдоль его продольной оси дополнительные меганьютоны тяги толкнули его не только назад, но и немножко вверх!
«Кассиопея» рванулась кормой вперед, выбросив в реку стометровую струю песка, и в ту же секунду потеряла все четыре остававшихся чопа.
Тут уже сработали прекрасные пилотские рефлексы дяди Толи.
Понимая, что дальше перегревать днищевую группу нельзя, он одной рукой убавил тягу, а другой — развернул «Кассиопею» на сто восемьдесят градусов.
Раскачиваясь на огненных столпах, как киношная пиратская каравелла в карибский шторм, «Кассиопея» нырнула вниз и, коснувшись отмели колесами шасси, наконец заняла позицию, которую можно было считать удовлетворительной для старта по-самолетному.
Чтобы машина вновь не скозлила, споткнувшись о носовую стойку шасси, дяде Толе пришлось резко тормозить всеми доступными средствами — и управляемыми аэродинамическими плоскостями, и теми самыми носовыми дюзами, которые столь счастливо вытолкнули их из ямы.
Не будь Василиса опутана в своем ложементе целой сбруей страховочных ремней, она наверняка влетела бы носом в приборную панель, и самое меньшее — набила шишек и синяков. А так она «всего лишь» испытала четырехкратную отрицательную перегрузку, когда каждый стакан воды в организме начинает весить как полноценный литр, а кровь на время забывает, в какую сторону течь.
Испытала, но не испугалась.
И даже не закричала.
Ею владела твердая уверенность, что для этого, вот примерно для такого, она, Василиса Емельяновна Богатеева, и была рождена.
Ближайшие сорок минут всё шло хорошо.
Дядя Толя поднял «Кассиопею» в воздух, набрал высоту, прошел атмосферу и без особых перегрузок, щадя Василису, вывел флуггер на опорную орбиту.
— Первый раз в космосе? — спросил дядя Толя Василису, когда та выказала начальные признаки адаптации к новой реальности.
— Где? — спросила Василиса, быстро-быстро хлопая ресницами. Она пока еще даже не осознала, что на борту флуггера наступила невесомость.
— Ну, в космосе. Здесь нет воздуха, очень холодно и тело ничего не весит.
— Ну да, да… — пробормотала Василиса. — И пить хочется в этом вашем космосе. Брусничного бы кваску…
— Возле твоей правой руки панель. Найди кнопку, на которой нарисована бутылка. Возьми в рот поилку. Польется лимонад. Это, конечно, не брусничный квасок, а химия, от которой даже у пиратов дупы синие, но все-таки.
Василиса проделала манипуляции, напилась сладкой газированной воды и радостно причмокнула:
— А что, в этом твоем космосе, дядя Толя, поят от души…
— Ну слава Богу. Засим довожу до твоего сведения, Василиса Емельяновна, что мы находимся на высоте сто девяносто километров, на опорной орбите. И что ты можешь сейчас спокойно поспать часок-другой. А я буду думать.
— О чем, дядя Толя?
— О том, как нам с тобой жить дальше. Куда лететь, с кем дружить, а от кого бегать.
— Хорошее дело! — зевнула Василиса и погрузилась в сладкую дрему.
Она была девушка деревенская. Привыкла ночью спать, а днем работать.
Когда Ветеран и Воевода добежали до места, с которого открывался хороший вид на отмель и — до самого недавнего времени — на трофейную «Кассиопею», флуггера уже и след простыл.
Даже в масляно-желтом свете полного Ульгеня — местной луны — было видно, что побег дался машине ой непросто!
Песок на пляже был разметан до самого гравелита. Сам гравелит местами растрескался от перегрева, встопорщился, распался на глыбы с острыми краями.
Коряги, плавник, водоросли — всё это беспорядочным валом, наметенным реактивными струями, громоздилось вдоль приплеска.
Поодаль, в позах эмбрионов, спали озябшие, сморенные зельем стражи Ракло и Черноус.
— Это кто ж у нас такой умный, а? — Задумчиво промолвил Ветеран и нахмурил брови. — Неужто это тот, последний, который через Савельев брод в лес сбежал? Вышел из леса и флуггер наш увел? Говорил я, что надо на него облаву устроить! Дважды сжалились над ним, выходит, его боги.
— Выходит, так, — согласился Воевода. Он еще не знал, что на «Кассиопее» улетела с Таргитая его просватанная красавица-дочка. (Записку с ее объяснениями и прощальными словами он отыщет лишь поутру.)
— А ведь завтра к нам покупатель из Усольска нагрянет, — напомнил Ветеран. — Неудобно перед Пахомом получается.
— Неудобно, — согласился Воевода.
— И что же делать будем?
— Продадим ему что-нибудь другое. Вот, к примеру, машины эти ихние. Одну, вестимо, себе оставим. А другую и продать можно…
— Флуггер и багги — можно подумать это одно и то же, — проворчал недовольный Ветеран.
В отличие от Воеводы, он прекрасно отдавал себе отчет в том, что от него упорхнули в стратосферу несколько сотен тысяч терро.
К счастью, Ветеран был человеком идеи, искренним бессребреником. А потому мысль о дезинтеграции чемодана денег отнюдь не свела его с ума.
— А что перед покупателем неудобно, — докончил Воевода, — так с младенчества знаю я этого Пахома, сына Куркулева. Мутный он, и на руку нечист.
Долго Василиса не проспала. Через полчаса сон как рукой сняло.
Может, причиной было то, что дядя Толя постоянно чем-то пиликал и бибикал (Василиса пока еще не вполне четко запомнила, что этот прибор называется рацией).
А может, всему виной была такая непривычная невесомость. От нее даже сердце как-то по-другому стучало. И мысли в голове вроде как замедлились.
— Дядя Толя, у меня такое ощущение, — пожаловалась Василиса, — что я вишу вниз головой. Как-то очень много крови в ней теперь!
— Ничего не могу сделать, красавица, — вздохнул дядя Толя. — Это тебе не звездолет, где дейнекс-камера стоит.
— Какая камера?
— Ну, специальная машина, которая делает так, что ты вниз головой не висишь. То есть от нее становится всё как обычно. Сила тяжести появляется, как на планете.
— А почему на флуггере такой машины нет? — печально поинтересовалась Василиса.
— Да тяжелая она и дорогая. Считается, что ради пары пилотов и десятка пассажиров держать такую на флуггере — непозволительная роскошь.
— Но у воеводы-то главного на флуггере такая машина есть? И у бояр? — не отставала Василиса.
— У бояр есть. Такие корабли яхтами называются. Но это уже звездолеты. А на флуггерах всё равно нет, — отрезал дядя Толя. — Флуггер — он от звезды к звезде не прыгает, понимаешь? Флуггер нужен, чтобы над планетой покрутиться, до спутника долететь… На флуггере подолгу не летают.
— Но мы-то уже долго, — страдальчески прогундосила Василиса.
— Это разве долго! — махнул рукой дядя Толя. — Ты молись своему Перуну, ну или кому ты там молишься, чтобы мы дня на три тут не зависли.
— А что, можем? Я думала, ваши друзья-лиходеи нас где-то здесь поджидают.
Дядя Толя промолчал, что свидетельствовало о тяжелых экзистенциальных раздумьях, гнетущих его пилотскую душу. Затем со значением промолвил:
— Начнем с того, что мои друзья-лиходеи, которые на звездолете «Бульдог», здесь меня уже не поджидают. Какой ни будь хилый ваш Звездоплавательный Приказ, а слишком долго на таргитайской орбите торчать нельзя. Могут и прихватить за пятую точку. Так что «Бульдог»… «Бульдог» тю-тю, уже свалил.
— А вдруг не «тю-тю»?! Может, проверим?
— Ты слушай, слушай, не перебивай. Проверять, красавица, такие вещи мне сейчас совсем не хочется. Если вдруг ты права, и «Бульдог» пока еще здесь, на орбите… Или если он успел слетать на базу и теперь вдруг вернулся… Это для нас не вариант. Потому что на «Бульдог» лучше не соваться. Трудновато будет объяснить, почему это я, один-одинешенек, выжил в той заварухе на вашем проклятом пастбище.
— Ну так скажите им, как все было! Вины за вами нету!
— Да их не очень-то волнует, есть вина, нету… Они же не суд, чтобы разбираться, свидетелей заслушивать, записи переговоров смотреть… Под горячую руку попаду — и всё, нет дяди Толи! Поэтому сейчас я пробую связаться с другой бандой.
— Тоже скот, небось, воруют у наших, таргитайских? — с неодобрением осведомилась Василиса.
— Да нет, у этих калибр побольше! «Алыми Тиграми» зовутся! Их профиль — самые ценные и экзотические животные, какие только ни есть в Галактике. А с экзотикой у вас на Таргитае как раз порядок.
— А какие у нас редкие животные? У нас тут в лесу волк, да медведь, да лось… Случается росомаха кое-где… Ну соболь… Но это в горах, где снег выпадает.
— Ага, медведь да волк, — дядя Толя криво ухмыльнулся. — Это в оазисе вашем среднерусская природа насажена! А так-то на Таргитае черт знает что и сбоку бантик! Выражаясь научным языком, автохтонная биота!
— Авто… что?
— Биота автохтонная! То есть флора и фауна. Местная, своя. Которая испокон веков здесь водится, до появления человека. Свой зверь, своя птица, своя рыба… А заодно всякая трава и деревья. И вот среди той биоты какой-нибудь белый плавающий звероящер-носорог — тварь обычная и ничем не примечательная!
— Я про такого и не слышала отродясь! Никак смеетесь надо мной?
— Да что за упрямица такая! — сердито насупился бывалый пилот. — Погляди, что ли, фома неверующая, в окно!
— Черно в вашем окне, дядя Толя!
— А ты ниже погляди. Не туда, где черно, а туда, где зелено. На планету свою родную погляди!
С этими словами дядя Толя ловко выпростался из ремней своего ложемента, пролетел — благо, невесомость позволяла — над ногами Василисы, и рывком распахнул бронешторки штурманских обзорных иллюминаторов, которые находились далеко внизу, возле правой ее щиколотки.
Девушка ахнула. Под ней ласковым сине-зеленым светом лучился ее родной Таргитай.
Облачности почти не было. Из космоса прекрасно просматривались желтый песочный корж неузнанного Василисой континента и искрящийся на солнце океан, располосованный рябью далеких штормов да голубыми пятнами отмелей вокруг архипелагов. За океаном виднелся другой необъятный кус суши, позеленее.
— Вот, гляди, континент, на котором ты живешь — он на большое сердце похож.
— Вижу.
— А теперь присмотрись, какой цвет у этого сердца.
— Ну… темно-зеленый… почти черный.
— А в центре пятно какое?
— Зеленое… светло-зеленое.
— А почему так, вас в школе не учили?
— Нас в школе важным вещам учили! Как землю удобрять, как болезни лечить, как электричество спроворить! А про зеленый колер нет, не объясняли.
— Ну так тогда я за вашу школу поработаю! Разъясню тебе как мне один траппер разъяснил, из ученых беглый, из биологов. На самом деле человек на Таргитае нормально жить не может. Хотя и тепла здесь хватает, и кислорода в атмосфере. Только все местные организмы очень человека не любят. Антропофобная биота, понимаешь! Одних плющей ядовитых там у вас, на Таргитае, четыреста разновидностей. Так это только сказать — ядовитых плющей! Они натурально человека убивают! Шел ты по здешнему лесу, случайно плюща коснулся — и сразу обожгло тебя, как крапивой. Только от крапивы ожог отходит быстро, а от плюща ты сам отойдешь… В мир иной.
— Страсти какие! — ахнула Василиса.
А пилот вошел в просветительский раж и останавливаться не собирался:
— Еще бы! А грибы тут какие? Грибы — все сплошь отрава! Хуже поганок! И споры у них — яд! Вдохнул один раз — и с копыт! Никакой фауны, на земную похожей, нет и близко! Мясо звероящеров — несъедобное. Рыбоящеры — горькие как редька! Крупного рогатого скота — нет! Мелкого безрогого — нет! Первые колонисты пробовали коров разводить, так те коровы и недели здесь не продержались — двинули копыта на местном силосе!
— Страсти какие! — повторила Василиса. — И как же управились? С плющами этими? С грибами? С ящерами, прости господи?
— Упра-авились, — дядя Толя широко улыбнулся. Вид у него сразу стал такой счастливый, будто и замысел, и воплощение частичного терраформирования Таргитая были его личной заслугой. — Обычным нашим рыжим муравьём управились! Оказалось, стервец этот прожорливый, во-первых, нормально живет на корму из здешних фикусов. Ну а фикусов здесь разновидностей еще больше, чем плющей — повсюду растут! А во-вторых, и это главное, травит он своей муравьиной кислотой любую другую местную флору! Под корень выводит! Дохнут от нашего муравья целые леса!
— Да нешто ж этой муравьиной кислоты хватило, чтобы леса на Таргитае извести? — с сомнением спросила Василиса.
— Тут хитрость есть. Муравьи наши не то чтобы потравили всё, как обычными ядохимикатами. Они вызвали у здешних лесов что-то вроде аллергии.
— Аллергии?
— Ну это когда буквально вот десяти молекул какого-то вещества хватает, чтобы… чтобы всех вокруг от этого вещества тошнило! Включая деревья и травы… Понятно, что тошнит их как-то по-своему. Но результат такой, что жить они в присутствии муравьев уже не могут! Дохнут! Вот что значит аллергия!
— Был у нас пастух один — Чудило. Так у всей деревни эту… аллергию вызывал. Выгнали его к лешему! Чтоб не поганил!
— Так вот, Василиса Емельяновна, пока Большой Муром еще в Российскую Директорию входил, ну и твой Таргитай с ней заодно, определили на планете несколько пунктов. И муравьев туда буквально вагонами сыпали. Потом бульдозеры долго ездили, всё расчищали. Потом строили специальные фабрики, которые почву ускоренно производят и минерально обогащают. Потом был десант биологов, ботаников с саженцами, зверьем всяким… В общем, сделали вам красиво. Вначале у них получился круг диаметром сто километров. А потом до трехсот расширили. Вот это-то пятно тебе и кажется светлым, когда из космоса на него смотришь. А что темное — то местное.
— Какие дивные дива узнаешь от вас, дядя Толя, — только и смогла вымолвить впечатленная Василиса.
У нее еще оставалась масса вопросов. Например, почему ни она, ни кто-либо из ее родни всей этой истории не знал. Или почему диковинные звери из «старого леса» не забредают в «новый лес»? Кто им не дает? Ну не муравьи же?
Но главное, почему в Усольске все делают вид, будто весь Таргитай — он вот такой, и никакой другой! Ну и в школе об этом помалкивают… Зачем?
Но задать эти вопросы Василиса не успела. Потому что на панели перед дядей Толей вдруг замигала яркая оранжевая лампочка и прозвучал противный протяжный сигнал.
Василиса не знала, что уже полчаса «Кассиопея» в автоматическом режиме бросает направленными импульсами запрос за запросом в одну строго очерченную область небесной сферы. И что мигание оранжевой лампочки означает: они услышаны, им ответили.
Начались радиопереговоры.
Василиса не поняла ничегошеньки. Какие-то цифры, названия, странные интонации, когда неясно: тебе угрожают или, напротив, рады?
Однако, хотя конкретного содержания переговоров Василиса и не понимала, она очень даже почувствовала, что дядя Толя старается изо всех сил изобразить из себя крутого, тороватого и преуспевающего космического делягу.
В конце концов пилот выключил рацию и, повернувшись к Василисе, сказал:
— Ну этот Витаро, ну жу-ук…
— Он — жук? — серьезно перепросила Василиса. После рассказов про муравьев, терраформировавших Таргитай, она уже ничему не удивилась бы.
— Да нет, не буквально, конечно. «Жук» означает хитрый человек, ловчила. Я им, понимаешь, целую «Кассиопею» рабочую пригоню. А они еще выкобениваются.
— Кому — «им»? Тем, которые зверями торгуют, правильно?
— Ну да, «Алым Тиграм». Я с ними пересекался несколько раз по делам. Ребята они сносные. Прижимистые, но Кодекс Вольных Граждан Галактики уважают. В отличие от всяких муда… других граждан Галактики. Нам, конечно, невероятно повезло, что они сейчас вообще в районе Таргитая оказались. Они много куда летают с целью промысла. Таких Таргитаев у них — дюжины две, по всему Тремезианскому поясу.
— Так а где они? Где? — Василиса начала вертеть головой в надежде увидеть за одним из бронестекол кабины как минимум рейдер «Яхонт» из одноименного сериала.
— Ну уж не на опорной орбите, доця. Можешь быть уверена. На что у Звездоплавательного Приказа радары подслеповатые, но даже их может хватить, чтобы без малого километровую дуру засечь. «Алые Тигры» свой рейдер поставили в тень недостроенной крепости что на здешней геосинхронной орбите. Притерли так, чтобы при взгляде издалека корабль полностью сливался с бортом крепости, смекаешь?
— Это кто же им позволил?! Куда стража смотрит?!
— Нету стражи никакой, красавица! Крепость потому недостороенная, что заброшенная! А заброшенная — потому что недостороенная!
— Что за крепость такая? Зачем забросили?
— Затем, что у вас, в Большом Муроме, теперь свобода и полная независимость от московитов. Крепость-то строили еще при Российской Директории! Для военно-космических сил всё той же Директории! А у вас самих пупок развяжется такие крепости достраивать. Вот она и болтается себе. Сотни тысяч тонн железа. Без толку. На орбите. Геосинхронной.
— А что значит… гео… си… хрон?..
— Это значит, нам туда часа три скрипеть. На «Кассиопеюшке»-то.
— А порулить дадите? — с надеждой спросила Василиса.
— По-ру-лить? — вытаращил глаза дядя Толя. — Это что тебе, бричка, ослом запряженная?
— Но мы же в открытом космосе! Разбиться тут не обо что! И никого вокруг нет!
— Милая моя, — с усталой укоризной промолвил дядя Толя, — открытый космос на то и открытый космос, что недруг — или друг, который всё одно не к месту, потому как тоже создает навигационное препятствие — тут в любую секунду из Х-матрицы вывалиться может. Это раз. А два — ты одним резким движением можешь дать такую тягу, что тебя же саму, дуру, перегрузками завалит в «красный туман». Но тебя-то ладно, а ведь может и меня заодно! Проще говоря, потеряем мы с тобой сознание. Кто тогда флуггер дальше пилотировать будет?
— Ну, дело ваше, — пробормотала Василиса, стараясь изо всех сил не показывать обиду.
— В общем, ты постарайся, будь добра, как-нибудь заснуть. А я на вахте, так уж и быть, постою.
Стыковку со звездолетом «Алых Тигров», носящим фэнтезийное, будоражащее нервы название «Сумеречный Призрак», Василиса проспала глубоким детским сном.
Проснулась только когда на борту «Кассиопеи» вновь объявилась сила тяжести — ее генерировала дейнекс-камера «Сумеречного Призрака».
Кровь отлила от головы. Руки стали свинцовыми. Ноги — ватными и одновременно свинцовыми. Легкие едва-едва впускали в себя воздух. И столь же неохотно его выпускали.
— Вставай, краса-девица, — дядя Толя потрепал Василису за плечо. — Сейчас нас представят не кому-нибудь, а самому главе клана. Зовут его Гай Титанировая Шкура. Только ты, пожалуйста, не пугайся.
— А пошто я должна пугаться, дядя Толя?
— Ну, видишь ли… Гай Титанировая Шкура — он не человек, а…
— Робот?
— Нет.
— Клон? — Василиса щегольнула словцом, услышанным во время последней вылазки в Усольск.
— Да нет же! Он тигр. В смысле зверь. Акселерированный!
— Аксе… что?
— Акселерированный! Ну, его интеллектуальное и эмоциональное развитие ускорено специальными приборами. И таблетками. В общем, ускорено. А потом поднято на несколько ступенек. И в итоге он такой же умный, как глупый человек.
— И говорить умеет?!
— Умеет. Для этого у него специальный синтезатор на шее имеется. Но я тебя убедительно прошу: ты молчи. В крайнем случае — соглашайся со всем. Говорить за нас двоих буду я. И помни, если мы Гаю не понравимся, если мы покажемся подозрительными, какими-нибудь там агентами вашей этой муромской безопасности… Или другой какой безопасности… трапперы вышвырнут нас в открытый космос.
— В космо-ос?
— Прямо. В открытый. Космос.
Василиса хлопала ресницами. Только там, на «Сумеречном Призраке», до нее начала доходить беспрецедентная дерзость ею же самою содеянного.
Акселерированный тигр Гай Титанировая Шкура был настроен довольно-таки по-тигриному, то есть кровожадно.
Вообще-то, его настроение было вызвано тем, что из пяти групп, отправленных охотиться в коренные таргитайские леса на «автохтонную биоту», одна растратила впустую кучу топлива и не поймала вообще ничего, а две другие как-то подозрительно отмалчивались, и у Гая шевелились подозрения, что негодяи обстряпывают за его спиной какие-то нелегальные сделки.
Но дядя Толя с Василисой этого не знали. Поэтому перетрухнули не на шутку.
— Так ты, значит, с бор-рта «Бульдога»?!! — рыкнул Гай. Его речевой синтезатор проговаривал все звуки чисто, но тигр дополнительно порыкивал собственной глоткой, аккомпанируя некоторым словам, так что выходило «знар-рчит», «Бур-рдог-ра». — Ну и кто у вас там астр-р-рогатор-р?!!
— Астрогатор? Штурман в смысле? — дядя Толя взялся лихорадочно припоминать. — Якоб по кличке Двойной Дайкири… Нет, не Якоб?.. Да не-е, точно он!
— Тебе лучше знать, — уклончиво сказал Гай. — А инженер-двигателист кто?
— Не знаю даже… Может Драган, как там его, забыл прозвище… Или Хулио Ящерица? Или теперь уже Стормо Пинчетти?
Гай бесстрастно молчал, сохраняя, так сказать, «лицо игрока в покер» — как выражались у трапперов.
— Я вообще не помню! — сдался дядя Толя. — Я же пилот флуггера, не звездолетчик.
— Пилот? Из какой бригады?
— Свена Халле.
— Из той, которая погибла в полном составе? — Гай выказал завидную осведомленность. Впрочем, все трапперы знали, что клан «Алые Тигры» ведет свои дела очень серьезно и агентурные сведения собирает что твое ГАБ — Глобальное Агентство Безопасности.
— Из той самой.
— Расскажи, как все было! — потребовал Гай.
Дядя Толя выдал на удивление толковый и сжатый рассказ.
— Значит, эта девчонка тебя и выходила раненого. Так?
— Ага! — кивнула Василиса. Она была настолько зачарована говорящим тигром, что вообще не поняла вопроса и ответила бы «ага!» на любой.
— И вы вместе сбежали? А теперь хотите, чтобы я взял вас на работу?
— Ага-ага, — хором повторили Василиса с дядей Толей.
— А что вы умеете делать?
— Я — пилот. Водил «Кассиопею», «Андромеду», «Малагу». Могу, если надо, всякие орбитально-каботажные корабли пилотировать. Мусорщик, контейнеровоз, буксир…
— Сразу видно, не самоучка, — в голосе Гая дяде Толе послышалась ирония.
— Конечно, не самоучка. Пять лет Подольской летной школы! Потом пятнадцать — по специальности работал, на всех основных маршрутах Солнечной и Барнарда.
— А потом что? Почему к пиратам прибился?
Дядя Толя надолго замолчал. Василисе стало понятно, что затронутая тема для ее товарища крайне болезненна. Однако молчать дяде Толе не велел инстинкт самосохранения.
— Да случай один… Допустил преступную халатность во время рейса, — не поднимая глаз от пола, сдавленным голосом сказал дядя Толя. — Под суд надо было идти. А неудобно перед женой — страх! Перед дочкой неудобно тоже… Такой позор! В общем, испугался. К счастью, я под подпиской был, то есть не в тюрьме еще. Так я инсценировал, будто я утонул и что рыбы меня сожрали… Гидроцикл после себя на волнах болтаться оставил, плавки окровавленные в кораллы засунул…
Тигр смотрел на дядю Толю, не мигая. Василисе почудилось, что он сейчас прыгнет и откусит горемычному пилоту голову.
— Где инсценировал? — спросил Гай.
— На Сокотре. Курорт такой на Земле есть.
— Сокотра… — повторил Гай и, отведя наконец от дяди Толи свой светло-горящий взор, задумался.
Поскольку Гай Титанировая Шкура был не человеком, а акселерированным зверем, в те секунды он ожидал, пока парсер, сопряженный с речевым синтезатором, осуществит поиск по огромной базе данных и затем вернет результаты в его мозг через имплантированный нейроинтерфейс. То есть его «задумчивость» была не вполне тем, что под этим словом привыкли понимать люди.
Но вот поиск по слову «Сокотра» завершился. Данные поступили в тигриный мозг и Гай, вновь вперившись в дядю Толю тяжелым плотоядным взглядом, проговорил:
— Сокотра — остров в Индийском океане, на юге. А Российская Директория, насколько я помню, это северная часть континента Евразия. Если ты действительно был под подпиской о невыезде, как смог пересечь границу и попасть на Сокотру?
Но поймать дядю Толю на слове было ох нелегко!
— Сокотра — заморское владение России. Так что когда летишь из Москвы на Сокотру, границу не пересекаешь.
Тигр еще раз «задумался», проверяя эту информацию. Затем он милостиво повелел:
— Продолжай. Ты инсценировал, что тебя сожрали рыбы. Что было дальше?
— Дальше все поверили, что я погиб. Или сделали вид, что поверили. Ну а сам я тем временем к трапперам нанялся. Контакты у меня имелись после одного случая, когда мы с этими ребятами друг другу крепко подмогли… Но это длинная история.
— Не жалеешь? — спросил Гай со своей фирменной тигриной усмешкой.
— Жалею, — честно признался дядя Толя. — За дочкой страшно скучаю. Ну и за Наташкой, то есть за женой. Но за ней скорее как за человеком, чем как за женщиной. Часто просыпаюсь среди ночи, и думаю: а вот если бы я тогда под суд пошел, не сдрейфил, так уже, наверное, и вышел бы… А может и раньше даже вышел — адвокаты, амнистия, деятельное раскаяние осужденного… А так — ни документов, ни доброго имени.
— Да знаю я, мне можно не объяснять. Тут каждый второй такой.
— А так, выходит, я сам себя наказал даже больше, чем меня Родина бы наказала.
Гай Титанировая Шкура понимающе кивнул, чем еще больше удивил Василису. Она, конечно, и раньше подозревала, что животные — они очень умные. Но теперь ее подозрения были подтверждены даже не на сто, а на все триста процентов. А история дяди Толи ее очень тронула, хотя слово «халатность» ассоциировалось у нее исключительно с банно-купальным предметом одежды, халатом.
Меж тем, речь вновь зашла о ней.
— А девчонка что умеет?
— Я умею ухаживать за зверями. И вкусно готовить умею, — отвечала Василиса. — Ну а еще прясть, вышивать, бисером и гладью, кружево плести, — быстрой скороговоркой закончила она.
— Ухаживать? А что, это нам нужно. А насчет готовки… Пожалуй, тоже бывает нужно. На «Призраке»-то коков полно. А вот в высадочных партиях, на планетах, бывает и впрямь готовить некому… Так что берем тебя, пожалуй. Точнее так: вас обоих берем. И запомните: начнете тут заниматься подозрительными делишками, вынюхивать, выспрашивать, контачить с кем не просят — откушу вам головы.
После этих слов Гай Титанировая Шкура широко раскрыл пасть и грозно, громко зарычал.
В этом рыке было столько непокоренной мощи дикой природы, что она вмиг развеяла старательно сотканную иллюзию «антропоморфности» Гая. А ведь еще минуту назад Гай и впрямь казался им мудрым, хотя и мрачноватым человеком, лишь по недоразумению очутившимся в тигриной шкуре!
Трапперы клана «Алые Тигры» жили на базе, которая несколько помпезно (по мнению дяди Толи) и очень романтично (по убеждению Василисы) именовалась фортом.
У форта имелось собственное имя — «Вольный». Относительно этого имени вкусы Василисы и дяди Толи сходились: оно не нравилось обоим.
Форт «Вольный» располагался на планете Зиберта. Это всесторонне неприятное небесное тело являлось третьей планетой системы Моргенштерн — одной из многих в Тремезианском поясе, за которыми давно утвердилась дурная слава.
В густой как суп атмосфере Зиберты бушевали штормовые ветры. Но трапперский звездолет «Сумеречный Призрак» решил не дожидаться улучшения погоды, болтаясь на орбите, и решительно пошел на посадку.
Для этого кораблю потребовалось для начала преодолеть высотный ураган.
— Ураган у них тут в аккурат под термопаузой, — пробормотал дядя Толя, но для Василисы его слова, конечно, были вычурной бессмыслицей.
После термопаузы «Сумеречный Призрак» прошел — с изрядной поперечной болтанкой — слой стратосферных метановых облаков. Ниже, на высоте в пятнадцать километров, начались башнеподобные аммиачные тучи.
Василиса, которой «жук» Витаро милостиво дозволил глядеть в один из экранов внешнего наблюдения, восторженно ахнула.
В ослепительных лучах Моргенштерна облака-башни переливались сотнями оттенков синего, голубого, сиреневого, фиолетового. Трапперский рейдер скользил между ними, как… Василисе не доставало слов и образов, чтобы сказать — как!
— Любо! Любо! — восторженно восклицала она, нетерпеливо подпрыгивая на месте.
Дядя Толя и Витаро — люди, мягко говоря, не самые сердечные и вообще недобрые — обменялись за спиной муромчанки отцовскими улыбками. Такое душевное тепло, такой свет искренней радости исходили в ту минуту от нечаянной пассажирки трапперского рейдера!
Увы, очень скоро иллюминированное волшебство закончилось.
Корабль вошел в самые низкие, самые теплые облака из водяных паров.
Дивная картинка на мониторах сменилась непроглядной войлочной мглой. Пошла вторая волна болтанки — еще более изнурительная, чем предыдущая.
Чтобы парировать небесный шторм, пилотам рейдера пришлось запустить на всю катушку не только маневровые, но и орбитальные двигатели. Стало так шумно, будто они всей компанией зачем-то решили пересидеть грозу под водопадом.
Тут-то Василиса наконец поверила, что Зиберта, вопреки своему имени сказочной принцессы, действительно крайне опасная и малоприятная планета — как ее и анонсировал дядя Толя.
Наконец корабль, громыхнув посадочными опорами по скальной породе, сел на замаскированную посадочную площадку форта «Вольный».
Еще десять минут техники прилаживали к одному из шлюзов корабля переходную тубу-«гармошку». А затем дядя Толя с Василисой, сопровождаемые Витаро, отправились навстречу новой жизни…
Стоило им попасть в форт «Вольный», как случилось нечто неожиданное.
Пока они летели, дядя Толя взирал на коридоры и выгородки «Сумеречного Призрака» с самым скучающим видом. Не вызвали у бывалого космического волка никаких эмоций и атмосферные красоты Зиберты. Но в трапперском форту дядя Толя преобразился!
— Нет, ты только погляди, — трещал он, ни к кому особенно не обращаясь, — чисто, как в операционной! Светло! Хвоей пахнет! Горшки с цветами везде! Да что они вообще себе думают?! Что за русские порядки?! Тут же отребье из всех директорий! Сброд блатных и шайка нищих, натурально! Да они как не трапперы вообще! Это сколько ж надо киберуборщиков нагнать?! Полироли жидкой одной, небось, литров сто в неделю уходит! И это трапперская вольница… Держите меня, православные!
Василиса же принимала светлые, опрятные интерьеры форта за должное. Там всё было как на рейдере «Яхонт» из сериала. То есть в точности так, как — по ее мнению — и должно быть в космосе везде!
Близ одного из лифтов высокий, с длинным костистым подбородком и холодными глазами «жук» Витаро притормозил.
— Что ж, господин Харин, вам туда, — он указал пальцем в направлении коридора, выстланного голубой ковровой дорожкой. — Дойдете до ангара, представитесь технику по имени Абдулла Али Илмаз. Он подыщет для вас койку и все прочее… А ты, bellezza, пойдешь со мной, — последние слова Витаро обратил уже к Василисе.
Почему-то Василиса была уверена, что тут и конец ее экзотическому знакомству с дядей Толей. Может быть даже, они вообще никогда больше не увидятся. Вот сейчас дядя Толя, махнув рукой после какой-нибудь неласковой белиберды вроде «Ну бывай, коза», потащится искать упомянутого техника Абдуллу — и всё.
Но оказалось — вовсе нет!
— Не так быстро, — дядя Толя повернулся и тяжелым взглядом бывалого траппера поглядел на Витаро в упор. — Я должен убедиться, что у девушки будут достойные соседки. Ну и что вообще… всё чинно-благородно. Я ведь за нее вроде как отвечаю… Понял?
Соседок у Василисы не оказалось ни одной. С женщинами у трапперов вообще была напряженка.
Жить ее определили поближе к месту работы — прямо в зверинец. Точнее, в комнату, которую раньше занимал смотритель зверинца (трапперы почему-то называли его на немецкий лад — цувертер) с зоологической фамилией Пивень.
Бедолага Пивень пропал без вести десять дней назад на фирновых ледниках планеты Вентус, где «Алые Тигры» пытались пополнить ассортимент своего фантастического зоомагазина удивительной летающей рыбой ихтиоптериксом.
Куда именно задевался Пивень, без устали обсуждали в трапперской пивной все последние дни.
Версии озвучивались разные.
«Инфаркт, мужик он уже немолодой.»
«Сбежал, потому что денег был должен серьезным людям.»
«Ухнул в промоину — и с концами!»
Но версии версиями, а реальность, данная в ощущениях, была одна: спасмероприятия ничего не дали, за два дня от бедолаги не дождались ни ответа, ни привета. Хоть бы какой хрип в рации, хоть бы одна сигнальная ракета!
В общем, опрятная каморка цувертера Пивня теперь пустовала. За зверьми ухаживать было некому, кроме охранника, инвалида Жиля.
Жиль был ленив, немолод, одноног и, главное, находился на особом счету за давние заслуги перед кланом. И, стало быть, убирательно-кормительную работу смотрителя считал для себя унизительной.
А диковинных животных в зверинце «Алых Тигров» было ох немало! И каждое требовало своего особого подхода.
Взять хотя бы исполинскую морскую звезду по имени Марина с планеты Желтый Мыс.
Для нее специальные устройства воссоздавали ядовитый океан ее буйной родины. Устройства, случалось, барахлили, заканчивались реактивы, да и грубияны-трапперы то и дело пугали нежную красавицу, стуча кулаками по бронестеклу аквариума.
Или вот, к примеру, паук-попрыгун, названный Вратарем за свою страсть повисать на декоративных воротцах.
Кормить Вратаря нужно было только особыми улитками с его родной планеты Квай, непременно живыми. И не просто так «кормить», а закладывать тушки в специальную пушечку наподобие тех, которые плюются мячами на теннисных кортах. Пушечка выстрелит улиткой в паука, паук подпрыгнет, поймает улитку и вуаля — позавтракал!
Что уж говорить о знаменитом пельтианском халкозавре!
Зверь этот, помимо свирепости, отличался отвратительным нравом. Он был агрессивен, как сто бойцовых псов и при этом глуп, как амеба. Но даже у такой няшки были особые требования!
Например, ему надо было подтачивать когти особой машинкой, предварительно обездвижив в углу вольера при помощи механических манипуляторов. А чтобы у него не пересыхали трахеи, требовалось два раза в день включать в гигантском вольере установки искусственного дождя.
Гай Титанировая Шкура уже многажды давал себе зарок не связываться с пельтианскими халкозаврами — одинаково утомительными и в ловле, и в содержании — а главное, лично ему, тигру, чем-то невыразимо антипатичными. Но всякий раз жадность побеждала. Вот и сейчас богатый клиент из числа потомственных нефтяников Директории Ислам пообещал ему сумму, отказаться от которой Гаю не хватило моральных сил.
Украшением зверинца по праву считался крупный (с хвостом — три метра) и вполне половозрелый василиск.
Это исключительно редкое животное, на воле обитающее в подземных кристаллических лесах, что заполняли пещерные комплексы нескольких погасших вулканов планеты Наотар, было старожилом форта «Вольный».
По сути, василиска — единственного из всех — не предполагалось никому продавать или дарить.
Когда-то от этого экземпляра отказался клиент (точнее, клиента попросту застрелили), а новых желающих купить диковину никак не находилось…
В итоге Гай, а вместе с ним и его соратники так привыкли к уроду, что уже не могли себе представить жизни без него. Фактически, василиск, которому дали регбистское имя Буч, стал своего рода талисманом трапперского клана «Алые Тигры».
Ни на одно животное не похожий, Буч на длинных, как бы птичьих ногах с цепкими пальцами и длинными когтями медленно носил свое тучное, но при этом гибкое, покрытое крупными, антрацитно блестящими чешуями тело по вольеру и изредка издавал звуки, похожие на шипение крупной змеи.
Несмотря на годы, прожитые в одном и том же тесном вольере, василиск с энергичным изумлением вертел своей ящерообразной головой на длинной лебединой шее и взгляд его как будто спрашивал сердито: «Это что еще такое? Куда меня занесло?»
Солнечного света василиск совершенно не переносил. Как и вообще любых плотных фотонных потоков из середины оптического спектра. Василисе было велено никогда и ни за что животину ярким светом не освещать.
Жиль рассказал Василисе, что голосовые связки василиска Буча подрезали в первый же час после его поимки. В природе голос василиска похож на визг циркулярной пилы, а вовсе даже не на змеиное шипение, по децибельной же громкости приближается к пневматическому молотку!
Но дело даже не в децибелах. А в том, что некоторые частоты издаваемых василиском звуков — и дальше Жиль начал изобильно сыпать непонятными для Василисы словами — воздействуют на ту часть головного мозга человека, которая называется «палеокортекс».
Достаточно короткой акустической атаки — и человек впадает в ступор, как бы каменеет. И вот пока окаменевшая жертва не может двинуться, василиск подбегает вплотную, перекусывает ей глотку и, вдосталь насосавшись густо пенящейся алой крови, по-гурмански медленно выедает ее вкусные потрошки.
— Но это в природе потрошки. Причем не человеческие, ясное дело — где они столько людей найдут, дураков нет! — а наотарских пещерных лемуров. Здесь же мы кормим его обычной говядиной из расчета два килограмма в день, — пояснил Жиль. — Мясо ты будешь брать на кухне, у помощника повара по имени Дино, размораживать в микроволновке, и класть вот сюда, — Жиль показал на выдвигающуюся пластиковую кормилку своим пухлым лиловым пальцем. — Главное, не суй в кормилку свои бархатные ручки. Ну и в глаза ему пореже смотри. От этого потом голова адски болит — сто раз проверял…
Василиса, ошарашенная знакомством с трапперским талисманом, лишь покорно кивала. Да, мол, все сделаю, как велено.
Жиль еще много говорил о ее обязанностях. Как именно убирать, чтоб на полу клетки не оставалось разводов, как выставлять освещение на ночь, как менять картриджи с химикатами и как вызывать ветеринара.
Что могла Василиса записала — своими вычурными круглобокими муромскими каракулями. Что не могла — запомнила.
Последним пунктом в ее тетради значилось: «Пиво для Жиля носить из автомата по правую сторону от входа в Главный Ангар. Кукурузное пиво категорически не брать — от него Жиля пучит.»
А потом Василиса собрала вещи цувертера Пивня в большую коробку из-под апельсинов, застелила его койку свежим бельем и, едва коснувшись ухом подушки, заснула.
Дни сменялись днями. Василиса трудилась в трапперском зверинце не за страх, а за совесть.
Многому пришлось научиться, многое — позабыть. Например, вкус парного молока. Или кислый, дразнящий ноздри запах моченой репы.
Лишь иногда, по выходным, у Василисы выдавалась возможность немного почитать.
И тогда, лежа на узкой койке, она читала с планшета книги из серии «Библиотека юного космонавта».
Казалось бы, что за смысл читать про космос, несколько недель безвылазно находясь в этом самом космосе?
Но Василиса таким вопросом не задавалась. Вместе с юными космонавтами она входила в атмосферы удаленных планет, на ходу штопала метеоритные пробоины, заслонялась экранами от протонных вспышек, доедала последние тюбики протеиновых консервов.
Раз в три дня Василису навещал дядя Толя — пилотируя свою старушку «Кассиопею», он тоже трудился на благо клана.
Сам дядя Толя говорил, что выполняет личные поручения Гая Титанировой Шкуры. Но Василиса, которая успела уже немного изучить своего незадачливого и при этом крайне тщеславного друга, подозревала, что дядя Толя немножечко привирает, чтобы ее впечатлить. И что на самом деле он выполняет вполне тривиальные рейсы с рудой на борту между копями Шварцвальда и «Вольным». От рассвета и до обеда, по расписанию.
Однажды Василиса сообразила, что если брать пиво в автомате не только для Жиля, но и для дяди Толи, их досужие беседы станут более продолжительными и занимательными.
Так и вышло: дядя Толя начал рассказывать соленые анекдоты, делиться минимально отретушированными «для дофина» случаями из жизни, а однажды, расчувствовавшись, даже подарил Василисе пистолет.
— Трофейный! — пояснил дядя Толя, многозначительно качнув головой.
Смысла слова «трофейный» Василиса не знала. Его пришлось посмотреть в словаре.
За пару вечеров добрый дядя Толя научил Василису всему, что девица должна знать о пистолете. Вот обойма, вот патроны, вот баллончик жидкого пороха, а вот — предохранитель. Чик вверх, чик вниз. Так — стреляем, этак — выстрела не будет.
— Пре-до-хра-ни-тель. И запомни, егоза, миллионы гражданских чистоплюев погорели на том, что размахивали перед носом у лихих ребят стволом на предохранителе. Поэтому если уж влезла в неприятности, с предохранителя — долой!
Кроме дяди Толи, Василиса много общалась со сторожем Жилем. Этот неопрятный шестидесятилетний звездопроходец, с протезом вместо правой ноги и надписью «Я ТАК И ЗНАЛ» на футболке, воплощал идеальный тип наставника тех самых лихих трапперов из клана «Звездные Бульдоги», которые нашли свой конец под пулями да картечью красносельских мужиков.
Но вот сейчас Жиль по иронии судьбы наставничал не над трапперской молодежью, а над Василисой.
Жиль рассказывал немного и рассказы его были крайне скудны на эмоции — словно он экономил не только слова, но и восклицательные знаки вместе с вопросительными.
Так, самые невероятные подробности жизни и анатомии наотарских василисков в его изложении звучали следующим образом:
— Бывают еще диадемы. Такие пятна во лбу. Сам не видел. В книгах не пишут. Рассказывал один серьезный человек. Диадема бьет по мозгам светом. Вроде как акустическая атака. Только светом. Рубит хуже чем криком. Тоже валит в паралич. А еще несут яйца. Яйца из благородных камней. Василиск жрет там под землей минералы всякие. Вроде как улучшает их. И откладывает яйца. Бывают рубиновые, бывают сапфировые…
Ну и так далее. В глазах Василисы эти истории чего-то стоили бы, будь они расцвечены личным сопереживанием рассказчика. А так — всего лишь какие-то унылые небылицы.
Зато у Жиля была отличная коллекция из тысяч комедий — от зари кинематографа и до дня сегодняшнего. Он смотрел и пересматривал их в одиночестве своей каптерки.
Громче всего сторож смеялся над комедиями со стародавним клоуном Нильсеном — немолодым и одышливым.
Но Василиса, как ни тщилась, ничего столь уж гомерически смешного в них не находила. Тем более что клоун Нильсен, седой, благовидный кривляка, был страсть как похож на усольского градоначальника Орлика Петровича Батогина, который частенько бывал в гостях у ее тяти.
«Это ж надо, до чего доброго человека нужда довела!» — жалела клоуна Нильсена сердобольная Василиса, когда тот в очередной раз напарывался стыдным местом на какой-нибудь поручень, пень или сапог агрессивного супостата.
Однажды утром, когда Василиса возилась с картриджем системы жизнеобеспечения морской звезды Марины, заждавшейся прилета своего нелегального покупателя с далекой Земли, в зверинец явились гости.
Поскольку трапперы, народ косный и малолюбопытный, зверинец обычно вниманием не жаловали, гости эти стали для муромчанки полной неожиданностью.
Первый был уже знаком Василисе как заместитель Гая Титанировой Шкуры. Он был импозантно чернокож, плотен телесно и, не снимая даже на ночь, носил пальто фасона тренчкоат (который Василиса, конечно, называла «камзолом»). Его звали Боб Джи Кейн. У него был бархатный голос и обходительные манеры преуспевающего столичного жиголо.
Второго гостя Василиса видела первый раз в жизни.
Боб Джи Кейн называл его «господин Блад». А также, когда хотел подольститься, «Кормчий».
Интуиция подсказывала Василисе, что Боб Джи Кейн не любит и побаивается этого самого Блада, который, к слову, был одет более чем экзотично — в белый костюм-тройку с черной бабочкой. Картину изнуренного аристократизма довершала трость с набалдашником в виде головы какого-то диковинного гада.
Боб Джи Кейн и господин Блад пришли в зверинец на короткую экскурсию.
Точнее, они хотели посмотреть на одного-единственного зверя — василиска Буча — о чем тотчас сообщили Жилю, который расплылся в раболепных гримасах и понесся заваривать ароматный бразильский кофе по собственному тайному рецепту.
«Какое счастье, что я успела с утра всё вылизать в клетке этой уродливой твари! Вот было бы позорище, если бы не успела!» — ликовала Василиса, краем уха прислушиваясь к разговору между важными гостями (Жиль называл их «виплом»).
— Так вот он какой, этот наотарский эндемик… Что ж, он воистину прекрасен! — не скрывая восхищения, воскликнул господин Блад и воздел руки вверх на манер жрецов Перуна при исполнении обрядов. — И вполне отвечает своему названию! Это царь! Царь зверей! Опасный и неустрашимый!
— Да, он у нас такой, — самодовольно ухмыльнулся Боб Джи Кейн. — Уже несколько раз нам предлагали продать негодяя… Но мы — ни в какую!
— Отчего же?
— Много разных причин. Одни только так называемые опаловые яйца дают неплохой доход. И со сбытом нет проблем, ведь этот особый опал очень ценится!
— И что, он действительно несет яйца, как о том рассказывают? И как часто? — поинтересовался господин Блад, и этот его интерес был по-детски искренним, что удивило даже Василису.
— Еще как! Раз в месяц. Максимум — в два месяца! Р-раз — и яйцо!
«Ну и враль…» — с неодобрением подумала Василиса.
За те недели, что она прибиралась за василиском, тот ни разу не снес не то что опалового яйца, а хотя бы опаловой горошины, даже «так называемой». И никаких признаков того, что снесет в обозримом будущем, не демонстрировал!
Василиса так увлеклась своими потаенными мыслями, что когда господин Блад подозвал ее, она отреагировала не сразу. Пирату пришлось позвать ее дважды!
— Не бойся нас, дитя мое! — произнес тошно-сладеньким голосом неразоблаченного педофила господин Блад.
— Василиса! Слышала, что сказано?! — поддержал дорогого гостя грозный Боб Джи Кейн.
Тарахтя ступенями, Василиса второпях слезла с высокой стремянки, вытерла руки о спецовку и подошла к гостям, стараясь не глядеть в глаза мужчинам, как того требовал строгий муромский этикет. Да и без этикета ей было ясно: ни к чему это!
— Скажи-ка, дитя мое, — вкрадчиво промолвил Блад, — какие они, эти опаловые яйца, которыми несется ваш василиск?
В первое мгновение Василиса хотела сказать правду. Мол, работаю недавно, легендарных яиц увидеть не успела.
Но, уловив напряжение или даже угрозу, которые исходили от Боба Джи Кейна, чувствительная Василиса поняла, что за правду тот ее попросту прибьет. Поэтому она освежила в памяти недавние рассказы сторожа Жиля и, старательно изображая поселковую дурочку, каковой отродясь не являлась, отвечала:
— Тут, сударь, дело-то какое… Они в слизи все выходят, энтые яйца… И мне не велено самой их оттирать. На такое дело особый человек даден, Жилем прозывается. Но однажды Жиль показывал мне, каковы из себя яйца эти диковинные. Сияют, что твое золото! Будто внутри у них — огонь! И не простой такой огонь… а как бы… горний! — Василиса закатила глаза к потолку и трогательно сложила на груди свои ладошки.
Кормчий с недоумением посмотрел на Боба Джи Кейна. Мол, что за говорок? Что за странная девчонка?
— Да из Большого Мурома она. Ретроспективная до жути, — пояснил Боб Джи Кейн. — Приютили из жалости. От родителей сбежала. Те ее били и поступать на учебу не разрешали.
Последнее сообщение вызвало в господине Бладе неожиданно бурное оживление.
Он улыбнулся во все тридцать два холеных фарфоровых зуба. Потрепал Василису по щеке и вынул из внутреннего кармана своего белого пиджака… двойное складное зеркальце! Крышечка зеркальца была украшена эмалью и полудрагоценными камнями.
— Сбежала? Из дому? Ай да умница! Ай да лисичка! Характер! Глазки! Прелесть! Уважаю! Вот тебе, ромашечка, — с этими словами господин Блад протянул Василисе зеркальце.
Если бы Василиса зналась в латинице, она разглядела бы в извивах узора монограмму «J.B.», что означало, конечно, Jeremiah Blood — «Иеремия Блад». А будь она поопытней — заподозрила бы Кормчего в кривой сексуальной ориентации. Ну разве пресловутый «нормальный мужик» будет носить в кармане зеркальце? Он же не женщина, у него тушь на глазах потечь не может! Но Василиса была настоящей муромчанкой. И ничего такого не подумала.
Думала же она о другом: надо бы отказаться от подарка… Уж больно не понравился ей этот Кормчий, а ведь у них считалось, что от дурных людей подарки ничего окромя несчастий не приносят. Но Боб Джи Кейн сделал такое лицо, что Василиса поняла: тут не до шуток, подарок придется взять, потому что «так велено».
— А что сбежала — так это правильно! — продолжал Блад. — Сам от своих ноги сделал, когда мальчишкой был! Однажды после очередной взбучки выскочил из дома, пешком до космодрома дошел, пятнадцать километров между прочим, в контейнеровоз забрался — и бывайте, мама с папой, сами тяните свою рабскую лямку, растите свою кукурузу и пойте алилуйю в церковном хоре! Ваш сын выбрал судьбу свободного человека!
Прочие обитатели зверинца никакого интереса у злодея в белом не вызвали.
И хотя Василиса, чтобы впечатлить гостя, специально положила пельтианскому халкозавру в кормилку свежего мяска (пусть Кормчий поглядит, с какой потешной жадностью зверь ест!), на чавкающего насекомоящера никто даже не взглянул. Подумаешь! Да и к душистому кардамоновому кофе, принесенному сторожем, никто не притронулся.
— Ф-фух, — хором вздохнули Василиса и Жиль, когда двери за «виплом» с успокаивающим шипением затворились.
Василиса мирно спала в своей каморочке, когда вдруг погруженный во мрак зверинец озарили разгоревшиеся по-дневному световые панели. (Исключая, разумеется, сектор василиска, где панели раз и навсегда были настроены на тусклое, зловещее синее свечение.)
Девушка посмотрела на часы — было пять часов утра по местному времени.
Хм. Утро наступило на три часа раньше положенного!
Недовольно засопев, Василиса села на кровати и потянулась. Не иначе как Жиль напился и балует!
