Слейды уселись завтракать, даже не успев толком проснуться. Корабль прибыл: они слышали заунывный свисток, когда он вошел в порт глухой ночной порой. Теперь оставалось лишь подняться на борт вместе с багажом. Вчера вечером, когда они вернулись с прогулки на сон грядущий по пустынному городу, хозяин сказал им, чтобы не беспокоились: ночной портье разбудит их в полшестого, а завтрак подадут в столовой в шесть. Сейчас было без двадцати семь. Посреди комнаты чернокожая женщина мыла на коленях и так уже чистый дощатый пол. Больше не видно было никого, лишь с кухни доносились слабые звуки. Они предположили, что кто-то готовит кофе, который наконец убедит их в том, что они живы. Со стола еще не убрали после вчерашнего ужина: повсюду стояли мисочки с недоеденным десертом.

— Если мы опоздаем, я покончу с собой, — заявила она.

— О Господи, — затем, словно поправляя себя, он сказал: — Мы не опоздаем.

За окном утренний туман капал с одного бананового листа на другой. Часы над буфетом тикали быстро и громко. «Бомба с часовым механизмом», — подумал доктор Слейд, глянув на мокрую зелень гостиничного сада.

— Только не нервничай, — сказал он, зевая. — У нас еще уйма времени.

Разница между обычным расслабленным зевком и этой напряженной дрожью, судорожно поднимавшейся снизу живота, была велика. Он сосчитал до десяти и вскочил.

— Да где же этот чертов кофе? — закричал он вдруг в ярости, обернувшись к двери кухни. В столовую вошла грузная розоволицая женщина; приблизившись к ней, он заметил ее румяные щеки, и мимоходом задал себе вопрос, не жена ли это хозяина. Не успел доктор Слейд невнятно пробормотать: «Buejnos días»,[1] а она уже здоровалась с ним по-английски, широко улыбаясь. Он направился в сторону звуков с кухни и очутился в темной пещере, где заспанный негр раздувал огонь в очаге с дымящимися дровами.:

— Café! Café! — заорал доктор Слейд.

Мужчина указал на сад, и доктор Слейд шагнул в дверь на крупный песок. Под молодыми папайя ми росли кусты пойнсеттии: цветы напоминали красную папиросную бумагу. Выругавшись, он вернулся в столовую через боковую дверь и увидел пар, поднимавшийся над двумя чашками кофе на столе, Миссис Слейд в комнате уже не было.

Как можно упустить такую заманчивую возможность — выпить кофе, пока он еще горячий, хоть и с привычной добавкой сгущенного молока. Он сел. «Удачно сходила, — скажет он, когда она вернется. Или: — За пищеварением тоже нужно следить». На улице, прямо под окном, бешено лаяла собака и слышались возбужденные голоса. «Если и впрямь туго со временем, нужно дорожить каждой секундой. Просто необходимо делать все в свое время».

Появилась девушка с тарелкой хлеба.

— Hay mantequilla?[2] — спросил он ее. Та уставилась на него, пожала плечами и сказала, что сходит посмотрит. Он крикнул ей вдогонку, чтобы принесла еще одну чашку кофе, и взглянул на часы: без двенадцати семь.

Он услышал за спиной стук каблуков, быстро приближавшийся от вестибюля. Но не успел поставить чашку и обернуться, а миссис Слейд уже подошла к столу. Она уселась с довольным, сосредоточенным видом.

— Смех, да и только, — сказала она про себя и стала попивать кофе, пока он ждал объяснений. Девушка вернулась без масла, но с двумя тарелками яичницы с ветчиной. Прежде чем приступить к еде, он спросил:

— Что?

Миссис Слейд, похоже, его не услышала и с аппетитом набросилась на завтрак.

Пристань находилась в конце улицы, и оттуда был виден корабль — огромный и неподвижный посреди округлой бухты. Моторная лодка с зеленым тентом несколько раз пересекла прозрачную воду между пристанью и судном, пока они стояли в очереди перед таможенным навесом.

— Все-таки день будет отличный, — удовлетворенно возвестил доктор Слейд. — Туман был просто декорацией.

Он поставил портфель на землю, прислонив его к ноге.

— С них станет — сняться с якоря и тронуться в путь, пока мы стоим здесь и ждем, — хмуро сказала миссис Слейд.

Доктор Слейд рассмеялся. Если бы такое и впрямь произошло, у него было бы еще больше возражений, но по собственному опыту он знал, что мир устроен разумно.

— Надеюсь, они хотя бы умеют готовить ледяной дайкири, — сказал он, и это замечание, видимо, на мгновение успокоило ее.

Моторная лодочка с пыхтением подошла к пристани, и из нее вылезла крупная розовощекая женщина с широким лбом, блестевшим от пота. В руке она держала какие-то документы, которыми помахала двум мужчинам в форме, стоявшим поблизости; те указали на таможенный навес.

— Взгляни-ка на нашу чокнутую, — увлеченно сказал доктор Слейд. — Ну не прелесть? Она уже успела побывать на корабле и вернуться.

— Она забыла кредитное письмо, — ответила миссис Слейд.

Доктор взглянул на свою жену:

— Откуда ты знаешь?

— Сама сказала. Она — пассажирка, на корабле кредитных писем не принимают, и она думает, что сможет найти банк и снять немного денег. Целая эпопея. Я одолжила ей десятку.

— Ты одолжила ей деньги? — возмущенно воскликнул доктор Слейд. Затем, услыхав самого себя, он попытался смягчить тон и с явно притворной добротой продолжил: — Зачем?

— Она вернет, дорогой, — миссис Слейд говорила так, словно успокаивала маленького ребенка.

Женщина приближалась к ним, тяжело дыша. Доктор Слейд успел лишь прошептать:

— Дело не в этом.

— Не дайте кораблю отправиться без меня! — воскликнула она, шутливо махнув им черной кожаной сумочкой.

— Думаю, вы успеете.

— Надеюсь, — произнес доктор Слейд, не совсем sotto voce.[3] И, судя по интонации, он хотел сказать: «Надеюсь, что нет».

— Скажите им, что они обязаны подождать, — крикнула она через плечо.

— Глупости, — сказал доктор Слейд.

— Мне она кажется очень трогательной, — задумчиво пробормотала миссис Слейд, глядя вслед удаляющейся фигуре.

Доктор Слейд не ответил. Он окинул взглядом застывший порт, и ему пришло в голову, что двое близких людей иногда бывают и впрямь далеки друг от друга. Он пробежал глазами расплывчатую линию лесистых гор над закрытой гаванью, и слово трогательная обрело для него непривычное, тревожное значение, пока он прислушивался к собственным мыслям.

Путешествие вдоль берега от Ла-Ресаки до Пуэрто-Фароль заняло всего полтора дня, но миссис Слейд, не зная точно, где что лежит, сочла необходимым распаковать все чемоданы. Понимая, что не в силах этому помешать, доктор Слейд удалился в библиотеку, чтобы ничего не видеть. После обеда он отправился на поиски жены и нашел ее возле бассейна — миссис Слейд лежала ничком на палубном матрасе, поблескивая маслом от загара. Он с гордостью встал рядом с ней на колени, ощущая на себе взгляды других загорающих.

— Как ты переносишь второй этап? — спросил он.

— Что? — она покосилась на него.

— Второй этап Ежегодной слейдовской экспедиции.

— А, — она с наслаждением потянулась и выждала, прежде чем ответить: — Как раз собиралась тебе сказать. В шесть мы выпиваем с миссис Рейнментл. В баре.

Он был озадачен.

— Зачем? — спросил доктор Слейд, но жена лишь взглянула на него.

— Можешь не приходить, — сказала она.

Он встал:

— Да?

Доктор медленно зашагал обратно к корме корабля и остановился, глядя через перила вниз на мыльный кильватер. На горизонте дальние кучевые облака склонились в ряд, будто кривые колонны. Внезапно он почувствовал себя страшно одиноким. Долго; смотрел на далекие косые гряды облаков. Перед поездкой, на медосмотре, он заставил себя обратиться к волновавшей его теме: «Она годится мне в дочери. Или даже внучки, коль на то пошло». Коллега-врач рассмеялся. «О таком не стоит забывать», — сказал он.

Он снова отправился гулять и, наконец, по первой попавшейся лестнице поднялся на палубу, которую затем обошел восемь раз.

Когда они спустились в бар, миссис Рейнментл уже сидела там на высоком стуле, в том же свободном сером шелковом костюме. Спутанные волосы стояли торчком.

«Не ахти», — подумал доктор Слейд: ему захотелось достать носовой платок и вытереть ей жир и пот со лба. Она привлекала к себе внимание, будто ребенок, которому необходимо высморкаться.

Когда на их угловой столик благополучно прибыл плантаторский пунш, доктор Слейд убрал с лацкана капельку воды и спросил миссис Рейнментл:

— Банк оказал вам услугу?

Он почувствовал на себе взбешенный взгляд жены.

— Нет, только зря время потеряла, — беззаботно ответила миссис Рейнментл.

— Вы хотите сказать, он был закрыт? — сказал доктор Слейд и сощурясь посмотрел на нее. Он знал, сколько незаметных беспокойных движений пришлось совершить жене, чтобы поймать его взгляд, но так и не посмотрел на нее.

Рассеянно улыбаясь, миссис Рейнментл сделала большой глоток:

— Нет, все нормально — он был открыт. Но мне не захотели помочь.

— Что? — воскликнул доктор. — Мне кажется, если бы вы связались с консулом, он бы, возможно, что-нибудь сделал. («Хотя вряд ли, — подумал он. — Пожалуй, нет, если б хорошенько к тебе присмотрелся».)

— Я встречалась с ним, — пояснила она. — Он был очень мил. Но сказал, что не готов взять на себя ответственность. У меня при себе не было удостоверения личности. Я показала ему паспорт и письма… — Голос у нее сорвался, как только она вспомнила в подробностях сцену своего провала.

К счастью для нее, миссис Слейд рассмеялась. «Молодчина!» — подумал он, дерзко надеясь, что ее досада теперь пройдет. Но, продолжая смеяться, она мельком глянула на него, и он понял свою ошибку.

Они заказали еще выпить. Пока разговаривали, миссис Рейнментл отвела стюарда в сторонку и подписала счет, прежде чем кто-либо из них осознал, что происходит.

— Разумеется, я пригласила вас, — царственно заявила она, и обоим пришлось смолчать.

Она встала:

— Я собираюсь принять чудесную горячую соляную ванну. До скорого.

— Ах вот как, — сказал доктор Слейд. Когда она ушла, он сел: — Там все равно не было десяти долларов.

После обеда они бродили по верхней палубе: дул теплый ветер, и ярко светила луна.

— Как ты можешь говорить, что я был груб? — воскликнул он. — Почему я должен изменять себе и церемониться с этой женщиной?

Опираясь руками о перила, она смотрела на мерцающую гладь залитой лунным светом воды.

— Да! Да! — сказала она тихо, но с горячностью. — Должен! Мне всегда трудно с твоими друзьями.

— Друзьями! Да, но разве она подруга?

— Ты видел, что мы с ней дружим.

Он минуту помолчал, думая: «Я придаю этому слишком много значения».

— И зачем мы только спорим? — сказал он, а затем рассмеялся, взял ее за руку и отвел от перил. Они зашагали дальше.

— Больше это не повторится, — пообещал он ей. Не отпуская руку жены, он сильнее сжал ее. Позже, когда они танцевали, доктор Слейд все еще подстерегал миссис Рейнментл, чтобы суметь вовремя скрыться, но среди посетителей «Байя-Бара» ее не оказалось.

Они стояли у конторки портье в парадном холле отеля, прислушиваясь к громкому шуму дождя, который теперь лил как из ведра. Мужчина за конторкой ел манго. В его густых усах застряли короткие волокна мякоти, свисавшие вокруг губ, подобно крошечным желтым червячкам.

— Plies si, senores,[4] — подытожил он, не вытирая лица. — Поезд в столицу отправляется каждое утро в половине седьмого. Но здесь в Пуэрто-Фароль есть много чего посмотреть.

Доктор Слейд выглянул через дверной проем на веранду со сломанной плетеной мебелью и, сквозь водопад дождя, плескавшего в дверь, — на пустой сад вдалеке. Внезапно появился большой стервятник и неуклюже уселся на голую доску, служившую для веранды ограждением. На мгновение доктору показалось, что птица опрокинется. Похожий на груду обугленных газет, стервятник покачнулся, а затем пришел в равновесие, сложил крылья и свесил взъерошенную красную голову на грудь.

Теперь, разговаривая, мужчина ковырял в носу указательным пальцем.

— В тридцати двух километрах отсюда есть местечко под названием Параисо. Есть развалины Сан-Игнасио. Очень интересно. Большие камни в джунглях, с высеченными лицами. Потом вам будут сниться кошмары! — Его смех перешел в кашель, и он сплюнул прямо себе под ноги, пронаблюдав, как сгусток слюны упал на пол. Затем словно заплясал за конторкой шаркая подошвами. — Sabe lo que son, las pesadillas?[5]

— Да-да, разумеется, — ответил доктор Слейд. — Мы уедем завтра утренним поездом, и нам понадобятся человека три, чтобы погрузить багаж. Я просто хотел сейчас вам это сообщить.

— Фантастика! — воскликнула миссис Слейд, взглянув на мужа. — Такой большой город — и ни единого такси!

— Такой большой город, и в нем лишь одна эта гостиница, — парировал он. — Тут ведь рукой подать.! Идти — минут пятнадцать. Но Господи, нам придется здесь спать. Да еще и есть. А такси волнует меня меньше всего.

Мужчина за конторкой снимал кожуру с очередного манго; холл наполнился терпким ароматом, напоминавшим запах лака. Миссис Слейд очень плохо говорила по-испански.

— Mango bueno?[6] — спросила она мужчину.

— Regular,[7] — ответил тот, не поднимая головы.

Они вышли на веранду — стервятник не шелохнулся. В воздухе пахло цветами, и сквозь плеск дождя непрерывно слышалась целая гамма насекомых звуков. Оба сели в протертые плетеные кресла-качалки, вперив взгляды в ослепляющий, волглый серый полдень. Время от времени доносился очень громкий крик петуха, кукарекавшего где-то поблизости.

— По-моему, мне надо переодеться к обеду. Я вся мокрая и грязная, — сказала миссис Слейд.

— По крайней мере, у нас хороший номер, — удовлетворенно ответил доктор Слейд.

Миссис Слейд иронически рассмеялась — он предположил, что над словом хороший.

— Говорю же тебе — будут рис и бобы, — продолжил он. — Все, как ты любишь, — он снисходительно посмотрел на нее.

— Как же мне повезло! — улыбнулась она и чуть-чуть качнулась: кресло угрожающе заскрипело.

По краю безлюдной плазы, объезжая глубокие лужи, двигался небольшой автомобиль; он остановился прямо перед ними, у лестницы на веранду. Стервятник плюхнулся с перил вниз и скрылся из виду, дверца машины открылась, и доктор Слейд увидел то, что, как он мгновенно себе сказал, и ожидал увидеть: румяное лицо и высокую седую прическу миссис Рейнментл, вылезшей из маленького седана. Она кивнула водителю, хлопнула дверцей и поспешила вверх по ступенькам, мокрая и запыхавшаяся. Когда она узнала Слейдов, сидящих прямо перед ней, озабоченность у нее на лице сменилась изумлением и радостью. Доктор Слейд медленно встал и протянул руку.

— Только не говорите мне, что вы опоздали на все три автобуса в Сан-Игнасио! — воскликнула она. — Можно? — Она опустилась в его кресло. Он равнодушно глянул на нее, отчасти надеясь, что кресло под ней развалится, но оно оказалось на удивление прочным. — Ах да, ну конечно, а я и забыла. Вы ведь тоже здесь сошли? — Она сжала обеими руками волосы, и по лицу у нее заструились ручейки дождевой воды.

— Вы промокли до нитки, — заметила миссис Слейд. Она рассмеялась:

— По-моему, до костей.

Миссис Слейд проследила за машиной, пробиравшейся через грязь на той стороне парка.

— Вы взяли такси? — вдруг спросила она.

— Это британский консул. Очередные неприятности. Теперь мне не разрешают выгрузить с корабля багаж. У меня не оплачен счет из бара. Ну да ладно, а то начну сейчас скулить.

— Ха! — сказал доктор Слейд, который медленно прохаживался перед женщинами из стороны в сторону.)

— Это очень странно, — осторожно произнесла миссис Слейд. А затем добавила: — Значит, вы высадились здесь, в Пуэрто-Фароль?

Миссис Рейнментл рассмеялась:

— Разумеется. Консул займется этим сегодня же после обеда. Если бы только мой сын смог со мной встретиться… Так не вовремя. — Она громко чихнула.

Миссис Слейд встала:

— Вы промокли, и вам даже не во что переодеться Это невероятно.

— Я знаю. Немыслимая ситуация.

— Интересно, нельзя ли… — сказала миссис Слейд с сомнением в голосе.

— Боже милостивый! — рассмеялась миссис Рейнментл. — Такая, как вы, Дюймовочка, с вашей-то талией? Да никогда в жизни! Это просто невозможно.

Миссис Слейд еще минуту помедлила.

— Нет, — внезапно сказала она. — Пойдемте наверх. У меня кое-что есть. Правда.

После множества шутливых протестов миссис Рейнментл все же отправилась наверх, а доктор Слейд вновь уселся в кресло-качалку, которое вначале уступил ей. Дождь немного утих, и механическое жужжание насекомых на деревьях стало слышнее. Он сидел, глядя прямо перед собой. Из-за угла веранды выполз тощий, облезлый кот и растянулся у его ног. Время от времени доктор барабанил пальцами по подлокотнику кресла и один раз с недоверием и отвращением воскликнул вслух:

— Проклятье.

Доктор Слейд спустился к обеду в отчаянной тоске, усиленной обидой: его потрясло, какие невероятные масштабы может иногда принимать невезение. Лишь три других пассажира решили окончить свое путешествие в Пуэрто-Фароль. Все они находились сейчас в столовой, за отдельными столиками вдоль стены: трое мужчин смотрели на середину, где сидели turistas. Там миссис Рейнментл, уже сильно накрашенная и в самом причудливом кимоно миссис Слейд, разливала «кровавую Мэри». Она заказала большую банку томатного сока из холодильника в углу и достала из своей сумочки бутылку водки.

— Мне бы не делать этого за обедом, — говорила она. — Но бывают минуты, когда нужно подчиниться зову. А я чую зов.

— Ладно, тогда я тоже за компанию, — сказала ей миссис Слейд. — Ваше здоровье. — Она подняла бокал. — Чтобы вы прибыли в столицу завтра же вечером! Вместе с багажом!

Миссис Рейнментл погрустнела:

— Я не могу отправиться завтра. Утром нужно снова увидеться с консулом. Я смогу уехать лишь на следующее утро.

— Как жаль! — воскликнул доктор Слейд. По выражению лица жены он понял, что та задумалась над возможностью отложить их собственный отъезд, и поэтому твердо сказал: — Мы уезжаем завтра. — А затем, уже не столь уверенно: — Но мы обязательно с вами там увидимся.

— Я тоже так думаю! — горячо согласилась миссис Слейд. — Позвоните нам в отель, как только выдастся минутка.

Доктор Слейд сделал большой глоток из своего бокала и больше не участвовал в их разговоре. Особо не вслушиваясь в него, он понял общую канву истории. На заднем патио дважды прокричал какаду — голосом демона.

— Боже правый! Мы снова в палате для буйных, — сказала миссис Рейнментл.

Теперь он узнал, что она — канадка, живущая в Лондоне и обычно приезжающая сюда в гости к сыну. Не было необходимости даже прислушиваться: кульминационные пункты рассказа упоминались столь часто, что его график был ясен и так. Доктор зевал и постукивал пальцами по столу, глядя в окно на мокрые, листья и жестяные кровли.

Три одиноких обедающих вышли из зала, дабы предаться сиесте. Время от времени доктор Слейд опасливо поглядывал на жену — не обижается ли та на его продолжительное молчание, но она, похоже, ничего не имела против. Изредка миссис Слейд даже одаривала его ласковой улыбочкой, словно подразумевавшей, что муж оценивает пространный монолог; по достоинству, так же, как и она. Улыбаясь в ответ, он пытался напустить на себя снисходительность.

Дождь уже перестал, ярко светило солнце, и с земли за окном поднимался пар.

— Приезжая в гости к Гроверу, я всегда стараюсь увидеть что-нибудь ценное.

В один год она побывала в озерном краю, а в другой — осмотрела вулканы вблизи южной границы республики. Кроме того, она добиралась через Тринидад и Джорджтаун, чтобы подняться от Мацаруни к Рорайме.

Вошел официант — убрать со стола.

— Спроси его, дорогой, повесил ли он одежду сеньоры у плиты, — сказала миссис Слейд.

Доктор поговорил с официантом.

— Она уже высохла, — объявил он.

— Ура! — воскликнула миссис Рейнментл. — Теперь мы можем выйти. А я-то воображала, как сижу после обеда одна и жду, пока вы гуляете вдвоем по городу.

— Без вас мы бы не ушли, — сказала миссис Слейд.

— Куда ушли? — спросил доктор Слейд. Жена глянула на него, встала из-за стола и пошла за миссис Рейнментл и официантом в кухню. Он остался один в зале: смотрел в окно на яркий дневной свет и думал, каковы могут быть холостяцкие сексуальные развлечения в Пуэрто-Фароль. Никаких тебе лунных идиллий под пальмами с ближним рокотом прибоя на теплом песке. Здесь не читают книг. Город рифленого железа, шершавого бетона да колючей проволоки. Он вдоволь насмотрелся всего этого по пути от пристани к отелю.

Миссис Слейд окликнула его из двери кухни:

— Мы — наверх. Сейчас спустимся.

Единственное окно рядом с дверью выходило прямо на веранду, опоясывавшую весь третий этаж. Этот балкон был единственным приятным местечком во всем здании «Гран Отель де ла Индепенденсиа». На полу вдоль перил за многие годы скопилась большая коллекция тропических растений в горшках; они буйно разрастались, пускали шипы и листья, протягивали ползучие побеги и ветви, так что местами высился настоящий лес, через который приходилось пробираться, гуляя по галерее. На некоторых открытых пятачках стояли одинокие кресла-качалки такого же типа, как внизу у входа.

— Старшие братья, — сказала миссис Слейд, проходя мимо них пару минут назад.

Теперь супруги лежали на кроватях полураздетые благоразумно заправив сетки под матрасы, отдыхая и рассеянно обмениваясь обрывками мыслей над ничейной территорией между кроватями. Душные сумерки нависли над городом, стремительно окружив его плотным кольцом. Темнота здесь была осязаема и интимна: она пульсировала со всех сторон. Цветочные и растительные запахи волнами накатывали в открытое окно, из высоких кустов за верандой слышался несмолкаемый хор насекомых и древесных лягушек, да вспыхивали и гасли светляки летавшие у них над головами, под самыми потолочными балками из пальмовой древесины.

— Придется оставить окно открытым, чтоб было чем дышать, — сказал доктор Слейд.

— Безусловно, с закрытым нам не уснуть. Вот под этими сетками?

— Тут вполне безопасно. Наверное, внизу кто-нибудь дежурит.

Вскоре она пробормотала:

— Будто в палатке.

— Что? — спросил он. Еще минута — и он бы, возможно, задремал.

— Этот номер, — голос у нее оживился. — Будто на улице. Послушай!

Через миг он сказал:

— Чудесная колыбельная. Жаль, что придется встать к ужину.

— Ммм, — неуверенно промычала она.

Они надолго замолчали, после чего он урывками задремывал. Через каждые несколько минут открывал глаза и затем вновь с удовольствием отключался. Она думала о том, что надеть к ужину, и о невероятной темноте в номере. Отсутствие света все затрудняло. Здесь могли водиться пауки, которых даже не разглядишь. Она решила ничего не распаковывать и снова надеть то же платье, хоть оно и намокло от пота. Все — из-за Пуэрто-Фароль: в любом другом месте ей было бы противно надевать влажную одежду.

Неожиданно наступил вечер, и за окном на веранду вышли какие-то люди.

— Тейлор! Который час? — вскрикнула она.

Доктор Слейд вздохнул. Она подождала. Вскоре он ответил:

— Десять минут девятого.

— Ну ты и спишь, — сказала она ему, словно за это следовало извиниться.

Он томно потянулся и зевнул. На балконе за дверью несколько человек подняли страшный шум. На голый дощатый пол небрежно сбросили чемоданы, и затем послышались скользящие шаги. Несколько мужчин говорили по-испански, а потом к ним присоединился легко узнаваемый высокий голос миссис Рейнментл.

— Pero… pero…[8] — казалось, говорила она.

— Похоже, багаж ей все же доставили, — сказал доктор Слейд, садясь в постели. Он отдернул сетчатый полог, быстро встал с кровати и закрыл за собой просвет. Осторожно обув тапочки, зашаркал к окну и встал там, наблюдая. Через минуту он вернулся к кровати жены и тихо сказал:

— Ее поселили в соседний номер.

— Тсс! — резко шикнула она.

Шаги носильщиков, спускавшихся по лестнице, все еще гремели и сотрясали веранду. Он видел, как она возмущенно села в кровати и сквозь сетку попыталась поймать его взгляд. С трудом надев кимоно, отдернула полог и уставилась на мужа: помятая, рассерженная и, как ему подумалось, весьма соблазнительная. Он фыркнул от удовольствия и сказал:

— Она не слышит, не слышит. Поверь мне. Послушай, — он на секунду поднял руку. — Все эти насекомые. Вроде звукопоглощения. Если, конечно, не кричать.

— Я боялась, что она стоит за дверью.

Одежда почти не просохла, с тех пор как она ее сняла. Миссис Слейд казалось, будто от нее пахнет ромом.

— Интересно, а пот может пахнуть тем, что ты пил? — спросила она.

— Конечно.

В правдивости этих сведений она не сомневалась. Взяв пульверизатор с «Таба-Блон», принялась убивать запах.

Доктор Слейд ждал, наблюдая за ней.

— Весь номер уже провонял, — заметил он вслух.

— Я готова, — сказала она.

Они вышли. Он держал в руке маленький фонарик, освещая узкие проходы в зарослях.

— Молодец, что прихватил, — сказала она.

Ужин был похож на обед: они сидели одни в полутемной столовой. Побыстрее расправились с едой, отказавшись от кофе на десерт. Поразительно, что миссис Рейнментл не спустилась.

— Прежде чем вернуться в свой гроб, я хотел бы немного прогуляться по площади, — сказал доктор Слейд.

— Хорошо, — ответила она без энтузиазма. — Наверное, мне все равно грозит бессонница.

— Нет, ты обязательно уснешь, — он погладил ее по руке.

— Боже, как жарко, — она вскочила. — Пошли.

Они выбрали для прогулки не улицу, а, скорее, узкий, хорошо освещенный проулок и внезапно очутились за домами и деревьями — на дощатом настиле над болотом. Уличные фонари снова начинались далеко впереди, а здесь было темно, и доски гремели от шагов. При их приближении лягушки переставали квакать прямо под ногами, но по сторонам звуки не смолкали.

— Странное местечко, — сказал доктор Слейд. Будь он один, наверняка повернул бы обратно, но в присутствии жены сделать это было труднее. Ей хотелось запомнить этот случай, чтобы когда-нибудь воспользоваться им для обороны в отвлеченном контексте: «Например, ты боялся переходить болото в Пуэрто-Фароль. Разумеется, ты был совершенно прав. Я просто хотела посмотреть, как далеко ты зайдешь. Но ты должен признать, что испугался, дорогой».

— Летучие мыши! — воскликнула она. — Я заметила пару летучих мышей, перед тем как мы зашли на мост.

— Мы почти добрались до конца.

— А здесь водятся нетопыри?

— Не знаю. Наверное. — Спустя мгновение он добавил: По-моему, ученые установили, что находясь в одной комнате с любой летучей мышью, можно заразиться бешенством.

Теперь они подошли к высоким зарослям. Дощатый настил кончился.

— Никогда не видел столько светляков, — пробормотал он в раздумье.

— Бешенство? Об этом писали в «Тайм», — сказала она обвинительным тоном. — Я видела.

— Значит, вранье, да?

Их каблуки больше не стучали в тишине — они снова шли по песку. Некоторые дома были покрыты соломой. Банановые листья в свете уличных фонарей казались ярко-зелеными. Вокруг — ни души.

— Меня москиты заели, — заявила она.

— Может, вернемся?

— Они не перестанут кусать, если мы просто пойдем обратно.

— Фонари впереди кончаются, — показал он рукой.

— Хорошо, — она резко развернулась, и они двинулись в обратную сторону.

На дощатом настиле, посреди лягушачьего гомона, она сказала ему:

— Мне страшно. Боюсь идти под теми деревьями с летучими мышами.

— А мне москиты лодыжки облепили, — сказал он. — И зачем только мы пошли этим путем?

Она рассмеялась по-девичьи.

— Ну не я же его выбрала, — весело отозвалась она. Вернувшись на твердую землю, они быстро добрались до плазы. На веранде отеля горела единственная электрическая лампочка. В темном холле на них обрушился запах мусора и кухни. Сбоку что-то зашевелилось: доктор Слейд вздрогнул и щелкнул фонариком. В кресле-качалке сидела впотьмах миссис Рейнментл.

— А я вас жду! — назойливо вскрикнула она. — Не могу никого найти. Мне обязаны дать другой номер.

— Ваш так ужасен? — спросила миссис Слейд.

— На двери ни замка, ни засова — никак не запрешь. Я отказываюсь там спать — и все. — Она повысила голос, словно уже подавала официальную жалобу.

Доктор Слейд поводил лучом фонарика по отдаленным углам.

— Здесь кто-нибудь есть? Должен же быть сторож или кто-нибудь еще.

— Никого! А входная дверь открыта настежь. Да и кровать провисает, будто гамак. А у вас? — От нее разило свежим запахом виски.

— Все нормально, — сказала миссис Слейд.

— Она привыкла к неудобствам, — быстро пояснил муж.

— В номере нельзя находиться из-за двери, — сказала миссис Рейнментл гробовым голосом. Они промолчали.

— Ладно, может, мы тоже поднимемся, — наконец, произнесла миссис Слейд. — Наверху есть хотя бы свет.

Когда они остановились перед номером Слейдов, миссис Рейнментл зашагала дальше, воскликнув:

— Зайдите. Я хочу вам показать.

Она завела их в темную дальнюю комнату и включила свет. Это явно была обычная кладовка для старой мебели, с изогнутой кроватью, задвинутой в угол. На стене рядом с комодом болтался календарь десятилетней давности, подвешенный за один уголок. Было жарко и душно.

— Какой ужас! — воскликнула миссис Слейд. — Не понимаю, как они вообще могут селить людей в такие номера.

Узкий проход между сложенными в кучу стульями и нераспакованными чемоданами миссис Рейнментл едва позволял пробраться к кровати.

— Да вы на дверь поглядите! — крикнула миссис Рейнментл, и в ее голосе вновь зазвучали истеричные нотки. — Я буду сидеть внизу на крыльце. Где угодно. Мне все равно. Здесь я не усну.

— Зайдите к нам в номер, — настояла миссис Слейд. — Мы сможем сесть.

В дальнем конце веранды на половицы лился свет из открытой двери. Слабо слышались мужские голоса. «Наверное, двое мужчин», — подумал доктор Слейд, остановившись и прислушавшись. Пока он переходил вслед за женщинами из одного номера в другой, ему показалось, что мужчины распивают бутылку. Доктор заметил, что ладонь жены легла на руку старухи, и у него мгновенно появилось предчувствие, каким образом разрешится эта ситуация. В самом деле, едва лишь дамы сели друг напротив друга на стулья под лампочкой, миссис Слейд сказала:

— Просто останьтесь здесь со мной, миссис Рейнментл, и все уладится. Забудьте об этом.

— Да как же я могу!

— Доктору Слейду все равно, запирается дверь или нет. Правда, Тейлор?

— Да, мне все равно, — медленно сказал он.

— Для него это и впрямь не имеет значения, — упрашивала миссис Слейд. — А для вас — так важно.

— Ну ладно, — вздохнула миссис Рейнментл, робко на него посмотрев. — Это было бы подлинным спасением.

— Пустяки, — успокоил он ее. — Только советую сделать это немедля.

Он хотел поскорее остаться один, чтобы не выдать своего дурного настроения. Но вместо того, чтобы выйти из номера, прошагал к умывальнику и принялся чистить зубы.

— Извините, что я при вас, — невнятно пробормотал он, сплевывая в умывальник. — Просто не хочется ничего переносить в другой номер. Вам нужно что-нибудь оттуда, миссис Рейнментл?

Она вышла из недолгой задумчивости.

— Нет-нет, все необходимое у меня в сумочке.

— Я постучу в дверь в половине шестого, — сказал он жене. Она грустно посмотрела на мужа, словно подозревая, что эта измена еще не скоро ей простится, Он уставился на нее, как он надеялся, бесстрастно и произнес:

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — пожелал он и миссис Рейнментл, а затем вышел из комнаты, не прихватив даже пижамы.

«Будет спать голым», — подумала она. Она услышала, как захлопнулась дверь соседнего номера. Мужчины в конце балкона по-прежнему разговаривали: слова погромче слышались даже сквозь стрекот насекомых.

Миссис Рейнментл порылась в сумочке и достала пинту виски, купленную после обеда в китайской лавке на берегу. Бутылка была полупуста.

— Пригублю чуть-чуть, перед тем как раздеться, — сказала она удовлетворенно и направилась к умывальнику. — Вы тоже?

— Чтоб крепче спалось.

Она налила в бокал миссис Слейд чересчур много виски, но ей, очевидно, так хотелось расслабиться, что миссис Слейд не стала возражать.

— Вам может показаться, что я просто потакаю своим слабостям, — начала миссис Рейнментл, откинувшись на спинку стула, — но сегодняшний день я не забуду никогда. И вовсе не потому, что он был приятен. Буквально все произошло не так, как планировалось.

Миссис Слейд подумала: «А разве бывает иначе?»

— Наверное, вы очень устали, — сказала она, уверенная, что ее собеседница ожидала более живого участия. Миссис Слейд надеялась, что, выпив виски, возможно, пересилит себя и скажет пару любезностей. Она взглянула на стену и представила за ней мужа, который не может уснуть на продавленной кровати, пытается найти терпимое положение, клянет духоту и запах пыли.

Миссис Рейнментл говорила: это был монолог, который, похоже, не требовалось внимательно слушать. Тем не менее, миссис Слейд старалась следить за его ходом, опасаясь, что иначе глаза сами собой сомкнутся.

— Я хочу, чтобы в моем доме хватало места, — заявила миссис Рейнментл. — Хочу, чтобы комнаты у меня были огромные.

Хотя миссис Слейд выпила все виски из своего бокала, ожидаемой благожелательности к гостье она так не почувствовала: просто очень захотелось спать. Она услышала, как безучастно спрашивает:

— И где этот дом?

— Будет на Гавайях. Я купила землю, — миссис Рейнментл налила себе еще немного.

— Прекрасно! — сказала миссис Слейд.

— Я и впрямь думаю, что мне там будет хорошо. В конце концов, жить в гостиничных номерах — бесчеловечно.

Несколько минут спустя миссис Слейд вскочила:

— Мне пора спать. Извините. Да, поздно уже.

Сквозь запутанные складки сетки от москитов она увидела, как миссис Рейнментл подошла к стене рядом с дверью и выключила свет.

— Вы умеете раздеваться в темноте? — спросила она.

— Без труда, — бодро ответила миссис Рейнментл из-под своей одежды.

Миссис Слейд услышала, как соседняя кровать заскрипела под весом грузного тела. Миссис Рейнментл глубоко вздохнула.

— Вот теперь хорошо, — сказала она довольно.

На улице стрекотали насекомые; где-то закрылась дверь. Миссис Слейд пожалела, что не отказалась от виски: оно тяжело легло на желудок. Она упорно старалась не думать о докторе Слейде, лежавшем в том жутком номере, но его образ так и стоял у нее перед глазами.

Доктор Слейд закрыл дверь, разделся и сложил одежду на пыльный комод. Уже голым он встал под лампочкой и завел будильник. Затем, опасливо глянув на продавленную кровать, выключил свет. С фонариком в руке пробрался сквозь беспорядок к сетке от москитов и залез в постель. После ряда экспериментов он обнаружил, что если лечь на ее наклонной поверхности по диагонали, будет вполне удобно. Он умышленно пришел сюда без пижамы. То был молчаливый протест — попытка отрицать само существование этого номера. Когда наступит утро, он оденется и выйдет отсюда с пустыми руками, как ни в чем не бывало. Сквозь окружающий стрекот насекомых ему иногда удавалось расслышать голоса двух женщин, но он не мог разобрать их слова.

В воздухе здесь висел запах пыли; горячее дыхание доктора отражалось от сетки у самого лица. «Миссис Рейнментл, — саркастично подумал он, — руководствовалась всего лишь животным инстинктом, отказавшись ночевать в этой комнате, и дверной замок тут ни при чем».

Он надеялся поспать в одной постели с женой — хотя бы с полночи. Последние две ночи они провели на корабле, где размеры и расположение коек отбивали всякое желание заняться сексом. Его посетила фантазия о том, что, возможно, он поступил опрометчиво, оставив Дэй наедине с миссис Рейнментл: ведь нет никаких гарантий, что та — не психопатка. Прислушиваясь к голосам, он старался догадаться, о чем они говорят, но его клонило в сон, а воздух наполняло неумолчное пение ночных тварей. Удивившись легкости, с которой это происходит, он осознал, что плавно погружается в сон.

