Фидий начал свою творческую деятельность в знаменитый период истории Древней Греции. Еще шла греко-персидская война, потребовавшая величайшего напряжения сил всего народа, и главную роль в этой борьбе за независимость играли Афины – родина Фидия. После персидских войн Эллада переживала блестящее время, и весь уклад жизни тогдашней Греции благоприятствовал зарождению искусства высокого, преследующего идеальные цели. Надо было восстановить разрушенное персами, возвести новые храмы, которые служили бы памятниками недавно одержанной победы. Олимпийские боги представлялись теперь грекам как-то особенно мощными и милостивыми – во всем блеске своей возвышенной красоты и неотразимой силы. Все свои победы греки, естественно, связывали с покровительством и заступничеством владычицы их города – богини Афины.

После победы над персами большие строительные работы развернулись на Акрополе, и вскоре здесь была установлена статуя Афины Промахос (Воительницы), созданная Фидием. Она была отлита из трофейного персидского оружия, захваченного греками в битве при Марафоне. Пьедестал был высоким, и позолоченный наконечник копья богини, сверкавший на солнце и видимый далеко с моря, служил для мореплавателей своеобразным маяком.

Афина была представлена Фидием спокойно стоящей в длинных одеждах, ниспадающих прямыми складками, с круглым щитом на левой руке и копьем – в правой. Увенчанная высоким шлемом голова ее была повернута вправо, словно богиня смотрела на город, широко раскинувшийся у подножия Акрополя. Античные авторы, восторгавшиеся этим шедевром Фидия, подчеркивали воинственный характер богини. Например, Зосима, историк V века, рассказывая о нашествии на Грецию готов, говорил, что статуя Афины Промахос, возвышавшаяся в полном вооружении на Акрополе, встретила врагов, как бы готовая отбить их нападение.

Бронзовая статуя высотой 10 метров была поставлена не в храме, а на открытом воздухе и возвышалась среди руин и пустырей, оставшихся после персидских набегов. Афина Промахос и явилась тем центром, вокруг которого впоследствии стали разворачиваться строительные работы, превратившие Акрополь в единый архитектурный ансамбль[1].

Главным сооружением Акрополя стал храм, посвященный Афине Деве, позднее названный Парфеноном. Он был сооружен в 447–438 годах до нашей эры зодчими Иктином и Калликратом, а в скульптурном оформлении Парфенона принимали участие самые известные греческие мастера, художественным вдохновителем которых был Фидий. Ему принадлежит общая композиция и разработка всего скульптурного декора, часть которого он выполнил сам. В глубине храма, окруженная с трех сторон двухъярусными колоннами, гордо возвышалась статуя богини Афины, а на восточном фронтоне изображено ее рождение. Павсаний в своем «Описании Эллады» сообщает, что

Все части статуи были покрыты рельефами: на сандалиях богини показана схватка лапифов с кентаврами, на лицевой стороне щита – битва с амазонками, на внутренней – сражение олимпийских богов с титанами. Перед статуей Афины был устроен небольшой бассейн, чтобы влажные испарения воды не давали пересыхать слоновой кости.

Творение Фидия было настолько совершенным, что правители Афин и иноземные властители не решались возводить на Акрополе другие сооружения, чтобы не нарушить общей гармонии. Но самое знаменитое произведение скульптора сыграло роковую роль в его судьбе. Гордой и всесильной богине не удалось уберечь ни свой храм, ни свой образ, ни своего создателя. Обострившаяся вокруг Перикла борьба партий сказалась и на судьбе Фидия. Перикла обвиняли в том, что он стал виновником разорительной для Греции войны между афинянами и спартанцами. Но враги не смели нападать на него самого, поэтому стали преследовать его друзей. Завистники обвинили Фидия в сокрытии драгоценных материалов, отпущенных для создания статуи Афины Девы. В этом скульптор оправдался, так как сделал по совету Перикла золотую одежду Афины съемной, и таким образом вес ее могли проверить: он оказался полным.

«Но сама слава творения Фидия возбуждала против него зависть», и тогда скульптора обвинили в нечестности. Два раза его привлекали к ответственности якобы за перерасход слоновой кости, и он был заключен в тюрьму. Однако скульптора ждали элейцы, чтобы заказать ему статую Зевса для Олимпии, и они выкупили его из тюрьмы. Но когда Фидий вернулся в Афины, против него начался новый процесс – по обвинению в святотатстве.

Изобразив на лицевой стороне щита битву греков с амазонками, скульптор будто бы придал одному из персонажей свои собственные черты, а рядом запечатлел Перикла в образе Тесея, сражающегося с амазонками. Плутарх в «Перикле» сообщает: «Он очень искусно расположил руку, поднимающую копье перед лицом Перикла, как будто хотел скрыть сходство, но оно все же было видно с обеих сторон». Прибавляли также, что его собственное изображение было соединено со статуей так, что если бы его снять, то разрушилась бы вся статуя. В объяснениях Фидия суд увидел только способ, которым скульптор хотел замаскировать свой проступок. Фидия, по словам Плутарха, посадили в темницу, где он якобы и умер в 431 году до нашей эры то ли от болезни, то ли от яда, так и не дождавшись оправдания. По свидетельству Филохора, скульптор был изгнан из Афин (или сам бежал из города) и работал в Элиде, где создал прославленную статую Зевса Олимпийского. По окончании работы Фидий и здесь подвергся обвинению в святотатстве, был посажен в тюрьму и там убит…

О философе и его учении накопилась огромная литература, тем не менее нет фигуры более загадочной, чем Сократ. Сам он не написал в своей жизни ни строчки и потому не оставил письменного наследия[2]. О его жизни и деятельности мы узнаем главным образом из сочинений его учеников и друзей (философа Платона, историка Ксенофонта и др.), а также из трудов более поздних авторов (в частности, Аристотеля), каждый из которых по-своему понимал Сократа.

Гражданская деятельность и политика мало увлекали Сократа, как и воспринятое от отца мастерство скульптора. Его с юности тянуло к интеллектуальным занятиям и философии, и он воспользовался теми возможностями, которые были в его распоряжении. Античная традиция свидетельствует, что сначала Сократ увлекся натурфилософией, познакомившись с учением Анаксагора – последнего выдающегося представителя ионийской натурфилософии. Он хорошо изучил его сочинения, но не стал его учеником в собственном смысле этого слова. Более близок он был к Архелаю – выдающемуся ученику и последователю Анаксагора, но общее увлечение натурфилософией было у Сократа непродолжительным. Он был чрезвычайно впечатлителен и отзывался на все, что происходило в окружающем его мире. Поэтому он не мог долго оставаться в плену абстрактных размышлений о космосе, природе и сущности протекавших в ней процессов; сущим для Сократа был сам человек с его страстями и поступками…

Согласно древнему преданию, в молодости философ посетил священный город Дельфы, в котором в храме Аполлона, на большом бронзовом треножнике, восседала прорицательница-история. Древние греки воспринимали ее изречения за голос самого божества…

Сократ, подобно своим современникам, высоко чтил оракула и верил в божественные пророчества, которые изъявляют волю самого бога. На храме Аполлона была начертана надпись «Познай самого себя», которая глубоко взволновала и захватила Сократа. Ни один из мыслителей античного мира не сделал установку на самопознание основной частью своего учения и руководящим принципом своей деятельности. Лишь Сократ превратил проблему человека и дел его в главную проблему философии, растолковав дельфийскую заповедь как рекомендацию осознать свои способности и возможности. Человек, считал философ, должен приучить себя довольствоваться малым, подражая высокому примеру богов, которые вообще ни в чем не нуждаются.

Сам Сократ не только не гнался за богатством и почестями, но и принципиально отвергал их. Образ его жизни был частью его философии, а поиск истины не оставлял времени и сил для других дел: «Не было у меня досуга заняться каким-нибудь достойным упоминания делом, общественным или домашним; так и дошел я до крайней бедности из-за служения богу». Всегда босой и в старом плаще, Сократ постоянно испытывал людей и приводил их в замешательство тем, что обнаруживал их невежество в вопросах, в которых сами они считали себя компетентными. Философ подвергал критике и некоторые стороны афинской демократии, например, нападал на практику выбора должностных лиц по жребию, поэтому многие расценивали его нелестные отзывы как подрыв государственного строя.

Активная деятельность Сократа давно уже раздражала всех, кто был привержен устоям и традициям полисной старины. Сильное предубеждение против него возникло задолго до 399 года до нашей эры: Анит, например, видел в нем опасного врага, деятельность которого содействовала упадку старинной морали и вела к нравственному разложению граждан. Но, по свидетельству Ксенофонта, тот был зол на Сократа еще и из-за своего сына, который внимательно прислушивался к словам философа о духовном совершенствовании и потому утратил интерес к наследственному в его семье занятию.

И вот философ предстал перед судом присяжных. Справедливости ради следует отметить, что обвинители не жаждали крови Сократа и не добивались его смерти. Они были бы удовлетворены, если бы тот добровольно удалился из Афин и не явился на суд. Но он пришел, хотя сознавал грозящую ему опасность…Выступая последним – после речи обвинителей, Сократ сказал, что защищается только потому, что того требует закон. На суде он говорил не как обвиняемый, а как наставник, призывающий сограждан ценить духовные блага выше материальных. И потому он считает недостойным для себя и для судей, а также «для чести всего города» просить суд об оправдании и слезно упрашивать о помиловании. По той же причине он не захотел привести «своих детей и множество родных и друзей», чтобы те разжалобили судей.

Философа признали виновным, да он и не рассчитывал на оправдание. Но в практике судопроизводства древнегреческих полисов было принято, чтобы обвиняемый (после признания его виновным) сам предлагал себе меру наказания, какое он заслуживает в собственных глазах. Формально это не было апелляцией, однако давало виновному возможность смягчить себе наказание. Суд присяжных должен был выбрать между мерами наказания, предложенными обвинителем и обвиняемым. Но Сократ вместо назначения себе наказания сказал, что для него – человека заслуженного, но бедного – «нет ничего более подходящего, чем обед в Пританее!». То есть он пожелал получить за общественный счет такой обед, который давался гражданам в знак почета и особых их заслуг перед государством.

Предложение Сократа было воспринято судом как дерзость, однако сам философ не видел в этом ничего оскорбительного. Но так как наказание все же требовалось назначить, Сократ готов был заплатить одну мину серебра. Состоятельные друзья уговорили его увеличить штраф до 30 мин и поручились заплатить за Сократа. Однако философ уже вызвал раздражение судей своим неуместным предложением об обеде, поэтому предложение об уплате штрафа не было поддержано. Суд присяжных большинством в 80 голосов вынес Сократу смертный приговор.

Обычно смертный приговор приводился в исполнение сразу же после вынесения, но в случае с Сократом его отложили на 30 дней. Накануне суда наступили дни праздника Аполлона на острове Делос, куда отплыл корабль со священным посольством. В такие дни смертные казни в Афинах приостанавливались до возвращения посольства.

Весь месяц, по свидетельству учеников, Сократ сохранял в тюрьме невозмутимое спокойствие духа, пребывая в обычном для него светлом и бодром настроении. К нему допускали посетителей, он не прерывал общения с друзьями и учениками, с которыми беседовал о жизни и смерти, добродетелях и пороках, законах и полисе, богах и бессмертии души… Накануне возвращения священного посольства Критон – старый друг Сократа – стал настойчиво склонять философа к побегу, детали которого уже были продуманы его друзьями. Желая уговорить Сократа, он сослался на несправедливость приговора, напомнил ему об ответственности перед семьей и малолетними детьми, которые оставались в нужде и безо всякой поддержки. А если побег будет успешным, Сократ найдет себе убежище у преданных друзей в Фессалии. Критон сказал также, что отказ Сократа от побега может бросить тень и на его друзей, потому что люди станут говорить, что друзья отшатнулись от философа в трудный для него час, пожалели денег и усилий для его спасения.

Но бегство из тюрьмы было для Сократа совершенно неприемлемым. Он считал это бесчестным и преступным поступком, а ведь в вопросе о добродетели всегда следует руководствоваться не мнением большинства, а мнением людей разумных и самой истиной. По-прежнему он считал страшнее смерти измену истине и, в частности, своему представлению о справедливости.

Последний день в тюрьме Сократ провел в просветленных беседах о бессмертии души, причем философ так оживленно обсуждал эту проблему с друзьями, что стражник несколько раз просил собеседников успокоиться. Оживленный разговор, дескать, горячит, а Сократу следует этого избегать, иначе положенная порция яда не подействует и ему придется пить отраву два или даже три раза. Сократ признался друзьям, что полон надежды, что за свою справедливую жизнь окажется после смерти в обществе мудрых богов и знаменитых людей.

Когда солнце стало склоняться к закату, для Сократа наступил роковой час. Оставив друзей, он удалился в соседнюю комнату, чтобы совершить там ритуальное омовение перед смертью, символизировавшее очищение тела от грехов земной жизни. После этого он велел позвать жену и сыновей, дал им наставления и велел возвращаться домой, чтобы они не присутствовали при его кончине и не испытывали лишних страданий.

Вскоре в келью вошел тюремщик со скорбной чашей в руках. Сократ, мысленно совершив возлияние богам за удачное переселение души в иной мир, спокойно и легко выпил чашу с цикутой (болиголовом) до дна. Друзья заплакали, но философ попросил их успокоиться, напомнив, что умирать следует в благоговейном молчании. Он еще немного походил, а когда отяжелели ноги, лег на тюремный топчан и закутался. Тюремщик иногда подходил к нему, щупал ноги и спрашивал, чувствует ли он их. Аполлодор предложил Сократу надеть более подходящую к случаю дорогую одежду. «Как? – спросил философ. – Выходит, моя собственная одежда была достаточно хороша, чтобы в ней жить, но не годится, чтобы в ней умереть?» Затем сказал: «Критон, мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте»[3]. Это были последние слова Сократа, который отошел в вечность таким, каким жил, – неустанным и неукротимым искателем истины.

Рассказы о суде над Анаксагором относятся к позднему времени и имеют большей частью легендарный характер, так как нет конкретных сведений ни о времени его проведения, ни о формулировке обвинения, ни о приговоре. Нет даже точных сведений о том, состоялся ли этот суд на самом деле или Анаксагор покинул Афины еще до процесса. Судя по тем отрывочным сведениям, которые все же дошли до нас, философ обвинялся в безбожии, но историки предполагают, что процесс над Анаксагором был только частью кампании против Перикла, которую вели политические противники последнего. О суде над философом сохранилось несколько версий, и одна из них сообщается Плутархом в биографии Перикла: «Перед началом Пелопоннесской войны прорицатель Диопиф внес в народное собрание законопроект, согласно которому государственными преступниками должны считаться лица, которые не признают установленной религии или распространяют учение о небесных явлениях. Законопроект этот был прямо направлен против Анаксагора, астрономические взгляды которого не соответствовали общепринятым представлениям. И Перикл, опасаясь за судьбу философа, уговорил его покинуть Афины, не дожидаясь суда».

По версии Сотиона, александрийского философа и историка II века до нашей эры, дело все же дошло до суда. Философа обвинили в безбожии, так как он вопреки утверждениям жрецов, что Солнце – это бог Гелиос, пересекающий небесный свод на золотой колеснице, осмелился утверждать совсем другое: «Солнце – не что иное, как сгусток огня, оторвавшийся от Земли силой вращения!» Жрецы требовали сурово наказать вольнодумца за столь предерзкие суждения. В защиту Анаксагора выступил Перикл, который добился, чтобы философа присудили лишь к штрафу в пять талантов и к изгнанию из Афин.

Версия Сатира, биографа III–II веков до нашей эры, известна лишь в изложении Диогена Лаэртского и резко отличается от версий Плутарха и Сотиона. Согласно Сатиру, «обвинение против Анаксагора возбудил Фукидид – политический противник Перикла, причем философ обвинялся не только в безбожии, но и в сочувствии персам. В результате Анаксагор был заочно приговорен к смертной казни». Однако И.Д. Рогожинский в своем исследовании указывает, что версия Сатира содержит серьезные хронологические противоречия. Согласно ей, суд над Анаксагором переносится на более ранние времена, так как в 442 году до нашей эры сам Фукидид навсегда покинул Афины. Исходя из этого, некоторые исследователи считают, что Анаксагор дважды подвергался судебному преследованию: первый раз в 450-е годы до нашей эры, когда шла борьба между Периклом и аристократической партией, и во второй раз – перед началом Пелопоннесской войны.

Диоген Лаэртский приводит еще и рассказ из «Жизнеописаний» Гермиппа, ученика знаменитого александрийского поэта и ученого III века до нашей эры Каллимаха. Гермипп сообщает, что Анаксагора заключили в темницу, чтобы потом предать смертной казни. «Тогда Перикл вышел к народу и спросил: “Может ли кто-нибудь упрекнуть в чем-либо его, Перикла?”. И афиняне сказали, что не могут. На это Перикл сказал им: “А ведь я – ученик его. Итак, не верьте клевете и не предавайте смерти этого человека, но послушайте меня и отпустите его”. Афиняне так и сделали, однако Анаксагор не мог перенести позора и покончил жизнь самоубийством».

Пятая версия о суде над Анаксагором идет от Иеронима Родосского – перипатетика III века до нашей эры. Согласно ей, Перикл привел философа в суд расслабленным и истощенным болезнью, так что судьи оправдали его более из сострадания, чем на основании судебного разбирательства. Так это было или иначе, но философ вынужден был покинуть Афины. Анаксагор поселился в Лампсаке – довольно большом торговом центре на малоазийском берегу Геллеспонта, где пользовался почетом и уважением. Когда правители города спросили философа о его последнем желании, тот попросил, чтобы в месяц его кончины устраивались детские игры. Так и было сделано, а еще в честь Анаксагора был воздвигнут алтарь, и память о философе чтилась еще целое столетие после его смерти.

Современником Анаксагора был самый известный древнегреческий софист Протагор. Век софистов был временем расцвета личного самосознания древних греков, выросших под впечатлением персидских войн, после чего великий идеал свободы уже никогда не терял для них своего обаяния. По одним сведениям, Протагор, родившийся в городе Абдеры, сначала был носильщиком. Однажды философ Демокрит, тоже уроженец этого города, увидел, как тот ловко связывает дрова, чтобы их удобнее было нести, и удивился сообразительности Протагора. Он счел его достойным заниматься философией и принял в число своих учеников[4]. Достоверно неизвестно, у кого Протагор учился философии, однако он был весьма красноречив и, увлекаемый славой, отправился в путешествие по Греции. В 451 году до нашей эры он пришел в Афины, где хотел посвятить себя философии и риторике.

Обладая выдающимися способностями, Протагор в течение 40 лет преподавал философию и красноречие и стал известен по всей Греции. Он тоже завоевал уважение Перикла и даже чуть было не сделался его домашним человеком. Со своими учениками он штудировал древних поэтов, изучал мифы и предания, но от его собственных сочинений до нас дошло всего восемь отрывков, которые по большей части состоят из коротких фраз. Это, естественно, затрудняет восстановление целостности учения Протагора не только в полном объеме, но и по отдельным вопросам.

Протагор был первым в Греции философом, который стал учить за плату, из-за этого он даже вел судебный процесс с одним из своих учеников. Богатый юноша Эватл хотел научиться судебному красноречию и заплатил Протагору столько, сколько тот потребовал. Половину денег он отдал сразу же, а вторую часть договорился отдать в тот день, когда блестяще выиграет свое первое дело. Эватл долго был спутником и слушателем Протагора, многому у него научился, но к самостоятельному делу все не приступал. Казалось, что он совсем не собирается платить вторую часть оговоренной суммы, и тогда Протагор затеял тяжбу. Когда они пришли к судьям, философ так начал свою речь: «Объясни мне, глупый юноша, который из двух способов приведет к тому, чтобы ты удовлетворил мой иск. Решение суда будет или “против” тебя, или “за” тебя. Если “против”, то плата должна следовать мне по существу дела, так как я окажусь победителем. Если “за”, то плата должна мне следовать по условию, так как ты победишь (в своем деле. – Н. И.). Объясни же и ты мне, мудрейший учитель, какой из двух способов приведет к тому, что я не удовлетворю твоего иска… Если судьи выскажутся “за” меня, ты ничего не получишь по решению, ибо я окажусь победителем; если же “против” меня, ты ничего не получишь по условию, так как я не выйду победителем». Судьи решили, что слова обоих малопонятны и сомнительны и, чтобы не высказаться в ту или другую сторону, решили затянуть дело. Этот процесс в науке тоже считается вымыслом, но он является прекрасным образцом греческой софистики.

Под конец жизни счастье изменило Протагору, когда один из учеников обвинил его в вольнодумстве. Поводом послужила «Книга о богах», в начале которой философ написал: «Относительно богов я не могу знать – есть они или их нет. Многое препятствует этому – неясность предмета и краткость человеческой жизни». От таких слов жрецы пришли в негодование, и Протагору тоже пришлось спасаться от преследований. Не надеясь на оправдание, в 411 году до нашей эры 70-летний философ отправился на корабле в Сицилию, а в это время на одной из афинских площадей жгли его книги. По пути во время бури философ погиб…

Трудная судьба выпала и на долю древнегреческого поэта и философа Ксенофана Колофонского, который учил о единстве, вечности и неизменяемости сущего. Странствующий певец, он с кифарой бродил по городам Древней Эллады и пел о том, что не боги создали людей по своему подобию, а люди создали богов по своему образу. Он говорил: «Не от начала все открыли боги бессмертные, но постепенно, ища, люди находят лучшее». Ксенофана тоже изгнали из родного города, и он вынужден был всю жизнь скитаться по греческой земле, нигде подолгу не задерживаясь, чтобы избежать расправы за свои богохульные мысли.

В 510 году Боэция отправили консулом в Рим, а в 522 году король Теодорих назначил его наставником должностей – фактически первым министром в правительстве. Однако современники знали и почитали Боэция не только как выдающегося государственного деятеля, еще больше восхищались они его образованностью и философскими трактатами. Он был знаком с трудами греческих и латинских авторов, а также с сочинениями античных римских писателей и поэтов, математиков и ученых. И не только знал эти сочинения, но, прекрасно владея греческим языком, сделал классические переводы их. Писатель, теолог и историк Кассиодор, современник Боэция, говорил: «Благодаря твоим переводам, италийцы читают музыканта Пифагора и астронома Птолемея, сыны Авзания внимают знатоку арифметики Никомаху и геометру Евклиду, теолог Платон и логик Аристотель спорят на языках Квирина, и механика Архимеда ты вернул сицилийцам в обличии римлянина. Какие бы науки и искусства ни создала силами своих мужей красноречивая Греция, все их от тебя одного Рим принял на родном своем наречии».

Средневековая философия обязана Боэцию детально разработанной терминологией, причем принесенной не только из произведений Аристотеля и Цицерона, но и оригинальной: «вид», «универсалии», «разделение» и другие понятия впервые встречаются именно у него. Боэций предложил также разграничить сферы разума и веры (философии и теологии), которые отличаются друг от друга не только предметом изучения, но и способом мышления. Он считал, что истины веры должны быть подкреплены доказательствами разума, и сформулировал эту идею в своем трактате «О троичности». Прославился Боэций и как поэт, и как прекрасный стилист, и даже как механик-изобретатель.

Казалось, не было таких даров, которыми бы судьба не наградила Боэция. Но люди удачливые, особенно если они талантливы, всегда имеют завистников и недоброжелателей. Те, воспользовавшись напряженностью отношений между Равенной[5] и Константинополем, сочинили политический донос, и в один момент судьба устремила на Боэция свой «леденящий взор». В 594 году прославленный философ был обвинен Сенатом в государственной измене. Причиной для привлечения Боэция к суду стали подозрительные для варваров контакты с Византией – если и не его самого, то близких к нему людей. Сейчас уже трудно с достоверностью говорить о «заговоре сенаторов», так как сохранилось очень мало исторических данных по этому вопросу. Но тогда Боэций с горечью узнал, сколь ненадежными могут быть вчерашние сторонники. От королевского рефендария Киприана поступил донос о тайных письмах, которые якобы отправил императору Восточной Римской империи Юстиниану близкий Боэцию сенатор Альбин. За доносом последовал суд «священного консистория», который состоялся не в Равенне, а в Вероне, куда и поспешил Боэций.

Полагаясь на свой авторитет, ученый встал на защиту друга и выступил с заявлением, что донос ложен; а если Альбин виновен, то и он тоже может быть обвинен. Однако выступление Боэция только подтвердило подозрения Теодориха в измене подданных, и Киприан, «немного поколебавшись», распространил свое обвинение и на него, представив лжесвидетелей. Обоих обвинили в желании восстановить утраченное единство Римской империи и освободить ее от готов. Боэция обвинили еще в оскорблении святынь и даже в занятиях философией, которые и привели его к государственной измене. За философа ходатайствовал только один римлянин – его тесть Симмах, но другие сенаторы побоялись выступить против короля, поддержали выдвинутые против Боэция и Альбина обвинения, и тех взяли под стражу.

Из Вероны философа отправили в заключение в город Тичин (современная Павия). Несколько месяцев перед казнью Боэций провел в крепости Кальвенцано, где и написал свое знаменитое сочинение «Об утешении философией». Высшую истину Боэций ищет за пределами земного существования – в сфере совершенного бытия, от которого все сущее находится в прямой зависимости и которое в то же время является высшим и абсолютным благом. Основная тема сочинения – вечное противоборство и неразрывность судьбы и мудрости, тайну которых пытались постичь многие ученые в разные исторические эпохи. В блеске своей земной славы Боэций слыл образованнейшим и умнейшим человеком, перед лицом смерти он показал себя мудрецом. В величайших страданиях он не стал взывать о пощаде ни к земному правителю Теодориху, ни к Царю небесному – Иисусу Христу, о котором он даже не упоминает в своем сочинении, как не ссылается и на Священное Писание. Это было необычно, так как христианство уже два века являлось господствующей религией. Утешительницей Боэция становится Философия, которая заново проводит узника по лабиринтам его судьбы, сопрягая ее с судьбой мира и вечностью.

В своей темнице он вел с Философией долгие беседы о переменчивости земного счастья, и суть вопросов, которые Боэций ставит перед ней, сводится к следующему: если Бог существует, то как могло случиться, что, всегда живя честно и праведно, неизменно служа добру и противодействуя злу, он, Боэций, не только не был вознагражден, но даже наказан и осужден на смерть? Почему Бог не только допускает зло, но и позволяет ему торжествовать над добром? Почему в этом мире чаще преуспевают злодеи, а не добродетельные люди? Почему преступники могут надеяться на безнаказанность, а праведники лишены всякой защиты?

И Философия утешала Боэция: «Злодей, незаконно освобожденный от наказания, много злополучнее тех, которые испили из чаши лишения за правду». Размышляя о единственно прочном благе, Боэций находит его в чистоте совести, и потому из тюремной темницы прозвучал его уверенный голос: нет, злу никогда не одолеть добра, ибо зло по своей сути бессильно. Мир благ по своей природе, в нем нет места злу, а то, что человеку представляется злом и несправедливостью, таковым на самом деле не является. Да, Фортуна превратна и обманчива, но она не имеет никакого отношения к подлинному человеческому счастью. Порочные и злые люди никогда не достигнут блага, ибо стремятся только к собственной выгоде, в то время как благо достигается на пути добродетели.

Однако сквозь строй философских рассуждений в трактате то и дело прорывается человеческая боль, и Боэций не скрывает, что есть мгновения и часы страданий, когда даже мудрость не утешает. Но узник преодолевает все сомнения, ибо убежден, что мудрец не может быть несчастным, потому что цель мудрости – истинное блаженство. Постоянно пребывать в печали может только неразумный и ленивый душой человек, а мудрец сможет преодолеть все несчастья, не уклоняясь от ударов Судьбы. Чтобы преодолеть их, человеку надо стать совершеннее, чем сама Судьба. Только тот, кто постоянно находится на вершине своей души, может стать действительно счастливым.

Личная добродетель не зависит ни от заслуг, ни от почестей, ни от знатности предков, ни от богатства. Однако путь добра труден, он проходит через страдания и муки, соблазны и слабости собственной природы сбивают человека с этого пути, но все-таки это единственный путь, ведущий к счастью. И путь этот предначертан Тем, Кто в безраздельной вечности знает все, что было, есть и будет в этом мире…

Вскоре после смерти философа неизвестный поэт начертал на его могиле: «Здесь покоится Боэций, толкователь и питомец Философии, стяжавший славу, достигшую звезд. Его превозносит Лациум, о нем скорбит побежденная Греция. Но не погиб ты от чудовищного злодеяния тирана. Твое тело покрыто землей, но имя переживет века».

Весной 863 года по приглашению моравского князя Ростислава братья прибыли в Моравию, где их встретили с почетом и с особенной радостью, так как уже прошла молва, что для распространения Христова учения новые учители везут с собой изобретенные ими письмена, понятные народу. До этого немцы проповедовали по-латыни, византийские проповедники молились по-гречески, так что те и другие не были выслушиваемы моравами. Князь Ростислав понимал, что немецкие епископы, под предлогом распространения христианства, хотят подчинить его народ германцам. К этому прибавятся и сбор церковной десятины, и поборы в пользу Зальцбургского архиепископа. А он хотел к независимости политической, добытой в борьбе с королем Людовиком, присоединить и стремление моравов к церковной самостоятельности. И потому пришел к убеждению, что лишь учреждение в Моравии отдельной церковной митрополии, независимой от германской, может оградить его земли от чуждых притязаний. Но это могло случиться, если бы исходило от Рима, при условии непосредственного подчинения римскому папе, который и освятил славянское епископство в Моравии.

Кирилл начал проповедовать в Моравии, а Мефодий перенес проповедь в более мирную и более доступную делу просвещения сторону – в Паннонию. Братья принялись за просвещение князей и всего народа моравского светом учения Христова, учили детей грамоте, устраивали богослужения на славянском языке, искореняли суеверия. «И рады были славяне, – пишет летописец, – слышаще величия Божия своим языком!»

Но совсем не радовались тому немецкие епископы, которые давно уже трудились в Моравии и Паннонии, но мало преуспели в своей деятельности. Заботясь больше о своей выгоде, чем об истинном просвещении народа, они не приобрели над ним сильного влияния. Богослужение совершали на непонятном языке, Священное Писание не объясняли, требуя лишь внешнего исполнения обрядов, а не соблюдения Христовых заповедей. Поэтому неудивительно, что народ сразу же обратился к солунским братьям, которые наставляли его с любовью и мудростью, причем на его родном языке. Это возбудило зависть немецких епископов, которые стали всячески вредить Кириллу и Мефодию. Например, распространяли среди народа понятия, что слово Божие следует проповедовать только на еврейском, греческом и латинском языках, а поступающий иначе считается еретиком. На это братья отвечали им: «Не на всех ли равно падает дождь небесный? Не всех ли освещает солнце, не все ли мы дышим воздухом? Не всем ли людям Господь желает спасения, не для спасения ли всех пришел Он на землю? А потому не все ли люди должны славить и благодарить Его на их родном наречии? Так как же вам не стыдно признавать только три языка, а остальные народы заставлять быть немыми и глухими?»

Нападки и жалобы немцев тем не менее доходили до римского папы Николая I, который пригласил славянских проповедников прибыть в Рим. Братья охотно согласились, и, взяв с собой часть мощей Святого Климента, которые они приобрели неподалеку от Севастополя во время хазарской миссии, отправились к апостольскому престолу. По дороге они проповедовали некоторым славянским племенам, а в Венеции выдержали сильный спор с представителями Рима о славянской церковной службе.

Тем временем папа Николай I скончался, и его преемником стал папа Адриан II. Миролюбивый по природе, он очень обрадовался прибытию славянских проповедников и даже вышел встречать их за город – в сопровождении духовенства и множества народа. Он с благоговением принял мощи Святого Климента, а книги, переложенные на славянский язык, освятил и положил на престол во время богослужения как драгоценное приношение Богу. Папа Адриан II не поверил клевете, возведенной на Кирилла и Мефодия, наоборот, признал еретиками тех, кто утверждал, что Евангелия следует читать только на трех языках. Он рукоположил Мефодия и нескольких его учеников в священники и даже разрешил в трех римских церквах (Святого Петра, Святого Павла и Святого Апостола Андрея) совершить богослужение на славянском языке. Но Кирилл недолго радовался торжеству своего дела. Вскоре после прибытия в Рим он тяжело заболел и, почувствовав, что жить ему осталось недолго, принял схиму. Он не боялся умереть, его тревожила только мысль, чтобы после его смерти не остановилось начатое дело просвещения славян. Последние слова его к Мефодию были такими: «Брат мой возлюбленный! До сих пор мы были с тобой, как два вола, запряженные в один плуг. И вот я умираю и падаю на борозде, рано кончив день свой. Знаю, ты возлюбил уединение на горе Афон, но молю тебя: не покидай из любви к уединению начатого нами дела, ибо сим подвигом ты вернее приобретешь спасение».

Кирилл умер на 42-м году жизни – 14 февраля 869 года. Мефодий исполнил волю брата и посвятил всю оставшуюся жизнь и все свои силы делу просвещения славян. Вернувшись епископом в славянские земли, он увидел в Паннонии еще больше вражды и зависти со стороны немецких епископов. Они клеветали на Мефодия и даже угрожали ему смертью. Германский император весьма неблагосклонно смотрел на распространение славянского языка в своих владениях, моравский князь Святополк тоже не благоволил к Мефодию, который обличал его за страсти и пороки. И напрасны были все усилия князя Коцела поддержать проповедника: в 870 году немецким епископам удалось похитить и переправить Мефодия в Баварию, где над ним состоялся суд. Борьба Мефодия с немецким духовенством отражена в легендах об этом суде над ним. Немецкие епископы увидели в священническом сане Мефодия ущемление своих прав и не дозволяли ему отправлять в тех землях свои епископские обязанности. «В нашем царстве учишь», – говорили они, на что он отвечал им: «Если бы я сознавал, что эти страны принадлежат вам, я удалился бы: но они принадлежат Святому Петру. Если же вы, вследствие честолюбия и других нечистых побуждений, будете препятствовать божественным постановлениям, то берегитесь, чтоб, желая пробить головой железную гору, не повредили бы себе мозга!»

Такая речь Мефодия раздражила немецких епископов, и стали они грозить ему смертью. Он ответил: «Я говорю правду перед королями и не стыжусь; вы же можете делать со мною, что хотите: я не лучше тех, которые приняли мученический венец за слово правды». Спор продолжался долго, часто Мефодий заставлял своих врагов умолкать, но они все равно осудили его и заключили в темницу монастыря в Элвангене (по другим сведениям – в Рейхенау).

Когда римский папа Иоанн VIII узнал, что епископ Мефодий содержится в заточении, он сильно разгневался и потребовал его освобождения. В 873 году он обратился к епископу Германариху с такими словами: «Мы уверены, что нужен целый источник слез, как показывает пророк Иеремия, чтобы оплакать твое безобразие. Действительно, чья еще жестокость, говоря не только о епископах, а о любом светском человеке, и даже тиране, или чья зверская свирепость может сравниться с твоей дерзостью, с твоим решением подвергнуть нашего брата и соепископа Мефодия к заключению. Как посмел ты столь сурово и бесчеловечно наказать его, заставить стоять продолжительное время под открытым небом в зимнюю стужу и под дождем; как посмел ты отстранить его от вверенного ему руководства церковью и как пришла тебе безумная мысль привести его на епископский собор и бить его конским бичом».

Возвращение Мефодия вызвало новое сопротивление со стороны немецкого духовенства, и оно еще не раз строило против него козни. Но он прибыл в Моравию в благоприятный для славянского просвещения момент: пытаясь освободиться от немецкого господства, герцог Святополк решился выгнать из страны немецкое духовенство, и потому Мефодий был встречен с радостью.

В конце Х века пало государство Саманидов. Его столица Бухара была захвачена могущественным султаном Махмудом Газневи. Это был человек жестокий и твердый, принадлежавший к ортодоксальному мусульманскому толку; кроме того, он был хитер, честолюбив и напорист. Все силы своего ума Махмуд Газневи направил на то, чтобы стать самым богатым, самым могущественным государем на земле. О его столице Газни[6] вскоре стали говорить как о втором Багдаде – так богата была резиденция султана Махмуда.

Султан Махмуд был не только воином. Он был достаточно образованным человеком, владел не только языком дари, на котором изредка сочинял стихи, но и арабским. В часы досуга султан составлял большой комментарий к Корану; он первым на исламском Востоке построил и открыл государственное медресе, где было собрано большое количество ценных рукописей. Махмуд Газневи хотел быть и покровителем искусств и наук, хотя порой походя рубил головы ученым, осмеливавшимся делать научные выводы, не согласовав их с его мнением. Так, султан чуть было не бросил под ноги своих боевых слонов поэта Фирдоуси, сочтя его поведение дерзостью.

Около 1010 года Мамун ибн-Мамун, правитель Хорезма, призвал к себе аль-Бируни и сделал его своим первым советником. К этим же годам относится и создание знаменитой «Академии Мамуна», где вокруг аль-Бируни собрался блестящий круг ученых, приглашенных хорезмшахом из разных стран. Могущественный правитель Газни давно уже приглядывался к богатым территориям северного соседа, да и хорезмийских ученых – аль-Бируни, Ибн Сину, Абу-Сахля, Масихи и прочих – хотел прибрать к рукам. Пусть украшают своим присутствием его трон! Пусть работают во славу газнийского владыки!

И вскоре Махмуд Газневи со своим верным визирем начали плести паутину интриг. В ход пошли дипломатические тонкости и посулы, подарки и подкупы; султан даже выдал замуж за хорезмшаха свою младшую сестру, рассчитывая, что родственник будет сговорчивее. Но Хорезм оставался неприступным, однако султан Махмуд был настойчив, все упорнее оплетал он непокорную страну своей паутиной. Нажим султана вскоре сделался так силен, что даже обособленность Хорезма, высившегося тихим островком среди бушующей и воинственной Средней Азии, не могла спасти его.

Однако ученые не польстились на обещания султана и под тем или иным предлогом отказывались от его милостей. Это стало раздражать султана Махмуда, и он потребовал, чтобы хорезмшах прислал ему ученых из Ургенча, дабы он «тоже имел честь воспользоваться их беседой». Но реальную пользу от поэтов правитель Газни видел только тогда, когда они воспевали его подвиги; ученых признавал, если они служили этой же цели… Аль-Бируни не захотел оставить своего правителя в беде, но хорезмшах Мамун вскоре погиб, и султан Махмуд двинул свое огромное войско на Хорезм.

Богатая событиями жизнь аль-Бируни впоследствии поражала своей необычностью и давала повод к возникновению многочисленных легенд, например, об обстоятельствах его переезда в Газни. Добровольно ли он отправился в столицу султана Махмуда в поисках хорошего заработка или насильственно был уведен туда под стражей и в кандалах, как опасный преступник? Большинство исследователей склоняется ко второй версии: когда в 1017 году столица хорезмийского княжества была разрушена, великий ученый попал в плен и «в качестве пленника-заложника он вместе с другими видными хорезмийцами был отведен в Газну» и был даже там посажен в тюрьму. Индийский востоковед С. Барани считает, что в Джайпуре великий аль-Бируни находился в качестве узника – под стражей. А.М. Беленицкий отмечает следующее: «Одно время жизнь Бируни висела на волоске. Вероятно, то обстоятельство, что он был автором сочинения по истории карматства, послужило предлогом для обвинения его в неверии и принадлежности этому движению. Махмудом был отдан приказ о казни Бируни и другого близкого к нему ученого из Хорезма – Абд ас-Самада Ауваля. Лишь благодаря заступничеству визиря… жизнь Бируни была спасена. Абд ас-Самад же был казнен».

П.Г. Булгаков, исследователь жизни и творчества аль-Бируни, считает, что если эти сведения и не отражают реальных фактов, то все равно имеют косвенные фольклорные свидетельства о недружелюбном отношении к ученому в Газни. Сам аль-Бируни нигде не сообщает об обстоятельствах перемены своего местожительства, но анализ его трудов говорит о подневольном переезде. Правда, некоторые ученые считают, что и в этом случае не надо сгущать краски о кандалах, вооруженной страже, тюрьме и т. д.

В Газни султан поселил знаменитого ученого в одном из дальних закоулков дворцовой крепости – на положении почти пленника, положив ему скудное жалованье и поставив такое условие: «Если хочешь, чтобы при мне счастье твое было с тобой, то говори не о своей науке, а говори то, что соответствует моему желанию». Невыполнение этого условия могло стоить ученому жизни, и некоторое время аль-Бируни жил относительно мирно с султаном Махмудом. Но скрытые, а порой и открытые столкновения между ними продолжались почти все время. Например, однажды аль-Бируни заступился за купцов из далеких северных земель, которых султан Махмуд обвинил во лжи, когда те рассказали ему о полярной ночи и северном сиянии. Неприязненно встретили прославленного ученого и придворные звездочеты, а осведомители сообщали султану о каждом его шаге, каждом произнесенном слове. В Газни ученый вел замкнутый образ жизни, и только работа оставалась его единственной радостью.

Хотя в своем знаменитом труде «Описание Индии» аль-Бируни с горечью отмечал, что его «время не благоприятствует науке», в Газни он написал задуманную еще в прошлые годы «Историю Хорезма», дошедшую до нас лишь в отрывках, закончил «Тахдид» – работу по геодезии, обширный труд «Обучение началам искусства астрологии». Однако, вопреки названию, астрологии здесь уделено совсем немного места: ученый не верил астрологическим исчислениям и только по обязанности составлял гороскопы для султана Махмуда и его приближенных.

Вскоре аль-Бируни переключил свое внимание на Индию. Ученому было уже около 50 лет, когда он засел за изучение санскрита и вскоре настолько преуспел в этом, что переводил с него на арабский и с арабского на санскрит. Но вопреки всем традициям восточных дворов свой труд «Описание Индии» аль-Бируни не посвятил султану Газни, он даже не именует его в тексте пышными хвалебными титулами. Более того, ученый резко критикует индийскую политику султана, который «полностью разрушил процветание страны и совершил столь удивительные подвиги, что индусы превратились в атомы праха, разлетевшиеся по всем направлениям».

Наряду с подлинными поэтами и учеными, при дворе султана подвизалось и немало хитрых невежд и бездарей, стремившихся клеветой и лестью пробиться «поближе к свету». Аль-Бируни отмечал, что многие готовы были на любую подлость ради карьеры и злата, и потому при дворе султана царила тяжелая атмосфера интриг и доносов. Почти все сочинения аль-Бируни газнийского периода проникнуты жалобами или на неуважение к науке, или на собственную судьбу. Все время ученый находился под надзором не доверявшего ему султана Махмуда, должен был постоянно быть при нем, сопровождать его во всех походах. Но, невзирая на трудности и даже опасность своего положения в Газни, ученый при каждом удобном случае вступал с придворными в жаркие споры, которые обычно оканчивались посрамлением его противников. «Однажды сам султан Махмуд вздумал испытать его знания и дал ему однажды аудиенцию в большом зале своего дворца, в котором было четверо дверей. И повелел ему угадать, через которую из них он выйдет. Аль-Бируни тотчас попросил бумаги и чернил, и, написав записочку, в которой содержался его ответ, спрятал ее под подушку, на которой сидел султан. Тот приказал разломать часть стены в зале и вышел в этот пролом. Вынув же из-под подушки записку аль-Бируни, нашел в ней, что султан должен выйти из залы через пролом.

Махмуд приказал немедленно выбросить ученого в окно, но аль-Бируни еще заранее велел приготовить под окном скат, по которому и скатился без всякого вреда для себя».

Султан хотел посрамить ученого, но оказался сам посрамленным; этого он простить не мог и приказал посадить аль-Бируни в заточение. Начальник крепости отнесся к своему знаменитому узнику доброжелательно: он поместил его в чистую комнату, посылал вкусную еду, а через несколько дней аль-Бируни получил подарки – большую глиняную флягу с редким вином и мешочек с сахаром.

Дни слагались в недели, недели – в месяцы… Полгода протомился аль-Бируни в заточении, и все это время его верный слуга Майменди искал случая, чтобы напомнить султану о хозяине. Однажды после удачной охоты он стал просить за аль-Бируни, и султан Махмуд согласился выпустить ученого. Даже пожаловал ему коня, 1000 динаров и молодую невольницу, но аль-Бируни просил только разрешения вернуться к своим занятиям. Но «все кончается по истечении своего срока» – гласит восточная мудрость. В 1030 году настал день кончины султана Махмуда, и аль-Бируни обрел свободу.

Еще в юношеские годы Ибн Сина прославился как врачеватель, и в 17 лет его пригласили лечить самого саманидского правителя. Он успешно справился с возложенной на него задачей, вылечив эмира от считавшейся неизлечимой болезни, и в награду получил доступ в царскую библиотеку, в которой имелись уникальные трактаты по многим отраслям знаний. К 18-ти годам Ибн Сина предстал перед современниками уже широко образованным человеком. К этому же времени относятся и его первые труды, среди которых – большой философский трактат «Книга знаний», посвященный вопросам логики, физики, метафизики, математике, астрономии и музыке…

В конце Х века государство Саманидов пало под ударами войск Махмуда Газневи. Султан Махмуд установил такой режим правления, что исключалась даже возможность свободного творчества. Он насаждал арабский язык, язык фарси изгнал из всех государственных учреждений, и потому любовь Ибн Сины к родному языку воспринималась как вызов. Первое время он вынужден был в поисках работы переезжать из одного города в другой, от одного эмира – к другому. В 21 год Ибн Сина оказывается в Ургенче – столице Хорезма, где во главе «Академии Мамуна» стоял великий аль-Бируни. Авиценну (так в Европе называли Ибн Сину) в Хорезме приняли хорошо, назначили ему жалованье как мусульманскому законоведу, здесь ученый наконец-то обрел друзей и единомышленников, но его многообразная и плодотворная работа в Академии вскоре была прервана, так как Махмуд Газневи потребовал, чтобы все ученые прибыли к его двору.

Авиценна не захотел отправиться в Газни и, переодевшись дервишем, вместе со своим другом Масихой ночью бежал из Ургенча. Позже Ибн Сина перебрался в Рей, но к городу приближались войска Махмуда Газневи, и ученый уехал в Хамадан, где эмир Шамса ад-Давла назначил его визирем. Но Авиценна был противником тюркских наемников, и когда те подняли против правителя Хамадана мятеж, то его обвинили в задержке выплаты жалованья. Бунтовщики ворвались в дом Ибн Сины, разграбили имущество ученого, а его самого схватили и бросили в темницу. Они даже потребовали, чтобы правитель казнил Ибн Сину, но тот на казнь не согласился, а для успокоения мятежников отстранил ученого от должности. После этого Ибн Сина в течение сорока дней скрывался в доме одного местного жителя, однако через некоторое время заболевший эмир вновь вызвал его к себе. Ибн Сина излечил эмира, после чего был восстановлен в должности.

Народ любил ученого, и маленькую площадь перед домом Ибн Сины всегда заполняли люди, среди которых были богатые и знатные. Однако больше было больных, жаждущих исцеления от чудодейственных рук знаменитого врача. Много было бедных крестьян, ремесленников и торговцев, которые приносили с собой жалобы на сборщиков податей и других мелких чиновников. Вместе с учениками Ибн Сина обходил больных, назначал им лечение, а затем ехал на заседания дивана. Иссохшие люди в лохмотьях целовали перед ним землю и долго бежали следом. Ученый, как мог, восстанавливал справедливость, но с каждым днем убеждался, что сделать он может не очень-то много. Для больных и голодных повар Ибн Сины готовил в огромном котле еду, и когда после полуденного намаза ученый возвращался домой, начинался общий обед.

Если простой народ любил ученого, то правителям он часто был неугоден. После смерти эмира Шамса ад-Давла, в правление его сына, враждебно относившегося к ученому, Ибн Сине вновь пришлось скрываться в доме знакомого, где он закончил несколько основных разделов своей «Книги исцеления». Когда Ибн Сина работал над своим трудом, правитель Хамадана заподозрил его в сношениях с правителем Исфахана и приказал посадить ученого в крепость Фарджан, которая была возведена на высокой скале неподалеку от Хамадана для защиты подступов к столице. Высокие толстые стены с бойницами, тяжелые подъемные ворота на ржавых скрипучих цепях, служившие одновременно и мостом… Несколько построек за этими стенами – дом коменданта, казарма для немногочисленного гарнизона и тюрьма, в которой много лет томился старый, помешавшийся в уме человек, вина которого давно была забыта. Едва Ибн Сина вошел в предоставленное ему помещение, как в голове его начали складываться горькие строки:

Кто знает, не суждена ли и ему участь несчастного старика, который потерял в тюрьме не только молодость и память, но и рассудок! В крепости Ибн Сина пробыл более четырех месяцев. Однако он не позволял себе долго задумываться над своей печальной судьбой. Целыми днями он писал, поднимаясь с рассветом, и только вечером, когда спускалась прохлада, выходил на крепостную стену и смотрел на звезды. Комендант крепости, старый и спокойный человек, полагал, что по звездам узник пытается определить день своего освобождения. Он был глух, и глухота его все усиливалась. На третий день заключения Ибн Сина осмотрел его уши, промыл их и вытащил серные пробки, после чего старик стал различать привычные звуки. В благодарность за исцеление он приказал освободить ученого от цепей, даже принес узнику бумагу из собственной канцелярии, чернильницу и тростниковое перо, и в заключении Ибн Сина написал «Книгу о правильном пути», переделал «Книгу о коликах»…

Хайи ибн-Якзан – так звали коменданта крепости, и его имя переводится как «Живой, сын Бодрствующего». Он, много повидавший и испытавший в жизни, был простым неграмотным воином, но в разговорах с ним Ибн Сина и сам обретал то спокойствие, каким веяло от старика. Тот был бесхитростен и словоохотлив, страдал бессонницей и был рад, что нашелся человек, с которым за разговорами можно провести хоть часть ночи. Все виденное и пережитое старик рассказывал с такими точными подробностями, что Ибн Сине захотелось записать все его рассказы. Но, поразмыслив, он отобрал лишь главное из них, и так в уме его сложилась философская повесть «Живой, сын Бодрствующего»[7].

День за днем проходили недели и месяцы, но ни один звук внешнего мира не долетал до узника. Однако нет покоя в маленьких феодальных владениях, нет прочности в тронах их правителей! Как-то утром комендант сообщил ученому, что, видимо, где-то поблизости началась война. Ночью хамаданские солдаты разбили лагерь у подножия крепости, а на рассвете двинулись дальше – в сторону Исфахана. Не прошло и недели, и крепость Фарджан стала приютом для самых знатных людей Хамадана. Исфаханский правитель Ала уд-Давла в несколько дней выиграл войну, вошел в Хамадан, и бежавшая оттуда знать укрылась в крепости. Так правители страны и заключенный ими узник оказались в равном положении.

После освобождения Ибн Сина еще некоторое время прожил в Хамадане, а потом в рубище дервиша перебрался в Исфахан, правитель которого встретил знаменитого ученого очень радушно и даже приказал каждую пятницу, по вечерам, устраивать собрания с участием местных ученых. Однако и здесь Ибн Сина не чувствовал себя в безопасности. В 1029 году город был взят войсками сына Махмуда Газневи. В пылу сражений пострадало имущество ученого и погибло его философское 20-томное сочинение «Книга справедливости».

Ибн Сина сочинял свои труды не в кабинетной тиши, не в условиях обеспеченной и спокойной жизни, а в бесконечных скитаниях, тревогах и смуте феодальных междоусобиц. Он испытал все крайности переменчивой судьбы: был видным государственным деятелем и советником крупнейших правителей, а порой кормился только врачеванием… Преследуемый до конца жизни врагами и завистниками, Ибн Сина то пешком, то верхом скитался по различным городам Средней Азии и Ирака. Он не знал ни покоя, ни семьи, и с подорванным здоровьем нашел смерть в пути – в возрасте 57 лет.

Захват Татона и покорение монских южных городов позволили Анируде начать в своем царстве широкое строительство. Со всех концов государства он привез в Паган искусных мастеров – строителей, художников и ученых, которые работали над тем, чтобы его столица красотой превзошла все другие города. В царствование Анируды были написаны первые фрески, появляется бирманская письменность, складывается единый бирманский язык и зарождается национальная литература. Искусные мастера сооружают первые пагоды, остатки которых и по сей день поражают воображение всех, кто их видел.

После правления Анируды каждый новый царь старался возвеличить свое имя и строил большой храм и несколько малых. От царей старались не отставать вельможи, министры, полководцы и просто богатые люди, и со временем Паган стал одним из крупнейших культурных центров Азии. По берегам реки Иравади раскинулось множество пагод, считается, что в городе их было 5000. Тридцать километров пагод! Бирманцы утверждают, что некогда их было 30 000, но климат, землетрясения и частые набеги иноземцев разрушили многие из них.

Наиболее известными из культовых сооружений Пагана являются пагода Швезигон и храм Ананда, возведенный в конце XI века. А на другом конце города стоит храм Манухи. Захваченному в плен царю монов Анируда оставил его придворных и часть сокровищ, и Мануха стал хоть почетным, но все-таки узником, лишенным трона, родины, свободы и будущего. Хроники повествуют, что плененный царь монов продал свой царский рубин и на вырученные деньги построил храм. И другого такого храма в Пагане нет! Здание храма Манухи лишено каких-либо украшений, да строитель и не задавался целью сделать его красивым. Оно представляет собой три куба: побольше – в центре, поменьше – с боков. Когда входишь в него через небольшую дверь, ожидаешь оказаться в квадратном помещении, соответствующем очертанию его стен. Но вашим глазам предстает зрелище необыкновенное, почти невероятное…

Зал храма действительно квадратный, но все его пространство занимает статуя сидящего Будды: голова его упирается в потолок, локти и колени – в стены… Десятиметровому широкоплечему Будде очень тесно в этом зале, его давят стены, и кажется, он вот-вот не выдержит и, чуть двинув плечами, разрушит свою страшную тюрьму. Пройти в соседний зал можно, лишь с трудом протиснувшись в щель между стеной и пальцами руки Будды, лежащей на колене. Плененный царь Мануха, наверное, специально построил такой храм, чтобы в стиснутом со всех сторон Будде видели его – царя-узника. Реальное ощущение неволи, неудобства и мучений, которое охватывает посетителей при взгляде на задавленного стенами и потолком великана, сразу вызывает в памяти образ потерявшего свободу царя.

В боковых залах храма – то же самое. В них тоже стоят статуи, и им тоже тесно, так как стены плотно прижались к их спинам, локтям и коленям – никогда не выпрямить им ног и рук. А когда посетитель обходит весь храм, его ожидает еще одна встреча. Вдоль всех трех залов тянется четвертый – длинный и низкий. Будда, заточенный в нем, лежит – он достиг нирваны (блаженного покоя). Но слова «блаженство» и «покой» звучат в этом случае как-то иронично, ведь Будда лежит в тесном гробу, и крышка гроба находится всего в нескольких сантиметрах от его головы…

Через 250 лет, в конце XIII века, под ударами монгольских войск Паганское царство распалось, и жители покинули город. Сгнили и рассыпались его деревянные дворцы, густой травой и кактусами заросли улицы, высохли пруды и водоемы. Только храмы и пагоды, число которых достигает в Пагане нескольких тысяч, стоят до сих пор…

Чтобы стать доктором богословия и получить право преподавать во всех университетах, Р. Бэкон должен был выдержать диспут, который продолжался двенадцать часов – с утра до вечера. Он давно уже владел искусством логики, держал в памяти сотни цитат и теперь во всем блеске готовился показать себя. Истекал последний час, доктора и бакалавры сменяли друг друга каждые полчаса, а ему нельзя было выпить даже глоток воды. Но он разбивал вдребезги все аргументы прославленных богословов, повергая их в изумление, и потому его назвали «удивления достойным».

Вернувшись из Парижа, брат Роджер не внял увещеваниям генерала ордена, и вскоре о нем стали распространяться слухи, в которых не последнюю роль играла монастырская башня. Будто по ночам монах-чернокнижник занимается в ней колдовством, вызывает дьявола и ведет с ним беседы. Другие шептались, что Р. Бэкон варит в своих ретортах золото, в чем ему, конечно же, помогает сатана. Третьи заявляли, что золото тут ни при чем, и в монастырской башне монах готовит зелье, чтобы опаивать им доверчивых людей. Слухи эти расползались по всему Оксфорду, и суеверные горожане стали с опаской поглядывать на францисканский монастырь и обходить его стороной, чтобы не навлечь на себя беды.

Р. Бэкон пытался оправдаться, что не занимается в башне ничем предосудительным: он только проводит опыты и занимается алхимией, но ведь это не богопротивное дело. Однако Д.Ф. Бонавентура ничего не хотел слушать и был тверд в своем решении: монаха следует наказать. В 1257 году Р. Бэкона вызвали в Париж, и он обрадовался, думая, что на суде ему дадут возможность защищаться, а уж тогда он докажет свою правоту. Но его не собирались судить, ведь орден был призван не судить, а исправлять прегрешения, и Р. Бэкона заточили в каморку – темную, как могила: пять шагов в длину и три в ширину. Низкий потолок над головой, под ногами – глиняный пол, холодно, тесно, темно… От утра до утра проходила вечность, а за стенами темницы вставало и заходило солнце, пели птицы, проплывали облака, на ночном небе появлялись созвездия. Шли дожди, потом снега, потом снова дожди… Р. Бэкон ощупывал свое лицо: больше становилось морщин на лбу, резче обозначились складки у губ, шершавела кожа…

Покаяние длилось уже четыре года, а потом ему разрешили иметь книги, но под строгим надзором, и дали пергамент. И Р. Бэкон стал скупо, убористо исписывать листы, которые потом несли на проверку и выскабливали с них все, что находили сомнительным. Зато после этого Р. Бэкон мог давать их другим братьям. В заточении он написал свои размышления о семи ступенях, ведущих к познанию истины, и несколько трактатов: «Похвала математике», «Перспектива», «О радуге», «О врачебных ошибках»… И хотя каждый лист пергамента был на счету, ему удавалось утаить наброски, которые он делал для своего будущего труда о всеобщей науке.

В заточении Р. Бэкон написал и свое главное сочинение – «Большой труд», а под ним крупными буквами приписал: «УВЕЩЕВАНИЕ». Да, это будет именно увещевание – руководство, содержащее главные человеческие знания и указывающее путь к постепенному преобразованию всех основ. Справедливый папа Климент IV может очистить мир и церковь, нужно только знать пути к Истине, а их откроет наука. Основой основ в познании мира Р. Бэкон считал опыт: «Без опыта ничего нельзя познать с уверенностью. Опытная наука необходима исследователю, подобно тому, как корабельному плотнику необходимо знать искусство судовождения, чтобы построенные им корабли могли плавать, а оружейнику – владеть оружием, чтобы выкованные им мечи годились в дело и стрелы попадали в цель… Опыт позволяет отделить истинное от ложного во всех науках. От небрежения опытом проистекают чудовищные заблуждения».

В своем сочинении ученый-философ рассуждал также о математике и грамматике, географии и гидрографии; любопытны его суждения о музыке, климате Земли, медицине… Не случайно «Большой труд» Р. Бэкона называли энциклопедией того времени. Последняя часть «Большого труда» – «Моральная философия», где Р. Бэкон утверждал: «Во всем, что касается морали, христиане упали в сравнении с древними. Мы погрязаем в бездне пороков, и одна только милость Божья может нас спасти». Если папа своей властью поможет развитию наук, то многое будет достигнуто не только в изучении природы, но и в делах нравственности, ибо под благородным влиянием знаний люди переменяются к лучшему. Пока переписчики переносили сочинения Р. Бэкона на вылощенный пергамент и срисовывали многочисленные чертежи, он написал «Малый труд», в котором разобрал ошибки в переводах Библии, рассказал об алхимических опытах, о происхождении вещей из элементов и многом другом. А потом еще создал и «Третий труд», в котором изложил краткое содержание двух первых – на тот случай, если папа Климент IV не сможет сразу прочесть все. Свои сочинения Р. Бэкон отправил в Рим и стал ждать ответа и избавления.

Утвердясь на престоле, папа смог наконец-то вступиться за ученого, повелел освободить его и впредь ни в чем не притеснять. Р. Бэкон решил вернуться в Англию, но папа забыл прислать ему денег на дорогу, и весь путь 300 миль монах прошел пешком, питаясь подаянием и ночуя там, где застанет ночь: в городах, на сельских подворьях, в крестьянских хижинах, а то и просто в лесу… В 1267 году брат Роджер вернулся в Англию, добрался до Оксфорда и направился в монастырь. Он шел по узким улочкам, радуясь встрече с городом, где провел лучшую часть своей жизни. Никто не обращал на него внимания – мало ли монахов бродит по Оксфорду! А имя Р. Бэкона, некогда возмутившего спокойствие горожан, за 10 лет его отсутствия стерлось из их памяти.

В Англии к нему был приставлен брат Бернар, да и другие не оставляли философа в покое. И все же он начал новый труд – «Руководство к изучению философии», в котором снова писал о пользе знания и необходимости изучать мудрость древних и развивать науки. Но хотел сказать и о другом – о корыстолюбии многих духовных пастырей, общем невежестве, падении нищенствующих орденов и т. д. И предупреждал, что долготерпение Божие скоро иссякнет и страшен будет гнев Его, обличал прелатов и самого римского папу.

Через год после возвращения на Р. Бэкона снова посыпались доносы: жизнь ничему не научила этого монаха, он снова занялся физическими опытами и алхимией, снова день и ночь проводит в монастырской башне. Но это было еще не самым страшным его преступлением! В своих сочинениях он говорит о независимости науки от религии и – о, ужас! – подвергает критике святую церковь, обвиняет ее в невежестве и в том, что она препятствует развитию научных знаний.

Сочинения Р. Бэкона читали и переписывали, и многие видели в нем обреченного. Да и сам он мог наверняка предсказать свою судьбу, даже не обращаясь к гороскопу. Преследования не прекращались, и в 1278 году философа снова вызвали в Париж, найдя в его трудах 180 еретических утверждений. «Чтобы никто из братьев не имел с ним словесного общения и не читал его трудов», Р. Бэкона приговорили к заточению в одиночный склеп. Философа замуровали в толще каменных стен, и тяжелая дубовая дверь, наглухо закрывая вход, слилась с этими стенами. По утрам скрежетал засов, в приоткрывшуюся дверь просовывалась рука с хлебом и ковшом воды, и снова каждый день был похож на вечность…

Прежняя темница уже казалась Р. Бэкону просторной, как мир; здесь же не было окон и даже не отыщешь щели, к которой можно было бы прильнуть глазом, не услышишь колокольного звона и даже шума шагов. Мир для него перестал существовать: нет солнца, звезд и облаков, нет дождей и снега – только темнота ночью и днем… Низко нависал потолок, с которого редко капали унылые капли, земляной пол леденил босые ноги, ложем Р. Бэкону служили голые доски, настланные на козлы.

Смерть не страшила Р. Бэкона, страшили бесплодно прожитые годы: он ложился на каменный пол, и тяжесть наваливалась на грудь. Он лежал в пещере, придавленной камнем, и был обречен остаться в ней навсегда. Иногда вскакивал и кричал, но стена проглатывала все крики. Он боялся потерять рассудок и стал призывать на помощь память: она не умерла и заменила ему не только книги, но и чистый пергамент. И он записал в памяти: «Добро само по себе благо, зло само по себе наказание. Это едва ли справедливо, но все-таки утешительно». А потом ходил из угла в угол, торопя время, ведь если есть движение, есть и время, потому что оно измеряется движением. Но гремел засов, вечность кончалась и начиналась новая вечность. Давно потерян счет годам, тысячи раз гремел засов, приотворялась дверь, а потом снова сливалась с каменными стенами. И Р. Бэкон думал: «Мне не выйти отсюда никогда».

Но в один день он вышел и, как вином, захлебнулся свежим воздухом. Заточение длилось 14 лет, и в 1292 году Р. Бэкон вернулся в Оксфорд дряхлым стариком: поникла его голова, опустились плечи, угасло и подернулось усталостью лицо. Только глаза оставались теми же – блестящими и прозрачными, как вода. Немели руки, все чаще ему не хватало воздуха, боль в груди неделями не давала вставать с постели. Но когда боль стихала, он садился за новую работу – «Руководство к изучению богословия».

Сидя в тюрьме, я твердо решил и дал обещание Богу, что никогда не позволю себе посадить кого-либо в тюрьму, не разобрав наперед дела. Во время этой горести я рассудил, что мне лучше посредством какого-нибудь безумного поступка освободиться из тюрьмы и вступить в сражение; если я достигну цели, то этим будет исполнено мое желание. Если же попытка моя освободиться не увенчается успехом, то меня в таком случае… убьют и, хотя мертвый, я буду погребен вне стен моего заключения, значит… попытаться следует, чтобы так или иначе выбраться из ненавистной темницы на свет Божий.

Обещанием щедрой награды за содействие к побегу мне удалось склонить на свою сторону нескольких тюремщиков, которые снабдили меня и мечом. С этим оружием в руках я бросился на тех сторожей, которые не согласились освободить меня, и обратил их в бегство. Я слышал кругом себя крики: «бежал, бежал», и мне стало стыдно за мой поступок. Я тотчас отправился к Али-беку Джаны-Курбаны, и тот, узнав, какие препятствия мне пришлось преодолеть, чтобы освободиться из тюрьмы, почувствовал уважение к моей доблести и был пристыжен.

Как раз в это время Али-бек Джаны-Курбаны получил письмо от своего брата… который писал ему: «Ты бесчеловечно и несправедливо поступил с амиром Тимуром и нанес ему тяжелое оскорбление. Я посылаю амиру Тимуру богатые подарки, прошу тебя передать их; затем советую тебе, чтобы хотя отчасти загладить твою вину, проси у Тимура прощения, посади его на свою лучшую лошадь и отпусти его». Али-бек исполнил в точности все, что было написано в письме его брата… и, благодаря этому, я вскоре выехал оттуда в сопровождении двенадцати всадников и отправился в Хорезмскую степь».

В 1400 году Тимур выступает уже на удаленном от Средней Азии западе и ведет войну с турецким султаном Баязетом и египетским султаном Фараджей. Тогда великий полководец захватил многие города Малой Азии и Сирии (в частности, Сивас и Алеппо) и в марте 1402 года прибыл в пограничный с Грузией город Шенка, откуда отправил турецкому султану посольство с требованием вернуть захваченную им крепость Кемах. Баязет отказался, и 20 июля на равнине Чибукабад состоялось решающее сражение двух армий. С обеих сторон действовали многочисленные силы, о чем сказано в «Уложении» Тимура:

По свидетельству И. Шильтбергера, оба войска встретились близ Ангоры (ныне Анкара), и в пылу сражения 30 000 татар, поставленных Баязетом в первом ряду боевого строя, перешли к Тамерлану. Тем не менее сражение, возобновляемое два раза, оставалось нерешенным, пока Тамерлан не приказал выдвинуть вперед 32 вооруженных слона и тем самым заставить бежать Баязета с поля битвы. Турецкий султан надеялся найти спасение за горами, куда он поскакал со своей свитой из 1000 всадников, но Тимур, приказав окружить эту местность, принудил Баязета сдаться и взял его в плен.

Утомленный ратными трудами, Тимур отдыхал в своей палатке, когда к нему привели турецкого султана, связанного по рукам и ногам. При неожиданном появлении Баязета взволнованный победитель не мог удержаться от слез. Он пошел навстречу пленнику и, приказав освободить его от оков, ввел султана в приемную залу. Посадив пленника около себя, Тимур сказал: «Баязет! Обвиняйте самого себя за свои несчастья: это – шипы того дерева, которое вы посадили. Я просил у вас только легкого удовлетворения, а ваш отказ заставил меня поступить с вами, как я того не желал. Я не только не хотел вредить вам, но я намеревался помочь вам в ваших войнах против неверных… Увы! Если бы успех был на вашей стороне, то я не знаю, как бы вы поступили со мной и с моей армией. Тем не менее будьте покойны: вам нечего бояться. Спасением вашей жизни я хочу возблагодарить небо за свою победу».

После этих слов Тимур будто бы приказал поставить для Баязета палатку рядом со своей и оказывать пленнику все почести, которые оказываются несчастным. Шерифиддин Али, который следовал за великим полководцем в его походе, сообщает, что победитель отнесся к Баязету с полным вниманием, обращался с ним как с равным и всеми силами старался заставить того забыть о своей печальной судьбе. Однако это повествование не согласуется с тем, что пишут о великом полководце греческие, турецкие и другие авторы. В день, когда турецкий султан был взят в плен, Тимур будто бы приказал привести его к себе, долго рассматривал его лицо, а потом начал смеяться. Полный негодования Баязет гордо сказал: «Не насмехайся, Тимур, над моим несчастьем. Знай, что царства и империи раздает Бог, и завтра с тобой может случиться то, что со мной случилось сегодня».

На это Тимур глубокомысленно и вежливо ответил: «Я знаю не хуже тебя, Баязет, что Бог раздает царства и империи. Я не насмехаюсь над твоей несчастной судьбой, избави меня от этого Бог. Но когда я рассматривал твое лицо, мне пришла в голову мысль, что эти царства и империи должны быть перед Богом, а может, сами по себе, вещами очень незначительными, так как Бог раздает их людям, столь плохо сложенным, как мы с тобой: несчастному слепому на один глаз, как ты, и жалкому хромому, как я».

По некоторым сведениям, Тимур не только не освободил Баязета, но наоборот, приказал заковать его в столь тяжелые цепи, что тот с трудом мог носить их. И даже посадил пленника в железную клетку – такую низкую, что она служила Тимуру подножкой, когда он садился на коня. Заставлял он присутствовать Баязета и на распутных пиршествах, где пленник видел своих несчастных жен и дочерей, в полунагом виде прислуживающих за столом.

Тимур пробыл в государстве Баязета восемь месяцев и вывез из его столицы все сокровища и столько серебра и золота, что для перевозки их потребовалась 1000 верблюдов. Он везде возил с собой пленника в железной клетке и даже хотел увести его в собственную страну, но по дороге 9 марта 1403 года султан Баязет скончался…

Образование свое Ян Гус завершил в Пражском университете, в котором впоследствии занял должность ректора. Одновременно со службой в университете Я. Гус был проповедником в Вифлеемской часовне и духовником королевы Софии. Его проповеди на родном языке всегда привлекали много народа: по словам одного из историков, он «обращался преимущественно к здравому, неиспорченному рассудку своих слушателей, поучал их, возбуждал в них новые думы; он взывал к чистому, неоскверненному сердцу чешского народа и своими наставлениями побуждал его к добрым делам». Всю свою душу вкладывал Я. Гус в проповеди и все, что понимал и чувствовал сам, старался передать народу. И как слушали его чехи! Он растолковывал простому народу, как надо понимать Священное Писание: что любить Бога – это исполнять Его волю, а воля Бога состоит в том, чтобы люди любили друг друга и были братьями… Богу угодны добрые дела, поэтому нужно отбросить вражду и злобу и жить по правде, не прельщаясь богатствами и почестями…

Но вскоре Я. Гус начал обличать и духовенство. Он говорил, что великий грех – обижать слабых и беззащитных; но еще больший грех – когда это делают священники, которые должны своей жизнью подавать пример, а между тем среди них есть «величайшие враги слова Божьего». Конечно, такими проповедями Я. Гус нажил себе много врагов, чем сразу воспользовались его недруги. Они стали подавать на него жалобы, например, что он старается настроить народ против священников и т. д. Никакой вины по этим наветам за Я. Гусом не нашлось, и архиепископ Праги оправдал его, но все же лишил должности синодального проповедника.

Я. Гус, пользуясь поддержкой верховной власти, продолжал свои обличительные проповеди. Особенно горячо выступал он против индульгенций, которые продавались по случаю объявления папой крестового похода против неаполитанского короля, стремившегося к политическому объединению Италии. На публичном диспуте в Пражском университете индульгенции были осуждены, папские буллы объявлены не имеющими силы, как противные Священному Писанию, а сам папа провозглашался антихристом.

Германский император Сигизмунд, который тогда жил в Козьем городке, уговорил папу Иоанна XXIII созвать всеобщий церковный собор в Констанце. Я. Гус обрадовался приглашению на Собор: «Вот теперь-то перед всем Собором я расскажу, чему я учу, и все поймут, что учу я тому же, чему учил Христос с апостолами». Но стали отговаривать его от поездки, и впоследствии оказались правы. Приглашая Я. Гуса на Собор и даже дав ему «охранную грамоту», император лишь хотел завлечь его в западню. Перед отъездом Я. Гус, будто предчувствуя свою скорую кончину, обратился ко всем чехам с задушевным прощальным посланием, в котором просил молиться за него и выражал надежду на свидание – если не в Праге, то в загробной жизни. По дороге на встречу со своим проповедником выходили толпы народа, но и враги не дремали. Они заранее собрали против Я. Гуса большой обвинительный материал и привезли с собой в Констанц много свидетелей.

Некоторое время Я. Гус пользовался в Констанце относительной свободой, на первых порах папа даже обещал взять его под свою защиту. Ученый все дни просиживал дома, готовясь к своему выступлению, и думал не о том, как будет защищаться, а о том, как бы заставить Собор признать его правду. Чтобы все католическое духовенство увидело свои грехи и захотело бы исправить и очистить себя. Однако вскоре римский папа, чувствуя собственное непрочное положение, отказался от своих слов и даже содействовал аресту Я. Гуса. Великий проповедник был заключен в сырое и мрачное подземелье доминиканского монастыря. Рядом с тюрьмой находилась яма, куда стекались нечистоты; зловонный воздух поднимался от нее и шел прямо в камеру, и от сырости и вредного воздуха Я. Гус заболел.

В этой тюрьме Я. Гус чуть не умер, но враги не хотели его преждевременной смерти и добились перевода в другую камеру, где воздух был здоровее. Он начал понемногу поправляться, хотя оставался еще таким слабым, что с трудом говорил. Но и тогда папа прислал к нему трех епископов, чтобы те допросили его. Епископы привели с собой 15 свидетелей, которые показывали против Я. Гуса; он просил, чтобы ему позволили выбрать защитника, на что ему отвечали, что у еретика не может быть никаких защитников. Ему даже не позволили ни о чем спросить «свидетелей».

Вскоре после допроса Я. Гусу прислали бумагу, в которой против него выставили обвинительные статьи и указали 44 места из его сочинений, где он проповедует ересь. И хотя Я. Гус был еще очень слаб и писал с трудом, на обвинения он ответил очень обстоятельно. Монастырская тюрьма была не единственным местом заключения Я. Гуса: из нее его перевели в темницу замка Готлебен. В монастыре вся стража и все служители уже привыкли к своему узнику, полюбили его и очень удивлялись, что тот, кого преследуют как богоотступника, скорее похож на святого человека. Ему позволяли писать письма и передавали их его друзьям (как и ему от них); разрешали даже видеться с теми, кто приезжал в Констанц… В новой тюрьме все было иначе. В замке Я. Гуса посадили в камеру, которая имела четыре неполных шага в длину и менее двух шагов в ширину, а единственной мебелью были два неотесанных бревна. Ноги узника заковали в цепи, которые никогда не снимали, а ночью и руки цепями приковывали к стене. Пищу давали очень плохую, а порой и вовсе морили голодом, запретили переписываться с друзьями, а книг и вовсе не давали. И Я. Гус опять начал хворать…

Друзья просили императора Сигизмунда хотя бы на время выпустить узника из тюрьмы, чтобы он мог оправиться от болезни. Они давали поручительство, что он не будет делать ничего против воли Собора, но все их усилия были напрасны. А между тем Я. Гус и в новой тюрьме подружился с некоторыми стражниками, которые стали потихоньку передавать его послания друзьям.

На заседании Собора среди многих обвинений, предъявленных Я. Гусу, главным было то, что он совершал причащение под двумя видами – не только для духовных лиц, но и для мирян. Обвинялся он и в отрицании папского авторитета, булл великого понтифика, удалении из Праги немецких студентов, оскорблении духовенства и т. д. Допросы проводились с такой грубостью и клеветой, что стало ясно: дело клонилось к полному осуждению обвиняемого. Чувствовал приближение кончины и сам Я. Гус, но сохранял полное спокойствие и самообладание, хотя горько ему было, что не увидит он больше родной Чехии и друзей. Горько было думать, что церковь католическая остается неочищенной от грехов… Из темницы он написал четыре прощальных послания, ставшие его предсмертным завещанием.

23 июня 1415 года в кафедральном храме Констанца в присутствии императора состоялось последнее заседание Собора. Когда Я. Гуса стали обвинять в ереси, он хотел было оправдаться, но ему велели замолчать. Тогда он упал на колени и, подняв глаза к небу, стал молиться. Но когда стали зачитывать новые обвинения (например, будто бы он выдавал себя за четвертое лицо Троицы), он не выдержал и стал громко протестовать против этой нелепости. Но судьи вынесли приговор: сочинения Я. Гуса сжечь, а его самого, как нераскаявшегося и неисправимого еретика, лишить сана и передать в руки светской власти.

После оглашения приговора Я. Гуса возвели на помост, надели на него полное облачение, дали в руки чашу и еще раз предложили отречься от своего учения. Он отказался, и тогда начался обряд расстрижения: у него взяли из рук чашу, поочередно сняли все священнические одежды и уничтожили тонзуру на голове, произнося при этом соответствующие проклятия. Сам Я. Гус во время этого обряда молился за своих врагов и лжесвидетелей и выражал готовность претерпеть все поношения. По окончании церемонии на голову его надели высокий остроконечный бумажный колпак с изображениями чертей, терзающих грешную душу; потом по приказу императора его передали городскому магистрату для немедленного сожжения.

Около 1000 стражников с оружием в руках окружили Я. Гуса и из собора повели к заранее приготовленному месту за городом. Много народу шло за ними, и когда по дороге приходилось останавливаться, он начинал говорить, что осудили его несправедливо. Был уже вечер, заходило солнце, и косые лучи его отражались на блестящих касках военных и раззолоченных митрах епископов. Посреди поля возвышался костер: палач раздел Я. Гуса до пояса, просмоленной веревкой его привязали за ноги и за шею к столбу. Потом его обложили дровами и соломой по самую шею… В это самое время прискакал королевский гонец и снова стал уговаривать Я. Гуса отречься от своего учения, но он ответил: «Все, что я написал и чему учил, я с радостью запечатлеваю своей кровью. Единственной целью моей проповеди было спасать людей от грехов и заблуждений». И тогда был отдан приказ зажечь костер. Когда пламя поднялось, великий праведник громко запел: «Господи, Иисусе Христе, помилуй меня грешного!» Ни один вздох не вылетел из груди его, нигде не обнаружил он ни единого признака слабости и до последней минуты своей возносил молитву Творцу.

Муки Я. Гуса продолжались недолго: ветер кинул пламя прямо ему в лицо, и он задохнулся… Очевидцы сообщили потом еще несколько подробностей. Когда догорели дрова, открылась верхняя часть тела Я. Гуса, еще не совсем сгоревшая. Палачи повалили ее вместе со столбом, разрубили голову на куски и подложили под них новый огонь. Сердце Я. Гуса нашлось невредимым, и палачи бичевали его палками, а потом наткнули на острую трость и изжарили. Они хотели воспользоваться и платьем покойного, но курфюрст велел им бросить его в огонь.

Когда тело Я. Гуса сгорело дотла, стражники и палачи собрали остатки костра, положили их на телегу и вместе с золой и пеплом сбросили в Рейн, чтобы верные ученики не взяли их для поклонения. Но чехи сгребли священную для них землю, напоенную кровью мученика, и с благоговением отвезли в Прагу – в Вифлеемскую часовню.

Бальтасар, которому было тогда 20 лет, сразу же окунулся в разгульную жизнь студенчества и стал вожаком школяров Болоньи. Он был богат, к тому же из дома непрерывно поступали деньги на его «ученье», и Бальтасар часто устраивал дружеские пирушки, не считаясь ни с какими расходами. Среди его шумных похождений не последнее место занимали и любовные приключения, в которых он тоже был первым.

Избалованный многочисленными победами, он стал домогаться взаимности знатной девушки Яндры делла Скала, тайно поселившейся в Болонье, спасаясь от преследований инквизиции. Однако убежище ее все же было обнаружено, и так как ее обвиняли в чародействе, то вскоре и арестовали. Вместе с нею арестовали и Бальтасара Коссу, но это вызвало возмущение в городе. Ведь он был братом могущественного «адмирала» Гаспара, подданного Неаполя, что сильно осложняло суд над школяром. И инквизиция решила несколько «отступить», объявив самого Б. Коссу не колдуном, а лишь совращенным колдуньей Яндрой и поддавшимся ее колдовским чарам.

Арестованных поместили в тюремные камеры при дворе подеста, и после первого же допроса Бальтасар убедился, что им нечего надеяться на снисхождение. Даже если они покаются в грехах содеянных и несодеянных… Воспользовавшись стилетом, который ему тайно передали друзья, он завладел одеждой одного из стражников и ускользнул из темницы. На воле он связался с братом Гаспаром, и тот прибыл в Болонью с десятью дюжинами своих головорезов. Еще около сотни плечистых молодцов со свирепыми лицами предоставил некий кондотьер, а Бальтасар собрал самых отчаянных студентов. Февральским утром 1385 года дворец подесты был взят штурмом и прекрасная Яндра освобождена. Вскочив на заранее приготовленных лошадей, Бальтасар и девушка вместе с людьми Гаспара и несколькими школярами, не захотевшими расстаться со своим вожаком, умчались из города, который даже не успел еще окончательно проснуться.

Бальтасара потянуло к прежнему ремеслу, и несколько лет он занимался морским и сухопутным разбоем на территории от Туниса до Марокко и от испанских земель до Сицилии. Они грабили жителей городов и селений, богатые поместья Берберии, откуда ящиками выносили золотую посуду; из церковных ризниц забирали золотые и серебряные подносы, дискосы, чаши, расшитые золотые хоругви, серебряные ризы и золотые урны, реликварии с мощами святых… Бальтасара мало интересовало, под знаком креста или полумесяца шли попадавшиеся им навстречу корабли, ведь золото христиан и золото мусульман одинаково блестело на солнце. Но однажды он порвал с пиратством и из «грозы морей» превратился в слугу Божьего. Что заставило его сделать это? Настойчивые увещевания матери? Нежные просьбы Яндры, неотлучно находившейся при нем, или развитый инстинкт самосохранения? Однако и после принятия духовного сана Бальтасар не сделался смиренным… При нем в невиданных до тех пор масштабах развернулась торговля индульгенциями. Верховный понтифик занимался также ростовщичеством, торговал церковными должностями и, призывая других к праведности, сам вел чудовищно безнравственную жизнь, за что позднее его назвали «рабом плоти».

Б. Косса воевал с неаполитанским королем, но в этой борьбе ему не повезло, и он вынужден был искать убежище во Флоренции. Встретили его там очень негостеприимно, и тогда он обратился к германскому императору Сигизмунду, даже согласился на созыв нового Собора и обещал подчиниться его решению. Констанцский собор, открывшийся 5 ноября 1414 года, обернулся для Иоанна XXIII катастрофой. Члены Собора объявили, что власть Собора следует считать выше власти папы. Он пришел в ужас и отчаяние от этого решения и, опасаясь, что Собор для него превратится в трибунал, переоделся в одежду конюха и тайно бежал в город-крепость Шафхаузен, принадлежавший его покровителю – австрийскому герцогу Фердинанду. Б. Косса надеялся, что без него собор окажется недееспособным, и из крепости писал императору Сигизмунду: «Я снова свободен и независим от Вас, примкнувшего к моим злейшим врагам. Я чувствую себя здесь прекрасно. Но, несмотря на все, я не отказываюсь от своего обещания отречься от престола. Я сделаю это ради установления мира в церкви. Но я сам решу, когда это сделать».

Однако бегство поставило Иоанна XXIII в бесправное положение, отторгнув его от течения соборных дел. Сторонники Собора собрались вместе и выработали то знаменитое решение, по которому Собор осенен именем Духа Святого и потому бегство папы не может помешать его работе. Остался тверд и император Сигизмунд, на которого бегство Иоанна XXIII не произвело никакого впечатления. Император спас Собор, предотвратив его роспуск, на котором настаивали некоторые кардиналы, и даже обещал заставить папу Иоанна XXIII вернуться. К нему отправили депутацию, но «повернувшись к послам, Косса демонстративно и цинично начал почесывать зад». Его сторону приняли некоторые кардиналы, и порой ему казалось, что он уже выиграл. Однако надежды его вскоре рассеялись: Собор отлучил Б. Коссу от церкви. И вскоре он, когда-то въезжавший в город как триумфатор на белом иноходце во главе торжественной процессии, был взят в плен, и его вернули в Констанц уже как обвиняемого.

Пока разбиралось дело, Б. Коссу заключили в тюрьму. Нашлось достаточное число врагов, сумевших публично уличить его в действиях, преступных для наместника Бога на земле. В здании Торговой палаты, где проходили заседания Собора, все оставалось прежним, как и до его бегства, – даже трон с возвышением не убрали. Только ему не позволили приблизиться к почетным местам кардиналов и богословов, говорить ему тоже не дали. Бывшего папу назвали неисправимым грешником, интриганом, грубияном, безнравственным распутником, убийцей, нарушителем мира и единства церкви и т. д. Как писал Дитрих фон Ним, секретарь папской канцелярии, «Иоанна XXIII обвиняли во всех смертных грехах», и рассказы эти производили такое страшное впечатление на остальных членов Собора, что те препятствовали их дальнейшему распространению. А потом начался долгий процесс отрешения Иоанна XXIII от власти. Ему зачитали 54 пункта обвинения, пронесли мимо папскую мантию и тиару, затем на него надели и тут же сняли нижнее облачение, разломили папский герб и натрое поломали золотую папскую печать и золотое кольцо с печатью.

Окончательным приговором Иоанна XXIII заключили в Готлебенскую крепость в Торгау. Здесь его посадили в каменную нору с окном, забранным толстой кованой решеткой, разговаривать с ним никому не разрешалось. Казалось, все было кончено, и дни в тюрьме потянулись бесконечно. Приносили тюремную еду из несвежей свинины с бобами, ломоть хлеба и кувшин воды. Он ел и пил не споря, так как понимал, что силы ему еще понадобятся. Через некоторое время его повели к вонючему отхожему месту, и, проходя через тюремный двор, он оглядел высокие стены с потемневшими галереями из потемневшего, почти черного дуба. Бежать отсюда невозможно, да и куда?

Он сидел в одиночке, а для деятельного человека, всю жизнь находившегося в гуще и кипении событий, неволя и невозможность ни во что вмешиваться, молчаливые тюремщики и беззвучно текущее время действовали ужасающе. Порой Б. Коссу охватывало безумие, хотелось царапать ногтями этот склизкий камень или даже разбить голову о шершавые стены. Или броситься на охрану и убить одного из них, двоих… Но вдруг он понял, что уже не может проделать того, что легко проделывал в молодости: сила ушла из рук, и ему не одолеть дюжих немецких охранников, которые быстро скрутят его, сомнут, а потом прикуют цепью к тюремной стене. И завтра будет то же самое – бряцание железа, миска несвежей пищи, кислый черный хлеб, вода и снова одиночество. И так день за днем, лишь неслышно и невидимо будут седеть и редеть волосы, расшатываться и выпадать зубы, слепнуть глаза…

Однако из заточения Б. Косса выбрался, хотя среди ученых до сих пор нет единого мнения по вопросу о том, как ему это удалось. Официальная версия гласит, что ему повезло: «Людвиг Пфальцский рассорился с императором Сигизмундом и выпустил Коссу за 30 000 золотых флоринов». Есть версия и о тайном бегстве бывшего папы через Бургундию и Савойю, хотя по дороге его могли узнать. И тем не менее он прибыл во Флоренцию, пал к ногам нового папы Мартина V, уверяя его в полном своем раскаянии. Он был прощен и даже назначен председателем коллегии кардиналов, но пробыл на этом посту чуть более полугода и внезапно умер во Флоренции в конце декабря 1419 года.

Почти все, что связано с именем Влада III Цепеша, окутано тайной, вплоть до места захоронения, так как его могилу в Снаговском монастыре многие считают кенотафом. Отец Влада Цепеша принадлежал к рыцарскому полувоенному-полумонашескому ордену Дракона, основанного германским императором. От отца имя Дракул перешло к троим его сыновьям, но в истории прославился только один из них. По мнению современников, Влад Цепеш был самым некрасивым из братьев, всегда со сжатым в жестокой гримасе ртом и холодными глазами. Но при среднем росте он отличался огромной физической силой, прославился на всю страну как кавалерист – и это во времена, когда люди с детских лет привыкали к коню и оружию. Кроме того, Влад Цепеш прекрасно плавал, что тоже было немаловажно, так как мостов через реки тогда было мало.

Маленькое валашское княжество располагалось между Трансильванией и огромной турецкой империей, поэтому туркам, прежде чем напасть на города Трансильвании, требовалось покорить Валахию. В середине XV века значительная часть Балканского полуострова уже входила в состав Османской империи, но турки чувствовали себя на завоеванных землях скорее гостями, чем хозяевами. Восстания против их владычества вспыхивали то здесь, то там, и хотя они жестоко подавлялись, порой и туркам приходилось идти на некоторые компромиссы. Одним из них было сохранение государственного статуса отдельных княжеств, но при условии их зависимости от султана. В таких случаях оговаривался размер ежегодной дани. Например, Валахия выплачивала ее серебром и лесом. А чтобы тот или иной князь не забывал о своих обязанностях по отношению к султану, он отправлял заложником к турецкому двору своего старшего сына. И если князь начинал проявлять строптивость, юношу – в лучшем случае! – ждала смерть.

Такая судьба была уготована и Владу Цепешу. Вместе с несколькими другими «высокородными отпрысками» он несколько лет провел в Адрианополе в качестве «гостя». Впечатления этого периода жизни оказали на него сильное влияние и во многом сформировали характер будущего господаря Валахии. Радушные хозяева наглядно показывали, что ждет всякого, кто вызовет гнев султана и его приближенных. Влад Цепеш к тому же и сам с детства выказывал свирепость, казавшуюся излишней даже в те суровые времена. Но с организованной жестокостью он познакомился уже при дворе султанского наместника. Турки были хорошими учителями, а Влад оказался учеником понятливым.