Свет действительно включил Жиль — когда явились люди Кормчего, он в восемнадцатый раз досматривал «Без вины виноватый», свою любимую комедию из такого далекого и такого невегетарианского двадцатого века.
Три сонных небритых мордоворота уголовной наружности, не вынимая из уголков рта обильно дымящих кубинских сигар, вкатили в зверинец похожий на огромный гроб контейнер для транспортировки живности. Вслед за чем потребовали:
— Давайте сюда вашего василиска, нам пора лететь!
— Что значит «давайте сюда»? — осведомился Жиль, предусмотрительно отступая к пульту сигнализации, где, само собой, имелась кнопка вызова вооруженного наряда. — На каком основании?
— А на таком, что ваш главный его нашему главному в покер проиграл!
— Наш главный в покер не играет. Тиграм это вообще не свойственно, — спокойно сказал Жиль.
— Мы не тигра вашего имеем в виду. А этого… ну… Кейна, — пояснил самый мордатый. И затушил сигару в подошву ботинка.
— Минуточку, господа, я должен проверить эти сведения, — ледяным тоном произнес Жиль.
Сведения, увы, подтвердились. Бледный как полотно Боб Джи Кейн приказал Жилю «оказать всемерное содействие» в пересадке и транспортировке твари на «Левиафан» — корабль пиратов Иеремии Блада.
Василиса, которая уже поняла, к чему все идет, живо натянула спецовку и теперь стояла рядом с Жилем, лупая сонными глазенками.
Ох и намаялись же они с этим василиском!
Тварь тоже была спросонья. Она шипела, кусала манипуляторы, скакала по вольеру, бросая на пиратов за стеклом взгляды, исполненные отборной, не животной, но уже человеческой какой-то ненависти.
Василиса совала Бучу мясо и вкусняшки.
Василиса наполняла его поилку заплесневелым йогуртом, до которого тот был охотником.
Василиса уговаривала его. Ни в какую! Лишь при помощи брандспойта, изрыгающего жидкий азот, им с Жилем удалось загнать инопланетного хищника в жерло транспортировочного контейнера.
И когда захлопнулся его люк, похожий на крышку пусковой ракетной шахты, они еще долго были обречены слушать, как злобно бьется зверь, как он скребет контейнер когтями и надсадно шипит.
— Не хочет ехать к новому папочке, — печально вздохнул Жиль.
Но подручным Иеремии Блада было плевать на желания василиска Буча.
— А кто у него спрашивает? Главное, что Кормчий хочет, чтобы он ехал. Так что пусть сворачивает базар, пока его на ремни не нарезали!
Подведя такую четкую черту под ситуацией, несвятая троица укатила контейнер с василиском в неизвестность.
— Ну вот и славненько, — промолвила Василиса, утирая трудовой пот со лба.
Говоря по совести, василиск Буч ей никогда не нравился. Хотя, в принципе, отзывчивое сердечко Василисы было открыто всякой божьей твари.
Дело было даже не в том, что василиск — хищник.
Подумаешь!
Вон халкозавр — хищник из хищников, безо всяких проблесков ненасилия и непротивления. Однако Василисе халкозавр нравится. И Василиса ему нравилась.
Когда она убирала в клетке, халкозаврушка, муси-пуська, терся о манипулятор своим гладким боком. А василиск — тот даже не поворачивался, когда Василиса наливала ему питательный витаминно-кровяной коктейль, который он, по уверениям Жиля, любил даже больше плесневелого йогурта!
Василиск не реагировал и когда она ласково звала его, чтобы дать вкусняшку, хотя девушка знала: он слышит, всё прекрасно слышит и понимает!
Какое-то густое, хотя и немного абстрактное зло распространялось во все стороны от этой уродливой зверюги.
Как, впрочем, и от господина Блада в белом костюме. И в этом плане Василису совсем не удивляло, что Блад приложил все усилия к тому, чтобы овладеть злюкой Бучем. Подобное к подобному…
Зеркальце, подаренное Бладом, однако, ей настолько понравилось, что уже через два дня она носила его всюду вместе с идентификационной картой и гигиеническими салфетками.
А вот Жиль, в отличие от Василисы, воспринял потерю питомца чрезвычайно близко к сердцу. Он даже отступил от своей всегдашней экономной манеры общения и заговорил как нормальный человек:
— Он мне как брат был, Вася! Понимаешь? Как брат! Я когда в его глаза смотрел, сразу понимал — вот его не одурачишь! Вот он — всему знает цену! Всех насквозь видит! Э-эх, был бы он человеком — цены б ему не было. Я даже Гаю нашему как-то докладную записку накатал. Мол, давайте его на Ардвисуру пошлем, бабла клонам заплатим, пусть они его там акселерируют, ведь есть же у них средства!
— «Акселерируют»? — испуганно переспросила Василиса.
— Ну, ускорят! Мозги ему прокачают! Как и самому Гаю в свое время. Когда-то он ведь простым тигром был, по джунглям шароебился, тигриц это самое…
— А, акселерированный! Вспомнила! Ну и что же Гай на твою записку ответил?
— Сказал, что запрещено это законом — василисков акселерировать.
— А почему запрещено?
— Да кто ж его знает?! Вон у клонов и собак акселерировать нельзя. Считается, они и так достаточно хороши, без всяких вмешательств. Да что акселерировать! Там щенку даже поводком по попе в сердцах не врежешь — хоть бы даже он твои выходные туфли изгрыз в мелкие лоскуточки. Точнее, врезать-то можно. Но потом, если тебя на таком поймают, штраф придется платить, и немаленький! В пользу приютов для бездомных псин, которых там они по всей Конкордии понастроили. Короче, не пролезло тогда мое предложение… А ведь какие могли быть результаты! Акселерированный василиск! Эх, когда Гай вернется… Устроит он старичку Кейну холокост за то, что тот Буча нашего, милягу, в карты спустил. И кому! Чудакам этим на букву «эм»!
Прошла еще неделя — хлопотная и сумбурная.
После отъезда мордатых коллег господина Блада, у Василисы добавилось обязанностей: в зверинце появились две дюжины веселых розовых мартышек.
Мартышки скакали, ели, гадили, галдели и, главное, были настолько уморительными и милыми, что отойти от их вольера не представлялось никакой возможности!
Никогда раньше Василиса мартышек, тем более таких, кораллово-розовых с голубыми глазами, не видела — ну, кроме как по визору. Очарованная улыбка не сходила с ее доброго курносого личика.
Поэтому когда свалившийся как снег на голову дядя Толя, свежевыбритый и поддатый, заявил, что ей надо собираться в дорогу, она даже немного расстроилась.
— Собираться? А куда мы едем-то? — спросила она, усаживая дорогого гостя за откидной столик в своей каморке.
— Летим на Наотар. К братьям по Великорасе. Василиска добывать. Взамен того, которого простофиля Кейн пролюбил.
— Пролюбил?
— Ну в карты проиграл!
И дядя Толя зачем-то с чувством продекламировал:
Полковник был большая сука,
И пасовал на трех тузах.
Его пример другим наука –
Он девять взял на распасах!
В другой раз Василиса полюбопытствовала бы, какой именно карточной игре посвященно это нравоучительное стихотворение, но ее сейчас заботило другое.
— А зачем нам… новый василиск? — осторожно поинтересовалась она. — Как по мне, так я и за старым… ну как бы… не соскучилась.
— Того же мнения, — кивнул дядя Толя, прикладываясь к найденному в холодильнике пиву. — Но старшие наши — они по-другому на вещи смотрят. Говорят, после того как Буча увезли, Госпожа Удача от «Алых Тигров» решительно отвернулась!
— И в чем, интересно, это выражается? — спросила Василиса, старательно подражая ясной и деловой манере, в которой изъяснялись герои ее любимых сериалов.
— Ну вот, например, турбина ветроэлектростанции позавчера гавкнулась. Турбина — это такая штука, которая как мельница, только крыльев у нее много-много, — пояснил дядя Толя.
— Да знаю я, ученая уже! — отмахнулась Василиса. Она и впрямь знала про турбину — прочла в «Справочнике юного космонавта».
— И ладно бы просто сломалась, — продолжал дядя Толя. — Но сорвало ее с постамента и трех людей покалечило! Трагедия… А ты и не знала о том небось!
— Не знала, вестимо. Откуда мне знать? Кроме Жиля и мартышек никого не вижу!
— А вчера еще, — продолжал нагнетать дядя Толя, — пилот Мишель Рондо вернулся из рейса с трайтаонской оспой!
Василиса ахнула и закрыла лицо руками, поминая чуров. Оспы она боялась страшным суеверным страхом малограмотной селянки.
— Его, конечно, засунули в карантин, когда диагноз поставили. Жить будет. Но мало ли! Может он кого заразить успел, просто болезнь еще не проявилась? Сколько лазили по всяким джунглям, а такую гадость еще не цепляли!
— Ну, это всё можно объяснить научно! При чем тут удача?! — Василиса скрестила руки на груди. Уж очень ей не хотелось снова возиться с загадочным злюкой-василиском, пусть и счастливым талисманом!
— Я тоже так считаю. Но нас с тобой, как обычно, никто не спрашивает. Начальство велело нам документы получать.
— Какие еще документы? — Василиса была совершенно уверена, что Личной Грамоты ей хватит по гроб жизни на все социальные нужды, включая банковские, медицинские и интимные.
— То есть — какие? Конкордианские визы, разрешение на охоту… Справку медицинскую… Ну, которая после анализов.
— А что, мы с вами тоже охотиться будем? — удивилась Василиса.
— Кто его знает, — пожал плечами дядя Толя. — Но порядок такой, чтобы у всех было разрешение на охоту. Иначе клоны нас на свой дорогой Наотар просто не пустят… Бюрократия!
— А пистолет? Можно взять пистолет, который вы мне дарили?
— Забудь. У клонов очень строгие правила на короткоствол. Проще три войны осилить, чем одно разрешение на ввоз родить.
«Кассиопею» удалось посадить совсем недалеко от нужного им кратера вулкана под названием Смеющийся Курильщик.
Лебедками вытащили из транспортника вертолет, споро раскрыли сложенные лопасти несущего винта.
Управились быстро и вылетели еще затемно, чему сидящий за штурвалом вертолета Кобус Ламберт не уставал радоваться.
Со свойственной уроженцам сирых Нидерландов прямотой он пояснил: летать здесь поутру это абсолютный kutzoei (милосердный электронный переводчик дяди Толи перевел это слово как «шандец»). Местная роза ветров омерзительно уродлива, турбулентности сильны и вести вертолет в кратер после восхода солнца — так же безрассудно, как пытаться вступить в интимную связь с рифовой акулой. Лично он, Кобус Ламберт, парень рассудительный, а не hondenlul (переводчик подсказал: «собачий пенис»), и потому участвовать в таких сомнительных досугах не намерен!
Пейзаж под брюхом вертолета расстилался пугающий. Особенно с точки зрения Василисы, которая была настолько малоопытной путешественницей, что «пугающим» ей зачастую виделось даже заурядное.
Внушительный кратер двухкилометрового диаметра смотрел в космос своей единственной черной глазницей и словно бы мечтал… о мире без людей? А может о конце времен?
Изломанные, обветренные края кратера напоминали зубы старого, славно пожившего дракона.
Лавовые поля, тянущиеся по склонам Курильщика, выглядели малобюджетной цифровой декорацией для какой-то еще не снятой кинодрамы с гекатомбами погибших и облученных.
— А почему вулкан называется «Смеющийся Курильщик»? На вид он невеселый совсем, — спросила Василиса у дяди Толи, чтобы не молчать.
По совести говоря, она была уверена, что тот ответит «не знаю», с похмелья пилот обычно бывал не очень-то разговорчив. Но она ошиблась!
— Это, стрекоза, потому что вулкан время от времени издает такие странные звуки, будто похохатывает. Ну а еще он при этом выплевывает в атмосферу всякий чад. Значит — курильщик! Вообще, скажу тебе как бродяга со стажем: вулканов десять я лично видел, которые так звались. Сразу вспоминаются Курильщик Оскар с планеты Дигма и Курильщица-Черепаха с Анадиомены. Это крайне тривиальный ход человеческой мысли. Как кошуратика Пушком назвать.
Василиса закивала. Мол, да, Пушком. Ее-то котофеев, в Красноселье, звали Отеллыч и Дездемонка… Ох, как же она скучала по их живому мягкому теплу, особенно ночами!
— А это не опасно, дядь Толь, лезть в вулкан, который еще дымится?
— Ай, прекрати! Всё, что мы делаем — опасно. Разница только в том, опасно в большей или меньшей степени… Спускаться в вулкан опасно в средней степени. Это немало! Охотиться на василиска — примерно так же. Может, даже до большей степени дойдет, если василиск попадется особенно злопакостный. Но за то же нам деньги и платят! Промышлять василиска — это, доця, высший трапперский пилотаж.
Но задать еще один общеобразовательный вопрос Василиса не успела. Как только вертолет пересек восточную границу кратера, Кобус Ламберт заложил крутой вираж, заводя машину на посадку, и Василиса временно утратила дар речи от ощущений и ощущеньиц.
Затем последовал стремительный спуск на тихонько пофыркивающих двигателях, и по-кошачьи мягкое прикосновение вертолетных лыж к вулканическому туфу.
Португалец Луис Альбуфейра перекрестился и трижды вспомнил Деву Марию Лурдскую.
Командир группы Аурел Хаджи, уроженец Голубого Дуная — забытой колонии румынских цыган на самой окраине Сферы Великорасы — прочитал увлекательную лекцию по правилам техники безопасности:
— Правило первое. Ни на секунду не оставайтесь без противогаза. Если что — в вертолете есть запасные. Фумаролы часто плюются оксидами серы; может и не окочуритесь, но кровью будете плеваться до Нового года. Правило второе: без моего приказа никто не отходит от вертолета дальше, чем на пятьдесят шагов. Пока мы только ставим лагерь, настраиваем систему сигнализации и отдыхаем до тринадцати ноль-ноль по местному времени. Правило третье: если кто-либо видит или слышит василиска, и даже если кому-то только кажется, что он его видит и слышит, он обязан немедленно поставить в известность всех членов группы.
— И девчонку поставить в известность? — спросил кто-то из трапперов, разумея, конечно, Василису. — А она пи-пи не сделает при такой известности?
Все заржали. С приличествующей случаю беззлобностью и вульгарностью — в общем, Василиса не обиделась.
— Да, разумеется, и ее, — без тени улыбки подтвердил Хаджи. — У девчонки, кстати, тоже есть рация. И она, между прочим, будет готовить нам жратву. Чтобы мы шли на охоту не с пустыми желудками.
После этих слов командира трапперы покинули надоевший вертолет и рассредоточились вокруг него — нужно было оборудовать лагерь.
Василиса была приставлена к термосам, утвари, тюкам со снедью и ходить никуда не ходила. Тем не менее, она все же стала невольной свидетельницей вот такого разговора:
— Да какие тут василиски, — проворчал венгр Дьюла Фазекаш. — У моей бабушки Богларки под кроватью их и то водилось больше! До ближайшего василиска топать и топать! Километров десять по пещерам! Если не больше…
— Не знал, что твоя бабушка родом с Наотара, — усмехнулся образованный норвежец Бьорн Эйнар. — А вообще, я с тобой не согласен. Василиск всему очень быстро учится. Он настолько адаптивен, что даже за два года, которые мы на них не покушались, их повадки могли серьезно поменяться…
При этих словах норвежца Василиса вспомнила мужиков родного Красноселья. Те тоже за пару лет, прошедших с предыдущего визита трапперов, научились очень многому!
— Вот я этим вопросом немного интересовался, — продолжал Бьорн, — и скажу тебе так. История наблюдения за василисками насчитывает уже сто лет. И когда читаешь книги, которые за эти сто лет были написаны… — Бьорн озабоченно наморщил свой высокий умный лоб. — В общем, когда их читаешь, складывается ощущение, что все авторы писали про разных василисков. Сто лет назад эти твари были такие, девяносто лет назад — уже другие, восемьдесят лет назад — третьи… Не меняется только количество конечностей и общая… ну, злостность, что ли, — тут Бьорн снова усмехнулся, но уже не лукаво, а как-то печально.
— Не мудри, Бьорн. Себя перемудришь, — махнул рукой уставший от длинной и чересчур умной тирады Фазекаш и нацедил себе из термоса густого крепкого кофе.
Суп из телятины с каперсами и подосиновиками из знаменитой оранжереи форта «Вольный», коронное блюдо повара Василисы, уже почти поспел, когда в кратере появились еще два вертолета.
Местное солнце по имени Дромадер успело взойти — но пока не перевалило через край кратера. Внизу, на дне, еще царил росистый рассветный полумрак.
Пилоты двух новеньких клонских вертолетов с какой-то совершенно неуместной удалью вошли в кратер крутым виражом. Кобус Ламберт с дядей Толей переглянулись и, не сговариваясь, покрутили пальцами у виска. Конкордианцы вели себя настолько неосмотрительно, будто никогда в жизни не слышали о дневных турбулентностях в районе Смеющегося Курильщика.
То, что вертолеты несомненно конкордианские, было ясно по большим, в полфюзеляжа семиконечным звездам салатового цвета на фоне оранжевой полосы от носа до хвостовых винтов.
Трапперы мгновенно похватались за оружие и сгрудились вокруг вожака, Аурела Хаджи.
«На каком основании залетные клоны портят нам такую ответственную охоту на василиска?» — читалось в напряженных взглядах.
Дядя Толя тем временем аккуратно оттащил Василису за вертолет. И прошептал ей на ухо:
— Если я скомандую, сразу ложись на землю. И ни в коем случае не вставай! А еще будь готова, что я в любую секунду тебя за шкирку в вертолет втащу и увезу к «Кассиопее».
— Вы же знаете, дядь Толь, что я…
Но закончить Василиса не успела — дядя Толя положил палец на ее алые, как бы всегда припухшие губы. Мол, потом, потом.
Два оранжевых винтокрыла приземлились. Из них вышли восемь рослых мужчин в легких герметичных костюмах, сводных братьях легендарной российской «Саламандры».
При этом на пришельцах не было ни шлемов, ни противогазов. Что сводило достоинства дорогой герметичной экипировки к минимуму.
— Пижонят! Пехлеваны, итить их двести, — проворчал дядя Толя, адресуясь не то к Василисе, не то к самому господу Богу, который, может, и не в курсе, каковы эти пехлеваны. — Ничего не боятся, сам черт им не брат, спесивые, чушью мозги набиты, короче — туши свет!
— Ну, нельзя же так сразу суждения выносить… Они еще рта раскрыть не успели! — заступилась за пехлеванов Василиса, на которую незнакомая южная красота породистых конкордианцев произвела неизгладимое эстетическое впечатление.
— А-а, я уже давно все про них понял, — равнодушно отмахнулся дядя Толя. — С пехлеванами ведь как: видел одного — считай, видел всех.
Увы, дядя Толя оказался прав.
Все новоприбывшие мгновенно наставили на притихших трапперов стволы своих роскошных автоматических винтовок (и не скажешь «охотничьих» — вполне армейских!). Вслед за чем едва ли не хором, с видом самым что ни на есть высокомерным и победительным, приказали джентльменам удачи сложить оружие.
Аурел Хаджи был стреляным воробьем. Он отсидел срок за грабеж. Четыре раза привлекался к исправительным общественным работам. Пять раз на его жизнь покушались. Три раза из этих пяти бронежилет, считай, не помог. Дважды он усмирял мятеж на дрейфующем в космосе без хода трапперском звездолете.
Словом, Аурел Хаджи совсем не испугался. Зато обстановку он оценил трезво и счел правильным подчиниться. Пока что.
Когда трапперы разоружились, Хаджи, елейно улыбаясь и почтительно пригибая голову, выступил навстречу вновь прибывшим, жестами показывая, что жаждет поговорить.
От толпы клонов тоже отделился самый большой начальник.
Вообще-то, это был сын главврача города Рахша, столицы Наотара, и он ни над кем, кроме сестер и аквариумных цихлид, ни разу не начальствовал. Но, будучи потомственным аристократом, выглядел так, будто командовал по меньшей мере полком палубных торпедоносцев — и в этом качестве одержал ряд блистательных побед.
— Мое имя — Мехрдад Зелек. Я и мои товарищи прибыли сюда, в эту напитанную мраком Преисподнюю, чтобы прикончить пару-тройку василисков покрупнее. Прикончить не ради прихоти, но во славу Амэша-Спэнта и всего благого! Ведь василиск есть наимерзейшая храфстра! А долг каждого ашванта истреблять храфстру где она ни есть!
Слова «храфстра» и «ашвант» переводчик Василисы произнес как есть, на фарси, но к каждому добавил комментарий, выплюнутый дикой скороговоркой. «Храфстра — зловредное животное, порождение Ангра-Манью.» А также: «Ашвант — хороший, добродетельный человек.»
Зато Амэша-Спэнта и Ангра-Манью переводчик вообще никак не откомментировал. Видимо по мнению его кибернетических мозгов это-то уж точно знал каждый.
Закончил свою речь Мехрдад Зелек в повелительном наклонении:
— Немедленно назовите себя и скажите, что вы здесь делаете, незнакомцы!
— Мир вам, высокорожденные хозяева этой планеты! — еще более льстиво осклабившись, провозгласил Хаджи. — Мы — партия мирных звероловов, дети разных народов, объединенные общей целью… У нас есть разрешение на охоту — мы заплатили за него в казну богоспасаемой Конкордии немалые деньги. И, по доброй иронии судьбы, нас тоже интересуют василиски! Точнее, всего один совсем небольшой василиск…
— Один? Что за неуместная скромность? Скромность не украшает мужчину! — удивился Мехрдад. — Тем более, мне говорили, этой храфстры здесь немало… К чему ограничивать себя?
Пока сын главврача произносил эту тираду, дядя Толя наклонился к Василисе и прошептал ей на ухо:
— А-а, я же тебе говорил, зеленые они совсем, как бананы в Подмосковье! И, держу пари, на василиска отродясь не охотились! Потому что если бы охотились, знали бы, что одного василиска добыть — это уже термоядерный успех, для которого и умение надобно, и удача, и кураж… «Прикончить пару-тройку покрупнее!» — дядя Толя небесталанно перекривлял высокомерного Мехрдада. — Кончай уже сразу десяток вражин, чего мелочиться.
Тем временем разговор продолжался.
— Как исчерпывающе верно ваше мудрое замечание, достопочтенный Мехрдад! — всплеснул руками Хаджи. — Но, увы, мы располагаем разрешением поймать лишь одного. Да и это разрешение стоило нам буквально всех наших скудных сбережений… Поэтому позвольте нам, о высокородные пехлеваны, выступить на охоту первыми! Мы быстро изловим причитающийся нам экземпляр и немедленно освободим пространство для пышной и богоугодной охоты, которую вы, как хозяева этой гостеприимной планеты, сможете длить хоть неделю!
Друзья пехлевана, которые доселе помалкивали поодаль, расплылись в довольных улыбках — было видно, что угодливость вожака трапперов пришлась им по душе.
Однако Мехрдад оказался не таким простофилей.
— Первыми? Вы пойдете первыми? Это абсолютно неприемлемо, — отрезал он и вздернул вверх свой аристократический подбородок с глубокой ямкой. — Мы с друзьями немедленно выступаем в Главный Лабиринт. А вы — поступайте как знаете. Но, клянусь, если потащитесь следом, наступая нам на пятки, и попадетесь мне на глаза… я за себя не ручаюсь! Могу принять вас за браконьеров или, допустим, за пещерных лемуров… Но надеюсь, мы с вами до этого не докатимся, — вспомнив парадную агитацию за «мир и дружбу между собратьями по Великорасе», которой были туго набиты визор, газеты, книги и вообще все вокруг, Мехрдад счел за лучшее ласково скруглить тему.
Хаджи закивал с преувеличенным раболепием.
Мол, конечно не докатимся! Да и вообще, можно ли на нас, трапперов, обижаться? Мы такие няшки! Такие бедняжки! Простые звероловы, у которых, вдобавок, нет денег! Не чета вам, таким великим! Добронравным! Могучим! Знатным! Сияющими светом Истинной Веры! Нет-нет, мы уже сдаемся! Мы на всё готовы! Ну разве что интим не предлагать. А на остальное — готовы, ага.
Пехлеван жестом показал, что разговор окончен.
Клоны, быстро расхватав из вертолетов экипировку, зашагали по дну кратера к приметному сталагмиту. На картах сталагмит звался Стражем. За ним-то и открывался вход в Главный Лабиринт.
Последним, что увидела Василиса, была странная сцена: красивый длинноволосый пехлеван извлек из ножен меч с богато инкрустированной рукоятью и что было дури рубанул фаллообразно произрастающий кристалл горного кварца.
— Ну как дети, ей-богу, — с неодобрением заметила Василиса.
— Да вдатые, походу, — презрение дяди Толи к пехлеванам не знало границ.
Когда клоны ушли, Аурел Хаджи подвергся ожесточенным словесным нападкам со стороны самых авторитетных трапперов — португальца Альбуфейры и русского Степана Нечаева, к слову, бывшего боксера, дисквалифицированного за драку на банкете в Кремле.
— Да они вообще страх потеряли! — величественно кипятился статридцатикилограммовый Нечаев. — Разговаривали с нами как с падалью! Да взять все стволы и перестрелять их в спину, чтобы знали, как ведут себя четкие пацаны!
— Я того же мнения, — вторил ему Альбуфейра. — У нас ксива есть. Мы за нее бабло отвалили, и немаленькое. А вот у них может и нет никаких разрешений. Если сейчас в полицию ихнюю клонскую по рации стукануть, может выяснится, что эти герои тут так… как бы импровизируют! А вдруг их полиция за браконьерство прихватит?
— Этих прихватит, ага, — дядя Толя не верил в равенство перед законом. — У клонов в провинции пехлеваны — это считай полубоги. Если у них и впрямь разрешения на охоту нет, полиция им такое разрешение в два счета изготовит. Задним числом. А нас за попытку клеветы на непогрешимых пехлеванов всей компанией в местную кутузку на недельку закроют — до выяснения, так сказать, обстоятельств.
— Еще мнения есть? — сдержанно поинтересовался Аурел Хаджи.
Он-то сам знал, что за перестрелку с клонами-пехлеванами Гай Титанировая Шкура может ему и башку когтистой лапой снести. Но в то же время как стихийный психолог понимал: надо дать товарищам выговориться, чтобы на душе не накипало, потому что когда у всех в руках оружие, в группе должны царить мир и взаимопонимание.
— Да, есть одно, — в разговор включился педантичный зануда Бьорн Эйнар. — Сердцем я всецело с Луисом и Степаном. С удовольствием перестрелял бы клонов, всех до единого, хладнокровно и бесстрастно… Но, если смотреть на вещи трезво, сегодня мы воспитанием невеж заниматься не будем.
— А чем будем? Когда эти опарыши весь Лабиринт заняли? — злобно спросил Фазекаш.
— Будем заниматься тем, за чем сюда прилетели — поимкой василиска, — отвечал Бьорн. — Разве тебе не известно, что кроме Главного Лабиринта существует еще Восточный? Он меньше Главного. Не такой зрелищный. Круче уходит вниз. Но с точки зрения прагматики, поймать в нем василиска вероятность даже выше, чем в Главном.
— Кто как, — обиженно промолвил португалец Альбуфейра, — а я в этот ваш Восточный Лабиринт — ни ногой! Там на моей памяти двое ребят гробанулись.
— Так то когда было… Семь лет уже прошло, — возразил Бьорн.
Инициативу вновь перехватил Аурел Хаджи, который успел подустать от демократического галдежа.
— Ну значит так. Пока я тут главный, все будет по-моему. Я говорю, что идем в Восточный Лабиринт. А кто против, тот пусть сам из кратера вылазит и своими ногами на все четыре стороны топает.
— Да я что? Я ничего, так просто, вспомнил, — сдал назад Альбуфейра.
Местное солнце — Дромадер — перевалило через восточный край кратера и прямо в лицо Василисе хлынули сотни ослепительных стрел.
Лучи дневного светила оживили, заставили сверкать, фонтанировать красками кристаллические леса и цветники. И цветники эти засияли, словно в волшебном фильме для младших школьников. Только успевай охать и ахать!
— Диво дивное! — воскликнула Василиса, молитвенно сложив руки на груди. — Да откуда же лепота такая в мире? Ничего подобного никогда не видывала!
— С тобой не интересно. Ты вообще, считай, ничего не видывала, окромя свиньи в хлеву и вышиваний своих, — скептично процедил дядя Толя. — А вот то, что я, я, старый скиталец, такого не видал — вот это да, неожиданно.
Феномены, тем временем, становились все более внушительными.
Температура повышалась, испаряя влагу с каменных стен. Над кратером вставали радуги — малые и большие. В их полосатом сиянии казалось: нет во вселенной места покойней и безопасней, чем недра Смеющегося Курильщика.
— Вот теперь можно идти! — удовлетворенно резюмировал Бьорн, доедая изготовленный Василисой клюквенный десерт. — Если по совести, я вообще не понимаю, как этим дерьмоголовым пехлеванам достало духу войти в Главный Лабиринт до появления солнца. Совсем, что ли, свихнулись?
— А что? Это в самом деле так опасно? — спросила Василиса.
— Опасно. Василиски боятся солнечного света. И не просто боятся, они могут получить настоящие ожоги. Никогда ни один василиск под прямые лучи солнца не полезет. Стало быть, если в охоте что пойдет не так — всегда можно бежать сюда, к солнечному свету, василиск за тобой не погонится. А вот во тьме василиски сильны и бесстрашны. И чем гуще тьма — тем они сильнее.
Когда разноцветное сияние кристаллов прискучило любознательной Василисе, она принялась наблюдать за тем, как экипируются трапперы.
Механический мул — большой шестиногий кибер — был навьючен первым. На него погрузили ружья, стреляющие газовыми гранатами, и коробки боеприпасов к ним.
Они были нужны на случай, если василиска удастся загнать в низкую тесную пещеру. Тогда слаженный огонь из таких ружей-гранатометов обещал надежно усыпить тварь.
Также поклажу механического мула составили три диковинных устройства, похожих на увеличенные чертырехствольные самопалы красносельских мужиков. Только, в отличие от муромских пищалей, эти стреляли не картечью, а гарпунами. К каждому из гарпунов был привязан угол мелкоячеистой сети из крепчайшего ДФФ — диферрофуллерена.
Один удачный выстрел из сетемёта — и василиску уже не выпутаться. По крайней мере, всем очень хотелось в это верить…
Каждый траппер имел при себе автоматическую охотничью винтовку. Кроме обычных патронов они взяли с собой нелетальные химические пули с парализующим ядом. Не было известно наверняка, как именно будет реагировать на эту новинку организм василиска. Но с другими наотарскими тварями такие пули очень даже работали. Так почему бы не попробовать?
Одеты трапперы были тоже довольно мудрено.
Охотники натянули плотные черные трико, похожие на те, в которых погружаются аквалангисты. Собственно, это и были несколько доработанные под спелеологические нужды гидрокостюмы. В Восточном Лабиринте трапперы планировали пересечь как минимум одно подземное озеро. Правда, не вплавь, а вброд.
Поверх гидрокостюмов — комбинезоны.
На лица трапперы надели особые маски, а на головы — наушники с очень большими чашками.
— Дядя Толя, а что это у них на ушах, а? Никак половники? — шепотом осведомилась Василиса.
— А? Половники? Нам, кстати, тоже такие положены, — вместо ответа пробормотал дядя Толя.
На самом деле это были продвинутые шумоподавители.
Они должны были оберегать уши и, главное, мозги трапперов от вредоносных звуковых атак. Ведь именно акустическими волнами воздействовали василиски на палеокортекс человека.
А поверх всего упомянутого трапперы надели большие каски с мощными фонарями на лбу — такие в почете у спелеологов и шахтеров.
— Граждане Галактики! — Воззвал Хаджи, когда заметил, что его сорвиголовы более-менее готовы. — Как сказал кто-то из знаменитых покойников, «нас ждут великие дела». Напоминаю в последний раз. Все вы должны беспрекословно выполнять приказы. Либо мои, либо Бьорна. От группы не отбивайтесь. Не паникуйте. Если вас затошнит, а это бывает при акустических ударах василисков даже при исправных наушниках, немедленно используйте антидот.
— От вашего антидота потом жопа синяя две недели! Я уж лучше сниму маску и спокойно поблюю в уголку. Я же все-таки человек, а не klotezak, имею право блевать, — мрачно заметил Кобус Ламберт. (Слово «klotezak» переводчик растолмачил как «мешок мудей».)
В последний раз проверив экипировку, охотничья партия направилась ко входу в Восточный Лабиринт, расположенный за огромным раскидистым кустом фиолетовых кристаллов.
А дядя Толя с Василисой, не сговариваясь, начали собирать в пакеты одноразовую посуду, оставшуюся после позднего завтрака. Вот сейчас они закончат — и ближайшие часа четыре можно отдыхать. А потом уж и за обед браться…
Василиса прекрасно знала: с охоты мужички приходят голоднющие!
Время шло. Василиса вязала крючком кружевную салфетку, которой планировала украсить тумбочку в каморке пропавшего цувертера Пивня.
Дядя Толя мирно посасывал безалкогольное пиво, «нулевку», оперевшись спиной о вертолетную лыжу.
Дромадер стоял почти строго в зените. По всему было видно: его лучи планируют как следует согреть бока старичка-Наотара.
Тишина стояла такая, что было слышно, как клекочут в вышине над кратером хищные птицы…
С ухода трапперов прошло не больше часа. За это время Василиса успела зафоткать все хоть сколько-нибудь примечательные кристаллы в окрестностях вертолета. А дядя Толя — исхитрился выдуть три банки «нулевки».
Что делать дальше — после того, как она закончит салфетку, а это дело нескольких минут — Василисе было совершенно неясно. Но она была уверена, что жизнь сама подскажет ей, чем заняться.
И не ошиблась…
Внезапно сумрак за фиолетовым кристаллическим кустом озарился отблеском яркой вспышки.
Спустя несколько секунд до вертолета докатилась волна рассыпчатого рокота.
— Что там происходит? — переполошилась Василиса.
— Не знаю. Сейчас запрошу по рации, — дядя Толя тоже выглядел обеспокоенным.
Он вызвал Бьорна и сразу же получил ответ: волноваться нечего, трапперы подрывают свежий завал, который мешает им продвинуться по Восточному Лабиринту.
Напустив на лицо безмятежности, Василиса вернулась к своему рукоделью, как вдруг вновь донесся шум, назойливый и тревожный.
На этот раз характер звука был иным: точно забил из-под земли мощный фонтан воды.
Василисе показалось, что звук пришел с севера, а не с востока. Но она списала это на искажающее действие наушников-фильтров — которые, конечно же, были на ней.
На этот раз дядя Толя за рацию хвататься не стал — мол, ученый уже!
Но затем захлопали выстрелы.
Причем звуки будто бы вновь шли не из Восточного Лабиринта!
— Да что же это они там устроили, а?! — в сердцах бросил дядя Толя.
Он тотчас отставил недопитую банку, вскочил на ноги и на удивление проворно взбежал на ступенчатый лавовый холм к югу от вертолета — а вдруг оттуда лучше видно?
Стрельба становилась все интенсивней.
Послышались разрывы гранат.
Теперь уже и Василиса не могла усидеть на месте. Она отложила рукоделье и, шустро работая локтями, полезла на тот же лавовый холм.
— Что там у наших? — спросила она.
— Это не у наших… У клонов в Главном Лабиринте. Видать, напоролись на василиска и теперь показывают пехлеванскую удаль. Может, поспорили, кто быстрее в нем толковых дыр навертит… А Мехрдад взял — да и гранату бросил… Что-то в этом духе, уж поверь моему опыту!
— Не видать ничегошеньки! — печально вздохнула Василиса и опустилась с носков на пятки. Она усиленно вглядывалась в гремящий мрак возле сталагмита Страж. Но не видела даже отблесков выстрелов.
— Сейча-а-ас василиск ка-ак выскочит! — с этими словами дядя Толя ухватил Василису за попу своей заскорузлой пятерней, к слову, совершенно безгрешно. — И ка-ак ухватит одну там деревенскую девчонку с ретроспективными косичками!
Василиса завизжала, изображая триллерный испуг. А потом они вдвоем с дядей Толей громко расхохотались, чтобы сбросить нервное напряжение.
Но с лавового холма не ушли — ведь внизу, возле вертолета, было гораздо скучнее!
Внезапно на выходе из Главного Лабиринта показались двое клонов.
Обе фигуры не могли отвести горячечных взглядов от чего-то архиважного у себя за спиной.
Вдруг клоны, как по команде, припали на левое колено и принялись бить очередями вглубь пещерного лабиринта. При этом стреляли они куда-то вверх.
И куда там стрелять? Разве только в невидимые с позиции Василисы сталактиты?
Затем тьма выплюнула еще двух бегущих пехлеванов.
Причем один из них — это было видно даже с расстояния — заливал кварцевый песок фонтанами яркой артериальной крови!
— А вот это уже совсем никуда не годится, — побледнев как полотно, промолвил дядя Толя.
Он тотчас вызвал Аурела Хаджи. Заговорил неожиданно четко, по-военному.
— Говорит Анатолий Харин. Наблюдаю, что клоны ведут бой на выходе из Главного Лабиринта. Вижу только четверых. Где остальные — не ясно. По виду, дела у них идут хреново. Не исключено, их преследуют.
Дядя Толя замолчал, выслушивая ответ Хаджи. И снова заговорил:
— Да не знаю я, с кем воюют. Видимо, с василиском, потому что встречного огня нет. Прошу указаний.
Выслушав указания, дядя Толя опустил рацию и, обернувшись к Василисе, промычал:
— М-да… Ну дела…
— Что велел воевода? Идти к иноземцам на помощь? — спросила Василиса, поражаясь своему внезапному бесстрашию.
— Сказал стоять на месте и ничего не предпринимать!
— А почему «ничего»? Когда мы можем спрятаться… ну… в вертолете хотя бы?
Дядя Толя посмотрел на Василису оценивающе. Словно бы прикидывал, можно ли говорить ей всю правду. Или стоит ограничиться каким-нибудь остроумным замечанием.
Но правдолюбие одержало верх и он, понизив голос, промолвил:
— Спору нет, бежать сейчас в вертолет было бы самым умным. Но Хаджи сказал, что если ему хотя бы покажется, что мы собираемся драпануть на вертолете без них, он нас из-под земли достанет и бошки нам засунет в жопы. Обоим.
— Но мы ведь не собираемся этого делать, правильно? — глаза Василисы испуганно округлились.
— Ну… — задумчиво протянул дядя Толя и, словно бы о чем-то далеком вспомнив, добавил уже куда бодрее:
— Конечно же не собираемся!
Совсем скоро из Восточного Лабиринта показались трапперы.
Впереди бодро скакал механический мул — его ноша похудела на три ящика взрывчатки и три баклаги питьевой воды.
С лавового холма было видно, как Хаджи поднес к губам надетый на запястье коммуникатор и дядя Толя тут же ответил на вызов рации.
— Мы идем к этим недоделанным клонам, — задыхаясь, говорил Хаджи. — Зачем? Помогать? Не смеши меня. Там василиск где-то должен быть. Живой и невредимый. Вот его-то мы и возьмем. Тепленьким. По Восточному Лабиринту все равно пройти нельзя. Мы первый завал, ясное дело, взорвали… Но за ним, падлой, второй обнаружился… Взрывать опасно, много карнизов на соплях висит.
— Что ж, полностью поддерживаю ваше мудрое решение! — бодро отчеканил дядя Толя.
Пилот был рад, что его не взяли лазить по пещерным лабиринтам. Рожденный летать, он ненавидел взрывные работы, подземелья, скрип каменной пыли на зубах.
— Еще б ты не поддерживал, — сказал Хаджи и отключился.
Чтобы попасть ко входу в Главный Лабиринт, трапперам не нужно было идти мимо вертолета.
Они избрали кратчайший маршрут по живописному скальному карнизу, который тянулся по ту сторону горячего озера. Протяженный водоем был окружен курящимися белым дымком рыжими пятнами — именно они назывались фумаролами и именно из них можно было ожидать выброса ядовитых газов.
Пройдя метров сто, люди Хаджи скрылись за клубами пара. Василиса и дядя Толя вновь переключили свое внимание на клонов.
Раненый теперь недвижимо истекал кровью возле входа.
А его товарищ, у которого, по-видимому, банально закончились патроны, полз на четвереньках в сторону клонского вертолета. И при этом неумолчно орал!
— Второй тоже, что ли, раненый? — догадалась Василиса.
— Или контуженный, — сказал дядя Толя и, сообразив, что его спутница скорее всего не знает этого слова, пояснил:
— Ну, «контуженный» — это когда тебя взрывной волной шарахнуло!
— От гранаты, что ли, волной?
— Ну да, так-то вообще от гранаты. Но тут, думается, от василиска… Начал, небось, гвоздить своими акустическими волнами — святых выноси! Может лучше, когда граната. Она хоть быстро, без садизма этого.
«Контуженному» клону хватило сил доползти до родного вертолета. Но вот взобраться в кабину он уже не смог.
Несчастный бессильно лег на живот, обвил руками носовое колесо вертолетного шасси и обмяк… Жутковатое в своей будничности зрелище: будто карикатура на техника-пропойцу из стенгазеты провинциального космодрома!
— Ему обязательно нужно помочь! — твердо сказала Василиса. — Не пойму, куда смотрит вертолетчик? Или кто там у них в кабине остался? Почему не выходит?
Дядя Толя тяжело вздохнул и высказал давно вызревшее предположение:
— Сам удивляюсь, но, похоже, эти самонадеянные болваны не оставили с вертолетами вообще никого. Я-то думал, один балбес в кабине сидит. А теперь видно: ошибся! Охотники, иманарот! Никаких представлений о технике безопасности!
Трапперы добежали до начала Главного Лабиринта очень быстро — благо Хаджи погонял их последними словами.
Но еще раньше, чем это случилось, сердобольная Василиса потащила дядю Толю помогать раненому клону — тому, что лежал под колесом шасси.
— Да куда?! Куда идти?! Нам нельзя бросать вертолет! — возмущался дядя Толя. — Нас Хаджи живьем съест!
— Он не хотел, чтоб мы в наш вертолет лезли! А про остальное он ничего не говорил! Между прочим, вчера в «Справочнике юного юриста» я прочитала, что за неоказание медицинской помощи на большинстве территорий Сферы Великорасы полагается уголовная ответственность!
— Ну если разве уголовная… — протянул дядя Толя с отцовской лукавинкой. Детская серьезность Василисы его искренне умиляла.
Сдерживать благородный порыв девушки дядя Толя не посчитал возможным.
Когда они добежали, Василиса присела на корточки и потрясла клона за плечо. Тот громко застонал.
Василиса осторожно перевернула беднягу лицом вверх.
Тот застонал вновь, совсем уж душераздирающе. Но глаза не открыл.
Тогда девушка полила окровавленное лицо раненого водой из своей фляжки.
Клон наконец разлепил склеенные кровью веки и посмотрел на нее исполненными невыразимого ужаса карими глазами.
— Благие боги, — прошептал раненый, — вы послали мне прекрасную женщину… Неужели я уже умер?
— Да нет же! Вы живы! Скажите, что стряслось! И куда вас ранило? — потребовала Василиса.
Первую помощь она оказывать умела — этому ее основательно учили и в школе, и в семье. Но чтобы оказать первую помощь, надо было знать, чему именно помогать! А из внешнего вида клона ничего конкретного не явствовало — ни порезов, ни пулевых отверстий…
Но вместо ответа раненый лишь невнятно замычал. Василиса решила помочь ему наводящими вопросами.
— В вас попала пуля? — спросила она.
— Н-нет…
— Осколок гранаты?
— Нет…
— У вас ушиб? Перелом? Где рана?
Губы раненого искривились в гримасе муки.
— Рана в голове… Внутри головы… Этот василиск… Он… Весь светился… У него во лбу лазер… Будто обжег весь мозг… Мы окаменели… Внутри всё жгло… Как угли…
Дядя Толя, который тоже слушал пехлевана, не удержался от комментария:
— «Окаменели»… «всё жгло»… Суду всё ясно, его василиск шарахнул.
— А лазер во лбу? Это о чем?
— А вот это ни о чем, это бред, деточка. Спроси его лучше, что с остальными?
Василиса послушно донесла вопрос дяди Толи до раненого. Повторила его — через переводчик — дважды. И трижды.
— Не знаю… Не знаю ничего, — мотал головой раненый. По его благородным пехлеванским щекам текли слезы.
Василиса так увлеклась этим допросом, что когда за спиной затарахтел их родной вертолет, у нее от неожиданности едва не разорвалось сердце. Дядя Толя тоже, мягко говоря, офанарел.
— Что за нахер?! — осведомился он у пространства. — Клоны, что ли, захватили? У-у, подлые!
Но это были не подлые клоны. А свои, родные Кобус Ламберт и Степан Нечаев — впрочем, тоже достаточно подлые.
Им повезло больше других — они шли последними и потому, когда пятерка матерых василисков обрушилась на головы их охотничьей партии, а еще две особи нанесли оптические удары, их почти не зацепило.
Хаджи упал первым.
Это была вовсе не случайность — стоило вертолету сесть, а с недавних пор стоящие во главе своего племени акселерированные василиски уже знали, кто именно верховодит двуногими пришельцами. Они также знали, что люди формируют строго иерархические социальные структуры, а значит гибель вожака деморализует группу уверенно и надолго.
Когда стало ясно, что Хаджи уже не откачать, Бьорн и Альбуфейра открыли огонь по двум крупным василискам, которых они явственно различали визуально.
Их пули, конечно же, порвали одного из василисков в мелкие клочки, а другого сильно ранили.
Они, возможно, положили бы и трех других тварей, но еще одна группа василисков, засевшая во мраке расселины над входом в Главный Лабиринт, обрушила вниз каменный сель из мелких сталактитов и горячей вулканической грязи. А вместе с ним — слаженный акустический удар.
К слову сказать, именно таким образом они уже разделались с большинством пехлеванов за полчаса до этого.
Но Бьорн с Альбуфейрой избежали серьезных ранений, а акустический удар не вогнал их в паралич. Ведь, в отличие от пехлеванов, на трапперах были надеты фильтрующие наушники.
— Поверить не могу, — тяжело дыша, бормотал Альбуфейра. — Они действуют сообща! У василисков план! А все говорят, что они такие… индивидуалисты… Других василисков не терпят… Кооперироваться с ними не могут… Видовое, дескать, свойство…
— Я же предупреждал… Всё устаревает за год… Эта популяция наделена исключительными способностями к обучению! Называй это приобретенными рефлексами… как угодно еще… но факт… — отвечал Бьорн с ангелической естествоиспытательской улыбкой. Когда-то он был студентом биофака университета Осло. Но потом ушел оттуда. Стало скучно.
Пока они нашаривали в месиве дымящейся грязи оброненные винтовки, драгоценные мгновения были упущены. И вот уже оба заголосили от нестерпимой боли — это острые зубы василисков пробили гидрокостюмы и вонзились в их тела.
Что произошло с венгром Дьюлой Фазекашем осталось для трапперов тайной.
В архиве клана «Алые Тигры» Боб Джи Кейн сделал запись: «Пропал без вести во время охоты.» С точки зрения истории, таким образом, судьбы Фазекаша и цувертера Пивня оказались полностью тождественны.
— Да как же это, черт побери, открывается? — дядя Толя остервенело тряс ручку на двери клонского вертолета.
Василиса, которая сидела на корточках рядом с потерявшим сознание клоном, подняла на товарища свои васильковые глаза, исполненные крайнего недоумения.
— А что, уже улетаем? Не станем наших ждать?
— Было бы кого ждать, доця, — зловеще процедил дядя Толя. — Двое наших удрапали… Я уверен, если бы хоть кто-то там остался, он бы сдёрнул тоже… А если там, в Главном Лабиринте, кто лежит раненый, что я могу поделать? Отправиться туда и кулаком василиску по морде настучать? Ага, держи карман шире… Кстати о карманах… Погляди у своего субчика по карманам ключи. По клонским порядкам должны быть у каждого, или я чего-то не понимаю.
Василиса на удивление быстро нашарила ключи и бросила товарищу. Весьма ловкий для алкоголика с многолетним стажем дядя Толя легко поймал их — два стальных ключа и две пластиковых карты на общем кольце с брелком-эмблемой фирмы производителя вертолета.
Раненый тем временем вновь застонал — как видно, переживал о судьбе ключей.
— Ну вот, уже легче, — довольно крякнул дядя Толя, забираясь в кабину.
— А вы хоть такое водили когда-нибудь? — поинтересовалась Василиса, разумея клонский вертолет.
— Ни-ког-да! — гордо выдал дядя Толя. — И, кстати, на будущее учти: не «водили», а «пилотировали». А то с такой лексикой тебя в академии тараканы засмеют!
Василиса улыбнулась. В последнее время дядя Толя все чаще воспринимал ее мечты об академии всерьез. Ну а шутил он с самого Таргитая непрерывно.
Стальным ключом дядя Толя отпер блокировочную антиугонную штангу. Пластиковую карту сунул в щель электронного зажигания и…
Увы, ничего не произошло! Приборная доска осталась мертвой, а двигатель не издал ни звука, саботажник.
— Ипать ту люсю! — выругался дядя Толя и хрястнул, что было дури, ладонью по штурвалу.
— Что там, дядя Толя? — встревожилась Василиса.
Ей было неуютно за бортом вертолета одной. Тем более, что раненый выглядел все более бледным и потихоньку от стона переходил к горячечному бреду, что, как было известно Василисе, есть очень плохой признак.
— Да что-что… Не заводится клонская машина! А почему? Сижу тут разбираюсь…
— Может, сделаете перерыв и раненого на борт затащим? — предложила Василиса.
Ей страсть как хотелось поскорее в салон, подальше от туфа и кварцевого песка, чтобы не видеть гнетущей темноты, которая смыкала вокруг них свое злое кольцо.
— Я не против, но… — дядя Толя не успел закончить фразу.
Он так и застыл с отвисшей челюстью, всматриваясь куда-то в полумрак.
В ту же секунду чуткая Василиса услышала мерный гулкий топот. И, вскочив на ноги, обернулась.
К ним шел… всего лишь механический мул.
Но это только на первый взгляд «всего лишь». А на второй…
Что-то там у него под животом было привязано… Или пристегнуто… Или просто… держалось само?!
Мул пересек границу тьмы. Вошел в пыльно-медвяные, послеполуденные солнечные лучи. Железная спина озарилась светом, но под его широким брюхом лежала густая тень.
Василиса прищурилась.
Что-то ей сильно не нравилось в этой знакомой вроде бы фигуре шестилапого кибера.
Но что?
Почти вся поклажа висела на муле там же, где ее и закрепили в самом начале похода. И дураку было ясно, что ни гранаты, ни сетемёты никому из охотников не пригодились — просто не успели! То же касается и перекуса (в числе прочего мул нес мешок бутербродов и термосы)…
«Но что же у него, леший его возьми, под животом?! Никак понес от пещерной чуди, пока по лабиринтам шлялся?!»
Василиса вновь присела на корточки. И… ахнула.
Вцепившись всеми шестью когтистыми лапами и свив длинный хвост спиралью, под брюхом механического мула распластался василиск!
Не опознать зверя Василиса, которая ухаживала за таким же несколько недель, не могла при всем своем желании. И поза, и положение головы, и злой блеск хитрых изумрудных глазок — всё это говорило: тварь в настроении для пакостей.
— Там василиск! — истошно заорала муромчанка.
— Чего-о? — не понял дядя Толя.
