Каждый день на закате она смотрит в окно и ждет, когда по дороге вдоль леса промчится четверка загадочных всадников. Никто кроме нее их не видит. Они - ее маленькая тайна, ее мечта. Но какую цены придется заплатить, чтобы эта мечта сбылась?
Светлана Гольшанская
Боги и тени
Моросило. Кап-кап-кап – стучали по крыше капли дождя. Из-за туч солнца видно не было, но Леси знала, что сейчас оно должно опуститься за линию небосвода. Девочка каждый день ждала этого времени, поэтому никогда не ошибалась. Она с трепетом приникла к окну, глядя в сторону дороги, ведущей от Запретного леса. Скорее бы! Тотчас из-за деревьев показались четверо всадников, высоких, статных. Их длинные плащи с голубыми капюшонами развивались на ветру, словно крылья гигантских птиц. Вода расступалась перед ними, страшась замочить одежду. Леси не могла разглядеть их лица, сколько ни старалась. Всадники пронеслись мимо деревни и поскакали прочь к закату... если бы его можно было увидеть из-за туч.
- Бабуль, расскажи мне сказку.
Вайспута отложила в сторону пряжу и запалила лучину. На изборожденное глубокими морщинами смуглое лицо легла мягкая полутень, среди которой двумя игристыми камушками сверкали ярко-голубые глаза. Вьюга выстудила голову, не оставив и прядки черных с переливами волос, прямых и длинных, как стебли рогоза, но глаза пощадила... Хотя зрение уже потеряло былую остроту.
- Про что ты хочешь услышать, деточка? – старушечий голос скрипел, как рассохшиеся половицы. – Про то, как в далекой древности племена дайни разделились на Охотников и Землепашцев? Про великий поход Паутусатов-ри, восставших против кровавой богини Югхи? Про славные деяния наших предков Майери из клана Охотников-Кадзунисоми?
- Про братьев-ветров, - голос Леси, по-детски звонкий и чистый, напомнил старухе, как тяжело доживать зиму, когда остальных едва коснулось лето.
- Что ж, тогда слушай, - старуха подняла с лавки веретено и продолжила вить пряжу. – Много лет назад, когда земля была такая же юная, а дайни еще не познали тайны стихий и не разделились на кланы и роды, по бескрайним просторам летала Белая птица. Ни на земле, ни в воде, ни в воздухе, не было создания, способного затмить ее чистую первозданную красоту. Кто только ни звал ее замуж! И высшие, чьи глаза видят судьбы всего мира, и творцы-демиурги, превращающие ничто в мысль, а мысль в сущее, и повелители, которым подчиняются движущие силы мира... Но Птица была горда и всем отказывала. Свободный полет был ее единственной страстью. И тут появился Тэнгри, всеблагой держатель небесной тверди. Хитер и могуч был древний бог. Единственный, смог изловить он птицу серебряным силком, и посадил в золоченую клетку. Шли годы. Птица умерила гордыню, признала власть Тэнгри и поселилась вместе с ним в Подземном городе. Из своих перьев связала она четыре рубашки - родила повелителю небес четырех сыновей. Выросли они в добрых молодцев, одели рубахи из перьев, обернулись каждый в свою сторону, встали на крыло и полетели. Благородный и строгий старший сын отправился на север и назвали его Мистралем, северным ветром. Веселый и ласковый средний сын полетел на юг и назвали его Гилаваром, южным ветром. Мудрый и милосердный третий сын выбрал восток и назвали его Аргестом, восточным ветром. Непослушный младший сын двинулся на запад и так далеко улетел от дома, что Белая птица не находила себе места от беспокойства. Попросила она остальных сыновей разыскать его и вернуть домой, но у тех ничего не вышло. Разгневался тогда Тэнгри на нерадивое чадо, что причинило столько тревог своей матери. Забили небесные барабаны, засверкали огни. Узнал младший сын отцовский гнев и вернулся, найдя дорогу по отсветам небесного пожара. Возрадовалась Белая птица и нарекла вновь обретенного сына Тангрумом «сыном грома», Западным ветром. Строго настрого наказал отец братьям, где бы они днем ни летали, всегда к закату возвращаться к матери. С тех пор каждый вечер в последних лучах умирающего солнца можно увидеть четырех всадников, мчащихся к Запретному лесу, где находится вход в Подземный город богов.
Леси снова уставилась в окно, разглядывая причудливые очертания ночного леса.
- Почему ты все время просишь рассказать одну и ту же сказку? – донесся из-за занавески, отделявшей постель Ольжаны, матери Леси, от сеней. Девочка ловко спрыгнула с лавки, отвернула полог и села у изголовья. Вайспута следила за ней вполглаза.
- История такая красивая, - медленно заговорила Леси. – Мне бы хотелось, чтобы мои братья были хоть чуточку похожи на братьев-ветров.
- О, Леси, то ведь боги. Никто не может с ними сравниться, - мать ласково провела рукой по волнистым медовым волосам дочери – единственному, что досталось девочке от нее, а не от мужа.
Вайспута нахмурилась. Ей казалось, что телячьи нежности невестки-землепашки сослужат внучке дурную службу, сделают слабой, похожей на детей коленопреклонной черни, из чьего рода происходила Ольжана.
- Леси, хватит дурака валять. Мне нужна твоя помощь, - позвала старуха. - Надо разобрать травы и приготовить для твоей матери настой, а я, пожалуй, ужином займусь, а то скоро отец с братьями с охоты вернутся.
Леси послушно кивнула и побежала в гумно, где развешанные под крышей сушились травы для снадобий. Она подкатила и поставила стоймя толстое полено, взобралась на него, сняла несколько пуков, понюхала сухие желтые цветы, попробовала на вкус тонкий, легко превращающийся в крошку листик и понесла все в дом. Старуха уже растопила печь и рубила на мелкие кусочки оленину, чистила овощи и скидывала все в наполненный наполовину водой котел. Леси выложила травы на стол. Вайспута отщипнула несколько листиков от одного пука, срезала тонкие пряные семена с другого, почистила большие коренья с третьего и тоже отправила в котел.
Леси взяла меленький ножик и начала мелко крошить оставшиеся травы, пальцами отмеряя нужное количество от каждого пучка. Крупные твердые семена растолкла в ступке в порошок, высыпала все в кувшин с широким горлышком и залила все горячей водой из висевшего над огнем котла. Вайспута украдкой наблюдала за легкими уверенными движениями внучки. Она была умницей, гордостью семьи. Науку схватывала на лету, могла по запаху определить большинство трав, знала, чего и сколько нужно использовать и сколько готовить, чтобы отделить яд от лекарства и не растерять при этом полезных свойств лекарств. А какой чудный у нее был голос! Во время работы Леси всегда напевала что-то себе под нос, мурлыкала, не трудясь подбирать слова, просто первое, что приходило ей в голову. На улице поднимался ветер и тихонько стучал в ставни в такт ее пению, приветствуя и любя ее, как собственное дитя.
Поющие вместе с ветром - так называли верховных жриц охотников, которые обладали необыкновенным даром управлять стихией воздуха с помощью голоса. Говорят, что эту способность подарил своей возлюбленной дайни один из братьев-ветров, чтобы он мог ее услышать, где бы она ни находилась. Так гласила легенда. Слышали ли боги жриц на самом, деле никто не знал, но сила ветра, вызываемая их пением, могла противостоять самым грозным опасностям, против которых даже холодная сталь оказывалась бессильной. Но с каждым годом охотников становилось все меньше: часть из них погибала в битвах с демонами, а часть просто переходила на сторону землепашцев, оставляя благословенное, но обременительное и опасное ремесло. Поэтому и дар Поющих стал медленно угасать. И то, что Поющая родилась в семье Майери, нечистокровной, само по себе было знаком великой чести для их рода, но вместе с тем предупреждало о грядущей беде, потому что подобные прорывы силы случались, как правило, в преддверии великих потрясений и войн.
Вайспута, мудрая женщина Майери и старейшина рода, старалась гнать от себя тревожные мысли, но каждый раз, когда девочка пела, душа ее наполнялась непонятным безотчетным страхом, как будто приоткрывалась дверь, и сквозь крохотную щелку она заглядывала в будущее, и в нем была лишь стужа, тень и кровь.
Леси коснулась отвара кончиком пальца и окунула зеленоватую каплю в рот. Задумчиво цокнув языком, она аккуратно перелила лекарство в глиняную чашку и отнесла матери. Ольжана слабыми руками приняла отвар, погладила дочку по голове, и начала пить мелкими глотками, морщась от горького привкуса.
«Экая краля», - подумала Вайспута. Она не любила невестку и не одобряла выбора сына. Да, в свое время ей пришлось смириться с тем, что в округе больше не осталось ни единого охотничьего рода, кроме семьи Майери, и ее старший сын, будущий вождь, должен был выбирать жену из землепашцев, но она и в кошмарном сне представить не могла, что ею станет Ольжана, отверженная.
В юности единственная дочка шамана Угэне слыла первой красавицей в селе Ветревка, нежная, как первый весенний подснежник, она расцвела рано и сияла так ярко, что никто не мог остаться равнодушным к ее чарам, но… Она была невестой бога, избранной для служения одному из братьев-ветров, поэтому никто не смел прикоснуться к ней. Но по какой-то странной причине боги ее не приняли - единственную из отправленных к ним девушек вернули сразу после самой короткой ночи, сделав ее отверженной, приносящей несчастье. Но влюбленный в нее с детства молодой охотник Дэйхен не отступился, чем и завоевал сердце прежде непреступной красавицы. Они поженились. На свое горе… Вайспута знала, что от этого союза никому счастья не будет. И оказалась права.
Ольжана была слаба и телом, и духом. Очнувшись от очарования первой весенней мелодии, она с горечью осознала, что оказалась в доме чужаков, где все ей претило: строгие нравы, суровый аскетический образ жизни, отсутствие шумных праздников… Охотники жили в постоянной борьбе с демонами – так они называли сонмы существ, порождаемых червоточинами. Это была единственная цель их существования. Казалось, и в богов они совсем не верили, не больше, чем в сказки, что рассказывала детям Вайспута. Больше всего Ольжану ранило то презрение, с которым они относились к чужакам, которые стояли у сохи, а не носились по лесу в поисках неприятностей на свою голову. Она не понимала и не принимала этого, но выбор уже был сделан, и вернуть все обратно не представлялось возможным.
Дэйхен, как все охотники, имел отменное мужское здоровье, и Ольжана понесла от него в первые же дни после свадьбы. Их первенец родился в конце лютого месяца во время жуткого бурана. Его назвали Л'лайфор, сын бури, но даже древнее священное имя не сделало его по настоящему сильным, каким надлежало быть истинному охотнику. Сумеречные сородичи из Северной земли, гостившие в то время в доме Майери, лишь грустно качали головами, глядя на ребенка и его отца. Мол, не выживет, и славу не принесет, и род не продолжит.
Ольжана после родов долго не могла встать – хворала, но Сумеречные с их таинственным знанием помогли ей, когда признали в ней отверженную. Из их слов выходило, что древние законы обязывали их помогать тем, кому отказывали боги. В подробности они вдаваться не стали. Как только Ольжане полегчало, они ушли не прощаясь.
Шли годы. Ольжана все больше отдалялась от своего мужа. Тайком бегала жаловаться к родителям. Плакала, просила совета и помощи, но те лишь разводили руками. Муж теперь был ей хозяином, а его дом – ее домом. Пришлось смириться. Не прошло и двух лет после рождения первенца, как появились на свет близнецы Бейкайтос и Мейретос, похожие, как две капли воды. А затем младший – Рейкарс – ее надежда и отрада. Из всех детей Ольжаны только он был на нее похож – светлые волосы, теплые карие глаза, невысокий рост, широкие плечи. Женщина любила его больше остальных, и это было заметно не только взрослым. Лейф, старший, сильно ревновал к младшему брату. Даже пытался унести его в лес и оставить на растерзание диким зверям, лишь бы снова завоевать расположение матери. Но Вайспута вовремя остановила его.
Старейшина, мудрая женщина, была хранительницей клана Майери, знахаркой, занимавшей почетное место среди охотников Прилесья. Она знала лекарства от многих болезней, но тяжкий недуг сына, называемый неразделенной любовью, изувечивший его семью, излечить не могла, как ни старалась.
После рождения детей, когда Вайспута объявила, что все они – слабые, потому что рождены от слабой матери с немощными телами и затхлым духом, Ольжана согласилась принять ее помощь. Колдовскими травами да чудодейственными заговорами старуха надеялась исправить то, что сделали с ее семьей немилосердные боги землепашцев. Но для этого понадобилось время. Прошло пять лет упорных трудов, прежде чем Ольжане снова удалось зачать. На этот раз все должно было получиться. Но судьба никогда не преподносит подарки просто так. Весь срок Ольжана болела. Казалось, растущий в ее утробе ребенок выпивает из нее все соки, а ее тело отторгает его. В какой-то момент Вайспута всерьез испугалась, что потеряет обоих, но в кои-то веки боги смилостивились над ними. Ольжана доходила срок. Схватки начались вовремя. Но… Вайспута еще ни разу не присутствовала на таких тяжелых родах.
Мир не хотел принимать этого ребенка. Говорил, что это слишком для его многострадальной тверди, но ветер еще никогда не был настолько неистовым, как в ту ночь. Молнии полыхали по всему небу, а раскаты грома сотрясали землю. Ветер стенал, но не сдавался. И вот в рассветный час, когда врата Подземного города едва приоткрылись, и по дороге вдоль леса промчалась четверка незримых всадников, раздался громкий детский плач, возвестивший о приходе в этот мир новой жизни. Земля успокоилась, и ветер замер, прислушиваясь, а потом подул с новой ликующей силой.
Ко всеобщему удивлению, родилась девочка. Сумеречные заявились на следующую ночь, будто знали. Долго разглядывали ребенка, а потом дали имя на священном языке, которым обычно нарекают лишь первенцев, – Л’Хасси, «глас ветра». И уехали, даже не взглянув на Ольжану, на которую они в прошлый раз потратили столько сил.