Когда он услышал бешеный звон будильника, первой мыслью было, что он неправильно его завел: доктор Слейд приготовился ко сну, но сон так и не пришел. Однако, вытащив из-под подушки фонарик и включив его, доктор увидел, что уже двадцать пять минут шестого. Звуки на улице стали теперь совсем другими: фоном для них служили отдельные гудки и щебет. Поблизости какая-то ночная птица завела чистую, низкую руладу. Затем он услыхал вдалеке вторую, эхом вторившую первой. Подождал минуту, а потом, не выпуская из руки фонарик, выпрыгнул из постели и щелкнул выключателем. Номер так и остался в темноте.

Вскоре доктор оделся и, выйдя на веранду, постучал в соседнюю дверь. Услышав приглушенный отклик Дэй, тихо сказал:

— Полшестого.

— Ага, — ответила она. — Хорошо.

Заря еще и не думала заниматься. Воздух был прохладен и недвижен. Он вернулся в темный номер и, не выключая фонарик, умылся над раковиной и причесался. Побриться решил перед самым отправлением на вокзал.

Он выключил фонарик и уселся в темноте на кровать. Теперь вдали кукарекали петухи, лаяли собаки, а внизу в парке раскричался какаду — наверное, тот самый, которого они слышали накануне за обедом. Доктора Слейда время от времени ласкали блуждающие персты свежего предрассветного ветерка, и он думал: «Прекрасное время — звезды еще светят, наконец-то повеяло прохладой, и не видно никакого города».

Он услышал, как в двери соседнего номера повернулся замок и она открылась. Затем домашние тапочки миссис Слейд прошлепали по веранде в сторону душевых. В небе забрезжил слабый утренний свет, который с каждой минутой становился ярче. Много времени спустя тапочки вернулись, и дверь снова закрылась.

Для миссис Слейд ночь тянулась долго и была наполнена кошмарами. Она лежала на простыне, потея под сеткой от москитов; у нее вызывал отвращение этот номер и сама мысль о том, что несчастная миссис Рейнментл собственной персоной лежит на соседней кровати. Виски по-прежнему обжигало желудок едким пламенем, она заставляла себя дышать медленно, равномерно, но ее повсюду подстерегали парализующие кошмары. Сколько раз приходилось ей переворачиваться в постели, чтобы отогнать поднимающийся смерч сновидений? Поначалу, в моменты бодрствования, она внимательно прислушивалась, силясь различить на жужжащем металлическом фоне близкое, тихое храпение миссис Рейнментл. Порой, вспомнив об открытом окне, она убеждалась, что в номер вошел кто-то третий. С широко открытыми глазами смотрела в одну точку где-то в темноте и лежала совершенно неподвижно, пытаясь дышать, будто спящая. Однажды она почувствовала, как тяжелое насекомое или ящерица приземлилось на полог у нее над головой и, вцепившись в него, время от времени слегка покачивало сетку. Потом осталась лишь чудовищная косматая тьма, которая щелкала и пульсировала из черной насекомой глотки.

Миссис Слейд не отваживалась даже с фонариком встать с кровати и поискать «секонал» — боялась наступить на скорпиона или сороконожку, и поэтому лежала, зависнув где-то между сном и явью. Когда в дверь постучали, она сказала: «Угу», затем, схватив фонарик, словно оружие, отдернула сетку и, встав на пол, обвела лучом номер. В полумраке она смогла различить тело миссис Рейнментл, похожее на большую подушку, опутанную простынями на дальней стороне кровати. Миссис Слейд провела лучом вдоль стены. У двери висел выключатель. Она подошла и нажала его. Свет не включился. По-прежнему стояла ночь — та же самая; в желудке пекло, и болела голова. Доктор Слейд стучал в дверь. Вдруг она испугалась, что миссис Рейнментл проснется. Приблизив лицо к дверной филенке, она спокойно сказала:

— Ага. Хорошо.

Стук прекратился, и она услышала, как муж вернулся в свой номер.

Минуту спустя она поспешила в душевую, проклиная растения, царапавшие в темноте лицо. Еще не добравшись до конца балкона, она поняла, что не будет принимать душ. Там даже негде положить фонарик: он намокнет или упадет на пол, и она будет стоять в темноте с льющейся сверху водой. Она зашла в одну из кабинок и заперла дверь изнутри. Там было жарко, темно, душно. Между умывальником и душем стоял небольшой столик. Она положила фонарик туда. Стены пропитались застарелым смрадом уборной. Она знала, что позже, когда взойдет солнце, ей станет лучше, но сейчас было скверно. «Если б только меня вырвало», — подумала она. Но это было невозможно — все равно что пытаться изблевать ночь; ночь по-прежнему стояла снаружи, а внутри пекла изжога.

Когда миссис Слейд вышла, воздух стал немного прохладнее, и она почти уже могла различать дорогу между папоротниками и пальмами без фонарика. Двигаясь вдоль веранды, периодически его включала, а, добравшись до своего номера, уже больше не гасила: вошла и закрыла дверь. Изо всех сил стараясь не разбудить миссис Рейнментл (ее вовсе не прельщала перспектива разговора с ней в этот момент), она быстро и молча оделась. Затем упаковала два своих чемодана и собрала вещи в сумочку, постоянно думая, что это не совсем по-дружески — вот так сбежать, даже не попрощавшись. «Нет, нам пора ехать», — сказала она себе; ей хотелось выбраться из этого номера раз и навсегда. Самый надежный способ — упаковать вещи Тейлора самой и выставить весь багаж за дверь. Так удастся избежать шума в номере. Мужу вообще не придется заходить, а миссис Рейнментл будет спать дальше.

Миссис Слейд собрала его багаж в мгновение ока: он практически ничего не вынимал. Она открыла дверь на веранду. Медленно, по одному, выносила чемоданы и ставила их, стараясь как можно меньше шуметь. Затем, когда все уже было снаружи, встала в дверях и быстро провела фонариком по комнате, молча попрощавшись с миссис Рейнментл, как только достигла угла. Луч пробежал вдоль стены мимо зеркала и вешалки.

Миссис Слейд закрыла дверь и стояла, не шевелясь, прислушиваясь к звукам, доносившимся изнутри, и пытаясь удостовериться в том, что ей минуту назад померещилось. Миссис Рейнментл по-прежнему лежала в неудобной позе под стенкой, и одна ее большая нога свисала над краем. Освещение было слабое, мешала сетка от москитов, и миссис Слейд не могла быть до конца уверена, но ей показалось, будто миссис Рейнментл открыла глаза. В ответ миссис Слейд побыстрее закрыла дверь. И теперь прислушивалась. Если миссис Рейнментл проснулась, вполне вероятно, что в эту самую минуту она встает и подходит к двери.

Из комнаты не доносилось ни звука. Миссис Слейд попыталась еще раз восстановить в памяти увиденную картину. На сей раз глаза казались закрытыми. Но затем ей пришла на ум хромолитография Иисуса, на которой смеженные веки внезапно раскрывались, и глаза смотрели прямо на зрителя. Она повернулась и постучала в дверь доктора Слейда.

Маленький поезд медленно полз вверх по холму, следуя течению бурной реки. В открытые окна врывались запахи деревьев и птичье пение. В отеле им удалось добиться лишь кофе; на завтрак поели бананов, купленных через вагонное окно, перед тем как поезд вышел из Пуэрто-Фароль. Чтобы отнести вещи на вокзал, им дали одного хилого мальчишку, а не троих мужчин, как просил доктор Слейд. Они смогли сесть на поезд лишь после того, как разделили между собой чемоданы: миссис Слейд несла корзинку и свою сумочку.

Головная боль, которую почти снял кофе, вновь проснулась во время пробежки к вокзалу. Теперь, когда поезд сильно качало из стороны в сторону, миссис Слейд изредка морщилась от болезненной пульсации. Она достала из сумочки и надела солнцезащитные очки. Минуту спустя она вновь незаметно опустила руку в сумочку и принялась ощупывать ее содержимое, пока не нашла тюбик «опталидона», который затем украдкой вынула. Пока доктор Слейд изучал ландшафт, она быстро сунула одну таблетку в рот, но он, очевидно, заметил ее жест краем глаза и обернулся.

— Ты выспалась?

— А ты? — парировала она. Ночь была еще слишком свежа в памяти, и миссис Слейд не хотелось о ней говорить. — У тебя ведь была жуткая кровать.

— Я прекрасно выспался, — сказал он, не спуская с нее глаз. — Хотя и не прочь еще вздремнуть.

Ей хотелось сменить тему, но она не могла придумать, о чем бы поговорить. Мозг работал как бы независимо от нее, надеясь отыскать ответ на еще не поставленный вопрос.

Часа полтора спустя они поднялись на первую гряду сьерры, возвышавшуюся над мглистой, зеленой прибрежной равниной. В окна внезапно подул холодный ветер. Доктор Слейд накинул куртку.

— Озябла? — спросил он.

— Нет.

Она бы с радостью откинулась на сиденье и рассказала Тейлору о странном виде миссис Рейнментл и что она почувствовала в тот момент, когда закрыла дверь. Она отвела бы душу, рассказав, что с тех пор думала об этом постоянно. Но, начни она говорить, вновь увидела бы кружок тусклого желтого света, движущийся по выцветшей стене, и голову миссис Рейнментл, лежащую под неестественным углом к ее огромному телу, с туго стянутой вокруг шеи простыней. Она знала, что если дойдет до этого места, то увидит раскрытые глаза, которые бессмысленно таращатся сквозь сетку. Миссис Слейд быстро поднесла руку к лицу, дабы прогнать видение. Заметив, что доктор Слейд наблюдает за ней, она сделала вид, будто в глаз попала соринка. Если он заподозрит, что она чем-то озабочена, то в конце концов все выпытает: по его мнению, так называемые «негативные эмоции» мгновенно рассеиваются, стоит лишь озарить их ослепительным светом разума. Он заставит ее выразить все в словах, а в данном случае ей вовсе не хотелось слов: они могли бы лишь придать всему этому еще больше реальности.

Сделали сорокаминутную остановку в местечке Толоса — пыльном городке в оспинах, с короткой главной улицей, проходящей вдоль железнодорожного полотна. Вместе с несколькими пассажирами поезда они зашли в захудалый ресторан напротив станции. Двух пожилых китайцев, управлявших заведением, еда явно не интересовала.

— Совсем ничего китайского? — с тоской спросил доктор Слейд того, что стоял перед ними. Мужчина ответил что-то неразборчивое по-испански и принес им такие же блюда, какие они съели в Пуэрто-Фароль: коричневые бобы, рис, плантан и яичницу.

— Рут бы это шокировало, — пробормотал доктор Слейд. — Понимаешь, китайцы — лучшие повара в мире. Это невероятно. Эти двое не едят подобной пищи. На кухне у них есть своя.

Рут была первой женой доктора Слейда. По обоюдному молчаливому согласию они никогда о ней не говорили. Он считал их взаимопонимание проявлением атавизма: оно возникло само собой. Поэтому упоминание первой миссис Слейд было довольно неожиданно, и Дэй подняла глаза от тарелки. Затем она поняла, что он ожидал именно такой реакции умышленно ее вызвал, чтобы поймать ее взгляд ободряюще ей улыбнуться. «Изо всех сил старается», подумала она, расстроившись, что не удалось скрыть своего беспокойства. Она ласково улыбнулась, словно он и не прибегал ни к каким уловкам.

— По крайней мере, рис хоть рассыпчатый, — сказала она, снова опустив взгляд в тарелку. — В общем-то, я даже не возражаю против такой вот скверной пищи, Между скверной и вкусной разница здесь настолько невелика, что это не имеет большого значения.

Она умолкла и выглянула на улицу, где ярко светило солнце. Впереди стоял поезд, вытянувшись вправо и влево от станции. Все пассажиры, свесившись из вагонных окон, покупали еду и прохладительные напитки. Позади лежала открытая сельская местность с дальними голыми горами и ближней пустошью. Раздался заводской гудок. Она продолжала есть, доктор Слейд молчал.

Однако по возвращении в купе им обоим полегчало. Гораздо спокойнее сидеть в поезде, нежели поглядывать на него, боясь, что он тронется без тебя. Оба расслабились и немного вздремнули.

Когда миссис Слейд проснулась, головная боль прошла, и она осталась лежать, растянувшись на сиденье. Сразу после захода солнца — они уже были примерно в часе езды от столицы — вошел контролер, и она села прямо. Мужчина вновь вышел в коридор и закрыл дверь. Они по-прежнему не разговаривали, кивая в такт движению поезда и глядя в окно на рыжий пейзаж и надвигающиеся сумерки. Вскоре после того, как ритм поезда убаюкал ее сознание, хотя глаза и оставались открытыми, он неожиданно сказал:

— Интересно, связалась ли она сегодня со своим сыном?

Миссис Слейд услышала свой неуверенный голос:

— Нет…

— Думаешь, не связалась?

Она раздраженно покачала головой.

— Я знаю об этом не больше, чем ты. И вообще, я думала о другом.

После полуночи столица была пустынна: длинные и прямые, скудно освещенные проспекты тянулись вдаль к каменистой равнине. Пару часов дул холодный горный ветер, после чего наступило затишье. Среди ночи долгие периоды тишины иногда напоминали тонкие иглы в ушах. Но порой далеко за городом посвистывал локомотив, когда поезд с трудом выбирался по склону из низкой долины. Или птица, сидевшая в клетке в чьем-то ближнем патио, извлекала парочку чистых нот. Стрекотал сверчок, в небе летел самолет — намного выше невидимых горных вершин, а внизу на улице guardia[9] дул в свой негромкий свисток. В нижней части города часы на соборе отбивали время. В промежутках между их боем проходила ночь.

У конторки миссис Слейд попросила отдельный номер.

— Мне нужно как следует выспаться, — сказала она доктору. — Прошлой ночью я почти не спала.

Зная, что уже говорила ему об этом, она собралась развить мысль.

Но доктор Слейд ее опередил:

— Ну разумеется, само собой.

Когда коридорные впустили их в отведенный ей номер, она, обогнав их, прошагала к окну, раскрыла его и посмотрела вниз на верхушки деревьев на темной улице. Затем прислушалась.

— Полнейшая тишина.

Ей было удобно лежать на кровати в холодном сухом воздухе, струившемся в окно. Даже теперь ей не хотелось спать; она предположила, что это из-за высоты. Какое наслаждение — просто неподвижно лежать в удобной позе. Тихий номер и мягкая кровать успокоили ее; плюс — такая роскошь, как чувство безопасности и одиночество. Незадолго до рассвета она уснула.

Доктор Слейд проснулся и позвонил вниз, чтобы принесли завтрак. В ванной он плеснул в глаза холодной водой, схватил банное полотенце и, энергично обтершись, шагнул на маленький балкон за окном. Город сиял в резком утреннем свете, и вершины гор казались до смешного близкими. Его взгляд скользнул по склонам к лесистым островкам, малым вершинам, обширным и многообразным загородным холмам и долинам в самом низу.

На подносе с завтраком лежала газета с наклейкой: BUENOS DÍAS. LA DIRECCIÓN. ДОБРОЕ УТРО. АДМИНИСТРАЦИЯ. Кофе был вкусный, и принесли его целый кувшин. Доктор Слейд просмотрел заголовки и налил себе еще чашку. Вскоре он встал, побрился, оделся и спустился поискать парикмахерскую. В отеле ее не было: портье посоветовал взять такси и съездить в центр города.

Он решил прогуляться. Дорога шла почти все время под гору. От уродства захудалую провинциальную столицу спасали только деревья да парки. Когда его усадили на вращающийся стул и накрыли простыней, парикмахер протянул газету, которую он взял, хоть и узнал в ней ту же самую, что принесли ему наверх вместе с завтраком. Доктор Слейд пробежал глазами уже знакомую первую полосу «Эль Глобо», и его внимание привлекла краткая заметка в «подвале». В строке с указанием места стояло слово Пуэрто-Фароль. Он продолжил чтение и открыл в изумлении рот. Это было сообщение о пожаре, который вчера на рассвете уничтожил часть «Гран Отель де ла Индепенденсиа». Он унес жизнь одной постоялицы — миссис Агнес Рейнментл, канадской туристки, прибывшей на теплоходе «Кордильера». Далее описывался ущерб, нанесенный зданию, и это — все, если не считать того, что заметка заканчивалась словами «а lamentar»,[10] которые почему-то выводили ее из области серьезного или вероятного. И больше сожалеть не о чем!

«Бедняжка», — подумал он, и его естественное огорчение усилилось чувством вины из-за того, что в последний ее вечер он был с ней груб.

«Дэй не должна этого видеть, — вдруг сказал он самому себе. — Я обязан скрыть от нее».

Миссис Слейд открыла глаза и взглянула на часы: пять минут двенадцатого. «Примерно часов шесть», — подумала она: не так уж много, но она была бодра и полна энергии. Позвонила, чтобы принесли завтрак, и наскоро приняла душ. Когда пришла горничная, она велела ей поставить поднос на балконе, и там, в жарких лучах солнца, выпила кофе и съела гренок. На подносе лежала местная газета, которую она сбросила на стол, не глядя. Лишь закончив завтрак, позвонила в дверь доктора Слейда. Тот не откликнулся. «Помчался осматривать город», — подумала она, немного обидевшись, что он ушел без нее, хотя и понимая, что если бы он явился к ней в номер и разбудил, она пришла бы в ярость. Миссис Слейд оделась и решила тоже прогуляться, пока в воздухе еще пахнет утром. Вчерашняя нервозность прошла.

Наконец-то стало настолько прохладно, чтобы можно было надеть новый розовый льняной костюм, в котором ей не терпелось походить. Его цвет удачно дополнял ее загар, и отчасти это приятно ее удивило. Оторвавшись от зеркала в чулане, она вышла на террасу и закурила, глядя вниз на красные черепичные кровли города. Высокие дальние горы за ним казались ближе самой столицы, наполовину утонувшей в озере дымки. Миссис Слейд стряхнула пепел на улицу, надела солнцезащитные очки и вернулась в спальню.

В холле, рядом с конторкой портье, стоял ярко освещенный газетный киоск, а перед ним — богатый выбор удобных кресел, причем каждое — с лампой для чтения. В это время в вестибюле не было постояльцев, если не считать молодого человека, который развалился в кресле, сложив ноги на подлокотник, и читал журнал.

Встав у прилавка, она изучила выставленные газеты двух-трехдневной давности и выбрала «Сан-Франциско Кроникл» и «Нью-Йорк Таймс». Из внутренней комнаты вышел человек и встал перед ней. Она попросила «Ньюсуик» и протянула ему банкноту;

— О, — сказал он, взглянув на деньги. — Извините, одну минуту.

Человек вернулся в комнату, из которой появился.

Медленно развернувшись, она прислонилась к прилавку, заведя руки за спину, и окинула взглядом холл. Ее удивило, что в столь ранний час тот был совсем пуст. Хоть и убеждая себя, что вовсе не хочет этого, она вновь посмотрела на молодого человека и мгновенно составила о нем мнение. Если мужчина был статен и хорош собой, она искала какой-нибудь характерный недостаток. По ее мнению, любой мужчина с такой же, как у этого, внешностью, в конце концов, начинает ею злоупотреблять.

Молодой человек стряхивал пепел в высокую банку, стоявшую под рукой, и продолжал читать. Она повернулась к киоску: продавец отсчитывал сдачу.

— Вы получаете «Ньюсуик»? — спросила она, пробегая глазами выставленные издания. — Где он?

— «Ньюсуик»? Вы приходите на полчаса.

Рядом с холлом был разбит садик, заросший филодендроном и заставленный клетками с попугаями. Она выбрала удобное кресло на солнце, надела темные очки и просидела там, читая газеты, ровно тридцать минут, ожидая, что вот-вот появится доктор Слейд. Затем, уверенная, что продавец киоска еще не нашел журнал, но не очень из-за этого волнуясь, вернулась спросить.

Молодой человек, по-прежнему сидевший в кресле, не обратил на нее внимания, когда она проходила мимо. Едва приблизившись к прилавку и увидев за ним лицо продавца, она уже поняла, что была права.

— Больше нет «Ньюсуик»! — излишне громко воскликнул он. — Все продалось.

Она услышала за спиной какое-то движение, обернулась и увидела молодого человека, идущего навстречу. Он держал перед собой несколько журналов и неуверенно улыбался.

— Извините, — сказал он ей. — Я случайно подслушал. Вот «Ньюсуик». Я купил его здесь. Возьмите.

— Нет. Нет, спасибо, — ответила она таким тоном, который показался ей недружелюбным, и поэтому, улыбнувшись в ответ, добавила:

— Я бы все равно не стала его читать. Оставьте себе.

Он по-прежнему протягивал журнал.

— Я уже просмотрел. Больше нигде в городе вы его не найдете. Все номера расходятся в первые же часы.

Миссис Слейд не собиралась брать журнал.

— Пустяки, — сказала она. — Это не имеет никакого значения. Где-нибудь в отеле продаются книжки, не знаете?

Человек за прилавком исчез во внутренней комнате, а молодой человек протянул ей пачку сигарет. Она взяла одну. Поднеся ей огонь, он проговорил:

— Во всем городе есть лишь один магазин, где можно купить книги на английском. На улице у меня машина.

Это ее прельщало, но она колебалась.

— Видите ли, — сказала она, — я вроде как жду своего мужа, который должен появиться в холле с минуты на минуту.

Подобный отказ выглядел невежливо, и она совсем не это хотела сказать.

Молодой человек шагнул к конторке портье и кратко с ним переговорил. Она стояла с сигаретой в руке, радуясь, что никто больше не видел этой двусмысленной сцены. Незнакомец вернулся, улыбаясь уже шире.

— Ваш муж ушел в парикмахерскую, — сказал он ей. — Так что решайте сами.

У длинной машины с открытым верхом одно крыло было помято.

— Вы американец? — спросила она.

Двигатель загудел, и они поехали прямо по теням высоких деревьев.

Он рассмеялся.

— Нет! Я — всего лишь очередной безответственный гражданин. Живу здесь уже так долго, что стал одним из местных.

«Это не ответ», — подумала она с досадой.

Улицы в нижней части города были узки и запружены транспортом.

— Как мне это нравится, — сказала она ему.

И вновь он ответил весело и двусмысленно:

— А почему бы и нет?

Пока он за ней наблюдал, миссис Слейд быстро выбрала одну за другой три книжки в мягкой обложке.

— Полистать перед сном, — сказала она через плечо, расплачиваясь с продавщицей.

— Не помешает, — ответил он, она развернулась и взглянула на него. Все та же улыбка, которая не говорила ни о чем.

— Как хорошо, что я узнала об этом магазине, — продолжила она. — Снова зайду сюда, как только освоюсь.

— Можете не спешить.

Она рассмеялась и шагнула в дверь, опередив его.

— Теперь мне хватит надолго, — сказала она ему. — Я просто счастлива.

Машина ехала вверх по длинному крутому скату, обсаженному пальмами и азалиями. Наверху был разбит парк с перилами, установленными вдоль края обрыва, и толпы людей, опираясь на них, любовались городом, окутанным дымкой.

— Вы понимаете, что я должна вернуться в отель? — начала она, стараясь, чтобы ее слова звучали как приказ, и тотчас осознала свой промах.

— Взгляните вон туда! — сказал молодой человек. Он показывал на вершину крутого зеленого склона, где росли пара дюжин высоких сосен, над которыми возвышалось большое белое здание.

— Боюсь показаться занудой, — предупредила она. — Это дорога к отелю?

— Здесь одна дорога, — ответил он, повернувшись к ней и грустно покачав головой. — Представляете, каково быть похищенной? Вас увозит человек, у которого ни гроша за душой, он ни с кем не общается и просто держит вас взаперти — до бесконечности. Вот о чем бы следовало беспокоиться.

— Я буду беспокоиться, если с этим столкнусь, — твердо сказала она. — Вы хотите сказать, что сделали большой крюк, не так ли?

Он снова на нее взглянул, на сей раз — с изумлением.

— Вы что, слабонервная? Мы едем всего двадцать минут. Еще через двадцать будем в отеле. В чем проблема?

— Я полагаю, трагедии никакой нет, но если помните, вы сказали сначала: десять.

Миновав последний крутой поворот, он, наконец, заговорил:

— Двадцать минут. Уже восемнадцать. Даю вам слово.

Он выехали на вершину холма. Высокое белое здание оказалось многоквартирным домом, и он остановил перед ним машину. Затем вылез и подошел к ее дверце.

— Поднимемся на минутку. Хочу взять куртку.

— Как насчет семнадцати минут?

— Только если не будете спорить, — он открыл дверцу.

Она взяла сумочку и пакет и вылезла. Когда вошли в здание, она очутилась посреди стекла и металла, скал и растений. В зеркале лифта увидела, что прическа распалась, став неузнаваемой.

— Ветер все испортил, — пожаловалась она, теребя волосы.

— Наверху сможете поправить, — сказал он ей.

Они поднялись наверх. Дверь вела в патио, где посреди бассейна плескался фонтан. Справа — колоннада и короткий лестничный пролет, ведущий вниз; они вошли в просторную комнату.

— Дух захватывает, — сказала она, и при этом молодой человек еще больше упал в ее глазах. Она медленно спустилась по ступенькам. — Ни за что бы не взялась поддерживать здесь чистоту.

Она хотела дать ему понять, что считает непрактичным и нелепым для молодого человека иметь такие чересчур роскошные апартаменты.

Она села.

— Сплошь кожа, меха да стекло! — воскликнула она.

— Ничего страшного, — сказал он ей слегка удивленно. — Пыль сюда не долетает. Что вам дать? Хотите поправить прическу? Вон через ту дверь, а я приготовлю вам выпить. Водки с мартини на скорую руку?

Она нарочито невесело усмехнулась:

— Валяйте. Все равно от вас не отделаешься.

Стена перед ней была почти полностью скрыта преградой из деревьев и лоз, достигавших потолка из-за тусклого освещения возникало чувство, будто сидишь на опушке леса. Благоуханный горный воздух медленно веял по комнате, шевеля верхние усики и ветви. Где-то в ярком дневном свете играл военный оркестр: его далекие звуки — то громче, то тише — доносил ветерок. Миссис Слейд робко провела рукой по шкуре викуньи, покрывавшей кушетку, где она сидела. Потом встала и пошла в небольшую комнату, которую он указал, чтобы уложить волосы.

Из какой-то части квартиры послышался звонкий голос маленького ребенка, выкрикнувшего:

— Где, мама?

Стоя перед зеркалом и подкрашивая помадой верхнюю губу, которую прижимала к зубам, она с легким удивлением поняла, что даже не подумала о жене. «Почему бы и нет?» — мысленно спросила она себя.

В большой комнате послышался шум.

— Вот ваш коктейль, — крикнул он.

— Так быстро! — она вышла к нему из гардеробной.

Он держал в руке бокал, фактически уже пил из него. Она взяла с подноса свой: тот был очень холодный.

— Давайте выйдем наружу, — предложил он ей.

На террасе располагался грот с бассейном внутри; по изогнутому руслу бежал ручей, петляя между группками стульев и столов. Внизу — город со своим далеким рокотом, а со всех сторон — небо, обрезанное серыми гребнями гор.

— Какое великолепие! — воскликнула она, когда они подошли к краю и выглянули с террасы.

Он осушил бокал.

— Если перед тобой такой вид, как им не насладиться?

— У вас здесь ребенок, — сказала она: это не было вопросом, но интонация требовала ответа. — Я слышала его голос.

— В этой стране бывает трудно отличить ребенка от попугая, — сказал он с очень серьезным видом.

— Голос, который слышала я, очень сильно напоминал детский, — она не привыкла к тому, чтобы ее так третировали.

— Тогда, наверное, это был ребенок. Здесь есть только один. Пора идти. Семь минут.

Прежде чем направиться к двери, она в последний раз окинула взглядом террасу.

— Это вызывает у меня такое волшебное ощущение свободы, — сказала миссис Слейд и шагнула внутрь.

Они проехали короткий лесной отрезок и спустились по склону горы на бульвар, ведущий к отелю. На сей раз она придерживала волосы руками. Он притормозил у входа и остановил машину.

— Я пунктуален? — он взглянул на свои наручные часы.

— Да, и впрямь, — сказала она, довольная этим эпизодом теперь, когда вернулась обратно и все кончилось. — А еще вы были весьма любезны.

Они вылезли и встали под солнцем на тротуаре.

— Как завтра? — вдруг сказал он. — Вы и ваш муж. Вы и доктор Слейд. Я хочу познакомить вас с Лючитой.

— Что ж, — сказала она, — если я вначале познакомлюсь с вами, возможно, мы договоримся о встрече.

— Меня зовут Сото, — ей показалось, что ему неприятно произносить это имя, но в то же время он подтянулся и посмотрел на нее вызывающе. — С-О-Т-О. Очень просто. Если придете где-то в половине седьмого, сможете полюбоваться закатом. Попробуйте уговорить доктора. Я подберу вас прямо здесь. Можно позвонить вам завтра часов в десять утра?

— Думаю, в десять будет нормально, — сказала она.

Он сел в машину, сдал назад, улыбаясь ей, медленно тронулся и, неторопливо помахав, уехал. Она слышала, как он прибавил газу и помчался по бульвару.

Когда миссис Слейд переходила вестибюль, продавец газетного киоска крикнул ей:

— Мистер Сото — очень прекрасный молодой человек!

Она опасливо окинула взглядом холл: тот был так же пуст, как и прежде. «По крайней мере, — подумала она, — если подойти ближе к прилавку, он будет говорить тише».

— Что вы сказали? — произнесла она, остановившись в паре шагов от него.

— Ах да! Очень влиятельная семья. Его отец — дон Хосе Гарсия Сото. Но он не любит его, — продавец улыбнулся и пожал плечами; видимо, история на этом заканчивалась, хотя ударение на последнем «его» придавало ей двусмысленность.

— Вы хотите сказать, отец его не любит?

— Нет, он не любит его.

Поскольку слова были произнесены точно также, как в первый раз, она не знала, считать ли это поправкой или просто повторением.

— Почему? — спросила, надеясь, что это поможет докопаться до истины.

Продавец покачал головой.

— Молодой человек любит хорошо веселиться. Старый человек — это не нравится, думает по-другому. Что же они делают?

На обратном пути в отель доктор Слейд взял такси. В тихом уголке гостиной, за ширмой из вьющихся растений, он заметил миссис Слейд, которая стояла у прилавка, беседуя с продавцом. Доктор всегда старательно оберегал ее частную жизнь, предоставляя жене максимальную свободу передвижений. И теперь, хоть и собирался к ней подойти, решил этого не делать и проследовал по холлу к лифтам. Пока он стоял в ожидании, к нему подбежал botones[11] в ярко-зеленом мундире, выкрикнув:

— Senor!

Доктор направился за парнем к газетному киоску. Когда наклонился поцеловать ее, она сказала с укоризненной улыбкой:

— Я видела, как ты прошмыгнул.

Они медленно зашагали по холлу.

— Сегодня получше?

— Да. Мне уже хорошо. Я прокатилась.

— С кем? И куда?

Она вздохнула. Ей вдруг показалось скучным пересказывать эту историю.

— С одним человеком. Я его не знаю. Зовут — Сото.

— Ну-ну! — улыбнулся он ей, и, как всегда, она заметила в его глазах собственнический промельк. — Может, пообедаем? Хочешь сперва подняться к себе в номер?

— Нет.

— А я поднимусь на минутку, — сказал он ей. — И сейчас же спущусь.

В его спальне уже убрали: на кофейном столике стояла ваза с бордовыми георгинами. Он с удовольствием отметил, что окно оставлено открытым, а шторы задернуты. «Эль Глобо» лежала на столе. Доктор Слейд сложил ее несколько раз, чтобы получился маленький квадратик. Затем вынес на балкон и швырнул через перила. Проследил за тем, как газета ударилась внизу о брусчатку. Листья деревьев блестели под полуденным солнцем.

В обед столовая отеля была переполнена лощеной местной аристократией.

— У них есть кондиционер, хоть он здесь и не нужен, — заметил доктор Слейд: он чувствовал себя отлично и не мог нарадоваться климату. — На дворе — прямо-таки весна.

— Погода великолепная, — согласилась она. — У него была открытая машина, и теперь я умираю от усталости. Сегодня утром я немного соснула.

— Опять! — сказал он, нахмурившись.

— Нет, ты не понял, — поправила она его. — Я хоть чуть-чуть поспала. А предыдущей ночью вообще глаз не смыкала.

— Возможно, ты и тогда вздремнула, — сказал он сухо. — Это часто бывает в такие бессонные ночи. Просто не помнишь.

Не слушая его, она вернулась к своей дыне.

— А кто это решил тебя прокатить?

Миссис Слейд перебрала в памяти главные моменты встречи.

— Он пригласил нас выпить с ними завтра вечером. Доктор Слейд вновь нахмурился. Она прекрасно его знала и была уверена: он сейчас думает, что людей необходимо досконально изучить, прежде чем принимать их приглашения.

— Что ж, — сказал он, — если уж ты побывала у них, наверное, лучше было бы позвать их к нам?

Вплоть до этого момента она оставалась к приглашению равнодушной. Теперь же, когда муж, похоже, собрался от него отказаться, она обнаружила, что ей, напротив, не терпится сходить в гости.

— У них потрясающая квартира. Я заглянула туда лишь на минутку. Мы заехали на обратном пути из книжного. Ее я даже не видела.

После обеда они поднялись наверх. Она тотчас заснула. В четыре — встала и постучала в его дверь.

— Давай прогуляемся, пока светло, — сказала она, заглядывая к нему в номер из коридора.

Отель находился недалеко от окраины города. Из беседки в парке повыше они любовались солнцем, садившимся за горы, и долиной, усыпанной огнями столицы.

— Посреди всех этих вершин город кажется таким маленьким, правда? — с удивлением сказала она.

— Говорят, здесь есть неплохой ночной клуб, называется «Коста де Оро», — сказал он ей. Всякий раз, когда они гуляли по ночам, это заканчивалось долгим спором, целью которого было доказать, что их экскурсия — неоправданная потеря денег и времени.

— Возможно, иногда там бывает весело, — неопределенно сказала она, а затем искренне прибавила: — Сегодня я собираюсь выспаться, несмотря ни на что.

— Разумеется, ты должна выспаться, — веско сказал он.

В долине поднялся вечерний ветер, приправленный ароматом хвои. Они поежились и начали быстро спускаться с холма; на выходе из парка поймали такси.

Дело в том, что Лючита, необычайно наивная для своих семнадцати, жестоко просчиталась. Ей казалось разумным и, стало быть, вероятным, что если Веро согласится давать пятьдесят долларов в неделю и позволит ей с Пепито жить у него, сеньор Гусман, мужчина средних лет и с повышенными требованиями, в конце концов, оплатит ей обратную дорогу в Париж. Поэтому, полагая, что соблюдает строжайшую секретность, она «сбежала» от Веро и стала жить с сеньором Гусманом. (Даже сейчас, вернувшись на три недели к Веро, она не знала, что Веро и сеньор Гусман подробно обсудили этот переезд еще до того, как ей пришло в голову его совершить.) В обмен на хлопоты она могла предложить лишь три пары обуви, наручные часы и магнитофон-транзистор, обтянутый кожей ящерицы. И хотя сеньор Гусман указал ей, что общая стоимость этих предметов намного превышает семьдесят пять долларов в неделю, которые он смутно упомянул вначале, она решила возвратиться через две недели к Веро.

Тот охотно принял ее обратно, но ввел тем временем новые правила. Пепито должен был спать в одной из комнат для прислуги, и ему категорически запрещалось выходить за пределы кухни, а сама она больше не могла занимать просторную голубую комнату со своей любимой ванной и вместо этого обязана была жить в одной комнате с Веро. Лючита решительно возражала против этого последнего условия: ее не волновало, что она лишалась уединения, но подобная договоренность, безусловно, уменьшала ее возможности торговаться. Однако положение у сеньора Гусмана постоянно становилось все невыносимее: он дважды находил у нее yerba[12] и выбрасывал, так что Лючите пришлось потратить уйму времени и денег, чтобы достать новую, а когда Пепито швырнул железный паровозик и разбил большое окно в столовой, сеньор Гусман отвесил ему такую оплеуху, что большое кольцо с бриллиантом расцарапало мальчику щеку. Плача после этого у себя в комнате, она решила, что с сеньором Гусманом что-то не так и лучше ей убраться из его дома.

В тот день, когда Лючита вернулась к Веро, она специально не курила несколько часов, пытаясь составить план их предстоящего разговора, но при этом не сомневаясь, что он все равно окажется совсем не таким, как она себе представляла. Так оно и случилось. Веро просто кивал время от времени, пока она говорила, а затем неожиданно рассказал о новых правилах, которые вступят в силу, если она вернется. После чего протянул ей портсигар, со щелчком открыл его и произнес:

— С фильтром.

Она взяла одну толстую грифу и закурила. Впоследствии ей казалось, что именно этот жест вынудил ее принять новые правила и перемену собственного статуса, которую те подразумевали. Нельзя же было жить с человеком, который никогда не курил ничего, кроме табака, не выносил самого запаха марихуаны, замечая его в воздухе даже целый час спустя, и считал, что имеет право рыться в ее сумках, отыскивая тайные припасы.