— Там! Под мулом! Он прячется от солнца!
— Грёбаный экибастуз!
К счастью, дядя Толя нашел оружие сразу. Сбоку от пилотского кресла, в специальной железной кобуре покоился могучий охотничий карабин калибра 12 мм.
Дядя Толя вскинул оружие к плечу, дослал патрон и прямо сквозь лобовое стекло пилотской кабины (глухо хлопнув, оно нехотя брызнуло в жаркие солнечные лучи сотней колдовских призмочек) послал пулю прямо в голову механическому мулу.
Со второго раза он даже попал.
Мул произнес три фразы на дефолтном английском и околел. Что в его случае означало — остановился.
Остаток обоймы дядя Толя сгоряча высадил по невидимому василиску. Хотя умнее было бы покинуть кабину и стрелять из положения лежа.
В итоге он перепортил стрельбой лобовое стекло, в муле что-то заискрило, взялось дымком, а проклятая тварь нисколько не пострадала.
— Дядя Толя, опять мимо! — крикнула девушка, когда в стрельбе образовалась пауза. — Вылазьте из кабины и попробуйте отсюда, от колеса!
— Да я рад бы, — сконфуженно промолвил дядя Толя. — Только патронов больше нет… Разве если сейчас найду что-нибудь в кабине…
В ту же секунду Василиса услышала синтезированный голос — очень похожий на тот, которым говорил акселерированный тигр Гай Титанировая Шкура.
Голос принадлежал василиску, сидящему под мулом.
— Убью… Всех… Сейчас… — отчетливо произнесла тварь.
— Зачем? — не удержалась Василиса.
— Показать… Силу…
— Ты уже показал! Мы верим, что силы у тебя хоть отбавляй! А теперь дай слабым уйти! Таков закон леса!
— Это… Мой… Дом… Я тут закон…
— Я обещаю тебе, мы только заберем раненых — и сразу улетим! — настаивала Василиса.
Ухаживая за зверем, она успела усвоить: василиска нельзя переубедить, его можно только переупрямить, а лучше заставить. Впрочем, тот был обыкновенный, не акселерированный…
— Раненых… Нет… Все убитые… Тебя и мужчину… убью… тоже…
Василиск говорил монотонным вязким голосом без всякой интонации. Никаких эмоций — ни угрозы, ни раздражения — не рокотало в его синтетических словах. Чувствовалось, что хотя василиску и разогнали мозги, как некогда Гаю Титанировой Шкуре, но сделали это как-то… наспех, что ли!
Вдруг Василиса поняла, что настал психологический момент демонстрировать пресловутую «богатырскую удаль». Пусть и в женском варианте. И она начала мягко бахвалиться.
— И как же ты намерен нас убить, а? Вот мы — хоть и не собираемся — а убьем тебя гораздо скорее! Сейчас мой дядя как следует зарядит винтовку, спустится ко мне — и мы понавертим дырок в твоей чешуе, оторвем тебе хвост и шею скрутим! — Василиса жестом показала, как именно она скрутит шею.
— Скоро… Сядет… Солнце… У меня… Есть… Сородичи… Вместе… Одолеем… Как одолели… Всех этих…
«Всех этих»… Ясное дело, имелись в виду пехлеваны и трапперы совокупно. Для василиска между сортами людишек, похоже, не было совсем никакой разницы.
Между тем, то, что василиск упомянул скорый закат, навело ее на спасительную мысль. Солнце!
Девушка достала из кармана инкрустированное зеркальце Иеремии Блада — то самое, с витой монограммой JB — и поймала в одну из блестящих стеклянных лужиц солнечный луч.
Да-да, она пустила в василиска солнечный зайчик!
Еще один.
Еще!
— Ты… Прекрати, — потребовал василиск.
Но муромчанка, конечно, не прекратила. С чего бы? Напротив, она направила солнечный луч василиску прямо в глаз!
Тварь закричала. Да так громко, будто ей достался не безобидный солнечный зайчик, а удар мощного рентгеновского лазера!
— Ты думаешь, можно грозить мне смертью, и тебе ничего за это не будет?! — распаляясь, гневно спросила Василиса. — Думаешь, со мной проходят такие штуки? Думаешь, меня можно оскорблять и пугать?
Дядя Толя не узнавал свою провинциальную протеже. Столько напора! Столько решимости!
Солнечные зайчики буквально исполосовали тварь.
Василиск спрятал глаза. Для этого он отвернул морду и прикрылся капюшоном из кожи, растянувшейся между иглами, растущими у основания затылка.
Но эта кожа, увы, была достаточно нежной и тоже страдала от невыносимых солнечных лучей!
Так что не было у твари ни щита, ни зонтика, ни одежки, чтобы защититься от фотонного ливня, который направила под брюхо кибернетическому мулу хитроумная Василиса Емельяновна!
С утробным воем василиск покинул свое укрытие и ударился в бегство, держа курс на сталагмит Страж.
Его даже не остановило то, что от солнечных зайчиков Василисы ему пришлось убегать под палящим солнцем, освещающим дно кратера! Он хотел лишь одного: поскорее очутиться под пологом влажной, пахнущей камнем и вечностью, непроницаемой тьмы.
Эхо еще долго играло его отчаянными воплями. Но вскоре и они стихли.
— Ты смелая, как молодая львица, — промолвил клон за спиной Василисы.
Оказывается, пока муромчанка сражалась с акселерированной инопланетной тварью, пехлеван не только пришел в сознание, но и умудрился самостоятельно сесть.
— Меня зовут Вася, — бросила девушка через плечо. — Василиса то есть.
— А меня Махан, — клон кое-как улыбнулся.
— Слышь, друг, — обратился к пехлевану дядя Толя, свешиваясь по пояс из пилотской кабины, — скажи как ваш вертолет заводится, что-то я сам не соображу!
— Нужно набрать код. Семь, два, семь, два.
— Ах ты ж блин! Никогда бы не догадался, — дядя Толя досадливо поморщился.
— На пластмассовом ключе записан.
— Толку ли! Эти ваши цифры-козявки, написанные от руки, мой переводчик хреново разбирает.
Когда Василиса и Махан оказались в кабине, они, последние трое охотников с той трагической охоты, обменялись взглядами, исполненными глубинного интернационального понимания. Сколько печали и сочувствия было в них! И сколько радости выживших!
Но на этом приключение не закончилось.
Им пришлось в последний раз крепко перетрухнуть, когда вертолет попал в обещанную Кобусом Ламбертом дневную турбулентность.
Невидимая, но невероятно сильная рука потащила машину вбок, на острые зубья по краю кратера. Дядя Толя, подражая Ламберту, в сердцах назвал турбулентность tyfushoer («публичной женщиной, больной тифом»).
Ситуацию усугубляло то, что у вертолета больше не было лобового стекла — бьющий в лицо ураганный ветер сбивал дядю Толю с толку и искажал аэродинамику машины.
Очередной порыв ветра — и они зацепились за скалу левой стойкой шасси!
Несколько центнеров железа с оглушительным скрежетом улетели в бездну.
Из порванного бака полетели куски вонючего желе — гидролеумное топливо.
Кабина огласилась кручеными пилотскими ругательствами дяди Толи, цветастыми, страстными молитвами Махана и тревожными предупреждениями системы бортовой диагностики.
К счастью, дядя Толя не потерял головы.
— Ну что, цыплятки, держитесь покрепче! Ваш папочка будет садиться…
Горизонтальная часть лавового поля, куда меньше суток назад приземлилась трапперская «Кассиопея» и где теперь сиротливо чернел крестик брошенного беглецами вертолета, была уже близко. Это их и спасло.
Василиса выпрыгнула из кабины прямо в отцовские объятия дяди Толи.
Стоило ее подошвам коснуться шершавой лавы, как твердь под ними мелко-мелко затряслась. А среди «зубов дракона» взвились струи сизого дыма — это раскочегарились как следует фумаролы.
— Вот наш курильщик и засмеялся, — устало вздохнул дядя Толя.
— Засмеялся, глядя на то, какие мы везучие! — радостно воскликнула Василиса.
— Я, если вы не возражаете, — сдавленным голосом промолвил бедняга Махан, — свяжусь с Ритой, вызову спасателей. Вы же, я надеюсь, не браконьеры?
— Конечно, нет, — твердо сказал дядя Толя, но, несколько секунд поразмыслив, добавил:
— Хотя все наши документы — в том числе разрешение на охоту — остались у наших коллег, которые, обезумев от страха, убежали на орбиту.
— Не переживайте. Ответственные ашванты разберутся, — заверил их Махан с фирменным клонским оптимизмом, которого было, как всегда, ровно в пять раз больше, чем предполагала ситуация.
Полицейский офицер Науширван Карими был похож на говорящего оленя — вытянутое вперед лицо, большие влажные глаза, пухлые чуткие губы.
Правда, на Карими были очки в черепаховой оправе, что немного портило сходство. Подумав об этом, Василиса улыбнулась.
— Не вижу причин для улыбок, голубушка, — прогугнил офицер посредством электронного переводчика. — Ведь положение у вас с дядей очень серьезное. Конечно, благодаря ходатайству уважаемого пехлевана Махана Моради, которому вы спасли жизнь в кратере вулкана, мы сквозь пальцы посмотрели на отсутствие у вас документов и охотничьей лицензии… Но если говорить по существу, то даже после вмешательства глубокоуважаемого Моради проблем чрезвычайно много. Начать с того, что государство, чьими гражданами вы являетесь, то есть Большой Муром, не готово оплачивать вашу депортацию на родину. В то время как согласно нашему законодательству вы подлежите именно депортации…
Василиса выслушала всю эту тираду благожелательно (ведь оголтелое вранье, к которому ее склонил дядя Толя, буквально стоя перед ней на коленях, про то, что они — племянница и дядя из деревни Красноселье, — похоже, благополучно пролезло!).
Выслушала — и бодро закивала.
Она успела заметить: клоны любят, когда с ними льстиво и активно соглашаются. У них это называется «почтительность».
— И что же теперь делать, господин офицер? — поддавшись порыву, спросила Василиса.
Офицер Карими прочистил горло — было видно, что он приуготовляется вылить на голову Василисе любовно припасенный ушат новых обстоятельств.
— Три дня по вашему поводу — и по поводу вашего дяди — совещались судьи. А потом еще два дня потребовалось на то, чтобы их решение изучили и откорректировали наши заотары. И вот, благодаря безбрежной доброте и мудрости почтенного Рахана Зервани и его супруги Зиты, было решено предоставить вам возможность самим заработать средства, потребные для вашей доставки на родину, в Новгород Златовратный!
— Позвольте, но я родом не из Новгорода Златовратного! А из-под Усольска, из деревни Красноселье! Это совсем другая планета, она Таргитай называется! И даже звезда другая!
Офицер Карими державно нахмурил густые черные брови и очень по-оленьи пожевал пухлыми губами.
— Видите ли, голубушка… Столица нашей достославной планеты Наотар город Рахш имеет космическое сообщение лишь с одним городом Большого Мурома, с Новгородом Златовратным. А транспорт до этого вашего… Красно… Краснокак-то там… вам должна предоставить ваша Родина.
Слово «Родина» офицер Карими произнес с такой странной, незнакомой Василисе интонацией, словно понимал под ним одновременно и любимую мать, и любимую жену, и заодно любимую бабушку с ее оладушками. Как можно быть неуверенным в таких прекрасных, понимающих женщинах? Конечно же, они предоставят транспорт! Да они что угодно предоставят своей любимой, хотя и блудной дщери Василисе. Как они делают это для своего сына, паиньки Науширванчика.
— Вы простите моей племяннице ее горячность, господин Карими, — вдруг возвысил голос до этого не проронивший ни звука дядя Толя, — она еще просто не поняла, сколь взвешены все решения ваших… мнэ-э… мудрецов… Но потом я, конечно, объясню ей это по-своему, по-родственному… А сейчас скажите, что мы с ней должны делать, чтобы побыстрее отработать нашу депортацию?
— Было решено направить вас на работу в Прибежище Душ имени Счастливой Звезды.
— На кладбище, что ли? — насторожилась Василиса и изготовилась возмущаться. Мол, нечестивое это дело — служить на кладбище иноверцев.
Дядя Толя сделал страшные глаза и исподтишка лягнул «племянницу» под столом.
— Меня глубоко огорчает ваша неосведомленность, голубушка, — вздохнул как-то избыточно искренне офицер Карими. — И у меня даже закрадываются сомнения в целесообразности высочайшего решения…
— И кем же мы должны там, в этом Прибежище, работать? — поторопился вернуть тему беседы в конструктивное русло опытный манипулятор дядя Толя.
Как ни странно, этот простой маневр подействовал.
— Согласно документам, с которыми вы поступили, Василиса является поваром по первой специальности. И зоотехником по второй… А вы, Анатолий — пилот по первой специальности и слесарь-механик по второй… Эта информация верна?
Василиса и дядя Толя закивали.
— В школе при Прибежище Душ имени Счастливой Звезды имеются ровно такие вакансии: механика и повара. Будете кормить детей и чинить… я полагаю, один и тот же кондиционер, — с этими словами офицер Карими вдруг улыбнулся во все тридцать два зуба. — У них там совершенно ужасный центральный кондиционер.
— Откуда вы знаете? — не удержалась любознательная Василиса.
— В этой школе учится моя дочь. И сын.
«Значит у оленя есть еще и оленята», — заключила девушка.
Прибежище Душ, которое дядя Толя называл просто «Клонирней», ведь ею оно и являлось, было расположено на живописной окраине города Рита.
Состояло оно из двух больших частей: Биозавода и Педагогического комбината (именуемого также попросту «школой»).
На Биозаводе синтетические матки вынашивали и производили на свет крохотных розовых клончиков, новорожденных граждан Конкордии, принадлежащих к касте демов. А Педагогический комбинат этих самых маленьких клонов социализовал, последовательно пропуская через молочно-кашные ясли, визжащий на тысячу голосов детский сад и чинно-скучно-серую, как сукно казенной формы, школу (куда ходили не только рожденные в Прибежище Душ, но и местные детки из ближайшего района Риты).
На обоих комбинатах — биологическом и педагогическом — трудилось немало квалифицированного народу.
Большинство сотрудников принадлежало к касте энтли. Это были биоинженеры, химики-технологи, обслуга сложных приборных комплексов, а также учителя школы.
А среди воспитателей детсада, уборщиков, садовников и охранников преобладали, конечно же, демы — низшая каста конкордианского общества. Причем многие демы были рождены в этом же самом Прибежище Душ имени Счастливой Звезды, то есть в некотором роде до старости «жили с мамой».
Имелись и пехлеваны — среди управляющих высшего звена и дирекции.
А над всеми ними главенствовал заотар, достопочтенный Реза Ассам Саади.
Говорят, никто и никогда не видел достопочтенного Саади вживе. Ни в Прибежище Душ, ни в городе. Хотя его портретами — благообразный седобрадый старец в красном парадном мундире с усыпанной сапфирами четырнадцатиконечной звездой задушевно глядит в глаза зрителю — были щедро увешаны и классы, и спальни Педагогического комбината.
Прибежище Душ города Рита вместе с сотнями аналогичных, разбросанных по десяткам конкордианских планет, составляло так называемое «Лоно Родины».
И только благодаря ему, этому физически не познанному ни одним человеческим мужчиной Лону, горстка ретроспектов, некогда провозгласивших государство Конкордия в двух тысячах парсеков от Земли, смогла не только выжить, но и подчинить себе гигантские неласковые территории.
Сам по себе Биозавод, где росли эмбрионы, как и любой завод, выглядел малопривлекательно.
«Если поставить на стол десять стеклянных стаканов и двадцать глиняных горшков, а потом все это увеличить в тысячу раз, получится как раз этот самый Биозавод», — думала Василиса, трясясь в казенном автобусе к месту своих добровольно-принудительных работ.
А вот Педагогический комбинат выглядел образцово — недаром его показывали во всех конкордианских программах, убаюкивающих плебс после тяжелого трудового дня.
Много зелени (перед съемками ее опрыскивали воском, чтобы давала глянец), пестрые, тщательно возделанные клумбы, неброские фонтанчики фасона «родник в горах», детские площадки с резными домиками и замками, футбольные поля, конюшни для пони и осликов… Крупный план: бока лошадкам до блеска начищают щетками по-спортивному одетые воспитанники и нежно улыбающиеся воспитанницы, а сзади, как бы невзначай, взлетает воздушный шар, в корзине которого ликует разодетая смуглая малышня…
К югу от Прибежища Душ пасторально желтел большой холм с покатыми склонами. На нем начинались фермерские угодья.
Там, на холме, колосилась пшеница сорта «Колониальный рассвет». Пшеницу-мутантку не брал ни жук, ни грибок, ни заморозки (впрочем, заморозки в благодатных окрестностях Риты случались раз в пятьдесят лет).
Там, на холме, прихотливо вилась по решетчатым опорам сладкая и витаминоносная наотарская тыква, знаменитая также своим лиловым цветом и исполинскими размерами.
Там краснел картомат — обожаемый в Конкордии гибрид картофеля и помидора с сытными крахмалистыми клубнями в земле и красными кисло-сладкими плодами на стеблях.
Это на него, на этот картомат, чуть ли не каждую неделю отправляли, в порядке трудового воспитания молодежи, школьников старших классов под надзором зевающих учителей.
Школьники строили друг другу глазки, пели витальные конкордианские песни и подвязывали ломкие стебли картоматов к высоким пирамидкам из алюминиевого уголка, а подвязав, складывали в ящики тяжелые, желтоватые с одного бока, плоды.
И, конечно, там, на холме, полно было кукурузы, оранжевой чечевицы, нута, и прочих, хорошо знакомых Василисе по муромскому огороду, культур.
В доме на холме проживало большое семейство фермера — жена, дети, братья с женами и детьми, работники и бог весть кто еще. Тогда еще Василиса не знала: то, что с фермером живут дети, свидетельствует о высоком социальном статусе хозяина поместья. Чтобы иметь детей, конкордианец должен был родиться либо пехлеваном, либо заотаром, либо энтли, и лишь в редких случаях ему достаточно было быть демом, демом, получившим репродуктивное право за особые, например, боевые, заслуги.
Семейство фермера распахивало поля, сеяло злаки, втыкало в землю рассаду, а еще брало кредиты и шапкозакидательские обязательства получить три урожая вместо двух. Затем оно собирало урожай, вносило удобрение и отчитывалось за кредиты, которые не понятно как пролюбило…
И таких холмов с такими вот непригожими, но практично выстроенными домами в окрестностях Риты имелись десятки.
На фермерские поля Василиса не наведывалась — вот уж на что-что, а на ботву и колошенье она до зевоты насмотрелась еще в родном Красноселье.
Зато в центр Риты она ездила каждый раз при первой же возможности. Там было на что посмотреть — особенно после состоящего из одной улицы и одного развлекательного комплекса Усольск-штадта.
В центре шестиугольной площади белел идеально гладкой мраморной облицовкой Храм Огня. Там, в полном соответствии с названием, рвались в небо языки священного для всякого зороастрийца пламени. И в сакральной тишине комнат с маленькими окнами величественно разодетые, препоясанные поясами под названием кусти заотары производили свои загадочные для иноверца священнодействия…
Вокруг храма стояли каменные же скамьи, на которых могли предаваться благочестивым думам рядовые горожане. (Что интересно, некоторые им действительно предавались.) На этих скамьях Василиса благочестиво поедала фисташковое мороженое.
Чуть поодаль находились государственные здания — суд, полиция, городской совет, довольно бестолковый музей, непомерных размеров публичная библиотека и зал народных собраний.
В стороны от шестиконечной площади лучами непуганой морской звезды расходились шесть прямых и широких проспектов — на критичный вкус дяди Толи слишком широких для такого захолустья, где машин в личном пользовании было немного.
Один проспект вел прямиком к Прибежищу Душ с его непередаваемым букетом биохимических запахов и неостановимым детским мельтешеньем.
Второй, противолежащий, соединял центр с космодромом, где, на тот же критичный взгляд дяди Толи, воздушно-космическое движение было неожиданно интенсивным для такого захолустья.
(Дядя Толя не знал, что в окрестностях Риты производились горы сельхозпродукции, востребованной в малоурожайной конкордианской метрополии. Рита кормила не один район Хосрова, главного клонского мегаполиса!)
Еще два проспекта приводили прямо на морской пляж, о котором стоит сказать особо.
Местное море, живописнейшее, сработанное из самого высокосортного аквамарина, для купания было, увы, категорически не пригодно.
Причина? Трагическая перенаселенность.
Одних ядовитых рыб, в том числе зубастых пятиметровых мурен и зловещих зеленых лирохвостов, в нем водилось сорок семь разных видов.
Если к этому прибавить семьдесят разновидностей жгучих медуз и четыре вида летающих змей, картина выходила совсем некурортная.
Но это еще не все! Некоторые из опасных морских тварей имели обыкновение вылазить на нагретый солнцем песчаный бережок. Например крабоскорпионы, отдаленно напоминающие вымерших земных трилобитов.
Там, на пляже, злобные уродцы грелись в лучах Дромадера, устраивали турниры во время брачного сезона, там они спаривались и откладывали икру.
Вот почему гулять по такому пляжу не возникало желания ни у кого, кроме биологов в спецкостюмах.
Но зачем же тогда на опасный, кишащий гадами пляж вели целых два проспекта?
Ответ на этот вопрос дал недоумевающей Василисе умудренный опытом дядя Толя.
— У них, егоза, в Конкордии этой, все типовое. И города все одинаковые. Собрались заотары с пехлеванами, намалевали как должен выглядеть приморский город, план утвердили и по всем планетам разослали. И строят с тех пор на всех ихних планетах один и тот же приморский город. Ну разве что с разными названиями. На Ардвисуре море ласковое? Ласковое, как добрая фея из сказки. Там проспекты, ведущие к морю, очень даже кстати. А тут, на Наотаре, море какое? Кошмарное. И проспекты, которые к морю ведут, тут нафиг не нужны. Но разве тем заотарам из столицы объяснишь? Они там все в образах, в символах религиозных, и прочей такой фантазии, до которой нам с тобой по приземленности нашей вовек не дотумкать…
Итак, Василиса стала помощницей повара. Повар носил дурацкое, по мнению Василисы, имя Аткан. А дядя Толя занял почетную должность «на все руки мастера» при той же школе.
Поселили их в общежития. Василису — в женское. Дядю Толю — в мужское, расположенное напротив.
Оказалось, жить вместе им никак нельзя, хотя в документах они писались родственниками. В Конкордии свято чтут патриархальные традиции (точнее, одну из традиций), согласно которой мальчики — направо, а девочки — налево. И никакого самоопределения в казенных помещениях быть не может.
Некая мудрость, по факту, в этом была — по крайней мере, возле женского общежития все время толклись воздыхатели с нескладными цветочными букетами. Романтика так и звенела в воздухе — женщины и мужчины никак не успевали друг другу надоесть, и совместное времяпровождение было для них праздником.
Правда, Василиса показательно игнорировала робкие попытки клонских мужчин «познакомиться».
А дядя Толя — тот и вовсе к теме был равнодушен. Точнее, тему он любил именно как тему — тему мемуаров, рассказов, «воспоминаний», «случаев», которых Василиса наслушалась в его обществе предостаточно. А как к сюжету повседневной жизни, как к части великого здесь-и-сейчас, дядя Толя к женскому обществу был равнодушен. То ли дело дешевое клонское пиво!
Работы у Василисы — самой младшей из помощниц повара — была невпроворот. Она мыла овощи и складывала их в овощерезки, перебирала крупы от мусора, сортировала сухофрукты для компота и следила за тем, отвечают ли поступающие со склада продукты тем срокам годности, которые обозначены на упаковках.
Ее смена начиналась в шесть утра — за два часа до начала занятий в школе.
Предполагалось, что на первый урок школьники должны приходить сытыми до отвала — школьный завтрак состоял из трех блюд.
Затем Василиса помогала готовить обед. Накрывала обеденные столы. Потом включала посудомоечные машины.
Ужина, к счастью, школьная столовая не предусматривала — ужином потчевали в детском общежитии (а тех, кто жил дома — кормили, само собой, родители). А это означало, что в шесть, когда дети перемещались в зону отдыха, рабочий день у Василисы заканчивался.
Василиса очень волновалась на предмет того, как сложатся у нее отношения с коллективом. Однако никаких отношений с коллективом и вовсе не было! В той части кухни, где она работала, никого кроме шестидесятилетней тучной женщины по имени Игира, которая ею командовала, не бывало.
Дети в столовой — видя в ней иностранку — ее откровенно побаивались.
А в общежитии она жила одна — ее крохотная, больше похожая на каюту комната была оснащена всем, что нужно для жизни, включая посуду и специи, так что даже предлога сходить к соседям за солью — и того не было…
Комната Василисы была такой компактной, что лежа на своей короткой, полудетской какой-то постели, муромчанка могла одновременно открыть дверь холодильника, снять с плиты чайник, где томился травяной настой или достать из шкафа рабочий комбинезон (ей полагались два казенных).
Но Василиса не роптала.
Приходя с работы, она впадала в своего рода оздоровительное оцепенение. Она даже визор почти не включала. Зачем? Просто смотрела в стену. Она чувствовала: последние месяцы сильно перетрудили ее душу и тело. Они должны постоять под паром. Ведь стоят же под паром иные поля?
Дядя Толя приходил почти каждый день. Он садился на ее аккуратно застеленную постель, доставал из пакета баночки с пивом — для Василисы безалкогольным. И начинал, в свойственной себе манере, рассказывать.
— А вот сегодня, представь себе… Подошел ко мне черт один… Искандером звать… и спрашивает: у нас в следующую субботу интеллектуальная игра, в команду запишешься? Я ему говорю, в какую еще команду? А он: у общежития нашего команда есть, там умные всегда нужны. А я его спрашиваю, с чего он взял, что я умный? Он, Искандер этот, говорит: сразу видно, что образованный и много видел, таких в команде не хватает! А я ему: а что мне будет, если я в этой их игре поучаствую? А он вытаращился на меня и говорит: как что будет? Почет будет! Почет, доця. Ты слышала? Мне будет почет! Я свой выходной усру на то, чтобы на эти их дебильные вопросы отвечать, мозги свои напрягать, умного из себя строить. А они мне за это — почет! Я уже было думал согласиться, чтоб отношения, значит, с населением не портить. И спрашиваю: ну хоть банкет будет? Он: какой такой банкет? Ну, я говорю, выпивон, закусон. А он мне: чай будет с печеньем, так у нас принято. В общем, отказался я, доця. Вместо этого их чаю я лучше пивка накачу. И, главное, я эти вопросы как вижу. «Почему самолет летает, а крыльями не машет?», «Чем атом отличается от молекулы?», «Зачем лошади вибриссы?». А ведь я же все-таки в высшем учебном заведении учился, хоть может это и не видно… Я же все-таки Гёте в оригинале в немецкой гимназии читал, я же из семьи доцентов все-таки происхожу! Эх…
И дядя Толя наливал себе в стакан еще пива.
Пиво сердито пенилось, убегало из стакана на белый пластик прикроватного столика. Василиса протягивала руку за одноразовым полотенцем. А дядя Толя молча играл желваками. Он чувствовал себя аристократом, по злой иронии судьбы попавшим в галерные гребцы… В определенном смысле так оно и было.
Василису не раздражали эти визиты, несмотря на явную избыточность, а зачастую и завиральность рассказов.
Ведь дядя Толя был, как ни крути, самым близким родственником Василисы. На всем огромном пространстве от Наотара до Таргитая. Пусть даже и фиктивным. Поэтому она гладила ему одежду, штопала его носки и даже один раз подстригла его жидкие седые кудри кухонными ножницами по последней муромской моде — «под горшок».
Шли дни. Дни складывались в недели. Недели — в месяцы.
Василиса обнаружила, что пока ее мозг превращался в справочник по клонской народной кухне, ее тушка набрала три-четыре лишних килограмма. А еще она вдруг поймала себя на том, что может выразить на фарси несколько несложных мыслей даже без помощи переводчиков — кибернетических или каких еще. А еще вдруг оказалось, что остальные пять помощниц чокнутого повара Аткана зовут ее Васи, с ударением на последний слог, считают своей подругой и, что даже важнее, хорошим человеком — ашвантом…
…А по ночам, стоило закрыть глаза, снились ей окрестности родного Красноселья. Вот она собирает в кузовок спелую голубику, чтобы испечь для братьев праздничные пироги. Вот июльский зной и она, нагая словно русалка, лежит на воде, раскинув руки, а рядом с ней хохочет и плещется ее зеленоглазая, полнозадая подруга Голуба. Они сплетничают и смеются. Жидкий изумруд теплой реки медленно сносит их вниз, к медовым отмелям, на которых резвятся и играют в стрельцов чумазые белокурые дети.
Солнце жарит вовсю и до вечера еще так далеко…
С улицы донесся долгий, как полуночный кошмар, женский крик.
Но Василиса не придала этому значения — она привыкла к тому, что возня старших классов на большой перемене может принимать любые, в том числе и самые разнузданные формы.
Поэтому она совершенно спокойно продолжила свой путь с двумя ведрами желто-красных картоматов к комбайну. Трудолюбивая машина должна была нарезать их дольками для салата с типично клонским названием «Равноденствие».
Но преодолеть семь метров, отделяющие ее от комбайна, Василисе было не суждено: от сильнейшего тектонического толчка пол кухни подпрыгнул, швырнув ее прямо на гору пузатых пакетов с мусором.
Вместе с девушкой в полет отправились десятки предметов и килограммы вверенных ей овощей и фруктов.
Рухнула стойка с супной посудой — миски были из нержавейки, звон поднялся до небес.
С колокольным гулом крутилась в углу необъятная кастрюля с надписью на фарси, грубо сделанной от руки красной краской.
Школу накрыл сочный глубокий рокот — то ли гром, то ли отголосок далекого взрыва.
Василиса только и успела что подняться на четвереньки, когда новый, еще более мощный толчок швырнул ее обратно.
Рядом ударил фонтан — это лопнула водопроводная труба.
Электричество, похоже, отключилось. По крайней мере, смолк вечно тарахтящий кондиционер.
— Это русские! Русские напали! — театрально взвыл повар Аткан и, размахивая половником, понесся к кухонному крыльцу, спасаться. Стены школы, судя по всему, начали тяготить его чувствительную поварскую натуру.
Теперь уже гром гремел практически беспрерывно.
Один за другим, точно волны в шторм, школу сотрясали подземные толчки.
Василиса, нежданно открыв в себе таланты заправского морехода, которому не страшна даже самая сильная качка, обнаружила, что в состоянии перемещаться по ходящему ходуном полу практически бегом.
Она успела выскочить на улицу вслед за Атканом, прежде чем особенно сильный толчок высадил одновременно все окна Педагогического комбината.
По асфальту зазвенели тонны оконного стекла.
Послышался многоголосый детский визг.
Над самыми крышами пронеслись три стремительных темных треугольника.
Василиса сказала бы, что это флуггеры. Но треугольники перемещались совершенно бесшумно. То есть, выходило, это планеры, что ли… Или вообще какие-то местные летающие гады… Может, летучие рыбы с пляжа?
Вдруг замыкающий темный треугольник исчез в сварочно-яркой вспышке и через мгновение из-за громадных перевернутых стаканов — химреакторов Биозавода — вырвался автор этой воздушной победы: похожий своими раскидистыми крыльями на буревестника клонский истребитель «Абзу».
Заулюлюкали и зааплодировали школьники.
— Бей русских свиней! — завизжал окончательно сбрендивший повар Аткан.
К счастью, в данную секунду он совершенно не помнил о том, что стоящая рядом с ним Василиса тоже русская. И что было бы своевременно — по его логике — объявить ее русской шпионкой… К счастью, слова повара насчет русских никто не принял близко к сердцу.
Во внутреннем дворе школы появился дядя Толя. Вид у него был одновременно авторитетный и задиристый.
— Смотрю, погнали наши городских, — ухмыльнулся он, обтирая руки об замасленную спецовку.
— Дядя Толя, скажите мне, умоляю, что деется? Землетрус? Война? Учения? — напустилась на старшего товарища Василиса.
— Есть еще вариант «съемки фильма», — и дядя Толя засмеялся, как показалось Василисе, несколько вымученно. — Но это вряд ли… Вообще же, чтобы на твой вопрос ответить, надо бы пойти да посмотреть…
— А как же работа? У меня даже бульон для супа еще не поспел! — всплеснула руками Василиса.
— Да какая работа, доця? Какой, к диким кабанам, бульон? — махнул рукой дядя Толя. — У тебя в каждой кастрюле сейчас битое оконное стекло. Воды нет. Плита не работает, потому что нет электричества. Я уже молчу про то, что если так пойдет дальше детей куда-нибудь, например, в подземные убежища обязательно эвакуируют и кормить их там будут говном.
— Чем? — испуганно уточнила Василиса.
— Ну там пастой из пакетиков, консервами, брикетами.
Говоря так, дядя Толя быстро вышагивал по направлению к серебристым деревьям с пышными кронами, которые росли у южных ворот Педагогического комбината.
Идет за ним Василиса или нет, он даже не удосужился проверить. Чувствовалось, что он испуган куда сильнее, чем показывает.
Муромчанка, конечно, шла за ним, почти бежала.
— Кыш! Прочь пошли! — замахал руками дядя Толя, отгоняя от себя и от Василисы птиц, обычных сизых голубей, которые живой метелью накатили на них близ автомобильной парковки у ворот. Казалось, голуби обезумели и полностью потеряли ориентацию в пространстве. «Летающие треугольники их, что ли, напугали?» — предположила Василиса.
Как ни странно, эта пернатая орава спасла им обоим жизнь.
Потому что прямо в центр автомобильной парковки, куда направлялся дядя Толя, вдруг рухнул внушительный жестяной сарай, который при ближайшем рассмотрении оказался… оторванным кузовом грузовика!
Был он щедро гружен мешками с удобрениями. На каждом мешке желтел оповестительный череп под тремя увесистыми каплями — клонский знак биохимической опасности.
К счастью, мешки с удобрениями выдержали удар и не разорвались. В противном случае концентрированная мелкая взвесь яда могла бы даже ослепить Василису и ее старшего товарища, так близко они стояли.
— Хорошенькие шуточки упали с неба ясного… — сердито пробормотал дядя Толя.
Но Василиса уже не слышала его, завороженная величественной, леденящей душу картиной нашествия инопланетян.
Это была малоизученная инопланетная раса, носившая название джипсов.
Рой ее кораблей-астероидов появился на орбите Наотара в два часа ночи по местному времени Риты, когда все обитатели Педагогического комбината еще крепко спали.
Конечно, появление чужаков было сразу замечено конкордианскими орбитальными крепостями.
Высланные к джипсианским астероидам звенья патрульных истребителей имели строгий приказ огня не открывать. Джипсы считались расой таинственной и непредсказуемой, но неагрессивной.
Когда в Педагогическом комбинате сыграли подъем и Василиса начала плескать себе в лицо теплой водой из-под крана, из многочисленных тоннелей джипсианских астероидов вылетели две сотни так называемых «лемехов» и «тюльпанов» (названия были присвоены этим объектам учеными Объединенных Наций в ходе прошлых эпизодических контактов).
Это были беспилотные зонды-разведчики.
Они вошли в атмосферу Наотара и, снизившись, несколькими большими группами начали прочесывать экваториальную зону планеты.
Конкордианские истребители следовали за ними, выдерживая почтительную дистанцию.
До этого момента ничто не вызывало беспокойства конкордианского Генштаба. Ну, «лемехи»… Ну, «тюльпаны»…
И хотя Генштаб все же озаботился отправкой к Наотару небольшой эскадры из авианосца, линкора и трех фрегатов, это было сделано скорее для проформы.
Неприятностями запахло, когда с борта разведывательного флуггера «Пайвар» поступило видеодонесение: на изъеденной метеоритными оспинами поверхности джипсианского астероида открылись зловещие черные порталы диаметром по сто метров каждый.
Из порталов показались тупорылые оголовья неизвестных сооружений.
Поначалу их, конечно, приняли за космические корабли. Некоторое время аналогия даже работала, ведь восьмисотметровые цилиндры, покинувшие недра астероидов, были способны к самостоятельному перемещению в космическом пространстве. Они даже продемонстрировали нечто вроде бокового орбитального маневра!
Однако вскоре цилиндры, имеющие цвет гниющего болота, начали один за другим сбрасывать скорость и проваливаться в атмосферу Наотара — так перезрелые, напитанные гнилой сладостью груши сыплются по осени с усталых ветвей материнского дерева…
Встревоженные пилоты клонских истребителей попытались выйти на носовые ракурсы непрошеных гостей, чтобы на универсальном языке опасного маневрирования сказать им: «Внимание! Вас здесь не ждут! Разворачивайтесь назад!»
О-о, этого делать не стоило! Совсем даже не стоило…
Спустя несколько секунд на сцене появились неопознанные объекты, которым было суждено стать самым страшным кошмаром и конкордианских, и земных пилотов на весь долгий месяц май.
Позднее русские пилоты прозвали их прозаически «гребешки», а клонские асы, чье сознание было пропитано религиозной поэтикой — «лапой Ангра-Манью».
Что ж, если допустить, что у Ангра-Манью на руке восемнадцать пальцев, то почему бы и нет? Ведь по зловредности и, как сказали бы клоны, «злодейности», сходство было вызывающе точным.
Гребешки с пугающей быстротой преодолели расстояние от корабля-астероида до конкордианских истребителей. После чего… открыли огонь из скорострельных рентгеновских лазеров!
К счастью, огонь был предупредительный.
Пока предупредительный.
Но конкордианским истребителям пришлось изменить курс, предоставив болотно-зеленым кораблям возможность свободно проникнуть в воздушное пространство Наотара!
Бедный Наотар… Тогда никто и представить не мог, какие испытания ждут эту мирную аграрную планету!
Используя недоступные людям технологии пропульсивного антигравитационного движения, корабли джипсов беззвучно, без рева реактивных двигателей и прочих эффектов, преодолели всю толщу атмосферы и, сбросив скорость до посадочной — как если бы на авторотации падал земной вертолет — начали один за другим приземляться в полях к югу от Риты.
При этом каждое сооружение имело такую чудовищную инерцию, что уходило в толщу наотарских недр на сотни метров вниз и вызывало небольшое землетрясение.
Первое землетрясение сбило Василису с ног.
А последнее — сошедший с небес корабль джипсов вошел прямо в фермерские гаражи — отправило в полет несколько грузовиков, груженых мешками с удобрениями. Одному из этих мешков будет суждено сыграть важную роль в деле спасения Прибежища Душ имени Счастливой Звезды, но случится это уже завтра…
— Ититская сила! — ахнул дядя Толя. — Смотрю, устроят нам тут кукарачу…
— Что это? — пролепетала Василиса. — Чур меня!
Зрелище было и впрямь из ряда вон.
Холмы, засеянные картоматом, кукурузой и наотарской тыквой, где еще вчера самым опасным обитателем был колорадский жук, теперь зловеще преобразились.
На них выросли исполинские колонны высотой полкилометра каждая.
Колонн было больше двух десятков.
Благодаря своим подавляющим воображение размерам, они создавали эффект плотно застроенного небоскребами мегаполиса. Но мегаполиса какого-то больного, нечеловеческого, инопланетного в самом враждебном всему человеческому смысле слова.
Неприятный эффект усиливался при внимательном созерцании материала, из которого колонны были сделаны.
Казалось, они отлиты из низкокачественного стеарина — склизкого, жирного, едва держащего форму.
И наконец от сооружений исходил отвратительный запах — нет, не гнили — а перележавших на складе пестицидов из числа тех, которых хватит и одной столовой ложки, чтобы выморить флору и фауну небольшого озерца.
Это потом военные пилоты, а за ними и журналисты стали звать эти сооружения «домнами». Поначалу же все говорили о них «эта дрянь» и «эти свечки».
Вот и дядя Толя с Василисой не нашли их похожими на домны. А для себя назвали их как раз свечками.
Конечно, будь дядя Толя в обществе коллег-трапперов, он предпочел бы говорить «елдаки» — в духе их соленого космического радиообмена. Но смущать невинность своей спутницы дяде Толе не велел трапперский Кодекс Вольных Граждан Галактики.
Чувство опасности у дяди Толи было отменное (тем, у кого оно посредственное, ни в пилотах, ни в трапперах делать нечего). И это чувство подсказывало дяде Толе старческим скрипучим голоском: «Пора линять, пора!»
— Знаешь что, — изрек дядя Толя, как следует вычесав пятерней свой седой затылок. — Побежали-ка… И — быстро!
— Я-то могу быстро. А вот вы как? После ранения?
— То, как я побегу — это и будет быстро.
Они выбежали за ограду Прибежища Душ имени Счастливой Звезды и, повернув направо, двинулись по узкой бетонированной дороге, которая, пропетляв километра три между фруктовыми рощами, обещала вывести их на магистральный проспект, упирающийся в Храм Огня с его знаменитыми мраморными скамьями для благочестивых размышлений.
Не будь дядя Толя ранен и перемещайся они пошустрее, им, возможно, удалось бы поспеть к эвакотранспортам, которые по приказу предусмотрительного Народного Дивана уже снижались над Ритой.
Но, как всегда бывает во время исторических катастроф, разные конкордианские службы выполняли в ту минуту разные, подчас полностью противоречащие друг другу приказы.
Так, например, восемнадцатый батальон егерского корпуса «Атуран» сейчас как раз мчался к Прибежищу Душ, имея строжайший приказ «взять под охрану», «оцепить», «не допустить утечек материалов с Биозавода», «пресечь панику».
С действующим на нервы стрекотом вертолеты «Атурана» вырвались из тяжелых облаков оранжевой пыли, растекающихся окрест точек посадки джипсианских домен.
Вертолетов было штук сорок. И они мгновенно заполнили собой все небо.
Василиса от неожиданности встала как вкопанная.
Остановился и дядя Толя.
Впрочем, он остановился просто от усталости. Для ежедневно пьющего и много лет курившего неспортивного мужчины это был слишком обязывающий забег.
Пока дядя Толя растирал по небритому лицу пот, винтокрылые машины пошли на посадку.
Одна из них — это был пузатый трехвинтовой транспортник «Ченда» — плюхнулась прямо на дорогу перед ними, едва не сбив с ног горячим воздухом из-под винтов.
Еще секунда — и из распахнутых бортовых люков посыпались страшные бородачи с автоматами наперевес.
На откинутой аппарели заурчал бронеавтомобиль.
«Ну чистый гроб на колесах», — ужаснулась чувствительная Василиса.
Подбежавший к ним командир десантников по бледной коже сразу опознал в них инопланетных гостей Великой Конкордии. Поэтому он заговорил с ними, предварительно включив висящий на шее переводчик. (Впрочем, в этом не было особой необходимости — ведь такие же казенные переводчики имелись и у дяди Толи с Василисой.)
— Возвращайтесь в школу! — потребовал офицер. — Здесь вам находиться нельзя!
— Если здесь так опасно, почему бы нам не отправиться сразу в Риту? — спросил дядя Толя.
— Все перемещения гражданских лиц без контроля военных запрещены! — отрезал офицер. — Вы вернетесь в школу. Будете под нашей охраной. В полной безопасности. Потом вас эвакуируют.
— А если мы с моей племянницей все-таки хотим попасть в Риту? — попробовал мягко надавить дядя Толя.
Командир десантников снял с плеча автомат, направил его прямо в грудь дяде Толе и сказал:
— Тогда я буду вынужден применить оружие.
— Ясненько, — дядя Толя лучезарно улыбнулся и как бы в шутку поднял обе руки. — Вопросов больше не имею!
Пока они тащились обратно, одна из аэромобильных рот успела образцово-показательно развернуться заслоном между Прибежищем Душ и зоной вражеской высадки.
И не просто развернуться, а даже окопаться! Вертолеты-гиганты, оказывается, высадили не только бронетехнику, но и четыре роторных траншеекопателя.
Близость вооруженных до зубов военных вселила в Василису и дядю Толю ложное чувство защищенности.
Поэтому возвращались они прогулочным шагом, любознательно вертя головами.
Василиса — та даже улучила момент, сорвала с дерева и принялась оттирать от кусачих шерстинок пару сахарных персиков. Один для себя, другой — для дяди Толи.
Между тем, в зоне высадки пришельцев творилось черт знает что.
Клонские истребители парами и четверками носились над домнами.
Время от времени некоторые флуггеры красиво ложились на крыло — и крутым виражом проходили между инопланетными колоссами. То ли для устрашения пришельцев, то ли из чистого озорства.
Над морем, в круге ожидания, жужжали шмелями машины покрупнее.
— Что это там такое? — спросила Василиса у дяди Толи.
Дядя Толя, приложив ладонь козырьком ко лбу, некоторое время разглядывал военно-космическое роенье вдалеке. Затем вынес свой вердикт.
— Это «Варэгны» и «Фраваши». Клонские торпедоносцы под охраной тяжелых истребителей.
— А чего они ждут?
— Понятно чего! Либо команды «пли!», либо команды «дробь!».
— А что такое «дробь», дядя Толя?
— Ну… «задробить» это «отставить», в смысле… Короче, если сейчас барагоз какой пойдет, то они тяжелыми ракетами по чужакам вжарят.
— А какой барагоз может пойти? — спросила Василиса. Она уже спрашивала у дяди Толи и знала, что ёмкое словцо «барагоз» на трапперском слэнге означает одновременно и шум, и крик, и драку, и всякую опасную муть.
— Да знаешь…
Закончить свою мысль дядя Толя не успел. Потому что грянули первые аккорды большого барагоза.
Беззвучно, как и их большие корабли-свечки, из зенита спикировали флуггеры чужаков.
Они были совсем не похожи на привычные людские авиакосмические аппараты. Скорее уж — на расчески, чуток искривленные и в сотни раз увеличенные в размерах. (Потому их русские пилоты и прозвали «гребешками».)
Они вывалились из синевы безо всякого строя, гурьбой. И в этой хаотической бесшабашности, свойственной не людям, но насекомым, было что-то особенно пугающее.
Казалось, вот прямо сейчас эти штуки начнут всех жалить насмерть, как шершни. Или пожирать всё вокруг — как термиты.
Когда дяде Толе начало казаться, что этот рой уже никогда не сможет выйти из пике (логика аэродинамического полета подсказывала: убьются!), гребешки с кошмарной, ирреальной легкостью изменили вектор движения на девяносто градусов и брызнули в стороны на бреющем полете.
— Прям как метеоритный дождь, итить его налево, — пробормотал пораженный дядя Толя. — Только метеоритики управляемые…
— Не стрелять! Никому не стрелять! — неслись окрики офицеров над позициями клонских егерей.
Василиса обернулась.
Десятки стальных рыл, торчащих из свежевырытых окопов, синхронно поворачивались, сопровождая ближайший «гребешок». Это были пулеметы и малокалиберные автоматические пушки егерей корпуса «Атуран».
Василиса только и успела что ахнуть — «Неужели будут стрелять?!» — как тут же ее вниманием завладели пугающие трансформации, происходившие с болотно-зелеными «свечками».
В нижней части каждого сооружения открылись темные провалы, похожие на ворота. В них зияла глухая чернота.
Затем из провалов выплеснулись по два длинных кроваво-красных языка.
Эти ленты-языки пружинисто воткнулись в жирную наотарскую землю. Они несколько секунд вибрировали — затем застыли, будто отвердели на свежем наотарском воздухе.
И по этим красным языкам на поверхность Наотара устремился джипсианский десант.
Василисе в первый миг показалось, что из свечек выходят… мамонты! — этих смешных волосатых слонов, воссозданных ретробиологами, она видела в небогатом зверинце Усольска — и девушка искренне обрадовалась. Она была уверена, что мамонты, известные своим прекрасным характером и доброжелательным нравом, ничего плохого людям не сделают.
— Дядя Толя! Мне кажется, мы зря волнуемся! Все будет хорошо! — радостно завопила она.
Немолодой пилот лишь скептически скривился в ответ на ее слова — дескать, молодо-зелено…
Увы, то, что Василисе примерещилось в качестве мамонтовых бивней и хобота, было ансамблем носовых ногощупалец джипса-комбайна.
Комбайн представлял собой дикое и несуразное зрелище.
Машина перемещалась не на обычных колесах, а на вращающихся сфероидах. Они шли тремя парами по бокам машины и имели тревожный алый цвет.
Из-за этих огромных колес-сфероидов корпус машины почти не просматривался. Хорошо различалась только ее кабина — коричнево-зеленое бугристое рыло, пересеченное двумя рядами красных вздутий.
Сооружение имело длину метров сорок-пятьдесят и высоту с четырехэтажный дом.
— Хорош комбайн… Не хотел бы я увидеть комбайнера, — озадаченно проворчал дядя Толя.
Очень быстро таких комбайнов выехало из кораблей-свечек с полсотни.
Они собрались в несколько групп. Одна из групп поползла по холму вниз, прямо на позиции клонских десантников.
И комбайны не просто двигались. Они, распахнув по несколько пастей каждый, начали срезать и заглатывать плодородный наотарский грунт, помогая себе пучками ногощупальцев!
Разумеется, поглощали они наотарскую землю вместе со всем, что на ней произрастало.
— Как бы от зеленого картомата его пучить не начало, как третьего дня наших школьничков, — неуклюже пошутил дядя Толя. — А то в навозе всем городом утонем.
Но Василиса не засмеялась, как обязательно сделала бы это еще несколько минут назад (она любила грубые дяди Толины шутки!).
Зрелище работающих комбайнов ее совершенно деморализовало.
Возможно потому, что, как и все жители аграрного Большого Мурома она относилась к Земле-кормилице как к величайшей ценности. А стало быть, воровать, портить, мучить матушку-землю, согласно внутреннему моральному кодексу Василисы, было наихудшим преступлением из возможных. Абсолютным Злом. Примерно как измываться над беременной женщиной…
— Куда податься, дядя Толя? — трагическим шепотом спросила Василиса.
— Куда солдатик сказал, туда и подадимся, — дядя Толя был спокоен, как бревно. — И вообще, что-то мы с тобой тут застоялись, это на психику плохо влияет.
С этими словами он схватил Василису за руку.
И они снова побежали.
Ворота Прибежища Душ имени Счастливой Звезды оказались заперты.
Дядя Толя нажал на кнопку звонка.
В окошке видеосвязи возникла набрякшая пивом рожа охранника Дастама.
— Пропустите нас, пожалуйста. И хорошо бы побыстрее, — попросил дядя Толя.
— Не велено.
— В смысле «не велено»? Мы же ваши работники! Ты что, не узнал?
— Узнал. Но у меня приказ никого не впускать. И не выпускать.
— Ты думаешь, мы там мутировали за те пятнадцать минут, что на разведку ходили?
— Это тоже вероятно, — серьезно отвечал Дастам.
— Мне кажется, ты слишком близко к сердцу принимаешь успехи галактической генной инженерии. Сам подумай, как можно за пятнадцать минут мутировать? Это только в фильмах можно, да и то если режиссер дегенерат.
Не понятно, как долго длилось бы это препирательство, если бы за спиной охранника не возникло лицо молодого физрука, Фархада Шакиба.
— Пропустить их! — грозно потребовал Фархад.
Однако воспользоваться гостеприимством физрука ни Василисе, ни дяде Толе было не суждено.
Потому что в следующий миг во всем районе вырубило электричество — всего-то четверть часа назад вроде бы восстановленное.
Вырубило всё и сразу.
Погасло окошко видеосвязи.
Заклинило ворота.
Омертвела красиво подсвеченная неоновая вывеска в нише над воротами Прибежища.