Невестка меж тем так и не оправилась после родов. Немощь пожрала остатки сил. Больше Ольжана не вставала с постели. Лежала, поддерживаемая снадобьями свекрови-лекарки. Ждала своего часа.
А вот Леси выросла славной девочкой, сильной и ловкой. От работы не увиливала, старшим не перечила, много улыбалась и пела. Истинная охотница. Хотя нет-нет, да и замечала Вайспута, как внучка протяжно смотрела на пустынную дорогу через лес, как будто ждала чего-то. В эти мгновения она казалась другой, чужой как землепашцам, так и охотникам, как будто не дайни вовсе.
Было уже глубоко за полночь. Леси уже давно свернулась клубком на лавке и крепко спала. Ольжана тоже затихла за занавеской. Бодрствовала лишь Вайспута. Старушечий сон короток, тревожен и полон предчувствия другого, вечно сна. На дворе послышался шум копыт. Видно, Дэйхен с сыновьями рано вернулись с Охоты. Старуха отложила работу и вышла на крыльцо их встретить, но стоило ей ступить за порог, как грудь сковало тревожное предчувствие. Они не говорили - спешивались молча и медленно.
В свете луны Вайспута разглядела их лица – мрачные и угрюмые. На земле были четверо: Дэйхен и старшие сыновья. Рейк, ссутулившись, остался в седле, судорожно цепляясь за гриву. Отец поспешил к нему, протянул руки, и мальчик рухнул вниз, словно подкошенный, не в силах больше держаться. Дэйхен взвалил его на спину и понес в дом. Вайспута поспешила следом. Они уложили мальчика на кровать, где обычно спал отец семейства. Разбуженная шумом, Леси тут же подскочила с лавки и кинулась к брату.
- Что случилось? – встревожено спросила она, вглядываясь в его бледное лицо, а смотреть надо было ниже на воспаленную покрытую жуткими шрамами ногу, торчавшую из порванной штанины.
- На нас напали волкогиены. Одна из них стянула Рейка с коня. Еле отбили, - всплеснул руками отец. Он был разбит. Говорил с трудом. Язык заплетался. Дэйхен думал, что годы опыта защитят его, помогут не чувствовать горя, но это оказалась не так. Ему было мучительно больно и страшно смотреть на искалеченного сына, свою плоть и кровь, и понимать, что скорее всего мальчик не переживет этой ночи.
- Волкогиены никогда не заходили так далеко на юг, - удивилась Вайспута, разглядывая раны на ноге мальчика. Боль читалась у него на лице. Он до крови закусил губу, чтобы не позорить отца своими стонами.
Дэйхен пожал плечами. Он и сам не очень понимал, что заставило этих тварей изменить повадки. Они явно от чего-то бежали, но вот только что могло напугать свирепых волкогиен?
Вайспута цокнула языком. Рана на ноге мальчика не очень хорошо пахла, а выглядела еще хуже. Кожа вокруг была темно-красной, а чуть дальше появилась сеточка синеватых вен.
- Сколько дней назад его укусили?
- Три, почти четыре. Это случилось прямо перед рассветом, - Дэйхен с немой мольбой посмотрел на мать, но та отвела взгляд. – Скажи, ведь укус волкогиен не опасен?
- Рана воспалилась. Если бы вы пришли раньше… У него мертвецкий огонь, - Леси, все это время сидевшая на полу у постели брата, вздрогнула, как от удара.
- Скажи, это очень плохо? – шепотом спросил Рейк.
Леси держала его за руку и тихонько успокаивала, говорила, что все будет хорошо. Но теперь, казалось, язык просто прилип к небу.
- Пожалуйста, - из последних сил умолял он.
- Плохо. Против мертвецкого огня нет лекарства. Чтобы он не распространился по всему телу, ногу… - она не могла произнести это вслух, как будто если мысли будут высказаны, то весь ужас ситуации станет куда более реальным. Рейк с удивительной для тяжелобольного человека силой сжал руку сестры. – Ногу придется отнять.
Леси отвернулась. По ее лицу градом катились слезы. Рейк молча смотрел в деревянный потолок, а потом поднял руку и провел по светлым волосам сестры, точно таким же, как его собственные.
- Улыбнись, - попросил он. - Все будет хорошо.
Леси, с трудом подавив рвавшиеся наружу всхлипы, вымученно улыбнулась.
Вайспута меж тем обо всем договорилась с Дэйхеном. Отец крепко сжал плечо сына с немой просьбой быть мужественным, взял Леси за руку и хотел забрать ее на улицу, но девочка не сдвинулась с места.
- Я хочу остаться и помочь, - с упрямством, которое раньше в ней никто не замечал, сказал Леси.
- Если ты уверена, что справишься, - пожала плечами Вайспута. – Но учти, если тебе станет плохо, заниматься еще и тобой я не смогу.
- Я… - Леси судорожно глотала воздух. – Я справлюсь, я смогу, я не буду мешать.
- Нет! – из-за занавески донесся голос Ольжаны. – Дэйхен, уведи ее отсюда. Я не хочу, чтоб она это видела. Ваша дурацкая охота уже искалечила одного моего ребенка. Я не переживу, если несчастье случится и со вторым.
- Мама… - попыталась возразить Леси, но отец уже тянул ее к выходу.
Вайспута неодобрительно покосилась в сторону невестки, но ничего не сказала, и принялась за работу, как только за Дэйхеном захлопнулась дверь.
Старшие братья, Лейф, Бейк и Мейр, расседлали лошадей, завели их в сарай и устроились возле крыльца, ожидая, когда их позовут в дом. Молчали… как и три предыдущие дня. Просто не знали о чем говорить. В одно мгновение все было хорошо – они неспешно возвращались домой с долгой северной охоты, шутили, Бейк и Мейр подкалывали Лейфа тем, что он дожил до свадебного возраста, а невесту так и не нашел, а Рейк не обращая на них внимания, мастерил очередную игрушку для сестры. Он всегда привозил ей что-нибудь с охоты.
А в следующее мгновение… на них летела стая рассвирепевших волкогиен. Рейк всегда был самым слабым и медлительным из них, вот и не успел увернуться и вовремя вынуть оружие. Лейф должен был защищать его, но тогда страх сковал его по рукам и ногам. Он просто не смог заставить себя подобраться к брату поближе. Если бы отец не подоспел вовремя, волкогиены разодрали бы его прямо на месте. Всю оставшуюся дорогу до дома Лейф не смел заглянуть в лицо брату, вместо этого он смотрел на отца, чтобы увидеть, что тот не винит его в случившемся, но Дэйхен был все так же холоден и отчужден, как и всегда. Для Лейфа это стало самым ужасным наказанием, а теперь тягостное ожидание сводило с ума.
Дверь со скрипом отворилась. Братья повернули головы и увидели, как с порога спускается отец с сестрой. Он был все также мрачен и молчалив. Уселся рядом с сыновьями, разглядывая плохо различимую в темноте землю под ногами. Глаз не поднимал, будто не замечая мучившихся от незнания мальчишек. Он настолько погрузился в себя, что даже не заметил, как крохотная ладошка восьмилетней девочки потихоньку выскользнула из его руки.
Леси, крадучись, обошла дом с другой стороны и заглянула в окно напротив отцовской кровати. Рейк лежал неподвижно. Глаза его были плотно закрыты, он спал. Видно, уже подействовало дурман-зелье Вайспуты. Белые простыни перемазаны кровью. Бабка стояла спиной к окну у печки - грела кочергу на огне. Когда та раскалилась докрасна Вайспута вернулась к кровати внука. Громко всхлипнула выглянувшая из-за занавески Ольжана. Леси была уверена, что мать плачет. Лекарка приложила кочергу к окровавленному обрубку, оставшемуся от правой ноги Рейка. Запахло паленым мясом. Живот болезненно скрутило, но девочка сжала руки в кулаки так, что ногти впились в кожу, и не посмела отвернуться. Закончив прижигать рану, Вайспута почувствовала перепуганный взгляд внучки. Тайком от невестки, старуха махнула девочке, чтобы та возвращалась к отцу, потому что ее вот-вот хватятся. Леси понимающе кивнула и побежала обратно. Она пришла как раз тогда, когда Вайспута открывала дверь.
- Ну как? – обреченно спросил Дэйхен.
- Рана чистая, но все еще есть опасность, что огонь распространиться, - ответила старуха, не желая давать ложных надежд. – Помогите убрать простыни.
- Леси, давай быстрее, что ты там возишься? – крикнула из дома Вайспута.
Девочка никак не могла выстирать кровь с простыней, сколько ни полоскала их в ручье за домом. Пальцы уже ломило от холода, а проклятые бурые пятна все не уходили с белой ткани.
- Я сейчас… еще чуть-чуть, - крикнула Леси в ответ, рукавом растирая по лицу грязь вместе со слезами.
- Поторопись. Тебе еще надо успеть раков наловить, да собрать черемухи с можжевельником для лекарства Рейка, а то братья твои абсолютно бесполезны. С рассвета самого куда-то запропастились. Ведь знают, что много дел надо переделать, а мы одни не справляемся.
Отчаявшись отстирать самые въевшиеся пятна, Леси развесила белье на веревках сушиться, схватила корзину и побежала на речку за раками. Едва поспела, пока они еще не уползли подальше от дневного жара. А черемуха и можжевельник оказались сущим пустяком. Леси даже не замечала, как царапались и кололись ветки, пока она собирала ягоды. Возвращалась через село, чтобы срезать путь. Возле красной хаты встретила братьев. Лейф, избегая ее, проскочил мимо, сделав вид, что не заметил. Бейк и Мейр, напротив, бодро поприветствовали и забрали корзины.
- Мы молиться ходили, - Бейк попытался объяснить их отсутствие. – Мама говорит, что это помогает даже лучше, чем бабкины снадобья. Да и дух поднимает, а то в последние дни мы уже на стенку готовы были лезть. К тому же, дед по нас соскучился. Только ты отцу ничего не говори, а то заругает.
- Не скажу, - Леси перевела взгляд на красную хату. – Может, и мне помолиться?
- Угу. Дед говорит, что чем ты младше, тем боги лучше тебя слышат, - с улыбкой поддержал ее Мейр. – А корзины мы сами донесем.
Леси ступила на порог высокого, выкрашенного в красный цвет сруба. Занесла руку, чтобы постучать, да так и застыла в нерешительности. А вдруг заругают? Она ведь из охотников, да еще и Поющая. Таких землепашцы не любили, само их существование считалось кощунством по отношению к богам. «Как может то, что появилось на свет по их воле быть кощунством?» - не могла взять в толк девочка. Видно, была слишком маленькой, чтобы понимать такие вещи.
Дверь открылась сама. На пороге показался седовласый старик в коричневом балахоне.
- Леси! – он добро улыбнулся, от чего стали видны глубокие морщины вдоль глаз и в уголках рта. Почему-то эта не слишком красивая улыбка завораживала - хотелось ответить тем же, несмотря на сдавившую сердце тяжесть.
- Откуда вы меня знаете? – удивилась девочка.
- Ну как же, я знаю всех своих внуков, - он коснулся кончиками пальцев медовых волос девочки, таких похожих на волосы его единственной дочери. – Проходи, ты, верно, хочешь помолиться за брата.
Леси медленно кивнула, с недоверием поглядывая на старика. Этим она и отличалась от землепашцев, и даже от братьев. Все-таки, права была Вайспута, в ней больше от охотников, чем во всех остальных детях Ольжаны вместе взятых, несмотря на внешность.
Девочка с любопытством осматривала красную хату, внутри которой оказалась впервые. Этот сруб находился в самом центре села и служил не только для проведения церемоний и молитв, но также для собраний землепашцев, где они решали общественные проблемы. Во время больших праздников собирались на поляне, посреди которой стоял большой идол, изображавший четырех крылатых мужчин, лицами обращенных к четырем сторонам света. Статуя символизировала единство братьев-ветров, хотя какое может быть единство, если они были повернуты друг к другу спинами, Леси не понимала. Наверное, и для этого была еще слишком мала. Хата же вмещала всего одну статую с четырьмя лицами, которую девочка видела впервые. Она показалась Леси уродливой, но нельзя же обижать богов в их собственном доме. Девочка прошла вдоль многочисленных рядов лавок, которые заполняли почти все помещение, кроме небольшого возвышения перед алтарем со статуей, и остановилась, выбрав лицо, обращенное к западу. Оно почему-то показалось Леси самым добрым, хоть таким же некрасивым. Девочка вопросительно глянула на старика.
- Что мне говорить? Я раньше никогда… - стесняясь, начала она.
- Говори, что хочешь. С детьми землепашцев мы разучиваем разные формулы, но я не думаю, что от этого боги лучше слышат их просьбы. Просто встань на колени и говори то, что на душу ляжет. Если молитва идет из сердца, то боги тебя услышат, как бы ты ее не произносила.
Леси опустилась на колени. Ноги с непривычки заболели, упираясь в твердый пол.
«Я знаю, что не должна быть здесь», - говорила про себя Леси. – «Все это неправильно. Знали бы взрослые, что я молюсь, как землепашка, наверняка, заругались бы и на неделю поставили в угол на горох, но… Я не знаю, что еще сделать. Мама не позволила остаться с Рейком ночью, и простыни… я даже на такую малость, как отстирать их от крови, оказалась не способна», - Леси подняла голову и пристально посмотрела в глаза деревянного идола.