До «побега» у Веро существовало правило — три раза в неделю. Она никогда не знала, в какие ночи, поскольку иногда ему нравилось подряд одну за другой, а порой он делал перерывы. Теперь же, когда придется спать в его комнате, она подозревала, что свободных ночей не останется вообще.

Вечером после ее возвращения они переговаривались, лежа на разных кроватях.

— Я хочу, чтобы ты была культурной, — говорил он ей. — Это значит, что тебе нужно делать только то, чего тебе хочется. Но ты должна знать, что ты этого хочешь, а также знать, почему ты этого хочешь.

— Я знаю, чего я хочу, — сказала она, сморгнув. — Я хочу в Париж. Но я не культурная, да? У меня ведь нет денег на билет. La plata, hombre, la plata![13]

— Я пытаюсь тебе что-то объяснить, а ты ноешь о Париже. Может, закончим сначала с одним?

— Ты хочешь закончить? — свирепо спросила она. — Я тоже хочу кое с чем покончить. Я хочу распрощаться с этой мерзкой страной. С этими людьми! С тем, как они себя ведут! Petits bourgeois![14] Фу! — Она привстала и оперлась на локоть. — Если ты и вправду хочешь, чтобы я стала культурной, ты знаешь, что делать. Отпусти меня в Париж. Мне все равно как — на корабле, туристическим классом. А если хочешь увидеть мой труп, держи меня здесь и дальше — вот и весь сказ.

Лючита выучила английский в своей родной Гаване, а по-испански говорила здесь только с прислугой, да еще изредка, если сильно накуривалась и становилась чересчур cotorra.[15] Но сегодня был не тот случай: действие утренних гриф уже выветрилось, и чтобы как можно ловчее вести спор, которого она ждала, Лючита не курила с самого обеда.

— Ты не слушаешь! Не даешь мне слова сказать! — начал он жаловаться, а затем понизил голос. — Ты хоть знаешь, о чем я говорю? Хочешь это узнать?

— Да, — сказала она тихо, но сдержанно.

— Я пытаюсь сказать, что как только ты захочешь податься в Эмбахадорес, на Таити или в какое-нибудь из этих мест, — вперед! Если ты и вправду хочешь уехать и знаешь почему, то езжай. Если же ты предпочтешь остаться здесь со мной, я — к твоим услугам! — Он протянул руки, словно в ожидании объятия.

Она улыбнулась.

— Это очень приятно, — сказала она, улегшись и уткнувшись лицом в подушку. — Значит, ты доверяешь мне, Веро.

— Ну разумеется. И, в сущности, всегда доверял.

Она снова села в кровати.

— Ну и слава Богу! — с чувством воскликнула она и медленно опустила голову на подушку.

— Но им всем я не доверяю, клянусь тебе, — продолжал он. — Только не теперь, когда они за раз накупили картин на сотню долларов. Перестань! — сказал он, вдруг испугавшись, что она начнет возражать. — Я видел его. Видел, где была его рука. И не желаю ничего слышать.

— Просто ты считаешь, что картины паршивые, — озлобленно сказала она.

Он выдержал драматическую паузу:

— Я когда-нибудь говорил, что они паршивые?

— Но ты не веришь, что они могли бы кому-то понравиться.

— Нет, это уж слишком! Всему есть предел.

— Ну, слава Богу, у мистера Мэйсона предел не такой, как у тебя. По крайней мере, я уже на сто долларов ближе к Парижу.

— К чему такая спешка? Разве нельзя подождать до июня? Или ты не веришь мне?

— Откуда я знаю, чему мне верить? — свирепо сказала она. — Ты говоришь, что у тебя будет. Но ты говорил это и раньше, и у тебя ничего не было.

— У меня будет, — спокойно произнес он.

Она лежала на животе и мотала ногами в воздухе.

— Если б я только могла быть полностью уверена! — воскликнула она. — Знаешь, я бы оставалась у тебя каждую ночь, и черт с ними, с картинами, — она снова села в кровати и посмотрела на него. — Но я сомневаюсь! Приходится выжидать, пока билет не будет у меня на руках.

— Ты свободная, загорелая, тебе семнадцать, — сказал он. — Делаешь только то, что считаешь нужным.

— Подожди, — она слезла с кровати, накинула пеньюар и вышла в кухню. Комната Пепито находилась в конце узкого коридора.

Она открыла дверь: Пепито спал. Она достала с книжной полки небольшую металлическую коробку и вернулась с нею в спальню. За растениями на террасе очень тихо играл джаз. Она легла в постель рядом с Веро и вынула из коробки сигарету. Та была из последней партии, которую Лючита забила два дня назад у сеньора Гусмана.

— В сон клонит, — сказала она. — Хочу немного кайфонуть. А завтра можно уехать в Эмбахадорес.

Позже, перед самым рассветом, она прошептала:

— Веро, я люблю тебя, и Пепито тебя тоже любит. Почему ты не хочешь быть добрее к нам? Почему?

Она давно поняла, что эти уместные или же неуместные уговоры бесполезны, но ее постоянно преследовал один образ: она входит в квартиру, открывая дверь своим ключом, поскольку она — сеньора, а Пепито бежит ей навстречу с большой террасы, куда ему даже вначале не разрешалось заходить.

— Ты же знаешь всю эту проклятую историю, — сказал он, зевая. — Ты не имела бы и полста в неделю.

— Дон Хосе Гарсия Сото, — презрительно, нараспев произнесла она. — Мерзкий буржуй! Я рассказывал ей о дяде моего деда? Он был кардиналом Гонсальвес-и-Алькантара, ну и что из этого?

— Так он знает, что ты из хорошей семьи. Черт возьми! — Он помолчал минуту, а затем продолжил: — Неужели ты не понимаешь, что ему насрать, кто ты? Ты ему не нравишься. Все просто.

— Не смей говорить со мной в таком тоне.

Она знала, что не сможет вывести спор на новую территорию — в области, куда еще не ступала в прошлые разы, но этой темы нельзя было избежать.

— Потому что я не увешиваю себя мехами, как putas[16] у него дома.

— Да, ты сама это сказала! — воскликнул он. — Очень многое зависит от того, как ты выглядишь. В тот вечер у тебя ведь было время переодеться. Не стоило приходить на ужин с грязным лицом и в этих паршивых «ливайсах». Ты просто лентяйка и неряха.

Она изо всей силы ударила его кулаком в плечо, выпрыгнула из постели и встала голая, глядя на него сверху.

— Теперь ты на его стороне, — прошептала она, словно сама эта мысль была для нее невыносима. — Я знала, что ты — такой же, как он.

— Ох! — сказал он с отвращением и перевернулся на другой бок.

Лючита легла в постель. Прислушиваясь к звукам просыпающегося города, она вновь подумала о Париже.

Все последующие ночи были такими же: пару раз она ходила в ночные клубы и даже ухитрилась продать еще несколько картин, хотя и сказала Веро, что всего две. Ей это казалось логичным: чем меньше она будет на вид зарабатывать, тем щедрее он снабдит ее деньгами на переезд в Париж. Шли дни, и она неожиданно для себя начинала верить ему, когда он убеждал, что деньги появятся. У нее не было ни одной веской причины для того, чтобы изменить свое мнение: возможно, все дело в сочетании ряда обстоятельств. Веро и так никогда особо с ней не разговаривал, но теперь почти все время молчал, если только они не лежали в постели. Он мог весь день проваляться голый на террасе, читая; затем одевался и шел с друзьями обедать, и она не видела его, пока он не возвращался домой ночевать. Дважды он брал ее с собой в китайскую придорожную забегаловку на 12-м километре шоссе. Ей понравились танцы после обеда, но публика была удручающе провинциальна; когда Лючита сказала ему об этом, он помрачнел.

В последние дни Веро очень часто виделся с Торни, которого она все сильнее недолюбливала.

— Ненавижу, как он улыбается, — сказала она Веро. — Слава Богу, Пепито живет с прислугой. Хоть не видит Торни. — Потом она подозрительно добавила: — А что ему нужно?

— Нужно? Насколько я знаю, ничего ему не нужно. На этих выходных повезу его на ранчо.

Она посмотрела на него с недоверием.

— Веро, ты с ума сошел, — заявила она. — Зачем тебе везти его туда?

— Затем, что он на меня работает. Это для тебя так важно?

Лючита взглянула презрительно.

— Работает? Какую еще работу может выполнять Торни? Он же никогда в жизни палец о палец не ударил.

— Да-да-да, знаю, — терпеливо ответил Веро. — Для галочки он один раз числился на «Радио Насьональ». Но, в любом случае, теперь у него на пару недель есть работа. Будет устанавливать у меня аудиосистему.

— Торни?

— Ради Бога! Просто понаблюдает за тем, чтобы рабочие следовали моим указаниям. Если оставить их одних, они все сделают через жопу. Какая тебе разница, поедет Торни на ранчо или нет?

— Не нравится он мне, — просто сказала она.

Он рассмеялся:

— Но тебя ведь там не будет.

— В Сан-Фелипе? Да лучше мне в тюрьму сесть!

Он злобно посмотрел на нее.

— По-моему, тебе там понравилось.

Она ответила уклончиво:

— Змеи, сороконожки, да еще лианы все время по лицу хлещут. А жарища какая, прости Господи! — она открыла рот и задышала с трудом, припоминая.

— Да ты за все время ни одной змеи там не видела.

— Зато видела сороконожку.

— Просто дом старый. Они водятся в фундаменте.

— В этой стране, — сказала она, — хуже гор может быть только одно — твоя мерзкая tierra caliente.[17]

Торни приехал в восемь утра в пятницу. Они взяли многоместный фургон, поскольку намеревались забрать по пути сельскохозяйственные инструменты и запчасти для нового генератора. Как только Веро уехал, Лючита принялась рыскать по спальне и ванной, собирая вещи. Она решила, что обе ночи проведет на кушетке в комнате Пепито, и хотела быстро перенести пожитки, пока Палома, уборщица, не заметит ее и не спросит, зачем она это делает. Оставаясь одна, Лючита больше курила — из-за нервов. Но курение вызывало у нее дурные предчувствия: ей казалось, что лучше запереться в маленькой комнате с Пепито, нежели спать одной в большой спальне, где ее пугали густые заросли и высокие ширмы.

Перенеся свои вещи со всей квартиры в комнату Пепито, она села на кушетку, откинувшись на подушки, и закурила грифу. Пепито стоял на коленях на соседнем стуле и играл чем-то на столе.

— Мама, что это?

Она подняла глаза и увидела сквозь дым, что он нашел ее сумочку и теперь показывает частично сложенные банкноты.

— В смысле — «что это»? Деньги. Положи на место.

— Я-то знаю, — сказал он с умудренным видом. — Если б у нас были деньги, мы бы поехали в Париж, да?

Она в восторге уставилась на него: для пятилетнего мальчика Пепито был весьма смышлен.

— Помнишь Париж: Abuelita[18] и птичку в клетке? — с надеждой спросила она.

— Нет.

— Зеленая птичка все твердила: Apaga la luz, hombre![19] И все смеялись. Ты ведь помнишь?

— Не помню! — сказал Пепито, пристально глядя на нее.

— Это было всего год назад, — она умолкла, подумав о Париже. А через минуту встала, взяла сумочку и зашагала через всю комнату.

— Ты куда? — его голос стал резким от обиды.

— На террасу.

— А почему мне нельзя? Почему?

— Перестань. Отвяжись от меня! — Он вцепился ей в ногу, царапнув ногтями по грубой джинсовой материи. Лючита оттолкнула его с такой силой, что он опрокинулся на спину и упал на пол. Потирая затылок, Пепито медленно приподнялся, готовый расплакаться.

На террасе было жарко: Лючита лежала на кушетке с широким тентом и писала письмо матери в Париж. «В ночном клубе, где я работаю, все хорошо, сообщала она, — к лету обязательно накоплю денег и вернусь домой». Вскоре она встала и пошла на кухню за стаканом воды. Веро, разумеется, позвонил бы, но она не любила отдавать слугам распоряжения и вызывала их, только если хотела есть. Выпив холодной воды, она вернулась на террасу и закончила письмо. Затем прилегла и немного помечтала, наслаждаясь первым дуновением ветерка, возможно, предвещавшего дождь. Когда она зашла в дом пообедать, налетели кучевые облака, надвигаясь со всех сторон на оставшийся лоскут ясного неба.

Они с Пепито съели сэндвичи с салатом за столом в маленькой спальне. Лючита приучила сына ложиться сразу после обеда вздремнуть, главным образом потому, что сама не могла обойтись в этот час без сиесты. После того, как Пепито затих, она посидела пару минут на кушетке, читая, а затем растянулась и тоже уснула.

Пробуждение от тяжелого послеполуденного сна было медленным. Она увидела, как Пепито вышел из комнаты, услышала, как дождь барабанит по балкону, а затем снова заснула — возможно, надолго. Следующее ощущение — Пепито тычет ей пальцем в шею:

— Мама! Мама! Телефон!

Она встала и, пошатываясь, направилась в кухню. Палома сидела посредине за большим столом, показывая в угол. Лючита подошла и сняла трубку. Звонил Веро.

— Что случилось? — спросила она.

Она услышала, что он смеется.

— Просто захотелось передать тебе привет! Узнать, как ты там. Мы — в «Ми Сьело», помнишь? Маленькая кантина на плазе. Пришли сюда четверть часа назад.

Они немного поговорили. На заднем плане, перекрывая его голос, зазвонил церковный колокол. Она слышала, как тот гудит, заглушая шум бара.

— Увидимся завтра вечером часов в восемь, — сказал он ей и повесил трубку.

Он прошагала мимо Паломы, смущенно улыбаясь, зашла в библиотеку и встала, глядя на террасу, омываемую дождем под темным небом. За окнами стояла серая стена льющейся воды. «Дождик льет на целый свет»,[20] — вспомнила она. В детстве, когда она учила английский, ей нравились эти стихи: благодаря им дождь казался дружелюбным. Здесь же они утрачивали смысл: это был другой дождь — безудержный и угрожающий.

В голове у нее по-прежнему звучал низкий, густой гул церковного колокола. Но ведь Сан-Фелипе — деревня с одной церквушкой, и Лючита знала звук ее колокола: резкий, надтреснутый звон наподобие лязга железной трубы, больше напоминавший сирену, нежели церковный колокол. Веро — ни в каком не Сан-Фелипе. Где он мог быть, она не имела понятия, но знала, что это не Сан-Фелипе-Тонатан. Она думала лишь о том, что он солгал ей, и не знала, зачем он это сделал. «Хорошо, что он не собирается на мне жениться», — сказала она про себя.

Он вернулся в воскресенье вечером, в начале восьмого. Лючита сидела в комнате Пепито и читала, как вдруг услышала, что он приехал. Через минуту войдя в кухню, он крикнул кому-то:

— Побудь на улице! Я сейчас выйду.

Пепито уже помчался в кухню ему навстречу. Она положила книгу и шагнула в ванную, где встала ред зеркалом, причесываясь. «Как я буду смотреть ему в глаза?» — подумала она. Было такое чувство будто солгал не он, а она. Потом она услышала, как он входит в спальню, открыла дверь и зашагала к нему, все еще приглаживая расческой волосы.

— Привет, Чита! — воскликнул он, схватив ее за руку и, развернув, поцеловал. Она нехотя подчинилась, не глядя ему в глаза.

— Как дела? — спросил он.

Она смотрела в его сторону, но избегала его взгляда:

— Хорошо. Кто там с тобой?

— Да Торни.

— Я думала, он остался на ранчо.

— Он вернется туда через пару дней, — Веро отпустил ее, и она направилась в ванную.

— Где же все, черт возьми? — закричал он из кухни. — Где Мануэль?

— Ты сказал, что приедешь в восемь, я так и передала им, — отозвалась она. Лючита не услышала его ответ дословно, но тон показался недовольным. Минуту спустя она услыхала, как он расставляет на подносе бутылки и рюмки. Пепито помогал ему, восклицая: «Эту, Веро?»

— Пепито! — позвала она. Когда тот появился в дверях, она сказала: — А теперь прими ванну. Я приду через пятнадцать минут.

— Я хочу помочь Веро, — захныкал мальчик.

Она схватила его и стянула с него через голову рубашку. Потом начала набирать в ванну воду.

— Ты куда? — спросил он. Снова вспомнив о колокольном звоне, она не ответила. Поскольку раздевался он медленно, она помогла. Когда Пепито остался голый, она шлепнула его по попке и показала на часы на полке.

— Пятнадцать минут, — повторила и вышла.

Веро выносил из кухни поднос.

— Принеси печенья и какой-нибудь закуски, — сказал он ей.

На террасе было тепло. Торни стоял с краю, глядя через перила. Ночное небо было синее, усыпанное звездами, горы — черные, а длинные нити уличных фонарей напоминали световую паутину, опутавшую всю долину. Лючита прошагала к краю и оперлась о перила.

— Привет, — сказала она, повернувшись к Торни. На нем был джемпер и спортивная куртка, волосы взъерошились.

— А, — сказал он. — Здорово, Лючита, — и глубоко вздохнул.

— Ты болен или просто хандришь? — поинтересовалась она, отвернувшись к террасе. Он не шелохнулся.

— Дело не в этом, детка! — Голос у него был низкий и такой хриплый, что почти переходил в шепот. — Вовсе я не хандрю! Просто внутри скверно, — он неопределенно провел рукой вдоль туловища.

— Что-то съел? — спросила она.

Подошел Веро с напитком для Торни.

Это поможет. Торни расстроился — вот и все. Мы сбили собаку и слышали, как она визжала, подыхая.

— Кто вел машину?

Веро глянул в ее сторону, но в темноте трудно было рассмотреть его лицо.

— Он сам и вел! Потому-то и расстроился, — раздраженно сказал Веро. Она заметила, что ему не хочется об этом говорить, и промолчала. Но подумала: «Он разрешает этому маньяку водить фургон».

Торни повернулся к Лючите:

— Детка, это было ужасно. Просто собака — да, знаю. Но это жизнь, детка. Жизнь! С каждым криком из нее уходила частичка жизни. А потом она сдохла. Не знаю — когда я подумал, что так вот и со всеми живыми существами, мне стало не по себе.

— Ну да, конечно, — неопределенно сказала Лючита. — Можешь не рассказывать. Возможно, не всегда бывает так скверно. Некоторые люди даже не догадываются, что умирают.

— А может, бывает и хуже, — сказал Веро. — Собака сдохла за пять секунд. Чего еще желать?

— Это неизмеримо! — воскликнул Торни громким шепотом. — Пять секунд или пять лет — вечность! Клянусь тебе, я никогда этого не забуду! — Он запнулся. Лючита воспользовалась паузой и заметила:

— Вечность! Не волнуйся, твоя жизнь кончится раньше.

Торни собирался продолжить, но в тот же миг Веро перебил его:

— Ты уже выпил? Может, долить? — он покосился на бокал Торни, пытаясь определить уровень жидкости. — Да что с тобой? — воскликнул он. — Почему ты не пьешь? Пока не выпьешь, будешь без конца талдычить. Никто не хочет об этом слышать, — последние слова он произнес немного медленнее. — Понял?

Торни кашлянул, выпрямился и выпил.

— По-моему, ты перегрелся на солнце, — сказал ему Веро. — Почему не сядешь?

Торни допил бокал и протянул его за добавкой. Они слушали рев самолета, пролетавшего над головой; когда грохот перешел в гулкое эхо, катившееся дальше по долине, Торни сказал:

— Поставь нового Сесиля Тейлора.[21]

— Дай бокал, — Веро наполнил его вновь, поставил шейкер и вошел внутрь. Лючита с минуту что-то мурлыкала, а затем спросила:

— Что с тобой?

— Устал. Жара была страшная, — из-за растений послышались негромкие звуки музыки.

Вернувшись на террасу, Веро крикнул:

— Торни! Иди и сядь. Или ляг вот тут и задери ноги.

Лючита вошла в кухню. Мануэль и Палома сидели за столом в море флуоресцентного света и разговаривали.

— Buenas noches,[22] — сказали они.

Пепито все еще сидел в ванне, выдавливая из махровой мочалки мыльную пену. Как только Лючита выдернула пробку и вода начала всасываться в канализационную трубу, послышался телефонный звонок.

— Мама, а Веро видел гремучих змей?

— Я спрошу его, — ответила она.

— А игуан?

— Откуда я знаю, что он видел? — Она пыталась вытереть его влажным полотенцем. — Спросишь его завтра. На обратном пути они сбили собаку. Вот и все, что он сказал.

— О! — Пепито был в шоке.

— Машину вел Торни, — быстро пояснила она. — Веро ничего не смог сделать.

— А, — успокоился мальчик. — Веро никогда не переехал бы собаку, правда?

Она пожалела, что упомянула об этом.

— Это был несчастный случай, Пепито. Надевай пижаму.

Когда Пепито, наконец, лег в постель и затих, она вернулась на террасу. Торни лежал на кушетке, слегка покачиваясь и слушая джаз. Как только она подошла, он встал и заговорщицки приложил палец к губам. Взяв Лючиту за руку, Торни отвел ее к парапету.

— Слушай, не входи внутрь. Ему только что сообщили плохую новость. Умерла его мать.

— Мать? — Она минуту помолчала. Потом, пытаясь отцепить его пальцы от своей руки, повернулась к нему и воскликнула: — Почему это я не должна входить? — Она вырвалась и пробежала немного, а затец прошла остаток пути до библиотечной двери шагом. Внутри было темно.

Веро лежал на кушетке, уставившись в потолок и заложив руки за голову. Войдя в комнату, она с трудом смогла его рассмотреть. Он повернулся к ней:

— Торни сказал?

— Да, я сочувствую тебе, Веро, глубоко сочувствую.

— Я просто зашел сюда на пару минут. Хотел побыть один.

— Знаю! — воскликнула она и вдруг неожиданно для себя села и, обняв его обеими руками за голову, поцеловала в лоб и щеки. Потом встала, не проронив больше ни слова, и пошла прочь.

— Вы с Торни ужинайте. Я перехвачу что-нибудь позже.

После этих слов она остановилась и обернулась.

— Ты не говорил, что он останется на ужин, — сказала она громким шепотом. — Почему он не может уйти?

Веро посмотрел на нее так, как ей не нравилось.

— Он болен. Разве ты не видишь? Ему нужно поесть и лечь спать. Он переночует сегодня в маленькой спальне.

— Почему он не может пойти домой? Здесь же недалеко.

— Потому что он понадобится мне здесь рано утром. Она шагнула ближе к кушетке.

— Я не буду с ним ужинать, — заявила она таким же громким шепотом.

Он вскочил, схватил ее запястье, и на миг она застыла.

— Нет, будешь, — он пристально посмотрел на нее. А еще проследишь за тем, чтоб он лег после этого спать. Господи, у меня все-таки мать умерла, неужели я так много требую?

Лючита зажмурила и тут же открыла глаза.

— Я не хотела спорить. Извини. Ложись. Я о нем позабочусь.

— Приходи опять сюда, когда он уснет. К тому времени я уже буду дома.

— Ты уходишь?

— В полицейский участок, на минутку.

— Бедный Веро, — сказала она, покачав головой.

Мануэль аккуратно накрыл в столовой на стол. Горели свечи, да еще поступал тусклый свет из-за бамбуковых зарослей, занимавших один конец комнаты. Пока ели суп, слышали, как ушел Веро. Лючита пала духом. «Бедный, бедный Веро», — думала она: сама мысль о любых контактах с полицией внушала ей страх. Она даже не поинтересовалась, зачем он им потребовался.

Хотя Торни слегка опьянел, он казался все таким же подавленным. С одной стороны, это было даже хорошо: меньше вероятности, что разговорится. Во всяком случае, она обязана как-нибудь пережить этот ужин. Когда он завершился, Лючита задумалась над тем, что Торни ни разу не обмолвился о собаке. Она надеялась, что отчасти — благодаря ей. Она хотела помочь Веро всем, чем можно: от сознания того, что она пошла даже на это, ей стало радостно.

Они встали у стола.

— Ну, спокойной ночи, — сказала она. — Я знаю, ты хочешь лечь спать. А мне нужно пойти взглянуть на Пепито.

Она не услышала ответа, но развернулась и прошла через кладовку в кухню. Когда вернулась с машинкой для скручивания сигарет, он же ушел в свою комнату.

На террасе все еще играл джаз. Она опустилась на матрас рядом с бассейном и, чтобы скоротать время, начала забивать грифы. Молодые лягушки, которых Веро запустил в меньший пруд на западной террасе, пробовали квакать, сдавались и пробовали снова.

Когда она приготовила пять гриф, захлопнулась библиотечная дверь.

— Веро?

Он вышел и остановился, глядя на нее сверху и засунув руки в карманы.

— Ну, хоть с этим покончено, — сказал он.

Она подвинулась и похлопала матрас рядом с собой: он сел.

— Подожди, — сказала она. Поднесла спичку к одной сигарете и протянула ему, затем прикурила вторую для себя и стала ждать, пока он заговорит. Текли минуты: играла музыка, и квакали лягушки. Докурив свою сигарету, она спросила:

— Чего хотела полиция?

Он вздохнул:

— Они вызывали меня из-за матери. Хотели, чтобы я пришел и на кое-что взглянул. Я должен был подписать один документ.

— Для чего?

— Она умерла здесь. Вот в чем дело.

— Здесь?! — Лючита широко открыла глаза. Она видела много фотографий грозной матушки Веро, и сама мысль о том, что она где-то поблизости, пусть даже и мертвая, наполняла Лючиту благоговейным ужасом. («Когда она действительно чем-то поражена, — мимоходом подумал он, — то становится еще смазливее». Он пожалел, что рассказал об этом сейчас, а не перед сном.)

— Ну, не прямо здесь. В Пуэрто-Фароль. Я ездил туда повидаться с ней.

Он подбросил окурок в воздухе: тот описал светящуюся дугу и скрылся за краем здания. «Когда-нибудь ты попадешь в кого-то, и будут неприятности», — много раз повторяла она ему. Оба немного помолчали. Затем Лючита начала взволнованно:

— Но почему ты сказал, что едешь на ранчо? Я знала, что ты — не в Сан-Фелипе. Зачем ты солгал мне?

Он помедлил.

— Я хотел сделать тебе сюрприз, — сказал он. — Встретиться с ней и привезти ее сюда.

«Снова врет», — подумала она. Он никогда бы не рассказал матери даже о ее существовании, не говоря уже о том, чтобы привести мать в квартиру, пока она здесь.

— Ты с ней не встретился?

— Нет, — безысходно ответил он.

Она выждала, а потом спросила:

— Но что случилось?

Он судорожно вытянулся, повернувшись к ней, и его лицо исказила гримаса мучительной боли.

— Боже мой! Случился пожар! В отеле! Они привезли ее золотое зеркальце и несколько драгоценностей. Я должен был их опознать. — Он немного помолчал, а потом медленно перевернулся на спину. — Мне сделали одолжение.

— Какое еще одолжение?

— Разрешили сделать это здесь. Иначе мне пришлось бы ехать аж в Пуэрто-Фароль.

— Понятно, — сказала она с мрачной улыбкой. — Потому что ты — это ты.

— Я ценю это одолжение, — защищаясь, произнес он.

— Да, ехать туда во второй раз было бы накладно. Он взглянул на нее.

— Я хочу сказать, ты ведь там уже один раз был.

— О Боже! Был! — Он прикрыл глаза рукой и так и остался лежать. — Когда я очнулся, уже смеркалось, и мы отправились обратно в город. Помню, что мы ездили купаться. Даже тогда уже было слишком поздно ехать к ней в «Индепенденсиа». Если б я только встретил ее у корабля, ей бы вообще не пришлось останавливаться в отеле.

— Но что же произошло? — нетерпеливо спросила Лючита.

— Ну, в общем, мы были в одной из этих гадючьих портовых кантин. Заходит какой-то гасендеро.[23] Я видел его здесь в городе. Говорит нам: «Hombre, моя финка[24] в шести минутах от города, ну и так далее». Ладно едем на финку. Она в джунглях. Разумеется, ни в каких не в шести минутах. Примерно двадцать пять, на дороге — кучи грязи, кусты, ужас! Ну вот, значит видим финку, с других финок приезжают его друзья и начинается большая пирушка. Затяжная. Корабль бросил якорь на следующее утро в семь, а я проспал весь день. Короче, опоздал к прибытию, и она уже была в отеле. Я не мог поехать, чтобы она увидела меня в таком виде. Думал, подожду и увижусь с ней здесь.

— Ах, Веро! Ты не встретил ее, а потом просто развернулся и приехал обратно! Это ужасно!

— Ага, — сказал он почти удовлетворенно. — Ты понимаешь, о чем я, почему я себя так чувствую.

— Да, но ты не должен считать себя виноватым. Это не так, милый.

Она взяла еще одну грифу и молча покурила.

— Хорошо хоть, ты не особо ее жаловал, — сказал она, поразмыслив. — Представь, как бы ты тогда убивался.

— Боже мой, мать есть мать! Разве не ясно, что удар все равно огромный, как бы я к ней ни относился?

Лючита холодно покачала головой.

— Нет, было бы хуже. Ты не понимаешь. Ты никогда не любил свою мать. Сам мне об этом говорил.

— Какое это имеет значение? — закричал он. — Тут все гораздо сложнее. Она у меня внутри! Если умирает мать, что-то происходит. Так устроена жизнь, и все тут.

Лючита подумала о своей матери в Париже.

— Разумеется. Но если ты еще и любишь ее, намного хуже, если она умирает.

— Ты не в своем уме, — категорически сказал Веро.

Стопка пластинок закончилась — слышалось лишь кваканье лягушек.

— Торни пошел спать сразу после ужина, — сказала она.

— Он продолжал ныть насчет собаки?

— Нет, — с гордостью ответила Лючита. — Просто поужинал, и все.

Веро встал и потянулся.

— Он вымотался. Путь-то неблизкий. Не сделаешь мне сэндвич?

— Побудь здесь, — сказала она, обрадовавшись, что может быть полезной. — Я все принесу.

— Принеси в постель. Я пойду внутрь.

Лючита никогда не флиртовала и не устраивала эротических раздеваний: она держала его на расстоянии вытянутой руки, пока они не оказывались рядом в постели. Взаимную нежность она воспринимала лишь как побочный продукт секса. Иногда он пытался пристально смотреть на нее через стол или с другого конца комнаты; она делала вид, будто не замечает, но, в конце концов, всегда как-нибудь эмоционально откликалась, и он чувствовал, что хотя бы отчасти навязал свою волю. Однако она четко дала понять, что считает подобную тактику нечестной — посягательством на ее частную жизнь. И все же, когда наступал момент, она была неимоверно беззаботной и страстной. Дарила ничем не омраченное счастье. Поэтому он постоянно взвешивал все «за» и «против». В том, чтобы обеспечить ее возвращение в Париж, похоже, не было ничего страшного: она столкнется там с той степенью нищеты, которой еще не знала. Вскоре она потребует кратких каникул вместе с ним. Тогда-то он и решит, хочет или нет на самом деле снова быть с ней — компенсируется ли отсутствие интимной близости в его повседневной жизни ее необычайно высокими показателями в постели.

В календаре Гроува не было, как правило, ни праздников, ни будней. Связывая воедино различные возможности, которые составляли и сохраняли его нынешний образ жизни, он всегда мечтал о незаполненном распорядке, позволявшем наслаждаться максимальной свободой и принимать внезапные решения. Он хотел, чтобы основная схема каждого дня как можно больше напоминала схему предыдущего. Друзья и прислуга никаких трудностей не представляли, однако отец и Лючита по неведению изредка нарушали плавное осуществление его личной схемы. Этого следовало ожидать: один обеспечивал его деньгами, а другая — удовольствиями. Но как неизменное положение это было неприемлемо. Для моральной поддержки он уговорил Торни бросить Канаду и переселиться в столицу. Торни был неудачником, но это тянулось еще со студенческих лет, и поскольку он был смышлен, обладал интуицией и тонко чувствовал все грани личности Гроува (хотя им и нелегко было манипулировать), Гроув, естественно, решил иметь его под рукой. Он хотел, чтобы Торни находился рядом — на заднем плане, но где-то поблизости. Всякий раз, когда сеньор Сото угрожал снять с довольствия или когда борьба с Лючитой становилась чересчур острой и требовалась передышка, Гроув хватал Торни, и они вместе куда-нибудь уезжали. Поскольку ежемесячного дохода Торни едва хватало на оплату дешевого жилья и простой еды, которой он там питался, он всегда с готовностью принимал приглашение: чем запутаннее была поездка и чем больше времени она отнимала, тем больше у него оставалось денег, когда он возвращался и ждал прибытия из дому нового чека. Хотя сеньор Сото и Лючита редко друг с другом соглашались, оба на дух не выносили Торни, причем по одинаковым причинам.

— Неужели ты не понимаешь, что он тобою пользуется? — спрашивал старый сеньор Сото.

Ему казалось, что Торни оказывает на Гроува дурное влияние.

И Лючита:

— Ох уж этот бродяга! Думает, что здесь отель. А ты потакаешь ему.

Нынешний план возник неожиданно и не был прямым следствием домашних неурядиц. Идея пришла ему в голову всего недели три назад. На ранчо в Сан-Фелипе велись работы. Он скажет Лючите, что едет туда, а сам улизнет с Торни на пару дней в Пуэрто-Фароль.

Поездка пройдет успешно, только если он будет абсолютно спокоен. Он научился достигать такой уравновешенности. Это было довольно легко: с помощью эмпирического метода самогипноза он заставлял себя поверить, что настоящее уже является прошлым, а то, что якобы сейчас совершается, он уже сделал раньше, так что нынешний поступок — нечто вроде воспроизведения минувшего опыта. Избавившись от непосредственного ощущения собственной среды, Гроув мог оставаться невосприимчивым к ней.

Однако, включая успокаивающий аппарат, он становился неразговорчивым. Торни об этом знал и заметил, что под воздействием своего метода Гроув бывает молчалив и замкнут. Это было незначительным сопутствующим обстоятельством процесса, при котором Гроув обретал определенные свойства сверхчеловека; в такие периоды его непогрешимость не подлежала сомнению. Зная, что хозяин в угнетенном состоянии, Торни готовился к малоприятной поездке.

Они ехали по шоссе под нависающими орхидеями, из автомагнитолы прямо в лицо им рыдала мехорана.[25] День был ясный, воздух — чистый. Когда они спустились в низину, бескрайнее небо посерело. На некоторых участках дорога была узкая и кривая, а растения, тянувшиеся с обеих сторон, стучали по машине и царапали кузов. Рубашка Гроува была сзади влажная и холодная; он обернулся и увидел как по полиэтиленовому чехлу подголовника стекает пот. Мимо проносились накаленные грязные деревни, а в промежутках между ними — черный, трухлявый лес.

Теперь, когда поездка окончилась, он лежал на меху под застывшими в угрозе растениями, заложив руки за голову и ликуя, что в памяти так пока и не всплыла ни одна подробность. Когда позвонили из полиции, он подумал лишь о том, как ему вести себя с Лючитой.

— Скажи ей, но, если сможешь, пока не пускай ко мне, — сказал он Торни, однако не удивился, что она его нашла тотчас, как только узнала. У него не было времени — приходилось действовать экспромтом. Однако он не считал, что поступал слишком скверно, и, вернувшись из полицейского участка, решил придерживаться той же импровизированной линии поведения. Ему казалось, что сегодня у них, возможно, выдастся действительно славная ночка, судя по тому, какой прилив нежности вызвала у нее весть о смерти матери.

В полумраке комнаты, пока Лючита искала в кухне еду, он лежал на кровати и рассматривал свое отражение. Обе спинки он заменил зеркалами с электрической регулировкой — нелепые примочки, которые он иногда включал, чтобы позабавить Лючиту во время постельных игр. После ее возвращения от сеньора Гусмана он благоразумно от этого воздерживался. Может, сегодня?

Никакого секрета здесь не было: когда он изучал контуры своих щек и подбородка, шеи и плеч, ему становилось совершенно ясно, почему любая девушка счастлива была с ним переспать. Он похотливо ухмыльнулся в зеркало у себя в ногах. Из кухни доносились слабые звуки. Обычно он не заходил в эту часть дома. Несмотря на белую эмаль и нарочитую гигиену, там всегда чувствовался кислый запашок мусора, словно за дверью валялись гниющие очистки папайи. И потом — этот мальчишка.

После того как Гроув поел, было выкурено немало гриф, за бамбуковыми зарослями играли барабанщики балуба,[26] а зеркала наклонялись и вспыхивали — ночь буквально преобразилась. Эдем — со всех сторон, и Гроув — в самом его центре.

Первым звуком, который Лючита услышала утром, стал плеск воды в бассейне. Она опустила руку и натянула на себя простыню, поскольку была голая. Потом неуверенно ощупала рядом с собой матрас в поисках Веро. Его место пустовало. Она снова заснула. Позже, проснувшись, увидела, что он одевается: казалось, очень спешит. Вдруг он шагнул к кровати и заговорил с ней, и тогда Лючита полностью очнулась от сна. На нем был деловой костюм.

— Который час? — спросила она.

— Без десяти восемь.

— Что случилось? Почему ты так рано встал?

— Мне нужно уйти. Вернусь к обеду.

— Ты весь сияешь, — она взглянула на него искоса.