Что же касается казни на колу, то редкий день обходился без этого зрелища. И что могло происходить в душе не по возрасту угрюмого 12-летнего Влада Цепеша, видевшего все это изо дня в день? Какие чувства переполняли его, когда он видел предсмертные муки людей? Может быть, в отроческих годах его, омытых реками чужой крови, и следует искать ключ к разгадке всей последующей жизни господаря Валахии?

В 1452 году Влад Цепеш вернулся домой, а вскоре занял и престол. И хотя он, что может показаться странным, был человеком веры, в жизни и политике часто пользовался привычными ему с юных лет приемами пашей и эмиров. Получив в наследство Валашское княжество с вольнолюбивыми феодалами, привыкшими к неограниченной власти в своих родовых поместьях и потому отчаянно сопротивлявшимися попыткам центральной власти объединить страну, Влад III быстро навел порядок своим излюбленным способом, от которого и произошло его прозвище Цепеш («Сажающий на кол»). «Однажды он приказал подать себе обед среди трупов, посаженных на кол, словно ему было так слаще есть и пить. Один из слуг не мог стерпеть трупного смрада, заткнул нос и отвернулся. Дракула спросил его: “Ты что это?” – “Не могу, государь, смрада этого выносить”, – ответил слуга. Дракула велел и его посадить на кол: “Кол тебя вознесет, – и смрад до тебя не дойдет”».

Заостренный кол загоняли в тело лежащей жертвы ударами молота или же, наоборот, «насаживали» на неподвижно закрепленное острие осужденного, привязанного за ноги к лошадиной упряжке. Поднаторевшие в своем деле палачи проделывали это так ловко, что наконечник кола выходил из-под лопатки, не пронзив по пути жизненно важных органов жертвы. Именно это средство было излюбленным у Влада Цепеша, и с помощью его он проводил свою внутреннюю, а часто и внешнюю политику.

На четвертом году своего княжения Влад Цепеш отказался платить дань турецкому султану, что явилось прямым вызовом. Поскольку детей у него не было, то и в заложники брать было некого, и султан Мурад II отправил в Валахию 1000 всадников, чтобы те преподали урок строптивому правителю Валахии, да и у других отбили бы охоту к неповиновению. Турки попытались было заманить Влада Цепеша в ловушку, но сами попали в окружение и сдались. Пленников отвели в Тырговиште, где по случаю одержанной победы состоялся небывалый праздник, кульминацией которого стала казнь захваченных в плен врагов. Всех их в течение дня посадили на колья, причем для турецкого аги был заготовлен кол с золотым наконечником.

Разъяренный султан двинул в 1461 году на Валахию огромное войско, численность которого в несколько раз превышала народное ополчение Влада Цепеша, но турки опять потерпели поражение. Однако валашскому господарю стал угрожать новый соперник – богатые города Трансильвании, встревоженные его безумной отвагой и свирепостью. Ведь теперь Валахия уже не будет служить щитом для них: султан не смирится, а сила его огромна. Значит, надо убрать Влада Цепеша с престола, а на его место посадить одного из фаворитов могущественного венгерского короля Матьяша Корвина. Последнему эта идея понравилась, и отношения между Валахией и Венгрией заметно осложнились. Кроме того, трансильванцы, по мнению Влада Цепеша, продолжали торговать с турками, а он этого терпеть не намерен, и потому его войско двинулось на север.

Трансильванцы жестоко поплатились за свое намерение обуздать неистового соседа. Он огнем и мечом прошел по их цветущему краю, взял города и жестоко покарал их жителей своим излюбленным способом. Наказав Трансильванию, Влад Цепеш вернулся в свое княжество в зените военной славы. Но именитые люди напечатали на свои средства памфлет, где подробно описывались все зверства валашского господаря. Это вызвало возмущение всех европейских дворов, а король Матьяш Корвин просто пришел в ярость. И начал действовать…

В 1462 году в Валахию снова вторглись турки. Не ожидавший этого Влад Цепеш был осажден в своем замке, но ему удалось ускользнуть оттуда, оставив на верную смерть немногих соратников и молодую жену. Пришпорив коня, он помчался на север – в Венгрию – и попал в руки короля Матьяша Корвина, который сразу же заключил валашского князя в темницу. В замках Буды и Пешта тот провел 12 лет. Легенды рассказывают, что в венгерском плену он от скуки сажал мышей на миниатюрный колышек, сделанный собственными руками.

Годы заключения не смягчили его характера, однако гордыню свою Влад Цепеш несколько смирил и даже перешел в католичество, руководствуясь при этом политическими соображениями. Уверившись в покорности узника, венгерский король выпустил его на свободу, дал согласие на брак со своей племянницей и даже разрешил набрать войско, чтобы тот смог снова занять пустующий престол.

Осенью 1476 года валашский господарь вернулся на родину с войском венгерских наемников, но военная удача, видимо, уже отвернулась от него: войско бояр разгромило его дружину, и победители потребовали выдать им ненавистного князя. Венгерский король не собирался ввязываться из-за Влада Цепеша в изнурительную войну с соседями и согласился выдать его. Узнав об этом, Влад Цепеш-Дракула бежал и принял смерть в бою.

Разные источники по-разному описывают его гибель: по одним – будто бы умер валашский господарь без видимой причины прямо в седле, по другим – от копья и меча. Найдя тело погибшего, бояре разрубили его на мелкие кусочки. Позднее монахи Снаговского монастыря, не забывшие щедрости Влада Цепеша, собрали его останки и предали земле.

Решение уйти из дома, чтобы помочь Франции и дофину Карлу, зрело у Жанны д’Арк постепенно, усиливаясь при дурных новостях и ослабевая при добрых. Но сообщение об осаде Орлеана отбросило все сомнения, и в 1429 году Жанна д’Арк ушла из родительского дома. Впоследствии она говорила: «Будь у меня сто отцов и сто матерей, будь я королевской дочерью, я все равно ушла бы».

В замке Шинон она получила от дофина Карла коня, латы и длинное белое знамя. Ее окружали испытанные боевые военачальники – Ла Гир, Сантрайль, Бюэйль и герцог Алансонский, а в Орлеане ее ждал Дюнуа – побочный сын герцога Орлеанского. Все они поверили в Жанну, видя тот патриотизм, который она зажигала в сердцах людей, стекавшихся к ней со всех концов Франции. В Париже стоял большой английский гарнизон, и взять силой огромный город было трудно. Штурм мог удасться в том случае, если бы в городе одновременно вспыхнуло восстание и народ открыл бы ворота, как это и произошло потом – в 1436 году. А в этот раз Жанне д’Арк взять столицу не удалось, и для нее потянулись месяцы томительного ожидания.

Она гостила в Орлеане, Карл VII осыпал ее милостями, но разве это было ей нужно? В конце марта 1430 года с небольшой группой верных соратников Жанна отправилась выручать города, которым снова грозила английская оккупация. Утром 23 мая она вступила в город Компьен, а к вечеру, после неудачной вылазки, ее вместе с братом и несколькими товарищами захватили в плен бургундцы – cоюзники англичан, которые передали ее в руки герцога Люксембургского.

Жанну увезли подальше на север, в Нуайон, а потом в замок Болье. Известие о пленении Орлеанской девы потрясло французов. Верные товарищи Дюнуа и Ла Гир предпринимали отчаянные попытки, чтобы освободить ее, даже хотели прорваться к Руану, однако сделать это с малыми силами было очень трудно. Но ни в одном из исторических источников нет никаких сведений о том, что король Карл VII хоть как-то пытался помочь той, которая короновала его в Реймсе.

В замке Болье Жанна д’Арк решилась на побег. Она спустилась из высокой башни на привязанных к окну ремнях и пробралась в сторожевую башню, надеясь позже выбраться из нее. Здесь она провела без пищи и воды трое суток, но ее обнаружили и увезли еще дальше на север – в замок Боревуар, располагавшийся почти на самой границе. Здесь она часто и подолгу сидела у окна своей комнаты и однажды обнаружила, что на одном участке двора рабочие разобрали стену. Поздно вечером, когда все обитатели замка уже спали, Жанна поручила себя Богу и… выпрыгнула из окна. Полумертвую, ее подобрали утром на каменных плитах двора, женщины стали ее старательно выхаживать.

Уже через день после пленения на Жанну, как заподозренную в ереси, заявил притязания главный инквизитор Руана. Почти одновременно с ним подобные же требования выставил Парижский университет, в эти же дни свои права на «еретичку» предъявил епископ Пьер Кошон. Шаг за шагом следила инквизиция за Девой и находила подтверждения своим подозрениям. Жанна заявляла, что действует от лица Бога, а на допросах в Пуатье подтвердила, что познает волю Божью, минуя церковь! Это ли не еретические мысли?! Если каждый верующий будет непосредственно соотноситься с Всевышним, то ведь тогда церковь окажется лишней и обреченной на гибель…

В течение шести долгих месяцев Жанну перевозили из замка в замок, из темницы в темницу, и все это время было неясно – будет ли она освобождена, останется как заложница, передана инквизиции или продана англичанам. Когда Орлеанская дева находилась в замке Кротуа, лежащем в устье реки Соммы, ее за 10 000 золотых монет отдали англичанам, и дальнейший путь она совершала уже в оковах, сопровождаемая целым войском. Жизнь ее постоянно подвергалась опасности, так как некоторые английские офицеры предлагали, не дожидаясь суда, зашить колдунью в мешок и утопить в ближайшей речке.

В конце декабря 1430 года мрачная процессия вступила в Руан – центр английских владений. Епископ П. Кошон ходатайствовал перед английским правительством о проведении процесса по обвинению Жанны в колдовстве. Регент Англии – умный и расчетливый герцог Бедфордский – еще в ноябре 1429 года провозгласил в Париже своего 8-летнего племянника французским и английским королем Генрихом VI, поэтому англичанам выгодно было доказать, что Карл VII был возведен на престол еретичкой, действовавшей по наущению сатаны. Англичане передали пленницу духовным судьям, но с оговоркой: если они не «вразумят» обвиняемую, она должна быть возвращена англичанам. Практически это означало: если священники не возведут Жанну на костер, она все равно будет казнена.

В Руане англичане решили подыскать для узницы такую темницу и такого тюремщика, чтобы у нее не было никаких надежд на избавление. Самым неприступным считался Буврейский замок, комендант которого, суровый и жестокий граф Уорвик, поклялся беречь свою пленницу как зеницу ока. Первое время Жанну держали в железной клетке, которая была устроена так, что узница могла в ней только стоять. Чтобы усилить мучения, ее шею, руки и ноги приковали к одной из стенок клетки. В затуманенном сознании Жанны все смешалось, счет времени пропал, и не существовало ничего, кроме усталости и тупой боли. Потом ее перевели в камеру, которая находилась в среднем этаже одной из башен. Это был настоящий каменный мешок, почти лишенный света. В нем Жанна оставалась по-прежнему скованной по рукам и ногам, а талию ее стягивал металлический пояс с приделанной к нему цепью длиной в 5–6 шагов. Второй конец цепи замком прикреплялся к толстому деревянному брусу. Эти оковы тоже доставляли узнице страшные мучения, но теперь, по крайней мере, она могла хоть сидеть и лежать на жесткой кровати. Но только лежать, потому что спать ей не давали… Пятеро грубых солдат, имевших специальные инструкции, неотлучно дежурили при Жанне и каждую ночь по несколько раз поднимали ее с кровати[8].

Обвинение не располагало против Жанны существенным материалом, правда, «святые отцы» Руана сожгли много «ведьм и еретиков», руководствуясь и куда меньшими «уликами». Однако на этот раз должен был состояться «образцовый» процесс, для которого нужны были реальные факты. А их-то как раз и не было! Предварительные сведения были настолько неясными и противоречивыми, что судьи долгое время не знали, что делать: обвинять Жанну в колдовстве или ереси. Чтобы устранить это затруднение, епископ Пьер Кошон использовал разные средства, и однажды в камеру пленницы проник его подручный – каноник Н. Луазелер, выдавший себя за ее соотечественника. Он вкрался в доверие к Жанне, надавал ей массу «советов» и выпытал у нее некоторые сведения. А П. Кошон и его секретари в это время сидели в соседней комнате и все записывали. После этого делу был дан ход, хотя и на этот раз «святые отцы» не особенно утруждали себя заботой о достоверности улик. Епископ П. Кошон хотел судить Жанну как еретичку и колдунью, и обвинения против нее были сведены – уже в ходе процесса – в 12 статей, среди которых назывались ее притязания на беседы со святыми и ангелами, фальшивые пророчества, ношение мужской одежды и т. д.

Процесс по делу Орлеанской девы длился несколько месяцев. Все это время ее засыпали непрерывными вопросами, относящимися и не относящимися к делу. Каждый из них мог содержать коварные ловушки, однако все ухищрения судей не дали никакого результата. Прирожденный ум, твердость духа и здравый смысл помогли Жанне не попасться в расставленные ловушки. Кроме того, она сама не раз ставила в затруднительное положение судей. Однажды Жанна заявила, что готова прочесть молитву, которую требовал от нее епископ П. Кошон, если он согласится принять ее исповедь. Как духовное лицо, епископ не мог отказать обвиняемой в просьбе, а с другой стороны, выслушав ее исповедь, он не мог, не рискуя спасением собственной души, признать Жанну виновной…

Во время процесса подсудимая заболела. Англичане очень забеспокоились, и Орлеанскую деву стал лечить личный врач герцогини Бедфордской. Она поправилась, и 2 мая 1431 года ей предъявили обвинения, потребовали отказаться от «видений» и подчиниться церкви. Жанна отказалась. Через неделю ее привели в камеру пыток, чтобы показать для устрашения зловещие инструменты палача. Правда, прибегнуть к пытке судьи не решились, но они не переставали запугивать узницу муками костра и ада. А 23 мая ей было объявлено: если она не признает своих заблуждений, то ее сожгут на костре. Решимость и твердость духа Орлеанской девы были на какое-то время поколеблены. Подавленная рассуждениями ученых-богословов, она признала свою вину, и судьи приговорили ее к вечному заточению.

В тюрьме обманным путем узницу снова побудили надеть мужское платье, которое она обещала больше не носить. К тому же она взяла назад свое отречение от посещавших ее «видений». Доказательства, что осужденная – нераскаявшаяся еретичка, были налицо. Через несколько дней Жанну, как впавшую в новый грех, присудили к сожжению на костре, и 30 мая 1431 года приговор был приведен в исполнение…

Придворные льстецы всячески старались поддерживать в Улугбеке военный дух, но предпринятый им в 1427 году поход на север против кочевников окончился поражением, и Шахрух едва не лишил сына самаркандского трона. Да и сам Улугбек с этого времени охладевает к воинской славе и со всей страстью отдается научным занятиям. Он начинает возводить в Самарканде обсерваторию. Астрономия была его любимой наукой, но, будучи сыном своего времени, он не был чужд и другим наукам: знал наизусть бульшую часть Корана и толкования к нему, а также слова комментаторов по каждой суре священной книги. Грамматику и синтаксис арабского языка Улугбек тоже знал хорошо, был осведомлен в законоведении, логике, теории литературного стиля и основах музыки. С его именем связан большой труд «История четырех улусов», в котором излагается история государств, образовавшихся после распада империи Чингисхана: Китая с Монголией, Золотой Орды, Ирана и Средней Азии[9].

Своей высотой и размерами обсерватория Улугбека поражала современников. Она была построена на скалистом холме на берегу арыка Обирахмат и представляла собой трехэтажное здание, покрытое прекрасными изразцами и отделенное от пыли и сутолоки проезжих дорог прекрасными садами. В ней Улугбек делал свои наблюдения, проверял материалы, накопленные со времен Птолемея, и в своих «Звездных таблицах» обобщил основы астрономических исследований, проводившихся в течение веков учеными Востока. Он определил положение 1018 неподвижных звезд и вычислил длину звездного года (365 дней шесть часов 10 минут); по данным современной науки, он ошибся менее чем на одну минуту, хотя в те времена еще не было ни телескопов, ни других оптических приборов.

Занятый научными трудами, Улугбек почти не бывал в мечети, что вызывало негодование благочестивых шейхов: «Твой отец, престарелый Шахрух, каждую пятницу посещает мечеть. А ты, Улугбек, помнишь ли, когда ты был на молитве в мечети? А если ты и посещаешь мечеть, то делаешь это ради забавы, ради тщеславия. Ты и в мечети желаешь быть государем, а не почтительным мусульманином».

Шейхи не раз пытались образумить своего правителя, но уверенный в силе человеческого разума, Улугбек осмеливался вслух высказывать свои затаенные мысли: «Религии рассеиваются, как туман. Царства разрушаются, но труды ученых остаются на вечные времена». Шейхи и муллы ужасались кощунственным словам внука Тимура и, злобно шепча о его безумии, нашли себе опору в старшем сыне Улугбека – Абдал-Лятифе, который не ладил с отцом и ненавидел своего младшего брата Абдал-Азиза.

Опираясь на свою армию, численностью вдвое превосходившую войска отца, Абдал-Лятиф открыто выступил против него. Две армии целых три месяца стояли на разных берегах Амударьи. Небольшие отряды Абдал-Лятифа успешно переправлялись через реку и нападали на войско Улугбека. В Самарканде в это время оставался Абдал-Азиз, но он был неосторожным правителем, и подданные были недовольны им. Он обходил ювелирные ряды и лавки, где продавались парча, шелковые ткани и атлас, и все, что нравилось, забирал себе. Также насильно забирал он красивых девушек и рабынь, поэтому неудивительно, что в городе вспыхнуло восстание. Улугбек увел свое войско с берега Амударьи, чтобы подавить возмущение в столице, а Абдал-Лятиф тем временем легко овладел несколькими городами и, пополнив свои продовольственные запасы, двинулся к Самарканду.

Улугбек выступил против мятежного сына, но его войско было разбито около кишлака Демишке. Он хотел вернуться в столицу, но его наместник, уверенный в победе Абдал-Лятифа, не пустил правителя в крепость, и Улугбек вместе с сыном Абдал-Азизом поскакал на север. Однако и там им отказали в помощи, более того, даже хотели схватить и выдать Абдал-Лятифу. И тогда Улугбек решил сам добровольно сдаться сыну…

24 октября 1449 года правитель Самарканда подъехал к своему дворцу, спешился и смиренно остановился перед воротами. Стражники засуетились, а начальник караула побежал к Абдал-Лятифу, чтобы сообщить ему уже несколько дней ожидаемую весть: Улугбек отказывается от дальнейшей борьбы и сдается на милость сына. Абдал-Лятиф стал победителем и не мог отказать себе в «великодушии», которое в подобных обстоятельствах было унизительно для Улугбека. Вечером во время угощения, устроенного в честь Улугбека и его спутников, все, в том числе и отец с младшим братом, встречали Абдал-Лятифа стоя, почтительно сложив руки. Он прошел на самое почетное место и сел выше отца.

В ту ночь Улугбек не сомкнул глаз до рассвета. Родной сын открыто оскорбил и опозорил его перед всей знатью. Все отвернулись от бывшего повелителя, который еще так недавно осыпал их своими щедротами. Он был падишахом, 40 лет правил страной, и вот оказался никому не нужен… Никогда еще Улугбек не чувствовал себя так тоскливо и одиноко. На следующий день все снова собрались во дворце, и Улугбек объявил свою последнюю волю: он уступает трон сыну и просит только об одном – чтобы ему разрешили остаться в Самарканде и позволили заниматься науками. Абдал-Лятиф был груб и резок, обвинял отца в несправедливости и жестокости, кричал на старика и грозил ему смертью. Седобородые имамы совещались недолго и постановили: чтобы замолить грехи свои, бывший правитель Самарканда должен отправиться в Мекку. Абдал-Лятиф, чтобы показать всем, что простил отцу все обиды, вышел проводить его на террасу дворца и пожелал доброго пути и благополучного возвращения.

Улугбек отправился в свою обсерваторию, где долго стоял на площадке для наблюдений и смотрел на окрестные поля и на сад, в котором так часто шумели веселые пиры. Деревья уже начали облетать, и за их мокрыми стволами виднелись голубые стены дворца. А потом сидел со своим верным соратником Али Кушчи и долго беседовал с ним по душам. Однако в этот же день поздно вечером, когда уставший Улугбек заснул, потрясенный и униженный предательством и равнодушием людей, которые всего лишь месяц назад ползали у него в ногах, в одной из мечетей Самарканда состоялся еще один суд – тайный. На нем злейшие враги правителя решили убить его. Один из шейхов, у которого был самый красивый почерк, написал на толстом листе рисовой бумаги разрешительную фетву, и только один из имамов отказался поставить на документе свое имя. Это был казий Мискин, когда-то смело обличавший Улугбека за грехи: он был человеком глубоко верующим и честным, и своей славы неподкупного судьи не продал на этот раз.

О последних минутах жизни правителя Самарканда записан рассказ со слов хаджи Мухаммед-Хосроу, с которым Улугбек отправился в Мекку. «В сырой и холодный, день в конце сентября 1449 года, Улугбек верхом выехал из Самарканда… Только несколько нукеров сопровождали недавно могущественного повелителя. Не успели они утомить в первом перегоне своих лошадей, как их догнал какой-то чагатай и передал предписание. “Именем нового хана повелевается тебе, мирза Улугбек, оставить коня своего. Не подобает внуку Тимура совершать хадж в таком скромном окружении. Ты не двинешься далее, пока не закончатся приготовления к путешествию, которое должно вызвать одобрение всех правоверных”. И Улугбеку повелели заехать в соседнее село, где им надлежало получить нужное снаряжение, дабы достойно отправиться в путь.

Бежать было некуда, и хан Улугбек спешился с коня. А тем временем к кишлаку скакал Аббас “из рода сулдузов”, отец которого в свое время за учиненные над соплеменниками беззакония был по приказу Улугбека казнен. За поясом Аббаса лежала разрешительная фетва на убийство бывшего правителя Самарканда.

Нукеры Аббаса издали увидели сидящего под чинарой Улугбека. Они связали старика, привели к арыку и поставили на колени. Улугбек не мог поднять голову, чтобы последний раз взглянуть на звезды. Но он видел их отражение в черной воде арыка, отражались в ней и блики фонарей, похожие на рыжеватые струйки… Аббас подошел спереди, надеясь увидеть страх в глазах пленника, взмахнул мечом и голова повелителя покатилась к мутному арыку, оставляя на пыльном песке темную дорожку. Один из нукеров нагнулся, подхватил ее и бросил под ноги палачу. У самого берега арыка остались лежать книги, выпавшие из-за пазухи ученого в тот момент, когда ему отсекли голову…»

…Римский папа Сикст IV очень любил роскошь, при его дворе процветало неслыханное расточительство. Любил верховный понтифик и своих детей, которых у него было много, и каждому находилось место в отцовском сердце и доля казны Ватикана. Неудивительно, что вскоре казна опустела, и папа обложил народ новыми неслыханными поборами. С завидным упорством он выискивал все новые и новые источники доходов, не останавливаясь перед самыми изощренными вымогательствами, пытками и костром.

Мастер Фиораванти был богат и сам в деньгах не нуждался, но он жалел народ и решил наказать папу. Сикст IV поручил ему перестроить римский собор Святого Петра, а попутно Фиораванти стал тайно чеканить фальшивые деньги с портретом папы. Сикст IV, узнав, что его «святой образ» кто-то посмел запечатлеть на фальшивых деньгах, пришел в неописуемую ярость. Верховный понтифик заявил, что просеет всю Италию сквозь «сито Господне», но найдет богохульника. Фиораванти к тому времени уже вернулся в Болонью, но завистники вспомнили о его поездке в Рим и донесли об этом. И хотя прямых улик против зодчего не было, его схватили и бросили в тюрьму. Но у него нашлись и защитники, которые доказывали, что никто не видел, как мастер чеканил фальшивые деньги. В итоге Фиораванти выпустили на свободу, но он лишился должности зодчего, а вместе с ней и жалованья. Он покинул Болонью и переехал в Венецию, а вскоре случилось событие, которое круто изменило жизнь итальянца.

Венецианскому дожу Марчелло решительно не хотелось отпускать в далекую Московию своего лучшего архитектора, но и ссориться с Иваном III было невыгодно, ведь именно он натравил татарского хана на турок – исконных врагов Венеции. Сам Фиораванти не возражал против поездки: несмотря на свои 60 лет, он был любознателен, как юноша, и загадочная, неизвестная Московия неудержимо влекла его.

Почти три месяца продолжался путь до земли Русской, во время которого архитектор рассказывал спутникам о своей жизни и работе. Въезжали, например, в небольшой городок, и А. Фиораванти тут же сообщал, как он передвигал колокольню, очень похожую на эту башню. Заслышав издалека густой колокольный звон, итальянец вспоминал, как в 19 лет самостоятельно отлил колокол для Болоньи. Если посольский кортеж переправлялся через реку, Фиораванти вспоминал, как с помощью специального аппарата поднял с морского дна ящики с золотом и серебром…

Так ехало посольство по Европе и наконец вступило в пределы Русского государства, а в Москву прибыли в начале апреля 1475 года. Несмотря на утомительное путешествие, зодчий отказался от отдыха и в тот же день поехал на стройку. Он обследовал остатки разрушенного собора, хвалил прекрасную работу русских каменотесов, но восстанавливать северную сторону храма не согласился, решив все начать заново.

По окончании строительства Успенского собора осенью 1479 года власти Болоньи обратились к Ивану III с просьбой отпустить Фиораванти на родину. Прошение их не удовлетворили, и итальянец остался в Москве, где в нем крайне нуждались для организации пушечного дела. Заваленный разнообразными работами и поглощенный собственными замыслами, Фиораванти не имел ни времени, ни желания примкнуть к какой-либо дворцовой группе и участвовать в ее интригах. Но он был иноземным мастером, которого жаловал великий князь, и некоторые придворные причисляли его к группе Софьи Палеолог, с которой, к неудовольствию многих, в Москву понаехало немало греков и фрязинов. И Фиораванти часто замечал, что в работе ему разные препоны и мелкие гадости делали не из личной неприязни, а просто потому, что он был иноверец.

Зимой 1484 г. при великокняжеском дворце произошел кровавый инцидент: иностранного врача, не сумевшего вылечить проживавшего в Москве татарского хана Каракучу, обвинили в злонамеренном отравлении, жестоко пытали, а потом по повелению Ивана III зарезали на Москве-реке. На итальянца это произвело такое гнетущее впечатление, что он решил уехать тайком, но попытка эта кончилась для него бедой. Софийская летопись сообщает, что Фиораванти «боялся того же, начал проситися у великого князя в свою землю; князь же великий пойма его и ограбив, посадил на Онтонов дворе».

Итальянский мастер стал узником и сидел на Антоновом дворе (дворе Антона Фрязина). Имущество его отобрали в казну, возможно, именно тогда погибли и строительные чертежи зодчего, а также его математические расчеты, рукописи, письма из Италии и личные записки. За мастера усердно хлопотала партия великой княгини, и спустя несколько месяцев Иван III сменил гнев на милость, так как Аристотель Фиораванти был по-прежнему очень нужным человеком для Москвы. Детищем итальянского зодчего стал и подземный Кремль, сочетавший в себе качества оборонного объекта, пожарного укрытия и сверхнадежного сейфа для царских сокровищ. В одном из подземных казематов, по преданию, впоследствии были укрыты книги из библиотеки Ивана Грозного.

В 1485 году, в возрасте 70 лет, Фиораванти ушел с московским князем в поход на Тверь. Как в свое время под Новгородом, так и сейчас гремели отлитые им пушки, только сейчас их было намного больше: мастер из Болоньи командовал под Тверью всей артиллерией царя Ивана. После 1485 года сведения об итальянском зодчем исчезают: он мог погибнуть в Тверском походе, мог по возвращении жить, помогая молодым мастерам… Однако есть версия, что Фиораванти был заперт в одном из кремлевских тайников, где смог убедиться в достоинствах сооруженной им темницы. Наказание не соответствовало «вине» престарелого Фиораванти, и скорее всего его можно отнести к очередной смене настроения великого князя.

Первые месяцы заточения Фиораванти бушевал в бессильной злобе, проклинал неблагодарного царя и угрожал тюремной страже чуть ли не войной, которую император Священной Римской империи объявит Москве за обиду, нанесенную итальянцу. Но стражники оставались бесстрастными, как и воздвигнутые им каменные стены Кремля. Вскоре Фиораванти убедился в бесплодности своих угроз и замолчал: целыми днями лежал он на своем соломенном ложе, упорно разглядывая пятна на низком потолке. Его густые иссиня-черные волосы покрылись сединой, когда-то яркие глаза померкли, кожа лица приобрела тот желтоватый оттенок, который от долгого пребывания в темнице без воздуха и света напоминал цвет пергамента.

Пылкая натура итальянца требовала деятельности, и он обратился к царю с челобитной, прося позволения заняться чертежами. Иван III прекрасно понимал, что все доставленное Фиораванти в тюрьму здесь же и останется, и согласился. Узник получил все нужное для чертежей и письма, даже взялся было за работу, но новые проекты теперь его уже не занимали. Он жаждал мести и целыми днями писал на итальянском языке воспоминания, шаг за шагом рассказывая о своем путешествии в Россию, пребывании в Москве и о тех случаях из жизни русского царя, в которых сказывались его чрезмерная жестокость, коварство и безграничный произвол. Фиораванти изображал Ивана III лишенным совести тираном и чувствовал приятное удовлетворение при мысли, что, может быть, его записки попадут в руки какого-либо иноземного посла, и тот увезет их на Запад. И тогда вся Европа оценит русского царя по заслугам… Но странно: чем дальше шла работа, тем меньше черных красок выливалось из-под пера Фиораванти. Обвинения, которых так много было в начале записок, теперь исчезли без следа, и узник подолгу задумывался, пытаясь вызвать в памяти подробности «позорных» деяний царя. «Да, он действительно был суров и своеволен, без всяких колебаний попирал законные права других людей. Но тот же Иоанн создал из княжества Московского огромную державу, в одно государство сплотил бессильные уделы, сломил строптивость отдельных городов и княжеств. А что порой был суров и жесток, то вынужден был карать своевольных бояр и князей, которые были недовольны, что их лишили былой славы и значения».

Фиораванти иногда казалось, что он рабски оправдывает своего безжалостного господина, и тогда из-под пера узника вновь лились потоки злых нападок и упреков. Но взрыв минутной злобы проходил, и итальянец вновь задумывался… В башенных бойницах с завыванием проносился ветер и гулко ударял по медным языкам колоколов. В темнице было холодно и сыро, пламя светильника колеблющимся тусклым светом озаряло его стол, заваленный исписанными бумагами, и седую голову склоненного над ним старика. Но в темные углы свет не проникал, и там всегда царил густой мрак. Ни один отзвук житейских и государственных дел не проникал в глубину кремлевских тайников, и заключенный в них строитель их как бы ушел из жизни. Он не ждал себе спасения и только пытался бесстрастно рассказать о делах давно минувших дней. Сделать это было трудно, ведь последним случаем, запечатлевшимся в его памяти, стала бессмысленная казнь несчастного Леона.

Но однажды Фиораванти вдруг вздрогнул, отложил перо и стал к чему-то прислушиваться. В коридоре, по ту сторону дубовой двери, ясно слышались шаги и лязг оружия. Пораженный до глубины души узник поднялся, дрожа всем телом. Загрохотали тяжелые замки, с визгом отодвинулись засовы, и двери, скрипя на ржавых петлях, широко распахнулись. Ослепленный ярким светом факелов, Фиораванти на мгновение закрыл глаза, а когда снова открыл их, то увидел перед собой нескольких стрельцов, стоящих позади молодого боярина. Тот с любопытством оглядел сначала темницу, а потом уж и самого узника. Когда Фиораванти сообщили, что государь Иоанн Васильевич умер и царствует теперь сын его – Василий, узник долго не мог понять этих слов. Он только молча смотрел на незнакомого боярина, который говорил: «Государь всея Руси Василий, по смертной воле Иоанна, повелел тебя оповестить, что все твое добро тебе обратно отдается и волен ты отныне на Москве век свой доживать или в земли дальние отъехать».

Радость была так велика и неожиданна, что Фиораванти пошатнулся, судорожно взмахнул руками и без чувств упал на пол…[10]

Никто другой не осмелился бы так говорить с королем, которого признала уже вся Северная Италия. Но Карл VIII выслушал Савонаролу с глубоким почтением и торжественно обещал принести на землю Италии милость и справедливость.

По проекту Савонаролы во Флоренции был учрежден «Великий Совет», в состав которого вошли все правоспособные граждане, достигшие 29 лет и предки которых когда-либо занимали почетные выборные должности. В «Великий Совет» вошли 3200 человек: они разделились на три группы, каждая из которых по очереди заседала шесть месяцев. Кроме того, в состав «Великого Совета» вошли еще 60 человек, лично правоспособных, но не имевших заслуженных предков, и 24 юноши, достигшие 24-летнего возраста. Затем был создан «Совет восьмидесяти», члены которого избирались среди наиболее почетных граждан не моложе 40 лет. Этот совет играл роль верховной палаты, просматривал и окончательно утверждал законы, выработанные «Великим Советом». Даже по этой краткой схеме видно, что во Флоренции вводилось конституционное самоуправление.

Еще до первых выборов в оба совета Савонарола убедил старейшин, в руках которых оставалась власть, объявить полную амнистию всем заключенным, кроме совершивших тяжкие преступления. Из мрачных казематов были выпущены сотни людей, заточенных туда по проискам врагов, и это еще больше подняло авторитет Савонаролы. Но одновременно усилилась и злоба его врагов, которые в новом порядке правления не видели для себя ничего хорошего. Особенно разозлились монахи различных орденов, и больше всего францисканцы. Раньше они видели в настоятеле монастыря Святого Марка только неприятного конкурента, обличавшего в своих проповедях и личным примером их тунеядство. Теперь же они лишались многих льгот, захваченных без всякого на то права. К монахам присоединились и некоторые представители духовенства, за которыми пошли и приверженцы Медичи.

Савонарола хотел превратить Флоренцию в «Божью республику» и потому главным своим долгом считал нравственное очищение людей. Одну из причин существующего разврата он видел в книгах и картинах, отличавшихся античной пластичностью. В своих проповедях он требовал сжечь их, и на площадях города воздвигались пирамиды из произведений Д. Боккаччо, Петрарки и других великих писателей; летели в костер бюсты, статуи и картины известнейших художников. Но происходило это не потому, что праведный монах ненавидел искусство: просто он считал святотатством изображать Богородицу с обнаженной грудью и приказывал сжигать именно такие картины, объявив их сатанинским соблазном и пагубной роскошью.

Из жизни Флоренции почти полностью исчезли светские праздники, шумные карнавалы уступили место религиозным шествиям, на улицах города дежурили «стражи нравов» – отряды подростков и юношей, которые останавливали прохожих, одетых, с их точки зрения, нескромно, женщин легкого поведения, праздных гуляк и советовали им чаще молиться и во всем брать пример с преподобного фра Савонаролы. А между тем дела во Флоренции шли плохо. Многие богачи, купцы и хозяева мастерских бежали из города; крестьяне плодородной Тосканы стали реже привозить на городские рынки свою продукцию, ведь товар у них взять могут, а денег не заплатят… Из Флоренции уезжали знаменитые художники, не находя больше в городе прежней щедрой поддержки. А. Микеланджело и Леонардо да Винчи переселились в Рим, где встретили самый радушный прием. Суровой, мрачной, насупившейся стала Флоренция. Жизнь без игр, праздников и забав горожанам скоро надоела, и про Савонаролу стали распространяться слухи один хуже другого. Говорили, например, что ретивый монах на самом деле является слугой сатаны и все его проповеди – от лукавого. Врагов Савонаролы подстрекали римский папа, миланский герцог и семейство Медичи, и вскоре, как только монах появлялся на улицах, его стали открыто осыпать насмешками и бранью. Правда, за ним еще стояли тысячи сторонников, но в большинстве своем это были люди обездоленные.

Чтобы сломить неистового монаха, во Флоренцию прибыл В. Бенари, который от имени папы предложил Савонароле сан архиепископа и кардинала флорентийского, если тот больше не будет произносить проповедей, направленных против Рима. Савонарола был так возмущен этим предложением, что сначала даже не мог найти слов для ответа. И свою следующую проповедь в соборе он начал чтением тех глав из «Деяний апостолов», где говорится, что Бога следует слушаться больше, чем людей. Обращаясь к папскому посланнику, Савонарола воскликнул: «Я не признаю распоряжений, не согласных с учением Христа, хотя бы они исходили от самого папы. Передайте своему господину, что здесь он не найдет слуг, готовых покрывать его разврат!» И закончил свою проповедь пророческими словами: «Близко время, когда я надену красную шапку. Но это будет не кардинальский убор, а мученический венец, обагренный моей кровью!»

Слова эти оказались пророческими. Вскоре все великие заслуги Савонаролы перед Флоренцией были забыты, имя его стали произносить с презрением и злобой. И 8 апреля вооруженная толпа схватила прямо во время проповеди его и брата Доменико, связали им руки, хотя необходимости в этом никакой не было, и повели на площадь. Собравшийся там народ встретил пленников диким ревом и провожал их до самой тюрьмы.

В тюрьме узников повели по длинному коридору, который уходил под землю. Через ряд низких, сырых пещер они добрались до подножия «башни слез», в фундаменте которой находились камеры, служившие последним приютом для несчастных, обреченных на смерть. Камеры представляли своего рода берлоги размером примерно 1,4 × 1 × 0,85 метра. Взрослому человеку в них нельзя было ни стоять, ни лежать – только кое-как сидеть, скрючившись. Стены, потолок и пол этих нор покрывала плесень, соломенные постели постоянно были мокрыми и гнилыми, повсюду ползали мокрицы. Несколько дней Савонарола и его соратники провели в этих камерах, не слыша никаких других звуков, кроме тихого журчания воды и шороха ползающих мокриц. Солдаты врывались в камеру Савонаролы во всякое время дня и ночи, насмехались над ним и угрожали побоями, если он не представит им какое-нибудь чудо. Так, например, они требовали, чтобы он превратил камни в золото. Пищи узникам совсем не давали, но Савонаролу мучили только душевные страдания. Он понимал, что с ним умрет и дело, которому он посвятил свою жизнь, и все его самоотверженные усилия останутся почти бесплодными. В монастыре, правда, еще оставалась небольшая группа его сторонников, но без вождя они распылятся и уступят грубой силе.

Когда через три дня Савонаролу вывели из каменного гроба, тюремщики были поражены его видом: вместо бодрого, полного энергии человека перед ними предстал скелет, обтянутый морщинистой кожей. И только глаза, горевшие прежним вдохновением, напоминали прежнего Савонаролу. Его ввели в большой зал, тускло освещенный бледными лучами солнца, едва проникавшими через узкие окна. В глубине стоял обитый черным сукном стол, за которым сидели судьи. Начался допрос, без которого можно было бы вполне обойтись, так как участь монаха была решена еще до ареста. Но инквизиторы требовали, чтобы Савонарола признал себя еретиком, а он отвечал, что истина для него дороже жизни. И тогда его подвергли страшным пыткам… Палачи скрутили Савонароле руки, привязали к ним конец веревки, перекинутой через блок, а потом при помощи колеса подняли несчастного к потолку. Затем веревку резко отпустили, и Савонарола упал: было слышно, как хрустнули переломанные кости. Четырежды поднимали его на дыбу, каждый раз поджигая ступни ног горячими углями. Он просил прекратить пытку и признавался чуть ли не во всех смертных грехах, но как только приходил в себя, тут же отказывался от всех своих показаний.

Савонаролу и двух других монахов приговорили к смертной казни. Перед этим им полагался обильный «обед палача», после чего предоставлялась возможность высказать свою «последнюю волю». Но что можно сказать еще, если за свои 46 лет он сказал людям все, что хотел, и даже больше… По дороге к эшафоту палачи сорвали с Савонаролы сутану, и он закричал от боли, так как пропитавшаяся кровью одежда накрепко пристала к ранам. Епископ окропил неукротимого монаха святой водой, но сделал это с нарушением ритуала, и верный себе Савонарола сделал ему по этому поводу строгое замечание. Когда его подвели к виселице, из толпы раздались крики: «Сотвори же чудо, пророк!», но и на этот раз он не сказал ни слова.

Чтобы доставить удовольствие толпе, палач начал играть повешенным телом Савонаролы, как куклой, хотя оно еще содрогалось в последних конвульсиях. Он крутил его и качал так, что сам чуть не свалился с помоста. А потом тело неукротимого монаха сожгли, но рассказывают, что, когда перегорели веревки, Савонарола, весь в копоти, погрозил толпе освобожденной от пут рукой…

Причины таких разногласий в оценке этой личности различны, ведь и само время, в которое жил Н. Макиавелли, полно противоречий. В XIV веке Италия разделялась на множество небольших княжеств, в каждом из которых господствовали свои политические настроения. Княжества враждовали друг с другом, но несмотря на беспрестанные междоусобицы, Италия была цветущей страной. Сама она не пыталась завладеть другими государствами, но и свои территории не дозволяла завоевать. К тому же все войны велись тогда «человеколюбиво»: победители обращались с пленными хорошо, захваченные города и села щадили. Причины такой гуманности заключались в том, что главную силу итальянских войск составляли кондотьеры (наемные солдаты), беспрестанно переходившие от одного владельца к другому. Войны приносили им выгоды, поэтому они, желая их продолжения, и щадили пленных для получения выкупа.

Но разъединенная Италия сильным противникам не могла сопротивляться. В 1484 году французский король Карл VIII вступил со своими войсками в Италию, чтобы завоевать Неаполь, и тогда итальянцы поняли, что война принимает непривычный для них оборот. Швейцарцы не давали пленным пощады, исключая тех, с кого надеялись получить хороший выкуп. Был разграблен городок Рапалло, а больных, помещавшихся в госпитале, убили только из-за того, что победители захотели получить их одежду. При взятии Монте-Фертино никто из его жителей не избежал смерти, и эти «подвиги» французской армии сначала привели итальянцев в ужас, а потом пробудили в них национальный дух.

Некоторые итальянские города (например, Милан и Венеция) призывали объединиться против общего врага, но Флоренция, руководимая тогда Пьетро Медичи, не хотела принимать в этом участия. Более того, банкирский дом Медичи финансировал французских королей. Пьетро предпочел договориться с Карлом VIII и уже готов был впустить французские войска в город. Народ толпами стал собираться на улицах и площадях Флоренции, у многих в руках появилось оружие: казалось, что люди, в течение 60 лет терпевшие тиранию Медичи, теперь ни перед чем не остановятся. Однако при таком возбуждении и решимости господствовала и общая неуверенность горожан в себе, и их недоверие к другим.

Николо Макиавелли в 29 лет стал правителем второй канцелярии Синьории, а вскоре и секретарем «Совета десяти». Известен он был как искусный деятель в решении некоторых юридических дел, и Синьория посылала его, в качестве дипломата, к разным влиятельным лицам, итальянским государям и правительствам республик, к римскому папе и императору. Четыре раза Н. Макиавелли ездил к французскому королю, и во всех посольствах он обнаружил редкую наблюдательность, умел быстро схватывать особенности чужой страны, ее силы и слабости и т. д. Но самому ему редко приходилось до конца доводить свои миссии, Флоренция посылала для завершения дел кого-нибудь из богатых своих граждан, а Н. Макиавелли возвращался ни с чем. Но он никогда не жаловался и по приказу Синьории с прежним энтузиазмом отправлялся в следующую миссию.

Постоянные разъезды и соединенные с ними хлопоты расстроили здоровье Н. Макиавелли. В 1511 году он подвергся такой жестокой болезни, что даже не думал пережить ее, и, готовясь к смерти, составил завещание, по которому возвращал жене своей Мариетте ее приданое. Чтобы обеспечить будущность семейства, остающиеся после себя вещи (одежду, кольца и т. д.) распорядился продать и на вырученные деньги купить акции ломбарда или недвижимость.

Крепкое здоровье пересилило болезнь, и Н. Макиавелли снова вступил в должность, но судьба готовила ему новый удар. Папа римский Юлий II, чтобы восстановить во Флоренции власть семейства Медичи, вошел в сношения с императором Максимилианом и испанцами. Флоренция стала спешно собирать войска и укреплять слабые пункты своей обороны. Этим поручили заняться Н. Макиавелли, и целых три месяца он неусыпно заботился об исполнении задания. Но все оказалось тщетным: в августе 1512 года испанские войска, которыми командовал неаполитанский вице-король Рамон Кадорна, вторглись в Тоскану, потом вошли во Флоренцию, куда вскоре вернулись и Медичи. Они восстановили свою власть, уничтожили прежние свободы, и порядки в городе стали быстро меняться. Н. Макиавелли не старался втереться в окружение Медичи, но свою лояльность им продемонстрировал.

Но те не могли простить ему прежней деятельности: в декабре 1512 года Н. Макиавелли отстранили от должности секретаря и признали не способным занимать какие-либо другие должности. Потом вышло постановление о том, что в течение года Н. Макиавелли не имеет права покидать флорентийскую территорию, к тому же он должен был внести залог в несколько тысяч флоринов золотом. Таких денег у него не было, и эту значительную сумму за Н. Макиавелли внесли трое его друзей. Через неделю было принято новое решение, по которому ему запрещалось переступать порог Старого Дворца, в котором он проработал целых 14 лет.

Впоследствии распоряжения эти были отменены, и Н. Макиавелли позволили появляться во Флоренции – сначала один раз в год, а потом и чаще. Повинуясь этим декретам, он хотел удалиться в свое поместье, но новое несчастье обрушилось на него. После смерти папы Юлия II для выбора нового главы святого престола конклав собирался в Риме. Кардинал Джованни Медичи ехал туда через Флоренцию, и этим обстоятельством решили воспользоваться сторонники республиканского правления. Они решили убить кардинала, а потом восстановить во Флоренции республику в том виде, в каком она была до нашествия испанцев. Но заговор был открыт, его организаторы – П. Босколи и А. Каппони – схвачены, а вместе с ними и многие подозреваемые. В числе последних оказался и Н. Макиавелли, вся вина которого состояла в нескольких неосторожных выражениях насчет нового правительства. Его подвергли жестокой пытке (fine): Н. Макиавелли связали руки за спиной веревкой, на которой его подняли к потолку и потом быстро опустили вниз, не дозволяя, однако, коснуться пола. Так продолжалось несколько раз, но железная натура узника вынесла эту пытку, и он не признался ни в чем. Тогда Н. Макиавелли заковали в цепи и бросили в тюрьму, откуда он писал Джулиано Медичи о своей невиновности: «Джулиано, на ногах моих – цепи, на плечах – шесть оборотов веревки. Не стану исчислять других своих бедствий – так всегда обходятся с поэтами. Эти стены покрыты гадами, и гадами так хорошо откормленными, что они кажутся тучей мотыльков. Никогда – ни при Рансево, ни в лесах Сардинии не было зловония, подобного зловонию “приятного” жилища, в котором я обитаю. Шум так велик, что кажется, Юпитер и Этна готовы разгромить землю; того заковывают, этого расковывают – беспрестанный шум от ключей и заклепываемых гвоздей, иной кричит, что его заключили слишком далеко от земли. Но более всего я огорчаюсь, когда сквозь сон при солнечном восходе слышу пение, это вели на казнь осужденных заговорщиков. Пусть идут, только бы ваше страдание обратилось ко мне, благодетель, и освободило бы меня от этих ненавистных оков».

Многие историки упрекают Н. Макиавелли за то, что он протягивал свои израненные руки к Медичи и готов был служить им. Но он был невиновен, имел жену и пятерых детей, и смерть его не принесла бы никакой пользы республике, между тем как жизнь была бы полезна всей Италии. Н. Макиавелли вырос в свободной стране, его влекли республиканские убеждения античных писателей; свобода была для него там, где происходила борьба, где идеалом было общее благо, где каждый человек мог найти применение своим способностям. Он никогда не боялся этой борьбы, никогда не видел гармонии в тишине, жизнь для него ковалась в бурях и столкновениях, откуда рождался путь к лучшему существованию граждан и к лучшим законам. Но он был брошен в темницу без вины и возможность умереть за дело, в котором он не участвовал, должна была представляться ему ужасной.

В то время как Н. Макиавелли писал свое послание, кардинал Джованни Медичи стал римским папой Львом Х. Желая достойно отпраздновать свое понтификатство и привлечь к себе сердца народа, он объявил об амнистии. После 18 дней заключения Н. Макиавелли получил свободу, но ему запретили оставаться во Флоренции. Он удалился в свое имение Страда, надеясь в деревне примириться со своей участью. Однако бедность и жажда деятельности мучили Н. Макиавелли, он чувствовал свои способности, видел грозившие родине опасности, но не мог добиться даже того, чтобы его выслушали. И не мог понять, как это могут не нуждаться в нем, если в голове у него столько ясных планов к возвеличению Флоренции и спасению всей Италии.

В деревне Н. Макиавелли сделался сельским хозяином и политическим мыслителем, написал «Prinsipe» и «Discorsi» – произведения, которые не носят строго систематического характера и не являются в собственном смысле теорией, а представляют собой ряд советов на различные случаи жизни. В этих произведениях интерес Н. Макиавелли к политике и политическим комбинациям преобладает над интересом к жизни общества, хотя современность в его произведениях просвечивает везде. Постоянно чувствуется недовольство Н. Макиавелли настоящим, и почти все, по его мнению, делается не так, как было бы нужно: порядки во Флоренции – плохие, ошибки правителей – непростительные… Эти две черты – отрицательное отношение к современности и преклонение перед древностью – постоянно будут присутствовать и в других произведениях Н. Макиавелли, дополняя одна другую.

В предрассветном тумане вырисовывались очертания огромного города с его бесчисленными храмами, дворцами, ступенчатыми пирамидами и домами. Драгоценной жемчужиной, оправленной в зелень садов и синеву каналов, предстала перед завоевателями столица ацтеков. Повсюду виднелись толпы народа, а потом в начале улицы показалась пышная процессия… «Посреди толпы индейских вельмож, предшествуемых тремя государственными сановниками, показался царский паланкин, горящий полированным золотом. Его несли на плечах вельможи, а балдахин яркого перьяного изделия, усеянный драгоценностями и украшенный серебряной бахромой, поддерживали над ним четыре ассистента того же сана. Они были босы и шли медленным мерным шагом, опустив глаза в землю».

Верховный правитель ацтеков был убежден, что белые пришельцы – потомки бога Кецалькоатля, спустившиеся на землю, чтобы стать повелителями. Поэтому встретили их как нежданных, но почетных гостей. Увидев чужестранцев, Монтесума вышел из паланкина и ступил на дорожку из красивых хлопчатобумажных тканей, которую услужливо расстилали перед ним сановники его двора. В свою очередь, Э. Кортес соскочил с коня и, галантно сняв шляпу и улыбаясь, двинулся навстречу грозному повелителю ацтеков. Так лицом к лицу встретились два человека, принадлежавшие к разным историческим цивилизациям. Испанский хронист Бернар Диас дель Кастильо так писал об этой встрече: «Когда Кортес приблизился к Монтесуме, каждый из них низко поклонился. Затем Кортес вынул ожерелье, сделанное из граненых бус цветного стекла… и повесил его на шею великому Монтесуме, но когда он попытался обнять императора, то был удержан двумя ацтекскими вельможами, которые посчитали это оскорблением своего государя».

Э. Кортеса и его приближенных провели во дворец Ашайякотля – отца Монтесумы. За кортежем следовала длинная колонна конкистадоров с мушкетами и копьями. В честь испанцев был дан завтрак, и повелитель ацтеков, не помышлявший ни о каком сопротивлении, опять попытался задобрить их сказочными подарками. А между тем стоило ему только приказать разрушить мосты, перерезать плотины и окружить дворец, и с пришельцами было бы покончено: все они погибли бы голодной смертью.

Э. Кортес обратился к Монтесуме с просьбой, чтобы им разрешили построить часовню в одном из отведенных им дворцов. Правитель ацтеков немедленно согласился и даже прислал своих мастеров. Завоеватели, осмотревшись, заметили на одной из старых стен дворца следы свежей штукатурки, взломали это место и позвали Э. Кортеса. Заглянув в проем, предводитель испанцев на мгновение закрыл глаза: перед ним оказалась большая кладовая, полная золотых изделий и драгоценностей. Грудами лежали великолепные ткани, прекрасная дорогая посуда, произведения ювелирного искусства, золотые и серебряные слитки…

И Э. Кортес решил арестовать Монтесуму, сделать его пленником, после чего можно будет ставить ацтекам любые условия. Он стал лихорадочно искать предлога для исполнения задуманного плана, и через несколько дней случай представился. Из Веракруса пришло известие, что племя семпоальтеков отказалось платить дань, да еще оказало испанцам сопротивление. В стычке погиб капитан Х. де Эскаланте, была убита одна лошадь, а взятого в плен испанца индейцы обезглавили и голову его послали Монтесуме как доказательство того, что и белые люди смертны.

Разгневанный Э. Кортес обвинил Монтесуму в вероломстве и предательстве и приказал арестовать его. Однако индейские источники решительно отвергают эту версию и заявляют, что Монтесуму и его приближенных схватили сразу по прибытии во дворец. Как только последний испанский солдат переступил порог дворца, Э. Кортес приказал закрыть все двери и установить возле них заряженные пушки. Так правитель ацтеков и высшие сановники его двора оказались в западне. Б. де Саагун со слов ацтекских информаторов писал: «Когда испанцы прибыли вместе с Монтесумой в царские дома, они задержали его у себя, не позволив ему никуда более отлучаться оттуда… Затем они стали палить из ружей и пушек так, что от шума и дыма этих выстрелов находившиеся там индейцы либо замерли на месте, ошеломленные, либо побрели, как пьяные… и всех охватил смертельный страх».

Это же со слов очевидцев утверждал и Б. де Лас Касас, сообщая, что испанцы сразу же пленили Монтесуму и «поставили 80 человек охранять его, а затем заковали в кандалы». Захватив столь важных заложников, Э. Кортес мог диктовать свою волю ацтекам и всей Мексике. В письме к испанскому королю Карлу V, оправдывая свой предательский шаг, он писал, что это была вынужденная мера, будто бы необходимая для безопасности испанцев. Предводитель конкистадоров описывал Монтесуму как коварного, подозрительного и жестокого деспота, приказы которого заставляли окружающих трепетать от страха. Если бы Монтесума остался на свободе, он в любой момент мог бы изменить свое доброжелательное отношение к чужеземцам и даже напасть на них. Поэтому он, Э. Кортес, и посчитал, что, пока правитель и его окружение будут находиться в плену, ацтеки не станут открыто выступать против испанцев. В случае же смерти Монтесумы он предполагал развязать межплеменную войну за трон, а потом посадить на него своего ставленника. В Мадриде простили Э. Кортесу все преступления, совершенные им на мексиканской земле, однако ликование испанцев было преждевременным.

По приказу Э. Кортеса испанцы напали на ацтеков, мирно отмечавших один из своих праздников в главном храме Теночтитлана. Погибли сотни ни в чем не повинных индейцев, и когда весть об этом распространилась в жилых кварталах города, ацтеки восстали. Испанцы, не ожидавшие такой развязки событий, укрылись во дворце Ашайякотля, но положение их было отчаянным. Индейцы намного превосходили ненавистных чужестранцев численностью и сражались с невиданной яростью. Прежде всего они сожгли все мосты через дамбы, отрезав тем самым испанцам путь к отступлению… И тогда Э. Кортес для облегчения своей участи решил использовать пленного Монтесуму. По его приказу закованного в цепи «императора» вывели на плоскую крышу дворца, чтобы он успокоил своих подданных и заставил их снять осаду. Но едва Монтесума в сопровождении испанцев показался на крыше и начал говорить, в него градом полетели камни, стрелы и дротики. Один из камней угодил правителю в голову, после чего испанцы поспешили укрыться за стенами дворца, а раненого Монтесуму унесли в его покои. Придя в себя, повелитель ацтеков отказался от медицинской помощи и от предложения испанцев принять христианство. Через три дня со словами проклятий испанцам, оказавшимся столь неблагодарными и жестокими, Монтесума умер.

По версии Э. Кортеса, верховный правитель ацтеков сам вызвался усмирить свой народ и в результате «получил от них удар камнем по голове, такой сильный, что через три дня умер». Однако Б. Диас сообщает, что Монтесума сначала отказался говорить с крыши со своими подданными и «даже заявил, что не хочет вообще более видеть Кортеса и слышать его фальшивые речи, обещания и ложь». Потом, после долгих уговоров и препирательств, согласился поговорить со своим народом. «Он поднялся на площадку крыши в сопровождении многих из нас – солдат, охранявших его, и начал говорить очень проникновенно своим людям, известив их о том, что, если они прекратят сражение, мы уйдем из Мехико. Многие из мексиканских вождей и военачальников узнали его и приказали своим воинам замолчать и не стрелять более. Четверо из них обратились к нему со слезами на глазах: “О владыка, наш великий повелитель, мы действительно очень опечалены вашим несчастьем и бедой, обрушившейся на вас и вашу семью. Но мы должны сообщить вам, что уже выбрали вашего сородича в качестве своего нового повелителя”.

Едва закончился этот разговор, как на нас обрушился ливень стрел и камней. Наши люди, призванные прикрывать щитами Монтесуму, сразу же забыли свои обязанности… Монтесума был ранен тремя камнями – в голову, руку и ногу. И хотя мы просили его разрешения перевязать его раны и дать ему поесть, говоря с нами очень ласково, он отказался. Затем совершенно неожиданно нам сказали, что он умер».

Совсем иначе описывает гибель повелителя ацтеков Б. де Саагун. По его версии, разговора Монтесумы с восставшим народом не было, не было и ранения камнем. Через четыре дня после резни, устроенной отрядом Альварадо в храме, ацтеки увидели у стен осажденного ими дворца Ашайякотля трупы Монтесумы и правителя Тлателолко, предательски умерщвленных испанцами. «И подняли на руках Монтесуму и отнесли его в местность Капулько. Там положили его на груду дров, затем поднесли огонь и разожгли его».

Свидетельства о смерти ацтекского правителя оставил и монах Ф. де Агиляр, бывший солдат Э. Кортеса: «Монтесума… раненный в голову, в этот вечерний час находился в своих покоях, где присутствовали и другие, очень знатные сеньоры, плененные вместе с ним. И всех их упомянутый Кортес, с согласия своих капитанов, приказал убить, не щадя никого».

Трупы убитых были выброшены за пределы дворца, где их обнаружили индейцы и «с большими рыданиями и плачем погребли своих мертвых вождей по существующему среди них закону и традициям». Читатель видит, что, независимо от расхождения в деталях, все авторы – испанские и индейские – единодушно указывают на то, что перед бегством из Теночтитлана испанцы сами убили пленного Монтесуму.

В Виттенберге М. Лютер поселился после возвращения из Рима, где он побывал в 1510 году по делам братства монахов-августинцев. У него был только месяц времени, однако пребывание в Риме почти сразу же началось для М. Лютера с разочарований: так, например, во время исповеди его изумило дремучее невежество исповедника. В другой раз его потрясли фривольность и легкомыслие некоторых итальянских священников, которые могли скороговоркой отслужить 6–7 обеден за то время, когда он стоял всего одну. Подобную практику можно было видеть и в церквах Германии, но некоторые итальянские священники проявляли просто преступное неверие: например, совершая таинства, они могли сказать: «Хлеб – он и есть хлеб; а вино, как было вином, так и останется». И М. Лютер пришел к убеждению, что город, основанный на братоубийстве и обагренный кровью святых мучеников, сокрушен судом Божьим. Но хотя у него и зародились смущающие душу сомнения, они не поколебали его убежденности в истинной благодати.

Сейчас мы знаем М. Лютера как главу немецкой Реформации, а в 1517 году он был мало кому известным монахом-августинцем и профессором теологии Виттенбергского университета. Но он бросил вызов всемогущей католической церкви во главе с римским папой, и в захолустном городке Виттенберг прибил к дверям Замковой церкви знаменитые 95 тезисов, в которых излагал свои взгляды на грех, его искупление и т. д. М. Лютер не стремился к разрыву с католической церковью, он хотел лишь избавиться от некоторых ее недостатков, и в этом он был не одинок. В различных уголках Германии, в различных сословиях появлялись обличители папства и ниспровергатели некоторых церковных догм. Одни из них поднимали на бунт крестьян и рудокопов, другие мечтали о единой Германии, третьи хотели силой меча утвердить на земле царствие Божие. М. Лютер дерзнул освободить христианство от «главарей разврата, этих кардиналов, пап и всей своры римского Содома». Его твердость и убежденность в своей правоте увлекли и многих немецких князей, мечтавших оградить свои владения от римских «сборщиков дани».

В июне 1520 года римский папа Лев Х подписал буллу об отлучении М. Лютера от церкви и поставил на ней печать. В ней перечислялось и осуждалось 41 произведение немецкого мыслителя, а также высказывалось сожаление папы по поводу того, что среди немцев появилась «паршивая овца». М. Лютер получил папскую буллу только в октябре 1520 года и немедленно ответил посланием, которое называлось «Против злой буллы антихриста»: «Перед лицом Бога Иисуса Христа, его святых ангелов и всего мира я торжественно заявляю свой протест против этой кощунственной буллы и проклинаю ее. Если папа не отменит буллу… не останется никакого сомнения, что он – враг Господа, гонитель Христа и разрушитель христианского мира, настоящий антихрист. Христос рассудит, чье отлучение останется в силе».

В декабре папская булла вступила в силу: М. Лютер был изгнан из церкви, его произведения сжигались на кострах, а в январе 1521 года папа официально предал М. Лютера и его сторонников анафеме. Церковь объявила их еретиками и мятежниками, но на этом ее полномочия заканчивались. Заключить М. Лютера в тюрьму или казнить его было только во власти светского правителя.

М. Лютер знал, что ему грозит опасность, так как враги хотели захватить его, увезти в Рим и там казнить. Особенно осложнилось его положение после заседания парламента в Вормсе, на котором был подписан эдикт, объявляющий М. Лютера вне закона. Никто не мог защищать его и давать ему убежище; наоборот, долг каждого гражданина – задержать еретика и передать в руки властей. Тем, кто не подчинится эдикту, грозили арестом, наказанием и конфискацией имущества. Курфюрст Фридрих Саксонский стал опасаться за жизнь М. Лютера и попросил одного из преданных рыцарей подыскать для того надежное убежище: «Я хочу, чтобы вы спрятали его где-нибудь в Саксонии, но не говорите мне, где именно. Если меня спросят о Лютере, я чистосердечно отвечу, что ничего не знаю о его местонахождении».

Так М. Лютер нашел убежище в Вартбургском замке, и его пребывание здесь держалось в секрете. Он отрастил волосы и бороду, надел рыцарские доспехи и стал с этого времени юнкером Йоргом. В замке М. Лютеру отвели две комнаты, в которых стояли письменный стол, стул, табуретка, кровать, обеденный стол и умывальник. За окном простирались поля и луга, пели птицы, и вид был спокойный и безмятежный. У подножия холма располагался небольшой городок Айзенах, в котором когда-то узник получил образование.

В Вартбурге М. Лютер укрывался около года, и только очень близкие друзья знали, где он находится, остальные лишь строили догадки. Ходили слухи, что он заключен в тюрьму, бежал в другую страну или даже был убит.

М. Лютер ценил старания саксонского курфюрста спасти ему жизнь, но одиночество сокрушало его. Из водоворота страстей он вдруг, словно по волшебству, был перенесен в тихое уединение, куда почти совсем не достигали вести из внешнего мира. В замке М. Лютер был на положении то ли узника, то ли гостя; к нему приставили пажа для услуг, и вообще обращались с ним очень предупредительно. Когда волосы и борода узника отрасли настолько, что изменили его до неузнаваемости, он стал гулять по лесам и порой даже присоединялся к местным охотникам. Можно было ожидать, что невольный отдых после тяжелых трудов, тревог и волнений последнего времени будет приятен человеку, против воли вовлеченному в борьбу. Но М. Лютер уже не мог жить без этой борьбы и оставаться бездеятельным. Горько сетовал он на свое вынужденное бездействие в то время, как друзья его подвергаются опасностям. Это сказалось даже на здоровье узника: обильная пища Вартбургского замка после скудных монастырских трапез оказалась для него вредной. Преследовала М. Лютера и бессонница, начавшаяся еще в 1520 году, когда он стремился возместить пропущенные часы положенных молитв. Непрочитанные молитвы накапливались за одну-две, а иногда и три недели, и тогда он выделял для них целое воскресенье. Однажды М. Лютер три дня не ел и не пил, пока «не вымолился». После одного из таких испытаний разум его не выдержал, и целых пять суток он не мог уснуть: пластом лежал в постели, пока врач не дал ему успокоительное.

Под влиянием физического расстройства и угнетенного душевного состояния в Вартбурге узника стали посещать видения, а замок предоставлял для этого богатую пищу. На чердаках гнездились совы, филины и сипухи, бормотание которых отдаленно напоминало человеческую речь. Полчища крыс наводняли подвалы и рыскали по всем помещениям, скрипели старые половицы и ссохшаяся мебель… В таких условиях человек, верящий в черта, просто не мог не увидеть его воочию; дьявол смущал религиозную совесть М. Лютера и искушал его грехом. Он показывался ему в образе блуждающих огней или свиньи, грыз приготовленные для узника орехи и бросал скорлупу в постель, с шумом и треском скатывал ведра по ступеням лестницы[12].

Но все внешние бедствия не могли сравниться с душевными страданиями. М. Лютер был лишен возможности лично участвовать в борьбе, читать проповеди было негде, но он мог писать и пером трудиться для общего дела. В Вартбурге узник создал свои самые важные работы, в частности, «Об исповеди», в которой подчеркивал, что Римско-католическая церковь была неправа, требуя от всех людей исповедоваться священнику. Ведь исповедь – это личное дело христианина и Бога, и человек волен исповедоваться в своих грехах тогда, когда сочтет нужным. В Вартбурге М. Лютер перевел на немецкий язык Библию, чтобы простые люди Германии могли читать ее на родном языке. Переводя псалмы, он решил переложить их для богослужебного пения: так возникла немецкая духовная песнь…

Атауальпа знал, что его армия в несколько раз сильнее войска Уаскара, и напал на брата. Большинство сторонников Уаскара были убиты, а сам он взят в плен и в цепях отправлен в Куско. Атауальпа разбил лагерь под Кахамаркой и стал ждать подхода своего полководца Руминьяуи, чтобы во главе войск войти в Куско. Именно в этот драматический момент на территории Перу и высадились испанцы во главе с Ф. Писарро. Тайные сторонники Уаскара показали конкистадорам скрытые тропы, и те за два месяца достигли Кахамарки. Разведчик испанцев сообщил, что город оставлен жителями, но в его окрестностях расположился укрепленный лагерь фактического правителя инков Атауальпы. И в нем столько воинов, «сколько на полях кукурузных початков».

Испанцы стали осторожно спускаться в долину, но никто не препятствовал их движению. Безмолвный город вызывал у них самые мрачные и тревожные чувства, и, беспрепятственно заняв Кахамарку, конкистадоры не испытали никакой радости. Для начала Ф. Писарро отправил к индейцам своих парламентеров с «визитом вежливости». Их принял сам Атауальпа – 30-летний, хорошо сложенный мужчина с красивым лицом и живыми глазами. Однако от испанцев не ускользнули его надменность и самоуверенность, но как иначе мог вести себя Верховный Инка с теми, кто стремился поработить его империю? Прощаясь, он сказал, что готов встретиться с предводителем испанцев и уже на следующий день прибудет в их лагерь.

Однако Ф. Писарро задумал повторить тот же маневр, что и Э. Кортес в Теночтитлане. Готовясь к вероломному захвату Атауальпы, он спешно расставлял своих солдат. На главной площади Кахамарки, где должна была состояться встреча, установили пушки, на высокой башне расположилась группа аркебузиров, а самые верные Ф. Писарро люди возглавили три кавалерийских эскадрона. Таким образом, испанцы ожидали правителя инков в полной боевой готовности и… с напряженными до предела нервами.

Атауальпа решил, что 5000–6000 воинов будут надежной гарантией его безопасности. В его длинном обозе, изумляя своей красотой и пышными нарядами, не умолкали многочисленные певцы, не жалели ног танцоры, степенностью и сановитостью отличались знатные особы. Венчал этот роскошный караван украшенный золотом, серебром и драгоценными камнями трон Атауальпы, который на специальном постаменте несли восемь индейцев. Украшавшие трон золотое солнце и серебряная луна подчеркивали, насколько недосягаем для простых индейцев был их повелитель.

С крестом и Библией в руках Атауальпу вышел встречать священник Висенте Вальверде. Через индейца-переводчика он обратился к Верховному Инке с проповедью, а потом сказал, что хочет обратить и самого Атауальпу, и его подданных в христианство. Именно к этому призывает Бог, сотворивший землю и небо, о чем записано в Библии. Спокойно выслушав священника, Атауальпа попросил у него Библию и сказал: «Мне эта книга ни о чем не говорит. Я не знаю бога, создавшего небо и землю, так как мир создал Пачакамак, а Солнце и Луна, которым мы поклоняемся, бессмертны. А Иисус Христос, о котором ты говорил, – умер. Я никогда ничего не слышал о вашем папе, дарящем страны, не принадлежащие ему. Никто не имеет права обладать моим царством без моего ведома».

После этих слов Верховный Инка с явным пренебрежением бросил Библию на землю. «Отомстим, христиане! – закричал священник. – Атакуйте еретиков, осквернивших Библию!» И тотчас заработали пушки и аркебузы… Окружавшие Атауальпу воины представляли довольно разношерстную толпу, и им было трудно организовать сопротивление. К тому же индейцы никак не ожидали нападения, и их охватила паника. Кричащую и разбегающуюся во все стороны толпу давила и топтала испанская кавалерия. Ф. Писарро с группой наиболее искусных своих солдат пробился к трону Атауальпы и захватил Верховного Инку в плен. После получасового сражения на площади Кахамарки остались лежать 2000 индейцев, конкистадоры же потерь почти не понесли.

Победители захватили богатейшие трофеи, но самым ценным для них был сам Атауальпа, которого заключили в отдаленной части его собственного дворца в Кахамарке. Ф. Писарро оказывал величайшие почести своему именитому пленнику и всячески старался развеять печаль Верховного Инки, которую тот пытался скрыть, притворяясь равнодушным и покорным. Испанцы научили Атауальпу играть в шахматы, и вскоре в этой игре он достиг большого мастерства. Ф. Писарро сохранил за ним и некоторую видимость власти, например, Верховный Инка мог принимать приближенных, при нем находились его жены и гаремные девушки, прислуживавшие ему за столом и выполнявшие любые поручения и прихоти своего повелителя.

Яства за столом подавались Атауальпе только на золотой и серебряной посуде. Одежда Верховного Инки, которую он часто менял, состояла из плащей, настолько тонко вытканных из шерсти викуньи, что они казались шелковыми. На голове Атауальпа по-прежнему носил борлу[13]: ее пурпурные нити, смешиваясь с золотыми, падали до самых глаз Инки. Когда посуда и наряды, которыми Атауальпа пользовался хоть раз, становились ему не нужны, их складывали в особый ящик и сжигали; то, что было освящено прикосновением Верховного Инки, не могло стать достоянием других людей.

Внешне религиозное рвение испанцев не обмануло Атауальпу, который вскоре обнаружил их жадность к золоту и решил воспользоваться этим. Однажды он сказал Ф. Писарро, что если тот отпустит его на свободу, то он покроет золотом пол комнаты, в которой они тогда находились. «И даже наполню золотом комнату так высоко, как только могу достать», – сказал Атауальпа и, поднявшись на цыпочки, прочертил рукой линию на стене. Все смотрели на индейского вождя с изумлением, посчитав его слова бахвальством человека, который страстно желает получить свободу. Но Ф. Писарро согласился…

Тысячи гонцов направились во все концы империи, и потекли в Кахамарку богатства, накопленные многими поколениями правителей инков, сосуды и украшения из дворцов, храмов и общественных зданий. Из Куско прибыл груз чистого золота, которое несли на нескольких носилках. Каждые из них поднимали четверо дюжих мужчин, а на одних носилках золота было навалено столько, что их смогли поднять только двенадцать человек. Спустя некоторое время вся комната была наполнена золотом и серебром, и Ф. Писарро стал владельцем таких сокровищ, каких не имел в своих сундуках ни один европейский монарх того времени.

Уплатив выкуп, Атауальпа не сомневался в своем скором освобождении и спокойно думал о будущем. Но жадность не имеет границ, и милосердие испанцев оказалось вероломным: став обладателем сказочных богатств, Ф. Писарро не спешил выполнять обещание. Он понимал, что вырвавшийся на свободу пленник захочет отомстить, а тогда вряд ли удастся сохранить не только добытые богатства, но и саму жизнь. И конкистадор решил устроить суд над Атауальпой, предъявив тому весьма длинный перечень обвинений: убийство Уаскара, незаконный захват власти, идолопоклонство, многоженство… Верховного Инку обвинили даже в подготовке переворота против испанцев. Правда, многие из конкистадоров протестовали против этого суда и особенно против вынесения Атауальпе смертного приговора, считая, что судьбу его должен решать король Карл V.

Со слезами на глазах правитель инков просил о пощаде и даже предлагал сокровищ вдвое больше того, что испанцы уже получили, но Ф. Писарро был неумолим. Приговор – сожжение на костре – леденил душу Атауальпы, ведь, согласно обычаям инков, бессмертие можно обрести лишь в том случае, если тело усопшего после смерти будет забальзамировано. А что можно сделать с пеплом?

Незадолго до казни священник В. Вальверде предложил Верховному Инке принять христианство. Атауальпа отказался, и тогда ему предложили заменить костер повешением, но с условием обязательного принятия христианства. Пленнику пришлось согласиться, и в ходе церемонии он получил христианское имя Хуан. А потом под пение псалмов жизнь 30-летнего Инки оборвалась…

После его смерти борьбу против испанцев возглавил полководец Руминьяуи, которого отличали личное мужество, отвага и природный ум. Он учил своих воинов не страшиться грохота испанских аркебуз и не бояться их лошадей. Когда в долине Тиокахас началась решающая битва, Руминьяуи сам повел отряды индейцев в бой. Они бесстрашно сражались, но силы были неравны, и полководец отступил в Кито. В городских храмах он собрал изображения богов, золото и другие драгоценности и с отрядом в 4000 воинов и знатью отступил в горы. После этого война продолжалась в форме отдельных стычек с испанцами, но конкистадоры преследовали отряд Руминьяуи до тех пор, пока не захватили предводителя в плен в Восточных Кордильерах. Руминьяуи привезли в Кито и подвергли нечеловеческим пыткам, но не смогли у него вырвать секрет «золота Атауальпы». Январским утром 1535 года испанцы повесили отважного вождя, имя которого на языке индейцев кечуа означает «Каменное лицо». Изваянный эквадорским скульптором вождь действительно производит впечатление решительного и мужественного человека, и «дух Руминьяуи» до сих пор присутствует в жизни эквадорских индейцев.

Сам Т. Мор на время уединился в монастыре и даже хотел переселиться в другую страну, но смерть Генриха VII в 1509 году вернула его к общественной деятельности. Он стал помощником главного лондонского судьи, и уже в этой должности продолжал отстаивать интересы купечества. Во время пребывания во Флоренции написал свою знаменитую «Утопию», вызвавшую бурю восторгов в среде европейской буржуазии. Правда, современники ценили больше всего не вторую часть книги, где говорится о социальном устройстве общества, а вводную часть сочинения, в которой резкой и язвительной критике подвергается общественно-политический строй государств того времени.

Вскоре слухи о Т. Море – ученом, писателе, способном дипломате, влиятельном в буржуазных кругах, дошли до короля Генриха VIII. Молодой монарх захотел пригласить его к своему двору в качестве советника. Однако тот долго отказывался от королевского приглашения, стараясь подальше держаться от двора; он прекрасно понимал, что, принимая такую ответственную должность, может лишиться независимости. Однако приглашения короля становились все настойчивее и отказываться от них дальше становилось рискованно.

Уступая настоянию друзей (в их числе был и Э. Роттердамский), Т. Мор в 1518 году поступил советником к Генриху VIII, надеясь благотворно повлиять на короля. Он ненавидел тиранов, но был убежден, что только воля «просвещенного монарха» может совершить необходимые преобразования, а Генрих VIII в первые годы своего правления многим казался именно таким королем.

Поначалу Генрих VIII очень ласково относился к своему советнику-гуманисту, привлек его к работе Королевского совета, назначил докладчиком по прошениям, поступающим на имя короля, спрашивал его мнения по всем важнейшим вопросам. И Т. Мор начал быстро продвигаться по служебной лестнице, последовательно занимая высокие должности. Но успехи нисколько не вскружили ему голову, хотя он был первым выходцем из буржуазии, ставшим министром королевства, пост этот до него доставался только представителям родовитого дворянства.

В мае 1532 года король предъявил собранию духовенства требования, отвергавшие власть римского папы. Через четыре дня духовенство капитулировало, и это было крахом для Т. Мора, защищавшего в своих трактатах самостоятельную политическую позицию английского духовенства. Т. Мор не мог принять собственную «реформацию» Генриха III, особенно проведенную таким путем и по такому поводу. Он не захотел принять фальшивых доводов своего монарха, который утверждал, что его брак с Екатериной Арагонской «противоестествен», так как сначала она была предназначена в жены его умершему брату Артуру. Зная нрав короля, Т. Мор подал в отставку, чтобы не брать на себя ответственности за его действия. 16 мая в саду при Йоркском дворце бывший советник короля вернул большую государственную печать Англии, но не хотел, чтобы его отставка выглядела демонстрацией, и некоторое время настаивал на том, что она вызвана плохим состоянием здоровья. Он ушел в личную жизнь, хотя прекрасно понимал, что вряд ли она спасет его от опасности.

После рождения принцессы Елизаветы – дочери Генриха VIII и Анны Болейн – английский парламент принял новый «Акт о наследовании», по которому дочь короля от его брака с Екатериной Арагонской (принцесса Мария) объявлялась незаконнорожденной, а наследницей объявлялась принцесса Елизавета. Кроме того, в документе отвергались все права римского папы, касающиеся заключения и расторжения брака английского короля, и дела такого рода передавались в компетенцию епископов англиканской церкви. К «Акту» прилагалось постановление о присяге, которую обязан был принести любой подданный по первому требованию короля.

В середине апреля 1534 года, более чем за две недели до вступления «Акта о наследовании» в законную силу, Т. Мора вызвали в специальную комиссию для принятия присяги. Все рассчитывали на то, что вызов в комиссию поможет сломить упрямство бывшего советника. Король добивался юридического оформления своего главенства над церковью, но Т. Мор отказался присягнуть по многим пунктам «Акта», согласившись лишь, и то в виде уступки, признать принцессу Елизавету наследницей английского трона. За этот отказ его обвинили в государственной измене и 17 апреля отправили в Вестминстерское аббатство, где он просидел четыре дня, пока король совещался со своими министрами, какие принять в отношении упрямца меры. Потом Т. Мора перевели в Тауэр, но он продолжал заявлять: «Я семь лет изучал историю церкви и утверждаю, что светский государь не может быть главой какой бы то ни было церкви».

В Тауэр ему разрешили взять с собой одного слугу, которому приказали следить за узником и доносить обо всем, что тот будет говорить о короле. Брошенный в темницу и лишенный книг, Т. Мор тяжело страдал и физически. Через месяц к нему пустили на свидание дочь Маргариту: оба упали на колени и пропели несколько благодарственных молитв, а потом Т. Мор заговорил о своем заточении. Он не жаловался, напротив, считал свое заключение особой к нему милостью Бога; говорил, что чувствует себя как бы сидящим на коленях у Всевышнего… Впоследствии Т. Мору разрешили видеться и с другими членами семьи, а также слушать обедню в тюремной капелле, прогуливаться по саду, иметь книги, писать и т. д. Вместе с тем через посещавших узника лиц пытались уговорить его отказаться от своего упорства, но все они убеждались в безуспешности своих просьб. Более года провел Т. Мор в Тауэре, сохраняя твердость духа.

Суд над ним проходил в Вестминстерском дворце. Несмотря на довольно значительное расстояние, узник всю дорогу от Тауэра прошел пешком, опираясь на палку. Началось чтение огромного обвинительного акта, в котором перечислялись многие «преступления» Т. Мора, в которые его пытались запутать. Выступали лжесвидетели и доносчики, но он защищался с большим достоинством, опровергал возводимые на него напраслины, не отрекся от своих убеждений. Однако судьи признали его виновным и постановили: «Шерифу Вильямсу Бингстону предписывается отвести преступника обратно в Тауэр, а оттуда влачить по земле через весь лондонский Сити до Титберна и повесить так, чтобы он замучился до полусмерти; потом снять с петли, пока он еще не помрет, отрезать половые органы, выдернуть и сжечь внутренности. Затем четвертовать его и прибить по одной четверти его тела над всеми четырьмя воротами Сити, а голову выставить на лондонском мосту».

Учитывая прежние заслуги Т. Мора, король «смягчил» приговор, заменив мучительную пытку и казнь простым отсечением головы. Семь дней и семь ночей провел Т. Мор в ожидании казни. Все бывшие при себе вещи он отдал на память детям, написал два письма (одно из них – дочери Маргарите), много молился, смиряя бичеванием свое тело, которое все еще страшилось «ничтожного щёлка». 6 июля 1535 года 57-летнего узника повели к месту казни. Т. Мор шел с красным крестом в руке, часто поднимал взоры к небу. Уже стоя на эшафоте, он хотел обратиться к собравшемуся народу, но ему не разрешили. И тогда Т. Мор обратился к палачу, просившему у него прощения: «Ты оказываешь мне самую большую услугу, какую я только могу пожелать от человека. Исполняй же без страха свою обязанность. Шея у меня короткая, целься хорошенько, чтобы не осрамиться».

Голову казненного, по обычаю того времени, обварили кипятком и надели на кол у ограды лондонского моста. Через месяц Маргарита Ропер (дочь Томаса Мора) уговорила палача отдать ей голову отца и захоронила ее в склепе Роперов под церковью Святого Дунстана в Кентербери. А тело было погребено в восточном конце церкви Святого Петра в Винцуле – недалеко от места казни.

Годами защищалась Анна Болейн от настойчивых домогательств Генриха VIII, отказываясь стать его любовницей, и сумела превратить его вожделение в орудие собственной власти. Сначала Анна флиртовала с королем, думая, что подобный флирт для нее безопасен. Ей совсем не хотелось вступать в близкие отношения, но Генриху VIII, конечно же, хотелось большего. Анна упрямилась, так как ей хотелось брака, к которому ее всегда готовили – респектабельного, добропорядочного брака с достойным дворянином. Она удалилась от двора и не хотела туда возвращаться даже в сопровождении матери, но и Генрих VIII не ослаблял напора. Анна могла бы сослаться на свое желание сохранить честь и целомудрие, но король не чтил эти добродетели. Она надеялась, что он рано или поздно переключится на другую фрейлину, но и этого не произошло. Ей не оставалось ни малейшей возможности удачно выйти замуж, так как любой потенциальный избранник знал об отношении к ней короля.

В начале мая 1527 года в Англию приехали французские послы для переговоров по поводу замужества подрастающей принцессы Марии, и Генрих VIII решил устроить праздник в честь гостей. После неизменного в таких случаях турнира и следовавшего за ним маскарада король, к несказанному изумлению послов, вышел на пир не со своей законной супругой, а с молодой черноглазой женщиной. Он и раньше танцевал с нею на различных праздниках, но в этот раз впервые появился официально, а через две недели предпринял первые, еще тайные, шаги для достижения своей цели – добиваться законного брака с Анной Болейн. Генрих VIII думал, что убедить римского папу в необходимости своего нового брака будет легко, и потому не особенно волновался по этому поводу. Анна же беспокоилась гораздо больше, ведь не все подданные и даже придворные могли полностью поддержать своего короля. Предполагалось, что как глава государства король неукоснительно соблюдает правила поведения и руководствуется моральными принципами, что бы в действительности ни творилось за закрытыми дверями королевских покоев. Но как только будет известно о браке, поднимется такое общественное волнение, которое трудно будет унять, к тому же осложнится и международная ситуация.

Генрих VIII поговаривал о разводе: королю нужен был сын, и единственный путь к этому лежал через развод с королевой Екатериной Арагонской. Если бы королева согласилась уйти в монастырь, то супруги могли бы вполне официально развестись, и тогда Генрих VIII мог бы взять себе новую супругу на законном основании. Такое решение могло бы устроить всех, и король даже решил дать бывшей жене ценную награду и оставить за ее дочерью право наследовать трон, если у новой королевы не будет сыновей.

В народе к Анне Болейн относились настороженно, а то и откровенно враждебно. Ведь известно, что она долгое время жила во Франции – этой порочной и враждебной Англии стране, и потому не заслуживает иного названия, кроме как «французская шлюха». Ситуация для Анны складывалась хуже некуда: подданные ненавидели ее еще до того, как она стала их королевой. Король мог бы жениться на Анне Болейн, если бы папа Климент VII счел его брак с Екатериной Арагонской незаконным. Но верховный понтифик при решении этого вопроса явно тянул время, а Генрих сгорал от нетерпения.

Брак между Генрихом VIII и Екатериной Арагонской должен был кто-то официальным образом расторгнуть. Это было сделано по решению церковного суда, который заседал в монастыре города Данстебл. А 28 мая 1527 года Анна Болейн официально стала английской королевой. Генрих VIII приложил все усилия, чтобы коронация Анны стала праздничным событием, но рождение принцессы Елизаветы явилось для короля тяжелым ударом, ведь придворные астрологи в один голос твердили, что у него родится сын. Король уже заготовил речь и отдал распоряжение об организации турнира, которым должно было бы быть отпраздновано рождение наследника. Турнир был отменен, а празднества урезали до уровня, приличествующего рождению девочки. Однако крестины прошли с подобающей торжественностью.

Страсть Генриха VIII после этого ничуть не угасла. Они были с Анной не только любовниками, но и союзниками в борьбе против Екатерины Арагонской и против папы римского. Но смерть нерожденного сына положила конец этой всепоглощающей страсти. Те самые черты, которыми Анна когда-то пленила и заворожила короля, теперь пресытили его, и он стал увлекаться другими женщинами. Но отвергнуть Анну и жениться еще раз – это могло вызвать уже не просто скандал, но и гражданскую войну. К тому же и сам он мог стать посмешищем для всей Европы.

После смерти Екатерины Арагонской у Анны оставалась единственная, но величайшая надежда: она снова ждала ребенка. Какими бы любовными интригами ни тешился король, она будет в безопасности, если родит ему наследника. Но и на этот раз ребенок не родился… Анна не способна подарить ему сына, значит, и она, как Екатерина Арагонская, – не «настоящая» жена. И Генрих VIII решает избавиться от нее и жениться на Джейн Сеймур, разительно отличавшейся от Анны.

Эдвард Сеймур, брат новой королевской фаворитки, сблизился со сторонниками принцессы Марии (дочери Екатерины Арагонской) и живо втянулся в заговор против Анны. Но она не признавала незаконности своего брака с Генрихом VIII, как не признавала его и Екатерина Арагонская. Не признает она и объявления своей дочери незаконнорожденной: раз сына нет, трон унаследует принцесса Елизавета. Эдвард Сеймур и его сообщники давали Джейн указания, как ей следует держаться с королем, и та послушно следовала их советам.

Заговор расширялся, и Томасу Кромвелю, графу Эссекскому, следовало быстро изыскать нечто такое, что явилось бы оправданием ненависти Генриха VIII к Анне и легко заставило бы его податливую совесть склониться к вынесению смертного приговора. Кромвель решил, что в данном случае может сгодиться прелюбодейство. Само по себе оно, конечно, не карается казнью, но в случае с королем все может обстоять иначе: если у королевы окажется любовник, значит, она мечтает выйти за него замуж. А сделать это можно будет только в случае смерти короля; но ведь надеяться на смерть короля – это уже преступление, это уже измена и заговор. Хорошо было бы уличить Анну в связи с одним из слуг, которые чаще всего находятся при ней. А еще лучше, если у королевы окажется не один любовник, чтобы она предстала в своей ненасытной и противоестественной страсти настоящим чудовищем. Тогда никто не осмелится винить короля, ведь его околдовала женщина, чья порочность сродни сатанизму.

Однажды Анна Болейн беседовала с королевским грумом Генри Норрисом, который входил в число ее друзей. Он давно уже был помолвлен с одной из ее фрейлин, и Анна спросила, почему же он все не женится. Генри Норрис ответил, что подождет еще немного, но Анне показалось, что он не торопится жениться на фрейлине потому, что положение самой королевы весьма непрочно. И она обрушилась на него с обвинениями, будто он решил жениться… на ней самой. Норрис был ошарашен и принялся доказывать, что даже не помышлял ни о чем подобном. Между Анной и им на глазах у всех произошла шумная ссора. Только успокоившись, королева поняла, что она натворила – ведь свидетели могли подумать о близких отношениях между ними! И она повелела Норрису идти к Д. Скипу – королевскому управляющему по раздаче милостыней – и «поклясться, что королева – женщина благопорядочная». На беду обоих Норрис согласился.

Т. Кромвель между тем продолжал свои поиски и вскоре обнаружил еще одну подходящую жертву – придворного музыканта Марка Смитона, явно влюбленного в Анну и вздыхавшего, что она недосягаема и представляет для него только поэтическую мечту. Но однажды музыкант сказал, что ему достаточно только видеть королеву, и это немедленно было занесено Т. Кромвелем в список улик против Анны. Смитона схватили и доставили в дом Т. Кромвеля, где допрашивали целые сутки: «Откуда у него такие красивые одежды? Давала ли ему королева деньги? Оставались ли они наедине в ее покоях? Договаривались ли они убить короля?» Поговаривали, что признание вырвали у Смитона под пытками, ведь он и раньше не отличался стойкостью, а теперь и вовсе лишился духа, особенно после того как Т. Кромвель призвал «двух крепких молодцов», и они то затягивали, то ослабляли веревку на его шее. Придворный музыкант рассказал следователям все, что они хотели услышать: да, он плотски познал королеву, и она за это платила ему деньги. После этого его заточили в Тауэр и заковали в кандалы.