«Пожалуйста, помогите брату. Лейф говорит, что на охоте он абсолютно бесполезен, но… ведь Лейф так говорит про всех. А Рейк, он особенный. Он добрый и внимательный. Он единственный заботился обо мне, защищал, слушал мои глупости, играл со мной … А какие он прекрасные вещи мастерит. Вот», - Леси достала из кармана искусно вырезанную из дерева фигурку кошки. Девочке всегда хотелось, чтобы у них дома жила кошка, но охотникам положено было держать только ездовых животных, да собак. Кошки считались питомцами землепашцев, поэтому охотники относились к ним с презрением, как и ко всему остальному, принадлежащему соплеменникам с другой стороны. Рейк не мог подарить сестре настоящую кошку, поэтому вырезал ее из дерева. Она получилась совсем как живая, только крохотная. Это была любимая игрушка девочки. Леси положила ее у ног статуи снова подняла глаза к лику.
«Эта кошка - самое дорогое, что у меня есть. Возьмите ее. А если… если этого мало, то возьмите мой голос. Бабушка говорит, что это очень ценный дар, но мне он не нужен. Из-за него меня все ненавидят. Заберите его и спасите Рейка. Он заслуживает того, чтобы жить. Прошу».
Леси встала с колен и вытерла рукавом невесть откуда появившиеся слезы.
- Все будет хорошо, - сказал старик, ласково глядя на нее. – Они все видят, все слышат и над братом вашим обязательно смилостивятся. По-другому и быть не может.
Леси попрощалась с добрым жрецом и, окрыленная надеждой, побежала домой. На пороге ее с суровым видом дожидался Дэйхен. Заметив его, Леси замедлила шаг, силясь понять, что могло его разозлить.
- Где ты была? – строго спросил он.
- Я, ну… в деревне, - замялась девочка. Врать она не умела, а за правду могла сейчас сильно схлопотать.
- Зачем? Тебя, кажется, просили собрать ягоды для лекарства Рейка.
- Я отдала их братьям, - Леси потупилась. Он все знал. Наверняка, это Лейф рассказал про то, что она ходила в красную хату.
- Ты должна была принести их сама, ведь за ними посылали именно тебя. Охотники не перекладывают ответственность за порученное им дело на других, - начал отчитывать ее Дэйхен. – А теперь скажи мне, зачем ты ходила в деревню?
- Хотела помолиться братьям-ветрам за выздоровление Рейка, - с трудом выдавила из себя девочка, потому что скрывать больше не могла.
Отец разъяренно сверкнул глазами и схватил ее за ворот платья.
- Кто тебя надоумил? Мать? – кричал он, щедро разбрызгиваю слюну во все стороны.
- Нет-нет! – испуганно ответила Леси. Ей совсем не хотелось, чтобы за ее проступок страдала еще и мама. – Я сама, сама так решила.
- Ах, сама, значит, и отвечать будешь сама.
Вначале было очень больно. Мелкие горошины въедались в кожу и продавливали кости. Руки затекли и ныли от тяжести наполненного водой ведра, которое приходилось держать над головой. Постепенно боль угасала, растекалась по всему телу и, наконец, растворялась в полной апатии и онемении.
Леси обычно слушалась взрослых и на нее практически никогда не ругались. Наверное, поэтому наказание казалось таким обидным и унизительным. Хотелось плакать, но она не смела. Плакать в присутствии взрослых считалось позорным, хотя Мейр и Бейк смотрели на нее с пониманием и сочувствием, и даже вроде бы выглядели слегка виноватыми, бросая обвиняющие взгляды на старшего брата, который даже голову в ее сторону повернуть не желал.
Дэйхен снова поругался с женой, уверенный, что это она тайком подучивает детей поклоняться идолам землепашцев. В конечном итоге он был прав – это она попросила мальчиков сходить в красную хату к ее отцу. Правда, на Леси ей не позволяла оказывать такое сильное влияние бдительная Вайспута. Старуха тщательно оберегала маленькую Поющую, их дорогое сокровище, гордость и надежду семейства. Оттого отец и разгневался на дочку гораздо сильнее, чем на сыновей, ведь не ждал от них никаких свершений, разочаровался уже давно.
Когда Дэйхен, наконец, решил, что наказание дочки закончено, то просто забрал сыновей и ушел на улицу. Вайспута куда-то отлучилась, а Ольжана крепко спала после того, как выпила лекарство. Леси медленно поднялась с колен – они плохо сгибались после того, как она долго просидела в неудобном положении – и подошла к кровати, на которой лежал Рейк.
- Больно? – спросил он, касаясь холодной ладонью горячей щеки девочки. Та, ласково улыбаясь блестевшими от невыплаканных слез глазами, покачала головой и взяла его ладонь в свои, надеясь согреть ее. – Меня можешь не обманывать. Мне тоже больно, постоянно, такое ощущение, что вся нога в огне, даже та ее часть, которой… - он запнулся. Рейк так и не осмелился посмотреть на уродливый обрубок, что остался от его правой ноги, - Которой нет.
- Прости, я не смогла ничем помочь, - чаша переполнилась и по румяным щекам Леси по текли крупные слезы.
- Ты не виновата, никто не виноват, кроме меня, - глядя в потолок, ответил брат. – Я оказался слишком слаб. Знаешь, каждый раз отправляясь на охоту вместе с отцом, я боялся, что не вернусь обратно, ждал этого… Как упаду в овраг, сверну себе шею, взбираясь на очередную кручу или… или вот так попаду в когти зверю. Но как же это все-таки страшно, когда происходит на самом деле… Похоже, боль окончательно затуманила мой разум, не стоит мне тебе этого рассказывать. Не хочу, чтоб ты помнила меня таким слабым, немощным. Возьми там на стуле.
Леси подала ему маленькую деревянную свирель с двумя стволами.
- Я хотел сделать инструмент, который бы звучал также красиво, как твой голос, но не сумел. Времени не хватило, - он поднес свирель ко рту и попытался наиграть простую мелодию. Она звучала грустно и незаконченно. Поняв это, Рейк остановился, тяжело вздохнул и отдал свирель сестре.
- Красиво, - попыталась подбодрить его Леси, но вышло не слишком убедительно, потому что через каждый слог ее душили всхлипывания.
Рейк снова посмотрел на сестру. Лицо его прояснилось и разгладилось, будто он вспомнил что-то очень хорошее.
- Знаешь, когда бабуля дала мне свое снадобье, ну перед тем как… - он снова не смог произнести это вслух, но Леси сделала вид, что ничего не заметила. - Я видел сон, странный такой, цветной, на сон совсем не похожий. Будто явь и навь слились в одно, и смотреть на них можно лишь сквозь пелену ласкового золотистого цвета. Я парил над огромным селом с каменными постройками. Вершины гигантскими соснами уносились в необозримую высь, а на самых кончиках горел живой огонь и оттуда вязкой смолой стекал вниз красный камень. У подножия роилось множество людей в легких светлых одеждах. И я наблюдал за этим дивом не один. Ты летела рядом, широко размахивая гигантскими белыми крыльями. У меня перехватило дух от восхищения, но потом на одной из скал, высившихся на окраине села, я увидел призрачную фигуру. Она протянула руку, словно звала кого-то. И ты оставила меня… Оставила, чтобы быть с ним, с тем, кто ждал тебя на той темной скале, и я отпустил тебя… со спокойным сердцем, потому что знал, что это – твоя судьба, твой выбор.
- Я никогда не оставлю тебя, - жарко заверила брата Леси. Рейк грустно улыбнулся.
- Тебе придется, - он снова отвернулся, пряча глаза, а потом тяжелым, надрывным голосом продолжил. – Обещай, что отпустишь меня, когда придет время.
- О чем ты? – никак не могла взять в толк Леси. – Твое время придет еще очень нескоро, может, еще позже моего. Я... я просила братьев-ветров, чтобы ты поправился. Бабуля говорит, что они слышат таких, как я, поющих. Они обязательно помогут, я верю. И ты должен.
- Не хотел тебя разочаровывать, но им нет дела до смертных. Об этом каждый охотник знает, да и ты сама скоро это поймешь. Слишком скоро, я чувствую.
- Нет! – выкрикнула девочка так громко, что весь сруб сотрясся до основания. Ольжана вздрогнула, просыпаясь, и отвернула занавеску, пытаясь понять, что происходит. Расстроенная, Леси выбежала из дома и помчалась к лесу, чтобы спрятаться и побыть одной.
Вечером она вернулась притихшая, не плакала больше и старшим не перечила, все время повторяя про себя: «Спасите его, спасите». Тянулись дни, а за днями недели. Рейк пошел на поправку, боль и жжение потихоньку отступали, раны затягивались. Леси исправно готовила ему лекарства и мази, даже сама наносила их под присмотром Вайспуты, а потом и без него. Странно, все эти дни не было ни ветра, ни дождя. Стояла жаркая засушливая погода, столь необычная для сырого болотистого Прилесья. Землепашцы уже начали побаиваться за урожай, устроили затяжной праздник дождя с шумными песнями, танцами и огромными кострами, на которых сожгли всех нашедшихся в селе пугал. Не помогло, только жарить стало сильнее, да и птиц налетело великое множество.
После этого устроили великий плач. Женщины в черных одеждах, изнывая от палящего солнца, целыми днями рыдали над горящими полями, падали на колени, заламывали руки и молили-молили-молили, чтобы ветры вернулись в их несчастный край. Охотники наблюдали за творившимся безобразием со сдержанным презрением, тайком посмеиваясь над глупыми затеями соседей. В дорогу собирались отправиться после праздника самой короткой ночи. Они хоть и не отмечали его, но хотели убедиться, что с Рейком все будет в порядке, прежде чем оставить его на попечении женщин.
Тучи собрались неожиданно и очень быстро, будто западный ветер спешно нагнал грозу для доставших его окончательно своими молитвами землепашцев и понесся дальше по своим божественным делам. Накрапывало. Вначале тихонько, едва заметно, а потом загремело-засверкало, да пролилось как из решета на землю, оставляя громадные чавкающие лужи. Не страшась ни грома, ни молний землепашцы повыскакивали на улицу и от радости ринулись в пляс. Только охотникам уже было не до праздника.
В полночь Рейка начало заметно колотить, а к утру кинуло в жар. Ослабленное измученное тело больше не могло удерживать в себе сознание. Мальчик бредил, плотно смежив веки, то еле слышно бормоча какую-то несуразицу, то выкрикивая обрывки фраз, которые вкладывало в его уста мироздание. Его тоже лихорадило, просто никто еще этого не замечал. «Тени, тени идут!» - истошно орал он, потом замолкал и успокаивался на несколько мгновений и снова: «Предатель, на востоке предатель!»
Леси смачивала в холодной воде тряпицу и протирала пот со лба и груди брата, приговаривая, что все будет хорошо, хотя сама уже в это не верила. Дэйхен, как загнанный в угол самец саблезубой кошки, мерил шагами собственный дом, затыкая уши, когда во время раскатов грома его сын кричал особенно громко. Ольжана отодвинула занавеску и поминутно всхлипывала, не в силах сдержаться. Лейф сидел, покачивался на стуле из угла в угол, бессмысленно глядя в потолок. Мейр и Бейк молча наблюдали за происходящим, не смея даже пошевелиться. Вайспута хлопотала со снадобьями, проверяла повязку на ноге Рейка, тяжело вздыхала и кидала в котел над очагом все новые и новые травы.
В конец обессилев, Рейк затих. Лежал так некоторое время, вроде бы даже жар спадать начал. Леси обрадовалась, надеясь, что худшее уже позади. Вайспута подошла посмотреть, как изменилось состояние внука, а потом сняла с головы косынку, перевела взгляд на сына и тихо произнесла: «Отходит».
- Что? Нет! – закричала Леси. Она схватила брата за плечи и начала трясти. – Не умирай, слышишь, не смей умирать.
Вайспута попыталась отодрать ее от мальчика, но тот неожиданно открыл глаза, мутные и пустые одновременно.
- Смерти нет, - сказал он неестественно ровным спокойным голосом, крепко схватившись за руку сестры. – Передай ему, смерти нет.
Вдруг он обмяк, упал на кровать и больше не шевелился. Вайспута легонько отстранила внучку и закрыла пустые глаза покойника.
- Отмучился, - устало утирая пот, сообщила старуха.
Ольжана тихонько вскрикнула и заплакала уже в голос. Дэйхен остановился и долго смотрел на распластанное на кровати тело. Братья одновременно подались вперед, чтобы поддержать родителей, но что для этого надо сделать, они не представляли. Усталость как-то разом навалилась на восьмилетнюю девочку. Сделав несколько шагов к темному углу, Леси уселась на пол, уперевшись спиной в стену, и поджала под себя ноги, обхватывая колени руками. Ни говорить, ни даже плакать не хотелось. Она чувствовала себя опустошенной – ни единой мысли в голове, ни боли, совсем ничего. Как будто все окаменело и умерло вместе с Рейком. С потолка на тоненькой серебряной паутинке спустился паук-крестовик, спрыгнул на голову девочки, сполз по руке на пол и устремился к окну. Леси отстраненно смотрела ему вслед.
Гроза прекратилась. Ветер стих. Из-за туч пробивались первые лучи восходящего солнца, расцвечивая их в странные фиолетово-зеленые тона. На дороге показались четыре тени, медленно обретающие черты всадников в развивающихся по ветру плащах. Они скакали мимо Ветревки прочь от Заповедного леса, а не обратно, как они обычно делали на закате, но Леси они уже не радовали. Пусть себе скачут на все четыре стороны, все равно им нет до смертных никакого дела.
Хоронили Рейка в полдень в небольшом болотце на краю Заповедного леса. Землепашцы обычно закапывали мертвецов в землю и ставили у того места камень-надгробие, либо насыпали над могилами курганы, если хотели воздать особые почести усопшему, охотники же поступали по-другому. У них не было могил или склепов, где они бы могли поклоняться предкам. Обычно тела умерших оборачивали в холщевый холст, укладывали на маленький плот, поджигали его и пускали по течению. Огонь уничтожал плоть, а мутные воды упокаивали прах навеки вечные, чтобы никто не мог его потревожить. Если реки поблизости не было, тело просто сжигали, а прах рассеивали по ветру. У Майери, живших на окраине леса в заболоченной местности, была особая традиция. Они хоронили своих мертвых в трясине, наблюдая, как коричневая жижа медленно и со смаком поглощает тела усопших. Так было решено сделать и на этот раз.