— Разве ты не знала, что утром можно чувствовать себя хорошо? — Он стянул простыню и принялся грубо ее щекотать. Она сопротивлялась, зарывала голову в подушки, дабы подавить крики, и безуспешно пыталась отпихнуть его ногой. В ту минуту, когда ей показалось, что она больше не выдержит, он остановился и встал.

— Побудь здесь до обеда, — сказал он, поправляя галстук. — Поможешь мне.

Она рывком натянула простыню до самой шеи.

— Господи, и чего они к тебе пристали? — воскликнула она.

— Поспи еще, — сказал он ей.

Он вернулся перед самым обедом, все такой же возбужденный, и начал шумно носиться по кухне. Из комнаты Пепито вышла Лючита. Он клал в вазу кубики льда. Прислонившись к холодильнику, с сигаретой в руке, она слушала его рассказ о поездке в книжный магазин. В конце концов, бесстрастно сказала:

— Она тебе нравится?

— Я не собираюсь ее трахать, если ты это имеешь в виду.

Она пожала плечами и вернулась в спальню. За обедом они обсудили утреннюю гостью.

— Правильно, что ты не вышла в таком виде, — сказал он. — Познакомишься с ней завтра вечером. Если б ты надела что-нибудь другое вместо этих «ливайсов», я был бы тебе очень признателен.

— Как скажешь, — кротко ответила она, решив, что попытается пока ему угождать. Немного спустя она спросила:

— А где Торни?

— Уехал в Лос-Эрманос. Вернется только поздно вечером.

— Там ему и место, — заявила она. — Лучше б он там и остался. Я схожу с Пепито в кино.

После обеда, вместо привычной сиесты, он заперся в библиотеке с тетрадью и пачкой бумаги. Когда после ухода Лючиты прошло около получаса, он включил магнитофон и стал слушать. Здесь он готовился к одной из бесед с Лючитой. Он часто импровизировал эти односторонние разговоры, записывая их на пленку, а затем переписывал в тетрадь наиболее убедительные отрывки. С их помощью он намечал план словесного общения, от которого почти не отклонялся, когда наступало время настоящей беседы.

— Хорошо, ты меня не знаешь. Ты всегда говоришь, что даже не представляешь, что я за человек. Но ты хотя бы знаешь, на кого я не похож. Я не похож на большинство людей. Я всегда хочу одного и того же. Не люблю перемен. Ты не можешь этого не знать. ТЫ проверила это на себе. Ты знаешь, что до тебя я никого не оставлял здесь на ночь. Я хочу, чтобы ты лежала рядом со мной, когда я просыпаюсь. Это ведь не так трудно понять, правда?

Он перемотал пленку на начало, поставил микрофон на кофейный столик и начал писать поверх монолога месячной давности. Секунду постоял, уставившись на медленно вращавшиеся бобины.

— Дэй, — сказал он для пробы, будто само это имя могло вызвать какую-то ощутимую перемену в комнате. — Подожди, я возьму сигарету.

Войдя с террасы, он лег на диван напротив окна. Немного поговорил: голос у него был мягкий, и, судя по интонации, он стремился к согласию на глубоко рациональной основе. Паузы для ее гипотетических ответов были кратки. Он закурил еще одну сигарету и аккуратно положил ее на край пепельницы. Дым поднимался в воздух прямой чертой. В такое время вечерний ветер еще не дул. Он смотрел на цилиндрик белой бумаги с тонким голубым столбиком дыма и думал: «А если бы это произошло сейчас?» Это была неотступная фантазия, навязчивое развлечение, которому он часто предавался в минуты стресса. Если бы он сейчас исчез, а они бы пришли, желая разузнать о нем: что бы они обнаружили? Одну горящую британскую сигарету, лежащую на краю пепельницы, и включенный магнитофон, записывающий на пленку тишину. Они могли бы поговорить с прислугой и умственно отсталой кубинкой (Лючита ничего о нем знает, да и в любом случае будет настроена враждебно), но так ничего и не добились бы. Представив себя на секунду одним из них и великодушно наделив его интеллектом своего уровня, он окинул одобрительным взглядом ближайший ряд книг: «Ferien am Waldsee»,[29] «Erinnerungen eines Überlebenden»;[30] «L’Enfer Organise»;[31] «Нечаев»; «Кибернация и корпоративное государство»; «L’Univers Concentrationnaire»;[32] «Auschwitz, Zeugniss und Berichte».[33] Хотя этот человек был врагом, поскольку все, кто явятся после его исчезновения, дабы раскрыть его сущность, все они — враги, на инспектор произвела бы глубокое впечатление эта совокупность улик. В рапорте можно было бы прочесть: «Этот гений, достигший абсолютного совершенства, не находит себе применения в нашу эпоху коллективного сознания». Воображая себя несуществующим, он неизменно получал новый стимул: он продолжил говорить, теперь даже еще спокойнее.

— Но если мы хотим быть друзьями, ты должна узнать меня до конца. Это необходимое условие взаимопонимания, не так ли? Ты должна узнать, что я за человек, и почему я именно такой. Если мы хотим говорить друг с другом, то должны находиться как бы в одном психическом поле. Ты говоришь, что я сложный человек. А я — такой же, как все. Но меня глубоко волнует истина. Докопаться до нее трудно, это очень хлопотно, но игра стоит свеч. Или ты не согласна?

Он вопросительно взглянул на микрофон, стоящий на хромовом треножнике: тот часто напоминал ему пулемет. «Ametralladora modelo bolsillo»,[34] — подумал Веро и улыбнулся ему. Потом встал и прошагал к бару возле окна, окинул собственническим взглядом город, сиявший внизу в неожиданных золотых лучах заката под грозовыми тучами, и налил себе бокал шерри-бренди. Он снова начал говорить на обратном пути к столу, шагая медленно, удерживая бокал на уровне глаз и вглядываясь в него.

— Мы — машины для постижения непостижимого, но продолжаем жить, как животные — субъективные, со своими личными вкусами и предпочтениями. Знаешь, в Индии некоторые утверждают, что любовь непристойна, если оба партнера не осознают того, чем занимаются (то есть не ощущают полностью самих себя и друг друга во время секса) до такой степени, что оба могут концентрироваться на Боге от начала и до конца. На самом деле, это означает, что нужно быть разумным и одновременно бесстыжим. Но индусы всегда остаются практичными, — он немного отпил из бокала. — По-моему, они попали в самую точку. Секс не принесет никакой пользы, если мы не будем свободны. Свободны хотя бы настолько, чтобы сосредоточиться на Боге, пока мы этим занимаемся, — он смущенно засмеялся. — Теперь ты понимаешь, что секс воспитывает самообладание, которое позволяет совершенствовать переживания. Суть секса в том, что он должен быть как можно лучше.

Он представил себе, как в этот момент она восклицает:

— Так мы говорили о сексе?

Лючита умела сухо и властно оборвать беседу: она допускала движение транспорта только по главному шоссе. Это мешало, но с глупыми женщинами всегда труднее, чем с умными. И ему даже пришло в голову, что эта учительская черта ее характера, возможно, свидетельствует о ее неспособности заниматься любовью бесстыдно.

Не будучи откровенным, нельзя было убедить ее в необходимости немедленного решения; на это он даже не надеялся. Если, закончив разговор с нею, он еще будет сомневаться в своей победе, то полностью откажется от сексуального проекта. Он знал, где именно в саду Лос-Эрманос произойдет разговор. У круглого пруда есть широкая балюстрада, с которой открывается вид на склон, спускающийся террасами вдаль к лесной чаще. Успокаивающий пейзаж, которому лунный свет придавал чувственность.

Пока Лючита с Пепито сидели в кинотеатре, пронесся сильный ливень. Когда они вышли, дождь уже перестал, но улицы превратились в бурные потоки Не успела она поймать такси, как Пепито уже умудрился залезть в воду и промокнуть до пояса.

— Ах, Пепито, какой же ты дурачок!

— Мне нравится быть мокрым, — сказал он. — Так приятно.

Когда она переодела его в сухую одежду, уже почти наступило время ужина. Она вышла на террасу и заглянула в дверь библиотеки. Веро сидел при свете за столом и писал. Она шагнула внутрь.

— Ты еще занят? — спросила она.

Он поднял голову.

— Ничего страшного, — он зевнул и потянулся. — Закончу позднее, перед сном.

После ужина он ушел в библиотеку, закрыл двери и вернулся к своим бумагам. Лючита несколько раз переходила с террасы в спальню и обратно. Это была одна из тех ночей, довольно частых в конце сухого сезона, когда казалось, будто свежего воздуха нет нигде. Из библиотеки доносилось приглушенное щелканье пишущей машинки. Она вошла в спальню и встала перед зеркалом. «Чем бы он ни занимался, — размышляла она, — все лучше, чем думать о матери». Кроме того, у нее появилась беспричинная уверенность, что эта работа таинственно связана с предстоящей покупкой билета в Париж. Она подкурила грифу и сделала пару затяжек. Затем вдруг подошла к библиотечной двери и, помедлив секунду, распахнула ее.

— Я хочу послушать музыку! — закричала она. — Я не могу просто так сидеть одна и ничего не делать.

Он даже не поднял головы:

— Включи на террасе, только не громко.

Она стояла, не отрывая глаз от ярко освещенного стола, словно с его помощью могла догадаться, что же написано на бумагах, лежащих перед Веро. Она очень медленно затворила дверь и все еще смотрела в щель, прежде чем полностью закрыла ее, стараясь, чтобы ручка не щелкнула, когда она отнимет ладонь.

Как только они поехали в гору, двигатель заревел. Долина внизу почти погрузилась во мрак. Доктор Слейд шумно вдыхал воздух:

— Если бы можно было приготовить духи, которые пахли бы вот так! — воскликнул он.

Он выпрямлялся на каждом крутом повороте и заглядывал в обрыв. Целый день экскурсий по паркам и дворцам был утомителен, и его нервы слегка расшатались. Приятно было выбраться наверх и остановиться на ровной земле перед многоквартирным домом.

Выйдя из лифта, они очутились в патио, где возле бассейна бил фонтан. В арочном дверном проеме стояла девушка, очень молодая и необычайно красивая. Она была в белом платье, и миссис Слейд показалось, что она еще в том возрасте, когда пишут первые любовные письма.

— А вот и Лючита! — сказал сеньор Сото. — Лючита. Миссис Слейд. Доктор Слейд.

— Входите, — сказала Лючита. — Милости просим.

— Ну и комната! Целое произведение искусства! — миссис Слейд воздела руки, войдя туда снова, и оглянулась на мужа.

— Да-да, безусловно, — согласился он, застыв на миг и осмотревшись, а затем последовал за сеньором Сото через всю комнату на террасу. Воздух там казался спертым: чувствовался слабый звериный душок или, если даже не совсем звериный, все же связанный с «туземной» жизнью. Доктор Слейд не смог узнать его, но странно было услышать этот запах в такой квартире.

— Да, у вас просто изумительное жилище, сеньор Сото. Просто изумительное, — произнося эти слова, он чуть-чуть лицемерил: все это напоминало ему, скорее, неимоверно изысканный гостиничный номер, а не квартиру. Гостиничный номер или универмаг. — Да, и впрямь чудесно. — Он повернулся к долине в лучах заката. — Какой вид!

Сеньор Сото улыбнулся:

— Да, закат здесь бывает великолепен. Подождите, я принесу выпить. Что вам?

— Виски с содовой.

Доктор Слейд пронаблюдал, как молодой человек удаляется по террасе. Он нахмурился. От неодолимого обаяния молодого хозяина ему становилось не по себе, и он без колебаний его отверг. Оно не могло быть подлинным. Доктор Слейд подумал с досадой, как это типично для Дэй — попасться на удочку к подобной паре. Она могла закрывать глаза на притворство и пошлость, если находила их «забавными». Он прошагал обратно к двери. Миссис Слейд с девушкой сидели посреди гор меховых подушек, и обе держали бокалы для коктейлей. Появился сеньор Сото с напитками. Он встал рядом с доктором Слейдом в дверях, и они разговорились.

Миссис Слейд разыгрывала из себя восхищенную гостью:

— По-моему, это самая красивая квартира, которую я видела!

— Я здесь просто гощу, — сказала Лючита, опустив глаза. — Так-то я живу в Париже.

Миссис Слейд поджала губы и расправила на коленях юбку.

— Париж. Мне кажется, я не смогла бы там жить — из-за уличного движения.

— Ненавижу эту страну, — сказала Лючита.

— Правда? — она смущенно рассмеялась и окинула взглядом всю комнату. — Да бросьте. Вам не нравится жить в этом потрясающем месте?

— Я скоро уеду в Париж. В этих маленьких городишках люди такие мерзкие.

— Да, я видела, какими они бывают, — начала она неопределенно, припоминая расфуфыренную толпу в гостиничной столовой. — Но на самом деле, это очень приятный городок. Сегодня мы осматривали достопримечательности, и у меня свежий взгляд.

— Да, наверное, туристам он кажется милым, — задумчиво проговорила Лючита.

— Не думаю, что нас можно назвать в полном смысле слова туристами, — сказала миссис Слейд. — Мы просто ездим, куда и когда хотим. Это единственный способ. Групповые путешествия — полное вырождение. Главное — оставаться свободными. Чтобы не нужно было бронировать заранее места.

Лючита не слушала, но последнюю фразу все же услышала, и та задела ее за живое:

— А я люблю бронировать места заблаговременно.

Это вывело Миссис Слейд из равновесия.

— Ну да, разумеется… — Она рассмеялась, не зная, что и сказать, а затем улыбнулась, дабы скрыть, что тщательно пересматривает свое мнение. Миссис Слейд внимательно заглянула Лючите в глаза, и у нее появилось странное чувство, будто она изучает незнакомый биологический вид. Сеньор Сото и Тейлор стояли в дверях и разговаривали на фоне заката.

— С каждой минутой все ярче! — воскликнула она. Сеньор Сото подошел и сел перед ней на корточки.

— Я читал сегодня яванские стихи, — сказал он ей. — И наткнулся на строчку, которая не выходит у меня из головы.

— Яванская поэзия?

— Да. «Луна — прекраснее девушки, которая смотрит в другую сторону». Вам нравится?

— Я не уверена, что до конца поняла, — ответила он ровным голосом, надеясь, что это, возможно, его охладит.

Он рассмеялся, взял ее за руку и поднял.

— Давайте выйдем и полюбуемся закатом, а я объясню.

Они прошли через дверной проем мимо доктора Слейда.

— Хотите еще раз взглянуть на закат? — спросила Лючита, улыбаясь доктору Слейду.

— Нет, вряд ли.

— Тогда, может, войдете и сядете?

Она рассказала ему об отцовском оркестре, о том, как все они переехали из Гаваны в Париж и добились большого успеха, а у нее появилось много красивых одежек. Но потом отец умер, оркестр распался, и матери пришлось одалживать музыкантам деньги на обратный путь в Гавану, пока они сами не впали в крайнюю нищету, — поэтому-то ей придется скоро ехать в Париж.

— Я даже не знаю, жива ли она! — воскликнула Лючита.

— Мне кажется, вы хотели бы вернуться, — сказал он обеспокоенным тоном. — Не думаю, что каникулы могут доставить большое удовольствие, когда так волнуешься. Это изматывает.

— Я знаю.

— Вам лучше поскорее уехать, — сказал он с отеческой заботой и решил, что она сочтет его старым маразматиком.

Перед этим Лючита сильно накурилась, и собственный рассказ настолько заворожил ее, что она воспринимала доктора Слейда только как слушателя. «Возбужденная, — подумал он, — но не пьяная» Она ни разу не притронулась к своему коктейлю с тех пор, как Дэй вышла на террасу. Вдруг Лючита умолкла и встала:

— Мне нужно сходить покормить сына, — сказала она и вышла из комнаты.

Миссис Слейд стояла вместе с хозяином и любовалась темнеющей долиной, пока он объяснял несколько возможных значений поэтической строки. Она понятия не имела, о чем он говорит, поскольку даже не слушала. Когда ей показалось, что он закончил, она сказала:

— Эта девушка — ваша гостья — немного того, да?

Он нахмурился.

— Очень трудно понять, что она за человек, — сказал он задумчиво.

— Да бросьте! Уж вам-то этого не знать!

— Это совсем не то, о чем вы думаете, — возразил он.

— Боже упаси! — воскликнула она со смехом.

Он взглянул на нее, но промолчал, и она почувствовала отпор. Через минуту он продолжил:

— Во-первых, она курит травку. Знаете, марихуана? — он произнес это слово с испанским акцентом.

— Неужели вы не можете ей запретить? Разве вы не имеете на нее никакого влияния? Она еще так молода, чтобы губить свою жизнь.

— Это ее успокаивает, — сказал он со смехом. — И я не пытаюсь менять людей.

Миссис Слейд неодобрительно взглянула на него.

— Боюсь, я бы никогда не смогла сидеть, сложа руки, видя, как человек, который мне дорог или даже был Дорог, убивает себя, и не предпринимать ни малейших усилий, чтобы хоть что-то изменить.

— Видите ли, — сказал он очень серьезно, — я не замечал в Лючите никакой тяги к самоуничтожению, поэтому даже не знаю, что и сказать.

Миссис Слейд вдруг напустила на себя важность.

— Разумеется, это не мое дело.

— Я принесу вам еще выпить, — он потянулся за ее бокалом, но она не отдала его и покачала головой:

— Мне хотелось бы войти внутрь. Здесь становится прохладно.

Внутри она обнаружила доктора Слейда: он сидел один, рассеянно поглаживая покрывало из шиншиллового меха, на котором сидел.

— А я думала, ты разговариваешь… — она запнулась, — с юной леди.

— Она ушла покормить ребенка, — сказал он очень четко, и она заглянула ему в лицо. В ту же секунду он поднял на нее глаза, и она узнала в них проблеск укора. Это выражение всегда появлялось у него на лице, когда он хотел напомнить, что страдает из-за нее. Ему было скучно с девушкой и с сеньором Сото, и виновата в этом она. Миссис Слейд подошла и села рядом с ним.

— Чудесно, правда? — сказала она, наблюдая, как его рука гладит мех.

— Чудесно? — безучастно переспросил он.

Зазвонил телефон. Они услышали, как сеньор Сото сказал:

— Diga. Quién habla?[35] — а затем перешел на английский. Вскоре после этого он рассмеялся. — Так и думал, что он не удержится. Ну, я могу только спросить. Позови Дирка, — затем он крикнул через всю комнату: — Доктор Слейд! Вы не могли бы поговорить с моим больным другом? Он сейчас подойдет к телефону. Я сказал ему, что вы будете у нас.

Доктор Слейд встал и тотчас направился в конец комнаты, где сеньор Сото стоял с трубкой в руке:

— Ну разумеется. С радостью.

И вот пять минут спустя доктор Слейд с огромным облегчением вновь очутился в машине с сеньором Сото и вдыхал смолистый вечерний воздух, пока они мчались вдоль холма в сторону горной долины.

— Тут недалеко — Лос-Эрманос, если вам это о чем-то говорит. Небольшое местечко в двадцати минутах езды. Вы даже не представляете, как он будет вам благодарен.

— Поймите, я ничем не могу ему помочь. Я уже много лет не занимался врачебной практикой.

— Но это поддержит его морально. В конце концов, он ведь американец и по-настоящему доверяет только американским врачам.

— Разумеется.

Они проехали горный перевал. Воздух неожиданно стал жутко холодным. Звезды, горевшие в недвижном темном небе, казались ненормально большими и яркими. Затем дорога сделала пируэт сквозь лесную чащу и вынырнула в теплую, безветренную долину, утопавшую в буйных зарослях.

— Лос-Эрманос, — сказал сеньор Сото, оглянувшись, чтобы увидеть реакцию гостя на неказистые ряды хижин с соломенными крышами и глинобитных коробок, проносившиеся мимо по обе стороны дороги. С тех пор, как они спустились в долину, постоянно слышалось кваканье лягушек, которое доносилось до самого центра города.

Доктор Слейд не подал никаких видимых знаков, что услышал сеньора Сото. Он рассматривал заросшие травой улицы, по которым они проезжали. На каждой стояло два-три дуговых фонаря, и вокруг толпились дети. Вдали, на заднем плане, темнел лес. Когда они приближались и он наблюдал быструю смену виньеток света и тени, у него возникало ощущение, будто каждая улица интимно связана с какой-то его частью, словно он даже жил здесь долгое время. И ему пришло в голову, что этот захудалый городок, скорее всего, был в глазах Творца образцовой деревней: вероятно, именно в таком месте Должны были изначально жить все люди. Возможно, кваканье лягушек слышалось здесь с самого зарождения жизни. И еще: он почувствовал общее недомогание, во всем теле появилась тяжесть. Она закрыл глаза. «Наверное, простыл», — подумал он. В эту минуту машина свернула с шоссе на грунтовую дорогу.

Вскоре над ними сомкнулись сводом джунгли. Сеньор Сото ехал медленно, время от времени оглядываясь на доктора. Лягушки и насекомые ужасно шумели.

Тяжело опустившись на сиденье, доктор Слейд взглянул на лианы и ветви над головой. Затем вновь закрыл глаза. Увиденное было слишком неприятно. Лишь минуту назад он сделал открытие, что лягушки сознательно квакали хором: они пели в такт. Затем, взглянув вверх на хаос зарослей, он на долю секунды совершенно отчетливо увидел, что на каждой ветке и листке вибрируют лягушки, причем их ритмический рисунок в точности совпадает. Доктор Слейд сложил руки на груди и вздохнул.

— Тут джип нужен, — сказал сеньор Сото.

— Да, — ответил он рассеянно. На секунду очнувшись, он подумал: «На такой высоте алкоголь опасен», и решил впредь пить не спеша.

Машина остановилась. Индеец в комбинезоне и с ружьем в руке распахнул большие ворота внутрь.

— Sí senor,[36] — сказал он, и они въехали во двор. Подъездная дорожка была обсажена приземистыми пальмами. Впереди, у больших темных зарослей кустарника, стояла машина. Сеньор Сото аккуратно остановился рядом и заглушил двигатель. Лягушки квакали здесь тоже, причем так же громко, как в джунглях. Фары были выключены, и в тусклом свете звезд двор переливался фантастическими цветами.

— Деваться некуда, — сказал доктор Слейд про себя. Он протянул руку и нажал на дверную ручку, сделал два-три шага по рыхлой траве и поднял голову Прямо перед ним, в каких-то трех футах, находилось лицо — точнее, морда, которая, несомненно, принадлежала животному и смотрела на него невероятно пристально. Она оставалась неподвижной, будто вылепленная из какого-то неизвестного, постоянно капающего вещества. Тем не менее, она все-таки шелохнулась, поскольку рот теперь открылся гораздо шире, и на обеих щеках показались длинные искривленные сухожилия. Застыв на месте и не веря своим глазам, доктор Слейд наблюдал, как вся челюсть быстро растаяла и отпала, оставив нетронутой лишь верхнюю часть морды. Глаза смотрели еще свирепее, чем прежде: они как бы говорили, что рано или поздно он поплатится за то, что стал свидетелем их страдания. Доктор Слейд отступил на шаг и взглянул снова: одни лишь листья да тени от них — ни морды, ни глаз, ничего. Но листья пульсировали энергией. В любую минуту они могли раздуться и стать чем-то другим.

— Дверь вот здесь, — послышался мужской голос. Он глянул, но никого не увидел. Медленно присел на корточки на траву, обняв руками колени и склонив голову к земле.

— Что-нибудь случилось? — спросил голос.

— Я не… — Он не смог договорить. Пение лягушек раз за разом усиливалось. Если поблизости кто-нибудь и находился, он мог быть лишь незнакомцем.

Незнакомец поднял его на ноги. На самом деле, ходить было ничуть не труднее, чем сидеть, согнувшись, и слушать лягушек. Какая-то его часть осталась снаружи и мучительно пыталась соединиться с другой, запертой внутри, но это невозможно было даже себе представить. С обеих сторон шеи у него зияли отверстия, похожие на жабры: он чувствовал, как они равномерно открываются и закрываются.

— Вы были сегодня на солнце, да?

Красные джунгли. Напольные лампы и коврики на прогалинах, ряды книг сзади в темноте. Непроходимый лес кишел людьми, но все они были незнакомцами. К губам поднесли чашку с чем-то горячим.

— Выпейте.

— Все хорошо, — он сказал именно то, что обычно говорят в таких случаях, хотя и чувствовал, что внешний мир отступает под натиском всеохватной болезни, созревшей у него внутри, и знал, что скоро останется лишь его собственная непристойная реальность, заманенная в одиночную камеру бытия.

После того, как Веро и пожилой американец уехали, Лючита обошла всю квартиру и включила везде свет.

— Иногда мне нравится много света, — пояснила она. — Понимаете, мне тогда кажется, будто что-то происходит.

Она вернулась к кушетке и откинулась на подушки, заложив руки за голову.

— Думаю, да.

— Вам когда-нибудь кажется, будто ничего не происходит?

Миссис Слейд неодобрительно взглянула на нее.

— По-моему, нет.

Лючита слегка приподнялась.

— Вы хотите сказать, что никогда с таким не сталкивались?

Но миссис Слейд, похоже, не хотелось об этом говорить.

— Сколько лет вашему ребенку? — спросила она.

— Хотите взглянуть на него?

Теперь она повеселела.

— Конечно!

Лючита повела ее в спаленку, где Пепито черпал ложкой свою еду.

— Пепито, это миссис Слейд.

Он улыбнулся и продолжил есть.

Они вернулись в библиотеку. Небо совсем почернело.

— Как вы думаете, их долго не будет? — спросила миссис Слейд, которой было неловко наедине с этой странной девушкой.

— Скоро вернутся. Это недалеко, — сказала Лючита. Развлекая эту не очень-то дружелюбную молодую женщину, пока не было Веро, она тем самым ему помогала. Лючита вновь заговорила о Париже.

Вдруг миссис Слейд резко ее оборвала.

— А ваш муж, — сказала она и с тревогой покачала головой, — где он?

— Я ни разу не была замужем, — серьезно сказала Лючита, словно поражаясь, что кто-нибудь вообще мог такое предположить. — И он тоже не собирается на мне жениться! — Она усмехнулась, давая понять, что не строит иллюзий.

Миссис Слейд промолчала. Через некоторое время она спросила:

— А кто отец мальчика?

— Какой-то английский чел, — равнодушно сказала Лючита.

— Он вам помогает?

— Это был кто-то в Англии, не знаю, кто именно, — пояснила она. — Пепито тоже немного похож на англичанина. Вам так не кажется?

«Она это специально», — подумала миссис Слейд. Девушка пытается ее спровоцировать, но она не доставит ей такого удовольствия.

— Английских типов так много, — ответила миссис Слейд ровным голосом. — На самом деле, нельзя сказать, похож ли кто-нибудь на англичанина или нет. Люди могут выглядеть как угодно.

— С ума сойти, — прокомментировала Лючита, подумав о Гаване, и поспешно продолжила: — В молодости я немного жила в Англии.

Миссис Слейд весело рассмеялась, вспомнив свое первое впечатление от девушки, стоявшей в патио.

— Я ходила там в художественную школу. Тогда-то и решила стать художницей.

— Так вы занимаетесь живописью? — спросила она заинтересованно, хотя вид у нее был равнодушный.

— Рисую на бумаге. Пастелью.

— Пастель — как мило, — безучастно сказала миссис Слейд.

— Если хотите посмотреть, я вам покажу, — в этот момент Лючита бессознательно применила профессиональную уловку: долгий взгляд, который должен произвести впечатление невинной детской сексуальности. Миссис Слейд не подала вида, что заметила его, и сказала:

— Принесите. С удовольствием посмотрю.

Лючита вскочила маленькая девочка в новом мамином вечернем платье, — прошуршала по комнате к шкафу и достала папку.

Все рисунки были одинакового размера. Она осторожно разложила их посредине пола четырьмя рядами, как игральные карты. Это были работы способного ребенка, который нахватался кое-каких приемов из комиксов. Там были морские закаты, густо накрашенные кинозвезды и несколько непонятных животных. Лючита стояла и смотрела на них с любовью и восхищением, заведя руки за спину.

— Кто это? — монотонно спросила миссис Слейд, показывая на оранжевое существо с множеством зубов, разлегшееся под гигантским растением, похожим на кактус.

— А, это лев. Я чуть не продала его однажды вечером в клубе «Эмбесси». Потом тот мужик встретил своего дружка, и они ушли. Видать, напился в стельку.

— Так вы их продаете? — она постаралась не выдать своего недоверия.

— Ну разумеется! Для того и рисую. Пытаюсь собрать денег на обратную дорогу в Париж.

— Не понимаю, — начала миссис Слейд. — Разве вы живете не здесь? Я хочу сказать — в этой квартире?

— Иногда остаюсь, — неопределенно сказала Лючита, — а иногда возвращаюсь домой.

— Понятно, — миссис Слейд помолчала. — И вы продаете это в барах и заведениях.

— Пару недель назад один мужик купил двадцать штук. Но так бывает не всегда.

— Двадцать штук!

— Веро считает, что я должна запрашивать другую цену. Но я продаю по пять долларов за штуку.

— По-моему, недорого, — сдержанно сказала миссис Слейд. — Они потрясающие. Надеюсь, вы продадите их все.

— Какие вам нравятся больше всего?

«Приехали», — подумала миссис Слейд.

— Мне нравятся все, — беззаботно сказала она. — Но я не купила ни одной картины в своей жизни. Мне просто некуда их вешать.

— В Париже было хорошо. Я зарабатывала до восьми тысяч франков в день.

— Картинами?

— Я рисовала мелом на тротуаре. Всегда собиралась толпа.

— На тротуаре! — воскликнула миссис Слейд. — А здесь не пробовали?

— Веро говорит, здесь не разрешают. Но я бы вполне смогла.

— Лучше не рискуйте.

Лючита опустилась на колени и с минуту молча рассматривала рисунки, а затем собрала их.

«Душевнобольная», — подумала миссис Слейд, наблюдая за ней.

Пока Лючита пыталась засунуть папку обратно в шкаф, открылась дверь, и вошел сеньор Сото.

— Извините, что так долго, — сказал он, улыбаясь.

Миссис Слейд взглянула на него:

— А где Тейлор? — и когда он не ответил, повторила Где доктор Слейд?

Он подошел с той же небрежной улыбкой, будто не услышал вопроса, и встал перед ней, недоуменно глядя сверху.

— С ним все нормально. Он почувствовал легкое недомогание, и мне пришлось его уложить.

Миссис Слейд широко открыла глаза:

— Недомогание? Что с ним?

Лючита опустилась на подушечку. Она была уверена, что Веро снова врет, и это встревожило ее, потому что она не видела для этого причин. Он похлопал миссис Слейд по плечу:

— Если хотите, я отвезу вас туда прямо сейчас, и мы сможем вернуться все вместе. Или я сам поеду через некоторое время и заберу его. Выбирайте.

— Что она будет делать в Лос-Эрманос? — спросила вдруг Лючита.

Он не отводил глаз от лица миссис Слейд.

— Да что угодно.

Миссис Слейд посидела минуту, не шевелясь, а затем встала:

— Можно мне водки со льдом?

Он отступил на шаг, на его лице появился испуг:

— А как насчет сэндвича с салатом? Уже начало десятого.

Она запротестовала:

— Нет-нет-нет, — но он, похоже, не услышал и послал Лючиту поскорее на кухню.

— Я хочу просто выпить, — настаивала миссис Слейд, но он уже заговорил снова:

— Вы еще не видели вон того балкона. Там целый пруд с лягушками.

Она промолчала и обиженно подчинилась: он использовал тактику, опробованную накануне. Как только они вышли через дверь, он схватил ее за руку.

Снаружи они постояли секунду, глядя на звезды. Руку он не отпускал.

— Здесь местечко поуединеннее, — говорил он. — Ветер не задувает. Ну и, разумеется, никакого вида, если не считать деревьев.

Теперь он подвел ее к перилам, и они оба перегнулись, глядя на улицу внизу и высокие сосны невдалеке — черные на фоне синего ночного неба.

Он вздохнул:

— А я-то думал, мы выберемся сегодня в город. Хотелось показать вам с доктором пару местечек, два-три заведеньица, куда никогда не забредают туристы, — он выдержал паузу. — Может, завтра получится. Сегодня нужно хорошо выспаться, и он снова придет в норму. Сколько ему лет?

— Кажется, шестьдесят семь, — сказала она, обидевшись на вопрос, и почему-то чувствуя, что надо было солгать.

Неужто? Я бы дал ему намного меньше, — он минуту подождал. — Съездите туда со мной? В гасьенде есть что посмотреть. Шестнадцатый век.

— Я хочу выпить, — она знала: даже в полумраке он видит, что она смотрит прямо на него.

— Это великолепная старинная усадьба, — продолжал он, отразив ее пристальный взгляд, но ослабив хватку на руке.

— Выпить, — повторила она медленно и четко, в ее голосе просквозила ярость. Она почувствовала, как он отпустил ее.

— Да, разумеется, — он развернулся и шагнул внутрь. «Нужно успокоиться», — сказала она себе. Приблизившись к пруду, она раздвинула большие гладкие листья лианы, свисавшей вверху с решетки. В бассейн нырнула лягушка, и послышался звук, напоминающий слово хлюп. Миссис Слейд услыхала, как сеньор Сото раздвинул створки и со щелчком захлопнул шкаф. Она постояла неподвижно.

Он вернулся уже грустным и даже подавленным.

— Вот, — сказал он, медленно протянув ей бокал. Ей показалось, что он с тоской смотрит, как она пьет Вскоре пришел Мануэль с подносом сэндвичей и принес ей тарелку.

— Рад, что вы наконец поели, — сказал он ей. — в горах будет холодно.

Она развернулась:

— Я не поеду. Лучше останусь здесь, если вы не возражаете.

— Разумеется, как вам угодно, — он даже не пытался скрыть недовольства в голосе.

— Послушайте, — сказала она. — Мне просто не хочется напрягаться, пытаясь сохранять самообладание. Ночные поездки меня нервируют. Вы говорите, что ему ничего не угрожает, и я верю вам на слово.

— Разумеется, он — вне опасности.

В дверях стояла Лючита.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила она.

— Если вы не поедете, тогда я, наверное, отправлюсь туда сейчас же. Я должен вернуться примерно через час.

— Извините, — сказала она, а затем немного разволновалась. — Мы доставили вам столько хлопот.

Он повернулся к дверям и на миг оглянулся на нее, словно в изумлении. Внутри он заговорил с Лючитой. Миссис Слейд слышала, как их голоса постепенно затихали, пока они шагали в другую комнату. Минут через десять он вышел.

Даже на маленькой террасе с навесом было холодновато: она вошла внутрь. Развалившись на груде подушек, Лючита возилась с папиросной бумагой. В воздухе стоял запах паленой травы, напоминающий кошачий смрад.

— Снаружи зябко, — доложила она.

Лючита подняла глаза.

— Как вас зовут? — спросила она, будто один ребенок другого.

Миссис Слейд замерла:

— Почему…

— В смысле, я услышала, как доктор назвал вас Дэй. И мне стало интересно, как вас звали на самом деле.

Ей стало неловко.

— Меня звали — то есть зовут, — она усмехнулась, — Дезире. Доктору Слейду никогда не нравилось, и поэтому он стал звать меня Дэй. Понимаете? Как бы то ни было, имя Дезире я ненавижу. Она почувствовала, что очень неуклюже объяснила, поскольку девушка, похоже, не поняла.

— Нужно было заставить его звать вас Дезире, — сказала она, глядя прямо перед собой.

— Он бы никогда не согласился, — равнодушно ответила миссис Слейд. Муж сказал, что имя Дэй ей подходит: ведь это же ему к ней обращаться. Вдруг ее охватил физический страх, что-то потянуло с обеих сторон вниз, и ей показалось, будто пол слегка покачнулся. Она стояла, не шевелясь, с колотящимся сердцем.

— У вас здесь бывают землетрясения? — вскоре спросила она, вспомнив о пустоте за балконом.

Лючита была прямее.

— Я ничего не чувствую, — сказала она, поджав колени и обхватив их руками. — А вы?

— Не знаю, — она стояла посреди комнаты в нерешительности, ощущая подступающую волну страха. Лючита внимательно разглядывала ее.

— Наверное, вы устали, — сказала она. — Может, вам лучше отдохнуть?

Миссис Слейд послушно легла на шиншилловое покрывало. Возможно, так удастся пересилить тошноту.

— Я очень напряжена, — пояснила она, лежа.

— Расслабьтесь, — посоветовала Лючита, а затем встала и убавила свет.

Через некоторое время миссис Слейд заговорил вновь:

— Что-то мне и впрямь нездоровится. Только бы не заболеть.

Где-то вне поля ее зрения загорелся разреженный голубой свет, и у нее появилось чувство, будто звучит нескончаемая музыка — бесшумная, но при этом ощутимая: она напоминала хриплые, низкие звуки фисгармонии. Когда миссис Слейд прокашливалась, она слышала себя на фоне этой музыки.

— Сегодня у вас был насыщенный день. Вы побывали в стольких местах. Да еще и не привыкли к такой высоте. Это ужасно. Ненавижу, — говорила Лючита. Она пересыпала измельченные листья в машинку и свернула новую сигарету.

Вскоре миссис Слейд села и окинула взглядом комнату.

— Малярия. Может, у меня малярия, вы не думаете? Я чувствую себя очень скверно. Кошмарно, — ее вновь охватил страх, выворачивавший все внутренности.

— Малярия — это пустяки, — бесстрастно сказала Лючита. — Просто примете пару таблеток.