Через некоторое время в прелюбодеянии с Анной обвинили Норриса. Изумленный придворный принялся отрицать столь явную нелепость, но тоже очутился в Тауэре. Спустя несколько часов арестовали и Анну Болейн, обвинив ее в прелюбодеянии с Норрисом, Смитоном и еще одним мужчиной, имя которого до нас не дошло. Король приказал заточить ее в Тауэр – в те самые покои, где она провела ночь перед коронацией. Ее тюремщик свидетельствовал, что сначала Анна упала на колени и стала плакать, «и пребывая в таковой скорби, то и дело разражалась громким смехом». Но вскоре Анна поняла, что обречена. «Мистер Кингстон, – обратилась она к тюремщику, – неужели я умру без правосудия?» На это он чопорно ответил, что «и нижайшему из подданных королевских даровано бывает правосудие». Но Анна в ответ только расхохоталась: ей ли не знать, каково правосудие Генриха!

А король между тем колебался. Он желал развода с Анной, но готов был дозволить ей мирно влачить свою жизнь, если она во всем признается. Однако королева потребовала законного и открытого суда, что смутило врагов Анны, ведь у них не было ни одной прямой улики против нее и шансы раздобыть их были невелики. К ней приставили четырех женщин. Все они были ее врагами. Но в этом-то и заключался замысел Т. Кромвеля, рассчитывавшего, что они обо всем будут докладывать тюремщику; тот, в свою очередь, будет наушничать ему, а уж он нашепчет королю о том, что сочтет нужным.

Отец Анны Болейн не был арестован и даже ни в чем не обвинялся, но он так испугался самой возможности ареста, что не посмел ни о чем просить короля, справедливо рассудив: чем меньше будут вспоминать о нем, тем лучше. А дочь? Что же: если она не сумела удержаться на вершине власти, значит, сама виновата в случившемся. Другие придворные тем более не стали вступаться за Анну, и скорбел о ней только Томас Крэнмер, архиепископ Кентерберийский. Он даже намекнул королю, что, быть может, тот совершает ошибку: «Я в такой растерянности, что ум мой пребывает в смущении, ибо ни о ком из женщин не придерживался я мнения лучшего, нежели о ней, каковое побуждает меня думать, что она невиновна». Но Генрих VIII желал верить в виновность Анны, и архиепископ не отважился на большее, чтобы его самого не признали сторонником королевы. Король позаботился и о том, чтобы друзья Анны не докучали ему просьбами или какими-либо сведениями о ней, которые могли бы заставить его передумать.

Суд проходил в королевском зале Тауэра, куда набились 2000 зрителей. Анна вошла, сохраняя спокойствие и хладнокровие в течение всего времени, пока Т. Кромвель зачитывал обвинение. Королеву обвинили в прелюбодеянии и измене, будто она соблазняла мужчин «посредством бесстыдных речей, подарков и прочих дел», и они «по причине подлейшего подстрекательства и приманивания помянутой королевы поддались и склонились на уговоры». Впоследствии же королева и ее любовники «помышляли и раздумывали о смерти короля», после чего она пообещала выйти замуж за одного из них, как только Генрих VIII умрет. А выкидыши у нее случались оттого, что королева удовлетворяла свою похоть во время беременности. Анну обвиняли даже в том, что король, узнав о ее распутстве, сильно огорчился, и эта печаль доставила ему телесные повреждения.

Ее обвинили также в том, будто она отравила королеву Екатерину Арагонскую и замышляла отравить ее дочь Марию. На это Анна отвечала категоричным «Нет!». Многие зрители, пришедшие на суд, чтобы потешиться над падением королевы, и не сомневавшиеся в ее распутстве, уже тогда были тронуты явно нелепыми обвинениями в ее адрес и несправедливостью суда. Но суд и присяжные заседатели все равно сочли ее виновной и приговорили к смерти через сожжение или обезглавливание – «на королевское усмотрение».

Настроение Анны в оставшиеся ей дни часто менялось: то ей казалось, что Генрих VIII отменит приговор и отправит ее в монастырь, то она начинала представлять картину своей смерти, а то заливалась смехом и уверяла, что ее новое прозвище Anna Sans Tete (Анна без головы). Много времени проводила она за молитвой, находя утешение в религии, которая всегда много значила для нее. Тюремщик Кингстон свидетельствовал: «Мне довелось видеть множество мужчин, да и женщин, в ожидании казни, и они печалились и скорбели. Эта же дама находит смерть радостной и приятной». Последние часы, отпущенные ей для земной жизни, Анна провела перед распятием. Она очень ослабела и часто падала в обморок. Но когда узнала, что король все равно решился ее казнить – виновата она или нет, мужество вновь вернулось к ней.

Смерть пришла за Анной 19 мая 1536 года. Тюремщик мягко объяснил ей, что смерть будет безболезненной, так как король призвал палача с мечом, и меч быстрее сделает свое дело, чем топор. Анна провела руками по шее и рассмеялась: «Я слыхала, что палач – искусник, а шея у меня тонкая».

Т. Кромвель и некоторые его сторонники желали тайной казни, но, несмотря на принятые меры, народ все же собрался. Королева была одета в серое платье, отороченное мехом горностая; волосы, убранные под сетку, обнажали ее белую шею. Эшафот специально сделали таким низким, чтобы люди не могли видеть казнь во всех подробностях, но двум женщинам позволили остаться при Анне до последней ее минуты. Она попросила прощения у всех, кого когда-либо обидела; и сама прощала всем – даже убийцам, предававшим ее смерти. Она очень жалела короля, но ни в чем не упрекала его. Отблеск солнца блеснул на лезвии поднятого меча, – и голова Анны Болейн покатилась в сторону от плахи…

В Тулузе студент М. Сервет познакомился с Хуаном Кинтаной – духовником и секретарем испанского короля Карла V, и тот стал покровительствовать духовной карьере юноши. Тулузский университет в первой половине XVI века был не только научным центром, но и ареной острой идеологической борьбы между католиками и протестантами, хотя о свободной полемике не могло быть и речи. Строгий надзор инквизиции не создавал даже видимости свободы, но именно в этом университете Сервету удалось познакомиться с учениями различных направлений христианства. Знание языков позволяло ему читать Ветхий и Новый Заветы в оригинале и сравнивать различные переводы.

При самом усердном изучении Библии М. Сервет пришел к совершенно неожиданному для себя открытию: чем больше вчитывался он в тексты Священного Писания, тем отчетливее видел, что все, чему он раньше свято верил, рассеивается как туман. Он боялся признаться себе, что теряет веру в божественное происхождение Библии. Сомнения одолевали юношу и терзали его сердце. Умолчать о них и пойти против своей совести? Всей душой он был на стороне М. Лютера, У. Цвингли и других реформаторов Церкви, но быть вместе с ними не мог, потому что видел и их заблуждения. Не довольствуясь устными высказываниями, Сервет решил открыто и откровенно написать о том, о чем думал…

В 1531 году он опубликовал трактат «Об ошибках учения о Троице», и уже одного названия хватило бы, чтобы отправить автора на костер. И строгие католики, и ревностные протестанты восприняли эту книгу как произведение весьма вредное, сам же Сервет в предисловии писал, что берется восстановить апостольское учение в его первоначальной чистоте и освободить главный догмат христианства от того, что было, на его взгляд, выдумкой схоластов и только запутывало существо вопроса. Суждения его основывались на тщательном изучении оригинальных текстов Священного Писания, где нет упоминаний о Святой Троице, божественных ипостасях и соотношении лиц в Боге. В своем трактате Сервет утверждал, что Иисус Христос рожден во времени от Бога и Девы: Он – Бог по благодати, то есть человек – носитель божественной мудрости. Бог по природе своей – один, Он – единая субстанция, в которой существуют два соотношения – Дух и Слово. Сам в Себе Бог непостижим, и постичь Его можно только через Слово – Иисуса Христа. Слово – глас Божий, известный порядок в Боге, посредством которого Богу угодно открывать тайны Своей божественности. Слово сделалось плотью, то есть Бог открыл Свои предначертания. Святой Дух – не есть сам по себе какое-либо существо, но Бог есть дух, когда освящает нас, когда дает нам Свой дух. Святой Дух просвещает и освящает человеческое сердце через слово Христа.

После выхода в свет книги «Об ошибках учения о Троице» Сервет вынужден был покинуть Испанию. В 1532 году под именем Михаила Вилланова он появился в парижском колледже Кальви. Но, изменив имя, Сервет не изменил своим убеждениям. В Париже он сосредоточил свои интересы на изучении естественных наук, математики и медицины; не пропускал ни одной лекции знаменитых профессоров, изучал труды древних мыслителей и современных ему естествоиспытателей, участвовал в ученых диспутах. Но нужда не давала ему возможности всерьез заняться наукой, и тогда он решил найти работу, чтобы сносно существовать и заняться любимым делом.

Работа нашлась в Лионе, где Сервета приняли корректором в типографию, издававшую самые различные научные труды.

Через год после первого трактата он издал сочинение «Два диалога о природе и четыре главы о справедливости царства Христова», которое отличается от его предыдущей книги. Не отходя от своих принципиальных позиций, ученый делает значительный шаг в сторону пантеизма: в этом труде образ христианского Бога-Отца у него постепенно расплывается, превращается в нечто бесконечное, неведомое и непознаваемое. Произнося при сотворении мира слова «Да будет!», Бог произвел как бы дуновение, и только с этим дуновением явился Дух Божий, но не прежде. Слово (или Сын) – есть образ, в котором мы постигаем Бога: первый раз Слово явилось в творении, второй раз воплотилось в Иисусе Христе.

Сервет даже не предполагал, какой переполох вызовут его сочинения в среде духовенства. И католики, и протестанты, и кальвинисты – все потребовали, чтобы нечестивца подвергли самому суровому наказанию. Книги Сервета были преданы огню, вольнодумца шельмовали на диспутах, а потом и вовсе отлучили от церкви.

В Лионе Сервет серьезно увлекся медициной, и интерес к этой науке зашел у него так далеко, что он снова решил перебраться в Париж с его богатейшими библиотеками. Теперь он мог себе это позволить, так как скопил достаточно денег, чтобы некоторое время заниматься тем, чем желал, и не думать каждый день о куске хлеба.

Свои занятия Сервет начал в ломбардской коллегии университета, усиленно занимался анатомией, и М. Вилланову были присуждены сразу две степени – доктора медицины и магистра искусств. Старейшие профессора поздравляли своего нового коллегу, а он думал лишь о том, что наконец-то обретет независимость и будет читать лекции, заниматься собственными исследованиями и писать.

Однако в действительности перспективы оказались не такими радужными. Сервет стал читать лекции по географии, математике и астрономии, но стоило ему отойти от установленных традиций и высказать собственные представления по тому или иному вопросу, как это вызвало резкое недовольство университетского начальства. Сервету предложили оставить подобные вольности и излагать учение, одобренное Церковью. От магистра и доктора ждали смирения, а он выпустил язвительный памфлет, в котором обрушился на невежд в науке, назвав их «заразой мира». Парижский парламент потребовал изъять памфлет М. Вилланова, а от него самого – публично извиниться за свое дерзкое сочинение. Но Сервет не стал извиняться, и потому ему пришлось покинуть Париж.

Он поселился в небольшом городке Шалье, расположенном неподалеку от Лиона, а потом перебрался во Вьенн, где ему была предоставлена частная практика. В этом городе Сервет прожил 12 лет, и десять из них были отданы работе над сочинением «Восстановление христианства», в котором он развил идеи своего юношеского трактата «Об ошибках учения о Троице». Он категорически отрицал учение о Святой Троице, обличал протестантов, которые оправдывали веру, не связанную с добрыми делами; славил «милосердие, поднимающее человека до божества – вечное по своему характеру и способствующее достижению будущего века». Что же касается споров между католиками и протестантами, то они беспочвенны, так как заблуждаются и те и другие. Надо говорить о такой религии, которая не совершала бы насилия над разумом, не сковывала бы творческие силы человека, давала бы ученым возможность свободно изучать природу[14].

В устройстве Римской церкви Сервет видел одни только недостатки и злоупотребления и в ветхозаветной истории находил много примеров, служивших ее прообразом: развращенный Вавилон, Содом и Гоморра, царствование Антиоха и Иеровоама, которые довели колен Израилевых до идолопоклонства; царствование Навуходоносора, разорившего Святой город Иерусалим, и т. д. После такой критики Католической церкви Сервет отверг значение ее обычаев и постановлений, однако много недостатков находил он и в протестантской церкви. По его мнению, она тоже удалилась от первоначальной церкви апостольской, но особенно укорял он реформаторов за презрение добрых дел.

Отрывки из своего «Восстановления христианства» Сервет отправил Ж. Кальвину. Один из столпов протестантизма пришел в неистовый гнев: значит, этот вольнодумец не образумился и опять дерзновенно высказывает свои сомнения в божественности христианских догматов, отрицает право церкви говорить от имени Бога… И через подставных лиц Ж. Кальвин послал донос лионской инквизиции. В апреле 1553 года Сервета арестовали и бросили в одиночную камеру городской тюрьмы Вьенна, которая располагалась на возвышенном месте. Четыре стены и маленькое окошко под потолком, до которого почти невозможно было дотянуться рукой, – таким отныне стало жилище М. Сервета. Допросы утром и вечером, обвинения в ереси, за которыми следовало сожжение на костре. Он пытался доказать свою правоту, но инквизиторы не склонны были выслушивать его доводы: для них он – еретик, которого следует осудить на казнь.

К тюрьме примыкал сад, в котором именитым заключенным разрешалось совершать прогулки. Сад был обнесен стеной, но против нее в одном месте была куча земли, а прямо к стене примыкала небольшая улочка, ведущая к Роне. Крыши двух-трех построек находились близко от тюремной стены… Утром 7 апреля Сервет попросил у тюремщика ключ от сада. Было рано, на узнике был надет ночной халат, и стражник решил, что тому не спится, он хочет прогуляться, и дал ему ключ. Сервет подождал некоторое время, пока стражник удалится, потом, сложив под деревом халат, побежал к стене, перелез через нее и благополучно добрался до реки.

Обнаружив бегство еретика, власти обыскали все расположенные рядом дома, но даже самые тщательные розыски по всем городам Франции не дали результата. Однако 17 июня 1553 года суд над М. Серветом все же был устроен: скамья, на которой должен был бы находиться подсудимый, пустовала, но приговор ему был вынесен. Суд постановил предать Михаила Вилланова, выступившего против христианского учения, сожжению живым на медленном огне, а пока были сожжены кукольное изображение еретика и пять тюков с экземплярами книги «Восстановление христианства».

А М. Сервет скрывался в это время у друзей, хотя положение его было отчаянным: в любой католической стране его ждала кара, объявленная судом города Вьенна. Он не мог появляться на улицах, и, казалось, не было на земле места, где бы он мог чувствовать себя в безопасности. Он покинул Францию и направился в Италию, но по дороге посетил Женеву, где не было инквизиции. Пускай они расходятся с Ж. Кальвиным во взглядах, но не пойдет же тот по стопам инквизиторов… Однако Сервет не знал, что, осуждая инквизиторов, Ж. Кальвин проявлял не меньшую жестокость по отношению к тем, кто отвергал его собственное учение и шел против его воли.

Едва Сервет появился в Женеве, как Ж. Кальвин тут же опознал его, и женевская консистория «сочла правильным заключить Сервета в тюрьму, дабы лишить возможности и далее отравлять мир своей ересью и богохульством, поскольку он известен как человек неисправимый и безнадежный». Те же четыре стены, то же маленькое окошко под потолком и тот же неусыпный надзор тюремщика в узкий глазок двери, обитой железом… Но по законам Женевы обвинитель тоже должен был находиться в тюрьме до тех пор, пока не доказана вина обвиняемого. Однако Ж. Кальвин препоручил обязанности обвинителя своему секретарю Никола де ля Фонтену, который представил на суд написанный рукой реформатора донос на Сервета.

Снова начались расследования и мучительные допросы, вновь от Сервета потребовали, чтобы он отрекся от своих взглядов, вновь начались споры между обвинителем и обвиняемым, которому было предъявлено 49 обвинений: в подрыве устоев христианской религии, отождествлении Бога с природой, выступлениях против Троицы, поддержке мятежных крестьян и т. д. Его обвиняли даже в том, что он бежал от суда католиков… Сервет опровергал все обвинения, заявляя, что выступал не против христианской веры, а за освобождение этого учения от всех извращений, которые внесли в него люди, слишком заботящиеся о своем земном благополучии. Он выступал не против Церкви вообще, а против той Церкви, которая душит свободную мысль и всякое стремление к познанию истины, если эта истина расходилась с установленными догматами. Судьи оказались в затруднении, так как ничего не могли возразить ему. И тогда на судебное заседание пришел сам Ж. Кальвин, но и ему не удалось разбить доводы Сервета. И тогда он обвинил его в подрыве государственных устоев, что могло вызвать серьезные политические последствия. Опровергнуть такое обвинение оказалось не так-то просто…

Проходили дни, недели, месяцы; судьи колебались и не решались вынести Сервету смертный приговор, не желая брать на себя такую ответственность. Но Кальвин, никогда не прощавший своих врагов, был непреклонен; ему удалось навязать суду свою точку зрения, и тот приговорил Сервета к сожжению. Тем не менее Кальвин решил проявить «милосердие»: он выступил против столь жестокого приговора и настаивал на том, чтобы преступнику отрубили голову. На этот раз «немилосердными» оказались судьи…

Ранним утром 27 октября 1553 года на улицах Женевы, ведущих от городской тюрьмы к холму Шампель, начали собираться люди. Стоя группами, они обсуждали предстоящее событие – сожжение еретика, осмелившегося критиковать святое учение. Ждать пришлось долго: только около полудня отворились массивные ворота тюрьмы, и в сопровождении алебардщиков вышел изможденный, скованный цепями человек в изорванной одежде. Сервет с трудом поднял руку, прикрывая ладонью глаза, много дней не видевшие дневного света. А потом жадно вдохнул воздух и покачнулся, опьяненный его свежестью… С трудом сделал шаг: свинцовая тяжесть сковала измученное пытками тело, но он стиснул зубы и медленно пошел по мостовой. Никто не должен был видеть, как ему тяжело: он не склонял головы, когда тюремщики терзали его, требуя раскаяться в грехах, не склонит ее и в свой смертный час…

Сервет медленно шел, чувствуя на себе взгляды сотен людей, которые собрались здесь по воле Ж. Кальвина. Но среди злобных и гневных взглядов Сервет видел и сочувствующие. А сзади все раздавался громкий шепот сопровождавшего его пастора Фареля: «Одумайся! Отрекись! Покайся!»… В ответ он только отрицательно качал головой, и спекшиеся от жажды губы еле слышно произнесли одно слово: «Нет!» У подножия холма Шампель бурлила людская толпа, на почетных местах восседали члены суда, но Ж. Кальвина среди них не было: сославшись на нездоровье, он отказался присутствовать при совершении казни. Сервет увидел сложенные для костра поленья и палача, державшего в руках соломенный венок, пропитанный серой. Он поднял голову, и солнце вновь ослепило его глаза… А палач уже привязывал его к позорному столбу и бросил к ногам книгу «Восстановление христианства», а потом швырнул туда же горящий факел. Сырые поленья разгорались плохо: они только тлели, заволакивая Сервета дымом. Стон заменил последнее слово мученика, и, как рассказывает легенда, какая-то женщина не выдержала этого страшного зрелища и подбросила в костер сухого хвороста…

Но со временем пытливый студент стал задавать на лекциях вопросы, которые свидетельствовали о его сомнении в правоте Галена. Например, он спрашивает о слепой кишке, которую Гален считает самостоятельным органом, напоминающим большой мешок и служащим как бы вторым желудком. «Но ведь мы видим, что это не так», – заявлял А. Везалий, держа в руках отсеченную слепую кишку. Он может доказать, что Гален ошибался, причем не раз. Да он и не мог не ошибаться, ведь вполне вероятно, что, давая описание внутреннего строения человеческого организма, знаменитый врач большей частью основывался на своих наблюдениях над животными. А. Везалий был убежден, что основой медицины является анатомия: не зная внутреннего строения человеческого организма, невозможно бороться с болезнями. И чтобы заниматься анатомированием, он использует любую возможность: если у него были деньги, договаривался с кладбищенским сторожем, и тогда в его руки попадал труп, годный для вскрытия.

Три года провел Везалий в Парижском университете, а потом из-за сложившихся обстоятельств отправился в Лувен, где тоже был достаточно известный университет. Но здесь он снял с виселицы труп казненного преступника для вскрытия, и духовенство потребовало наказать его за подобное кощунство. Везалий понял, что спорить бесполезно, и, покинув Лувен, отправился в Падую, откуда еще несколько лет назад получил официальное приглашение преподавать в университете. На медицинском факультете Падуанского университета было много молодых преподавателей, и Везалий полагал, что молодежь скорее поймет его… Получив степень доктора медицины, он стал с вдохновением читать лекции, которые всегда привлекали много студентов, и продолжал свои собственные исследования. И чем глубже молодой доктор медицины изучал внутреннее строение организма, тем больше он укреплялся в мысли, что в учении Галена немало серьезных ошибок. Да, Гален был великим врачом, но с той поры прошло много времени. Познание человеком мира ушло далеко вперед, и естественно, что целый ряд положений, соответствующих уровню знаний прежних эпох, нуждается в пересмотре.

И для Везалия начались годы напряженной работы над многотомным трудом, в котором он хотел отразить современный ему уровень медицинских знаний и внести поправки в представление о строении человеческого тела. Четыре долгих года работал Везалий над своим трудом, и в 1543 году в Базеле увидело свет его 7-томное сочинение «О строении человеческого тела». Я. Сильвий резко выступил против бывшего ученика, а вскоре появился написанный им памфлет «Опровержение клевет некоего безумца на анатомию Гиппократа и Галена…», в котором опровергались все доводы, выдвинутые Везалием. Содержались в нем и призывы самым строгим образом наказать того, кто неуважительно отнесся к великому Галену и посмел усомниться в его учении. А. Везалий предвидел, как обернутся события после опубликования им своего труда, ведь еще раньше он писал: «Мой труд вызовет нападки со стороны тех, кто не брался за анатомию столь ревностно, как это имело место в итальянских школах, и кто уже в преклонном возрасте изнывает от зависти к правильным разоблачениям юноши».

Сочинение Везалия и памфлет Я. Сильвия вызвали целую бурю в научном мире. На головы молодых ученых, которые не желали мириться с застоем в науке, полились потоки брани. Я. Сильвий требовал расправы над ними и даже обращался к императору с призывом наказать Везалия. На сторону старого профессора встало большинство именитых медиков, а вскоре сочинением Везалия заинтересовалась и Церковь. Внося поправки в положения Галена, ученый вольно или невольно задевал и церковное учение, а это уже ересь. Ведь если Бог создал Еву из ребра Адама, значит, у мужчины должно быть на одно ребро меньше, чем у женщин. Везалий же, вскрыв множество трупов, увидел, что это не так… Не посчитался он и с утверждением о том, что в человеческом скелете есть неуничтожимая косточка, которая не горит в огне и т. д. В ней заложена та таинственная сила, с помощью которой человек воскреснет в день Страшного Суда, чтобы предстать перед Господом. И хотя эту косточку никто не видел, ее описывали в научных трудах и в существовании ее не сомневались. А Везалий прямо заявил, что при исследовании человеческого скелета он такой косточки не обнаружил.

Многие другие утверждения сочинения «О строении человеческого тела» тоже были признаны еретическими. С каждым днем обстановка вокруг ученого накалялась. Везалий пытался бороться, но в одиночку ему приходилось трудно, противники же сделали все, чтобы жизнь ученого стала невыносимой. К тому же его делом всерьез занялась Церковь, и Везалий понял, что надеяться ему не на что: в атмосфере травли и злобной клеветы над ним могут в любую минуту учинить расправу. Ему горько было расставаться с Падуей и университетом, не хотелось прерывать свои исследования, но другого выхода не было.

Как раз в это время Везалий получил приглашение от императора Карла V занять место придворного лекаря. Королевский двор, находившийся тогда в Брюсселе, мог бы стать для ученого надежным укрытием от преследований. Правда, там у него не будет кафедры, и он не сможет заниматься со студентами, да и должность для Везалия была совсем неподходящей: ведь он был ученым и исследователем, а теперь приходилось угождать своим именитым пациентам, угадывать их мысли и желания, участвовать во всех придворных церемониях… Со щемящей тоской вспоминал Везалий о благодатном времени, проведенном в Падуанском университете, однако и в Брюсселе он не прекращал работы. Все свободное время он посвящал своему трактату, вносил в него поправки и дополнения, уточнял то, что казалось ему не вполне убедительным. Великой радостью стало для него второе издание трактата «О строении человеческого тела».

Но наступило время, когда король Карл V отрекся от престола и удалился в монастырь, а на трон вступил его сын – Филипп II, который не любил ученого и открыто выражал ему свою неприязнь. Этим поспешили воспользоваться завистники и недруги придворного лекаря, Везалий почувствовал, что ему надо уезжать из Брюсселя. Он просил Филиппа II отпустить его в Италию, но своенравный император воспротивился. Сердце Везалия терзала такая нестерпимая тоска, что даже о любимой работе он не мог думать.

При короле Филиппе II суровые запреты Церкви анатомировать трупы вновь коснулись ученого. Нарушить их – значит вступить в открытый конфликт с Церковью, и Везалий с горечью писал: «Я не мог прикоснуться рукой даже к сухому черепу, и тем менее возможности я имел производить вскрытия». Он старался не давать ни малейшего повода для обвинений, но враги давно искали предлог, чтобы свести с ученым счеты. И вновь полились на Везалия потоки клеветы, а в довершение всего ему предъявили обвинение в том, что он анатомировал живого человека. Приговор Церкви гласил: «Придворный медик Андрей Везалий должен во искупление грехов своих отправиться на поклонение в святые места к Гробу Господню». Ранним утром на корабле, отплывавшем из Венеции, ученый отправился в путь…

В один из октябрьских дней 1564 года на острове Занте, омываемом Ионическим морем, в маленьком домике, окруженном зарослями маквиса, умирал великий Андрей Везалий. Современники называли его «гением природы» и «славой врачебного искусства», поэты посвящали ему стихи, его имя называли в ряду величайших ученых мира. А он умирал вдалеке от родины и от семьи – одинокий и затравленный, словно преследуемый зверь… За столетия заросла травой могила великого человека, и воды смыли надпись на каменной плите. Но сохранились поэтические строки, посвященные ученому, которого называли «несравненным».

Подозрительность – наследственная черта всех членов семьи Ваза – у Эрика XIV превратилась в настоящую манию преследования, и старые конфликты между королевской властью и аристократией в его царствование превратились в кровавую драму. При нем, специально для защиты интересов центральной власти, был создан высший королевский суд, который беспощадно действовал против всех, кого король считал недостаточно надежным. Давно уже тревожили Эрика XIV влияние и заслуги семьи Стуре – одной из благороднейших в Швеции. После поражения на реке Свартераа король приказал Нильсу Стуре разрушить в Вестготланде дома чиновников, которых он подозревал в тайных сношениях с неприятелем. По мнению Н. Стуре, приказ короля был несправедлив, и он не исполнил его. В наказание Эрик XIV повелел посадить его на старую, худую клячу и в таком виде провезти по улицам Стокгольма. Впоследствии король старался загладить это оскорбление, осыпал Н. Стуре почестями и поручил ему посольство в Лотарингию, но окончательно вражда не исчезла.

Подобные действия вызывали жгучую ненависть у многих аристократов, и Эрик XIV находился в постоянном страхе, ожидая мести со стороны обиженных им дворян. По ложным обвинениям в заговоре Н. Стуре и все члены его древнего рода весной 1567 года были брошены в тюрьму, хотя неизвестно – существовал ли такой заговор на самом деле. В тюрьму пришел король и стал упрекать Н. Стуре в мнимых умыслах, а потом вонзил в его грудь кинжал, который тот извлек из раны, поцеловал и возвратил королю. Ничуть не тронутый величием этого поступка, король приказал немедленно казнить других заключенных.

После убийства Стуре у короля не было ни одной спокойной минуты, но со временем он вновь обрел душевное спокойствие и примирился с дворянством, но возникшую вражду уже трудно было искоренить. Она еще больше усилилась, когда Эрик XIV узаконил свою многолетнюю связь с Катрин Монс – дочерью простого крестьянина, от которой у него родились сын и дочь.

Во время душевного заболевания короля его брат Юхан был освобожден из тюрьмы, и в 1568 году он вместе с герцогом Карлом встал во главе дворянского мятежа – в самый разгар войны с Данией. Датский король Фредерик II, воспользовавшись гражданской войной в Швеции, занял шведскую крепость Эльфсборг, отрезав тем самым выход Швеции к Северному морю. Стране угрожала блокада, к тому же враждующие войска опустошали район военных действий, что вызвало озлобление местного населения по обе стороны границы. Шведская армия хорошо показала себя в боях, одержав не одну блестящую победу; сам Эрик XIV оказался талантливым полководцем, но война закончилась в пользу Дании, так как в Швеции вновь вспыхнули междоусобицы.

В 1568 году в стране началось восстание, и, осадив Стокгольм, Юхан и Карл послали Эрику XIV свои условия. Они требовали, чтобы он от своего имени и от имени наследников отказался навсегда от короны, довольствовался бы назначенным ему содержанием и за это отрешение от престола никогда и никому бы не мстил. От Эрика XIV требовали, чтобы он сдал Стокгольмский замок со всеми пушками, порохом, золотыми и серебряными предметами, посудой и мебелью во всех комнатах. Все письменные акты и грамоты, касающиеся осуждения герцогов, король должен был признать ложными. В случае принятия таких условий братья обещали дать Эрику XIV шестую часть от всего золота и серебра, от вещей драгоценных, а также остров Аланд вместе с Борговской землей в Финляндии – без податей и конной службы, но с условием повиновения Швеции.

Однако Эрик XIV не хотел подписывать этих условий, и тогда его свергли с престола и заключили в крепость Грипсхольм, где в свое время сидел его брат Юхан. Короля отвели сначала в его собственную комнату, но потом перевели в другую – с железной решеткой, где его охраняли самые злейшие его враги. Отсюда Эрик XIV посылал много писем своему брату и его супруге, прося о милосердии. В одном из них он писал, что «не ропщет, что жизнь, которую ему должно было сохранить среди столь многих опасностей, предоставлена ему для бедствия и поругания», что брат его, хотя сам много пострадал во время своего заключения, хочет теперь воздать злом за зло… В другом письме король жаловался, что «единственный служитель его, врач Бенгт, а равно и повар его, у него отняты», отчего он с женою и детьми должен терпеть голод и бедствие…

В своих письмах Эрик XIV никогда не называл брата Юхана королем, присваивая ему только титул наследного принца и государственного правителя. В письме к невестке просил ее ходатайствовать о них перед супругом и притом не забывать, сколь непостоянно счастье и как часто короны сменяются на узы. Однако все эти послания не изменили участи Эрика XIV, и в середине января 1569 года государственные чиновники начали решать дело о положении несчастного короля. Его привели в замковую церковь и предъявили обвинения, но Эрик XIV сам выступал в свою защиту, всю вину возложив на дворянство. На суде не приняли во внимание, что порой король был не в своем рассудке, а также и то, что сами чиновники прежде одобряли его в тех пунктах, в которых сейчас обвиняли. Короля посадили в мрачную темницу, где он днем и ночью сносил голод и холод, смрад и беспокойство, оскорбления и ругательства. Один из стражников даже прострелил ему руку и, не перевязав, надолго оставил его лежать в крови. В одной из жалоб брату Юхану король писал о том, что «сколь бесчестно поступали с ним двадцать две недели, и он не может подумать, чтобы жестокости сии чинились по повелению брата: ни един день не проходит без нового унижения. Его лишили Божьего слова, и он в двенадцать воскресных дней никакой проповеди не слышал, так как Библию у него отняли с прочими вещами. И хотя бы он и был виновен во всем, что на него возложили, однако ж королевское тело его довольно уж за то наказано».

Жалобы, однако, никаких положительных последствий для Эрика XIV не возымели, и он опять помешался в рассудке. Между тем в Стокгольме некоторые решили воспользоваться предпринятым Юханом путешествием по стране, чтобы освободить короля из темницы и снова возвести на престол. Узнав об этом, Эрик XIV сразу же сочинил манифест, в котором «благодарил верных своих подданных за их благоволение, обещался щедро наградить их, а прежним своим противникам не мстить за вражду, ежели они теперь помогут ему». Но заговор этот был открыт: некоторых участников его осудили на смертную казнь, а короля c супругой и детьми перевели в крепость Або, где держали под очень строгой охраной. 13 сентября на заседании сейма решался даже такой вопрос: «Не следует ли лишить короля жизни, если еще будет предпринята попытка его освобождения?» Многие голоса одобрили это предложение, но государственный совет отверг его.

В июле 1571 года Эрика XIV перевели из Або на остров Аланд, а осенью снова в Грипсхольм. Супруга Эрика XIV была вместе с ним и старалась облегчить страдания мужа. В 1573 году короля перевели в Вестерос, куда бывшая королева хоть и могла следовать, но не всегда могла жить вместе с мужем. В одном из писем Эрик XIV жалуется супруге на свое жестокое заключение: «Боже избавь, чтобы с тобою и детьми так поступали. Мы теперь худо содержимся и друг с другом разлучены… Хотя я и знаю всю твою честность и добросердечие, однако же прошу не предаваться запрещенной любви… Бог ведает, сколь я люблю моих детей, как законных, так и побочных, и я буду любить тебя, любезнейшая королева Екатерина, доколь ты соблюдать станешь то, что мне обещала».

Осенью короля перевели в крепость Эрбигус, но ни одна тюрьма не казалась занявшему престол Юхану достаточно крепкой. Советники стали убеждать его пожертвовать братом для спокойствия государства, и духовникам было поручено подготовить несчастного короля к смерти. В 1577 году Эрику XIV, которому было тогда 44 года, поднесли яд в супе, а в народе распространили слух, что он умер естественной смертью.

В 1958 году, через 381 год после смерти короля, версию об отравлении взялся проверить Стокгольмский королевский институт технологии. Могила Эрика XIV была вскрыта, для анализа взяли восемь проб от останков короля. После облучения их в реакторе ученые определили, что ртути в останках шведского короля содержалось немного, а вот концентрации мышьяка оказались очень высокими, причем больше всего его было обнаружено в легочных тканях. По этим данным шведские ученые заключили, что с течением времени некоторое его количество даже перешло на одежду усопшего. Так, почти через 400 лет после смерти Эрика XIV, было точно установлено, что короля отравили…

В 16 лет Мария Стюарт была замужем за сыном французского короля Франциском II, которому в то время было 14 лет. Французский король провозгласил ее королевой Соединенного королевства Англии, Ирландии и Шотландии. Но в Лондоне этому не придали значения, ведь речь шла об очень юной особе, которая всегда поступала так, как повелевал ее муж Франциск II, сам к тому времени едва достигший совершеннолетия. К тому же после смерти отца он занимал французский трон недолгое время и скончался в 1560 году. Через полгода после его смерти умерла мать Марии Стюарт, и ей предстояло выбрать – оставаться во Франции или вернуться в Шотландию? И она решила вернуться…

Первое испытание для Марии Стюарт началось еще во время сборов. Английская королева Елизавета I, дочь Анны Болейн, разрешала ей проехать через Англию, но при условии, если та одобрит Эдинбургский договор о мире между их государствами. Договор этот предусматривал прекращение военного союза между Шотландией и Францией, и Мария Стюарт сочла такое требование неприемлемым для себя. Тогда ей сообщили, что на море английская сторона не гарантирует ей безопасности, но угроза эта не подействовала. В середине августа 1561 года, несмотря на разбушевавшееся море, Мария Стюарт отплыла из Франции. Еще в порту на ее глазах пошел ко дну баркас с людьми, и многие восприняли это как дурное предзнаменование. Представляли опасность и корабли, которые послала Елизавета I, чтобы захватить шотландскую королеву, но та благополучно добралась до берегов Шотландии. Родина показалась ей бедной, жители были совершенно чужды той образованности, которой гордилась Франция, положение дел в государстве тоже было неблагополучным. Центральная власть была слаба, а предводители кланов имели под своим началом множество вассалов и часто враждовали между собой по личным, семейным и религиозным поводам.

Неопытная юная королева была не подготовлена к управлению государственными делами. Да, она отличалась живостью ума и находчивостью, но не имела возможности разобраться в политической ситуации. И теперь 18-летней королеве приходилось считаться и с беспокойным нравом своих лордов, и с фанатизмом протестантских пастырей, и с политикой иностранных государств. Мария Стюарт столкнулась и с пламенным проповедником Д. Ноксом, который хулил и проклинал ее. Сама она была католичкой, и ей не без труда удалось отстоять в протестантской стране право иметь своего священника и молиться по-своему. Но, учитывая влияние протестантов в Шотландии, она пошла им навстречу, часто встречалась и беседовала и с проповедником Д. Ноксом. Умерить его враждебность ей не удалось. Неудачей закончилась и попытка договориться с Елизаветой I о престолонаследии в Англии.

Английская королева решила найти для молодой, красивой и приветливой Марии Стюарт такого жениха и мужа, который мог бы стать лучшим залогом добрых отношений между Англией и Шотландией. Таким женихом стал Роберт Дедлей: Елизавета I обещала только в этом случае брака с ним признать права Марии Стюарт на английский престол. Однако английская королева предложила эту кандидатуру лишь затем, чтобы прекратить домогательства других претендентов на руку Марии Стюарт, которой добивались сын испанского короля Дон-Карлос, австрийский эрцгерцог, короли датский, шведский и другие. На самом же деле Елизавета I ни за что не захотела бы расстаться с Р. Дедлеем «ввиду той привязанности, которая их соединяет и делает неразлучными». Сама Мария Стюарт остановила свое внимание на Генри Дарнли, и этот выбор был наименее желательным для английской королевы. Молодой, красивый человек был внуком Маргарет Тюдор и занимал в престолонаследии место сразу же за самой Елизаветой I; ударом для нее стало и известие о рождении у Марии Стюарт в июне 1566 года сына Якова.

Но жизни самой шотландской королевы завидовать не приходилось: муж ее оказался тщеславным и ограниченным человеком, к тому же пьяницей. Генри Дарнли вел разгульную и беспорядочную жизнь, однако хотел участвовать в государственных делах и был очень недоволен тем, что Мария Стюарт отказывалась его короновать. И тогда он примкнул к заговору шотландских лордов, которые были недовольны королевой, хотели устранить ее и отправить в пожизненное заточение. А за Генри Дарнли лорды обещали сохранить наследственную королевскую власть и предоставить ему право управлять государством.

Заговор был приведен в исполнение, и Мария Стюарт оказалась пленницей в руках заговорщиков. Больная и потрясенная всем произошедшим, она впала в отчаяние. Но Дарнли вскоре разочаровался в своих ожиданиях, так как лорды и не думали выполнять свои обещания. Он понял, что устранив королеву, они потом устранят и его. И провинившийся муж бросился к Марии Стюарт с раскаянием и признанием своей вины. Королева примирилась с ним, и вместе они обдумали план избавления. Дарнли убедил мятежных лордов, что хотя бы на время нужно снять стражу, так как королева больна, а кроме того, необходимо показать народу, что она – не пленница… Лорды на ночь сняли стражу, и, воспользовавшись этим, Мария Стюарт с мужем бежала в Дунбар.

После такого коварства Дарнли заговорщикам ничего не оставалось делать, как бежать самим. Но у них в руках остался документ, подписанный Дарнли, из которого было видно, что он являлся чуть ли не главным участником заговора и покушался на жизнь Марии Стюарт. Документ подавил королеву: значит, все клятвы Дарнли в своей невиновности оказались ложью. После этого его совершенно отстранили от государственных дел, чего он не мог простить королеве. Дарнли оставил двор и уехал в Глазго к отцу, но там заболел оспой. Мария Стюарт прислала ему своего врача, а потом поехала сама: ухаживала за больным и отвезла его в загородный дом под Эдинбургом. В ночь с 9 на 10 февраля 1567 года этот дом взлетел на воздух, и во время взрыва Дарнли погиб.

Вскоре после его гибели стали распространяться слухи, что убийцей является Д. Босуэлл, под командованием которого королевские силы в свое время подавили восстание протестантов, неудовлетворенных сделанными Марией Стюарт уступками. После брака с ним все шотландцы – без различия вероисповеданий – были потрясены, и мало кто сомневался, что новым мужем их королевы стал человек, убивший ее прежнего мужа. Волна народных возмущений породила у противников Марии Стюарт надежду на захват власти, и лорды выступили с оружием против королевы, запятнавшей себя кровью. Д. Босуэлл стал спешно собирать силы, чтобы удержать Марию Стюарт на троне, но преимущество было не на их стороне. Противники предложили королеве сдаться, пообещав ей и ее сторонникам свободный проезд – куда они пожелают. Сопротивление было бесполезным, и Д. Босуэлл уговорил Марию Стюарт сдаться.

В Эдинбурге королеву поместили не во дворце, а в помещении, где для нее даже не было зеркал. В спальне постоянно находилась стража, отказывавшаяся выходить даже при переодевании королевы. В одно раннее утро Мария Стюарт распахнула окно и стала кричать, что ее обманули и она является пленницей. Собравшаяся толпа увидела королеву в ужасном виде: едва наброшенное платье обнажило грудь, волосы растрепались, а лицо было посеревшим. Через два дня ее под охраной доставили в замок-крепость, который располагался на острове Лохлевен, а 20 июня у слуги Д. Босуэлла был изъят ларец с письмами Марии Стюарт, в которых указывалось на ее причастность к убийству Дарнли. Правда, говорилось об этом только намеками, а вот факт любовной связи королевы с Д. Босуэллом еще до венчания сомнению не подлежал. Заполучив компрометирующие документы, правители Шотландии вынудили Марию Стюарт отречься от престола в пользу малолетнего сына.

Остров Лохлевен располагался посреди озера, что затрудняло задуманное Марией Стюарт бегство. Первая попытка побега не удалась: королева успела только выйти из замка, переодевшись в платье прачки, и сесть в лодку, которая должна была перевезти на другой берег. Но лодочник, заметив ее прекрасную белую руку, совсем не похожую на руку прачки, обо всем догадался и, несмотря на просьбы и мольбы, опять доставил Марию Стюарт в замок. После неудавшегося побега королеву стали стеречь еще крепче, и она уже перестала надеяться на освобождение. Заключение Марии Стюарт на острове Лохлевен длилось 11 месяцев, а потом ей помог бежать Д. Дуглас, один из ее надзирателей. На этот раз королева благополучно добралась до противоположного берега. Там ее ожидали лошади, на которых она проскакала верхом более 50 миль, пока не добралась до замка одного из Гамильтонов.

В Шотландии опять появились две силы: регент Морей и Мария Стюарт, объявившая свое отречение от престола недействительным, так как ее силой вынудили к этому. Но она торопилась и не могла ждать, пока соберутся все силы, и потому ее небольшое войско в мае 1568 года в окрестностях Глазго потерпело поражение. При одной только мысли, что она снова окажется в руках врагов, Марию Стюарт охватил ужас, и она двинулась на юг Шотландии, а оттуда в Англию, хотя окружающие и отговаривали ее от этого. Но королева не поверила их доводам, ведь последние письма Елизаветы I к ней дышали таким участием и такой искренней дружбой.

В Англии шотландской королеве предоставили резиденцию в замке Болтон, располагавшемся неподалеку от границы с Шотландией. Условия содержания Марии Стюарт были здесь приличными, но «свободой» назвать это было никак нельзя. Для Англии было очень опасно выпускать Марию Стюарт из рук, но и держать ее в стране тоже было опасно. Во-первых, освобождения шотландской королевы требовали Франция и Испания, хотя и не очень настойчиво, чем и воспользовалась английская королева. В самой Англии в то время число католиков было очень велико, права Марии Стюарт на английский трон были им известны, поэтому они надеялись на реставрацию в стране католицизма. В силу этих обстоятельств в Англии стали организовываться заговоры для освобождения шотландской королевы. Чтобы избежать опасностей, которые возникли из-за пребывания в стране Марии Стюарт, лучше всего было бы вообще устранить ее.

И английское правительство стало откровенно третировать Марию Стюарт как пленницу, которая, кроме враждебного к себе отношения, ничего более не заслуживает. После каждого неудавшегося заговора заключение ее становилось все ужаснее. Свиту шотландской королевы ограничили всего до нескольких слуг; Марию Стюарт переводили из одного замка в другой в глубь Англии, и с каждым разом помещение ее становилось все теснее и теснее. Королеве приходилось довольствоваться двумя, а то и одной комнатой, окна которой всегда были забраны решетками. Связи ее с друзьями затруднялись, а потом Мария Стюарт и вовсе лишилась возможности вести переписку. У нее отняли лошадей, и она могла совершать прогулки только пешком, причем в сопровождении 20 вооруженных солдат. Прогуливаться под такой охраной Мария Стюарт не хотела и потому почти все время оставалась в комнате. От сырости помещений, в которых приходилось сидеть, у нее развился ревматизм, не говоря уже о нравственных страданиях: сожаление о минувшем, безнадежность будущего, одиночество, опасения за свою жизнь, которая могла прекратиться каждую ночь от рук подосланного убийцы… От энергичной, гордой и смелой Марии Стюарт, полной королевского достоинства, за годы заключения осталась одна тень. В письмах ее к Елизавете I уже отсутствует тема независимости Шотландии и прав на английский престол; в них звучит мольба несчастной женщины, которая далека от всяких притязаний и уже не помышляет о восстановлении своей власти и возвращении в Шотландию. Да и что ей там делать и что искать, если родной сын оставался равнодушен к ее судьбе? И она просит только одного: чтобы ей разрешили уехать во Францию, где бы она могла жить как частное лицо.

Конец долголетнему заключению Марии Стюарт положил «заговор Бабингтона», целью которого, как и в других случаях, было ее освобождение. Но этот заговор был сфабрикован: начальник стражи Чартлей получил приказ смотреть сквозь пальцы на «тайные» сношения Марии Стюарт с заговорщиками. Она установила связь с Бабингтоном, писала ему письма, передавая их через молочника, которого в письмах называла «честным человеком», а на самом деле он был правительственным агентом. В первом письме Марии Стюарт к Бабингтону не заключалось ничего особенного, но во втором письме она входила в рассмотрение плана своего освобождения из тюрьмы, убийства английской королевы и давала понять Бабингтону, что согласна с этим планом. Когда заговор достаточно созрел и Мария Стюарт уже настолько была впутана в него, что ее можно было «уличать», английское правительство приказало арестовать Бабингтона и других заговорщиков. Так надежда на освобождение еще раз обманула шотландскую королеву…

Марию Стюарт отвезли в замок Фотерингай, куда отправились и английские лорды, назначенные для суда над ней. Мария Стюарт протестовала, отрицая право королевы Англии судить ее – королеву Шотландии. Потом она согласилась отвечать на вопросы лордов, но не потому, что признавала их судьями, а потому – что не хотела, чтобы ее молчание приняли за признание справедливости обвинения. Да, она хотела освободиться из заключения, но решительно отвергала приписываемое ей обвинение в желании убить английскую королеву. Однако английские лорды прибыли в Фотерингай не судить, а совершить «юридическое убийство», и они приговорили Марию Стюарт к смертной казни.

Приговор подлежал утверждению английской королевы, но Елизавета I долго колебалась, прежде чем поднять руку на царственную голову Марии Стюарт, так как видела в этом посягательство на сам принцип королевской власти. Но все же она сдалась на уговоры своих министров и подписала смертный приговор Марии Стюарт, но не дала приказа приложить к нему большую государственную печать, которая имела большее значение, чем королевская подпись. Лорд Сесиль понял, что королева не хочет брать на себя ответственность за казнь шотландской королевы, и решился сам приложить печать, не дожидаясь королевского повеления. Когда Марии Стюарт объявили утвержденный приговор, он не произвел на нее особого впечатления: она ожидала его, к тому же после 20-летних страданий смерть представлялась ей освобождением. Сон не шел к ней, и до двух часов ночи королева занималась распределением своих вещей. Из темноты доносился стук молотков: это строили эшафот. Мария Стюарт бодрствовала в постели, и одетые в траур слуги видели иногда на ее лице печальную улыбку.

В шесть часов утра королева поднялась. Было еще темно, лишь на горизонте занималась полоска света, и Марии Стюарт казалось, что это добрый знак… Но после 8 часов утра к ней постучали и повели в зал. Через открытые двери она увидела стоявших под сводами замка жителей окрестных селений: их было около 300 человек. Осужденная королева появилась с молитвенником и четками в руках; одета она была во все черное, на шее – ожерелье с восковой ладанкой, на которой был изображен ягненок. Это была реликвия, освященная римским папой. Королеву привели в зал, где был устроен эшафот, но ее слуг туда пропускать не хотели, опасаясь, что они будут сильно рыдать. Однако Мария Стюарт упросила, чтобы некоторых из них пропустили, пообещав от их имени, что они будут тверды.

Спокойствие изменило королеве, когда священник предложил ей совершить службу по англиканскому обряду. Она энергично запротестовала, но ее не слушали. Духовник опустился на колени на ступенях эшафота и начал службу; Мария Стюарт отвернулась от него и произнесла молитву сначала на латинском, а потом на английском языке. Она молилась за процветание католической церкви, за здравие своего сына и за английскую королеву-грешницу, чтобы та искупила свою вину. Уже стоя на эшафоте, она еще раз поклялась, что никогда не имела умысла на жизнь Елизаветы I и никому не давала на то своего согласия. С повязкой на глазах королева кладет подбородок на деревянную плаху и придерживает ее руками. Если бы палачи не отвели в сторону ее руки, они тоже бы оказались под топором. Первый удар палача приходится по голове; второй удар падает на шею, но тонкая жилка продолжает еще вибрировать, потом и ее рассекают… Однако губы королевы еще продолжают двигаться, и проходит несколько мгновений, пока они не замирают окончательно. В этот момент от сочащейся кровью головы отделяется парик, и голова с седыми волосами падает на эшафот.

Но и это был еще не конец. Из-под юбки шотландской королевы выполз маленький пудель и кинулся к голове своей хозяйки. Собаку гонят, и она, жалобно скуля, замирает у трупа. Тело Марии Стюарт завернули в грубую ткань, которая служила покрывалом для бильярдного стола, и оставили лежать на каменном полу. Обагренную кровью плаху, одежду и четки казненной королевы сожгли. К вечеру того же дня из ее тела удалили сердце, и шериф графства закопал его в известном лишь ему одному месте, а забальзамированные останки Марии Стюарт поместили в свинцовый гроб…

На Средиземном море тогда шла неутомимая борьба с могущественной Турцией, ее султан грозил всему христианскому миру, и жители средиземноморских городов дня не могли прожить спокойно. Борьба была беспощадная, отчаянная и вместе с тем героическая. Обе стороны – христиане и мусульмане – совершали чудеса храбрости; это был грозный поединок лицом к лицу, и не было юноши, который бы не мечтал о славе именно в этих сражениях.

В битве при Лепанто, которая длилась все утро 15 сентября 1571 года, Сервантес, попавший в самое горячее место сражения, получил четыре раны, пуля раздробила ему левую руку. Турки в этом сражении потерпели поражение, и 15 000 невольников-христиан были освобождены с турецких кораблей. Но 26 сентября корабль «Эль Соль» («Солнце»), на котором Сервантес с братом возвращались домой, был окружен алжирскими пиратами. Испанцы несколько часов яростно сопротивлялись, и многие из них погибли, а оставшихся в живых пираты связали и отвели на свои галеры. Так начался алжирский плен Сервантеса и его брата Родриго.

Прибыв в порт Алжир, корсары начали делить добычу. Пленников разделили на две группы: одних сохраняли для выкупа, другие предназначались для работы. Ожидающие выкупа не работали, однако порой их держали строже остальных. Сервантес достался свирепому албанцу, носившему арабское имя Дали-Мами, но большинству он был известен под кличкой Хромой. На его корабле были гребцы-рабы, которые не имели цены и потому были обречены сидеть здесь до самой смерти. Некоторые из них были без ушей, другие без глаза – следы минутного раздражения Дали-Мами. Рассказывали, что однажды он приказал отрубить одному из нерасторопных гребцов руку и этой рукой избить всю команду…

При Сервантесе были хвалебные письма от своих начальников, в том числе и от принца Хуана, в которых говорилось о храбрости и мужестве изувеченного рыцаря и призывалась на него особая милость короля. Пираты тотчас вообразили, что им попался очень важный пленник, за которого можно получить большой выкуп. А значит, его следует держать покрепче и построже.

Сойдя на африканский берег, Сервантес увидел совершенно новую для себя картину. В Алжире, который был гнездом пиратов и корсаров, в то время царило настоящее вавилонское столпотворение. Здесь можно было встретить представителей всех европейских и азиатских народов, и все они говорили на удивительном наречии, составленном из смеси разных языков. Это пестрое смешение рас и национальностей поразило и оглушило Сервантеса. В невообразимой сутолоке толпились арабы, греки, турки, евреи; среди иноверцев суетились христиане-рабы, служившие садовниками, ремесленниками, гребцами… Привезенные с разных концов света товары или тут же продавались, или обменивались на местные. Между купцами сновали покупатели, на пристани в невообразимом шуме и хаосе толпились алькады, свирепые военачальники и янычары. У самого моря строились, оснащались и снаряжались галиоты – и все это делалось руками рабов-христиан.

Легко и весело жилось в разбойничьем городе Алжире, где всегда можно было увидеть массу интересного: шествие дея и его телохранителей, парад янычар под рев труб и дудок, ежедневные бичевания перед замком, едва над Большой мечетью взовьется белый флаг, возвещающий полдень. Для жителей Алжира праздником было и прибытие кораблей с добычей. Никогда не пустовал Бадистан – рынок рабов, находившийся у самого моря, возле Большой мечети. Так жил жестокий и сумасбродный город, в который был занесен испанский идальго Мигель Сервантес де Сааведра – верующий человек, полный отваги, фантазии и сострадания. Тяжелые мысли овладели Сервантесом, когда он оглядел этот берег, где еще не так давно – в царствование короля Фердинанда Католического – развевалось кастильское знамя. Ему вспомнилась экспедиция короля Карла V, который мечтал основать на африканском берегу свой военный пост.

Сервантес был непродажным, поэтому его отвели в сторону, а потом вместе с тремя другими пленниками – в тюрьму. Он вступил в большое сводчатое и полутемное помещение, в котором пахло сыростью и гнилью. Так как за него надеялись получить большой выкуп, его содержали строго – в цепях и с большим кольцом на шее, чтобы усилить в нем стремление к свободе и сделать его более сговорчивым при обсуждении размера выкупа. Сервантесу даже разрешили развлекаться в Алжире, и он мог целыми днями бродить по городу, позванивая цепью на ноге и разглядывая окружающее. Через неделю он уже освоился со всеми закоулками города, а потом нашелся для него и заработок. Стольким невольникам нужно было отправить на родину письма с просьбой о выкупе, а писать умели немногие. Существовали, правда, специальные писцы, но они плохо владели даром слова, письма у них получались холодные и сухие, к тому же за свои услуги они брали дорого. Сервантес же требовал от просителей, чтобы они рассказали ему о тех родственниках и далеких друзьях, кому отправлялись письма. Его обступали судьбы многих людей, и потому под быстрым пером каждое их слово, каждая жалоба оживали. Он писал к андалузским крестьянам, рыбакам с Майорки, итальянским горожанам, богатым покровителям в канцелярии и монастыри…

Сервантес был суров к себе, но мучительно чувствовал чужие страдания. А кругом творились ужасные вещи, людей ежедневно сжигали на кострах, колесовали, вешали, четвертовали, раздирали на части, привязывая к лошадям. За несколько украденных грошей голодным и нищим людям отрубали руку. Казни, увечья, пытки были для алжирского дея повседневной забавой, вопли замученных – привычными звуками вроде ослиных криков или позвякивания колокольчиков водоносов. Стоило лишь пройти в полдень мимо Дженины, где обитал турецкий наместник, и можно было увидеть нагих, распростертых «преступников». Двое стражников держали наказываемого за ноги и за шею, двое других размеренно били его тяжелыми палками, выкрикивая число ударов…

Сам Сервантес ничего не делал для своего выкупа, да и кто бы мог его выкупить? Брат Родриго, попавший в дом к врачу-еврею, с каждым отплывавшим за море кораблем отправлял письма о несчастьях Мигеля. Родители и сестры Сервантеса продали все, что только можно было продать, и старательно копили деньги. Одна из сестер, монахиня, не щадя сил, обслуживала настоятельницу монастыря; другая отказалась от покупки новых платьев и украшений и старательно копила реалы, которые ей дарили кавалеры. Родственники Сервантеса подавали петиции, целыми днями просиживали в королевской канцелярии; они питались практически только луком и хлебом, но суммы, набиравшиеся с таким трудом, были очень ничтожными, а требовалось 2000 дукатов.

И тогда Сервантес решил бежать, что уже само по себе было величайшим преступлением. «Товар хочет быть свободным»? В этих случаях жадность и жестокость объединялись, и зверски каралась даже сама попытка побега. Стенные крючья за воротами тюрем были постоянно «украшены» головами христиан, и у алжирских коршунов всегда была сытая трапеза.

Первая попытка побега закончилась для Сервантеса и его товарищей неудачно, так как нанятый проводник покинул беглецов уже через несколько дней. Им пришлось возвратиться в Алжир, где они поплатились за свою дерзостную попытку новыми цепями и карцером. Не увенчалась успехом и вторая попытка побега, и Сервантеса по приказу Гасана-паши доставили к нему во дворец. Ожидая мучительной казни, Сервантес взял всю вину за организацию побега на себя, но жестокий Гасан-паша распорядился посадить пленника в дворцовую тюрьму, заковать в цепи и держать в полном одиночестве.

Из тюрьмы он вышел через семь месяцев, и жизнь его в последующие годы была весьма своеобразной. Достойный смерти в глазах алжирских правителей, Сервантес тем не менее оставался жить, и даже ни один волосок не упал с его головы. Он по-прежнему жил в тюрьме, но мог подолгу пропадать и ночевать где угодно, хоть под звездами, так что при возвращении стража встречала его как докучливого знакомца. Его знали в городе все, и о нем говорили многое: например, что ужасный Гасан-паша питал к нему мрачную привязанность и потому щадил его. И это было до того удивительно, что многие шептали о колдовстве.

В сентябре 1579 года у Сервантеса был готов новый план: в осуществлении его должны были принять участие два валенсийских купца, проживавших в Алжире. Они согласились приобрести фелюгу, на которой в Испанию собирались отплыть 69 пленников во главе с Сервантесом и неким лиценциатом Хироном. Но от доминиканского монаха Хуана Бланко де Паса о плане узнал Гасан-паша, и Сервантес скрылся в доме испанца Диего Кастельяно. Через уличных глашатаев было объявлено о его розыске. Не желая, чтобы пострадали другие участники заговора, Сервантес сам явился во дворец наместника. Допрошенный с веревкой на шее и со связанными руками, он отказался назвать имена своих товарищей, кроме четырех, которые были уже в безопасности. Сервантеса снова заключили в дворцовую тюрьму, заковав в цепи. Он был прикован у самого входа в большой двор, но длинная тонкая цепь давала ему возможность прохаживаться: эта цепь была специально изготовлена для Сервантеса, и была она серебряной.

Многие исследователи жизни и творчества Сервантеса пытались разгадать причину хорошего отношения Гасана-паши к своему узнику. Может быть, правитель Алжира видел в Сервантесе своего рода талисман? Слуга передавал слова, которые однажды вырвались у паши за столом: «Не погибнет город Алжир, корабли его, рабы и добро, пока будет во дворце однорукий». Гасан-паша держал при себе Сервантеса как держат благородного неукротимого зверя. «Мой знаменитый леопард», – говорил он гостям, подводя их к нише, где сидел и писал Сервантес, потому что паша разрешил ему заниматься всем, чем тот захочет. Кроме того, его два раза в день спускали с цепи и позволяли вдоволь плескаться в одном из колодцев. Через каждые две недели приходил цирюльник и подстригал «леопарду» бороду.

А Сервантес сидел в своей нише, и перед глазами его проходила вся жизнь Дженины. Он изучал пестрые церемониалы разбойничьего двора, затейливое смешение западного с восточным, видел суд и расправу, видел, как людей обезглавливали, вешали, сажали на кол, а потом отмывали кровь с каменных плит, по которым в вечерней прохладе прогуливался паша. Узник знал о таких делах государства, о которых, пожалуй, не знал никто.

Но наступил день, когда Сервантеса выкупили за 500 эскудо. И вот он свободен! Однако, прежде чем отплыть на родину, ему пришлось «оправдываться», ведь выкупленный доминиканский монах Хуан Бланко де Пас, опасаясь разоблачения своего предательства, стал писать на Сервантеса ядовитые доносы. Он приписывал ему осмеяние христианской веры, приверженность к исламу, продажность, развращенность и всякие беспутства… И вместо того, чтобы радостно устремиться на родину, Сервантесу пришлось еще много недель топтать знакомые мостовые, вымаливать свидетельские показания, обстоятельно доказывать свое смирение: что он – не еретик, не тайный мусульманин, не лжец, не развратник, а верный и добронравный сын Католической церкви.

Он покинул Алжир 24 октября 1580 года. Впоследствии в «Великодушном поклоннике» Сервантес писал: «На следующий день они увидели перед собой желанную и горячо любимую родину. Веселье снова заиграло в их сердцах; новое, неиспытанное блаженство потрясло их души, ибо выйти после долгого плена живым и здоровым на берег своего отечества – одна из самых больших радостей нашей жизни». Этому вторит в «Дон Кихоте» и пленный капитан: «Нет на свете большей радости, нежели радость вновь обретенной свободы!»

«Земляные тюрьмы» Соловецкого монастыря располагались под северо-западной угловой башней, которая называлась «корожнею». Такие же тюрьмы находились и под крыльцом Успенской церкви, и в Головленской башне. Сюда узников тоже почти всегда бросали навечно, часто скованных по рукам и ногам тяжелыми «железами», нередко без всякого суда. По сведениям монастырских грамот XVI–XVIII веков, давали им «токмо один хлеб и воду», и только через несколько лет заключения разрешалось кормить таких узников «противу одного монаха» (то есть давать пищу, которую получали монастырский инок и те богомольцы, «которые работали во славу Господню»).

Арестанты прошлых времен отправлялись на Соловки под строгой охраной. Конвойному давалась строгая инструкция, как ему следует обращаться в пути с узником, которого обычно сковывали по рукам и ногам. На ночь заключенных запирали в отдельную комнату, куда посторонних людей не допускали – разве что подать милостыню, но разговаривать с ними строго запрещалось. В монастыре арестанта вместе с сопроводительной грамотой сдавали настоятелю; все вещи и деньги узника, если они у него были, отбирались и сдавались на хранение казначею, который все имущество заключенных записывал в особую книгу. Когда арестанта заключали в каземат, к нему приходил настоятель монастыря (или духовник) узнать, что за человека им прислали, есть ли надежда на его исправление. Часто от этого визита и от того впечатления, какое узник произведет на монастырское начальство, во многом зависела его дальнейшая судьба: накрепко ли его запрут в каземат под самый строгий надзор или дадут некоторые послабления (разрешат прогулки, посещение других узников и т. д.). Если по инструкции присланный назначался «под присмотр», то к нему прикрепляли одного из монахов, который должен был наблюдать за его исправлением и за тем, чтобы «он утечки не учинил». Время от времени такого узника для увещевания посещало монастырское начальство: опираясь на Священное Писание, старались искоренить в нем ересь и доказать его заблуждения. Но порой эти меры не только не приводили заключенного к раскаянию, а наоборот – вызывали споры с его стороны. Тогда арестанта переводили в худший каземат, ухудшалась его пища, иногда его заковывали в кандалы или даже сажали на цепь.

Но арестанты были одиноки и потому подозрительны; свою веру считали единственной, способной привести к спасению души, а вера других была для них путем к погибели. Поэтому ссыльные разных религиозных толков враждовали между собой и проклинали друг друга. Осужденный церковным собором 1554 года за «ересь Башкина»[16] игумен Троицкого монастыря Артемий отвергал божество Иисуса Христа, церковные правила и обряды; хулил святых угодников, особенно Николая Чудотворца, не поклонялся святым иконам, называя их идолами. В число обвинений ему поставили и его поездку в немецкие земли, куда он отправился, чтобы найти такого человека, который мог бы «говорить с ним книгами о вере». На церковный собор игумен Артемий был приглашен как его член. Однако предупрежденный, что его подозревают в причастности к ереси, он предпочел скрыться из Москвы, что ему тоже поставили в вину. Однако потом игумен все-таки вынужден был явиться на заседание собора, где Башкин выдал всех своих единомышленников. Несмотря на слабые улики против игумена Артемия, его все же осудили и сослали на Соловки. «Пребывати же ему внутри монастыря с великою крепостию и множайшим хранением; заключену же ему быти в некоей келье молчательной, да яко тамо душевредный и богохульный недуг его от него ни на единого же не распространится; и да не беседует ни с кем – ни с церковными, ни с простыми того монастыря или иного монастыря.

Ежели через заповедание и запрещение наше к нему дерзнут или послание посылати, или беседовати, или учити, или инако како приобщатися, или явне, или тайне, такое убо вси».

Но несмотря на крепчайший надзор со стороны монастырского начальства, игумен Артемий так сумел повлиять на своего сторожа, что тот помог ему бежать. Узник пробрался в Литву, где, по сообщению князя А.М. Курбского, был ярым защитником православия, о чем и написал несколько книг.

В числе членов церковного собора, осудивших игумена Артемия, был и протопоп Благовещенской церкви Сильвестр[17], которому вскоре пришлось самому испытать опалу. В 1560 году он попал в немилость к Ивану Грозному и был сослан в Соловецкий монастырь. Письменных свидетельств о его заключении не имеется, но ученые предполагают, что строгость заточения со временем была для него смягчена, так как настоятель монастыря – игумен Филипп – был его хорошим знакомым.

В 1605 году на Соловки доставили Симеона Бекбулатовича – бывшего владыку Касимовского царства Саин-Булата, которое выделялось московскими князьями татарским «царям и царевичам», переходившим на русскую службу. Он изъявил желание принять православную веру и был крещен в присутствии Ивана Грозного. Такой поступок не остался без награды: царь дал ему титул «великий князь всея Руси», а в 1576 году он получил в удел Тверь. При царе Федоре Иоанновиче этот номинальный правитель всего Русского государства по проискам Бориса Годунова был лишен великого титула, ослеплен и сослан в Кушалинскую волость Тверской губернии. При самозванце Симеон Бекбулатович оказался в Москве, ратовал против Лжедмитрия, укорял его в принятии латинских обрядов и призывал русский народ крепко держаться православия. За это он был сослан на Соловки и насильственно пострижен в монахи под именем Степана. В период междуцарствия он писал князю Д. Пожарскому и другим боярам, прося освободить его от заточения. И просьбу его уважили: он был отправлен в Кирилловский монастырь, где «покоили его по монастырскому чину, как прочую братию».

В 1612 году на «самое тяжкое тюремное заключение» в Соловецкий монастырь был отправлен Петр Отяев – атаман разбойничьей шайки. В Смутное время он рыскал со своими удальцами по Московскому государству и разорял монастыри и храмы, держа в страхе беззащитный деревенский люд.

В 1652 году по повелению новгородского митрополита Никона (будущего патриарха) был вызван с Соловков старец Арсений – человек ученый и образованный – для исправления богослужебных книг. А потом он снова был отправлен в Соловецкий монастырь, но уже узником – по подозрению в неправославном образе мыслей. А набрался он этих мыслей будто бы в западных училищах и даже на время перешел в католичество, чтобы его допустили в эти училища.

Во второй половине XVII века на Соловки вообще ссылали многих людей, не признававших церковной реформы патриарха Никона и протестовавших против нее. Среди них был и князь Львов – начальник Московского печатного двора, однако в монастыре он больше занимался кутежами, чем боролся за старину. Увезли его с Соловков в 1666 году во время возмущения монахов, которые запротестовали сначала против церковной, а потом и государственной власти.

Усмирять монашествующую братию прислали воеводу Ивана Мещеринова, который обошелся с монахами, как варвар: все деревья вокруг монастыря были увешаны трупами. Войдя в монастырь победителем, он выгнал полуодетых черноризцев в январские морозы на море, и они там замерзли. В живых остались только немногие счастливцы, которые преподнесли суровому воеводе богатые дары, да он и сам стал брать себе монастырские сокровища.

В период возмущения монахов (1666–1667) ссыльных в Соловецкий монастырь не присылали, а потом вести о разграблении монастырского имущества дошли до Москвы, и из столицы для расследования дела прислали князя Волынского. Донос подтвердился, и воевода И. Мещеринов стал первым после восстания сосланным на Соловки. Однако на защиту его встал новгородский митрополит Варсонофий, в ведении которого состоял тогда Соловецкий монастырь. Он часто слал грамоты соловецкому архимандриту, прося оказать снисхождение воеводе, и его стараниями в 1680 году И. Мещеринов был освобожден.

В 1691 году в Соловецкий монастырь по указу Петра I был прислан для «содержания в земляной тюрьме вор и бунтовщик» Ивашка Салтыков. Один из караульщиков бросил ему палку, чтобы тот мог отбиваться от крыс, за что сам был нещадно бит плетьми.

Через год «за великие непристойные слова, вместо смертной казни», на такое содержание был отправлен на Соловецкие острова Мишка Амирев, и велено было «держать его в земляной тюрьме вместе с самозванцем Ивашкой Салтыковым. И быть ему в том монастыре неисходно до кончины живота его, из монастыря никуда его не отпускать, ни в какую отхожую службу не посылать и смотреть накрепко, чтобы он всегда на виду жил во всяком послушании и братии никакого ропота не чинил, никаких неприятных слов не говорил». Через год М. Амирева постригли в монахи под именем Моисея, и он сумел так подольститься к монахам, что его назначили распорядителем монастырских работ. Однако пробыл он в этой должности недолго: у него нашли какие-то «ябеднические письма», за что и отстранили от должности. И предупредили, что если он еще будет писать подобные послания, то его вновь посадят в тюрьму. Монах Моисей не стал дожидаться, когда угрозу приведут в исполнение, и в 1700 году «через воровскую стену» ушел из монастыря. Несмотря на грозные повеления Петра I о розыске, его так и не нашли.

В 1700 году по доносу одного певчего в Москве был арестован книгописец Григорий Талицкий. Под пыткой он признался, что составил письмо, в котором писал, что явился антихрист и настали последние времена. Писал он и другие послания против Петра I, призывал народ не признавать его за царя и ратовал за призвание на царство Михаила Черкасского, от которого всем будет добро. Под пытками он показал также, что о приходе антихриста беседовал и с тамбовским епископом Игнатием, который и велел ему обо всем этом записать в книгу. Епископа схватили, жестоко пытали, потом расстригли и сослали в Соловецкий монастырь, где он и пробыл до самой смерти.

В том же году и по тому же делу на Соловки отправили и духовника Петра I – «распятского попа Ивана Иванова». Но прислали его не в тюрьму, как епископа Игнатия, а просто повелели постричь в монахи. Постриженный под именем Иова, он своим подвижничеством и смирением приобрел доверие и уважение всей монашествующей братии и расположение самого настоятеля. Приехавший летом в монастырь Петр I уверился в его невиновности и звал вернуться в Москву на почетную должность. Но испытав все треволнения мирской жизни, старец отказался от царского приглашения и пожелал остаться в обители. Но потом и общественная монастырская жизнь перестала удовлетворять его, и он с благословения настоятеля удалился в лес Анзерского острова. Здесь на горе, которую старец Иов назвал Голгофой, он основал уединенный скит, в котором жил до 1720 года. Своим ученикам он оставил очень строгий устав жизни в скиту.

В 1708 году на Соловки были присланы люди, участвовавшие в борьбе между В.Л. Кочубеем (генеральным судьей Левобережной Украины) и гетманом И.С. Мазепой, стремившимся к независимости Украины. Это были поп Иван Святайло с сыном Иваном и иеромонах Никанор из Севского Спасского монастыря. Именно им старый В.Л. Кочубей поручил рассказать об измене гетмана царю Петру, а к доносу приложил «Думу», будто бы сочиненную старым гетманом. В этой «Думе» выражены размышления о господствующей между украинцами розни и призыв добывать свои права саблею. Но И.С. Мазепа, пользовавшийся тогда доверием царя, сумел оправдаться, и посланников В.Л. Кочубея отправили в ссылку. Когда Петр I убедился в измене гетмана, невиновных освободили.

В 1722 году по повелению Петра I был прислан в Соловецкий монастырь расстриженный иеромонах этого же самого монастыря Иван Буяновский. За произнесение «непристойных слов» его приказано было посадить в земляную яму «навечно, держать под крепким караулом до конца жизни неисходно, пищу ему давать хлеб и воду умеренно, и никого к нему не допускать, и разговоров с кем бы то ни было не чинить».

В «земляной тюрьме» И. Буяновский пробыл более 10 лет, а потом его перевели в монастырскую Салтыкову тюрьму, которая находилась рядом с пекарней, и тепло от нее шло в каземат арестанта. Здесь он сидел с монахами-греками, которым посоветовал объявить «слово и дело» и тем освободиться не только от тюрьмы, но и вообще от ссылки. Греческие монахи объявили «слово и дело», после чего в соборной церкви собралось все монастырское начальство, которое стало спрашивать у них, о чем они знают, откуда узнали и не научил ли кто-нибудь… На допросах монахи во всем признались, и тогда был вызван И. Буяновский, который признался, что это он подговорил невинных греков. А государственная важность состояла в том, что один пришлый монах ободрал с иконы драгоценные камни и отдал их архимандриту, за что тот отпустил его. Заявил он и о том, что в монастыре скрываются беглые солдаты, но эти показания, как потом выяснилось, оказались ложными. Но было и третье заявление И. Буяновского. «Когда на Дону была война с татарами, тогда враги взяли многих казаков в плен. А когда был заключен с татарами мир, то велено было пленных казаков отдать, но татары не захотели этого делать и будто бы дали П.М. Апраксину много денег, а пленных оставили у себя».

Это дело монастырское начальство само не могло разрешить, и потому решено было И. Буяновского отправить в Москву, даже не дожидаясь навигации. Сковав узника по рукам и ногам, 1 января 1725 года его снарядили в дальний путь, но в Преображенском приказе он не мог доказать о взятке П.М. Апраксину, поэтому был жестоко наказан и снова отправлен в соловецкий каземат. Ссыльный иеромонах попытался было и во второй раз объявить «слово и дело», но его заявление даже не приняли к сведению, и он просидел в тюрьме Соловецкого монастыря 26 лет.

Этот пример показывает, что заключение делалось до того невыносимым, что узники порой готовы были принять и плети, и другого рода наказания, лишь бы хоть на время вырваться из душного каземата и повидать живых людей. А услышав страшное «слово и дело», монастырское начальство тотчас начинало допросы, но узник объявлял, что сказать о деле может только перед царем. Делать нечего! Колодника заковывали в кандалы, давали ему провожатых и отправляли в Москву. Путь тогда до столицы был долог, и много удавалось повидать узнику и надышаться свежим воздухом, пока он доберется до места. А в Тайном приказе окажется, что все показания – какие-нибудь пустяки, бьют его плетьми и снова отправляют в тюрьму. С дорогами да допросами пройдет целый год – год почти вольной жизни, и узник был этим очень доволен.

В 1744 году в Соловецкий монастырь был заключен раскольник Афанасий Белокопытов с предписанием «содержать его под крепким караулом до смерти никуда неисходна», но через год ему удалось убежать. К окну его тюрьмы приходили разные люди, приносившие подаяние, – кто ниток, кто холста, кто еды. Некоторых из них он просил принести досок, чтобы построить в своем каземате чулан. Досок ему наносили, и чулан А. Белокопытов построил. Найдя в стене кусок железа и несколько гвоздей, он стал понемногу ломать стену за чуланом и после долгих усилий все-таки проломал ее. В темную ночь на 15 августа через дыру он взошел на крепостную стену и через бойницу на заранее приготовленной веревке спустился на землю.

Выйдя за монастырскую стену, он ушел в лес, где нашел пустую избу и спрятался в ней. В следующую ночь наносил к морю доски, связал их и на таком плоту отправился в плавание. Но свобода А. Белокопытова длилась недолго: ветер оказался неблагоприятный, через четыре дня его прибило к берегу, где он и был пойман. Однако неудача не отбила у него охоты к побегу, и он решил еще раз попытать счастья. Однажды, когда его переводили из одного каземата в другой, он по дороге незаметно взял нож, которым и прорезал отверстие в двери своей новой тюрьмы. В ночь на 17 сентября 1746 года, когда караульные уснули, он через это отверстие вышел на волю и снова скрылся в лесу, но заблудился и через несколько дней снова был пойман.

Указы и инструкции, сопровождавшие узников на заточение в Соловецкий монастырь, предписывали содержать их «впредь до раскаяния», «впредь до исправления»; иногда говорилось, что такой-то присылается «для смирения». И только личное усмотрение монастырского начальства определяло, что «исправление» или «раскаяние» наступали. Вообще же к освобождению узников настоятели относились скептически. Например, в середине 1850-х годов архимандрит Соловецкого монастыря доносил в Синод о 19 узниках, троим из которых он находил возможность сделать некоторое облегчение участи: перевести в другой монастырь, допустить к причастию и т. д. Случалось, правда, что и «вечных» узников освобождали, но крайне редко. Иногда какое-нибудь важное лицо посещало монастырь и, расспрашивая о заключенных, узнавало, что тот или иной сидит уже 50 и более лет. Как правило, такое известие производило сильное впечатление на высокопоставленного посетителя, и он начинал хлопотать об освобождении узника.

«Антона Дмитриева не хотели выпускать после 37 лет заключения, и он просидел еще 11 лет. Этот срок поразил одного из важных посетителей, и по его ходатайству узнику предложили свободу. Но на что она нужна была ему теперь – после целой жизни одиночного заключения? На воле его давно уже забыли, да и сам он потерял с родными всякую связь. Идти ему было некуда, и он остался «доживать свой век в тюрьме, но уже не в роде арестанта». Умер, не раскаявшись…

Семен Кононов тоже отсидел в одиночном заключении монастыря 63 года, все это время оставаясь «непоколебимым в своих заблуждениях».

С 1812 года содержался в монастырской тюрьме (то есть сидел уже 43 года) за старообрядчество и хулу на святую церковь и Святые Дары Семен Шубин. Срок заключения ему назначен не был, и он так и состарился в заточении. От старости он никогда не выходил из своей кельи, большей частью лежал в постели, в баню его возили на лошади. Грамоту знает мало и книг не читает, кроме своей Библии, в церковь никогда не ходит по ненависти к ней… Понятия имеет от невежества своего глупого, рассудком здоров. Увещевания ему делаются при всяком случае, но он, состарившись в ереси, не принимает их и безнадежен в раскаянии. Нрава ропотливого и сварливого, поэтому по укоренению в ереси и за старостью должен оставаться в теперешнем его положении.

Афанасьев Егор (89 лет) уверяет всех, что «церковь не существует и таинства нет. Твердо стоит в своей ереси и увещеваний не принимает, поэтому должен остаться в заключении».

Перед читателем прошли истории всего лишь нескольких соловецких узников, в основном людей глубоко верующих, мысль которых работала так неутомимо, что даже собственные заблуждения были им дороже жизни и свободы… Но в монастырь ссылали и за буйство, и за «развратное поведение», и за уголовные и государственные преступления. Иногда сами родственники ходатайствовали о заключении надоевшего им своим поведением члена семьи.

В 1781 году секретарская вдова М. Теплицкая пожаловалась обер-прокурору Святейшего Синода на сына своего – подпоручика А. Теплицкого. За непристойное поведение он за год до этого содержался в смирительном доме, но и там вел себя непорядочно: никого не слушался, всем грубил, а с колодниками так вообще заводил драки. Отбыв срок наказания, он нисколько не угомонился, по-прежнему «обращался в предосудительных поступках», а придя домой к матери, сначала обругал ее непотребными словами, а потом избил.

Обер-прокурор обо всем доложил Екатерине II, и императрица повелела «оного Теплицкого послать в Соловецкий монастырь, чтобы содержать его там до того времени, чтобы он в дерзновении своем раскаялся и развращенную жизнь свою исправил». В монастыре А. Теплицкого заставили рубить дрова, копать огороды и возить для монастыря воду, но ничего не действовало на разгульного подпоручика. За год он здесь столько накуролесил, что настоятель монастыря просто не знал, что с ним делать, и просил убрать его от них поскорее. Из Петербурга отвечали, что А. Теплицкого следует назначить в самые тяжелые работы, какие найдутся в монастыре. Однако и это не помогло: буйный арестант умудрился изготовлять в монастыре фальшивые деньги, был пойман, судим и по наказании кнутом сослан в каторгу.

Спасаясь от преследований, он бежал в Рим – в монастырь Санта Мария делла Минерва, где вначале его встретили благосклонно. Однако вскоре из Неаполя приехал доминиканский монах, один из недругов и рьяных обвинителей Д. Бруно. Снова начались допросы, но в один прекрасный день труп доминиканца нашли в Тибре. Рим того времени был наводнен разбойниками, однако подозрение пало на Д. Бруно, и ему вновь пришлось скрываться. Долгие годы он скитался по Северной Италии, затем – Женева, Тулуза, Париж… Он читал лекции, участвовал в диспутах, писал книги, и об учености Д. Бруно ходили легенды. Современников изумляла его феноменальная память, удерживавшая множество фактов, имен, событий, дат. Перед его эрудицией склонились цитадели официальной науки: Тулузский университет присудил Д. Бруно степень доктора, Сорбонна признала его своим экстраординарным профессором… Еще немного – и он начнет подниматься по церковной лестнице. Но многие высказывания Ноланца противоречили учению церкви, и потому отовсюду ему приходилось уезжать.

В Женеве, не ограничившись устной пропагандой своих взглядов, Д. Бруно написал памфлет, в котором критиковал положения, содержавшиеся в лекции А. Делафе, одного из столпов Реформации. Он решился на такой шаг в стране, где безраздельно господствовала кальвинистская церковь, по жестокости не уступавшая инквизиции. Как только шпионы донесли о готовящейся к выходу в свет брошюре, Д. Бруно и его издатель оказались за решеткой. Ноланца приговорили к позорному обряду отлучения: в течение двух недель его выводили из тюрьмы босого, в сорочке и с ошейником – и через весь город в сопровождении конвоя вели в собор. Во время обедни зачитывался акт о его отлучении, на ученого обрушивалась лавина оскорблений и каждый мог плюнуть ему в лицо. Когда срок наказания закончился, Д. Бруно снова привели в суд и строго предупредили: если он откажется принять кальвинизм, его ждет более суровый приговор. И ученый покинул негостеприимную Женеву…

Самыми счастливыми и плодотворными для Д. Бруно были два года, проведенные им в Лондоне. Именно в Англии увидели свет его работы «О причине, начале и едином», «Пир на пепле», «Изгнание торжествующего зверя», «О героическом энтузиазме» и, наконец, главная из них – «О бесконечности, Вселенной и мирах». В 1583 году в Оксфорде состоялся публичный диспут, в котором Д. Бруно наряду с системой Н. Коперника излагал и развивал идеи античных философов досократовской поры – Парменида, Анаксагора, Пифагора, Эмпедокла. В их трудах Ноланца привлекали идеи всеобщей одушевленности природы, атомистического строения материи и диалектической борьбы противоположностей. Вызывали у него интерес и оккультная философия, например, труды Генриха Корнелия Агриппы Неттесгеймского, а также нехристианские религиозные взгляды и ереси.

Опираясь на учение Н. Коперника, он утверждал, что во Вселенной существует множество миров, а сама она бесконечна. Наша Солнечная система не является единственной, а Земля не заключается в «хрустальные формы, как считали раньше, она – одна из бесчисленных звезд[18] и находится среди других небесных тел, которые тоже могут быть населены разумными существами. Мир бесконечен, следовательно, Солнце не может быть его центром». У бесконечной и необозримой Вселенной, утверждает Д. Бруно, вообще нет материального центра: «Если у нее и есть центр, то только духовный. Этот центр и есть Божество – сознание, дух Вселенной».

В 1591 году Д. Бруно приехал в Венецию по настойчивому приглашению Д. Мочениго – представителя знатного и заслуженного рода. Его отец, дядья и братья были люди известные, занимали высокие государственные и церковные посты, сам же Д. Мочениго был настолько бездарен, что не мог исполнить даже мелких поручений. Однако он был безгранично честолюбив, и это побудило его пригласить известного ученого, чтобы тот обучил его различным наукам. Д. Мочениго полагал, что достаточно хорошо заплатить, и он овладеет знаниями, не прилагая со своей стороны никаких усилий. Д. Бруно искренне принялся за обучение, основательно излагал сущность своих воззрений, ученик тщательно записывал все услышанное. Но так продолжалось недолго: Д. Бруно убедился в абсолютной бездарности ученика, ученик разочаровался в учителе… К тому же Д. Бруно заметил, что Д. Мочениго больше всего интересует магия, и напрасно он уверял, что не умеет превращать камни в золото. Тот не верил этому и считал, что учитель просто не хочет раскрывать свои секреты.

Д. Бруно решил вернуться в Германию, но озлобленный ученик призвал на помощь слуг: они связали ученого и передали его в руки трибунала. Первое время Д. Бруно, находясь в заточении в Венеции, еще надеялся на благоприятный исход дела, так как в Венецианской республике к еретикам относились тогда довольно терпимо, если их деятельность не представляла собой угрозу экономическому и политическому процветанию страны. Во время одного из допросов Д. Бруно стал излагать сущность своего учения о бесконечности Вселенной и множестве миров, о всеобщей одухотворенности природы, но Г. Саллюци (папского посла в Венеции) это совсем не интересовало. Он спрашивает Д. Бруно о его отношении к учению о божественной природе Иисуса Христа, и ученый признал, что сомневается в идее Богочеловека. Однако одних сомнений мало, чтобы назвать человека еретиком…

Допросы следовали один за другим. Г. Саллюци старался довести узника до нервного состояния, не давал ему никакой возможности передохнуть, собраться с мыслями… Но не так-то легко поколебать закаленного в диспутах Д. Бруно: он признал второстепенные обвинения, каялся, что порой не соблюдал поста, но отрицал обвинения в вероотступничестве. Утомительные допросы не дали инквизиторам желаемых результатов, но вопреки этому в Совет республики было направлено требование о выдаче Д. Бруно римской инквизиции. Венецианская республика решила не ссориться с Римом из-за одного-единственного еретика, и в конце февраля 1593 года Д. Бруно попал в тюрьму инквизиции. Маленькая, похожая на гроб камера была сырой и холодной; сюда не проникали солнечные лучи, и здесь ученый был обречен томиться долгие годы в ожидании судебного процесса. Из далекой протестантской Англии поступил анонимный донос, обвиняющий Д. Бруно в атеизме, к доносу прилагался экземпляр его трактата «Изгнание торжествующего зверя». Поступали и другие доносы, а об узнике словно бы и забыли… Только в марте 1594 года инквизиция приступила к слушанию дела Джордано Бруно. Коллегию инквизиторов возглавлял сам римский папа Климент VII, непосредственно руководивший судебным процессом.

Следствие длилось долгих семь лет. Узника то допрашивали, то на несколько месяцев оставляли в покое; его увещевали и уговаривали кардиналы и видные богословы. На некоторых допросах присутствовал сам папа римский, но узник ни в чем не раскаивался и ни от чего не отрекался. Тогда в ход были пущены пытки, но и они оказались бессильны перед мужеством ученого. И инквизиторы поняли, что Д. Бруно не откажется от своих заблуждений.

В конце января 1600 года в сопровождении палача Д. Бруно доставили к порогу церкви Святой Агнессы. Он был одет в монашескую рясу, в руке нес пылающую свечу, на шее – петля… Его поставили на колени и стали долго зачитывать приговор. А когда закончили, Д. Бруно поднялся с колен и сказал: «Вы произносите приговор с бóльшим страхом, чем я его выслушиваю!» И добавил: «Сжечь – не значит опровергнуть!» Несколько дней судьи ждали, что Ноланец устрашится и запросит пощады, но он не отрекся от своего учения.

17 февраля 1600 года на обширной площади Цветов в Риме собралась огромная толпа народа. На площади возвышалась куча хвороста, посреди которой стоял столб. Вокруг с нетерпеливым ожиданием толпились люди, объединившиеся в общем чувстве злорадного торжества. В толпе можно было видеть монахов всех орденов – в особенности много было доминиканцев – членом этого ордена являлся Д. Бруно. Богатые граждане толпились рядом с оборванными нищими… В толпе звучит несмолкаемый говор и обмен мнениями, но вот солдаты решительно расчищают путь для торжественно приближающегося шествия, и толпа затихает.