Братья все утро промаялись в поисках паладинников – нежно-голубых цветов, которые возлагали на грудь усопшего, прежде чем отпустить его в мир мертвых – но так ничего не нашли и вернулись с пустыми руками. Леси помогать им не стала - наотрез отказалась покидать Рейка. После возвращения сыновей, Дэйхен велел Лейфу взять Ольжану на руки, а сам понес младшего сына к болоту. Тело Рейка набухло и сделалось невероятно тяжелым, хотя при жизни он был тонким и легким, как былинка, в отличие от плотных коренастых близнецов и высокого мускулистого Лейфа. Верно, это от того, что славная душа мальчика больше не окрыляла его. Теперь в руках отца осталась лишь бренная оболочка того, кто когда-то был его младшим сыном, любимцем матери, талантливым, умным веселым… добрым мальчиком.
«Только бы не заплакать», - думал про себя Дэйхен. Только этого не хватало. Надо быть сильным, надо показывать пример, надо… Боги, как он устал от всего этого: от бесконечного напряжения, опостылевшей охоты, больной и совершенно не понимающей жены, бестолковых сыновей, которые все время так и норовили попасть в неприятности, властной матери, которая даже после свадьбы умудрялась навязывать его семье свою волю, и даже от дочки… особенно от дочки, от этой тихой, послушной девчонки со жгучими глазам цвета холодной стали, в которых ни единого чувства нельзя было разглядеть. Вот и сейчас она казалась самой спокойной из всех, ни взглядом, ни жестом не выдавая скорби о брате. Как же так получилось, что маленькая хрупкая девчонка больше похожа на бесстрашных несгибаемых охотников, чем он сам?
Дэйхен остановился на краю трясины. Положил тело на землю и подтолкнул вперед. По бокам столпились его домочадцы, молча наблюдая, как холщевый саван с телом медленно поглощает ненасытная трясина.
Леси теребила кончик косы, накручивая волосы на пальцы. «Это уже не он. Его здесь нет. Он ушел на последнюю охоту… и уже никогда-никогда не вернется. Потому что богам нет дела до смертных, никому нет до нас дела». Девочка почувствовала на спине чей-то взгляд и обернулась. Из-за необхватного ствола столетнего дуба выглядывал старик-шаман из красной хаты. Прятался он плохо, поэтому все семейство уже давно заметило присутствие непрошеного гостя, но из уважения к усопшему все молчали.
Когда холст скрылся из виду, полностью утонув в трясине, Ольжана что-то шепнула на ухо державшему ее на руках сыну и кивнула головой в сторону дерева, за которым прятался шаман. Наблюдавший за ними краем глаза Дэйхен болезненно поморщился, но потом все же принял ношу Лейфа на себя, так как руки мальчика заметно дрожали от напряжения и грозили вот-вот уронить Ольжану на землю.
Вайспута повернулась в сторону дома и зашагала прочь, сказав, что у нее сегодня слишком много дел, чтоб терять время даром. Мальчишки собрались вместе и, коротко что-то обсудив, как можно незаметней направились в село. Леси увязалась за ними, но, почувствовав, что Лейфу явно претило ее общество, вернулась домой
Девочка поднялась на порог и через приоткрытую дверь услышала сердитые голоса родителей.
- Зачем он приходил? – грозно вопрошал отец.
- Я его не звала. Он ведь шаман, у них свои способы обо всем узнавать, - под стать ему отвечала мать. - И не ори на меня. Рейк был и его внуком. Он просто хотел посмотреть на мальчика перед тем…
Раздался громкий всхлип.
- Прекрати рыдать, женщина. Ты уже давно не сопливая землепашка, не забывай об этом. И я прекрасно видел, как ты науськиваешь детей ходить к нему в красную хату!
Леси испуганно прижалась к двери, прислушиваясь.
- А ты не видишь, как они расстроены? Их дух дал трещину. А в красной хате можно остаться наедине с собой, помолиться, и найти успокоение. Им сейчас это гораздо нужнее, чем твой мрачный вид. Я бы и сама туда пошла, если б ноги меня слушали.
- С мальчишками делай, что хочешь, с них все равно никакого толка, но голову Леси своими глупостями засорять не смей, слышишь?! Она Поющая, гордость и надежда рода. Когда-нибудь она станет во главе Охотников севера, а может даже ее примут Сумеречные и тогда…
Девочку вдруг пробил озноб, и захотелось плакать.
- Что тогда, Дэйхен? Она погибнет на очередной охоте от лап каких-нибудь жутких тварей, как Рейк? Я не хочу больше терять детей. Ни одного из них. Если бы ты ее действительно любил, то пошел бы к моему отцу и вытянул жребий, чтобы она могла спокойно выйти замуж, растить детей и быть счастливой. Но нет, ты всегда думаешь только о себе и о гордости рода, хотя и рода-то давно уже нет. Только мы остались.
Леси зажимала рот рукой, чтоб не закричать. Как они могли все решить за нее? Неужели вся ее жизнь теперь определяется их правилами и желаниями, неужели ничего не будет кроме охоты или устроенной матерью свадьбы? А как же ее желания? Хотя у нее их особенно и не было, ведь она всегда жила умом старших, делала только то, что было велено. Леси почему-то всегда считала, что через пару лет, когда она станет взрослой, то сможет сама решать, что делать, а что нет. Ну или хотя бы будет знать, чего ей на самом деле хочется, а теперь все предрешено… Как предрешена была смерть Рейка, и что бы она ни делала, все оказалось бесполезным. Зачем так жить?
- Леси, что ты здесь делаешь? – на ее плечо легла старческая рука.
Девочка обернулась и отрешенно уставилась на Вайспуту.
- Все хорошо? – спросила бабка, тревожно вглядываясь в полные отчаяния глаза девочки.
Леси не ответила, вырвалась и помчалась к лесу, не оглядываясь.
- Стой, скоро смеркаться начнет! – крикнула вслед Вайспута, но та уже ничего не слышала. Старуха всплеснула руками и вошла в дом, где продолжали самозабвенно ругаться ее сын с невесткой.
Леси бежала столько, сколько хватало сил. Выдохшись, она оперлась о ствол высокой корабельной сосны, с трудом переводя дыхание. Сердце колотилось, как бешенная птица, больно отдаваясь во всем теле. По спине градом катился пот, по глазам текли безудержные слезы. «Все, все, хватит, успокойся», - повторяла она себе, но это не помогало.
Приложив все усилия, чтобы взять себя в руки, Леси, наконец, посмотрела по сторонам. Места были незнакомые – она никогда не заходила так глубоко в чащу. Зато на пригорке чуть поодаль от сосны, за которую она держалась, дробной нежно-голубой россыпью росли паладинники. Леси бросилась собирать их в букет, петляя между деревьями, то спускаясь, то поднимаясь из оврагов. Когда набрала полную охапку, вдруг остановилась, вспомнив, что похороны Рейка уже давно закончились. Она подняла голову и поняла, что окончательно заблудилась, хотя и находилась возле широкой нахоженной дороги. Солнце успело спрятаться за деревья, и землю укутали полупрозрачные сумерки.
Вдруг издали донеслось веселое пение. «Солнцеворот», - вдруг догадалась девочка. Женские голоса приближались, сливались вместе с птичьими трелями, приветствуя самую короткую, самую волшебную ночь в году. Леси юркнула в кусты и оттуда наблюдала, как из-за изгиба дороги медленно выплывала облаченная в белые свадебные одежды процессия девушек-землепашек. Они пели, но совсем не так, как Леси, не призывали ветер, не рассказывали о своих бедах и горестях, а просто веселились, вкладывая душу в музыку. Пусть голоса их были не такими чистыми и звонкими, но песня их трогала сердце и завораживала разум.
Таясь за кустами и деревьями, Леси двинулась следом за праздничной процессией. Шли они долго никуда не сворачивая, пока не оказались посреди огромной круглой поляны, в конце которой виднелась широкая непроглядно-черная яма. Девушки взялись за руки и повели вокруг нее хоровод. То и дело одна из них выходила в центр, доставала из-за пазухи камушек с руной и прыгала в яму. Тьма бесследно поглощала ее. За ней прыгала следующая, пока все не исчезли.
Только тогда Леси решилась выйти из укрытия, смутно припоминая рассказы матери о дивном празднике землепашцев, во время которого достигшие брачного возраста девушки отправлялись в Поземный город богов, чтобы получить от них благословение на долгую и счастливую жизнь. Должно быть, эта яма и есть вход в другой мир. Кто знает, может, Рейк сейчас там, на другой стороне, и если Леси последует за девушками, то встретит его снова и уже больше никуда не отпустит.
Леси медленно подошла к черному отверстию и просунула туда руку. Там она наткнулась на что-то твердое, барьер, преграждавший путь внутрь.
Быть может, чтобы преодолеть барьер, надо прыгать, как девушки. Не долго думая, Леси проверила свою догадку, полетев в зияющую пустоту с разбегу, но барьер никуда не делся. Девочка спружинила об него, отлетела в сторону, упала и покатилась по траве.
Раздался громкий стук копыт. Земля задрожала. Леси повернула голову в сторону дороги. Оттуда прямо на нее неслась четверка всадников, тех самых, за которыми Леси так любила наблюдать по вечерам. Они с неумолимой скоростью летели прямо на девочку. Ледяной ужас сковал ее, не позволяя двинуться, увернуться от мощных лошадиных копыт. Она подняла взгляд на ближнего к ней всадника. Их глаза встретились. Густые серые и губокие темно-синие. Сцепились между собой, прожигая и одновременно затапливая друг друга.
Через мгновение, которое показалось Леси вечностью, всадник разорвал сковавшую их взгляды невидимую цепь и резко ушел вбок, заставив своих товарищей потесниться и принять левее. Пролетев мимо девочки, лошади по очереди заскакивали в яму, легко преодолевая закрывавший ее барьер. Последний, тот самый, что отвернул остальных от Леси, обернулся и бросил заинтригованный взгляд на распластавшуюся на земле девочку и тоже исчез.
Леси поднялась, оттирая с себя грязь. Ноги сами двинулись по дороге, откуда пришли на поляну девушки. Колени и локти саднили от удара, но голова была легкой-легкой, будто в ней поселилась стая бабочек и порхала-порхала-порхала от мысли к мысли, не позволяя ни на чем надолго останавливаться. Кроме глаз. Темно-синих, как сгустившийся вокруг сумрак. Погруженная в этот странный морок, девочка и не заметила, как дошла до Ветревки.
Была уже поздняя ночь. Тонкорогий серп месяца висел высоко над стрехами срубов землепашцев. Окна горели только в красной хате. Леси вдруг вспомнила, как девушки на поляне доставали из-за пазухи камушки с рунами. Такие она видела именно там. С минуту попереминавшись у порога, Леси все-таки постучалась в дверь. Из хаты донеслись торопливые шаги. Дверь отворилась, и в залитом тусклым светом лучины проходе показался старик шаман.
- Что ты здесь делаешь? – недовольно спросил он. – Тебя родители уже обыскались. Небось, до сих пор по лесу рыскают. Скорей беги домой!
- Дедушка, в прошлый раз я не спросила, как вас зовут… и я не знала, ну, что вы мой дедушка, - запинаясь, начала девочка, догадавшись, что просить так сразу с порога не стоит.
- Угэне…, - замялся старик, не заметив как девочка просочилась внутрь и уселась на одной из лавок. - Жаром, зови меня просто Жаром.
- Я в лесу была. Видела девушек в свадебных платьях. Они пели, - сказала Леси, беззаботно покачивая торчащими из-под платья босыми ногами.
- Сегодня праздник самой короткой ночи. Обычно в этот день мы отправляем в Подземный город богов достигших шестнадцатилетия девушек, на которых выпал жребий.
- Камушек с руной, - девочка махнула в сторону стоявшего у алтаря ящика.
- Камушек с руной, - согласился старик и продолжил. – Тогда боги и серчать на нас не будут, и благоденствия в семьи принесут.
- А можно… - начала Леси и по тому, как засверкали ее глаза, Жаром вдруг догадался, чего она добивается. – Можно и мне жребий вытянуть. Ведь я тоже девочка.
- Это тебя Ольжана подучила? – седые кустистые брови старика сошлись над переносицей, от чего вид его сделался весьма свирепым, но девочка не дрогнула.
- Нет, я сама так решила. Са-ма, - четко и ясно ответила она. – Так вы дадите мне жребий?
- Нет, жребий должен тянуть твой отец.
- Но он никогда не станет этого делать, - Леси вдруг осунулась. – И заругает, если я вообще заикнусь об этом.
- Значит, так тому и быть, - девочка совсем повесила голову. Сердце Жарома защемило от тоски. – Послушай, я когда-то говорил это твоей матери, теперь повторю тебе. Руны – жребий землепашцев, у охотников другая жизнь, другая судьба. Все мы узники уготованной с рождения участи, и никто не в силах вырваться из ее сетей, как бы ему этого не хотелось. Смирись и иди домой. Твою семью постигло великое горе, не стоит расстраивать их еще больше.
Девочка спрыгнула с лавки и недовольно уставилась на старика.
- Я не смирюсь, - с мрачной уверенностью, которая появилась у нее впервые, сказал Леси. – Ни-ког-да.
И не обращая на пораженный взгляд старика никакого внимания, пошла домой.
Леси была уже у раскидистого дуба, что рос возле тропинки, ведущей к ее дому, как кто-то схватил ее за плечо и прижал к дереву.
- Где ты ходишь, паршивка?! – закричал Лейф, наматывая длинную косу сестры на кулак. – Родители от переживаний с ума сходят, а тебе и дела нет, глупая беспечная девчонка.