Миссис Слейд вновь легла.

— Так сильно, — услышала она свой голос, закрыв глаза. Затем она почти с наслаждением провалилась в мир неразличимых колышущихся вещей, где слова были неслышны, а цвета обретали фактуру. Что-то расцветало и взрывалось. Далеко уплыв вдоль береговой линии своего сознания, она вскрикнула:

— Мне холодно!

Лючита быстро к ней подошла и прижала ладонь ко лбу миссис Слейд.

— Нет у вас никакой малярии, — сказала она, а затем укрыла ее еще одним легким меховым покрывалом. У нее в мозгу промелькнула мысль, что если она подойдет к миссис Слейд слишком близко, то может перенести заразу к Пепито.

— Вам нужен врач, — неуверенно сказала она. — Только придется дождаться возвращения Веро. Он знает, как зовут врача, — потом Лючита рассмеялась. — Я с ума сошла! Ваш муж — вот кто ваш врач!

Миссис Слейд слышала ее слова, но по отдельности: каждое из них служило отправной точкой для новой мысли, для чего-то совершенно иного. Перед ней развертывался огромный роман: в декорации она узнала зловещее искажение настоящего пейзажа за стенами квартиры. Местность была заполнена людьми, но лиц она не видела. Время от времени, с регулярностью невралгических болей, ее охватывала уверенность в том, что лица принадлежали неведомой расе чудовищ. Она очутилась в будущем, когда они уже перестанут прятаться.

Миссис Слейд негромко вздохнула. Лючита с тревогой подняла голову.

— Я включу музыку, — сказала она. Веро говорил ей: «Пожалуйста, не трогай магнитофон и проигрыватель. Я настроил их так, как мне нужно». Но она все равно включила магнитофон: африканские барабаны — резкие, с идеальным ритмом и бесконечными повторами. Затем вернулась к своим занятиям. Минута за минутой звучали точные ритмические рисунки. Он произнес еще одну фразу, которая показалась ей странной: «Если не вернусь к полуночи, пусть миссис Слейд переночует у нас. Постели ей в нашей старой комнате». Лючита надеялась, что он вернется раньше. Как скверно: хотя у нее и есть своя комната, она обязана уступить ее незнакомке.

Пейзаж расслаивался, крошась. Дэй вновь выпрямилась и оглядела комнату. Лючита заметила ее движение и подняла глаза:

— Вам что-нибудь принести? Горячего чая? Холодной колы?

Миссис Слейд наблюдала, как комната превращается в студень: противоположная стена подрагивал и мерцала, точно поверхность холодца.

— Холодной колы, — неразборчиво, без интонации повторила она. — Холодной колы.

Минуту спустя, когда Лючита вернулась с кухни она уже лежала пластом. Девушка обратилась к ней, но не получила ответа. Лючита поставила стакан.

— Когда захотите, здесь — на столе, — сказала она. Потом ее осенило: если миссис Слейд действительно заболела, лучше уложить ее в постель сейчас, пока она не уснула или не начала бредить.

В конце концов, миссис Слейд встала на ноги, но идти не смогла.

— Дальше меня не сдвинешь! — в отчаянии вскрикнула она и взглянула на Лючиту выпученными глазами, словно видела ее впервые. — Где мой муж?

«Притворяется», — подумала Лючита, заметив ее безумное, перепуганное лицо. Взяв ее за руку, девушка сказала:

— Нам нужно пройти через патио, — и повела ее, виляя, в ту сторону.

Когда они добрались до спальни, ветерок задувал там длинные шелковые шторы внутрь.

— Ванная — здесь, — Лючита протянула руку сквозь темный дверной проем и включила свет. Краем глаза она заметила, что миссис Слейд хочет опуститься на кровать.

— Нет-нет! — закричала девушка и подбежала, чтобы ее остановить. — Сядьте здесь.

Осторожно усадив ее в кресло, она остервенело надавила на кнопку в стене. В ожидании служанки сняла с кровати меховое покрывало, откинула простыни и взбила подушки. В дверь постучали: она открыла и с минуту тихо говорила с Паломой. Потом развернулась к миссис Слейд, которая грузно осела в кресле, заломив руки.

— Палома вам поможет. Просто расслабьтесь и лягте спать.

Поскольку миссис Слейд, похоже, ее не услышала, Лючита вышла и закрыла дверь.

Палома недоверчиво разглядывала иностранку: она вдоволь насмотрелась на грингас и тотчас решила, что эта — пьяна. Служанка заставила ее встать с кресла, стянула с нее платье и комбинацию. Потом достала из шкафа чаллисовый халат. Ветер все еще дул в двери, выходившие на балкон, и шторы в комнате покрывались прерывистой рябью. Леди дрожала; она по-прежнему безудержно тряслась в лихорадке, даже когда легла в постель, с затянутым, наконец, поясом купального халата. Палома понаблюдала за ней с минуту и пришла к другому выводу: леди принимает наркотики. Она видела фильмы, в которых наркоманы вели себя точно так же, как сейчас эта иностранка. Палома пристально смотрела сверху вниз, и на лице у нее проступало отвращение. Беспомощные руки миссис Слейд бешено цеплялись за простыню: она пыталась укрыться. Палома просто наблюдала. Даже не наклонилась помочь. Гринга — не человек. «Вот до чего они себя доводят», — подумала она.

Гладкие льняные простыни были мучительно холодными: к чему бы она ни прикасалась — к высоким пикам, где блестел снег, или к долинам, где трещали ледники, — было очень больно. Эта мучительная боль от холода напоминала нытье глубинного нерва.

Даже балансируя на краю пропасти, она поражалась, как можно находиться в таком неуравновешенном состоянии и в то же время осознавать не только все внутри и снаружи, но и тот факт, что распад еще продолжается.

Как только ее засосало в пропасть, та оказалась, разумеется, бездонной. Это был всего лишь новый этап разложения — отмена закона гравитации. Падение было медленным, почти упоительным. Когда от скорости закружилась голова, она открыла глаза. Над ней стояла незнакомая женщина с лицом из светящегося белого воска, которая с ненавистью смотрела на кровать. Миссис Слейд вскрикнула и села протягивая руку, дабы прогнать демона. Тот быстро развернулся и выключил весь свет. Затем вышел из комнаты и закрыл дверь.

Далекий шум ветра в соснах немного напоминал рев моря: время от времени он поднимался снизу и задувал в двери комнаты.

Внутри, в темном склепе ее сознания, располагался бесконечный вход в Ад, где с грохотом рушились города, и всякий раз она медленно умирала, зажатая под обломками. А на пылающем горизонте высились все новые города, которые откладывали свое неминуемое обрушение до того момента, когда она окажется вблизи.

Полом дует холодный ветер — и так во всех комнатах. Сквозит с патио. Двери закрыты, но ветер дует под ними. Он чувствует его лодыжками. Ходит босиком, в купальном халате, но не задумывается об этом. Он уже отыскал двери, ведущие из одной комнаты в соседнюю, так что ему не нужно выходить в патио. Там в кустах — тусклые огоньки. Комнаты погружены во тьму. Это хорошо, потому что в темноте безопаснее, хоть он и наталкивается иногда на предметы, пробираясь ощупью.

Он прислушивается и слышит, как поют лягушки, но звуки доносятся издалека. В комнатах пахнет старостью: внутри царит тишина, какая бывает лишь в старинных домах. Выходя через открытую дверь в патио, он на секунду выглядывает и видит каменные колонны и арки. Он идет вперед, но столь осмотрительно, что даже если натыкается внезапно на какую-нибудь мебель, касается ее бесшумно.

Он не знает, куда пытается попасть: хочет лишь уйти от кровати как можно дальше. Сон, оставленный там, был настолько жуток, что он даже не в силах его вспомнить. Но, возможно, и это часть сна, — думает он, и волосы становятся у него дыбом, — этот неизменный безмолвный дом с людьми, подстерегающими его где-то внутри. Какое это имеет значение во сне? Нападай, ломай мебель, визжи. Пусть они мечутся по комнатам.

Он задерживает дыхание и снова прислушивается. Лягушки. Вдалеке брешет пес. Теперь он знает, что хочет выбраться из дома. Он снова начинает двигаться, но уже не столь осмотрительно, и упирается прямо в стул. Стараясь держаться как можно дальше от патио, он пробирается к противоположной стене. В дальнем конце одной из комнат он, возможно, отыщет дверь, которая ведет во двор. Когда его протянутая ладонь касается шторы, пальцы ощупывают материю до самого конца; он чуть-чуть отдергивает штору и шагает за ее складки. Окно — высоко и забрано решеткой. Но звезды волнуют его. «Они по-прежнему на месте», — думает он. В тот же миг приступ страха заставляет его обернуться и заглянуть в комнату за спиной. На время забыв о страхе, он просто прокладывал себе путь. Он вспомнил: все началось с кошмара. И теперь снова им оборачивается. Он ждет сигналов преображения, и поскольку тишина и темнота комнаты остаются неизменными, он вдруг осознает, что и тишина, и темнота — не полные. Слышится шелест листьев, колышимых слабым ветерком в патио, а неяркий свет звезд, проникающий в дверь либо окно, порой помогает определить размеры и даже форму стола или стула. В эту минуту он убеждается в том, что бодрствует, что подошвы его босых ног действительно соприкасаются с мягкими ковриками и ледяным кафелем: это — поверхности доставляющие переменчивые ощущения. «Но что это за мир? — думает он. — И сколько в нем еще комнат?»

Оштукатуренная стена, вдоль которой он ощупью пробирается, заканчивается гладкой деревянной колонной. В следующую комнату поступает немного больше света из патио, и он слышит снаружи сверчка. Акустические свойства меняются, и он смотрит вверх. Эта комната — выше других; в потемках ему даже мерещится в дальнем конце балкон.

Оказывается, что в большой комнате нет двери, ведущей в следующую. Он прослеживает взглядом кривую сводчатого прохода в патио. Подходит ближе; порыв ветерка приносит запах растительности, и этот аромат тревожит его. Дабы избежать его воздействия, он заставляет себя шагнуть вперед через сводчатый проход и выглянуть наружу. Чуть дальше в кустах за аркадой висит небольшой фонарь, скрытый колышущимися листьями. Слева — широкая лестница, ведущая наверх. По-прежнему не слышно ничего, кроме лягушек, квакающих вдалеке хором, да сухого стрекота нескольких сверчков в патио. Он быстро пересекает угол закрытой галереи и начинает подъем. Ступени — из гладкого камня, с неглубокими выемками по центру, где они вытерлись от ходьбы.

Теперь он слышит голос. Похоже, тот перелетает из одной комнаты в другую где-то далеко в противоположном конце дома.

— Да, — говорит голос.

Потом не слышно ничего. Он молча продолжает подъем. Отсюда, сверху, патио выглядит таким ясе, сводчатый балкон протянулся налево и прямо. Звезды виднее: их не скрывают ветки.

Он устремляется к ближайшей открытой двери и входит в нее. В патио он был бы заметен. Он полагает, что, скорее всего, найдет выход из дома в одной из комнат здесь наверху. Этот этаж намного сложнее. Комнаты лишь частично обставлены, и вдоль стен стоят деревянные ящики и груды коробок. В первых двух комнатах висит тяжелый запах застарелой пыли. Третья заставляет его резко остановиться: оттуда тянет чем-то живым. Он неуверенно движется дальше. Внезапно перед ним, у самого правого глаза, возникает какой-то предмет. Он отступает и поднимает глаза. Это скульптура, которая смутно высится над ним. Он чувствует, что вот-вот потеряет равновесие, и делает шаг вбок, сгибаясь в три погибели, чтобы обойти статую. Он вытягивает перед собой руку, ладонь ударяется обо что-то холодное и очень гладкое, и в этот миг в комнате раздается громкий звук.

В последующей тишине он вначале прислушивается, но ничего не слышит. Он даже не спрашивает себя, что же произошло — что вызвало этот звук. Снова прислушивается, но опять ничего не слышит. Прислушиваясь, он привыкает к своему окружению: он стоит перед большим фортепьяно, склонив голову и глядя вниз. Но теперь он уже что-то слышит. Сначала он не столько услышал, сколько почувствовал это под ногами — словно глухой удар. Затем в патио к стрекоту сверчков и шуму ветра в листве прибавляется легкое шевеление.

Они поднимаются по ступеням, не обращая внимания на шум собственных шагов. Он стоит и ждет. Неожиданно комната заливается светом, будто он с огромной высоты глянул вниз на отчетливый черно-белый ландшафт клавиатуры.

Они очень вежливы и осторожно шутят с ним, пока спокойно ведут его к двери, а затем — по крытой галерее к лестнице. Один из них постоянно твердит, что у него лихорадка, и ему нужно лечь в постель. Он отвечает, что это не так, но он все равно ждал их прихода. Похоже, они немного благоговеют перед ним, и он чувствует, что это уважение обусловлено его полным послушанием: при первом же отклонении в его взглядах или образе действий их отношение изменится. Он всегда знал, что мир — таков. Спасения — нет. Они приходят, берут тебя и тихо уводят Спускаясь по каменным ступеням, они говорят ему он рискует подхватить пневмонию, он должен понимать, что болен, и лежать в постели.

Теперь они снова внизу — в другой половине мира. Пока они идут под сводами, он чувствует, что в глубине души хорошо знаком со всем этим: с фонарем в листве, пением сверчков, открытыми дверями в темные комнаты и закрытыми дверями, под которыми сквозит ветер.

Когда они попадают в его комнату, и он видит кровать, то поднимает на них глаза, ожидая, что ему велят лечь. Один из них сообщает, что заварит ему горячего чаю, поскольку он, возможно, простыл. Говорит, что если бы не жар, дал бы ему взамен бренди.

— Жар? — повторяет он неразборчиво, залезая в постель. — Жар? — Он поворачивает голову набок, закрывает глаза и лежит неподвижно. В одном эти двое молодых незнакомцев правы: он очень болен.

Гораздо позже кто-то входит, и он открывает глаза. Свет горит только за высокой ширмой, кровать же — в тени. Один из молодых людей шагает к нему с чашкой и блюдцем. Он пристально смотрит с подушек вверх: его не удивляет, что лицо того, кто держит его в неволе, выкрашено синими и черными полосами. Вокруг рыльца полосы соединяются в изящный узор: эта часть лица слабо светится. Ему кажется, будто он жестом попросил поставить чашку на стол. Он говорит себе, что ждал этого, но полосатая маска его тревожит, и он не желает никак соприкасаться с ее владельцем.

Он не подал вообще никаких знаков — даже не шелохнулся. Тварь заставляет его сесть в кровати и выпить горячего чаю, обжигающего губы. Кажется, будто прошло много времени, прежде чем он выпил и ему разрешили лечь. Он больше ни разу не взглянул на лицо. Молодой человек удаляется. Выходя из комнаты, он останавливается на секунду в дверях и говорит, что мистер Сото скоро будет здесь. Произносит это с таким видом, будто обещает что-то приятное и сам тоже с нетерпением ждет приезда.

Когда он снова остается один в темной комнате, ему в голову приходит нелепая мысль о том, что эти люди — космические пришельцы. Он уверен, что ни у кого никогда не было таких лиц: посмотрев прямо, он увидел миниатюрный узор вокруг рыла.

Новый посетитель оказывается таким же, как двое первых, только крупнее и напыщеннее: он, несомненно, их командир. У этого полос на лице нет. Наоборот, кажется, будто кто-то приложил все усилия для того, чтобы он выглядел как можно реалистичнее. Он — точная копия, сделанная с кропотливейшим вниманием к деталям; идеальная имитация человека. И теперь, когда включен свет, он увидит, что на морде у другого полос тоже больше нет. «Выгорели», — думает он.

Начальник подходит к кровати, сунув руки в карманы.

— Как вы себя чувствуете, доктор? Немного лучше? — он склоняет голову набок.

— Все нормально.

— Таблетки помогли, — говорит главарь с вопросительной интонацией и ноткой слабого удивления.

Он лишь фыркает и немного шевелится в постели, чувствуя, что главарь подошел ближе и стоит над ним, двигая предметы на столике возле подушки.

— Возможно, сбили, — слышит он его голос и чувствует, как в губы упирается термометр.

«Да, я болен, — думает он, — но этот синтетический человек понятия не имеет, что со мной: сегодня он играет роль доктора». Он перекатывает под языком термометр и смотрит на пришельца с недоверием.

Позже главарь вынимает термометр у него изо рта и поднеся к лампе на столе, проверяет; тем временем он отворачивается к стенке и закрывает глаза.

— Очень хорошо, — говорит через минуту главарь. — Понизилась до ста трех и двух[37].

У него созревает важное решение — пересилить себя и сесть в постели. Главарь удивленно смотрит как он с трудом пытается подняться.

— Можно взглянуть? — слышит он собственный голос. Главарь быстро передает ему термометр, говоря при этом:

— Вам нельзя напрягаться.

— Уж температуру-то я посмотреть смогу, — отвечает он монотонно. Это занимает много времени: он пытается сосредоточить взгляд на рисованных метках и поймать увеличенный отблеск ртути под изогнутым стеклом. Подносит термометр очень близко к глазам. Замечает внутри серебристую полоску, но затем теряет ее, а отыскать вновь — уже выше его сил. Он с ворчанием возвращает градусник и опускает голову на подушки, уверенный в том, что никакого жара нет. Он восклицает:

— Разве нельзя просто оставить меня в покое? Главарь снисходительно усмехается:

— Вам нужно поесть. Обязательно что-нибудь бросить в желудок.

Выпив мясной бульон и съев сэндвич, он ложится и отворачивается от лампы. Минуту спустя кто-то бесшумно входит и выключает свет.

Со временем творится какая-то чехарда. Он находится в доме, заключенный в теле человека, которого держат в постели. Люди приходят, беспокоят его и уходят. Двери открываются и закрываются. То ли день, то ли ночь. Порой, когда он мчится сквозь пространство, его пронизывает ветер. Бывают долгие периоды, когда он заточен в илистом подводном мире, осознает комнату за кроватью, чувствует, как ползет время, но способен лишь лежать без движения цепляясь, будто моллюск, к изнанке сознания, пока кто-нибудь не придет и не коснется его, и тогда все снова меняется.

Настал миг, когда она вдруг поняла, что уже не ночь, а скорее, день, и осознала, что один час следует за другим. Она лежала на воздухе — в постели на балконе. На перилах щебетали птицы; ветер доносил ароматы гардений и сосен. «Но это же реальность», — осенило ее, и в отчаянной попытке найти способ остаться в этой реальности она решила не напрягаться и просто посмотреть, что будет.

В то утро сиделка несколько раз приносила еду и прохладительные напитки. Логично было предположить, что поблизости должен находиться кто-то еще, но она не помнила никого, кроме сиделки. Часто она сомневалась в том, что это вообще сиделка: своим дурным характером женщина больше напоминала угрюмую служанку. Она чувствовала, что ее оставили на попечение подобной особы по чьему-то серьезному недосмотру, и собиралась пожаловаться в подходящий момент. Она старалась не слишком дуться на сиделку, подозревая, что та это почувствует и как-нибудь косвенно ей отомстит. Женщина всегда приходила второпях, стуча по кафелю высокими каблучками, с явным отвращением и очень шумно делала все, что нужно, на балконе, а затем вновь убегала, даже не взглянув на нее. Когда сиделка уходила и на балконе опять становилось тихо, она лежала там в полнейшем блаженстве, радуясь возвращению во внешний мир. «Выздоровление, — говорила она себе удовлетворенно, — но даже неинтересно от чего».

На закате она услышала в комнате рядом с балконом приглушенные голоса. Открыла глаза и уставилась прямо перед собой, прислушиваясь и полагая, что один из голосов узнала.

— Доктор, — слабо вскрикнула она.

Шепот прервался, и наступила тишина. Она подождала немного, надеясь, что разговор возобновится, и когда этого не произошло, попыталась расслышать хотя бы шум удаляющихся шагов. Немного спустя она снова позвала:

— Сиделка!

Казалось, будто слово долетело из какой-то далекой долины: трудно было поверить, что она сама произнесла его. Из комнаты по-прежнему не доносилось ни звука. Она долго прождала — никто не пришел, и голоса больше не слышались. Птицы улетели, и почти стемнело. Почувствовав обиду и досаду, она уснула.

Возле кровати горела напольная лампа. Она светила ей прямо в лицо, а рядом стоял человек, смотревший на нее сверху. Она предположила, что это — врач. За ним стоял другой, гораздо моложе: этого она узнала, так, правда, и не связав с конкретным местом или периодом своей жизни.

Она попыталась улыбнуться доктору, сомневаясь, что мышцы лица двигаются.

— Мне лучше, — сказала она.

Не отрывая от нее глаз, доктор сказал что-то другому по-испански, потом склонился и поднес ее руку к губам, после чего осторожно опустил на одеяло. Он выпрямился, развернулся и вошел в дом, а молодой человек последовал за ним. Она хотела окликнуть их, но осталась лежать под слепящим светом, прислушиваясь к их голосам, которые удалялись, пока они проходили через комнаты, и наконец умолкли совсем.

Немного спустя послышались шаги. Молодой человек вышел на балкон, улыбаясь и держа руки в карманах.

— Извините, что оставил свет у вас перед глазами, — сказал он и выключил лампу. Балкон был наполовину освещен, а наполовину погружен в тень.

— Вам ведь теперь намного лучше? — он ожидал от нее подтверждения этой фразы, но она промолчала. — Вы и правда уже вышли из туннеля?

Она по-прежнему не отвечала: ей казалось, будто она идет по туннелю и видит впереди отверстие. Поначалу выход из туннеля находился совсем близко, но потом стал постепенно уменьшаться. Она быстро открыла глаза. Он смотрел на нее с нескрываемым интересом.

— Сегодня первый день. — сказала она и задумалась, понял ли он, что она имеет в виду. Она лежала на дне своего мягкого мира, пока он говорил о симптомах, лечении и реакциях, и время от времени задавалась праздным вопросом, какую должность занимает он в больнице. Все это была одна неменяющаяся сцена; он закончил довольно резко, как ей показалось, пожелал спокойной ночи и зашагал прочь. В какой-то момент, вероятно, приходила сиделка: когда она позднее очнулась, на балконе было уже темно, и она увидела в небе за перилами звезды.

На следующий день на душе у нее стало спокойнее. Когда пришел молодой человек, она сказала ему:

— Я вышла из туннеля.

— Я вижу, — на нем были шорты и рубашка в красную и серую полоску. Она с легким удивлением уставилась на его голые ноги.

— Вы ведь не врач?

Он снисходительно улыбнулся:

— Врача вы видели вчера. Он вам больше не нужен. Сегодня он осматривает доктора Слейда. Тоже напоследок. Вы оба уже вышли из своих туннелей.

Он продолжал говорить, но она перестала на минуту его слышать. Она лежала здесь все это время, и ее ни разу не посетила мысль о Тейлоре. «Если б он спросил меня, замужем ли я, то я ответила бы, что нет», — изумилась она. Немного спустя до нее дошел смысл его слов, и она перебила его, воскликнув:

— Доктор Слейд болен?

— Он в порядке, в порядке, — молодой человек погладил ее ладонь. — Вы оба заболели, но теперь оба здоровы. — Он пристально посмотрел на нее.

Она не ответила. «Если б я знала, кто этот молодой человек и какую должность он занимает, — размышляла она, — мне было бы проще с ним разговаривать». Она хотела пожаловаться на обслуживание и сиделку, которую ей дали. Но у нее было такое чувство, будто у молодого человека готовы ответы на все возможные вопросы — ответы, записанные и спрятанные про запас, — и что в любом случае она сможет узнать от него лишь малую толику правды. Учитывая это, вряд ли стоило спрашивать, но она все же поинтересовалась:

— Где он? Где Тейлор?

— В Лос-Эрманос, где и находился все это время.

В точно таком же недоумении она осталась бы, если бы он сказал: «Проходит гравитационную терапию на Венере».

— Понятно, — тем не менее, ответила она, словно имела совершенно четкое представление о жизни в месте под названием «Братья» и словно ее муж и должен был вести именно такую жизнь. Но когда молодой человек произнес эти слова, в голове у нее промелькнула тень другого вопроса, который она не могла даже сформулировать. Напряженный взгляд молодого человека вступал в противоречие с напускной беззаботностью его ответа.

Поскольку она промолчала, он перестал смотреть на нее и закурил.

— Думаю, вы можете рассчитывать на встречу с ним завтра вечером, — вскоре сказал он. — Хотите послушать музыку?

— Наверное, нет. Не очень.

Казалось, будто в мире больше не осталось ничего неизменного. Существовали лишь неустойчивые элементы: все вырвалось на свободу и неслось по течению. Голова у нее была ясная — она чувствовала, что способна следить за собственными мыслями и оценивать их. Однако, обнаружив, что нельзя точно их обозначить, убедилась, что с ситуацией что-то не так, но из-за собственной слабости она не может этого осмыслить. «Набравшись сил, — размышляла она, — я, вероятно, перестану это замечать». Именно поэтому она сделала в уме зарубку, чтобы вспомнить об этом завтра.

Он немного поговорил. Она делала вид, словно то и дело впадает в полудрему. В конце концов, он ушел.

Перекинув ноги через край кровати, она босиком сделала парочку неуверенных шагов по холодному кафелю. Ощущая поразительный прилив энергии, принялась ходить вдоль перил, поглядывая на узоры, составляемые редкими уличными фонарями в каком-то далеком пригороде за долиной.

В дальнем конце балкона находился небольшой туалет, где над умывальником висело зеркало. Она поискала в своем отражении следы болезни или утомления, но с легким изумлением ничего не обнаружила. Однако затем в голове одновременно зароился целый ряд вопросов, не имевших ответа. Где ее сумочка? Куда дели ее одежду? Что это за больница?

Она увидела в зеркале, как расширились глаза, когда она осознала, что совершенно не помнит о своем прибытии — как в больницу, так и в город, чьи огни видела минуту назад.

Она заглянула в умывальник, наклонилась и стала плескать в лицо холодной водой. Она поняла, что еще до конца не оправилась и, вероятно, неразумно было ходить и вообще вставать. «В любом случае, — сказала она себе решительно, — главное — не бояться».

Она с удовольствием вытерла лицо широким банным полотенцем: лучше всего было вернуться в постель и уснуть.

Когда она очнулась на рассвете, проблема никуда не исчезла: от внешнего мира ее отделяла незримая, абсолютная завеса. Слабый петушиный крик раздававшийся в недвижном воздухе, просачивался сквозь эту завесу и достигал ее, уже лишенный смысла. Она знала, что где-то кричат петухи, но поскольку не могла вспомнить, как попала на этот высокий балкон в незнакомом городе, само существование петухов становилось неприемлемым. Она почувствовала, как сердце забилось очень сильно, будто совершенно отдельно от нее. Нервно закашляв, она подумала об адреналине — производном страха. Необходимо продержаться, пока не придет Тейлор. Она села в постели и взглянула на большую луну, которая еще слегка светила, словно уличный фонарь, не выключенный с наступлением дня. Невдалеке за перилами виднелись заостренные черные вершины нескольких сосен. Смотреть можно было лишь на ненужную луну, и как только она взглянула, жизнь вновь пришла в движение, поскольку она сразу вспомнила. То, что примерно час назад она обнаружила пару пустот в ландшафте прошлого, уже не особенно ее волновало: она почувствовала, что отыскала важный материал.

Сиделка принесла отменный завтрак. Она все съела и спокойно лежала, наблюдая, как прилетают воробьи и обливаются водой из тазика. Сознание начало затуманиваться, а детали стали неясными еще на корабле. Она не могла мысленно представить свою каюту: находилась ли та с левого или с правого борта? И еще столовая. Ей казалось, будто она помнила обед, когда ела рис, сидя напротив Тейлора, но на корабле ли это было?

Когда она увидела молодого человека, пришедшего в половине одиннадцатого, в голову ей пришла неприятная мысль о том, что это, возможно, наблюдающий за ней психиатр: он так самоуверен, так хорошо владеет собой.

— Палома говорит, что вы оклемались, как она выражается, — сказал он, сияя от радости. — Да, похоже, вы готовы к отправлению.

— К отправлению?

— Ну да, — он улыбнулся шире и, склонившись, оперся руками на шарообразные украшения нижней спинки кровати. — За город.

— Не понимаю, о чем вы! — взволнованно воскликнула она. — За город? Зачем? Вы же сказали, что доктор Слейд сегодня вечером будет здесь.

Он покачал головой, по-прежнему улыбаясь:

— Вы неверно поняли. Не здесь, а в Сан-Фелипе.

Она напустила на себя холодность и суровость, уверенная, что в ее голосе сквозит гнев.

— Послушайте! — сказала она. — Я не привыкла выполнять приказания. Мой механизм сломался. Никаких реакций. — Она выждала минуту, а затем, коль скоро он не ответил, продолжила: — Почему мой муж не может приехать сюда и встретиться со мной? Это запрещено или как?

Молодой человек выпрямился и взглянул на нее с удивлением.

— Бросьте, — настаивала она. — Я знаю, что очень туго соображаю, но почему доктор Слейд не может проведать меня в больнице?

— В больнице! Вы не узнаете квартиру?

Не отрывая от нее глаз, он медленно опустился на стул. Через минуту он спокойно продолжил:

— Такое бывает после жара. Это пустяки. Пройдет, — он подался вперед. — Если вы не помните, одно время У вас был крайне высокий жар.

— Не желаю об этом слышать, — она имела в виду квартиру.

Он рассмеялся:

— Больше не буду.

На балкон процокала сиделка и, увидев молодого человека, застыла. Затем вежливо поклонилась перед кроватью и сказала:

— Muy buenos dias, senora.[38]

— Я оставлю вас с Паломой, — он зашагал прочь, а затем остановился в дверях и сказал: — Ваши вещи здесь в этой комнате. Думаю, вы все найдете. Когда оденетесь, позвоните по телефону Лючите, хорошо? Просто нажмите цифру четыре. Я вернусь к обеду, — он фыркнул от смеха. — Вы и впрямь решили, что это больница!

Комната была просторная, и там царила приятная прохлада. Все чемоданы — ее и Тейлора — стояли в углу. Она вошла в ванную и открыла горячую воду. Ванна — лучшее место для того, чтобы лечь и подумать. Она сожалела о своей вспышке, хоть он и воспринял ее очень легко. Она улыбнулась, увидев пальцы ног, торчащие над водой. Все же неловкая ситуация — гостить у людей, даже не зная их имени.

Когда она вернулась в спальню, Палома ждала ее, чтобы раскрыть чемоданы. Наконец, она оделась, и хотя вовсе не желала встречаться с хозяйкой, сняла трубку и нажала кнопку с цифрой четыре. К счастью, ответил молодой человек: минуту спустя он уже стоял в дверях, и, миновав патио и несколько комнат, они вышли вдвоем на просторную террасу. «Вероятно, я видела это раньше», — сказала она самой себе; ей даже показалось, будто она кое-что вспомнила, но было такое чувство, словно она читала об этом в книге или видела в кино.

Они стояли и разговаривали в тени у бассейна, где свисало несколько лиан: он так и не дал ей ключа к разгадке. Вдруг она увидела далеко внизу город, Мерцавший сквозь дымку, и, осознав, на какой огромной высоте находится, отступила на пару шагов к стене здания.

— Вы помните эту террасу? — спросил он.

— Даже не могу вам сказать. То есть, наверное, не помню.

— Мы выходили сюда. И говорили о здании. Там, в конце пристани. Когда вы заболели, вам казалось, будто оно рушится, помните?

Пока он говорил, она немного склонила голову и провела рукой по глазам. Перед ней стояла картина: они с Тейлором — в огромном, пыльном, крытом жестью сарае без окон, в жарком и шумном аду. Оба они больны и страшатся этого. Вспоминать об этом теперь — все равно что касаться черного пламени полуденного кошмара. Тейлор недавно заметил, что если б он только мог добраться до двери и вдохнуть свежего воздуха, обязательно бы поправился. А потом он упал, и, наверное, она побежала к двери за помощью. Следующая картина напоминала рекламу с цветным фотоснимком: двое симпатичных молодых людей в привлекательной пляжной одежде стоят под кокосовой пальмой возле спортивного автомобиля. Мир вдруг скособочился, будто накренившийся самолет, и, заболевая, она видела, как валится каркасное здание в конце ближайшего пирса, словно его лягнула гигантская ступня.

— Солнце печет, — сказала она. — Может, зайдем внутрь?

— Вы ведь рассказывали мне, как здание согнулось и обрушилось?

— Да, — ответила она слабым голосом, шагая к дверям. — В Пуэрто-Фароль. Мы будем век благодарны вам за все, что вы для нас сделали.

— Просто вы заболели на пару — что тут еще сказать. Когда они вошли внутрь, она села на груду подушек и прикрыла глаза рукой.

— От солнца кружится голова, — призналась она. Она вспомнила мех, бокал и высокие растения, странного ребенка с разложенными на полу картинками, тот миг, когда она стала замерзать, а затем… медленное путешествие в клоаку ужаса, которой стала болезнь. Она помолчала.

— Я приготовлю вам коктейль, — сказал он.

Вошла девушка, и он воскликнул:

— А, Лючита!

Оказалось, что это — тот самый ребенок, который показывал свои рисунки, и тот самый, что стоял, сияя от радости, на художественной открытке с машиной под пальмами.

— Привет, — сказала девушка. — Вы уже выздоровели?

— Да, все в порядке.

Он говорил с другого конца комнаты:

— Всем нужно быть в Сан-Фелипе не позднее семи. Лючита сможет отвезти вас в фургоне.

— Хочу бутылку «севен-ап», — заявила Лючита.

— Тебе придется сходить за ней в кухню, — ответил он. Миссис Слейд на минуту осталась с хозяином наедине.

— Как она вас называет? — спросила она. — Веро?

— От Гроувер, переделанного в Гроуверо. Шутка такая, как почо[39] наоборот, — он внимательно разглядывал ее. — Я подумал, что перед отъездом вам с доктором Слейдом не мешало бы немного осмотреть страну: какие-нибудь горы и джунгли. Дорога в Сан-Фелипе весьма живописна. — Он изобразил указательным пальцем ряд крутых поворотов. — Если вам нравятся пейзажи.

— Нравятся. Никогда от них не устаю.

Лючита вернулась в комнату с высокой бутылкой: кубики льда мелодично звенели о ее стенки.

— Это tierra caliente, — сказала она, многозначительно посмотрев на миссис Слейд, и он взглянул на девушку с огромной досадой.

— Там очень жарко? — поинтересовалась миссис Слейд.

Лючита вняла его предупреждению.

— Не так уж сильно, — ответила она.

— Мне почему-то кажется, что вредно долго оставаться там, где очень жарко, вы так не думаете?

— Там не жарко, — сказал он. — Лючита не это имела в виду. На tierra caliente вовсе не обязательно жарко. Просто она не любит tierra caliente. Ранчо находится не в сельве, а на открытом месте, сельва начинается как раз за ним.

Коктейль помог. Минуту спустя она сказала:

— Должна признаться, я просто поражаюсь вашей заботливости. Стоило все же проделать столь долгий путь, чтобы познать истинное гостеприимство.

Лучше пока соглашаться со всем без колебаний: потом, когда она встретится с Тейлором, можно будет составить план действий. На обед подали множество блюд карри — весь большой стол был уставлен гарнирами. Когда допили кофе, она заметно повеселела.

— Насчет багажа — полагаю, вы захотите забрать все, — сказал он ей. — Сможете поехать дальше прямо оттуда.

Он помог швейцару погрузить вещи в машину и помахал на прощанье, когда Лючита развернула фургон и тронулась вниз по склону. В городе, как только они выбрались из делового района, Лючиту оштрафовали за то, что она ехала слева от белой полосы посередине дороги.

— Если я расскажу Веро, он меня прибьет, — вздохнула Лючита.

— Придется выбрать подходящий момент.

Медленно пробираясь между телегами, запряженными волами, и толпами босоногих пешеходов, Лючита иронично рассмеялась. Вскоре они выехали за город.

Сначала было небо, а затем мимо помчались деревья сперва очень близко, над самой головой, с огромными блестящими зелеными листьями. Небо появилось опять, а далеко на склоне каменистого холма — новые деревья: серые, безлиственные, островерхие, целые сотни, и одновременно показалась большая часть холма. Поезд резко дергался при движении, и голова покачивалась из стороны в сторону. В окно над головой задувал ветер, приносивший угольный дым. В лицо то и дело ударялись крошечные крупинки пепла. Он собрался поднять руку, чтобы прикрыть лоб, но в тот же миг мысли его зашевелились. Он неподвижно лежал с закрытыми глазами. Прежде чем выйти из своего укрытия, он подождет, пока не узнает больше. Ему пришло в голову, что, пожалуй, лучше всего вернуться той же дорогой: если его застанут врасплох, он окажется беспомощен. Стоит ему начать слишком много думать, и они это почуют. Он хотел шпионить за ними из безопасной темноты.

В следующий раз, когда он очнулся, глаза были снова открыты, и он видел такое же небо и деревья, как прежде. Потом окинул взглядом свое тело и закрыл глаза. Он был цел и невредим — в серых штанах и сандалиях. Сердце билось слишком быстро и сильно, но в душе царил покой.

Он немного поспал, время от времени слыша, как поезд мчится вперед, грохоча на эстакадах, при этом стук колес эхом отражался от склонов холмов.