В середине процессии идет Д. Бруно; он одет в «санбенито» (одежду еретиков) – кусок грубой ткани, пропитанной серой и разрисованной языками пламени; на голове – высокий колпак с изображением человека, охваченного пламенем и окруженного безобразными демонами. Вид узника ужасен. В заключении он сильно оброс, но идет спокойный, гордый и непреклонный: его большие глаза, ясные и светлые, обращены к народу; лицо хотя и бледное, но кроткое. Ему подают Распятие, он отказывается приложиться к нему, и крик негодования вырывается из толпы. Д. Бруно привязывают к столбу цепями и мокрой веревкой, чтобы, высыхая, она сильнее впивалась в тело, и ждут – не попросит ли он пощады? Не отречется ли от своих греховных мыслей? Немного лицемерия, и он был бы спасен от стольких мук…

И вот настал последний час, но приговоренный все так же тверд и непреклонен. Инквизиторы зажигают костер, трещат сучья, пламя поднимается все выше и выше… Д. Бруно судорожно вздрагивает, и больше ничего не видно из-за окутавшего его дыма. Ни мольбы, ни жалобы, ни крика не вырвалось из его груди; еще несколько минут – и ветер развеял прах Ноланца…

Т. Кампанелла – мистик, астролог и вместе с тем вдумчивый естествоиспытатель – не ограничивался только кабинетной работой. В 1592 году он выступил на диспуте против одного старого профессора, десятки лет «глодавшего» Аристотеля и средневековых схоластов, и разбил его по всем пунктам. Профессор был подслеповат, но разглядел под монашеской рясой ученого «козлиное копыто» и тотчас донес инквизиции, что богословию Т. Кампанелла обучался у дьявола. Инквизиция и духовное начальство как будто и сами уже об этом подозревали, только вот прямых доказательств у них пока не было. Но вскоре вольнодумство Т. Кампанеллы сказалось в проступке незначительном, но для начальства монастыря Святого Георгия достаточно обличавшем неблагонадежность молодого монаха. В Неаполе мыслитель дерзнул просить разрешения пользоваться книгами монастыря Сан-Доменико Маджоре – лучшей библиотеки города. Выдавая Т. Кампанелле книги, библиотекарь однажды заметил, что тот может быть отлучен от церкви, так как некоторые сочинения можно брать только по специальному разрешению самого папы. В ответ Т. Кампанелла иронически воскликнул: «А что значит отлучить от Церкви? Съесть, что ли?» Через несколько дней его, как еретика, отправили в Рим для суда и следствия. Так Т. Кампанелла впервые увидел решетку на окне и несокрушимую дубовую дверь. Оказавшись в заключении, он повел себя так, как испокон веков делают внезапно схваченные люди, не знающие за собой никакой вины: стучал в дверь и требовал, чтобы ему сказали, в чем его обвиняют. Но ответом были молчание и неизвестность – испытанный прием инквизиции.

Наконец Т. Кампанеллу повели на допрос, где потребовали, чтобы он признал свою вину сам. Но молодой мыслитель не знал за собой никакой вины, как и причины, по которой его заточили в тюрьму. И тогда его спросили, каким образом он в свои годы знает то, чему его не учили и учить не могли. На это Т. Кампанелла ответил: «Я сам с молодых лет чувствовал тягу к наукам и стремился узнать как можно больше. Если мне чего-нибудь не могли объяснить учителя, старался найти ответ сам».

В тюрьме Неаполя ученый провел почти год. Днем в камере было нестерпимо душно, ночью – сыро; у него заболели суставы, от плохой пищи начали расшатываться зубы. Не один раз его мучили приступы лихорадки, но врача и лекарств узникам не полагалось. Иногда, правда, ему давали бумагу, и Т. Кампанелла писал, стараясь выражаться как можно осторожнее и туманнее, чтобы его не обвинили в ереси. На этот раз дело для молодого монаха закончилось более или менее благополучно: после освобождения ему предписывалось покинуть Неаполь и жить у себя на родине в одной из самых отдаленных обителей. Но Т. Кампанелла решил сначала отправиться в Рим, потом появляется то в одном, то в другом городе Италии, а в 1593 году он оказался во Флоренции, где правительство тосканского герцога предложило ему преподавать в университете. Однако по пятам Т. Кампанеллы шли иезуиты, и их нашептывания испортили ему репутацию. Из Флоренции ученый направился в Венецию, потом в Падую, где поселился в монастыре Святого Августина. Здесь он по памяти восстановил свои сочинения, которые у него еще в Болонье отобрал и отправил в инквизицию настоятель доминиканского монастыря.

Т. Кампанеллу обвинили в оскорблении генерала ордена иезуитов, в авторстве сочинения «О трех обманщиках» и еще в том, что он не донес на еретика, отрицавшего Иисуса Христа как Спасителя. А он и не подозревал, что вся его жизнь занесена на бумагу: случайные слова, встречи с людьми, потерянные записки – все теперь превратилось в улики. К тому же недруги сочинили на Т. Кампанеллу донос, в котором приписали ему сочинение сатирического стихотворения, направленного против Иисуса Христа, и указывали приверженность его к учению древнегреческого философа Демокрита.

Т. Кампанеллу, которому было тогда 25 лет, и его товарищей по заключению перевезли в Рим, где поместили в одиночные камеры замка Святого Ангела. Римские судьи оказались хитрее своих коллег из Падуи и каждый раз меняли тему допросов. Иногда узника выпускали в тюремный двор, окруженный высокими мрачными стенами, и ничего, кроме их каменной кладки, отсюда не было видно. Зато какое счастье было созерцать синеву неба и глядеть на ласточек, пролетающих над тюремным двором, и на пробивающиеся между каменными плитами травинки. Т. Кампанелла верил, что когда-нибудь он уйдет отсюда, и такой день настал. Его выпустили из замка, но запретили покидать Рим: жить ему надлежало в монастыре Святой Сабины, не выходя за его пределы, так как следствие по делу будет продолжено.

Почти полтора года провел ученый в монастыре, а потом его снова вызвали в трибунал и огласили приговор: он объявлялся заподозренным в ереси и должен был отречься от нее, а иначе – новый процесс. И, сжав зубы, Т. Кампанелла вынужден был отречься, ибо упорствовать было безумием. После освобождения он вновь приступил к своим ученым занятиям: пишет философские, политические и даже военные трактаты. Но Рим был опасным местом для вольнодумца, и в 1597 году Т. Кампанелла переехал в Неаполь, потом появился в Никостро и наконец в своем родном городе Стило. Казалось бы, круг завершился: отсюда 15 лет назад он ушел на поиски знаний, познал всю премудрость, разбил своих противников, приобрел известность, любовь друзей и ненависть врагов, создал много произведений… И, как ему казалось, решил главные вопросы философии и политики, открыв человечеству путь к единству и миру. Но кипучая натура Т. Кампанеллы не могла смириться с покоем, он не расстается с идеей преобразования государственного строя, к тому же и положение небесных светил будто бы благоприятствует мировому перевороту. А Калабрия была самым подходящим местом для его совершения. Завоеватели-испанцы свирепствуют: невыносимые подати угнетают народ, по малейшему подозрению в ереси людей сажают в тюрьму, всякое проявление недовольства влечет за собой конфискацию имущества, а порой и казнь.

Иго ненавистных иностранцев давило всех, и потому призыв к бунту встретил отклик не только у свободолюбивых горцев и горожан, но и у многих дворян, оттертых от власти пришлыми авантюристами. В Т. Кампанелле просыпается неукротимый дух: он должен вывести свой народ, как Моисей вывел евреев из египетского плена. В этом уголке Италии он начнет движение, которое потом охватит всех потомков Древнего Рима, и на месте мелких княжеств создастся мировая республика, которая засверкает всеми добродетелями «града Божьего» и всеми науками новой мысли.

Т. Кампанелла становится душой движения, заговор был организован довольно широко, и в конце августа 1597 года, казалось, все было готово к восстанию. Но из-за предательства двух доносчиков оно сорвалось; испанский вице-король выслал в Калабрию военные отряды, которые стали разыскивать заговорщиков. Т. Кампанелла и его друг Д. Петроло попытались было бежать в Сицилию, но их схватили и заключили в тюрьму. В тесной камере было шумно: узники одновременно спорили, кричали, плакали, молились, играли в кости и карты, гадали, чем будут кормить в этот день… А он погрузился в глубокую задумчивость, мечтая изменить мир к лучшему.

Из этой тюрьмы Т. Кампанеллу перевели в другую, потом в третью, но нигде он подолгу не задерживался. Во время перемещений он всегда был связан, иногда закован, и постоянно окружен многочисленным конвоем. Смысла подобных перемещений он не понимал, кроме одного: помешать ему связаться с волей и затруднить побег. Т. Кампанелла пробовал заговорить с испанскими стражниками, но они отвечали бранью и пинками, в лучшем случае – молчанием. Затем по требованию римского папы его перевезли в Неаполь. Помимо участия в заговоре Т. Кампанеллу обвинили в ереси, и после долгого разбирательства его приговорили к вечному заключению. Солнечный Неаполь стал для ученого местом его мрачного заточения.

Во время тюремного заключения Т. Кампанеллу семь раз подвергали пыткам, последняя из них длилась 40 часов подряд. Заостренный, блестящий, словно отполированный, кол, блоки и веревки, палач… Узника раздели догола, уже истерзанное и исхудавшее тело покрылось гусиной кожей озноба. Скрип блоков, громкие крики и стоны, кровь, тяжелое дыхание палача… Судьи по очереди выходили на воздух – подышать и передохнуть, утомленного палача сменил другой, и пытка продолжилась. Когда Т. Кампанелла терял сознание, его окатывали водой, разжимая стиснутые от боли зубы, и вливали в рот подкрепляющее питье.

Несмотря на заключение, Т. Кампанелла не потерял веры в себя и свое великое предназначение, могучий бунтующий дух его не был сломлен. В одном из своих сонетов он писал: «Закованный в цепи, я все-таки свободен; представленный одиночеству, но не одинокий; покорный, вздыхающий, я посрамлю своих врагов. Угнетенный на земле, я поднимаюсь в небеса с истерзанным телом и веселой душой, и, когда тяжесть бедствия повергнет меня в бездну, крылья моего духа поднимут меня высоко над миром».

Перебирая в памяти пророчества и небесные знамения, Т. Кампанелла уверился, что истинность их нисколько не опровергнута событиями. Просто он не так определил дату всеобщего потрясения, неверно истолковал взаимоотношения планет, но в главном не ошибся. Он – тот, кого долгие годы ждала измученная земля, и в полутьме, на влажном от тюремной сырости обрывке пергамента Т. Кампанелла пишет: «Италия поражает все новыми и новыми бедами того, пришествие которого предсказывали еще древние и который делает честь неблагодарному Стило». Может быть, ему и не суждено победить сильных мира сего мечом; может быть, Юпитер его гороскопа знаменует власть над духом людей, но ведь это еще почетнее. И он терпит, стиснув зубы, но есть пытка более невыносимая, чем дыба и кол: это ровный бег бесшумного времени, это ноющая боль воспоминаний, несбывшихся грез и незабываемых видений будущего.

Т. Кампанелла чувствует, что находится на грани безумия. Снова и снова вспоминает он перенесенные муки и пытки, когда ему дробили кости и рвали мускулы. Неужели все это напрасно и лгали видения? «Сжалься, Господи! Сжалься, ибо я схожу с ума; сжалься надо мною прежде, чем храм разума станет мечетью безумия». Но знамений нет, Бог молчит, и в изнеможении падает узник на сырые тюремные плиты. Однако с наступлением весны трепет просыпающейся жизни проникает и через каменные стены, обвевает узника радостью и надеждой, и Т. Кампанелла возносит молитву другому богу: «Молитва моя не услышана, и я обращаюсь теперь к тебе, о Феб… Ты призываешь к жизни истомленных и умирающих. Смилуйся надо мной, который любит тебя превыше всего. О Солнце! Находились люди, отрицавшие в тебе разум и жизнь и в этом смысле ставившие тебя ниже насекомых. Я написал, что люди – это еретики и неблагодарные, и за то, что я защищал тебя, меня погребли заживо».

В мрачных каменных ямах тюрьмы Кастель Нуово, а затем замка Сент-Эльмо он пробыл до января 1618 года. Из страшной тюрьмы этого замка он перечислял церковным властям свои сочинения – уже написанные и те, которые обещал представить в ближайшее время. Писать ему разрешили, так как им был интересен образ мыслей великого узника. Имя Т. Кампанеллы с уважением произносилось во всех образованных кругах того времени, его судьба вызывала всеобщее сочувствие, и даже сам папа Урбан VIII не раз ходатайствовал перед испанским послом, но лучшими просителями за ученого стали его сочинения.

Вмешательство влиятельных лиц приводит к значительному смягчению тюремного режима, ученому разрешают свидания, и в камере его появляются приезжие знаменитости, жаждущие побеседовать с прославленным мыслителем. А потом, после более чем 25-летнего пребывания в неаполитанских тюрьмах, ученый прибыл в Рим, но не был освобожден: ему лишь удалось добиться разрешения на издание своих сочинений, естественно, после проверки их церковной цензурой. Однако трактат Т. Кампанеллы «Астрология», без ведома автора, был напечатан в 1629 году в Лионе; содержание этого сочинения давало инквизиции возможность обвинить его в отклонении от догматов христианства. К этому прибавились осложнения, связанные с процессом Г. Галилея, в деле которого Т. Кампанелла принял самое живое участие: давал советы, как защищаться в суде, предлагал в защитники самого себя, невзирая на страшные последствия, грозившие ему за поддержку великого ученого.

Т. Кампанеллу ждала новая неминуемая расправа, но он, имея уже за спиной многолетнее тюремное заключение, и на этот раз не покорился. Положение его в Риме резко ухудшилось, к тому же в Неаполе был раскрыт новый заговор против Испании, в котором принял участие его ученик Пиньятелли. На судебном следствии его, вероятно, вынудили назвать в числе участников заговора и Т. Кампанеллу, после чего над ученым нависла угроза нового судебного процесса. Испанский посланник требовал его выдачи, и тогда Т. Кампанелла бежал к французскому послу, с которым был знаком. Римский папа обещал философу помощь, но потом отказал в ней, и Т. Кампанелле пришлось навсегда покинуть любимую Италию.

Рассказывают, что в то время Г. Галилей будто бы не имел никаких познаний в математике, и даже не выказывал особого желания приобрести их, не понимая, зачем нужны в философии круги и треугольники. Только познакомившись с геометрией, он понял значение этой науки: «Математика есть самое надежное оружие для изощрения ума, потому что приучает нас строго мыслить и рассуждать». Таким образом, медициной, как того хотел отец, Г. Галилей не заинтересовался. А вскоре ему вообще пришлось уйти из университета, так как семья не могла дальше платить за его обучение. Но уже в 20 лет Галилей становится профессором математики, а через четыре года он прославился как изобретатель, знаток механики и астрономии и стал известен ученым всего мира своими открытиями.

Началось все с известия, пришедшего из Голландии, об изобретении трубы, способной увеличивать и приближать предметы. Через окуляр «новых очков» можно было без труда рассмотреть предметы, находящиеся на расстоянии в полмили. Г. Галилей решил создать свою «зрительную трубу» и добился 8-кратного увеличения. Из занятной игрушки «зрительная труба» превратилась в ценный инструмент, ведь с помощью ее можно было, например, рассмотреть в море корабль за два часа до того, как он появлялся в поле зрения. Ученый изобрел замысловатую машину для орошения полей и термометр для измерения температуры; устроил микроскоп, в который можно было увидеть мельчайшие предметы. Но главным его изобретением стал телескоп для наблюдения за небесными телами, который он установил на башне венецианского собора Святого Марка.

При помощи своего телескопа Г. Галилей открыл, что Юпитер имеет 4 спутника, которые обращаются вокруг него, как Луна вокруг Земли. Это открытие в очередной раз подорвало веру в то, что Земля является единственным центром движения. На Солнце он открыл темные пятна, которые движутся от одного края светила к другому, потом исчезают и снова появляются уже на другой стороне Солнца. Это открытие доказывало, что Солнце вращается вокруг своей оси, и определяло продолжительность его вращения.

Монахи и монархи, да и простые люди – все были заинтересованы открытиями Г. Галилея. Толпы людей непрерывным потоком двигались к собору Святого Марка, чтобы посмотреть в подзорную трубу. И каково же было удивление венецианцев, когда они, вслед за Г. Галилеем, вдруг увидели на Луне… горы! Ведь философы древних и Средних веков, увлекаясь воображением, наделяли ее великолепными садами и дворцами; другие говорили, что Луна – обломок Солнца, плавающий в атмосфере, или даже соединение зеркал, отражающих солнечный свет… А тут вдруг горы, огромные впадины и пропасти, имеющие в основном круглую форму и похожие, как говорил сам Г. Галилей, на пятна павлиньего хвоста. А еще венецианцы с любопытством рассматривали в туманной дали Адриатического моря плывущие там суда и корабли… Да что простолюдины! Французская королева Мария Медичи, получив телескоп, не могла дождаться, пока его установят. А потом, опустившись на колени, поспешила взглянуть на лунный пейзаж. В Праге император Рудольф II поручил своему придворному математику и астроному И. Кеплеру изучить «Звездный вестник» Г. Галилея и предоставить о нем отзыв[19].

Весной 1611 года Г. Галилей с триумфом приезжает из Флоренции, где находился в качестве первого математика и философа, в Рим. В путешествии его сопровождали слуги герцога Тосканы, в Риме ему был предоставлен дворец флорентийского правителя, и вез он рекомендательные письма Козимо II Медичи, адресованные наиболее влиятельным прелатам Католической церкви. И письма эти сделали свое дело. Галилея любезно принимает кардинал Р. Беллармини; свое восхищение его открытиями и изобретениями высказывает ученому большой знаток математики и механики кардинал М. Барберини. Г. Галилей удостоился бесед с самим римским папой Павлом V; вместе с астрономами Римской коллегии он ведет наблюдения за небесными светилами. Со всех сторон на ученого изливаются доброжелательные улыбки, дружеские заверения в поддержке, только вот почти во всех беседах, которые ему пришлось вести в Риме, даже не упоминается о теории Н. Коперника. Из осторожности избегает этой темы и сам Г. Галилей.

Книга польского астронома «Об обращении небесных сфер» появилась в 1543 году с предисловием, в котором говорилось, что гелиоцентризм – всего-навсего гипотеза, более удобная для точных математических расчетов, нежели другие. И Церковь ухватилась за это положение; более того, она и сама готова была признать гелиоцентризм как условную математическую гипотезу, как инструмент для расчетов. Это и было проделано папой Григорием XII при реформе календаря, для расчетов которого и была использована система Н. Коперника. Галилей же был убежден в обратном, но пока обе стороны не подошли к общемировоззренческим проблемам, и ученый покинул Рим с надеждой на мирное разрешение конфликта с церковью в будущем.

Но вскоре из-за развернувшейся во всю мощь деятельности Г. Галилея условия мирного существования гелиоцентризма и религиозной картины мира оказались под угрозой. Ученый навел свой телескоп на небо, и оказалось, что Млечный Путь – это не место соединения двух небесных полушарий, а скопление звезд; в созвездии Ориона, где глаз человека насчитывал всего 8 звезд, их оказалось 80; у Венеры он обнаружил фазы, свидетельствующие о ее движении вокруг Солнца. Да и само светило, считавшееся по Аристотелю чистым и непорочным, Г. Галилей «оскорблял», указав на его несовершенство. Небо тоже считалось неизменным, а ученый вдруг увидел в свой телескоп звезду, которая некоторое время была видна, а потом исчезла. Одно за другим приводит ученый доказательства в пользу верности учения Н. Коперника. В ответ богословы заявили, что открытия Г. Галилея противоречат Священному Писанию: число планет не может быть более семи. К тому же всем известно, что именно число семь символизирует совершенство: за семь месяцев формируется человеческий зародыш, седьмой кризис является решающим в ходе болезни, семь отверстий имеет голова человека и животных… Да и Бог сотворил именно семь планет: две благодатные (Юпитер и Венеру), две вредные (Марс и Сатурн), два светила (Солнце и Луну) и одну безобразную планету – Меркурий.

Когда вопрос о движении Земли стал предметом богословских дискуссий, Г. Галилей не мог больше молчать. Так появилось его «Письмо к Кастелли» – монаху-бенедиктинцу. Начиналось оно с утверждения, что, конечно, Священное Писание не может ошибаться, но это не исключает возможности его ошибочного толкования. И ученый предлагает остроумное истолкование библейского сюжета о том, как Иисус Навин остановил солнце, чтобы продлить день. Г. Галилей показал также, что эту легенду при соответствующей интерпретации можно рассматривать как подтверждение идеи о движении Земли. Но взгляды ученого мало интересовали его противников: как он вообще осмелился толковать Священное Писание вопреки постановлениям церковных соборов, явно отдавая предпочтение науке…

После этого на Г. Галилея посыпались доносы в инквизицию, и началась травля ученого. Зачинщиком ее стал представитель схоластики Л. делла Коломба, публично выступивший против ученого. Но главным преследователем Г. Галилея стал доминиканский монах Ф. Каччини, который в марте 1615 года прибыл в Рим и выступил с проповедью «Мужи галилейские, что стоите, смотря на небо».

В 1623 году на папский престол под именем Урбана VIII был избран кардинал М. Барберини, который восторгался Г. Галилеем и «даже воздавал ему хвалу в стихах». Но, став папой, он принес свое дружеское расположение к ученому в жертву интересам текущей политики, ибо прекрасно понимал, что учение Н. Коперника разрушает средневековую картину мира, и при всем своем уважении к Г. Галилею отказался сделать хоть малейшее послабление в пользу запрещенного гелиоцентризма. И тогда ученый приступает к работе над сочинением, которое назвал впоследствии «Диалог о двух главнейших системах мира – Птолемеевой и Коперниковой». Если бы труд его был напечатан, то защищаемая церковью теория Птолемея была бы окончательно разрушена его книгой. Но как провести такое сочинение через цензуру? В известной степени замаскировать собственные взгляды ему позволило изложение точек зрения – противников и сторонников учения Н. Коперника. Пусть церковь запрещает движение Земли! Пусть инквизиторы грозят страшными карами! Он, Галилео Галилей, выполнит свой долг перед человечеством; он добьется признания гелиоцентризма, он представит неопровержимые доказательства его истинности… В январе 1632 года книга была издана и вокруг нее сразу же поднялся невообразимый шум: она была объявлена «более ужасной и для церкви более пагубной, чем писания Лютера и Кальвина». И вскоре папе Урбану VIII доложили: «Галилея мы можем только ненавидеть, как ненавидят змею, которая собирается нас ужалить. Учение Коперника, распространяемое им, заключает в себе смертельную опасность для церкви, и мы должны принять все меры, чтобы не допустить его распространения и не позволить приводить доказательства, подтверждающие его учение».

В 1633 году инквизиция потребовала от Г. Галилея, которому было тогда 70 лет, явиться на допрос в Рим. Даже флорентийский инквизитор, вовсе не склонный к чувствительности, написал в папскую курию, что ученый стар, тяжело болен и поездка в Рим, где тогда свирепствовала чума, ему не под силу. Он просил провести расследование во Флоренции, но папа потребовал присутствия Г. Галилея в Риме, и ни старость, ни болезни не спасли ученого от суда инквизиции.

В Риме ученый жил сначала во дворце тосканского посольства, а потом его перевели во дворец римской инквизиции, но поместили не в тюремную камеру, а на квартире прокурора инквизиции К. Синчеро. Ученому предоставили три комнаты и приставили к нему слугу. В здании суда Г. Галилей провел несколько недель, и вот наступил день, когда собрались его судьи. Тускло горевшие свечи освещали мрачный сводчатый зал. За длинным столом, на котором лежали Евангелие, крест и череп с костями, восседали инквизиторы в черных одеяниях с балахонами, закрывавшими им лица. Были здесь и кардиналы в красных мантиях.

Папа Урбан VIII повелел вести допросы Г. Галилея под угрозой пытки; даже сохранился документ, в котором это повеление верховного понтифика было записано. Некоторые исследователи полагают, что в день последнего допроса Г. Галилея привели в камеру пыток. И дальше об этом мрачном дне рассказывается так: «Инквизитор сделал знак головой в сторону, где стоял палач. Тот подошел к Галилею, связал ему руки и вывел в соседнюю комнату, где находились орудия пыток. Через полчаса ученого привели обратно и снова поставили перед судьями. Его трудно было узнать. Ноги едва шли, лицо искривилось от перенесенной муки, он был еле жив…

Галилео Галилей знал, что угроза будет приведена в исполнение. Судьбы Д. Бруно и многих других, кто побывал в руках инквизиции, были ему хорошо известны. Вот так и было вырвано у него отречение!»

Знаменитая фраза «А все-таки она вертится!» не была произнесена вслух. Одни исследователи трактуют отречение Г. Галилея как тяжкое грехопадение ученого, другие – как мудрый тактический шаг, как цену, заплаченную за то, чтобы иметь возможность продолжить свои исследования.

Г. Галилея не сожгли, как Д. Бруно. После суда ему разрешили отправиться на жительство в город Сиену – под надзор его друга А. Пикколомини (архиепископа Сиены). Тот принял ученого очень радушно, поселил в своем дворце и предоставил ему все удобства спокойной провинциальной жизни. В декабре 1633 года Г. Галилей перебрался в Арчетри – на собственную виллу «Драгоценность», но до конца дней своих он оставался узником инквизиции. Связи ученого с внешним миром контролировались, на все – переписку, встречи с друзьями, научную работу, публикации – требовалось разрешение. Даже его сына Винченцо обязали шпионить за отцом. Друзьям в Париж ученый писал, что испытывает большой упадок сил… Когда умирала его дочь, монахиня одного из монастырей, он просил разрешения переехать во Флоренцию, но из Рима ответили угрозой: если он и дальше будет просить об этом, его посадят в настоящую тюрьму.

Незадолго до смерти ученого подвергли еще одному унижению. По просьбе голландских ученых он бескорыстно познакомил их со своим методом определения географических координат. Для страны, чье благополучие во многом основывалось на мореплавании, это было очень важно, и вскоре Генеральные штаты Голландии в знак своей признательности наградили Г. Галилея золотой цепью. Соглядатаи немедленно донесли об этом флорентийскому инквизитору, тот отправил донос в Рим, и в судьбу Г. Галилея вновь вмешался римский папа Урбан VIII. Он предписал герцогу Тосканы, чтобы тот запретил ученому принимать этот дар, а также прекратить все дальнейшие сношения с Голландией. И ученому пришлось повиноваться… В уединении он прожил еще 8 лет, не прекращал своей работы и за это время создал для науки столько, сколько другим не удается и за всю жизнь.

За четыре года до смерти Галилей потерял правый глаз, а вскоре ему стала грозить полная потеря зрения. Ученый просит разрешения переехать в родной город, и папе сообщают, что Г. Галилей уже не может распространять свое вредное учение: «Он до такой степени изможден, что походит более на труп, чем на живого человека».

Ватикан не оставил его и после смерти. Г. Галилей хотел, чтобы его похоронили в фамильном склепе церкви Святого Креста во Флоренции. Но после смерти ученого во Флоренцию было отправлено послание, в котором тосканскому герцогу рекомендовалось не хоронить Г. Галилея с почестями: «Нехорошо строить мавзолей для трупа того, кто был наказан трибуналом святой инквизиции и умер, отбывая это наказание». На случай, если флорентийцы все же захотят воздвигнуть ученому памятник, в предписании говорилось: «В эпитафии или надписи, которая будет на памятнике, не должно быть таких выражений, которые бы могли затронуть репутацию этого трибунала. И такое же предупреждение надо будет сделать тому, кто будет читать надгробную речь».

Сначала Мумтаз Махал похоронили в городе Бурханпур (территория нынешнего индийского штата Мадхья-Прадеш), а через 6 месяцев гроб с ее телом перевезли в Агру, где над ее могилой впоследствии вознесся знаменитый теперь на весь мир Тадж-Махал. По замыслу Шах-Джахана он должен был стать символом красоты его усопшей супруги.

За несколько лет до начавшейся впоследствии смуты Шах-Джахан, видя претензии своих сыновей на престол, не мог решить, как же с ними поступить. Из опасения, что они перережут друг другу горло, он решил удалить их от двора и сделать вице-королями четырех самых крупных провинций своего государства. Трое отправились в свои уделы очень довольные, удерживали там в свою пользу все доходы края и содержали много войска, якобы для того, чтобы сдерживать подданных и соседей. Но Дара, старший сын Шах-Джахана и как бы предназначенный занять отцовский престол, остался при дворе отца. Это, казалось, отвечало и желанию Шах-Джахана, который поддерживал в сыне надежду, что именно тот займет престол. Он даже повелел придворным выполнять приказания Дары и позволил ему иметь нечто вроде трона, которой стоял ниже его трона, но при этом казалось, что сидят два падишаха. Но двум самодержцам трудно было жить в согласии, да и Шах-Джахан относился к сыну с подозрением, хотя тот всегда выказывал отцу свое почтение и любовь.

За несколько лет до своего 70-летия Шах-Джахан тяжело заболел, и все уже думали, что «царь царей» не поправится. Братья спешно начали собирать вокруг себя союзников и интриговать друг против друга. Болезнь Шах-Джахана между тем затягивалась, и даже распространились слухи, что он уже умер. При дворе сразу начался переполох, и принцы стали готовиться к решительным действиям. Каждый из них прекрасно понимал, что на пощаду надеяться нечего: победитель отделается от остальных, поэтому нужно было или стать государем, или погибнуть.

Принц Аурангзеб хорошо разбирался в людях, умел выбрать тех, кого хотел в дальнейшем использовать, и знал, кого и когда осыпать своими милостями. Он был хитер и скрытен до такой степени, что долгое время прикидывался бедняком и дервишем, преданным вере и отказавшимся от мира. Он показывал, что совсем не претендует на отцовский престол и мечтает лишь о тихой жизни, молитвах и общении с благочестивыми людьми. При этом принц неустанно интриговал при дворе, но делал это столь ловко, что ничего не было заметно. Он соединил свою армию с войском брата Морад-Бакшу, чтобы объединенными силами пойти на Дару. Их сильная армия заставила задуматься не только старшего брата, но и самого Шах-Джахана, который знал упорство и настойчивость Аурангзеба. Шах-Джахан находился в это время в крепости Агры – в руках Дары, который готовился к войне, только ею и дышал, пылая страшной ненавистью к братьям. Но что мог сделать он, больной 70-летний старик? И пришлось Шах-Джахану отдать в распоряжение сына все свои сокровища; кроме того, он вызвал своих старых и наиболее доверенных военачальников и приказал им сражаться за Дару.

Войска Аурангзеба приблизились к Агре, и Шах-Джахан поспешил выслать навстречу сыну гонца, который сообщил, что отец просит его побыстрее прибыть в крепость, чтобы обсудить создавшееся положение и уладить беспорядки. Но Аурангзеб не очень доверял отцу, хотя и сделал вид, что принимает его приглашение; и даже объявил всем, что со дня на день отправится к отцу. Но наступал назначенный срок, и он откладывал свидание, продолжая в то же время плести тайные интриги. А когда все было готово для осуществления задуманного плана, Аурангзеб отправил к отцу своего старшего сына – Султан-Махмуда. Тот смело бросился на стоявшую у дверей стражу, а его люди ринулись внутрь и завладели крепостью.

Шах-Джахан увидел, что сам угодил в ловушку, которую готовил для сына, и послал выведать о настроениях внука Султан-Махмуда. Он даже обещал ему трон и клялся на Коране, что сделает его государем, если тот будет ему верен, звал внука в свои внутренние покои, убеждая, что этим поступком тот заслужит Божье благословение и бессмертную славу, так как все будут повторять, что Султан-Махмуд освободил деда из тюрьмы. Но внук отказался идти к нему и холодно отвечал, что должен вернуться к отцу с ключами от всех крепостных ворот.

Войдя в Агру, Аурангзеб узнал, что отец благополучно выздоровел и не собирается освобождать трон. Но власть, попавшую в руки, отдавать нелегко: сколько еще проживет отец? Аурангзеб назначил своего евнуха Этбар-хана комендантом крепости, и тот по его приказу немедленно арестовал Шах-Джахана и всех женщин и запер их в самых отдаленных покоях. Несколько дверей были заделаны, чтобы бывший повелитель не мог ни с кем говорить и даже выйти из своей комнаты без позволения. Не осталось ни одного эмира, который предпринял бы что-либо для бывшего повелителя, поднявшего их в свое время из грязи, может быть, даже из рабства, чтобы возвести на вершину богатств и почестей. Почти все перешли на сторону Аурангзеба…

Среди множества дел новый повелитель не забывал заботиться и о том, чтобы отца всегда держали взаперти. Кроме того, он пытался устроить брак своего третьего сына с дочерью Дары, чтобы закрепить его права на престол, но потерпел в этом деле неудачу. К тому же он не добился от отца, чтобы тот передал ему драгоценные камни, которые ему нужны были, чтобы завершить работу над знаменитым «Павлиньим троном». Шах-Джахан отвечал, что пусть правитель занимается управлением государства и оставит в покое свой трон, что ему надоели разговоры об этих драгоценных камнях и уже припасены молотки, которые превратят их в пыль, если Аурангзеб снова заговорит о них.

Жестокий Аурангзеб хоть и держал отца в заточении со всеми предосторожностями, тем не менее оставил ему прежний штат танцовщиц, певиц, кухарок и т. д. Некоторым муллам он даже позволял встречаться с отцом, чтобы те читали ему Коран, так как Шах-Джахан стал чрезвычайно набожен. Иногда ему приводили парадных лошадей или ручных газелей, между которыми устраивались бои, разнообразных охотничьих птиц или диковинных зверей для забавы, как это было раньше. Но что это было для бывшего повелителя Индии, величие которого когда-то было безграничным, имя которого повергало в трепет подданных и соседей, взгляд которого был страшнее молнии…

^{Тадж-Махал}

Среди евреев, принявших христианство, был и португальский дворянин Бенто да Акоста, у которого в 1585 году родился сын Уриель. Как всякий отец, тот желал своему сыну только добра, но знал, что достичь этого тот сможет лишь в том случае, если будет верным христианином. Тогда его жизнь станет спокойной и безмятежной: во-первых, Уриель будет богат, ведь он, Бенто да Акоста, сумел скопить немалое состояние. Во-вторых, он будет знатен, ибо унаследует дворянский титул отца. В-третьих, Уриеля надо определить в католический колледж, где его обучением будут заниматься иезуиты, быстро набиравшие силу. К тому же им покровительствовал сам король Филипп II, поэтому и Уриель должен стать иезуитом…

Когда мальчику исполнилось 10 лет, отец отправил его в католический колледж. К этому времени Уриель знал уже Священное Писание так, что ему могли позавидовать многие из взрослых. В школе он числился одним из лучших учеников, хотя учителя и не баловали его, ведь как-никак он был сыном маррана. Но Уриель был настолько прилежен и старателен, что его всегда ставили в пример другим.

Когда сын окончил колледж, Бенто да Акоста отправил его учиться в Коимбрский университет на богословский факультет. Уриелю с детства внушали христианские истины, и, казалось бы, они должны были овладеть всем его существом. Он сделал все, чтобы принять христианские догмы, верил в рассказ о грехопадении Адама и Евы, верил в Иисуса Христа – Сына Божьего, который был распят на кресте, а потом воскрес и вознесся на небо. Но вскоре сомнение пришло и более того – стало углубляться по мере того, как он в Библии, например, обнаружил много противоречий, отчего впал в отчаяние.

После окончания университета Уриель вернулся домой и по воле отца стал служить казначеем в одной из церквей города. Должность эта, считал Бенто да Акоста, доходная, а главное – она даст сыну возможность сблизиться с «отцами города», что было весьма важно для укрепления его положения в обществе. Уриеля радушно встретили в церкви, и новые коллеги поручили ему вести учет и распределение средств, поступающих от кающихся грешников. Но близкое знакомство с этим делом только увеличило «скорбь и печаль» юноши, ведь священники под страхом проклятия и вечных мук внушали прихожанам веру в самые нелепые слухи и сказки. Один из каноников, умный и начитанный, видел терзания молодого Акосты и однажды, под большой тайной, дал ему прочитать сочинение итальянского гуманиста Л. Бруни «Против лицемеров». Сильное впечатление произвели на Уриеля слова, направленные против двуликих и двоедушных служителей культа: «У вас есть страшные и безобразные пороки. Среди них первое место занимают жадность, надменность, честолюбие. Чтобы скрыть их, вы изобрели эти длинные хламиды, эти огромные капюшоны… Эти одежды вовсе не служат для защиты от холода и зноя, а только прячут ваши пороки от взоров всех окружающих. Если бы вы действительно хотели быть добрыми людьми, вам следовало бы выбросить из души эти пороки, а не прятать их под покрывалом рясы».

Уриель не хотел быть причастным к подобным делам и решил порвать с христианской религией. Однако власть католической церкви распространялась далеко и спрятаться от нее марранам было негде. Только после завоевания Нидерландами независимости, благодаря провозглашенной здесь свободе вероисповедания, в Европе появился уголок, где евреи могли укрыться, не боясь гонений и преследований. Они устремлялись сюда целыми группами и вскоре образовали в Амстердаме, который называли «Новым большим Иерусалимом», свою общину и 7-летнюю еврейскую школу, чтобы воспитывать в ней молодежь в духе своей религии. Уриель уговорил мать и братьев последовать его примеру, перейти в иудаизм и бежать в Амстердам.

Так в 1614 году в синагоге Бет-Иаков, располагавшейся в одном из кварталов Амстердама, появился новый член еврейской общины. Уриелю Акосте в это время было около 30 лет. В Амстердаме он и четыре его брата, «чтобы исполнить закон, сейчас же совершили обрезание», и этот знак союза Акосты с богом Авраамовым на время успокоил его бунтарский дух.

В Амстердаме молодой Акоста занялся финансовыми сделками и торговыми операциями, и хотя до сих пор ему не приходилось заниматься подобными делами, он весьма преуспел в них. Вскоре его дом стал одним из самых богатых в еврейском квартале; Уриель Акоста приобрел репутацию добропорядочного человека и, казалось, имел все, о чем только можно мечтать. Однако его опять начали терзать сомнения, и, не успев твердо укрепиться в иудаизме, Уриель поднял бунт против толкователей Талмуда. Он попытался разобраться в его принципиальных положениях, что привело к неожиданным открытиям. Сначала новообращенного иудея смутило то обстоятельство, что укрепившиеся в амстердамской еврейской общине правила и обычаи не соответствовали утверждениям Торы. Раввины учили, что Тора содержит в себе заповеди, которые Бог дал еврейскому народу через Моисея. Обычаи же еврейской общины основывались на указаниях Талмуда – другой священной книги, которая истолковывала «законы Моисея». Причем божественные установления в ней порой искажались, подчищались и подновлялись. Но если это так, то раввины сами отступают от законов Божьих?

У. Акоста попробовал осторожно поделиться своими мыслями с некоторыми раввинами и формулировал свои вопросы так, что раввины выслушали его спокойно и внимательно, а потом терпеливо постарались объяснить, чтобы впредь он не стремился понять непонятное, а просто верил, как повелевает долг иудея. Уриель не был вольнодумцем, даже не пытался порвать с религией; просто он хотел понять, действительно ли в еврейских общинах соблюдаются законы Божьи или люди нарушают их?

Свои сомнения он изложил в «Тезисах против традиции» и познакомил с ними еврейскую общину Венеции, куда ездил по поручению брата-банкира. Но там его мысли были признаны вредными, что повергло Уриеля в уныние. Вернувшись в начале зимы 1615 года в Амстердам, он снова садится за изучение богословских трудов, вновь и вновь штудирует Тору и Талмуд. Ему недостает знания еврейского языка, и он нанимает учителя, который занимается с ним в день несколько часов подряд.

Однако, желая развеять свои сомнения, У. Акоста столкнулся с такими вещами, от которых впал уже не просто в уныние, а в полное отчаяние. Он начинает сомневаться в бессмертии души и даже находит подтверждение своему сомнению в Библии, в которой нигде об этом не говорится. А если сам Бог не упомянул о бессмертии души, значит, это придумали позднейшие толкователи священной книги? Уриель боялся мысли, что душа смертна, как и тело. Но если даже в Библии ничего не говорится о бессмертии души, тогда, значит, можно ссылаться на нее и не чувствовать себя еретиком…

И Уриель Акоста приступил к работе над трактатом «О смертности души человеческой», но однажды тетрадь, в которую он записывал свои мысли, похитили и передали в еврейскую общину. В мае 1622 года раввины вызвали У. Акосту на допрос в синагогу Бет-Иаков и потребовали объяснений, на что он ответил, что не верит в бессмертие души, так как учение об этом не имеет под собой никакой почвы. Никто не возвращается из царства мертвых, следовательно, никто не может с уверенностью сказать, что оно действительно существует. А если это все же не так, то пусть ученые мужи опровергнут его утверждение.

Раввины потребовали, чтобы он отрекся от своих кощунственных мыслей и раскаялся. На это державшийся с достоинством У. Акоста твердо заявил, что его мысли – плод долгих раздумий, ведь разум для того и дан человеку, чтобы он мог мыслить. Его попытались убедить, что он поступает опрометчиво и идет на прямой конфликт с общиной, за что может быть отлучен от церкви, но тот остался непоколебимым. Терпение раввинов истощилось, и они единодушно решили предать дерзкого нечестивца анафеме. Уже через несколько дней, при большом стечении народа, в синагоге Бет-Иаков был оглашен приговор отступнику и еретику Уриелю Акосте: «Изгнать его как человека, который уже отлучен и проклят законом Божьим; чтобы никто с ним не разговаривал, кто бы ни был – ни мужчина, ни женщина, ни родственник, ни чужой; никто не высказывал бы ему расположения и не был бы с ним в сношениях под страхом подвергнуться самому такому же отлучению и быть изгнанным из нашей общины. Братьям У. Акосты отделиться от него в течение восьми дней».

Стоял май месяц. В садах Амстердама расцветали тюльпаны, и все люди радовались весне. Только для Уриеля Акосты не было весны: когда он появлялся на улицах еврейского квартала, люди переходили на другую сторону; со всех сторон он слышал зловещий шепот и оскорбления. В «Примере человеческой жизни» он писал, что даже «дети, наученные раввинами и своими родителями, собирались толпами на улице и громко поносили меня, осыпали разными оскорблениями, кричали, что я еретик и отступник; иногда даже толпились перед моими дверями, бросали камни и всячески старались вывести меня из себя, дабы я не мог обрести покоя даже в собственном доме».

Следуя приговору раввинов, братья отделились от У. Акосты, продав ему дом и выделив часть капитала. Материальное положение Акосты резко ухудшилось, его все игнорировали, кружок прежних единомышленников распался… Лишь мать не подчинилась приказу старейшин общины, да служанка Дигне осталась в доме. Только ночью Уриель обретал покой. Он выходил на улицу и долго гулял вдоль канала.

Это был тяжелый период в жизни философа, но он не впал в отчаяние. Живя уединенно, У. Акоста в 1624 году заново написал трактат о смертности человеческой души, только назвал его по-другому – «Исследование фарисейских традиций в сравнении с писаным законом Уриеля, еврейского юриста, с возражением некоему Семюэлю да Сильва, его лживому клеветнику». В трактате он вновь подтвердил свои прежние мысли, что душа и тело появляются у человека одновременно и одновременно гибнут. Бог не вмешивается в дела природы; Он царствует, но уже не управляет. Философу удалось издать свое сочинение, но оно вызвало новую бурю возмущения в среде раввинов. Нечестивец и не думает смиряться! По его учению мир развивается без Бога – по своим собственным законам, но ведь это безбожие и дерзость, каких еврейская община Амстердама еще не знала. Ну что ж? Если отлучение ничему не научило Акосту, он понесет самое суровое наказание. Раввины обратились к городским властям, чтобы те привлекли нечестивца к ответственности за богохульство, а его возмутительную книгу изъяли и уничтожили.

Власти Амстердама решили дело быстро и издали постановление о заключении Уриеля Акосты в тюрьму. Враги мечтали даже о смертной казни для вольнодумца и очень жалели, что в Голландии нет инквизиции. Но У. Акоста недолго пребывал в тюрьме, так как власти согласились на выплату им денежного штрафа в 300 флоринов. А трактат, возмутивший как еврейских раввинов, так и христианских священников, конфисковали и уничтожили.

После смерти матери в доме Акосты появилась особа, которая подружилась со служанкой Дигне. Сдержанная, чуткая и добрая девушка приглянулась Уриелю, но о браке с ней не могло быть и речи, пока с него не будет снята анафема. И он решил помириться со старейшинами, «подчинившись их желанию». Акоста вновь вступил в еврейскую общину, но относительное благополучие длилось всего несколько дней: «Сын моей сестры… донес на меня, потому что по способу приготовления пищи и другим делам обнаружилось, что я – не иудей». Из-за этого доноса разгорелась новая война, усилившаяся тем, что Уриель отсоветовал двум христианам вступать в иудейскую общину. От него снова потребовали отречься от своих взглядов, вернуться в общину и строго исполнять все ее требования и предписания: «И прочтено было определение: мне надлежало войти в синагогу в траурной одежде, держа в руке свечу из черного воска, и перед лицом всего собрания прочитать написанные ими гнусные слова, в которых они выставляли совершенные мною поступки вопиющими к небу… Загорелось у меня сердце, и я запылал неугасимым гневом; но сдерживая себя, я просто ответил, что не могу этого исполнить».

Уриеля вновь предали анафеме. Его громили в синагоге, против него сочиняли памфлеты, распространяли злобные брошюры и клеветнические воззвания. Опять начались оскорбления и преследования, опять летели камни в окна его дома, на улице вновь осыпали бранью, а случалось, что и плевали ему в лицо. Акосту травили повсюду, чтобы он почувствовал: богохульнику нет места в этом мире. Он сносил все молча, ибо жалел этих людей. А одиночество его между тем все усугублялось. Он впал в бедность, потому что с ним отказывались заключать сделки, и некогда богатый дом Уриеля Акосты пришел в запустение. Много лет он прожил мрачным и подавленным, неравная борьба с общиной подтачивала его силы и здоровье, и в 1640 году, измученный одиночеством и раздавленный нуждой 57-летний философ вновь пришел в синагогу Бет-Иаков.

Опять стояла весна, расцветали в садах яркие тюльпаны, солнце озаряло городские улицы, только в синагоге царил полумрак. В ней собралось много людей, лица которых выражали ожидание и любопытство. Хамам читал проповедь о происках сатаны, и все присутствующие соглашались с ним. Но вот ввели Акосту – спокойного, с кротким и бледным лицом; затем его направили в угол синагоги, где поставили на колени и велели обнажиться: «Я обнажил тело до пояса, повязал голову платком, разулся и, вытянув руки, обнял ими нечто вроде колонны. Подошел привратник и привязал мои руки к этой колонне веревкой. Затем подошел ко мне кантор и, взяв бич, нанес мне 39 ударов по бокам, – согласно обычаю, ибо закон велит не переступать число сорок… Во время бичевания пели псалом. После этого я сел на пол. Ко мне подступил проповедник… и разрешил меня от отлучения. Итак, «открывались теперь перед мной врата небесные», которые прежде были заперты крепчайшими засовами и не давали мне переступить порог. Затем я оделся, подошел к порогу синагоги и простерся на нем, причем привратник придерживал мою голову. И вот все выходящие из синагоги стали переступать через меня».

После этого Уриель один-одинешенек вернулся домой. В общине опять наступили мир и порядок: блудный сын вернулся, раскаялся и обещал никогда больше не смущать умы верующих. А Уриель в это время писал свои последние строки, в которых изливал на мучителей весь гнев наболевшей души. В страстных словах, полных горечи и негодования, он клеймил «преступнейших из смертных и отцов всяческой лжи» за то, что они лишают людей возможности рассуждать и мыслить и стремятся погасить в них свет разума. Торжествующим победу раввинам он бросал слова о правоте своего дела, ибо верил в него. А когда была дописана последняя страничка этого письма-исповеди, Уриель Акоста ушел из жизни, оставив последнее слово за собой…

Наконец он совсем перестал собирать парламент и целых 11 лет правил самодержавно, полагаясь только на своих советников и фаворитов. Но поражение английских войск в Шотландии расчистило в стране дорогу революции. Протест против королевской власти достиг своего апогея в 1640 году, когда Карл I для вотирования новых налогов вынужден был вновь созвать парламент, который в истории получил название Долгого. Этот парламент сразу же начал свою деятельность с революционных действий и издал ряд постановлений, которые сильно ограничивали королевскую власть. А осенью 1641 году вышла «Великая ремонстрация» – своеобразный манифест оппозиции, в котором была изложена программа буржуазии и нового дворянства. В основе ее лежало требование неприкосновенности собственности на земли, движимое имущество и коммерческие доходы. Карл I попытался арестовать лидеров оппозиции, но затея эта провалилась: сначала их спрятали, а когда опасность миновала, с триумфом возвратили в парламент.

Убедившись, что мирно с парламентом не договориться, король отправился на север и собрал верные себе войска. Но и парламент собирает вокруг себя вооруженные силы: организуется и вооружается лондонская милиция, идет сбор средств, вербуются наемники и добровольцы. Однако это была разношерстная толпа, ни в какое сравнение не идущая с войском роялистов, тренированным и закаленным в многочисленных битвах. Уже первое сражение показало, что для победы парламент должен создать собственную, хорошо обученную армию. За организацию ее взялся Оливер Кромвель – один из самых энергичных людей революционного лагеря.

Однако в сложившейся тогда ситуации возмущение народа было обращено не на Карла I. Недовольство высокими налогами, казнокрадство, стеснение свободы предпринимательства, гнет государственной церкви – все приписывалось дурным законам, дурным советникам и дурным исполнителям, которые якобы склоняли короля к антинародной политике. Даже издав приказ о создании армии, парламент требовал «защищать короля, обе палаты парламента и всех тех, кто подчиняется их повелениям». Когда же короля захватили в плен и перевезли в ставку армии, сам О. Кромвель и его советники начали с Карлом I переговоры и даже как будто готовы были вернуть его на трон. Однако в 1647 году левеллеры («уравнители»; небольшая, но активная партия) заявили, что «права короля – ничто и недействительны перед законом». В их манифесте «Дело армии» говорилось: «Следует помнить, что вся власть по происхождению и по существу исходит от народа в целом, и его свободный выбор является основой всякого справедливого государства».

Осенью 1647 года на конференции в Петни впервые было сказано о необходимости привлечь короля к ответу за тиранию и пролитую кровь. Но на повестку дня вопрос этот встал только через год, в течение которого произошло много всяких событий, и в их числе – бегство Карла I на остров Уайт, откуда он хотел перебраться на континент. Роялисты воспрянули духом: то там, то здесь начали вспыхивать мятежи, шотландцы заключили с Карлом I тайный союз, и в мае 1648 года в Англии началась вторая гражданская война.

Арестованный и сосланный в Ньюпорт король жил в скромном жилище местного джентльмена – таким образом, для узника оставалась хотя бы видимость свободы. Его апартаменты состояли из нескольких комнат, «двор» составляли немногие личные слуги, которые по приказу парламента продолжали оказывать Карлу I «традиционные почести». А ведь еще совсем недавно король располагал шестью дворцами, которые были украшены картинами Тициана, Корреджио, Ван Дейка и других художников; увешаны редкими коврами и обставлены драгоценной мебелью. Теперь он лишился всего: более четырех лет монарх не видел жены, которая бежала во Францию, более года не видел детей. Состарившийся и поседевший, Карл I в одиночестве слушал проповеди епископа Ашера, который льстиво называл его «живой славой Англии». В действительности же он уже давно ни перед чем не останавливался, лишь бы вернуть утраченную власть. Даже консервативные политики парламента отмечали, что и в плену король продолжал плести интриги. Он хорошо изучил требования предъявленного ему армией ультиматума о свершении правосудия над ним и теперь в беседах с начальником охраны то и дело старался опровергнуть их. «Нет таких законов, – настаивал Карл I, – на основании которых король может быть привлечен к суду своими подданными. Король выше закона, ибо он – его источник».

Между тем военные действия против роялистов развивались успешно, армия О. Кромвеля одерживала одну победу за другой. Шотландцы были наголову разбиты, но представители английской буржуазии, напуганные успехами революционных войск, затеяли переговоры с королем. Парламентская делегация отправилась в Ньюпорт и стала уговаривать Карла I пойти на уступки, после чего ему вновь будут возвращены трон, почести и богатства. Пусть только король хотя бы на время передаст парламенту военные и церковные дела, и его торжественно встретят в Лондоне. Однако король оказался нерешительным и недальновидным, и не сумел извлечь выгоды из создавшегося положения: он тянул время, придирался к словам и формулировкам, а сам тем временем вел тайные переговоры с восставшими ирландцами, которые обещали ему поддержку против мятежных англичан. Скрывшаяся за границу королева вербовала на материке армию и предлагала голландцам несколько городов на западе Англии, если они окажут вооруженную помощь Карлу I. Сам король хотел воспользоваться расколом, который произошел в стане победителей. Буржуазия, имевшая большинство в Долгом парламенте, во что бы то ни стало хотела примириться с королем, чтобы остановить дальнейший ход революции. Но крестьянство и городская беднота, напротив, выступали за коренную реформу всего государственного строя, и в первую очередь – за распространение избирательного права на самые широкие слои населения и ликвидацию палаты лордов.

Карл I вел переговоры с представителями парламента и генералами революционной армии, соглашался на ограничение своей власти, а сам писал в это время одному из своих доверенных лиц: «Повинуйтесь лишь приказаниям моей жены… Говоря откровенно, всякая уступка, сделанная мною сегодня, должна облегчить мое бегство». Племянник короля Руперт должен был напасть на замок с моря, но Карла I там уже не было. Вторая попытка была предпринята во время остановки короля в Бэгшоте – поместье лорда Ньюберга. Под предлогом сменить коня королю должны были дать скакуна из знаменитой конюшни хозяина. На таком коне Карл I был бы недосягаем, но один из охранников велел дать королю коня одного из солдат конвоя.

Опасность монархического переворота тогда была очень велика, так что революционная армия перешла к решительным действиям. Темным, ненастным вечером 30 ноября 200 пехотинцев и 40 кавалеристов, переправившись на остров, заняли Ньюпорт. На рассвете они захватили короля и доставили его в угрюмый средневековый замок Херсткасл, высившийся на голых скалах. Замок тщательно охранялся, в помещениях его даже летом веяло сыростью и ледяным ветром, и здесь Карл I по-настоящему почувствовал себя узником.

2 декабря 1648 года революционная армия заняла Лондон, и короля перевезли в Виндзорский замок, где поместили под усиленной охраной. Карлу I сократили число слуг, дверь его апартаментов постоянно охраняли, днем и ночью с ним находился один офицер. Прогулки разрешались только по территории замка, свидания запрещались; слуги под присягой обязались доносить обо всем, если что-либо узнают о готовящемся побеге.

В конце декабря О. Кромвель предложил сохранить Карлу I жизнь, если тот примет определенные условия. Он хорошо понимал, что суд над королем и казнь его создадут опасный прецедент, и тянул до последнего, но на него нажимали, и О. Кромвель решился… На следующий день он выступал в парламенте уже с такими речами: «Если бы кто-нибудь раньше предложил свергнуть короля и его потомков с престола, я счел бы его величайшим предателем и бунтовщиком. Но Провидение возложило это на нас, и мне не остается ничего, кроме как подчиниться воле Божьей, хотя я и не готов еще высказать вам свое мнение на этот счет».

А через неделю угроза суда над английским монархом стала уже реальностью. За несколько дней до начала процесса Карла I перевели в дом некоего Р. Коттона, непосредственно примыкавший к зданию Вестминстерского дворца. К Виндзорскому замку была подана карета, запряженная шестеркой лошадей: по обеим сторонам дороги до внешних ворот замка стояла шеренга мушкетеров, а как только карета покинула замок, ее окружил отряд кавалерии под командованием Гаррисона. У Темзы Карла I перевели на баржу, которую сопровождали по реке боты с солдатами; потом короля высадили на берег и между двумя сомкнутыми шеренгами пехотинцев доставили в дом Р. Коттона. Охраняли дом круглосуточно 200 пехотинцев и отряд кавалерии.

О. Кромвель, взявшийся за организацию суда над королем, в те дни был очень занят: вел переговоры с депутатами парламента, чтобы привлечь их на свою сторону или хотя бы нейтрализовать, настаивал на открытом ведении процесса, чтобы народ видел, что совершается правосудие. Но взять на себя ответственность судить помазанника Божьего было делом неслыханным, и, когда был оглашен список членов «Верховной палаты Правосудия» (так назывался революционный трибунал), у многих из них сразу же нашлись неотложные дела в собственных поместьях. Началось неслыханное бегство из Лондона кандидатов в судьи: уехали юристы, исчезли главные судьи королевства, многие внезапно «заболели»… Боялись и короля, которого должны были судить, и толкавшего их на решительные действия народа, и кары Господней.

Кроме того, чтобы постановление палаты общин приобрело силу закона, его должна была утвердить высшая палата парламента, но лорды не пожелали дать своего согласия и отложили заседание на неделю. В ответ палата общин приняла три знаменитых резолюции:

1. Народ, находящийся под водительством Божиим, является источником всякой справедливой власти.

2. Общины Англии, собранные в парламенте, будучи избраны народом и представляя его, имеют высшую власть в государстве.

3. То, что общины объявят законом в парламенте, должно иметь силу закона, хотя бы ни король, ни лорды не согласились на это.

После этого события стали развиваться стремительно. Короля лишили большей части его свиты, никто уже на становился перед ним на колени, даже перестали отведывать кушанья, прежде чем подать ему. Число членов «Высшей палаты Правосудия» сократили до 135 человек, но и после этого бегство членов суда из Лондона продолжалось: уезжали и республиканцы, опасавшиеся установления военной диктатуры.

20 января 1649 года около двух часов пополудни «Высшая палата Правосудия» собралась в Расписной палате Вестминстера. Зал освещал огонь огромного камина, в канделябрах трепетали свечи, бесшумно входили и выходили клерки… Судить короля отважились 67 человек: это были члены так называемой очищенной палаты общин и армейские офицеры, среди которых находились и «кромвелевские полковники». Председателем суда был избран честерский судья Джон Брэдшоу – человек ничем себя не проявивший. Ему выдали великолепную алую мантию и шляпу с высокой тульей, в которую осторожный судья положил стальные пластины. В числе судей были Т. Прайд – в прошлом извозчик, А. Ивер и Т. Хортон – бывшие слуги, Т. Гаррисон – клерк и другие…

Предшествуемые стражей с алебардами судьи торжественно ступили на помост и заняли свои места на обитых красным сукном скамьях. Председатель суда поместился посередине – в кресле темно-красного бархата, а потом широкие двери Вестминстер-холла распахнулись, и в зал хлынула простая публика, так как разрешено было пускать на процесс всех – без различия пола, возраста и состояний. Помост отделяли от публики два барьера, между которыми расположились вооруженные солдаты; по обеим сторонам помоста были устроены галереи для знатных господ и дам.

В сопровождении офицеров в зал ввели Карла I: король шел прямо, в черной одежде и черной шляпе, которую не снял перед судьями, подчеркивая свое королевское достоинство. На лице Карла I застыла презрительная улыбка…

Когда генеральный прокурор Д. Кук начал читать обвинительный приговор, король попытался было прервать его. Он дотронулся до плеча Д. Кука серебряным набалдашником трости, тот резко обернулся, тяжелый набалдашник упал и покатился на помост: никто из судей не пошевелился, чтобы поднять его. Карл I помедлил несколько мгновений, потом нагнулся и сам поднял набалдашник. Его унижение было замечено всеми, и по залу пронеслось: «Дурное предзнаменование для короля!»

В обвинительном акте говорилось, что король должен был управлять страной в соответствии с законами, но он захотел присвоить себе самодержавную власть и потому уничтожил права и привилегии народа, а потом развязал против него кровопролитную войну. Слово «народ» произносилось не один раз, но за привычными словами о свободе, мире и справедливости угадывалось и другое: многие не могли простить Карлу I, что он слишком жестко попирал денежные интересы и собственнические права имущего класса. И короля объявили виновным «за все измены, убийства, пожары, насилия, грабежи, убытки… причиненные народу в указанных войнах».

– Я желал бы знать, – внятно произнес Карл I, – какой властью я призван сюда? Еще недавно я вел переговоры на острове Уайтт с обеими палатами парламента, и мне доверяли. Мы почти решили все условия мира. И потому я желал бы знать, какой властью, – я разумею законную власть, а не власть разбойников и воров, – я вырван оттуда и привезен сюда?

– Властью и именем народа Англии, который избрал вас своим королем, – ответил председатель суда.

– Я отвергаю, – торжественно произнес Карл I. – Англия никогда не была выборной монархией. Она была наследственной монархией на протяжении последней тысячи лет… Покажите мне законные основания для вашего суда, опирающиеся на слова Божии, Писание или конституцию королевства, и я отвечу. Помните, я – ваш король, ваш законный король. Мои полномочия унаследованы по закону, вручены мне самим Богом. Я не предам их, отвечая новой незаконной власти.

Препирательства могли бы продолжаться еще долго, но солдаты закричали: «Справедливости! Правосудия!» (требование возмездия и осуждения), и возглас этот был подхвачен находившейся в зале публикой. Заседание было отложено, так как судьи оказались в затруднительном положении. С одной стороны, они во что бы то ни стало хотели оставить неприкосновенным существующее право, а ведь то было право королевское! С другой стороны, они должны были судить на основании этого права короля, власть которого венчала это право.

На следующем заседании Карл I опять стал говорить, что именно он является защитником народных прав, и отказался отвечать на обвинения, не признав законности суда над ним. Но молчание короля грозило срывом суда, ведь тогда не смогут быть заслушаны подготовленные свидетели обвинения, да и антимонархическую речь нельзя будет произнести. И короля предупредили, что его молчание будет рассматриваться как признание вины, на что Карл I ответил: «Я не знаю, каким образом король может оказаться виновным».

23 января палата общин вынесла решение, что с этого дня она действует «властью парламента Англии», и тем самым власть короля была окончательно свергнута. На следующий день суд опрашивал свидетелей, после чего Карл I был признан «тираном, предателем и убийцей, открытым врагом английского государства». Утром 26 января суд приговорил короля к смертной казни «путем отсечения головы от тела». Карл I просил слова, но ему не дали, и приговор был оглашен перед народом. Теперь надо было собрать подписи судей, но многие из них опасались поставить свое имя под смертным приговором монарху. К тому же приходило множество писем из-за границы с просьбой отменить приговор, но решимость армейских офицеров уже не могло поколебать ничто, хотя многих из них приходилось уговаривать, и даже заставлять. Первыми поставили свои подписи полковники, за ними – парламентские республиканцы; О. Кромвель подписался третьим, при этом зачем-то вымазал чернилами лицо члену парламента Г. Мартену. Тот отплатил ему тем же, и так с запачканным лицом и лихорадочно блестящими глазами О. Кромвель переходил от одного к другому, упрашивая и убеждая поставить подпись. Увидев полковника Р. Ингольдсби, который не являлся на заседания суда, он подбежал к нему и, схватив за руку, потащил к столу. А потом вложил перо в пальцы полковника и сам стал водить его рукой…

День 30 января выдался холодным. На площади перед Уайтхоллом сооружался помост для казни Карла I. Помост был окружен несколькими шеренгами кавалерии, отделявшими место казни от зрителей. Вся площадь была запружена народом, многие забрались на уличные фонари, балконы и крыши окружавших площадь домов… В два часа пополудни Карл I, весь в черном, в сопровождении епископа Джексона и нескольких офицеров вышел на помост прямо из окна Банкетного зала. Здесь его уже ждали палач с помощниками, одетые в костюмы моряков. Они были в париках, лица их скрывали маски и накладные бороды[20]. Король заметил, что плаха слишком низка и надо очень сильно наклониться, чтобы положить на нее голову. Сделано это было нарочно, чтобы палачу легче было действовать в случае сопротивления жертвы.

Карл I снова заявил о своей невиновности и твердо стоял на своем, что власть была вручена ему свыше, и не его вина, что ее отнимают таким жестоким способом. Морозный ветер, налетавший порывами, уносил и без того негромкие слова короля: «Я умираю за свободу, я – мученик за народ». Никто, кроме стражи, его не слышал. Затем он снял драгоценности и передал их епископу, с его помощью снял камзол и убрал под шапочку длинные поседевшие волосы. Шагнул к плахе, опустился на колени, положил на плаху голову и после краткой молитвы вытянул вперед руки в знак того, что готов к смерти. Палач одним ударом отсек голову короля, помощник тут же подхватил ее и высоко поднял. «Вот голова изменника!» – прокричал он, но в толпе пронесся тяжелый страдальческий стон.

Чтобы предупредить грозившее ему окончательное отлучение, Спиноза первым порвал все связи с синагогой, чем привел в страшный гнев своих преследователей. Опасаясь силы его примера, совет раввинов попытался подкупить Спинозу, предложив ему ежегодную пенсию в 1000 гульденов при условии, что он останется членом еврейской общины, откажется от нападок на религию и будет время от времени присутствовать на религиозных церемониях. Возмущенный Спиноза отверг это предложение. Однажды вечером, возвращаясь из театра, он увидел устремившегося к нему человека со свирепым лицом. Сверкнул нож, и Спиноза едва успел увернуться от удара, направленного прямо ему в грудь. Убийца скрылся, а ученый задумчиво отправился домой.

Малое отлучение мало подействовало на Спинозу, и он все больше отчуждался от еврейской общины. Тогда совет раввинов решил применить к нему высшую меру наказания, имевшуюся в его власти, – отлучение и проклятие, с запрещением всем членам общины иметь с вольнодумцем какие-либо отношения. Опять, как и в случае с У. Акостой, вспыхнули черные свечи и была открыта скиния, в которой лежало «Пятикнижие Моисея». Среди торжественной тишины и молчания главный раввин Мартейра, бывший наставник Спинозы, а теперь его неумолимый враг, прочитал перед собравшимися слова отлучения. Затем были опрокинуты свечи, и таявший воск начал каплями стекать в огромный сосуд, наполненный кровью. Когда же раздались слова проклятия и все свечи внезапно были погружены в кровь, из груди собравшихся вырвались крики ужаса и проклятий: «Да будет он проклят днем и ночью! Да будет проклят, когда ложится и встает ото сна! Да будет проклят при выходе и входе! Да не простит ему Господь Бог, да разразятся Его гнев и Его мщение над человеком сим, и да тяготеют над ним все проклятия, написанные в книге законов… Да сотрет Господь Бог имя его под небом и да предаст его злу, отделив от всех колен Израилевых, со всеми небесными проклятиями…

Предупреждаем вас, что никто не должен говорить с ним ни устно, ни письменно, ни оказывать ему какую-либо услугу, ни проживать с ним под одной кровлей, ни стоять от него ближе, чем на четыре локтя, ни читать ничего им составленного или написанного».

Баруху Спинозе была вручена копия приговора, так как самого его на церемонии отлучения в синагоге не было: он просто не придал значения брошенному ему вызову и не откликнулся на требование раввинов явиться. Более того, он написал им письмо, в котором благодарил за их решение отлучить его от еврейской общины, так как сам давно желал этого. Такого раввины совсем не ожидали, а сам Спиноза отнесся ко всему так, будто его это вовсе не касалось: он не испытывал, подобно У. Акосте, мучительных сомнений и переживаний. Отлучение воспринял спокойно, но против обвинений «в ужасных мнениях» и «ужасных поступках» протестовал в написанной им на испанском языке «Апологии»[21].

Однако амстердамские раввины не ограничились только отлучением и проклятием Спинозы. Они обратились к городским властям с жалобой, в которой изображали его опасным атеистом, и добились изгнания Спинозы из города. Но жалоба их имела только частичный успех, так как городской совет постановил удалить философа всего лишь на несколько месяцев.

После отлучения Спиноза порвал со всеми своими родственниками, даже с родителями, и занялся, наряду с науками, ремеслом. Он остался без всяких средств к существованию и жил у ван ден Эндена, помогая ему в преподавательской работе. Потом стал зарабатывать на жизнь изготовлением оптических стекол для очков, телескопов и микроскопов. Оптика в то время вызывала интерес в кругах не только ученых, но и просто в среде образованных людей, и вскоре Спиноза приобрел в этом деле широкую известность.

В 1660 году Спиноза переселился в деревушку Рейнсбург, располагавшуюся неподалеку от Лейдена, где продолжал заниматься полировкой стекол. Средств у него было, правда, немного, но и потребности свои он ограничил соответственно им, отклонив помощь друзей, которые охотно хотели оказать ее. Зато философ был спокоен, доволен, весел и всегда занят. Здесь Спиноза закончил свое раннее сочинение «Краткий трактат о Боге, человеке и его блаженстве», состоявшее из двух частей: первая – о Боге и его качествах, вторая – о человеке и его слиянии с Богом. В Рейнсбурге ученый начал работу и над «Трактатом об усовершенствовании интеллекта», который является своего рода введением к его «Этике». В этом труде Спиноза останавливает свое внимание на вопросе о высшем благе и ищет точку опоры в человеческом разуме. Следуя примеру французского философа Рене Декарта, он решил освободиться от предубеждений и усомниться во всем, чтобы найти основу для собственных взглядов и не признавать ничего, что не будет представляться ему ясно и отчетливо. Поэтому и к Священному Писанию ученый отнесся как к естественному объекту, подвергнув его рационалистическому анализу, после чего пришел к убеждениям, которые шли вразрез с взглядами его соплеменников. Для них Священное Писание, Талмуд и раввинистическая литература были не только неприкосновенны, но являлись своего рода палладиумом национального самосознания, благодаря которому еврейский народ за свою многовековую историю скитаний и страданий не превратился в кочующих цыган и сохранил свою культуру.

В Рейнсбурге Спиноза продиктовал И. Козеариусу вторую часть своих «Принципов философии Декарта, изложенных и доказанных геометрическим способом». Это было первое произведение Б. Спинозы, увидевшее свет: оно имело успех и сразу создало ему и имя, и поклонников.

В июле 1663 года философ перебирается в Ворбург – небольшую деревушку близ Гааги, куда к нему, уже как к знаменитости, стало являться множество посетителей. Дружбы его искали не только ученые, но и люди с высоким общественным положением. Например, во время вторжения французских войск в Голландию философа пожелал видеть принц Конде и просил Спинозу посетить его. Однако предпринятое философом для этой цели путешествие имело для него роковые последствия. Голландцы, узнав о его сношениях с неприятелем, стали подозревать Спинозу в шпионаже. Встревоженный этим обстоятельством, хозяин дома, в котором жил ученый, стал опасаться, как бы разъяренная толпа не напала на его дом. К счастью, все закончилось мирно…

Спиноза высоко ценил свою независимость мыслителя. Курфюрст Пфальцский предложил ему, бедному философу, профессорскую кафедру в Гейдельбергском университете и даже обещал полную свободу преподавания, если тот не будет затрагивать религиозных вопросов. Спиноза наотрез отказался и заявил, что не понимает, как может существовать свобода с подобными ограничениями. По его мнению, «единственный способ способствовать процветанию искусств и наук состоит в том, чтобы дозволить каждому человеку говорить то, что он думает, на собственный страх и риск». Сам он отказался от чужих убеждений, желая иметь свои. Видя вокруг много загадочных и непостижимых тайн, Спиноза не хотел принимать ничьих объяснений, ведь Бог дал ему ум и с помощью его он сам разрешит всякую задачу… Или же останется без решения! Так обнаруживается присущее ученому чувство независимости во всем: отлученный, изгнанный и проклятый, он не обязан никому, кроме Бога, одарившего его способностями и энергией применить их к делу и не дать им погибнуть в праздности.

Царский духовник Стефан Внифатьев возглавил «Кружок ревнителей благочестия», который создали боголюбцы, называвшие себя «братия» (или «друзии»). Участники кружка хотели повысить нравственность и грамотность духовенства, упорядочить литургию, добивались исправления ошибок, которые вкрались в церковные книги по вине переписчиков; они обсуждали вопросы православной догматики, знакомились с полемической литературой против «латинства», которую издавали украинские и белорусские братства. В числе «друзий» был и новгородский митрополит Никон, снискавший особое расположение царя за личное участие в подавлении новгородского восстания. Никон говорил царю: «Запад впал в латинство, восток – под турками. Москва одна осталась хранительницей православия, и если уж мы не сохраним в чистоте православной веры, где же она сохранится? А между тем посмотри, государь, что делается в церквах? Народ равнодушен к службе, попы невежественны и часто пьяницы; в церкви люди ругаются и даже дерутся».

Об исправлении церковных книг заговорили еще при патриархе Филарете, а патриарх Иосиф в царствование Алексея Михайловича поручил это дело кружку С. Внифатьева. Все они были людьми благочестивыми, хорошо знали Священное Писание, вели жизнь нравственную, за что пользовались в Москве большим уважением. Однако члены «Кружка ревнителей благочестия» исправляли только мелкие описки и незначительные погрешности; крупные ошибки, которые порой искажали смысл Священного Писания, они оставляли, так как считалось большим грехом изменять в молитвах целые выражения и выбрасывать слова, которые возносили к Богу их предки. В этом с ними был согласен и патриарх Иосиф, но вступивший после его смерти на патриарший престол Никон держался другого взгляда.

Приезжавшие в Москву греки не раз указывали на то, что русские иконы и богословские книги во многом отличаются от греческих. Они, например, спрашивали, откуда в России взялось двуперстное знамение, когда Греческая церковь повелевает креститься тремя перстами? Почему в русских церквах «аллилуию» поют дважды, когда надо трижды? Когда греческие монахи заглянули в русские богослужебные книги, они прокляли их как еретические – так сильно те отличались от греческих. Русский народ принял христианство от греков, и потому Русская церковь во всем должна быть согласна с Греческой.

И патриарх Никон решился на исправление русских церковных обрядов и богослужебных книг. По его настоянию в 1654 году был созван Собор, на котором царь и духовенство подтвердили решение патриарха. Кружок С. Внифатьева отстранили от этого дела, и исправление книг передали жившим в Москве греческим монахам. Но при всех своих достоинствах патриарх Никон порой отличался излишней стремительностью и прямолинейностью ведения дел. Например, при истреблении ошибок в иконописи он приказывал выкалывать глаза у «неправильных» икон и в таком виде носить их по городу. Требуя в богослужении стройного чтения и пения, подвергал ослушников большим штрафам и суровому наказанию. Всем, кто медлил с исполнением его приказов, грозили тяжелые цепи, деревянные колодки на шею, тюрьма и т. д.

Еще в 1652 году, давая согласие на патриаршество, Никон поставил условие – полное послушание со стороны царя и бояр и невмешательство в церковные дела. Он был воспитанником русского монастыря и потому смотрел на патриаршество как на игуменство в большом монастыре. А монастырская жизнь – это прежде всего послушание, подвиг добровольного отречения от своей воли в пользу настоятеля, который печется о душевном спасении своих чад. Такого послушания себе, как отцу и всероссийскому игумену, и требовал Никон. Тогдашняя Россия и в самом деле была чем-то вроде огромного монастыря со своими писаными и неписаными уставами, духовными традициями и обычаями. «Свой монастырь» старались ревниво охранять от чужеземных влияний. В руководство таким монастырем и вступил патриарх Никон, поэтому его требования при избрании на патриаршество были всем понятны и не вызывали у современников никаких недоумений.

С согласия царя патриарх ввел строгий надзор за нравственным состоянием населения. При нем накануне Страстной седмицы запечатывались все питейные заведения и лавки, торговавшие спиртным. Также поступали в Великий пост и в другие посты, накануне великих праздников и воскресных дней, так как они должны были проходить в чистоте и радости духовной. Но при всей внешней суровости к нарушителям церковного благочестия Никон был очень сострадательным человеком. Он принимал от народа челобитные, добивался от царя быстрых и справедливых решений по ним; на праздничных патриарших трапезах всегда накрывался стол для нищих, увечных, слепых и бездомных людей. Многих из тех, кто не мог есть сам, патриарх кормил собственноручно, а потом обходил этих людей, «умывая их, вытирая и лобызая их ноги».

С октября 1653 года по настоянию царя Никон стал именоваться не великим господином (как было принято для патриархов), а великим государем – одинаково с царем. Такого высокого и влиятельного положения не достигал ни один из глав русской церкви, однако патриаршество Никона оказалось недолгим. Война с Польшей отвлекала внимание царя от внутренних дел государства. Находясь при войске, Алексей Михайлович все дела передал патриарху, и Никон таким образом стал неограниченным правителем России. Однако за время войны царь отошел от опеки патриарха, привык к самостоятельности, а у Никона, наоборот, черты самовластия развились еще больше. Боярство не упускало случая бросить тень на патриарха, но пока он был в силе, делалось это исподволь. Однако стоило только обнаружиться трещине в добрых отношениях между царем и патриархом, как бояре принялись открыто вредить последнему, и вскоре любовь рухнула.

Никон решил, что при таком положении дел продолжить патриаршее служение ему невозможно, и 10 июля во время литургии в Успенском соборе он объявил собравшимся, что решил уйти от патриаршества: снял богослужебные ризы, оделся в черную архиерейскую мантию и черный клобук, взял в руки простую «поповскую ключку» и пошел было из храма. Но верующие заперли церковные двери и не выпустили патриарха. Тогда Никон сел на нижнюю ступеньку архиерейского помоста и стал ждать, пока не пришли царские сановники и не велели его выпустить. Сопровождаемый слезами народа, Никон уехал на Воскресенское подворье, откуда через три дня удалился в Воскресенский монастырь…

Бедные люди видели в гонимом патриархе своего отца и усерднейшего помощника во всех делах. Но не дремали и недоброжелатели, которые так настроили царя, что он потребовал поместного Соборного суда над Никоном. На нем было решено избрать нового патриарха, а Никона лишить даже архиерейства и священства. Такое усердие смутило Алексея Михайловича, который считал Никона виновным перед собой, светским монархом, но не перед духовным судом. Царь долго находился в нерешительности, а потом обратился к греческим «канонистам», которые одобрили решение Собора и даже подтвердили это ссылками на Номоканон. Однако приглашенный на Собор иеромонах Славинецкий разоблачил измышления греков и в обширнейшей записке царю толково и ясно доказал всю несостоятельность приводимых греками доводов. Ссылаясь на церковное право, он утверждал, что Собор может избрать нового патриарха, но не имеет права лишать Никона архиерейства и священства, так как добровольно отрекающиеся архиереи не могут быть лишены сана без вины и суда.

Благоразумие некоторых других пастырей (в частности, архимандрита Полоцкого Игнатия) остановило суд над Никоном, но несмотря на это, царь поручил заведовать патриаршими делами Крутицкому митрополиту Питириму. У Никона отобрали некоторые владения, принадлежавшие патриаршей кафедре; без его согласия стали выходить царские именные указы (чего раньше никогда не было) о постановлении монастырских властей и других священно– и церковнослужителей…

Александрийский патриарх Паисий Лигарид сначала пытался помирить царя и патриарха, но потом сошелся с боярами и архиереями и стал открыто против Никона. С его подачи Алексей Михайлович решил обратиться к Вселенским патриархам, как к верховным судьям Православной церкви. Было составлено послание ко всем восточным патриархам об определении вопроса о царской и патриаршей власти. Имя Никона в послании не было указано, чтобы решение восточных патриархов было беспристрастным. На обсуждение были представлены случаи, которые происходили в России, но в такой форме, как будто неизвестно, когда и с кем это случилось. Даже представлялось, что подобные случаи и вовсе не происходили, но могли бы случиться, и потому надо знать, как следует поступать в подобных ситуациях.

Для окончательного решения вопроса царь Алексей Михайлович пригласил восточных патриархов в Москву, но патриархи Иерусалимский и Константинопольский отказались приехать, и Собор открыл суд над Никоном под председательством самого царя. Никон оправдался против предъявленных ему обвинений, но на последнем заседании Собора по приговору восточных патриархов его все равно лишили патриаршества. По неуступчивости и упрямству своего характера Никон назвал суд незаконным, а Восточных патриархов пришельцами, наемниками и беспрестольными. Но в Благовещенском соборе Кремля патриархи сами сняли с Никона знаки патриаршества (кроме панагии), оставили его в звании простого монаха, возложили на его голову простой монашеский клобук, но мантии и жезла на этот раз не отобрали.

Москва была в большом волнении по случаю суда над Никоном, народ толпами собирался у его дома, так что даже пришлось поставить стражу. Ранним утром 13 декабря 1667 года люди стали собираться в Кремле, чтобы последний раз получить благословение бывшего патриарха. Но власти боялись, чтобы не произошло какого-либо волнения, и объявили, что Никона повезут по Сретенке, а на самом деле его повезли другой дорогой в сопровождении конного конвоя из 200 стрельцов.

В ссылку патриарх отправился в сильную стужу даже без зимней одежды, ибо ничего не принял от царя. Новоспасский архимандрит Иосиф, провожая Никона до Клязьмы, снабдил его кое-какими теплыми вещами, а другие не только не питали к опальному патриарху жалости, но даже лишили его хлеба насущного и грубо обращались с ним до самого места изгнания. По дороге в Ферапонтов монастырь остановки были редкие и короткие, причем в самых глухих местах, так как людских сел и монастырей стражники избегали.

Ферапонтов монастырь был бедный, и узнику отвели в нем две закоптелые и душные кельи. Стража обходилась с ним не только грубо, но и жестоко, заколотив в его келье наглухо все окна железными решетками. Никону запретили писать и получать письма, только изредка доходили до изгнанника смутные слухи о том, что делается в Москве и как проходит восстание Степана Разина. Тяжело приходилось ему в заточении: деятельная натура Никона жаждала широкой общественной деятельности, а в стенах монастыря ему было тесно и душно. Но ни бедность содержания, ни угнетения не поколебали его неукротимого духа… Обаяние низложенного патриарха и в унижении было велико. Из соседних сел, городов и монастырей съезжались монахи, чернецы и другой люд и все подходили к нему под благословение, целовали руку и величали патриархом.

Между тем не только народ, но и сам царь по доброте сердца своего почувствовал вскоре утрату столь великого мужа. Он нередко вспоминал о бывшем патриархе с сожалением, посылал ему необходимые вещи и подарки. Алексей Михайлович сознавал, что виноват перед ним, что наказал не так, как наказывает монарх своего подданного, хотел примириться с ним и просил его благословения. Никон понимал настроение царя, но отвечал, что простит только тогда, когда его вернут из ссылки. Царь промолчал, не желая явно пренебрегать приговором им самим приглашенных патриархов. Однако он еще раз повторил свою просьбу, на что Никон отвечал, что благословляет царя и его семейство, но простит, если его вернут из ссылки. Вероятно, царь высказывал такое намерение, потому что придворные интриганы забили тревогу, и в начале 1681 года в Москву был прислан донос, будто под видом богомольцев к Никону приезжали агенты С. Разина и подходили под благословение опального патриарха. В доносе указывалось также, что к Никону приходили воровские донские казаки, чтобы освободить его из заточения.

В Москве всполошились и произвели дознание: донос не подтвердился, но перед кельей Никона стали постоянно дежурить 20 стрельцов с дубинами. Старика стесняли в чем только было можно, и он стал хиреть и чахнуть. Долгие физические страдания сломили крепкую натуру Никона, и он стал уже не требовать, а просить пощады. Узник послал царю письмо, в котором просил прощения за все, в чем его считали виноватым: «Я болен, наг и бос; сижу в келье затворен четвертый год. От нужды цынга напала, руки больны, ноги пухнут, из зубов кровь идет, глаза болят от газа и дыму. Приставы не дают ничего ни продать, ни купить; никто ко мне не ходит, и милостыни не у кого просить. Ослабь меня хотя немного!»

На этот раз царь не остался глухим к просьбе Никона и приказал содержать его в Ферапонтовом монастыре без всякого стеснения. Стражу отозвали, патриарху дали отдельную келью (чистую и просторную), еда его сделалась не только обильной, но и роскошной. Ему даже разрешили завести собственное хозяйство, и он составил себе библиотеку; лечил больных и в свободное время полюбил ездить верхом. Мирясь с судьбой, согласился принимать от царя подарки и денежную пенсию.

Однако переход от голода и нищеты к относительному благополучию был так резок, что Никон стал заметно слабеть, и не только телом… Он вступил в мелкие монастырские дрязги, нередко ссорился с монахами, постоянно был чем-то недоволен, ругался и даже писал царю доносы. Один раз, например, пожаловался на Кирилловского архимандрита, что тот напускает к нему в келью чертей, которые его беспокоят…

Царь Федор Алексеевич после вступления на престол хотел было возвратить Никона из заточения, но патриарх Иоаким под разными предлогами противился этому, ибо не хотел иметь соперника. В 1676 году по царскому указу Никона перевели под надзор двух старцев в Кирилловский монастырь, где ему устроили более сносное пребывание. Но и там бывший патриарх терпел гонения и напасти до тех пор, пока по ходатайству великой княжны Татьяны Михайловны, имевшей к нему особое уважение, и по просьбе многих духовных и светских лиц царь не повелел в 1681 году перевести его в Воскресенский монастырь. Но к этому времени Никон, удрученный дряхлостью лет и немощью тела, претерпевший столько скорбей и страданий, был уже тяжело болен и еще до получения царского указа принял схиму. Однако, получив указ, он немедленно отправился в свою любимую обитель, но по дороге скончался…

Фуке не подозревал о могущественном противнике Ж.-Б. Кольбере, которого каждый день принимал король, на все представления сюринтенданта писавший возражения под диктовку контролера финансов. Но наконец Фуке узнал о проделках Ж.-Б. Кольбера, и оба противника вступили в борьбу, однако если первый действовал открыто, то второй – тайно и лицемерно.

Между тем Фуке в своем замке Во-ле-Виконт собирался дать праздник в честь короля, рассчитывая так подействовать на Людовика XIV, что его враг будет побежден. Все в этот праздничный вечер источало радушие и гостеприимство хозяина. Фуке ждал в гости весь двор и потому не считался ни с какими расходами (даже из государственной казны) на отделку своего любимого дворца. Чудеса со всех сторон окружали короля и прибывших гостей, которых сопровождала французская гвардия и более многочисленный, чем обычно, отряд мушкетеров. Фуке предложил потрясенным гостям в специальной коляске проехаться по центральной аллее между двумя стенами воды, бившей из больших и малых фонтанов. По условному знаку в двух больших бассейнах забили фонтаны, причем вода в них меняла свой цвет, становясь поочередно красной, желтой, зеленой, серебристой или золотистой.

Украшенные белым шелком позолоченные гондолы с гондольерами в белоснежных одеждах скользили по каналу, в воде которого тонули все отражения. На этой равнине, в разгар жатвы, когда вся земля кругом трескалась от зноя, вода была немыслимой роскошью. И Людовик XIV с горечью думал, что ему никогда еще не приходилось видеть такой феерии укрощенной стихии, подчиняющейся невидимым механизмам.

Затем началось пиршество: гостей ожидали 80 накрытых столов и 30 буфетов. Вся посуда на столе, за которым обедал король, была сделана из массивного золота, что стало поводом для особого раздражения Людовика XIV, ведь в Лувре вся золотая посуда давно была переплавлена для оплаты расходов на Тридцатилетнюю войну. Король был потрясен: Фуке показал, кто именно был правителем Франции. Когда зашло солнце, все вернулись во дворец, где при свете факелов устроили стрельбу пробковыми пулями по всякого рода дичи и животным, которых напустили в комнаты заранее. Была устроена и беспроигрышная лотерея, призами в которой являлись бриллианты, драгоценные вещи, великолепное оружие, породистые лошади и т. д.

Программа праздника казалась бесконечной. В какой-то момент посреди одного из фонтанов раскрылась огромная раковина, в которой появился настоящий театр. В нем была представлена комедия Мольера «Несносные», в которой одну из ролей играл сам автор. А вечером в небо над замком взвился фейерверк, взрывались осветительные ракеты, низвергались снопы искр… Полночь давно миновала, но никто и не думал расходиться. Своим великолепием праздник в Во-ле-Виконт, который обошелся Фуке в несколько миллионов ливров, превзошел все, что Франция видела до сих пор. Однако и Ж.-Б. Кольбер не дремал: он мимоходом заметил королю, что только личными доходами сюринтендант не мог бы покрыть расходы на праздник. Гордость Людовика XIV была сильно оскорблена тем, что подданный превзошел его роскошью и великолепием, а замок Фуке затмил все королевские дворцы.

Когда Людовик XIV любовался с террасы чудесным видом, вдруг откуда-то сверху раздались звуки музыки. Это заиграли сидевшие на деревьях музыканты: король обернулся и увидел перед собой Фуке, склонившегося к земле. Министр преподнес монарху пергаментный свиток, в котором указывалось, что хозяин предоставляет замок Во-ле-Виконт со всеми его угодьями в дар королю. Расчет Фуке оказался верным: самолюбие короля было удовлетворено, и он с улыбкой протянул министру руку. Однако это не спасло Фуке, так как судьба его уже была предрешена…

Король готов был арестовать хозяина в его собственном доме, но королева-мать удержала его. Через две недели после праздника д’Артаньян арестовал Фуке на соборной площади города Нанта. Сюринтенданта посадили в карету вместе с четырьмя мушкетерами, а потом к ним присоединились еще 100 человек охраны. Несколько месяцев Фуке перевозили из одной тюрьмы в другую, и наконец он оказался в Бастилии. Здесь к нему приставили стражу из мушкетеров, которые не выпускали его из поля зрения ни днем ни ночью, а двое даже спали в комнате узника.

В середине ноября 1664 года генеральный прокурор Талон предъявил бывшему министру обвинение в расхищении государственных средств и оскорблении короля, даже в заговоре и бунте против него – словом, хотели найти любой предлог, чтобы вынести Фуке смертный приговор. Сюринтендант, используя многочисленные документы, защищался твердо и умело, признав себя только в нарушении некоторых финансовых формальностей. Как судьи ни старались, они не смогли уличить Фуке ни в оскорблении короля, ни в заговоре. Судебный процесс длился больше года, и под конец девять голосов было подано за смертную казнь, а тринадцать – за ссылку, но Людовик XIV своей властью заменил Фуке ссылку на пожизненное заключение.