- Я нашла паладинники для Рейка и хотела отнести их на болото, - сказала девочка, протягивая брату букет нежно-голубых цветов, которые ночью источали дурманящий горьковатый запах.
- Похороны уже давно закончились. Твои цветы никому не нужны, - Лейф кинул букет на землю и растоптал его. Леси внутренне сжалась от испуга, глядя в светящиеся в темноте яростные глаза брата. – Думаешь, раз ты поющая, тебе можно доставлять всем столько беспокойства? У мамы жар начался! Отец орал на нее, как бешеный из-за твоей глупой выходки.
- Лейф, погоди, что ты делаешь?! – послышались тревожные голоса Бейка и Мейра, когда рука старшего брата сдавила горло девочки, позволяя ей делать лишь короткие болезненные вздохи.
- А что, вот придушу ее, как душат птенцов ящероптицы Мармыты в Коварных топях, и не будет у нас Поющей, - Лейф зловеще ухмыльнулся. – Не на кого будет возлагать надежды на восстановление былого величия рода Майери. Останемся только мы, никчемные и бессильные. Но знаете, им все же придется оценить нас и относиться не как к отребью, потому что лучше у них никого не будет.
- Лейф, остановись, - ужаснулся Бейк его словам.
- Ты не можешь говорить это всерьез. Я знаю, ты расстроен из-за смерти Рейка, мы все расстроены, но Леси тут не причем. Отпусти ее, - попытался увещевать старшего брата Мейр. Близнецы приближались к ним нарочито медленно, как бы боясь вспугнуть, но Лейф раскусил их намерение и сильнее сжал пальцы на горле сестры. В то же мгновение Бейк и Мейр повисли у него на плечах, стараясь освободить сестру. Леси улучила момент и со всех сил пнула Лейфа по промежности, и как только хватка на горле ослабла, змейкой вывернулась из его рук и помчалась прочь.
Лейф, старший и самый крупный из сыновей Дэйхена – не зря ведь первенец со священным именем – легко сбросил братьев с плеч и побежал вслед за девчонкой. Побывав в тисках стальной хватки Лейфа, горло Леси сильно саднило, не позволяло набрать полную грудь воздуха. Девочка задыхалась на бегу, а короткие ноги не позволяли двигаться достаточно быстро, чтобы спастись от привыкшего к стремительному преследованию во время охоты брата. Бесполезно, мелькнула в голове отчаянная мысль. Леси остановилась и резко развернулась. Один вдох, два – выровняв дыхание, насколько это было возможно, собрав в кулак остатки сил, она запела, звонко, громко, так громко, как только могла.
Разбуженный чудным голосом ветер тут же ответил ей шелестом листвы столетнего дуба, клацаньем незапертой калитки. Завыл, полнясь глухой яростью к тому, кто посмел обидеть его любимое чадо и неистово свистнув, рванулся в бой. Лейф был уже в пяти шагах от сестры, когда мощный порыв ветра сбил его с ног. От злости разум мальчишки затуманило настолько, что он даже не сообразил, что происходит, и, поднявшись, снова ринулся на Леси. На этот раз воздушный вихрь подхватил его, закрутил и швырнул в ствол столетнего дуба с такой силой, что дерево закачалось, и на землю полетели листья. Лейф согнулся пополам и харкнул кровью.
Хлопнула дверь сруба. Дэйхен перемахнул через порог и промчался туда, откуда доносилось пение и беснующийся вой ветра. За сыном быстрым шагом следовала старуха Вайспута. В лунном свете на лице ее читалось скрытое ликование. Сколько лет не слышал этот край истинной песни ветра? А ведь девчонке нет еще и десяти!
Выдохшись, Леси распласталась на земле, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Вовремя подоспевший Мейр подхватил ее на руки и понес к дому, несмотря на то, что ветер больно хлестал его по лицу, не разбирая уже, кто друг, а кто враг. Бейк остался со старшим братом. Из его рта тоненькой струйкой стекала кровь. Ею же была заляпана рубаха. В какой-то момент Лейф просто лишился чувств, уронив голову на руки брата. Добежав до них, Дэйхен бросил на своего первенца полный отвращения взгляд и пошел дальше, завидев впереди Мейра с девочкой на руках. Подоспевшая вскоре Вайспута удивленно вскинула бровь и склонилась над внуком, проверяя его состояние. Расстегнула рубаху, приложила ухо к груди, подержала руку у носа.
- Чего ты с ним возишься? – послышался недовольный голос Дэйхена. – Иди сюда, посмотри лучше, что с Леси. Она говорит, что у нее руки-ноги отнялись!
- Ничего страшного, перестаралась чуток, слишком много сил в песню вложила, вот теперь ей и тяжко. Поставьте ее на землю, да отойдите в сторонку – ветер сам ей поможет.
Мейр в нерешительности посмотрел на отца, тот пожал плечами и велел ему отпустить Леси и отойти на несколько шагов. Все еще слабые ноги подкосились, и девочка начала медленно, но неумолимо крениться вперед. Ветер, наконец, оставивший Мейра в покое, тут же подхватил ее, поставил обратно на ноги и нежно обернул тело своей силой. Тогда впервые Леси ощутила себя внутри него, частью бесконечного вихрящегося и ускользающего потока, мощного и непоколебимого. Она видела его, видела, как аморфные сгустки воздуха превращаются в полупрозрачную фигуру. Она становится все ярче и ярче, приобретает черты всадника, с которым Леси столкнулась на Священной поляне. Высокий, худощавый, с иссиня-черными волосами, стянутыми на затылке в тугой жгут, и яркими, как звезды в конце лета, синими глазами. На нем были высокие кожаные сапоги, черные штаны из какого-то плотного материала и рубаха из мягкого лебяжьего пуха. За плечами развивался голубой, будто сотканный из ясного неба, плащ. Всадник возложил руки на голову Леси и она почувствовала, как ее тело приобрело былую легкость, конечности вновь повиновались ей, даже дышать стало легче. Она подняла глаза на своего спасителя, но его взгляд был пуст, в нем не было жизни. «Он не настоящий. Это всего лишь мое воображение», - печально подумала девочка, и всадник тут же начал таять. – «Но тогда на поляне… он ведь был. Я так ясно его запомнила. Я… хочу увидеть его снова, хоть ненадолго, на один вздох… Я бы все за это отдала».
Ветер стих. На смену ему пришло тревожное безмолвие. Тишина звенела в ушах. Туман перед глазами Леси рассеялся и она, наконец, увидела замерших в томительном ожидании Дэйхена и Мейра. Чуть дальше у дерева Вайспута возилась с так и не пришедшим в себя Лейфом. Девочка вздрогнула, вспоминая, как сильно ветер ударил его об дерево. «Это все моя вина, но… я не хотела причинять ему вред. Этот дурацкий голос, как же я хочу, чтоб он исчез, пропал навсегда». Растирая рукавами слезы по лицу, Леси побежала к бабке.
- Он ведь не… - испуганно спросила она, разглядывая пятна крови на рубашке брата.
- Нет, очухается через пару дней с шишкой на полголовы, - успокоила ее Вайспута. – Зато в следующий раз будет думать, прежде чем нападать на слабых.
Однако Лейф пролежал в постели до конца лета. Из него еще долго выходила загустевшая черная кровь. Кажется, во время удара ветер что-то повредил глубоко внутри него, до чего старуха-целительница добраться не смогла. Осталось лишь отпаивать зельями, да ждать. Но к осени он все же пошел на поправку – видно, не зря Сумеречные покровительствовали ему во время рождения – оказался на удивление крепок и везуч. Когда облетела листва, Лейф уже мог самостоятельно гулять во дворе и даже недолго ехать верхом.
Но от всех пережитых горестей здоровье малохольной Ольжаны сильно подорвалось. К осени она наоборот начала чахнуть, впадать в беспамятство, спать сутками напролет. Вайспута говорила, что ее час близок, но Леси все не верилось, что мама может уйти так же, как Рейк.
Дэйхен с близнецами отправился на небольшую охоту - должны были вернуться через пару недель. Он просто не мог оставаться дома и наблюдать, как медленно угасает его единственная, хоть и несчастливая, любовь. Лейфу, которого, несмотря на возражения, пришлось оставить дома, строго настрого наказали слушать бабку, а если что пойдет не так – пригрозил отец – шкуру живьем спущу. Мальчишка повиновался. После того случая с сестрой и без того неразговорчивый, он окончательно ушел в себя, понимая, что навсегда потерял расположение родителей. Он вдруг осознал, что бы он ни делал, как бы ни старался, каким бы внешне сильным ни выглядел, с Поющей ему никогда не справиться и даже не сравниться.
Леси все время крутилась возле брата, пока он болел, как бы стараясь заслужить его прощение, хотя никто, даже сам Лейф, ее ни в чем не винил. Это раздражало, но Леси была едва ли разговорчивей брата, поэтому им как-то удавалось обходиться без скандалов. Большую часть времени они просто молча смотрели друг на друга находясь где-то очень далеко от дома. Однажды, правда, Леси не выдержала и решила разговорить Лейфа:
- Ты такой большой, - издалека начала, наблюдая, как он вырезал из дерева ложки и миски. Лейф промычал что-то утвердительное в ответ и девочка продолжила: – До твоего посвящения осталось меньше года. Что ты собираешься делать, когда тебя назовут взрослым?
Парень аж поперхнулся от неожиданности.
- Ну я… я всегда хотел присоединиться к Сумеречным. Если они меня примут, буду охотиться с ними, - подумав, ответил Лейв.
- А они могут не принять? – проницательно посмотрела на него сестра.
- Мне надо будет пройти испытание, чтобы стать одним из Сумеречных, и я не уверен, что справлюсь.
- Почему? Ты ведь сильный, и охотишься уже десять лет.
- Они берут только самых лучших, а мне до этого ой как далеко, особенно в таком состоянии.
- Прости.
- Перестань, - он заметно повысил голос, начиная раздражаться. Леси потупилась.
- А если не получится?
- Тогда придется остаться дома и заводить семью, - Лейф перевел хмурый взгляд на видневшееся вдали село. – Не хочу брать в жену землепашку. Глядя на наших родителей, вообще не хочу жениться. Эта постоянно ругань, споры непонятно из-за чего… Мне всегда бежать хочется, когда мы домой с охоты возвращаемся, а там в лесу хорошо. Даже твое пение не сравнится с топотом копыт, свистом натянутой тетивы, лязгом меча и рычанием дикого зверя. Нет, не хочу менять это на глупую смазливую мордашку коленопреклонной землепашки, путь даже она трижды благословлена богами.
- А мне бы хотелось… - задумчиво сказала Леси. Лейф недоуменно уставился на нее. – Быть одной из них, ну землепашкой. Чтобы отец вытянул для меня жребий и на шестнадцатый день рождения отправил меня в Подземный город, как маму…
- Мама отверженная. Боги не приняли ее. Более жалкой участи и не придумаешь, - резко оборвал ее Лейф. Он знал, как относились к Ольжане ее соплеменники, не раз замечал их осуждающие взгляды, будто даже ее дети были виноваты в том, что боги побрезговали ею давным-давно.
- Зато она видела Подземный город и… братьев-ветров.
- Но она ничего об этом не помнит, как и все остальные, кто туда спускался.
- А я бы запомнила.
- Зачем тебе это? Не уж-то на кого-то из деревни запала? Маленькая ведь еще совсем. Рано тебе, - так не шедшим ему назидательным тоном ответил Лейф, пожалуй, впервые пытаясь сыграть роль старшего брата, в обязанности которого входил присмотр за младшими детьми.
Леси нахмурилась.
- Ну что за глупости, фу! – поспешила отмахнуться она, но про себя задумалась о том, почему ей так хочется последовать за таинственным всадником.
Этот взгляд… ну хоть еще один разочек снова ощутить это странное чувство, как будто тело обволакивает мягкой пуховой периной, а внутри становится так легко и радостно, и ни единой мысли в голове о том, что было, что будет… что должно быть. Как будто существуют только эти глаза, а больше ничего значения не имеет. Может, это и называют любовью? Леси не знала, а у старших спрашивать не хотелось.
- Так зачем? – подозрительно разглядывая ее, поинтересовался Лейф. «А ведь и правда, взрослеет девка. Еще лет пять и будет первой красавицей в Ветревке, как мать когда-то. Вот тогда действительно глаз да глаз за ней нужен будет, чтобы не свели».
- Просто, любопытно, - пожала плечами девочка и поспешила обратно в дом, опасаясь дальнейших вопросов.
«Странная она», - думал про себя Лейф, остервенело кромсая полено. – «После того, что я с ней сделал, бояться меня должна и ненавидеть, а она вроде наоборот потеплела. Единственная со всей семьи разговаривает… И от этого еще гаже. Ну почему она такая хорошая, почти совершенная? Ни один дайни не должен быть таким».
Леси попробовала отвар, остывавший на столе в большой глиняной кружке, и поднесла его к постели матери. Ольжана, с трудом преодолевая бессилие, повернулась на бок и приняла лекарство. Одеяло закасалось, и Леси заметила маленький коричневый мешочек на тонком кожаном ремешке у нее на шее. Как странно, ведь именно такие были у девушек во время праздника середины лета. Почему она раньше никогда его не замечала?
- Мама, расскажи про Подземный город, - как бы невзначай попросила девочка. Ольжана встревожено посмотрела на дочь.
- Это подземный город вечной молодости, где живут боги. Вайспута знает эту историю лучше меня, да и рассказывала тебе не раз.
- Я не о легенде, а о том, как ты ходила туда в день летнего солнцестояния, когда тебе было шестнадцать лет.
- Я практически ничего не помню, как и все остальные.
- Ну, хоть что-нибудь. Как шла через Заповедный лес в белом свадебном платье с такими же девушками из других деревень, как кружила хоровод на огромной поляне вокруг черной ямы, как прыгала туда…
- Стой, а откуда ты все это знаешь? – подозрительно спросила мать. – Это шаман из красной хаты рассказал?