Даже Василиса — не будучи зависимой от инфосетей девушкой, которая и часу не может прожить без уютного электронного блозика — и та была опечалена этим обстоятельством.
— Как там чадушки малые без света? — вздохнула она. — Испугались, поди.
— Не грузись, Вася. У них там наверняка генератор есть на случай таких событий. Сейчас его включат — и снова мультики свои дебильные про героев, пускающих под откос вражеские монорельсы, смотреть начнут…
Василисе так хотелось верить оптимистическому прогнозу дяди Толи! Ведь за сотни часов, проведенные на местной кухне, она успела полюбить своих кареглазых питомцев…
Следуя боевому чутью дяди Толи, они двинулись вдоль высокого забора Биозавода.
— Ну не может здесь не быть дырки, — бормотал, а точнее по-шамански заклинал реальность дядя Толя. — Если есть забор, значит есть и дырка! Это закон мироздания!
— Может, это у русских закон мироздания. А у клонов какие-то другие законы! — предположила Василиса. — Вот, к примеру, у них ни одного кушанья нет, на наши похожего! На перловке с пшеном, считай, сижу!
— Не выдумывай, егоза. В отличие от тебя, я с клонами сто лет знаком. Это попервой только кажется, что у них полушария в мозгу перепутались, что печень у них слева, а сердце справа… А как узнаешь их накоротке — наши люди! И пьют как лоси, — последние слова дядя Толя проговорил уже шепотом, потому что успел усвоить: его дионисийских пристрастий Василиса не только не разделяет, но и не одобряет!
В продолжение этого культуроведческого разговора они то и дело бросали опасливые взгляды в сторону впечатляющих джипсианских машин.
Громадины, вращая своими диковинными пурпурными и алыми шарами-колесами, успели сожрать добрую половину всех фермерских посевов вместе с грунтом, на котором эти посевы произрастали!
А один комбайн уже подобрался вплотную к окопам, где залегли клонские солдаты!
Но надо отдать должное инопланетному комбайнеру: он, похоже, чуял, что существа в яме перед ним вооружены и очень опасны. Поэтому он, повернув, вел комбайн вдоль клонских позиций, ни на что сидельцев не провоцируя.
Заглядевшись на злую землеядную диковину, Василиса не заметила, как пара джипсов-гребешков совсем низко и очень медленно прошла над оградой Прибежища Душ, после чего зависла… прямо у нее над макушкой!
А когда заметила — вдруг уловив дуновение теплого ветерка и унюхав тревожный запах лежалых пестицидов — то заорала так, что едва не вылетели последние, оставшиеся невредимыми после подземных толчков стекла в Педкомбинате!
Не разбирая дороги, Василиса побежала прочь, сама не понимая куда, лишь бы подальше от этих страшных, хищных штуковин.
Она, может, добежала бы и до комбайна, или до самого берега моря-окияна, взбреди ей такое в голову — ведь сил у нее было мама не горюй! Но случился на пути отчаянной муромчанки окоп, куда она, ничтоже сумняшися, свалилась.
Василиса обнаружила себя стоящей на четвереньках на теплой, еще мягкой рыжей земле. Перед ее носом чернела тренога станкового пулемета.
На нее глазели трое рослых молодых мужчин в полевой форме егерского корпуса «Атуран».
Никто из военных не решался первым заговорить с отважной, но явно не вполне психически адекватной девушкой с внешностью натерпевшейся иностранки.
К счастью, русоволосая незнакомка заговорила сама.
— А эти… как их… птицы уже улетели? — спросила она, кое-как вставая и приглаживая косы.
Переводчик споро перевел ее слова на фарси.
— Какие… птицы? — аккуратно осведомился командир пулеметного расчета, делая шаг в направлении девушки.
— Ну те… на гребень для волос похожие… которые над головами виснут.
Командир цокнул языком и закивал, показывая девушке, что понимает, о каких «птицах» идет речь.
— Всё в руках Ахура-Мазды, о прекраснейшая. А птицы — они, похоже, пока улетать не собираются, — грустно констатировал он. — Но сдается мне, они не так опасны, как выглядят… Сами посудите — они не стреляют… Ничего плохого не делают…
В этот момент к ним в окоп сполз одышливый немолодой мужчина с землистым лицом и красным носом.
— Ну ты урвала, егоза, — проворчал дядя Толя, потирая занывшую поясницу. — Не угонишься за тобой, честное слово!
Потом он перевел взгляд на клонских солдат и с вежливой дураковатостью кивнул каждому по отдельности. Мол, наше вам с кисточкой.
Поскольку окоп казался самым безопасным местом в окрестностях Прибежища Душ, дядя Толя с Василисой решили пока остаться в нем, благо пулеметный расчет не возражал.
Даже так: солдаты не просто «не возражали». Они были в восторге от того, что им, во-первых, есть теперь кого защищать, а, во-вторых, есть перед кем красоваться мощью своего оружия, богатством экипировки, военной выправкой и рассудительностью, свойственными всем элитным войскам Великой Конкордии.
Особенно старался командир пулеметчиков — старший сержант Бабур, жгучий неженатый брюнет, имеющий значок рекордиста-двенадцатиборца и подержанную спортивную авиетку.
— А вот этот пулемет… Поглядите-ка на него, прекрасная Василиса! Он имеет калибр пятнадцать миллиметров и вес пули сто граммов. А благодаря своей выдающейся скорострельности каждую минуту он направляет на врага шестьдесят килограммов смертоносного вольфрамового вихря со скоростью два километра в секунду!
Василиса лишь ахала и зачарованно кивала.
В ее родной поселковой школе не проходили ни километры в секунду, ни вольфрам, ни калибр. Пятнадцать миллиметров — это много или мало?
Но женская интуиция подсказывала ей, что все это очень и очень круто.
Она легкомысленно улыбалась поющему соловьем неженатому брюнету, стреляя глазами так, как учила ее подруга Голуба, по золотому правилу «в угол, на нос, на предмет».
— А вот это, — сержант Бабур потряс перед Василисой трубой такого же темно-оливкого цвета, какой по странному совпадению имели пятисотметровые свечки инопланетян, воцарившиеся над ландшафтом. — Это — душа ближнего боя… Наш дорогой брат… Мы называем его Пламенный Привет из Хосрова. Он бьет на двести метров! Немного? Да! Зато — связкой термических боеприпасов! Температура в фокусе горения — четыре тысячи градусов. Это огненный ад! Плавится любая броня! А человек за секунду закипает! Горе тому, кто осмелится встать на его пути!
— На пути? У этой трубы? — переспросила перепуганная Василиса.
— Да-да, у трубы, — ласково улыбался чему-то своему сержант Бабур.
— А можно еще спросить? — киногенично хлопая ресницами, промолвила Василиса. — Почему вы, если у вас в руках такое мощное оружие, не перестреляете этих ужасных птиц?! Почему эти штуки жрут вашу землю? Пугают ваших детей?
Сержант Бабур помедлил с ответом — как видно, выбирал выражения покорректнее.
— Приказа не было стрелять. Вот в чем дело, — наконец вымолвил он. И, после недолгих колебаний, пояснил:
— Я бы этого гада на красных шарах уже трижды из пулемета распилил… А на тех летающих исчадий Ангра-Манью напустил бы наши истребители! Но командование категорически не разрешает открывать огонь.
— Но почему? — в голосе Василисы звучали и недоумение, и возмущение, и даже обида ребенка, которого лишили мирового зрелища, где упитанное, импозантное добро с кулаками разбирает на запчасти всё еще могучее, но обреченное зло.
Сержант Бабур посерьезнел.
— Говорят, там, на орбите, соотношение сил пока не в нашу пользу. Этих гадов много, а у нас только шесть кораблей и меньше сотни флуггеров… Вот подтянем еще сил — тогда будем мускулами играть… А пока надо сидеть тихо и джипсов не провоцировать.
Последняя тирада заставила оживиться дядю Толю, который с безучастным видом дул горячий клонский грог с имбирем и жевал эвкалиптовую жвачку из солдатского пайка.
— Джипсы? Ты сказал джипсы? — спросил он у сержанта.
— Сказал, а что? Знаком ты с ними, что ли?
— Я-то нет, — как-то вдруг весь потух дядя Толя. — Но кореш мой, точнее как кореш… черт один… Чарли Небраска его звали… говорил, что безбашенные эти джипсы — как триста чоругов. Но чоругов — тех хоть иногда понять можно. А джипсов вообще хрен поймешь.
— Загадочные такие? — уточнил сержант Бабур.
— Вроде того.
Пока Василиса, дядя Толя и сержант вели эти содержательные разговоры, там, за пределами безопасного окопа, разворачивалась вторая часть драмы вторжения.
— Сержант, там фермеры приехали. Не желаете посмотреть? — осторожно осведомился рядовой Кумар, глядя на начальника своими выразительными восточными глазами.
— Не желаю, но придется, — проворчал сержант, выглядывая из окопа.
Разумеется, Василиса с дядей Толей тоже высунулись поглазеть.
Совсем недалеко от них, метрах в ста к юго-востоку, зеленел неправильный четырехугольник чудом уцелевшей фермерской делянки.
Делянка была засеяна высоким растением с пушистыми белыми стеблями и мелкими кремово-розовыми цветами. Если судить по полному отсутствию сорняков, сложному каркасу поливной системы и двум дорогим кибер-садовникам, это была наверняка очень ценная полевая культура.
Туда-то, к кремово-розовым цветочкам, и прикатили фермеры на своих тракторах.
Тракторов было три — престарелых, грязно-желтых, размалеванных криворукими сельскими мазилами.
Фермеров было пятеро. Два постарше, седобородых, два помладше, похожих на охранника Дастама как две капли воды. И один совсем еще подросток — сутулый, нескладный, большеголовый.
Жестикулируя и выкрикивая что-то очень агрессивное, фермеры выстроили трактора неким подобием бастионного редута. И, похватавшись за ружья, заняли, так сказать, оборону.
Ветер дул от них в сторону пулеметного окопа. Судя по доносившимся обрывкам воплей, главным врагом фермеров был джипсианский комбайн — адская машина на пурпурных шарах.
— Так я и думал. Притащились сено свое охранять, — с печальной ухмылкой аристократа изрек сержант Бабур и ласково посмотрел на Василису.
— Это не сено, господин сержант, — робко вставил рядовой Кумар, — а наотарский женьшень, очень ценное растение. Килограмм сушеных клубней под тысячу динаров может потянуть у закупщиков.
На лице сержанта промелькнула гримаса удивления. Которую, однако, он быстро спрятал. Надо же казаться прекрасной даме всеведущим!
— Ценный? Тем хуже, — заключил сержант. — Значит переубедить крестьян не упорствовать в своих заблуждениях будет очень сложно.
— А на что их переубеждать? — пожал плечами потомственный пофигист дядя Толя. — Упорствуют себе и упорствуют…
Сержант хотел ответить дяде Толе, но внезапный и очень резкий маневр комбайна, который, казалось, мирно проползет стороной, заставил сержанта схватиться за бинокль и за рацию одновременно.
Эта сержантская рация имела режим громкоговорителя, которым и воспользовался Бабур. Надавив соответствующую кнопку, он грозно зарычал:
— Внимание фермерам на делянке наотарского женьшеня! С вами говорит старший сержант Бабур егерского корпуса «Атуран»! Я убедительно прошу вас отойти под защиту моих бойцов в окоп, который вы видите слева сзади от себя! Повторяю: внимание фермерам…
Старший из фермеров обернулся и, приложив ладони рупором ко рту, закричал, люто вращая глазами:
— Мы на своей земле! Никуда не уйдем!
Сержант понял, что психатаку надо бы повторить. Но в более мягкой форме — поскольку контингент явно не в себе.
— Друзья! Я не настаиваю насчет окопа! Можете оставаться там, где вам больше нравится! Но я предупреждаю вас: стрелять нельзя ни в коем случае!
— Если эта тварь сожрет наши посевы, мы разорены! Не указывай нам, что делать, солдат! — не менее люто прокричал бородатый фермер.
Василиса вздохнула.
Всё это было знакомо ей слишком хорошо.
Более того, произойди нечто подобное в окрестностях ее родного Красноселья, ее отец с братьями вели бы себя так же, как эти фермеры. О чем она и заявила во всеуслышание, хотя была уверена, что ее никто не слушает.
Правда, таких красивых и хорошо вооруженных егерей в Красноселье если бы кто и прислал, так только московиты. Но московиты еще за несколько лет до объявления муромской незалежности такими широкими жестами радовать сельчан отчего-то перестали… И об этом Василиса почла за лучшее промолчать.
Джипсианский комбайн на алых шарах был уже совсем близко от желтых фермерских тракторов.
Так близко, что еще две секунды — и срезаемый машиной пришельцев верхний слой почвы обещал отправиться вместе с тракторами прямо в ее биохимический реактор, который располагался внутри, за загрузочными устройствами, которые Василиса называла «пастью».
Нескладный подросток вскинул к плечу охотничье ружье времен зари колонизации.
— Нет! — прокричал Бабур.
Но подросток выстрелил. И еще раз выстрелил.
Было так тихо, что выстрелы прогремели едва ли не на всю планету.
Василиса вздрогнула от неожиданности.
Дядя Толя крепко выматерился.
— Бэджад, не надо, не стреляй! — это кричал отец подростка, небритый мужчина с потухшим взглядом.
Комбайн замер на месте.
— Расчет к бою, — буднично скомандовал сержант.
Рядовой Кумар занял место наводчика — за рукоятками пулемета с расположенной между ними спусковой клавишей.
Второй номер расчета — справа от него. В его ведении находились металлические ящики с патронами и запасной ствол.
Сам сержант Бабур, пробормотав «помогите нам, Ахура-Мазда и Вэртрагна» принялся аккуратно выкладывать перед собой на специальную полку перед бруствером весь своей богатый арсенал: всережимную винтовку, пистолет-пулемет, четыре гранаты и трубу Пламенного Привета из Хосрова.
Про Василису он больше не вспоминал. Не до девчонок ему теперь было.
Интуиция не подвела сержанта.
Комбайн джипсов, неожиданно уподобившись раненому зверю, завыл, да так громко, что у нежной Василисы едва не лопнули барабанные перепонки.
Продолжая реветь, комбайн рванул вперед. Учитывая разницу в размерах, он легко опрокинул и смял все три желтых трактора.
Две фигурки, нелепо взмахнув руками, исчезли в складках сминаемого железа.
Трем другим фермерам повезло больше — они успели по-мышиному прыснуть в стороны.
Был среди дающих стрекача и четырнадцатилетний Бэджад Саванэ, первым открывший огонь в тот роковой день.
(Именем Бэджада Саванэ впоследствии назовут десятки конкордианских учреждений, улиц, площадей. Однако сам Бэджад уже не узнает этого: его судьба — погибнуть на следующий день, во время взрыва транспортного корабля, эвакуирующего из Риты последних счастливчиков.)
Комбайн джипсов между тем набрал такую скорость, что стал похож на катер-глиссер.
По обе стороны от его землеройного рыла ударили в небо многометровые «буруны» — фонтаны ценнейшего наотарского чернозема.
Ревела вражеская машина тоже подобающим глиссеру образом — надсадно, меняя тон с раздражающего на непереносимый.
Ко всему прочему, от комбайна в грунте расходились такие ударные волны, что Василиса едва не откусила себе язык.
Медлить нельзя было ни секунды. Опытный сержант Бабур прекрасно понимал это. Он скомандовал:
— По инопланетному захватчику — длинными очередями! Огонь на поражение!
Кумар только того и ждал.
Пулемет завыл, безжалостно вспарывая слуховые нервы.
Василиса зажала уши руками. И зачем-то зажмурила глаза.
То же сделал и старый лис дядя Толя.
Однако довольно быстро любопытство пересилило страх увидеть что-то настолько страшное, что идти с этим по жизни и сохранять при том беспечный вид будет решительно невозможно. Василиса открыла глаза…
Пулеметный расчет почти сразу нащупал уязвимое место вражеской машины.
Им оказались хитроумные гибкие приводные тяги, идущие от корпуса к шарам-колесам.
Расписывая Василисе возможности своего пулемета, сержант Бабур ничуть не преувеличивал — гиперзвуковой вольфрамовый шквал буквально пропиливал любую преграду на метры вглубь. В результате несколькими удачными очередями егеря смогли перерубить десяток полупрозрачных труб с тягами по правому борту комбайна.
Три шара-колеса замерли.
Влекомая могучей инерцией, машина развернулась почти на сто восемьдесят градусов, наполовину засыпав окоп комьями земли. Но, к счастью, комбайну так и не удалось достать пятерку отважных своими носовыми ногощупальцами!
Используя выгодный момент, сержант тут же разрядил свою чудо-трубу.
Пламенный Привет из Хосрова с хищным шипением вгрызся в корму комбайна, похожую на носок стоптанного домашнего тапка.
Поскольку это был всего лишь агрегат для сбора сырья, а вовсе не космический линкор с его многометровым супербронированием, Привет из Хосрова запомнился всем присутствующим своей, да простится автору такой каламбур, проникновенностью.
Безжалостно испаряя материю, боевые элементы преодолели, уже внутри комбайна, инертный мешок биореактора и вгрызлись в центральный энергетический узел, где спокойно себе делились изотопы америция, снабжая комбайн энергией.
С громким хлопком лопнули скорлупа главного кожуха и труба с теплоносителем — жидким натрием.
Раскаленные струи щелочного металла ударили во все стороны с напором кумулятивного песта. Но главное совершил внутренний гидравлический удар, который буквально разорвал комбайн пополам.
— Хвала Ахура-Мазде и ниспосланному им Вэртрагне! — с чувством провозвестил сержант Бабур. Однако команды прекратить огонь не дал.
А потому рядовой Кумар — он был рад стараться — состроив демоническую гримасу, продолжил кромсать комбайн на лоскуты очередями.
А третий боец, имя которого ни Василиса, ни дядя Толя так и не узнали, сменив очередной патронный ящик на новый, принялся вдруг подскакивать на месте и клекотать, как хищная птица. Было видно, что вся тройка егерей испытывает пресловутое «опьянение боем»…
Дальнейшие события, увы, были совсем не такими радостными и победными.
Инцидент с комбайном запустил необратимую реакцию полномасштабного сражения. Все шесть десятков комбайнов, до того момента умиротворенно пожиравших фермерские угодья на пять метров вглубь, радикально изменили линию поведения.
Несколькими плотными группами они атаковали ближайших людей и постройки.
Часть комбайнов обрушилась на дома фермеров. Остальные — на позиции егерей «Атурана».
Конкордианские солдаты, в отличие от фермеров, могли за себя постоять. Так же, как и сержант Бабур. Поэтому комбайны джипсов, оставив перед окопами егерей шесть туш, исходящих радиацией, дымом и шипучими струями натрия, повернули на северо-запад.
Они устремились к городу Рита.
И тогда гражданскому населению Наотара пришлось испить чашу горя до дна…
Комбайны пожирали машины, деревья, вминали в грунт дома.
Комбайны поглощали беззащитные, оставшиеся без охраны стада вместе с загонами и коровниками.
Комбайны поганили водохранилища, разрушали тщательно выстроенные ирригационные сети.
В конце концов, они совершенно не делали различий для скота и людей. Машины пришельцев с одинаковым прагматичным равнодушием проглатывали и детскую коляску с ее обитателем, и заблудившуюся козу, и семейство чванливых индеек, и болонку престарелого пехлевана вместе с пехлеваном…
Конечно, против комбайнов были сразу же нацелены не только все сухопутные части с приданными им вертолетами, но и флуггеры военно-космических сил.
Штурмовики и оснащенные ракетами «воздух-поверхность» торпедоносцы «Фраваши» покинули зону ожидания и немедленно атаковали.
Увы, здесь доблестных пилотов Великой Конкордии ожидал первый сюрприз: если комбайны не располагали каким-либо дальнобойным оружием против наземных целей, то против воздушных в их арсенале нашлось кое-что действенное!
В корме каждого комбайна обнаружились три гибких хобота.
Они проворно сопровождали воздушные цели и стремились поразить их при помощи сверхзвуковой струи какого-то едкого химиката!
Вместе с агрессивной жидкостью хоботы изрыгали потоки круглых камешков, которые на дистанции в несколько сотен метров вполне уверенно сбивали летящие в комбайны ракеты!
Выходило, что для надежного поражения комбайна требуются усилия двух-трех флуггеров одновременно. А это немало!
Но самым неприятным сюрпризом стали джипсианские флуггеры-гребешки.
Они бесшумно, как гигантские летучие мыши, носились над полем брани, осыпая конкордианские машины частыми импульсами рентгеновских лазеров.
Нахальные бестии были вполне уязвимы для ответного огня истребителей. Да только вот попасть в постоянно меняющую курс вертлявую цель было трудновато даже для самых опытных пилотов! Даже для самых совершенных самонаводящихся ракет!
Двенадцать минут головокружительной собачьей свалки — и на огромном пространстве от набитого ядовитыми гадами моря до разгромленных фермерских хозяйств остались догорать тридцать восемь конкордианских флуггеров. (Огромное количество — если учесть, что за предыдущий год во всех стычках с пиратами и трапперами Конкордия потеряла лишь полторы дюжины машин.)
Пока Василиса и дядя Толя отсиживались в окопе под защитой старшего сержанта Бабура, к западу от Прибежища Душ имени Счастливой Звезды приземлился долгожданный эвакотранспорт — как видно, звезда и впрямь оказалась счастливой.
Три тяжелых транспортных вертолета «Ченда» и пятнадцать винтокрылых машин поменьше сели где смогли, поближе к детям. Одни — на футбольное поле, другие — на дорогу между Педагогическим комбинатом и Биозаводом.
Они приняли на борт ясли и детский сад. За младенцами до года и эмбрионами обещали прислать медицинские вертолеты с особыми прибамбасами — таких на всю Конкордию было от силы штук двадцать.
После чего гуманитарная армада благополучно отбыла — благо их прикрывала огромная стая боевых вертолетов: штурмовиков и истребителей.
Выстроившись в три яруса, винтокрылые хищники открыли ураганный огонь такой мощи, что сбили сразу два гребешка — они случайно попали в сектор обстрела.
Однако на этом полоса незамутненного везения Прибежища Душ окончилась.
И началась… нет, не полоса невезения.
Скорее уж полоса везения… замутненного.
Следующую порцию эвакуационных машин в виде военно-транспортных флуггеров «Ларх» гребешки перехватили. И сбили сразу пять машин из шести.
Над полями, над комбайнами, над окопами «Атурана» повисли разноцветные купола парашютов — это спасались сбитые пилоты.
Обломок одного из «Лархов», рассыпая фейерверки искр, рухнул прямо за пулеметным окопом сержанта Бабура. Он легко, точно мячик, отскочил от земли и приземлился на ограду Прибежища Душ.
В заборе образовался пролом немалой ширины — в нем легко разминулись бы два товарных состава.
Обернувшемуся на грохот дяде Толе это происшествие подсказало очень своевременную мысль:
— В заборе дыра! Можно укрыться в школе! Драпаем! Быстро!
Однако дисциплинированный сержант не спешил соглашаться.
— Но зачем? У нас очень надежный окоп! К тому же у меня приказ держать позицию!
— Зачем бросать?! — вытаращил глаза дядя Толя. — Ты спрашиваешь меня зачем, сержант?! А затем, что после того как вы распистонили этот комбайн, — дядя Толя очень дидактично одной рукой указал на дымящиеся половинки механической туши, а другой на счетчик Гейгера с цветовой индикацией, встроенный в крупнокалиберный клонский пулемет вместе с баллистическим парсером и метеодатчиками, — тут у нас радиация как в эпицентре ядерного взрыва! А с нами, между прочим, женщины, будущие матери. Да и мы, между прочим, свои причиндалы не на свалке нашли! Я лично еще жениться бы не возражал… На какой-нибудь вдовице симпатичной…
Несколько секунд сержант молчал, обдумывая услышанное. Наконец он выдавил:
— Признаю этот аргумент достаточно весомым. Я и мои товарищи, конечно, сможем вытерпеть и не такое. Родина сделала из нас закаленных бойцов! Но вы… — сержант Бабур взглядом приласкал сгорбленную страхом фигурку Василисы. — Но вас… В общем, вас я одних туда не отпущу! Поэтому вы отправитесь туда под нашей защитой!
И рядовой Кумар, и его товарищ были рады принятому командиром решению.
Василисе даже показалось, что они и сами уже давно мечтают побыстрее куда-нибудь убраться. Но только, в отличие от дяди Толи, не смеют высовываться с такими пораженческими предложениями.
Однако сказать было легче, чем сделать.
Для транспортировки тяжелого пулемета расчет старшего сержанта Бабура располагал квадроциклом. Навьючив его треногой и телом пулемета раздельно, оба рядовых отправились к пролому в стене школы первыми.
За ними побежали Василиса, дядя Толя и прикрывавший их сержант.
К счастью, и комбайнам, и гребешкам на пятерку жалких людишек было искренне наплевать.
Каких-то пять минут животного страха — и дядя Толя уже заколотил ногой в дверь центрального входа. Не дождавшись реакции, он высадил — с подозрительным хладнокровием и даже где-то профессионализмом — стеклянную дверь, после чего открыл замок изнутри.
— Милости просим, гости дорогие, — проворчал он, давая дорогу вначале Василисе, а затем и клонским солдатам.
— В общем, кому как, а мне лично ясно, что дело наше дрянь, — промолвил дядя Толя и залпом выпил полстакана клонской анисовой водки.
Они расположились в кабинете директора школы — сюда привел их снова же дядя Толя.
Которого, в свою очередь, заманили в этот кабинет… да-да, поиски анисовой водки!
К слову, чутье пилота не подвело. В шкафу, стыдливо накрытая старым, многажды залатанным пледом, действительно обнаружилась «гостевая» бутылочка с ликующими селянами под фруктово-цветочными гирляндами на этикетке. «Тихо стибрил и ушел — называется нашел», — не забыл сопроводить экспроприацию своей любимой поговоркой дядя Толя.
Никто кроме него анисовки не пил. Хотя он заботливо предлагал приложиться всем и каждому.
Вначале дядя Толя поднес водку егерям из «Атурана», но те, конечно, отказались и поплелись на чердак, где обустраивали новую огневую позицию.
Искушал он и Василису. Но та, наученная горьким опытом, только презрительно фыркала.
Учительнице химии Пакизе — кареглазой и чернобровой красавице с осиной талией и округлой пышной попой — дядя Толя тоже предлагал «по маленькой».
Та поначалу согласилась. Но потом выяснилось, что из вежливости — пила она как птичка, и даже неясно, глотала или сплевывала в кадку с фикусом.
Ну и последнему члену их импровизированной ячейки сопротивления — школьному физруку Фархаду Шакибу — дядя Толя тоже краденую анисовку подносил.
Но тот, сверкнув очами, заявил, что дал обет воздерживаться, пока хоть один нечистый джипс остается на его родном Наотаре.
В общем, коллективная анисовая медитация не задалась. Но это не слишком опечалило бывалого дядю Толю — он щебетал, как соловей и, вдобавок, ругался чаще обычного. Анисовая водка недаром славилась своим коварством.
— А что эвакуация, удалась на славу? — спросил он у Фархада, который из Прибежища Душ вообще не отлучался.
— Удалась-то удалась, да только всех вывезти не успели. Старшеклассников пришлось разместить в бомбоубежище.
— В бомбоубежище? — дядя Толя едва не поперхнулся от удивления. — У школы есть настоящее, обустроенное бомбоубежище?
— Разумеется, — горделиво кивнул физрук. — Все общественные учреждения Великой Конкордии оборудованы бомбоубежищами. Такова воля Народного Дивана!
— Ну вы даете! Тоталитарная сверхдержава — иттитская сила! — одобрительно крякнул дядя Толя и немедленно выпил.
Василиса лишь в самых общих чертах представляла себе, что такое бомбоубежище. И где оно в принципе должно находиться. Но из разговора она уяснила: где-то совсем рядом трясутся от страха несколько сотен детей, которые, конечно, уже не совсем дети, но ведь еще и не взрослые.
Тех самых детей, для которых она еще утром готовила морковный салат с изюмом, орехами, сельдереем и чесноком!
«Боже мой, всего лишь утром… А кажется, с начала этого светопреставления прошло три дня», — горько вздохнула Василиса.
Хотя в школу компания из пулеметного окопа проникла шесть часов назад, комфортом директорского кабинета они наслаждались лишь последние минут сорок.
Стоило им переступить порог, как объявившийся точно из-под земли комбайн, лютуя, снес левое крыло здания. А в открывшемся проломе мелькнули два очень внимательных и недобрых джипса-гребешка…
Даже драчливым егерям «Атурана» хватило ума трезво оценить свои силы.
— За мной, в подвалы! — скомандовал сержант Бабур.
Правда, до подвала они не добежали — лестница, ведущая вниз, была полностью завалена обломками.
Прятаться им пришлось в прихотливо изукрашенной мелкой лазурной плиткой бане-хамаме. Там было сыро, темно, сильно пахло штукатуркой и шампунем. Изможденная беготней и прятками Василиса легла на мраморный массажный стол и сразу же почувствовала себя… трупом.
К счастью, в тот вечер комбайн побрезговал Прибежищем Душ имени Счастливой Звезды — видимо сочтя звездную школу недостаточно питательной.
«Гребешки» — те тоже улетели, сэкономив пару-тройку гигаджоулей для более важных целей.
Вообще же, Василисе и ее спутникам очень повезло, что джипсы не задавались задачей уничтожить все человеческие особи в районе высадки. Точно так же они не стремились тотально следовать тактике «выжженной земли», занимаясь лишь сбором сырья да обеспечением безопасности своих комбайнов и кораблей-«свечек».
Когда сидеть во влажной тишине банного подземелья стало физически невыносимо, сержант Бабур дал «добро» на то, чтобы вновь подняться в вестибюль.
Там дядя Толя взял инициативу в свои руки — отыскал кабинет директора, натащил туда еды из холодильника учительской (где он обнаружил Пакизу и Фархада), раскупорил анисовку…
Кое-как отужинав козьим сыром и копченым угрем, сержант Бабур в очередной раз попытался связаться со своими.
Однако никто ему не отвечал.
Ну то есть совсем никто.
— Даже не знаю, как это понимать, — тяжело вздохнул сержант Бабур.
— Зато я знаю, — воздев палец к потолку, провозгласил — несколько громче, чем это предполагали обстоятельства — уже вдатый дядя Толя. — Знаю! Это — пипец! Уж поверьте мне на слово, милые друзья, я их повидал немало.
— И где, хотелось бы знать, вы их повидали? — сержант Бабур бросил на дядю Толю жгучий ревнивый взгляд. Ему не понравилось, что кто-то выставлял себя более опытным, чем он, в присутствии дам.
— Ну… Скажу обтекаемо: на Вентусе.
— А что вы делали на Вентусе? Ведь, насколько мне известно, гражданскому населению туда летать запрещено.
— Бабочек ловил. Охренительно ценных. И там, когда скакал с сачком… разного навидался.
Василиса уже поняла, что биография дяди Толи — что-то вроде мешка деда Мороза, в который дядя Толя время от времени запускает руку, чтобы извлечь на свет очередную подходящую к случаю (а то и не очень подходящую) диковину-воспоминание.
— Ладно, растолкую для невежд, — снизошел до объяснений дядя Толя, приобнимая сержанта Бабура за плечи. — Вот у тебя, сержант, сейчас нет связи. А нет связи почему? Потому что спутники связи не функционируют. А почему они не функционируют? Потому что кто-то их к едреней фене посшибал! А как этот загадочный «кто-то» мог их посшибать, если их защищают ваши корабли? Ответ: «кто-то» их подорвал после того, как уничтожил все корабли, которые защищали эти спутники связи! И этот «кто-то», я думаю, не кто иной, как джипсы-расчески… Тебе, братка, наверное, трудно поверить в то, что эти расчески могут уничтожать ваши истребители, которые такие дорогие и могучие… А я тебе как пилот скажу: расчесочки — это кошмар и тихий ужас, вот что это такое! Будь я пилотом-истребителем, я бы гордился, если бы одного такого не то что даже сбил, а просто поцарапал! Вот так-то, сержант.
— Спутники спутниками, но горизонтально моя рация должна хоть до кого-то доставать. — Судя по выражению лица Бабура, который, как и большинство клонов, совершенно не умел скрывать свои эмоции, на душе у сержанта воцарилась безлунная ночь. — Должна. Но никто не отвечает…
Рядовой Кумар, посланный сержантом на разведку, доложил, что никаких признаков присутствия егерей в поле больше не наблюдается. Там безраздельно хозяйничают четыре прожорливых комбайна. Но зато — и в этом рядовой Кумар видел хороший признак — в воздухе чисто. Гребешки будто попрятались. Только на западе, над Ритой, алеет зарево и время от времени что-то пролетает.
— Будем ждать, — постановил сержант Бабур и отправился на чердак, к пулемету.
Когда в кабинет директора ввалился оборванный, полуобгорелый человечек с запекшимися кровоподтеками на лбу, все вскочили со своих мест — так много ужаса и горя было в этой лилипутской фигуре. Да, то был именно лилипут, карлик — ростом хорошо если метр двадцать.
— Люди! Помощь! Срочно! Там! Биозавод!
— Что?! Что Биозавод?
— Чудовища! Проклятые чудовища! Вентиль! Его закрыть! Срочно! Чудовища везде!
— Ты не части… Не части! — попросил человечка дядя Толя.
Чтобы не быть голословным, он протянул вошедшему стакан, на дне которого плескалась анисовая водка (пилот был по-прежнему одержим идеей кого-нибудь напоить, ну хотя бы ритуально).
Как ни странно, человечек принял стакан.
Опрокинул его в рот.
Выдохнул анисовым жаром.
Помолчал несколько секунд.
И заговорил — куда более спокойным и уравновешенным тоном.
— Друзья! Там — несчастье. Там — беда. На Биозаводе. Чудовища все испортили. Из-за них утечка. Несущей. Жидкости.
Дядя Толя налил коротышке еще. Тот вновь не стал отказываться. И, выдохнув, продолжил:
— Если не остановить утечку, дети погибнут.
— Разве там есть дети? — удивилась Василиса. — Я думала, всех эвакуировали!
— Эвакуировали только ясли и детсад, — пояснила учительница химии Пакиза. — А эмбрионы… их он и называет детьми… эмбрионы остались!
— А где они остались? — настороженно спросила Василиса.
За все время, проведенное в Педагогическом комбинате, она так и не осознала до конца самое главное: в Прибежище Душ занимаются производством людей от зиготы до младенца. А не просто каким-то там «воспитанием» от младенческого возраста до старшего школьного. Что, конечно, не делало чести ее познавательным способностям.
— Они остались… ну… в матках! Конечно там!
— Да-да, в матках! Из-за чудовищ ток несущей жидкости нарушен! Дети голодают! Дети задыхаются! Вы должны сделать что-нибудь! Иначе все они погибнут! Или того хуже: родятся уродами! — на лице человечка воцарилось выражение неподдельной муки.
Даже дяде Толе, в целом равнодушному почти ко всему, что происходило вокруг, стало ясно: человек живет интересами своего дела, а не какими-то там деньгами или, допустим, карьерой. Таких людей дядя Толя искренне уважал.
— Погодите… А вы кто, собственно, такой? — поинтересовался пилот; вполне, впрочем, дружелюбно.
— Я младший технолог. Меня зовут Иннуш. Я был в числе первых детей, рожденных в этом Прибежище. Технология была еще не до конца отработана. Поэтому мое тело получилось… нестандартным! Тем не менее, я считаю себя ответственным и за судьбу Прибежища, и за своих братьев… Вы ведь поможете мне, верно? — Иннуш посмотрел на собравшихся с надеждой.
— Мы не против. Но что мы-то можем сделать? Запасного вентиля у нас нету! — дяде Толе совершенно не хотелось никуда тащиться. В укромной тиши директорского кабинета было так комфортно, так покойно!
— На самом деле вышел из строя сервопривод запорного крана на магистрали, — пояснил Иннуш. — Я сам, вручную, не могу повернуть его ни на градус! Между тем, его необходимо полностью закрыть. Тогда автоматика сработает и запустит аварийный контур циркуляции несущей жидкости. Это позволит детям продержаться до приезда эвакуационной автоколонны!
— А что, она будет? Колонна?
— Они обещали! Они поклялись! — в глазах Иннуша стояли слезы.
Было видно, что в душе у него также зародились сомнения относительно реальности эвакуационной автоколонны. Но он стоически не давал этим сомнениям ходу.
— А что чудовища? — спросил Фархад. — Они все еще там?
— Их было несколько. Они устроили страшный погром! Это блевотина Ангра-Манью! Храфстра! Проводники хаоса!.. — карлик разошелся не на шутку, но тут же получил от дяди Толи новые тридцать граммов анисовки, машинально выпил их и мгновенно остыл. — Однако потом чудовища вернулись в преисподнюю, их породившую, и теперь осталось только одно. Но оно воистину ненасытно, всё ползает, ползает… Туда, сюда, взад, вперед…
— Ладно, хватит сидеть без дела, — твердо сказал физрук Фархад. И по этой твердости все, включая дядю Толю, поняли, что физрук претендует ни много ни мало — на роль предводителя их ячейки сопротивления. — Идем на рекогносцировку!
«Рекогносцировка», к вящей радости дяди Толи, заключалась в том, что они поднялись на чердак, к пулеметному расчету сержанта Бабура.
Их взгляду предстали воистину адские картины.
Залитые призрачным мертвенно-зеленым сиянием высились над горизонтом и упирались прямо в холодные звезды корабли-свечки джипсов.
Вокруг них роями зловещих светлячков вились юркие летательные аппараты.
Василисе показалось, что это были уже не гребешки. А что-то помельче, вроде тех летающих треугольников, которые она видела над школой еще утром.
По исполинским свечам вверх и вниз пробегали волны сполохов. И кажется даже конвульсивные сокращения. Теперь свечи казались… живыми. А оттого втройне опасными и отталкивающими.
Что касается комбайнов, то их в поле зрения почти не было.
То ли наработались и отправились на боковую. То ли большинство из них все-таки удалось перебить бравым клонским пилотам и егерям…
Лишь один, обещанный карликом Иннушем, комбайн гужевался ровно на полпути между Педагогическим комбинатом и Биозаводом.
И он, как назло, был чертовски активен — в те минуты он как раз запихивал в свою ненасытную глотку школьный фруктовый сад, под яблонями которого приятельница Василисы, учительница младших классов Омид Далеви, так любила проводить занятия с ясноглазой мелкотней из первых-третьих классов. «Запишите, дети. Тема сегодняшнего урока: любовь к родному краю…»
— Вот же наказание небес! Мог бы сожрать что-нибудь ненужное… Да хоть бы тот же газон на футбольном поле, — пригрозила кулаком прожорливой машине учительница химии, возмущенная не меньше Василисы.
— Мы могли бы обойти эту штуку с кормы вдоль забора, — предложил Фархад.
— Да-да, я сделал именно так! — оживился технолог Иннуш.
— А если он нас заметит? — скептически бросил дядя Толя. — Мы всё же довольно большие. Ради нас пятерых эта бандура может отринуть лень и развернуться на сто восемьдесят градусов!
— Ну так давайте его убьем! — предложила Василиса. — Точнее, попросим об этом доблестного сержанта Бабура и его смелых воинов!
Бабур заулыбался — ему льстило внимание и доверие Василисы. Просияли и «его смелые воины» — чумазые и смертельно усталые.
— Мы бы уже три раза его убили. Если бы было чем, — вздохнул Бабур. — У нас после боя осталось меньше ста патронов. И ни одного реактивного огнемета!
— То есть Пламенный Привет из Хосрова уже совсем не пламенный? — догадалась Василиса, разочарованно вздыхая.
— Увы, прекраснейшая.
— Но вы можете его хотя бы отвлечь? — спросил Фархад.
— Слишком много риска. Если мы откроем огонь отсюда, с чердака, мы тварь только разозлим. Она может атаковать здание школы и выместить свою злобу на бомбоубежище со старшеклассниками… А если мы поменяем огневую позицию и обстреляем комбайн откуда-то сбоку, то отвлечем его совсем ненадолго. Зато сами точно погибнем! Вот если бы была взрывчатка… Хотя бы десяток килограммов…
Слушая этот отчет, дядя Толя прочувствованно шморгнул носом и рубанул еще анисовки, прямо «из ствола».
— Так значит, выхода нет? — в отчаянии спросил Иннуш.
— Почему нет? Есть! — вдруг воскликнула учительница химии, пряча за ухо красивую черную прядь. Все посмотрели на нее — со своей внешностью заблудившегося бескрылого ангела она мало ассоциировалась с человеком, который знает, где добыть взрывчатку. — Мы сделаем аммонал из удобрений и алюминия!
— Удобрений и алюминия? — дядя Толя насмешливо сощурился.
— Да! Мешки удобрений Ахура-Мазда руками нечистых джипсов прислал прямо на школьную стоянку! А алюминием завалена вся территория после падения наших героических флуггеров!
Огромные карие глаза учительницы сияли светом недоброго энтузиазма.
— И где будем взрывчатку варить? В кастрюле? — хохотнул дядя Толя.
— Почему в кастрюле? В моей лаборатории! — ответила Пакиза и строго добавила:
— Мне кажется, вы выпили лишнего, уважаемый.
Пока вся их команда бесстрашных бойцов под руководством премудрой Пакизы была занята производством товарного количества аммонала и разнообразных взрывателей к нему, Василиса сбегала в школьный спортзал и сделала то, о чем уже давно мечтала: проникла в инвентарную комнату и позаимствовала оттуда спортивный арбалет с набором стрел.
— Если у Бабура мало боеприпасов, самострел лишним не будет, — пробормотала она.
На самом деле ей было довольно неловко расхищать беспризорное школьное имущество. Но обстоятельства вроде бы оправдывали такие вольности.
— Да и вообще… Если все это не прекратится, завтра никакой школы уже и не будет. А весь инвентарь сожрет этот ползучий гад на красных шарах…
Пакиза и ее помощники справились с работой примерно за час.
Нахимиченный аммонал распределили следующим образом. Тридцать четыре килограмма разлили по трем ведрам; это были основные мины, снабженные электродистанционными взрывателями. Остатки взрывчатки разделили между двенадцатью импровизированными ручными гранатами из лабораторных склянок; к ним сделали взрыватели ударные.
И наконец, уважив инициативу Василисы, специально для нее сделали пять спецбоеголовок для арбалетных стрел. Они были снабжены контактными взрывателями.
— О! Есть женщины в русских селеньях… Их бабами просто зовут, — одобрил дядя Толя Василису, которая приматывала спецбоеголовки изолентой к арбалетным стрелам.
— Комбайн на скаку остановят, и хобот ему оторвут, — закончила Василиса.
По чистой случайности, она знала этот глумливый стишок из популярного московитского сериала «Школота». Его Василиса вполглаза глядела минувшей зимой вместе с Голубой, и теперь на лету переделала «слонов» в «комбайны».
Распределив боеприпасы, они немедля приступили к осуществлению заранее разработанного плана.
Бабур со своими бойцами заложил мины-ведра подле того самого пролома в заборе, через который все они отступали с поля брани.
Затем сержант отправил в их дневной окоп обоих рядовых с пулеметом. А сам перебежал к останкам школьного тира. Оттуда отлично просматривались и комбайн, и пулеметная позиция, и маршрут запланированного выдвижения группы.
Удостоверившись в том, что Иннуш, Фархад, Пакиза и парочка этих безбашенных русских уже изготовились к бегу с препятствиями, Бабур дал отмашку своим пулеметчикам.
Пятнадцатимиллиметровая фабрика смерти приступила к работе — на этот раз короткими, экономными очередями.
Пули с неаппетитным звуком входили в панцирь комбайна на его левом боку.
По замыслу Бабура, инопланетный комбайнер должен был отреагировать на это воздействие. А именно: развернуться и помчаться на вспышки выстрелов, чтобы раздавить огневую точку своей мощной тушей.
На этом-то маршруте комбайн джипсов и поджидала адская машина из тридцати с лишком килограммов аммонала.
Увы, шестиколесное исчадие Ангра-Манью, удовлетворенно похрюкивая, продолжало жрать ароматные смородиновые кусты вместе с их развитой корневой системой и тем, что лежало под корневой системой. И никак не реагировало на вольфрамовые укусы в области своих условно филейных частей.
Однако сержант Бабур был опытным воякой. Внутренне он готовился к такому повороту событий. Недаром же сержант запасся шестью самодельными гранатами прекрасной Пакизы!
Он вскочил, черной молнией метнулся вперед и швырнул килограммовый снаряд аккурат под левое заднее колесо комбайна.
Увы, самопальный детонатор оказался так себе. Взрыва не последовало.
Но сержант Бабур был готов и к этому!
Одну за другой он метнул еще две гранаты! И еще одну!
Очередная граната все-таки рванула, от нее сдетонировали остальные.
Ну уж несколько килограммов высокобризантного взрывчатого вещества комбайн был вынужден заметить. Еще бы! Ведь ему оторвало ползадницы!
Оглушительно засвистев, инопланетная машина рванула с места километров под сто. Неповоротливый агрегат демонстрировал воистину джипсианскую прыть!
Вращающееся с дикой скоростью сферическое колесо просвистело на расстоянии вытянутой руки от сержанта. А брызнувшие веером комья земли размером с волейбольный мяч свалили его с ног.
Пулеметчики, не дожидаясь команды, поняли, что наступает критический момент. Они наградили расторопного пришельца длинной очередью — так сказать, «на все оставшиеся деньги»…
Пули легли очень точно. Как видно, сержант Бабур был весьма угоден Ахура-Мазде, Вэртрагне и всей Амэша-Спэнта вообще — и те сделали всё возможное, чтобы его наверняка спасти.
Всё внимание комбайна переключилось на докучливый пулемет.
Машина докрутила разворот до ста восьмидесяти градусов. И даже то, что она окончательно потеряла при этом поврежденное гранатами Бабура колесо, ее нисколько не смутило!
После чего комбайн понесся вперед — давить в окопе рядового Кумара и его боевого товарища.
Тут бы Бабуру и радоваться. Ведь комбайн наконец-то начал вести себя так, как предусматривал план! И по собственной воле мчался прямо к аммоналовой адской машине!
Но Бабур вдруг обнаружил, что в пылу единоборства с комбайном потерял кустарный пульт управления электрозапалами.
А когда он в длинном эффектном прыжке (которому позавидовало бы большинство футболистов и вся популяция пауков-вратарей с планеты Квай) все-таки допрыгнул до коричневой коробки и схватил ее, жвалы комбайна зацепили провода и… порвали их как паутинки!
Кулак сержанта обрушился на огромную красную кнопку.
Но взрыва не последовало!
Тогда он бросился за комбайном в самоубийственном порыве — он решил подорвать адскую машину оставшимися у него гранатами. Но в тот миг, когда Бабур уже был готов пожертвовать жизнью, он вдруг обнаружил, что недостаточно глубоко закопанные ведра с аммоналом уже воздеты жвалами комбайна ввысь и прямо на глазах исчезают в его бездонной глотке!
Одно ведро, подлетев в воздух, случайно зацепилось за носовое ногощупальце комбайна.
— Стреляйте по ведру! На джипсе! Оно висит! — заорал Бабур, адресуясь одновременно ко всем, а заодно и к себе.
С этими словами он выхватил пистолет и открыл беглый огонь.
Он наверняка попал бы — даром что ли ежеутрене упражнялся в тире?
Но его опередила… Василиса.
Отважная муромчанка уже давно бежала за поганым чудищем, полностью игнорируя предостерегающие крики пьяненького дяди Толи. И, на удивление быстро смекнув что к чему, она выпустила стрелу со спецбоеголовкой прямо в цель.
Поскольку в Красноселье метко стрелять из лука и арбалета (именуемого самострелом) считалось делом чести для обоих полов, Василиса в цель попала.
Ведро рвануло ничуть не хуже, чем это сделал бы полновесный осколочно-фугасный снаряд танковой пушки. Еще бы — десять килограмм аммонала!
Однако комбайн, возможно, пережил бы этот взрыв. Если бы не те два ведра, которые сдетонировали у него вслед за первым в глотке под мозговым наплывом (который люди ошибочно принимали за кабину водителя).
Взрыв превратил в гнусное месиво всю переднюю часть машины, а из задней выбил стометровый фонтан атомного топлива вперемешку с жидким натрием.
— Ну что, доездился, драндулет инопланетный? — торжествующе проскрипел дядя Толя. — Будешь знать, как чужие газоны без спросу стричь!
После этого локального апокалипсиса всем хотелось отдохнуть: и героическому сержанту Бабуру, и снайперше-арбалетчице Василисе, и натерпевшимся страху рядовым. Но карлик Иннуш отдохнуть им не дал. Воздев ручки в небесам и искривив пухлый рот в скорбной гримасе, он провозвестил:
— Надо бежать на Биозавод! Скорее! Там дети! Нерожденные дети! Скажите им, Анатолий!
В общем, через десять минут вся группа очутилась в самом сердце Биозавода. Почуяв себя в своей вотчине, похожий на раздухарившегося гнома Иннуш принялся командовать парадом.
— Ты, Пакиза, стоишь тут, — пояснял он, подталкивая учительницу к пульту управления. По моему сигналу ты нажмешь на эту кнопку… Это понятно?
— Понятно.
— А ты, Василиса, стоишь тут, напротив… И смотришь, не крадется ли кто к Пакизе. А если вдруг крадется, бьешь его… да хоть бы и вот этой табуреткой по голове!
— Я лучше из арбалета, можно? — подмигнула коротышке Василиса.
— Ну или так, — разрешил Иннуш. — А вы, герои, — Иннуш показал на дядю Толю, Фархада и Бабура, — идете со мной. Будем вентиль поворачивать. Готовьтесь! Он очень тугой!
Вентиль и впрямь оказался непроворачиваемым.
Четверо мужчин, двое из которых, Бабур и Фархад, явно злоупотребляли спортзалом, минуты три пыхтели, краснели и напрягали все свои мышцы, прежде чем вентиль изменил свое положение хотя бы на градус.
Но они все-таки додавили проклятую железяку! Смогли!
Василиса, стоящая в центре соседнего зала, услышала, как трубы изменили мелодию своего звучания.
Словно бы один ручеек обмелел. А другой, гораздо более мощный, начал свой победный бег где-то там, наверху, где, по уверениям Иннуша, проходили коммуникации аварийного контура.
Ей, конечно, очень хотелось увидеть те залы, где в синтетических матках, освещенные тусклым волшебным светом, вызревали младенцы, судьба которых — быть людьми из касты демов, солью земли, на чьих плечах в Конкордии держится все, от рудников до мультипликации.
Но Иннуш категорически отказался провести ее в святая святых.
— Это тайна, понимаешь? Тайна. И она должна сохраняться, что бы ни случилось.
— Но мы же помогли! Мы жизнью рисковали ради этих… малышей! — пыталась переубедить Иннуша любопытная Василиса.
— Прибежище Душ — это не завод. И не магазин. Он принадлежит к сакральному Лону Родины. И лишь моя Родина может решать, кто имеет право видеть ее будущих детей до срока их рождения!
В словах Иннуша было так мало позы и так много глубинной мистической уверенности, что Василиса не посмела настаивать.
— Знаешь что, егоза… Такое мое мнение, что нам отсюда надо сматываться в столицу, в Рахш, — сказал дядя Толя на ухо Василисе, когда вся компания остановилась в столовой Биозавода возле пищевых автоматов — очень уж пить хотелось.
— Сматываться? А разве хоть кто-то возражает? — спросила Василиса. Она чувствовала себя совершенно обессиленной.