Он открыл глаза и осмотрел купе. Там сидел лишь один мужчина — молодой, опрятно одетый и сильно загорелый. «Да, — подумал он, — я знаю его». Странно, что там был лишь этот: он был уверен, что их несколько. Потом его осенило, что молодой человек обращается к нему и что он должен, в свою очередь что-то ответить. Он чуть-чуть приподнялся и с сомнением покачал головой. Чувство беспомощности тало теперь реальным: оно напоминало раннее утро и незнакомом гостиничном номере, когда просыпающийся с минуту не может понять, где находится. Но та неизвестность всегда рассеивается после недолгих усилий, а эта никуда не исчезала.

Он внимательнее присмотрелся к молодому человеку. Тот напоминал кинозвезду и говорил с убедительностью персонажа фильма, а выражение его лица постоянно менялось в зависимости от фразы. Важно было понять, о чем он говорит.

— Не знаю, — с сомнением сказал он, теперь тоже став персонажем того же фильма. Он изучал серые глаза на симпатичном живом лице.

Молодой человек успокаивающе улыбнулся. На полке у него над головой лежал большой чемодан из свиной кожи, и сверху был сложен плащ.

Они ехали вместе на поезде. Он путешествовал с этим молодым человеком, имя которого вылетело у него из головы: он старел. Старел. Это — единственное объяснение. Но казалось вполне вероятным, что если попутчик разговорится, он вспомнит. Всплывет какое-нибудь слово, которое восстановит связь и полностью его разбудит.

Молодой человек взглянул на часы:

— Примерно в это время девочки должны быть уже в Эскобаре. Там есть что-то вроде гостиницы, и, возможно, они зачем-нибудь там остановятся.

Его слова ничего не значили.

— Прошу меня извинить, — сказал он, пытаясь сесть ровнее. — Я немного заторможен. Сколько я проспал?

— Не знаю. Какое-то время.

Они устремились в темный туннель, а затем вынырнули наружу, и поезд растянулся по длинной кривой.

— О чем вы говорили пару минут назад? — спросил он. Молодой человек отрывисто усмехнулся.

— О чем бы я ни говорил, это была просто увертюра, Я не хотел вас напугать.

— Меня? Напугать?

— Видите ли, я был уверен, что однажды вы очнетесь и начнете соображать, и в конце концов, так и случилось.

Почему-то он ощутил приступ гнева.

— Не могли бы вы объясниться? Я что, по-вашему, ничего не соображал?

Попутчик подался на сиденье вперед и пристально посмотрел на него.

— Теперь-то вы уже выздоровели. Но пару дней назад дела обстояли не так радужно. Понимаете, все, что связано с мозгом, — невероятно сложно. Вы вполне могли очнуться, не имея ни малейшего представления, кто вы, черт возьми, такой.

Слово «мозг» отозвалось неясным эхом.

— Я знаю, кто я, — решительно сказал он, закрыв глаза, хотя в действительности все еще был заторможен. Он занимал маленький центр неизвестной территории, и со всех сторон его окружала пустыня. Именно это имел в виду молодой человек: амнезия.

— Что это было? Что меня угораздило подцепить?

Молодой человек откинулся назад.

— Этой заразы здесь навалом, — ответил он. — Никто не знает толком, как она действует. Некто Ньюболд пару лет назад выделил вирус, который назвали в его честь. Болезнь поражает, как молния, и также быстро проходит, не причиняя заметного вреда. Если не считать, как я уже сказал, этой временной потери памяти.

— Гмм, — он задержал взгляд на кружевном узоре подлокотника. Тот напоминал купе первого класса европейского поезда. Это встревожило его: он не хотел в Европу.

— Что значит «временной»? — наконец спросил он. — Я спрашиваю, потому что заразился. Я — погиб! — он медленно покачал головой.

— Нет, вовсе нет. Послушайте, вы помните высадку в Пуэрто-Фароль вместе с Дэй?

Имени и названия оказалось достаточно — контакт был восстановлен. Он снова закрыл глаза. Избавившись от внутренней темноты, он вспомнил морской запах города, зеленого и курившегося после дождя. Поезд повернул, свистнул и с грохотом помчался вдоль обрыва.

— Где она? — спросил он.

— Где-то там на шоссе, за ближайшими горами, в белом фургоне, — молодой человек высунул руку в окно и показал.

Он на мгновенье откинулся назад, решив больше не задавать никаких вопросов. Если подождать, пока в голове прояснится, возможно, ему вообще не придется их задавать.

— Мне хотелось, чтобы вы могли полежать, и мы сели на это поезд. В любом случае, Лос-Эрманос находится на сан-фелипеской ветке. Это самый легкий путь.

Он пробурчал что-то в ответ и понял, что вновь задремал. Больше молодой человек ничего не сказал: его слова сменил шум и движение поезда.

Он почувствовал тычок в плечо, и вагон огласился скрежетом тормозов. Он сел и опустил ноги на пол. Поезд петлял по узкому ущелью с отвесными скалами по обе стороны.

— Здесь? — спросил он, и молодой человек кивнул. Ущелье расширилось, поезд продолжал тормозить, и он увидел впереди серовато-коричневый городок.

— Надеюсь, весь багаж в вагоне? — спросил он своего спутника.

— Да, все на месте.

Поезд остановился, и они встали. Взяв свой чемодан и плащ, молодой человек подтолкнул его в коридор:

— Идите вперед, а я — за вами.

— Это уж слишком, — пробормотал он, с трудом волоча ноги. — Поехать в отпуск и кончить этим…

— Вы здоровы. Просто идите.

Втроем — водитель-метис, молодой человек и он — они ехали в грузовике по раскаленной земле. Местность была усеяна безлиственными колючими деревьями со срезанными верхушками. Впереди вспыхнуло а затем померкло оранжевое небо, и ощетиненный пейзаж стал призрачно-серым.

— Знаете, Дэй ведь тоже слегла с тем же, — вдруг сказал молодой человек и добавил: — Вы ни за что не поверите, но клянусь, она стала еще краше, чем прежде. Я даже не знал, говорить ли вам или дождаться, пока она скажет вам сама.

— Черт возьми, не скрывайте от меня ничего. Она поправилась?

— Цветет и пахнет. В прошлом году у меня был случай болезни Ньюболда прямо здесь на ранчо. Один мой друг тяжело заболел. Но просто невероятно — дней через пять он уже полностью встал на ноги, как ни в чем не бывало! А я уж думал, не выживет: фотизм,[40] судороги, ну и прочие удовольствия.

— Боже правый!

Грузовик остановился, и они вышли. В полутьме он различил лишь длинную глухую стену. В теплом и сухом воздухе приятно пахло древесным дымом. Выбежало с полдюжины слуг с фонариками в руках. Обменялись приветствиями и рукопожатиями, которые продолжились, когда они вошли в дом и появились другие слуги.

— Если приедете сюда вдвоем, — сказал молодой человек, — я отведу вам весь этот флигель. Вы будете жить в полном уединении. Это очень большой дом. Знаете, раньше здесь был монастырь.

Он показал на балочный потолок. Впереди в дверях появилась босая индейская девушка с термосом в руке: она застенчиво улыбнулась, когда они проходили мимо.

— Вероятно, вам хотелось бы съесть чего-нибудь легкого прямо у себя в комнате и лечь спать.

— Совершенно верно, — сказал он с радостью. Молодой человек постучал в дверь, через которую только что вышла служанка, и ее открыла Дэй.

Доктор Слейд доел свой завтрак. Стол был накрыт под зонтиком цвета хаки в маленьком патио рядом со спальней. Он развернул свой стул, чтобы окинуть взглядом двор.

— Они сделали для нас все возможное, — сказал он.

— Разумеется, они потрясающие. Я часто спрашиваю себя, на кого мы были похожи, когда выползли из таможни. — Благодаря Тейлору она вновь вернулась в привычный мир: сидела и наслаждалась ярким утренним солнцем и деревенскими запахами. — Нет, я просто хотела сказать: ведь ты не собираешься оставаться здесь надолго? Нельзя же злоупотреблять их добротой и щедростью, — она запнулась и отпила глоток кофе. — Да и что у нас с ними общего?

Именно так доктор Слейд изначально относился к хозяевам, но в эту минуту он был в великодушном настроении и, растянувшись на стуле, зевнул:

— Ты забегаешь вперед, Дэй. Не спеши. Возможно, тебе здесь понравится.

— Ты подразумеваешь, что мне здесь что-то не нравится. А я на седьмом небе от счастья. Мне никуда не хочется отсюда уезжать. Но из твоих слов я поняла, что ты не прочь здесь на время остаться, и я просто пытаюсь выяснить на сколько.

— Раз уж мы здесь, давай просто получать удовольствие. Мы уедем, как только ты захочешь.

Она вздохнула. Обычно, когда речь заходила о планах путешествия, он не бывал таким расслабленным и беззаботным. Возможно, это признак утомления, о его возрасте, размышляла она, и учитывая опасность заболевания, ему еще повезло, что он так быстро выкарабкался.

— Наверное, ты прав, — сказала она, ощутив внезапный прилив заботливости. Вероятно, ему нужен полноценный отдых, а тут как раз представилась такая возможность. Она вытянула ноги перед собой и взглянула на свои сандалии. — Да и деньги сэкономим, — добавила она лукаво.

— Расплатимся, как обычно при выезде из отеля, — проворчал он.

От него не ускользнул ее нетерпеливый жест согласия, но он побаивался его причины и выжидал.

После обеда, когда тени стали уже косыми, они отправились на пешую экскурсию, которую проводил сеньор Сото. Лючита была замкнута, молчалива и старалась глядеть на небо или землю под ногами всякий раз, когда они останавливались полюбоваться новым видом или осмотреть какое-нибудь растение. На ней была рваная рубашка, чересчур грязные «ливайсы» — и больше, насколько могла судить Дэй, ничего. Один раз они вышли на край плато, возвышавшегося над речной долиной и лесом.

— Это сухие джунгли, — сказал хозяин. — Как видите, всего лишь тонкая полоска вдоль реки. На том берегу у нас около десяти акров хорошей пастбищной земли. А здесь внизу — чуть-чуть кофе. Пока еще не много. Больше расходов, чем прибыли.

Дэй поискала глазами Лючиту и увидела ее вдалеке: та сидела на скале и курила. Очень глубоко затягивалась, всякий раз старательно задерживая дым в легких, а затем выдыхала. «Даже курит не по-людски», — подумала она. Потом она увидела, что Гроув тоже заметил девушку, и его лицо помрачнело от досады.

— Пошли! — позвал он. — Заглянем на fábrica, пока не стемнело.

Он повел их вниз по узкой тропинке меж валунов и больших хлопчатых деревьев с толстыми серыми корнями.

Fábrica представляла собой просторное деревянное сооружение, построенное на склоне холма в несколько уровней, частично под крышей, а частично без — подлинный хаос закромов и скатов. Гуськом во главе с Гроувом, они пробрались меж грудами кофейных бобов к маленькому кабинету в дальнем, темном конце сарая. За столом сидел иссохший смуглый молодой человек.

— Этот мой прораб — Энрике Кирога, — сказал Гроув, и они пожали друг другу руки.

Несколько рабочих заняли места, с которых могли, не двигаясь, заглядывать в открытую дверь кабинета. Гроув снял с гвоздя одно из сомбреро, висевших в ряд на стене, и надел его набекрень.

— У меня такое чувство, будто нас пригласил на ужин капитан корабля, — сказала Дэй доктору Слейду.

— Не иначе. Осторожно.

Несколько скудных поздних солнечных лучей проникали сквозь временную стенку и косо освещали темный интерьер высоко над их головами.

— Пиранези,[41] — сказал Гроув, шагнув вперед.

Никто не ответил.

— Подойдите сюда и взгляните, — позвал он.

Лючита разговаривала с прорабом.

— Hombre! — орала она.

В углу сверху и снизу висели десятки паутин, похожих на гамаки, небрежно подвешенные между стенами. И в каждом лежал огромный черно-желтый паук.

— Господи, они величиной со сливу! — воскликнул доктор Слейд.

Зажав в руке тулью сомбреро, Гроув широко зачерпнул им внизу липкие мембраны, и те с треском порвались. Затем он поднес шляпу, чтобы они могли заглянуть внутрь. Доктор Слейд поправил очки и внимательно посмотрел.

— Сколько я поймал?

— Семь-восемь.

Когда к ним подошла Лючита, Гроув снова собрал тулью в кулак:

— Подержи-ка минутку этот тенеотбрасыватель?

Она послушно взяла шляпу и пронесла ее пару шагов. Одно насекомое, выбравшись наружу, коснулось ее руки. Она глянула вниз, завизжала и отшвырнула сомбреро.

— Я убью тебя, мерзкий ты сукин сын! — закричала она и, бросившись к Гроуву, начала колотить его кулаками.

— Она их терпеть не может, — объяснил он Дэй через плечо, увертываясь от ударов.

За fábrica стояли рядами лачуги с соломенными крышами, в которых судачили женщины и вопили дети. Они встали у одной и заглянули внутрь на глинобитные стены и грязный пол: в углу на куче джутовых мешков лежала старуха.

— Довольно примитивно, — сказал доктор Слейд. Дэй уловила в его голосе осуждающую нотку. Возможно, Гроув тоже ее заметил.

— Так ведь они же примитивные люди, — сказал он. — Дайте им кровать — и они устроят из нее насест для кур. Дайте денег — и они будут два дня подряд пьянствовать.

— Наверное, деньги им все же иногда нужны, — возразил доктор Слейд.

— Они видят их раз в год. Им выдают квитанцию, и они покупают еду в фабричной лавке в кредит.

— Я читал об этой системе, — сухо сказал доктор Слейд.

— Они кажутся вполне счастливыми, — неуверенно начала Дэй. Она готова была сказать что угодно лишь бы избежать обсуждения этой темы: она хорошо знала Тейлора.

С другой стороны fábrica, под большим деревом, стоял грузовик.

— Энрике подбросит нас обратно домой, — сказал Гроув.

Ухабистая дорога вела большую часть пути через кустарниковые заросли, и когда они вернулись, уже почти стемнело. Как только сели в грузовик, Лючита разговорилась с прорабом. А когда остановились, она тотчас выскочила и исчезла.

Главный внутренний двор монастыря, спускавшийся уступами и открытый с одного конца, нисколько не изменился. Днем оттуда открывался вид на уединенный сад, вспаханные поля и извилистую реку с полоской леса вдалеке. В углу на верхней террасе установили стеклянные стены, за которыми они ужинали. Свечи мерцали под дуновениями ветерка. В облегающем черном платье Лючита казалась холеной, пышущей здоровьем. Во время еды она угрюмо поглядывала на невидимую реку и говорила резко и эмоционально — то ли от возмущения, то ли из дерзости.

— Бедный ребенок до сих пор дрожит, — сказала Дэй Гроуву. — Эти пауки! Зачем вы так с ней?

— Как так? — с отвращением воскликнул он. — С этой-то ребячливостью ей и нужно бороться.

В принципе Дэй согласилась с ним, но все же неодобрительно подняла брови. Глядя на него, румяного и сияющего в отблесках свечей, она подумала с некоторой антипатией: «Все мужчины грубы с молодыми девушками. Даже Тейлор». Он тоже вел себя, как садист, с одной маленькой девочкой. Но где это было? И наяву ли все случилось или это лишь ложное воспоминание, оставшееся после болезни?

Целый день ее время от времени что-то волновало, и она все оттягивала момент, когда придется в этом разобраться. А теперь, внезапно столкнувшись с этим лицом к лицу, едва Лючита отказалась от салата из миски, которую держал перед ней слуга, Дэй мгновенно поняла, что в прошлом все еще оставалось одно белое пятно.

Она смотрела, как к ней подходит мужчина с миской салата. Все происходящее чудилось непостижимым: оно вполне бы могло быть чем-то совершенно другим. Пока она не узнает, что случилось раньше, она не сможет до конца принять то, что происходит сейчас.

Во-первых, ей показалось чрезвычайно странным ощущение, будто она очень хорошо знает Гроува. Особенно — его голос, звучавший так, словно она слышала его всю жизнь. Было что-то ненормальное в том, что ей до боли знакомы его тембр и модуляции. И потом: «Что он имеет против меня? — спросила она себя. — Почему он буквально излучает враждебность?» Несколько раз за день ее задевало то дерзкое ликование, с каким он на нее смотрел.

Вдруг она поняла, что Гроув и Тейлор затеяли спор, которого она опасалась, когда они стояли посреди хижин рабочих за fábrica.

— Да, но что означает выражение «права человека»? Американская идея целиком основана на том, что американцы всегда получали больше, нежели им причитается. — Гроув ткнул в доктора Слейда указательным пальцем. — Поставьте их в то же положение, что и остальное население земного шара, и они очень скоро поймут, что до сих пор имели не права, а лишь привилегии.

— Но в целях вашей собственной защиты, в такой стране, как эта, — вежливо продолжал доктор Слейд, — очевидно, вам лучше было бы уменьшить область возможного недовольства, вы не думаете?

Гроув рассмеялся:

— Давайте зайдем внутрь и выпьем кофе.

Они встали из-за стола, оставив свечи оплывать на поднимающемся ветру.

В sala[42] Гроув стоял напротив доктора Слейда.

— Знаю, знаю, — нетерпеливо говорил он. — Либерал не может сказать «нет», поскольку ему не с чем согласиться. Но доктор, в политической теории тоже нужно быть в курсе новинок.

Доктор Слейд возмутился:

— Боюсь, что не вижу параллели.

Они прошагали к кофейному столику и уселись за него. Увидев, что в комнату вошел Гроув, Лючита умолкла и стыдливо потупилась.

— Тейлор! Послушай, что говорит Пепито. Расскажите ему, Лючита. Это потрясающе!

Лючита опасливо взглянула на Гроува, которого, видимо, позабавила ее внезапная застенчивость.

— Не знаю, что на нее нашло. Обычно она не упоминает о плоде своего ребяческого неблагоразумия, — сказал он.

— Кто такой Пепито? — спросил доктор Слейд, все еще раздраженный необоснованными, как он считал, нападками Гроува. Но Лючита молча встала с перекошенным от ярости лицом и вышла из комнаты. Стук ее каблуков о каменные плиты патио мало-помалу затих, и на секунду повисла тишина.

Наконец, Дэй сказала:

— Ну вот!

Гроув стал рассказывать об индейских обычаях, а этот гневный уход больше не вспоминали. Полчаса спустя Груов тоже встал и, сказав, что у него дела, пожелал им спокойной ночи.

Они еще пару минут посидели в sala, молча листая журналы. Затем, невнятно что-то пробормотав друг другу, решили встать и уйти к себе в комнату. Дэй прихватила экземпляр «Деревенской жизни» и один номер «Réalités». В их спальне босая индейская девушка откидывала покрывала и раскладывала купальные халаты и комнатные туфли. Улыбнувшись им, она вышла.

Доктор Слейд постоял у окна, глядя на слабо освещенное патио. Дэй ушла в ванную и стала набирать воду в умывальник. Он безуспешно пытался вспомнить, когда они с Дэй в последний раз вместе спали. Это не имело значения, однако, не зная, когда это было и где, он беспокоился.

Наконец, она вошла в комнату в ослепительном белом пеньюаре. Прошагав к нему, взяла его под руку.

— Дорогая, — сказал он, повернувшись, чтобы обнять ее. Запах ее волос всегда напоминал ему о солнце и ветре. Она не подняла к нему лицо.

Он подпер рукой подбородок:

— Что случилось?

— Ничего особенного, — сказала она с улыбкой, мягко отстранилась и села за туалетный столик.

Когда он вышел в пижаме из ванной, она сидела в кровати, укрывшись простыней, и листала «Réalités». Экземпляр «Деревенской жизни» она бросила ему на кровать. Он лег и с минуту рассматривал фотографии тисов и английских гостиных, затем выключил лампу на своей тумбочке и уронил журнал на пол. Мгновенье спустя Дэй тоже щелкнула выключателем, и комната погрузилась во мрак. Он услышал, как жена слабо зевнула. После этого наступила тишина, а затем она робко позвала:

— Тейлор.

— Да, — пробормотал он, отгоняя от себя сон. — Что?

— Я хотела тебя спросить. Ты без труда все вспомнил? После болезни? Ничего не заметил?

— Кое-что, — он уже полностью проснулся.

— А у меня в голове — огромная пустота. Вся поездка изгладилась полностью. Это ужасно.

— Он упоминал об этой опасности. Но сказал, что все восстановится.

— Такое чувство, будто целый кусок просто стерли.

— Я знаю. Вчера пережил, — сказал он, запинаясь. — Это как раз тот случай, когда нужно просто перетерпеть.

— У тебя нет провалов в памяти?

— По-моему, больше не осталось, — он притворно зевнул, надеясь, что она поймет намек и уснет. Его собственное положение было не так уж безоблачно, как он пытался его представить. В памяти у него, несомненно, имелся провал: он не мог вспомнить ничего из того, что произошло через два-три дня после отплытия из Сан-Франциско. Но не собирался признаваться в этом Дэй: это лишило бы ее той самой опоры, в которой она больше всего сейчас нуждалась. К тому же, он был уверен, что вместе они смогут собрать воедино перепутавшиеся фрагменты. Каждый день кто-нибудь из них будет добавлять новые подробности, пока оба не получат законченную картину.

Он прислушался: Дэй не шевелилась, и он предположил, что она спит.

Слова обманчивы, особенно — очень короткие; она думала о решающем значении двух маленьких слов, которые употребил Тейлор: он сказал. Он сказал, что забывчивость быстро пройдет. Сказал, что это результат какой-то «болезни Ньюболда». Сказал, что их лечил лучший врач столицы. Но восстановится ли память полностью? Тейлор никогда не слышал ни о какой «болезни Ньюболда». Вполне возможно, что другой врач прописал бы лечение для устранения последствий, от которых она страдала. Тяжело было сознавать, что все зависит от одного слова именно этого молодого человека. Она доверяла ему меньше, чем когда-либо, и досадовала лишь на то, что не могла найти своему чувству четкого логического объяснения. По ее мнению, сам факт, что он приютил их и даже потрудился привезти сюда на ранчо, мог вызвать подозрения. Его поведение глубоко противоречиво: он изо всех сил старался быть гостеприимным и предупредительным, но, оставаясь с ним наедине, она не замечала в нем ни капли дружелюбия. Он окружал их своим обаянием и любезностью машинально, словно они с Тейлором платят, а он принимает их у себя за деньги. Она была убеждена: покинув их час назад, он вздохнул с облегчением, что наконец-то от них избавился и можно спокойно вернуться к своей обычной жизни. Каким был его личный мир, она могла лишь догадываться, но не сомневалась, что в нем не найдется уголка ни для нее, ни для Тейлора: в том царстве они считались не людьми, а предметами.

Посреди ночи ей приснился сон. Или, быть может, она лежала в полудреме и лишь вспоминала свое сновидение? Она была одна среди скал на темном морском побережье. Волны лениво поднимались и опускались, и она слышала, как вдалеке прибой медленно разбивался о песчаный берег. Приятно было находиться так близко к кромке океана и следить за интимными ночными подробностями его приливов и отливов. Прислушиваясь к тому, как дальние буруны накатывались на пляж, она смогла различить еще один звук, вплетавшийся в прерывистый плеск волн, — безбрежный горизонтальный шепот над морской гладью, доносивший одну фразу, которая повторялась с регулярностью мигающего маяка: Скоро наступит рассвет. Она долго прислушивалась: вновь и вновь кто-то шептал еле слышные слова над волнующейся водой. С нее медленно спадало тяжелое бремя, блаженство мало-помалу стало полным, и она очнулась. Затем полежала пару минут, поражаясь этому сну, и уснула вновь.

На следующее утро, вскоре после того, как они позавтракали, в дверь постучал Гроув. Дэй, принимавшая солнечные ванны, накинула купальный халат.

— Простите, что нарушаю ваше уединение, — сказал он, прошагав в патио, где они сидели. — Все в порядке? Вам ничего не нужно?

Когда они возразили, что все детали идеально сочетаются друг с другом, он устроился в шезлонге и закурил. Через пару минут цель его прихода стала ясна: он явился пригласить доктора Слейда на экскурсию в ближайший серебряный рудник.

— Серебряный рудник! Это правда? — сказал доктор Слейд заинтересованно. — Что ж, думаю, мне понравится.

— Вы спуститесь в рудник? — спросила Дэй, пристально глядя на Гроува.

Он улыбнулся:

— Трудно было бы осмотреть его снаружи.

— Ненавижу подземелья! — сказала она с чувством, не сводя с него глаз.

— Никому не хочется в землю, — произнес он, улыбаясь даже еще вкрадчивее. Вдруг она почувствовала, что он пытается выставить ее в глупом свете, отрезав путь к достойному отступлению, и поэтому на время перевела разговор на другую тему. Потом неожиданно спросила его:

— Это современный рудник?

— Там безопасно, если вы это имеете в виду. Ему не меньше двух столетий. Очень прочный.

Когда доктор Слейд встал и собрался выйти вслед за Гроувом, она сказала негромко, но так, чтобы он услышал:

— Я не хочу, чтобы ты ехал, Тейлор.

Он остановился и развернулся:

— Нашла время! Я буду осторожен при спуске и подъеме. Увидимся около двенадцати.

— Да, — монотонно сказала она, махнув рукой в его сторону. Он воспринял это как прощальный жест и вышел.

Когда они очутились в крытой галерее главного внутреннего двора, Гроув посмотрел на него:

— Дэй разволновалась, да?

— Вовсе нет, она необычайно уравновешена, — ответил доктор Слейд. — Просто после болезни у нее слегка расшатались нервы — вот и все.

Гроув терпеливо улыбнулся и покачал головой:

— Что ж, доктор, это ваша жена, и вам лучше знать. Но, с другой стороны, из-за вашей близости вы можете и не заметить того, что кто-нибудь другой, встретившись с ней впервые, увидит тотчас же. Никогда нельзя сказать.

— Очень в этом сомневаюсь, — с нажимом произнес доктор Слейд. Гроув понял, что тот не настроен на диалог.

— С какой стати ей нервничать? — спросил он. — Она полностью выздоровела. Вы же видели.

Доктор Слейд остановился.

— Разве? У нее ведь было то же, что у меня, — он постучал себя по лбу. — Она очень многого не может вспомнить.

Гроув фыркнул:

— Скорее всего, это мнимая потеря памяти. Она знает, что пару дней находилась в отключке, и поэтому ей кажется, будто порвана связующая нить. Вот увидите: если задать ей нужные вопросы, она все вспомнит.

Они снова медленно зашагали.

— Не знаю, — с сомнением сказал доктор Слейд. — В моем случае провал вполне реальный. Выпал целый период.

— И до сих пор не восстановился! — воскликнул Гроув.

Чувствуя, что его вызывают на разговор, во время поездки доктор Слейд решил рассказать Гроуву о границах этого временного промежутка, используя некоторые ориентировочные даты и считая на пальцах дни до и после. Вместе они подсчитали, что потерянное время занимает от тринадцати до пятнадцати дней.

— Восстановить в памяти эти дни — теперь главная цель моей жизни, — сказал доктор Слейд, пытаясь улыбнуться. Обжигающий ветер резко хлестнул его по лицу, так что у него перехватило дыхание.

— Они вернутся, волоча за собой хвосты, — Гроув слишком быстро ехал по ухабистой тропе, не сводя глаз с дороги.

По-прежнему загорая в одиночестве посреди все более накалявшегося патио, Дэй пыталась реконструировать ключевые сцены, подробности которых могли бы воскресить какой-нибудь фрагмент недостающего материала. Но это было все равно, что искать на берегу вчерашние следы. Она сердилась на Тейлора за то, что он ушел, хотя она просила не делать этого: без него она осталась наедине со своими заботами. Она была уверена, что у них больше шансов решить собственные проблемы вместе, нежели по отдельности.

Когда прислуга пришла убрать в комнате, Дэй набросила рубашку и какие-то брюки и побрела через весь дом к парадному входу. На улице казалось немного прохладнее. Несколько пыльных тропинок вели в разные стороны: та, которую выбрала она, пролегала вначале вдоль стен дома и сада. Вскоре тропинка пошла под уклон и свернула налево. Невзирая на жару, Дэй медленно шагала, поднимая сандалиями пыль. Затем развернулась и возвратилась на ранчо быстрее, чем ушла с него. Уже во дворе она услышала голоса, доносившиеся из sala, и заглянула туда.

— Жаль, что ты этого не видела, — сказал ей Тейлор. — Там везде ручейки цианида.

Она коротко рассмеялась и взяла коктейль, который протягивал ей Гроув.

— Именно этого мне и не хватает — капельки хорошего цианида.

Столовая представляла собой небольшой музей доколумбова искусства: ее стены были изрезаны нишами, где хранились маски и скульптуры. Гроув захотел пообедать здесь, утверждая, что снаружи чересчур жарко. Затем разгорелся спор с Лючитой, возражавшей, что из-за кондиционера в столовой слишком холодно. Как только сели за стол, она опять вернулась к этой теме.

— Мало того — ты еще подаешь нам «виши» со льдом, — пожаловалась она.

— А, колотун старой наркоманки. Здесь ведь жарко, — Гроув взглянул на Дэй, ища поддержки.

— Для меня в самый раз, — безразлично сказала она, одновременно сплетя ноги, поскольку было зябко и неуютно.

— Превосходно, — сказал доктор Слейд.

— Ты же в куртке, — сказала ему Дэй и запнулась. — Что это за божество? — поинтересовалась она вскоре, показывая на большую каменную скульптуру, высившуюся в дальнем конце комнаты.

Гроув почтительно взглянул на статую.

— Это Шиулок — бог жизненной силы. Его называют Отцом Фурункулов. Весит четырнадцать тонн.

— А я думал, гораздо больше, — угрюмо сказал доктор Слейд: он считал, что нелепо окружать обеденный стол кривляющимися рожами и злобными мордами.

— В том-то все и дело, — подхватил Гроув. — Камень — пористый. На него выдавливали фурункулы, и он всасывал гной.

— А, — сказала Дэй, глядя в свой стакан с «виши».

— Бог жизненной силы, — повторил доктор Слейд как бы обдумывая это понятие.

— Где вы всем этим разжились? — спросила Дэй Гроува.

— Откопал на собственной земле. Самые крупные находки отобрало правительство. Но в мастерской есть один мамонт, которого вы обязательно должны посмотреть.

— Ручаюсь, потом две недели спать не будете, — очень серьезно предупредила ее Лючита.

— Не терпится взглянуть, — сказала она Гроуву. — А что это такое?

— Просто божество. Правда, на нем — змеи и пауки, вот она и боится.

«Что я здесь делаю? — спросила она себя. — До чего нелепо сидеть в этой ледяной комнате с двумя разобщенными молодыми людьми! Оставаться здесь и дальше — бессмысленно». Она подозревала, что заставить Тейлора действовать будет трудно. Возможно, понадобится устроить сцену, но она была готова и к этому, если он вдруг станет возражать. По крайней мере, она с удовлетворением поняла, что больше не колеблется.

Сразу после обеда, пока Лючита и доктор Слейд пили кофе в крытой галерее, Гроув повел ее в комнату, где стояла огромная статуя. Позади нее из окон в вышине лился свет: у Дэй возникло стойкое ощущение, будто скульптура живая и наделена сознанием. Гигантская каменная глыба как бы застыла в ожидании. Дело не в том, что ее украшали змеи и пауки или, возможно, сердца и черепа. Живым был сам камень.

Откуда-то над головой доносилось отчаянное жужжание одинокой мухи, бившейся в оконное стекло. Воздух в комнате был горячий и неподвижный. Чем дольше они сидели молча, тем весомее становилась статуя.

— По-моему, мы с Лючитой воспринимаем ее одинаково, — наконец сказала она. — От этих индейских штучек у меня мороз по коже.

— Она не кажется вам прекрасной? — спросил Гроув.

— Она великолепна. Но я не хотела бы жить поблизости. Мне даже не хочется ее потрогать, — проговорила она извиняющимся тоном, а затем вернулась к своему естественному: — По-моему, это были довольно жуткие цивилизации, вы не находите?

— Жуткие по сравнению с чем? Сядьте вот здесь на кушетку, отсюда лучше видно. В ней есть особая гармония.

Она усмехнулась и любезно села:

— Отсюда, разумеется, еще страшнее. Но вы спросили: «По сравнению с чем?» Ну, например, с нашей христианской цивилизацией.

Внезапно он уселся рядом с ней:

— Единственное, что христианство дало человечеству, — это урок сопереживания. Слова Иисуса — руководство, обучающее, как ставить себя на место другого.

— Вот как? — Если он надеялся ее рассердить, она его разочарует.

— Ваш муж очень за вас волнуется, — продолжил он, словно возвращаясь к прерванному разговору.

— Волнуется за меня? — воскликнула она изумленно.

— По-моему, его беспокоят последствия вашей болезни, остатки амнезии.

— Смешно, — сказала она, досадуя на то, что они говорили о ней. — Это ведь не навсегда, правда?

— Нет-нет, — ответил он, после чего вновь послышались мучительные попытки мухи вырваться. Они посидели молча.

Наконец, он заговорил:

— Знаете, вам нужно поработать над этим. Например, когда мы были на террасе, еще в столице, вы рассказывали, как выходили из таможни в Пуэрто-Фароль, и судя по тому, как вы все описывали, это походило на весьма отчетливое и подробное воспоминание.

— Да, — сказала она неуверенно. Картина, которую она видела сейчас, вовсе не была отчетливой и подробной: это больше напоминало фотографию, которую она когда-то видела, нежели реальное жизненное событие.

— Вы знаете, какую часть я имею в виду, — в его голосе послышались нотки нетерпения. — Когда одна сторона здания и вывеска словно согнулись, а вода в порту текла, как в реке? И вдоль берега лежали вырванные с корнем пальмы?

Он зажмурилась на пару секунд. А когда открыла глаза, сердце бешено застучало. Не проронив ни слова, она медленно покачала головой.

— В любом случае, — продолжал он, — суть не в том, что вы видели или думали, будто видите, в ту минуту, а в том, что эти ясные воспоминания приходятся как раз на середину стершегося периода.

Она немного помолчала. Затем с колотящимся сердцем спокойно встала и сказала:

— Может, вернемся?

Не оглядываясь на статую, она прошагала к двери, ведущей в крытую галерею.

В sala ни Лючиты, ни доктора Слейда не было и близко, и кофейный поднос уже унесли.

— Наверное, у Тейлора сиеста, — сказала она. — Я тоже уйду к себе, если не возражаете.

— Сегодня жарко, — сказал он ей. — В конце сухого сезона всегда так.

Тейлор рассказывал ей о конце сухого сезона в этой части света: как вся природа старается выжать из неба хоть капельку влаги, как начинаешь ощущать напряжение буквально во всем, как выползают скорпионы и каждую ночь все чаще вспыхивают молний, а нервы у людей взвинчиваются. На соседней кровати негромко храпел Тейлор, а она лежала, пытаясь понять, отчего ей стало так неприятно, когда Гроув напомнил о прибытии в Пуэрто-Фароль. Она как бы услышала собственный сон, пересказанный человеком, который мог рассказать его гораздо лучше, чем она сама. Пару дней назад при упоминании об этом в городе на террасе ей стало скверно, но сегодня было гораздо хуже, поскольку неожиданное добавление забытых подробностей — портовая вода, впадающая в море, и поваленные пальмы — вызвало у нее пугающее чувство зависимости от него, будто она могла вспомнить лишь то, что хотелось ему. Это был явный абсурд. Она решила не говорить ничего Тейлору, который и так уже обращался к ней с легким снисхождением, как к инвалиду.

Она прислушалась: сухой ветер, продувавший патио насквозь, доносил пение насекомых, а длинные, жесткие листья пандана глухо стучали друг о друга. Она с радостью перегнулась бы через промежуток между кроватями и взяла Тейлора за руку. Если б он проснулся, она сказала бы: «Я хочу уехать завтра утром».

Она села в постели. Невозможно было расслабиться настолько, чтобы вздремнуть, а ей не хотелось лежать с открытыми глазами. Она предпочла бы прогулку — пусть даже под палящим полуденным солнцем. Можно было проверить другую дорогу — ту, что, вероятно, выведет ее на возвышение, откуда видно все ранчо.

Через пару минут она шагнула навстречу ветру. На дорожках — ни души. Стены монастыря тянулись в оба конца на большие расстояния: она повернула направо и двинулась вдоль стены. Вскоре подошла к открытой двери. Заглянула и увидела несколько Деревьев авокадо. Сзади, в густой тени, стояла примитивная лачуга. Индюки клевали что-то в пыли. Из лачуги вышла служанка и, заметив ее, помахала.

Она пошла дальше. В воздухе слышался незатейливый аромат пыльных равнин, к которому время от времени примешивался запах растительности из джунглей внизу. Дорога вела в гору, через гребень небольшого холма. По обе стороны стояла живая изгородь из высоких кактусов, и каждое растение было целиком опутано толстым слоем паутины, трепетавшей на ветру. Дорогу покрывала густая шелковистая пыль: на ее свежей поверхности не виднелось никаких следов. А в лабиринте паутины лишь изредка попадалась сухая веточка или останки насекомого. Однако она не раз с удивлением замечала, что пристально всматривается в прозрачный клочковатый мир, словно где-то внутри него мог таиться ответ на еще не поставленный вопрос.

Голый склон холма усеивали колючие кустарники да редкие камни. Смотреть было не на что. Но благодаря простой ходьбе легче давалось признание того, что она всего-навсего ждет, пока проснется Тейлор.