В конце декабря 1665 года узника привели в церковь Бастилии и зачитали приговор, а потом Фуке посадили в карету, где уже находились четыре стражника. Д’Артаньян с 50 мушкетерами проводил его до засыпанной снегом деревушки Пиньероль, находящейся в самом центре Пьемонта. Здесь он был передан под надзор коменданта Сен-Мара, который имел при себе для охраны Фуке еще 50 солдат. После огромного дворца в Во-ле-Виконт у Фуке в замке Пиньероль были только две крохотные комнатушки. Цитадель наглухо закрыли, и никто не мог переступить порог камеры осужденного. Ему не давали книг и чернил, запретили прогулки и свидания, видеться можно было только с местным священником. Пекке, домашний врач Фуке, хотел добровольно разделить с хозяином заключение, но ему в этом отказали. Новости о семье узник мог получать только два раза в год. Мадам Фуке обращалась к королю с просьбой разрешить ей перебраться в Пиньероль и разделить заточение мужа, но ей было отказано. Только через 18 лет со дня ареста жена и дети получили разрешение на первое свидание с Фуке.

Постигшее несчастье не сделало всесильного прежде министра малодушным, и он сносил свое заключение с большой твердостью и смирением. Однажды во время грозы гром ударил в темницу заключенного, были ранены несколько людей, находившихся в ней, но Фуке нисколько не пострадал. В конце 1670 года друзья пытались организовать ему побег, подкупив солдат гарнизона. Но заговор провалился и одного из заговорщиков повесили: рассказывают, что Фуке через окно показали тело его верного слуги Лафайета. После 10 лет заключения за узником следили все с той же строгостью, даже зарешетили окна в его комнатках. Фуке сделался пленником суровых неприступных гор: гурман, когда-то ужинавший под звуки 80 скрипок, теперь слышал только, как постукивает деревянная ложка о самшитовую миску.

Скончался Фуке в конце марта 1680 года: акта о его смерти не существует, вскрытие тела не производилось, гроб сразу же запломбировали. В 1681 году его перевезли в Париж и захоронили на кладбище одного монастыря. Впоследствии в связи с тайнами, окружавшими смерть Фуке, о сюринтенданте стали говорить как об одном из претендентов на роль «железной маски».

На другой день арестанта, закованного «юзами, чепью большою», отправили в Андроньев монастырь, где посадили на цепь в темном земляном подвале. Три дня его морили голодом и уговаривали покориться патриарху Никону, но все увещевания были напрасны, поэтому его «отдали чернецу под начало и велели волочить в церковь. У церкви за волосы драли, и под бока толкали, и за цепь трогали, и в глаза плевали». А он в ответ патриарха Никона «от писания бранил да лаял». И тогда строптивого протопопа отправили в Сибирь, но ссылка Аввакума не остановила церковной смуты, как надеялся на то царь Алексей Михайлович. Как снежный ком, пущенный с горы, распространялся по русской земле раскол. Под его знаменем тесно сплотились все защитники старины, считавшие иноземные новшества «дьявольским наваждением» и отстаивавшие древние устои жизни. Личные же страдания не имели над Аввакумом никакой власти.

Более трех месяцев везли ссыльного протопопа до Тобольска, и немало нужд и лишений довелось ему претерпеть на этом пути. Но вместе с ним в Сибирь проникла и весть о волнениях в Русской православной церкви: Аввакум явился как страдалец за истинную веру, и потому его страстные обличения произвели в Тобольске еще большее впечатление, чем в Москве. Тобольский архиепископ Симеон, сам втайне сочувствовавший протесту против церковных новшеств, видел в Аввакуме не ссыльного, а неповинного страдальца, причем пользующегося всеми правами священнического сана. Архиепископ дал Аввакуму церковь, где тот вновь явился перед прихожанами облаченный авторитетом своего сана и потому стал выступать с ничем не стесняемой проповедью. В Тобольске и за его пределами распространилась молва о благочестивом протопопе. Люди шли к нему за поучениями и советом в вопросах веры, к нему водили на исцеление бесноватых, которых он старался лечить постом и молитвой. Вокруг Аввакума собрался кружок людей, привлеченных его строгой жизнью и решивших отказаться от мирской жизни и посвятить себя Богу. Но то, что так привлекало к протопопу одних, других восстанавливало против него. Резкие проповеди и обличения его задевали интересы очень многих людей и создали ему немало врагов. На Аввакума пошли жалобы, и из Москвы пришло новое повеление – ехать в ссылку дальше.

В качестве священника Аввакума причислили к военному отряду, который отправлялся в Даурию на поиски удобных для поселений мест и для возведения там русских крепостей. По рекам Сибири отряд переправлялся на примитивных дощаниках и плоскодонных барках, и потому не раз жизнь людей подвергалась опасности. Трудности пути усугублялись еще и тем, что отряд был недостаточно снабжен продуктами, порой люди умирали с голоду. Нередко «скитаясь по горам и острому каменью, наги и босы, травою и кореньями перебивающиеся, кое-как мучилися. А зимою кости находили от волков пораженных зверей, и что волк не доест, то доедали».

Во главе отряда стоял грубый и жестокий воевода Пашков, и, конечно, у протопопа сразу же начались с ним столкновения. Аввакум открыто выступал против злоупотреблений начальника; восставал против казней, плетей, кнутов и пыток, которым воевода подвергал подчиненных. Скоро протопопу пришлось на себе испытать крутой нрав воеводы. Пашков отнял у него дощаник и заставил всю дорогу идти по берегу: «О горе стало! Горы высокие, дебри непроходимые; утес каменный, яко стена, стоит, и поглядеть – заломя голову!» Но Аввакум не унимался и даже написал «Малое послание» Пашкову по поводу его беззаконий. Воевода приказал солдатам привести непокорного протопопа: «Взяли меня палачи перед него: он со шпагой стоит, дрожит… Он же рыкнул, яко дикий зверь, и ударил меня по щеке, тоже по другой, и паки в голову, и сбил меня с ног, и, чекан ухватя, лежачего по спине ударил трижды, и, разболокши, по той же спине семьдесят два удара кнутом… Так горько ему, что не говорю: пощади! И он велел паки бить по бокам… Сковали руки и ноги и бросили в барку. Осень была, дождь на меня шел, всю нощь под капелию лежал».

Так всю дорогу скованного и везли Аввакума. Прибыл отряд к Братскому острогу и расположился здесь зимовать. Протопопа посадили в холодную тюрьму, и только в середине ноября воевода распорядился перевести его в теплую избу, но и здесь его продолжали держать как преступника – в оковах и «с собаками». Весной отряд тронулся дальше: оковы с протопопа сняли и даже разрешили соединиться с семьей, но за то заставили вместе с казаками тянуть лямкою суда.

Когда Аввакуму повелели вернуться в Москву, он не сомневался в своей полной победе: если его зовут обратно, значит, «воссияла чистая старая вера, низложен антихрист, спасена от дьявола Россия». Но первые же впечатления, как только Аввакум вступил в европейскую часть России, тяжело упали на его душу. Он увидел, что новшества Никона не отменены, а старые книги и старый чин церковный по-прежнему в опале. Тогда зачем его вернули в Москву? Осмотревшись в столице, протопоп сразу же возобновил свою деятельность. Он потребовал у царя восстановить нарушенную церковную старину, отменить «Никоновы затейки», вернуть прежние обряды, освободить тех ревнителей старины, которые томились в заключении. Сначала он ограничивался «бранью с отступниками» в знакомых домах, горячими спорами с Симеоном Полоцким и другими сторонниками новизны. Но когда Аввакум возвысил свой голос, «власти на него, яко козлы, пырскать начали». Правда, и тогда еще лаской и обещаниями пытались склонить протопопа к уступчивости: посылали ему денег, предлагали место царского духовника и справщика на Печатном дворе, лишь бы он прекратил свои проповеди. Но Аввакум решительно отказывался признать церковные нововведения, и тогда его снова отправили в ссылку – город Мезень, где полтора года держали в темном подземелье Пафнутьева монастыря. И все ждали, не образумится ли неистовый протопоп, но он оставался непреклонным.

Собор, собравшийся по делу патриарха Никона, хотел решить вопрос и с раскольниками. Долго убеждали протопопа примириться с церковью: «Вся Палестина, все православные земли крестятся тремя перстами, один ты стоишь на своем упорстве… Так не подобает». Но Аввакум был уже закален долгими годами тяжких испытаний и потому резко отвечал: «Ваше православие пестро от ересей, а моя вера чиста… и прах от ног моих я отрясаю перед вами по писанному; лучше един, творяй волю Божию, нежели тьмы беззаконий».

И тогда непокорного протопопа расстригли и предали с единомышленниками анафеме. А потом посадили в глубокое подземелье Николо-Угрешского подворья, где он усердно клал земные поклоны перед почерневшей от времени иконой. Из Угрешской тюрьмы протопопа перевели в Боровский монастырь, где он пробыл в заключении год. А потом Аввакума опять повезли на Собор, куда на этот раз прибыли и Восточные патриархи. На все увещевания он советовал им заимствовать свет у Русской церкви и «впредь приезжать к нам учиться». Когда возмущенные члены Собора бросились на протопопа, он закричал им: «Постойте, не бейте! Как же вы, убивши человека, будете совершать богослужение?» После этих слов он отошел к дверям и лег на пол, тем самым выказывав полное пренебрежение к увещеваниям вселенских патриархов.

В 1667 году Аввакума сослали в небольшой городок Пустозерск – «место тундряное, студеное и безлесное», куда даже ворон костей не занашивал. На север от города тянулся песчаный берег, а за ним раскинулось суровое море с его вечными льдами и грозными бурями. Вместе с ним в ссылку прибыли еще трое вождей «церковных мятежников»: соловецкий старец Епифаний (духовный отец Аввакума), бывший дьякон Федор Иванов из Благовещенского собора Кремля и отец Лазарь – священник из города Романова. В качестве «добавочной казни» старцу Епифанию и отцу Лазарю отрезали языки.

Тюрьмой Аввакума стала глубокая яма, вырытая в мерзлой, никогда не оттаивающей земле. В нее был спущен бревенчатый сруб, а между стеной сруба и землей оставался узкий коридор. Все это сооружение было покрыто толстыми бревнами и засыпано землей, наподобие могильного холма. С одной стороны его был простой лаз в коридор, прикрытый тяжелой дверью с запором. Они сидели по одиночке, каждый в своем срубе – без света, без воздуха, страдая от собственных испражнений… В знак протеста против таких условий содержания протопоп и его «соузники» отказались от всякой одежды и жили в ямах голые. Аввакум еще и постился, доведя себя до полного изнеможения. По ночам, пока стража дремала, они вылезали из своих ям и, отводя душу, вели тихие беседы. Протопоп Аввакум из своего сурового заточения ухитрялся посылать единоверцам послания, в которых призывал их к стойкости в борьбе за старую веру. Он даже здесь находил друзей и единомышленников, которые изредка приносили ему вести о том, что делается на свете, принимали его послания и разносили их по всей стране. Своими посланиями, которые оказывались самым ходовым товаром на Красной площади и в Охотном ряду, неистовый протопоп приводил царский дом в судорожный трепет.

Когда до Москвы дошли сведения, что узники по-прежнему крестятся двумя перстами, пишут и переправляют на волю смущающие народ послания и грозят царю-вероотступнику страшными карами, отцам Епифанию и Лазарю снова урезали языки и укоротили пальцы. Но они и окровавленными ртами славили Христа, проклинали Никона и, чтобы палачи не медлили, сами подставляли руки под топор.

Годы тяжкого заточения превратили Аввакума в дряхлого старика, и только глаза его горели прежним блеском. Он пишет письмо новому царю – Федору Алексеевичу – и со всей пылкостью перечисляет заблуждения его покойного родителя, как много совершил тот несправедливостей против верных сынов старины. И ему, царю Федору Алексеевичу, надлежит теперь исправить эти несправедливости, вернуть из ссылки истинных вероучителей… Но это письмо оказалось роковым в судьбе протопопа. Полное резких выражений против покойного царя Алексея Михайловича, оно, конечно же, не могло вызвать в молодом царе жалости к несчастному раскольнику. Быстро последовал царский указ о переводе Аввакума «с товарищи» из Пустозерского острога в тюрьмы других монастырей, однако по каким-то причинам перевод этот не состоялся. Но условия содержания узников в Пустозерске ужесточились. Караульным стрельцам под страхом смертной казни приказано было стеречь их накрепко, чтобы они не убежали, к ним никого не пропускать и «чернил и бумаги» не давать. Сотнику повелели смотреть за стрельцами, да и самому воеводе вменялось досматривать колодников «все дни». Несмотря на принятые меры, связь с волей узники не утратили: доставать бумагу стало затруднительно, так они приспособились писать на бересте. Но однажды из Москвы прибыл гонец с царским повелением: «за великие на царский дом хулы» приказано было «Аввакума-распопа, заблудша в ереси, с его товарищами в огонь ставить и в огне том сжечь».

В раннее апрельское утро 1681 года на площади Пустозерска началось деятельное сооружение костра. Один возле другого поставили три небольших сруба, посреди каждого из них врыли столб. Внутреннюю пустоту между срубом и столбом заполнили смолистой берестой и сухим сеном, таким же материалом обложили и внешние стены срубов. Возле готовых костров толпился весь Пустозерск. Уже рассветало, когда осужденных привели на площадь. В жалких рубищах, с бледными лицами и всклокоченными седыми волосами, они были похожи больше на мертвецов, чем на живых людей. Стрельцы плотным кольцом обступили узников и не подпускали к ним людей, чтобы те не отбили осужденных. А те ждали своей участи с непокрытыми головами, стоя босыми на снегу. У многих при виде страстотерпцев выступали слезы на глазах, и даже стрельцы отворачивались, чтобы скрыть их.

Узники низко поклонились всем, кто пришел проводить их в последний путь. Многие зарыдали в голос и, сняв шапки, стали креститься. Протопоп Аввакум волновался, но не от близкой смерти – он давно уже был готов к ней и рад был принять мученический венец. Он спешил дать последние наставления и распоряжения, как это делает собравшийся в дальнюю дорогу человек: то показывал собравшейся толпе двуперстный крест, то начинал говорить о спасении души, Страшном суде и геенне огненной…

Узникам связали руки, и воеводский дьяк стал наскоро читать царский указ. Отец Лазарь и дьякон Федор внимали безучастно, а протопоп не переставал делать замечания об «антихристовых детях, еретиках и безбожниках». С его уст то и дело срывалось: «На том свете тошнее вам будет, чем нам здесь»… Обреченных завели в срубы и привязали к столбам. Один из стрельцов взял три головни и бросил их в приготовленные костры. Безмолвная тишина воцарилась на площади, народ снял шапки…

Один за другим поднялись над срубами огненные языки. Толпа начала истово креститься, послышался громкий плач женщин. Налетевший ветер сильно раздул пламя, и от костров понеслись черные клубы дыма. Кто-то закричал от нечеловеческой боли, и разнеслись над площадью слова неистового протопопа: «Боишься пещи той? Дерзай, плюнь на нее – не бойся! До пещи той страх. А егда в нее вошел, тогда и забыл вся». Перегорели веревки, которыми Аввакум был привязан к столбу, и рука его с двумя поднятыми перстами взлетела над народом. Затем он упал в горящее пламя костра…

Единственный путь, по которому могла пойти, не порывая со своей средой, тайная последовательница протопопа, – это широкая благотворительность. И Федосья Прокофьевна со страстью предалась этому делу: в доме своем она приютила пятерых инокинь, которых изгнали из монастырей, – больных и страждущих, сама лечила их и «из своих рук кормила». Она принимала юродивых, сирот, нищих – и все они «невозбранно в ее покоях обитали и с нею ели с одного блюда»[23]. Аввакум в своем «Житии» писал: «Нитки – свои труды – ночью по улицам побредет, да нищим дает. А иное рубах нашьет и делит. А иное денег мешок возьмет и раздает сама».

Необычное поведение боярыни вызвало осуждение царя Алексея Михайловича и придворных. Стали следить, кто из раскольников бывает у нее в доме, и подкупленные дворовые люди доносили во дворец, что боярыня «со осужденным Аввакумом водится. Он де ее научил противитися царю». В Приказе тайных дел на Ф.П. Морозову завели дело, в котором говорилось: «А про тех раскольников и про иных, и как живет она… в той же прелести, и на святую церковь непристойными словами поносит, и не покоряется, и святых тайн, по новоисправленным служебникам которые священники служат, от них не причащается, и хулы страшные износит… И про то все ведают сообчницы ее погибели, дворовые ее жонки».

На церковном Соборе 1666–1667 годов раскольников отлучили от церкви и объявили вне закона. Стрельцы и воеводы чинили над ними расправу, Аввакума и его единомышленников сослали в Пустозерск… А в доме боярыни Морозовой продолжала пребывать тайная раскольничья община, которую возглавляла старица Мелания, отличавшаяся не меньшей приверженностью к старой вере, чем сам протопоп. Боярыня Морозова во всем подчинилась этой наставнице, наладилась переписка с Пустозерском, и протопоп прислал Федосье Прокофьевне «Книгу бесед» и другие свои богословские и полемические сочинения.

К тому времени боярыня Морозова в придворных кругах считалась «заблудшей овцой» и для царского окружения была «не в пример и не в образец». Однако на первых порах царь ограничился экономическими санкциями. Он повелел отобрать лучшие ее вотчины, и боярыня, испугавшись полного разорения, поддалась уговорам своего дяди Ф.М. Ртищева, который играл при дворе видную роль, и пообещала принять троеперстие. После этого имения были ей возвращены, но Аввакум обличил малодушие боярыни, да так крепко, что она «дни с три бысть вне ума и расслабленна». Затем прокляла «ересь никонианскую… и оздоровела, и паки утвердилася крепче и первого».

Особые надежды в «увещевании» строптивой боярыни царь возлагал на ее родственников. Ее дядя Ф.М. Ртищев со своей дочерью Анной не раз бывал у Федосьи Прокофьевны, убеждал и уговаривал ее, но в ответ она говорила: «Поистине, дядюшка, вы прельщаете дьяволом, а потому ублажаете отступника, книги его, содержащие римские и иные ереси, восхваляите! Православным же подобает книг его отвращаться и всех его нововедомых преданий гнушаться, а самого его проклинати всячески!»[24]

На Ф.П. Морозову не возымели действия и просьбы родственников «оставить распрю, перекреститься тремя перстами, не прекословить великому государю и всем архиереям» – хотя бы ради благополучия единственного сына. Потом за нее взялось духовенство. В 1664 году по цареву повелению к боярыне приходили и вели «богословский диспут» архимандрит Чудовского монастыря Иоаким и ключарь того же монастыря Петр. Боярыня приняла гостей, но в споре «крепко свидетельствовала и зело их посрамила».

К сентябрю 1668 года у Федосьи Прокофьевны окончательно укрепилось намерение постричься в монахини, и она обратилась с просьбой к инокине Меланье помочь ей в этом. Рассудительная духовная мать стала убеждать боярыню отказаться от этого, приводила разумные доводы, что «невозможно этого в дому утаить, а если узнают у царя – многим людям многие скорби будут по случаю розысков и допросов». На время Федосья Прокофьевна удержалась от пострига, но в марте 1669 года умерла царица Марья, ее «заступница», и это, видимо, ускорило переход боярыни в «иноческий чин». Она тайно приняла постриг, удалилась от вотчинных дел, перестала ездить во дворец…

В январе 1671 года царь Алексей Михайлович вступил во второй брак – с молодой красавицей Натальей Кирилловной Нарышкиной. Федосья Прокофьевна в числе первых боярынь должна была присутствовать на свадьбе и «титлу цареву говорить, благоверным его назвать, руку целовать и вместе со всеми благословиться у архиерея». Но она решила «лучше острадати, нежели с ними сообщитися», и отказалась идти во дворец «на царскую радость», сославшись на болезнь ног. Царь не один раз посылал за ней, и твердый отказ боярыни принял как оскорбление.

В 1671 году, после разгрома восстания С. Разина, гонения на сторонников старой веры усилились. Надвигался царский гнев и на Федосью Прокофьевну. Сначала к ней отправили боярина И.Б. Троекурова, но его визит остался без последствий. Затем царь направил другого гонца – мужа ее сестры князя П.С. Урусова, который заявил, что царь сильно гневается и требует, чтобы она покорилась всем нововведениям. А если не послушается, то «быти бедам великим»… В ночь на 16 ноября 1671 года за боярыней пришли Чудовский архимандрит Иоаким и думный дьяк Илларион Иванов из Стрелецкого приказа. Царские посланцы объявили не пожелавшей встать боярыне указ: «Понеже не умела еси жити в покорении, но в прекословии своем утвердилася еси, сего ради царское повеление постиже на тя, еже отгнати тя от дому твоего. Полно тебе жить на высоте! Сниди долу! Восстав, иди отсюду!»

Боярыню посадили в кресла и понесли из комнат, вместе с ней пошла и сестра ее – княгиня Е.П. Урусова. Их поместили под стражу в людской подклети, наложив на ноги «железа конская», и приставили стражу из дворовых людей. Через два дня женщин доставили в Чудов монастырь, где церковные иерархи опять пытались увещевать раскольниц, но сестры «во всем мужество показали». Глубокой ночью их вернули домой под стражу слуг в ту же холодную подклеть. А утром сестер разлучили, заковав их в цепи «со стулом» (тяжелым обрубком дерева).

Боярыню Ф.П. Морозову посадили в темницу Печерского монастыря, располагавшегося на Арбате, под надзор стрельцов, а княгиню Е.П. Урусову в цепях отвели в Алексеевский монастырь Белого города. Было приказано водить ее в церковь, но княгиня так сопротивлялась, что ее приходилось волочить на рогожных носилках. Но она и тут притворялась расслабленной, будто не могла ни рукой, ни ногой двинуть, и сама на носилки не ложилась. Разлученный с матерью, внезапно заболел «от многия печали» сын боярыни Морозовой. К единственному наследнику знатного рода царь послал своих лекарей, которые и залечили его до смерти. Охранявшие узницу стрельцы долго слышали, как она голосила надгробные причитания. Со смертью молодого Морозова боярский дом был разграблен и совсем запустел: их вотчины, имения, табуны лошадей и стада коров царь роздал боярам; золотые и серебряные вещи, дорогие меха продали, а деньги взяли в казну. В стене одной из комнат в доме боярыни нашли клад, спрятанный, видимо, еще ее предками. Слуга Иван припрятал для опальной своей хозяйки несколько золотых изделий, но был выдан женой.

Протопоп Аввакум из пустозерской ссылки продолжал посылать письма своим единомышленницам, восхвалял их мужество в мученичестве и даже смерть, угрожавшую им, рисовал как желанные врата царства небесного. Поддержку боярыне оказывали и другие раскольники, царь и патриарх решили избавиться от узниц, смущавших Москву. И вот закованная в цепи боярыня предстала перед патриархом Питиримом. Она не хотела стоять перед патриархом, и ее поддерживали сотник и стрельцы; по-прежнему упорно отказывалась она от новой веры, несмотря на все уговоры. Когда боярыня увидела, что патриарх хочет помазать ее священным маслом, она встала на ноги и приготовилась, «яко борец».

На другой день боярыню Ф.П. Морозову, княгиню Е.П. Урусову и их «сопричастницу» Марью Данилову, задержанную на Дону, пытали на Ямском дворе. Руководивший пыткой князь И.А. Воротынский снова пытался образумить боярыню, но и на дыбе она продолжала укорять своих гонителей за «лукавое их отступление». Затем несчастных женщин с вывернутыми руками бросили раздетыми на снег и другие казни над ними творили: «плаху мерзлую на перси клали и устрашая к огню подносили, хотя сжечь». Марью Данилову били плетями. За ночь на Болоте за Москвой-рекой для них приготовили сруб, а наутро хотели предать сожжению, да «бояре не потянули», ведь княгиня Е.П. Урусова и боярыня Ф.П. Морозова были из знатных семейств, и публичная казнь могла превратиться в опасную для правительства демонстрацию.

Узниц сослали в Боровск, где посадили в земляной острог. Поначалу жизнь их была сносной, и через подкупленную стражу даже продолжалась их переписка с единомышленниками. К ним приходили послания от Аввакума с наставлениями и утешениями, но о послаблении караула узнали в Москве и послали в Боровск дьяка Федора Кузмищева из Стрелецкого приказа и подьячего того же приказа Павла Бессонова со стрельцами. Они быстро провели «дознание», сурово наказали виновных, а у узниц отобрали одежду, постельные принадлежности и запасы еды. В 1675 году сестер перевели в заново вырытую земляную яму, более глубокую, а значит, и более сырую. Инокиню Иустину сожгли, а Марью Данилову перевели в острог, где сидели уголовники.

С этого времени всякое сообщение с внешним миром для сестер прекратилось. Они сидели в темноте, задыхаясь от зловоний; сорочек ни переменить, ни мыть было нельзя. В верхней их одежде, которую от холода нельзя было снять, развелись вши, не дававшие узницам сна ни днем, ни ночью. Пищу им давали «зело малу и скудну» – пять-шесть сухариков на день без воды. А «когда пити дадут, тогда есть не спрашивай». Только караульные стрельцы иногда из жалости бросали в яму «яблоко или огурчик». Лествиц сестрам не оставили, и они, навязав из тряпиц 50 узлов, по тем узлам и совершали свои молитвы. Через два месяца от голода умерла княгиня Е.П. Урусова, а в начале ноября скончалась боярыня Ф.П. Морозова.

Шевалье уехал в провинцию, жил там уединенно и ждал случая, чтобы отомстить королю. В конце июня 1674 года он возвратился в Париж с самыми безумными проектами. По дороге шевалье заезжал в Версаль представиться королю, но был принят очень дурно. Это стало первой причиной его скверного настроения, а вторая – у шевалье явно ощущался недостаток средств. Де Роган лишился всего: денег, королевской милости, надежды – и оказался в таком положении, когда энергичные люди становятся еще сильнее.

При въезде в Париж карету шевалье остановил его старинный знакомый Латреомон, дворянин из Нормандии. Немного проехав вместе, они остановились около монастыря Пиклюс, располагавшегося в конце Сент-Антуанской улицы, и вошли в дом известного философа ван ден Эндена, покинувшего из-за преследований Голландию и поселившегося в Париже, где он основал школу, в которой учил языкам и политическим наукам. Он еще верил в желание французского короля поддержать Голландию, однако, как республиканец и сторонник безусловной свободы совести, понимал, что не будет пользоваться расположением французского короля. Подружившись с Латреомоном, человеком храбрым, энергичным и тоже недовольным королем, и переговорив с ним несколько раз, ван ден Энден написал де Монтере, губернатору испанских Нидерландов, письмо, прося о свидании, чтобы сговориться насчет совместных действий против французского короля. Сначала дела заговорщиков складывались удачно: во Франции раздавался ропот негодования из-за невыносимых налогов, все предметы потребления были обложены пошлинами, и конца увеличению их из-за расточительности короля не предвиделось. Ван ден Энден постепенно устроил так, что Голландия вошла в коалицию с нормандскими дворянами, недовольными политикой Франции и намеревавшимися провозгласить Нормандию независимой республикой.

Правитель испанских колоний де Монтере требовал, чтобы вождем восстания назначили кого-нибудь из французов, и Латреомон предложил жаждавшего мести шевалье де Рогана. Правда, тот сначала колебался, но на свидании в доме ден Эндена он наконец дал свое согласие. В заговор вошел нормандский дворянин Вильгельм де Прео, племянник Латреомона, вступивший в дело отчасти по бесхарактерности, отчасти из послушания дяде. Из-за любви к Прео в заговоре оказалась и Анна Луиза де Саро – вдова маркиза де Виллара. Де Прео и маркиза не выезжали из Нормандии, так как для успеха всего предприятия их присутствие было необходимо там. Де Прео должен был привлечь нормандское дворянство к участию в заговоре, а маркиза – поддерживать мужество в молодом заговорщике. Так организовался союз между голландцами и французами, недовольными Людовиком XIV.

Однако, как это часто бывает, не обошлось без предателя. Один из учеников ден Эндена, успешно посещавший лекции философа, втерся к учителю в доверие, узнал о заговоре и сообщил обо всем королю. Ничего не подозревавший шевалье де Роган через два дня после получения королем письма приехал в Версаль, чтобы присутствовать на приеме папского нунция. По другой версии, заговор был раскрыт после Сеневского сражения, когда в руки французов попал экипаж графа де Монтере, в котором и нашли переписку, касавшуюся заговора. Майор королевской гвардии Бриссак взял шевалье де Рогана в Версальской церкви, а Латреомону удалось сначала скрыться, но потом и его взяли под стражу. При аресте он не выказал ни страха, ни смущения, только попросил у своего давнего друга Бриссака позволения сходить в кабинет. Выйдя оттуда, Латреомон стал целиться в майора из пистолета. Тот крикнул ему: «Стреляй!», желая показать, что не боится. Один из солдат принял это восклицание за приказ и выстрелил в Латреомона. Но и тот успел выстрелить, однако в Бриссака не попал, а убил одного из стражей. Падая, Латреомон пробормотал: «Право, я умру по-солдатски». Раненого перенесли на кровать, призвали лекаря и духовника, который приобщил его Святых Тайн. Однако как раненого ни допрашивали, он никак не хотел сознаваться в заговоре; ему пригрозили пыткой, и тогда, чтобы его оставили в покое, Латреомон объявил: он напишет все, что хочет сказать. Ожидая важных сведений, стражники дали ему бумагу, на которой он написал только следующее: «Я ничего не имею вам сказать и не сказал, что я был виновен. Страха я никогда не знал, и вашими угрозами вы ничего от меня не добьетесь».

На другой день Латреомон умер, а еще через день были арестованы и заключены в Бастилию ван ден Энден, Вильгельм де Прео и маркиза де Виллар. Ван ден Эндена, с которым король приказал обходиться с наибольшей суровостью, на приманку о королевском прощении поймать было нельзя, так как с самого первого дня он был уверен, что его казнят, и поэтому не рассчитывал ни на какую милость. Шевалье де Роган на все вопросы сначала отвечал, что не понимает, о чем идет речь? и что ему нет дела до мнимых обвинений и разоблачений. Смерть Латреомона могла бы спасти жизнь шевалье, так как свидетельств его сношений с ван ден Энденом, кавалером де Прео и маркизой де Виллар не было, к тому же не нашли ни одного собственноручно написанного им документа. Поэтому назначенная для расследования дела комиссия была в большом затруднении, хотя некоторыми показаниями причастность де Рогана к заговору как будто бы подтверждалась. Однако не было ни малейшего указания на то, что к исполнению заговора уже приступили.

Людовик XIV пришел в ужас от того, что ничего не удалось открыть. К тому же королю донесли, что друзья де Рогана действуют весьма энергично и решили во что бы то ни стало дать ему знак о смерти Латреомона. В одну ночь часовые, стоявшие вокруг Бастилии, вдруг услышали заунывные голоса, которые повторяли: «Латреомон умер… Латреомон не выдал никого». Это повторялось несколько ночей подряд, но де Роган ничего не слышал, так как стражники нарочно производили шум в его камере.

Один из членов комиссии пообещал де Рогану от имени короля прощение, если тот сам во всем чистосердечно признается. В некоторых источниках говорится, что это была лишь хитрая уловка, однако шевалье де Роган поверил в нее и сообщил о своих связях с Латреомоном. О ван ден Эндене он рассказал очень мало и ничего не сказал о кавалере де Прео и маркизе де Виллар. Может быть, если бы де Роган по-прежнему все отрицал, то спас бы жизнь и себе, и своим товарищам, но, поверив в королевское помилование, он выдал себя.

Суд приговорил всех заговорщиков к смертной казни: ден Эндена повесить, а остальным отрубить голову. Кроме того, уже приговоренных, за исключением маркизы де Виллар, было приказано подвергнуть пытке, чтобы получить дополнительные сведения о заговоре. Де Роган, несмотря на объявленное судом решение, продолжал надеяться на королевскую милость. Правда, он недолго предавался приятным иллюзиям: вскоре надежда сменилась беспокойством, а потом и страхом. Когда шевалье узнал, что единственная милость, которую король ему оказывает, – это освобождение от пытки, он пришел в такую ярость, что привел в ужас всех присутствующих. Комендант Бастилии старался его успокоить и предложил привести священника Бурдалу, который на самом деле был доносчиком…

Никто не решался ходатайствовать ни за де Рогана, ни за других участников заговора. Король так решительно выказал свою волю наказать заговорщиков, что всякие попытки спасти их заглушались страхом заслужить немилость его величества. Мать де Рогана не только не просила помиловать сына, но даже не пыталась выпросить свидания с ним. Несчастный узник даже с этой стороны не встретил участия, и строгость королевского закона действовала против него во всей силе.

Ван ден Эндена и кавалера де Прео подвергли пытке, чтобы дознаться, не утаили ли они чего-либо при допросе. 74-летнего старика пытали «испанским сапогом»: ему сдавили ноги между двумя толстыми дубовыми бревнами, на которые были набиты железные обручи, а потом стали вколачивать между коленами различной величины клинья. Ван ден Энден выдержал десять клиньев: коленные чашечки у него были раздроблены, а ноги совершенно истерзаны, но он не дал ни одного нового показания. Кавалер де Прео тоже выдержал пытку, никого не обвинив, кроме некоего д’Эгремона, который, как было известно, уже был скомпрометирован другими показаниями…

27 ноября 1674 года все улицы, прилегающие к Сент-Антуанскому предместью, были заняты солдатами французской гвардии. Много народа теснилось в этой части города, с нетерпением и страхом ожидая свершения казни. На площади в Бастилии возвышались три эшафота, посреди них стояла виселица. Ровно в 13 часов дня в камеру де Рогана вошел комендант Бемо и, низко поклонившись, попросил узника ввиду приближающейся смерти сделать последние распоряжения. Услышав это, шевалье стал снова проклинать короля и его министров, но потом мало-помалу успокоился, не желая, чтобы в его негодовании увидели отсутствие мужества. В половине третьего часа де Роган велел обрезать себе волосы, позволил связать руки и вышел из Бастилии, высоко подняв голову и ни на кого не обращая внимания. За ним шли солдаты, затем – кавалер де Прео, который, несмотря на нестерпимые мучения, шел пешком. Потом показалась тележка, в которой сидели маркиза де Виллар и Афиниус ван ден Энден. Несчастный, изуродованный старик был так слаб, что его поддерживали тюремные сторожа.

Де Роган спокойно выслушал приговор, потом, оттолкнув палача, взошел на эшафот и опустился на колени. Ему завязали глаза, и палач одним ударом отрубил шевалье голову. Кавалер де Прео не спускал глаз с маркизы, которая стояла напротив него и говорила ему последнее «Прости!». Он не захотел, чтобы ему завязывали глаза: голова его скатилась на землю, ее подняли и снова бросили на эшафот. Храбро взошла на эшафот и маркиза де Виллар. Она встала на колени и стала молиться, а через несколько минут и ее голова скатилась на землю. Теперь наступила очередь Афиниуса ван ден Эндена, который с нетерпением ожидал минуты своей смерти. Но палач, утомленный тремя предыдущими казнями, не торопился. Однако через несколько минут смерть наступила и для ван ден Эндена…

Тела де Рогана и маркизы де Виллар отдали родственникам, которые выпросили у короля эту милость. Кавалера де Прео и Афиниуса ван ден Эндена раздели тотчас после казни, и тела их бросили в телегу вместе с виселицей, плахой и досками с эшафотов…

Удовлетворив свое мщение, стрельцы остались довольны. Дорога была расчищена для Софьи, и в конце мая 1682 года они потребовали: «Да здравствует царь Иоанн! С прочими изменниками да будет воля его! Мы готовы умереть за царя нашего, за обоих цариц, за царевну Софью и царевича Петра!» Таким образом, царевич Иоанн был возведен в царское достоинство против желания своего. Он любил своего брата и охотно уступал ему права на царский престол, окруженный опасностями.

23 мая стрельцы прислали выборных с сообщением: они хотят, чтоб царствовали оба брата вместе, в противном случае опять устроят бунт. Для решения такого великого дела был созван собор, на который сошлись патриарх, архиереи и выборные от разных чинов города Москвы. Через три дня дума вместе с патриархом и архиереями решила: Иоанну быть первым царем, а Петру вторым, о чем и было объявлено народу. А 29 мая было объявлено, что правительство из-за молодости обоих государей вручается сестре их – царевне Софьи. Такого на Руси еще не было, но быстро отыскали примеры в истории: толковали, например, о фараоне и Иосифе, а в Риме дева Пульхерия правила вместо малолетних братьев Аркадия и Гонория.

По словам князя Б. Куракина, правление Софьи было «порядочным». Она неспешно подталкивала Россию к Западу, при ней «умножились коммерция и всякие ремесла, и науки почали быть… Также и политес восстановлена была в великом шляхетстве, дворянстве и других придворных с манеру польского – и в экипажах, и в домашнем строении, и в уборах, и в столах».

Став соправительницей, Софья стала давать в Золотой палате публичные аудиенции, причем на голове ее сверкала специально для таких случаев изготовленная корона. Червонцы тоже печатались с изображением царевны, равно как и медали, выбитые в память турецкого похода. Подобно государям, на выходах и парадных приемах она жаловала к руке своей не только бояр и генералов, но также и митрополита; при торжественных молебнах имя царевны Софьи упоминалось рядом с именами царей тотчас после них – прежде царицы и старших царевен. Церковные богослужения в день ее именин стали справляться особенно торжественно – с пением хвалебных стихиров, с участием патриарха и сонма архиереев. Царевна Софья не препятствовала дружбе молодого Петра с Лефортом, хотя они целые дни, а часто и ночи проводили в забавах. Да и чего, казалось бы, можно было опасаться от юноши, который рос почти без всякого образования? Но так было только поначалу, и вскоре Софья стала примечать плоды своего заблуждения. Любовь народа к Петру увеличивалась, и потому намерения царевны не приглашать юного царя на заседания Тайного совета остались без внимания. В 1688 году он первый раз появился в собрании, присвоенная царевной власть начала колебаться, да и военные игры Петра, казавшиеся поначалу только потешными, для стрельцов становились опасными и страшными. Падению царевны немало способствовали и неудачи ее любимца Василия Голицына, который вел войну с турками. Но несмотря на них, царь Иоанн и царевна Софья приняли возвратившегося полководца милостиво; Петр же не хотел допускать его к себе, что было для Софьи очень значительным оскорблением. С того времени достаточно было малейшего повода, чтобы обнаружилась взаимная вражда их. И такой случай вскоре представился…

Вместе с царями соправительница стала участвовать и в крестных ходах, публично появляясь перед народом, что уже было отступлением от обычая, так как девушке царского рода не полагалось быть на виду у людей. Участвовала царевна Софья и в торжественных проводах русского воинства, отправлявшегося в Крымский поход, и в других церемониях. 8 июля 1689 года память явления Казанской иконы Божьей Матери праздновалась обычным крестным ходом из Кремля в Казанский собор. На дворцовой площади, против угла Грановитой палаты, иконы встретил патриарх с духовенством, подал благословение царям, после чего процессия вступила под своды Успенского собора. Царевна Софья несла в поновленном окладе образ «О тебе радуется» и пришла в собор не с другими царевнами, а отдельно и в сопровождении пышной свиты.

В Успенском соборе государям пропели «Многие лета», потом участники шествия вновь подняли иконы, чтобы направиться в Казанский собор. Но тут Петр I вдруг строго потребовал от царевны Софьи, чтобы она осталась, так как женщинам участвовать в подобных процессиях не полагается. Царевна не отступала от своего намерения, Петр настаивал, и между ними произошел неприличный для праздничной обстановки спор. Царевна все же не послушалась, и Петр I, с трудом сдерживая гнев, покинул процессию и возвратился в Коломенское, даже не дождавшись конца церемонии. Оттуда он с супругой своей и со всей свитой отправился в село Преображенское.

В 1689 году Петр был еще несовершеннолетним, и регентство Софьи на законном основании могло бы продолжаться еще несколько лет. Но вот наступила историческая ночь с 7 на 8 августа – светлая летняя ночь, когда Петр внезапно был разбужен верными ему стрельцами, прискакавшими в Преображенское. Они сообщили, что царевна собрала вооруженное войско, чтобы напасть и убить его[25]. Испуганный Петр прямо с постели, в одной сорочке и босой, бросился в конюшню, вскочил на коня и скрылся в ближайшем лесу. Вскоре принесли ему платье, он быстро оделся и, не теряя ни минуты, поскакал в Cвято-Троицкий монастырь. Утром к нему приехали царица-мать Наталья Кирилловна и царица Евдокия Федоровна.

Из Троицкого монастыря Петр распространил прокламацию, в которой указывал, что против него учинен заговор, цель которого – уничтожить как его самого, так и близких ему людей, а посему требовал от войск своих защиты. Собранные по этому случаю генералы и полковники стали на сторону Петра, и царевна, узнав об этом, поспешила примириться с обиженным братом. Она посылала к нему для переговоров родственников, а потом патриарха, но те поняли, что о примирении невозможно даже думать, и решили не возвращаться к Софье. Тогда царевна сама отправилась в Троицкий монастырь, но в дороге через посланного ее известили, что Петр не намерен с ней видеться, и потому ей следует немедленно возвращаться в Кремль и выдать начальника стрельцов Ф. Шакловитого. Софья еще надеялась спасти себя с помощью брата Иоанна, но тот уговорил ее не противиться Петру. Однако она не спешила с переездом и по-прежнему расхаживала по Кремлю, гордо снося от придворных упреки в непристойном поведении.

Только 5 октября покинула царевна Кремль и переехала в Новодевичий монастырь, где для нее уже были приготовлены хорошо убранные комнаты со всем необходимым. В монастыре царевна пользовалась большим довольствием: каждый день на ее содержание «выдавалось по ведру меда и мартовского пива и по два ведра приказного и хмельного пива, а также по два ведра браги. Еда тоже доставлялась в изобилии: с царского кормового двора ежедневно присылали 10 стерлядей, щуку, леща, трех язей, 30 окуней и карасей, два звена белой рыбы, зернистую икру, просольную стерлядь и белужину. Вдоволь было у царевны и хлеба: белого, красносельского, саек, калачей, пышек, пирогов, караваев и т. д. Не обидел царь свою сестру и сладостями, повелев выдавать ей: по четыре фунта белых и красных леденцов, полфунта сахара «кенарского», по три фунта заграничных конфет и сколько угодно пряников, коврижек и всякой другой сласти».

Но ничто не могло усладить царевну Софью в ее нынешнем положении. Окна ее келий выходили на Девичье поле, и, глядя на него, царевна с томительной тоской вспоминала о былом своем величии. За монастырской оградой она по-прежнему продолжала именовать себя самодержицею Великая, Малая и Белая России. Бездействие больше всего угнетало и удручало царевну, привыкшую к кипучей государственной деятельности. Никогда не любила она женских рукоделий, а чтения на русском языке в ту пору было мало. Да и зачем ей читать, если не с кем потом разделить беседу о прочитанном? По большим праздникам Софье разрешалось видеться с сестрами и тетками, в монастыре ее окружали прежние прислужницы, но скучны и томительны были для нее их однообразные разговоры.

Проходили годы, умерла царица Наталья Кирилловна – ее злейшая ненавистница, но положение царевны не изменилось. Брат Петр по-прежнему был суров и непреклонен; да и сама царевна, строптивая от природы и уже побывавшая у власти, не хотела покориться и просить пощады. И в заключении своем бывшая правительница старалась заводить тайные бунты против Петра, возбуждая стрельцов на новый мятеж. Вероятно, до нее доходили слухи, что народ недоволен правлением Петра и ужасается, видя, как государь пренебрегает древними традициями и отдает предпочтение «поганым немецким обычаям». После 9-летнего заключения ей вновь стали грезиться кремлевские палаты и царский венец, и в одном из своих писем царевна Софья писала: «Пусть четыре стрелецких полка станут табором на Девичьем поле и бьют мне челом идти к Москве против прежнего на державство. А если бы солдаты, которые стоят у монастыря, к Москве отпускать меня не стали, то управиться с ними и побить их; то же сделать со всеми, кто стал бы противиться».

И стрельцы двинулись на выручку царевне. Но возмущение их было подавлено, и все сумрачнее становился Петр по мере того, как на следствии открывалось участие Софьи в заговоре. Долго не решался он увидеть и допросить царевну, боялся, что дрогнет его сердце при виде слез сестры, однако 27 сентября он все же отправился в монастырь и с горящими глазами выложил перед ней показания стрельцов. Стараясь не выдать своего волнения, Софья медленно перебирала допросные листы. Но письма-то ее стрельцам, улики-то самой главной – нет! И оторвавшись от бумаг, она спокойно сказала, что никаких грамот стрельцам не посылала; если они хотели звать ее на царство, то не по ее письму, а потому, что она семь лет была в правительстве. Ее упрямство и непокорность вывели царя Петра из терпения, и, как рассказывает предание, он выхватил меч и сказал, что только смерть сестры доставит ему безопасность. Но в это время служившая царевне 12-летняя девочка бросилась к его ногам и закричала: «Что ты делаешь, государь? Вспомни, ведь она сестра твоя!» Эти слова остановили Петра, и меч выпал из его рук… Помолчав несколько минут, он в очередной раз простил непокорную сестру свою, девочку поцеловал в голову, потом успокоился и вышел.

Накануне стрелецкой казни царевну заперли в келье у Напрудной башни, а в полдень того страшного дня под ее окнами послышался шум и раздался конский топот. Взглянув сквозь железную оконную решетку, царевна увидела, что по полю движется длинный ряд телег со стрельцами. Задрожав всем телом, Софья забилась в угол кельи: чудился ей громкий говор, слышались рыдание и крики, и среди всего этого зловеще звучал голос Петра. Наконец все стихло: царевна подбежала к окну и в ужасе отшатнулась; бросилась к другому, третьему… Перед каждым из них на веревке, привязанной к бревну, укрепленному между зубцами монастырской стены, висел мертвец с посинелым раздувшимся лицом, высунутым языком и выкатившимися глазами. У каждого правая рука была протянута к келье царевны, а в руку вложена бумага – стрелецкая челобитная о вступлении Софьи на правительство. Слетавшиеся вороны рвали на них саваны, добираясь до мертвечины; ветер качал трупы, вид которых с каждым днем становился все отвратительнее. Целыми днями царевна неподвижно сидела в глубине кельи, не отводя глаз от качавшихся трупов и следя за воронами, которые садились то на плечи, то на голову висельников…

Согласие между супругами – Евдокией и Петром – поддерживала только царица Наталья Кирилловна, но после ее смерти Петр решил расстаться с женой и отправить ее в монастырь. Из Лондона он писал боярам Л.К. Нарышкину и Т.Н. Стрешневу, а также духовнику царицы, чтобы они склонили ее к добровольному пострижению. Вернувшись в конце августа 1698 года в Москву из первого заграничного путешествия, Петр поспешил навестить некоторых своих друзей, а потом посетил и семейство Монс. С женой он не виделся, лишь несколько дней спустя согласился встретиться с ней на нейтральной территории – в доме думного дьяка Виниуса. И то только для того, чтобы подтвердить свое решение о заточении ее в монастырь. Чем заслужила она это? В чем провинилась? Но Петр оставался непоколебим в своем решении.

В сентябре 1698 года участь царицы была решена: в простой карете, запряженной парой лошадей[26], без свиты, в сопровождении только карлицы Евдокию Федоровну отвезли в Суздаль – в Покровский женский монастырь. В горе и нищете жила здесь молодая царица, так как Петр забыл о ней совершенно и не назначил никакого денежного содержания. Царевна Марья Алексеевна и царица Прасковья Федоровна изредка посылали несчастной подарки и приветы через приближенных своих, а иногда через нищих или юродивых. Сестрам царя, участие которых в стрелецком бунте было почти доказано и которых тоже заточили, были хотя бы предоставлены приличное содержание и привычная обстановка. С невинной же обошлись строже, чем с провинившимися. Евдокии Федоровне было тогда всего 26 лет, и долгие годы мрачные стены уединенной кельи служили склепом для молодой женщины, полной страстных желаний.

В мае 1699 года в монастырь приехал окольничий С. Языков: он более двух месяцев жил в Подмонастырской слободе и каждый день ходил к царице. Приезд его сопровождался какой-то таинственностью, и по монастырю поползли слухи, что приезжал он по приказу Петра I постричь царицу Евдокию. Слухи оказались справедливыми? и по требованию С. Языкова архимандрит Спасо-Евфимьева монастыря прислал к нему иеромонаха Иллариона – для совершения тайного дела. Окольничий привел иеромонаха в келью казначеи Маремьяны, где жила царица Евдокия Федоровна, здесь, за занавесками и состоялось пострижение, причем так тихо и тайно, что казначея ничего и не увидела. Царицу нарекли инокиней Еленой, но она не признала воли и приговора Петра I.

Тяжел был переход из царских чертогов в монастырскую келью, и грустно было молодой самолюбивой женщине переодеться из золотой парчи в черное монашеское платье, причем насильственно, не зная за собой никакой вины. Царица предалась было молитвам, но в воображении постоянно возникали картины ее прежнего величия. Инокиня Елена даже отправилась к игумену Сновидского монастыря Досифею, который пользовался репутацией богоугодного человека и предсказателя. Царица рассказала ему о своем горе. Игумен утешал ее и в темных пророчествах намекнул на отрадное будущее.

Возвратившись в Покровский монастырь, царица через несколько недель после пострижения скинула монашеское платье и надела мирское. А так как тайна ее пострижения была известна лишь нескольким лицам, то она была уверена, что никто вообще не знает о ее пострижении. Приняв свой прежний вид, царица Евдокия начала вести жизнь совсем не ту, на которую ее обрекал Петр. В своих обширных кельях она разместила приближенных монахинь, из Москвы явился ее прежний карла И. Терентьев. Царица всегда носила мирское платье синего, зеленого и других цветов, шубы, телогреи и душегреи – короткие; на голове – повойники, шапки польские и т. д. Она интересовалась, что делалось в царской семье и особенно о сыне Алексее. Вести о нем получала из писем своего брата А. Лопухина и от других лиц – князя С. Щербатова и княгини Н. Троекуровой. Переписка велась через ее духовника Федора Пустынного – ключаря Суздальской соборной церкви. Так жила в суздальском Покровском монастыре царица Евдокия, стараясь забыть свое горе в пророчествах старца Досифея и мечтах о возвращении к царскому двору.

В 1710 году в Суздаль для набора рекрутов приехал майор Степан Глебов. Узнав, что царица мерзнет и голодает, он принял участие в ее судьбе и через духовника послал Евдокии Федоровне богатые дары: две песцовые шкурки, пару соболей и 40 собольих хвостов. Майор был молод и богат, а духовник и приближенная монахиня Каптелина – корыстолюбивы; он подкупил их, и они уговорили царицу принять его. Молодое сердце царицы кипело страстями, она не устояла против чар С. Глебова и горячо полюбила его, о чем свидетельствуют хранящиеся в архивах ее письма.

Но он со временем стал охладевать к ней, даже перестал скромничать по отношению к царице и не берег ее репутацию. По ночам без всякой осторожности приходил к ней, и хотя в монастыре еще не болтали об их связи, многие знали о ней. Но счастье Евдокии Федоровны продолжалось недолго, и через два года С. Глебов покинул ее окончательно. Мысли царицы опять вернулись к мечтам о возвращении на царский престол, она страстно молилась, но утешения не было. Игумен Досифей уговаривал царицу не роптать на Бога, продолжал утешать ее пророчествами, что она будет царицей, но проходили год, другой… А в феврале 1720 года в Суздаль приехал капитан-поручик Г. Скорняков-Писарев, окружил монастырь часовыми и никем не замеченный прошел прямо в келью Евдокии Федоровны. Тут же разнеслась по монастырю весть о прибытии грозного посланника царя, и многие предпочли спастись бегством. Посланный застал царицу в светлом платье, в телогрее и повойнике; он тут же приступил к осмотру ее сундуков, нигде не нашел монашеской одежды, зато нашел два письма, которые обличали царицу в связи с приближенными царевича Алексея. 14 февраля он забрал всех живших в кельях царицы стариц, девок и некоторых светских лиц и отправился с ними в Москву.

По дороге царица написала Петру повинное письмо, но оно не смягчило его сердце. Всех привезенных с царицей допрашивали и жестоко пытали; ужасные мучения многим развязали языки, и они рассказали все. Царь был жесток во время дознания и нисколько не сострадал прежней жене своей. Евдокии Федоровне устроили очную ставку с С. Глебовым. Она призналась, что «блудно жила с ним в то время, как он был у рекрутского набора». Пытки, которым подвергся несчастный офицер, были так ужасны, что исполнение смертного приговора ускорили, так как опасались, что долго он не протянет. 16 марта С. Глебова посадили на кол: тогда был сильный мороз, и чтобы продлить муки несчастного, его укутали в теплую меховую шубу и такие же сапоги и шапку. Смерть наступила более чем через двое суток.

Ключарю Федору Пустынному отрубили голову, игуменью Покровского монастыря Марфу и старицу Каптелину били кнутом, а потом сослали в тюрьму в Александровскую слободу… Царицу Евдокию Федоровну отправили в Успенский монастырь на Ладогу в сопровождении поручика Преображенского полка Ф. Новокщенова. Ему приказали: в дороге царицу крепко караулить, никого к ней не допускать, разговоров с ней не вести, писем и денег ей не давать, а всех приносителей брать под арест. Из прислуги с ней была отправлена одна только карлица.

В апреле Евдокию Федоровну доставили на место заключения. Успенский монастырь был бедным – ни ограды, ни забора, по его территории даже проходила проезжая дорога. Сам Ф. Новокщенов не знал, какие принимать меры, чтобы сторожить царицу. Ему приказали дожидаться другого офицера, которого пришлют на смену. Через месяц прибыл капитан С. Маслов с инструкцией, в которой опять ничего не говорилось о материальном содержании царицы. Боялись только переписки Евдокии Федоровны с монахинями, поэтому солдаты днем и ночью должны были ходить вокруг монастыря. О ней так мало заботились, что впоследствии келью для себя она построила на собственные деньги.

Заботиться о Евдокии Федоровне стали только в царствование Екатерины I, когда были назначены постоянные денежные и хлебные оклады иеромонаху, дьячку и трем келейным старицам. Приказано было также царицу «пищею довольствовать, чего когда пожелает, и для того всяких припасов покупать и пив, и полпив, и медов готовить с довольством, чтобы ни в чем ни малейшей нужды не имела. А денег держать в год по 365 р., то есть по рублю в день, да сверх того на одежду и на обувь давать… в год по сто рублев».

В марте 1725 года Евдокию Федоровну перевели в Шлиссельбургскую крепость, где заточили в подземную темницу, полную крыс. Царица была больна, но ухаживала за ней одна только старушка, сама нуждавшаяся в помощи. Так держали ее два года… Во время посещения Шлиссельбурга герцогом Голштинским царицу видел камергер Берхгольц: «В 1725 году, обозревая внутреннее расположение Шлиссельбургской крепости, я приблизился к большой деревянной башне, в которой содержится Лопухина. Не знаю – с намерением или нечаянно – вышла она и прогуливалась по двору. Увидев меня, она поклонилась и громко говорила, но слов за отдаленностью нельзя было разобрать».

Когда на русский престол вступил Петр II – сын несчастного царевича Алексея, царица с трепетом ожидала весточки от внука. Но время летело, а о ней никто не вспоминал. Нетерпение вырваться на свободу после 27-летнего заключения было у ней так велико, что она обратилась к всесильному когда-то А.Д. Меншикову – врагу своего сына и своему личному врагу. Она просила о переводе в Новодевичий монастырь в Москве, но звезда сиятельного князя тогда уже меркла. Однако наступил день, когда двери темницы растворились, на пороге появились разодетые люди. Они поклонились ей до земли и пригласили следовать за ними…

В Москву царица вернулась только 2 сентября 1727 года и остановилась в Новодевичьем монастыре в палатах близ Святых ворот, над которыми располагалась церковь Спаса Преображения. Пророчество игумена Досифея сбылось: после смерти мужа Петра I и сына Алексея она стала царицей, хотя и чисто номинальной. При ней был назначен особый штат, на содержание царицы и ее двора отпускалось 60 000 рублей в год. Но жизнь, проведенная в страшных бедствиях, утомила Евдокию Федоровну. Довольствуясь возвращенными почестями, она не вмешивалась в придворные дела и спокойно жила в Новодевичьем монастыре. При дворе почти не появлялась, только присутствовала при обручении своего внука с княгиней Е. Долгорукой да на коронации Анны Иоанновны. Тогда царица сидела в особо устроенном месте, откуда, как она и желала, посторонние не могли ее видеть. По окончании церемонии императрица подошла к ней, обняла, поцеловала и просила ее дружеского расположения: обе плакали навзрыд… После отъезда Анны Иоанновны придворные бросились к Евдокии Федоровне с поздравлениями. Она их ласково выслушала, и было видно, что царица не забыла ни аристократической вежливости, ни приемов придворной жизни… Но все пришло слишком поздно: молодость утрачена, жизнь разбита, и в 1731 году царица Евдокия Федоровна умерла в Новодевичьем монастыре, где ее и похоронили.

Историки и писатели строили различные версии о личности таинственного узника. Устойчивой была версия и о графе Вермандуа – сыне Людовика XIV от герцогини Луизы де Лавальер. Мальчика, родившегося 2 октября 1667 года, назвали Людовиком де Бурбон, графом де Вермандуа. Юный принц был воспитан соответственно своему достоинству, но по характеру он был горд, нетерпелив и горяч, к тому же сильно ненавидел дофина – наследника престола. Принц часто говорил о бедных французах, которые вынуждены будут повиноваться слабоумному и малодостойному царствовать дофину[27]. Людовику XIV сообщали о поведении графа де Вермандуа, но любовь родительская победила, и он не смог применить королевскую власть к сыну.

Однажды юный граф (ему было тогда 16 лет), забывшись в ссоре, дал дофину пощечину. Король и на этот раз колебался наказать виновного, однако известие об этом проступке вызвало при дворе слухи и смятение. И тогда Людовик XIV с великим для себя усилием собрал самых преданных и искренних придворных, чтобы спросить у них совета, сообразного с государственными законами. Все осудили принца на смерть, и только министр де Лувуа, более других проникшийся горем короля, посоветовал найти другой способ наказать графа. Он предложил отправить его в армию во Фландрию, а потом распространить слух, что тот заразился там гнилой горячкой, чтобы никто не смог его видеть. А через некоторое время распространить слух о смерти графа, похоронить его прилично достоинствам, потом тайно перевезти в какой-нибудь замок, где бы тот и кончил свою жизнь.

Предложение это приняли и для совершения дела избрали верных и скромных людей. Среди них был и Сен-Мар, комендант замка Пиньероль, на которого можно было положиться. Так граф де Вермандуа был «погребен» в Аррской церкви 25 ноября 1683 года, а на самом деле в гроб положили кусок дерева. В то время, когда погребальное шествие величественно провожало принца в «последний путь», верные проводники окольными путями сопровождали его в вечное изгнание. А чтобы даже имя принца исчезло из истории, лицо ему покрыли железной маской с небольшими прорезями, чтобы можно было принимать пищу.

Как только принца доставили в Пиньероль, туда прибыл курьер из Версаля с новым повелением – перевезти узника в сопровождении Сен-Мара на остров Сент-Маргерит. Крепость здесь была со всех сторон окружена морем, но для большей надежности поставили часовых и приказали им стрелять по всем судам, которые будут приближаться к берегу на недозволенное расстояние. Узника содержали в крепости со всеми почестями, стол всегда сервировали серебряной посудой.

Через несколько дней после заключения принца на острове Сент-Маргерит под стражу был взят придворный банкир Бюиссон – за небрежение в исполнении своих обязанностей. И случайно устроилось так, что комната его оказалась под комнатой таинственного узника. Проштрафившийся банкир решил ему сообщить о себе через печную трубу: сначала разговоры их были отвлеченными, но обоим хотелось излить друг другу душу, и банкир первый начал рассказывать о своих несчастьях, на что граф сочувственно вздыхал. О себе же он говорил только то, что находится здесь по воле родителя, но открыть свое имя не может, так как это будет стоить ему жизни, да и банкиру не миновать смерти.

Через некоторое время после таких бесед помощник лекаря заметил, что под окном камеры принца что-то белеет на воде. Он бросился вплавь и достал тонкую сорочку, которую принц исписал с одного конца до другого. Надзиратель прочитал написанное и бросил сорочку в огонь, а через несколько дней помощника лекаря нашли мертвым…

За узником установили еще более строгое наблюдение, а чтобы уменьшить его тоску, принесли маску из черного бархата – легкую и безопасную. Ему даже разрешили носить ее только в тех случаях, когда он будет прогуливаться по крепостному валу или когда услышит, как открываются двери его темницы. Сен-Мар не отказывал пленнику ни в чем, чего бы тот ни потребовал. Узник говорил на нескольких языках, приятно пел и, когда оставался один, играл на цитре… Однажды он нацарапал ножом на серебряной тарелке слова: «Людовик де Бурбон, граф де Вермандуа, побочный сын Людовика XIV, 23 июня 1698 года». А потом бросил тарелку в окно… Один рыболов подобрал ее и принес Сен-Мару, который долго допытывался, не читал ли тот написанное. Рыбака отпустили только тогда, когда надзиратель убедился, что тот вообще не умеет читать.

После этого случая Сен-Мар стал требовать, чтобы узника перевели в Бастилию, и наконец получил такое распоряжение. Пленника перевозили только ночью, и по дороге Сен-Мар всегда ложился спать рядом с графом. Комендант острова Сент-Маргерит имел собственное имение в Палто, и король пожелал прибыть туда, чтобы несколько дней провести с «Железной маской». Но короля захотели увидеть и крестьяне окрестных деревень, поэтому они тоже заметили таинственного узника, также то, что в столовой зале узник сидел спиной к окнам, напротив него с двумя пистолетами расположился Сен-Мар и служил им только один камердинер.

Пасмурным сентябрьским днем 1698 года перед подъемным мостом Бастилии остановился конный отряд. Капитан Сен-Мар вызвал стражу, предъявил ордер, и десятка два мушкетеров, окружавших портшез с траурными занавесками, проникли во внутренний двор знаменитой тюрьмы. Тюремное начальство знало о своем узнике только то, что прибыл он с острова Сент-Маргерит, а до этого содержался в крепости Пиньероль. Согласно предписанию, таинственного узника заключили в один из самых глухих казематов башни Бертодьер: разговаривать с ним запрещалось, но обходились с пленником очень почтительно.

В то время комендант Бастилии получил от королевского двора несколько таинственных писем: «Милостивый государь! В случае, если кто-нибудь придет разузнать об арестованном, который сегодня утром препровожден в Бастилию по королевскому указу, то прошу вас не давать никаких сведений. Согласно воле Его Величества и препровождаемым при сем приказом, является желательным, чтобы никто не знал о вышеупомянутом арестованном решительно ничего, даже его имени. Приказав поместить в темницу моего Бастильского замка важного пленника, я пишу вам это письмо для того, чтобы вы знали, что я желаю, чтобы вы приняли упомянутое лицо и тщательно берегли его впредь до нового приказания. Вместе с тем, уведомляю вас, чтобы вы не позволяли упомянутому лицу ни под каким видом вступать в какие-либо сношения с кем бы то ни было – ни лично, ни письменно».

К нему никто не допускался, кроме занявшего место коменданта Бастилии Сен-Мара и майора Росаржа, который надзирал за пленником и прислуживал ему. Лечивший узника доктор Бейль никогда не видел лица его, хотя не раз осматривал его язык и другие части тела. Доктор говорил, что «Железная маска» был весьма статен, имел смугловатый цвет кожи.

Гугенот И. Кардель одно время тоже находился в башне Бертодьер, где летом солнце жгло так сильно, что расплавляло свинец, а зимой снег проникал через решетку и замерзал на полу ледяной коркой. А «Железная маска» находился еще ниже башни Бертодьер. Были слышны вздохи и стоны пленника, и майор Росарж, несколько покровительствовавший гугеноту, сказал однажды, что заметил, как тот прислушивается к этим звукам. А потом добавил: «Если вы когда-нибудь будете в сношениях с заключенным по соседству с вами, хотя бы только в разговоре, то будете казнены в тот же самый день, как об этом узнают». С тех пор гугенота и других заключенных, содержавшихся в башне Бертодьер, лишили прогулок по саду по той только причине, чтобы они, проходя по лестнице, не могли случайно о чем-нибудь узнать.

В безмолвии прожил узник пять лет в своей одиночной камере, а в начале ноября 1703 года он занемог, но не придал этому значения. Однако через несколько дней состояние его ухудшилось, и он умер 19 ноября 1703 года. Тело узника завернули в простыню и через день погребли в церкви Святого Павла (по другой версии – на тюремном кладбище) в присутствии майора Росаржа и доктора Бейля. В церковной книге указано, что узнику было 45 лет: перед погребением ему отрубили голову, которую потом изуродовали. После похорон все находившиеся в его комнате предметы (кровать, столы, стулья и т. д.), даже двери и окна были сожжены, а вся посуда переплавлена. Камеру, которую занимала «Железная маска», выскоблили, заново оштукатурили и побелили.

В разное время в связи с другими обстоятельствами возникали и другие гипотезы об имени таинственного узника, но все они, как и вышеприведенные, не были подкреплены достоверными фактами, а часто и противоречили друг другу. В 1795 году была предложена версия, которая как будто бы получила некоторые подтверждения и могла потому претендовать на некоторую долю вероятия. Автор ее исходил из двух непреложных истин: названия крепости Пиньероль, в которой первоначально находился таинственный узник, и имени, под которым он был похоронен, хотя оно и вымышленное: Маччиоли. Однако оно очень напоминает имя, принадлежавшее реальному историческому лицу, хорошо известному современникам: Маттиоли.

Граф Джироламо Маттиоли родился в 1640 году в итальянском городе Болонья. Свою дипломатическую карьеру он начал при дворе герцога Мантуанского, стал быстро продвигаться по служебной лестнице, выдвинулся в премьер-министры и оказался в гуще политической борьбы, которую вели великие державы по отношению к богатой, но раздробленной Италии. При содействии Д. Маттиоли между Францией и Мантуей был заключен тайный договор, весьма выгодный для французского короля. За эту сделку Людовик XIV заплатил итальянцу 100 000 скудо, но тот захотел получить больше. И продал тайну заинтересованным правителям Испании, Австрии и Савойи, чем разрушил надежды французского короля.

Разгневанный Людовик XIV решил жестоко наказать Д. Маттиоли и избрал для дипломата месть, которая оказалась более страшной, чем смертная казнь. Итальянца заманили в пограничный район, где схватили и бросили в крепость Пиньероль, после чего узник исчез навсегда. Граф оказался обреченным на смерть еще при жизни: он лишился имени, потерял лицо и во мраке вечного заточения должен был день и ночь думать об ужасных последствиях своего предательства. На все запросы министерство иностранных дел Франции отвечало, что ничего не знает о Д. Маттиоли.

Сам он дважды пытался подать о себе весть. Сначала хотел подкупить тюремщика Бленвиньера: «Вот, сударь, кольцо, которое я вам дарю и которое прошу принять». Второй раз он написал несколько слов на подкладке карманов своего камзола, который должны были вычистить. Обе истории были засвидетельствованы в тюремных отчетах. Версия о «Железной маске» Д. Маттиоли подтверждается и некоторыми хронологическими данными, в частности, исчезновение его совпадало со временем появления в крепости Пиньероль неизвестного узника. Однако и это остается только гипотезой.

В период империи в ход была пущена новая версия, которую поддержали придворные историографы: Наполеон I был потомком «Железной маски». Согласно этой версии, французский король Людовик XIV был внебрачным ребенком, но именно ему Людовик XIII (отец) предназначил королевскую корону, устранив от права на престол своего законного сына. Настоящий дофин воспитывался вдали от французского двора, а когда вырос и стало заметно его сходство с будущим королем, оказался обреченным на заточение. Сначала его отправили на остров Сент-Маргерит, где он вступил в тайную связь с дочерью тюремщика, которая родила сына. Тогда-то его, закованного в железную маску, и переправили в Бастилию, а малолетнего сына отправили на Корсику, дав ему при этом фамилию Буонапарт («с хорошей стороны», «от хороших родителей»). И вот этот мальчик будто бы и стал предком Наполеона, обеспечив ему тем самым «легитимное» происхождение…

Сатирические куплеты были тогда в моде, и авторство двух из них приписывали Франсуа Мари Аруэ. В 1716 году он был заподозрен в сочинении сатир на регента, и одна из них – «Царствующий ребенок» (или «В царствование ребенка») – им была действительно написана, о чем стало известно благодаря доносам бравого офицера Берегара. Стихотворение было полно непримиримой критики старого порядка, говорило о бесчисленных бедствиях французского народа, но это власти могли бы простить. Однако молодой поэт осмелился весьма недвусмысленно обличать и пороки регента, за что при других обстоятельствах мог бы жестоко пострадать. Но Филипп Орлеанский был равнодушен ко всему, даже к тем ужасным вещам, которые писали и рассказывали о нем. Авторов памфлетов он преследовал нехотя и только по настоянию окружающих.

В протоколах о пребывании Франсуа Мари Аруэ в Бастилии сохранилась статья следующего содержания: «Франц Мария Арует, 29 лет, родом из Парижа, сын Аруета – казначея Счетной экспедиции. Посажен в Бастилию 17 мая 1717 года за сочинение разных оскорбительных стихотворений на регента и герцогиню Берри. Он говорил также в присутствии многих особ, что так как он ничем не может отомстить герцогу Орлеанскому, то не пощадит его, по крайней мере, в своих стихотворениях. Когда же его кто-то спросил: “Чем же вас обидел Его Королевское Величество?”, – то он вскочил как бешеный и отвечал: “Как? Разве вы не знаете, что он послал меня в ссылку за то, что я доказал публике, что он поработил себя недостойной его страсти?”».

Из Парижа узник был выслан потом в замок Сюлли, где у его отца было много знакомых. Здесь собралось многочисленное общество, занятое исключительно устройством всевозможных развлечений и увеселений. Ф.М. Аруэ не замедлил найти много удовольствий, от которых отрывался лишь для сочинительства стихов знакомым дамам. В своих письмах он сообщал, что в Сюлли жить приятно и только одно отравляет его веселую жизнь – сознание необходимости оставаться здесь. Ссылка оставалась все-таки ссылкой, и тогда по совету одного из друзей он написал послание к герцогу Орлеанскому с единственной просьбой – прочесть предлагаемые стихи, чтобы через сравнение убедиться, что их автор не может быть сочинителем отвратительных куплетов. Послание имело успех, и в начале 1717 года его возвратили из ссылки. Регент даже пожелал принять бывшего узника, простил его, хотя и не был до конца уверен в его невиновности.

Вместо смирения и раскаяния молодой Аруэ не замедлил послать новый, не менее скандальный куплет, свидетельствовавший о необыкновенной способности герцога Орлеанского всем забавляться, все позволять и все выслушивать. Поэт нисколько не щадил регента, нападая на самые дурные поступки и стороны его характера – как действительные, так и предполагаемые.

Полиция, уже следившая за автором, доносила, что он не может произносить имя регента без озлобления. Чтобы наказать поэта, на этот раз ухватились за анонимную поэму «Я видел» – самый неистовый памфлет на регента и его окружение, который в то время ходил по рукам. Он метко бичевал скандалы и злоупотребления, которые происходили повседневно и на глазах у всех в последние годы царствования Людовика XIV. Сатирик указывал на королевскую власть как на главную причину всех изображаемых им ужасов.

Друзья поэта, находившие это произведение превосходным, подтвердили, что видели, как он его писал. Враги с радостью ухватились за их заявление, хотя «Я видел» было написано Ле-Бренном, который был так напуган опасным успехом сатиры, что все свалил на Ф.М. Аруэ. Регент был очень недоволен этой сатирой и воспользовался ею, чтобы наказать человека, так насолившего «Царствующим ребенком». 16 мая 1717 года, прекрасным весенним утром, к Ф.М. Аруэ явились агенты. Впоследствии в стихотворении «Бастилия» он очень живо и картинно описал и свой арест, и свое новое жилище. Хотя в Бастилии с узником обращались неплохо, но жилось ему здесь несладко. Особенно страдал Ф.М. Аруэ от отсутствия предметов туалета, поэтому он просил принести «два индийских платка – один для головы, другой для шеи, ночной чепец, помаду» и тому подобные вещи. Однако не забывал он и про своих «домашних богов» – Гомера и Вергилия.

Спасала его в заключении только работа. Болезнь, неудачи, несчастья Ф.М. Аруэ настолько заменил книгами, пером и свободой духа, что ему временами даже удавалось забывать о разочарованиях и невзгодах. Он задумал большую эпопею «Лига», впоследствии получившую название «Генриада», которую начал писать (по собственному своему признанию) в порыве энтузиазма, почти без размышления… и без большой надежды на возможность ее закончить. В тюрьме он окончательно отделал и трагедию «Эдип», хотя ему не давали ни бумаги, ни чернил. Но в подобных ситуациях человек оказывается очень изобретательным, и Ф.М. Аруэ писал свои стихи карандашом между строчками одной книги.

В Париже узника не забывали, хотя чаще всего говорили о нем зло и пророчили, что он больше не увидит дневного света и что его заключили в Бастилию навечно. Однако хлопотали о нем и покровители, и 11 апреля 1718 года поэт вышел из тюрьмы. Осенью того же года состоялось первое представление его первой пьесы. Трагедия «Эдип», которую автор впервые подписал фамилией «де Вольтер», имела шумный успех. Критика объявила его достойным преемником Корнеля и Расина, теперь он – писатель, обласканный герцогом Орлеанским. Разве иначе позволил бы регент посвятить трагедию своей супруге, назначил бы автору ежегодное вознаграждение в 2000 ливров, пожаловал бы золотую медаль?

При аудиенции регент спросил Вольтера, хорошо ли ему работалось в Бастилии и можно ли надеяться, что пребывание его там послужило на пользу литературе? Вольтер поблагодарил герцога за то, что тот взял на себя заботу о средствах к его жизни, однако при этом добавил: «Но Ваше Высочество, я умоляю Вас не заботиться впредь о моей квартире».

Казалось, что блестящая карьера Вольтеру обеспечена. Он пользовался славой, материально был обеспечен, его принимали в самых аристократических салонах, но близость к высокопоставленным особам часто оказывалась опасной даже для самых знаменитых писателей и артистов. Хотя под напором общественных сил дворянство и открывало двери своих салонов перед талантливыми выходцами из буржуазных низов, однако в глубине души многие смотрели на них свысока. Живой и остроумный Вольтер со своим дерзким языком и манерой держаться независимо повсюду занимал первое место и привлекал к себе всеобщее внимание. Все это задевало самолюбие графов и герцогов, блиставших только титулами, и некоторые из них решили проучить заносчивого поэта и показать, что автор «Эдипа» и других произведений не ровня им. То, что для высшего света он оставался Аруэ, а не де Вольтером и что его громкая слава ничего не значила, откровеннее других высказал кавалер де Роган Шабо.

Однажды он встретил Вольтера в опере и позволил себе такое обращение: «Месье де Вольтер, месье де Аруэ, как же вас зовут?» Ответ Вольтера на пренебрежительное обращение кавалера был еще злее и сильно задел де Рогана. Существует несколько версий этой словесной дуэли. По одной из них, Вольтер будто бы ответил: «Я начинаю свою фамилию, а вы свою кончаете». По другой – кавалер встретил Вольтера не в опере, а в театре «Комеди франсез», и обратился к нему без частицы «де» и даже не назвал «месье». Вольтер спросил, почему тот себе это позволяет, на что де Роган будто бы презрительно сказал: «Потому что вы присвоили себе фамилию, которая вам не принадлежит». На это поэт ответил: «Зато я ношу свою фамилию, между тем как вы раздавлены своей». По третьей версии поэт выразился еще красноречивее: «Я не волочу за собой своей великой фамилии, а делаю честь той, которую ношу».

Через несколько дней, когда Вольтер обедал у герцога Сюлли, три лакея де Рогана Шабо вызвали его на крыльцо и избили палками. Рассказывают, будто сам де Роган сидел в это время в карете, наблюдая за экзекуцией и изредка вскрикивая: «Не бейте его по голове! Из нее еще может выйти что-нибудь путное!» Вырвавшись из рук лакеев, Вольтер бросился к герцогу Сюлли, с которым его связывала давняя дружба, и попросил его пойти с ним в полицию, чтобы заявить о случившемся. Но герцог наотрез отказался сопровождать поэта, сославшись на то, что торопится в театр. Да и что, собственно, произошло? Сущий пустяк – аристократ избил поэта… Герцог не заступился за оскорбленного друга, как не сделали этого и другие высокопоставленные друзья Вольтера.

Поэт не владел шпагой, но сразу же вызвал обидчика на дуэль, несмотря на неравенство состояний, что в те времена играло большую роль. Вольтер послал де Рогану вызов, который тот лицемерно принял, но для собственной безопасности прибег к защите властей. Поэт отомстил кавалеру едкой сатирой, после чего Роган де Шабо по-настоящему рассвирепел, и дело приняло такую огласку, что в него вмешалось правительство. Верным поэту в этой ситуации остался только Тьерио, сам вызвавшийся стать секундантом. О «безумии» Вольтера, добивавшегося поединка, и о том, как кавалер всячески избегал дуэли, свидетельствуют многие письма и воспоминания современников.

Из-за происков де Рогана полиция установила за Вольтером слежку, а потом и вообще упрятала его в Бастилию. Лишь один аристократ поднялся выше своей среды: это был маршал Виллар, который в своих мемуарах писал: «Несчастный поэт, сначала избитый, подвергся еще и заключению. Публика, склонная все осуждать, на этот раз признала, что тут все неправы: Вольтер тем, что оскорбил кавалера де Рогана; последний тем, что осмелился совершить преступление, достойное смертной казни, избив гражданина; правительство тем, что оставило преступление безнаказанным и засадило пострадавшего в Бастилию, чтобы успокоить насильника».

На этот раз пребывание Вольтера в тюрьме было непродолжительным, так как власти были заинтересованы в том, чтобы убрать этого беспокойного человека из столицы. Поэт беспрестанно жаловался, осаждал письмами государственного секретаря, комиссара полиции, своих друзей и подруг. После Бастилии Вольтера выслали в Англию, но мысль о дуэли не оставляла поэта и в Лондоне. Он тайно приезжал в Париж, чтобы драться с де Роганом, но тот всегда скрывался…

Как приехал он в Москву, были у него духовные отцы – священник И.Л. Поборский и поп Филипп, и всегда он к ним на исповедь приходил и Святых Даров причащался. И крестится он тремя перстами. Но так как Троицкий поп умер, то теперь он, Иван, желает, чтобы его духовным отцом стал Екиманский поп Тихон».

Показания Ивана отличались от донесений Вознесенского священника И. Феоктистова и дьякона А. Иванова, обвинявших его в приверженности к расколу. Чтобы дознаться до истины, С. Яворский послал за Троицким попом Филиппом, но того уже не было в живых. Место его занимал его сын Василий, который показал, что сын Аввакумов в приходскую церковь к ним приходил лишь изредка. Тогда послали за подьячим Федором Чистовым и женой его Анной, но те уже перебрались из Москвы в Александровскую слободу. В Преображенском приказе ответили, что супругов Чистовых в Патриарший духовный приказ не поведут, а сами допросят их. Патриарший приказ не стал тягаться с Преображенским приказом и только сообщил, о чем следует спросить Чистовых. Из переписки Преображенского приказа неизвестно, как он действовал в этом деле.

В середине сентября 1717 года умер князь Ф.Ю. Ромодановский – управляющий Преображенским приказом, в начале 1718 года все были заняты делом царевича Алексея и царицы Евдокии Федоровны, и только летом вспомнили, что следует допросить Ивана, сына Аввакумова. Да и то лишь после поданного им прошения, в котором он писал: «По донесению Вознесенского попа Ивана Феоктистова держится он в Патриаршем духовном приказе многое время напрасно, потому что де объявленный Троицкий поп и дьячок по допросам своим никакой вины на него, Ивана, не показали. А третий свидетель, показанный подьячий Чистов и жена его в Патриарший духовный приказ не сысканы… И чтоб повелено было его, Ивана, отпустить на поруки».

С. Яворский повелел отпустить Ивана, но до окончания дела тот должен был ежедневно являться в Приказ под страхом строгого наказания и даже заключения в тюрьму. Ходил ли Иван в Патриарший духовный приказ или откупался – неизвестно, но только в 1720 году он снова был доставлен сюда. Вспомнили о нем или какое обстоятельство возбудило новое подозрение к нему – тоже неизвестно, только допросы его на этот раз отличались новыми сведениями.

Из Приказа церковных дел Ивана отправили в Санкт-Петербург, где он был препровожден к П.А. Толстому – члену Тайной канцелярии. Тот в присутствии Невского архимандрита Феодосия вновь допросил сына Аввакумова, который опять подтвердил, что «желает быть от усердия в вере православной, а от раскольников отрицается и их проклинает». В ноябре 1720 года его отправили для исправления в Невский монастырь, но архимандрит Феодосий не захотел принять его и отправил назад в Тайную канцелярию. В письме архимандрит советовал П.А. Толстому отправить Ивана в Кириллов монастырь, но 7 декабря узник «в Санкт-Петербургской крепости за караулом умре, в бытность на карауле… Преображенского полка поручика Максима Дьякова».

В 1723 году в Петропавловскую крепость был заключен украинский гетман Павел Леонтьевич Полуботок – сторонник независимой от русского царя гетманской власти, один из непримиримых противников петровских преобразований. Он принадлежал к числу самых доблестных малороссиян, и герб его рода был очень известен. В свое время П.Л. Полуботок отказался участвовать в суде над царевичем Алексеем, с тех пор и разгорелась острая вражда между ним и Петром I. Когда царь принялся за уничтожение старинных привилегий Украины, гетман выступил с резким протестом, посылал в Иностранную коллегию челобитную, чтобы не нарушали содержания судов, прав и вольностей казацких. К челобитной была представлена и грамота с особыми пунктами о гетманских доходах (с чего они собирались и куда расходовались), о плате войску конному и пехотному, о войсковой канцелярии и т. д.

Но Петр I разгневался на прибывших в Петербург посланцев Украины «за дерзкие речи государю», и по приказу императора генерал-майор А.И. Ушаков взял под стражу гетмана и сопровождавших его лиц и всех отправил в Петропавловскую крепость. Сначала их посадили в одиночные камеры, потом соединили по четыре человека, а через неделю снова разъединили. В тюрьме гетман сильно заболел, но лекарства принимать отказался и через три месяца после заключения умер в декабре 1723 года…

В конце августа 1725 года в крепость был брошен Иван Тихонович Посошков – один из самых замечательных людей петровского времени. Крепостной крестьянин-самоучка, не получивший никакого образования, он был очень наблюдателен и много размышлял над экономическими, политическими, военными и религиозными вопросами того времени. Порой он выступал великим преобразователем и проповедовал радикальные реформы, а иногда ратовал за консервативные правила, и тогда его убеждения были диаметрально противоположными взглядам и действиям Петра I.

Но во многом предложения И.Т. Посошкова были сходны с проводимыми царем реформами, с той лишь разницей, что для Петра I на первом месте стояли государственные интересы, а писатель-самоучка руководствовался исключительно религиозными побуждениями. В области духовной он был заклятым врагом всякой новизны, и из его «Отеческого завещания» видно, что вся жизнь является для него вечной борьбой с нечистой силой, принимающей разные образы. Поэтому он предостерегает своего сына от любого общения с кудесниками: «Ворожей к себе не призывай и сам не касайся ворожбы, ни бобами ни разводи, ни в приметы ни в каковые не верь, во всю жизнь свою надежды возложи на Бога».

Главную причину раскола И.Т. Посошков видел в недостатке просвещения среди духовенства, отмечал, что среди части пастырей процветают леность к исправлению церковных служб, небрежение к своему званию. Он требует, чтобы были составлены инструкции священникам, как и о чем спрашивать исповедующихся, как направлять колеблющихся в вере на путь истинный, какие нравоучения следует читать прихожанам; он подробно останавливается на том, как священник должен общаться с бедными и убогими, какие наставления должен давать вступающим в брак и т. д. Особенно он сожалел о том, что сельские священники мало отправляют церковных служб, «но пекутся паче о пашне земли своей, да осенних покосах и о иных земледельческих делах, а не о духовных делах». Только когда духовенство будет в умственном и нравственном отношении стоять высоко, то «Россия наша яко от сна пробудится и просветится яко солнце».

Сам И.Т. Посошков любил работать, ценил труд и понимал нравственное значение любого рода деятельности. Он был и чиновником в финансовом управлении, и поставщиком разных товаров, и купцом и фабрикантом; мог даже составить собой энциклопедию разных видов человеческой деятельности, причем высоко ценил добросовестность трудящегося на любом поприще деятельности. «Буди вручено ти какое дело государево будет, то ти о доме своем… тако не пекися, яко о врученном ти деле… Того и смотри, чтобы тебе чего не истеряти…»

Высказывался И.Т. Посошков и о военной реформе, внимательно следил за походами в Крым и к Азову, а Нарвская битва произвела на него особенно глубокое впечатление. Сам он с молодости умел хорошо стрелять в цель и около 1700 года даже изобрел новый снаряд – «огнестрельные рогатки». По вопросам военного дела И.Т. Посошков встречался с Петром I в селе Преображенском, о военном деле пишет он и в своих сочинениях. Он хотел, чтобы Россия своей армией не отставала от других государств, хотя численности войска особого значения не придавал, обращая внимание на огнестрельное оружие и артиллерию.

Талантливый писатель, экономист и публицист, И.Т. Посошков был сторонником прогрессивного развития России, но при сохранении в ней старых московских (допетровских) нравов и обычаев. В своих сочинениях он развивал идеи о необходимости ограничить царскую власть, впервые в России указал на отрицательные стороны самодержавия, доказывал необходимость участия всего народа – через особых выборных представителей «земли» – в выработке и составлении нового Уложения… И даже говорил, что «для обновления России как в духовности, так и в гражданстве» не худо бы созвать Земский собор, который бы вольным голосом заявил царю о нуждах народа.

Особенно горячо писал И.Т. Посошков о тяжелом положении крестьян, указывал на их разорение от чрезмерных барщины и оброка, настаивал на установлении точных размеров повинностей и запрещении всяких отрезков от крестьянских земель. Уже тогда, почти 300 лет назад, он писал, что необходимо поднять народное сознание путем просвещения: «Таки не малая пакость чинится крестьянам от того, что грамотных людей у них нет. И видится, не худо бы крестьян и поневолить, чтобы они детей своих, кои десяти лет и ниже, отдавали бы в научение грамоте дьячкам. А науча грамоте, учили бы их и писать. Я чаю, не худо было бы так учинить, чтоб не было в малой деревне неграмотного человека, и положить им крепкое определение, чтоб безотложно детей своих отдавали б учить».

Интересны мысли И.Т. Посошкова о налоговой политике государства, которая должна сводиться к тому, чтобы «ни на кого никакие обиды не понести. Худой тот сбор, аще кто казну собирает, а людей разоряет». Большую пользу для государства и общества И.Т. Посошков ожидал и от судебной реформы, надеясь, что она поднимет нравственный уровень чиновников. «Если бы Господь Бог помощь свою ниспослал к нам, еже бы из судей и фискалов и прочих правителей древнюю страсть неправды искоренити, то всякое бы дело, не токмо царское, но и мирское, – споро бы было». Свою «Книгу о скудости и богатстве» он представил царю, предлагая в ней разного рода меры надзора за судьями и приказными людьми. В частности, он требует, чтобы особый чиновник обходил все тюрьмы и расспрашивал колодников «не чинят ли… какова нападка и излишней волокиты, и не осудили ли кого не против данного им изложения, и не взял ли кой судья или подьячий излишнего взятка?».

Идеи И.Т. Посошкова, однако, были признаны «смутянными». Но Петр I ценил его ум и выдающиеся способности и часто давал ему различные поручения, поэтому в ту пору талантливого крестьянина не трогали[28]. Но после смерти Петра I с ним быстро расправились. Однажды князь Д.М. Голицын велел посадить И.Т. Посошкова в тюрьму без всякой причины, и тот просидел там целую неделю. Потом по приказу Тайной канцелярии его арестовали, заковали в цепи и бросили в тюрьму, откуда он уже не вышел.

Пышных придворных праздников царевич не любил, и если все же приходилось на них присутствовать, то уклонялся от разговоров о делах военных и политических, собирал вокруг себя людей духовных и углублялся с ними в богословские рассуждения. Но в начале 1705 года барона Гюйсена отправили за границу с дипломатическими поручениями, где он пробыл четыре года. Царевич долгое время жил в Преображенском, ничего не делая. Было ли удаление от царевича нужного человека только ошибкой, а не сознательным шагом, началом сложной интриги? Поручения, данные Гюйсену, может быть, на самом деле были важными, но разве их нельзя было возложить на кого-то другого? Как мог царь ради них пожертвовать делом государственного значения – воспитанием наследника престола? И не были ли тут замешаны интересы других лиц, которые повлияли на царя?

По мнению историка М.П. Погодина, злоумышленный совет отправить Гюйсена в чужие края дал царю светлейший князь А.Д. Меншиков. Петр I назначил его гофмейстером к своему сыну, но тот самым непростительным образом пренебрег воспитанием царевича. У А.Д. Меншикова, по словам М.П. Погодина, уже тогда будто бы было преступное намерение приучить царевича к праздности и лени, дать ему возможность свободно проводить время с родными, держащимися старины, и тем самым приготовить будущий разрыв с отцом. Ему было все равно, прилежен ли царевич во время уроков или ленив, он даже одобрял попов, которые внушали Алексею церковную обрядность и отвращение к новшествам отца. Впоследствии при венском дворе царевич жаловался, что А.Д. Меншиков дурно обращался с ним, приучал к пьянству, «дал дурное воспитание, всегда меня утеснял, не заставлял учиться и от юности окружил дурными людьми и дураками».