— Между нами девочками, — начал дядя Толя как-то избыточно игриво, — возражают все. Кроме нас с тобой.
— Почему?
— Ну, сержант Бабур не может оставить своих бойцов… Кумара и этого, как его… ну, второго. Шахерезада наша, ну то есть Пакиза — она никуда не уедет, пока детей из бомбоубежища не эвакуируют. Так ей велит педагогический долг. То же касается и физрука Фархада… Кстати, ты видишь, как он на нее глядит? В смысле Фархад на Пакизу? Просто глазами пожирает! Чувствую, подружатся они тут, по ходу пьесы… Но это я в сторону отклонился. Теперь Иннуш… Ему тоже ни в какую столицу не надо. Он от сияющего светом неземным Лона Родины ни на километр не отойдет, погибнет вместе с ним, как капитан подводной лодки вместе со своей подводной лодкой… Даже не знаю, ездил ли этот Иннуш когда в отпуск, или тоже тут, в Лоне, его проводил… В общем, я думаю, если мы объявим, что отправляемся в столицу, никто возражать не будет. Все даже обрадуются.
— Но почему именно в столицу? И как мы туда попадем? Связи нет, в воздухе все то же беснование, — Василиса и впрямь недоумевала.
— Пока тот вентиль закручивали, мы с Иннушем кое о чем погуторили. Он сказал, тут боковая ветка монорельса есть, на Биозаводе-то. Можно на магистраль отсюда выехать и прямиком до столицы чухать…
— Монорельс? Поезд?
— Ну да. На нем обычно детвору возили к столичным врачам. Дирекция ездила… Но это редко… Не злоупотребляли им, прямо скажем. Поэтому все новенькое, муха не сидела! Так, по крайней мере, Иннуш говорил. Если вагон монорельса на ходу, мы до Рахша за пару часов долетим!
— А если не на ходу? А если дорога разрушена? Там же что творилось сегодня! Вот представьте, едем мы едем, вдруг рельса р-раз — и оборвалась. И стоим мы с вами посреди чиста поля, как Илья Муромец с Алешей Поповичем, а вокруг черным-черно от нечисти. Только мы не богатыри…
— Ты себя недооцениваешь! — горячо заверил Василису дядя Толя. — А насчет путей, так там, на станции монорельса, в диспетчерской такая умная система стоит, которая сразу показывает: есть проблемы с путями или нет… Мы сразу будем это знать, прямо здесь, на Биозаводе, никуда не выезжая. И твой кошмар «во чистом поле» нам не грозит!
— Ну тогда скажите мне про главное: мы с вами право-то имеем из Прибежища Душ без разрешения уехать?
— А почему нет, доця?
— Ну, мы же… как бы в полоне… Нам же говорил тот офицер, на оленя похожий. Отрабатываем деньги на… — Василиса запнулась, припоминая мудреное слово, — на нашу депортацию! А теперь, если удерем, мы как бы эти деньги отрабатывать уже не будем… И что тогда делать?
— А-а, — беззаботно отмахнулся дядя Толя, — деньги, депортация, Науширван Карими… Все это было вчера! А сегодня — не видишь что ли — война на дворе!
Василиса кивнула. Она, конечно, видела.
Дядя Толя проявил завидную проницательность: желающих ехать с ними в столицу действительно не сыскалось. По причинам, уже перечисленным проницательным дядей Толей.
Зато желающих передать в столицу донесения выявилось целых трое.
Первое донесение на коленке написал старший сержант Бабур — клетчатый лист и фломастер для этой цели ему предоставила учительница химии. Донесение Бабура требовалось доставить в планетарную комендатуру Наотара, лично коменданту.
Что именно написал сержант, ни Василиса, ни дядя Толя, конечно, не знали. Но что всё содержание донесения вертелось вокруг слова «разгром» — это было ясно, наверное, и эмбрионам в потаенных залах клонирни.
Второй отчет написала красивым убористым почерком Пакиза под диктовку физрука Фархада.
Судя по обрывкам фраз, долетавших до слуха Василисы из угла вестибюля Биозавода, в этом послании было немало цветистых оборотов вроде «в этих немыслимых условиях» и «верные до последнего вздоха». Там вообще было много текста (конверт получился довольно пухлым). Отчет следовало передать «Главе Департамента Образования или тому, кто вместо него возглавил борьбу» (так гласило требование на импровизированном конверте).
Ну и наконец третье донесение. Оно было скорее записочкой, ее набросал сентиментальный коротышка Иннуш.
Эту записочку нужно было отдать любому военному в чине от сержанта и выше с просьбой немедленно донести содержимое до вышестоящих инстанций.
Что там было, в этой записке — «Протеинов хватит на два часа, затем у эмбрионов начнут расти хвосты и третья пара конечностей»? Или какое-нибудь трехстишие в многозначительном клонском духе?
Например:
«В огороде цветет бузина
Дядя уехал в
Киев — город каштанов…»?
Пока Василиса наслаждалась холодным чаем из стеклянной бутылочки и ждала, пока все окончат составлять свои документы чрезвычайной важности, дядя Толя возился в кабине благополучно обнаруженного вагона монорельса.
Вагон был самоходным и не нуждался в специальном локомотиве — что, заметим, для подобных конкордианских транспортных систем было скорее нормой, нежели исключением.
Однако когда дядя Толя возвратился к остальным, уже по выражению его лица Василисе стало ясно, что возня эта ничего обнадеживающего не принесла.
Но вместо внятных объяснений дядя Толя лишь многозначительно поигрывал бровями.
— Электричества нету? — попробовала угадать Василиса.
— Нет, с этим нормально, монорельс от столицы питается!
— Значит, пути повреждены?
— Нет, целенькие, алилуйя… На мониторе ни одного повреждения не видать!
— Тогда, наверное, вы просто передумали ехать? Настроение пропало?
— Настроение? Да у меня уже лет двадцать ни на что, кроме пива с водкой, настроения нету, — пошутил дядя Толя.
В общем, только когда Василиса капитулировала и уже собиралась обидеться, дядя Толя снизошел к любопытству народных масс:
— По правде сказать, я просто пусковой ключ найти не могу!
— А он нужен?
— К сожалению — да.
— В бардачке смотрели? — спросила Пакиза.
— А за солнцезащитным козырьком? — поинтересовался Иннуш.
— Везде посмотрел! Даже в сейфе, что в диспетчерской! И в ящиках стола! — отчитался дядя Толя. — Только не спрашивайте, как я туда, во все эти места, проник!
— И что же теперь делать? — Василиса обвела присутствующих пытливым взглядом.
— Искать ключ.
Но как они ни искали, ничего похожего на ключ в руки им не шло.
Затем Иннуш принес из столовой остатки обеда, недоеденного рабочими Биозавода.
Разделавшись с пищей, все члены отряда, вдруг почувствовав себя при смерти от усталости, залегли спать прямо в вестибюле, кто где.
Фархад и Пакиза примостились на длинных скамьях — голова к голове.
Дядя Толя завалился на столе администратора, за стеклянной загородкой, нежно обняв пустую уже бутылку анисовки с ликующими селянами.
Иннуш приуютился в кресле охранника.
Бабур — тот сел на пол, оперевшись о стену. И так, прямо на полу, заснул. Выражение лица у него даже во сне было героическим и неколебимым.
Что же до бойцов Бабура, то они остались где-то на позиции. Где именно — Василисе, откровенно говоря, было уже совершенно все равно.
Девушке достался топчанчик для пеленания младенцев. Она свернулась на нем в клубок, на манер ездовой лайки из детских книжек про полярников.
Сон всей честной компании был заслуженным, крепким и наверняка продлился бы до самого утра. Если бы только через полчаса после того, как последний полуночник сомкнул глаза, стеклянные двери вестибюля не распахнулись.
И к проходной Биозавода, прихрамывая, прошествовал длинноволосый старик с седой ухоженной бородой до пояса.
Старик был облачен в парадный мундир глубокого тыквенно-желтого цвета с ярко-алыми вставками. На его длинной шее покачивался на шелковой желтой ленте в такт шагам орден, обильно обсыпанный драгоценными камнями — орден в виде четырнадцатиконечной звезды.
На поясе гостя висел пехлеванский меч в богато инкрустированных ножнах.
Скрипя сапогами, старик дошел до центра вестибюля.
Остановился. Закашлялся.
Обвел спящих прищуренным аристократическим взглядом и громко спросил на фарси:
— Есть ли кто живой?
— Ну я, — тихо сказала Василиса, которая всегда спала чутко и чей электронный переводчик не спал вовсе.
— Вот, — старик что-то протянул ей на сморщенной ладони, в полуьтме было не разобрать.
Василиса спрыгнула со своего пеленального столика и, кое-как преодолев страх, приблизилась к таинственному пришельцу.
Не сводя с нее зорких глаз, старик сделал шаг ей навстречу.
Василиса почувствовала запах нафталина — как видно, он исходил от парадного мундира, полвечности провисевшего в шкафу — и ароматы мускуса и бергамота; ими старик был надушен.
— Вот, девочка, это ключ… Я разрешаю… вам… взять поезд… И счастливого вам… пути!
Не говоря больше ни слова, старик развернулся и, всё с тем же скрипом, направился назад. К дверям, ведущим на улицу, к вуалям предрассветного тумана…
— Это был заотар! Достопочтенный Реза Ассам Саади. Это был он! Тот, который на портрете! Я узнала его! — всплеснула руками пробудившаяся Пакиза.
После слов учительницы химии Василису тоже озарило. Да-да, именно это лицо смотрело на нее с портретов, когда она обносила шестиклассников подносами с картофельными оладушкам и бараньими кюфтэ.
— Тогда ясно, почему он разрешает, — сказала Василиса. — Он имеет власть разрешать.
Она сжала ключ в ладони, приложила ладонь к груди и прошептала горячее «спасибо».
От себя и как бы от дяди Толи — тот упоенно храпел, накрыв локтем ухо, и, конечно, даже не подумал проснуться!
Город Рахш бурлил как разворошенный муравейник.
Еще бы! Ни много ни мало, война с инопланетянами. Сначала тысячу раз в книгах и миллион раз в кино, и только затем — один раз в жизни…
Несколько раз Василиса и дядя Толя, благополучно сошедшие с монорельса, пробовали поговорить с кем-то из ответственных муравьев. Ведь нужно было передать записки и донесения, составленные их боевыми товарищами из Прибежища Душ!
Увы, как только очередной клонский военный чин узнавал в них иностранцев, желание помогать, консультировать или просто контактировать у военного чина бесследно пропадало.
Однако последний встреченный полицейский офицер всё же сжалился над ними. Он посоветовал дяде Толе с Василисой обратиться в Русский Культурный Центр, который, де, находится на соседней улице.
— Там вам всё скажут, там вам помогут… А я — я просто не могу.
«Просто не могу» — было крайне загадочной формулой. Но у Василисы не было сил ломать голову над этой загадкой.
Офицер не соврал. Русский Культурный Центр и впрямь находился рядом — конечно, «рядом» по понятиям большого города. В получасе пешего хода.
Раньше Василиса никогда не бывала в Русских Культурных Центрах с их бесконечными Пушкиными, самоварами и фотографиями балерин, растопыренным циркулем перелетающих через сцену в фигуре «гранд жете».
И, будь муромчанка в тот день поэнергичней телом и душой, она наверняка долго восхищалась бы розовым мрамором высоких колонн, растительными узорами ковров и золоченой лепниной вестибюля.
В Русском Культурном Центре было по-больничному тихо. Тишина эта составляла разительный контраст с гудящей, галдящей, кричащей, шелестящей шинами атмосферой столичной улицы, которая не вполне еще сообразила, следует ли ей хорониться, или наоборот паниковать.
Седовласый и благообразный охранник с подчеркнуто русским фенотипом (бакенбарды, осанка, добрый прищур глаз — а что, всякий театр начинается с вешалки!), который дежурил на входе, посоветовал им обратиться к ассистенту Дулину. Тот, де, не покладая рук занимается делами таких же бедолаг как они. Руки он не покладает в кабинете номер четыре, добавил добряк.
Туда-то они и направились.
Ассистент Дулин оказался невысоким человеком с квадратным лицом, крупными залысинами и смешной ямочкой на подбородке.
Он нехотя поднял глаза от бумаг и с неподражаемой интонацией бесконечно занятого бездельника поинтересовался:
— Что у вас?
— У нас — мы, — как-то очень основательно заявил дядя Толя и уверенно протянул Дулину свою крепкую пилотскую руку.
Надо сказать, опытному манипулятору дяде Толе удалось достаточно быстро расположить к себе (а значит и к Василисе) скучающего чиновника.
Для начала он поведал хозяину кабинета номер четыре их с Василисой историю (в изрядно причесанном и граждански безупречном виде). Рассказал и об охоте на василиска, и о Прибежище Душ. А еще про сопротивление инопланетным захватчикам, вылазку с самодельной взрывчаткой, монорельс, на котором они промчались по долинам и по взгорьям, пожираемым джипсианскими комбайнами…
Затем, словно бы расчувствовавшись, дядя Толя сразу же потребовал выпить. Мол, героическому ветерану срочно надо сто грамм фронтовых, чтобы восстановить душевное равновесие.
А когда Дулин замялся — потребовал настойчивей.
В общем, чиновник после недолгой борьбы с самим собой полез в сейф за коньяком «Арарат» и двумя бокалами.
Через двести граммов Дулин с дядей Толей были уже на «ты» и обсуждали текущие мировые проблемы в стиле, весьма далеком от официального.
— Ты, Толя, спрашиваешь меня про эвакуацию? — Говорил Дулин, все больше распаляясь. — А я тебе скажу! Скажу про эвакуацию! Эвакуации — нет! Ты спрашиваешь, как это так нет?! Как это нет, когда Риту сожрали? Когда на подступах к Рахшу творится черт знает что?! Когда над головой инопланетяне снуют? Когда вообще не понятно, что завтра будет? А так вот: нет! Их прекраснодушный Народный Диван постановил: Рахш не сдавать! Держаться! Оборонять армией, флотом и народным ополчением! Вот они и не сдают… Держатся и ополчаются… А помимо прочего военные власти закрыли космодром. Вот по этой-то причине я не могу тебя с девчонкой твоей сейчас посадить на флуггер и куда-нибудь в безопасное место отправить. Не мо-гу!
— А что можешь?
— А могу здесь разместить с относительным комфортом. Сам понимаешь, местные пятизвездочные отели это не наши «пятерки»… Но если безальтернативно — то сойдут! Поживете здесь недельку, другую, третью, четвертую… А там уже и решится что-нибудь!
— Две недели? Две недели сидеть и бакланить? — возмущенно вскинулся дядя Толя.
— А что тебя не устраивает? — недоуменно спросил красный и потный Дулин.
— Да хочется гадов инопланетных бить! Изнываю прямо — так хочется дела настоящего! — дядя Толя сжал кулаки и сделал зверское лицо.
— Ты серьезно? Насчет «хочется бить»? — недоверчиво уточнил Дулин.
Василиса тоже недоумевала. Ей казалось, она успела хорошо узнать дядю Толю, а для того дяди Толи, которого она хорошо знает, куда более характерно желание бить баклуши, нежели каких-то там «гадов», причем забесплатно.
Впрочем, Василиса допускала, что последние события нечто в его душевных обыкновениях переменили. В любом случае она в разговор двух старших мужчин не встревала, воспитание не позволяло.
— Аж кушать не могу, как хочется! — подтвердил дядя Толя.
— Ну если кушать не можешь… Ты же пилот по профессии, так? — Дулин задумчиво закатил глаза, словно подыскивая в уме варианты.
— Пилот, да.
— Тогда могу тебя в бригаду космодромного обслуживания записать. Там дело самое что ни на есть настоящее. Не знаю как насчет «гадов бить», полетать тебе вряд ли дадут… Ну то есть я совершенно уверен, что не дадут. Но если хочешь быть в центре событий, так сказать, на передовой, то…
— А что? Космодромное обслуживание? Очень даже отличненько! — дядя Толя не для виду повеселел. — Я когда на пилота-то учился, в такой бригаде как раз подрабатывал… Но в мирное время, конечно. И платили там неплохо… Получается, стану снова студентом. Назад в будущее! — и дядя Толя щедро отхлебнул коньячок из бокала с профилем Пушкина. На его лице медленно нарождалась гримаса морального удовлетворения.
Вдруг Дулин вспомнил, что они с дядей Толей в кабинете не одни и поглядел на Василису. Та с отсутствующим видом сидела в кресле у широко распахнутого в сад окна — там на ветвях старого гранатового дерева чистили перышки два красивых ванильно-желтых попугайчика с красными хохолками.
— Ну а вы кем хотели бы поработать, мадемуазель? — глядя на муромчанку масляными глазками перебесившегося холостяка, осведомился Дулин.
— Я? Вы про меня? — встрепенулась Василиса.
— Про вас, да. Кем работать желаете?
— Работать? Если по совести, то я… я не хотела бы пока работать… Я хотела бы отдохнуть. Если это возможно, — искренне сказала муромчанка.
Лицо у Василисы было таким изможденным, а глаза такими печальными, что Дулин, не задавая лишних вопросов, написал что-то на бланке с водяными знаками и державными орлами.
— Вот, — сказал он, протягивая бумагу Василисе.
— Что это?
— Направление в гостиницу для вас. Поживете там пока за казенный, то есть за клонский, счет, здоровье поправите, отоспитесь… Кстати, питание вам полагается трехразовое, как иностранной беженке из района военных действий, а ресторан там очень даже ничего. Пока все это не началось, я там сам, признаться, столовался. А что? На машине всего двадцать минут…
Глядя как всё понемножечку устраивается, дядя Толя с облегчением вздохнул и приобнял Василису за плечи.
Конечно, если Василиса будет жить в гостинице с трехразовым ресторанным питанием, причин волноваться за подопечную у него и правда не будет. И он сможет «бить гада», то есть джипса, со спокойной совестью, а не как человек, бросивший на произвол судьбы своего младшего товарища.
— Да ты не беспокойся за меня главное… Буду позванивать тебе по свободе! А там, глядишь, и вся эта заваруха закончится, — вполголоса сказал Василисе дядя Толя.
Василиса кивнула, хотя намерения беспокоиться в ту минуту вовсе не испытывала.
Какая-то сложная апатия овладела ей — похожая на сон наяву. Апатия, которая, если верить психологам, частенько накатывает от переизбытка впечатлений.
Тем временем, судя по красноречивым взглядам ассистента Дулина, он полагал встречу с героическими беженцами оконченной (тем более что бутылка «Арарата» уже опустела и переместилась под стол).
Дулин привстал со своего кресла и протянул руку дяде Толе для прощального рукопожатия.
— Что ж… Если вопросов больше нет… — сказал ассистент Дулин.
— Почему нет? Есть! — неожиданно даже для самой себя выпалила Василиса.
— Ну.
— А почему вы называетесь «ассистент Дулин»? — Василиса постучала ногтем по красивой черной табличке, стоящей на столе у их собеседника лицом к посетителям. — Чей именно вы ассистент?
— Чей? — чему-то своему усмехнулся Дулин. — Да какая вам разница, чей!
Василиса пожала плечами.
По сути, ассистент Дулин был прав: ей ведь действительно было без разницы.
В гостинице «Ипподром», куда привела ее бумага ассистента Дулина, Василисе понравилось почти все.
Чего только стоила большая двуспальная кровать, с резной высокой спинкой! (То, что кровать рассчитана на двоих, а не на одного, Василиса не догадывалась. Ей казалось, что величина кровати — это способ, которым хозяин выражает почтение к постояльцу.)
После крошечной койки в каморочке форта «Вольный», после такой же маломерной кроватки в общежитии Прибежища Душ имени Счастливой Звезды, эта кровать представлялась Василисе баснословно роскошной и вызывающе избыточной.
Впечатление царских почестей усиливали шелковые простыни гламурного нежно-розового цвета.
С одной стороны, они были непривычно скользкими — даже перевернуться с боку на бок было нелегко, проскальзывала попа!
Но, с другой стороны, они так приятно холодили тело! И давали такой нежный отблеск, хоть снимайся для каталога нижнего белья (один такой московитский каталог, как величайшую эстетическую реликвию, как-то демонстрировала Василисе ее соседка по общежитию Прибежища Душ имени Счастливой Звезды по имени Лили)! Ах…
Там, в этой-то шелково-розовой кровати, Василиса и открыла для себя тайное девичье счастье — засыпать нагишом.
Правда, дело тут было не столько в возросшей внутренней раскованности. Сколько в том, что никакой ночной рубашки или пижамы со щенками у Василисы не водилось и в помине. Как и денег на покупку рубашек и пижам…
Помимо простыней и кровати, сердце Василисы завоевало то обстоятельство, что стены ее номера были украшены старинными фотографиями заслуженных ипподромных лошадей и жокеев-победителей.
Василиса обожала лошадей — и породистых, и метисов, и коньков-горбунков. Она любила и старых, и жеребят. Она умилялась лошадям доброезжим, дурноезжие вызывали у нее исключительно желание перевоспитать их любовью и лаской. Ей нравились лошади красивые. Ее интересовали лошади эстетически сомнительные… В общем, по-деревенски суеверная Василиса считала прекрасным знаком судьбы то, что из любой точки ее номера она могла видеть стати не менее чем трех копытных красивейшин!
Случалось, будучи наедине с собой, Василиса подходила к фотографии в рамке, привставала на цыпочки (ведь росту в ней было всего 163 сантиметра), вслух читала кличку жеребца или кобылы и некоторое время стояла с глуповатой улыбкой, как бы смакуя и внутренне осмысляя прочитанное.
— Так-так… Кто это у нас тут такой резвунчик? Кто золотой конь? Это… мнэ… Красный Камень Шираза Второй, Сын Девственницы с Севера и Игрока в Мяч… А это кто? А это Слоненок, сын Губернатора Луны и Дикой Утки Четвертой… Чубарый… И белая проточина на лбу… Ну что за милашка!
Во время одного из таких фото-экскурсов в историю местного ипподрома, в номер Василисы громко постучали.
Завернувшись в банный халат с эмблемой отеля (разумеется, конной), Василиса отперла дверь.
Клон-курьер в потертой фирменной курточке (на вид ему было не больше пятнадцати!) держал в руках увесистую декоративную корзину, нагруженную чем-то очень полезным и, судя по запаху, душистым (парфюмерные ароматы прямо-таки заполонили коридор несмотря на то, что содержимое корзины было запаяно в прозрачный целлофан!).
— Я разыскиваю госпожу Василису Емельяновну Богатееву! — сказал паренек с типично клонской радостной экзальтацией. Было видно, что к виду представительных иностранок в банных халатах он привыкнуть еще не успел.
— Госпожа Василиса Емельяновна — это я.
— Вы? Восхитительно! Чудесно! Поскольку это набор — он предназначается вам! — курьер, сияя, поставил перед Василисой корзину. И, видя ее растерянность, добавил:
— Это — подарок!
— От кого подарок? — Василиса, конечно, подумала на отсутствующего дядю Толю. Он любил сюрпризы во всех видах — и те, что делали ему, и те, что делал он сам!
— Эту корзину посылает вам Общество Поддержки Русских Людей На Чужбине! — невозмутимо произнес курьер, предварительно подглядев в свой всезнающий казенный планшет.
— Общество? Поддержки? — недоверчиво повторила Василиса. — Но я разве русская?
— Госпожа шутит? — клон и испуганно отпрянул.
— Почему… «шутит»? — не поняла и Василиса.
— Вы говорите по-русски… Имеете русское имя… Выглядите как русская… Разве не так?
— Ну… Да… Я говорю по-русски… Да, русское имя… Да я выгляжу как русская… Но я, разрази меня гром, гражданка Большого Мурома!
— Большого Мурома? — по лицу курьера читалось, что эти два слова не говорят ему ровным счетом ничего. С тем же успехом Василиса могла бы объявить себя подданной Королевства Кислых Щей.
— Да, Большого Мурома.
— Но вы же все равно русская? — с надеждой уточнил паренек.
— Да. Наверное.
Коммуникация зашла в тупик.
Василиса решила, что она, как старшая по возрасту, просто обязана внести ясность в этот семантический хаос!
— Давай еще раз… Кому тебе сказали передать эту корзину?
— Русской девушке Василисе Богатеевой!
— Кто сказал?
— В Обществе Поддержке Русских Людей На Чужбине. Я с тринадцати лет у них заказы беру. Они поддерживают всех русских людей, кто оказался без денег и без крова на территории нашей прекрасной Родины, Конкордии. Они дарят этим людям подарки и деньги, которые должны поддержать русских людей в тяжелую минуту. В этот раз мне сказали доставить два подарка. Один вам — другой вашему соседу справа.
— Соседу? — Василиса сделала недоуменное лицо. Она впервые слышала о том, что в гостинице живет еще кто-то из ее соотечественников.
— Да.
— И что я должна буду сделать, если возьму этот подарок? — Василиса взвесила на руке корзину, в которой, чисто осязательно, было килограмм шесть-семь.
— Должны? Ну… радоваться.
— Чему? Чему радоваться?
— Тому, что вы русская. И вам положен подарок, — курьер улыбнулся во все зубы. Словно показывая, как именно он бы сам радовался, если бы ему полагалось хоть что-нибудь.
— А что там внутри, ты не знаешь? — спросила Василиса.
— У меня в документе написано «Вещи личного пользования».
После недолгих колебаний Василиса подарок взяла. Ведь именно «вещей личного пользования» ей так мучительно недоставало все последние дни.
Что же до определения «русскости»… В общем, Василиса сделала для себя вывод, который еще не раз сослужил ей добрую службу в дальнейшем. Русский — это тот, кого считают русским другие русские. «Всё очень просто. И не надо ничего дополнительно придумывать!» — решила Василиса и ее сердце неожиданно быстро успокоилась.
Когда курьер, выдувая пузырь жевательной резинки, ушел, Василиса вскрыла защитную пленку декоративной корзины. И заглянула внутрь.
Чего там только не было!
Мыло, гель для душа, шампунь и кондиционер, мультирасческа, ультразвуковая зубная щетка и молекулярная паста, пена для ванны, бритва и эпилятор, одноразовые салфетки и мочалка, крем для рук и лица, универсальный увлажнитель, универсальный очиститель.
Рядом — опрятная стопочка белья. Трусики и лифчики, универсальные комбидресы и боди. Платье-трансформер. Платье-хамелеон. Спортивный костюм-полиформ. Маникюрный набор. Канцелярский набор. Швейный набор.
А еще — курс поливитаминов и биологически активных добавок. А еще — аптечка. А еще — сладости. А еще…
Там было столько всего, и это «всё» было такого хорошего качества и вдобавок подобрано с таким вкусом, что Василисе оставалось только воскликнуть:
— Как здорово быть русской! Почему мне никто не говорил раньше?!
Она до ночи возилась с пакетами, рассматривая содержимое корзинки.
Она читала этикетки. Рассматривала баночки. Жужжала приборчиками.
Она примеряла одежду.
Скребла ногтем переливающуюся разноцветными звездочками от каждого прикосновения кредитную карточку (на ней, если верить написанному, лежало пятьсот динаров, помощь Общества).
И только когда часовая стрелка показала половину второго и когда вдруг смолк сосед-певун («Неужели он тоже русский? Тогда почему поет по-итальянски?!»), Василиса, глотая зевок за зевком, нехотя постановила, что пришло время ложиться спать.
— Надо же… Подарки такие богатые, а корзина-то скверно сплетена! — напоследок удивилась Василиса, сонно хлопая ресницами.
Утро Василиса решила начать с испытания пожалованных загадочным Обществом косметических средств. Благо до начала завтрака, на который у нее имелся выданный в комендатуре абонемент, оставалось целых пятьдесят минут.
Она заткнула ванну пробкой, вылила на дно половину флакончика с надписью «Пена для ванн „Желанная“» и улеглась на дно, рассеянно глядя на то, как прибывает вода, и мучительно размышляя над тем, как именно должна действовать штука, которая называется «эпилятором».
Конечно, дядя Толя предупреждал ее, что перед тем, как что-либо куда-либо лить, следует прочесть инструкцию на упаковке или на флаконе. Но Василисе до такой степени не хотелось что-либо читать с утра, что… В общем, она решила — всё обойдется.
Не обошлось.
Ванна была заполнена водой лишь наполовину, а пена уже громоздилась горой над животом Василисы, и эта гора была выше ее головы!
Однако Василиса только усмехнулась — уж больно потешное зрелище. Выводов не сделала, воду не выключила.
Совсем наоборот — она вновь откинулась на подголовную подушку, закрыла глаза и расслабилась, напоследок включив музыку и запустив на всю катушку режим аэро— и гидромассажа. И среди запахов иланг-иланга и жасмина, среди массажного блаженства, задремала.
В общем, когда она обнаружила, что пена не только вылезла из ванны, но и вовсю стремится покинуть ванную комнату, было уже поздно.
Василиса пулей вылетела из ванны, стала сгребать пену и охапками бросать ее назад — как если бы это был снег.
И все это вместо того, чтобы просто выключить гидромассажный режим, благодаря которому-то количество пены и увеличивалось неконтролируемо и лавинообразно!
Меж тем, от дверей ванной комнаты было рукой подать до дверей номера.
И пена неумолимо стремилась именно туда, в общий гостиничный коридор!
А дверь как назло приоткрыта! Вот она уже ползет вдоль стены! На лестницу! В буфет! В бар! Заполонит лифты! Вломится в двери столовой! А там уже и лобби со стойкой нечеловечески вежливого администратора!
Она испортит все! Замочит! Все будет пахнуть ванной! А ведь в этой гостинице все так опрятно и благообразно!
Нервически потея, Василиса метнулась к своему банному халату с красивой лошадкой на груди.
Не нашла его. По-щенячьи завертелась, глядя на окружающее ее пенное буйство взглядом загнанной лисички.
Наконец она придумала, что делать! И обмотала вокруг груди широкое банное полотенце.
Ловко свернула мокрые волосы в бублик на затылке.
Широко распахнула дверь в коридор.
И принялась закидывать все прибывающую и прибывающую пену назад, в свой номер, при помощи ресторанного меню в твердой ламинированной оболочке.
От ее энергичных и одновременно неловких движений полотенце развязалось и упало на красно-зеленый ворс ковровой дорожки.
Василиса принялась вновь наматывать полотенце, пока из соседнего номера изливались ставшие уже привычными звуки итальянской оперы — на сей раз голос был не «живым», а явно записанным, из музыкального центра.
За этими завораживающе-мягкими звуками — вкупе с напряженным гудением компрессора под ванной — Василиса не услышала, как бесшумно открылась соседская дверь.
И как загадочный русский господин, высокий блондин с неподвижным правильным лицом, смотрит со смесью холодной заинтересованности, злорадства и иронии во взоре на ее комические хлопоты, на ее пеноборенье.
Блондину хватило нескольких секунд, чтобы оценить великолепное физическое развитие молодой девушки, русалочью длину ее волос (волосы тоже в пучке не удержались) и детскую нежность, а также младенческую розовость ее не тронутой целлюлитом попы.
«С нее бы картины писать… с купальщицами», — подумал блондин и столь же бесшумно закрыл дверь. Ему не хотелось смущать глупышку.
— Извините, это вы все время поете? — спросила у соседа Василиса, возвращаясь с ленивой послеобеденной прогулки.
Не то чтобы ей был неясен ответ. Скорее хотелось поговорить по-русски с живым человеческим существом. А тут — представилась такая возможность, сосед тоже откуда-то возвращался. (Возможно, с такой же послеобеденной прогулки — жизнь людей, отрезанных обстоятельствами от работы, семьи и друзей быстро превращается в изнуряющее своим однообразием сибаритство.)
— Да, это я пою, — с деланным смущением ответствовал правильный блондин. — А что, мешаю?
— Нет! Нет! Просто… просто вы так здорово это делаете… Поэтому мне интересно было посмотреть, что за звезда сцены живет через стену, — честно призналась Василиса. — Мне кажется, когда люди поют, можно понять, какая у них душа…
— Ну и как? Вы поняли? Какая у меня… душа?
Василиса задумалась, припоминая свои смутные интуиции и ощущения. Тем временем ее левая рука нашаривала в кармане электронный ключ-карту от гостиничного номера. Ключ был выполнен, конечно же, в виде подковы.
— Ну… У вас… Душа… Она… ну… разная. Иногда светлая, сильная, надежная. А иногда как будто… неверная какая-то… зыбкая… Но может это потому, что вы поете песни, которых я никогда раньше не слышала…
— Это какие же? — блондин озадаченно наморщил высокий бледный лоб. — У меня крайне тривиальный репертуар!
— Ну… На этом языке, который мой переводчик, — Василиса потрогала указательным пальцем горошину переводчика в своем ухе, — распознает как итальянский.
— Делом в том, что я — горячий поклонник итальянской оперы. Вот и пою классический репертуар для тенора.
— Для… чего? — переспросила Василиса, близоруко щурясь.
— Для тенора. Неужто вы и правда не знаете, что значит это слово? — удивился блондин. Он тоже остановился у дверей своего номера. Но заходить не спешил.
— Не знаю… Я — гражданка Большого Мурома… Родилась там… Выросла… Нас тенорам не учили, — смущенно улыбнулась Василиса.
— Так вы действительно муромчанка? — в серых глазах блондина блеснула неожиданно яркая искра живого интереса. — Из Новгорода Златовратного? — блондин вспомнил единственный известный ему топоним.
— Нет, я жила в селе Красноселье, возле Усольска, — сказала Василиса и, прочтя на лице блондина глухое непонимание, зачем-то соврала:
— Это рядом с Новгородом… Совсем недалеко.
— Так значит вот оно что… А я думал, вы любите пение.
— Люблю! Очень люблю!
Блондин замешкался. Переступил с ноги на ногу. И вдруг выпалил.
— А хотите, я вам… сейчас спою?
— Я? Я… хочу. Очень!
— Тогда… Прошу вас, сударушка, в мой номер! Входите, располагайтесь, — блондин закрыл за неловко осторожничающей девушкой дверь. — Да не бойтесь вы! Я вас не обижу! Честное-пречестное слово! Я, между прочим, когда дошкольником был, мечтал в Большой Муром сбежать. И жить там — по заветам предков, без планшетов, массажных кресел и, главное, без ежедневных уроков испанского с роботом-репетитором…
Номер, в котором Василиса оказалась, был побольше ее собственного.
В частности, в нем имелись две полноценных, по-европейски меблированных комнаты — спальня и гостиная (а не одна-единственная спальня, как у нее самой).
В гостиной было более-менее прибрано, не считая початой бутылки анисовой водки с уже знакомыми Василисе ликующими селянами, и двух пустых стаканов, один из которых контрабандой проносил в целомудренную реальность холостяцкого жилья следы алой помады. Впрочем, оба эти стакана хозяин номера поспешил тотчас спрятать, не дожидаясь, пока Василиса их как следует рассмотрит.
Василиса тем временем уселась на край дивана. И сделала глуповато-мечтательное лицо.
Точнее не то чтобы «сделала». Оно сделалось само, как бывало всякий раз, когда Василиса соприкасалась с прекрасным во всем многообразии его форм.
— И что бы вам, сударыня, хотелось прослушать в моем исполнении? — блондин наморщил лоб, в уме перебирая свой, к слову, небогатый репертуар.
— Да что угодно… Я всему буду рада! — искренне воскликнула Василиса, неуверенно откидываясь на мягкие диванные подушки.
Только в обществе блондина она поняла, как сильно соскучилась по человеческому обществу в эти одинокие дни.
И особенно — как сильно она соскучилась по обществу русских людей.
Клоны — они, конечно, милые, добрые и искренние. Но все равно они клоны… Стоит отключить переводчик, и ты вообще не понимаешь ничего. Да и с переводчиком, по большому счету, понимаешь только слова. А то, что стоит за ними — понимаешь от раза к разу.
Ведь переводчик не переводит взгляды. Игнорирует улыбки. И жесты для него тоже ничего не значат. Поэтому клонскую искренность так сложно отличить от нарочитой театральности.
— Тогда… сейчас прозвучит… легендарная ария принца Калафа из оперы «Турандот». Я прекрасно понимаю, что ария эта сызмальства навязла на ушах у всех любителей музыки, — тут блондин улыбнулся эдак скособочено-виновато.
— Навязла? У меня эта ария нигде не навязла, сударь. Я даже не знаю, кто такой принц Калаф. И кто такой этот грозный Турандот…
Глаза блондина вновь засияли — на сей раз озорным естествоиспытательским интересом, с которым давеча он обозревал ложбинку между спортивными ягодицами незнакомки (тогда еще — незнакомки).
Муромскую девушку, с девственным сознанием вчерашней дикарки, он на своем пресыщенном диванчике видел впервые в жизни.
— Турандот — он не «такой», — терпеливо пояснил блондин. — Он «такая». И он вовсе не грозный. Турандот — это прекрасная и холодная китайская принцесса, про которую итальянский композитор Пуччини написал удивительную, волшебную оперу. Эта принцесса поклялась, что лишь тот сможет жениться на ней, кто отгадает три загаданные ею загадки. Но за неудачную попытку их отгадать незадачливый претендент в мужья поплатится жизнью… Прихоть красавицы-принцессы подтвердил своим указом ее отец — всемогущий китайский император. Так Турандот и казнила женихов раз за разом, не слушая ни мольб, ни рыданий их близких… Тем не менее, желающие свататься в Пекине не переводились! Уж больно хороша была чертовка. Опять же, муж Турандот (буде у счастливчика получилось жениться на строптивой девчонке!) получил бы в управление целую империю. Так что, говоря о сватающихся, нельзя сбрасывать со счетов и материальный интерес, — в этом месте своего экскурса блондин странновато (а дядя Толя — сказал бы «гаденько») хохотнул. — В общем, принц Калаф отгадал загадки. Но переменчивая Турандот вместо того, чтобы обрадоваться, мол, наконец-то, пришла в неописуемый ужас, побледнела и… захотела наложить на себя руки. Необъяснимо! В общем, Турандот на коленях умоляла отца не отдавать ее за красавчика-Калафа! Но отец, китайский император, был непреклонен. Мол, мое императорское слово — закон, значит придется тебе, фантазерке, выходить замуж! Тут Калафу, который стал свидетелем этой сцены и, вдобавок, давно уже был тайно влюблен в принцессу, стало по-человечески жаль девушку. И он внес такую, как сказали бы мои далекие предки, пропозицию. Согласно ей, он сам загадает Турандот одну загадку. Простую такую загадочку. А именно — как его зовут? (Все это время Калаф сватался к Турандот анонимно, как Принц Инкогнито). И если Турандот до утра угадает его имя, она сможет избежать брака с ним. А вот если она не угадает — о-о… Тогда она выйдет за него замуж без всяких яких…
— И принцесса согласилась? — спросила Василиса, заинтригованно ёрзая на диване.
— Согласилась. А что ей оставалось? Так вот в этом месте сюжета, когда жестокосердная Турандот соглашается угадывать имя Принца Инкогнито, принц и поет арию «Никто не уснет», которую иногда еще называют смешным, зудящим как комар словом «ариозо»… Тут еще надо помнить, что злюка-Турандот не только гадала сама, но и заставила всех подвластных ей жителей Пекина отгадывать имя неизвестного принца! И ладно бы заставила! Она пригрозила, что если простые пекари, горшечники и ткачи его коллективно не отгадают, то она безжалостно казнит их — так же, как раньше казнила проштрафившихся женихов. Такие вот гримасы китайского самодержавия. В общем, принц Калаф уверен, что его принцесса не спит, что она смотрит в ночь, страшась своей судьбы, страшась любви и замужества… Он знает, что никто не отгадает его имени, уж больно оно чужеземное и необычайное для мужчины. Он уверен, что уже на рассвете будет торжествовать победу над любимой принцессой… И… он поет!
— Пожалуйста, начинайте скорей! — взмолилась Василиса, рассказ о принцессе буквально заколдовал ее, и всколыхнул на дне ее души что-то вроде предчувствия любви. — Мне так хочется это послушать!
Удовлетворенно кивнув, блондин прочистил горло, нажал на кнопку стереосистемы и, под аккомпанемент невидимого оркестра, запел:
Nessun dorma! Nessun dorma!
Tu pure, o Principessa,
nella tua fredda stanza
guardi le stelle…
Захваченная потоком звуков, Василиса уплыла далеко-далеко — точно так же, как уплывала вчера и позавчера, когда слышала через открытое окно божественные звуки напитанного лирикой анонимного тенора. Столько бархатных, шелковых, парчовых, драгоценных чувств дрожало в этой мелодии! Столько пряного томленья! Надежд, ожиданий, нежной страсти!
Василиса закрыла глаза и заулыбалась. Как сладостно, должно быть, это чувство — чувство любви — которое заставляет грубую мужскую гортань, созданную для боевого клича, исторгать звуки столь гладкие и текучие!
Тем временем блондин перешел на шепот.
И в шепоте этом было столько обещания, столько мольбы и праздника, что на глаза Василисы невольно навернулись слезы.
Как непохож был этот загадочный поющий блондин на мужчин, которых она знала раньше!
В нем не было витальной грубости Василисиных братьев. Не было державной статуарности ее отца. В нем не сыскать было хмельной цинической удали дяди Толи. И всепобедительной галантности зла, которую заметила Василиса в ледяных глазах Иеремии Блада, в нем не было…
Когда он пел, он не был похож ни на кого — ни на солдата, ни на пилота, ни на «простого парня». И на удалого танцовщика из телевизора он не был похож тоже! И на смелого скомороха! И на витающего среди формул ученого! И на решительного немногословного звездолетчика! И в то же время чудесный голос блондина, казалось, вбирал всё то лучшее, что было в тысяче разных мужчин. Вбирал — и дарил вобранное Василисе.
Тенор блондина был как обещание. Как зов. И Василисе казалось, что он зовет ее, ее персонально.
Тем временем блондин, похоже, заканчивал свое выступление:
Dilegua, o notte! Tramontate, stelle!
Tramontate, stelle! All’alba vincerò!
Vincerò! Vincerò!
И на высокой победительной ноте ария влюбленного принца оборвалась и рассеялась над двухкомнатным номером «люкс» гостиницы «Ипподром».
Еще несколько секунд блондин простоял молча с закрытыми глазами.
А пораженная Василиса так и сидела — тихая, как мышка. От избытка впечатлений она не могла даже пошевелиться. Потому когда блондин спросил «А что, аплодисментов не будет?», она вздрогнула, как если бы он больно ущипнул ее.
— Исполать вам… — промолвила Василиса испуганно. И, в то же время припоминая, что слово «исполать» всем виденным ею иноземцам совсем непонятно, добавила:
— Ну то есть спасибо!
— Что ж, если так принято на концертах в вашем родном Большом Муроме, то я… я не возражаю! — с элегантным полупоклоном сказал блондин. Было видно, что, хотя ария была совсем короткой, он не для виду устал.
«В моем родном Большом Муроме вообще не приняты никакие особенные концерты, кроме кошачьих концертов в марте», — хотела сказать Василиса, но вовремя одумалась и произнесла словечко, которое было в ходу у трапперов, и которое, несмотря на упорные тренировки, не давалось ей долгие недели:
— Это было… су-упер!
— Вам… вам действительно понравилось? — блондин налил себе минеральной воды и с жадностью выпил.
— Да! Еще как! Я так и видела принцессу в шапке, похожей на огромную снежинку… И принца в тюрбане с пером, в блестящих лиловых шароварах — его тоже видела… Вы, наверное, профессиональный певец?
— Ну что вы! Я просто журналист. А пение — мое хобби. Когда-то отучился три курса в консерватории по настоянию родителей-музыковедов. Но понял, что это не мое. Что по сравнению со многими однокурсниками я — полное ничтожество, недостойное даже вести уроки вокала в музыкальной школе. В общем, я… образованный любитель.
— Ну а я тогда и не любитель даже… А просто пустое место, — грустно вздохнула Василиса. — Совсем-совсем пустое.
— Вы — совсем другое дело. И у вас нет повода себя казнить! Вы еще совсем молоденькая…
— Как «молоденькая»? Мне уже восемнадцать! У иных моих подруг уже дети титешные! — искренне обиделась Василиса.
Последний аргумент заставил блондина покровительственно улыбнуться.
— Восемнадцать это, конечно, не двенадцать. Но и не мои тридцать девять.
— Тридцать девять? Не может быть! Да вам никогда столько не дашь! — неожиданно бурно запротестовала Василиса. Ей даже показалось поначалу, что блондин ее разыгрывает. В ее понимании «тридцать девять» со всей неизбежностью означали седую бороду, брюшко и уныло развернутый скобкой вниз изгиб губ.
— Дашь, не дашь, а в паспорте написано, — развел руками блондин.
Вдруг Василиса стыдливо встрепенулась.
Как же это так! Она одна, без сопровождающего, находится в номере у совершенно постороннего тридцатидевятилетнего мужчины, вдобавок такого милого и искреннего, а на часах — первый час ночи. А то как нагрянет дядя Толя? Засмеет! Опозорит! Еще и за косы оттаскает, как, бывало, тятенька.
— Мне, наверное, надо идти уже, — Василиса вдруг встала и прытко направилась к дверям номера.
— Идти? Почему же это? А может… может я еще что-нибудь… спою? — блондин, конечно, хотел предложить беглянке выпить, но в последний момент решил, что девушка наверняка не пьет и он лишь спугнет ее своим гадким предложением.
— Лучше споете завтра, ладно? — с деревенской простотой предложила Василиса.
— Кстати, меня зовут Стас. И я прошу называть меня на «ты», — сказал блондин, мягко притворяя за незнакомкой дверь номера.
Он успел лишь включить визор и выпить баночку безвкусного конкордианского пива «Салют над Тегераном», когда в дверь вновь постучали.
На пороге стояла Василиса, бледная и испуганная.
— Что-то не спится, — сказала она и опустила глаза. — Можно я еще немного у вас погощу? Ну то есть «у тебя»?
— Конечно можно! — широко улыбнулся Стас, азартно запахивая банный халат. — Я же сразу предлагал спеть тебе еще! А что время позднее, так ты не смотри… Все равно в гостинице кроме нас и прислуги никто не живет!
Василиса кивнула и переступила порог.
Отчего-то ей было не по себе.
С одной стороны, ей нравился красивый блондин с дивным, как будто блестящим, маслянистым голосом, глазами цвета ноябрьского неба и старомодными манерами. Запах мяты и чая, который исходил от его одеколона — он тоже ей нравился. С другой стороны, как вести себя дальше она не знала.
Но опытный Стас не дал ощущению неловкости сожрать нарождающееся в душе Василисы чувство.
Он залепил губы Василисы уверенным поцелуем и, подхватив ночную гостью на руки, отнес ее на тот самый диван, где всего час назад муромчанка грезила о своем личном принце Калафе в лиловых шароварах.
Ближайшая неделя прошла для Василисы как во сне. Ведь на сон она больше всего и походила.
Начать с того, что большую часть дня Василиса и Стас проводили в постели.
Они мало ели. За неделю едва ли раз были на завтраке. И ни разу не были на ужине. Их хватало ровно на то, чтобы регулярно посещать обед — к слову, всегда по-клонски бестолковый и сытный, с немыслимым обилием чечевицы и простокваши.
Нет, они вовсе не предавались безумию плотской страсти от рассвета и до заката — как, возможно, могли бы подумать иные читатели из числа студентов-первокурсников.
Они просто лежали.
Лежали, тесно прижавшись друг к другу.
Лежали обнявшись.
Лежали и разговаривали.
Лежали и не разговаривали.
Случалось, Станислав пел. Лежа.
Случалось, Василиса аплодировала ему — и снова лежа.
Частенько они смотрели визор — лежа, всё лежа.
С визором получилось забавно — единственным каналом на русском в гостинице «Ипподром» был «Первый Женский». Канал проблемных женских ток-шоу с психоаналитическим уклоном.
На этих самых ток-шоу женщины делились со зрительницами наболевшим, рассказывали истории из своей нескучной жизни, вспоминали, играли, переигрывали, плакали.
С жанром ток-шоу Василиса была совершенно незнакома — на Большом Муроме они популярностью не пользовались и, по-видимому, их особенно и не снимали, а московитские ток-шоу не транслировали.
Поэтому всё, что происходило в голубом квадратике на стене номера Стаса, казалось Василисе… откровением. И в плохом, и в хорошем смысле этого слова.
Василиса смотрела на экран визора как иные подглядывают в дверные щели. И интересно, и неловко, и нет сил бросить.
А вот Станислав, который, по его собственным увереньям, четыре года проработал в провинциальной студии редактором программ о культуре, во время заплывов Василисы по голубым видеоволнам предпочитал банально отсыпаться — в отличие от девушки, ему их совместные альковные марафоны давались с некоторым, простительным для его возраста, напряжением…
Станислав в очередной раз захрапел, а растрепанная, простоволосая Василиса потянулась за пультом дистанционного управления.
На экране возникло не самое любимое, но исправно будоражащее ее чувствительную девственную душу шоу «Женщины, которые любили слишком сильно».
Ведущая, доктор Лесная, внимательно слушала очередную исповедующуюся — женщину трудной судьбы. Одну из тех, кто любил «слишком сильно».
Камера взяла крупный план исповедующейся. Красивое, чуть изношенное лицо с выраженной носогубной складкой курильщицы, каштановые волосы с элегантной сединой.
— Самое ужасное в людях с зависимостями, — тихим голосом говорила она, глядя на зрителя помертвевшими, выцветшими от боли глазами, — я имею в виду, конечно, алкоголиков и наркоманов, это то, что с наступлением сегодня они уже совсем не помнят, что было вчера. А позавчера для них — это как времена плейстоцена. Ясно, что нечто такое там доисторическое ворохалось. Даже кто-то кого-то трахал в тени реликтового папоротника. Но кто? Кого? Теперь, из уютного грядущего не разберешь. Человек, с которым я хотела связать свою судьбу, казалось, страдал всеми зависимостями сразу — он курил, пил, употреблял таблетки и порошки. Он говорил мне: «Я люблю тебя так, как никого никогда не любил до тебя, и я лучше наложу на себя руки, чем сделаю тебе что-то плохое». А на следующий день шел и обещал брак другой женщине! И тоже признания, поцелуи… А на следующий день после следующего дня он, как ни в чем не бывало, приходил ко мне и говорил: «Если завтра я умру, я умру с твоим именем на губах». А на следующий день после этого обязывающего заявления шел и трахал свою домработницу, несчастливую толстомясую женщину с несложившейся жизнью… Вначале я думала: это от врожденной подлости. Теперь понимаю: бедолага просто не помнил, что было вчера. Каждый день для него жизнь начиналась заново. И каждый день в этой жизни появлялась новая любовь навеки…
После этих слов Василиса не выдержала и выключила передачу. Зажмурилась. Закрыла лицо руками.
На секунду та боль, что водоворотом вертелась в глазах рассказчицы, отозвалась в ее сердце болезненным уколом.
Она была уверена, что женщина не врет.
Что всё так и было.
Василисе страшно было подумать, что с ней может произойти что-то подобное. Нет, не может! Никогда и ни за что! Потому что она — она ведь разбирается в людях. А Стас — он совсем не такой. Он не обманщик. Он, считай, даже и не пьет, даже снотворного не принимает.
А потом она выключала свет и, устроившись рядом с сопящим уже Станиславом, живот к спине, с головой ныряла в беспокойный, полный нечаянных мимолетных ласк, сон.
Василиса сама не могла объяснить, когда же она умудрилась полюбить этого немногословного и, по-видимому, не слишком много чувствующего человека — Стаса.
Какая ведьма наколдовала эту любовь? Вот чего не могла понять Василиса.