Сверху пейзаж выглядел чахлым и бесплодным: при виде безлиственных деревьев и шлаковых просторов ей захотелось зажмуриться. Куда бы она ни взглянула, картина была одинакова: серый, выжженный ландшафт, подражающий смерти. Но, взобравшись на гребень холма, она обнаружила, что с другой стороны тот возвышается над излучиной реки. Внизу торчали хохлатые верхушки больших деревьев, а на среднем расстоянии виднелись отдельные участки реки, блуждавшей по джунглям через всю долину. С того места, где она стояла, не заметно было никаких признаков человеческого присутствия: лишь пустошь вокруг, долина внизу, а за ней — новая пустошь, которая все поднималась и поднималась к теням высоких гор на самом дальнем горизонте. Постояв немного, она разочарованно побрела обратно.

Он все еще спал. Она прошла в ванную и, оставив дверь приоткрытой, стала шумно принимать душ. Когда вышла, он уже зашевелился.

— Везет же тебе — можешь запросто спать. Хочешь, Я позвоню, чтобы принесли чай?

— Пожалуй. Я весь взмок. Жарко здесь.

Минут через десять, когда он ел эклер, она начала:

— Знаешь, чего мне хочется? Мне хочется сегодня же вечером упаковать вещи, а завтра утром уехать.

Он уставился на нее:

— Не слишком ли скоропалительно? Они подумают: что-то не так.

Ее раздосадовало, что он объединял Лючиту и Гроува, будто девушка имела хоть какой-то вес в этом доме.

— Много чего не так, и все из-за него. Я еле себя сдерживаю.

— Дэй, нельзя же просто так взять и укатить. Откуда ты знаешь, какие у них планы?

— Планы! — жалобно вскрикнула она.

— Так не делают. Нам нужно предупредить их заранее.

— Мне здесь совсем не нравится, — сказала она тонким, жалобным голоском. — Я хочу в отель.

— Сегодня утром я с ним немного познакомился, — задумчиво сказал доктор Слейд. — Этого парня нельзя не полюбить. В жизни ему пришлось очень туго.

Она презрительно перебила:

— Перестань! Он вырос в роскоши.

— Какая разница? Комфорт и обеспеченность — это еще не все.

— Далеко не факт.

Он пожал плечами:

— Ты слишком сурова к нему, и все тут, — затем повернулся и увидел у нее на лице тревогу: — Может, пойдем оба на компромисс и скажем за ужином, что послезавтра должны уехать?

— Но это уже окончательно? Невзирая ни на что?

— Ну разумеется, окончательно.

Она минуту помолчала.

— Пережить еще часов сорок, а то и больше. Боже!

— Я хочу, чтобы ты просто расслабилась, — сказал он.

К ужину стало попрохладнее, и они смогли сесть во внутреннем дворе под звездами. Где-то в середине трапезы доктор Слейд прокашлялся, и она поняла что он сейчас начнет.

— Гроув, мы с Дэй побеседовали и решили, что нам пора в путь.

Последовали долгие возражения и взаимная лесть: Дэй понимала, что переживает сейчас Тейлор, и жалела его.

Лючита, очень бледная, но с искушенным видом, доела бифштекс и закурила свою ароматическую сигарету. Настроение у нее сегодня было получше: время от времени она насмешливо поглядывала на Гроува, пока тот пытался уговорить доктора Слейда отложить отъезд. «Какая невоспитанная стерва», — подумала Дэй. Не хватало лишь, чтобы она сказала вслух: «А мне-то он говорит совсем другое».

Условились, что Гроув отвезет их на вокзал в Сан-Фелипе и посадит на поезд до столицы. Пока они шли через крытую галерею в sala, Гроув добавил:

— Лючита все равно в пятницу уезжает.

Прыткая, словно ящерица, Лючита обернулась в дверях.

— Уезжаю? — хрипло воскликнула она. — Ты так считаешь? На поезде?

Дэй уселась на указанное ей место, пока Гроув складывал подушки у нее за спиной. Она внимательно следила за девушкой. Гроув повернулся к ней и бесцеремонно сказал:

— Лючита, помнишь ресторан на Пляс де л’Альма под названием «Аля Гренуй де Канталь»?

Серьезно глядя на нее, он ждал ответа. Дэй сначала изумилась, а затем пришла в ярость и, в конце концов, была вынуждена принять сторону девушки. Это был бесчестный, неравный поединок: Лючита поникла и обмякла, словно ей нанесли невидимый удар. Через минуту она еле слышно произнесла:

— Да, Веро.

Немного спустя, когда представилась возможность, Дэй сказала мимоходом Гроуву:

— Похоже, вы знаете ответы на все вопросы.

— Не на все, — возразил он, внимательно на нее посмотрев.

Она надеялась приглушить резкость в голосе, но поняла, что все же выдала себя: взгляд его был быстрым и пронизывающим. И еще ее удивила проницательность Гроува, распознавшего враждебность, которую ей хотелось скрыть: это противоречило некоторым ее ключевым представлениям о нем.

Когда они добрались до спальни и закрыли за собой дверь, Дэй застыла на месте.

— Тебе ясно, что я о нем думаю? — спросила она. Они с девчонкой не в ладах — вот и все.

Похоже, обсуждать это было бесполезно. Обложившись в постели подушками, она наблюдала, как доктор Слейд шаркает по комнате в купальном халате. Вскоре он лег на соседнюю кровать, снял наручные часы и, протянув руку, положил их на тумбочку.

— Ты никогда не задавал себе вопрос, — сказала она, пристально глядя на него, — почему он привез нас сюда?

Он посмотрел недоверчиво:

— Почему? Боже мой, девочка, да он просто гостеприимный хозяин! Как ты можешь спрашивать почему?

— Я могу спрашивать все, что угодно, — сказала она.

Было двадцать пять минут девятого. Лежа в кровати, Дэй слышала шорох птичек в кустах патио. Благодаря затишью она могла расслышать даже далекие звуки на кухне: стук поставленного ведра, женскую трескотню, шум захлопывающейся двери. Тейлор лежал на боку и спал. «Завтра в это же время я буду уже в поезде», — подумала она, не зная, как пережить предстоявший огромный день ожидания.

Моясь в плохо освещенной ванной, она говорила себе, что каждый час равен примерно четырем процентам оставшегося времени, и это означает, что через каждые пятнадцать минут тикает один его процент. После этих вычислений время показалось вначале конечным и терпимым, однако, взглянув несколько раз на часы через тщательно отмеренные промежутки, она поняла, что пятнадцать минут — все же очень долгий период.

Утром она дала горничной постирать пару небольших вещей, пояснив, что они будут нужны ей к вечеру. Между приступами укладывания чемоданов она загорала вместе с Тейлором в патио. Как раз перед обедом девушка принесла обратно всю одежду — постиранную, высушенную и проглаженную.

— Ну конечно, в этом климате все сохнет за две минуты, — сказал Тейлор.

В час дня они собрались в sala за коктейлями. От разногласий между Гроувом и Лючитой не осталось и следа.

— Еще по одному, перед тем как перейдем в ледник, — предложил Гроув, налив еще каждому, кроме Лючиты, которая до сих пор потягивала первый.

— Умница, — заметил доктор Слейд. — Вы ведь никогда много не пьете?

— Меня от этого мутит, — ответила она.

Сидя прямо напротив Лючиты, Дэй смогла рассмотреть ее вблизи. Увиденное весьма неприятно ее поразило: впервые в жизни ей показалось, будто она смотрит на зомби. Глаза девушки были почти закрыты, а лицо расплылось в широчайшей, бессмысленной улыбке. Когда к Лючите обращались, ей, очевидно, трудно было подыскать слова для ответа. «По крайней мере, — подумала Дэй, — это блаженное состояние предвещает спокойный обед».

— Выходит, это наш последний совместный обед, — сказал доктор Слейд, зачерпывая ложкой гаспачо. — Мне было так приятно, что даже не хочется ломать устоявшийся уклад. Эту часть поездки я, конечно, не забуду никогда.

Дэй прыснула со смеху и покраснела. Доктор Слейд, похоже, не услышал. Лючита уставилась на нее внезапно расширившимися глазами, а затем откинула голову назад и презрительно воззрилась со своих недосягаемых высот на ужимки этой алкоголички.

— Знаете, Дэй, а вы ведь упустили прекрасный шанс, — Гроув ткнул в нее сигаретой. — Я мог бы свозить вас в Сан-Фелипе. На здешнюю фиесту.

Дэй принесла коктейль с собой и теперь потягивала его.

— Не говорите мне об этом, — взмолилась она. — Не хочу знать, чего я лишаюсь.

Пока другие беседовали, она подсчитала, что прошло уже около двадцати двух процентов времени.

— Так что вы на это скажете, Дэй: отложить поездку и поучаствовать в фиесте?

— Вы шутите?

— Нет.

— Мы, разумеется, не будем ничего откладывать. Мы уезжаем завтра утром, — она засмеялась, чтобы не показаться невежливой, и посмотрела на Тейлора, опасаясь, что тот, возможно, еще поставит отъезд под вопрос. Она бы не удивилась, если бы в эту минуту Гроув вдруг во всеуслышание заявил, что уехать они не смогут. Но затем поняла, что опасность миновала и он больше не заикнется об этом.

Когда встали из-за стола, доктор Слейд опустил ладонь на руку Гроува:

— Если вы не возражаете, я воздержусь от кофе и отправлюсь прямиком в постель.

— Да, — сказала Дэй, — мне тоже спать хочется.

Избегая палящих солнечных лучей, они медленно пошли по галерее к своей комнате. Гроув окликнул их:

— Чай в пять прямо в комнату?

— Чудесно! — сказала Дэй, а затем проворчала: — Завтраки и чай — лучшее, что подают в этом доме. Мне казалось, обед не кончится никогда.

— Он готовит чертовски крепкие коктейли, — заявил доктор Слейд.

Шторы были задернуты от резкого света с патио.

— Ничего, если я еще поукладываюсь? — спросила она. Ради бога, — ответил он, закутываясь в свой пляжный халат, а затем с резвым «фюйть!» рухнул на кровать.

Некоторое время она бесцельно бродила по темной комнате, перенося предметы с места на место. Наконец, ей стало ясно, что все упаковано, кроме вещей, которые надо оставить напоследок. Здравый смысл велел ей оставаться в комнате, где она не рисковала столкнуться с Гроувом и вступить с ним в разговор, но она не могла смириться с перспективой молча пролежать в темноте два-три часа и слишком нервничала, чтобы читать. Ничего не оставалось, как только выйти наружу.

В такое время Гроув вряд ли будет бродить в саду для прислуги. По соседству с кухней всегда кипела жизнь, а наблюдение за тем, как люди выполняют простую работу, успокаивало. Она вышла через большую дверь и отправилась по дорожке вдоль стены. Дойдя до садовой калитки, распахнула ее и шагнула внутрь.

Вначале ей показалось, что там никого нет. Индюки бороздили пыль жесткими хвостовыми перьями, и где-то в глубине, за одной из лачуг, тявкала в тени собака, но Дэй не услышала никаких человеческих звуков.

Обратно к кухонной двери вела длинная пергола с решеткой наверху, откуда спускались цветущие лианы. Она медленно пошла дальше, дивясь послеобеденной тишине. Выйдя на солнце, увидела на каменной плите под ногами остатки небольшого костра. Несколько машинописных листов частично сгорели: рядом с ее ногой лежали неровные желтые клочки с обугленными краями. Чуть-чуть вытянув шею и склонив набок голову, она посмотрела, что там написано. В глаза бросилась фраза «строительные леса». Затем она выпрямилась и зашагала к кухонной двери.

Внутри слышалось лишь непрерывное, бодрое капанье крана в полную воды раковину. В кухне было очень светло: в потолок вставили стеклянные кирпичи. Она встала перед огромным очагом. Во время сиесты все, разумеется, старались уползти и отключиться на пару часов, но она рассчитывала встретить где-нибудь хотя бы одну служанку. Проникнув в кладовую, она стала двигаться крадучись, чувствуя, что не имеет права заходить в кухню. Наверняка Гроув счел бы это злоупотреблением. В холодном склепе столовой стояла звенящая тишина. Она быстро прошла через комнату, не глядя на скалящиеся рожи. Во внутреннем дворе никого не было. Меж двух столбов висел гамак, и в нем страницами вниз лежала раскрытая книга. Ветер свистел в тысячах веточек лимонного дерева и растопыривал усики нависающих лиан, которые касались ее.

Дойдя до поворота к их комнате, она минуту помедлила, а затем пошла прямо к парадной двери. На сей раз она отправилась по тропинке, ведущей вниз к реке. На мысу, видимом оттуда, где они обедали, росло несколько низких раскидистых деревьев, на которых громоздились стервятники, и стояла небольшая полуразрушенная часовня. Именно там рабочие устанавливали плавательный бассейн: одну его половину должна была затенять апсида, а другая оставалась под солнцем. Она заметила кучи земли и тачки перед барочным фасадом, но не увидела ни одного рабочего.

Дэй с удовольствием волочила ноги по толстому слою пыли, поднимая длинное облако, которое двигалось вслед за ней над пустынной землей. Она была с ног до головы в пыли и томно думала о душе, который примет по возвращении. Всегда веселее, когда видно, что смываешь.

Как только дорога начала спускаться слишком круто, она взобралась сбоку на скалы, чтобы взглянуть на самые высокие ветки деревьев, маячивших впереди, и, если получится, — мельком на реку. Затем встала, уставившись на дикий ландшафт. Прямо под ней, наполовину скрытая деревьями, краснела крыша кофейной fábrica. Лента джунглей прихотливо извивалась по голой местности, покрывая большие расстояния через всю долину, — и никаких признаков самой реки. «Пережить всего одну еду», — удовлетворенно подумала она.

Когда она вернулась в комнату, было еще без десяти пять, но Тейлор уже выпил свой чай и снова уснул. На подносе стоял пустой чайник. Когда бы ни принесли чай, Тейлор всегда пил его горячим, не дожидаясь ее. Однако она досадовала на Гроува. Тот сказал: в пять, она пришла вовремя, но чая ей так и не досталось.

Тейлор спал на спине. Поза казалась неудобной, но не могло быть и речи о том, чтобы разбудить его и заставить ее поменять. Приняв душ, она растянулась на кровати, надеясь на пару минут расслабиться. Изредка она вставала и медленно ходила по комнате. Когда смерклось, вышла через занавешенную дверь в патио, залитое розовато-серым светом. Постояла, чувствуя, как дует легкий ветер.

«Разбужу его, когда взойдут звезды», — подумала она. Перед поездкой ему нужно хорошо выспаться. Если переодеться к ужину сейчас, то после пробуждения ванная будет в его полном распоряжении.

Полчаса спустя, одевшись для коктейлей, она еще раз вышла в патио и уставилась в небо. Ветер улегся, и зажглась пара звезд, но большинство их скрывали огромные массы далеких кучевых облаков, все еще белых от дневного света за горизонтом. Пока она смотрела, между тучами пробегали языки молний, которые вспыхивали в глубине желтым светом и гасли.

Она зашла внутрь и, открыв один из чемоданов Тейлора, вынула колоду игральных карт. Сев боком на кровать, стала бездумно раскладывать какой-то пасьянс, о котором не вспоминала с самого детства. Вдруг у нее созрело решение.

— Тейлор! — сказала она, затем взглянула на него, и ей померещилось, будто он задышал глубже. — Пошли, уже полвосьмого.

Его глаза оставались закрытыми, а руки были удобно сложены на груди.

— Тейлор! — вскрикнула она. Затем склонилась, схватила его за руку и грубо затрясла. Она уже убедилась, что ничто не способно его разбудить. Вскочив и встав прямо над ним, глядя на его голову и трогая его лоб, подумала: «Он умирает. В этот раз умирает».

Вскоре она нажала кнопку на стене, чтобы вызвать служанку. Потом нащупала у него пульс и села, сосредоточившись на упорном биении под подушечкой своего пальца. В дверь так и не постучали — она позвонила еще раз. Намочила в ванной полотенце и принесла его, чтобы обвязать ему голову. Обматывая его волосы мокрой тканью, она поняла, что нужно было выкрутить полотенце сильнее. Вода заструилась на подушку. Если никто до сих пор не откликнулся на звонок, значит, никто и не придет, потому что дом пуст.

Она пошла в сторону коридора. Там горел свет Добравшись до дальней стороны внутреннего двора она увидела Гроува, стоявшего в дверях sala.

Они стояли вдвоем в комнате, глядя на Тейлора, и Гроув медленно кивал, осматривая лежащее неподвижное тело.

— Разве нельзя вызвать врача? — наконец спросила она.

— Боюсь, он бы не очень обрадовался, если бы мы вызвали доктора Солеру, — он криво усмехнулся. — Это пустяки, пустяки, — добавил он чуть ли не раздраженно. — Если к полуночи не очнется, сделаю ему укол.

Он повел ее в sala, где протянул двойную водку с мартини.

— Сегодня вечером я — подлинный хозяин дома, — сказал он самодовольно. — Отпустил всю прислугу на фиесту. Всех до одного.

— То-то я заметила, что тихо. Вы хотите сказать, что сегодня нас в доме всего четверо?

— Трое, — сказал он, вставая, чтобы взять портсигар с каминной полки. — Лючита уехала после обеда. — Он искренне улыбнулся. — Вы оказались не правы. Видите, что произошло. Она взяла фургон.

Она почувствовала, как глаза расширились от ужаса. Дабы сгладить впечатление, которое это могло произвести, она медленно расплылась в радостном оскале.

— Лючите не хватило поездов! — сказала она, пытаясь усмехнуться и тряся головой. Вдруг она поняла, что он вновь принялся за нее — изучает каждый мускул ее лица, пока одно выражение сменяется другим. «Нельзя показывать ему, что я боюсь», — снова подумала она. Он как будто ждал, когда она себя выдаст.

— Кто же приготовит ужин? — спросила она.

— Я. Мы. Если вы не откажетесь мне помочь.

— Не откажусь, — сказала она, стараясь быть любезной.

— Я покажу вам кухню.

Она мысленно представила беленые стены, черные балки над головой и огромный очаг.

— Вы установили новое оборудование? — спросила она. — Или пользуетесь старой кухней, ничего не меняя?

— Она не старая. Просто закоптелая, — он странно рассматривал ее, почти так же, как художник смотрит на модель, с которой собирается сделать набросок. — Но выглядит старой, согласен. Она достроена на рубеже веков.

Почувствовав, как в комнату неожиданно ворвался ветер, окружив ее свежими лесными запахами, она оглянулась на дверь:

— Что там творится?

— В это время года ветер капризен, — ответил он. — То подует, то затихнет — то поднимется, то уляжется.

Ветер принес с собой в комнату дикую природу: теперь Дэй сосредоточилась на том, как он шелестит снаружи листвой.

— Вы никогда не рассказываете о себе, — сказала она, когда он передал ей второй двойной мартини.

— Я говорю о себе всегда.

— Я имею в виду вашу жизнь. Детство, например.

Он презрительно усмехнулся и, хотя она ждала, промолчал.

Она встала:

— Пойду наброшу что-нибудь на плечи. Ветер дует прямо на меня.

Он не предложил ее проводить. Торопливо шагая к спальне, она вдруг поразилась тому, что могла с ним болтать, пока Тейлор лежал без сознания. Кажется, это подтверждало подозрение, закравшееся к ней давно: люди не могут по-настоящему сблизиться друг с другом — они просто воображают, будто близки. («Это не рецидив, а просто постепенное затухание симптомов, — сказал Гроув. — Опасности никакой».)

Она отыскала палантин, за которым пришла, и набросила его на плечи.

— Не беспокойте его. Главное — оставить его в покое. Она приблизилась к кровати Тейлора и убрала с его головы мокрое полотенце. Насухо вытерла свежим пряди его влажных волос. Дыхание у него было ровное, медленное и глубокое, лицо не выглядело ни раскрасневшимся, ни бледным. Ей казалось жестоким оставить его здесь одного, а самой усесться в sala и вести пустопорожний разговор.

Свернув за угол галереи, она заглянула в длинный коридор, терявшийся в неясном хаосе растений и мебели. В дальнем его конце какой-то мужчина в белой рубашке постоял секунду, а затем шагнул во тьму внутреннего двора и больше не появлялся.

Гроув включил джаз и растянулся во весь рост на полу. Она вошла и, поскольку он не поднялся, постояла минуту, а затем села в кресло у двери, где звуки музыки не так оглушали. Когда последний удар тарелок возвестил о конце композиции, он встал и выключил магнитофон.

— Иногда я люблю слушать на полной громкости, чтоб даже в ушах болело, — сказал он ей.

— Вы сказали, что в доме никого нет, — начала она. — Но там кто-то есть. Я только что видела его.

— Где? — спросил он, уставившись на нее. В голове у нее промелькнула мысль, что, возможно, он испугался.

— В самом конце колоннады. Он ушел в кусты.

— Внизу у генератора дежурит ночной сторож. Наверное, поднялся за чем-нибудь.

— Это было так неожиданно, — сказала она, схватившись рукой за сердце. — Естественно, я вся на иголках.

— Да, — ясно было, что думает он совсем о другом. — Конечно. — Затем, резко повернувшись к ней: — Если волнуетесь о докторе, право же, не стоит.

Она взглянула на него, едва не расплакавшись.

— Разумеется, я волнуюсь! — воскликнула она.

— Но вы сглупите, — он поднял руку, — если отправитесь с ним завтра в путь, как бы он себя ни чувствовал.

— Я — за то, чтобы вызывать вашего врача сейчас же, — она была уверена, что справится с этим врачом: тот даст ей разрешение, и Тейлор сможет уехать. — Неужели он так плох?

— Ну, не очень хорош, поверьте.

— По крайней мере, он — врач, — укоризненно сказала она.

— Не хотите еще выпить? Давайте выйдем и займемся ужином. Пока будем готовить, сможем поговорить.

Пока он вел ее через темную столовую, она говорила себе, что как только они войдут в дверь кладовой, она должна вести себя так, будто видит все впервые. На полпути через кладовую она спросила:

— Это ведь старый флигель?

Он не слушал:

— В леднике есть немного манго и папай, их нужно порезать.

Когда вошли в кухню, она подняла глаза на балки свода.

Гроув набрал воды в одну большую и одну маленькую кастрюлю, поставил их на плиту и зажег газовые горелки.

— Вот мы и установили прямой контакт, — сказал он еле слышно. Пока нагревалась вода, она помогала ему нарезать фрукты на большом центральном столе. Затем прислонилась к раковине и стала наблюдать как он открывает консервные банки и пакеты, а затем молча помешивает на огне соус.

— Думаете, Лючита уехала навсегда? — спросила она. Он удивленно поднял глаза:

— Почему это я должен так думать? Она ведь не сбежала.

— Почему вы не женитесь на ней, Гроув? — тихо сказала она.

— Вы серьезно? — он перестал на миг помешивать, поняв, что она не шутит. — Вы же ее видели, — сказал он, высыпая пачку спагетти в котелок с кипящей водой.

— Да женитесь вы ради Бога! Что вас смущает? Повернувшись к небольшой посудине, он поднял руку и вылил немного соуса из ложки обратно в кастрюлю, внимательно наблюдая, как тот стекает.

— В этой стране, — медленно проговорил он, давать непрошеные советы можно с таким же успехом, как и произносить политические речи. В обоих случаях вас никто не станет слушать.

Она выбросила сигарету в раковину у себя за спиной.

— Что ж, могу вас заверить, вы никогда не обретете счастье, пока не начнете делать то, что считаете правильным. Такова жизнь, как ни крути.

— Такова жизнь! — недоверчиво воскликнул он. — И какова же она? Да, какова ее суть? — он помешивал соус. — Суть в том, кто будет убирать дерьмо.

— Не понимаю, о чем вы, — сказала она враждебно.

— Надо выполнить работу. Если вы не хотите ее выполнять, вам нужно заставить кого-то другого. Вот какова она, жизнь. Или вам не нравится это слышать?

Она помедлила:

— Не понимаю. Вы кажетесь зрелым мужчиной. Я хочу сказать, вам пора уже все это перерасти. Будь вы лет на десять моложе, это не было бы так… странно, — она бы с удовольствием сказала «омерзительно», поскольку именно так себя и чувствовала, но не хотела сознательно идти на разрыв: она должна остаться с ним и доказать, хотя бы самой себе, что не боится его. Отвернувшись, чтобы он не увидел отвращения, которое, как она знала, читалось у нее на лице, Дэй наконец сказала: — Но разве это в итоге не надоедает? Вся эта вражда из года в год — сплошная ненависть? Как вам удается поддерживать интерес?

— Жизнь все скрашивает. Вам не стоит об этом волноваться.

Она пожала плечами:

— Да, это не мое дело.

— Лишь полнейший кретин станет рассказывать о своих неприятностях женщине, — внезапно сказал он с горечью.

— Неприятностях? — она разглядывала его, закуривая новую сигарету. — У вас неприятности?

Лицо его помрачнело: он внимательнее присмотрелся к соусу.

— Да, у меня неприятности, — вначале он произнес это слово наобум, но сейчас, похоже, обдумывал его значение.

Она взглянула на него и поверила ему.

— Извините, — сказала она. — Но, как бы там ни было, я чувствую, что вы справитесь. Нужно лишь принять решение.

Похоже, он напрягся:

— В каком смысле?

— Я хочу сказать: решительно их преодолеть.

Он повернулся к ней лицом, и она с ледяной оторопью обнаружила, что последние пару секунд глаза его были закрыты — и по-прежнему оставались закрытыми. Раскрыв их, он также открыл рот, а затем хохотнул, напомнив щенка, пытающегося залаять.

— Abajo[43]Сан-Фелипе! — воскликнул он. — Я ведь не кухарка, в самом-то деле.

Теперь у нее возникло ощущение, будто он снова ушел в себя и запер дверь.

— Не надо было всех отпускать, — продолжал он. — Это похоже на дешевый способ укрепления добрососедства между хозяином и прислугой. Понимаете, приходится неустанно его поддерживать. Оно ведь размывается, как волнолом. Может, сядем прямо здесь? Или хотите расставить все на подносы и перенести в столовую?

Она смотрела на него, не отрываясь, и вдруг осознала, что между ними существует неясная связь.

В этот самый миг она впервые почувствовала ледяной толчок физического страха. Но по какой-то скрытой причине, которую она даже не надеялась когда-нибудь раскрыть, боялся ее именно он.

Они сели у очага за длинным столом с мраморной столешницей. Пар, поднимавшийся над соусом, благоухал чесноком и специями, но когда Гроув передал этот соус ей, аппетита тот не возбудил. Она заглянула в глаза Гроуву лишь на долю секунды, когда они открылись после мучительного сосредоточения на внутренней жизни, но оказалась поймана и затянута на одну с ним орбиту. Как только она подумала: «Я — это я», все кончилось, но в тот миг разница между ними свелась почти к нулю. Это было такой же реальностью, как вода, капавшая из крана (теперь уже в мелкую тарелку), электрические часы, жужжавшие на холодильнике, или закоптелый фасад дымохода над очагом.

После первой пары глотков есть стало легче. Он рассказывал ей невероятные истории о настоятеле монастыря, а она слушала и наблюдала за ним, думая, что, по крайней мере, проходит время. «Беда Гроува в том, — размышляла она, пытаясь хоть на минуту оценить его беспристрастно, — что с ним невозможно расслабиться: он ведет себя слишком отчаянно и категорично».

— В морозилке у меня всегда стоит миска с мороженым, — сказал он, когда они доели. — Чертовски надеюсь, что сегодня тоже. Фиеста кружит им головы. Может случиться все, что угодно.

Он встал и заглянул в морозильное отделение.

— На месте, — возвестил он. — Хотите немного?

Дэй разрешила ему наложить ей в чашку.

— Съедим перед камином, — сказал он.

Когда она откинулась на груду подушек в хорошо знакомой sala, ей стало получше, хоть она и мечтала вернуться к себе в комнату. Он включил магнитофон: теперь джаз играл едва слышно.

Говорили они урывками. В промежутках звучала музыка. Наконец, легкий джазовый фон сменился гулкой тишиной: бобины продолжали вращаться. Она слышала долгие трели ночных насекомых в верхних ветвях лимонного дерева на улице. Время от времени до нее долетали вялые дуновения ветра.

Гроув встал, остановил магнитофон и начал перематывать пленку вперед.

— У меня где-то есть замечательная запись, сделанная в джунглях. Просто ночные звуки, — он включил пленку, увеличил громкость, и комнату наполнила строгая металлическая симфония ночного леса.

— Прекрасно, — сказала она. Послушав немного для приличия, она встала.

— С ним все нормально, поверьте, — сказал он, поднимаясь. — Главное, чтобы он проснулся сам. Если ему захочется есть или вам что-нибудь понадобится, моя комната — последняя справа, в самом конце.

— Спасибо, — она так устала, что не смогла подыскать других слов.

В комнате все оставалось, как прежде: зажженная напольная лампа, занавески на двери в садик и ночная рубашка, переброшенная через спинку стула, обитого воловьей кожей. Однако доктора Слейда в кровати не было. Она увидела углубление на матрасе и плоское место на подушке, где лежала его голова. Именно этого она и боялась, но это не могло быть правдой.

— Тейлор, — тихо позвала она, стоя у двери ванной.

Ни звука. Она чуть-чуть приоткрыла дверь: внутри было темно. Распахнула ее и вгляделась в пустую ванную. Отдернула занавески и вышла в патио. Снаружи было довольно темно, но она различала белые стены вокруг и отчетливые черные силуэты растений на их фоне. Там никого не было.

Вернувшись в комнату и встав в ногах кровати, она медленно поворачивалась, глядя по очереди на каждую стену. Не имело никакого смысла идти к дверям и выкрикивать его имя по всей галерее; тем не менее, она шагнула на миг во внутренний двор и один раз окликнула:

— Тейлор!

Минуту спустя она быстро пошла под арками к дальнему открытому концу галереи. Из-под последней двери пробивалась узкая полоска света. Она торопливо постучала четыре раза.

Казалось, будто прошла целая вечность, прежде чем Гроув, одетый в белый купальный халат, шагнул наружу и закрыл за собой дверь.

Они стояли в темноте. Он ждал, поэтому заговорила она:

— Он встал и вышел из комнаты. Я не знаю, где его искать.

Гроув потуже завязал пояс купального халата:

— Он где-то поблизости. Не мог далеко уйти.

— Где-то поблизости, — повторила она с сомнением. — В темноте? — Она махнула рукой, показывая на огромное неосвещенное пространство двора. — С какой стати ему здесь бродить? Он что, бредит или лунатик?

Гроув похлопал ее по плечу:

— Может, вам лучше лечь? Он вернется. Наверное, просто захотел подышать воздухом.

Этого она уже не могла перенести.

— Да вы в своем уме? — закричала она. — Я обязана его найти.

— Можете искать где угодно. За каждой дверью справа обычно есть выключатель. Но не думаю, что вы его найдете. Вы же сами сказали: вряд ли он будет стоять где-нибудь в темном доме. — Он шагнул к двери. Повисла долгая пауза.

— Ясно, — сказала она. — А я думала, вы согласитесь мне помочь.

Он не отвечал — просто стоял, опустив руку на дверную ручку.

«Наконец-то он показал истинное свое лицо», — подумала она и прислушалась к ветру в лианах. Неподалеку прокричал петух.

— Если его нет в доме, значит, он вышел, — сказал Гроув. — Если он вышел, значит, вернется. Он же не ребенок.

— А то, что он болел, то, что лишь час назад он еще лежал без сознания, — все это не имеет для вас никакого значения?

Он приоткрыл дверь и шагнул в нее:

— Нет, потому что это к делу не относится. Советую вам вернуться и лечь в постель.

— Это неслыханно! — сказала она, охрипнув от ярости, и даже засомневалась, услышал ли он это восклицание. В гневе она развернулась и очень быстро зашагала прочь. Когда она услышала, как закрылась его дверь, стук набоек о камни показался ей нелепым. В голове зароились картины: она колотит его, царапает ему лицо, пинает ногами — вызванная им черная ненависть распространялась на сам дом и окрестности. Неожиданно для себя она очутилась перед главной входной дверью и открыла ее. Постояла там, выглядывая на дорогу и деревья, омытые лунным светом. Внезапно она уверилась, что Тейлор — не в доме, а где-то здесь.

Сначала пошла к воротам, ведущим в сад. Они оказались незапертыми. Внутри во всех лачугах было темно, а соломенные крыши усеивали крошечные лоскутки лунного света, который просеивался сквозь высокие деревья. Она неуверенно шагнула во тьму, а затем остановилась и прислушалась. Вдалеке услышала звук, похожий на быструю, неравномерную барабанную дробь. «Генератор, — подумала она, — и возле него кто-то дежурит». Она вошла в темный туннель. Когда кончилась аллея из деревьев и лачуг, она вышла на открытое пространство и увидела лестницу, ведущую вниз. Звук здесь был очень громок: она заметила внизу, в кустах, маленькое здание, но свет там не горел. Луна ярко освещала ступени. Лишь обойдя хижину с другой стороны и прошагав под бананами, росшими перед ней, она услышала радио. Затем увидела человека, сидевшего на корточках прямо у открытой двери: на земле перед ним стоял транзистор. Человек что-то проворчал, вскочил и со щелчком включил в дверях свет: темнокожий молодой индеец в кепке с козырьком недоверчиво уставился на нее. Она улыбнулась, но не нашлась, как объяснить свое неожиданное вторжение. Парень даже не улыбнулся ей в ответ. Вместо этого позвал:

— Сеньор Торны!

Послышался стук тяжелых сапог, приближавшийся из-за растений. Высокий молодой человек в ковбойском наряде остановился и стал бесстрастно смотреть в ее сторону — казалось, целую вечность. «Как громила в вестерне», — подумала она. Индеец не шелохнулся. Вдруг ковбой заговорил тихим, тонким голосом, и от неожиданности она вздернула голову: его английский был безупречен.

— Ищем что-то конкретное или просто гуляем?

— Я услышала шум и спустилась, — сказала она, зная, что это звучит абсурдно, неубедительно. Он по-прежнему ждал, и ей в голову пришла мысль:

— Кажется, вначале вы были правы. Мне кое-что нужно.

Она тоже подождала.

— Да, — наконец сказал он.

— Я даже не смею на это надеяться, но на самом деле мне нужно съездить в Сан-Фелипе.

— Вы хотите сказать: сегодня вечером, сейчас?

— Именно это я и хочу сказать.

Он шагнул к ней:

— Я бы сделал это, детка, но грузовик принадлежит не мне.

Она помедлила:

— Я просто хотела съездить за врачом.

И он вновь просто взглянул на нее.

Она не знала, как он отреагирует, но решила все равно идти до конца:

— Я заплачу вам сто долларов.

— Ясно, — теперь он уставился в землю.

В конце концов, поднял на нее глаза:

— Вопрос не снимается, но я рискну. Когда вы хотите поехать?

— Прямо сейчас.

— Мне нужно взять ключи. Подождите там, — он развернулся. Стук его сапог о гравий постепенно затих. Она бесцельно бродила по открытому пространству перед бананами, а молодой индеец таращился на нее. Ее так и подмывало вернуться в спальню: Тейлор мог ждать ее там. Но она в это не верила и вернулась бы в дом только с доктором Солерой. Наконец она услышала приближавшиеся шаги ковбоя.

— Готово, — сказал он из-за стены банановых листьев. Они зашагали через двор и пустырь к гаражу, где в лунном свете стоял грузовик. Ковбой влез в кабину, перегнулся и открыл ей дверцу. Твердое сиденье помещалось очень высоко над полом, и двигатель не-вероятно громко затарахтел, как только он его завел. Затем они развернулись и тронулись по подъездной дорожке. Из предосторожности он открыл ворота, еще когда ходил за ключами. Машина проскользнула в них, и ранчо осталось позади.

Он повернулся к ней:

— Тепло оделась, детка? Там наверху холодновато.

Даже если бы улицы Сан-Фелипе утопали в снегу, она и не подумала бы вернуться за пальто. Она смотрела сквозь ветровое стекло на звездное небо.

— Почему вы называете меня деткой? — спросила она. Он вздрогнул:

— Почему называю деткой? Просто я так выражаюсь — и все. А вам что, не нравится?

— Мне все равно, — сказала она задумчиво.

Он ничего не ответил. Грузовик грохотал по шоссе, пересекая сухие речные русла, мчась сквозь пустыню и кустарниковые заросли. У перевала меж двух холмов ковбой остановился и выпрыгнул, хлопнув дверцей. Как только ей удалось открыть свою, она тоже слезла. Он стоял на холоде сзади грузовика, глядя вниз на долину, которую они только что оставили позади. Заметив ее, он повернулся и начал стучать ногой по шинам.

— У меня паранойя насчет проколов, — сказал он. Далеко в долине она увидела фары машины, двигавшейся в их сторону.

— Поехали? — он сел в кабину, захлопнул дверцы и тронулся. Когда приблизились к первым кантинам на городских окраинах, он мельком глянул на нее: — Вам врач нужен? Значит, Солера.

— Да, — в нетерпении сказала она.

— Но с этой фиестой я даже не знаю. Придется идти пешком, — он сбавил скорость. В окно, перекрывая грохот мотора, доносился непрерывный треск шутих, и она расслышала два-три оркестра, игравших одновременно.