- Нет, я сама видела… случайно, когда в лес бегала, - простодушно призналась девочка. От больной матери скрывать что-то было неприятно и тяжело.
- И что было дальше?
- Я попыталась прыгнуть следом, мне стало любопытно, что там внизу, но яма меня не пустила, - грустно ответила Леси. – Дед Жаром сказал, что без жребия с руной мне туда не попасть. Поэтому я подумала, может, ты сможешь что-то вспомнить про Подземный город и… братьев-ветров.
- Опять братья-ветры, да? – снисходительно улыбнулась Ольжана. – Мне следовало догадаться. Ну что ж, садись, расскажу тебе, что знаю. Землепашцы живут совсем не так, как Охотники, веселее, спокойнее и уж куда как безопаснее, чем твой отец и братья. Земля досыта кормит их, одевает и греет. Но за это благоденствие в давние времена боги взяли с них клятву – в день, когда в семье рождается девочка, отец должен отсидеть ночь в красной хате, вознося небесным благодарственные молитвы, а когда первые лучи солнца коснутся земли – вытянуть из ларца жребий для новорожденной. Маленький камушек, пустой или с руной, определяет судьбу девушки.
Вместе со мной в селе родилась еще одна девочка. Ее отец вместе с моим тянули жребий вместе. Моему выпала пустышка – значит, в невесты богам я не предназначалась, а второму достался камушек с руной «исаз». Она выпадает редко и считается очень несчастливой – чтобы боги приняли тебя с этой руной, надо быть совершенной во всем: красоте, разговоре, уме, танцах и пении, хозяйстве – словом лучшей из лучших; иначе тебя отвергнут, как недостойную. Тот дайни был в отчаянии от горя, понимая, как участь ждет его дочь. Ведь если боги не примут ее, то и среди дайни ей не найдется места. Мой отец в молодости, чего греха таить, был не лишен тщеславия и предложил обменяться жребием, самонадеянно полагая, что его хорошенькая дочурка сможет стать лучшей и преодолеть злой рок руны «исаз».
Я ничего об этом не знала до своего дня Венчания. Помню, как радовалась, что оказалась среди избранных, которые попадут в Подземный город и встретятся с богами, как решительно прыгала вниз в темную неизвестность, уверенная, что вернусь с благословением и начну счастливую жизнь. А потом… потом я очнулась посреди все той же поляны совсем одна. Я зябла в темных предрассветных сумерках, а в груди нарастало чувство неизбывной горечи. Я хоть и не помнила, как меня отвергли, но знала это, как знаю, что вы все мои дети. Отвергли, несмотря на то, что я считалась первой красавицей и рукодельницей в Ветревке, на то, что мой отец был шаманом – самым уважаемым дайни в селе, на то, что я так хотела, так старалась быть лучшей.
Я боялась идти домой, думала, отец ударит, заругает, а он… Он как увидел меня зареванную у порога дома, не решающуюся даже постучать, сразу постарел лет на двадцать. Как будто вина обрушилась ему на плечи и пригнула к земле. Он плакал вместе со мной, ползал на коленях, просил прощения. Но разве же это могло мне помочь, ведь все село отвернулось от меня. Ни один парень даже в мою сторону не заглядывал. Так бы и зачахла в девках, кабы не ваш отец…
Тут Ольжана замолчала и потупилась. И все равно не удалось от судьбы спастись. Зачахла, нелюбимая, не любившая…
Так они и сидели молча – мать, облокотившись на подушки, и дочь, опершись о деревянную стену, думали каждая о своем, и мысли их не встречаясь, в одиночестве скитаясь по потёмкам собственных душ.
Закончился первый месяц осени. Лейф окреп настолько, что отец, наконец, пустил его охотиться вместе с остальными мальчишками. Дэйхен хотел взять с собой Леси, считая, что она уже достаточно взрослая, чтобы выезжать в небольшие походы, но тут Ольжана воспротивилась так, что, казалась, хворь ее совсем ушла, будто и не было ее. Кричала на весь дом, что не отпустит, не позволит погубить еще одно чадо. Даже землепашцы в Ветревке слышали. Сбежались поглазеть-послушать, да только Жаром их мигом разогнал, пристыдив, напомнил, что праздное любопытство у небесных не в почете.
Продолжавшийся целый день скандал удалось замять только Вайспуте. Она отвела сына в сторонку и тихо шепнула ему на ухо: «Отправляйся без Леси. А жене твоей совсем недолго осталось, пусть с миром уйдет, чтоб не легло на нас ее проклятье предсмертное».
Дэйхен испуганно сглотнул и поморщился. Перевел взгляд на бледную, с залегшими под глазами глубокими тенями, тощую, немощную женщину, которую в молодости он так отчаянно любил. Сердце сдавила жалость. Что с ними стало? Почему все вышло так плохо? Права, видно, была мать, когда говорила, что не будет счастья у охотника с землепашкой, не станет она хорошей женой, не поймет, не поверит, никогда не будет с мужем за одно, только пилить и упрекать… пусть даже так, укоризненным взглядом, в напрасно загубленной молодости. Не разделит горе потери ребенка, оставив одного в пучине отчаяния. И будет тихо умирать, отравленная собственной желчью.
И все же… он жалел ее. Не хотел отпускать, боялся, привык, хотя и не было между ними уже ничего с рождения дочки. Просто смерть – это всегда ужасно – единственный зверь, которого победить нельзя. А стоило бы… стоило.
Так мужчины и уехали, молчаливые, угрюмые, не оглядываясь на вышедших на крыльцо проводить их женщин. Один Лейф посветлел лицом и расправил плечи, как будто с него свалился тяжелый груз. Он ехал впереди, нетерпеливо пихая коня ногами, чтоб тот прибавил ходу и унес, наконец, из опостылевшего заключения.
Вспышка гнева окончательно подкосила Ольжану. Через несколько дней она совсем захворала. Свет в глазах начал медленно тухнуть, чтобы угаснуть навсегда. Вайспута побежала в лес, чтобы найти какую-то редкую чудо-траву, которая могла бы прибавить невестки силы и продлить хоть ненадолго ее непростительно короткую жизнь. Леси осталась одна с матерью – отирала бледное лицо тряпкой, смоченной в бодрящем отваре, поила водой, потому что бабка настрого запретила давать лекарства, боясь, что Ольжана заснет прежде, чем та успеет вернуться из лесу.
Мутная пелена тумана начала заволакивать взор дайни. Последние силы оставляли ее, и она с горечью понимала, что это конец. Всего пару часов и все… Тьма Подземного города, забвение и тягостное ожидание поворота колеса Дхармы, когда ее душе будет позволено возродиться вновь. Самое горькое, что для детей она уже не сможет ничего сделать. Мальчишки сильные, они смогут противостоять отцу и выбрать свой собственный путь, который, дадут боги, принесет им счастье и умиротворение. А вот Леси… не женское это дело по оврагам да буреломам бродить, выслеживая зубастых тварей. И этот дар… почему остальные не замечают, как он высасывает ее силы? Пекутся только о себе, о чести рода, а на нее им плевать. Ведь всякая девочка, как нераскрывшийся бутон, желает расцвести и стать женщиной, женой, матерью. Ольжана не хотела, чтоб Дэйхен со свекровью лишили Леси этого счастья. Но как помешать им? Ольжана посмотрела на дочь, которая снова залезла на лавку у окна и неотрывно смотрела на пустую дорогу, как будто кого-то поджидая.
Закат. На закате братья-ветры возвращаются в Подземный город. Ольжана нащупала под рубашкой мешочек с руной.
- Леси! – позвала она.
Девочка нехотя оторвалась от окна и подошла к матери.
- Послушай, я умираю.
- Нет, бабуля пошла в лес за травой. Она скоро вернется и вылечит тебя, - заверила ее Леси.
- Это не поможет, - Ольжана коснулась щеки девочки тыльной стороной ладони. – Я чувствую, что мой час вот-вот настанет. Вайспута не успеет. И, может, это к лучшему. Давно пора.
- Не говори так, - расстроилась дочь. Сейчас мать очень напоминала ей Рейка. Он вот также ушел, несмотря на всех их усилия. Почему боги так жестоки к ним? Почему отбирают родных и близких?
- Я говорю правду. Землепашцы, в отличие от Охотников, всегда говорят только правду. Так нас воспитывают. Послушай, - она сняла с шеи мешок с руной. – Отец хочет сделать из тебя Охотника, но… я вижу, что эта ноша не для тебя. Я хочу, чтобы ты жила, как землепашка, вышла замуж, родила детей.
Леси молчала. Ей этого вовсе не хотелось. Единственным ее желанием было вновь увидеть синие глаза таинственного всадника.
- Возьми, это тебе поможет, - Вайспута протянула ей свой неиспользованный жребий. Леси открыла было рот, но потом снова закрыла, не найдясь, что сказать. – Когда тебе исполнится шестнадцать в самую короткую ночь отправляйся на Священную поляну. Прыгни в яму – на этот раз она тебя пропустит. Тогда отцу не удастся больше распоряжаться твоей судьбой – она окажется во власти богов.
- Но… - хотела было возразить девочка, но мать приложила палец к ее губам, прося помолчать.
- Я знаю, у тебя все получится. Ты удачливее меня и сильнее, а когда подрастешь, красавицей станешь всем на загляденье. Они тебя обязательно примут, не смогут не принять, - Ольжана прикоснулась губами ко лбу дочери. Они были холодными как лед. – Обещай, что выполнишь мою просьбу и вырвешься из этого дома. Ведь ты хочешь быть счастливой?
- Да, - с готовностью ответила Леси. «Я буду самой счастливой, когда снова увижу эти глаза».
- Держи, да только никому не показывай, особенно отцу с бабкой, а то отберут, - девочка взяла мешок из протянутой руки матери и спрятала его за пазуху.
- Мама, ты замерзла? – встревожено спросила Леси. - Погоди, я принесу тебе еще одно одело и налью горячей воды.
Ольжана медленно кивнула. Девочка умчалась на поиски шерстяного одеяла. Оно лежало на чердаке, а старый засов на люке совсем проржавел. Леси пришлось повозиться, чтобы его открыть. Одеяло оказалось пыльным, поэтому девочка побежала вытряхивать его на улицу, а когда вернулась, поняла, что Ольжана уже не дышит. Бесполезное теперь одеяло выпало из руки девочки. Она громко всхлипнула, но не заплакала, не смогла – последние слезы пролила, когда хоронили Рейка. Протянула руку, закрыла блеклые глаза и натянула на голову покрывало – так делала Вайспута, когда умер брат.
Леси поднялась и будто в тумане начала медленно надевать башками и тулупчик. Вышла на улицу, бросила короткий взгляд на догоравший закат и пошла в красную хату – искать в лесу Вайспуту в потемках не было никакого толку, только сама бы заблудилась.
Дед Жаром как раз запаливал лучину у алтаря, когда Леси тихонько проскользнула внутрь. Она, ничего не говоря, подергала старого шамана за рукав и поманила за собой. Тот, испуганно глянув на усталые опухшие глаза девочки, не стал ничего спрашивать, а просто поспешил за ней.
Дойдя до дома охотников, шаман застыл на пороге, как будто страшился оказаться под крышей чужаков, ведь не приглашали его сюда никогда, и рады его непрошенному визит вряд ли будут. Леси нахмурилась, не понимая вставшей перед ним дилеммы. Переступая через себя, он все же преодолел порог и вошел внутрь. В неровном свете заглянувшей в окно луны он увидел смутные очертания лежавшего на кровати тела, укрытого цветастым тканым одеялом. Жаром снова застыл, а потом медленно двинулся к нему неверно ступая на негнущихся ногах, дрожащими руками снял с головы покойницы покров и повалился на колени, как подкошенный. Он долго баюкал на руках голову дочери и неустанно причитал о своей вине перед ней.
Леси было не по себе от вида слез такого старого мужчины. У охотников они считались проявлением слабости и незрелости. Но он ведь был землепашцем, видно, для них ничего зазорного в таком выражении эмоций не было. Поэтому Леси тихо притаилась в своем уголке на лавке у окна и смотрела на пустую ночную дорогу. Голова ее снова сделалась пуста, а мысли бродили по закоулкам сознания, путались и исчезали, не достигнув поверхности. А туда, на самый верх неспешно, но упорно лезла лишь одна, странная, бредовая, совсем не подходящая.
- Почему они не выходят ночью? – наконец, она прорвалась и обрела плоть.
- Что? – странный вопрос выбил старого шамана из колеи и на мгновение заставил забыть о своем горе.
- Братья-ветры… почему они не выходят ночью? Почему оставляют нас в самый страшный час? – повторила свой вопрос Леси.
- Не знаю, - обескуражено ответил Жаром. Он никогда об этом не задумывался. – Наверное, тоже темноты боятся …
- Охотники не боятся темноты, неужели боги трусливее их?
Жаром тяжело вздохнул, не найдясь, что сказать. Молчание затягивалось. Леси продолжала пристально смотреть на него, ожидая ответа, но поняв, что это бесполезно, разочарованно отвернулась к окну.
- Бабуля возвращается, - тихо сообщила она и пошла встречать.
Жаром хотел было встать и уйти, опасаясь гнева старой знахарки, но мертвая дочь будто не отпускала его, крепко привязав к своему смертному одру. Вайспута, опираясь на плечо внучки, не спеша шла через двор к дому. Устала старуха по лесным кочкам весь день скакать да в самые темные ямы спускаться, чтоб заветную траву найти, да только напрасно все оказалось – не успела она – Ольжана раньше отмучилась. И быть может… быть может оно и к лучшему. Настрадалась бедняжка перед смертью. Жаром ужаснулся от подобных мыслей. Видно, сам дом чужаков их навевает.