Бракосочетание отца с Мартой Скавронской при жизни его матери, царицы Евдокии Федоровны, было оскорбительно для царевича Алексея. Ропот духовенства, недовольного этим поступком царя, еще больше восстановил царевича против отца. К тому же со стороны ему постоянно внушали, что новый брак отца уменьшает его права на престол, да и сам он, подобно матери, может быть заточен в монастырь.

Приняв такие внушения за правила, царевич приобрел особенную любовь старинных русских дворян и духовенства, но и царь не оставлял намерений обратить сына к своим делам. Отправляясь в Молдавию, Петр избрал царевича правителем государства, но поступки Алексея не соответствовали ожиданиям родителя. К царевичу поступало множество жалоб на претерпеваемые страной бедствия и просьбы об облегчении их, и тронутый ими, он сообщал о них Петру, подкрепляя их своими ходатайствами. Царь принимал эти письма с негодованием, и, возвратясь из Прутского похода, решился испытать еще одно средство, чтобы обратить сына на путь свой: сочетать его браком с иностранной принцессой. Царевич, неохотно отступавший от обычаев предков, на этот раз согласился, решив, что послушание примирит его с отцом окончательно. Выбор пал на принцессу Брауншвейгскую, и 14 октября в Торгау было торжественно отпраздновано их бракосочетание.

Внешняя сторона разногласий между Петром I и царевичем Алексеем хорошо известна: разность характеров и мировосприятий, неспособность сына соответствовать суровым требованиям отца, страх царя за судьбу своего дела в случае воцарения Алексея, обида царевича за унижение матери, опасение за собственную жизнь, и в результате – опрометчивое бегство за границу в надежде найти там убежище и поддержку.

Прибытие бежавшего от царя Петра сына привело австрийского императора в немалое замешательство. Он видел в нем гонимого наследника престола, но также видел и затруднение удерживать его у себя и скрывать в своих владениях. Однако император решился дать царевичу убежище и не только сохранить тайну, но и защищать его в случае необходимости. Царевича Алексея отправили в тирольский замок Эренберг и держали там под видом государственного арестанта. Производилось это настолько тайно, что русский посол даже не знал о прибытии царевича Алексея в австрийскую столицу. Но Петр узнал о побеге и местонахождении сына и отправил за ним тайного советника П.А. Толстого и гвардии капитана А.И. Румянцева. И как ни трудно было императору отказать царю Петру возвратить сына, он не решился выдать Алексея раздраженному родителю и отправил его в Неаполь, где тот под чужим именем был заключен в замок Сент-Эльмо.

Однако российским посланцам не составило особого труда открыть новое местопребывание царевича, и они стали уговаривать его вернуться: обещали ему отцовское прощение, подкупили вокруг царевича всех, вплоть до вице-короля Неаполя, самого царевича запугали, что он непременно будет убит, если не вернется; запугали и уговорили повлиять на царевича его любовницу Ефросинью. Австрийским властям пригрозили военным вторжением, и императорский наместник в Неаполе доказывал царевичу, что лучше добровольно покориться родителю. Довершили успех дела уговоры Ефросиньи. В первых числах октября царевич отправил родителю письмо, в котором раскаивался в своих поступках и просил прощения.

Царевича ввели в Большой зал Кремлевского дворца как преступника, без шпаги. Приблизившись к царю, он вручил ему признание вины своей и со слезами на глазах бросился отцу в ноги. Государь отдал бумаги вице-канцлеру П.П. Шафирову и, подняв сына, спросил, чего он хочет. «Милости и живота!» – отвечал царевич, и Петр обещал ему все это при условии, что тот выдаст сообщников. Царевич отрекся от престола в пользу сводного брата своего, а потом все отправились в Успенский собор, где Алексей перед крестом и Евангелием поклялся «воле родительской во всем повиноваться и того наследства никогда ни в какое время не искать, и не желать, и не принимать ни под каким предлогом».

На другой день царевич получил текст семи вопросов, составленных собственноручно царем, на которые должен был ответить, ничего не утаивая, а то обещанное царем прощение может быть отменено. Четыре дня он писал длинную, бессвязную историю своей жизни, к уже названным прежде А. Кикину и И. Афанасьеву примешал всех, с кем когда-либо говорил о своих отношениях с отцом, и все-де они учили его не любить батюшку. Лишь одно лицо царевич старался обелить и выгородить – Ефросинью.

В Москве и Санкт-Петербурге начались аресты, названных царевичем лиц брали ночью и сразу же заковывали в кандалы и ошейник. С дыбы и с кнута добывали у них имена единомышленников, пособников и свидетелей. Давно уже застенки Преображенского приказа не видели такого скопления арестантов, и царь Петр удовлетворенно кивал: вот они, изменники, попались наконец-то!

В вещах Ефросиньи нашли черновики писем Алексея к Сенату и духовенству, а на розыске она показала: «Царевич из Неаполя цесарю жалобы на отца писал многажды… и наследства он, царевич, весьма желал и постричься отнюдь не хотел. Показала она и то, что царицу Екатерину с сыном предполагалось отправить туда, где находилась прежняя царица, которую следует вернуть в Москву». Царь Петр опять помрачнел: значит, не обо всем рассказал ему Алексей, сын непотребный. Ну что ж, увидит он свою Ефросиньюшку на очной ставке! Перепуганная чухонка выложила все, как на духу, хотя знала, чем грозят царевичу ее признания. Она подробно описала все его житье-бытье за границей, все его страхи и ожесточение против отца; как он радовался слухам о мятеже русских войск, расквартированных в Мекленбурге; как ликовал, прочитав в газете, что заболел маленький Петр Петрович; как говорил, что забросит Санкт-Петербург и вернется в Москву, всех отцовских помощников переведет, а старых добрых людей возвысит, древние права церкви восстановит…

Царевича Алексея арестовали и посадили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, но целую неделю Петр не решался приступить к расправе. Он обещал простить сына и сохранить ему жизнь, и данное слово связывало царю руки. А раз так, пусть приговор вынесут другие люди, которые осудят царевича как изменника. Но духовные власти неохотно приступили к этому делу: сколько лет царь не спрашивал их мнения, а тут вдруг требует совета, чтобы их устами осудить собственного сына. Поэтому архиереи ответили уклончиво: привели цитаты из Ветхого Завета о наказании непокорного сына, а также слова Иисуса Христа, советовавшего простить блудного сына. Но гражданские судьи объявили, что обязаны выполнить свой долг: невзирая на то, что царевич – сын их всемилостивейшего государя, допросить его «по принятой форме и с необходимым розыском».

Первая пытка длилась более двенадцати часов, но новых показаний от него добиться не удалось. В другой раз царевичу дали пятнадцать ударов кнутом, на другой день – еще девять. Не стерпев мучений, он даже оговорил себя, будто просил у цесаря войско, чтобы отнять у отца престол. Однако в этих показаниях следствие уже не нуждалось, и гражданские чины единогласно объявили, что царевич достоин смертной казни. Приговор подписали 127 человек, и первым стояла подпись А.Д. Меншикова. Узнав о приговоре, царевич Алексей впал в беспамятство, но придя в себя, стал опять просить у отца прощение. Получив на рассмотрение приговор Верховного суда, Петр I не торопился ни утвердить его, ни отвергнуть. Он сам продолжил допросы и еще два дня ходил в Трубецкой бастион.

По официальной версии, «рассуждение такой печальной смерти столь сильно в сердце его (царевича Алексея. – Ред.) вкоренилось, что не мог он уже в прежнее состояние и упование паки в здравие свое придти и… по сообщении пречистых таинств скончался 1718-го года, июня 26 числа». Тело его было выставлено у церкви Святой Троицы, и народ допустили к целованию руки покойного. Погребение происходило согласно высокому сану покойного. Тело положили в богато украшенный гроб, который накрыли черным бархатом и парчовым покрывалом. Правда, на панихиду 30 июня никто из присутствующих по повелению царя не надел траур. Погребли царевича в соборной церкви Святых Петра и Павла. Однако сразу же после погребения стали распространяться слухи, что царевич умер после пытки, в которой будто бы участвовал сам Петр; другие предполагали смерть от волнения и т. д. Резидент австрийского императора Плейер сначала известил Вену, что царевич умер от апоплексического удара, но уже на другой день сообщал, что узника тайно обезглавили – не то топором, не то мечом – и что в крепость привозили какую-то женщину пришивать убитому голову. Голландский резидент де Би сообщал, что царевичу было сделано насильственное кровопускание до полной потери крови.

В «Русской старине» (август 1905 г.) было напечатано письмо А.И. Румянцева, в котором тот признавал себя участником убийства царевича Алексея и подробно описывал это событие: «А как о нашем прибытии царю оповестили[29]… он приблизился к нам, в недоумении о воле его стоящим, и сказал: “Слуги мои верные, во многих обстоятельствах испытанные! Се час наступил, да великую мне и государству услугу сделать; оный зловредный Алексей, его же сыном и царевичем срамлюся называти, презрев клятву, перед Богом данную, скрыл от нас большую часть своих преступлений и общенников, которые в другом разе в скверном его умысле на престол наш пригодятся… Мы, праведно негодуя за такое нарушение клятвы, над ним суд нарядили и тамо открыли многие и премногие злодеяния, о коих нам и в помышление придти не могло. Суд тот, праведно творя… его царевича достойно к понесению смертной казни осудил. Не хочу поругать царскую кровь всенародною казнею, но да совершится сей предел тихо и неслышно, якобы его умрети от естества, предназначенного смертию. Идите и исполните, тако бо хощет законный ваш государь и изволяет Бог”…

И нашли мы царевича спяща, разметавши одежды, якобы от некоторого сонного и страшного видения, да еще по времени и стонуща… И нехотяще никто из нас его мирного покоя нарушати, промеж себя судяще: не лучше ли да его во сне смерти предати и тем от лютого мучения избавити. Обаче совесть на душу налегла, да не умрет без молитвы. Сие помыслив и укрепляясь силами, Толстой его… тихо толкнул, сказав: “Ваше царское высочество, восстаните!”. Он же, открыв глаза и недоумевая, что сие есть, сиде на ложнице и смотряще на нас. Тогда Толстой, приступив к нему поближе, сказал: “Мы пришли, по его царского величества указу, к тебе тот суд исполнить, того ради молитвою и покаянием приготовься к твоему исходу, ибо время жизни твоей близ есть к концу своему”.

Едва царевич сие услышал, как вопль великий поднял, призывая к себе на помощь, но из того успеха не возымев, начал горько плакатися и глаголя: “Горе мне бедному! Горе мне, от царской крови рожденному! Не лучше ли мне родитися от последнего подданного?”… Царевич не слушал никаких утешений, а плакал и хулил его царское величество, нарекал цареубийцею. А как увидели, что царевич молиться не хочет, то, взяв его под руки, поставили на колени, и один из нас… говорит за ним:“«Господи! В руцъ твои предаю дух мой”. Он же не говорил того, руками и ногами прямися и вырваться хотяще. Тогда той же, мню, Бутурлин, рек: “Господи! Упокой душу раба твоего Алексея в селении праведных, презирая прегрешения его человеколюбец”. И по сим словам царевича на ложу спиною повалиша и, взяв от возглавия два пуховика, главу его накрыли, пригнетая, дондеже движения рук и ног утихли и сердце битися перестало, что сделалось скоро из-за его тогдашней немощи… А как то совершилося, мы паки уложили тело царевича, якобы спящего, и, помоляся о Богу душе его, тихо вышли…[30]

Чтобы император не подпал под чужое влияние, А.Д. Меншиков перевез 12-летнего монарха в свой дом и окружил надежными людьми, а 25 мая устроил торжественное обручение его со своей дочерью Марией, которую после этого стали поминать в церквах великой княжной и нареченной невестой императора. Еще раньше, 13 мая, А.Д. Меншиков получил от юного императора давно желанное звание генералиссимуса, и таким образом, имея под своей властью все сухопутные и морские силы государства, он стал считать себя в полной безопасности от всяких интриг и ударов судьбы.

Но светлейший князь ошибался: люди, которыми он окружил Петра II и которых осыпал милостями, не были ему друзьями. Слишком свежи были в их памяти прежние обиды, слишком хорошо помнили они его прежнее высокомерие по отношению к ним. Да и милости светлейшего князя – выскочки, которого они считали гораздо ниже себя, – их только раздражали. Поэтому династические замыслы А.Д. Меншикова вызвали тревогу в стане его врагов, хотя сам он не сознавал грозившей ему опасности. А между тем противники его составили заговор, чтобы подорвать влияние всесильного временщика на юного царя. В заговор вошли виднейшие представители родовой аристократии (князья Голицыны и Долгорукие) и представители новой знати, бывшие одно время приверженцами А.Д. Меншикова, но вовремя угадавшие перемену политических сил при дворе.

Над головой А.Д. Меншикова сгущались тучи. Он мог бы использовать единственную, пожалуй, возможность – как президент Военной коллегии, поднять по тревоге гвардию и артиллерийские войска, встать во главе их и заставить заговорщиков капитулировать. Правда, в случае неудачи это стоило бы ему головы, может быть, поэтому светлейший князь и не отважился пойти на риск.

После указа о домашнем аресте Петр II подписал и указ о ссылке А.Д. Меншикова с семьей, лишив его всех чинов и «кавалерий» (орденов). Рано утром 11 сентября из Санкт-Петербурга вышел огромный обоз, увозивший семейство светлейшего князя и родственников жены в ссылку. Прислуги за ними следовало 127 человек; за бывшей невестой императора следовал ее прежний штат – гофмейстер, паж, четыре конюха и т. д., и таким образом, выезд А.Д. Меншикова совсем не был похож на отправку ссыльных.

Тайный верховный совет распорядился отправить светлейшего князя в его нижегородские деревни, где ему надлежало жить безвыездно. Но потом указ о ссылке был изменен, и местом ее был назначен город Раненбург[31]. Осенняя непогода, разбитые дороги и длительные остановки в пути из-за частых приступов горловой чахотки у А.Д. Меншикова задерживали продвижение обоза. Только в начале ноября конвойная команда доставила ссыльных в Раненбург, где их поместили в крепость под охраной из 180 человек.

Светлейший князь не терял надежды вернуться ко двору и еще во время переезда в Раненбург не раз посылал письма в Москву и Новгород с просьбами о ходатайстве за него. Но более всего хлопотали его жена и свояченица Варвара Арсеньева. А вероятность возвращения существовала, так как князь Долгорукий думал женить своего сына на одной из дочерей А.Д. Меншикова. Мог осуществиться и брак его сына с одной из дочерей князя Голицына, а до этого светлейший князь намеревался, пользуясь своим богатством, спокойно жить в Раненбурге.

Ссылка в Раненбург была лишь предварительной, чтобы обеспечить свободу расследования и установления вины свергнутого властелина. А.Д. Меншикова обвиняли в том, что он угрозами принудил царя согласиться на обручение со своей дочерью, «чинил многие противности» царице Евдокии Федоровне, самовольно рассылал по учреждениям указы и повеления, которые «не только императорской власти противны, но и государству вредительны» были, вымогал казенные суммы, брал взятки, присваивал частные имения. Когда началось следствие, у А.Д. Меншикова конфисковали 90 000 крестьянских душ; города Ораниенбаум, Ямбург, Копорье, Раненбург, Почеп и Батурин; 4 миллиона рублей наличными, капиталы в заграничных банках на 9 миллионов рублей; бриллиантов и других драгоценных камней на 1 000 000 рублей; три перемены серебряных тарелок (по 24 дюжины каждая), столовые приборы и 105 пудов золотой посуды. Кроме имений в России, у светлейшего князя были земли в Ливонии, Польше и других странах; король прусский подарил ему поместье Речек, а император германский – герцогство Козельское. Что же касается домов с роскошной меблировкой, драгоценной домашней утварью, усыпанной драгоценными камнями одеждой, – этому добру и счета не было.

По окончании следствия А.Д. Меншикову было объявлено решение: сослать его в Пустозерский острог вместе с женой, сыном Александром и дочерью Александрой, а старшую дочь Марию отправить в Горицкий девичий монастырь на Белоозеро. В окончательном протоколе, подписанном 4 апреля 1728 года, местом ссылки для всего семейства назначался сибирский городок Березов.

В середине апреля из Раненбурга вышел обоз, увозивший семейство Меншиковых в сибирскую ссылку. Но Верховный тайный совет приготовил им еще одно испытание: в 8 верстах от города ссыльным приказали выйти из повозок, а солдатам и дворне выбросить на дорогу все их пожитки, чтобы проверить, не увезли ли они чего лишнего, не указанного в описи. У самого А.Д. Меншикова «лишним» оказался изношенный шлафрок, подбитый беличьим мехом, два бумажных колпака, ношеные чулки, три черепаховых гребня, кошелек с 59 копейками, четыре скатерти… Юный князь набрал с собой много запасного платья, чулок и разных мелких вещиц (инструменты, зеркальце, три гребня, три жестянки), но и для ребенка не было сострадания; у него отобрали даже мешочек с полушками на общую сумму два рубля. В суконном зеленом кафтане и пуховой шляпе сел он в повозку и стал смотреть, как обирают его сестер…

Городок Березов располагался на берегу реки Сосвы, недалеко от места впадения ее в Обь. Его построили во времена правления царя Федора Иоанновича для упрочения русского владычества над покоренными остяками. При основании своем город был обнесен рвом, валом и деревянной стеной с башнями. Отдаленность и пустынность с самого начала сделали Березов местом ссылки важных государственных преступников. Но не только удаленность служила наказанием для ссылаемых в этот край людей, местный климат тоже увеличивал их страдания. Летом, при жаре в 27°, над городом поднимались болотные испарения и воздух становился невыносимо душным; зимой морозы достигали 45°, земля целых восемь месяцев была покрыта снегом, холод захватывал дыхание и мгновенно превращал выдыхаемый пар в иней…

В эти места и привезли А.Д. Меншикова с детьми, поместив их в острог, построенный в 1724 году. Это было длинное деревянное здание с узкими закругленными окнами, разделенное на четыре комнаты: одну занял князь с 13-летним сыном, другую – его дочери, третью – прислуга, а в четвертой хранились съестные припасы. Княгини Дарьи Михайловны уже не было в живых: бедная женщина, ослепшая от слез и горя, уже из Раненбурга выехала больная. Езда на телеге, скудная арестантская пища, отсутствие медицинской помощи ускорили ее смерть, и в середине мая, в 12 верстах от Казани, она умерла в крестьянской избе на руках своего семейства.

Еще до приезда ссыльных разнеслись слухи о прибытии любимца Петра I, и многие заранее радовались, что увидят в оковах человека, который еще так недавно заставлял трепетать всю Россию. Лишь только он въехал в Березов, два боярина, отправленные в ссылку в его правление, вышли навстречу и провожали все семейство бранными словами. Ничуть не оскорбившись, князь сказал одному из них: «Твои упреки и твои поносительные слова справедливы. Я заслужил, удовлетвори себя, насыть себя хоть сим, потому что ты не можешь более мстить человеку в моем состоянии. Я тобою пожертвовал политическому моему миру для того, что твои добродетели и твоя непреклонность от истины затмевали меня или кидали такую черную тень на меня, что я лишался всего блеску своего».

Несчастье свое светлейший князь сносил с большой твердостью. Никто никогда не слышал, чтобы он роптал на судьбу; ежедневно внушал он детям своим, что воле Божьей и воле государевой следует свято повиноваться. Но иногда и он не мог скрыть ужаса, какому подверг невинных детей своих, и тогда он рыдал, терзая себя до исступления. Однако дети своими ласками и ангельскими поцелуями возвращали отцу твердость духа.

Еще в Тобольске ссыльный князь купил пилы разной величины, топоры, гвозди и орудия труда, нужные для земледелия. Не забыл приобрести невод и удочки, запасся разными злаковыми семенами. Когда все закупки были сделаны, остаток из отпущенных ему 500 рублей просил отдать бедным. В Березове все черные работы они исполняли сами: княжна Мария взяла на себя кухонные заботы, княжна Александра стирала белье. Через какое-то время после прибытия бедным ссыльным привели быка, четырех коров, коз, баранов и множество домашней птицы. А.Д. Меншиков так никогда и не узнал, кто оказал им такое благодеяние.

На свои деньги князь выстроил домик и маленькую церковь: сам работал вместе с плотниками, копал землю, рубил бревна и устраивал внутреннее убранство часовни. Жителей Березова А.Д. Меншиков поразил своей набожностью и смирением, а также простотой в обращении. Каждый день с детьми он ходил в церковь, а сам вставал для молитвы еще и ночью; он принял на себя должность дьячка, пел на клиросе, звонил в колокола, говорил прихожанам назидательные поучения. Летом, если выходил из острога ранее начала богослужения, А.Д. Меншиков садился на берегу реки и разговаривал с березовцами о «тщете мира сего и о подвигах святых мучеников». Дома заставлял детей читать священные книги или рассказывал им «любопытные происшествия» своей жизни, которые они записывали. Этот человек, прежде надменный и неприступный, пышностью своей равнявшийся коронованным особам, стал философом, благословлявшим все удары судьбы и беспрестанно повторял: «Благо мне, Господи, что смирил мя еси!»

Но не прошло и полгода после их прибытия в Березов, как княжна Марья заболела оспой, от которой вскоре и скончалась. Не успел А.Д. Меншиков прийти в себя от горя, как судьба приготовила ему новое испытание: молодой князь Александр и княжна Александра тоже заболели оспой, но, к великой радости отца, в скором времени поправились. Осенью 1729 года сам А.Д. Меншиков заболел лихорадкой, которая тем более усилилась, что свою болезнь он скрывал от детей. Наконец силы его настолько истощились, что он слег и больше уже не встал.

После смерти А.Д. Меншикова детям его разрешили жить вне острога, хотя переписка им по-прежнему запрещалась и караул за ними сохранялся. Император Петр II за полторы недели до смерти вспомнил о своей бывшей невесте и приказал Верховному тайному совету «освободить из ссылки детей Меншикова с позволением жить, не въезжая в Москву, в деревни дяди их – Василия Арсеньева, и дать им на прокормление 100 дворов, приисков из нижегородских меншиковских деревень, а сына записать в полк и отдать для обучения хорошему офицеру».

Воля императора была выполнена уже Анной Иоанновной в июле 1730 года. Она разрешила детям А.Д. Меншикова приехать в Москву, возвратила сыну часть отцовских имений и пожаловала ему чин прапорщика лейб-гвардии Преображенского полка. Княжна Александра Александровна была назначена фрейлиной. Когда всесильный временщик Бирон и его окружение захотели взять деньги, положенные А.Д. Меншиковым в заграничные банки, то директора банков отказали им, так как не получали распоряжений от вкладчика или его наследников. Тогда Александру Александровну и выдали замуж за генерал-аншефа Г. Бирона – брата И.Э. Бирона. Но недолго наслаждалась княжна семейным счастьем: в сентябре 1737 года она умерла при родах.

Рассказывают, что до кончины своей А.А. Меншикова берегла то платье, в котором ходила в Березове. Оно хранилось в отдельной комнате, куда она нередко ходила вспоминать и проливать слезы о матери, сестре и родителе своем…

Трагическая судьба семейства Меншиковых послужила сюжетом для картины В.И. Сурикова «Меншиков в Березове», а также для многих романов и драматических произведений. У самих же березовских жителей сохранилось такое предание о том, что «в 1728 году вслед за Меншиковыми приехал в Березов молодой князь Федор Долгорукий. Он давно был влюблен в княжну Марию и сначала выпросился ехать за границу, а сам под чужим именем явился к своей возлюбленной. Здесь они тайно были обвенчаны одним старым священником. В летнее время жители Березова часто видели, как князь Федор и его юная жена прогуливались по берегу Сосьвы. Через год после брака княгиня М.А. Долгорукая скончалась родами близнецов и была похоронена в одной могиле с детьми близ Спасской церкви». Раскопки, проводившиеся в 1825 году тобольским губернатором Д.Н. Бантыш-Каменским, который хотел найти могилу А.Д. Меншикова, как будто подтверждают это предание. На том месте, где некогда стояла Спасская церковь, был найден гроб, а в нем довольно хорошо сохранившийся труп женщины с двумя детскими трупиками по сторонам…

Осенью 1729 года состоялось торжественное обручение императора Петра II и Е.А. Долгорукой. По случаю праздника в парадной зале дворца, пол которой устилал роскошный персидский ковер, стоял столик с крестом и двумя золотыми блюдами. На блюдах лежали обручальные кольца, и новгородский епископ уже готовился совершить обручение молодого императора с княжной Е.А. Долгорукой. Шесть генерал-майоров держали на серебряных шестах серебряный парчовый балдахин с золотыми узорами, под которым должны были стоять обручающиеся. Но блеск торжества не скрывал неловкости между женихом и невестой: они не любили друг друга, и оба знали это. Все знали также, что молодая княжна любила австрийского посла и лишь из-за безмерного своего честолюбия соглашалась на этот брак.

Через месяц после обручения императора состоялось обручение молодого князя Ивана Алексеевича Долгорукого с Натальей Борисовной Шереметевой, которая полюбила своего будущего мужа со всем пылом первой любви.

Семейство Долгоруких стало готовиться сразу к двум свадьбам. Но внезапно, в ночь с 18 на 19 января 1730 года, император Петр II скончался от оспы. Со смертью императора рушились надежды князей Долгоруких, и вскоре все придворные отступили от них, как от зачумленных. Молодой князь Иван, еще так недавно ворочавший государственными делами, принимавший иностранных министров и командовавший Преображенским и Семеновским полками, теперь только плакал перед невестой своей – Н.Б. Шереметевой.

Старый князь А.Г. Долгорукий, чтобы удержать за собой власть, пробовал навязать сомнительное завещание от имени покойного императора, по которому Петр II будто бы завещал русский престол обрученной невесте своей – княжне Е.А. Долгорукой. Однако дружное и энергичное сопротивление всех вельмож заставило его отказаться от столь дерзкого замысла. Н.Б. Шереметева в своих воспоминаниях рассказывает, что ее родственники, узнав о кончине императора, немедленно съехались к ней и стали отговаривать от замужества с И.А. Долгоруким: она, мол, еще молода (тогда ей едва исполнилось 16 лет. – Н.И.), можно опальному жениху отказать, будут другие… «Но войдите в рассуждение, – пишет Н.Б. Шереметева, – какое мне это утешение и честная ли эта совесть, когда он был велик, я с радостью за него шла, а когда он стал несчастлив, отказать ему. Я такому бессовестному совету согласиться не могла, а так положила свое намерение: когда сердце одному отдав, жить или умереть вместе, а другому уже нет участия в моей любви».

И.А. Долгорукий потерял все – состояние, титулы, честь, свободу; у Н.Б. Шереметевой был выбор, и никто бы не осудил, что она послушалась рассудка, тем более что легкомысленный характер жениха был всем известен. Но 5 апреля 1730 года она обвенчалась с ним в церкви подмосковного села Горенки, имении Долгоруких; никто из Шереметевых не пришел проводить ее к венцу. А через три дня после свадьбы последовал указ Анны Иоанновны о ссылке всего семейства Долгоруких в пензенскую губернию, и нужно было собираться в дальнюю дорогу.

Семья Долгоруких была недружная, грубая и жадная. Как только выехали из Москвы, молодых отделили на свое хозяйство. Денег у них почти уже не было, но пришлось и сено лошадям, и провизию себе покупать. По дороге с ссыльными обращались как с самыми лютыми злодеями и преступниками. Все они испытали всевозможные угнетения, им даже не раз отказывали в еде, и все они оказались в ужасной нищете… Только доехали они до Пензы, как из Москвы прискакал офицер с новым указом – ехать им «в дальний город, а куда – не велено сказывать, и там (ссыльных. – Н.И.) под жестоким караулом содержать, никого к ним не допущать».

Так Долгорукие оказались в Березове – в том же самом остроге, куда незадолго до того был сослан А.Д. Меншиков с семьей. По недостатку помещений молодым супругам – князю Ивану Алексеевичу Долгорукому и княжне Наталье Борисовне – отвели для жительства дровяной сарай, наспех перегороженный и снабженный двумя печками. Именным указом Анны Иоанновны ссыльным запрещалось иметь бумагу и чернила, выходить из острога – за исключением церкви, да и то сопровождали их туда вооруженные солдаты.

Тосклива была жизнь ссыльных в Березове: мужчины забавлялись охотой на уток, гусей и лебедей, которые плавали в пруду; женщины проводили время в рисовании, вышивании по разным материям священных изображений и шитье церковных облачений[32].

^{Е.А. Долгорукая}

До 1802 года равелин находился в распоряжении Тайной экспедиции, потом, как и другие части Петропавловской крепости, перешел в ведение коменданта, а позднее подчинен непосредственно военному губернатору Санкт-Петербурга. Надзор за внутренним распорядком в равелине поручался смотрителю, под началом которого состояла команда из 50 человек. Таким образом, власть коменданта Петропавловской крепости распространялась только до наружной охраны равелина, а что происходило за стенами тюрьмы – было уже вне его компетенции. Офицер, которому поручалось заведовать этим страшным равелином, должен был жить там один, без семьи; и жена, и дети не могли даже входить в это укрепление, а должны были жить в крепости. По «высочайшему повелению» команда равелина комплектовалась из людей «способных, испытанного поведения и во всем соответствующих к предназначенной службе».

Инструкции предусматривали такие меры, чтобы охрана, «познав всю важность сего поста… могла удобнее иметь всю необходимую осторожность и бдение… к недопущению покушения (арестантов. – Н.И.) на побег или собственное погубление жизни». Узники находились в одиночном заключении, они не могли общаться друг с другом и внешним миром, караульным запрещалось вступать с ними в какие-либо разговоры, чтобы не поддаться «ни ласкательным просьбам, ни величавым угрозам». Даже во время прогулки никто не имел права видеть узника, кроме караульного. О каждом вновь поступающем арестанте смотритель равелина получал от военного губернатора предписание, «как с ним поступить». Таким был зловещий Алексеевский равелин, одно название которого повергало людей в ужас.

По первоначальной инструкции 1797 года в камере арестанта постоянно находился один из нижних чинов охраны, но в 1821 году необходимость в этом отпала, так как в дверях камер, выходивших во внутренний коридор, сделали маленькие окошки. По коридору всегда ходили два солдата с обнаженными саблями. Под наблюдением караульного унтер-офицера солдаты раздавали узникам обед и чай, убирали камеры и подавали узникам умываться. Собственное белье, деньги и прочие вещи по прибытии в равелин у заключенных отбирались, тщательно осматривались и хранились в цейхгаузе.

Чтобы «умалить у содержащихся неразлучной с их положением скуки», полагалось снабжать их книгами из библиотеки равелина, «умножая оную покупкой новых книг». Начальник команды обязан был посещать узников несколько раз в сутки, «остерегаясь, однако, беспокоить их во время сна». Он должен был удовлетворять все претензии арестантов, если это зависело от него, в остальных случаях – докладывать о них смотрителю равелина.

Некоторые из этих правил могут показаться мягкими, однако одиночное заточение уже само по себе было страшным наказанием. За все время своего существования Алексеевский равелин был самой секретной и самой суровой по режиму тюрьмой России, и по ходу нашего повествования будет говориться о томившихся в нем узниках. Здесь же мы расскажем о трагической судьбе декабриста Г.С. Батенькова – человека незаурядного, способности которого высоко ценили М.М. Сперанский и А.А. Аракчеев. Приговоренного судом к 20 годам каторжных работ, его почему-то не отправили в Сибирь, а поместили в каземат № 5 Алексеевского равелина. Камера его была размерами более обыкновенного, но окна, пробитые в сводах – под самым потолком, совсем не пропускали солнечного света, и камера днем и ночью освещалась лампой.

Первые пять лет Г.С. Батеньков находился в ней безвыходно, не видя человеческого лица, не слыша человеческого голоса: только дежурный офицер справлялся о его здоровье, да на Пасху комендант крепости приходил похристосоваться с узником. Потом ему разрешили прогуливаться в садике: там он посадил яблоню и к концу своего 20-летнего заточения ел с нее яблоки. Пищу узник получал по собственному желанию, в основном вегетарианскую, получал и вино, но одиночество его было полнейшим, так как пищу ему подавали через окошечко в двери. Единственным живым существом, с которым общался Г.С. Батеньков, была прирученная им мышь, которая ежедневно – в одно и то же время – выползала из своей норки, чтобы разделить одиночество узника.

Читать арестанту разрешили только Библию: книгу ему прислали на разных языках и со словарями, и таким образом заключенный изучил несколько языков. Временами Г.С. Батеньков терял рассудок: еще в 1828 году он хотел лишить себя жизни голодом и бессонницей. Но с ума узник не сошел, только разучился говорить, забыл многие обыкновенные слова и потерял счет времени: иногда «ему казалось, что он сидит уже несколько лет, иногда – что стоит несколько месяцев на молитве и во все время ничего не ест»… Рассказывают, что новый комендант крепости – И.Н. Скобелев, простой русский человек, выслужившийся из солдат, при каждом удобном случае напоминал царю о несчастном узнике, но Николай I был неумолим.

После долгих лет заточения сам Г.С. Батеньков обращался к царю со словами безумного человека, из-под его пера выходили бесконечные стихи под общим названием «Одичалый». В 1846 году истек 20-летний срок каторжных работ, назначенных Г.С. Батенькову, и новый шеф жандармов А.Ф. Орлов, пришедший на смену А.Х. Бенкендорфу, докладывал царю о возможности смягчения участи заключенного. Николай I положил тогда такую резолюцию: «Согласен, но он содержится только от того, что был доказан в лишении рассудка; надо его переосвидетельствовать и тогда представить, как далее с ним поступить можно».

Комендант крепости удостоверил «тихое и кроткое поведение арестанта», и в середине февраля 1846 года Г.С. Батенькова отправили в Томск. «Когда отпустили меня из равелина… я был как новорожденный младенец», – так оценил тот свое душевное состояние. Прибыв на место поселения, бывший узник писал своей приятельнице: «Двадцать лет провел я в уединении. Вы, без сомнения, думали, что мне нестерпимо трудно. Может быть, и так; но есть в душе человеческой что-то могущественнее всех зол – и это ощутительнее для лица вполне обнаженного. Как бы то ни было, но я перенес всю тяжесть своего положения, не роптал и не ропщу. Так быть подобало».

Г.С. Батеньков вышел из крепости 50-летним стариком и еще 10 лет прожил в Томской губернии, а после амнистии поселился в Калуге, где и скончался в 1863 году.

Курляндия и раньше пугала Анну неизвестностью, и в Митаве она скоро почувствовала всю фальшь своего положения. Она очутилась в чуждой ей немецкой среде, в стране, которая служила причиной спора между Россией, Польшей и Пруссией. По брачному договору Анне, в случае смерти герцога, полагалось обеспечить «достойное вдовье жилище» и 40 000 рублей в год на пропитание, но приданое ей было выплачено не все. На поселившуюся в Митаве герцогиню смотрели как на бедную родственницу и приживалку, которую навязал им монарх соседнего государства, и потому искали любого случая, чтобы унизить и притеснить ее.

Нищая курляндская герцогиня всегда была послушна воле российской Иностранной коллегии, и князь Д.М. Голицын полагал, что она будет послушной и став императрицей. Надо только ограничить ее самодержавную власть… Инициатором составления знаменитых «приличнейших узаконений» («кондиций») и выступил князь Дмитрий Михайлович Голицын – человек родовитый и с сильным характером. Но он жил во время крутого перелома русской жизни и мысли, что, конечно же, сказалось и на нем самом. Стойко и смело проводя свои общественные воззрения, он вместе с тем должен был порой идти на компромиссы, хотя был чрезмерно горд и надменен, более всего на свете обожал власть и не переносил возражений. Он был глубоко убежден в том, что только аристократический режим правления благотворен для России и искренне стремился к достижению этого.

В своем исследовании Д.А. Корсаков сообщает, что отвезти в Митаву «кондиции» поручили Василию Лукичу Долгорукому – человеку дипломатичному и отменно ловкому в обращении с царственными особами. Отправив «кондиции» в Курляндию, Верховный тайный совет в лице князя Д.М. Голицына принялся за разработку более обширного проекта реформ.

Анна Иоанновна подписала «кондиции», но, став императрицей, не намерена была выполнять их. И в связи с этим иностранцы решительно заявляли о скором конце затей князя Д.М. Голицына. Например, Лефорт по этому поводу писал: «Нельзя довольно налюбоваться на начало царствования Ее Величества. Знатные хотели ограничить ее власть пунктами, которые она подписала. Как только она приехала в Москву, она тотчас же отказалась от своих обещаний… и по собственной воле назначает себя шефом кавалергардов. Все ее одобряют, обожают, и никто не думает ей препятствовать. Подобный поступок всем нравится».

Однако к этим «всем» князь Д.М. Голицын не принадлежал. Число его единомышленников и до приезда императрицы было не особенно велико, а теперь ему приходилось ожидать более открытого и упорного противодействия своим планам. Он не находил уже поддержки у своих бывших товарищей, да и между ними самими разногласия становились все более резкими. Прежде всего, приезд императрицы в Москву ставил вопрос о присяге: кому должен присягать народ – самодержавной императрице или герцогине Курляндской, принявшей ограничительные «кондиции»? Князь Д.М. Голицын сам не мог дать прямого ответа на этот вопрос. Первоначально он хотел воспользоваться присягой, чтобы народным голосованием закрепить пункты, подписанные Анной Иоанновной. С этой целью он составил текст присяги, в которую были включены «кондиции», но все начинания его закончились неудачей. Потому так трагически и прозвучали слова князя в день провозглашения Анны Иоанновны самодержицей: «Трапеза была уготована, но приглашенные оказались недостойными. Знаю, что я буду жертвой неудачи этого дела. Так и быть, пострадаю за отечество; мне уже немного остается жить, но те, которые заставляют меня плакать, будут плакать более моего».

При Анне Иоанновне политическая карьера князя Д.М. Голицына закончилась, хотя его и назначили сенатором во вновь преобразованный Сенат. В 1731 году князю было уже под 70 лет, и утомленный долгой, почти полувековой службой, он редко посещал заседания Сената, проводя большую часть времени в своей подмосковной усадьбе Архангельское в окружении неизменных друзей – книг. Немцы-правители, А.И. Остерман, Б.К. Миних и И.Э. Бирон, окружившие императрицу, пока Д.М. Голицына не трогали, так как он был для них все еще сильным и опасным соперником. Но со временем они воспользовались затянувшимся судебным процессом его зятя К.Д. Кантемира[33] с мачехой из-за отцовского наследства. Через год после смерти мужа вдова потребовала у пасынков, чтобы те выделили четвертую часть из недвижимых имений, полагавшуюся ей по закону. Но те отказали, объяснив, что в завещании отца сказано: муж наградил ее имениями еще при жизни с тем, чтобы после смерти его «жене ничего уже не брать». Тяжба между пасынками и мачехой рассматривалась в Сенате, потом в Юстиц-коллегии, потом снова в Сенате… В 1736 году Сенат в третий раз высказался в пользу княгини Н.И. Кантемир.

Тогда князь К.Д. Кантемир подал челобитную императрице Анне Иоанновне, в которой пытался доказать неправильность сенатских определений. «Дело Кантемира» было внесено на рассмотрение Кабинета Ее Величества, после чего был учрежден Высший суд под председательством самой императрицы. Первые заседания суда установили, что в этом деле участвовал судья Московского судного приказа Алексей Дмитриевич Голицын – сын князя Д.М. Голицына. Но не он был им нужен, через него они хотели привлечь к ответственности отца. Канцелярист Лукьян Перов написал «повинное письмо», которое и стало основанием для привлечения престарелого князя к ответственности. На основании этого письма было составлено 28 пунктов обвинений, и в их числе – «неправильное участие князя Д.М. Голицына в “деле Кантемира”.

В середине декабря 1736 года императрица Анна Иоанновна «высочайше повелела» допросить князя в Высшем суде. Голицын в это время лежал дома больной. Получив указ о допросе, он не мог даже двинуться с места, так сильно его мучила подагра. Поэтому он просил брата своего, М.М. Голицына, сообщить о немощном своем состоянии членам суда. Тот вечером отправился к члену суда графу Ф.А. Головину и просил отложить допрос, пока брат его не выздоровеет. Граф доложил об этой просьбе императрице и убедил ее дозволить подписать ответы М.М. Голицыну, так как брат его не владеет рукой. Однако уже на другой день, 14 декабря, члены Высшего суда повелели поручику А. Леонтьеву вновь отправиться в дом князя и немедленно доставить его в суд. Императрица потребовала, чтобы Д.М. Голицын написал свои ответы по пунктам, не выходя из зала заседаний, после чего ответы князя представить ей.

В 10-м часу утра больного старика доставили в Высший суд: он отвечал на вопросы, потом их переписывали набело, сличали обе версии, исправляли неточности, заново переписывали набело… Через два дня «дело Кантемира» было решено Высшим судом, который нашел, что решение Сената было правильным по существу (о выделении княгине Н.И. Кантемир четвертой части из майората), но неправильными были некоторые сенатские определения.

24 декабря Лукьян Перов подал второе «повинное письмо», в котором подробно рассказал о своем участии в ведении «дела князя Кантемира» и о разговорах, которые имел с ним князь Д.М. Голицын. Только теперь понял старый князь, что дело не в процессе его сына, что главный преступник – он сам, а преступление его заключается в событиях 1730 года: избрание на престол Анны Иоанновны, ограничительные «кондиции», его старание «прибавить себе как можно более воли» и уверенность, что он сможет «удержать эту волю»… Вот за что теперь его «судили», и он не мог рассчитывать, что суд будет справедливым.

8 января 1737 года князя Д.М. Голицына приговорили к заключению в Шлиссельбургскую крепость и содержанию в ней под строгим караулом. Наказание, по обычаю того времени, распространялось и на родственников осужденного – близких и дальних: их предписывалось употребить к делам в отдаленные места, только «не в губернаторы». А движимое и недвижимое имущество отписать в казну… Во второй половине дня 8 января в дом Д.М. Голицына явились генерал-полицмейстер Салтыков и генерал Игнатьев: они отобрали у князя «кавалерии», шпагу и бумаги, опечатали весь дом и поставили караул из 12 рядовых солдат под началом капрала и сержанта. На другой день князю приказали отправиться «в определенное ему место», но разрешили взять «из бывших его пожитков, серебра, платья и прочего, что он с собою взять пожелает». Из дворовых людей для услужения ему были даны три человека, которых в крепости тоже велено было держать под крепким караулом. На пропитание в день князю отпускалось по одному рублю, каждому человеку из прислуги – по гривне.

Поручик лейб-гвардии Измайловского полка, сопровождавший князя до Шлиссельбурга, получил строгую инструкцию – в пути «никого до Голицына не допускать, чернил и бумаги не давать, и чтоб люди его всегда были при нем». В самой крепости к узнику был приставлен сержант Преображенского полка, который должен был постоянно находиться при нем и никогда никуда без приказа не отлучаться.

Сам Д.М. Голицын не мог выходить из назначенного ему жилья, только изредка ему разрешалось посещать церковь, когда там не было других молящихся, и всегда под строгим караулом. Прислуга же и вовсе была лишена церковного утешения. Все разговоры князя со стражником и своими людьми, а также все разговоры прислуги между собой сержант должен был подробно записывать, для чего ему поручили вести дневник. Копии этого дневника регулярно посылались в «Кабинет Ее Величества»; туда же направлялись и письма, присылаемые князю, а также люди, которые эти письма привозили. Поручик Корф сообщал в правительствующий Сенат: «Оный старый безумец, бывший князь Дмитрий Голицын, еще не раз злобы свои на российские порядки изблевал, прежде чем помре».

Узник недолго томился в каземате Шлиссельбурга: преклонные годы, усилившиеся болезни, нравственные потрясения во время следствия и суда через три с половиной месяца после заключения в крепость свели его в могилу.

Однажды Бюрен отвозил герцогине в ее загородный дворец какие-то бумаги на подпись, а так как он был ловким, смелым и сообразительным, то понравился Анне Иоанновне толковым объяснением всех дел, которые требовали ее решения. Подписав бумаги, герцогиня изъявила желание, чтобы он и впредь являлся к ней по делам. Через несколько недель она назначила Бюрена своим секретарем, а еще через какое-то время ввела в звание камер-юнкера.

Заняв видное положение, Бюрен сообразил, что его низкое происхождение и неказистая фамилия будут мешать ему в дальнейшей карьере. Недолго думая, он переменил свою фамилию на «Бирон» и стал доказывать, что он – прямой потомок знатного французского рода Биронов. Вслед за этим начал хлопотать о том, чтобы его причислили к курляндскому дворянству, ссылаясь на то, что его отец служил в польском войске офицером. Когда ему отказали, он пожаловался герцогине, и та настояла на удовлетворении ходатайства Бирона, несмотря на противодействие знатных курляндских вельмож.

Анна Иоанновна все больше привязывалась к своему секретарю, считала его самым способным и преданным из сановников, окружавших ее. Многие не скрывали своего неудовольствия, что важный пост при дворе герцогини занимает человек столь низкого происхождения, никому не известный и не имеющий заслуг. Чтобы возвысить Бирона, герцогиня решила женить его на девушке из старинной и знатной дворянской семьи. Выбор ее пал на фрейлину Бенигну-Готлиб фон Тротита-Трейден – некрасивую старую деву, к тому же болезненную. В Курляндии семья Бирона жила в одном доме с герцогиней. В России было то же самое: в день восшествия Анны Иоанновны на русский престол семейство Биронов переехало в императорский дворец.

Бирон был совершенно чужд России и ее интересам и, приехав в Санкт-Петербург, не выказывал склонности заниматься государственными делами: его интересовали только лошади и карты. Императрица мало доверяла новым для нее лицам, которые окружили ее в России. Она сама потребовала от Бирона, чтобы он стал ее советником и принимал участие в государственных делах. Он был крайне честолюбив, лишен понятий о чести и долге, но обладал огромной энергией и настойчивостью в достижении своих личных целей. Людей, знавших Бирона, поражали частые перепады в его настроении – от милости к гневу, от изысканной лести к неприкрытой грубости…

Фаворит сначала стал разделять со своей государыней заботы по управлению государством, а затем и вовсе все прибрал к своим рукам. Это согласовывалось и с желанием Анны Иоанновны, которая вскоре предоставила ему всю верховную власть в государстве. Бирон окружил себя только такими людьми, в чью преданность верил – в основном немцами или теми из русских, кто соглашался безоговорочно поддерживать его. С их помощью он стал настоящим правителем России, издавая от имени Анны Иоанновны один указ за другим. По словам современников, Бирон терзал все государство и все сословия, заботясь только об укреплении своей власти и приобретении все больших почестей и богатств. Императрица жаловала его титулами и наградами, поместьями с тысячами крепостных душ и ценными подарками. Стоны и жалобы народа не доходили до Анны Иоанновны, а если и доходили, то Бирону и его сторонникам удавалось убедить императрицу, что народ бунтует, а потому только строгостью и жестокостью можно держать его в повиновении.

Богатство Бирона росло ежедневно, доходы были велики, а пышность и роскошь соперничали с царской. За пределами России он имел имение в Силезии, а также приобрел герцогство Курляндское. Дворяне Курляндии теперь за честь для себя считали избрать в герцоги того, кого раньше не хотели признать даже равным себе. В июле 1739 года германский император прислал Бирону диплом на пожалование ему титула «светлейший», но тот долго не отвечал императору, считая, что титул этот должен был быть пожалован ему гораздо раньше.

Еще в 1731 году Анна Иоанновна, едва вступив на престол, издала указ, по которому российский трон утверждался за будущим ребенком ее племянницы Анны Леопольдовны, которой в то время было всего 13 лет. В середине октября 1740 года врачи признали здоровье царицы безнадежным, и она подписала указ о регентстве. Регентом при двухмесячном младенце стал всесильный временщик Бирон, который получил титул «высочество», давал и подписывал от имени императора документы, которые обычно обнародуются при начале нового царствования.

Но став регентом, Бирон переменился в первые же дни. И хотя окружавшие видели по-прежнему грубого, заносчивого и самонадеянного вельможу, но уже не того Бирона, а явно растерявшегося человека, который будто бы потерял опору и не знает, что делать. Он начал с милостей: некоторых ссыльных вернул, другим смягчил приговоры, снизил подушный налог, но это уже не действовало. Недовольство вокруг временщика, не обладавшего к тому же ни государственным умом, ни способностью завоевывать симпатии, сгущалось. Смерть Анны Иоанновны поставила его лицом к лицу с дворянством и гвардейцами в столице. Видя всеобщее недовольство Бироном, решился действовать фельдмаршал и «столп империи» Б.К. Миних, не переносивший его.

Благоприятные обстоятельства для него наступили в два часа ночи. Фельдмаршал со своим главным адъютантом – полковником Манштейном – через незапертые задние ворота вошли во дворец и прошли в покои Анны Леопольдовны. После короткого разговора с ней Б.К. Миних вызвал караульных офицеров, которым правительница объявила, что решила арестовать Бирона. Фельдмаршал отобрал 80 человек и вместе с ними двинулся ко дворцу регента. Они беспрепятственно прошли через сад и поднялись в спальню Бирона. Мягкий ковер, покрывавший весь пол, заглушил шаги; приблизившись к кровати, больше похожей на большой ящик, фельдмаршал отодвинул полог. Свет ночника упал на бледное, тощее лицо Бирона, лежавшего рядом со своей дебелой супругой, полнота которой еще больше подчеркивала худобу герцога.

Офицеры схватили проснувшегося Бирона. Он стал отчаянно сопротивляться, но его повалили на пол и жестоко избили, а потом связали руки шарфом, рот заткнули платком и, закутав в одеяло, понесли к карете. Лакей, окаменевший от изумления, только широко раскрыл глаза и молча таращился на офицеров, в руках которых бился связанный регент. Так пал всесильный временщик Бирон, и падение его было встречено всеобщим ликованием.

9 ноября от имени императора Иоанна Антоновича был издан манифест, которым Бирон отстранялся от регентства, а правительницей с теми же полномочиями назначалась Анна Леопольдовна. Временно герцога вместе с семьей поместили в двух тесных кельях Александро-Невской лавры, которая по этому случаю была наполнена войсками. Сам Бирон отнесся к свершившемуся почти равнодушно, так как давно понял, что со смертью императрицы Анны Иоанновны потерял свою главную и единственную опору. Но его жена и дети, привыкшие к роскоши и царским почестям, были в отчаянии. Сыновья герцога, Петр и Карл, бесновались так, что по пути из родительского дворца в лавру их пришлось связать. В лавре они начали бить стекла и крушить мебель, и напрасно отец пытался говорить, что им ровно ничего не грозит, потому что у них есть большое состояние, хранящееся в надежных руках. Им разрешат уехать за границу, но юноши, унаследовавшие от отца буйный характер, ничего не хотели слушать. Они кричали, что отец погубил их, и требовали, чтобы им разрешили вернуться во дворец.

На следующее утро всю семью Бирона перевели в Шлиссельбургскую крепость. Бывшего регента везли в отдельной карете под особо строгим конвоем. На козлах и на запятках находились офицеры с заряженными пистолетами, по сторонам кареты ехали кавалеристы с обнаженными палашами. Герцог сидел, откинувшись на подушки и надвинув на глаза меховую шапку, чтобы его не узнали. Однако теснившийся на улице народ знал, кого везут, и осыпал пленника злобными насмешками. Когда карета выехала из Санкт-Петербурга, Бирон находился в полуобморочном состоянии, и в лодку на переправе его перенесли на руках.

Заключенный в Шлиссельбурге, курляндский герцог чувствовал и предвидел, что пощады ему не будет: он в свое время жестоко преследовал противников, и потому они расправятся с ним не менее сурово. Против Бирона выдвинули несколько обвинений «в безобразных и злоумышленных преступлениях» – крупных и мелких. Его обвиняли в обманном захвате регентства, намерении удалить из России императорскую фамилию, чтобы утвердить престол за собой и своим потомством, небрежении о здоровье государыни, в «малослыханных» жестокостях, водворении немцев, усилении шпионства и т. д. Следствие и суд длились долго, а в апреле 1741 года был обнародован манифест «О винах бывшего регента герцога Курляндского», который три воскресенья подряд читали народу в церквах. Сначала Сенат приговорил бывшего регента к смертной казни через четвертование, но Анна Леопольдовна заменила этот приговор на вечное заточение в Сибири – в небольшом городке Пелыме, находившемся в 600 верстах от Тобольска. Бирон был лишен всех чинов, всех знаков отличия и имущества.

От всех потрясений здоровье Бирона расшаталось, и ему была оказана всевозможная медицинская помощь. Следует отметить, что с ним самим и членами его семьи вообще обращались хорошо, и меры к отъезду в Сибирь были предприняты только тогда, когда он окончательно поправился. Задолго до появления ссыльных в Пелым был послан опытный архитектор, чтобы выстроить для них небольшое деревянное здание, обнесенное тыном, чертеж которого был составлен самим Б.К. Минихом[34]. С ссыльными приехали пастор, два лакея и две женщины-служанки. Для надзора за Бироном назначался офицер лейб-гвардии, которого ежегодно сменяли. Опальному герцогу и его семье определили приличное содержание, и даже дали хирурга – осужденного за убийство русского офицера. Хирургу сохранили жизнь только при условии сопровождать Бирона.

В Пелыме ссыльные пробыли год. Бирон всегда говорил, что царевна Елизавета Петровна освободит его из заточения. По восшествии на престол она действительно вспомнила о нем и распорядилась об освобождении всего семейства Биронов. Однако при дворе были люди, которые не желали возвращения герцога, и Елизавета Петровна, легко поддававшаяся влиянию, отменила свое распоряжение и даже объявила от своего имени и от имени своих преемников, что Бирон никогда не будет освобожден. А он тем временем уже выехал из Сибири, и ему приказали отправляться в Ярославль, где Бирон с семьей жил до конца царствования Елизаветы Петровны. Они пользовались известной свободой и даже благосостоянием, так как семье были предоставлены доходы с ее курляндских владений. Петр III по собственному побуждению вызвал к себе Бирона, который бросился к его ногам, благодарил за дарованную свободу и просил и впредь не оставлять его милостями. В краткое царствование Петра III бывший регент оставался в Санкт-Петербурге и жил в доме своего зятя, барона Черкасова.

Императрица Екатерина II написала Фридриху Августу II письмо, в котором сообщала, что спешит удовлетворить его частые ходатайства за герцога Бирона и только ожидает согласия сюзерена, чтобы восстановить того в герцогстве. Король, желая избежать дальнейших осложнений, предоставил разрешение данного вопроса самой императрице, и в 1761 году Бирон вернул себе титул герцога Курляндского.

В декабре 1742 года узников перевезли в крепость Динамюнде, где они находились в течение двух лет, а потом в городок Раненбург. Здесь для них спешно построили два небольших домика на противоположных окраинах города. В обоих домиках двери были окованы железом, а маленькие окна забраны толстыми решетками; вокруг этих тюрем возвышались палисады. За неделю до прибытия арестантов там уже дежурили солдаты. На расспросы горожан стражники отвечали, что сами не знают, кого привезут; об Иоанне Антоновиче никто даже не подумал, так как все были убеждены, что его давно уже увезли за границу.

Жизнь пленников в Раненбурге проходила в невыносимых условиях, к тому же они прибыли сюда уже больными. У Анны Леопольдовны была отморожена левая рука, у принца Антона – обе ноги, маленький Иоанн метался в жару и бредил. К тому же Анна Леопольдовна снова готовилась стать матерью, а о врачебной помощи нечего было и думать. Родителей поместили в крошечной комнате, вся обстановка которой состояла из двух деревянных кроватей, стола и нескольких грубо сколоченных табуретов. Дом, построенный наскоро, был сырым, через щели в полу и стенах дуло, дрова узникам отпускались скупо, и потому в комнате всегда было холодно. Но самой ужасной пыткой была для несчастных родителей неизвестность о судьбе сына, и напрасно Анна Леопольдовна умоляла солдат сказать, что сделали с Иоанном Антоновичем. Стражники искренне недоумевали, потому что ничего не слышали о прибытии какого-то Иоанна в Раненбург. Главный тюремщик, поручик Вындомский, объявил солдатам, что арестанты – люди «сущеглупые» (сумасшедшие) и, если они будут «заговариваться», их следует вязать и обливать холодной водой. Через несколько дней, когда Анна Леопольдовна снова стала звать начальника, солдаты связали ее, бросили на пол и, грубо издеваясь, облили водой. Принц Антон, привязанный к кровати, истерически рыдал и осыпал мучителей проклятиями на немецком языке. Когда вопли арестованного солдатам надоели, они облили водой и его.

А маленький Иоанн Антонович жил неподалеку от родителей – в другом домике, тоже в крохотной комнатенке, где днем и ночью находился солдат. Правда, здесь же помещалась и Юлиана Менгден – придворная дама Анны Леопольдовны, разделявшая с бывшей правительницей ее судьбу, но она всегда молчала. Несколько раз она пыталась было заговорить с ребенком шепотом, но солдат грубо отгонял ее.

В Санкт-Петербурге успокоились насчет пленников, но спокойствие это длилось недолго. В 1744 году в российскую столицу примчался гонец с донесением, что заключенных пытались освободить, и умолял прислать на помощь сильную воинскую команду. В столице поднялась тревога, и на созванном совещании решено было отправить узников в Соловецкий монастырь, причем крошку Иоанна везти отдельно.

В августе всю семью повезли к Белому морю, но осенью невозможно было добраться до Соловков. Барон Корф стал уверять императрицу, что с островов легко бежать, так как летом туда заходят шведские суда. М.В. Ломоносов посоветовал отправить Иоанна Антоновича в Холмогоры, где у него было много друзей, с помощью которых он надеялся улучшить положение ссыльного ребенка. Елизавета Петровна согласилась, и сердобольный барон Корф сам повез Иоанна Антоновича в Холмогоры, позаботившись, чтобы ребенка тепло одели и захватили большой запас провизии. Вместе со своим питомцем ехала и верная Юлиана Менгден, заменившая ему мать. Принца Антона и Анну Леопольдовну отправили через два дня в сопровождении майора Миллера.

В Холмогорах никто не знал, что к ним везут юного императора; знали только, что к ним едет какой-то знатный вельможа с сыном. По личному распоряжению императрицы нужно скрыть сына одного высокопоставленного лица, так как мать несколько раз пыталась извести своего ребенка, поэтому мальчик на время останется в архиерейском доме на попечении игумена. Кроме того, приказано было приготовить келью, окна которой выходили бы на скотный двор, – для «двух сущеглупых, кои там будут иметь пребывание до кончины».

В Холмогорах пленникам жилось несравненно лучше благодаря заботам Корфа. Иоанн Антонович ни в чем не нуждался, рядом с ним находилась верная фрейлина, пища была отличной, у ребенка даже появились игрушки… Часовые дежурили у наружной двери и около окон, но в комнаты царственного узника входить не смели. Принцу Антону и Анне Леопольдовне после ужасов Раненбурга жизнь в Холмогорах казалась настолько прекрасной, что они даже не вспоминали об Иоанне. Правда, на то были и другие причины. Принц после раненбургского «лечения» стал равнодушен почти ко всему, что заставляло действовать, часто бредил о своих дворянах в Брауншвейге и т. д. Анна Леопольдовна со дня на день ждала ребенка, страдала духовно и физически и целыми днями плакала о невозвратном прошлом.

Иоанн рос, развивался физически, но перенесенные потрясения наложили на него неизгладимый отпечаток. Воспитанием и духовным развитием мальчика никто не занимался, родных он не видел и почти забыл об их существовании. Подле себя Иоанн Антонович видел только майора Миллера, и оба – царственный узник и тюремщик – настолько свыклись друг с другом, что стали схожи между собой.

О странностях майора донесли в Санкт-Петербург, но там решили не назначать к Иоанну Антоновичу другого тюремщика. Императрица приказала отправить в Холмогоры жену Миллера – добродушную и богобоязненную немку, которая все эти годы ничего не знала о своем супруге. Майор очень обрадовался приезду жены, повеселел и почти прекратил свои чудачества. Изменился и Иоанн Антонович. Прошел год, и его нельзя было узнать: почти исчезли признаки душевной болезни, сердобольная фрау Миллер выучила его читать и писать, он знал молитвы…

Иоанн Антонович оправился настолько, что стал серьезно интересоваться своим положением. В это время ему было уже 15 лет, добрая майорша нашла возможность завязать отношения с принцем Антоном. Через нее отец с сыном узнали, что живут рядом, и стали переписываться, однако благополучие это длилось недолго.

В 1756 году был схвачен тобольский купец-раскольник И. Зубарев. На допросе в Тайной канцелярии, а потом на исповеди он показал, что прусский король Фридрих произвел его в полковники и дал поручение – ехать в Архангельск, тайно похитить Иоанна Антоновича и перевезти на корабль, который специально для этого будет послан на Белое море. После таких признаний императрица послала в Холмогоры гвардии капитана Савина, который в 1756 году доставил Иоанна Антоновича в Шлиссельбургскую крепость. Здесь его поместили в большом каземате, единственная дверь которого сообщалась с квартирой смотрителя. Тюремщики получили строгие инструкции: именовать Иоанна «безымянным колодником» и самому ему не говорить, где он находится. Кроме двух офицеров и сержанта, никто не должен был видеть арестанта, а те не должны были никому сообщать, каков узник…

В Шлиссельбург Иоанна Антоновича, по-видимому, привезли уже не совсем здоровым, и в 1759 году поручик М. Овцын доносил, что «хотя в нем болезни никакой не видно, только в уме несколько помешался». В другом сообщении он докладывал: «Арестант здоров, а в поступках так же, как и прежде, не могу понять: воистину ли он в уме помешался или притворничествует?» Иногда пленник бранился, буйствовал и даже дрался; а порой забивался в угол своей камеры и, казалось, не замечал окружающих. Временами он жадно вглядывался в лица тюремщиков, пытался заговорить с ними, но они упорно молчали. Какие-то случайно оброненные слова, воспоминания детства и разговоры все-таки запечатлелись в его памяти, и однажды он сказал Овцыну: «Я – человек великий, и один подлый офицер у меня то отнял и имя переменил». В другой раз, оскорбленный отношением к нему стражников, он решил напомнить им о своем высоком положении: «Смеешь ли ты на меня кричать? Я – здешней империи принц и государь ваш». Солдат долго слушал, а потом с размаху ударил узника кулаком в висок, отчего тот упал и потерял сознание.

Еще Елизавета Петровна запретила упоминать об Иоанне Антоновиче: указы и постановления его царствования были изъяты, а портреты, медали и изображения малолетнего императора и его матери уничтожались. Все уличенные в том, что оставили у себя монеты с изображением Иоанна Антоновича, подвергались суровому наказанию (им отрубали руки). Проходили годы, скончалась Елизавета Петровна, и только в Шлиссельбурге все оставалось по-прежнему. Но об узнике помнили, и само его существование уже таило в себе угрозу.

Еще Петр III через неделю после восшествия на престол распорядился, что в случае нападения на Шлиссельбург «арестанта живого в руки не давать». В 1762 году Иоанна Антоновича тайно привезли в Санкт-Петербург на свидание с императором. Увидев его, Петр III успокоился: узник оказался почти совсем безумным, и слухи об этом распространились при дворе. Так что если из царского окружения кто и захотел бы, то вряд ли мог использовать его при перевороте. Однако Екатерина II, в отличие от мужа, проявила большее беспокойство. Она тоже повидала Иоанна Антоновича и тоже убедилась в его помешательстве, но не успокоилась и поручила узника надзору других офицеров – Власьева и Чекина. Подтвердила она и строжайший приказ: «Живым арестанта в руки никому не давать и возбуждать в нем склонность… к монашеству».

Однако нашелся человек, который решил действовать. Это был поручик Семеновского пехотного полка В.Я. Мирович – человек честолюбивый и на всех обиженный. Он происходил из знатного украинского рода, имения которого в свое время были конфискованы за содействие Мазепе в 1709 году. Поручик проигрался в карты, наделал долгов, и его материальное положение было весьма затруднительным. Он отчаянно пытался сделать карьеру, неоднократно ходатайствовал о возвращении хотя бы части родовых имений, но всякий раз ему отказывали. Гетман К.Г. Разумовский, утешая его, говорил: «Ты, молодой человек, сам себе прокладывай дорогу, старайся подражать другим, старайся схватить фортуну за чуб и будешь таким же паном, как и другие».

В.Я. Мирович понял совет по-своему и составил следующий план: явиться к коменданту крепости с подложным приказом императрицы Екатерины II, освободить Иоанна Антоновича, привезти в Санкт-Петербург и представить там военным, зачитав манифест о восстановлении его на престоле. Далее предполагалось послать верных офицеров приводить к присяге Сенат, Синод, коллегии и войска, арестовав императрицу и великого князя. Этот план В.Я. Мирович открыл близкому приятелю – поручику Великолуцкого пехотного полка А. Ушакову, и друзья решили действовать.

В середине мая 1764 года В.Я. Мирович и А. Ушаков отслужили панихиду в Казанском соборе… по самим себе, и предчувствие их не обмануло. Через две недели А. Ушаков утонул, но В.Я. Мирович, вопреки всему, решил исполнить свой замысел. Он взбунтовал часть гарнизонных солдат, коменданта Шлиссельбурга заперли, а другая часть гарнизона сложила оружие. Мирович во главе своих солдат ворвался в камеру узника, но понял, что проиграл: на полу лежал мертвый Иоанн Антонович. Следуя приказу императрицы, Чекин штыком заколол несчастного императора.

Но филатьевские люди повсюду искали беглеца, а когда поймали, то привели на двор и приковали к столбу, к которому был прикован и медведь. Только для Ваньки цепь сделали подлиннее, чтобы медведь не достал его, а вообще они лежали рядышком. От наказаний он становился еще более дерзким и неистощимым на разные проделки, и однажды донес на хозяина, будто тот убил солдата – государева человека. И повезли купца П. Филатьева в цепях в Сыскной приказ[35]. Подворье его приобрел новый хозяин, который готов был простить Ваньке его прежние прегрешения, но тот ушел на волю.

Еще живя у купца П. Филатьева, завел Ванька с воровским людом знакомство и близкое приятельство, подружился с отставным матросом Петром Романовым по прозвищу Камчатка. На воле пристрастился к азартным играм – может быть, и не жульничал, но ловкость рук приобрел необыкновенную: колода у него рассыпалась веером, и пальцы ловко вбрасывали нужную карту.

В ватаге Камчатки народ был все лихой, прошедший огонь и воду: бывший поп, бежавший с каторги колодник, комедиант придворного театра… Камчатка сам учил Ваньку воровским приемам: для грабежа выбирал дома богатые, а прибылью делился с нищими и бедными, часто приговаривая, что «удача не любит ненасытных до денег». В этой ватаге Ваньке и дали кличку, с которой он вошел в историю – Ванька-Каин.

Он действительно был настоящим виртуозом своего дела, поражал друзей неистощимой изобретательностью, неслыханной дерзостью и бесшабашностью. Просто так ограбить он не мог, повторяться не любил, действовал всегда с фантазией и даже изящно. Уж коли выпало ему стать королем воровского мира, то и дела его должны быть под стать этому званию. Не царское это дело – грабить простых обывателей, и Ванька-Каин совершает набег на императорский Анненгофский дворец. Через окно он попал в спальню придворного доктора и, прежде чем набить мешки золотой и серебряной утварью, заботливо накрыл спящих супругов сбитым в ногах одеялом. Покидая дворец, атаман аккуратно положил между так и не проснувшимися супругами перепуганную служанку, «попросив» ее до утра не будить «царева дохтура».

Еще в годы правления Анны Иоанновны развелось в Москве несметное количество воровских притонов – у Охотного ряда, в Китай-городе, в темных улицах и переулках Замоскворечья. И вскоре Ванька-Каин узнал все потайные места воровских шаек, свел знакомство со многими главарями. Дерзость их не знала границ, и в Сыскном приказе возмутились: князь Кропоткин приказал во что бы то ни стало изловить нахальных грабителей, да где там – ищи ветра в поле!

Но наступил момент, «пришел Каин в раскаяние» и решил начать честную жизнь. Он поселился в Рогожской слободе у знакомого ямщика, от воровских дел стал воздерживаться, зато «предался разным дебошам, познакомился со многими непотребными женщинами, встрял в разные картежные игры, отчего в короткое время неправедное его имение… стало умаляться, а прибытку без воровского промысла получать ему было неоткуда, потому что он никакому мастерству, кроме мошенничества, обучен не был, а черную работу работать не имел привычки. И для того к поправлению своего состояния выдумал он новый способ, через который в скорое время сделался сверх своего чаяния пресчастливейшим человеком».

Он пришел к князю Кропоткину с повинной и пообещал изловить в Москве сотни воров, так как он, мол, знает все их повадки и притоны. К челобитной своей он приложил реестр, в котором указывались имена 32 воров, и в их числе его давний друг Камчатка. С подобным предложением к князю никто еще не обращался, но отчего же и не попробовать! Доложили императрице Елизавете Петровне, и она приказала дать Ваньке-Каину команду, да за ним самим хорошо присматривать. А вот если оправдает он доверие, тогда и можно будет назначить его в Сыскной приказ доносителем.

Развернул Ванька-Каин поиск воров на славу: в одну из ночей он пошел со своей командой по злачным местам, и было арестовано тогда 150 человек, среди которых оказалось много его товарищей. Самому ему простили прошлые грехи и выдали новый паспорт. Одно только имя его стало наводить ужас на московских воров: ему были известны все мыслимые и немыслимые трущобы и притоны, все воровские лазейки, и рьяное усердие его вскоре было замечено.

Но будь ты хоть какой прекрасный доноситель, на тебя самого тоже найдется доносчик. Ванька-Каин сочиняет прошение на имя прокурора: так, мол, и так, многие на меня обиду затаили, того и гляди оговорят. И прокурор Щербинин принял решение: «Отныне показания на Ивана Осипова, если они поступят, во внимание приняты не будут». Впоследствии Ванька-Каин подал и в Сенат прошение, чтобы ему дали более широкие полномочия для поимки воров, и в декабре 1744 года вышла резолюция: кто не будет оказывать содействие Ивану Осипову, тот «яко преступник жестоко истязан будет».

Ванька-Каин становится грозой для бывших своих подельников: ловит и сдает в Сыскной приказ беглых, воров, мошенников и разбойников. Он накрыл не одну банду фальшивомонетчиков и медных мастеров «ворованных денег», арестовывает большие партии воровского товара, не пропускает и заезжих «гастролеров». Воры приутихли и попрятались, а москвичи вздохнули свободнее.

Первые два года Ванька-Каин честно исполнял свои обязанности доносителя: все вещи и драгоценности пойманных воров он по описи сдавал в казну, себе копейки не брал. Но государство не особенно щедро вознаграждало его за работу, и решил он сам о себе позаботиться. На службе он продолжал оставаться удачливым и ловким сыщиком, а на деле – все тот же разбойник, державший в кулаке всех московских воров. Ловит и сажает в тюрьму мелкую сошку, а главари откупаются – с ними Иван Осипов в тайном сговоре. И при такой службе деньги сами поплыли ему в руки. Он купил себе дом на Зарядье, обставил его мебелью из карельской березы, повесил зеркала, портрет Петра I в золоченой раме, на полу – персидские ковры… Приобрел бильярд, организовал игру в карты, что привлекло многих московских мошенников. Из них Ванька-Каин и подобрал свою команду, которую воспитал в своем духе. Это была шайка настоящих разбойников в солдатских мундирах (солдат было 45 человек и «при них – сержант»), «остальные были черный народ хорошего сукна – 30 человек». Все они прекрасно понимали друг друга, и под защитой такой ватаги Ванька-Каин не страшился никаких властей, даже вступил с ними в открытое сопротивление. Когда советник Казаринов хотел посадить его под арест, он «взять себя не дал», а подчиненные его «пошевелились» в покоях советника так, что «в окнах у него стекол мало осталось».

Агенты Ваньки-Каина, шатаясь по злачным местам и не думая порывать с воровским миром, по-прежнему тащили из карманов прохожих кошельки, часы, табакерки и другие вещи и все несли «хозяину». Тот лучшее забирал себе, а остальное оставлял им; иногда украденные вещи воры даже возвращали хозяину – за плату… Но со временем Ванька-Каин почему-то сделался скуп. Для высокого начальства он ничего не жалел: подносил подарки полицейскому советнику, да и сам прокурор Щербинин не гнушался принимать от него дорогую фарфоровую посуду. А вот для помощников своих скряжничал, выдавал им самую малость. А где жадность, там и подозрительность появилась: перестал верить он своей команде, все мнится, что хотят ограбить его…

В 1748 году в Москве разразились страшные пожары, которые уничтожили целые посады, слободы, улицы: полыхал Кремль, горели дворцы, церкви и монастыри. Толпы бездомных, нищих людей бродили по городу. Одним ворам было раздолье, и развернулись в первопрестольной повальные грабежи и разбои. Сыщику Ивану Осипову уже не в карманах приносили чужое добро, целые возы завозил он на свой двор. Скоро уж и сундуков не стало хватать, пришлось оборудовать тайники в укромных местах города и хранить добычу у верных людей.

В Москве резко подорожали продукты, и ей грозил голод. Такое состояние дел беспокоило Санкт-Петербург, и для усмирения разбойников в Москву послали большой военный отряд под командованием генерала Ф. Ушакова. Эта команда стала наводить порядок, не согласовывая свои действия с московскими властями. Однажды Ванька-Каин попытался было обвинить солдат в воровстве, но генерал избил его шпагой, что несколько принизило авторитет доносителя в глазах московских властей и дружков-мошенников. И для восстановления своего прежнего положения Ванька-Каин арестовал своего старого друга Камчатку. Того били кнутом и сослали на вечную каторгу в Оренбург. Но это деяние не только не подняло авторитет доносителя, но еще больше повредило ему. И мошенники, и московские чиновники потеряли к нему всякое доверие…

Когда в Москву прибыл вновь назначенный генерал-полицмейстер А.Д. Татищев, к нему попала одна из жалоб на бесчинства Ивана Осипова. Он и раскрыл, что хваленый доноситель оказался не таким прилежным в службе, как о нем говорили. И генерал-полицмейстер приказал усилить надзор за Сыскным приказом. Однако Ванька-Каин нашел себе другой выгодный промысел – преследование раскольников, которые разделились на разные секты: скопцы, хлысты, беспоповцы. Они таились от властей, и их страх Ванька-Каин обратил себе на пользу: под угрозой разоблачения он выманивал у них огромные деньги. Но один из видных хлыстовцев не захотел делиться, и тогда Ванька-Каин приказал похитить у него дочь. Отец девушки, обливаясь слезами, повалился в ноги А.Д. Татищеву и рассказал о проделках доносителя Ивана Осипова. Похищенную девушку нашли у него в доме, но на первых допросах Ванька-Каин держался уверенно и даже дерзко: ни в чем не сознавался и молол всякий вздор, надеясь на свои связи с полицией. Однако А.Н. Татищев не принял во внимание постановления Сената, которые так хорошо ограждали Ваньку-Каина, и приказал посадить его «под караул в сырой погреб, кормить очень мало и плохо и никого к нему не допускать».

Смену дня и ночи узник замечал только по тусклому свету, пробивавшемуся сквозь маленькое зарешеченное оконце, расположенное под самым потолком. До него нельзя было дотянуться, даже встав на лавку, и Ванька-Каин лежал на ней сутками, скрючившись от холода и спасаясь от шастающих по полу крыс. А когда становилось невмоготу, он вскакивал и начинал ходить по камере, меряя ее шагами то по периметру, то по диагонали. Раз в сутки Ваньке-Каину приносили миску постных щей и маленький кусочек хлеба. От такой пищи он вскоре стал загибаться и потому прибегнул к крайнему средству, которое не раз спасало его в прошлом. Однажды узник привычно крикнул: «Слово и дело!», и его тут же доставили в Тайную канцелярию. Там он простодушно признался, что ничего не знает, а закричал от страха умереть в сыром и холодном подвале. Тогда Тайная канцелярия постановила: «За ложное сказание “слова и дела” Каина нещадно бить плетьми и по учинении наказания для следования и решения в показанных на него из Полицмейстерской канцелярии и воровствах отослать опять туда же».

А к А.Д. Татищеву продолжали поступать жалобы на доносителя Ивана Осипова, и генерал-полицмейстер приступил к их рассмотрению. Ваньку-Каина пытали, подвешивая на дыбу, били плетьми. Вчерашние заступники не сумели выручить его, и началось небывалое на Руси судебное дело, которое длилось целых семь лет. Бывший доноситель опутал одной петлей всех – от кабацкой голытьбы до высших московских чиновников. В судейских протоколах замелькали знатные титулы и фамилии – князь, граф, сенатор, обер-офицеры… Почти всех высших чиновников Москвы сумел подкупить Ванька-Каин, и московские судьи миловали тех, за кого он вступался; а уж о подьячих и протоколистах Сыскного приказа и говорить нечего. Почти вся московская власть оказалась замешанной в преступлениях, и обо всех он доносил с веселым удовольствием. Ежедневно по его показаниям в московские тюрьмы бросали все новых и новых людей. Даже повидавший многое А.Д. Татищев пришел в ужас от признаний бывшего доносителя и вынужден был обо всем доложить императрице.

В официальных бумагах Ванька-Каин рисуется жестоким и грозным разбойником, в его же собственном освещении он выглядит как неугомонный искатель приключений, шутник-скоморох, «веселый вор». В день рождения, когда Ивану Осипову исполнилось 37 лет, этому «веселому вору» вынесли приговор – отрубить голову. Но в последнюю минуту Ваньку-Каина помиловали, учтя его чистосердечное признание. Палач острыми щипцами вырвал ему ноздри, на лбу каленым железом выжег три буквы: В.О.Р. И сослали «славного вора» Ваньку-Каина, доносителя Сыскного приказа Ивана Осипова, на вечную каторгу.

Его отправили в балтийскую крепость Рогервик, располагавшуюся у большой морской бухты недалеко от Ревеля, где еще Петр I затеял строительство порта руками каторжан. Вероятно, и здесь Ванька-Каин не угомонился, потому что из Рогервика его отправили под Кяхту, – в крепость, которую построил бомбардир-поручик Абрам Петров – Ибрагим Ганнибал. Есть сведения, что отсюда Ванька-Каин бежал…

Синод отправил упрямого раскольника в крепость Рогервик с предписанием «держать его там под строгим караулом». Но в сентябре 1743 года И. Круглый бежал, а еще через год добровольно явился в Санкт-Петербург и открыто заявил властям, что «готов смерть принять». В июне 1745 года Синод приказал заключить его в «самое сильное заточение», чтобы он не мог вводить в соблазн других и чтобы не тратиться на его охрану. 21 октября 1745 года И. Круглого заковали в ручные и ножные кандалы и сослали в Шлиссельбургскую крепость, чтобы «оный Круглый, яко сосуд непотребный и зело вредный, между обществом народным не обращался и от раскольников скраден не был».

Условия содержания заключенных во всех тюрьмах России были тяжелыми, но Шлиссельбург всегда казался грознее других, так как туда сажали самых секретных преступников. Всякий, кто переступал порог этой крепости, мог почти наверняка рассчитывать, что входит в могилу, где ему предстоит медленно и мучительно умирать. Даже Сибирь, каторга и рудники были лучше Шлиссельбурга. Находилась крепость всего в 60 километрах от столицы, но узники ее чувствовали себя отрезанными от всего мира. Маленький остров бдительно охраняли часовые, день и ночь расхаживавшие по стенам крепости; могли они также вдоль и поперек просматривать внутреннее пространство тюрьмы… Стража зорко следила за Невой и озером, чтобы ни одна лодка не смогла приблизиться к берегу.

Документы свидетельствуют, что узников привозили в тюрьму «в закрытой кибитке, зашитой рогожами, как тюки товара обшивают, отправляя на ярмарку. Через маленькую прорезь в рогоже в подвижной тюрьме заключенному подавали фунт хлеба и давали пить раз или два в сутки; утоление жажды несчастного зависело от милосердия и сострадания господина фельдъегеря, его сопровождающего. В середине кибитки было небольшое отверстие для необходимой естественной надобности».

Фельдъегерь не видел арестанта и потому не знал, кого он везет: узника ему сдавали уже зашитого в кибитке. Под страхом смертной казни запрещалось разговаривать с арестованным, равно как и отвечать на его вопросы.

Камеры Шлиссельбургской тюрьмы были темными, сырыми и очень маленькими (5–6 шагов в длину). Свет в казематы проникал только через маленькое окошко сверху. При водворении в камеру на заключенного надевали длинную рубаху, на пропитание узника в день отпускалась «гривна медью», и потому пища его состояла из хлеба (около 85 граммов), горшочка щей и кружки с водой. Время от времени государственные чиновники проводили ревизию тюрьмы и успокоительно сообщали в столицу: «Казематы устроены так хорошо, что арестант никоим образом выйти из них не может без посторонней воли». Режим Шлиссельбургской тюрьмы справедливо называли «режимом, близким к могиле». Арестант независимо от своего социального положения терял всякую связь с внешним миром, свое имя и назывался просто «безвестным за № таким-то». Узникам запрещались переписка и передачи, о свиданиях же и говорить было нечего. Сам факт пребывания заключенных в Шлиссельбурге был тайной, и сведений о них никому из родных не сообщали. Даже память об их именах должна была умереть!

Такой была Шлиссельбургская крепость, куда после неоднократного наказания плетьми, истязаний на дыбе и каторги в Рогервике попал раскольник И. Круглый. В Шлиссельбурге его велено было посадить «в палату такую, мимо которой народного хода, также бы и в ней никакого не было, и у оной палаты, где посажен будет, как двери, так и окошко все закласть наглухо в самом же скорейшем времени, оставя одно маленькое оконце, в которое на каждый день к пропитанию его, Круглого, по препорции подавать хлеб и воду; и поставить к оной палате крепкий и осторожный караул и велеть оному крепко предостерегать, дабы к тому оконцу до него, Круглого, ни под каким видом никто бы допускаем не был и никаким же образом сам узник утечки учинить не мог. Также и тем определенным на караул при той палате солдатам, которые пищу подавать будут, с Круглым никаких никогда разговоров не иметь под опасением за преступление тягчайшего наказания».

Таким образом, И. Круглый был не просто заточен в Светличную башню Шлиссельбурга, а замурован в ней, и потому его муки были горше всяких пыток. Не ожидая для себя никакого улучшения, он отказался принимать пищу с первого же дня заключения. В течение двух недель брал только воду, а затем и она стала оставаться нетронутой. Часовой окликал узника, но ответа не было… Оставленное в замурованной палате отверстие было так мало, что через него нельзя было рассмотреть – жив арестант или нет. И тогда комендант Шлиссельбурга послал в Синод «скоропостижного курьера» с донесением, в котором просил разрешения разобрать замурованную дверь палаты И. Круглого. 12 ноября 1745 года Синод дал такое разрешение, а уже через пять дней из Шлиссельбурга сообщили, что «по осмотру Круглый явился мертв, и мертвое тело его в этой крепости зарыто».

В России в это время разгоралось Пугачевское восстание, и тот факт, что жива внучка Петра Великого, сильно ударял по престижу Софьи Фридерики Августы Цербтской, которая взошла на русский престол под именем Екатерины II. Императрица, конечно же, не могла мириться с претензиями самозванки и решила любой ценой убрать появившуюся в Париже «авантюрьеру»… Но красавица долго не задерживается на одном месте, кочуя по самым блистательным городам Европы – Киль, Берлин, Гент, Лондон, Рим… Переезды ее всегда обставлялись с большой роскошью: кавалькады карет и повозок, сопровождаемые всадниками, двигались по дорогам с такой стремительностью, какая была под стать только курьерам или срочной почте. В городах для нее нанимались шикарные особняки или освобождались целые этажи в гостиницах; по вечерам они светились всеми окнами, у подъезда выстраивались вереницы карет и ландо, гремела музыка, а в небо взвивались замысловатые фейерверки. О ней заботились десятки поваров и горничных, а покой охраняли молчаливые люди в наглухо запахнутых плащах и опущенных на глаза широкополых шляпах.

В Италии «бродяжку», как называла ее Екатерина II, нашел командир русской эскадры Алексей Орлов. К этому времени денежные средства княжны Таракановой сильной истощились, и агенты А. Орлова отыскали ее в очень скромной, почти бедной квартирке. Граф уверял княжну, что признает ее права на русский престол, уговорил ее переехать из Рима в Пизу и нанял там для нее богатый дом. Он исполнял все ее прихоти и капризы, что обошлось русской казне в копеечку. Закружившись в вихре волшебных удовольствий, принцесса Владимирская забыла об осторожности. Граф клялся совершить в России государственный переворот в ее пользу, к тому же притворился влюбленным и предложил ей обвенчаться с ним по православному обряду. Некоторые исследователи (например, французский историк А. Деко и др.) считают, что граф Алексей Орлов на самом деле без памяти влюбился в княжну. Более того, никто не верил в нее так, как он: она еще будет царицей, и за это он готов был положить жизнь свою. Вскоре он смиренно просил будущую «императрицу», не удостоит ли она, Романова, простого Орлова чести стать его супругой. Дело оставалось только за священником, и под этим предлогом А. Орлов перевез доверившуюся ему женщину в Ливорно, где стояла русская эскадра.

Граф нанял двух человек, которые разыграли роли попа и дьякона, и в Ливорно состоялось «венчание». Влюбленная и ничего не подозревавшая женщина с радостью согласилась прибыть на корабль «Исидор» – «частичку земли русской» – и отпраздновать их свадьбу, а потом отправиться в Санкт-Петербург. Она была уверена, что там ее ждет трон. Адмирал Грейг, помощник А. Орлова, выслал навстречу Таракановой эскорт матросов, и в ту минуту, когда она прибыла в порт, прогремел ружейный салют. С борта адмиральского корабля спустили на канатах парадное кресло, княжна села в него, и ее торжественно подняли на борт. В разгар «свадебного» веселья граф А. Орлов куда-то исчез, матросы тут же схватили «новобрачную» и заковали в кандалы. До самых берегов Бретани княжна вела себя спокойно и ждала, что «жених» приедет за ней. Но в порту, куда зашла русская эскадра, ее никто не встретил, и только тогда открылась ей ужасная правда. В рапорте контр-адмирала Грейга сказано, что княжна «пришла в отчаяние, узнав свою гибель, и в великое бешенство, а потом упала в обморок и лежала в беспамятстве четверть часа, так что и жизни ее отчаялись; а как опамятовалась, то сперва хотела броситься на аглицкие шлюпки, а как и тово не удалось, то намерение положила зарезаться или в воду броситься».

Все это происходило на глазах многочисленной публики, которая съехалась, чтобы увидеть таинственную узницу, поэтому Грейг поспешил плыть на всех парусах к Кронштадту. В Санкт-Петербурге пленницу отправили в Алексеевский равелин – в камеру, где от сырости на камнях выступала вода, в углах настывал лед, зеленая плесень покрывала стены. Только бой курантов да выстрелы сигнальных пушек нарушали могильную тишину. Очень скоро пленница сильно простудилась и стала чахнуть на глазах.

Допрашивал узницу петербургский генерал-губернатор князь А.М. Голицын, подготовивший для императрицы рапорт, по которому «биография» княжны Таракановой выглядит следующим образом. «Ни родителей своих, ни места рождения, ни национальности своей она не знала. Смутно помнила, что маленькой девочкой жила в Лионе, потом – в Киле; помнила свою воспитательницу, которая сообщила, что крестили ее “по православному образцу”. Содержали ее и обеспечивали ей безбедную жизнь баронесса Штерн и купец Шуман из Данцига, но кем приходились ей эти люди – она не знала.

В 1761 году, когда ей было 9 лет, ее повезли в Санкт-Петербург, а оттуда по повелению Петра III почему-то к персидской границе. Там она сильно заболела, а после выздоровления оказалась в Багдаде, где ей наконец сообщили: немилость царя вызвана тем, что она – дочь Елизаветы Петровны… Затем сказочно богатый персиянин везет ее путешествовать по Европе, потом она останавливается в Париже, откуда часто наезжает в Италию».

Этот рапорт – один из немногих документов, позволяющих (и то не всегда достоверно) восстановить некоторые эпизоды из жизни княжны Таракановой. Через несколько дней А.М. Голицына сменил Ушаков, который снова увещевал пленницу открыть всю правду и своих сообщников, обещая за это милость императрицы. Но она продолжала повторять то же самое… В допросах княжны принимал участие и ее «супруг» – граф Алексей Орлов, но и его попытки вынудить признание узницы ни к чему не привели: она упорно продолжала утверждать, что является царевной… Даже на исповеди, когда тюремный священник задавал ей вопросы, которые были необязательны по обряду, она твердила о своем высоком происхождении.

Вскоре по распоряжению императрицы условия жизни узницы были резко ухудшены. В камере ее день и ночь находились офицер и двое солдат, у арестантки отобрали все, кроме постели и необходимого платья, и стали кормить арестантской пищей: на обед приносили черный хлеб, солдатскую кашу и щи. Привыкшая к роскоши и довольству, узница не могла заставить себя притронуться к грубому угощению и долго просиживала над мисками голодная. Люди, сторожившие княжну день и ночь, за все время не могли подметить в ней минуты душевной слабости или колебания. Никакие лишения не могли заставить ее открыть истину. Да и знала ли она ее сама? Может быть, ей со стороны внушили уверенность в ее царском происхождении? Может быть, она была совершенно искренней, когда призывала Бога и всех святых в свидетели, что говорит правду? Царственное происхождение, безусловно, вскружило ей голову, и она не устояла перед искушением «поиграть в престол»…

Болезнь княжны со временем стала усиливаться, она беспрестанно кашляла и сильно страдала от постоянного присутствия в камере солдат, приводивших ее в неистовство. Через некоторое время их удалили, но приказали строго следить, чтобы узница не наложила на себя руки. Болезненная агония княжны продолжалась больше двух суток, а потом солдаты закрыли своими руками карие глаза этой необыкновенной женщины. Ранним утром следующего дня они вырубили кирками и ломами на внутреннем дворике Алексеевского равелина глубокую яму и с большими предосторожностями закопали тело княжны. Погребение производилось тайно, безо всяких обрядов…[37]

С именем княжны Таракановой ученые связывают и историю таинственной узницы московского Ивановского монастыря – инокини Досифеи; видеть ее могли только мать-игуменья и священник монастырской церкви, который даже церковную службу служил для нее отдельно – по ночам. Первое время инокиня Досифея жила в доме игуменьи, затем для нее выстроили отдельный двухкомнатный домик с окнами, обращенными к монастырской стене. У крыльца день и ночь дежурил вооруженный часовой, убирала комнаты и готовила пищу специально приставленная келейница, которую обязали также шпионить за узницей и обо всем доносить игуменье. Поэтому можно себе представить, как пугал обитательниц монастыря призрачный свет в надвратной церкви и черная фигура таинственной инокини. В такой обстановке инокиня Досифея прожила до смерти императрицы Екатерины II в 1796 году.