Жил-был незаметный сосед. Пел арии на итальянском. И вдруг… Безо всякого приворота, алкоголя, шпанской мушки… Просто на следующий день она проснулась утром и поняла, что любит.
Она не знала, что делать с этим новым, требовательно распирающим душу изнутри, чувством. Как с ним обходиться? Как вообще должны поступать девушки, которые вот так вот, нежданно полюбили?
То есть Василиса знала, как должны поступать в таких случаях девушки ее родины, Большого Мурома. А именно — во время следующего свидания на берегу реки Красная, под ивушками-голубушками, просить своего дролечку засылать сватов и молиться покровителям рода, чтобы всё как следует устроили, и свадебку, и совместную жизнь. А здесь — на этой странной планете, где водятся василиски, где никто не говорит по-русски, где с неба сыплются чужаки, посреди такой странной войны…
По-видимому, не знал этого и Стас.
«Просто не думай об этом!» — советовал он Василисе. И весомо клал руку ей на бедро.
И она не думала — потому что была послушной девочкой. А еще потому, что думать с мужской рукой на бедре ей было трудновато.
А потом, когда все заканчивалось и Стас засыпал, она привычным жестом нашаривала пульт и врубала «Первый Женский». И оттуда вновь лились потоком обжигающие, предостерегающие слова.
— Знакомьтесь! Меня зовут Герда, — говорила красивая молодая девушка с аквамариновыми глазами. — Три года назад у меня был любимый мальчик по имени Кай. Мы вместе владели садиком под крышей, и разводили в нем розы, алые и белые. Нам было так хорошо друг с другом, что, казалось, никому и никогда на земле не было лучше. Но однажды злой тролль разбил над нашим городом свое колдовское зеркало и один крохотный осколок попал в сердце моего Кая. Пронзенное осколком сердце Кая стало ледяным. А на следующее утро его увезла в свои звенящие стужей чертоги Снежная Королева. Поскольку я любила Кая, я тотчас отправилась искать его, хотя даже не знала толком, куда же мне следует идти. Путь оказался далеким. Много месяцев я гостила в заколдованном саду чародейки, которая хотела обманом сделать меня своей дочерью, захлебываясь сладкой патокой ее доброты. Неделю за неделей я ожидала милостей от принца и принцессы, которые друг в друге души не чаяли. Однажды они все-таки прониклись сочувствием моему аховому положению и пожаловали мне теплую одежду и карету, чтобы я могла продолжить свои поиски. Еще месяц я провела в плену у Маленькой Разбойницы, трогательной жестокой грубиянки, которая отобрала мою карету и одежду, а меня посадила в свой зверинец, как какую-нибудь выхухоль. Там, в клетке у Маленькой Разбойницы, я и познакомилась с украшением зверинца, Северным Оленем, который рассказал мне о Снежной Королеве, которая твердой (поскольку ледяной!) рукою правит его далекой родиной. Вскоре Маленькая Разбойница сжалилась и отпустила нас, и Олень сразу же повез меня туда. Путь был тяжел — от пронизывающего северного ветра коченели руки. Мои тяжелые орехово-русые кудри превращались в сосульки и звенели в такт неспешному галопу моего Оленя. А потом мы с Оленем ночевали у доброй лапландки. И снова шли. Мы вместе ели подсоленный мох — потому что ничего более съедобного у нас в запасе не водилось. Припоминаю, как для нас колдовала могущественная финка и я просила добрую бабушку сварить для меня зелье. Зелье, которое даст мне богатырские силы, потребные для победы над той, что похитила любимого… У входа во владенья Снежной Королевы, перед ледяным мостом, мой верный Северный Олень, слизнув своим длинным языком слезу, покинул меня — закон, сказал он, таков, что дальше я должна идти сама… И я, подобрав грязный подол шерстяной юбки, взошла по стеклянным ступеням дворца Снежной Королевы. Мое сердце билось часто, ведь я знала: сейчас все решится. И вот я увидела его, моего милого смуглокожего, темноволосого Кая. Он, завернувшись в клетчатый плед, сидел на блестящем полу в центре тронного зала и, словно бы всем телом натужившись, пытался сложить из осколков льда слово «вечность» — Снежная Королева пообещала ему, что если он сумеет это сделать, она вернет ему утраченную свободу. Однако «вечность» никак не складывалась… Поначалу Кай не узнал меня. Но я не обиделась, ведь знала, что он заколдован! Чтобы расколдовать его, я начала петь ему нашу любимую песню о цветущих розах, ту песню, что так часто звучала в нашем саду под крышей. Я не добралась и до третьего куплета, когда мой Кай вспомнил меня! А льдинки заплясали так весело, что сами, сами сложились в слово «вечность»! Я не могла поверить! Кай свободен! Господи! Вот оно, чудо! Ослепительная вспышка счастья! Предощущение будущего, будущего с Каем, буквально затопило меня, я утонула в нем, как муха тонет в теплом меду. Я нежно, как во сне, касалась пахнущей дорогим одеколоном щеки Кая своими сухими губами и каждое мое прикосновение вопило: «Мы, эти прикосновения, стоили того, чтобы идти к нам через полмира!» Мы обнялись. И я поклялась, что никогда, до самой смерти, не предам и не обижу его, моего единственного. Я была так взволнована, что не сразу поняла, что мы в тронном зале не одни. И что рядом находится еще одна девочка. Точнее, женщина. Но это была не Снежная Королева, встреча с которой меня так страшила. Эта женщина вообще не была королевой. Скорее, чем-то противоположным всему королевскому. Она говорила громким вульгарным голосом и интонировала так, как принято в удаленных спальных районах, где между пивом и футболом коротают деньки сонные безработные. У нее была внушительная и бесформенная грудь недавно состоявшейся матери и пережженные щипцами для завивки жиденькие желтые волосенки, волосы-пакля. Я не сразу поняла, что она говорит — у меня перед глазами всё плыло от ощущения разверзающейся бездны. Но смысл ее речи сводился к тому, что пока я, дурочка Герда, страдала в плену у чадолюбивой чародейки, пока я мочилась в ведерко в зверинце, пока переправлялась через ледяные потоки на спине Северного Оленя, Кай писал комменты в ее уютный интернет-дневничок, они мило шутили и даже ходили в ресторан, и что теперь у них любовь и отношения, и даже это вот свидание, над самочинно собравшимся словом «вечность», оно не просто так, а символизирует вечность их любви, и что в будущем они поженятся, ведь они так хорошо подходят друг другу — эта женщина и Кай. Женщина с волосами-паклей объясняла мне, обмертвелой, что у них с моим единственным много общего — например, они оба привыкли к роли обиженных жизнью сироток, оба любят бурбон и считают, что жизнь страшно смешная штука, вокруг одни мудаки, и что никому нельзя верить. И, между прочим, Снежная Королева — она вовсе даже не против их отношений и даже предложила сдать им за скромную плату пустующее северо-восточное крыло своего дворца… Отчаянными глазами я посмотрела на Кая. Скажи мне, что она лжет! Но Кай отвел взгляд, густо покраснел, затем вдруг побледнел, наконец закрыл лицо руками, и прямо так, сквозь пальцы, потребовал коньяка с колой, и, его не дождавшись, начал мямлить нечто в том духе, что сказанное женщиной с желтыми волосами-паклей является в какой-то степени правдой, и что жизнь — сложная штука, Герда, и что он с самого начала нашей истории подозревал какой-то подвох, да вообще, раз уж об этом зашла речь, он уже давно устал от моего внимания… А потом он сразу начал орать, что ненавидит нас обоих, что я зря приперлась сюда, к черту на рога, лучше бы я сидела дома и вязала свои гребаные кружевные салфетки, и что я должна была бы бережней относиться к потребностям его сложной личности, и что если бы я не была такой чистенькой, такой красивой и такой тошнотворно-идеальной… Что он еще говорил, мне теперь уже не вспомнить. Потому что я бросилась прочь из чертогов Снежной Королевы и, не разбирая дороги, побежала туда, где, как я помнила, располагалось жилище бабушки-финки. Возле ледяного моста, что соединял остров Снежной Королевы с Финляндской Республикой, меня ждал мой верный Северный Олень. По его смущенному виду я поняла, что он с самого начала был готов к чему-то подобному — может быть, потому что внимательно слушал мои рассказы о характере Кая? Собрав последние силы, я взобралась на спину Оленя, обняла его за шею и ткнулась зареванным красным носом в жесткую шерсть на его загривке. Мы мчались и мчались на юг, туда, где жили люди, которые когда-то звали меня Гердой, туда, где под крышей расцветали розы в нашем с Каем садике. Ну то есть розы были больше не «наши с Каем». А просто розы, ничьи.
…На слове «ничьи» Василиса проснулась и рывком села на смятой постели.
В номере было душно и противоестественно темно (было новолуние, плюс в Рахше случились проблемы с энергоснабжением — джипсы!). Рядом похрапывал Станислав, по-покойницки сложив руки на своей слабооволошенной узкой груди. Во сне его лицо было недовольным и каким-то, что ли, брюзгливым.
В те мгновения Василисе было так страшно, как не бывало никогда в жизни. Даже в кратере Смеющегося Курильщика, когда из прохладной тьмы на нее вышел кибернетический мул с притаившимся под брюхом василиском, и то было как-то… веселее.
Чтобы разогнать мороки, Василиса поцеловала в холодное белое плечо Стаса. И, по-детски подобрав колени к груди, кое-как уснула.
В самом апогее их бурно потеющего и малоразговорчивого романа Василиса пристрастилась смотреть шоу с длинным, но информативным названием «Замуж за миллионера? Три раза „ха“!»
Стоило Станиславу обессилено опуститься на простыни, напоследок припечатав к ее соску механический постдостиженческий поцелуй, а Василиса уже перелистывала клонские каналы (сплошные передачи про природу и обучающие программы!) в поисках «Первого Женского». Ей не хватало мудрости признаться себе, что на этом канале она ищет тех самых чувств, которых недодает ей жадина-Станислав, чувств, пусть даже и чужих!
Наконец-то. Оно!
Вот, стоя строго в анфас к камере, делилась откровениями с замершей студией и соловыми полуночниками-зрителями рыжеволосая девушка с ухоженным лицом представительницы управленческого аппарата.
— И вот, вообразите себе, друзья, перед заключением очень важного для меня контракта мой любимый миллионер, этак иронически сощурившись, спросил меня: «А сколько ты, лично ты, собираешься заработать по этому контракту?» Я, глядя на него глазами влюбленной кошки и одновременно тщательно пряча гордость, говорю: «Двадцать тысяч терро!» А он, прихлебывая холодного «Серого гуся», презрительно бросает: «Двадцать? Всего двадцать? Так мало? Когда я был студентом, моя новообразованная фирма брала на реализацию авиетки, которые мой бывший товарищ по срочной службе, сын владельца авиастроительного концерна, сдавал мне по минимально допустимой цене. Так я, просто перепродавая партию из ста авиеток в Муром, зарабатывал двести тысяч за день. За день, милая! Будучи студентом! Учись! И, между прочим, одной лишь подписью под документом! А ты будешь горбатиться за двадцать тысяч месяца три…» Я краснею, бледнею, перебираю в уме аргументы вроде «Это же моя профессия! Я люблю ее! Я училась девять лет, чтобы как следует овладеть ею! И вообще, не все же должны быть миллионерами! Кто-то же должен работать и за обычные деньги! И, кстати, для среднего русского эти деньги — они никакие не „обычные“, а „большие“!» А потом я стушевалась и начала плакать. От стыда, от ощущения того, что я — ничтожество, от мыслей о том, что мой любимый считает меня дурой. От разного. В общем — плакать. А он — он, не глядя на меня, продолжил рассказывать, как хорошо ему быть миллионером. И как ему везло всегда, хотя были и трудности. И как мне повезло, что я полюбила такого, как он. И как хорошо мне будет, когда мы поженимся. Мы, конечно, не поженились…
Василиса смотрела «Первый Женский» как завороженная, даже не отлучаясь к холодильнику.
Иногда она даже — тайком от дремлющего Стаса — плакала. Настолько сильно трогали ее кружевные саваны чужих любовных историй.
Если бы она выросла в каком-нибудь Екатеринбурге или, допустим, в Астрахани, она бы, наверное, имела к таким вещам приобретенный иммунитет. Но в Красноселье иммунитет приобрести было просто негде.
Случалось, они обсуждали «Первый Женский» со Стасом — за отсутствием других насущных тем.
— Ты считаешь, они рассказывают правду? — спросила его как-то Василиса.
— Наверное, да. Приукрашают, конечно… Деталей добавляют, пафоса нагоняют… Но в целом — скорее правду.
— Я думала, ты станешь меня разубеждать. Показывать этот ваш… московитский… «цинизм», — Василиса щегольнула свежевыученным словом. — Вспомнишь, что когда ты работал редактором… В общем, станешь убеждать меня, что эти обездоленные бабоньки — они актерки… И в жизни с ними ничего такого не случалось. По крайней мере, именно так поступил бы мой друг дядя Толя…
— Актерки? — Стас встрепенулся. — Не-ет. Понимаешь, плохим актрисам такая небанальная игра не по плечу. А хорошие актрисы — они за свои выступления таких денег просят! Малобюджетным шоу такие актрисы не по карману!
— То есть это всамделишные женщины? Которые рассказывают свои всамделишные истории?
— Ну да. Иначе, думается, никто этот канал и смотреть не станет… Как говаривал мой начальник, генерал-майор Максим Максимович Максимов, люди никогда не бывают настолько легковерны, насколько кажутся… И потом, какая разница — чья история? Этой женщины или другой, как две капли воды на нее похожей? История — она печальна сама по себе. Вне связи со своей хозяйкой.
Когда Стас говорил такие вещи, Василиса начинала любить его вдвое больше. Потому что в такие минуты она чувствовала: ее миленький знает жизнь не по книгам. И он действительно понимает женщин.
Иногда, особенно часто по утрам, Стас пел — как и во времена, когда они были просто соседями.
Про «сердце красавицы, которое склонно к измене». Про «сельскую честь».
Василиса даже начала разбирать отдельные слова на загадочном этом итальянском — «прэго», «донна», «дольче», «феличе»…
Но фамилии композиторов казались Василисе такими чудными, что она каждый раз прыскала в кулачок — Леонкавалло, Пуччини, Бизе… В ее родном Красноселье ни у кого не было таких!
А когда концерт оканчивался, они пили клонское красное вино (мини-бары обеих номеров были набиты спиртным под завязку, и убыль регулярно восполнялась невидимой отельной обслугой) — такое сладкое и липкое, — целовались и занимались любовью.
Однажды, после одного особенно страстного и проникновенного объятия, Василиса спросила:
— А что будет потом?
— Когда — «потом»?
— Ну… потом. Допустим, завтра. Это же у нас любовь, да?
— Ну, типа, — кивнул Стас, разглядывая свои коротко остриженные, как у мясника, ногти.
— И страсть. Правильно?
— Ага.
— А после любви и страсти будет что?
— А почему ты спрашиваешь, детка?
— Ну… Мне просто интересно! Вот у нас на Таргитае после любви и страсти случается свадьба. А у вас? У вас, у московитов, что?
— По-разному. Иногда вообще ничего не случается, — равнодушно бросил Стас.
Василиса замолчала, осмысляя услышанное.
— Но ты ведь на мне женишься, правильно?
Стас посмотрел на нее как на расшалившегося ребенка и сказал:
— Это будет зависеть от твоего поведения, детка.
— Но в опере, в той опере, которую ты так любишь, там ведь обязательно женятся! — Василиса поняла (дядя Толя сказал бы «проинтуичила»), что Стас уходит от какого-то важного обещания. (Она стеснялась признаться себе в том, насколько ей было важно, очень важно думать, что они со Стасом обязательно поженятся.)
— В опере бывает по-разному. Иногда там герои вообще дерутся на дуэлях или умирают.
— Умирают? — глаза Василисы нежданно наполнились слезами.
— Умирают. Но я тебе обещаю, что мы с тобой — мы с тобой точно не умрем!
С этими словами Стас по-хозяйски запечатал губы Василисы своими губами. И Василисе вновь стало не до оперы, не до будущего, не до брака. Главное — не умереть от разрывающей сердце любви.
Часы показали десять, а Стаса все не было. И Василиса привычным касанием включила «Первый Женский».
В удобном кресле напротив ведущей передачи «Щас спою!» медленно, с хорошо замаскированным надрывом разоблачалась эффектная длинноволосая женщина, похожая на рожденную из пены морской Афродиту Сандро Боттичелли. (То есть она наверняка показалась бы Василисе похожей на пенорожденную Афродиту, если бы Василиса имела представление об этом шедевре кисти флорентийского мастера.)
Афродита из певучей передачи была одета неброско, но с большим вкусом — с преобладанием тех же дивных оттенков кораллово-розового, изумрудно-зеленого и нарциссово желтого, которые так ценил и автор «Весны». А на указательном пальце медововолосой Афродиты сиял трехкаратный голубой топаз.
Когда Афродита говорила, у нее заметно подергивалась правая щека — нервный тик. И это горестное уродство точнее всяких полицейских протоколов свидетельствовало: чудесная красавица не врет, душу ей и впрямь покалечили.
— Мой любимый был очень совестливым развратником… И патологически честным. Позвонит, бывало, в два часа ночи из другого конца Галактики. И скажет: ты знаешь, я тебе изменил. Я спрашиваю сонным голосом: и с кем? А он мне: да с пианисткой одной. Приехал, знаешь, в эту самую командировку, устроился в дорогой такой отель. А тут она, с кудрями цвета воронова крыла, хрупкая как балерина, задумчивая, в холле на рояле играет, для развлечения статусных гостей. Ну я послушал-послушал — и шампанское ей послал, хорошее, ставропольское. И цветы, говорящие пельтианские колокольчики, целую корзину, — водитель Слава за ними сгонял, пока я ее роскошным Гершвином наслаждался. «Саммер тайм… Энд зе ливинг из и-изи…» Вот только не говори мне, что американское — значит отвратное… На музыку это золотое правило не распространяется… Ей мои цветы понравились, договорился встретиться, когда у нее смена игральная окончится. Встретились. Повел я ее в свой номер. Ну, там-то все и произошло. Ну то есть ничего не произошло… Потому что у меня на нее механизмы не сработали… Такая вот история, зайка… Ну а у меня, пока мой любимый мне всё это рассказывает, наяву рассказывает, а не в кошмарном сне, шевелятся на голове волосы. Сами шевелятся. Потому что мы ведь с ним не ссорились. Не ругались. У нас все хорошо. Мы любим друг друга. Мы помолвлены. Мы договорились жить вместе и я ждала, когда закончится череда юридических формальностей и наших командировок, чтобы в общем-то… жить, как договорились, потому что я девушка простая, что обещаю — то и делаю! Но, не давая волю истерике, я его, с нервической такой иронией, спрашиваю: тебе хоть понравилось мне изменять? Ну, с этой пианисткой? А он говорит: нет, радость моя, не понравилось. Не знаю, говорит, зачем я это сделал. Страшно жалею об этом. Я ведь одну тебя люблю и без тебя не мыслю своей жизни… Ну, я немного успокоилась, хотя в душе все ходуном ходило. Ведь я верила ему! Через три дня он звонит по дальней связи с Трайтаоны. И заявляет: ты знаешь, должен тебе признаться, что, еще до той командировки, ну, где пианистка, я тебе тоже изменил… С одной танцовщицей в стиле гоу-гоу… Пошел в бар, а там она зажигает на каблуках полуметровых, прозрачных таких. Волосы в разные стороны летят, жесты смелые, одета в черное и блестящее — латекс, кожа, кружева… В общем, поэзия тела, вооруженная рифмами непристойных поз… А я, дождавшись паузы, его дрожащим таким голоском спрашиваю: и что потом было? А он мне говорит: да что-что, сделала мне минет в туалете, смех у нее такой еще был… На твой, радость моя, чем-то похожий… Серебристый такой колокольчик… Но, представьте, я и это проглотила! Потому что любовь — она же зла. А я умею себя убеждать, что, мол, всё к лучшему, обойдется. И главное, это же в прошлом было! Еще до пианистки, которую я ему вроде как простила! И потом он же честно, честно мне все рассказал, покаялся, прощения попросил… Но когда он через три дня позвонил мне с лунной станции «Мимоза» и сказал, что должен признаться мне в том, что трахнул полячку-стюардессу, которая бизнес-класс обслуживала, грациозную такую нимфу, на меня как две капли воды похожую… Лучше бы он сказал, что трахнул туалетную швабру, потому что у нас прически похожи — я в школе носила дреды, а у нее, у швабры — веревочки…
Но до конца эту жуткую историю Василиса не дослушала — она смежила веки, укуталась в дремотный кокон, одна-одинешенька в чужом двухкомнатном номере, и ее, словно бы сжалившись над ней, сморил запоздалый сон. Несколько раз она просыпалась среди ночи и утешала себя, мол, Стас вот-вот придет. Но он все не шел.
И утром его тоже не было. В номере стояла давящая, на что-то непереносимое намекающая тишина.
Весь следующий день Василиса ждала Стаса перед экраном визора. Но тщетно. Он пропал. Испарился. Исчез.
К полудню послеследующего дня Василиса все-таки собралась с мыслями, и вернулась в свой номер (в нем исправно убирали).
Она оделась во все новое (спасибо неизвестным филантропам-русофилам!) и отправилась прямиком в Русский Культурный Центр. В тот самый, где она, сидя под портретом Чайковского, меньше двух недель назад (ей казалось, какие там недели, минимум месяца два!) слушала чириканье попугайчиков, а потом получила направление в гостиницу «Ипподром».
Кивнула — как старому знакомому — седовласому охраннику с бакенбардами. И отправилась прямиком в кабинет номер четыре, к ассистенту Дулину — ведь это он поселил ее в этот роковой отель, может быть, он и Стаса туда поселил?
Обстоятельства были благосклонна к бедняжке.
Ассистент Дулин, обладатель тех же обильных залысин и ямочки на подбородке, был на месте. Казалось, он сидел в той же скалиотической позе, над теми же самыми бумагами.
— Мне надо узнать о судьбе Станислава. Вы должны его помнить. Мы с ним рядом жили.
— Станислава? — дохнул на гостью застарелым перегаром Дулин. Он, конечно, сразу признал трогательную в своей очаровательной нелепости муромчанку. — Это хорошо, что Станислава. А фамилия как?
— Ну… — вдруг Василису осенило, что она и понятия не имеет о том, какая у ее любимого мужчины фамилия.
Документов его она не видела — не до того как-то было. По фамилии к Стасу никто при ней не обращался. Впрочем, кто мог обращаться к нему по фамилии, когда они вообще ни с кем не общались, за исключеньем гостиничных уборщиков и ресторанных официантов? И вообще, какое отношение фамилия имеет к святому чувству любви?
— Не знаете фамилии? — уточнил ассистент Дулин и уставился на Василису. В его жалостливом взгляде Василиса прочла: «А зачем тебе, деточка, знать о судьбе человека, если ты даже его фамилии не знаешь?».
Девушка решила ответить на невысказанный вопрос. То есть соврать.
— Мне случайно в комнату кое-какие вещи для него занесли. Мы соседями были. По гостинице. Я ему стучала-стучала — а у него никого…
— По гостинице «Каспий» соседями?
— Нет, по гостинице «Ипподром».
— А-а… Ты про Стасика? Про журналиста?
— Ну да! — обрадовалась Василиса.
— Теперь вспомнил. Я для него позавчера сеанс дальней связи выхлопотал. Сейчас спрошу, куда наш Стасик девался.
С этими словами ассистент Дулин выбежал из кабинета, а Василиса принялась смотреть в распахнутое окно. Там, на ветке персикового дерева, чистил перышки красивый ванильно-желтый попугайчик. Теперь он был один (или «одна» — Василиса не знала, чем попугаи-девочки отличаются от попугаев-мальчиков).
Наконец ассистент Дулин появился, утирая со лба капельки пота.
— Ну вот… Побеседовал только что с одним товарищем… Он сказал, поговорил твой Стас с женой и дочками по дальней связи, еще с каким-то генералом почирикал, и договорился до того, что какой-то корабль выслал за ним персональный флуггер. И этот флуггер его забрал.
— Куда? Куда забрал? — холодея от ужаса спросила Василиса.
— Забрал туда, куда мне лично знать не велено. Да и неинтересно, если сказать по правде… Он, этот Стас Стеценко, товарищ очень непростой, такой весь из себя специальный и загадочный! — с этими словами ассистент Дулин сердито прищурился. Мол, пока другие делают карьеры в мире загадочного и специального, я тут сижу как дурак, по базам данных лажу, и с девчонками деревенскими разговоры бессмысленные веду.
— Значит, его фамилия «Стеценко»? — зачем-то пробормотала Василиса.
— Не думаю, что по Рахшу бродят толпы русских журналистов по имени Стас, — язвительно заметил ассистент. — И вообще, если хочешь все узнать наверняка, ты лучше обратись к…
Но Василиса уже не слушала ассистента с залысинами.
Куда обращаться? Зачем? При всей своей муромской наивности, она все же имела сердце. И сердце подсказывало ей: ассистент Дулин не сочиняет насчет жены, дочек и спецфлуггера. Вспомнились мелкие детали — вот книга про безуглеводную диету, что Стас держал в верхнем ящике прикроватной тумбочки, заложенная фотографией двух очаровательных годовалых девчонок в розовых платьицах и батистовых чепцах… А вот кольцо, похожее на обручальное, которое она случайно обнаружила в походном пластиковом боксе рядом с запонками и булавкой для галстука (кстати, куда это все подевалось?)…
На негнущихся ногах Василиса спустилась по ступеням Русского Культурного Центра и с замогильным вздохом облокотилась на основательно нагретый солнцем гранитный парапет.
Внизу, на усыпанной мелким гравием площадке перед ступенями длинной лестницы, гоняли мяч счастливые и худющие клонские дети, младшие школьники. Вдруг мяч сделал дугу и очутился прямо у ног Василисы.
— Тетя, тетя, пожалуйста, бросьте нам мяч! — попросил самый бойкий мальчик, кое-как остриженный под машинку.
Казалось бы, чего стоило Василисе отдать пас детишкам? Но она даже не посмотрела под ноги. У нее не было на это физических сил.
В голове у нее со злой неотвязностью вертелась муромская частушка, которая раньше казалась Василисе глумливой, а теперь виделась невыносимо правдивой:
Ах, поверьте, сердцу тошно,
Если влюбишься в кого.
В один час влюбиться можно,
А потом-то каково?
Теперь Василиса знала — каково.
Два дня Василиса не пила и не ела.
Она лежала на застеленной шелковыми розовыми простынями кровати своего номера, той самой, на которой они со Стасом несколько раз так тесно соприкасались, и плакала.
А когда плакать ей надоедало, а нос становился похожим на свеклу, она начинала читать вслух клички лошадей, чьими фотографиями была украшена стена, противоположная альковной, безбожно при этом гундося.
— Тендер Спирит, дочь Стики Фингер и Чайна Герл, победительница дерби… А это Белая Линия, дочь Горянки Восьмой и Подсолнуха… Трижды обладательница кубка имени Героев Первой Войны…
Когда декламировать лошадиные клички ей становилось скучно, она пыталась петь оперные арии. По памяти. Чаще всего она намурлыкивала, имитируя сочные итальянские слова, арию Калафа — песнь любви, обращенную к холодной принцессе Турандот.
А когда ей надоедало петь, она смотрела ток-шоу — те же самые, что и раньше, налегая на «Женщин, которые любили слишком сильно».
Однажды заполночь, насмотревшись и наслушавшись до одури обжигающих историй, Василиса вдруг поняла — было ей такое вот прозренье: все-таки Стас, ее Стас, журналист Станислав Стеценко, был не очень плохим человеком. Да, плохим. Но не очень-очень плохим. Так, плохим по-обычному. По крайней мере, он не был наркоманом, миллионером, пьяницей, развратником, лгуном или популярным блоггером, до истерики помешанным на откровенных женских комментариях (как герой последнего просмотренного ею телесюжета). Он был просто мужчиной, позабывшим, что дома его ждут жена и дети. Позабывшим — а потом внезапно вспомнившим.
В ту ночь, открывая дверцу мини-бара как иные открывают аптечку, Василиса поклялась возле зеркала, что никогда-никогда не станет героиней ни одного ток-шоу на «Первом Женском».
А кем тогда станет?
Да хоть бы и героиней передачи «Крылья Родины». И никак не менее того!
— Госпожа Богатеева, доброе утро, — сказала высокая красивая женщина, на вид лет двадцати семи.
На женщине была повседневная форма капитан-лейтенанта медслужбы военно-космических сил Российской Директории: туфли на высокой и в то же время удобной платформе, безупречный по портновскому исполнению костюм, кружевная блуза со строгим воротником, пилотка с серебристой кокардой.
Но оценить всё это великолепие было пока что некому — Василиса спала, зарывшись зареванной физиономией в подушку.
— Госпожа Богатеева! — женщина-офицер повысила голос. — Вставайте!
Василиса никак не отреагировала и на этот призыв.
Тогда женщина прошла в ванную комнату. Набрала стакан холодной воды, вернулась и медленной струйкой вылила воду на нечесаный затылок спящей Василисы.
Эта мера возымела действие.
— А? Что?! Потоп? Батюшки! — вскинулась девушка. И, заметив незваную гостью:
— Ой… Что вы здесь делаете?! И кто вы… такая?
— Меня зовут Александра Браун-Железнова, я офицер русской разведки. Московитской, если вам так больше нравится, — при этих словах Александра улыбнулась — не протокольно, и не ядовито, а вполне душевно и даже шаловливо. — Вы ведь та самая муромчанка, которая якобы встретила говорящего василиска в жерле вулкана Смеющийся Курильщик?
У Василисы отлегло от сердца. В первую секунду ей показалось, что перед ней — та самая обманутая госпожа Стеценко, жена бесстыжего певуна и предателя Стаса, которая снилась ей всю ночь!
— Я не «якобы встретила», — проворчала девушка, неохотно выбираясь из мокрой после бесцеремонной выходки Александры шелково-персиковой постели. — Я его на самом деле встретила.
Александру ответ порадовал.
— Отлично. Одевайтесь. Пойдете со мной.
Василиса на секунду зажмурилась. Голова после вчерашней импровизированной спиртотерапии болела в трех местах одновременно, причем везде по-разному. В затылке ныло, на лобную кость давило, а в висках как-то угрожающе пульсировало. «И как только дядя Толя эту отраву пьет?»
— Куда пойдем? — выдавила наконец Василиса.
— На борт легкого авианосца «Царь Иван Третий».
— Он… муромский?
— Российский.
— Откуда… здесь?
— Вторые сутки на орбите Наотара находится Экспедиционный Флот, присланный Объединенными Нациями. В него входят русские корабли и немного европейских. Клоны сами не справляются, попросили нас о помощи… Василиса, у нас нет времени, одевайтесь скорее.
— Я не могу с вами идти… так, сразу… Перед этим я должна связаться со своим дядей… с дядей Толей… Я имею в виду, с Анатолием… Хариным!
— Анатолий Харин уже находится на борту «Ивана Третьего».
— Ох… То есть ого!
Василиса, кое-как переваривая полученную информацию, пыталась попасть ногами в юбку. Получалось не особо.
— Я смотрю, вам нездоровится, — с сестринским участием вздохнула Александра. — Выпейте это.
Гостья протянула Василисе две пилюли бледно-желтого цвета.
Заметив колебания муромчанки, Александра пояснила:
— Детоксин. Полностью устраняет последствия алкогольного отравления.
— С-спасибо.
Василиса употребила детоксин и побрела к зеркалу причесываться, попутно отмечая, что боль от разлуки с коварным изменщиком уже нельзя назвать «нестерпимой».
Спустя минуту Василиса отважилась осторожно задать вопрос, который представлялся ей самым важным.
— А зачем я должна идти с вами на ваш… авианосец?
— Мы хотим просить вас о помощи. Но пока мы не уберемся из Рахша, я не имею права сообщать вам о характере этой помощи.
— А если я не хочу никуда идти?
Александра едва заметно поморщилась.
— Ваше право. Но тогда я вижу три варианта вашего будущего. Первый: вас убьют джипсы — прямо здесь, в гостинице. Второй: клоны депортируют вас обратно на Таргитай, в царство дикости и предрассудков. Третий: спустя некоторое время вы вернетесь к своим друзьям-трапперам и вновь займетесь низкоквалифицированным и низкооплачиваемым трудом. Все три варианта, судя по вашей кислой физиономии, вас не вдохновляют. А вот если вы пойдете со мной…
Александра сделала интригующую паузу. Василиса, как девушка непосредственная и любознательная, не удержалась и спросила:
— Если пойду с вами, то что?
— Тогда вам, по крайней мере, не придется с позором возвращаться в родное село. Я смогу сделать так, чтобы вы нашли себе место в России.
— Какое место?
— У нас в России много интересных мест.
«А в академию?! — Почти уже выпалила Василиса. — В летную академию?»
Но в последнюю секунду она прикусила язык.
Ей вдруг показалось, что великолепная, самоуверенная Александра наверняка посмеется над ней, наивной муромской дурочкой. А Василисе совсем не хотелось, чтобы над ней смеялись. Тем более после того, как над ней уже покуражился ее несостоявшийся принц Калаф в лиловых шароварах…
Таких добрых молодцев, такой техники Василиса раньше не видывала.
Особенно — вблизи!
Как оказалось, в фойе гостиницы, возле медной кобылы с лавровым венком на шее, их поджидали четыре бравых бойца в могучих бронескафандрах.
Бойцы безмолвно обступили их с Александрой, держа автоматы наперевес.
Провожаемая уважительными взглядами администратора, портье и трех уборщиков (каждого из которых Василиса, истинная демократка и любительница откровенничать с персоналом, теперь знала по имени) группа прошествовала на подземную автостоянку.
Там на пяти парковочных местах расположился… танк! Настоящий танк!
— Мы… на нем поедем? — робко поинтересовалась Василиса.
— Что? А, нет, это машина сопровождения… Мы едем вот на чем.
С этими словами Александра достала ключи, к которым был привешен брелок-сигнализация.
Брелок агрессивно пискнул.
Откуда-то из глубины парковки вырвалась и ловко затормозила перед Александрой управляемая автопилотом белая обтекаемая машина-капля.
Машина эта, между прочим, при ближайшем рассмотрении оказалась семиместной. Хотя при таком крутом завале бортов внутрь со стороны казалось, что в ней и четырем пассажирам будет тесновато.
Да-а-а, это был отнюдь не багги «Гаял» Запорожского автозавода — который еще совсем недавно казался Василисе верхом совершенства, — а полноценный «Руссо-Балт» прошлого года выпуска. Интересуйся Василиса автомобильными журналами, ей было бы ведомо, что перед ней — представительский микроавтобус из правого края модельного ряда «Протон», а именно «Протон-Экстра». Двигатель его по мощности не уступал иному танку, динамика набора скорости — иному вертолету, а цена — иному флуггеру.
На передние сиденья машины отправились двое осназовцев.
Еще один устроился прямо в багажном отделении — благо там было пусто.
А четвертый боец поехал на башне танка — там имелась дополнительная пулеметная турель с круговым бронированием.
Погрузившись в благоухание желтого кожаного салона, Василиса испытала сложную гамму чувств: от радости, что чудовищное похмелье все-таки проходит и начинается новый, совсем новый жизненный сюжет, до печали расставания с гостиницей, ставшей без пяти минут родным домом, и смертельной тоски по… беглецу-Стасу.
Но не успела она свои чувства рассортировать или хотя бы зарегистрировать, как «Протон-Экстра» уже прошмыгнул в высокие раздвижные ворота с неизменным фравахаром и вкатился на летное поле космодрома Рахш.
Их маленький кортеж, почти не сбавляя скорости, направился к группе флуггеров с синими андреевскими крестами опознавательных знаков.
Один флуггер был заметно шире и длиннее остальных и, единственный из всех, имел в корме аппарель — примерно такую же, как у «Кассиопеи».
Но сейчас перед Василисой стояла отнюдь не «Кассиопея». Призывно подвывающий вспомогательными турбинами красавец настолько же превосходил древнюю «Кассиопею», насколько руссо-балтовский «Протон-Экстра» — запорожский «Гаял».
Заметив, что Василиса остолбенела от восхищения при виде щеголеватого транспортника нового поколения, Александра охотно пояснила:
— Это десантно-штурмовой флуггер АН-31 «Кирасир». Красавец, правда? В Киеве их собирают… Знаете Киев, Василиса? Мать городов русских?
— А разве не Москва — мать городов?
— Москва — отец, — вполрта усмехнулась Александра. — Выходим, приехали.
В самом деле, машина уже вкатилась в транспортный трюм «Кирасира» и остановилась в метре за ехавшим перед ними танком. Пора было в космос!
Когда их «Кирасир» под эскортом четырех истребителей РОК-14 «Змей Горыныч» вышел на орбиту и на борту воцарилась невесомость, Василиса с радостным удивлением обнаружила, что последние признаки ломоты и головной боли исчезли! Она чувствует себя преотлично! Да просто великолепно, хоть пляши! Да здравствует химия, простирающая руки в дела человеческие!
Мысли Василисы запрыгали непоседливыми белками. И она вдруг осознала, что имеет к таинственной красавице Александре еще добрую дюжину незаданных вопросов. Один важнее другого!
— Скажите… А откуда вы все знаете? Насчет говорящего василиска? Ну, в кратере?
— И про ваш подвиг по спасению пехлевана Махана Моради я тоже знаю, не скромничайте. Вы же сами обо всем этом рассказали офицеру Карими, разве нет? И не только рассказали, но и написали?
— Да. Но тот офицер не поверил! Назвал все это вздором! Сказал, что василиски, конечно, хитрые твари, но разговаривать не умеют!
— Он — не поверил. А мы — поверили.
— Но откуда вы узнали?..
— …Содержимое вашей записки для Карими? Той, что вы вместе с вашим товарищем Анатолием Хариным сочиняли в его кабинете? Дорогая Василиса, я же сказала, что служу в русской разведке. А русская разведка это… как бы вам объяснить… такая часть армии… особая. Которая знает всё.
Тут у Александры зазвонил телефон. Она извлекла из небольшого кожаного портфеля узкую черную трубку. Нажав единственную (зато огромную) красную кнопку с двуглавым орлом, Александра поднесла трубку к уху и сказала:
— Здесь Рапира. Слушаю вас, товарищ Крест. Да… Да, именно так… Уже на орбите…
Продолжая говорить, Александра выпросталась из ремней безопасности и уплыла на волнах невесомости в противоположный конец салона. А Василиса принялась глазеть в иллюминатор.
Вот что по-настоящему ее потрясло — это военно-космический флот России.
Ожидая в любую секунду нападения джипсов, ядро Экспедиционного Флота было построено в тесный ордер противокосмической обороны.
Пока «Кирасир» нащупывал посадочный коридор, перед взором Василисы проплывали корабль за кораблем, эскадра за эскадрой. Некоторые корабли-воины были выкрашены матовой черной краской, другие — покрыты резкими изломами многоцветного камуфляжа.
Вот — угловатые летающие острова авианосцев.
Чуть в стороне от них — устрашающие стальные горы линкоров.
Вокруг больших, километровых кораблей первого ранга разбросаны в мнимом беспорядке хищные силуэты фрегатов. Одни похожи на тесаки, другие — на широкие наконечники таргитайских охотничьих копий.
Авианосец «Варяг» — бескрайнее поле черной стали, засеянное летными огнями, — поднимает флуггеры, четверку за четверкой…
Линкоры «Прибалтика» и «Белоруссия» — два одинаковых гиганта со знаменитыми устремленными ввысь надстройками, превращающими их в целые летающие города — вращают башнями главного калибра, точно разминают затекшие броневые суставы…
Фрегаты «Быстрый», «Беспощадный», «Гневный», «Дерзкий», «Ярославль», повинуясь командам начальника ПКО ордера, слаженно собираются в строй, похожий на букву «Х», потом перестраиваются буквой «Т» и, наконец, разворачиваются в шеренгу…
Авианосец «Три Святителя», линкор «Кавказ», фрегаты «Лихой», «Удалой», «Ловкий» — наоборот, из шеренги перестраиваются в колонну, предводительствуемую гигантом-линкором…
Некоторые из корабельных имен Василиса понимала отлично. Разве может быть что-то странное в том, что боевой корабль — гневный? Или быстрый? Или вот, скажем, Три Святителя. Все знают, что верующие в Бога Единого почитают трех древних мудрецов, трех вселенских учителей Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста!
Сама Василиса, между прочим, была названа именно в честь Василия Великого; хотя отец и недолюбливал единобожие, но авторитет православного крыла красносельской общины, к которой принадлежал и род ее матери, Златы, оказался сильнее. Так что Василиса могла с гордостью полагать, что к названию «Три Святителя» причастна некоторым образом и она, через свое имя.
Но вот что такое (или кто такой), например, Кавказ? Что еще за Прибалтика? Героиня народа московитского?
А Белоруссия? Девица белая и русая? Или страна белых руссов? Так ведь все руссы белые, не черные же!
Этот вопрос Василиса задала Александре — та как раз окончила свое телефонное совещание.
— Белоруссия это историческое название западных губерний России, — степенно пояснила Александра.
— А почему западная Русь «белая»?
— Потому что по весне вся земля там устлана белыми цветами.
Александра сообщила этот факт с такой таинственной интонацией, что Василиса не поняла — правда это или, может, шутка. Но упорствовать в своем любопытстве не решилась.
Конечная цель их путешествия — легкий авианосец «Царь Иван Третий» — замыкал ордер в состоянии повышенной боевой готовности.
То есть это он на военном языке «замыкал ордер», причем «в повышенной боевой готовности». А по мнению Василисы «Иван Третий» болтался как-то некрасиво вне строя, да еще и носом смотрел не туда, куда все остальные корабли, а — в сторону и вниз.
Она не знала, что нос «Ивана Третьего» (а вместе с ним и четверка его стартовых катапульт) ориентирован именно туда, где находятся корабли-астероиды джипсов. И, стало быть, именно оттуда могут примчаться верткие, смертоносные джипсы-гребешки.
«Иван Третий» был в те минуты чем-то вроде заряженного ружья, которое направлено точно в берлогу зверя.
Чтобы войти в посадочный коридор «Ивана Третьего» их «Кирасиру» пришлось пролететь прямиком над бескрайней верхней палубой авианосца «Три Святителя».
Василисе несказанно повезло: она стала свидетельницей полного смотра палубного авиакрыла!
Авиакрыло же «Трех Святителей» в том боевом походе состояло из одиннадцати эскадрилий. Там было на что посмотреть!
Сто двадцать боевых флуггеров — истребители, штурмовики, торпедоносцы — поэскадрильно собирались каждый в своем секторе пространства по оба борта от «Трех Святителей». Затем эскадрильи, перемещаясь с небывалой, нечеловеческой слаженностью, вертикальным и боковым скольжением занимали каждая строго свое место.
Больше всего это походило на то, как атомы разных химических элементов собираются в общую метакристаллическую решетку на линии заводской молекулярной сборки. (Такую хитрую загогулину Василиса успела узреть в одном из своих учебных фильмов и теперь она изумленно ахнула: процессы макромира и микромира были поразительно похожи!)
Притирка эскадрилий друг к другу, их окончательное взаимное совмещение с точностью до сантиметра завораживали.
От этого зрелища захватывало дух.
Хотелось аплодировать, прыгать, плакать.
Плакать от счастья, что ты живешь в две тысячи шестьсот двадцать первом году. Что ты допущен к этому великому таинству железа и огня, слаженного труда и человеческого гения.
Да, сегодня допущен только через созерцание. Но — как знать — может быть завтра или послезавтра ты станешь частью этого таинства, важным и уважаемым атомом кристаллической решетки боевого строя.
Даже Александра — бывалая Александра! — прочувствованно вздохнула.
— В такие минуты жалею, что не стала пилотом, — сказала она. — Впрочем, в России женщины с авианосцев не летают.
«А я бы… Я бы с чего угодно… С любой планеты… На любом ржавом ведре… Только бы летать!» — промолчала Василиса.
Она сглотнула подступивший к горлу комок. Надо было срочно зацепиться за что-то взглядом, чтобы отогнать несвоевременные мысли.
На глаза Василисе попалась эмблема на киле одного из флуггеров (в ту минуту они проходили мимо истребителей с двухсотыми номерами; это была знаменитая в будущем эскадрилья И-02 девятнадцатого авиакрыла, эскадрилья отчаянного геройства и ошеломительных боевых потерь) — оранжевое улыбчивое солнце в обрамлении желтых лучей-лепестков. Ласковое солнышко с муромского герба.
— Ой, а вон на флуггере наш державный знак нарисован, — произнесла Василиса.
— Какой знак?
— Тот флуггер, видите? С номером «двести пять»? У Мурома такое солнце на главном державном стяге!
— А-а, точно, — безо всякого энтузиазма протянула Александра. Чувствовалось, что русской разведке в ее лице совершенно всё равно, что изображено на флаге возникшего совсем недавно третьестепенного государства.
— Там что, пилот с Мурома? — продолжала любопытствовать Василиса.
— Если тебе так интересно… — с этими словами Александра поднесла к иллюминатору свой таинственный черный телефон.
— Активация, тэ восемнадцать, активация, — четко и громко выговаривая слова, произнесла она. В ответ на кодовую фразу телефон тихонько пиликнул. — Дай справку на истребитель бортномер двести пять красный.
Телефон снова пиликнул и после секундной задержки заговорил приятным голосом.
— Истребитель РОК-14 «Змей Горыныч». Эскадрилья И-02, девятнадцатое отдельное авиакрыло. Пилот — старший лейтенант Фрол Северович Кожемякин. Год рождения две тысячи пятьсот девяносто четвертый. Уроженец Большого Мурома, планета Вран…
— О, я же говорила! — возликовала Василиса. — Муромец!
— Спасибо, тэ восемнадцать. Спокойного сна. Повторяю: спокойного сна, — сказала Александра. И, обращаясь к Василисе:
— Он муромец по месту рождения, но наверняка гражданин России. Иначе его не допустили бы к полетам на боевом флуггере.
Но Василиса не слушала.
«Муромец… На флуггере… На московитском флуггере… Наш… Наш летает! И я могла бы!»
И вот они — на палубе авианосца «Царь Иван Третий».
Александра Браун-Железнова испытывала душевное облегчение: она любила искусственную тяжесть, зато очень не любила невесомость. Да и полетов на флуггерах разведчица старалась избегать.
Бойцы осназ, имевшие приказ сопроводить великолепную Александру и ее хорошенькую спутницу строго до КПП корабельного госпиталя на второй палубе, мечтали о теплом обеде и немного скучали.
Зато Василиса…
Эмоций Василисы хватило бы на них на всех. И еще осталось бы на боевитую передовицу для газеты «Небесная гвардия»!
Авианосец! Настоящий! Ну и громадина! Внутри еще больше чем снаружи! Ангар! Свет! Техники! Пилоты! Флуггеры! Настоящие боевые флуггеры! Десятки грозных машин! Старшие офицеры! Как разодеты! Какие бороды, бакенбарды! А мечи?! А золотые погоны?!
Прямо у них под носом буксировщик тащил истребитель, покрытый свежайшим матовым лаком.
— Это «Горыныч»? — спросила Василиса, ткнув в него пальцем.
— Да, — не глядя согласилась Александра. Она что-то изучала на экранчике своих широченных наручных часов.
— Но вы даже не посмотрели… — тоном обиженного ребенка промолвила Василиса.
— Все равно «Горыныч»… Тут сейчас других нет.
— А почему нет?
Александра оторвалась от часов и укоризненно поглядела на Василису. Она не любила отвечать на праздные (с ее точки зрения) вопросы.
Вдруг оказалось, что они застряли.
Старшины из состава дивизиона палубного обслуживания, одетые в ядовито-зеленые жилеты регулировщиков и вооруженные специальными световыми жезлами, перегородили все выходы с островка безопасности, обозначенного на полу ангара желтой разметкой. Чтобы не закончить свои дни под колесами транспортно-заряжающей машины или в компрессоре вспомогательной силовой установки, регулировщиков надо было слушаться беспрекословно.
Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, Александра снисходительно вздохнула и ответила Василисе:
— «Иван Третий» создан в первую очередь для того, чтобы прикрывать истребителями корабли эскадры. Конечно, он может нести не только истребители, но и ударные флуггеры. Однако в этом походе вместо них авианосец принял лишние истребители. Он взял истребителей так много, что часть даже передаст «Трем Святителям».
— Всё из-за этих… гребешков, да?
— Да. Потери будут высокими.
О, какой госпиталь был на «Иване Третьем»! Не госпиталь, а настоящий универсам здоровья!
Смотровые, операционные, палаты, инфекционный изолятор, радиационный изолятор и какой-то загадочный «Изолятор № 3»… А еще: бассейн в герметичной стеклянной галерее. А еще: баня, сауна, зимний сад…
То, что не сияло никелем, лучилось золотистым теплом панелей из натурального дерева.
То, что не лучилось золотистым теплом, источало мягкий свет.
Ну а то, что не источало мягкого света, было людьми. И вот люди резко контрастировали с праздничной атмосферой счастливого корабля, который только позавчера прибыл с благополучной Земли и еще не успел побывать в бою.
Люди были хмурыми и озабоченными.
И все, как один, носили гермокостюмы.
На одних были белые гермокостюмы с красным крестом. (Даже Василиса знала, что это означает медиков, то есть знахарей и костоправов.)
На других — темно-оливковые или матово-черные.
Такие гермокостюмы несли эмблему в виде меча, обрамленного воздетыми крыльями.
Судя по разбойничьим рожам, одетые в них добры молодцы относились к «мускулам» армии — вроде той четверки, что сопровождала их с Александрой от самой гостиницы.
Все остальные довольствовались герметичными комбинезонами оранжевого цвета. Именно такой гермокостюм Василиса получила от Александры, когда они миновали контрольно-пропускной пункт с дезинфекционной камерой.
— Это легкий скафандр, называется «Саламандра», — пояснила Александра, не дожидаясь дежурных расспросов своей подопечной. — Он может защитить от пожара, от порчи корабельной атмосферы и даже на некоторое время — от полной разгерметизации отсека.
Василиса, к чести своей, уже понимала смысл понятий «герметичный» и «разгерметизация», поэтому кивнула с самым компетентным видом.
Сама Александра тоже элегантно запаковалась в «Саламандру». При этом выяснилось, что ее юбка при помощи совершенно незаметных (неопытному глазу Василисы, по крайней мере) застежек-молний распускается на две половины, каждая из которых пристегивается к бедру таким образом, что получаются… этакие бриджи, что ли. Эта особенность явно была заложена в покрой женской военной формы умышленно, именно с той целью, чтобы дамы могли надевать гермокостюмы и скафандры, не снимая при этом юбок.
«Премудро», — одобрила такой подход Василиса.
— Итак, дорогая моя, — сказала Александра, когда они дошли до зимнего сада и уселись в тени темно-зеленой араукарии, — вам, конечно, интересно, зачем мы доставили вас сюда столь спешно, невзирая на то, что вы еще не отошли от своего, так сказать, романа с предавшим вас человеком по фамилии Стеценко.
«Но откуда она это знает? Ведь никаких записок офицеру Карими я про Стаса не писала!» — ужаснулась Василиса. Однако она быстро взяла себя в руки. И, напустив на себя важности, отвечала:
— Да, мне это очень интересно!
— Дело вот в чем. На борту корабля находится говорящий василиск. От вас требуется определить: это тот же самый экземпляр, который вы видели в жерле вулкана Смеющийся Курильщик, или не тот?