Он остановился под какими-то тамариндами близ пустынной рыночной площади. У деревьев и перед темными ларьками лежали мужчины. Они оба вылезли из кабины, и он запер дверцы.

— Пошли, — сказал он.

— Вы знаете, где он живет?

— Конечно, знаю. Впрочем, сегодня это неважно. Пока переходили площадь, грохот маримб, корнетов, фейерверков и пронзительные крики приближались: толпа стояла впереди — в конце улицы. То и дело в воздухе почти горизонтально проносились сигнальные ракеты, взрываясь прямо у них над головами.

Дэй не привыкла к таким зрелищам: несколько тысяч мужчин и женщин в масках что-то кричали друг другу в лицо. Ясно, что фейерверки были опасны: несколько ракет угодили прямо в гущу народа. Дэй постаралась чуть-чуть замедлить шаг, но продолжала идти, пока они не очутились на запруженной людьми плазе, под огнями и вымпелами, со всех сторон окруженные толпой. Они начали с боем прокладывать себе дорогу, пересекая площадь.

— Неужели нам нужно было выбираться на самую середину? — прокричала она. Он, похоже, не слышал ее и лишь подталкивал вперед. Она чувствовала, как со всех сторон напирают извивающиеся тела, видела блестящие разукрашенные маски: черепа, обезьяны, демоны, — и вдруг ее осенило, какова в действительности цель фиесты. Она устраивалась вовсе не во славу Господа или святого, в честь которого была названа. Наоборот, это ночь коллективного страха, когда все сговаривались совместно бояться. Каждый человек выходил, чтобы напугать ближнего своего, и голоса становились резче из-за взаимных опасений. К тому же, никто не знал, куда изрыгнут свое пламя сигнальные ракеты и римские свечи.

Вначале давка одурманила ее, затем показалась тягостной и неприятной. Дэй была уверена, что лица под масками недружелюбны.

В центре плазы стоял киоск, обклеенный плакатами. «REVINDICACIÓN, REDENCIÓN, REVOLUCIÓN»,[44] провозглашали они. Ее оттеснили на пятачок у стены киоска, где можно было на время укрыться от надвигающейся толпы.

— Я вроде как надеюсь, что мы найдем его здесь, — сказал он ей. — Влиятельные граждане обычно сидят вместе с оркестром.

— Он и правда очень плохой врач?

— Не могу сказать.

Они постояли немного, просто наблюдая: всеобщий гвалт не способствовал разговору. Но, взглянув в очередной раз, она не увидела ковбоя, и сердце у нее замерло. Потом она стала в отчаянии рассматривать всех высоких мужчин, стоявших поблизости, размышляя: «Он не мог просто так уйти без своей сотни долларов». Убедившись, что рядом его нет, она повесила голову. Вдруг она поняла, что он выдал ее Гроуву, и неудержимо бросилась в толпу: «Я доберусь до доктора Солеры сама». Стиснув зубы, она изо всех сил продвигалась вперед.

В конце концов, ее вытолкнули из гущи толпы, и она, кружась и шатаясь, приземлилась на бетонную скамью. На спинке стояла группа молодых людей, смотревших поверх голов. Когда она ударилась им в ноги, парни уставились на нее в удивлении. Один спрыгнул вниз и встал рядом на землю. Дэй быстро начала на старательном испанском:

— Buenas noches, мне нужен отель.

Они пошли. Ее часто толкали мчавшиеся мимо люди, и парень взял ее под руку, чтоб она могла опереться. Сигнальная ракета врезалась в группу прямо перед ними, и оттуда увели рыдающую девушку, закрывавшую лицо руками.

Наконец, плаза осталась позади, и они зашагали по узким темным улочкам. Время от времени, когда ветер менялся и начинал дуть с болота, в воздухе разливался отвратительный запах — едкий жирный смрад, который медленно растекался по улицам, пока новый порыв ветра его не рассеивал. Индейцы молча сидели в пыли, жгли свечи и карбидные лампы, раскладывая на земле перед собой небольшие узоры из трав и копала; их пустые взгляды были прикованы к какой-то точке за городом.

Показалась еще одна плаза поменьше — безлюдная, если не считать пары пьяных метисов, лежавших на скамьях и под стволами деревьев. На дальней стороне, в конце ряда скромных домишек, замаячила дверь с маленькой дощечкой вверху: «PENSIÓN „FENIX“. CAMAS».[45]

Пока парень стучал, она стояла молча, прислушиваясь к далекому шуму. Возможно, просто некому было открыть дверь. Но затем появилась старуха в плотно натянутом на лицо ребосо, недружелюбно на них зыркнув. Юноша минуту поговорил с ней, и она открыла дверь шире.

— A sus órdenes,[46] — пробормотал он и, развернувшись, побежал вниз по улице. Дэй шагнула внутрь.

Небольшое патио загромождала мебель и растения. Оттуда старуха повела ее в комнату, где не было ничего, кроме медной кровати и круглого стола, на котором стояла чашка с пыльными восковыми цветами.

— Доктор Солера, — начала Дэй. — Где его дом? Я хочу с ним встретиться.

Старуха что-то проговорила. Дэй истолковала ее слова в том смысле, что до утра это невозможно. Тем не менее, она настаивала. Можно хотя бы показать дом. Но старуха решительно натянула ребосо на морщинистый лоб и что-то пробормотала, вздыхая про себя.

— No se puede,[47] — сказала она и вышла в патио.

Дэй последовала за ней.

В центре стояла высокая клетка, покрытая мелкой проволочной сеткой, где в ветвях засохшего дерева бились и прыгали птицы. Старуха постояла у клетки, наблюдая, как птицы двигаются в темноте, и ее лицо приняло выражение, которое, возможно, означало удовлетворенность.

Дэй вертелась сзади, ожидая подходящего момента, когда можно будет вновь обратиться к старухе. На плетеном столике, покрытом кружевными салфетками, лежал потрепанный фотоальбом. Дэй поднесла его к лампочке и полистала страницы. Там были собраны старые открытки с видами местного вулкана. Она отложила альбом и взяла журнал с фотографиями больших групп монахинь, стоявших рядами, и портретом Папы на всю страницу. Услыхав четыре быстрых стука в дверь, Дэй уже не сомневалась, что это Гроув: все равно, как если бы раздался его голос. Она выронила журнал и застыла, обратив взор к звездам.

В резком свете фар грузовика дорога казалась даже ухабистее, чем на самом деле: каждая приближавшаяся кочка резко выделялась на темном фоне. Торни ехал на предельной скорости, стараясь поддерживать рев двигателя и грохот шасси на одинаковом уровне. Изменения высоты и громкости звука ослабляли гипнотическое воздействие, от которого теперь зависел ход его рассуждений. Он вовсе не считал, что есть какой-то смысл думать, а тем более волноваться о той каше, которую заварил Гроув. Свое дело он сделал: выполнил все точь-в-точь, как ему велели, теперь снова оставалось просто ждать, правда, на сей раз в сомнении, а не с верой. Гроув всегда мог выбить почву у него из-под ног, но пока еще этого не сделал. Пытаясь представить, как бы обставил эту затею на месте Гроува, Торни пришел к выводу, что все, что сделал Гроув с самой первой ночи, было сделано неправильно.

Он позвонил Торни на квартиру и сказал, что хочет встретиться с ним на улице, где Торни его и нашел: Гроув быстро шагал взад и вперед перед ветхой входной дверью, не обращая внимания на пристальные взгляды прохожих. Вначале он незаметно всунул Торни пригоршню гриф. Они оба закурили и быстро зашагали в сторону самых бедных окраин, мимо бойни, где даже улицы не были вымощены.

Там располагался небольшой запущенный парк, совершенно безлюдный в столь поздний час.

Они сидели на скамейке и разговаривали. Торни всегда считал грифы, и как раз на четвертой Гроув в своей обтекаемой манере предложил Торни сто тысяч долларов. Вечером перед встречей Гроув покурил, и Торни предположил, что тот просто плетет околесицу. Торни немного поиграл в эту игру, а затем, поскольку разговор о деньгах неизбежно напоминал ему о его собственном зыбком положении, замкнулся и уставился на тени листьев на земле рядом со скамейкой.

Маленькие автобусы грохотали мимо по долине к отдаленным деревням, освещенные изнутри тусклым голубоватым светом, а Торни думал о том, что богатство превращает людей в садистов. Гроув, которому, несомненно, сильно вставило, говорил так пространно и вдавался в такие подробности, что, в конце концов, Торни его оборвал.

— Слушай, — сказал он, — в тот день, когда я увижу сто штук, я, наверно, слягу с полиомиелитом или раком.

А Гроув воскликнул:

— Боже мой! Неужели ты до сих пор не понимаешь, когда я говорю серьезно? Ты хоть слушал меня?

Они снова встали и пошли; ветер из-за деревьев хлестал им в лицо, а в листве раскачивались уличные фонари. Гроув еще раз изложил свой план. Под конец Торни, несмотря на громадный интерес, покачал головой:

— Это может оказаться не так просто, детка. Это всегда не просто.

Сомнение, которое, как он теперь понимал, закралось с самого начала, пересилила привычка к слепому повиновению. Примерно месяц спустя Гроув вручил ему большую стопку машинописных страниц.

— Вот, наткнулся, — сказал он ему сдержанно. — Это просто случайные записи. Если хочешь, просмотри.

Они произвели на Торни желаемое впечатление: прочитав их, он сообщил, что готов участвовать в авантюре. Гроув не выказал ни удивления, ни радости, которых он ожидал. Ясно, что Гроув рассчитывал на него с самого начала.

Торни казалось довольно странным, что Гроув не соблюдал строжайшей секретности: ведь если собираешься совершить нечто подобное, просто идешь и делаешь все сам, никому ничего не рассказывая. Но главные сомнения, которые, не знай он Гроува так хорошо, полностью его отпугнули бы, вызывал размер предложенной суммы. Правда, это было всего лишь обещание, но Гроув всегда держал слово.

— Я все сделаю, детка, и ты это знаешь, — сказал он Гроуву. — Но я постоянно спрашиваю себя, почему ты не хочешь сберечь деньги и устроить все сам?

Гроув уставился на него, потрясенный его недогадливостью.

— Что? — закричал он. — Связать себя чувством вины на всю оставшуюся жизнь? Боже!

— А, ясно, — сказал Торни, — хочешь оставить Лючиту у себя?

— Как только все уладится, я смогу отпустить ее в Париж.

— Я и сам бы не прочь мотнуться, — задумчиво пробормотал Торни. — Можно на грузовом — на том, что три месяца идет до Палембанга.

Взгляд Гроува охладил его фантазии:

— Долго придется ждать. Ведь ты будешь жить на проценты. А какие еще непредвиденные доходы в подобном городишке?

Торни грустно кивнул:

— Ты прав. Боже, ну конечно!

На крутых поворотах дороги он то и дело поднимал впереди пыль, которая обволакивала весь грузовик, заслоняя белые скалы и кусты по сторонам, но не менял передачу и не сбавлял скорость. В тот раз он принял объяснение Гроува. Это было детское желание чувствовать себя ни в чем не замешанным; скорее всего, вручение денег явилось бы актом милосердия, который помог бы Гроуву поверить в свою невиновность. Но, даже признавая все это, Торни волновался.

Однажды он думал об этом целую ночь, а наутро позвонил Гроуву. В кафе напротив Коррео-Сентраль он промямлил:

— Я подумал. Мне кажется, я не справлюсь.

Гроув оборвал его:

— Слушай, как бы ты себе это ни представлял, все равно выйдет иначе. Так что лучше не представляй.

Впредь он помалкивал о своих страхах. В день, когда они отправились в Пуэрто-Фароль, Гроув передал ему небольшую коробочку.

— Одну сейчас, а потом через каждые два часа.

К полудню он уже пребывал в блаженном безразличии. Когда мчались по восточному склону сьерры, он сказал:

— Славные таблеточки. Кругом — будто подушки.

— Хорошо, — сказал Гроув и снова умолк. Торни полностью расслабился, просто радуясь тому, что сидит рядом с Гроувом — единственной константой в мире непрерывных изменений и хаоса. («Гроув учел каждую деталь — даже игральные карты», — размышлял он в восхищении.)

Бунгало спряталось за кокосовыми пальмами возле пляжа. Темные стены выцвели от дождя, и слышался безнадежный запах плесени.

— И это все, на что способен Ромеро! — фыркнул Гроув. — Попробуй заставь его пошевелить своей толстой задницей.

— Но он с нами заодно, детка. К тому же, для тебя там есть кушетка, — сказал ему Торни. А затем поехал вместе со всем на машине в отель. Подкатив к плазе, увидел Ромеро, стоявшего на ступенях в вечерних лучах солнца.

— Hombre, cómo éstas?[48]

Дружеские похлопывания по плечу, гнилые зубы — крупным планом. Наверху, в вонючей каморке рядом с душевыми, Ромеро сидел на краю кровати и выплевывал изжеванные кусочки зубочистки. Еще неотвязнее и въедчивее вони из туалета был обволакивающий запах ног Ромеро, обутых в кроссовки. Строго следуя указаниям, Торни принес наверх лишь одну бутылку виски из машины. Вынув ее, он налил Ромеро первый бокал.

Тот поел у себя в комнате. После ужина достали карты: Ромеро выигрывал, потел и снова пил, пока его движения не стали беспорядочными, и Торни демонстративно поставил бутылку на комод. Они продолжали играть. Постояльцы один за другим гремели за дверью, пробираясь в уборную, возвращались в свои номера и закрывали двери. Затем Торни встал и тоже направился в туалет: это дало возможность Ромеро выпить еще. Выйдя наружу, Торни тихо прошагал по балкону к соседнему номеру. Свет был выключен. Сердце у него теперь бешено колотилось, а таблетку можно было принять лишь после двенадцати. На обратном пути через балкон он пару раз налетел на растения. Когда Торни вошел в дверь, Ромеро еще сидел на стуле, положив локти на стол, но он уже здорово набрался: из глаз текли слезы, и он старался перебороть кашель.

Торни вынул из своего саквояжа карманный радиоприемник, сел и принялся крутить ручку настройки. Грозовые ливни в горах вызывали непрерывные атмосферные помехи. Зная, что Ромеро не собирается продолжать игру, Торни сидел неподвижно, дожидаясь, когда тот встанет и потащится вниз спать. Но вместо этого Ромеро опустил голову на стол и остался в таком положении. Торни еще посидел немного, играя с приемником.

Сквозь ширмы в бунгало долетал в темноте шорох пальм. С одиннадцати часов Гроув курил грифы одну за другой: он почувствовал, что чересчур разнервничался, и понял, что грифы были ошибкой. Он шагнул наружу и постоял минуту на песке, вдыхая неподвижный воздух. Затем пошел вперед к открытому пляжу. Воздух под деревьями был горячий и душный, но у воды дул легкий ветерок. Возможно, все происходило в эту самую минуту: не сознавая, что делает, он зажмурился и пошел дальше. Потом открыл глаза. На пляже никого не было. Он прошагал немного, а затем развернулся и пошел обратно, по-прежнему взвинченный и раздраженный. Когда он добрался до бунгало, в дверях уже стоял Торни и выглядывал его. Гроув протиснулся внутрь и, развернувшись, уставился на него.

— Они поменялись номерами.

Гроув не ответил — лишь открыл в удивлении рот. Потом закрыл.

— Где Ромеро?

— С ним все нормально. Практически в отрубе, — Торни махнул рукой. — Я сам сходил и посмотрел. Там какой-то старикан. Видно, у нее датчики. Заперлась в соседнем номере с женой того типа.

Это поразило Гроува, как ударом грома. Она думала об этом и боялась. Она знала его. И по-прежнему была там.

— Что же ты здесь делаешь? — спросил он сурово.

— Разве я не должен был тебе сказать?

Обороняющийся тон Торни вывел его из себя.

— Нет! Не должен! Какого черта ты сюда приперся?

— Хочешь, чтобы я влез в окно? — заорал Торни. — Пока там та, другая?

Гроув протянул руку и грубо схватил его за плечо.

— Слушай, Торнвальд, — сказал он, сильнее стиснув его мышцы. — Это твои проблемы. Этим занимаешься ты. Понял?

Он никогда не видел, чтобы у Гроува так сильно искажалось лицо. Когда тот мало-помалу ослабил хватку, он резко развернулся, выбежал на улицу и прыгнул в машину.

Возвратившись в отель, поднялся по расшатанной лестнице: Ромеро уже встал со стула и рухнул на кровать. Он громко храпел. Торни подвинул его к стенке и уселся на край матраса. Время текло, а он сидел, глядя на дверь, на окно. В час ночи вырубили электричество: он зажег свечу и стал наблюдать за тенями, подготавливаясь. Наконец, снял обувь и вышел.

Ночные звуки заглушили тот незначительный шум, который он, возможно, поднял, влезая в окно. Со шприцем в руке он прошел к кровати слева. Когда впрыснул кураре в мясистую шею, его губы неожиданно прошептали:

— Прощай, старая кошелка. (Она с самого начала не одобряла дружбу Гроува с ним.)

Она лишь слегка пошевелилась в постели, словно перевернувшись во сне. Он туго затянул простыню вокруг ее подбородка и вернулся к окну.

Позднее, когда рассвело и старый американец с женой уехали, а прислуга загремела посудой на кухне, он вошел еще раз и закончил свою работу. Возвращаясь на машине к бунгало, он с глубоким наслаждением вспоминал скорость и точность, с какими выполнил эту последнюю часть затеи. Гроув ждал его возле бунгало, сидя на пне пальмы. Они поехали вглубь материка через зеленый мир банановых плантаций и поднялись на вершину холма за городом, где остановились и наблюдали, пока пожар не потушили. Плаза почернела от народа. Потом они отправились напрямик через джунгли по узкой обратной дороге и выехали на прибрежную столичную трассу.

Все было сделано, причем единственным возможным способом, как это понимал Торни, но Гроув все равно был недоволен: его беспокоила американочка. Гроув снова и снова повторял: он никогда в точности не узнает, что же она видела. Она, конечно, спокойно уехала, но как ему удостовериться, что она не открыла случайно правду (наверное, та была вполне очевидна, если б девчонка почему-либо и впрямь посмотрела) и вместо того, чтобы впутываться, просто закрыла дверь и ушла, сохранив за собой возможность свободно рассказать обо всем позже?

— Нужно кое-что поменять, — категорично сказал Гроув.

— Поздновато, — возразил Торни, уязвленный тем, что Гроув не счел его работу блестящей.

Гроув промолчал. Когда они огибали поворот, Торни украдкой взглянул на него и почувствовал, что теперь от него отгородились. Гроув собирался совершить нечто безумное, не доверяя ему свою тайну.

Но, даже несмотря на это, он насилу поверил, что Гроув не шутит, когда, перевезя его в Лос-Эрманос, тот через два дня изложил ему новый жестокий план.

— Ты что, хочешь неприятностей? — медленно проговорил Торни. — Зачем тебе снова ходить по лезвию ножа, когда все уже в порядке?

— Затем, — обрезал Гроув. — Посидишь тут пару дней — и все. Они приедут сегодня вечером.

Он не спросил Гроува, почему девчонка так и не появилась. Утром третьего дня, когда им удалось хоть как-то утихомирить старика, Гроув заметил:

— Хорошо, что она такая восприимчивая к препаратам. Будь она похожа на него, Палома ни за что бы с ней не справилась.

Воздержавшись от критики, поскольку она была бесполезна, Торни просто сказал:

— Старикан — сущее наказание.

Он никогда бы не подумал, что Гроув способен на такое затяжное сумасбродство. Вместо того чтобы жить нормальной жизнью, спокойно ожидая вестей из Лондона или Монреаля, он истерически увлекся круглосуточной игрой с двумя американскими туристами: кормил их ЛСД, колол под завязку скополамином и морфием, усыплял и вновь пробуждал, устраивая специальные звуковые эффекты на каждом этапе программы. (Эта магнитофонная мания казалась Торни чистым инфантилизмом. В лос-эрманосской комнате должна была царить темнота, в которой изредка слышался нескончаемый шепот, едва различимый, если он не оставался там нарочно, чтобы послушать. Затем повторяемые фразы, казалось, набирали громкость и заполняли все углы.)

Этот период был самым напряженным: Торни с Дирком работали в две смены по четыре часа. Распорядок приходилось соблюдать с неукоснительной точностью. Каждый день Гроув по три раза ездил в столицу и обратно; по возвращении в Лос-Эрманос он часто бывал вспыльчив.

— Все равно, — сказал Торни утром, когда они ехали на вокзал и он помогал Гроуву переносить старика на поезд до Сан-Фелипе, — что бы теперь ни случилось, мы сделали все возможное.

Он не был настолько глуп, чтобы сказать: «Я сделал все возможное». Но Гроув оглянулся на него в раздражении.

— Что ты вечно бубнишь: «случилось, случилось»? — спросил он. — Ничего просто так не случается. Все зависит от человека.

— Ты прав, — согласился он и вскоре припомнил это замечание Гроува на ранчо. Тот позвонил ему на следующий день и сказал, что нуждается в нем; когда Торни приехал, он ждал его в маленькой библиотеке рядом со своей спальней, Гроув встал и закрыл дверь.

— Есть будешь здесь, — сказал он ему. — Твоя задача — настраиваться на любые разговоры, в какой бы комнате мы ни находились, и все записывать. Она со мной не откровенна.

— По-моему, ты говорил, что она восприимчива, — сказал Торни, подавив ухмылку.

— Это не означает, что сейчас она откровенна.

Торни слушал до, во время и после еды и был поражен. Без сомнения, никто из них вообще ничего не помнил о Пуэрто-Фароль: они были убеждены, что впервые встретили Гроува на пристани.

— Она что-то утаивает, — посетовал Гроув, изучив записи.

— Сведи ее с ума, если сможешь. Захвати врасплох, — посоветовал Торни.

— Она еще задаст мне хлопот.

Учитывая это, можно было не сомневаться, как Гроув отреагирует на новость о костре: полный дурных предчувствий, Торни зашел сказать ему. Утром Гроув велел ему сжечь стопку бумаг — в основном, машинописные заметки, которые он всегда делал. Торни не стал бы обращать на это внимание Гроува, если бы не заметил, как девчонка бродила по двору рядом с тем местом, где он разжег костер. Как только она вернулась в дом, он вылез из своего гамака в бамбуковых зарослях и подошел проверить. Он решил, что кто-то из прислуги, перед тем как отправиться на фиесту, видимо, залил пламя водой, поскольку бумаги сгорели не полностью. Подобрав остатки, он принес их в кухню, общипывая на ходу обугленные края. Он помыл над раковиной руки и, пока вытирал их, взглянул на верхний фрагмент.

Ну и так далее — ни одного законченного предложения, лишь обрывки фраз да обрезанные слова. Но пришлось все же внести этот мусор в дом и доложить о случившемся.

— Что-о? — Гроув вскочил с кресла и выхватил бумаги. Торни промолчал. Он слышал, как во внутреннем дворе мерно работает разбрызгиватель, время от времени барабаня по большим банановым листьям. Через некоторое время Гроув сказал, глядя на него в упор:

— Это очень плохо.

— Бога ради! Она просто прошла мимо!

Но Гроув глянул на него свирепо и повысил голос: — Верь мне, если я говорю, что это плохо.

— Я тебе верю, — Торни двинулся к двери.

— Побудь здесь, — резко сказал Гроув и прошагал на середину комнаты. Затем минут десять он говорил без остановки. Наконец, рухнул на диван и растянулся во весь рост.

— Такое чувство, будто я с самого начала знал, что этим все и кончится. Невероятно, как иногда складывается одно к одному.

Торни смотрел в пол:

— Все зависит от человека. Разве ты этого не говорил?

Взгляд Гроува был холоден.

— Я точно так же против этого, как и ты. Но таковы обстоятельства. Ты же понимаешь.

— Ты знаешь, что делаешь.

Вскоре после этого Торни вышел во внутренний двор и увидел, что девица стоит внизу на скалах; Гроув быстро принес электронагреватель и приготовил доктору чай.

Когда уже совсем стемнело и Гроув с девчонкой были в кухне, Торни спустился вниз и забрал Пабло, который оставался у генератора. («Там один сеньор заболел, и я должен отвезти его в Сан-Фелипе».) Вместе они перенесли старика из кровати в грузовик. Торни сел в кабину и закрыл дверцу. Затем поехал один в темноте, по дороге, ведущей в Барранкас, пока не добрался до опасного отрезка над крутым обрывом. Если бы здесь повстречался даже мул, пришлось бы остановить машину. В дневное время далеко внизу видны были округлые верхушки больших деревьев. Остальное пришлось сделать самому, но все равно это заняло не больше двух минут. Затем он проехал еще примерно милю, пока не достиг того места, где можно было развернуться.

В эту часть страны никто никогда не забредал; это была необитаемая земля. На краю обрыва карликовые мимозы и кактусы, а дальше — бесформенные заросли тернистой куманики, похожей на мотки колючей проволоки. Еще ниже — лес высоких зеленых деревьев, росших купами. «В любом случае, там ничего надолго не задерживается», — подумал он, окинув взглядом бескрайние, залитые лунным светом земли: денно и нощно стервятники били крыльями и клевали добычу, а муравьи торопливо двигались нескончаемыми шеренгами.

— Может, ляжешь спать? — сказал ему Гроув, когда он вернулся.

— Угу, — ответил он и спустился повидаться с Пабло у генератора. Раньше они вместе выкурили несколько гриф. А теперь сидели, куря под луной и слушая радио. Прежде чем окончательно расслабиться, поскольку не представлял, сколько сможет оставаться здесь внизу с Пабло, он заставил себя встать и подойти к грузовику, где оставил ключи в замке зажигания. Он почти уже спустился обратно к генератору, когда его позвал Пабло, и был потрясен, увидев девчонку: он полагал, что та с Гроувом. Единственное, что можно было сделать, — подняться в дом за консультацией.

Когда Торни все рассказал, Гроув посмотрел угрожающе:

— Ах так, она хочет, чтобы это произошло в Сан-Фе-липе, да? Ладно, отвези ее. Превосходно!

Затем он все объяснил и сказал Торни в точности, что нужно сделать.

— Ты к чертям спятил! — непроизвольно воскликнул Торни.

Гроув широко улыбнулся:

— Я дам тебе десять минут форы.

«Блефует», — подумал Торни, тяжело спускаясь обратно к генератору. Это было довольно опасно и без акробатических трюков. Он остановился на минутку возле высокого кактуса и докурил начатую грифу, лежавшую в кармане.

По дороге в Сан-Фелипе ему сильно вставило, а девчонка повела себя враждебно. Сумятица на аламеде, фейерверки и вопли еще больше его взвинтили. Когда он заметил Гроува и понял, что тот увидел его и девчонку, он ринулся в толпу, глядя прямо перед собой, и с боем проложил себе дорогу на открытое место. Быстро прошел между рядами молчаливо сидевших индейцев и шмыгнул в темную улочку, на которой оставил грузовик.

Со старухиного лица сошло довольство: отвернувшись от птичьей клетки, она нахмурилась, а потом зашаркала к двери. И там стоял он — в белом свитере, обходительный и сияющий. Дэй наблюдала, как он присматривается к старухе, изменяя по мере надобности свою манеру поведения. Он принял любезный, почти уважительный вид и сказал ей пару вежливых фраз, а затем шагнул мимо нее в патио. Ухмыляясь Дэй сквозь клетку, он начал говорить очень быстро.

— «Я признаю, что помешался на этой бабе, — сказал подозреваемый полиции после шестичасового допроса с пристрастием. — Я следил за ней повсюду. Хотел узнать, чем она дышит. Но это не означает, что я — убийца».

«Если бы он действительно был сумасшедший, — думала она, — его поведение не было бы таким пугающим». Поскольку она не отвечала, а просто стояла, уставившись на него, он продолжал:

— В следующем выпуске будет напечатано полное признание. Что вы здесь делаете?

Дерзкий тон его заключительных слов вновь пробудил ее гнев.

— Ночую, — сказала она безо всякого выражения. Воздух становился все холоднее.

Старуха по-прежнему стояла, оставив дверь приоткрытой, и наблюдала за Гроувом с восторгом, лишь слегка умеренным недоверием. Ясно было, что молодой человек влюблен, и естественно, он пришел, чтобы уговорить девушку пойти на фиесту.

Старуха крикнула ей:

— Andale, guapa! Saiga un poco con su novio.[49]

Это было комично, но Дэй не удалось рассмеяться. Гроув шагнул из-за клетки к ней и коснулся ее руки.

— Все произошло именно так, как я и думал. Ему захотелось выйти на улицу подышать. И он прогулялся.

Ей страстно хотелось ему поверить, но это было трудно, и возможно, она чем-то выдала свои сомнения.

— Хорошо, — сказал он, скверно ей улыбнувшись. — Его похитили и, вероятно, убили. Так лучше?

Не обращая внимания на иронию и принимая объяснение, она продолжила:

— Он пришел в себя?

— Если не в себя, то в кого еще? — нетерпеливо сказал он. — Давайте выйдем на улицу и выпьем. Потом вы вернетесь сюда и переночуете, а утром я заеду за Солерой, привезу его и заберу вас. Вы ведь этого хотите? Разве вы не за этим приехали в Сан-Фелипе?

Она рассматривала его с минуту. «Он по-прежнему считает, что может манипулировать мною, — презрительно подумала она, словно хоть что-то могло изменить ее отношение к нему. — И ожидает, что я дам отпор». Неожиданная уступчивость выведет его из равновесия, и она, возможно, перехватит инициативу в схватке. То, что она не могла представить их отношения как-либо иначе, очень пугало ей, но больше всего ее бесило, что она вообще вынуждена ввязываться в подобную борьбу.

Треск шутих и собачий лай не умолкали ни на секунду. Старуха все еще стояла, упираясь рукой в дверь, и наблюдала за ними, глубоко уверенная, что рано или поздно девушка сдастся. И действительно, вскоре та равнодушно обошла клетку, со скрежетом проведя тыльной стороной ладони по проволочной сетке, и зашагала к двери. Молодой человек быстро последовал за ней, улыбнулся старухе и осторожно подтолкнул девушку к выходу. Старуха кивнула, когда он проходил мимо:

— Claro. Una noche de fiesta.[50] — и закрыла дверь.

В холодном небе горели звезды. Они бодро шагали по безлюдным улицам, оставляя шум фиесты позади. На окраине города поднялись на скалистую возвышенность, которая господствовала над пустошью. У края стояли высокие деревья. Приземистое глинобитное здание впереди казалось очень маленьким. Через открытую дверь доносилась музыка.

— Хорошо сегодня ночью, — сказал он.

Главную комнату освещали только малиновые и оранжевые огни музыкального автомата. Столики были расставлены вокруг инструмента: десяток метисов сидел за ними в оцепенении.

За кафе располагался открытый сад с высокими соснами. Бамбуковые беседки среди деревьев были едва освещены. Люди сидели везде, и стайки детей носились в темноте, швыряя шутихи, которые разрывались посреди кактусов. Лишь когда Гроув провел ее через весь сад, она поняла, почему кафе построили именно здесь. Это был самый конец города, и задняя часть сада помещалась на краю мыса. Вдоль кривого парапета стояли другие бамбуковые хижины, и сквозь щели в их стенах пробивались полоски тусклого света. Он повел ее в дальний конец сада, и они зашли в палатку. Там стояла лишь одна маленькая скамья, и они сели бок о бок, окидывая взглядами неосвещенный ландшафт за перилами. В дверях показалась официантка-индианка в войлочных домашних туфлях. Гроув заказал хабанеро, но у них было только пиво.

Ей хотелось, чтобы ночь прошла как можно быстрее. По иронии судьбы, ей вспомнилась фраза из сна. Вот если бы рассвет и впрямь наступил скоро, и не было бы ни голой комнатенки, ни долгих часов ожидания на твердой кровати перед встречей с доктором Солерой. Из-за сухого шороха ветра, по временам дувшего в соснах, минуты тянулись гораздо медленнее.

Немного спустя индианка вернулась с ведром льда, из которого торчали две бутылки пива. Он оставила на столе открывалку и ушла.

По небу плыла луна; внизу Дэй смогла различить далекие темные каньоны, которых еще недавно не было видно. Блуждая взглядом по их смутным очертаниям, она вспомнила жуткое выражение, которое застала на лице Гроува в кухне, и ей показалось, что все силы, сделавшие неизбежной нынешнюю сцену, пробудились еще тогда и что с тех пор ничего не изменилось.

Он сидел, постоянно меняя положение, хотя скамья не была такой уж неудобной. Дважды он вставал с бокалом в руке и молча вглядывался в темноту за перилами.

Семейная группа прошла гуськом через весь сад и удалилась с громким смехом и болтовней. Затем в соседней палатке прогремел мощный салют. Послышался визг, и женщины закричали:

— Ay, Dios![51]

Наконец она сказала:

— Мне пора — замерзла по полусмерти.

Собственный голос показался ей как бы пропущенным через усилитель: нереальный, сиплый, интимный шепот.

Где-то сзади, в саду разорвалась еще одна большая шутиха. Несколько верениц меньших взвились над обрывом с треском и вспышками.

Не вставая, он перегнулся через перила и глянул вниз. Там была лишь тьма, и она знала об этом не хуже, чем он, однако неожиданно для себя уставилась в ту же точку невидимого пейзажа. На миг в саду у нее за спиной повисла такая тишина, что она расслышала слабый, далекий собачий лай.

Вскоре он сказал:

— Послушайте, Дэй.

Она ждала продолжения и, поскольку он молчал, повернулась к нему. В руке, лежавшей на бедре, он держал большой черный револьвер.

Въехав на грузовике в ворота, Торни захотел узнать, не спит ли еще Пабло. Его осенило, что в доме вообще никого нет. Ни прислуги, ни гостей, ни хозяев — лишь ветер, шелестевший листвой во внутреннем дворе.

Над генератором горел свет, а Пабло слушал радио, сидя на земле. Торни опустился рядом с ним, скосив взгляд, тогда Пабло встал на ноги и выключил свет. Снова присев на корточки, теперь уже прямо в лунном свете, парень швырнул Торни грифу.

— Pobrecita![53] Захотела проведать мужа в больнице?

— Да. Выруби двигатель. В доме никого нет.

Они курили до самого рассвета. Когда Торни побрел спать, в бледном утреннем свете внутренний двор показался ему запущенным; в его комнате было жарко. Где-то за шторами стрекотал сверчок. Заперев тяжелую дверь на засов, он прошагал к окну и с грохотом опустил жалюзи. Лежа на подушке, слушал, как сверчок снова и снова повторяет одну и ту же тонкую стеклянную ноту.

В два часа кто-то заколотил в дверь. Он вздохнул:

— О Господи! — встал и открыл.

Гроув стоял с термосом кофе, на листьях у него за спиной ярко сиял солнечный свет.

— Поехали, — сказал он. — Ты ведешь.

По дороге в столицу они не разговаривали. Длинные ряды безнадежных дальних трущоб розовели на закате, пока машина с откидным верхом катилась к городу.

— Сегодня утром Лючита улетела в Париж, — вдруг сказал Гроув. — Позвонила из аэропорта.

Торни закашлялся.

Они стояли на террасе квартиры Гроува и пили ледяное пиво, глядя на тускнеющий свет в западной части неба.

— Когда можно ждать перемен? — спросил Торни, хотя еще мгновение назад не знал, что вообще хоть что-нибудь скажет.

— Все уладится. А пока у тебя есть кредит. В некоторой степени.

— В размере ста тысяч, — произнес Торни без всякой интонации.

Гроув повернулся к нему.

— А не пошел бы ты домой? — обрезал он с разъяренным видом, готовый расплакаться, как мальчишка.

— Боже всемогущий! — Торни с грохотом поставил бокал на стол и вышел в sala. Гроув что-то прокричал ему вдогонку. Торни не двигался, ожидая намеков на то, что его работа была несущественной и не заслуживает оплаты.

— Я сказал: в определенной степени! — Гроув появился в дверях, черный и безликий на фоне угасающего неба. — Подумай. Где я их возьму, пока не получу?

Но слух Торни поразила незнакомая нотка замешательства в его голосе; он смотрел, как Гроув заходит в комнату, направляясь к нему, и решил, что настало время утвердить новый статус. Не платить за еду, возвращаться к себе домой и ложиться на действительно удобную кровать: вот и все, что пронеслось тогда у него в голове. Повернувшись, он вышел в фойе и остановился, заглядывая в голубую спальню, где ночевал, когда они вернулись из Пуэрто-Фароль. «Моя комната», — подумал он, вошел, снял куртку и обувь и рухнул на кровать. Подложив руки под голову, полежал немного, мечтательно глядя в потолок и ожидая, что будет: Гроув знал, что он все еще здесь.

Чуть позже он услышал, как Гроув вышел. Тогда он встал, потянулся, пошел и включил горячую воду в ванне. Пока та набиралась, побрел в кухню и сказал Мануэлю и Паломе, чтобы подали ему ужин в половине девятого. Медленно возвращаясь по террасе в спальню, остановился взглянуть мимоходом на бассейны и фонтаны: он никогда еще по-настоящему на них не смотрел.

В ванной он закрутил грохочущую воду, схватил большое турецкое полотенце и протер от пара огромное зеркало на стене: его широкие скошенные края причудливо искажали отражение. Он пару раз нагнул и поднял голову, наблюдая за тем, как меняется лицо. Затем послюнил грифу, закурил и наполовину разделся. Взяв из ящика изогнутые ножнички, принялся стричь ногти.