В правление императора Павла I тюремная жизнь узницы была немного смягчена; ей разрешили принимать посетителей, и к инокине Досифее стали наведываться «высокие лица» из московской знати. При императоре Александре I ей разрешили выходить во двор монастыря и присутствовать на церковной службе вместе со всеми. Но длительное заточение в монастырской тюрьме расстроило рассудок узницы: инокиня Досифея дожила до 1810 года и умерла в возрасте 64 лет. В торжественной обстановке похоронили ее в соборе Новоспасского монастыря – в усыпальнице Романовых, где погребали родственников царствующего дома[38].

Однако людская молва, преувеличив репутацию Д. Казановы как «донжуана», совершенно заслонила другие черты его образа. О том, что он был авантюристом и соблазнителем, знают все; но он был также музыкантом, дипломатом, доктором права, историком, искусствоведом, астрономом, импрессарио, масоном, тайным агентом, прорицателем… И за что бы ни брался, в каждом деле он выглядел профессионалом. То, что для любого из его современников могло стать залогом блестящей карьеры, для самого Д. Казановы было лишь очередным приключением. Удача порой покидала его, и однажды он оказался в тюрьме Дворца дожей в Венеции – в мрачном чердаке без света и воздуха. В то время как великие художники создавали для этого Дворца свои шедевры, в нескольких метрах от них жертвы венецианских правителей гибли так, что ни малейшего крика не было слышно и внешний порядок жизни и удовольствий нисколько не нарушался.

В анфиладах пышных залов можно было видеть чудеса искусства, здесь жили красотой и наслаждались ею, а выше плафонов, блиставших неудержимой фантазией художников, в свинцовых чердаках стонали узники. В стенах тесных коридоров до сих пор чернеют отверстия, в которые и 10-летний ребенок не пройдет, не сгорбившись. И хотя затворы и железные решетки давно отсюда исчезли, но по стенам еще и сейчас видны обгорелые остатки деревянной обшивки, которая хоть как-то охраняла узников от сырости.

В одну из таких камер по приказанию трибунала Венецианской республики в июле 1775 года и попал ветреник Казанова. В «Истории моей жизни» он писал впоследствии: «И я оказался на большом, грязном и отвратительном чердаке длиною в шесть саженей и шириною в две: через высокое слуховое окно падал слабый свет. Я уже принял было этот чердак за свою тюрьму – но нет… Надзиратель взял в руки толстый ключ, отворил толстую, обитую железом дверь… и велел мне входить. В ту минуту я внимательно разглядывал железное устройство в виде лошадиной подковы, приклепанное к толстой перегородке. Подкова была в дюйм толщиною и с расстоянием в шесть дюймов между параллельными ее концами.

– Я вижу, сударь, вы гадаете, для чего этот механизм? Могу объяснить. Когда Их Превосходительства велят кого-нибудь удушить, его сажают на табурет спиной к этому ошейнику и голову располагают так, чтобы железо захватило полшеи. Другие полшеи охватывают шелковым шнурком и пропускают его обоими концами вот в эту дыру, а там есть мельничка, к которой привязывают концы, и специальный человек крутит ее, покуда осужденный не отдаст Богу душу».

Камера Д. Казановы могла бы быть довольно освещенной, но в стену под слуховым окном упиралась четырехугольная балка шириной около 65 сантиметров, которая загораживала проникающий на чердак свет. «Четвертая стена камеры выдвигалась в сторону: решительно там был альков и могла бы находиться кровать, но я не обнаружил ни кровати, ни какого-либо сиденья, ни стола, ни вообще обстановки, кроме лохани для естественных надобностей и дощечки в фут шириною, что висела на стене… На нее я положил свой красивый шелковый плащ, прелестный костюм и шляпу с белым пером, отделанную испанским кружевом.

Жара стояла необычная… слухового окна видно не было, но виден был освещенный чердак и разгуливающие по нему крысы – жирные, как кролики. Мерзкие животные, самый вид которых был мне отвратителен, подходили к самой моей решетке, не выказывая ни малейшего страха. При мысли, что они могут забраться ко мне в кровать, кровь застывала у меня в жилах».

Каждый день Д. Казанова надеялся, что его выпустят, так как вины за собой он никакой не числил. Когда в камеру к нему посадили графа Фенороло, тот сказал, что никто не знает, какое преступление совершил Д. Казанова, и потому каждый пытался его угадать. Одни говорили, будто он основал новую религию; другие уверяли, что одна госпожа донесла трибуналу, что он наставляет ее сыновей в атеизме. Говорили также, что государственный инквизитор посадил Д. Казанову в тюрьму за нарушение общественного порядка, ибо он освистал комедию аббата Кьяри и даже собирался убить его самого… Сам Д. Казанова хоть и считал, что у всех этих обвинений есть основания, но все равно видел в них чистый вымысел.

Он уверял себя, что инквизиторы признали собственную несправедливость по отношению к нему, но держат его в тюрьме только потому, чтобы не пострадало их доброе имя. А вот когда срок правления их закончится, они непременно выпустят его на свободу. И он ждал этого дня, но тот не наступал… И тогда Д. Казанова стал готовить побег, проделав под своей кроватью дыру, чтобы выбраться через нее в другое помещение. Бегство он назначил в ночь накануне праздника Святого Августина, но в полдень 25 августа его перевели в другую камеру. Во Дворце дожей было еще 19 подземных тюрем, которые назывались «колодцами». Там всегда на полметра стояла морская вода, попадавшая через то же зарешеченное отверстие, откуда проникало в камеры немного света. Узник, если не хотел целыми днями стоять в соленой воде, мог сидеть на козлах, где лежал его тюфяк и куда утром клали ему кусок хлеба, суп и воду. Все это ему нужно было съедать сразу, иначе крысы могли вырвать еду прямо из рук. К заключению в «колодцах» человека обычно приговаривали до конца дней его, и случалось, что многие доживали здесь до глубокой старости. Казанова боялся, что его посадят в один из таких «колодцев», но его оставили на чердаке. И он выбрался из тюрьмы, а потом с врожденной веселостью рассказал об этом в своих воспоминаниях. Видя высоту Дворца дожей и расположение крыш, нельзя даже представить, как можно было совершить столь дерзкий побег, и тем не менее это достоверный факт из венецианской истории.

К концу жизни Д. Казанова мечтал найти какого-нибудь благодетеля, который обеспечил бы ему спокойную старость, но оказался никому не нужен. Он стал нежелательным гостем, которого изгоняли из всех европейских городов, и куда бы он ни стучал, везде ударялся лбом в закрытые двери, более того – его стали сторониться и отказывали в приеме. И знаменитый прежде обольститель сначала вел полунищенскую жизнь в качестве мелкого секретаря при венецианском посланнике в Вене. Попытался он было жениться на знатной венецианской куртизанке, но и тут судьба жестоко посмеялась над ним: брак не состоялся. Наконец молодой граф Жозеф фон Вальдштейн, один из самых знаменитых австрийских аристократов, милостиво предоставил Д. Казанове должность личного библиотекаря и в сентябре 1783 года увез его в свой замок Дукс, располагавшийся неподалеку от Праги.

Замок стоял в глубине двора, а по сторонам от него располагались церковь иезуитов и павильон. Двойная лестница ведет к террасе и входу, фасад замка украшен окнами с белыми перемычками и поперечинами. Комнаты и анфилада гостиных напоминали о славном прошлом владельцев, но молодой граф Вальдштейн почти не бывает здесь. А когда приезжал, Д. Казанова красовался перед гостями, развлекал их историями из своей жизни, чувствовал себя в центре внимания.

Когда граф уезжал, Д. Казанова томился в этой роскоши, тем более что домоправитель Г. Фельдкирхнер терзал и угнетал его. Над ним издевались даже лакеи, которых он раздражал своей гордостью и самомнением. Дня не проходило без того, чтобы слуги не мучили его, для скандала был хорош любой предлог. Повару не удалась полента (кукурузная каша) или суп был подан слишком горячим – конечно же, это сделано по злому умыслу! Ночью лаяли охотничьи собаки, охотничий рог режет слух узника своим резким звуком, макароны приготовлены не по-итальянски… И он обрушивает издевательские послания на голову своего главного врага – управляющего, а ведь когда-то спорил с Вольтером и Руссо!

Фактически Д. Казанова стал затворником и провел в этой добровольной ссылке 14 лет. Но что было делать? Неотразимая юность ушла, сил пускаться в новые авантюры не было, собственным кошельком обзавестись он уже не надеялся… По ту сторону гор бушует французская революция, умирают его лучшие друзья и женщины, которых он любил! Старый мир, к которому он все еще принадлежит, поруган, осмеян и отправлен на гильотину. Личная свобода, торжество просвещения и разума – дорогие его сердцу ценности – пока еще не стали общепризнанными. И Д. Казанова скучает в замке, да и как можно жить без бесед, танцев и игр – вообще без возможности позабавить себя и других? Как вынести одиночество и скуку, если нельзя более плести интриги и пускаться в новые авантюры? И тогда он погружается в воспоминания, воскрешает их в памяти одно за другим и представляет, как страницы, которые он поспешно покрывает словами, переведут на все языки мира. В добропорядочных странах его творение, скорее всего, запретят, но мысли об этом только развлекают Д. Казанову. Он рад, что теперь можно не бояться унылого однообразия жизни, и ликует, представляя, как станет бессмертным…

Маркиз был в бешенстве, но в тюрьме «искренне раскаялся» и выразил желание увидеться с женой, чтобы это нежное создание вернуло его на путь добродетели. Лейтенанту полиции он заявил, что наказан по заслугам, так как презрел гнев Господа; попросил прислать ему священника и даже утверждал, что арест и тюремное заключение стали для него божественной благодатью и заставили осудить свое прежнее поведение. Маркиз говорил так убедительно, что лейтенант поверил, будто узник сбился с истинного пути потому, что непочтительно относился к таинствам Церкви.

В раскаянии де Сада не было ни слова правды, однако в этот раз оно возымело действие. К тому же сыграло свою роль и заступничество де Сада-старшего, и через две недели маркиз был выпущен из тюрьмы. По условиям освобождения ему надлежало отправиться в Нормандию – в дом Монтрелей, что он и сделал. Но нормандская ссылка была в тягость де Саду, ибо здесь он находился под наблюдением тещи – более строгой, чем тюремщики Венсена. Ему недоставало Парижа, куда он мечтал вернуться… И спустя некоторое время вернулся – без жены и без одобрения властей. В столице маркиз постарался запутать свои следы, сняв сразу несколько квартир, каждую из которых использовал только для одной ночи любовных утех. Затем на южной окраине города он обустроил для себя маленький «секретный домик», где мог скрыться от любопытных глаз.

Сами по себе такие домики по тем временам были явлением заурядным. Внешне эти прибежища выглядели весьма скромно, как того и требовала секретность. Располагались они вдали от людных мест, обносились заборами и затенялись деревьями; кареты возле таких домиков никогда не останавливались, так как хозяева предпочитали выйти где-нибудь в переулке. Внутреннее убранство домиков служило одной задаче – пробудить изысканную чувственность. Лучшие архитекторы и художники того времени создавали интерьер, подбирали шелка для обивки стен и мебель, расписывали карнизы и плафоны…

«Домики» маркиза де Сада были в другом роде. Основным их «украшением» стали плети и розги, причем плети изготавливались из железных нитей, один вид которых мог лишить неподготовленного человека сознания. Рядом с ними слуга расставлял порнографические эстампы и рисунки вперемежку с предметами религиозного культа – в основном с распятиями, выполненными из дерева, металла, слоновой кости или гравированными на металле… Неудивительно, что в такой обстановке богохульные речи и святотатства переходили все границы. Имя маркиза вскоре стало постоянно появляться в донесениях парижской полиции. Он часто устраивал разнузданные оргии в своем домике, ходил в публичные дома и притоны и ради сиюминутных наслаждений, и чтобы выбрать девушек для будущих развлечений. К концу 1764 года за маркизом окончательно утвердилась дурная репутация.

В 1768 году маркиза арестовали во второй раз и заключили в Сомюрский замок, где ему позволили гулять и даже приглашали на обед к коменданту, но он чувствовал себя оскорбленным, что его бросили в темницу из-за похождений, которым предаются все. Из Сомюра маркиза де Сада перевели в Лион, но и там он возмущался, что не сделал ничего особенного – всего-то выпорол публичную девку. Пока маркиз бесновался в лионской тюрьме, в Париже начался процесс, целью которого была конфискация имущества де Сада. Он считал, что в отношении его совершается явная несправедливость, и яростно ненавидел парижских судей, обличал их в том, что они «испытывают больше сочувствия к поротой заднице уличной шлюхи, чем к народу, хотя называют себя его отцами, а сами предоставляют ему возможность подыхать с голоду». По словам де Сада, в других странах таким девушкам посоветовали бы сменить профессию, если она им не нравится; а уж если они занялись подобным делом, пусть терпят и сопряженные с ним неудобства.

Срок тюремного заключения маркиза де Сада был неизвестен, но предполагалось, что он составит всего несколько недель. Однако подходило к концу лето 1768 года, а у него по-прежнему не было никакой надежды вырваться из лионской крепости Пьер-Ансиз. В августе Рене Пелажи разрешили навестить мужа, и он воспринял это как хороший знак, но надежды его не оправдались. Рене Пелажи предупредили, что ей следует подготовить супруга к долгому пребыванию в тюрьме, так как на этот раз Людовик XV не собирался быстро освобождать его. Только в ноябре король согласился вернуть де Саду свободу и то при условии, что тот покинет Париж и поселится в замке Лакост. Маркиз принял эти условия и даже убедил всех окружающих, что усвоил урок и отныне будет вести себя как примерный муж.

Третье заключение маркиза, вызванное неуплатой по векселям, продлилось всего несколько дней. В июне 1772 года он поехал по делам в Марсель, где снял квартиру на улице Капуцинов, и отправил своего верного слугу Латура на поиски девушек для очередной оргии. В Марселе разразился скандал, который мог бы положить конец эротическим похождениям де Сада и который вошел в историю под названием «Конфеты со шпанскими мушками». В марсельскую полицию обратилась одна из девиц, заявившая, что маркиз хотел отравить ее и подружек конфетами и принуждал их к содомскому греху. Такие конфеты считались возбуждающим средством, и употребление их в сексуальных развлечениях не считалось преступным. Однако снадобье это было тем не менее ядовито и действие его напоминало действие мышьяка. Де Сад, конечно же, не хотел отравить девушек, но явно ошибся в дозах, когда готовил возбуждающее средство… За это преступление парламент Прованса приговорил де Сада к смертной казни через обезглавливание и последующее сожжение трупа. Но ему удалось бежать из-под стражи и улизнуть в Сардинию, причем не одному, а с родной сестрой жены. С того момента в его жизни не было более лютого и беспощадного врага, чем теща. Она добилась от сардинского короля, чтобы де Сада арестовали и заточили в крепость Миолан…[39]

Маркиза де Сад организовала мужу побег, но иллюзии по поводу его возвращения в лоно семьи вскоре развеялись. Маркиз долго скитался, меняя города и жилища, чтобы сбить преследователей со следа, но это вовсе не означало, что он утихомирился и стал вести порядочный образ жизни. Слухи о его сексуальных бесчинствах доходили до Франции, где президентша Монтрель тем временем заручилась тайным королевским указом на арест зятя. Как только маркиз оказался на родной земле, он тут же был арестован, и в 1777 году за ним надолго закрылись тюремные ворота Венсена.

В тюрьму узников доставляли обычно по ночам, чтобы не привлекать внимания. В камере помещались кровать, два соломенных (или деревянных) стула, грязный засаленный стол, на котором стояла кружка. Перед помещением в камеру заключенного обыскивали, отбирали драгоценные вещи и все, что могло послужить орудием для самоубийства. В Венсене, как и в других тюрьмах Франции, питание заключенных давало простор для всякого рода злоупотреблений: кислое вино, тухлая говядина, гнилые овощи и по четвергам – пироги, почти всегда непропеченные. Наказанных карцером вообще лишали пищи, и потому комендант отправлял туда своих подопечных по малейшему поводу. Говорили, что комендант кормит заключенных только потому, что их смерть ему невыгодна.

Как только де Сад попал в тюрьму, он стал жаловаться, и без перерыва жаловался много лет. Он надеялся, что его вскоре освободят, и жена своими письмами поддерживала эту надежду. Но результаты дела оказались далеко не теми, на которые рассчитывали маркиз и его супруга. Тогда де Сад бежал и укрылся в своем замке Лакост. Однако он не мог сдерживать себя даже в мелочах и потому прятался так неосторожно, что полиция Прованса вскоре узнала о его местопребывании. В апреле 1779 года маркиза вновь водворили в Венсен.

Родные стали хлопотать о его освобождении, но безуспешно, и ярость де Сада приобрела признаки душевной болезни. Заключенный бóльшую часть времени проводил в писании писем и чтении, и камера его представляла собой целую библиотеку. Тут были и легкие романы, и театральные пьесы, и описания путешествий, и трактаты о нравственности, и историко-философские труды.

В последний день февраля 1784 года де Сада перевели в Бастилию и поместили в камеру, которая находилась на втором этаже башни, по иронии судьбы называвшейся «Свобода». Строгость тюремных правил, видимо, по ходатайству семьи, для него была несколько смягчена. После многочисленных просьб маркизу разрешили проводить по утрам один час на крыше; через полтора месяца пребывания в тюрьме ему дозволили пользоваться за завтраком и обедом ножом, который он потом должен был отдавать тюремщику. От малоподвижности маркиз растолстел, стал страдать глазами… Тяжелее всего ему было подчиняться стражникам, которые были для него воплощением «торжествующей глупости». Заключение повлияло и на умственные способности де Сада. Постоянное возбуждение, в котором он находился, быстро вело его к сумасшествию, которое началось еще в Венсене. С маниакальной страстью маркиз стал предаваться мистическим вычислениям и комбинациям, по складам читал все письма, которые ему приходили, и в количестве букв и слогов старался отыскать тайну своего будущего.

В июле 1789 года парижане готовились к штурму Бастилии. Маркиз де Сад из окна своей камеры криками подбадривал их и призывал к более активным действиям. Его срочно перевели в Шаратон – приют для душевнобольных, куда помещали и «государственных сумасшедших», которым приписывали умственное расстройство только за то, что они своим поведением беспокоили власти. Но маркиз де Сад первое время был даже доволен своим пребыванием в больнице, надеясь, что пробудет здесь недолго. Новые власти отменили королевские указы, и в неразберихе того времени де Сад действительно вскоре вышел из Шаратона раздраженным и ожесточенным вольнолюбцем: старый режим покарал его, и он объявил себя врагом его. Однако он и здесь остался верен себе: с увлечением кинувшись в водоворот революции, он в одном из своих трактатов, например, с политической точки зрения давал обоснование… кровосмешению: «Опасен ли инцест? Без всякого сомнения, нет; он расширяет семейные связи и, следовательно, делает любовь граждан к родине более активной».

Маркиз не скрывал своего презрения к якобинцам, но был за конституцию, которая охраняла бы права: «Я желаю, чтобы дворянству был возвращен его блеск, ибо утрата этого блеска ничего хорошего не даст. Я желаю, чтобы во главе нации стоял король». Поэтому нет ничего удивительного, что он снова угодил за решетку. Имя де Сада попало в список претендентов на гильотину, но его переводили из тюрьмы в тюрьму, и он избежал столь страшной участи. Потом произошел термидорианский переворот, и де Сад снова оказался на свободе. Однако в августе 1800 года полиция конфисковала за порнографию его роман «Преуспеяние порока», но это не стало для маркиза предостережением: следующей весной его вновь арестовали, обвинив в сочинительстве безнравственных произведений. После пребывания в нескольких тюрьмах в конце апреля 1803 года де Сад снова оказался в Шаратоне – будто бы за пасквиль, направленный против Жозефины Богарне (первой жены Наполеона Бонапарта) и ее подруг.

По одной из версий, в Шаратон маркиз прибыл крепким стариком, с представительной внешностью и красивыми белыми волосами; старческой немощи в нем не замечалось. Он был любезен и чрезвычайно вежлив, но при всяком обращении к нему изрыгал своим мягким голосом поток грязных ругательств. Как больной, де Сад пользовался относительной свободой, которую употребил на то, чтобы учить окружающих безнравственности, например, во время прогулок рисовал на песке двора непристойные фигуры. Ройе-Коляр, один из самых выдающихся психиатров Шаратона, не считал маркиза душевнобольным и настоятельно требовал удалить его из больницы. В своих докладах он не раз указывал на чрезвычайно вредное влияние, которое маркиз оказывал на настоящих больных.

В Шаратоне де Сад пробыл 14 лет и умер 2 декабря 1814 года.

В каждой строчке этого произведения безжалостно обнажались противоречия между показным благоденствием и жестокой действительностью. Версту за верстой, станцию за станцией проезжает путешественник, и везде перед его глазами встает темный мир крепостников и бесправный, угнетенный народ, непосильно работающий, но живущий в непросветной нищете. Какой бы области жизни ни коснулся А.Н. Радищев, всюду он видит поругание «священного имени закона». Все, что слышал писатель в детстве о жестокостях помещиков и с чем познакомился, работая в Сенате, – весь опыт своей жизни А.Н. Радищев вложил в свою книгу, осмелившись заявить о позоре и вреде крепостного права.

В конце мая 1790 года «Путешествие из Петербурга в Москву» вышло из печати, и одной из первых его читательниц стала императрица Екатерина II. Негодованию ее не было предела. Над Францией реяли революционные знамена, голодный народ поднялся против своих правителей, пала Бастилия… А тут еще эта книга, зараженная «французским заблуждением и непочтением к властям», прямо призывает к крестьянскому бунту. И императрица решила расправиться с автором, чтобы другим было неповадно. Она приказала арестовать А.Н. Радищева и посадить его в Петропавловскую крепость, а крамольное произведение сжечь. В указе о предании автора «Путешествия из Петербурга в Москву» суду Уголовной палаты разгневанная императрица писала, что его книга наполнена «самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный, умаляющими должное к властям уважение; стремящимися к тому, чтоб произвесть в народе негодование противу начальников и начальства, наконец, оскорбительными изражениями противу сана и власти царской».

Екатерину II особенно беспокоил вопрос, не имел ли автор «сообщников к произведению намерений, в сей книге изображенных». Чтобы сильнее покарать дерзкого писателя, императрица поручила вести следствие С.И. Шешковскому – одному из самых страшных мастеров сыскного дела, известному своей свирепостью. Карьера его началась с успехов, достигнутых им «допросами с пристрастием». Он «питал пристрастие к батогам, плетям и розгам», и во время допросов одно из его излюбленных средств было таким: хватит допрашиваемого палкой под самым подбородком так, что у того зубы трещат, а иногда и выскакивают… Как уж тут не признаться? К концу 1780-х годов С.И. Шешковский был полным хозяином политического сыска в России, и А.С. Пушкин назвал его «домашним палачом Екатерины II».

Узнав о том, что ему предстоит встреча с таким следователем, А.Н. Радищев упал в обморок. Впрочем, можно сказать, что следствием по делу писателя руководила сама Екатерина II, поэтому оно велось необычайно быстро – всего шесть дней (с 6 по 11 июля 1790 года). Для допросов была установлена определенная система: сначала А.Н. Радищев давал показания устно, потом ему вручались «вопросные пункты», сформулированные самой императрицей, на которые узник должен был давать письменные ответы. С.И. Шешковский вызывал арестанта на допросы в самое разное время, а когда сам уходил спать, заставлял А.Н. Радищева под наблюдением дежурного офицера писать бесконечные дополнения к ранее написанному.

Никто из близких не знал, где именно его заточили, так как в то время в крепости было два места, где содержали узников, – Иоанновский и Алексеевский равелины. А.Н. Радищев находился на положении «секретного арестанта»: никто не знал причины его заточения – ни доставивший его подполковник, ни комендант крепости, ни тем более стража. Вся власть над узником принадлежала С.И. Шешковскому, который к допросу А.Н. Радищева приступил сразу же.

Судебное разбирательство велось при закрытых дверях. Крамольное «Путешествие» читали вслух, и в это время даже канцелярские служащие в зал не допускались. Во время следствия узник уклонялся от прямых ответов на главные вопросы императрицы. Например, Екатерина II настойчиво допытывалась, зачем он написал свою книгу – не с целью ли сделать «возмущение»? На это А.Н. Радищев отвечал, что никогда не имел подобного намерения, Францию в пример не брал, а о царях писал только о тех, которые в истории известны своими дурными поступками. Что же касается помещиков, то между ними тоже есть «уроды… которые, отступая от правил честности и благонравия, делают иногда предосудительные деяния… Сим своим писанием думал дурного сорта людей от таких гнусных поступков отвратить».

На многие вопросы А.Н. Радищев вообще давал туманные ответы, но С.И. Шешковский излюбленных мер своих к нему во время допроса не применял. Родственники писателя «ежедневно посылали гостинцы» следователю, благодаря чему узник и не подвергся пытке. Но все время следствия и суда писатель испытывал тяжелейшие переживания – и от допросов С.И. Шешковского, и от одиночного заключения, так как было предписано «никого к нему не допускать». Под влиянием горьких раздумий о неизбежности смертной казни он составил завещание. И действительно, Уголовная палата, Сенат и Государственный совет вынесли А.Н. Радищеву смертный приговор, но императрица заменила его ссылкой в Сибирь на 10 лет. Писателя заковали в кандалы и отправили за 7000 верст от Санкт-Петербурга – в далекий Илимский острог. Только после смерти Екатерины II вступивший на престол император Павел I разрешил ему вернуться из изгнания.

Влиятельные муллы и богословы Чечни поощряли проповеди Мансура и в 1783 году в знак уважения назвали его шейхом, что значит «старец» или «законник». А потом шейх Мансур оказался во главе стихийных крестьянских волнений, и это было не случайно. Идеи, которые он проповедовал (равенство всех людей перед Богом, право на владение землей и др.), находили отклик в среде задавленных нужной и лишениями крестьян, притесняемых и местными феодалами, и царскими чиновниками.

Русское командование на Кавказе обеспокоилось начавшимися в Чечне волнениями и приказало всем начальникам пограничных округов постоянно быть в боевой готовности. Для борьбы с шейхом Мансуром и его сторонниками направили опытного полководца де Пиери, чтобы он разгромил лагерь восставших – село Алды – и взял в плен их предводителя. К селу подошел двухтысячный отряд и окружил его со всех сторон. Видя неравенство сил, восставшие предложили заключить мир, но де Пиери отклонил их предложение, сжег село и углубился со своим отрядом в лес. Здесь уже его самого окружили повстанцы и в коротком, но жестоком бою уничтожили и сам отряд, и его командира.

После столь значительного успеха к восставшим стали присоединяться жители Дагестана, Кабарды и Черкесии, которые провозгласили шейха Мансура имамом Чечни и Дагестана, то есть светским и духовным правителем. Летом и осенью 1785 года отряды Мансура пытались захватить важную стратегическую крепость Кизляр, но безуспешно. Неудачным был и следующий год, что вызвало усталость горцев, которые требовали конкретных действий. Движение их постепенно пошло на убыль, зато оно стало разгораться среди закубанских народов, и шейх Мансур возглавил их борьбу.

В 1787 году начался новый этап Русско-турецкой войны, и, воспользовавшись этим, восставшие развернули решительные боевые действия против царских войск. После одной неудачной вылазки шейх Мансур ушел со своим отрядом в турецкую крепость Анапу, но в 1791 году русские войска штурмом взяли ее, пленив и шейха Мансура, и начальника крепости Мустафу-пашу, которые хотели взорвать пороховой склад.

Шейха Мансура отправили в Петербург и в середине октября 1791 года заключили в Шлиссельбургскую крепость, где его допрашивал С.И. Шешковский – начальник Тайной канцелярии. Посадили его в «нумер 11» нижнего этажа казармы – «под крепкий караул», определив на его содержание по 25 копеек в день. Находясь в заключении, вольнолюбивый шейх «оказал новую предерзость»: зарезал ножом караульного солдата, за что его заковали в «железа». Указом Екатерины II он был приговорен к «безысходному пребыванию» в Шлиссельбургской крепости «за возмущение горских народов, ложные внушения им к клятвопреступлению и нарушению присяги». Коменданту Шлиссельбурга по секретному повелению императрицы приказано было снять с шейха Мансура цепи, но «иметь за ним строго наблюдение, дабы от него побегу или какого зла учинено не было».

Не выдержав одиночного заключения, он через два с половиной года скончался и был похоронен на левом берегу Невы – на Преображенской горе…

В конце XVIII века в крепости еще находился сильный военный гарнизон, насчитывавший 220 солдат и офицеров при 78 пушках. В 1810 году все орудия из крепости были вывезены в Санкт-Петербург, она утратила свое оборонительное значение и превратилась в государственную тюрьму, куда попадали самые активные и решительные борцы с царским самодержавием. Называться она стала «Государевой тюрьмой».

В сентябре 1801 года был обнародован манифест о присоединении Грузии к России, подписанный императором Александром I, но подготовленный еще Павлом I. В манифесте говорилось: «Не для прибавления наших сил и расширения границ, а для отвращения скорбей грузинского народа… В Царстве Грузинском ради собственных благ устроить правление и порядок».

В апреле 1802 года манифест был обнародован в Тбилиси и других городах Грузии, и народ стали приводить к присяге на верность России. Представители грузинской знати негодовали против потери Грузией независимости, и многочисленные члены царских семейств Георгия XII и Ираклия II династии Багратиони были высланы в Россию. Юных царевичей Илью, Окропира, Джибраила, сыновей Георгия XII определили в Петербурге в первый кадетский корпус.

Под влиянием декабристского движения национально-освободительные настроения появились и в среде грузинских дворян. Вдохновителем и организатором тайного общества, которое оформилось в 1826–1827 годы, стал Дмитрий Багратиони – внук Ираклия II. Среди членов тайного общества наметилось два течения: к первому принадлежали феодально-монархические националисты, выступавшие за восстановление грузинского царства с Багратиони на троне. Левое крыло состояло из передовой интеллигенции, стремившейся к установлению в Грузии республиканского строя.

У грузинской знати было свое тайное общество и в Москве, которое тоже исповедовало идею национального освобождения и выступало против русского самодержавия. Инициатором его создания стал царевич Окропир – поручик в отставке, поддерживавший связи между Санкт-Петербургом и Москвой. В 1829 году многие участники этого общества, в том числе и царевич Окропир, выехали в Грузию. Но через три года тайное общество предал один из его членов, И. Палавандишвили, после чего начались аресты и разбирательства.

Царевича Окропира арестовали в январе 1833 года и заключили в «нумерную» казарму Шлиссельбурга. В сентябре следствие было закончено: из 67 обвиняемых военному суду предали 13 человек. Решение судьбы инициаторов заговора – Дмитрия Багратиони, царевича Окропира и других важных лиц – император Николай I принял на себя.

Правительство не хотело раздражать грузинских дворян и действовало умеренно. Хотя военный суд в феврале 1834 года приговорил нескольких человек к четвертованию, император заменил им казнь ссылкой. Участники заговора были высланы в разные города России: Д. Багратиони – в Смоленск, А. Чавчавадзе – в Тамбов, царевич Окропир – в Кострому…

Тысячи людей являлись посмотреть на великого мага и, пораженные его величием, падали ниц. Слава незнакомца и рассказы о его чудесах росли с каждым часом, и общее поклонение ему увеличивалось. Лондонские власти попробовали было несколько ограничить влияние чародея, но народ оказал такое противодействие, что пришлось мага оставить в покое.

Этот загадочный и таинственный человек не раз менял арену своей деятельности и имена: в одном месте он был графом Фениксом, в другом – маркизом Пеллегрини, но наибольшую славу он приобрел под именем графа Калиостро. Родился он в 1743 году в итальянском городе Палермо, и это, пожалуй, единственное, что достоверно известно о раннем периоде его жизни. Родители «графа» были честные католики, торговавшие сукном и шелковыми тканями, а Калиостро – это фамилия тетки, к которой он прибавил графский титул. Впоследствии он сам говорил, что титул этот не принадлежит ему по рождению, но имеет особое таинственное значение. Предания и рассказы о графе Калиостро настолько противоречивы, что по ним можно было бы описать жизнь двух разных людей – простого мошенника и личности, наделенной духовными дарами.

Сам Калиостро придумал легенду, которой твердо придерживался до конца дней своих. Согласно ей, он родился (когда именно – не уточнял, но давал понять, что случилось это не одно столетие назад) и вырос в Медине. Сын христианина и сам добрый католик, он с юных лет впитал всю мудрость Востока – сначала в знойной Аравии, потом в стране пирамид, где воспитатели приобщили его к тайным знаниям и традициям высокой магии. Кроме того, имеется еще и автобиография графа Калиостро, которую он написал в 1790 году для испанской инквизиции: в ней он уверяет, что ему около 1000 лет от роду…

Побывал граф Калиостро и в Санкт-Петербурге. Отправляясь в Россию, он надеялся обворожить русскую императрицу Екатерину II и подчинить ее своему влиянию. Но надежды Калиостро не оправдались: Екатерина II даже не соблаговолила принять его. И вообще в Санкт-Петербурге, где он провел лето 1779 года, граф не встретил того приема, который соответствовал бы его европейской известности. Более того, из-под монаршего пера русской императрицы вышли одна за другой три комедии о графе Калиостро с весьма красноречивыми названиями: «Обманщик», «Обманутый» и «Сибирский шаман». Из Санкт-Петербурга граф Калиостро отправился в Варшаву, потом через Германию добрался до Страсбурга, где прожил довольно длительное время, так как дела его шли здесь великолепно. Потом он побывал в Лионе и Бордо и, наконец, оказался в Париже, где слава его как алхимика, врача и прорицателя достигла своего апогея.

Лоренца – жена графа Калиостро – тоже начала подражать занятиям мужа и проводила магические сеансы для дам, причем с большим успехом. Во время своих приемов Лоренца устраивала танцы, ужины и балы, так что ее сеансы охотно посещали не только дамы, но и кавалеры. Четыре года граф Калиостро чуть ли не царствовал в Париже, жил с таким великолепием и роскошью, что затмил многие аристократические дома. И хотя золота он не делал, но получал его целыми мешками и раздавал горстями, и потому его магические фокусы заставляли людей еще больше верить в бессмертие графа.

А между тем над головами четы Калиостро собирались грозные тучи. В череде их общих успехов в Париже разыгралась и хорошо теперь известная история с «ожерельем королевы», в которой были замешаны и сам граф Калиостро, и его жена. Суд оправдал их, но эта история приблизила падение графа в Париже, а потом и падение его вообще. Инквизиторы давно ждали такого случая, но не дерзали взять графа на высоте его славы и величия. После истории с «ожерельем королевы» граф Калиостро стал подумывать об отъезде из французской столицы и через Булонь уехал в Англию. Однако здесь его одолели кредиторы, и он бежал в Голландию, отсюда перебрался в Германию, потом в Швейцарию и, наконец, в Рим.

Лоренца стала настаивать на том, чтобы бросить занятия магией и чародейством и зажить спокойной жизнью обывателей. Калиостро действительно прожил такой жизнью некоторое время, но вскоре заскучал и вернулся к прежним занятиям. Граф не был в «вечном городе» 15 лет, и, конечно, многое здесь за эти годы изменилось. Из его прежних знакомых и друзей почти никого не осталось, и общество у графа собиралось самое смешанное, к тому же непостоянное. Да и сам он стал ощущать, что силы его слабеют, влияние утрачивается, опыты часто не удаются… И потому все сеансы он предпочитал проводить дома, где ему на выручку приходила система портьер и зеркал, когда приходилось прибегать к механической помощи. Особенно поражал своим устройством приемный зал: огромная комната была вымощена зеленым мрамором, по стенам висели чучела обезьян, рыб и крокодилов; по карнизу вились тексты с изречениями на греческом, еврейском и арабском языках. Стулья стояли полукругом, в центре размещался трон для графа, а посередине стоял большой бюст Калиостро.

В Риме за четой Калиостро следили очень внимательно, инквизиция собрала о графе подробные сведения, открыла его переписку и с якобинцами. А вскоре на супругов поступил донос, и по приказу инквизиции их схватили как еретиков, колдунов, безбожников и масонов. Папской буллой масонство было признано делом богопротивным, а изобличенные в нем карались смертной казнью.

В сентябре 1789 года графа Калиостро и Лоренцу арестовали. Когда графа везли в крепость Святого Ангела, римская толпа выкрикивала угрозы в его адрес и швырялась камнями. И он расплакался, поняв, что теперь ему не помогут ни друзья, ни деньги, ни собственное влияние. Он был очень ценным узником для инквизиции, и на его допросах присутствовал сам папа Пий VII. Если граф говорил с позиций философии, его обвиняли в масонстве; если оправдывался как христианин, его уличали в том, что он путает самые простые молитвы и даже не в состоянии перечислить семь смертных грехов. Доказывая чистоту своих помыслов, Калиостро обратился к логике и богословию, но ему припомнили все те слухи и сплетни, которые ходили о нем в Лондоне, Париже, Варшаве, Санкт-Петербурге, Страсбурге…

Следствие продолжалось два года, в течение которых супружескую чету подвергали пыткам, а в Риме распустили слух, будто граф, подобно Нерону, собирался сжечь «вечный город». На горячих углях, под прессом раскаленного железа граф Калиостро и Лоренца открыли многое из своей прошлой жизни и раскрыли секреты некоторых своих фокусов. В марте 1791 года состоялся суд над графом, но за два прошедших года народ успел охладеть к магу, тем более что в Риме он и до того не был особенно популярен, а Франции и Англии тогда было не до судьбы графа Калиостро.

Супругов судили за масонство и чародейство, улики были налицо и отрицать факты было невозможно. К тому же Лоренцу убеждали дать показания против мужа как против простого мошенника и шарлатана, уверяя, что наказание ему в таком случае будет смягчено.

В материалах суда граф Калиостро представал беспардонным негодяем, с детства занимавшимся разного рода жульничеством; будучи странствующим художником, он не брезговал и кражами, а впоследствии даже приторговывал своей женой. Графу оставалось лишь одно: публично отречься от заблуждений, чтобы избежать позорной смерти. И он исполнил этот обряд. Разутый, с накрытой черным покрывалом головой, он прошел от замка Святого Ангела до церкви Святой Марии и там прочитал перед пастырем свое отречение. Стоя на коленях со свечой в руках, он вымаливал у Бога прощение, а на площади перед церковью палач сжигал все его хозяйство: «черные» рукописи, бумаги, письма, статуэтки Изиды и Аписа, пентаграммы, чучела… Конечно, будь Калиостро прежним, полным сил магом, он заставил бы стихнуть пламя, залив его дождем; на нем, прежнем, вмиг бы разлетелись цепи, и он мог бы перенестись в Париж, Лондон или Варшаву, чтобы оттуда освободить Лоренцу. Но великий чародей уже не был прежним. Не раз в тюрьме он напрягал свою волю и силу, исступленно проговаривал заклинания, но лишь шум слышался в сырых стенах каземата да проносились лиловые искры. Не слушались больше духи стареющего мага, и порой к графу подступало такое отчаяние, что он бросался на пол и кусал от досады пальцы или кричал, требуя вина.

Граф Калиостро рвался на волю, но уже не увидел Божьего света. Инквизиция приговорила его к «показательной смерти» (сожжению), но папа заменил ее вечным заточением без надежды на помилование и наложением тяжелых епитимий. Графа заточили в подземелье крепости Сан-Лео, находившейся близ города Урбано, и заковали в цепи. Из этого места редко кто возвращался к жизни, разве только для того, чтобы в последний раз взглянуть на мир через дым костра, на котором его сожгут как еретика. С этого момента прекращаются все сведения о графе Калиостро, кроме одного рассказа, согласно которому он будто бы хотел бежать из тюрьмы. Бывший маг и чародей пытался задушить своего духовника, чтобы скрыться, переодевшись в его платье. Есть версия и о том, что Калиостро был задушен самими тюремщиками, однако и это не более чем предположение. Но достоверно, что он навсегда остался в мрачных подземельях инквизиции, скончался в 1795 году и был похоронен без отпевания.

В первое десятилетие своего правления король следовал в основном политике реформ партии «младших колпаков», большинство которой состояло из обуржуазившихся аристократов, ориентированных на Россию, и провинциальных бюргеров. В это время были сняты многие запреты на торговлю, более гуманной стала система наказаний, для иностранцев ввели свободу вероисповедания, евреям разрешили проживать во всех крупных городах страны. В 1773 году в Стокгольме была создана Королевская опера, через 5 лет открылся Королевский драматический театр… Благодаря этим и другим мерам Густав III по праву приобрел репутацию одного из самых просвещенных монархов мира.

Однако политический режим в Швеции в сравнении с «эрой свобод» стал более жестоким: широкие гражданские свободы во многом были урезаны, создана тайная полиция, и в дальнейшем противоречия между политикой короля и оппозицией стали углубляться. Под влиянием идей революционной Франции дворяне вновь потребовали для себя большего влияния. На риксдаге 1786 года оппозиция оказалась в большинстве, ограничила предназначенные для короля субсидии и отвергла многие его предложения. По разным причинам шведское дворянство в значительной своей части так и не примирилось с королем. Старые аристократы не могли простить Густаву III попрания дворянских привилегий, молодое поколение дворян ненавидело самодержавие как таковое. Более решительные даже начали готовить покушение на Густава III.

Душой заговора стал отставной генерал-майор Карл Фридрик Пеклен – один из бывших вождей «младших колпаков». Это был человек умный, бесстрашный и энергичный, принесший, несмотря на свои 72 года, в кружок молодых офицеров-антироялистов дух «эры свобод». Убить короля взялся бывший капитан лейб-гвардии Якоб Юхан Анкарстрем, считавший себя лично оскорбленным Густавом III. Смерть короля должна была стать сигналом к выступлению вооруженных отрядов дворян и бюргеров. Несколько раз заговорщики приходили в Королевскую оперу вооруженными, но подходящего случая долго не предоставлялось…

В пятницу 11 марта 1792 года в шведской столице царило особое оживление, так как вечером в Королевской опере намечался бал-маскарад. К зданию беспрестанно подъезжали кареты с «пьеро» и «коломбинами», «халифами» и «одалисками», «пиратами» и «рабынями»… Вся молодежь Стокгольма стремилась попасть на этот вечер, где, в отличие от официальных балов, не было сословных различий.

К 11 часам вечера в Оперу приехал Густав III: здесь под апартаменты короля был отведен целый этаж. Когда король заканчивал ужинать, паж подал ему письмо, переданное каким-то таинственным незнакомцем. Анонимное послание было написано по-французски, и в нем сообщалось, что на короля готовится покушение[41]. Гофшталмейстер фон Эссен принялся уговаривать Густава III не спускаться в зал к танцующим. Или, по крайней мере, надеть панцирь под карнавальный костюм и выйти в сопровождении стражи, однако Густав III ни на одно из этих предложений не согласился…

В самый разгар бала к королю и его свите приблизился человек в маске и черном домино. Выхватив пистолет, он прицелился в спину Густава III, но тот неожиданно резко обернулся, рука неизвестного дрогнула, и весь заряд попал королю чуть выше бедра. В толпе кто-то закричал о пожаре, люди ринулись к выходам, и в образовавшейся неразберихе стрелявшему удалось скрыться. Однако большой паники не возникло, потому что музыка играла так громко, что не все услышали выстрел, а некоторые просто приняли его за карнавальную хлопушку.

Густаву III помогли добраться до кабинета и уложили на диван: король не терял присутствия духа и громким голосом отдавал приказания. Его осмотрели лейб-медики, и оказалось, что заряд состоял не только из пули, но также из дроби и ржавых обойных гвоздиков. Поначалу рана короля не внушала врачам серьезных опасений, и даже казалось, что он начал выздоравливать. Но через неделю состояние Густава III резко ухудшилось, а еще через неделю он скончался…

Расследование началось сразу же после рокового выстрела в Опере: был составлен список всех участников бала – аскарада, которые не смогли покинуть здание в первые минуты. Прибывшему в Оперу полицмейстеру передали два найденных пистолета (один из них был разряжен, другой – заряжен) и остро отточенный большой кухонный нож, на котором была специально сделана зазубрина. Полицмейстер приказал опросить всех оружейных дел мастеров, и один из них опознал пистолет, который недавно ремонтировал. Мастер назвал и имя заказчика – так в руках следствия оказался отставной гвардейский капитан Якоб Юхан Анкарстрем, который на допросе сознался, что стрелял в короля и настаивал, что покушение – дело его рук.

Однако в полиции сразу поняли, что Анкарстрем – только исполнитель, а нити тянутся к оппозиции королю в аристократических кругах. Следователи действовали четко и слаженно, и вскоре было арестовано несколько членов широко разветвленного заговора. Но после кончины Густава III расследование стало давать сбои, так как реальная власть в Швеции оказалась в руках герцога Карла. А он заявил, что «…клубок столь длинный и запутанный, что неизвестно можно ли найти в нем конец». Полицмейстеру приказали ограничиться репрессиями только против непосредственных исполнителей, и более того, многих заговорщиков, против которых было мало улик, вообще отпустили.

Я.Ю. Анкарстрема сначала выставили к позорному столбу и подвергли бичеванию, а потом приговорили к четвертованию и колесованию. Некоторых молодых офицеров суд тоже приговорил к смертной казни – с лишением дворянского звания, а генерала К.Ф. Пеклена – к пожизненному заключению в крепость, где он вскоре и умер. Однако четверо других главных заговорщиков (Хурн, Риббинг, Лильехурн и Эренсверд) после казни Анкарстрема, отсидев несколько месяцев в тюрьме, вышли на свободу и отправились в вечное изгнание…

За время своего правления Людовик XVI не провел ни одной реформы, которая способствовала бы обновлению и процветанию Франции. Он чувствовал, что в стране следует утвердить более добродетельные и справедливые отношения, но был благодетелем государства только в мечтах, а в реальности ему не хватало личной решимости, государственной мудрости, политической хватки и таланта подчинять людей своей воле… Он легко соглашался на реформы, а потом так же легко смирялся с их отменой; приглашал в министры самых передовых людей своего времени, а затем бесцеремонно отстранял их от дел. О реформах охотно и яростно спорили, королевские декреты то провозглашали, то отменяли нововведения, но ничего не менялось, хотя Франция в то время изнемогала от внутренних противоречий, и дела шли все хуже и хуже[42].

В целом же правление Людовика XVI было довольно безликим, и к 1787 году стало ясно, что действующие институты не способны вывести страну из кризиса. Правда, было созвано собрание нотаблей (представителей от всех сословий) для введения новых налогов и возложения части их на привилегированные классы, но попытка эта не имела успеха. В том же году и с теми же целями Людовик XVI созвал Генеральные штаты, но не смог найти общий язык с депутатами и приобрести их поддержку, да и не пытался. Происходящее в стране оставляло короля безучастным, но его равнодушие к событиям, в ходе которых решалась судьба монархии, отчасти можно объяснить тем, что в начале июня умер его старший сын, которому было 7 лет. Людовик XVI надолго замкнулся в своей скорби, не мог заниматься государственными делами, а между тем третье сословие требовало признания своих политических прав.

Неурожай 1788 года породил недостаток и дороговизну продовольственных товаров; взятие в июле 1789 года Бастилии, «муниципальная революция» в провинциях, жестокие крестьянские волнения… А в первых числах октября многотысячные толпы народа, главным образом женщин, и отряды Национальной гвардии отправились в Версаль. После долгих уговоров и колебаний король согласился принять «бунтовщиков и обещал утвердить декреты Учредительного собрания», отменявшие дворянские привилегии. Казалось, что противостояние миновало, но вскоре обстановка резко изменилась. Распространился слух, что захвачены кареты, на которых королевская семья собиралась бежать в Нормандию. Во всем винили королеву, и разгневанная толпа начала оскорблять и унижать Марию-Антуанетту. Смяв дворцовую охрану и убив нескольких гвардейцев, люди водрузили их головы на пики и ворвались в апартаменты французского монарха.

Воспользовавшись тайным ходом, Мария-Антуанетта покинула собственные покои и расположилась в комнатах короля, но через некоторое время разъяренная толпа повелела венценосной чете отправляться в Париж. В столице королевская семья и придворные разместились во дворце Тюильри, который был уже давно запущен и неудобен, на всех не хватило даже кроватей. Министры и придворные ссорились между собой из-за мебели, но со временем все кое-как разместились, хотя король жил в постоянном страхе за себя и своих близких. Он много времени уделял воспитанию детей, особенно сына, но такое размеренное существование не могло продолжаться долго. В ночь с 20 на 21 июня Людовик XVI, подстрекаемый королевой, решил бежать вместе с семьей из Парижа, чтобы добраться до Меца, где стояла армия генерала Буйе: предполагалось, что король встанет во главе войска и двинется на Париж. Однако почтовый служащий А. Друэ узнал переодетого короля, неосторожно высунувшегося из кареты, и отряды Национальной гвардии, и возвратили беглецов в столицу.

Королевскую семью вновь поместили во дворце Тюильри, который стерегли, как тюрьму. Каждый шаг короля и Марии-Антуанетты контролировался офицерами Национальной гвардии, которые не оставляли их без присмотра ни днем, ни ночью. Даже в комнате дофина постоянно дежурили двое стражников, навестить сына Мария-Антуанетта могла лишь в сопровождении караула.

Неудачное бегство королевской семьи стало сюжетом многих карикатур и привело к дискредитации Людовика XVI, хотя популярность его была еще велика. Во времена грандиозного праздника Федерации 14 июля 1790 года, которым была отмечена годовщина взятия Бастилии, король восседал на троне посреди Марсова поля и под приветственные возгласы многотысячной толпы поклялся чтить конституцию, выработанную Учредительным собранием. В соответствии с ней Людовик XVI получил права наследственного монарха и главы исполнительной власти, а также гарантию личной неприкосновенности. Его власть оставалась доминирующей во внешней политике, война могла быть объявлена только по его решению; король подписывал международные договоры и управлял посольской службой, но больше уже не распоряжался национальным доходом страны.

После принятия конституции слежка за королевской семьей была ослаблена, хотя Людовик XVI и Мария-Антуанетта по-прежнему были убеждены, что их окружают одни шпионы. Вступление Франции в войну против европейских стран еще больше накалило страсти. Короля стали обвинять в связях с врагами французского народа и предательстве национальных интересов. В июле 1792 года в Париже началось народное восстание, в ночь с 9 на 10 августа вооруженные отряды штурмом овладели дворцом Тюильри и взяли под стражу короля и королеву. В сентябре 1792 года Национальный конвент одним из первых своих декретов упразднил королевскую власть, однако Людовик XVI от престола не отрекся. После учреждения Республики один из комиссаров Коммуны сказал Людовику XVI: «Вы уже больше не король. Вот прекрасный случай сделаться хорошим гражданином». Король был объявлен частным лицом и лишался гарантии личной безопасности.

Королевскую семью заключили сначала в Люксембургский дворец, потом в Малой башне Тампля. Стражники обращались с Людовиком XVI грубо и не снимали перед ним шляпы, а часовые не отдавали ему честь. У королевской семьи не было священника для совершения богослужений, и король сам ежедневно читал по требнику тексты церковных служб. Правда, некоторые гвардейцы, несшие охрану, охотно исполняли мелкие поручения узников и даже пускали к ним посетителей. Власти выделяли немалые средства на их гардероб, сильно пострадавший в августовские дни, и вообще стремились создать королевской чете максимум удобств. Содержали королевскую семью хорошо, стол их отличался изысканностью и изобилием и состоял из 20 блюд. По требованию заключенных им выдавали книги, письменные принадлежности и т. д.

В Малой башне Тампля королевская семья пробыла первый месяц заключения, пока не благоустроили помещения Большой башни. Короля с сыном поместили на одном этаже башни, Марию-Антуанетту с дочерью и принцессу Елизавету (сестру Людовика XVI) – на другом. Снаружи и внутри башня охранялась стражей, набранной из парижских секций Коммуны, но общение между узниками было свободным. На новом месте заключения им не приходилось жаловаться на отсутствие комфорта: все комнаты были хорошо меблированы, а в спальне Марии-Антуанетты даже установили ванну. И все же это была тюрьма – со стражей, массивными дверями с глазками для наблюдателей, решетками на окнах-бойницах и всегда прикрытыми ставнями.

Людовик XVI был создан для тихого семейного очага, а не для бурной жизни; он был добрым семьянином, но жизнь уготовила ему совсем другое. К политическим новостям, находясь в Тампле, он был равнодушен: известия о победах и поражениях французской армии и постановлениях Конвента, казалось, мало интересовали его. Но находясь в заключении, Людовик XVI не терял надежды на перемены к лучшему. Королевская семья ожидала, что их вскоре освободят иностранные армии, но война приняла для узников неприятный оборот: в конце сентября прусская армия отступила от местечка Вельми, а потом под Жемаппом потерпели поражение и австрийцы. Роковую роль в судьбе королевской семьи сыграл и манифест герцога Брауншвейгского, который грозил французам всеми бедами, разрушением Парижа и казнями «бунтовщиков», если королевской семье будет нанесен хоть малейший ущерб. Совершенно безнадежным стало положение Людовика XVI в ноябре, когда в Лувре был обнаружен секретный сейф с документами, обличавшими его в связях с врагами Франции.

В декабре в Конвенте начался судебный процесс против Людовика XVI. Король держался с достоинством и готов был отвечать за все свои действия перед Всевышним, но не перед Учредительным собранием, так как законной властью он считал только абсолютную монархию, и не мог представить себя конституционным монархом, как это было в Англии. Людовика XVI защищал видный государственный деятель дореволюционной поры Мальзерб – друг и покровитель многих просветителей, поборник законности и справедливости. Он назвал этот суд процессом между целой нацией и одним человеком, но все его попытки спасти Людовика XVI были напрасны: при поименном голосовании король был признан виновным и приговорен к смертной казни.

Испанский двор сделал последнюю попытку спасти осужденного короля и обратился через своего посла к Конвенту, но тот единодушно постановил действовать по установленному порядку. Защитники короля ходатайствовали о передаче приговора на утверждение народа: Конвент отнесся с вниманием к просьбе защитников, но об апелляции к народу не могло быть и речи…

В три часа ночи 20 декабря процесс против Людовика XVI был завершен. Приговор зачитал королю в Тампле министр юстиции в присутствии некоторых членов Конвента. Король держался с достоинством: ни у кого из присутствующих не было на лице такого спокойствия, как у него. После прочтения приговора он просил дать ему три дня отсрочки, ослабить надзор, разрешить свидание с семьей без свидетелей и призвать священника по его выбору. Решительно отказав в отсрочке, Конвент удовлетворил остальные требования Людовика XVI.

Король простился с женой, сестрой и детьми: при прощании все члены королевской семьи плакали, и голоса их сливались в едином рыдании. После разговора, продолжавшегося около часа, Людовик XVI отпустил свою семью и остался наедине с духовником – аббатом Эджевертом де Фермоном. До двух часов ночи король молился, очищаясь душой и готовясь мужественно встретить смерть; ночь провел спокойно и даже спал от двух до пяти часов утра. Наутро аббат де Фермон отслужил в спальне коленопреклоненного узника мессу. Затем король простился с верным своим камердинером и передал ему серебряную печать с государственным гербом – для сына, венчальное кольцо и хранимые им локоны жены и детей – для Марии-Антуанетты: «Скажите ей, что мне больно расставаться с нею; пусть она простит мне, что я не посылаю за ней, как обещал вчера. Я хочу избавить ее от жестокой минуты разлуки».

За осужденным королем явились в 9 часов утра. Когда Людовика XVI в сопровождении двух охранников и священника везли на казнь, он читал молитвы за упокой души. Эшафот был воздвигнут на площади Революции – у самого подножия пьедестала, на котором некогда возвышалась статуя Людовика XV. Накануне носились слухи, что роялисты готовятся освободить короля, поэтому весь Париж был запружен войсками. Однако за все время следования к эшафоту не было ни одной сколько-нибудь серьезной попытки освободить его.

Вид гильотины не испугал Людовика XVI. На эшафот король взошел мужественно и твердо. Трое палачей окружили его и хотели раздеть, но он с гневом отринул их и разделся сам. Возмущение короля вызвало и намерение палачей связать ему руки… Людовик XVI пытался сказать, что он невиновен и прощает своих врагов, но голос его был заглушен боем барабанов, а через несколько секунд жизнь короля оборвалась под ножом гильотины…

Первое время королева сходила с детьми вниз, чтобы они могли побегать по каштановой аллее, но однажды два тюремщика, стоявшие у входной двери, пустили ей в лицо дым от трубок. В другой раз они вместе с национальными гвардейцами при появлении королевской семьи начали хохотать и аплодировать, и сопровождали Марию-Антуанетту насмешками и дерзостями. Солдаты плясали, распевая революционные песни; рабочие в саду хвалились, что готовы своими инструментами отрубить королеве голову… Несколько дней она не выходила на прогулку, но детям нужны были простор и воздух, и королеве снова приходилось сходить вниз под градом насмешек.

20 июня 1793 года вооруженная дубинами и палками толпа вышла из парижских пригородов и сначала направилась в Национальное собрание, а потом заполнила все сады Тюильри. Вдоль забора, правда, была выстроена Национальная гвардия, но вскоре большинство гвардейцев перешло на сторону манифестантов. Людовик XVI сохранял спокойствие, но Мария-Антуанетта и дети плакали. К трем часам дня жандармы и гвардия уже не могли сдерживать народ, двери дворца распахнулись, и на несколько секунд все его залы заполнились вооруженными людьми. Крики, звон разбивающихся стекол и хлопанье дверей привели в ужас всю королевскую семью. Несколько верных людей увели королеву и детей в покои дофина, а Людовик XVI остался в своих апартаментах.

Когда народ захватил покои Марии-Антуанетты, она с детьми бросилась в покои короля. Вдруг двери в Зал совета распахнулись, и королева с сыном на руках, едва живая от страха, оказалась перед обезумевшей от ярости толпой. Слышались призывы отрубить ей голову… Лишь к 10 часам вечера дворец и сад были полностью освобождены от возмущенного народа, и королевская семья была спасена. Но 9 августа восстание вспыхнуло уже повсеместно, и хотя в Тюильри сохранялось видимое спокойствие, королевской семье пришлось покинуть дворец и разместиться в четырех кельях бывшего монастыря. Потом их отправили в Люксембургский дворец, а оттуда – в Тампль, где супругов по решению Конвента разделили.

Им было позволено только обедать вместе, и то с условием, «чтобы ни одного слова между ними не было произнесено тихо». Марию-Антуанетту перевели на верхний этаж башни, а дофина на ночь отводили спать к королю. В новой своей камере королева была еще больше отделена от семьи, к тому же у нее отняли перья, чернила и бумагу… В «Истории Франции», которую Мария-Антуанетта читала детям, усмотрели желание внушить им ненависть к родине. И хотя теперь она не слышала прямых оскорблений, но зато ей приходилось выносить подозрительность и фамильярность стражников.

В Тампле, в отличие от своего супруга, Мария-Антуанетта не была так покорна судьбе и старалась даже в заключении поддерживать связь с роялистами. Благоприятствовала этому и относительная свобода, которой пользовались узники. Мария-Антуанетта не доверяла ни королю, так как он, по ее мнению, занял капитулянтскую позицию; ни революционным политикам, тайно предлагавшим ей свою помощь; она подозревала их в корыстолюбии и провокационных намерениях. Все свои надежды на спасение короны Мария-Антуанетта возлагала на вооруженную интервенцию «братских» монархий. Уступая ее давлению, Людовик XVI в апреле 1792 года объявил войну Австрии, а сама королева не только призвала в страну иностранные армии, но и выдала противнику французский военный план.

После казни мужа Мария-Антуанетта, казалось, тоже ушла из жизни: она отказывалась от пищи, перестала выходить на прогулки, ее часто стали мучить приступы… От всех перенесенных страданий 37-летняя королева превратилась в дряхлую, больную женщину. Один из стражников был тронут ее горем и постоянно уговаривал Марию-Антуанетту возобновить прогулки. Когда он был на посту, то сам выводил королеву во двор. Туда приводили принцессу Елизавету и детей, но Мария-Антуанетта сидела на стуле ко всему безучастная… В целом же время, проведенное ею в Тампле после казни Людовика XVI, было непрерывным рядом оскорблений и насмешек. По мере приближения заседаний Революционного трибунала они становились все яростнее и грубее. Так, например, один из стражников как-то выдернул стул из-под одного из детей и сказал: «Где это видано, чтобы арестантам давали стулья и столы? Довольно с них соломы!»

Монархи Европы, занятые созданием коалиции против Франции, не думали о будущем королевы, хотя в Париже несколько верных людей продолжали разрабатывать планы спасения Марии-Антуанетты, ее детей и сестры короля Елизаветы. Королева была предупреждена о готовящемся плане через одного из тюремщиков, который делал все, чтобы облегчить судьбу королевской семьи. Вместе с двумя стражниками он собирался вывести Марию-Антуанетту и принцессу Елизавету из Тампля в одежде тюремщиков, а дофина – под видом сына стражника. Но к концу марта Конвент заподозрил королеву в разработке коварных планов, и караул в Тампле был сменен. Преданный тюремщик уже не мог исполнить задуманный план, но все же предложил королеве спасти ее одну. Мария-Антуанетта отказалась…

Ночью 2 августа 1793 года по приказу прокурора Конвента королеву отправили в тюрьму Консьержери. Ей пришлось одеваться в присутствии стражников, которым было приказано ни на секунду не выпускать королеву из виду. Муниципальные чиновники потребовали, чтобы королева показала им свои карманы. В них находилось только то, что у нее еще оставалось: пряди волос мужа и детей, маленькая таблица цифр, по которой она учила сына считать, бумажник с адресом детского доктора и портретами подруг ее детства – принцесс Гессенской и Мекленбургской, портрет госпожи де Ламбаль, молитвы к Святейшему сердцу Иисусову… Королеве разрешили оставить только платок и флакон, на случай, если ей сделается дурно.

В Консьержери обычно содержались государственные преступники, и Марию-Антуанетту, как частное лицо, поместили не в тюрьму, а в комнату, окна которой выходили на женский двор тюрьмы. Это была довольно большая комната – бывший зал Совета, где в прежние годы собирались королевские судьи, чтобы выслушивать жалобы заключенных. На стенах и на старых обоях, клочьями свисавших от сырости, еще виднелись следы королевских лилий. Перегородка разделяла помещение почти на две равных части: в дальней комнате поместили королеву, в передней постоянно находились два жандарма, наблюдавшие за ней день и ночь. Завернувшись в одеяло, Мария-Антуанета целыми днями читала, пока хватало света. Ей было абсолютно все равно, был ли кто-нибудь в ее камере или нет, и нашлись любопытные, которым очень хотелось увидеть столь необычную узницу. В Консьержери королеву тоже не щадили и постоянно подвергали издевательским унижениям. Она не могла взять своего белья из Тампля, так как оно было там опечатано, и просила, чтобы ей прислали четыре рубашки и пару башмаков. Рубашки выдавались Марии-Антуанетте по одной через 10 дней, а два платья, которые у нее оставались, были уже истлевшими от постоянной сырости.

В тюрьме Консьержери только привратник Ришар и его супруга старались окружить королеву вниманием и предупредительностью и как-то смягчить бесчеловечные приказания общественного обвинителя Фукье-Тинвиля. Благодаря этим людям у Марии-Антуанетты была довольно хорошая постель, они приносили ей приличную еду, старались сделать какой-нибудь сюрприз или доставить удовольствие, которые могли бы королеве понравиться. Глядя на них, и некоторые из жандармов стали выказывать сострадание, например, один из них наставлял других: «Главное – старайтесь не говорить с ней о ее детях».

Такое отношение к королеве тюремщиков давало надежду ее друзьям, бывшим на свободе. В частности, графиня Жансон пыталась подкупить одного капуцина, граф Мерси прислал из Брюсселя деньги, но Дантон гордо ответил, что смерть французской королевы не входит в его расчеты и что он согласен покровительствовать ей без всякого вознаграждения. 3 сентября к королеве привели некоего шевалье де Ружвиля – французского гренадера, которому разрешили преподнести ей гвоздику. Среди лепестков Мария-Антуанетта нашла записку, где говорилось о возможности побега. Ответ королевы был перехвачен тюремщиками, но гренадер уже успел скрыться. Был еще один план побега, но для выполнения его нужно было убить двух жандармов, на что королева не соглашалась.

По «делу о гвоздике» Комитет общественного спасения решил провести дознание прямо в камере королевы, которая сначала все отрицала: никто не передавал ей никаких записок, хотя какой-то незнакомец приходил «во время ее нервного припадка». Тогда члены Комитета стали спрашивать Марию-Антуанетту, что ей известно о политическом положении на тот момент, знает ли она о победах французской армии, сохранила ли «отношения с внешним миром». Но она отвечала, что знает лишь то, о чем слышала от стражников, и заявляла, что беспокоит ее только счастье Франции. После этого допрос снова вернулся к «делу о гвоздике», и в один день королеву допрашивали два раза.

После допроса Марию-Антуанету перевели в другую камеру. К этому времени она была уже так слаба и измучена, что некоторые члены Конвента даже стали надеяться, что королева умрет своей смертью. А между тем общественность требовала смертного приговора для «подлой австриячки», и 9 сентября якобинцы потребовали ускорить судебный процесс и исполнить приговор, которого ждала вся Франция.

Общественный обвинитель Фукье-Тинвиль так и не смог собрать досье против Марии-Антуанетты, хотя были просмотрены все ее личные бумаги и письма. Не найдя многих документов, Фукье объявил, что они были уничтожены во время бегства королевской семьи из Парижа, и для обвинения этого оказалось достаточно. Кроме того, были использованы обвинения дофина Людовика XVII, который якобы свидетельствовал против своей матери. Председатель Революционного трибунала во время заседания обвинил Марию-Антуанетту в пагубном влиянии на короля Людовика XVI: «Это вы научили Луи искусству обмана, с помощью которого он лгал своему народу, который привык ему верить». Потом королеве напомнили об октябрьских днях 1789 года, ее ответственности за развязывание войны и вновь обвинили по «делу о гвоздике». В суде Мария-Антуанетта была одна против своих обвинителей, никто не указал ей, как вести себя и как защищаться. С защитниками, которых ей назначили, у королевы было три свидания, во время которых их разговоры подслушивали.

14 октября 1793 года Марию-Антуанетту стали судить за «государственную измену», но свидетели, которых вызывали в течение всего дня, не дали против королевы каких-либо серьезных показаний. Мария-Антуанетта уже стала надеяться, что ее просто депортируют, но ее приговорили к смертной казни. Один из очевидцев судебного процесса потом вспоминал: «Слушая обвинения и приговор, королева не выдала ни единого признака испуга или паники. Она вышла из зала, не сказав последнего слова ни судьям, ни публике». Королеву отвели в камеру для приговоренных, где она попросила принести ей письменные принадлежности и села писать письмо принцессе Елизавете, поручая ей своих детей.

16 октября 1793 года Мария-Антуанетта оделась во все траурное, но ей не разрешили этого, и служанка помогла королеве переодеться. В 10 часов утра палач А. Сансон связал ей за спиной руки, снял с головы чепец и обрезал волосы… В конце двора собралось много народу, и среди них Мария-Антуанетта увидела жену тюремного смотрителя Ришара, окликнула ее по имени и поблагодарила за все те благодеяния, которая та ей оказывала.

Со связанными руками королева с трудом взобралась на телегу, которая должна была везти ее к эшафоту. Холодный и туманный осенний день еще больше угнетал и без того тяжелое состояние Марии-Антуанетты. Телега медленно ехала сквозь плотную толпу, собравшуюся с раннего утра. Рядом с королевой стоял священник Жирар, которому на мгновение показалось, что в ее глазах мелькнул страх. Он попытался было ободрить королеву, увещевая, чтобы она не теряла мужества.

– Мужества! – воскликнула Мария-Антуанетта. – Гораздо больше его надо было бы для жизни, чем для смерти.

Тридцать тысяч жандармов были расставлены по ходу следования королевы, чтобы пресечь любую ее попытку к бегству… Все улицы, крыши и окна домов были заполнены зрителями всякого возраста, пола и звания. Воздух оглашался проклятиями и криками одобрения, но королева была нечувствительна ко всему происходящему. Она горячо молилась, так как в эти ужасные минуты только религия придавала ей мужество и душа ее уже высоко вознеслась над всеми страстями человеческими. Но увидев место казни, Мария-Антуанетта изменилась в лице и покрылась бледностью, однако скоро опять собралась с духом и взошла на эшафот, при этом наступила на ногу палачу и сказала: «Пардон, месье, я нечаянно».

Подготовка к казни длилась четыре минуты, которые казались бесконечными. Королева преклонила колени, чтобы получить благословение от сопровождавшего ее священника, а потом воскликнула: «Молитесь обо мне и не оставляйте детей моих! А ты, Великий Боже, прими смерть мою в жертву умилостивления за грехи моей жизни!» Это были ее последние слова…

В Петербурге руководителя польского восстания заключили в Комендантский дом Петропавловской крепости, причем приказано было содержать его на особом положении. Узнику казалось, что его поместили в глубокий колодец, куда не долетают ни шум жизни, ни солнечный луч. Больная нога приковала его к койке, и целыми днями он вынужден был лежать на спине, видя перед собой только мглисто-серый потолок, цвет которого лишь к закату чуть-чуть теплел. Первые дни заключения Т. Костюшко вел внутренний спор со своим прошлым; как историк, анализировал важнейшие этапы восстания и каждый из них рассматривал с двух сторон – как событие протекало в действительности и как оно могло бы происходить, если бы удалось провести в жизнь те радикальные реформы, которые он считал нужными. Но на кого из своих генералов он мог положиться? Почти все они были заинтересованы в поражении восстания, ведь победа народа лишила бы их шляхетских привилегий…

Ежедневные допросы и душевные муки по поводу поражения вызвали у Т. Костюшко глубокую депрессию. Он страдал от головных болей, бессонницы и обмороков, отказывался от пищи. Сказывались и последствия тяжелых ранений… На допросах Т. Костюшко отрицал, что хотел ввести в Польше порядок правления, который тогда существовал во Франции, но признал, что имел сведения о намерениях революционной Франции субсидировать польское восстание деньгами. Он откровенно заявлял, что, если бы Франция могла содействовать возвращению Польше отнятых у нее областей и установлению в стране формы правления, согласной с желаниями польского народа, он лично не препятствовал бы заключению польско-французского трактата. Не скрывал Т. Костюшко и того, что Польша заключила бы союз и с Турцией, если бы та объявила войну России.

Почти ежедневно генерал-прокурору А.Н. Самойлову доносили о каждом слове и действии, а также физическом и душевном состоянии узника: находился «в превеликой задумчивости» или «грусти», «беспрестанно плакал», сидел «с утра до вечера на одном месте». В декабре генерал-прокурор передал узнику в крепость послание, в котором говорилось: «Река не позволяет мне приехать Вас видеть… сие время употребите в пользу. Вот вам бумага, на которой положите апологию жизни вашей; начните с обстоятельств, принадлежащих до конституции 3 мая (1791 г. – Н.И.) и продолжите до дня Вашего плена».

«Апологию» своей жизни Т. Костюшко изложил в очень лаконичной форме – по-французски, крупным и четким почерком, с минимальным числом упоминаемых фамилий. Впоследствии генерал-прокурор предлагал «главному бунтовщику» дополнительные вопросы, но ответы того были столь же краткими и почти не содержали материала, необходимого следствию для обвинения других вождей восстания.

Вскоре от Т. Костюшко отступились и даже перестали требовать от него соблюдения тюремного режима. Екатерина II, по-видимому, не собиралась строго наказывать бывших подданных польского короля. Императрице поскорее нужно было дипломатически оформить третий раздел Польши, и для укрепления своей позиции в переговорах с Пруссией ей совсем не помешали бы добрые отношения с оказавшимися в плену мятежными поляками. Поэтому охране Т. Костюшко было приказано внимательно следить за его здоровьем, сам генерал-прокурор не раз хлопотал об оказании медицинской помощи вождю повстанцев. Узнику стали давать газеты, разрешили иметь книги; кроме различных сортов мяса, дичи, рыбы, печений и сладостей, посылали анчоусы, пряности, лимоны, водку, различные вина и много чего другого.

В конце марта 1795 года Т. Костюшко «по причине слабого здоровья позволили прогуливаться в саду, когда он пожелает, с тем дабы при нем в то время по два офицера находились». Однако «болезнь господина Костюшко никак не уменьшилась», и в мае узник «вдруг сделался отчаянно болен», лекарства ему не помогали. По высочайшему повелению пленника, как только ему стало немного лучше, перевезли в дом Штегельмана, находившийся на набережной Мойки, где его должен был лечить лейб-медик императрицы Д. Роджерсон[43]. Потом Т. Костюшко очутился в Мраморном дворце графа Г.Г. Орлова, где окна были без решеток, кругом – красивые вещи и заботливая прислуга, и он стал понемногу поправляться. Разрешили ему и поездки по городу, а когда он решил заняться токарным ремеслом – тут же доставили все для этого нужное. Екатерина II даже поговаривала о даровании Т. Костюшко свободы, однако намерения своего не исполнила. А сам узник в обстановке непривычной для себя роскоши дошел до ужасного состояния, его ничего не радовало, и он продолжал смотреть на мир глазами больного человека, погруженного в колодец.

После смерти императрицы судьбу руководителей польского восстания в одночасье решил взошедший на престол Павел I. Он лично посетил Т. Костюшко в Мраморном дворце, выразил сожаление по поводу его участи и объявил, что за перенесенные страдания жалует ему тысячу крепостных. Но руководитель польских повстанцев отказался от такого подарка… Каково с его-то взглядами быть собственником людей!

Много легенд связано с этим свиданием, но достоверно известно, что Т. Костюшко сумел добиться помилования и для 12 000 поляков, томившихся в Сибири. Правда, за это от него потребовали присяги в верноподданничестве, но он попросил время для обдумывания предложения. Т. Костюшко еще не знал, что Австрия, Россия и Пруссия уже произвели третий раздел Польши и его родина перестала существовать как самостоятельное государство. Не знал он и того, что по трактату о третьем разделе полякам предоставлен свободный выбор подданства, так что нужды в его «верноподданнической присяге» не было. Ничего этого Т. Костюшко не знал и потому очень мучился: как это он, руководитель восстания за свободу Польши, откажется от своей страны, своего прошлого и присягнет на верность русскому императору. А с другой стороны – разве имеет он моральное право жертвовать жизнями 12 000 человек, только чтобы сохранить свою честь незапятнанной? Однако от его присяги зависела судьба всех пленных поляков, для себя же он выхлопотал только одно: чтобы вместо крепостных душ ему дали их казенную стоимость. Совсем отказываться от подарков было нельзя, тем более что Павел I разрешил ему отъезд в Америку.

Т. Костюшко явился в Зимний дворец лично благодарить государя. Внизу бывшего узника ждало кресло на колесиках, в котором возили Екатерину II. Через анфиладу комнат его провезли в спальню, где император принял его со всей своей семьей – без всяких церемоний. Императрица подарила Т. Костюшко дорогой токарный станок и камеи с портретами всех членов семьи. Он отблагодарил ее табакеркой собственной работы.

Физическое и нравственное состояние получившего свободу узника тем не менее было столь тяжелым, что он решил коренным образом изменить обстановку и уехать в Америку. Русский император подарил Т. Костюшко великолепную карету, в которой можно было ехать полулежа, соболью шубу, шапку и много других вещей.

Более 20 лет «как в военной, так и в статской… службе должность свою он исправлял беспорочно: взяток не брал, судопроизводство пытался вести по закону и совести, отличался неутомимой тягой к знаниям и целые ночи проводил за чтением русских и иностранных журналов». В среде приказного сословия Ф. Кречетов считался «белой вороной», и нет ничего удивительного в том, что в 1782 году он остался не у дел и без всяких средств к существованию. Правда, он предвидел конец своей канцелярской карьеры и потому заблаговременно (в 1871 году) получил в Академии наук аттестат, дававший ему право преподавать русскую словесность.

Видя вокруг возмутительные картины бесправия и произвола, пылкий энтузиаст и наивный мечтатель с жаром принялся за литературную деятельность, чтобы подготовить основы для будущего облагодетельствования всего человечества. Залог же будущего счастья России он видел в освобождении крестьян от крепостного права, распространении просвещения, насаждении законности и прав человека, ограничении самодержавия выборным законодательным учреждением. Увлекшись учением французских энциклопедистов, Ф. Кречетов проектирует устроить «всенародное, вольное, к благоденствованию всех общество», планировал организовать широкую сеть училищ, чтобы ликвидировать неграмотность среди всех слоев российского населения; широко пропагандировать юридические знания, чтобы бороться против беззаконий и лихоимства, а воспитание в масонском духе, по его мнению, скорее смягчило бы грубые нравы народа. О необходимости скорейшего исполнения своих столь грандиозных планов он подавал прошения самой Екатерине II, Святейшему Синоду, петербургскому митрополиту, разным вельможам и ведомствам. Но его записки вызвали только недоумение и смех в кругах, приближенных к императрице, где их назвали «нелепыми писаниями».

В 1787 году Ф. Кречетов задумал выпустить свои литературные труды. Однако ни влиятельных покровителей, ни денег для осуществления своих замыслов у него не было, и пришлось ему искать единомышленников, готовых разделить с ним расходы и труды по созданию крупного книгоиздательства. В декабре он издал брошюру с объявлением о подписке на издание, «души и сердце пользующее», под названием «О всех и за вся и о всем и ко всем, или Российский патриот и патриотизм». Но план его – «купить или построить собственную… типографию для напечатания всех юридических и собственных своих деяний» – обернулся неудачей. Объявленная подписка принесла всего 75 рублей, на которые удалось издать только один номер журнала «Не все и не ничего». Остальные листы были запрещены цензурой и распространялись среди членов общества в рукописном виде.

Название журнала сыграло роковую роль в судьбе отставного поручика, так как слова эти произносятся во время совершения литургии. Узнав об этом, петербургский обер-полицмейстер Н. Рылеев решил выяснить, нет ли в названии какого-нибудь кощунственного злоупотребления. Управа благочиния произвела расследование и выяснила, что издатель выпустил брошюру, не получив на то разрешения, да и купец Овчинников – владелец типографии – напечатал ее самовольно. Поэтому вскоре последовало распоряжение: книгу конфисковать, а Ф. Кречетова и владельца типографии привлечь к ответственности. Автор брошюры лежал в это время в горячке в доме своего знакомого Д. Татищева, но явившаяся полиция все-таки отобрала у Ф. Кречетова 100 экземпляров брошюры и взяла с него два письменных заявления, которые вместе с показаниями купца Овчинникова отправила в Управу благочиния.

В своих объяснениях правдолюбец писал, что нельзя брошюру принимать за книгу, так как это не сочинение, а только объявление об открытии подписки на ряд произведений под названным заглавием. Сам он не видит в названии ничего предосудительного или оскорбительного для религии, так его патриотические издания будут служить для распространения в народе нравственных начал. Однако даже чисто культурная деятельность Ф. Кречетова была признана вредной и опасной для государства, и Управа благочиния передала это «весьма важное» дело в Нижний надворный суд, но оно было отложено до полного выздоровления дерзкого автора. А пока экземпляр брошюры и оригинал одного из сочинений Ф. Кречетова отправили петербургскому митрополиту Гавриилу, который нашел в них много злоупотреблений.

Правительство дало понять неисправимому правдоискателю, что пора бы ему остепениться, однако он не внял этим предостережениям и даже пытался обжаловать решение Управы благочиния в Святейшем Синоде, прося разрешения самому быть цензором собственных изданий. Но митрополит Гавриил признал «излишними домогательства» Ф. Кречетова, в просьбе велел отказать и вообще, чтобы он «в не заслуживающих одобрения сочинениях не упражнялся и оных печатать самовольно не отваживался».

После запрета передавать свои мысли обществу из жизни Ф. Кречетова ушло все, о чем он мечтал и на что надеялся. Выздоровев, он поселился в доме Д. Татищева, но стал вспыльчив и раздражителен, в спорах порой доходил до бешенства, чем часто пользовались жившие в доме люди. К тому же он люто возненавидел митрополита и, забыв о всякой осторожности, бранил его на всех петербургских перекрестках. И три человека из живших в доме Д. Татищева написали донос, что в своих речах Ф. Кречетов порицает начальство, «пристойными красками изображает» уложение французское и намеревается различными вольностями довести человечество до высшей степени благополучия, а также просветить Россию и тем самым избавить народ от царского ига, в котором он по слепоте своей пребывает… Указывалось также, что Ф. Кречетов, «негодуя на необузданность власти, восстав на злоупотребления, возвращает права народу»; сообщалось и о его замыслах убить петербургского митрополита, и о поношении властей, и о его желании с помощью войск освободить крестьян и т. д. Донос обратил на себя внимание петербургского генерал-губернатора, и тот направил его в Тайную канцелярию для особого расследования. Ф. Кречетова арестовали, все рукописи его тщательно просмотрели, но начавшееся по его делу следствие было направлено на выяснение не его преступлений, – их, собственно говоря, и не было, а на выяснение мыслей, слов и желаний правдоискателя.

Следствие велось очень быстро, так как были добыты неопровержимые доказательства его «злонамеренности», в частности, то, что он неприлично выражался об императрице и особенно о митрополите Гаврииле. Да и свидетели порассказали много всего, кроме купца Еркова, который и под пыткой ни в чем не признался. Сам Ф. Кречетов на обвинения отвечал, что доносчик, видимо, принадлежит к людям, которые исказили его мысли и стремления: «сказанной им речи пересказать не могли, прибавляют всю истинную речь своим умом и в совсем другой вид переделывают». Он предрекал митрополиту Гавриилу участь московского митрополита Амвросия, растерзанного толпой в дни «чумного бунта», пугал власти солдатским восстанием, даже грозился заточить в монастырь саму императрицу – «как убивицу, впадшую в роскошь и распутную жизнь».

Два месяца Ф. Кречетова допрашивали в Тайной канцелярии «с пристрастием». Вызванные свидетели подтвердили донос в надежде заслужить себе прощение, сам же узник отрицал только выдвинутое против него обвинение поднять солдат и крепостных крестьян на восстание. Однако своего отрицательного отношения к самодержавию и лично к русской императрице не скрывал…

Оскорбления ничтожного поручика не беспокоили Екатерину II и ее окружение. Их интересовало другое: не стоят ли за Ф. Кречетовым более влиятельные силы. Но даже самое тщательное расследование всех связей отставного поручика не дало никаких результатов. Но напуганное французской революцией правительство все же решило заключить злонравного поручика в Петропавловскую крепость – чтобы он «впредь не мог своими злыми плевелами заразить малосмысленных людей». Коменданту предписывалось держать узника «под крепчайшею стражею, не допуская к нему никого, так и писать ему не давая».

Через месяц Ф. Кречетова снова вызвали в Тайную экспедицию и допросили вторично. Поводом для этого послужила вновь найденная бумага, в которой он писал о своем намерении «объяснить великость дел Петра III». – «Какие ты знаешь великие дела Петра III? – спросили Ф. Кречетова, и он отвечал, что, кроме указа о вольности дворянства, великим делом этого императора считает указ, данный Синоду, чтобы подсудимых не отдавать под суд тому, на кого они бьют челом».

Тайная экспедиция нашла много «вредных мыслей» в записке узника и постановила, что по новым данным вина его увеличилась. И в 1794 году Ф. Кречетова перевели в Шлиссельбург, где он просидел 6 лет. Изможденный и оборванный, с распухшими от водянки ногами, узник произвел жуткое впечатление на видавшего виды тюремного инспектора, который однажды проводил в крепости проверку. Однако и в заключении Ф. Кречетов не метался в бессильной злобе по камере, а читал и перечитывал те немногие книги, которые было дозволено держать в тюрьме. На свободу он вышел только после восшествия на престол императора Александра I. Вышел босой и почти голый, к тому же оказался без крыши над головой и без куска хлеба. Но не собственные бедствия и болезни беспокоили нищего старика, а судьба его просветительских замыслов. И в приемные министров снова посыпались письма с проектами об устройстве юридических училищ и «школ грамотности». Беспокойного прожектера выслали в Пермь, определив ему скудную пенсию по инвалидности. Однако и в ссылке, до последних дней жизни, Ф. Кречетов не оставлял надежд на то, что его трудолюбие и энергия найдут в конце концов достойное применение.

Родился М.И. Платов в 1751 году в станице Прибылянской (Старочеркасской), в семье войскового старшины. Семья была небогатая, и потому родители не могли дать сыну хорошего образования. Но с самого раннего детства они старались воспитать его в православной вере, учили повиноваться властям без принуждения, а государю быть покорным и преданным. Рассказывая мальчику о подвигах соотечественников, родители насаждали в нем семена добродетели. Уже в самом юном возрасте будущий атаман являл ум необыкновенный, так что даже его ребяческие забавы оказывались полезными. Он упражнялся в верховой езде со всеми ее хитростями и изворотами, был ловок в звериной охоте и рыбной ловле, стрельбе и других упражнениях. Недостаток образования пополнял чтением и беседами с умными и опытными людьми.

В 13 лет мальчик вступил в действительную службу урядником, и отец, благословляя сына, дал ему строгий наказ – всегда и во всем быть примером, хранить обычаи предков, со всеми поступать как добрый христианин, быть внимательным к равным, снисходительным к низшим и более строгим к самому себе, чем к подчиненным. Отправляясь с таким напутствием в ратную службу, М.И. Платов недолго оставался в неизвестности. Он быстро освоил все казачьи приемы джигитовки, великолепно держался в седле, искусно управлялся с дротиком, прекрасно владел саблей, метко стрелял из лука, ружья и пистолета, виртуозно пользовался арканом. Отвага, предприимчивость и решительный характер юноши уже после первых боевых опытов обратили на себя внимание начальства. Очень скоро он был произведен в хорунжие – первый офицерский чин, потом стал ординарцем командующего армией, в 19 лет был произведен в есаулы, командовал сотней, а в 20 лет – полком. Но молодой командир не обольстился знаками отличия, не сделался самонадеянным, прекрасно понимая, что к воинской славе приводят одни только воинские доблести. Без всякого покровительства, одной только верной службой царю и Отечеству, М.И. Платов дослужился до штаб-офицерского чина.

При взятии Измаила он командовал одной из штурмовых колонн. Турки встретили ее сильным огнем, но неустрашимость русских это нисколько не поколебало. Под тучей сыплющихся ядер они добежали до рва, наполненного водой. М.И. Платов закричал своим казакам: «Смерть или победа! Умрем под стенами или накажем гордость басурманов! С нами Бог! Да здравствует Екатерина!» – и вскоре русское «ура» раздалось на самом верху вражеского вала. Этот победоносный клич звучал всюду, где появлялись казаки отряда М.И. Платова, и сам А.В. Суворов свидетельствовал о беспредельном усердии и мужестве донского атамана при штурме Измаила. Екатерина II наградила М.И. Платова орденом Святого Георгия третьей степени.

Во время Русско-турецкой войны донские казаки действовали так успешно, что изумили всех, и императрица пожелала увидеть прославленного героя, дабы лично удостоиться в его уме и способностях. Она приняла М.И. Платова так милостиво и благосклонно, что он до старости вспоминал об этом с умилением.

Благоволение и милость к себе донской атаман видел и со стороны императора Павла I, который тоже умел отличать достоинства, за которые награждал по-царски. Но у М.И. Платова, как у всякого, кто быстро обогнал своих соратников, было много врагов и завистников. И тайные недоброжелатели убедили императора, что донской атаман – ненадежный для государства человек, он хочет с Доном и частью Кавказа отделиться от России, а потому против него надо принять решительные меры. Употребляли они и другие средства, чтобы очернить М.И. Платова перед императором, например, обвинили в том, что после персидского похода он будто бы не выплатил казакам 2-го Чугуевского полка деньги, причитающиеся им за службу. Клеветники даже распускали слухи, что атаман, популярный у калмыков и татар, что-то замышляет, может быть, даже хочет перейти к турецкому султану. Даже усердие М.И. Платова перед престолом изобразили как маску, прикрывающую его злобные замыслы. И донского атамана посадили на гауптвахту, а потом предали суду.

Петербургский суд оправдал его, но военный суд, хоть и пришел к заключению о невиновности М.И. Платова, все же постановил «чину его без абшиду лишить». Павел I на этом приговоре 9 декабря 1797 году приписал: «за все значащееся по сему делу, как и за консилиум, держанный в Персии, исключить из службы… и отправить к Орлову на Дон, дабы держать его под присмотром в Черкасске неотлучно». Через три дня М.И. Платов выехал на Дон, однако в Москве его догнал фельдъегерь с письмом от князя Куракина, в котором сообщалось высочайшее повеление – ехать атаману «в Кострому и жить там безвыездно».

И потянулись для вольного атамана томительные дни ссылки. Унылый бродил он по городу, посещал дом губернатора, часто встречался с А.П. Ермоловым – будущим героем Отечественной войны 1812 года, тоже сосланным в Кострому. В мае 1798 года губернатор, видя угнетенное состояние М.И. Платова, ходатайствовал за него перед князем Куракиным; в июне сам атаман обратился к генерал-прокурору с просьбой – вернуть его на службу или отправить на Дон к семье. На письмо М.И. Платова генерал-прокурор наложил резолюцию: «Оставить без внимания, как дело, в которое я вмешиваться не смею».