Вайспута вместе с внучкой, наконец, вошли в распахнутую дверь. Бабка недовольно покосилась на жреца землепашцев, но ничего не сказала – сразу покойницей занялась. К утру надо было невестку к похоронам подготовить. Нельзя, чтобы мертвое тело в доме дольше одной ночи задерживалось, иначе колесо Дхармы остановится и душа неупокоенная вечно скитаться будет, к месту своей смерти привязанная. Да и мужчин, как назло, в ближайшее время ожидать не приходилось, а вдвоем с восьмилетней девчонкой им тело никогда к топям не снести. А этот Жаром, пусть и старик, но еще крепкий – поможет, куда денется – его ведь плоть и кровь на смертном одре лежит.
Как только запылала заря на небосклоне, Леси стремглав помчалась на лесную опушку возле Священной поляны, где в прошлый раз видела голубые могильные цветы. Неприхотливые паладинники цвели очень долго начиная с первой весенней оттепели, когда снег только-только начинал сходить с пригорков обнажая стылую землю, и до того срока, как зима снова укрывала ее плотной белой периной в самом конце осени. Поэтому девочка не боялась, что не найдет их, ведь их срок еще не прошел. Собрала целую охапку, как бы в искупление вины перед братом, которого хоронили без цветов. Из половины сплела толстый венок на голову матери, а второй укрыли тело поверх савана и осторожно спустили с носилок в трясину. Болото долго не хотело принимать Ольжану – чувствовало в ней чужую. Нехотя, нарочито медленно тело, подчеркнутое яркими погребальными цветами, опускалась на дно, а мертвая женщина укоряла последним взглядом своих мучителей. Жаром не мог сдержать слез и ежеминутно отворачивался, чтобы Вайспута не сопела на него, недовольная тем, что он подает плохой пример внучке. Леси молча теребила повязанный на кожаном шнуре вокруг шеи мешочек. Шестнадцать, дождаться, когда ей исполнится шестнадцать…
Прошло сравнительно немного времени – всего две недели – прежде чем Дэйхен с сыновьями вернулся домой с охоты. Игры особой не было, да и демоны по большей части разбежались или залегли в берлоги. Зима, судя по всему, грядет тяжелая, холода лютые. Ни буран, ни вьюга не пугали охотников – они умели выживать даже в самые трудные времена. Да и делов всего – выстоять лютый месяц, а до него еще срок большой есть, можно подготовиться получше.
Виду, что гибель жены его опечалила, Дэйхен не показывал, только стал больше хмуриться и подолгу молча глядел на пустую постель у печки. Мальчишки наоборот сильно расстроились, что даже проводить мать в последний путь не смогли. Особенно сильно переживал Лейф, который был привязан к ней больше других, и в глубине души винил себя в том, что разочаровал ее, когда пытался выместить свою злобу и обиду на мир на младшей сестре.
Леси, как ни странно, будто в себя пришла после смерти Ольжаны, а до этого она во сне жила. Щеки ее порозовели, налились румянцем, глаза засверкали, словно чистой воды диаманты. Да и вытянулась девочка на целую ладонь. «Пришло ее время», - решил Дэйхен. – «Сейчас точно».
Дэйхен отправил мальчишек охотиться самостоятельно, впервые доверив игру старшему сыну, видя, как сильно упал его дух после происшествий с Рейком и Леси. Отец надеялся, что мальчишка все же вынес что-то из своего печального опыта, понял, как важно с ответственностью подходить к возложенным на него обязанностям и следить за тем, кто находился у него в подчинении. Только так можно было стать хорошим предводителем.
Мальчишки направились на юго-восток, где всегда водилось много дичи, а демоны встречались не так часто.
Дэйхен же полностью посвятил себя воспитанию дочери - начал брать ее в лес, ненадолго – день-два самое большое. Учил из короткого лука стрелять, лошадь по узкому краю обрыва проводить, да скакать во весь опор через кручи и поваленные деревья перелетая, зверья разного искать, по солнцу и звездам ориентироваться. Много всякого полезного. Понял тогда Дэйхен, почему мать его так девочку хвалила, ведь та схватывала любую науку на лету. Да и лес, кажется, с радостью принимал ее, да не как гостя, а как свою родную. Говорил с ней, отрывая все свои тропинки, вел всегда куда нужно, коротким путем, обминая опасные места. Зверье ее слушалось, точно мысли читало, а ветер… Ветер пел вместе с тугой тетивой лука, направлял стрелы прямо в цель и защищал девочку, будто она его дитя родное, а не Дэйхена. Видно, без магии имен Сумеречных здесь не обошлось. Ходили слухи, что те, кого они нарекали при рождении на своем данным им еще богами в глубокой древности языке, теряли связь с породившим его кланом дайни и оказывались под покровительством первобытных стихий, приобретая способности видеть и слышать то, что недоступно другим.
У Лейфа тоже был этот дар, Дэйхен давно его заметил. Знал он и о тайной страсти мальчика податься в Сумеречные и навсегда покинуть родные края. Быть может, так оно и к лучшему. Дома на его первенце рубашка горела, он напоминал запертое в клетке дикое животное – рычал, бросался на прутья, сам себя уничтожал. Надо бы его отпустить на волю от греха подальше, да, на следующий год обязательно. Может, найдет там за горизонтом свое счастье или хотя бы покой…
Вайспута тоже много занималась с Леси – учила ее петь, да не так, как раньше, а голосом ветром управлять, чтобы не отдаваться полностью его власти, как это случилось с Лейфом, но самой быть хозяйкой положения, и не истощать себя во время пения. Но для этого нужна оказалась еще и выносливость, а она приходила только с опытом – каждый раз девочке удавалось удерживать силу ветра все дольше и дольше, прежде чем она чувствовала, что достигала предела.
Удивительное дело, но Леси начинало нравиться все это обучение, пение... и охота. Пожалуй, охота ей нравилась больше всего – бешеная скачка, стремительное преследование, запах еще горячей крови. А все эти бесконечные связанные в тугой узел тропинки, бескрайние просторы полей, таинственные тенистые чащи леса и ветер, играющий, шепчущий, ласковый и любящий – все это принадлежало ей безраздельно. Свобода. Теперь Леси понимала, о чем говорил Лейф. Дома они были заперты в четырех стенах с довлеющими над ними родительскими проблемами, разногласиями между землепашцами и охотниками, глупыми повседневными заботами и прочим, зыбким, ненужным, наносным и глупым. Здесь же всего этого не существовало. Был только зверь и охотник. Для них значение имела только игра. Стремительная, живая, щекочущая нервы и…
Нет, все же было то, о чем она сожалела – больше не было времени сидеть у окна и ждать, пока по дороге вдоль леса пронесется четверка чудесных всадников. Может, поэтому взрослые не могут их видеть – у них просто нет на это времени. Леси боялась утратить эту способность, поэтому каждый день, когда первый и последний лучи солнца касались земли, она крепко сжимала в руке мешочек с руной, вспоминая глаза спасшего ее всадника, страшась забыть, как забывали спустившиеся в Подземный город землепашки.
Осенние месяцы пролетели незаметно, словно и не было их вовсе. Наступило долгое предзимье. Заморозки и оттепели беспрестанно сменяли друг друга. На третью неделю бесснежного месяца Дэйхен присоединился к сыновьям, взяв Леси на ее первую настоящую охоту. На этот раз они двинулись на север. Ехать приходилось весь световой день – семь-восемь часов, и лишь под вечер выходить на охоту.
Охотники, привыкшие к темноте, видели намного лучше землепашцев, да и ночью многие звери теряли бдительность, и поймать их было куда проще. Демоны почти не встречались – лишь однажды им удалось застать стаю хохотунов-кишкомышцев возле туши дохлого оленя. Выглядели они крайне изможденными – ребра торчали из-под плешивой подранной шерсти, клыки наполовину обломанные… Они даже хохотать толком не могли, лишь подвывали да поскуливали, когда со всех ног удирали от согнавших их с места охотников.
Лес тоже стал странным, тихим, не как спящий, а как мертвый дайни. Даже белоснежной периной от холодов укрыться забыл, так и стоял, обнажив корявые сучья вековых деревьев в мрачном безмолвии. Наглые вороны деловито сновали по ветвям и хмуро глядели на бредущих по дороге путников.
Они остановились на ночлег на большой поляне у дороги. Бейк и Мейр напросились изловить чего-нибудь на ужин. Скорее всего, ворон, потому что больше ничего здесь не было. Дэйхен решил отправить Леси на разведку вместе с Лейфом, хотя в глубине души все еще не до конца доверял ему. Мальчишка это чувствовал, и заметно было, насколько сильно это его задевает. Чтобы вырваться из порочного круга, надо было доказать себе и в первую очередь Лейфу, что тот изменился, извлек урок из произошедшего и… присмотрит за сестрой во время опасного задания несмотря на свои личные к ней чувства.
Скрепя зубы, отец распорядился, чтоб дети ехали вперед посмотреть, не шастают ли поблизости демоны, чтобы не оказаться захваченными врасплох во время сна. Лейф воспринял это задание с ожидаемой опаской. Он нарочито аккуратно помог сестре спустится с лошади, хотя помощь была ей абсолютна не нужна, тщательно проверил, чтобы она взяла все необходимое для разведки, и только тогда повел ее за собой в глухую чащу.
Они долго петляли между деревьев, проползли на коленях сквозь густой подлесок, когда пришлось обходить поваленные непонятно чем или кем деревья, пока не вышли на едва заметную извилистую тропку, которая вывела их к замерзшему озеру. С берега они заметили очертания каких-то странных предметов посреди ледяной глади.
Лейф нашел палку потолще и постучал ею по льду, чтобы проверить прочность. Леси настороженно выдохнула:
- Не ходи! Ты чувствуешь?
- Да. Смотри, за озером какая темень. Даже звезд не видно. И вороны, до этого они были повсюду, а здесь ни одной нет. И тихо так… - ответил Лейф, считая невозможным врать ей в таких обстоятельствах.
- Не тихо, - прошептала девочка. – Совсем не тихо. Ты их слышишь?
Лейф поморщился. Ему действительно чудился какой-то странный шепоток на краю сознания. Пожелай-пожелай-пожелай и мы поможем. Нет, он не слышал этих слов, просто каким-то образом знал, что они говорили.
- Оставайся здесь, - коротко бросил Лейф сестре, спустился на лед и медленно направился к привлекшим их внимание силуэтом. Леси, затаив дыхание, смотрела на черное небо вдалеке. Лейф остановился возле своей цели и присел на корточки. Тьма впереди него пришла в движение. Заметившая это Леси сорвалась с места и помчалась к брату, не обращая внимания на опасно трещавший под ее ногами лед.
- Тише! – предостерегающе крикнул ей брат. – Это всего лишь мертвые ноггловские жеребята, недокорм, холод, но… странно, их тела выглядят так, как будто они мертвы, по меньшей мере, месяц, но я уверен, что озеро не могло замерзнуть раньше, чем неделю назад. Как же они оказались здесь?
- Лейф, я не думаю, что они умерли своей смертью, - стуча зубами, сказала Леси, продолжая неотрывно смотреть вперед. – Их убили тени!
- Что? – Лейф оторвал взгляд от мертвых тел.
Что-то двигалось на них прямо из-за обрамляющей озеро кромки леса, то, что они вначале приняли за тучи. Только тучи не пожирали все, что попадалось им на пути, не выпускали тонких щупалец, не делились на громадные шары, и не ползли, низко стелясь по земле, будто тени…
- Бежим! – завизжала Леси и, потянув брата за руку, бросилась наутек. Угольно-черные щупальца ринулись за ними. В этот момент Лейф понял, что хочет эта неведомая тварь. Выпить, высосать из тела жизнь и вырвать душу, чтобы обратить ее в одного из солдат своего легиона, Легиона Теней. А этот шепоток… он призван сбить жертву с толку, усыпить бдительность, пока мерзка гадина будет пожирать ее изнутри. Надо сражаться. Охотники не бегут, а сражаются, но как сражаться с тенью, ведь у нее даже тела нет?
Дети уже почти добежали до берега, когда лед хрустнул, и нога Лейфа угодила в полынью. Он споткнулся и упал. Леси остановилась и обернулась на звук.
- Беги, спасайся! – крикнул ей брат. Тени были уже совсем рядом. Лейф со всей силы дернул ногу, пытаясь высвободится – острые края жгучим холодом оцарапали лодыжку, но отпускать не собирались. - Да не стой же ты!
Но Леси не сдвинулась с места. Набрав в грудь побольше морозного воздуха, так, что внутри все закололо иголками, она запела. Ветер тут же ответил ей, грозным ревом нарушив зловещую тишину. Тени на мгновение замерли, оценивая опасность, но потом снова двинулись на детей.
- Это не поможет, уходи! – в отчаянье закричал Лейф, но девочка его не слышал – все ее внимание было поглощено пением.
Ветер начал хлестать по теням с неистовой яростной силой, отгоняя прочь. Они озлобились, вступили в битву с невидимой стихией. Пение выжимало из Леси все соки. Лейф видел это, видел, как она из последних сил берет высокие ноты, как пение срывается в отчаянный крик, который резко прерывается, когда колени девочки начинают подкашиваться. Дошедшее до высшей точки отчаяние придало Лейфу силы. Он что было мочи дернул ногу, подламывая лед вокруг, и подался вперед, подхватывая сестру на руки, прежде чем она успела рухнуть на мерзлую землю без чувств. Ветер еще некоторое время продолжал слабое сопротивление, но без поддержки вскоре затих, освободив дорогу хищным щупальцам.
Лейф бежал, не обращая внимания на боль и сочившуюся внутрь ботинка кровь с порезанной ноги, на холод и на то, что ноша на его руках с каждым шагом становилась все тяжелее. Знал, что стоит ему остановиться, как тени сожрут их. Но дыхание все больше сбивалось, изо рта вырывались клубы белесого пара, сердце бешено колотилось, грозя вот-вот выскочить из груди.
- Поставь меня, - едва слышно попросила Леси. – Я смогу идти сама.
- Ты не сможешь двигаться достаточно быстро – тени догонят нас, - возразил ей брат.