— Федот, да не тот, — машинально пробормотала огорошенная задачей Василиса. — Или тот… Что-то меня василиски не отпускают…
— Я вижу, от подобной перспективы вы не в восторге, — подмигнула муромчанке Александра. — Что ж, и впрямь, мерзее твари свет не видывал. Особенно в акселерированном варианте. Именно поэтому я обязана задать вам вопрос: вы готовы сейчас посмотреть на нашего… так сказать, арестанта? Или вам требуется успокоительное?
— Это еще зачем?
— Ну вот например гражданам Галактики Ламберту и Нечаеву лекарства очень даже потребовались. И до, и после, и… по большому счету — вместо.
— Страху натерпелись?
— Совершенно верно. Оба получили психотравмы такой силы, что от одного взгляда на василиска у Нечаева начался кататонический ступор, а у Ламберта — реактивный психоз.
— Не буду спрашивать что значат эти мудреные словеса, но смекаю, что хорошую вещь ступором не назовут, — вздохнула Василиса. — Знаете, я тоже боюсь василиска, до дрожи боюсь. Но, думаю, если смогла отогнать его солнечными зайчиками и притом не описалась от страха, то здесь уж как-нибудь… без зелья…
Александра удовлетворенно кивнула. Она ценила отважных девушек! Отчасти потому, что сама к их числу принадлежала.
— Вот это по-нашему! Ну что, пойдем тогда, посмотрим?
Василиска держали в боксе радиационного изолятора, обшитом свинцом и броневыми плитами. Для содержания такой сильной и дьявольски хитрой твари это было лучшее из возможного на борту «Ивана Третьего».
В первый же час заточения василиск разодрал в клочья и разломал всё, до чего смог дотянуться в пределах отведенного ему бокса. Внутренние камеры наблюдения тоже стали жертвой его острейших зубов — не работала ни одна.
Конечно, если бы василиск сидел в спецтюрьме ГАБ или другом подобном заведении, этот номер не прошел бы — там оптика слежения обычно бронирована столь основательно, что ее не одолеет и пельтианский халкозавр.
Но изолятор авианосца проектировался с расчетом на людей, получивших значительные дозы радиации, а не на инопланетных монстров. Так что у Александры сотоварищи имелись ровно два способа наблюдать за тварью, оба далеко не самые удобные.
Первый — через круглое смотровое окошко в бронедвери изолятора, забранное свинцовым стеклом толщиной с бутерброд.
Второй — на экранах мониторов при помощи трех камер, расставленных в ряд на штативах за тем же стеклом. Конечно, из-за такого размещения видеокамеры давали неважную картинку.
— Вот, это надо надеть, — Александра протянула Василисе нечто вроде очков синтезированной реальности (что такое СР-очки муромчанка как раз знала с детства, потому что в школе у них такие имелись — правда, весьма ветхие).
— Что это?
— Защита зрения. Акустическую атаку василиск провести не может, потому что тут многослойная звукоизоляция, — пояснила Александра. — Но эти проклятые акселераты, судя по всему, умеют гипнотизировать также и модуляцией свечения особого органа, который именуется диадемой… Короче, — прервала Александра саму себя, — глаза тоже защищать нужно. Так что надевайте и не снимайте без моего разрешения.
В довершенье ко всем прочим неладам, в изоляторе с василиском было приглушено освещение. Зловещий фиолетовый свет в боксе едва теплился. Как безлунной ночью на Таргитае, когда река и красносельские поля озарялись лишь призрачным свечением шаровых скоплений Тремезианского пояса…
— Не видно ни зги, — вздохнула Василиса, вглядываясь в глубь изолятора сквозь двойные препоны — свинцовое бронестекло и фильтрующую оптику защитных очков.
— Просто ждите. Сейчас глаза привыкнут.
Повинуясь приказанию Александры, выраженному скупым жестом, ее подручные выключили свет в госпитальном коридоре.
Василиса затаила дыхание.
Где-то там прячется самое страшное существо, какое только доводилось ей видеть. А ведь такой же василиск когда-то был талисманом клана «Алые Тигры»…
«Придумали, конечно, себе талисманчик вольные граждане Галактики, — с отстраненным сарказмом подумала Василиса. — Лучше бы нормального тигра нашли себе! А если так сильно хочется — покрасили его красной краской! К названию ближе было бы. И не пришлось бы тогда такой оравой на Наотар тащиться! Глядишь, у Гая покойников меньше было бы… А нам с дядей Толей бегать от джипсов не пришлось бы, как зайцам по меже!»
Постепенно глаза начали привыкать и обрели былую зоркость.
Ну, что там? Вдруг что-то зашевелилось у правой стены бокса…
Там, под грудой останков госпитальной койки, в блестящем хаосе раскрошенной медицинской аппаратуры…
Да, это был василиск. Крупный, трехметровый.
Могучий и беспощадный обитатель наотарских пещер.
Но никаких дополнительных деталей разобрать не получалось.
А ведь для того, чтобы выполнить просьбу Александры, Василисе требовалось рассмотреть для начала хотя бы речевой синтезатор на шее твари!
Девушка помнила, что Гай Титанировая Шкура и виденный ею говорящий василиск в жерле вулкана носили разные синтезаторы. На основании этого она полагала, что у двух разных василисков эти устройства тоже должны отличаться зримым образом… Конечно, это предположение свидетельствовало лишь о том, что Василиса не слишком сильна в логике.
Вдруг — р-раз! — темная масса метнулась к двери, и — два! — в боксе мелькнул обрывок матерчатой обшивки госпитальной койки, и — три! — лоскут светлой материи прилип изнутри к свинцовому стеклу, сделав слепым единственное окошко!
Василиса инстинктивно отшатнулась.
— Он не хочет, чтобы я смотрела?! — воскликнула она, обернувшись к Александре. — Нарочно закрыл стекло?!
— Кажется… Кажется там что-то написано!
Александра была права. На куске кожзаменителя, прижатом василиском к свинцовому стеклу, были коряво выцарапаны какие-то знаки.
— Это фарси, — сразу же определила умница-Александра. — Что неудивительно. Ведь наш клиент родом из Великой Конкордии… Там написано… погоди-ка… «Хочу»… «говорить»… «молодая женщина».
— «Как молодая женщина»? — предположила Василиса. — Тоненьким голоском, кокетливо закатывая глазоньки?
— Да нет. Не «как», а «с». С тобой он хочет говорить, это понятно. Именно ты у нас, по мнению твари, «молодая женщина», — объяснила Александра, внезапно перейдя на «ты», причем в ее голосе, как показалось Василисе, прозвучало уязвленное женское самолюбие.
— А я вообще-то не хочу с ним говорить, — честно призналась Василиса. — Я обещала вам посмотреть на него! А говорить с ним я не обещала!
Александра помолчала, собираясь с мыслями. Наконец спросила:
— Почему? Тебе что, трудно?
— Я его боюсь.
— Приехали… Сама же говорила, что не боишься!
Василиса повернулась и посмотрела на Александру, такую жесткую, такую непреклонную, с вызовом.
— А теперь боюсь.
Хотя в коридоре свет был выключен, тусклого свечения, льющегося сквозь свинцовое стекло бокса, хватало, чтобы различать черты лица собеседницы.
Грозно сведенные на переносице брови Александры не обещали Василисе ничего хорошего. Муромчанка вдруг ощутила, что московитская разведчица обладает страстной, яростной, нечеловеческой силой. Что ладная, гибкая женственность фигуры и одежды Александры обманчива. И что на Василису в упор глядит несгибаемая былинная богатырша. Которая одним-единственным движением может…
Вдруг выражение лица Александры переменилось. Волна гнева схлынула, разведчица полностью восстановила контроль над собой.
— Что ж, может это и неглупо, — сказала она. — Пусть тварь видит: от ее желаний ничего не зависит. Здесь всё решаем мы.
Она обернулась к своим помощникам и бойцам осназ, которые по-прежнему стояли за спинами всей компании с автоматами наперевес.
— Мы переходим к варианту три! — громко скомандовала Александра.
Все присутствующие уже знали, что им делать.
Один боец, приобняв Василису за плечи, оттащил ее назад.
Другой надел ей на голову защитные наушники — с подобными она уже имела дело во время охоты на василиска в жерле вулкана.
К двери бокса выдвинулись четверо осназовцев. Двое опустились на одно колено, еще двое остались стоять, и все они, вскинув автоматы к плечу, взяли дверь изолятора на прицел.
— Дверь сейчас откроется, — пояснила Александра для Василисы. — Мы дадим свет. Твоя задача — все-таки ответить на главный вопрос. Тот василиск или какой-то другой?
Василиса молча кивнула. Она чувствовала, что сейчас не время для уточнений и тем более споров.
Итак, лампы загорелись ярче, дверь распахнулась. Тварь метнулась в дальний угол бокса, инстинктивно уклоняясь от света.
Теперь муромчанка видела василиска во всех подробностях. Во лбу зверя, между глазами, светлело пятно, набранное из фотофорных клеток — пресловутая диадема.
Диадема, напоминающая по форме цветок лотоса с пятью лепестками. А у того василиска, что обещал убить их с дядей Толей на Наотаре, диадема была в виде отпечатка куриной лапы. Это Василиса запомнила сразу и на всю жизнь.
Внезапно аскселерированное чудовище заговорило. И не на фарси, а на русском языке!
— Я хотеть говорить! Я хотеть говорить! Сам! Говорить девушка!
— Ты узнала его? Это тот же василиск? — требовала Александра, полностью игнорируя василиска.
— Не тот. Нет, — замотала головой Василиса.
— Точно? — настаивала Александра. — Ты уверена? Это очень важно!
— Нет! Не тот!! Другой!!!
— Закрывайте! — крикнула Александра. — Закрывайте дверь!
Вдруг василиск, издав фирменное визжание дисковой пилы, споро перебежал… на потолок. Не прекращая движения ни на миг, он серым водопадом стек вниз, на палубу, и резко остановился только у самого комингса двери. Василиск, определенно, уважал силу и прекрасно понимал, что еще один шаг — и автоматы четверых осназовцев превратят его в мясной фарш.
— Говорить! — рявкнул он. — Говорить девушка!
Совершенно невозможно было понять: он в отчаянии? В ярости? Блефует? Искренен?
Василиса чуть подалась вперед, хотела что-то сказать…
Но дверь бокса уже захлопнулась.
— Достаточно. Для первого раза, — решила Александра.
В голосе отважной разведчицы Василисе послышалось с трудом скрываемое облегчение.
Через десять минут они сидели в углу пустующей офицерской трапезной авианосца.
По телу Василисы пробегала нервная дрожь.
Какой же все-таки ужас нагоняет говорящий василиск!
Александра — которая, к слову, сняла гермокостюм и успела переодеться в гражданское платье с непонятной нашивкой «Санконтроль», — угощала свой «ценный кадр» (так разведчица называла Василису) вкусным жасминовым чаем с густо усыпанными маком баранками и душистым, с подкупающей кислинкой, вареньем из фейхоа.
— Ну вот и отлично… Ты у меня умница… — приговаривала она. — Главное мы узнали.
— Но какая… вам разница? — с трудом выговаривая слова, спросила Василиса. — Тот это василиск? Или не тот?
— Разница есть и притом большая, поверь, — нахмурилась Александра.
— Ну и какая? Какая? — Василиса упорствовала.
Конечно, всю правду Александра говорить девчонке не собиралась. В конце концов, она и сама еще не знала, что в этой «всей правде» является настоящей правдой, а что — лишь правдоподобными фантазиями, которые мужчины в очках любят называть красивым словом «гипотезы». Но кое-что она все-таки сказала.
— Василиски входят в список животных повышенного риска. Их акселерация строжайше запрещена международными конвенциями. Которые признаются и клонами. И вот что получается: один разумный василиск — это вроде бы случайность. Можно еще со скрипом поверить, что баловался какой-то ученый маньяк в свободное от работы время… Но два разумных василиска — это уже поточное производство. А кто осуществляет такое производство?
— Кто?
— Ну конечно Конкордия! А кто же еще? Потому что у нас — односторонний мораторий на акселерацию животных, уже четверть века. А у конкордианцев есть минимум одно действующее предприятие, на Ардвисуре. И если бы нам удалось представить нашим дипломатам надежные доказательства серийной акселерации василисков, уж они клонов прищучили бы… — при этих словах Александра сладко прижмурилась, как кошка в ожидании хозяйской сметаны. — Уж прижали бы…
— А как так получилось, что василисками занимаются на Ардвисуре, а поймали вы акселерата на Наотаре? И как вам его, кстати, вообще удалось изловить?! Он же, гадина, такой изворотливый!
В отличие от праздных вопросов, вопросы по существу всегда вызывали у Александры симпатию к собеседнику.
— В том-то и дело, что канал проникновения акселерированных василисков с Ардвисуры на Наотар нам неизвестен. Могли сбежать и пробраться в трюм транспорта, следующего в систему Дромадер. А могли быть доставлены на Наотар какой-то конкордианской спецслужбой вполне сознательно. Втайне от официальных властей, с той или иной целью.
— Сознательно? — Василиса округлила глаза.
— Да.
Подобное лиходейство не помещалось у девушки в сознании. Шутка сказать! Какие-то конкордианцы специально привезли на Наотар умных василисков, те возглавили своих неразумных братьев и всей шайкой-лейкой погубили не меньше десяти человек за один день! Из которых большинство — тоже конкордианцы!
И пока Василиса осознавала масштабы вероятного лиходейства, Александра ответила на второй вопрос девушки. Ответила с торжествующей улыбкой, поскольку операция по захвату василиска составляла предмет ее законной гордости.
— Поймать мы его, скорее всего, не смогли бы. По крайней мере — быстро. Однако нам помог механический мул.
— Которого дядя Толя подстрелил?! — изумилась Василиса.
— В некотором смысле. Когда мы получили оперативную информацию об акселерированном василиске, мы немедленно послали в кратер несколько разведзондов. Первым делом нам попался на глаза механический мул. Самым интересным было то, что судя по открытым лючкам и другим деталям василиск с ним явно возился, пытался вроде как разобрать. Но мой начальник предположил, что не разобрать, а — починить! Это позволило предположить, что акселерированный василиск к нему еще вернется! Тогда мы взяли такого же точно механического мула и «загримировали» его. Нанесли эмблему «Алых Тигров», проделали дыры от пуль, открыли технологические лючки, перепачкали грязью и копотью. Но главное: в его транспортном отсеке, под брюхом, мы разместили баллоны с мощным парализующим газом, а также четыре очень прочных манипулятора. Затем мы дождались яркого солнечного полдня и подменили механического мула. Это, сама понимаешь, было тонким местом плана. Если бы василиски стали свидетелями подмены, они бы, конечно, обходили мула десятой дорогой. Но нам то ли повезло, то ли наш василиск оказался глупее, чем мы о нем думаем. Так или иначе, в ту же ночь он приполз к мулу. Когда он начал в нем ковыряться, мы дистанционно выпустили газ и скомандовали мулу крепко схватить василиска всеми потайными манипуляторами!
Хитрость и технические возможности московитов превосходили всё, что только Василиса могла себе представить. Она даже ничего не сказала, только энергично кивала Александре. Дескать, я оценила, оценила.
— Но, красавица, — Александра поменяла тон, — вот что я тебе скажу. Хочешь ты или нет, а с василиском поговорить тебе придется…
Василиса внутренне возликовала. Она ждала! Ждала именно этого! Теперь самое главное — не продешевить.
— Да боязно мне… — вздохнула она, перепрыгивая из амплуа пытливой школьницы в амплуа «я у мамы дурочка».
— Чего же ты боишься? Послушай, даже если случится невероятное, если даже василиск тебя парализует, мы будем рядом и тебя спасем!
— Все равно боязно мне. Окаменеть боюсь! — настаивала Василиса.
— Так это не смертельно! Откачаем! Нам очень важна любая информация об этих монстрах! Если он сам хочет что-то рассказать — ну так пусть рассказывает!
— Оно, конечно, так, — Василиса жалостно сомкнула брови над переносицей. — Только у нас на Таргитае, когда кому-то что-то нужно, он сперва подарок добрый сулит… Или что-то навроде подарка…
— Ах пода-арок, — радостно протянула Александра. Она наконец поняла, к чему клонит ее «ценный кадр». — Ну и чего же тебе хочется, дорогуша? Шубу соболью? Тройку с бубенцами? Кафтан парчовый?
— Хочу на пилота учиться! — выпалила Василиса.
— На пилота? — Александра отстранилась и посмотрела на девушку оценивающе. Мол, ничего себе заявления!
— На пилота. Флуггер пилотировать желаю!
Но — как назло! — продолжиться их разговору было не суждено. В который уже раз требовательно дилинькнул умный телефон Александры и она убежала секретничать.
Через пару минут голос вахтенного по корабельной трансляции сообщил, что авианосец готовится к маневру. А потому всех просят сесть и «воздержаться от перемещений».
С последними словами вахтенного в трапезную ввалились громкой, похохатывающей гурьбой пилоты в громоздких механизированных скафандрах. Их было человек десять, а то и больше.
На скафандрах пилотов красовались яркие эмблемы с надписью «19 ОАКР» и нагрудные планки «Три Святителя».
Вошедшие опустились на ближайшие ко входу стулья. Оставалось только удивляться как эти бронированные мастодонты не расплющили хрупкую с виду мебель как слон — жестянку.
— Ну повезло так повезло! — громко возмущался один пилот, чьи щеки — видимо, после бритья — отливали едва заметной синевой. — Будем теперь куковать здесь до вечера!
«Расслабься, Лёня», — порекомендовали ему сразу несколько голосов.
А пилот с азиатским разрезом глаз (как выглядят азиаты Василиса узнала, пожив в форте «Вольный») резюмировал общее настроение так:
— Да успеешь ты еще навоеваться! Вот уже агрессор…
Тут «Иван Третий» включил двигатели и на некоторое время все привычно замолчали, пережидая несильные, но все равно малоприятные перегрузки.
Когда авианосец завершил маневр, к пилотам подошла Александра.
— Вы, товарищи, с «Трех Святителей»? — спросила она. — За истребителями?
Соколы занебесья то ли знали Александру лично, то ли им о многом говорила нашивка «Санконтроль», но все они разом вскочили с мест, а их командир (который безошибочно опознавался и по возрасту, и по особому сталистому отсвету в глазах) сообщил:
— Так точно. Эскадрилья И-02 девятнадцатого авиакрыла, «Горынычи» принимать.
— Что же не принимаете?
— Напортачили в штабах. Сперва дали приказ забирать флуггеры и «Гусаром» притащили нас сюда. А здесь говорят, что наши машины подождать надо, там перестановки какие-то сложные в ангарах. Не могут их подать на катапульты.
— К счастью, это вне моей компетенции, — улыбнулась Александра. — Скажите, вы тут еще долго находиться планируете?
— Не меньше часа. Будем обедать, раз уж без дела нас оставили.
— А с вами есть лейтенант Кожемякин? — спросила разведчица.
— У нас их даже два! Хотя сейчас — один, — при этих словах командира все оглянулись на молодого мужчину с крупными чертами лица и аккуратно подстриженной русой бородой. — Вот, извольте, Фрол Кожемякин. А его брат Егор в ангаре задержался, знакомого встретил.
— У меня к вам просьба, товарищ Кожемякин, — сказала Александра. — Тут вашу землячку случайно на корабль занесло. Присмотрите за ней, пожалуйста — я должна ненадолго отлучиться.
Под требовательным взглядом своего командира Кожемякин нехотя согласился.
Хотя и чувствовалось, что возиться с гражданской девчонкой, пусть и «землячкой», ему совершенно не с руки и что он, как настоящий сокол занебесья, хотел бы сейчас лихо мчаться двухвостой кометой сквозь орбиты и траектории.
— Так ты с Мурома? — со вздохом спросил Фрол, присаживаясь рядом с Василисой и лениво теребя пальцем меню, возникшее перед ним на интерактивном стекле стола.
— Я с Таргитая.
— Вот как… А я на Вране родился.
— У шахтеров?
— Ну почти. Наш батя — горный старшина. Безопасностью рудничного дела ведал.
— Вы если с Врана, то, наверное, пельмени любите, — предположила Василиса. Обитатели неуютной планеты Вран имели репутацию отчаянных мясоедов. — Мне Александра говорила, тут повар какой-то особенный, все рекомендуют его пельмени… название у них такое диковинное… — Василиса вызвала свое меню и в два щелчка по столу нашла искомое. — Чучвара, вот! Пельмени чучвара.
— Я о таких и слыхом не слыхивал, — признался Кожемякин.
— Это узбекские народные, — подал голос из-за соседнего стола пилот с азиатским разрезом глаз.
— Рекомендуешь, Ибрагим?
— Если правильно сделаны — пальчики оближешь!
После такой рекламы половина эскадрильи, конечно же, заказала себе эти самые чучвары.
Василиса, которая в компании Александры вроде бы досыта наелась сладостей, вдруг осознала, что и ей пельмешки сейчас представляются чем-то в высшей степени соблазнительным… Эх, была не была!
Набив брюхо тройной порцией чучваров и опорожнив двухлитровый графин компота, Фрол Кожемякин заметно повеселел и подобрел.
— Ну и кто ты есть, девушка по имени Весна?
— Меня Василиса зовут, а никакая не Весна. Василиса Богатеева, воеводина дочь. Из-под Усольска.
— А сюда-то какими судьбами?..
Василиса, которой надоело пересказывать каждому встречному самые ударные главы своей одиссеи, для разнообразия напустила туману:
— Я сейчас при товарище женском офицере из разведки состою, — сказала она. — По особым поручениям. Этой… консультантшей.
Кожемякин обменялся с товарищами за соседним столом, которые вполуха прислушивались к их разговору, взглядами, которые можно было бы назвать многозначительными. Мол, чего только в жизни не бывает.
— Видишь какая ты важная… При товарище Александре… — лукаво улыбнулся Кожемякин. — А я вот простачком, на истребителе летаю.
— Почему «простачком»? Это же так здорово! — с Василисы вмиг слетела вся напускная вальяжность. — А скажите, Фрол, вот вы, как и я, муромский… И как же вас московиты летать пустили? На боевом-то флуггере?
— Я гражданство Российской Директории получил. Точнее даже не получил, а подтвердил. Потому что ото всяких этих муромских «грамот» отказался. Кабы не отказался — тогда б меня из военфлота под зад коленом, это факт.
— А если нет гражданства, как тогда? Получить его можно?
— Раньше было совсем просто. Пишешь заявление, пару анализов сдаешь, ждешь месяц, пока тебя безопасники проверят — и всё, приходи за российским паспортом. Было время — даже американцам гражданство давали! Влёгкую!
— Американцам? — Василиса наморщила лоб. Это поименование говорило ей не больше, чем если бы Кожемякин сказал «альдебаранцам». — А кто это, напомните?
— Да есть народишко один, которому вечно дома не сидится… В общем, когда в Россию орды этих самых нищих американцев и прочих нон-комбатантов полезли, пришлось все процедуры усложнять… Потом начались истории всякие нехорошие с пиратами… А потом еще и муромская эта незалежность! Доусложнялись сейчас до того, что гражданство только за пять лет дают. То есть начинаешь как раньше: приходишь к нашим, пишешь заявление, сдаешь анализы… Но вот потом паспорт ждешь не месяц, а годами! И еще не факт, что ты его вообще получишь!
«У нас»… «Муромская»… «наши»… Василиса отметила, что Кожемякин осознает себя скорее московитом, нежели муромцем!
Это было для нее в новинку. Даже покинув отчий дом по собственной воле, Василиса оставалась муромчанкой и чувствовала свою принадлежность к своему племени каждую минуту. А Фрол, выходит, не чувствовал.
— А как вам, Фрол, вдали от дома живется? — Как можно более деликатно спросила она. — Тоска не гложет?
Спросила — и сразу подумала: «Зря». Ведь, проницательно предположила Василиса, всё равно она сейчас услышит какой-нибудь казенный, бравый ответ вроде: «Во флоте тосковать устав не велит!» Или: «Служба! Не до родных осин…»
Однако Кожемякин ответил иначе.
— Тосковал бы. Еще как тосковал! Думаю даже, не смог бы я на Земле жить. Наплевал бы и на деньги, и на почет воинский, улетел бы домой. Да вот спасибо: Малый Муром помогает!
— Малый Муром? Это где еще?
— В Подмосковье. Целый городок таких как мы с тобой. С нашими порядками. Тротуары деревянные, сбитень на каждом углу, рыбалка великолепная.
— Так вы там живете?
— Ну да. Когда не на службе и не в походе — там.
— А в том городке легко поселиться?
— Как тебе сказать… Желающих много. Но, если ты захочешь, мы с братом за тебя перед городским головой похлопочем. Нам там красавицы очень даже не лишние! А зачем тебе на Землю? В даль такую?
— Да вот хочу на флуггере выучиться! Быть как вы…
— Дело хорошее. Но с твоей муромской «грамотой» вместо нормального российского паспорта… — Фрол задумчиво почесал коротко остриженный затылок.
— Ну так получу паспорт!
Фрол глянул на нее с уважением — мол, ну и решимость!
— Что же, красавица, Бог в помощь. Но помни: придется пять лет ждать!
Тут до Василисы наконец-то дошло. Пять лет. Полторы тысячи дней! Она уже какая взрослая будет! Если не сказать «старая».
— А что, муромчан с грамотами в академии точно-точно не принимают?
— Да откуда мне знать… Сейчас такого понагородили — лукавый ногу сломит! Некоторые наши военные академии учат даже клонов! Но не просто так. Там разные дипломатические хитрости, программы обмена. А вот чтобы японцев принимали или муромчан — никогда не слышал… Есть у меня свояк один, тоже с Врана. В прошлом году пробовал он поступить в Донецкий горный университет. Так что ты думаешь? Не пустили! Экзамены сдал на «отлично», а конкурс — не прошел! Значит что? Значит указание было: муромских незалежников на учебу не брать!
— Выходит, мне в летную академию никак? — глаза Василисы некстати увлажнились.
— Никак, — и, заметив разочарование, если не сказать отчаяние своей собеседницы, Кожемякин попробовал ее утешить:
— Да плюнь ты! Подумаешь, полеты! Ничего хорошего.
Но в голосе Фрола не чувствовалось привычной твердости, врать добросердечный муромчанин не умел.
Поэтому он наклонился к самому уху Василисы и промолвил:
— Что ты у меня-то спрашиваешь, у чурбана… Ты у патронессы своей спроси. Товарищ Александра — она что-то вроде княжны. Может всё! То есть совсем всё. Смекаешь?
Василиса шморгнула красным носом и кротко кивнула. Мол, благодарствую. Мол, сотворю в наилучшем образе.
Василиса открыла глаза и долго не могла заставить себя подняться с койки.
Уютно жужжала вентиляция, пахло свежей хвоей, за иллюминатором мягко светился желтый бок Наотара…
«Нет, это не Наотар, — вспомнила Василиса. — Это его луна, спутник. Называется Ауруша.»
Минувший день с трудом восстанавливался в памяти. Оно и неудивительно: столько всего произошло, а потом еще «Иван Третий» ка-ак начал скакать туда-сюда! В смысле — по Х-матрице.
Что-то там командование мудрило, пока не домудрилось до того, что «Иван Третий», так и не успев отдать лишние истребители пилотам-перегонщикам с борта «Трех Святителей», был отделен от основной эскадры и переставлен на орбиту Ауруши — луны Наотара. Где в компании фрегата «Отважный» должен был кого-то защищать. То ли клонские купольные города на Ауруше, то ли орбитальные станции, то ли всё это вместе…
Уже там, на орбите Ауруши, к «Ивану Третьему» подлетел флуггер «Гусар» — близкий родственник того «Кирасира», на котором Александра вывезла Василису из Рахша.
С «Гусара» на борт авианосца сошел флотский офицер по имени Виталий Чичин, обладатель холеных розовых щечек, уютного брюшка и волнистого темно-русого чуба.
За ним, как и за Александрой, хвостом ходили несколько головорезов в боевых скафандрах осназа.
Также за Чичиным ездил по пятам огромный контейнер для транспортировки опасной фауны. Вроде того, в каком подручные Иеремии Блада увезли василиска-талисман «Алых Тигров», но побогаче, посолидней.
Товарищ Чичин обладал несусветно высокой степенью допуска и имел на руках ворох волшебных бумаг. Они давали ему право немедленно изъять акселерированного василиска и транспортировать его на Землю, в распоряжение глубоко засекреченного отдела Генштаба, носившего никому ничего не говорящее название «Периэксон».
Александра отдавать василиска не хотела.
Между офицерами близких, но все-таки разных структур состоялся резкий разговор. Который перерос в конфликт, урегулировать который была призвана, как ни странно, Василиса.
Василиса к тому времени едва стояла на ногах от усталости — и на корабле, и на ее внутренних часах дело шло к полночи.
Вдруг к ней в каюту (ей досталась двухместная лейтенантская берлога — оба ее бывших постояльца были откомандированы летными наблюдателями на борт флуггеров радиолокационного дозора) вломились Александра с незнакомцем.
Незнакомцем и был Чичин, как позднее объяснили Василисе.
— Вот эту девушку, — сказала Александра, — василиск выбрал для разговора. Он хочет с ней говорить. Только с ней. Вы понимаете, насколько это важно?
— Не понимаю, — отрезал Чичин.
— Ну так я вам объясню! Перед нами уникальный шанс. Акселерированный василиск хочет самостоятельно сообщить человеку нечто важное. Мы обязаны этот шанс использовать!
— А что мешало использовать этот уникальный шанс сегодня днем? — Чичин глумливо заломил бровь.
— То, что Александра не дала мне обещания! — вдруг выпалила Василиса, набравшись храбрости. — А я — я желаю учиться в летной академии! Хотя у меня не ваш, московитский паспорт, а негодящая муромская грамота! И если вы мне паспорт не пообещаете, я ни в жисть не стану с вашим василиском говорить! Потому что я свое здоровье не на свалке нашла! И у меня душа! Нежная, как черничный йогурт!
Повисла пауза. Которая длилась несколько дольше, чем допускали светские приличия. Наконец Александра заговорила.
— Случилось небольшое недоразумение… Но теперь я готова. Готова дать подобное обещание, — твердо сказала Александра, глядя не на Василису, а на Чичина.
— Просто мелодрама какая-то, — проворчал Чичин. — Я, скажу откровенно, не верю ни одному слову, которое можно услышать от василиска! Поэтому ценность таких разговоров для меня — в высшей степени сомнительна!
— Но почему? Почему не верите? — спросила Александра с наивнейшим видом. Будто сама была не в состоянии придумать за Чичина сто самых разных причин не доверять акселерированным инопланетным животным.
Чичин ответил охотно и многословно.
— Начать с того, что это не разумное существо в нашем с вами понимании. Разум — это плод миллионолетней эволюции, плод каждодневной работы, работы головой и руками. Ну или клешнями, если говорить о чоругах. А наотарские василиски что? Обычные крупные хищники. По уровню развития стоят где-то между волком и мартышкой. То, что у нашего василиска на шее висит хитроумное кибернетическое устройство, синтезирующее речь и гоняющее туда-сюда нервные импульсы между мозгом и процессором, еще не значит, что он разумен!
— Вы слабо представляете себе, до чего дошли в этом вопросе клоны… Вам имя Гай Титанировая Шкура о чем-нибудь говорит? — спросила Александра.
Чичин покачал головой.
— Нет. Он тоже василиск?
— Тигр.
— А мы сейчас, кажется, говорим о василиске? Тогда позвольте мне закончить свою мысль. Киберустройство на шее василиска, о содержимом которого мы пока что не имеем ни малейшего представления, создано в Конкордии. Таким образом, можно говорить, что перед нами не василиск, и даже не акселерированный василиск, а… роботизированный боец конкордианского спецназа! Перед нами враг, понимаете? Поведение которого тем более непредсказуемо, что не регулируется ни эмоциями, ни нормами человеческой морали. У него нет чувств. Нет этики. Только симуляция чувств. Симуляция этики. Он может отказаться от любого своего слова мгновенно, без колебаний. Зато его кибермозг спешно анализирует всю поступающую информацию, ловит каждое ваше слово, быстро настраивается на социальные коды людей. Скоро он научится говорить то, что мы хотим услышать. Но это будет не правдой, а отражением наших с вами ожиданий. Это вам ясно?
— Мне лично ясно, — высокомерно вздернула подбородок Александра, — что вам не нравится находиться в зоне боевых действий. Каждая лишняя минута в зоне боевых действий для вас мучительна. И вы готовы цепляться за любые умозрения, лишь бы я сошла с вашего пути и позволила вам спокойно убраться на Землю…
— Вы несправедливы ко мне, — мрачно возразил Чичин.
— Ну пожалуйста, дяденька офицер, — просительно закусив нижнюю губу, простонала Василиса, как будто ей было не восемнадцать, а восемь. — Если я поговорю с василиском, товарищ Александра отправит меня учиться на пилота!
— Да не возьмет тебя никто на пилота учиться, — презрительно отмахнулся Чичин. — Хоть сто раз просись. Ты же муромчанка. А с муромчанами знаешь на каком уровне сейчас решается? Не на нашем. И даже не на уровне начальников наших начальников.
Василиса заплакала. Александра посмотрела на Чичина, как на врага человечества.
Чичин вздохнул, насупился.
Помялся.
Потер ладонью шею.
И сдался.
Однако сдался Чичин с одним условием: сразу после разговора он увозит василиска на Землю. Вне зависимости от полученных результатов.
После завтрака Василису экипировали по последнему слову техники, упаковали в гермокостюм, снабдили защитными очками, наушниками, опутали проводами системы удаленного контроля и прослушивания. Каждый жест, каждое слово Василисы и ее собеседника немедля доводились до сведения Александры и Чичина.
Наконец Василису втолкнули, одну-одинешеньку, в библиотеку.
Да-да, это было книгохранилище библиотеки, совмещенное с читальным залом. Перед боевым походом оттуда, по выражению командира корабля, «вычистили всё барахло к клонской маме».
В итоге образовалось просторное вытянутое помещение. В его торцах серели две капитальные переборки с широкими раздвижными дверьми. Две продольные стены, образованные легкими переборками, были покрыты декоративным пластиком «под дерево» и украшены, как заведено с давних давен в корабельных библиотеках и кают-компаниях, военно-космическими сувенирами.
Тут была модель-копия самого авианосца «Иван Третий». А также флуггеров «Сокол», «Горыныч» и «Белый ворон». И вымпел «За отличную службу 2618 года». И подзорная труба с начищенными до блеска медными частями.
Имелось также искусство, две картины маслом: строительство космодрома Колчак на Новой Земле и юная особа в летнем платьице с рукавами-фонариками среди красных маков, наблюдающая из-под руки взлет гигантского космического корабля в кипении черных дымов, пронизанных оранжевыми молниями.
Как и всюду на авианосце, вдоль потолка (который по-флотски именовался подволоком) тянулись трубы, гофрированные рукава с кабелями, коробчатые магистрали вентиляции.
Было полно и других железок неясной функциональности, среди которых особой грубостью исполнения выделялись несколько толстых стальных скоб, прикрученных к продольным переборкам.
Мебели в библиотеке не было сейчас вообще никакой, если не считать одного стула, который заботливая Александра заранее принесла для Василисы.
Контейнер с пленником стоял в центре библиотеки. Четырьмя цепями он был принайтован к скобам в переборках на тот случай, если авианосец начнет маневрировать с сильными перегрузками или, наоборот, дейнекс-камера выключится и наступит невесомость.
Едва за Василисой сошлись половинки переборочной гермодвери, угрюмый пленник, лежавший на полу контейнера, по-собачьи сел на задние лапы и уставился на гостью черными глазами.
— Здравствуй, моя принцесса, — проговорил он приятным бархатным голосом. — Я скажу важное для меня. Потом отвечу на вопросы. Те вопросы, которые дали тебе офицеры.
«Принцесса» едва не села на пол от неожиданности. Инопланетная тварь говорила по-русски очень чисто. И очень спокойно.
Что-то изменилось. Неужели Чичин прав и василиск быстро обучается, подстраивается под ту среду, в которой очутился? И под те ожидания, которые есть у собеседника? Ведь «принцесса» — это из репертуара обольстителя Стаса!
— Хорошо, — вымолвила наконец Василиса, справившись с замешательством. — Говори.
— Ты должна помочь мне. Я должен вернуться на свою землю. Где рожден.
— На Наотар?
— Наотар, — эхом отозвался василиск. — Должен вернуться на Наотар.
Василиск говорил фразы вроде бы совершенно однозначные, не допускающие различных толкований. Но поскольку по-прежнему отсутствовали привычные для уха гуманоида интонации и акценты, понять тварь было непросто.
Что значит «должен»? Он хочет так, что спасу нет? Или ему в принципе хотелось бы? Должен потому что иначе случится нечто ужасное? Или должен самому себе, голосу своей совести? Или папе обещал? Или детям?
Что уж говорить о том «ты должна», которое относилось к Василисе!
— И как я могу тебе помочь? — спросила она равнодушно.
— Есть много путей… — василиск наклонился к бронестеклу, отделяющему его от собеседницы, и постарался задушевно понизить голос. — Вот один из них. Пройди к двери за твоей спиной и запри ее на ручной штурвал. Пройди к противоположной двери и запри ее на ручной штурвал. Затем вернись к моей тюрьме и отопри ее. Дальше я всё сделаю сам.
Василису услышанное огорошило. Он что ее, за идиотку держит?
Те же мысли возникли и у прослушивающих разговор офицеров.
— Эта гремучая смесь из прямодушия и коварства просто великолепна! — прозвучал в наушниках веселый голос Александры. — Он и впрямь уверен, что общается с Василисой один на один?
— Интересно, как по его мнению Василиса должна отпереть контейнер? — Чичин тоже веселился. — Если там два сейфовых колеса и десять цифр кода?
Василиск будто услышал Чичина.
— Но мою тюрьму ты открыть не сможешь. Нужен код. Ты его не знаешь. Что же, тогда просто… — василиск взял интригующую паузу и с удовольствием выдержал ее.
— Что? — сдалась Василиса. — Что просто?
— Просто запри обе двери, — сказал он. — Тебе бояться нечего. Я ведь не могу покинуть тюрьму.
— Не позволяй ему манипулировать собой, — потребовала Александра. — Категорически откажись.
Впрочем, Василиса подобные вещи понимала нутром и без подсказок.
— Этого не будет, — отрезала она, обращаясь к василиску.
Василиск не стал комментировать ее отказ. Он перешел сразу к следующему пункту программы.
— Есть много других способов, которыми ты можешь помочь мне. Но есть и способы, которыми я могу помочь тебе. Я знаю места, где лежат ценные вещи. Красивые камни. Сокровища. Ты только помоги мне попасть на Наотар. Тогда я скажу тебе, где спрятан клад. Там большие сокровища.
— Да чушь он мелет! Сокровища у него! — взорвался негодованием Чичин. — Вы что, не понимаете?! Это даже не фабулирующий ребенок! Это машина, уныло перебирающая комбинации! Авось пролезет! Потом василиск скажет, что он заколдованный принц! Что Василиса должна открыть контейнер и поцеловать его! Тогда он превратится в загорелого красавца на белом звездолете!
— На то похоже… — с неохотой согласилась Александра. — Можешь закругляться, Василиса.
Но про «красивые камни» девушке было как раз интересно! И она решила, что «закруглится» чуточку попозже.
— А давай наоборот, — предложила Василиса. — Ты мне скажи, где лежат сокровища. Я возьму их и пойму, что тебе можно верить. Тогда я помогу тебе.
Василиск почему-то решил не торговаться (не умел? его кибернетический суфлер просчитал вероятности и решил, что торговаться — неоптимально?). Ответ был неожиданно точным.
— Иди туда, что у вас называется Восточным Лабиринтом. Считай правые ответвления. Войди в шестое ответвление. Иди вперед, там будет озеро. На дне озера лежит клад.
Василиса даже не знала что ответить.
— Спасибо, — наконец сказала она, чтобы не молчать.
Внезапно вознес свой трубный глас корабельный ревун.
Твердый голос вахтенного офицера объявил:
— Внимание! Боевая тревога! Приближаются джипсы! Экипажу занять места по боевому расписанию!
Василису всё это не испугало и даже не взволновало. Авианосец «Иван Третий» представлялся ей надежным, как скала. Даже сам по себе. А уж в составе целого московитского флота!
Василиса уже запамятовала, что вчера их авианосец в сопровождении одного-единственного фрегата специально выставили на орбиту Ауруши, отделив от остальных сил.
Но вот Александра с Чичиным никак не запамятовали. Всполошились они оба не на шутку!
Под аккомпанемент ревуна они бегом ворвались в зал, где сравнительно мирно протекала единственная в своем роде беседа человека с василиском — каждый в сопровождении своих клевретов. С Александрой были осназовцы в черно-серых скафандрах, с Чичиным — осназовцы в темно-оливковых.
— Ну и что теперь прикажете делать? — мрачно осведомился Чичин у Александры. — Если бы не ваша, извините за выражение, конспирология, мы бы уже благополучно вылетели отсюда вместе со спецживотным!
При последнем слове спецживотное в лице василиска зыркнуло на Чичина своим колдовским оком и демонстративно легло, свернувшись по-собачьи в клубочек. «Клубочек», правда, был таких размеров, что ой-ой-ой…
— Вылетели бы в аккурат навстречу джипсам, — язвительно заметила Александра. — Так что скажите спасибо.
Чичин согласился неожиданно легко.
— Пожалуй вы правы. А теперь давайте…
Но что же надлежит «давать», по мнению бравого офицера, Василиса не дослушала.
Ее вниманием завладел оживший монитор корабельной БИС — боевой информационной системы.
Такие имелись во всех отсеках авианосца и использовались для самых разных целей: от выдачи письменных директив, дублирующих сообщения по внутрикорабельной трансляции, до вынесения благодарностей отличившимся членам экипажа и даже поздравлений с днями рожденья.
Однако в ту минуту монитор БИС использовался отнюдь не для поздравлений.
Еще секунду назад на нем горели красные транспаранты:
БОЕВАЯ ТРЕВОГА
ЭКИПАЖУ ЗАНЯТЬ МЕСТА ПО БОЕВОМУ РАСПИСАНИЮ
Теперь же надписи погасли и по монитору поползли разноцветные букашки.
Это была реальная обстановка в космическом пространстве вокруг «Ивана Третьего», переданная тактическими значками.
Если бы не подписи на выносных линиях, сопровождающие все нарисованные объекты, Василиса не поняла бы ничегошеньки.
Но подписи имелись — и характеризовали они обстановку всесторонне.
К авианосцу с нескольких направлений группами, а лучше сказать — плотно сбитыми стаями — сползались джипсы. Джипсы каждой стаи шли так тесно, крыло к крылу, что радары русских кораблей и флуггеров не распознавали отдельные машины.
Будь эта встреча с джипсами для людей первой, они наверняка полагали бы, что имеют дело с уродливыми, дырявыми, утыканными сотнями рогов кораблями инопланетян стометровой ширины и такой же длины. Именно так выглядела каждая стая джипсов для чутких лучей радаров, да и для лазерно-оптических систем тоже.
Но русский военфлот имел самые свежие данные о джипсианской технике и тактике, полученные из конкордианских штабов.
Поэтому каждая инопланетная стая была четко идентифицирована как группа джипсов-гребешков, разобрана электронными мозгами авианосца на отдельные боевые машины и аккуратно пересчитана.
— Сто одиннадцать гребешков! — ахнул Чичин.
— А у нас фрегат и пятьдесят истребителей, — вполголоса пробормотала Александра. — Да и тех в патруле только одна эскадрилья. Остальные еще надо успеть поднять…
— Но зачем джипсам нужно такое плотное построение?! — Штабной теоретик Чичин немного трусил, а потому очень злился, в первую очередь на себя. — Ведь это повышает уязвимость группы от зенитно-ракетного огня на порядок!
— Это повышает уязвимость гребешков. Но не всех аппаратов в группе, — поправила Чичина Александра. — Уязвимость того аппарата, который гребешки защищают, такое построение как раз понижает. И очень существенно.
— Вы о чем? Что именно они защищают?!
— Истребители гребешков образуют живой щит. Который прикрывает ударные машины.
— Какие еще ударные машины?!
— У джипсов есть специализированный летательный аппарат, вооруженный, судя по всему, гразером, то есть гравитационным лазером.
По логике их разговора Чичину полагалось сейчас с прежней интонацией спросить: «Каким еще гравитационным лазером?!» Но на этот раз он, похоже, прекрасно знал, о чем говорит Александра.
— Ах, ну да… Да, конечно, — упавшим голосом сказал он. Легко было понять, что Чичин не ожидает от загадочных джипсианских гразеров ничего хорошего.
— Внимание всем! — прогремела внутрикорабельная трансляция. — Начинаем маневр уклонения!
В тот же миг корпус авианосца сотрясла не какая-нибудь там жиденькая «вибрация», а настоящее землетрясение!
Километровый стальной исполин вильнул в сторону, а потом взбрыкнул, как сорвавшийся с привязи жеребец — и, под аккомпанемент стонущих систем охлаждения, помчался навстречу самой большой стае джипсов. До которой оставалось хорошо если километров двести.
По космическим меркам — рукой подать.
Василиса недоумевала: почему джипсов не расстреляют из всяких там зениток, почему не перехватят рогатую орду чудо-богатыри на «Горынычах»?
На самом же деле, уже произошло и первое, и второе.
Если бы Василиса была опытным космическим бойцом, она за полторы минуты разговора между Александрой и Чичиным успела бы в мельтешении квадратных и круглых тактических маркеров, в снопах траекторий и вспышках кодовых фраз прочитать книгу сверхбыстрого космического боя.
Она узнала бы, что джипсы были обстреляны множеством зенитных ракет с борта фрегата «Отважный». И что фрегат, полностью оправдывая свое название, идет на джипсов полным ходом, непрерывно поливая их огнем лазерных и твердотельных пушек.
Что супостатам также досталось более сотни ракет «Овод» — от флуггеров патрульной эскадрильи.
Что еще четыре сотни таких же ракет несут на борту спешно поднимаемые с авианосца «Горынычи» других эскадрилий — но им требуется время, чтобы эти ракеты применить. Пусть две, пусть три минуты — вроде бы совсем немного… Но минут этих у них уже нет.
А главное, Василиса узнала бы, что за счет своей сверхманевренности джипсы в основной своей массе сумели уклониться от московитских ракет.
И что из восьми ударных джипсов, несущих под брюхом пятидесятиметровые веретёна смертоносных гразеров, пострадали от осколков только два, а на шести других нет и царапины.
Но место всех этих печальных тактических сведений в мозгу Василисы занимали самые простые и поверхностные впечатления.
Вот «Иван Третий» закладывает крутой вираж с перегрузкой (пока еще!) два «же» и все они — Чичин, Александра, Василиса, бойцы осназ — с грохотом падают на палубу, потому что устоять на ногах невозможно.
Контейнер с василиском едет в сторону. Но, предусмотрительно закрепленный, сдвигается лишь на полметра. Стонут натянувшиеся цепи.
Вот перегрузки растут — и Василиса вжимается в палубу, раскинув руки и ноги. Ей кажется, она превратилась в морскую звезду.
И звезда эта вот-вот расплющится в блин…
Через несколько секунд, испытав прилив здорового возмущения, Василиса решила, что нечего носом палубу рыть и перевернулась на спину.
Мигнуло освещение.
Судя по меткам на экране, «Иван Третий» предпринимал попытку разминуться с джипсами на встречных курсах. Но при этом командир корабля стремился иметь солидную скорость бокового скольжения — чтобы сорвать врагам прицеливание их смертоносных гразеров.
В то же время фрегат «Отважный», значительно более подвижный и скоростной, чем «Иван Третий», успел занять позицию строго по курсу авианосца.
Фрегат готовился принять первый удар джипсианских гразеров на себя, спасая своего более ценного подопечного.
Что же касается всех поднятых истребителей, то они, не успев собраться в строй, дрались с джипсами разобщенно и, увы, их тактические отметки на экране гасли одна за другой…
Командир «Ивана Третьего» прибавил тягу двигателей.
Поперечные перегрузки выросли — хотя, казалось бы, куда еще!
Две цепи, которые удерживали узилище василиска с правой стороны, вытянулись в струну. Поддаваясь перегрузкам, миллиметр за миллиметром, выгибалась легкая переборка, к которой цепи крепились.
И все-таки, крепления выдержали бы. Но в этот момент василиск… прыгнул!
Серая туша метнулась от одного края контейнера к другому.
Удар!
Переборка затрещала.
Превозмогая противодействие перегрузок, василиск ползком вернулся на исходную позицию…
— Проклятая тварь! — Прохрипел Чичин. — Угомоните его кто-нибудь!
Но было поздно.
Еще прыжок!
Еще удар!
Человека такая акробатика превратила бы в котлету. Не выдержало бы ни одно земное позвоночное — будь то тигр, волк или морской котик!
Но василиск не был земным позвоночным. Его трехсоткилограммовая туша, чей вес умножался пятикратной перегрузкой, промышленным молотом обрушилась на контейнер изнутри.
Цепь сорвалась вместе с креплением и змеей скользнула по палубе, увлекая за собой кусок лопнувшей переборки.
Вторая цепь, которая осмелилась противостоять нагрузкам в одиночку, не выдержала и пяти секунд…
Контейнер подпрыгнул и со скоростью пушечного ядра помчался по отсеку. На пути попался боец осназ — ударом его отшвырнуло в сторону.
А контейнер, заваливаясь от удара набок, врезался острым углом в дальнюю переборку. Легко пробив титановый лист, он распорол расположенные за листом обшивки трубы и электрические коммуникации. Заискрило, воздух наполнился пластиковой гарью…
Несмотря на перегрузки, Александра умудрилась приподняться на одно колено и выхватила автоматический пистолет.
— Оружие к бою! — скомандовала она осназовцам охрипшим от натуги голосом.
— Это еще зачем? — не понял Чичин.
— Затем, что это попытка побега!
— Куда он денется?! Контейнер целый!
«А вот и нет», — Василисе показалось, что она услышала как василиск произнес эти слова. Хотя как и что она могла услышать?!
Ровно на секунду василиск показал им себя во всей красе.
Глаза его пылали нездешним, звездным огнем.
Кожаный капюшон с ярко-желтым исподом, покрытым алыми полосами, был раскрыт, обнажая все три пары электромагнитных «ушей». Белое пятно диадемы во лбу, похожее то ли на цветок лотоса, то ли на корону с пятью зубцами, изменило цвет и пульсировало, переливаясь упругими перламутровыми волнами.
К слову, капюшон василиска, за счет встопорщенных игл особой палашевидной формы, походил на расправленные крылья и придавал силуэту твари нечто общее с российским государственным орлом.
И если бы на этом сходство исчерпывалось!
В когтях широко расставленных верхних конечностей василиск сжимал два предмета. Но если у российского орла это были всем известные скипетр и держава, то у василиска…
Инопланетная тварь держала два яйца!
Два свежеснесенных яйца василиска.
Тех самых, в которые не верили скептики. Да и Василиса тоже — хотя самолично хвасталась яйценосностью подопечного Буча перед Иеремией Бладом.
Одно яйцо было черным, точно отлитым из самой непроглядной черноты самой глухой ночи.
Другое состояло из сложной композиции благородных минералов. Голубое, полупрозрачное, оно венчалось шапочкой из громадного лилового камня, а внутри яйца зловеще пульсировал янтарно-оранжевый шар.
Покинув амплуа российской гербовой птицы, василиск резко развернулся и швырнул черное яйцо в стену контейнера!
Оказавшись неожиданно хрупким, оно раскололось, выпустив густое облако черной пыли.