- Если ты упадешь от усталости, они догонят нас еще быстрее, - он не нашелся, что ответить, поэтому согласился отпустить ее, чтобы посмотреть, хватит ли у девочки сил бежать.
Леси несколько мгновений неподвижно стояла на земле с закрытыми глазами. Потом открыла их и вопросительно посмотрела на брата:
- Чего стоишь? Ходу!
И они снова побежали, продираясь через гущар, разрывая в клочья штаны, перелезали через поваленные деревья, и дальше во весь опор неслись по узенькой тропке до лагеря, где путеводной звездой горел, потрескивая сосновыми ветками, костер. Пахло копченым мясом – видно, близнецам удалось кого-то подстрелить, но полакомиться горячим ужином им вряд ли получится. Дэйхен первый услышал спешные шаги на дороге и пошел встречать.
- Что случилось? – встревожено спросил он, глядя на задыхающихся от бега детей.
- Там… у озера… тень… - с трудом переводя дыхание, отвечал Лейф. – Она убивает все живое и никакое оружие ее не берет.
- А Леси? – отец перевел взгляд на девочку. Та согнулась пополам, жадно глотая ртом холодный воздух.
- Мое пение задержало их ненадолго, но… у меня не хватило силы их остановить, - сокрушенно призналась она.
- Значит, тебе нужно больше заниматься – вырабатывать выдержку, вместе с ней и силу. Тогда все получится, - нарочито спокойно говорил Дэйхен, хотя сам тоже ощущал смутное беспокойство, как предчувствие приближающейся опасности. Но не стоило пугать детей еще больше.
- Отец, ты не понимаешь, надо бежать, - Лейф был на грани паники. Он слишком хорошо помнил, как стелящиеся по земле щупальца лизали его пятки. - Тень идет прямо на нас! Если мы не уберемся отсюда, то нас постигнет участь хуже смерти.
- Не говори глупостей, хуже смерти нет ничего, - оборвал его на полуслове отец. – Бейк, Мейр, собирайте вещи, мы возвращаемся домой. И живее.
Они загнали лошадей в мыло, но успели добраться до Ветревки на исходе четвертого дня. На подъезде к селу охотники услышали разносящийся по округе мерный стук оповещающего об опасности набата. Дэйхен нахмурился и повернул лошадей к дому. Навстречу вышла Вайспута, встревоженная, с непокрытой головой.
- Как хорошо, что вы вернулись! – обрадовалась она. – Пару дней назад к землепашцам юродивый приходил. Седой весь, хотя на вид совсем еще мальчик. Глаза у него страшные разноцветные – один голубой, другой зеленый. Говорил странно, вроде как обычный дайни, а пробирало так, будто перед тобой дух всесильный вещает. Что-то про тень, которая накроет наши земли и подарит вечную благость тем, кто примет ее так, как принял он. Жаром так разгневался, как эти слова услышал. Никогда его таким не видела, даже когда Ольжану у него сватали. Схватил палку и начал колотить – мужики насилу его оттащили. А он все кричал: «Изыйдь, нечистый! Не смей отравлять нас своими лживыми речами. Никогда не встанем мы под знамена Легиона Теней!» Совсем умом, видать, тронулся после смерти дочки. Только ему никто слова поперек сказать не смеет – шаман все-таки. Юродивого выгнать пришлось. Правда, кое-кто ему поверил. Пару семей даже вслед за ним отправились. А Жаром приказал в набат бить. Видно, тоже в те басни поверил, хоть вида не подает.
Дети за спиной отца испуганно переглядывались, а Дэйхен хмурился еще больше.
- Боюсь, матушка, правда это, а не басни, - наконец, сказал он. – Надо с Жаромом парой слов перекинуться. Ополчение собрать, чую, придется битву в своих стенах давать, такой сильный этот новый неведомый враг.
Он бросил поводья коня матери, а сам не заходя домой, направился в красную хату. Леси увязалась за ним – слишком боязно было в неведении оставаться. Молельный дом оказался до отказа заполнен дайни. Здесь собралась вся Ветревка от мала до велика: косматые старики, горбатые старухи, усатые дядьки, женщины с малыми детьми – все были здесь. Лавки вынесли на улицу, чтобы места больше было, а сами уселись на полу, расстелив одеяла. У алтаря чадили свечи. Воск струйками оплывал с желтых башенок, образовывая внизу причудливые фигуры. Землепашцы молились молча, про себя. Только когда распахнулась дубовая дверь, и послышались тяжелые шаги, все дружно обернулись и с любопытством смотрели на незваных гостей. Жаром, сидевший у алтаря на пятках, расставив колени в стороны и сложив руки на груди, встал и двинулся на встречу зятю.
- Хорошо, что вы пришли. С севера двигается большое лихо, - начал шаман, но Дэйхен оборвал его властным жестом.
- Знаю, мы только что оттуда. Видели трупы животных – из них все жизненные соки выпили, а следом двигалась тьма. И не та, ночная, которая служит верным соратником всем охотникам, а другая, жуткая, чуждая, непроглядная. В одиночку мы с ней драться не решились – нас слишком мало, но вместе с вами мы смогли бы дать ей отпор.
- Отпор? Дэйхен, ты в своем уме? - с жаром возразил старик. - Мы – землепашцы, в жизни в руках оружие не держали. Мы не умеем сражаться. Да и как сражаться против тени? Она ведь бесплотна. Остается только уповать на богов. Мы собрались здесь, чтобы помолиться, быть может, они услышат десятки голосов слитых воедино и выручат нас. Здесь в освященном месте под их защитой мы переждем опасность. Присоединяйтесь и будете спасены вместе с нами!
Дэйхен скрипнул зубами от негодования.
- Никогда, старик, никогда не предлагай охотнику отсиживаться в красной хате, ожидая спасения. Это не наш путь. Мы примем бой и спасемся, наша отвага и наше оружие выручат нас, а не ваши молитвы!
- Нас ничего не спасет, - сказала Леси, выглядывая из-за спины отца.
Дэйхен схватил ее за плечи и хорошенько тряхнул.
- Что ты такое говоришь? – закричал он.
– Наше оружие бесполезно против тени, а молитвы… - она перевела взгляд на деда. - Никто их не слышит, а если и слышит, то не ответит. Боги не покидают Подземный город ночью.
Дэйхен выпучил глаза, силясь понять, откуда девочка все это взяла, а Жаром дрожал, как осиновый лист.
- Не смей терять надежды, слышишь?! – придя в себя, сказал ей отец.
- Она умерла!
Леси вырвалась из его рук и побежала по дороге к лесу. Скорее, пока не село солнце. Вот уже и топот слышен. Четверка поджарых лошадей несется к Священной поляне. Из ноздрей клубами валит пар, будто внутри горит настоящий огонь. Плащи всадников развиваются по ветру.
- Стойте! – изо всех сил закричала Леси и бросилась вслед за ними. – Остановитесь! Не бросайте нас!
Бежала, пока не упала от бессилия. А они даже не взглянули на нее. Продолжили свой путь, как будто не было ее, как будто она уже мертва. Леси свернулась клубочком на мерзлой земле и тихо плакала, пока ее не нашел отец.
- Идем, - ласково гладя ее пушистые светлые волосы, сказал он. – Если мы продержимся до утра, то боги землепашцев спасут нас.
Леси медленно кивнула и последовала за отцом.
Охотники плотно прикрыли ставни, заткнули все щели, забаррикадировали дверь. Собрали все оружие, что было в хозяйстве. Бейк и Мейр с луками и короткими мечами дежурили у двери, Вайспута затаилась на лавке у окна с заостренной на конце палкой и кинжалом у пояса, Дэйхен возле второго проверял, как его любимый рунный меч для охоты на демонов выходит из ножен. Лейф с Леси в центре спина к спине, каждый одинаково мрачный и испуганный. Дэйхен старался не смотреть на них, не думать, что они чувствуют, какое знание об этом новом демоне доступно им, что заставляет так сильно его бояться. Брат с сестрой одновременно вскинули головы и посмотрели на север. Донесся странный гул. Стены сруба заходили ходуном, с потолка посыпалась пыль и паутина.
«Начинается», - запоздало подумал Дэйхен.
В дом что-то ударило. Невидимый таран? Застучали ставни, готовые вот-вот сорваться с петель. А потом все смолкло.
«Не пробилось? Решило, что мы слишком крепкий орешек?»
Ответом послужил разнесшийся по всей Ветревке крик десятков голосов. А потом оборвался.
«Они умерли. А до рассвета еще так далеко».
Зловещую тишину нарушила Леси. Она судорожно пыталась сорвать что-то, висевшее у нее на шее, но потом вдруг остановилась и выпрямилась, будто кол проглотивши. Дом снова задрожал. Удар. Еще удар. Дверь разлетелась в щепки, вслед за ней отправились окна. Засвистели стрелы. С лязгом вылетели из ножен клинки.
- Пой, Леси, пой! – закричал Дэйхен.
И она запела, вкладывая в мелодию все накопившееся горе, отчаяние и страх. Она уже не молила ветер о помощи, не просила сражаться за нее, просто пела, ни о чем не думая, высвобождая все чувства, все эмоции, что были у нее внутри, растворяясь, забывая о боли, усталости, изнеможении, стараясь не видеть, как словно тряпичные куклы падали на пол близнецы, как палка бабушки переломилась пополам, и как черные щупальца овили ее тело, как замедлялись взмахи отцовского меча, как он из последних сил огрызался на атаки теней, и как шелковый шнур обмотался вокруг его горла.
Только Лейфа она не видела. Он крепко держал ее за руку, стоя за спиной, а другой крошил наступающие со всех сторон щупальца. Одно за другим, не останавливаясь до самого конца, пока его ладонь, наконец, не стала мертвецки холодной и не выпала из ее руки.
А Леси все пела. Теперь ее голос, казалось, жил отдельно от нее. Тело уже давно не слушалось, а высокая нота все звучала, звучала, не прерываясь. Но вот и она опала. Силы покинули тело девочки. Она рухнула рядом с Лейфом. Тени плотным кольцом сомкнулись над ее головой, наступая со всех сторон. Стало нестерпимо больно, а потом темно, и когда она уже чувствовала, как падает в бездну небытия, увидела вспышку, яркий росчерк на нестерпимо черном полотне.
«Светает», - была последняя мысль поющей.
Пылающие голубым светом мечи рассекли тень пополам, пронзили, разрушили, заставили отступить обратно на север, свернуть свои щупальца, затаившись на время у порождающей мрак червоточины на полюсе. Половицы скрипели под коваными подошвами высоких сапог.
- Ради чего мы так спешили, брат? – спросил светловолосый мужчина с прозрачными голубыми глазами, носком отпихивая от входа тело дайни. – Они все мертвы.
- А все из-за этого дурацкого запрета, - посетовал его спутник, такой же молодой, с волосами цвета воронового крыла и глубокими синими глазами. – Если бы не он, представь, сколько сел мы могли бы спасти.
- Это всего лишь дайни. Они рождаются и умирают, такова судьба смертных.
- Ты не понимаешь, их становится все меньше. Я постоянно натыкаюсь на мертвые поселения на севере.
- Тан, ты слишком много беспокоишься.
- А вы, кажется, не беспокоитесь совсем. Не станет дайни - некому будет нам поклоняться и мы канем в лету забвения.
- Этого никогда не будет.
- Посмотрим, Ар. Где-то здесь должна быть поющая, - темноволосый Тан неожиданно остановился у тела девочки и опустился на колени. – Гляди-ка, она еще жива.
Светловолосый выглянул из-за его плеча.
- Это ненадолго. Тень уже успела надорвать связь души с телом – видишь, какие у нее волосы седые стали? Видно, ей совсем недолго осталось.
- Жаль, она такая юная, - внимательно разглядывая ее кукольное личико, сказал Тан и засунул руку девочке под рубаху. Цепкие пальцы скользнули по ребрам и вонзились внутрь через кожу и кости. Мужчина закусил губу от напряжения, с силой поворачивая что-то в груди девочки.
- Тан, что ты делаешь? – встревожился его брат. – Отец будет сердиться.
- Пусть сердится, мне-то что? - безразлично ответил Тан, аккуратно отнимая руку от ребенка. С кончиков пальцев падали темные капли крови. – Я делаю то, что хочу. А сейчас я хочу, чтобы эта девочка выжила. Смотри, она приходит в себя!
Девочка слабо пошевелилась и открыла глаза, обвела взглядом лежавшие вокруг мертвые тела и мелко задрожала.
- Тише, им уже не поможешь, - ласково баюкая ее на руках, говорил Тан. Он чувствовал свою вину каждый раз, когда натыкался на разоренные тенями деревни, хоть и не знал, откуда явилась эта напасть. – Прости, мы не смогли прийти раньше.
Ар недовольно наблюдал, как брат возится со своей новой игрушкой. «И почему его все время тянет к этим смертным?» - про себя думал он.
- Как твое имя? – совершенно забыв об Аре, спросил Тан, убирая с лица девочки волосы. Она открыла рот, но оттуда не вылетело и звука. Девочка сникла.
- Потеряла голос? – нахмурился Тан. – После такого ужаса не удивительно. Не переживай, думаю, со временем он вернется. Просто надо подождать.
Девочка прижалась щекой к его рубашке из перьев и закрыла глаза. Он чувствовал, как бьется ее сердце, его собственное билось в унисон.
- Тан, ты еще долго собрался тут рассиживаться? Мне скучно, - нетерпеливо напомнил о себе Ар.
- Уже иду, - отозвался тот.
Коротко осмотрев дом, он нашел теплый тулупчик и сапоги для девочки, помог ей одеться, вынес на руках во двор и усадил в седло перед собой. Конь брата уже нетерпеливо стучал копытом о мерзлую землю. Наконец, всадники двинулись на юг, оставляя позади мертвое село. В воздухе медленно кружились первые снежинки. Начиналась зима.