Второе яйцо, брошенное вслед за первым, брызнуло каплями золотого огня.
В следующий миг между содержимым двух яиц произошла громкая взрывообразная реакция.
Был ли это обычный тепловой взрыв?
Скорее всего нет.
Настоящий взрыв, даже если бы речь шла о нескольких десятках граммов динамита, в замкнутом объеме контейнера наделал бы таких дел, что даже василиск отправился бы прямиком на кладбище.
Здесь же, скорее всего, удивительный метаболизм василиска создал нечто вроде бинарного химического боеприпаса. Два компонента, стремительно прореагировав, породили агрессивную кислоту, которая воздействовала на бронестекло.
Контейнер треснул.
Василиск, который на пару мгновений замер на полу контейнера, пережидая бурную химическую реакцию, тут же оказался возле трещины.
Он запустил в щель когти всех шести конечностей и, разразившись от натуги криком циркулярной пилы, рванул края в стороны…
Когда Чичин крикнул «Контейнер целый!», Александра, не вдаваясь в дискуссию, бросилась к переборке с гермодверью — той самой переборке, где был укреплен монитор БИС.
Она хотела занять устойчивое положение для стрельбы и заодно нажать на кнопку «Враг в отсеке».
Как только василиск оказался на свободе и часть его туши показалась из-за контейнера, Александра немедленно нажала на спусковой крючок. Пули впились василиску в лапу.
Открыли огонь и двое бойцов осназ.
Несмотря на всю свою прыть, василиск был обречен.
По обе стороны контейнера его подстерегали пули, злые и беспощадные пули прекрасно подготовленных стрелков флотской разведки.
Бежать ему было некуда, оставалось только забиться в щель между треснувшей переборкой и контейнером, который давал хоть какую-то защиту от смертоносного ливня.
— Полезай обратно в контейнер! — приказала Александра. — Немедленно! Мордой вниз, лапы за голову! Иначе застрелим!
На том история побега акселерированного василиска и закончилась бы. Но ударные джипсы, о которых все на минуту позабыли, подали эсмеральдитовую взвесь в боевые каморы своих гразеров…
Заработали адские машины, исчадия древней ксенотехнологии — и обнажились невидимые глазу ножи длиной в пять десятков метров.
Ножи эти, откованные не из стали, а из перекрученной сверхплотным вихревым потоком гравитонов метрики пространства и именуемые в языке людей гравитационными лазерами (а в языке ягну, заклятых врагов джипсов, Длинными Мечами), в отличие от настоящих лазеров имели крохотную дальность действия. Ими можно было бить только в упор.
Но зато от гразеров не существовало защиты — по крайней мере, человеческие технологии такой защиты не знали.
Любой материал алмазной твердости, любая броня поддавались джипсианским гразерам так же легко, как человеческая плоть — скальпелю.
Чтобы поразить корабль противника гразером, ударному джипсу требовалось пройти на расстоянии в десять-двадцать метров от него.
Это было нелегко.
Но зато неотразимая стоячая волна искаженной метрики проникала глубоко в толщу корабельных конструкций, разрывая переборки и палубы, бронепояса и членов экипажа локальными приливными силами, достигающими сотен и даже тысяч «же».
Первый удар принял на себя «Отважный».
Три джипса, поджариваемые сосредоточенным огнем зенитных лазеров, успели полоснуть фрегат своими Длинными Мечами.
Два удара отрубили кораблю носовую оконечность вместе с выносной штурманской рубкой и спонсонами зенитной артиллерии. Большего ущерба эта пара джипсов причинить не успела — инопланетяне взорвались, добитые в упор уцелевшими зенитками.
Но третий джипс прошел вдоль всего левого борта корабля, оставляя за собой страшную борозду. Корабельная атмосфера хлынула наружу мощным потоком. Обломки, посуда, одежда, койки, члены экипажа в окружении облаков сверкающих пылинок выплеснулись из «Отважного», как семечки из переспелого наотарского флорозоида.
Даже в таком плачевном виде корабль мог бы спастись. Но четвертый ударный джипс, резко изменив курс, рубанул гразером по орбитальным маршевым двигателям корабля.
Глубоко во чреве фрегата метрический меч развалил пополам цитадель термоядерного реактора левого борта.
И, продолжая движение по окружности, гразер волной гравитационных искажений размолол в пыль содержимое торпедно-ракетного погреба.
Силумитовая взвесь сдетонировала в атмосфере атомарного висмута, хлещущего из охладительных контуров разрушенного реактора.
Фрегат еще не успел расколоться от внутреннего взрыва, а оставшиеся два ударных джипса уже пронзили гразерами авианосец «Иван Третий»…
Там, где пули Александры, устрашая василиска, только что чеканили аккуратные черные пробоины, теперь ревело призрачное пламя концентрированного зеленого цвета.
Переборка исчезла.
Вместе с ней исчезли контейнер и василиск.
Свистела ускользающая атмосфера.
Рвалась из форсунок пирофорная пена.
Заливался зуммер тревоги.
РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ ОТСЕКА
ПОЖАРНАЯ ТРЕВОГА
ПРИСТУПИТЬ К БОРЬБЕ ЗА ЖИВУЧЕСТЬ
Монитор БИС сыпал алыми буквами, исходил в немом вопле — громкая внутрикорабельная трансляция больше не работала.
Однако по-прежнему действовала персональная радиосвязь скафандров.
— Что случилось?! — закричала Василиса и с ужасом обнаружила, что не слышит звука собственного голоса.
— «Иван Третий» атакован джипсами! — Александра не отвечала Василисе, а пыталась доложить кому-то по рации. — Говорит Браун-Железнова! Как слышите?!
— Уходим из отсека!
С этими словами Чичин — спасибо, не растерялся — подскочил к Василисе, нахлобучил ей на голову шлем и нажал на гермозащелки. Иначе девушка рисковала потерять сознание от резкой декомпрессии и в общей суматохе отдать богу душу.
Тут же выяснилось, что они оказались в западне.
Обе двери, через которые можно было покинуть отсек, заклинило.
Помимо дверей, теоретически можно было воспользоваться огромным проломом в переборке — тем самым, через который в первую же секунду после удара гразера ускользнул василиск.
Но там, в недоброй полутьме пролома, ревело пламя и клубился зловещий желтый дым. Вдобавок именно туда сейчас валились кубические метры пирофора. Лезть в это пекло не решился бы сейчас никто, даже осназовцы в своих боевых скафандрах.
— Надо взрывать дверь, — решила Александра.
— Или переборку, — прибавил Чичин. Он, само собой, имел в виду другую, целую переборку.
— Только, похоже, взрывать нечем, — протрещал по рации один из осназовцев.
— Как эта дрянь вообще горит, воздуха же больше нет? — недоумевал другой.
— А это не обычное горение… — попытался блеснуть умом третий, но его прервала Александра.
— Отставить. Приказываю взорвать дверь. Для этого используем жидкий порох из автоматов.
В последних словах Александры слышалась неуверенность. И конечно же, тут как тут был Чичин со своими возражениями:
— И как вы себе это представляете?
Скорее всего, учитывая нервозность обстановки, в ответ Чичин наслушался бы от горячей Александры грубостей, но, утробно звякнув лопнувшим колоколом, дверь вдруг разломилась на куски и осыпалась на палубу.
И вместе с хлынувшим из соседнего отсека воздухом, в клубах то ли пара, то ли дыма к ним явился…
— Дядя Толя! — радостно взвизгнула Василиса и рванулась к фигуре в серебристом скафандре, сжимающей в руках раструб какого-то загадочного устройства. — Мне про вас говорили…
— Здорово, егоза, — спокойно ответил тот, словно никого, кроме Василисы, и не ожидал увидеть здесь, в одном из бесчисленных помещений попавшего в переделку авианосца.
— Спасибо, выручили, — сказала Александра.
Обойдя дядю Толю с двух сторон, в отсек вбежало несколько военфлотцев.
Облаченные в такие же серебристые скафандры повышенной огнестойкости, они были вооружены разнообразными огнетушителями и аппаратами для ликвидации пробоин быстротвердеющей пеной.
Стало ясно, что непоседливый космический волк дядя Толя, как только на горизонте замаячили джипсы, предпочел покинуть скучные ряды палубных техников и напроситься в одну из аварийно-спасательных партий!
— Выручать — это мы умеем! — бодро ответил дядя Толя. — Раненые есть?
— Один контуженный.
— Сейчас эвакуируем!
Дядя Толя и дальше строил бы из себя начальника, но тут появился инженер-лейтенант Бобырев, который на самом деле возглавлял спасательную партию.
— Слушать в отсеке! — рявкнул он так, что у Василисы зазвенело в ушах. — Члены экипажа корабля есть?
— Нет, — ответила Александра.
— В таком случае, прошу всех немедленно очистить отсек! Анатолий Степанович проводит вас до лифта. — (Василиса подивилась, как уважительно, по отчеству, этот молодцеватый лейтенант назвал ее родненького дядю Толю!) — Все вы должны добраться до ангарной палубы и оставаться там в ожидании дальнейших распоряжений.
Никто не стал спорить, хотя Александра с Чичиным явно жаждали пуститься на поиски василиска.
К лифту дядя Толя с Василисой, опережая всех прочих на десяток метров, потрусили усталой рысцой.
— Крепко нас шарахнули джипсы, да? — спросила Василиса.
— Ага.
— Мы умрем?
— Обязательно, — весело ответил дядя Толя.
— Шутите? Корабль гибнет?
— Да нет пока, хотя приложили нас изрядно.
— И, небось, вот-вот еще добавят?
— Это вряд ли. Сбили уже паскудников!
Дядя Толя сглазил.
Когда вместительный лифт уже был готов принять их всех в свои объятия, последний инопланетный меченосец, расстрелянный ракетами «Горынычей», потерявший половину обшивки и казавшийся уничтоженным, вдруг ожил.
Развернувшись на сто восемьдесят градусов с легкостью, доступной одним лишь джипсам, он полоснул гразером по днищу «Ивана Третьего». И, не выключая свое смертоносное оружие, пошел на таран.
Пол коридора рывком вздыбился под ногами Василисы.
Где-то внизу с басовитым гудением лопались стрингеры.
В открывшихся дверях лифта трещали ослепительной сваркой снопы электрических искр.
Спустя секунду кабина лифта провалилась вниз. Стало ясно, что об этом средстве перемещения им придется забыть…
В коридоре по правую руку от них беззвучно схлопнулись две соседние переборки.
И тогда дядя Толя, по-отцовски крепко схватив Василису за руку, потащил ее в единственном направлении, которое представлялось ему относительно безопасным — налево.
Мигнув, исчезло освещение.
К счастью, сразу выяснилось, что на скафандре дяди Толи горят несколько ярких фонарей, чьи лучи раньше без следа растворялись в ярком коридорном свете. Так что по крайней мере они не очутились в кромешной тьме…
Куда они бегут? Василиса не имела ни малейшего понятия.
Но направление оказалось популярным. Вывернувшись из какого-то потолочного люка, к ним присоединился военфлотец. А затем в их забег влились двое мичманов (один усатый, другой — с ухоженной черной бородкой), выпрыгнувшие из задымленной каюты.
Метров через пятьдесят вся компания уперлась в бронированную дверь, покрытую множеством разноцветных надписей.
Василиса, плохо разбиравшая трафаретные буквы, не успела прочесть ни одной из них — усатый мичман набрал кодовую последовательность на цифровом замке и дверь гостеприимно распахнулась.
Четыре массивных пилотских кресла в центре, на возвышении. Перед каждым — выгнутая подковой консоль с тумблерами, кнопками, рукоятями управления, экранами и шкалами приборов.
Рядом — безбрежный стол на монолитном основании и громадный куб.
Над столом светится голограмма боевой обстановки. На гранях куба — мониторы. Состояние всех систем корабля, диаграммы и цифры, прямая трансляция с видеокамер.
Вдоль стен — однотипные консоли с креслами попроще.
Ничего не горит, не дымится, не сыплет искрами и не взрывается.
И — никого. Ни одной живой души.
— Где мы? Это ходовая рубка? — спросила Василиса.
— Зэ ка пэ, — ответил один из мичманов, тот, что с черной бородкой.
Разговорчивый в тот день дядя Толя снисходительно расшифровал аббревиатуру для Василисы:
— Запасной командный пункт, доця. А проще говоря, боевая рубка корабля. Но не первая, главная, а вторая, запасная.
— Но отсюда ведь тоже можно рулить кораблем? Выходит я права, рубка заодно и ходовая? — настаивала Василиса.
— Права, права, — улыбнулся дядя Толя.
— Но где все? — настороженно проговорил бородатый мичман. — Где вахта?
— Надо немедленно доложить обстановку командиру корабля, — выпалил его усатый товарищ. — Ты сможешь принять управление, в случае чего?
— Вообще-то нет, но если Родина прикажет…
— Боюсь, прикажет. Судя по индикаторам, управление кораблем из ГКП не осуществляется. И связи с ГКП нет.
«ГКП это, стало быть, главный командный пункт», — пояснила сама себе Василиса.
— То есть как это?!
— Наверное, разрушены все коммуникационные магистрали. Или обесточены, что вероятнее. Вникать нам некогда, надо брать управление на себя.
— Вот же ёшкин кот! Придется вспоминать…
Говоря эту фразу, бородатый мичман поворачивался, озираясь по сторонам, и вдруг замер с открытым ртом, не договорив до конца.
— Что вспоминать? — осведомился второй мичман, оборачиваясь. И сам застыл мраморным изваянием.
Что касается сопровождавшего их рядового военфлотца, то он в этот момент вдруг осел на пол — словно в сознании у него выключился свет.
Василиса обернулась.
На нее смотрел василиск.
Он был близко, его гипнотизирующая диадема пульсировала колдовским светом.
Василису защищали специальные очки, которые дала ей Александра. Хитроумное устройство по сложнейшему алгоритму искажало, демодулировало световые частоты таким образом, что мозг не выключался, несмотря на нейроблокирующее воздействие диадемы василиска.
— Сними шлем, моя принцесса, — сказал василиск. — Иначе мне придется убить тебя.
Дядя Толя, увы, тоже был парализован. Со словами «Это кто тут вякает?» он посмотрел в сторону источника звука. Замер на пару мгновений, а потом завалился на спину с основательным грохотом. Его суперскафандр был ох каким тяжелым…
Никакой возможности противостоять монстру у Василисы не было. Ни автомата, ни пистолета, ни даже жалкого ножа.
Василиса хотела что-то сказать. Спросить, потребовать, схитрить…
Но безошибочная интуиция подсказала ей, что одно-два лишних слова могут показаться беспощадному инопланетянину непростительной тратой времени. И он, с легкостью переступив через симпатии к девушке (а есть ли они у него на самом деле, эти симпатии?), предпочтет попросту убить ее, чтоб не возиться.
Оставалось признать свое безоговорочное поражение и подчиниться.
Василиса нащупала на шее те рычажки, которые каких-то десять минут назад защелкнул заботливый Чичин. Поддела их большими пальцами, сняла шлем. В ноздри ударил сильный запах гари и какой-то агрессивной химии.
— Очки сними тоже, — потребовал василиск.
Выбор был небогат: позволить твари парализовать себя, либо принять смерть от ее когтей.
Девушка повиновалась и с вызовом посмотрела прямо в глаза василиска, между которыми пульсировала огненная диадема.
Из защитных приспособлений на муромчанке, вообще-то, оставались еще активные наушники, но василиск их проигнорировал. Вероятно был полностью уверен в том, что достаточно будет парализующего воздействия световых импульсов.
И в самом деле, то была страшная штука. В глазах Василисы взорвалась небывалая радужная бомба. Полыхнули изумрудно-зеленые и сапфирово-синие фейерверки. На переносицу навалилась тяжесть. Мозг точно швырнули на сковородку.
Однако Василиса не ощутила никаких признаков паралича.
И не потеряла сознание.
Мозг Василисы продемонстрировал удивительную устойчивость. Такой позавидовал бы любой из тех бывалых вояк, что лежали в ту минуту бревнами на палубе!
Первая реакция на это открытие была у Василисы самая детская. Ей захотелось прыгать от радости и кричать «Накося, выкуси, гад!»
Но благоразумие мгновенно взяло верх. «Тогда он меня просто загрызет, без затей», — сообразила Василиса.
Принять правильное решение помогло воспоминание, с фотографической ясностью вдруг вспыхнувшее перед ее внутренним взором.
Вечер, лес, сельские молодки у костра и пастух Аврыло, герой недавнего боя с космическими разбойниками.
«Чуем — летят. Я Чижа локтем в бок: „Делаем как Ветеран учил: овцы упадут — и мы падаем. Хоть и защищены головы наши шеломами тайными, а падать надо. Не то пристрелят демоны окаянные.“ И вот появляются они из-за леса. Корабли лиходейские! А жар от них, как из печи! Гром такой, что земля вся трещинами пошла! Всё стадо разом — брык с копыт! Ну и мы с Чижом — брык!»
В качестве иллюстрации вихрастый Аврыло энергично завалился на спину, смешно раскорячив свои короткие ноги-тумбы. Внемлющий ему женский коллектив впечатленно заохал — мол, как хитро придумано!
Василиса, не закрывая глаз, насколько могла расслабилась и упала.
Стукнулась затылком о металлическое ребро ботинка дяди Толи. Едва не зашипела от боли. На глаза навернулись слезы.
Но Аврыло с его историей так плотно завладел сознанием Василисы, что воспоминания стали почти осязаемыми и не уходили, несмотря на всю свою неуместность.
Василисе показалось, что вокруг нее разлиты ароматы луговых трав. Вот пастух бодро вскакивает на ноги, на его широком лице играет торжествующая, почти зловещая улыбка.
«И что вы думаете, девки? Лежим мы с Чижом полёживаем, как два чурбана… Но за сапогом-то у меня пистолет припрятан! Часа своего ждет!»
«Пистолет… — эхом отозвались мысли Василисы. — Пистолет… За сапогом… И все московиты на „Иване Третьем“ пистолет там же носят! Только не за сапогом… Поверх сапога! На икре у них кобура пристегивается! На скафандре специальные шпенечки есть.»
Что делал василиск в ту минуту? Василисе он не отчитывался, а видно ей не было.
Она лежала, голова свернута набок, как бы безвольно, и боялась выдать себя даже движением зрачков.
Однако характерное жужжание регулируемого по высоте ложемента сообщило Василисе квант информации: инопланетянин поудобнее устраивался на месте пилота.
Неужели он умеет пилотировать корабль?
А вдруг умеет? Или думает, что умеет?
Что же он намерен делать?! Куда уроженец Наотара может направиться?
Неужели прямо на Наотар, поближе к своему родному Смеющемуся Курильщику?!
Но авианосец поврежден! Он распанахан гразерами так, что всё держится на честном слове!
Правил василиск к Наотару или нет, но он и впрямь взялся дерзко насиловать органы управления кораблем!
Снова навалилась остохреневшая Василисе хуже самого горького хрена перегрузка.
На василиска немедленно напустился парсер корабля.
— Опасное маневрирование! Полученные боевые повреждения нарушили целостность несущих конструкций корпуса! Следует немедленно уменьшить тягу!
Подтверждая справедливость этого трезвого мнения, где-то в глубине левиафановой туши заныли то ли пиллерсы, то ли стрингеры, то ли еще какие силовые элементы.
Василисе, которая совсем не была специалистом в теме, и то стало ясно, что от «Ивана Третьего» намерена отвалиться корма. Или нос — это как посмотреть.
Но даже сейчас Аврыло не отпускал ее!
«А этот гад басурманский из пулемета поливает! Косит мужиков, что твою рожь! Что делать, девки? Хватаю пистолет в правую руку, — Аврыло показал, как именно он хватает, — хватаю Чижа в левую, и — бегом по полю! Через баранов! Через овец! Через лихих людишек, Ветераном настрелянных! Прямо к басурманину! И из пистолета ему в спину шарах! Шарах! Шарах!»
Парсер надрывался за гранью истерики:
— Протечка в канале ДТ-фабрикатора носовой группы реакторов! Немедленно отключите ручное управление! Автоматика должна сбалансировать энергопотребление!
Василиск реагировал на эти ламентации парадоксально.
Он заголосил что-то на фарси.
Переводчик Василисы исправно работал и она услышала в своих наушниках:
— Над нашей Родиною тучи грозовые,
Враги злокозненные замыслы куют,
Но не страшат нас бури огневые,
Не за курорты ордена дают!
Эта патриотическая песня — хоть и конкордианская, хоть и исполненная самым страшным существом на свете — придала Василисе сил.
«Если уж эту разожравшуюся змею подколодную „не страшат бури огневые“, так чего мне бояться?» — примерно так подумала она, осторожно приподняв голову.
Взгляд Василисы шарил по полу. А вот и он… Пистолет у ближайшего мичмана имелся ровно там, где она и ожидала его увидеть: в легкой кобуре над сапогом.
Внимание василиска было полностью поглощено разгоном авианосца. На него орал парсер, сам он орал песню про «тучи грозовые», а заодно ворочал органами управления. Ко всему прочему, тварь сидела спиной к Василисе.
Девушка, набравшись храбрости, на четвереньках подобралась к парализованному мичману.
Без проблем извлекла из кобуры пистолет (ох, тяжеленный) и — ученая уже! — сняла его с предохранителя. В крошечном окошке ей ободряюще подмигнул счетчик боеприпасов: двадцать, полная обойма.
Вот о чем она в тот момент не задумывалась — это о том, что пистолет ТШ-ОН, он же «Тульский Шандыбина, особого назначения» — автоматический.
То есть нажала один раз на спусковой крючок — а из него пули так и сыплются! А чтобы стрелять одиночными — надо особый флажок слева от казенной части передвинуть.
На флажок Василиса не посмотрела.
Каждый миг промедления грозил стать роковым. Кто знает, какими еще органами чувств обладает василиск? Не заподозрит ли неладное? Не услышит ли ее возню?
Покрепче взяв пистолет обеими руками, она быстрым шагом двинулась к василиску. Работа двигателей авианосца и вызванные ими перегрузки даже помогали. Потому что василиск сейчас зачем-то притормаживал корабль и муромчанка летела вперед, как на крыльях.
Как только из-за спинки кресла показалась вытянутая, в складках сложенного капюшона голова инопланетянина, Василиса вскинула пистолет и, целясь тому в шею, нажала на спусковой крючок.
Пистолет выплюнул порцию пуль.
ТШ-ОН славился феноменальной сбалансированностью, поэтому даже в руках неподготовленного стрелка его повело вверх умеренно. Но повело все равно, оттого в василиска попали только две пули.
Василиса, вскрикнув от неожиданности (она-то рассчитывала на одиночный выстрел), убрала палец со спускового крючка. Но сразу же вернула его на место — все же надобно стрелять еще!
Но раненый василиск вдруг повернул к ней голову и яростная пульсация его диадемы ослепила Василису.
Она выстрелила, но промахнулась.
Василиск завозился, освобождаясь от фиксационных ремней, которыми он предусмотрительно пристегнулся, как заправский пилот.
Видимо, координация его движений была нарушена ранением, так что отстегнуться у него не получалось, и он принялся рвать ремни когтями.
— Ты плохая принцесса, — сообщил синтезатор василиска прежним, совершенно не соответствующим ситуации приятным голосом. — Я спасаю корабль. Спасаю всех вас. Зачем мешаешь?
Внезапно ожили наушники Василисы. В них прозвучал знакомый беспощадный голос:
— Василиса Богатеева, говорит Александра Браун-Железнова. Не можем войти на ЗКП. Подойти к двери и помоги нам.
— Здесь василиск! — выкрикнула муромчанка в пространство. — Я ранила его!
— Ранила — добей!
— Он говорит, что спасает корабль!
— Не верь ни одному его слову! Стреляй!
Василиск вдруг рванулся, да так, что лопнули все искромсанные его когтями ремни, кроме одного. За этот, последний ремень он и зацепился в броске к горлу Василисы. Его смертоносная конечность не достала до муромчанки совсем чуть.
Василиса выпустила в коварную храфстру пять коротких очередей.
Затем побежала к двери.
За спиной расколотый пулями речевой синтезатор василиска издавал тревожное телефонное пиликанье. Сам монстр визжал циркулярной пилой.
Дверь была заблокирована василиском с центрального пульта, но, к счастью, обычный ручной штурвал имел здесь наивысший приоритет.
Когда Чичин осторожно ткнул василиска стволом своего автомата, инопланетянин был уже мертв.
— Говорил же вам, — досадливо сказал Чичин, — сразу надо его вывозить, к черту эти разговоры.
Бои с джипсами продолжались еще две недели. Город Рита полностью исчез с лица Наотара. Рахш так и не был атакован.
Все домны джипсов, за исключением одной, были уничтожены в ходе ожесточенных сражений. Та же участь постигла и некоторые корабли-астероиды. Уцелевшие джипсы ушли.
Российское гражданство, такое необходимое в хозяйстве, Василиса Богатеева получила через три месяца — а вовсе даже не через пять лет, как пророчил лейтенант Фрол Кожемякин.
Что тут сработало? Вмешательство всесильного капитана ГБ Александры Браун-Железновой? Или подписанный лично адмиралом Пантелеевым приказ, отмечающий «Находчивость, мужество и героизм, проявленные Василисой Емельяновной Богатеевой в бою 12 мая 2622 года с инопланетными захватчиками на борту легкого авианосца „Царь Иван Третий“ и приведшие к восстановлению управления кораблем в критической обстановке»?
Кто знает…
Паспорт Василисе выдали вовсе не «обычным порядком», а в торжественной обстановке московского Зала Международной Дружбы, где третий замминистра иностранных дел, дружелюбный розово-резвый коротышка с блестящей лысиной весело пожившего мздоимца выдавал новенькие, хрустящие девственной гербовой бумагой книжечки бывшим иностранным, а ныне российским гражданам, которые, еще в бытность свою иностранцами, «ярко отличились в службе на благо Российской Директории и в преумножении славы народа русского» (так гласила официальная формулировка).
В шеренге «ярко отличившихся» и «преумноживших» помимо Василисы стояли:
— трое изможденных, сутулых конкордианцев с исполненными космической жути глазами (никто из них носить дорогой европейский костюм не умел, отчего вид у них был эксцентрично пафосный);
— один чоруг (соседка Василисы, фигуристая и болтливая американка Мамба Файв, победительница конкурса красоты, шепотом пояснила, что чоруг — светило неврологии, сделавший эпохальный вклад во вселенскую мозговедческую науку, но проклятый своими согражданами за разглашение каких-то жутко сакральных знаний ракообразного народа);
— двое латиноамериканцев, мужчина и женщина (чета Мартинес, исполнители бальных танцев, пожелавшие выступить за Российскую Директорию на всемирном конкурсе и принесшие победу);
— девятеро китайцев (экипаж звездолета «Лотос-6», который в прямом эфире спас от падения в кипящую атмосферу газового гиганта русский орбитальный завод по производству флуггерного топлива);
— …и другие колоритные личности.
Всего паспорта обрели человек пятьдесят — немного даже по меркам Российской Директории, не говоря уже об изнывающем по комфорту и социальной защищенности рукаву Ориона галактики Млечный Путь.
Замминистра пожал каждому свежеиспеченному россиянину руку. Симпатичные дошколята всучили по букету ромашек (свой букет критически настроенная соседка Василисы обозвала «бюджетненьким», не переставая при этом улыбаться во все тридцать два зуба). А затем прозвучала торжественная музыка и начался фуршет (который Мамба охарактеризовала непонятным Василисе словом «афтерпати»).
На фуршете кроме шампанского и миндального печенья поживиться было нечем.
Однако настроения Василисе это не испортило!
Как на крыльях летела она домой — в комнату общежития № 2 для слушателей подкурсов, не выпуская из рук заветную книжку с золоченой державной курочкой на обложке!
Общежитие Василисы располагалось в подмосковном городе Подольске, живописном и неспешном, как вся русская провинция. Принадлежало оно Подольской летной школе пилотов-космонавтов.
Школа сия была известна тем, что женщин-пилотов в ней обучалось немногим меньше, чем мужчин. Это и определило Василисин выбор (она чертовски тосковала по женскому обществу, и даже ночью ей снилось, будто у нее наконец-то появилась подруга!).
Впрочем, не только это. На решение повлияло также то, что ее поддатый и небритый ангел-хранитель дядя Толя был выпускником именно этой достойной альма-матер.
— А вот когда я учился, — разглагольствовал за пивом дядя Толя, — у нас на курсе только три бабы было. Мы их называли «стюардессами», ну, чтобы посильнее унасекомить… Помню, обижались они жутко на этих «стюардесс»… Шипели как кошки, — дядя Толя расплылся в улыбке школьника-озорника, дергающего девочек за косички всуперечь замечаниям училок.
— Еще бы не шипели! Я бы тоже шипела! — насупилась Василиса, которая потихоньку входила в роль будущей студентки.
— А теперь-то чего шипеть… Полный фэ! В смысле феминизм! Скоро мужиков в пилотах не останется, одни бабы, — развел руками дядя Толя. — Что вам там хоть читают на этих подкурсах, а? Выкладывай немедленно!
Василиса собралась с мыслями и начала выкладывать:
— Ну, во-первых, физику. Сложно у меня эта физика идет, занимаюсь дополнительно с кибер-репетитором… Во-вторых, дают математику. Тут полегче, препод говорит, у меня способности… Еще геометрию, химию… С химией у меня провал. Одна радость: при поступлении ее спрашивать не будут.
— Тю… — разочарованно промолвил дядя Толя. — Средняя школа какая-то! Нет хотя бы аэродинамику, астрогацию…
— Астрогацию? Если нам такую заумь сейчас читать, что же мы будем учить, когда поступим? — резонно заметила Василиса.
— Ну вам хоть внутренности флуггера показывали? Чтобы отличали где движок, а где охлаждение?
— Показывали два раза. Есть у нас такая дисциплина — «Основы матчасти». И такой мужчина добрый ее ведет, Василь Петрович. Он нас стишку научил.
— Какому еще?
— «Весь в мазуте и в тавоте, но зато служу на флоте!» — продекламировала Василиса и радостно улыбнулась.
— Этому стишку лет шестьсот, я так думаю, — в благодушной рассеянности заметил дядя Толя. — И лет четыреста уже никакого мазута с тавотом на флоте нет.
— Какая разница? Рифма «тавоте» — «флоте» прикольная.
Пилот тайком ухмыльнулся. Слово «прикольная» Василиса раньше не употребляла, как и все муромчане. И вдруг — начала. Что ни день, то метаморфозы!
— Ну а у вас как дела? — спросила Василиса, разумея хлопоты дяди Толи по возвращению себе честного имени, а также нормальных документов и занятию нетрапперского жизненного курса.
Дядя Толя сразу посерьезнел и взял привычный для разговоров на эту тему натужно-беззаботный тон.
— Докладываю. Оказалось, халатность, которую я допустил, не такая уж и роковая. Никто ведь не погиб… Чудом, между прочим! Отчего я тогда так запаниковал?.. Ну а материальные убытки я, конечно, возмещу. Буду работать, выплачивать… Тем более, есть судебное решение. В общем, я как бы теперь условно-досрочно освобожден… Да и срок давности уже подступает — ведь не погиб никто! Спасибо Александре твоей! Она таких зубастых адвокатов привела! Порвали обвинителя, как тузик грелку! В два счета доказали прокурору Зозуле, что я уже четыре раза искупил свою вину кровью! И что в трудных условиях я всегда был на стороне интересов Российской Директории!
— А что с пиратами дружили? Это вам не припомнили? — понизив голос до полушепота, поинтересовалась Василиса.
— Пираты меня, чтоб ты знала, егоза, противозаконно удерживали. Удерживали против моей воли, — дядя Толя сделал официальное, исполненное поддельного внутреннего благородства лицо.
— Это вас адвокаты подучили так говорить! — со свойственным себе простодушием догадалась Василиса.
— Тс-с! — дядя Толя приложил к губам указательный палец.
Василиса степенно кивнула — мол, не маленькая.
— То есть получается, если вас суд оправдал, не надо было столько лет прятаться? От семьи скрываться, смерть свою инсценировать?
— Это с какой стороны посмотреть. Если с религиозной, метафизической — так я многое понял. А также осмыслил и усвоил. Говорю это, доця, без всякой иронии… А если бы не та история, может и жил бы дальше чурбаном, ни о чем настоящем понятия не имеющим.
— А как ваша жена? Как дочка?
— Ну, Ангелина — та просто взяла да замуж вышла, это я на ее страничке прочитал. За шишку какую-то из Министерства Путей Сообщения. Пачка у мужа толстая, глазки свиные. Тот еще зятек у меня, чувствую… А жена… Как тебе сказать… У нас ведь с Наташкой накануне моего таинственного исчезновения с острова Сокотра все совсем плохо было. Ну, в плане взаимоотношений… А будь лучше, так я никогда бы так и не поступил. Я бы в тюрьме честно сидел, лишь бы только иметь возможность с любимой женой общаться, пусть и через решетку… А так… В общем, Наталья тоже замуж вышла. За кого — не ведаю… Но зная ее вкусы, думаю за какого-нибудь чистенького тихоню вроде преподавателя фарси в военной академии. Чтобы интеллигентный был и не пьющий. Заморыш какой-нибудь… Но я ее не виню, ты не думай! Я же считался «без вести пропавшим»! Так что сейчас буду с ней разводиться, поскольку теперь, когда я внезапно нашелся, она вроде как двоемужница…
Василиса испуганно ахнула. По понятиям Большого Мурома такое преступление каралось ни много ни мало — смертной казнью!
— В общем, чтобы под монастырь Натаху не подводить, сейчас я с ней быстро-быстро развожусь… И разведусь, конечно!
— А потом?
— Что — «потом»? — дядя Толя вытаращил глаза. — Ты хочешь знать, не собираюсь ли я бабца какого себе завести?
Василиса пожала плечами — мол, понимайте как хотите.
— Пока не знаю. Раньше не до того было… А теперь, что называется, пуркуа бы и не па? — дядя Толя подбоченился и послал куда-то за сцену галантную улыбочку ловеласа, выходящего на тропу войны.
Василиса с дядей Толей встречались часто.
Начать с того, что пилот теперь жил в Малом Муроме. Снял там себе избу с прилагающейся кибер-горничной, развел огород, в свободное время квасил капусту, курил вино, варил пиво и мочил грибы, а раз в неделю топил баню. И вообще жил ровно так, как будто находился в каком-нибудь Красноселье, а не на окраине Боровска, под боком у безумного мегаполиса Москва.
Именно дядя Толя еженедельно приносил Василисе свежие новости. Еще бы! Ведь, в отличие от Василисы, он ежедневно смотрел визор.
— А вот вчера, прикинь? — как-то сказал дядя Толя Василисе. — Малец этот… Пострел…
— Какой еще? — устало спросила Василиса. Дядя Толя явился к ней в десятом часу подшофе чуть более чем полностью. Однако способности к членораздельной речи каким-то чудом не утрачивал.
— Ну, Бэджад этот… Саванэ.
— Что за…нэ? — клонские имена по-прежнему давались Василисе с трудом.
— Ну парень, помнишь, которого мы с тобой из окопа видели? У тех егерей? Которые потом по комбайну садили из пулемета?
— А кого мы видели, дядь Толь? Запамятовала!
— Ну помнишь фермеры? Которые петрушку свою от комбайнов охраняли? А наш сержант им в матюгальник кричит: заворачивай, харэ балдеть, не провоцируй джипсов! А они ему: иди-ка лесом, мы защищаем свою ботву от алчного врага и имели тебя во всю ивановскую! Ты еще сказала, что случись такой расколбас на твоем родном Таргитае, так твои родичи вели бы себя точно так же, как эти клоны!
— А-а! Вспомнила! — Василиса хлопнула себя ладошкой по лбу.
Как далеко всё это было от нее нынешней! Как будто тысячу лет назад происходило! А вот от дяди Толи, выходит, не так уж далеко.
— Так вот установили, — продолжал дядя Толя и глаза его горели, — что малец этот, подросток, самым первым в джипсов выстрелил! С него-то все и началось! С ружбайки его допотопной! Из искры возгорелось пламя! И, вообрази, он теперь герой! Не покорился! Поднялся на защиту родной земли! Вчера по визору смотрел — туши свет! Ему, этому Бэджаду, посмертно высший орден Конкордии дали! И ладно бы только орден! На том месте, где петрушка ихняя колосилась, памятник вчера открыли! Из бронзы! Выглядит памятничек во как: такие страхолюдища прут, это как бы джипсы, а у парня — в каждой бронзовой руке по молнии, и эти молнии он, значит, в нечисть мечет. Отлито некачественно, пропорции не выдержаны, со всех сторон триумф косорукости… Впрочем, со скульптурой у клонов всегда проблемы, это не одним мной подмечено.
— Сколько вы всего знаете! — искренне восхитилась Василиса. — А нам с вами памятник там случайно не поставили? Мы же как старались — Прибежище Душ обороняли!
— Нам? Держи карман шире! — гоготнул дядя Толя. — Но вчера в передаче я видел, не поверишь, эту гламурную химичку, ну, с глазами такими, как в мультиках, — дядя Толя показал, сомкнув кольцом указательный и большой пальцы, какими именно глазами.
— Пакизу?
— Ну да! Так она сказала, что они с физруком этим крутым, забыл фамилию, подали заявление в Комитет по Делам Личности! Там репортаж был про то, что, мол, за три недели показательно отстроили дотла разрушенную Риту, и теперь у них там под каждым кустом молодожены, да вдобавок вернулись эвакуированные. Вот и физрук с химичкой молодожены!
— Ого! — обрадовалась за далеких товарищей Василиса. — Быстро это у них!
— А у клонов всегда все быстро в матримониях! Жопы голые, приданого никакого не заведено за девками давать, как у вас, у муромчан… Все, что нужно молодой семье — поступает от добренького государства! Правда, дает оно очень мало. И плохого качества. Но — дает. И все довольны, громко ликуют, поют и танцуют народные танцы, перед тем как отправиться спать на односпальную кровать валетом, под брезентовое одеяльце.
— А Иннуш? Ну, который лилипут? Он как, жив? В передаче не показывали?
— Не показывали. Но я и сам тебе, без передачи всё про него скажу как на духу. Наверняка после геройств своих и наших получил твой Иннуш повышение. И стал не просто технологом, а мега-обер-главным технологом милостью Счастливой Звезды. Ну, той самой, именем которой названо Прибежище Душ… И теперь служит Лону Родины втрое усерднее, чем раньше. Также и без передачи тебе поведаю, что кондиционер Педагогического комбината по-прежнему не починили. Потому что починить его невозможно в принципе. Его можно только выкинуть и заменить на новый!
Василиса кивнула. Теперь, когда прошло столько времени, она вспоминала свою работу на кухне школьной столовой с какой-то необъяснимой нежностью. Как будто каждая картошка, которая там прошла через ее руки, была сделана из волшебной эссенции высшей какой-то заботы.
Имелись у Василисы с дядей Толей и темы, на которые они никогда не говорили.
Например, василиск. И даже шире — василиски.
Хотя Василиса и запомнила дословно всё сказанное инопланетянином насчет клада в Восточном Лабиринте вулкана Смеющийся Курильщик, предпринимать что-либо она пока не решалась.
Скажешь дяде Толе — засмеет.
Или вот взять, к примеру, Александру — она принципиально не верила ни одному слову «подлой твари». И наотрез отказалась «тратить хотя бы один литр казенного топлива на всю эту ерунду».
Но интуиция подсказывала Василисе, что не зря, нет, не зря она узнала про озеро в Восточном Лабиринте! И что когда-нибудь, когда у нее появятся верные друзья-единомышленники и хоть какой-то флуггер, она обязательно вернется туда, на Наотар. Вернется за штурвалом своей машины. И вспомнит ту, давнюю себя, что готовила клюквенный мусс интернациональной банде трапперов из клана «Алые Тигры».
Василиса была уверена: это стоит того.
Может быть, сокровищ в расхожем смысле она в Восточном Лабиринте и не отыщет. Но ведь отыщет какие-то другие сокровища — может быть, сокровища собственного духа?
Но если с дядей Толей они о василисках не обмолвились ни словом, то с Александрой, Чичиным, а также многочисленными и едва различимыми между собой подручными последнего, Василиса наговорилась всласть.
— …Уважаемая Василиса Емельяновна! Внимательно проанализируйте свои ощущения во время нахождения на ЗКП авианосца «Царь Иван Третий». И, пожалуйста, запишите их в виде текста…
— …Превосходно! А теперь, будьте добры, нарисуйте вот этой гуашью рисунок, который наиболее точно отражал бы ваши переживания на ЗКП…
— Но не умею рисовать! — робко возражала Василиса.
— Здесь у нас никто не умеет! Но все рисуют! Некоторые даже втягиваются, — Чичин глумливо подмигнул коллеге, как видно, имея в виду некоего общего сослуживца по отделу «Периэксон».
В общем, послушная Василиса не жалея сил рисовала, описывала ощущения, отвечала на тесты, проходила сканирование мозга.
Проект «Периэксон» бился над вопросом (и даже не особо скрывал это от Василисы): почему именно чувствительную девушку не парализовали оптические атаки василиска, как это произошло со всеми остальными, грубыми и невпечатлительными, звездолетчиками?
Но ответов не находилось.
В итоге Чичину сотоварищи пришлось принять гипотезу, что у Василисы возник к пси-воздействиям василисков своего рода иммунитет еще в форте «Вольный», когда она неделями ухаживала за особью по имени Буч.
Кстати, про форт «Вольный» Василиса тоже немало рассказывала ответственным товарищам. Правда, эти были не из отдела «Периэксон» (где, как поняла Василиса, гнездились мечтатели, интеллигенты и душки).
Те, вторые товарищи всё больше напирали на систему организации караулов, количество огневых точек, расположение посадочных площадок, а также личные алкогольные пристрастия трапперских вожаков и бригадиров.
К слову, один из этих товарищей — со смешной фамилией Федотик и совершенно несмешными глазами головореза-практика — еще совсем недавно служил на знакомом Василисе авианосце «Царь Иван Третий».
Он рассказал муромчанке, что корабль все-таки не пережил Наотарский конфликт.
Да, в тот знаменательный день гремучий тандем василиска и Василисы парадоксальным образом спас «Ивана Третьего». Последний смертоносный импульс джипсианского гразера не достиг реакторов корабля, потому что бедовый инопланетянин резко «газанул» и выдернул авианосец из-под удара. А затем уже Василиса помогла «Ивану Третьему», убив василиска — который требовал от двигателей запредельной тяги, что обещало привести и к взрыву носовой реакторной группы, и к разлому корабля из-за перегрузок.
Но через несколько дней джипсы «Ивана Третьего», почти подготовленного к буксировке с орбиты Ауруши прочь, все-таки добили. Это случилось во время большого сражения, в которое был втянут весь Экспедиционный Флот и прикрыть поврежденный авианосец было нечем. Две группы озверевших гребешков набросились на «Ивана Третьего», словно голодные пираньи, и все-таки развалили его пополам, стреляя из скорострельных рентгеновских лазеров внутрь огромных пробоин, полученных кораблем в предыдущем бою.
Конечно, большая часть экипажа смогла спастись. Но вот спасти корабль не было никакой возможности.
Федотик близко к сердцу принимал гибель родного авианосца и пытался забыться в работе.
— Так откуда, вы говорите, Василиса Емельяновна, происходит этот опасный пират, Иеремия Блад? Из Луизианы?
Василиса кивала — она уже трижды рассказывала всё, что знала. И показывала дареное зеркальце с монограммой. И даже нашла трость, похожую на трость Иеремии Блада, в каталоге дорогих аксессуаров — слоновая кость, ручное исполнение, восемьсот терро.
За всеми этими делами — подкурсами, собеседованиями, свидетельскими показаниями и часами в роли подопытной мартышки и художницы — у Василисы совершенно не оставалось свободного времени.
Лишь иногда она позволяла себе поваляться в соленой ванне с пеной или поглядеть «Первый Женский». К вопросу о пене и женском — спецжурналиста Станислава Стеценко она больше никогда не встречала и ничего о нем не слышала.
Однажды, в Москве, где она была на пешей экскурсии вместе с другими девчонками с подкурсов, Василиса увидела на лавочке, прямо возле Чистого пруда, что на Бульварном кольце, Герду — девушку с глазами цвета аквамарина (или девушку, как две капли воды на Герду похожую.)
День был дождливый и холодный. Герда сидела на лавочке и грела руки о стаканчик с капуччино. На стаканчике — логотип ближайшей закусочной быстрого питания. Дымчатые волосы Герды были забраны в конский хвост, а воротник зеленого кашемирового пальто поднят.
Лицо Герды уже не было таким убийственно-печальным, каким запомнила его Василиса, когда та, пьяная от горя, рассказывала зрителям свою историю. Оно было стылым, как ноябрьский воздух. Чу! Вдруг в кармане у Герды задрожал телефон. Девушка поднесла к уху трубку. Вмиг выражение ее лица переменилось — нежданно на нем расцвела улыбка, в которой были и надежда, и ожидание грядущего счастья.
И Василиса улыбнулась вместе с Гердой…
Домой Василиса все-таки написала — переборов гордость, обиду и детское желание быть взрослой.
Написала в тот самый день, когда на практических занятиях первого курса она впервые подняла в воздух старенькую «Малагу». (Пусть и в присутствии инструктора, пусть и при автопилоте, включенном в режим ассистента, но все-таки — сама, занимая место первого пилота!)
«Дорогие мои тятя и братцы! Пишу вам я, ваша дочь и сестрица Василиса Богатеева. Я жива, здорова, сыта и устроена во всех своих потребах, брегома нашими богами и затейницей-судьбой. Живу в достатке, близ стольного града Москвы, отца городов русских…»
Василиса написала практически обо всем, утаив разве что свое знакомство с дядей Толей, месяцы в зверинце у «Алых Тигров», охоту на василиска в кратере вулкана, работу в Прибежище Душ имени Счастливой Звезды, нападение джипсов на Наотар, бегство из Риты на монорельсе, чувственные дни в гостинице «Ипподром» и предательство Стаса, а также космический бой авианосца «Царь Иван Третий» с джипсами и беседы с акселерированным василиском. Зато она немало места посвятила изучаемым предметам, портретам одногруппниц и одногруппников, а также рассказам про московитские обыкновения.
«А в мовницу они тут ходют не по четвергам и не по субботам, а каждый день, по утрам. Да и мовница зовется у них „баней“, „сауной“, а иногда „душем“. Встают же по утрам они не с петухами, а с будильником, который есть штука зело зловредная и ненадежная…»
Ответа она ждала с замиранием сердца.
И дождалась — не прошло и трех месяцев, как курьер почтовой службы «Муромская скорая» принес ей пухлый пакет. Василиса сразу узнала крупный, округлый почерк старшего братца Николы.
«Несказанно рады, милая сестрица наша, изобилию и преуспеянию твоему! И хотя тятя велел передать, что гневаются, также велел передать, что простил и великодушно ждет в гости свою Василисушку…»
Письмо обстоятельно повествовало о жизни деревни Красноселье. И новостей в нем было как гороха в мешке!
Пастух Чиж зашиб спину, грохнувшись по пьяному делу с лестницы. Алеша сбрил бороду, поддавшись наущению Ветерана и над ним теперь смеются даже дети. Голуба родила двойню — девочку и мальчика. Волхв женился на девке из Новгорода Златовратного, что приехала снимать про него фильму для визора, а уехать духом так и не собралась.
Рожь уродила добрая. А вот картоматы — дрянь, зеленые, водянистые. Волхв Осьмиглаз сказал, что зима будет дождливая, и что речка наверняка разольется. Оттого на общественных полях сеять в этом году не станут, чтоб не погнило. Зато навоза запасли, чтоб на гряды класть — втрое от прошлого года.
Наконец главная новость: Ветеран и его новоиспеченная охотничья ватага ездили на трофейном багги за три леса, искать ценного зверя. И подстрелили такое! Небывалое! Настоящее чудо-юдо! Туша как у свиньи! Рыло как у осетра! А ног — восемь штук и все резвые! Откуда взялось чудо? Не ясно. Мясо несъедобное, шкура бесполезная, как у лягушки, разве что детям потеха. Неделю на тварь всем селом глядели, пока та от голода не околела.
Рисунок чуда-юда, выполненный методичным Василисиным братцем, к письму прилагался.
«Выходит, не соврал дядя Толя насчет того пятна, которое муравьи сделали пригодным для нашего, русского люда среди чащоб Таргитайских… Выходит, если к краю той благословенной зоны приблизиться, сразу вместо нашинских волков да медведей местные таргитайские чуды-юды начинают охотникам попадаться», — вздохнула Василиса, разглядывая рисунок.
Вначале она думала сразу же написать своим про это, открытое ей дядей Толей, обстоятельство. А потом решила погодить. Еще подумают, что она в уме повредилась!
«А род матеньки нашей, Златы, как узнал про твои дела, передал тебе драгоценности материны, что теперь тебе по совершеннолетию причитаются — жемчуга речные, серьги да кольца золота червонного, яхонты нашейные и одеяния парчовые, а также убрусы, серебром расшитые…»
Василиса очарованно вздохнула. Как нравились ей все эти вещи, старинные, волшебные, ослепительно искусные, когда она была вертлявой отроковицей!
Как мечтала она о дне, когда по праву сможет носить их!
А теперь…
А теперь ей и одеть-то их некуда. Разве что на один из тех пиров, с гуслярами и медом, что раз в месяц устраиваются в Малом Муроме ее бывшими соотечественниками и примкнувшим к ним дядей Толей. Вот где кафтаны, сарафаны, кокошники, да сапожки сафьяновые…
Василиса вложила в конверт свою черно-белую фотографию — она за штурвалом флуггера, а волосы лежат на плечах красивыми волнами, по последней московитской моде — в широкий конверт, написала на конверте «Емельяну Богатееву, деревня Красноселье, планета Таргитай», наклеила марки, целых шестнадцать штук, каждая с улыбающимся лицом Юрия Гагарина, и поплелась на почту, отправлять.
К О Н Е Ц
© Александр Зорич, май — ноябрь 2011 г.
1. Завтра война
2. Без пощады
3. Время — московское!
1. На корабле утро
1. Пилот мечты
2. Пилот вне закона
3. Пилот особого назначения
4. Пилот на войне
1. Пилот-девица
1. Три капитана
2. Звездопроходцы
1. Повести о космосе
http://www.zorich.ru — Официальный сайт писателя. О книгах и сценариях: оперативно, подробно, увлекательно.
http://www.zorichbooks.com — Официальный книжный магазин Александра Зорича. Все книги мастера в популярных электронных форматах. Абсолютная оперативность: заплатил, скачал, читай.
http://www.zavtra-voina.ru — Вселенная «Завтра война».
Всё о самом популярном отечественном военно-фантастическом проекте и космических флотах XXVII века. Книги, иллюстрации, энциклопедия.
http://www.xlegio.ru — X Legio. Военно-исторический портал Античности и Средних Веков.
Допороховая артиллерия. Боевые корабли. Осадная техника.
Армии. Оружие. Экипировка. Сражения.
Александр Зорич создал этот сайт в 1999 году и с тех пор X Legio остается одним из лучших исторических ресурсов интернета.
http://www.medievalmuseum.ru — Музей Средневековья. История. Культура. Тайны.
Новый проект Александра Зорича, открытый в 2012 году, отправит вас во времена рыцарей, королей, крестовых походов.
Сотни статей, тысячи иллюстраций.
http://zorich.livejournal.com — Официальный блог Александра Зорича.
http://zorich-zv.livejournal.com — Официальный блог Вселенной «Завтра война».