В октябре 1800 года атамана перевели в Алексеевский равелин, но только в январе следующего года он узнал о причине своей новой опалы. Еще осенью 1800 года войсковой атаман В.П. Орлов, видевший в М.И. Платове своего главного соперника, обвинил его в том, что он якобы принимал чужих крестьян, а чтобы запутать возможное следствие по этому делу, подменил «ревизские сказки»…

В равелине донской атаман томился до весны 1801 года. Находясь в заключении, он не имел никаких известий о своей семье, но, уповая на Бога, молитвой и чтением Священного Писания отгонял мрачные мысли свои. Вспоминая тяжелые дни заточения, он говорил впоследствии: «Летом в этом каменном мешке была холодная, пронизывающая сырость, от которой узник хворал жестокою горячкою, а зимой от печей несло таким чадом, от которого глаза ело, как от хрена. Стены были мокры и скользки, а по полу бегали крысы. Сначала мне это казалось гадким, а напоследок я к этому гаду и он ко мне друг к другу привыкли».

Вступив на престол, Павел I заключил союз с Наполеоном, который, желая сокрушить Англию – наиболее опасного тогда для Франции врага, задумал поход в Индию, бывшую самым драгоценным владением англичан. Он так обворожил этим планом русского императора, что уговорил его послать в Индию казаков, чтобы те возмутили против англичан индусов. Вслед за казаками Наполеон думал двинуть и свою армию. Вот тут-то Павел I и вспомнил о М.И. Платове как о единственном человеке, которому по плечу исполнить это предприятие.

Когда комендант сообщил донскому атаману, что его требуют к императору, тот не поверил и решил, что его хотят казнить. Но явившийся чиновник возвратил М.И. Платову саблю, подаренную Екатериной II, и объявил, что император убедился в возведенной на него клевете и возвращает ему свою милость. Можно представить, что чувствовал в эту минуту узник, томившийся долгие месяцы в крепости. Переход от бедственного положения к свободе мог потрясти душу любого человека, и атаман, упав на колени, и стал молиться.

Перед выходом из крепости донского атамана сводили в баню, побрили, постригли, но тут возникло затруднение из-за мундира М.И. Платова, который уже не соответствовал новой форме. Предстать в нем перед императором – непристойно, дожидаться нового – нет времени, и тогда решили послать к портным, не найдется ли у них готового мундира для генерала Донского войска. И по счастливому случаю у одного портного такой мундир нашелся, но удивительней всего то, что сшит он был для того из недругов М.И. Платова, кто больше всех искал его погибели.

Несмотря на слабость и изнуренность сил своих, атаман явился во дворец с той же бодростью духа, какая была свойственна ему во всех чрезвычайных случаях. Павел I встретил его милостиво и обласкал; чтобы М.И. Платов смог забыть все происшедшее, император пожаловал ему командорский крест Ордена Святого Иоанна Иерусалимского и подарил драгоценную табакерку. А потом повелел ему отправиться на Дон и готовиться к походу в Индию… М.И. Платов своим ясным умом видел, что план императора фантастичен и легкомыслен, выполнение его потребует многих жертв и не принесет России никаких выгод. Чтобы снова не попасть в крепость, атаман вынужден был согласиться вести свое Донское войско в неведомые края, через пустыни, «хоть к черту на рога, хоть к самому лукавому в пекло идти, а не в этот проклятый каземат»[44].

Первую ночь после высадки Наполеон провел в портовой гостинице, а на следующий день в сопровождении нескольких лиц отправился искать себе место для жительства. Они поднялись на холм в поместье Лонгвуд, но дом оказался в плохом состоянии. Возвращаясь в Джеймстаун, Наполеон увидел вблизи города маленькое поселение Бриас. Одно из его зданий, называвшееся «Павильон» и принадлежавшее торговцу В. Балькомбу, понравилось ему, и он решил здесь поселиться. Но занял Наполеон только две комнаты, которые к тому же были такими маленькими и тесными, что после обеда ему приходилось уходить, чтобы могла поесть прислуга.

Адмирал Кокбурн не особенно стеснял французов, и они могли свободно ходить по городу, правда, в сопровождении солдата или офицера. Адмирал устраивал и балы, на которых бывали все пленники, кроме императора. Жизнь протекала довольно мирно, но печально. Когда прибыла первая почта из Европы, все изгнанники получили от своих родных и знакомых известия – все, кроме Наполеона. Его мать, братья и сестры, вынужденные скрываться, не могли писать; жена Мария-Луиза даже и не думала сообщать ему о сыне, и все новости узник узнавал из прибывших с почтой газет.

В Лонгвуд, располагавшийся в самой отдаленной части острова, узник перебрался 9 декабря 1815 года. Это было горное плато с несколькими чахлыми деревцами, удаленное от всякого жилья, но зато открытое всем ветрам. Старый сельский домик, приготовленный на скорую руку, размещался на вершине огромных скал, из которых, собственно, и состоял этот мрачный и однообразный остров. Зелени никакой, только кое-где скалы прерываются несколькими смолистыми деревьями, ствол и ветви которых совсем наклонились от сильного ветра. Не только в разное время года, но даже несколько раз в день здесь можно было ощущать вредное для здоровья влияние низких долин, порывы беспрерывных ветров, сырые туманы или нестерпимо палящее солнце.

Наполеон очень не любил сырости и холода, а в Лонгвуде все гнило: с крыши капало от одного-единственного облака, если оно проходило над домом. Когда узник входил в дом, ему казалось, что он спускается в сырой погреб, и часто к вечеру, даже если не было дождя, вся одежда становилась влажной. Стены покрывал слой плесени, хотя в комнатах Наполеона постоянно горел огонь; сырость разрушала все, обои от нее превращались в лохмотья. В одной из комнат Наполеон велел поставить свою походную кровать, в другой – разместить книги и повесить портреты сына и некоторых членов своей семьи. Позади этих комнат располагались столовая, приемный зал и другие помещения. Вот в таких условиях приходилось жить недавнему повелителю Европы, к услугам которого были лучшие дворцы.

Первое время, когда обязанности губернатора острова исполнял адмирал Кокбурн, Наполеону в Лонгвуде жилось более-менее сносно. Он обычно вставал в 8 или 9 часов утра, прогуливался, потом шел в библиотеку и диктовал секретарю свои «Мемории». В 1 час пополудни шел в спальню и читал своих любимых авторов – Полибия, Плутарха и Монтескье, иногда чтение затягивалось до самого обеда. Потом узник, если был в хорошем расположении духа, прогуливался с теми, с кем обедал. После кофе выходил в сад, где для него была поставлена палатка, в которой он укрывался от солнечных лучей.

В первые годы заточения Наполеон много гулял – то пешком, то верхом, то в экипаже; с удовольствием встречался с местными жителями, беседовал с ними, особенно любил детей. Все изменилось с прибытием на остров нового губернатора – генерал-лейтенанта Гудсона Лоу, человека мелочного и подозрительного. Он не в силах был избавиться от гнетущей мысли и постоянного страха, как бы его именитый пленник не сбежал. Ведь убежал же он с Эльбы! И потому Г. Лоу делал все, чтобы пресечь даже попытку к бегству, порой доходя в своем усердии до смешного. Так, например, он приказал окопать дом в Лонгвуде рвами, увеличил и без того большую (4000 человек) охрану. В 9 часов вечера часовые приближались к дому и так его окружали, что не то что человек – зверь не мог проникнуть незамеченным. Если раньше в Лонгвуд мог зайти любой путешественник, чтобы увидеть Наполеона и даже поговорить с ним, то теперь на это надо было получить разрешение губернатора. В знак протеста Наполеон отказался от прогулок и даже по несколько дней не выходил из дома. Тогда Г. Лоу потребовал, чтобы он дважды в день показывался караульному офицеру. Пленник отказался, а когда офицер попытался заглянуть в дом без разрешения, император схватился за пистолеты…

Г. Лоу придумывал множество мелких и оскорбительных придирок, которые постоянно отравляли пленнику и без того невеселую жизнь. Однажды губернатор даже задержал присланные Наполеону книги только потому, что на них была надпись: «Императору Наполеону». Когда французы потребовали объяснений, он ответил: «Я такого не знаю! Я знаю генерала Бонапарта». Он запретил купцам оказывать кредит не только императору, но и вообще всем французам. Жители острова не смели сообщать им никакие новости, потом им вообще запретили разговаривать с пленниками. Офицерам не разрешалось выходить за определенные границы, которые с каждым годом все сужались; скоро им было запрещено входить в дома местных жителей, с некоторыми из которых у французов сложились хорошие отношения. Но Г. Лоу поставил эти визиты в такие условия, что они просто стали невозможными. Так, например, он потребовал, чтобы после каждого визита к мадам Бертран офицеры докладывали ему, о чем там говорилось. И те, чтобы не стать доносчиками, перестали там бывать…

Неуклюжие притеснения переполнили чашу терпения Наполеона, и он проникся таким отвращением к губернатору, что приказал не пускать его больше в Лонгвуд. В отместку Г. Лоу урезал деньги, отпускаемые английским правительством на питание узников. А жизнь на острове была дорога, легко было достать только рыбу и солонину, а свежее мясо стоило недешево. Наконец эти ограничения так надоели пленнику, что он заявил: «Мои потребности и привычки настолько скромны, что я готов питаться вместе с солдатами из лагеря в Дитвуде; я уверен, что эти молодцы не откажут поделиться хлебом со старейшим солдатом Европы».

Чтобы сносно питаться, Наполеон отправил в Джеймстаун слугу с корзиной столового серебра, чтобы тот продал их местному лавочнику. Торги обычно затевались при большом скоплении любопытных. Скоро об этом узнали в Лондоне, и английское правительство назначило на содержание императора и его свиты 12 000 фунтов стерлингов в год.

С самого своего приезда на остров Г. Лоу хотел сделать из Барри О,Мера – личного врача императора – осведомителя и доносчика, но тот решительно отказался. Тогда губернатор стал добиваться отставки доктора, а когда это не удалось, запретил тому выходить из Лонгвуда, чем поставил его, офицера английской службы, в положение пленника. Летом 1818 года Г. Лоу все-таки выпроводил с острова врача, который по возвращении в Лондон рассказал журналистам много интересного[45].

Страхи губернатора отчасти выдумывались им самим, но впоследствии обнаружилось много планов освобождения Наполеона с острова Святой Елены. Еще в марте 1816 года Барри О,Мера принес императору нефритовые шахматы, которые ему прислали в подарок из Китая. Правда, Г. Лоу и их попытался задержать, поскольку каждая шахматная фигура была украшена буквой «Н» и шахматной короной. В этот день после обеда узник предложил врачу сыграть партию, быстро обыграл его и, довольный, удалился в спальню. Впоследствии Наполеон играл в шахматы довольно часто, а если не было партнеров, разыгрывал партии с самим собой.

Через 170 лет нефритовые шахматы были проданы на аукционе Кристи, и новый владелец обнаружил в одной из фигур тайник с вложенным в него листком бумаги, на котором был подробно изложен план побега Наполеона с острова.

Однако побег не состоялся по нескольким причинам. Во-первых, англичане охраняли своего пленника очень тщательно: все книги, подарки, письма и другие вещи, посылаемые Наполеону, проверялись самим губернатором. Для охраны пленника были выделены два сторожевых корабля, постоянно курсировавшие вблизи Лонгвуда, восемь рот охраны и артиллерийский дивизион, для которого построили две береговые батареи. К тому же местным жителям объявили, что в случае содействия побегу пленника виновных ожидает смертная казнь…

На острове Наполеон продолжал диктовать генералам Г. Гурго, А.Г. Бертрану и Ш.Т. де Монтолону свои «Мемории», в которых с удивительной точностью восстановил подробности многих сражений, назвал не только имена генералов, но и солдат своей гвардии, приводил многочисленные факты из жизни. Надиктовал он и теоретические работы по военному искусству, очерки о походах Юлия Цезаря, Тюррена, Фридриха Великого и даже заметки о творчестве Вергилия, Ж. Расина и Вольтера. Но нигде ни единым словом не упомянул об общении с выдающимся американским изобретателем Р. Фултоном, который еще в конце XVIII века предлагал Директории использовать в борьбе против английского флота изобретенные им «ныряющие корабли», которые могли передвигаться под водой на глубине. К письму были приложены схемы и чертежи действующей модели подводного корабля. Специальная комиссия Французской академии наук тщательно изучила предложение Р. Фултона, и с ним заключили контракт; он энергично взялся за работу в Руане – в мастерских братьев Перье. В мае 1800 года подводный аппарат, в корпус которого были встроены три иллюминатора, был спущен на воду. «Наутилус» отбуксировали в Париж и пришвартовали недалеко от Дома инвалидов – у гранитных ступеней, спускающихся к Сене. На набережной собралось много народу, и люди с удивлением смотрели, как изобретатель и матросы спустились в «Наутилус», задраили люки, и аппарат исчез под водой.

Испытания «секретного ныряющего корабля французов» прошли настолько успешно, что в Лондоне сильно забеспокоились. Р. Фултон просил у императора предоставить ему кредит в 57 000 франков для строительства «Наутилуса» и 20 боевых мин с гальваническим взрывным устройством. Но Наполеон отнесся к этим изобретениям скептически: исследователи предполагают, потому, может быть, что не придавал значения войне на море, уверенный, что все проблемы можно решить на суше с помощью артиллерии.

Но на острове Наполеон вспомнил о Р. Фултоне, и в его голове родился дерзкий план – бежать из ненавистного плена с помощью подводной лодки. Готовый «Наутилус» предполагалось доставить на палубе быстроходного английского клипера в район острова и спустить подводную лодку на воду; к самому же острову «Наутилус» должен был приблизиться совершенно незаметно – то есть под водой. Правда, заключительную часть пути предстояло пройти под парусом, держа курс к заранее намеченной бухточке – вблизи маршрута обычных прогулок Наполеона. Обычно он гулял в сопровождении английского офицера, державшегося, впрочем, в некотором отдалении. Опытным заговорщикам не составило бы труда без шума обезвредить его, а дальше оставалось только достичь «Наутилуса» и немедленно погрузиться… Но этот дерзкий план не осуществился – 5 мая 1821 года бывший император Франции скончался.

Власти начали преследовать недовольных, и один из друзей Беранже был выслан из Франции. Дело было зимой, поэт провожал изгнанника и на прощание спел ему песню «Птицы». О том, что зима делает пустынными крыши и поля, изгоняет птиц, которые будут петь в чужих землях.

За это стихотворение Беранже едва не поплатился, но на первый раз все обошлось. Правительство ждало другого случая, и он не заставил себя ждать. В 1821 году Беранже выпустил два томика стихов, с которых началась его особенная слава. Кем быть лучше – сапожником или королем? Для многих даже вопроса нет: конечно, королем быть лучше. Для поэта тоже не было вопроса: лучше быть сапожником, так как он делает полезные вещи, а короли (и, в частности, Бурбоны) – не всегда.

И каждый куплет песни заканчивался словами: «Принц, лучше шей ты сапоги!»[46]. Еще насмешливей поэт говорил о королевской власти в стихотворении «Господь Бог».

Над Бурбонами смеялась вся Франция, и взбешенное правительство решило наказать поэта. Беранже был предан суду, но поэт встретил вызов с открытым забралом:

Судьи должны были рассмотреть представленные сочинения и решить, заключается ли в них вина Беранже и какое за это следует наказание. Зал суда не мог вместить публику, собравшуюся для слушания этого дела: сюда пытались проникнуть и друзья поэта, и люди, любившие песни Беранже, и просто любопытные. Один сочинитель впоследствии описывал, что «с восьми утра все хода, – даже потайные, – были заняты огромной толпой, которая с нетерпением ломилась в двери. Она не слушала никаких запрещений, разбивала замки, и в конце концов так закупорила все двери, все входы и выходы, что проникнуть в зал суда стало совершенно невозможно. Сам подсудимый Беранже должен был три четверти часа пробиваться через толпу, просить и рассказывать, кто он, чтобы его пропустили. Судьи и присяжные заседатели, собравшиеся позже Беранже, совершенно не могли пройти в залу. Они вынуждены были сделать большой обход и при помощи приставных лестниц войти в залу через окна».

Говорил обвинитель, говорил защитник, говорили судьи, только сам Беранже молчал: за него говорила книга, которая лежала на судейском столе в ожидании приговора. Секретарь суда зачитал обвинительный акт, который почти полностью состоял из стихов. «Запретные песни» больше часа звучали в зале суда, прерываемые хохотом и аплодисментами, а поэт молча сидел на скамье подсудимых и смотрел на людей, которые открыто выражали ему свое сочувствие. Беранже приговорили к трем месяцам тюрьмы и штрафу в 500 франков. Если до того времени и был кто-нибудь во Франции, кто не знал поэта, то после суда таких не осталось. Старые и молодые, богатые и бедные – все знали наизусть его песни и особенно те из них, за которые его судили.

Тюрьма Сен-Пелажи в XIX веке выполняла ту же роль, что и Бастилия в XVIII столетии. Здесь томились политические узники; сюда же попал и Беранже, заняв ту самую камеру, которую за несколько месяцев до него покинул известный публицист и сатирик Курье. В тюрьме к Беранже приходили на свидание люди знакомые и незнакомые, и сам поэт вспоминал потом: «В Сен-Пелажи у меня была теплая, сухая меблированная комната, тогда как на свободе я жил в каморке, без всякой мебели, страдая от мороза и оттепелей, без печки и камина… Разумеется, в Сен-Пелажи мне было гораздо лучше, и я не раз повторял: “Тюрьма избалует меня”.

Первое время его пребывания в Сен-Пелажи тюремное начальство было не особенно строго к поэту, поэтому ему разрешали разгуливать по коридорам и принимать гостей в камере. Одна за другой в тюрьму на имя Беранже приходили посылки, например, жители Сомюра прислали 25 бутылок отличного вина «Шамбертен»; со всех концов Франции доставляли поэту фрукты, свежую дичь, овощи, а жители Бри прислали замечательные сыры. Так что Беранже было чем потчевать не только своих друзей-посетителей, но и товарищей по заключению. С разрешения тюремного начальства он даже держал открытый стол для политических заключенных. Но после попытки к бегству двух заключенных всяческие вольности и поблажки были запрещены.

Еще не закончился тюремный срок, а над поэтом нависла угроза новой расправы. Чтобы сделать песни Беранже более известными, друзья поэта решили написать обо всех подробностях судебного процесса над ним. Правительство увидело в этом новую причину притянуть поэта к суду и опять обвинило его за те же самые стихи. Только он успел выйти из Сен-Пелажи, как ему снова пришлось сесть на скамью подсудимых. Однако на этот раз присяжные заседатели не нашли за Беранже никакой вины, и поэт был оправдан.

В 1828 году Беранже издает очередной сборник песен, в который включил наиболее резкие свои стихи, высмеивающие короля, его придворных, священников и других «врагов народа», старавшихся доказать, что сам Бог хочет, чтобы бедные беспрекословно подчинялись и терпели нужду. Весть о преследовании по суду застала поэта в Гавре, но он немедленно возвратился в столицу. Накануне суда влиятельные «благодетели» посоветовали Беранже раскаяться, и тогда он будет приговорен к минимальному наказанию. Они ведь хлопочут о его здоровье, от него же требуется только одно – не являться в суд, и тогда он заочно вынесет самый мягкий приговор. Но Беранже на это ответил: «Если ведешь войну с правительством, смешно жаловаться на удары, которые оно тебе наносит, и неловко предоставлять ему случай проявлять свое великодушие, смягчая удары».

Опять судебный зал, полный народу, и в полдень 10 декабря 1828 года «суд исправительной полиции» приступает к рассмотрению дела Беранже. На этот раз поэту предъявили много обвинений: и оскорбление короля, и богохульство, и проповедь безнравственности, и возбуждение ненависти и презрения к властям… Во всей книге не нашлось ни одной песни, которая бы, по утверждению суда, чего-нибудь не оскорбляла и не возбуждала. И потому королевский прокурор Шамионе заявил: «Тюрьма ничему не научила Беранже, видимо, срок наказания был уж слишком мал». На этот раз поэта присудили к 9 месяцам заключения в тюрьме Ла-Форс, уплате штрафа в 10 000 франков и возмещению всех судебных издержек в 1500 франков. У Беранже никогда не было таких денег, и ему грозила бы долговая тюрьма, но друзья значительную часть штрафа покрыли по подписке. На их призыв помочь национальному поэту откликнулись сотни французов, чего власти совсем не ожидали.

Больному Беранже в его почти 50-летнем возрасте нелегко было чуть ли не целый год провести в тюрьме. Но ему помогало участие друзей и незнакомых людей, которые приходили к нему ежедневно. И приходило посетителей так много, что поэт даже шутливо просил начальника тюрьмы дать ему, наконец, покой и ограничить время посещений до нескольких часов в день. Молодые поэты посвящали свои стихи Беранже, «томящемуся в оковах», и слагали гимны в его честь. К поэту пришли и вожди нового литературного течения – романтизма: В. Гюго, Сент-Бев, А. Дюма. Посещать узника можно было до четыре часов дня, позже дверь в его камеру запирали, и поэт проводил вечера в полном одиночестве. Но он не скучал: с ним его любимые авторы Ф. Рабле и М. Монтень, произведения которых он всегда был готов перечитывать. С ним перо, чернильница и бумага, – и он работал над новыми песнями.

Однако о заключенном поэте не забывали и враги. Однажды они устроили в камере Беранже обыск: перетряхнули белье, шарили под кроватью, пересмотрели все рукописи, книги и даже рылись в его карманах. Обыск этот был связан с тем, что Беранже приписали песни, на самом деле ему не принадлежавшие. После обыска начался допрос, но полицейским не удавалось ни выудить от поэта нового признания, ни добыть в его камере каких-либо «улик», чтобы состряпать еще одно дело…

В день выхода Беранже из тюрьмы полиция опасалась народных демонстраций, и потому поэта решили выпустить «потихоньку» – на день раньше положенного срока. Впоследствии он вспоминал: «Очутившись на свободе после девятимесячного заключения, я прогулялся по бульварам с такою же беззаботностью, словно только что вышел из дому». А друзья, прослышав о том, что поэт на воле, завалили его приветами и приглашениями; каждый старый и новый знакомый хотел видеть его у себя. Рассказывают, что после выхода из тюрьмы Беранже пришлось сделать не менее 350 визитов…

Долгая борьба, которую вел Наполеон Бонапарт с тремя державами – участницами раздела Польши, и его заявления о сочувствии полякам породили немало мечтаний в горячих умах. Не избежал их и молодой В. Лукасиньский. В апреле 1807 года он вступил в польский полк пеших стрелков, участвовал в летнем походе против прусских и русских войск, отличился в нем и был произведен в подпоручики. Впоследствии это польское национальное формирование стало основой вооруженных сил Великого герцогства Варшавского, созданного Наполеоном. В. Лукасиньский служил сначала в пехотном полку, а потом стал адъютантом при князе Яблоновском – инспекторе военного ведомства. Он активно участвовал во всех военных операциях на стороне Наполеона, в 1809 году был уже поручиком, участвовал в австрийской кампании, потом его произвели в капитаны, а после заключения мира вновь перевели служить в военное министерство.

В походе Наполеона на Россию в 1812 году В. Лукасиньский не участвовал, но зато был задействован в военной кампании следующего года и в ноябре месяце под Дрезденом был взят в плен австрийскими войсками, которые отправили его в Венгрию. Пока он находился в плену, Герцогство Варшавское было присоединено к России под названием Царства Польского. Император Александр I принял титул польского короля, сохранил остатки польских войск и обеспечил им почетное возвращение на родину. Летом 1814 года В. Лукасиньский вернулся из плена и в чине капитана 4-го линейного полка поступил в армию Царства Польского, а через два года дослужился до майора.

В Варшаве он познакомился с некоторыми общественными деятелями, в кругах которых были живы традиции революционных войн XVIII века и восстания Т. Костюшко, а также принципы «конституции 3 мая 1791 года». Раздумья В. Лукасиньского о прошлом дорогой отчизны и ее теперешнем состоянии завершились решением создать нелегальную организацию, которая будет готовить новое восстание. К сплочению польских патриотических сил В. Лукасиньский приступил первоначально под масонскими лозунгами. В мае 1819 года в Варшаве состоялось открытие организации «Национальное масонство» (или «Национальный союз свободных каменщиков»). В целях конспирации члены капитула этого союза приняли исторические имена (Катон, Сципион, Солон и др.), сам В. Лукасиньский назвался Ликургом. Фактическое руководство союзом находилось в его руках, но формально он именовался «наместником начальника». На пост же самого начальника В. Лукасиньский намеревался пригласить кого-нибудь из бывших соратников Т. Костюшко. Первоначально предполагалось, что организация будет состоять только из военных, но вскоре в нее стали принимать и гражданских лиц.

Ближайшие соратники В. Лукасиньского считали, что в ряды борцов за национальную независимость Польши следует привлечь крестьян, пообещав им безвозмездную передачу земли. Говорилось также, что надо опираться и на беднейшие слои варшавского трудового люда – пекарей, кузнецов и т. д. Сам В. Лукасиньский по этому вопросу не занял четкой позиции, однако понимал, что масонство не может стать организационной формой нелегального патриотического союза. Используя расхождения в среде руководства союзом, он в августе 1820 года заявил о роспуске «Национального масонства», тем более что в польском обществе того времени появились более радикальные организации.

В мае 1821 года вместо «Национального масонства» В. Лукасиньский с несколькими товарищами создал более независимую организацию – «Патриотическое товарищество» – и выработал основные положения его устава, по которому Польша разделялась на 7 провинций (6 территориальных, а седьмым было Войско Польское). Дело создания нового союза, как и в первом случае, велось очень осторожно, но тайна сохранялась недолго. В том же году великий князь Константин Павлович получил донос и, призвав В. Лукасиньского, имел с ним долгий разговор, взяв с него «честное слово», что тот больше не будет принадлежать ни к чему подобному. Однако вскоре был сделан новый донос, и на этот раз уже из Петербурга поступило предписание «немедленно произвести строжайшее расследование». Летом 1822 года В. Лукасиньского и его товарищей арестовали и отдали в руки особой «следственной комиссии», которая расследовала деятельность союза «Национальное масонство»; о «Патриотическом товариществе» у начальства подробных сведений еще не было.

Во время следствия В. Лукасиньский брал всю ответственность на себя, но признавал, что целью своей ставил только охрану польской самостоятельности. В середине июня 1824 года военный суд приговорил его к девяти годам строгого тюремного заключения, но в августе император Александр I уменьшил этот срок до семи лет. Сначала В. Лукасиньского отправили в крепость Замостье, где он попытался организовать бунт, в результате чего великий князь Константин Павлович увеличил ему срок заключения вдвое.

В середине октября 1825 года узник сделал обширное признание о «Патриотическом товариществе», однако тогда по его показаниям великий князь никого не арестовал. Только после восстания декабристов Следственная комиссия узнала о показаниях В. Лукасиньского, компрометирующих польских офицеров, и по приказанию императора Николая I великий князь приступил к арестам. В. Лукасиньского перевели в Варшаву и заключили сначала в здании арсенала, а потом перевели в темную каморку казарм Волынского полка. После польского восстания 1830 года русские войска оставили Варшаву, но арестанта захватили с собой. Последний раз В. Лукасиньского видели во Влодаве: он был в сермяге, с бородой почти по пояс, вели его на веревке в сопровождении конной стражи с обнаженными палашами. В конце декабря 1830 года по приказанию великого князя Константина Павловича узника передали начальнику 4-го пехотного корпуса, который отправил его в Бобруйск, о чем немедленно уведомил Николая I. Вот тогда император и отправил В. Лукасиньского в Шлиссельбургскую крепость.

Тайна содержания этого заключенного соблюдалась так строго, что даже в мае 1850 года управляющий III Отделения обратился к военному министру А.И. Чернышеву с вопросом, кто такой этот старый поляк, сидящий в Шлиссельбурге, и в чем его вина. В одном из своих писем М. Бакунин рассказывает, что в 1854 году во дворе Шлиссельбургской крепости его «поразила никогда не встречавшаяся фигура старца с длинной бородой, сгорбленного, но с военной выправкой. К нему был приставлен отдельный дежурный офицер, не позволявший никому приближаться к нему. Этот старец приближался медленной, слабой, как бы неровной походкой и не оглядываясь. Среди дежурных офицеров был один благородный сочувствующий человек. От него я узнал, что этот узник был майор Лукасиньский».

Когда после смерти императора Николая I составлялись списки польских деятелей, подлежащих амнистии в связи с коронованием нового царя, встал вопрос и об освобождении В. Лукасиньского, но шеф жандармов ответил категорическим отказом. В 1858 году племянница В. Лукасиньского просила о свидании с ним, но и ей было отказано. Еще через три года комендант Шлиссельбурга по собственной инициативе обратился к императору с просьбой облегчить участь 75-летнего узника, который уже плохо видел и плохо слышал, страдает каменной болезнью, а его все держат в подземелье. Александр II разрешил перевести В. Лукасиньского в более светлое помещение и время от времени дозволять ему прогулки внутри крепости. В июне 1862 года по просьбе арестанта к нему был послан католический священник, из рук которого он и принял Святое причастие. Однако родственникам В. Лукасиньского, просившим о свидании с ним, во второй раз было отказано.

В 1860-х годах в коридоре Старой тюрьмы узника случайно встретил Б. Шварце[47]: «Помню фигуру, проскользнувшую однажды в полутьме коридора и исчезнувшую навеки. Это был седовласый старец в сером арестантском халате… По близорукости я не смог рассмотреть его лица, а солдат поспешил втолкнуть меня в пустую камеру, чтобы не дать встретиться с товарищем по несчастию».

Почему же этот узник так долго – дольше даже, чем декабристы, – содержался в заключении? Историки считают, что В. Лукасиньский верил Александру I, который обещал расширить границы Царства Польского присоединением к нему литовских губерний. Чтобы заручиться общественным мнением, император по вступлении на престол благоприятствовал масонству и даже пытался оказывать влияние на образование в России первых тайных союзов. В Царстве Польском широко разветвленное масонство тоже пользовалось покровительством властей.

Вскоре после польского сейма 1818 года, когда Александр I посетил Варшаву, в близких к императору кругах возникла мысль об образовании тайной масонской организации с особым польским характером. Может быть, в связи с этим со стороны великого князя Константина Павловича (или даже со стороны самого императора) было сделано предложение В. Лукасиньскому? Сведений об этом нет, но подобное предположение заслуживает внимания и, может быть, объясняет, почему так долго этот арестант томился в заключении. Ведь существование свидетеля тайной национальной масонской организации, распространившей свое влияние на всю Польшу, в Петербурге признавалось нежелательным еще и столетие спустя после смерти В. Лукасиньского.

Умер этот «долгожитель» Шлиссельбурга в феврале 1868 год, просидев в заточении 46 лет, из них 37 лет в одиночной камере…

В ночь на 15 декабря начались аресты: наиболее опасных по повелению императора Николая I помещали в Алексеевский равелин, и первым в него посадили К.Ф. Рылеева. Препропровождая его туда, царь писал коменданту крепости: «Присылаемого Рылеева посадить в Алексеевский равелин, но не связывая рук; без всякого сообщения с другими, дать ему и бумагу для письма, и что будет писать – собственноручно приносить мне ежедневно».

Вслед за К.Ф. Рылеевым в равелин доставили Горского, Вишневского, Арбузова, Бодиско, В.К. Кюхельбекера («Строжайше за ним наблюдать»). Потом в равелин попали А.И. Якубович, Е.П. Оболенский, Н.А. Панов, братья Бестужевы, П.Г. Каховский и другие. Об М.А. Бестужеве император сделал особую приписку: «За ним всех строже смотреть, особенно не позволять никуда выходить и ни с кем не встречаться». После подавления восстания Черниговского полка в равелин посадили и П. Пестеля. Впоследствии некоторых декабристов заковали в кандалы. Были арестованы и посажены в крепость А.Н. Сутгоф, Д.А. Щепин-Ростовский Д.И. Завалишин, И.Д. Якушкин, И.И. Пущин, А.И. Одоевский, С.П. Трубецкой и другие.

Комендантом Петропавловской крепости был тогда генерал от инфантерии, кавалер многих орденов Александр Яковлевич Сукин, которому на другой день после восстания император пожаловал звание генерал-адъютанта. На следствии комендант говорил декабристам: «Вы, господа, читали все: и Дессю, и Констана, и Бентама, и вот куда попали. А я всю мою жизнь читал только Священное Писание, и смотрите, что заслужил».

Следствие по делу декабристов возглавлял сам император Николай I, и, по воспоминаниям многих из них, на допросах царь ругался, грозил, льстил, увещевал… После допроса декабристов опять отводили в крепость с записками от императора, в которых коменданту указывалось, как содержать заключенных. Одним из главных требований было – содержать декабристов в одиночном заключении.

Они сидели в Секретном доме Алексеевского равелина, в сырых и темных казематах Зотова и Трубецкого бастионов, казематах Никольской, Кронверкской и других куртин. Некоторые декабристы одно время содержались в казематах Невской куртины, и с наступлением лета жены заключенных начали подъезжать сюда на яликах, чтобы через окна переговариваться с ними. Об этом тотчас же стало известно коменданту, и узников перевели в другие тюрьмы.

А.А. Бестужев весь период следствия провел в камере № 1 Никольской куртины. Его сестра впоследствии вспоминала, как она старалась подольше задержаться при входе в крепость, так как «Александр Александрович сидел у Никольских ворот, к парку, по левой руке – крайнее окно». Размещали арестованных и в казармах, которых вскоре тоже не хватило, после чего были заняты часть лаборатории и Монетного двора. Когда же и эти помещения оказались переполненными, Николай I повелел построить в крепостных амбразурах особые клетки, которые были страшнее самых ужасных казематов Алексеевского равелина.

В декабре 1825 года арестантских помещений в Кронверкской куртине не существовало. На втором ярусе во всех казематах ее правой части находились казармы Сводного пехотного батальона. Чтобы оборудовать камеры, 31 декабря батальон вывели за пределы крепости – на Выборгскую сторону в «сухопутный госпиталь», а в куртине начались спешные работы по сооружению новых казематов, которые велись даже ночью, при свечах. Когда в начале января Н.Р. Цебрикова привели в одну из только что оборудованных камер Кронверкской куртины, то рядом «плотники еще пристраивали к каждому окну по крошечной комнате, четыре шага в диаметре, так что в каждом каземате под сводом было три комнаты». А уже через две недели в этой куртине было «отделено бревенчатыми перегородками для содержания арестантов 35 мест». Новые камеры строились из совершенно сырого леса и, по описанию Д.И. Завалишина, «были так тесны, что едва доставало места для кровати, столика и чугунной печи. Когда печь топилась, то клетка наполнялась непроницаемым туманом, так что, сидя на кровати, нельзя было видеть дверь на расстоянии двух аршин. Но лишь только закрывали печь, то делался от нее удушливый смрад, а пар, охлаждаясь, буквально лил потоком со стен, так что в день выносили по двадцать и более тазов воды».

Похожая камера в Кронверкской куртине была и у старшего адъютанта Главного штаба 2-й армии Н.В. Басаргина: «Каземат мой был чрезвычайно сыр, будучи построен наскоро, перед тем как меня туда посадили. Со стен текло, теснота не позволяла мне делать никакого движения». Находясь в таких условиях, многие арестованные болели. «Флюсы, ревматизмы, страшные головные боли и прочее были неизбежным следствием такого положения. Само пребывание арестантов в таких клетках было уже пыткой и притом пыткой непрерывной». У Н.В. Басаргина открылось кровохарканье, тюремный лекарь дал ему порошки и предписал давать к обеду полбутылки пива, но ничего не помогало… Наконец доктор заявил, что в этом каземате узник не может поправиться, и только после этого Н.В. Басаргина «перевели в другой конец куртины, где было не так сыро, и поместили в каземат более просторный, но зато столь темный, что, пришедши туда, он долго не мог различать предметы, пока глаза не освоились с мраком».

Крепость была переполнена. Вопреки правилам в каземат сажали по 2–4 человека, однако совместное сидение продолжалось недолго, и при первой же возможности начальство старалось разместить декабристов по одиночным камерам. А.П. Беляев так пишет о своем новом помещении: «Меня перевели в каземат… в четыре шага величиною, немного больше гроба, и заключили одного. Тут была страшная сырость, а утром топили железную печь, труба которой проходила над головой». Отсюда его перевели в каземат Невской куртины: «В одном углу стояла кровать с шерстяным одеялом, а в другом – стол, на котором стояла лампадка с фонарным маслом, копоть от которого проникала в нос и грудь, так что при сморкании и плевании утром все было черно, пока легкие вновь не очищались в течение дня. Окно в этом каземате было замазано известкой, только оставалось незамазанным одно верхнее звено».

Почти все камеры Петропавловской крепости кишели насекомыми, из-за которых декабристы проводили бессонные ночи. А.С. Гангеблов, описывая один из своих казематов, сообщает: «Низкий свод этого каземата был обвешан паутиной и населен множеством тараканов, сороконожек, мокриц и других, еще не виданных мною гадов, которые только наполовину высовывались из сырых стен».

Часто вместо обеда узникам давали кусок черного хлеба и воду. Полковник А.М. Булатов объявил голодовку и отказывался от пищи, а на девятый день разбил себе голову о стену и от полученных ран умер. Нижние чины охранной команды не всегда строго соблюдали правила и втайне передавали узникам булки и даже носили от них на волю записки. Одна такая записка, переданная И.И. Пущиным, была перехвачена, после чего император написал коменданту крепости: «Узнать непременно, через кого Пущин писал, и запретить впредь сметь то делать, взяв меры против того». Рядовой А.О. Рыбаконенко, видя удручающее состояние В.И. Штейнгейля, вызвался передать записку его родным, но об этом стало известно коменданту крепости. Солдата наказали шпицрутенами, а потом отправили служить в один из дальних гарнизонов.

Однако не физические страдания, а испытание одиночеством тяжелее всего переносили декабристы. Впоследствии А.П. Беляев вспоминал: «То полное одиночество, какому мы… подверглись в крепости, было хуже казни. Каких страшных чудовищных помыслов и образов оно ни представляло, куда ни уносились мысли, и о чем не передумал ум! И затем еще оставалась целая бездна, которую надо было чем-нибудь наполнить». В такой обстановке у некоторых узников начиналось психическое расстройство, появлялись мысли о самоубийстве. Покушался на свою жизнь И.А. Анненков, дважды пытался лишить себя жизни П.Н. Свистунов…

Заседания Следственного комитета из Зимнего дворца впоследствии были перенесены в Комендантский дом Петропавловской крепости, в приемной которого вызванные на допрос декабристы часами ожидали своей очереди. Потом узника вводили в комнату и приказывали снять покрывало. В первый момент его ослеплял свет множества свечей, потом бросался в глаза огромный стол с канделябрами, за которым сидели члены Следственного комитета.

Пятеро декабристов (П.И. Пестель, К.Ф. Рылеев, П.Г. Каховский, М.П. Бестужев-Рюмин и С.И. Муравьев-Апостол) были приговорены к смертной казни через повешение. О приговоре им объявили 12 июля 1826 года в Комендантском доме, в присутствии священника, лекаря и двух цирюльников – на случай оказания врачебной помощи. Но она не потребовалась: приговоренные мужественно встретили это известие и были совершенно спокойны даже в мучительные часы ожидания казни. Последнюю ночь они провели в камерах Кронверкской куртины: К.Ф. Рылеев писал прощальное письмо жене, С.И. Муравьев-Апостол ободрял находившегося в соседней камере М.П. Бестужева-Рюмина… Свидетели рассказывали, что в последние минуты декабристы сидели на траве и тихо разговаривали. Один из нижних полицейских чинов впоследствии сообщил: «Мы были бледнее преступников и более дрожали, так что можно было сказать скорее, что будут казнить нас, а не их».

Исполнение приговора было назначено на ранний час следующего утра – 13 июля 1826 года и должно было состояться на валу в десяти шагах от восточных ворот Кронверка[48]. Вначале вывели тех, кого осудили на каторгу и ссылку. В знак гражданской смерти над их головами ломали шпаги, бросали в костры сорванные мундиры и ордена, а затем всех снова увели в крепость… Тела казненных тайно похоронили на острове Голодай. В 1926 году это место было переименовано в остров Декабристов, а потом на берегу Финского залива установили обелиск с именами казненных.

Только со сменой этого коменданта положение заключенных улучшилось. В записках М. Бестужева можно прочитать следующее: «Я был помещен в маленькую комнатку в четыре квадратных шага; из этого надо вычесть печь, выступавшую в комнату, место для кровати, стола и табурета. Комната стояла не в ряду, где помещались брат Николай, Иван Пущин, Пестов, Дивов и другие. Те комнаты были просторные и светлые и имели ту выгоду, что, будучи расположены рядом… доставляли заключенным возможность сообщения посредством мною изобретенной азбуки, а летом при растворенных окнах даже разговаривать в общей беседе.

Когда был назначен генерал Фридберг, мы вздохнули свободнее. Он дал нам все по положению: халаты, белье, тюфяки, постельное белье и устроил общее приготовление пищи, что дало нам возможность иметь табак и даже чай».

За год до восстания был принят в «Северное общество» Николай Александрович Бестужев, но в его работе на первых порах он принимал довольно скромное участие. К числу руководителей Общества он не принадлежал, о составе думы и ее планах не знал и имел только те сведения, которые ему сообщал К. Рылеев. В передние ряды Н.А. Бестужев выдвинулся только в самый момент восстания. Утром 14 декабря 1825 года по поручению К. Рылеева он отправился в казармы Морского экипажа, чтобы вывести матросов на Сенатскую площадь. Когда восстание было разгромлено, он переоделся матросом и по льду добрался до Кронштадта, намереваясь оттуда с подложными документами отправиться на Толбухинский маяк. Но в Кронштадте Н.А. Бестужева арестовали и препроводили в Петербург.

^{Н.А. Бестужев}

На допросе свое участие в восстании он объяснил горячим желанием добра Отечеству, считал данный момент подходящим для достижения цели, чтобы предъявить требования, покуда не принял присягу. Перед отправкой в Читу Н.А. Бестужев содержался в Шлиссельбурге в 1826–1827 годах.

Иван Иванович Пущин в самый день восстания заболел, но, когда на Сенатской площади выстроился Московский полк, он тоже встал в каре возле памятника Петру I. Рассказывали, что он выглядел «всех бодрее» и, несмотря на его штатскую одежду, «солдаты охотно слушали его команды». Площадь он покинул одним из последних, бежать не думал, считая постыдным скрываться от участи, которая уже постигла некоторых его товарищей.

И.И. Пущина арестовали 16 декабря в доме отца, связали ему руки и в сопровождении фельдъегеря и двух жандармов привезли в Зимний дворец. Лично допросив его, император приказал посадить «злодея» в Алексеевский равелин. В камере № 5 стояла кровать «с госпитальным одеялом», стол с кружкой, на которой были вырезаны буквы «А» и «Р». Окно, замазанное белой краской, почти не пропускало света, день и ночь чадила тусклая лампа. С узника сняли его одежду и выдали тюремный халат и арестантские туфли.

Следственному комитету И.И. Пущин не давал пространных ответов, держался независимо и с достоинством, позволял себе «дерзкие замечания», холодно предлагал чиновникам «быть скромнее» в своем любопытстве, никого из товарищей не выдал… Верховный уголовный суд обвинил И.И. Пущина в том, что он «участвовал в умысле на цареубийство одобрением выбора лица, к тому предназначенного; участвовал в управлении Общества, принимал членов и давал поручения, лично действовал в мятеже и возбуждал нижних чинов». Осужденного по первому разряду, его приговорили к смертной казни через отсечение головы, которую потом заменили ссылкой в каторжные работы сроком на 20 лет. Но прежде чем отправить в Сибирь, его заключили в Шлиссельбург.

^{И.И. Пущин}

30 июля 1826 года, с трудом выйдя из повозки, И.И. Пущин и А. Пестов увидели пустынный берег, массивные стены и толстые башни крепости. И.И. Пущина поместили в одну из камер Секретного дома, где он очень сдружился с оказавшимся по соседству Н.А. Бестужевым. Содержание арестованных в Шлиссельбурге было почти таким же строгим, как и в Алексеевском равелине: на прогулки их не выводили, общаться между собой не разрешали, и все же им удавалось даже «разговаривать». Отцу И.И. Пущин сообщал: «Мы дошли до такого совершенства, что могли говорить через стену знаками… для наших бесед и не нужно было лучшего языка».

В Шлиссельбурге И.И. Пущин пробыл до конца 1827 года, но родственники сумели договориться с комендантом крепости, и тот иногда передавал узнику письма, посылки, книги.

Иосиф Викторович Поджио на следствии показал, что вступил в тайное общество по предложению В.Л. Давыдова, так как был страстно влюблен в его племянницу Марию Андреевну Бороздину. Из опасения, что лишится расположения дяди и возможности видеться с ней в его доме, Поджио и вступил в общество, так как в доме сенатора А. Бороздина он бывал очень редко – всего 1–2 раза в год. У И.В. Поджио было много соперников, но он был хорош собой, восторжествовал над всеми и в 1825 году женился на Марии Андреевне против воли ее отца.

После подавления восстания его обвинили в «принадлежности к тайному обществу с знанием цели и знанием о приготовлении к мятежу, а также в умысле на цареубийство согласием и даже вызовом». Он был отнесен к четвертому разряду преступников и приговорен по лишении чинов и дворянства к ссылке в каторгу на 12 лет, а потом на поселение. В августе 1826 года срок каторги был сокращен ему до 8 лет.

Влиятельный сенатор А. Бороздин всячески стремился к тому, чтобы дочь его порвала все связи с мужем, но, как он ни старался, Мария Андреевна постоянно рвалась к мужу и очень сильно тосковала, не имея о нем никаких сведений. Когда некоторым женам декабристов разрешили отправиться за мужьями в ссылку, она тоже стала собираться в далекий путь, надеясь разыскать мужа в Сибири. И тогда влиятельный сенатор все свои связи употребил на то, чтобы разлучить дочь с мужем. Он добился аудиенции у Николая I, и император приказал вместо Сибири отправить И.В. Поджио в Шлиссельбург, но его матери и жене об этом не сообщать.

В октябре 1827 года И.В. Поджио доставили в крепость, где уже содержались А. Юшневский, В. Дивов, В. Кюхельбекер и другие. Тюремная азбука позволяла им перестукиваться, но потом стук прекратился, и И.В. Поджио остался один, не зная даже, что некоторое время в Шлиссельбурге находился и его брат Александр. Комендант крепости доносил в III Отделение, что узник «неотступно просит позволения писать к матери и к жене своей единственно о своем здоровье, воспитании детей своих и некоторых домашних распоряжениях, не объявляя отнюдь о месте пребывания своего». Ему отвечали, что хотя государственным преступникам, осужденным в каторжные работы, и дозволено получать письма, самим им писать запрещено. Лишь в январе 1829 года И.В. Поджио разрешили изредка писать жене и матери, но только о своем здоровье и домашних делах.

А Мария Андреевна еще в марте 1828 года обращалась к всесильному А.Х. Бенкендорфу с письменной просьбой открыть ей место пребывания мужа, так как она хочет отправиться к нему. В апреле ей было объявлено, что «еще не имеется положительного сведения о месте его пребывания». Истину знал отец, но он молчал и все пытался уговорить дочь отказаться от мужа. В декабре 1830 года Мария Андреевна вновь подает в III Отделение прошение, в котором называет себя «вдовой живого мужа», напоминает о своем ребенке, который родился «через несколько недель после ужасного события, которое отняло у него его несчастного отца». А «несчастный отец» в это время томился в Шлиссельбурге, был лишен прогулок, ничего не знал о происходящих в мире событиях. Княгиня М.Н. Волконская, встретившая И.В. Поджио уже на поселении, рассказывала, что во все годы заключения в крепости «он видел только своего тюремщика, да изредка коменданта. Его оставляли в полном неведении всего, что происходило за стенами тюрьмы; его никогда не выводили на воздух, и, когда он спрашивал у часового: «Какой у нас день?» – ему отвечали: «Не могу знать». Таким образом, он не слышал о польском восстании, об июльской революции, о войнах с Персией и Турцией, ни даже о холере. Его часовой умер от нее у двери, а он ничего не подозревал об эпидемии… Сырость в его тюрьме была такой, что все его платье пропитывалось ею, табак покрывался плесенью; его здоровье настолько пострадало, что у него выпали все зубы».

Тюремный врач заметил расстройство здоровья И.В. Поджио, но заявил узнику, что средств вылечить его «при спертом воздухе» тюрьмы нет, и стал уговаривать терпеливо переносить все тяготы заключения. Однажды заключенный увидел лунный свет, падавший на наружную стену крепости. Чтобы полюбоваться им, И.В. Поджио влез на окно и с большим усилием просунул голову в маленькую форточку. Вдруг он услышал шаги и, зная о страшных наказаниях за нарушение тюремного режима, попытался быстро втянуть голову обратно, но сразу не смог, и только после долгих и тяжелых усилий, разодрав уши и изранив лицо и шею, сумел сделать это. Но с тех пор подобных попыток больше не делал…

По случаю рождения великого князя Михаила Николаевича в декабре 1832 года был издан высочайший манифест, которым несколько уменьшались сроки каторги ссыльным декабристам. И Магдалена Иосифовна Поджио (мать братьев-декабристов) написала в III Отделение, прося указать ей местопребывание сына. Шеф жандармов А.Х. Бенкендорф ответил, что «в числе освобожденных от работ и назначенных на поселение в Сибири ваш сын… не состоит и в положении его не последовало никакой перемены, почему и посылаемые вами к нему письма, деньги и разные вещи могут быть адресованы по-прежнему в III Отделение собственной Его Величества канцелярии».

В июле 1834 года истек срок каторжных работ, назначенных И.В. Поджио, и узник вышел из крепости. Ему было всего 42 года, но выглядел он уже дряхлым стариком, однако ни болезни, ни долгие годы тюрьмы не ослабили его любви к жене. Отправляясь в ссылку в Сибирь, он был уверен, что найдет ее там; если нет, то немедленно выпишет к себе. Местом поселения И.В. Поджио назначили село Усть-Кудинское, располагавшееся примерно в 30 километрах от Иркутска. Это была небольшая деревенька, вытянутая в одну улицу, состоявшую из 50 домов. Поначалу он жил в маленьком помещении, потом выстроил себе дом, который отличался от домов местных жителей только тем, что был обшит тесом.

В 1839 году вышел на поселение его брат А.В. Поджио, и они стали жить вместе. Иосиф Викторович все еще ждал приезда жены, хотя до друзей уже дошли вести о ее втором браке. Но они не решались сообщить ему об этом…

Поражение восстания декабристов ненадолго заглушило в русском обществе порывы и стремления к свободе. Уже в 1827 году полиция напала в Москве на след организованного кружка, который ставил своей целью «борьбу с тираном» и пытался вести пропаганду о необходимости конституционного правления в России. Создали это общество братья Критские, и состояло оно из молодежи – в основном из студентов Московского университета и мелких чиновников разных канцелярий. В сущности, вся деятельность этого «тайного общества» выражалась в либеральных разговорах и пении «дерзновеннейших стихов», однако все участники его понесли тяжелое наказание. Одни попали в Шлиссельбургскую крепость, другие – в казематы Соловецкого монастыря.

Василий Критский, 17-летний студент Московского университета, был заключен в крепость в 1828 году, и заточение это, по принятому тогда обычаю, было обставлено столь глубокой тайной, что даже мать, несмотря на все хлопоты, ничего не могла узнать о судьбе любимого сила. Тюремное заключение оказалось роковым для В. Критского. Юноша почти сразу же стал болеть, чахнуть и 21 мая 1831 года умер. Смерть его долгое время скрывали от матери, и только через пять лет шеф жандармов А.Х. Бенкендорф «нашел возможным сообщить ей об этом».

В 1847 году в Петербурге арестовали и заключили в арестантскую камеру III Отделения члена украинского «Славянского общества святых Кирилла и Мефодия» Н.И. Гулака. В уставе этого общества и его «Главных правилах» говорилось, что славяне должны стремиться «к духовному и политическому единению». Такими племенами «Кирилло-Мефодиевское братство» признавало русских, белорусов, украинцев, поляков, чехов и словаков, лужичан, иллирийских сербов и болгар. В уставе говорилось также и о том, что каждое племя «должно иметь свою самостоятельность, народное правление и соблюдать совершенное равенство сограждан по их рождению, христианским вероисповеданиям и состояниям».

В «Главных правилах» указывалось, что Общество учреждается с целью распространения этих идей «преимущественно посредством воспитания юношества, литературы и умножения числа членов Общества». Своими покровителями Общество считает святых Кирилла и Мефодия и «принимает своим знаком кольцо или икону с именем или изображением этих святых». Каждый вступающий в Общество обещал употребить все свои силы, труды и дарования, состояние свое и общественные связи для общих целей и в случае опасности не выдавать никого из членов, даже если ему самому будут грозить гонения и мучения.

В марте 1847 года к попечителю Киевского учебного округа явился студент Петров и заявил, что знает о существовании «тайного общества» с вредными политическими целями. В доказательство своих слов он представил устав Общества, и дело получило официальный ход. Т.Г. Шевченко, будущий историк Н.И. Костомаров и другие члены Общества были арестованы в Киеве; Н.И. Гулак находился тогда в Петербурге и 18 марта был там арестован. В тот же день его допросили в III Отделении, но несмотря на все ухищрения жандармов, допросы эти не дали никаких результатов. Н.И. Гулак заявил, что ни к какому тайному союзу он не принадлежит, устав Общества попал к нему случайно, а от кого – он дал слово не открывать; что кольцо с именами святых Кирилла и Мефодия купил в одной из киевских лавок и т. д.

Н.И. Гулак не назвал на допросе ни одного имени, часто вообще отмалчивался или утверждал, что ничего не знает об Обществе и его членах, и тем более не знает о том, имело ли оно связи с жителями Царства Польского и с заграничными славянскими племенами. Для следователей это было удивительно, ведь к тому времени почти все его товарищи дали откровенные показания. И тогда жандармы решили использовать священника, уже неоднократно оказывавшего услуги III Отделению в качестве агента-провокатора. Это был поп Казанского собора Алексей Малов, но Н.И. Гулак оставался непреклонным и перед его увещеваниями. В одном из своих рапортов священник сообщал, как стал доказывать арестованному, что «всякое частное клятвенное слово, а особливо, если оно дано в каком-либо преступном начинании, – есть явный грех и нарушение священнейшей клятвы, которая изрекается нами в верноподданной присяге». На это Н.И. Гулак отвечал: «Все это так, но я не могу».

По показаниям А. Малова, «вид узника был печален, но не дик; взоры – томны, но кротки и смиренны… Когда я сказал ему, что ежели вы продолжите ваше упорство и не сознаетесь, я не причащу его; при этих словах он зарыдал… и сказал мне: “Если не для причащения, то хотя из христианской жалости навещайте меня”. Священник еще несколько раз приходил к Н.И. Гулаку, старался затронуть его религиозные чувства, убеждал, что «его ждет Божья кара, что, кроме преступления перед правительством, он согрешил и перед Господом». Только после того, как во время одного из допросов узника ознакомили с показаниями других, заключенный тоже открыл кое-что, но только касающееся его самого…

Первого апреля Н.И. Гулака отвезли в одну из камер Алексеевского равелина и приказали коменданту содержать узника самым строгим образом в совершенном уединении, не допускать к нему никого, «не давать ему ни книг, ни других предметов развлечения», так как «арестант этот есть самый важный, закоренелый и доказанный преступник». Но, несмотря на все убеждения и явные против него улики, он показал только упорство и «не открывает подробностей своего преступления».

В мае 1847 года киевский генерал-губернатор Бибиков сообщил в Петербург, что у арестованного должна быть выжжена на теле гетманская булава – знак принадлежности к Обществу. Н.И. Гулака самым тщательным образом осмотрел сам комендант крепости, но знака такого не обнаружил.

В середине мая в III Отделении была устроена очная ставка Н.И. Гулака с Н.И. Костомаровым, Белозерским, доносчиком Петровым и другими, и все они показали, что узник был членом Общества. Например, Андрузский сообщил, что Общество ставило своей целью соединить все славянские племена и ввести в них государственное устройство по примеру Соединенных Штатов или нынешней конституционной Франции. Петров показал, что Н.И. Гулак хотел достичь своих целей возбуждением всех славян «к восстанию против верховных властей их», но в отношении царской фамилии Общество будет действовать миролюбиво. «Но если переворот будет совершен, а государь не пожелает сложить с себя верховной власти, то необходимо заставить пожертвовать царской фамилией». Чтобы возбудить народ к восстанию, Н.И. Гулак (по показаниям Петрова) намеревался все распоряжения правительства представлять в самом неблагоприятном виде, а для этого надо путешествовать «по деревням для сближения с крестьянами и распространения между ними идеи о народном правлении».

Н.И. Гулак по-прежнему все отрицал, однако очная ставка заставила его задуматься. 17 мая комендант крепости доносил в III Отделение, что после его «отеческих» увещеваний узник согласился дать показания и даже признал справедливость некоторых показаний других арестованных. В ноябре 1847 года заключенный обратился к коменданту с просьбой, чтобы ему разрешили переводить с греческого языка сочинения Еврипида. По справке, наведенной в III Отделении, оказалось, что «заниматься крепостным арестантам сочинениями или переводами для себя никогда не запрещалось». И на основании этой справки узнику разрешили заниматься переводом, но с условием, чтобы он никому его не передавал.

Родные хлопотали о смягчении участи Н.И. Гулака, но III Отделение всегда отвечало, что «не находит ни возможности, ни справедливости ходатайствовать о его помиловании». После трехлетнего заключения узнику предложили обо всем откровенно написать, и «тогда участь его облегчится; ежели он пребудет в том же упорстве, то останется в крепости». Никаких новых показаний заключенный не дал, тем не менее комендант крепости доносил: «Гулак во все время заключения в крепости вел себя весьма скромно, в образе мыслей его ничего не замечалось, а потому и полагаю заслуживающим облегчения его участи». В последний день мая 1850 года императору был представлен доклад об освобождении Н.И. Гулака из Шлиссельбурга и предлагалось отправить узника в Пермь – «под строжайший надзор полиции». Царское согласие было получено, и через две недели бывшего заключенного доставили к месту ссылки.

За год до освобождения Н.И. Гулака в Шлиссельбург был заточен бывший приходской учитель Семен Никитич Олейничук. Имя это почти ничего не говорит современному читателю, но его история – это история человека, который вдруг исчез, оставив по себе у окружающих самую неясную память. А со временем и память стерлась, как будто никакого С.Н. Олейничука и не было.

В прошлом крепостной крестьянин, С.Н. Олейничук на собственной спине испытал все ужасы рабства и люто возненавидел это «право» господ безраздельно владеть и по собственному усмотрению располагать телом и душой крестьянина. Свои мысли он выразил в рукописном сочинении, которое нашли у него при обыске. Суда над С.Н. Олейничуком не было, административное следствие не установило ни одного факта его пропагандистской деятельности, даже просто попытки пропаганды, но судьба его была решена. Ведь в своем сочинении, так никогда и не напечатанном, он высказывал «вредные мысли», осуждая крепостничество. В обвинении говорилось: «Олейничук выражается, что дворяне торгуют людьми, и в этом случае у него прорывается много мыслей, противных настоящему порядку вещей и даже могущих вредно действовать на понятие народа».

В 1849 году император Николай I «высочайше повелел посадить Олейничука в Шлиссельбург», а генерал Л.В. Дубельт со своей стороны предписал коменданту крепости запереть узника «в секретный замок и не допускать никаких и ни с кем сношений». В сопровождении жандармов закованного в кандалы С.Н. Олейничука препроводили в крепость и заключили в каземат № 11. С тех пор арестант словно в воду канул, словно имя его было вычеркнуто из списка живых людей. Шлиссельбург сделал свое дело и действительно стал для узника могилой. В июле 1852 года комендант сообщал, что С.Н. Олейничук «Божией волей помре от долговременной болезни». Но и после смерти заключенного имя его продолжали сохранять в тайне даже от служащих крепости.

Петербург в это время праздновал сочельник, окна многих домов были ярко освещены, за ними светились елочные огоньки и поблескивали украшения, а закованный в кандалы Федор Михайлович отправлялся в дальний путь, с болью думая о друзьях и родных, с которыми расставался на долгие годы. И кто знает, может быть, навсегда! Остались позади суд, эшафот, помилование, приговор, и потянулась бесконечная дорога, раскинувшаяся на тысячи верст по необъятным просторам матушки-России. Встречались небольшие городишки и бедные деревеньки, закоченевшие под снегом, а потом снова версты, версты, версты…

На шестнадцатый день пути добрались до Тобольска, где пробыли шесть дней. И Ф.М. Достоевский впервые вошел в острог – пока еще «пересыльный», но чего он только в нем не навидался. Здесь ссыльных распределяли по сибирским рудникам, крепостям и заводам; здесь он увидел клейменые навеки лица и прикованных к стене в душном промозглом подвале узников, осужденных на долгие годы заточения без движения и воздуха. Здесь писатель увидел лицо одного из знаменитейших разбойников, сразу явившее ему картину «ужасающего духовного отупения, страшное совмещение кровожадности и ненасытного плотоугодия», и любовные утехи кандальников… Так раскрылось перед Ф.М. Достоевским преддверие «Мертвого дома».

^{Вид ограды Омского острога}

Такие речи отец Джона Брауна вел и дома, часто подкрепляя их конкретными делами. Когда у соседа-индейца заболел ребенок, он дал им молока, а жена его лечила ребенка. Неудивительно, что маленький Джон вскоре свел дружбу с индейскими ребятами. Новые друзья научили его управлять пирогой и ловить рыбу на сырое мясо, ставить силки на птиц и капканы на мелких животных. Он научился на всем скаку накидывать аркан на бегущую лошадь, да и одевался, как индеец, – в мягкие мокасины, штаны из оленьей кожи и козью куртку…

Когда Джон Браун вырос, он обнаружил, что живет в стране, которая объявила свободу основой своего существования, однако держит в рабстве четверть населения. Но что он мог тогда поделать? Юный Джон разводил овец, дубил кожи, продавал шерсть, сохранял веру в Бога… Попав во время войны 1812–1815 годов в один из рабовладельческих штатов, 14-летний Джон Браун оказался очевидцем наказания маленького негра. Мальчик-слуга подавал вино и, нечаянно оступившись, облил одного из гостей. Хозяин схватил плеть с железным наконечником и начал избивать его. Лицо Джона стало белее платка: он вскочил и вырвал плеть из рук мучителя. Тот в ярости двинулся на него, но, встретив его взгляд, – отступил.

Позднее Д. Браун пришел к убеждению, что все люди имеют равные права и нет никаких различий между белыми и людьми с другим цветом кожи, а рабство нарушает «естественные права человека», провозглашенные «Декларацией независимости». Он хлопотал об устройстве школ для негритянских детей, помогал переправлять в Канаду беглых рабов, что было сопряжено с большим риском. Д. Браун был религиозным человеком и часто обращался к Библии, находя в ней такие места, которые говорили о равенстве людей и могли быть истолкованы против рабства. Однако он пришел к выводу, что ни моральные увещевания, ни даже политическая борьба не смогут уничтожить рабство, и единственный путь – вооруженное восстание. И Д. Браун решил организовать массовый побег негров и создать на рабовладельческом Юге опорный пунк помощи беглецам. Часть рабов будет переправляться в Канаду, другая часть, время от времени спускаясь с гор, будет агитировать рабов и облегчать им путь к бегству, и, таким образом, рабовладельческая собственность на Юге будет постепенно расстроена, что ослабит систему рабства и в других штатах. Когда соратники говорили, что собравшиеся с силами рабовладельцы разгромят убежища для рабов и убьют его самого, Д. Браун отвечал, что «не видит лучшего применения своей жизни, чем пожертвовать ею ради свободы рабов».

В своей борьбе Д. Браун был не одинок. В начале 1860-х годов в стране развернулось широкое движение за освобождение рабов, местами перераставшее в вооруженные восстания. В 1857 году Д. Браун вместе с сыновьями переехал в Канзас, а через год возглавил вооруженную борьбу фермеров, восставших против превращения Канзаса в рабовладельческий штат. Сторонники рабства при содействии правительства творили насилие, совершали убийства и поджоги, и тогда Д. Браун стал вершить свой суд и расправу. Он хладнокровно уничтожил целую шайку бандитов, после чего власти пригрозили ему тюремным заключением, однако исполнить свою угрозу не решились. Впоследствии он решил дать бой рабству и начал подготовку к всеобщему восстанию негров. План Д. Брауна состоял в том, чтобы разбить в Аппалачских горах лагеря, запастись продовольствием и оружием и уговорить местных рабов искать убежище в этих лагерях. Потом двинуться отсюда на север, пока вся волна беглецов (4 млн рабов) не достигнет свободных штатов. Оружие он надеялся раздобыть, захватив правительственный арсенал в Харперс-Ферри. Большинство аболиционистов считали план Д. Брауна бредовым; негритянские руководители одобряли этот план, но считали его неосуществимым. Для его исполнения нужны были большие деньги (на питание и другие дорожные расходы), но после многих обращений к друзьям Д. Брауну удалось собрать только 25 000 долларов.

В ночь на 16 октября 1859 года отряд Д. Брауна занял мост через реку Потомак и предпринял захват арсенала в штате Виргиния. Арсенал находился в том месте, где начиналась дорога на Мэриленд, поэтому предполагалось сконцентрировать людей и оружие на мэрилендском берегу реки, внезапно напасть на арсенал и захватить его, а потом с оружием, боеприпасами и пленными скрыться в горах.

Однако в своем плане Д. Браун не предусмотрел, что городок Харперс-Ферри находится всего лишь в 60 милях от Вашингтона. Кроме того, в этой части Виргинии не было крупных плантаций с большим количеством рабов. А те рабы, которых использовали как домашнюю прислугу, не были готовы сражаться с оружием в руках. Д. Браун не предполагал также, что на защиту правительства выступят горожане, работавшие в арсенале и ружейных мастерских и хорошо оплачиваемые.

Сначала все шло по намеченному плану: часового обезоружили, пленных брали без единого выстрела, даже без применения силы. Но, придя в себя от утренней растерянности, жители Харперс-Ферри вызвали из Чарльстоуна отряд милиции, а пока сами со всех сторон оцепили арсенал, грозя поджечь его. Вскоре из Балтимора сюда прибыл отряд морской пехоты. По свидетельству заложников, перед лицом смерти в ночь на 18 октября в пожарном сарае арсенала, окруженном отрядами милиции и морской пехоты, Д. Браун проявил удивительное хладнокровие. Стоя между сыновьями – убитым Оливером и умирающим от ран Уотсоном, он стрелял, призывая друзей отдать жизнь как можно дороже. Но под ударами тяжелой пожарной лестницы забаррикадированная дверь поддалась, и осаждающие бросились на Д. Брауна и его товарищей. Сам он получил несколько ударов холодным оружием по голове и штыками в спину; его продолжали бить и после того, как он упал, обливаясь кровью.

Раны Д. Брауна еще не успели затянуться, как начался суд «над бунтовщиками из Харперс-Ферри». Вся Америка была в волнении: впервые белый выступил с оружием в руках на защиту негров, и два его сына погибли в этой борьбе. Одни провозгласили его новым святым, другие утверждали, что он преследует личные цели. Южане не могли простить, что 22 бойца Д. Брауна привели в панику целый округ, и издевались над его мучениями, придумывая для него самую оскорбительную смерть. Буржуазия Севера верила в успех мирных переговоров и потому была недовольна, что Д. Браун так некстати раздражил южан. Камеру № 18 осаждали многочисленные посетители: военные, юристы, квакеры, священники. Одни хотели научиться у Д. Брауна мужеству и стойкости, другие ждали от него поучений; кто-то хотел сам поучить этого старого грешника, а были и такие, кто рассматривал его как диковинного и опасного зверя.

Суд над Д. Брауном стал тяжким испытанием для южан, пытавшихся создать видимость беспристрастного правосудия, ведь им приходилось балансировать между яростью толпы и сочувствием к Д. Брауну всех честных людей. Ричард Паркер, судья штата Виргиния, получил секретное предписание провести следствие и суд в ускоренном порядке, так как судебная сессия уже заканчивалась, а до следующей пришлось бы ждать несколько месяцев. Не держать же Д. Брауна в тюрьме полгода!

Весь путь от здания тюрьмы до суда оцепили войсками, несколько пушек было направлено на толпу, запрудившую улицы. Эти меры предосторожности власти штата предприняли якобы для того, чтобы не допустить расправы над арестованными. На самом же деле они опасались новых выступлений и того, что сторонники Д. Брауна попытаются освободить его. И друзья действительно придумали для него план побега из чарльстоунской тюрьмы, но он категорически отказался от насильственного освобождения: «Весь Юг, вся страна скажут, что я – трус и побоялся отвечать за свои поступки». Однако сторонники решили освободить Д. Брауна вопреки его желанию. Свои услуги предложили революционные эмигранты Нью-Йорка, из Канзаса был вызван партизанский вождь Д. Монтгомери. Друзья Д. Брауна даже хотели похитить губернатора штата, вывезти его в море и держать как заложника. Аболиционисты нашли уже и верного капитана, но на все предприятие требовалось более 10 000 долларов: собрать такую сумму в короткое время было невозможно, и от плана пришлось отказаться. Тем более что к этому времени распространился слух, что Д. Браун-младший вооружает в Огайо несколько отрядов, которые в день суда ворвутся в город, освободят арестованных и увезут их в свободные штаты. Но слух оказался ложным, и аболиционисты с отчаянием видели, что день расправы над их вождем неумолимо приближается.

В день суда Д. Брауна внесли в зал заседания на носилках: под серым тюремным одеялом только угадывалась человеческая фигура. Когда тюремщик откинул одеяло, показалось бледное лицо узника с закрытыми глазами и плотно сомкнутым ртом. У Д. Брауна была глубокая рана в спине, несколько сабельных ран на голове, от потери крови он плохо слышал… Суд велся с соблюдением всех требуемых законом формальностей, но поспешно назначенным адвокатам Д. Брауна даже не дали достаточно времени для сбора материалов и подготовки к защите. Зато свидетели обвинения охотно рассказали суду, где, как и при каких обстоятельствах посягнул на них обвиняемый; свидетели со стороны Д. Брауна, знавшие о его благородных побуждениях, даже не были вызваны. Однако в руки защитников попала важная телеграмма, полученная из Огайо, и они огласили ее: «Джон Браун, вождь восстания в Харперс-Ферри, и некоторые члены его семьи много лет жили в здешнем округе. В этой семье – наследственные душевные болезни. Сестра его матери умерла сумасшедшей, а дочь ее провела два года в лечебнице для умалишенных. Эти факты могут быть подтверждены свидетельскими показаниями, если пожелает суд».

В зале суда поднялся насмешливый гул: значит, этот величественный герой – просто сумасшедший! Значит, все его высокие идеи – просто навязчивые идеи маньяка! Но Д. Браун не дал судьям долго торжествовать: с бешенством откинув одеяло, он заявил:

– Я с презрением отвергаю эту жалкую попытку ставить мои действия в неверном свете, тем более, что она была сделана теми, кто должен был бы придерживаться совсем иной линии поведения в отношении меня… Я ни в коей степени не считаю себя безумным и… публично заявляю, чтобы этим документом не пользовались для моей защиты. Телеграмма написана с целью опорочить меня перед моими сторонниками. Все время я действовал в здравом уме и твердой памяти и несу полную ответственность за мои поступки!

Никто не ожидал от Д. Брауна таких слов, ведь доказанное сумасшедствие было его единственным шансом избежать казни. В обвинительном заключении повторялись слова «измена, тайный заговор, убийство», и суд приговорил Д. Брауна к смертной казни через повешение. В своем последнем слове он отказался признать все предъявленные ему обвинения, кроме одного – что действительно намеревался освободить рабов: «Я никогда не замышлял убийства или измены, я не собирался уничтожать чужую собственность, подстрекая рабов к бунту… У меня была другая цель, и поэтому несправедливо, что я должен понести такое наказание».

В его тюремной камере были только соломенный матрас, грубый табурет и цепи на ногах. Приковывая Д. Брауна, начальник тюрьмы Эвас не забывал обернуть его ногу куском материи, чтобы железное кольцо не слишком натирало. Но все это проходило мимо сознания Д. Брауна: убогой и уродливой обстановки для него не существовало, и совсем другое занимало его мысли в последние дни. В течение месяца, остававшегося до казни, назначенной на 2 декабря, он получал письма со всех концов страны и отвечал на них. Д. Браун писал редакторам крупных газет, известным проповедникам, парламентским деятелям, чтобы его слова – слова смертника – дошли до сознания людей и привлекли к его делу тысячи сторонников. Почти каждое его письмо попадало в печать или оглашалось на людных собраниях. Из тюрьмы Д. Браун писал жене Мэри: «Я не чувствую себя виновным в этих преступлениях; даже то, что меня заключили в тюрьму и заковали в железа, не смиряет меня. Я совершенно уверен в том, что вскоре моей семье не придется краснеть за меня… Смерть на эшафоте за вечную справедливость, пострадать за человечество – я предпочту всякой другой смерти».

В день казни он встал рано утром и составил надпись для собственного надгробия и надгробий своих погибших сыновей. На окраине Чарльстоуна установили виселицу, и один из очевидцев впоследствии так описывал казнь Д. Брауна: «От тюрьмы движется блестящая процессия. У генерала, возглавляющего ее, такая ослепительная свита, какая и не снилась фельдмаршалу Мольтке и королю Вильгельму, когда они скакали по полям сражений во Франции. В открытой повозке, в каких ездят фермеры, на собственном гробу сидит старый Джон Браун. На нем измятая черная шляпа с обвисшими полями, только спереди поля круто загнуты вверх, и кажется, что на Брауне надета треуголка. Это сделано для того, чтобы удобней было глядеть по сторонам, и он с явным удовольствием разглядывал местность и – как передавали слышавшие его – говорит, что ему впервые довелось побывать в этих краях.

Я видел, как он ехал в повозке… как ему помогали подняться на эшафот – там было ступеней двенадцать, локти у него были крепко связаны веревками, а кисти рук оставались свободными… На ногах держался твердо и стоял в непринужденной позе на люке, закрепленном канатами.

Потом взяли прочную белую хлопковую веревку… и накинули ее на черную, с проседью, горделивую голову; потом петля соскользнула на шею, где ее затянули потуже, чтобы она никуда не съехала, однако не слишком туго, чтобы не причинять осужденному лишней боли. Лицо старого Брауна было обращено к востоку; лучи утреннего солнца озаряли его, все в нем – фигура, осанка, одежда – говорили, что он – типичный фермер запада, всегда и везде верный чувству долга.

Когда тело жертвы рывком опустилось футов на шесть, потом выпрямилось и затрепетало, а веревка натянулась под его тяжестью, воцарилась глубокая тишина. Потом тело закружилось в воздухе оттого, что туго натянутая веревка ослабела и начала раскручиваться, и от этих быстрых движений разлетались по ветру полы короткой куртки. Минут пятнадцать ушло у врача на то, чтобы взобраться по приставной лестнице и, приложив ухо к груди повешенного, установить факт смерти».

Одно время М.С. Бейдеман жил в Лондоне и работал наборщиком в «Вольной русской типографии» у А.И. Герцена. Летом 1861 года он решил вернуться в Россию, но 18 июля на финской границе его арестовали за отсутствие паспорта. При нем были найдены испорченный пистолет, нож, перочинный ножик и гребенка в футляре. Он назвался именем рабочего Степана Горюна из Олонецкой губернии: мол, искал в Финляндии работу, но не нашел и вот теперь возвращается домой. Его посадили в острог города Улеаборга, где через десять дней он сознался в своем настоящем звании.

После допросов М.С. Бейдемана отправили в Санкт-Петербург, и дело его было передано в руки графа П.А. Шувалова – управляющего III Отделением. На первом допросе узник отказался давать показания, то же повторилось и во второй раз: арестованный ничего не говорил и о причинах, побудивших его бежать за границу. 29 августа М.С. Бейдемана поместили в одну из камер Алексеевского равелина, где его обыскали и на дне папиросной коробки нашли изорванный в клочья рукописный документ. Обрывки отправили в III Отделение, там их склеили и прочитали, после чего содержание документа произвело настоящий переполох. Это оказался проект манифеста от имени «императора Константина I», в котором сообщалось, что царский престол незаконно захвачен императором Николаем I, следовательно, и правление императора Александра II является незаконным. Поэтому царя нужно свергнуть, так как он «грабит народ и русскую казну». Народ «должен подняться на весь окаянный род его» и истребить всех от мала до велика, после чего народу обещались раздача земли, созыв Земского собора и уничтожение рекрутчины.

11 сентября М.С. Бейдеман захотел дать письменные показания, ему принесли бумагу и чернила, и через два дня смотритель равелина отправил в III Отделение запечатанный пакет. О причинах своего бегства за границу узник и на этот раз ничего не сказал, зато сообщил, что в Россию вернулся, чтобы «высказать всю меру своей ненависти и своего презрения к существующему правительству и к этому порядку вещей, который господствовал и господствует»: «Я воротился на родину, чтобы отомстить за все страдания, которые она переносит и перенесла: за глубокое мерзкое рабство, в котором погрязли и несчастный русский народ, и русское общество, которое поддерживается развратными, грабящими и убивающими в самом зародыше все благородные начатки народного развития; за пролитую и проливаемую кровь бедных крестьян, кругом ограбленных и обворованных гнуснейшим правительственным произволом; за подлейшим образом пролитую кровь поляков… одним словом за все те мерзкие, нелепые и дико произвольные подвиги той разбойничьей шайки, которая начинается звездоносными тупыми негодяями и кончается несметной толпой рабского чиновничества, грабящего вдоль и поперек.

Я хотел начать дело с вершины этого правительственного кабака в том убеждении, что, разрушив ее, я бы поднял коснеющий в невежестве и рабстве народ на завоевание своих прав – человеческих и гражданских».

Дальше М.С. Бейдеман давал резкую критику всего уклада тогдашней жизни России и заканчивал свои показания так: «У меня остается только чувство досады к самому себе за то, что я не исполнил того, что задумал. Раскаяние в чем бы то ни было далеко от меня; я всегда буду презирать тот омут разврата, грабежа, застоя и всяких гадостей, который губит Россию». Так царская охранка совершенно неожиданно для себя обнаружила, что М.С. Бейдеман готовил цареубийство.

Князь В.А. Долгоруков, шеф жандармов, увидев свою фамилию в общем списке сволочи и гнили, прочитал и о том, что именно на нем следует покончить с телесными наказаниями в России. А как должен был отнестись к заявлению М.С. Бейдемана император Александр II, прочитав такие яркие нападения на свою личность и свою политику? И кто это пишет? Какой-то ничтожный поручик-арестант, осмелившийся возвысить свой голос из темницы? К тому же он решился не только мечтать, но даже готовился покончить с ним – царем-освободителем. Он, монарх, именовался вершиной правительственного кабака! Это было так невероятно, что у многих мелькнула мысль, а не с умалишенным ли они имеют дело…

В середине сентября 1861 года граф П.А. Шувалов посетил М.С. Бейдемана в тюрьме, а потом отправил отчет в Ливадию, где в то время находился император. Граф трактовал дело М.С. Бейдемана как неудавшееся покушение на цареубийство и благодарил провидение, удержавшее руку преступника.

Сначала правительство предполагало предать М.С. Бейдемана военному суду, но побоялось, что процесс может вылиться в демонстрацию, и судьбу заключенного определили «до особого распоряжения». И потянулись томительные дни, недели и месяцы заточения… Узник оставался в своей прежней непримиримости и непреклонности, а между тем к делу приобщились и его литературные произведения: статьи «Славянофильство как принцип» и «Об учреждении ярмарки в м. Довское» и довольно большая поэма «Ванюша» – подражание древнерусской повести «Горе-Злосчастие».

После трех лет одиночества и сурового режима содержания стало заметно, что тяжелое заключение и безвыходность положения подействовали на М.С. Бейдемана морально и физически. Он потерял все волосы на голове, выглядел безжизненным. В новых записках он стал уже благонамеренно излагать свои мысли об устройстве Государственного совета, в верноподданническом письме на имя императора раскаивался в своих замыслах и давал новые показания: он, мол, намеревался отправиться к Гарибальди, но не имел на это средств, а заявленное ранее признание о цареубийстве сделано было им по легкомыслию и самообольщению…

А.Л. Потапов, сменивший графа П.А. Шувалова на посту управляющего III Отделением, после посещения узника составил такой отчет: «Он объяснил мне следующее относительно своей жизни, которое частью скрывал из тщеславия быть только интересным политическим лицом. Любя одну девицу, он встретил соперника, вызвал его на дуэль и для сего отправился в Финляндию. При виде убитого врага он понял всю тяжесть совершенного им преступления, и чтобы избежать кары закона… решил скрыться в Швеции и оттуда отправиться в Италию. Неимение средств остановило это предприятие, тогда он переехал в Англию, где содержал себя работой у Герцена. Безвыходность положения ожесточила его сердце, и тогда в уме его зародилась мысль сделаться государственным возмутителем. Первым шагом его на этом поприще было написание вышеизложенного манифеста, с которым он и прибыл обратно в Финляндию, поставив себе задачею пробраться в Архангельскую губернию и начать свою пропаганду среди тамошних раскольников. Но намерения посягнуть на цареубийство решительно у него не было никогда, и показание об этом вымышлено им уже в крепости».

С момента своего заключения М.С. Бейдеман в течение полутора месяцев оставался единственным узником равелина, а потом тюрьма наполнилась другими заключенными. До 1866 года здесь побывали лица, отделавшиеся легко и вышедшие на волю, и через одного из них он сумел передать своим родным, что «умоляет их хлопотать об его освобождении, для избавления его от сумасшествия. Пусть лучше отошлют его в солдаты или даже в каторжную работу, лишь бы выпустили на свет Божий». Это было в 1864 году, но еще за год мать М.С. Бейдемана ездила в Крым к царю просить о помиловании сына, но по дороге умерла от горя. Через влиятельных знакомых сестра узника пыталась добиться разрешения хотя бы повидаться с братом, но ответ получила такой: «Нет возможности сказать что-либо о ее брате», и предлагалось принять это «за правило и на будущее время».

Душа М.С. Бейдемана, умирая в стенах равелина, билась в предсмертных муках. Когда там были заключенные, он мог хотя бы вступать с ними в немое общение, ведь даже стук в стену давал какое-то облегчение его измученной душе. Через много лет полного одиночества, без свиданий и переписки с родными и друзьями, М.С. Бейдеман обратился к царю с прошением, в котором уже не было ни проклятий, ни обвинений: несчастный человек молил о пощаде, но ответа не было. Царь прочел прошение и приложил его к делу, а М.С. Бейдеман остался в равелине еще на шесть с половиной лет. По ночам стража слышала, как узник рыдал, а потом из камеры стали раздаваться вопли человека, за 18 лет заточения потерявшего рассудок.

Когда новому императору Александру III доложили о М.С. Бейдемане, он распорядился отвезти узника на жительство в далекие и малолюдные места Сибири. Однако министр внутренних дел Н.П. Игнатьев царское распоряжение не выполнил и распорядился отправить узника в сумасшедший дом в Казань. Он писал казанскому губернатору «принять все меры к тому, чтобы названный арестант во все время пребывания в лечебнице находился в совершенно отдельном помещении, из коего отнюдь ни под каким предлогом выпускаем не был, при полном разобщении с окружающими лицами». Таким образом, по распоряжению графа Н.П. Игнатьева для М.С. Бейдемана создали условия, которые мало чем отличались от равелина. В архиве Казанского дома для умалишенных сохранился «скорбный лист» – история душевной болезни М.С. Бейдемана, в котором об узнике сообщалось: «Ходит по комнате вокруг постели или ложится по временам на нее, но чаще все-таки ходит, подходя и присматриваясь к окошку. Выражал постоянно отказ от предложения ему чтения, письма или рисования… Говорит, что постоянно занят собственными планами и соображениями, для которых карандаш и бумага совершенно лишни. Речь произносит невнятно, скороговоркой одно и то же, как бы заучивая фразу или афоризм, который он выдумал или к которому пришел…

Говорит, что он турецкого происхождения: Бейдеман или Деманбей: “ман” – по-турецки значит “топор”, “де” – два, деман – значит “двойной топор”. По производстве своем в офицеры уехал за границу… открыть параллель, проходящую через Стокгольм, Гетеборг и Лондон, чтобы определить угол. Чтобы уменьшить поверхность планеты, надо вступить в борьбу с центром, который охраняет целостность планеты. Но в другой раз о причине своей поездки говорит иначе или объявляет, что это – глубокая тайна…

Говорит, что «скуки совсем не знает, надо заниматься своим делом – и все пройдет», и переходит к разговору о том, что «повышение и понижение почвы зависит от осевого движения Земли…

Больному не скучно, так как, окончив один проект, он занимается другим (например, проектом всеобщего отопления). Написать о своем проекте не хочет, так как… всякое улучшение быта людей только приносит вред человечеству, потому что оно вследствие этого начинает лениться и ничего не делает для мировой пользы…

У больного существует целая система бреда, которую он упорно отстаивает. О себе он сообщает, что принял обязательство искупить наложенное на Финляндский полк наказание за его измену во время 1812 года… Перед ним был целый ряд офицеров, которые несли тоже наказание по одному году, согласно жребию. Чтобы выполнять принятое на себя обязательство, он объявил себя государственным преступником… но военный суд может объявить ему смертный приговор, однако в силу его договора с военным законом пуля в тот самый момент, как она готова пронзить грудь, превратится во влажное облако…»

В Казанском доме для умалишенных несчастный узник томился еще шесть с половиной лет и умер 5 декабря 1887 года.

Положение еще больше осложнилось, когда в сентябре 1861 года за распространение прокламации «К молодому поколению» были арестованы поэт М.Л. Михайлов, а в начале октября – В.А. Обручев, сотрудник «Современника». Со второй половины 1861 года за писателем был установлен неусыпный надзор. Дом на Большой Московской улице, где он жил, буквально со всех сторон окружали агенты III Отделения. Швейцар, подкупленный царской охранкой, отдавал ее агентам всю корреспонденцию, которая приходила на имя Н.Г. Чернышевского.

Чтобы осуществлять постоянное «наружное наблюдение», III Отделение сняло комнату напротив дома, в котором жил Н.Г. Чернышевский, и всегда знало, кто у него бывал, когда он сам выезжал, с кем встречался и т. д. Из донесений от 6 декабря, например, следовало, что «к Чернышевским на днях будет определена в кухарки жена подкупленного швейцара, и через нее, быть может, удастся узнать более, чем наружным наблюдением». Жена швейцара действительно поступила к Чернышевским, и «для поощрения ей было выдано несколько рублей на кофе». А она за это доставляла в полицию все черновики рукописей, которые доставала из мусорной корзины писателя. Однако все усилия полиции оставались тщетными – улик против Н.Г. Чернышевского найти не удавалось.

Через некоторое время писатель заподозрил неладное, и в начале мая 1862 года кухарку уволили, что сразу же сказалось на полноте агентурных сведений о Н.Г. Чернышевском. Таким образом, у правительства не было ни малейшего повода обвинить его в антигосударственной деятельности, но оно хотело любым путем «обезвредить» властителя дум молодежи. Летом 1862 года на восемь месяцев был запрещен выпуск журнала «Современник», еще раньше был закрыт основанный по инициативе Н.Г. Чернышевского «Шахматный клуб» – место встреч свободолюбивой интеллигенции и своеобразный штаб революционного подполья. А вскоре нашелся предлог, чтобы бросить в тюрьму и самого писателя.

Летом того же года на границе был задержан отставной коллежский асессор П.А. Ветошников, который вез из Лондона письма А.И. Герцена и Н.П. Огарева к А.А. Серно-Соловьевичу. В одном из писем была приписка: «Мы готовы издавать “Современник” здесь с Чернышевским или в Женеве… Как вы думаете?» У властей не было никаких юридических оснований для ареста Н.Г. Чернышевского, как не было и вещественных улик, доказывавших его вину. И тогда его попытались обвинить в том, что он в течение 9 лет на страницах «Современника» занимался антиправительственной пропагандой. Даже была составлена «записка о литературной деятельности Н.Г. Чернышевского», но и ее содержание не могло стать поводом для ареста. И все же в III Отделении любыми способами пытались раздобыть какие-либо документы, обличавшие бы писателя, и доказать, что именно он был автором распространявшейся прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон».

Дело Н.Г. Чернышевского поручили вести «Особой следственной комиссии», учрежденной «высочайшим указом» от 16 мая 1862 года. Но комиссия оказалась в затруднении, так как улик против писателя по-прежнему не было. Правда, при обыске его квартиры нашли несколько «недозволенных книг», но такие книги можно было обнаружить в библиотеке почти каждого интеллигентного человека. Статьи, опубликованные в «Современнике» хоть и содержали крамольные мысли, но печатались с разрешения цензуры. И в «деле Н.Г. Чернышевского» лишь сиротливо лежала единственная бумажка с двумя строчками из письма А.И. Герцена.

Четыре месяца самых тщательных поисков не дали против Н.Г. Чернышевского ничего. Но 7 июля 1863 года его все равно арестовали и заключили в Алексеевский равелин в «покой № 11». Тюремный режим для писателя был установлен довольно мягкий: ему разрешили получать книги, переписываться с родными, писать и даже печататься. Через три месяца заточения он уже писал жене, что «большая половина нашего времени разлуки прошла». В одном из своих писем он упомянул, что в камере находится только в двух положениях – сидит или лежит, даже не прохаживается. Он целыми днями читал или писал: чтобы больше работать, перешел от обычного письма к разработанной им системе скорописи. Прогулки писателю были разрешены, но он отказался от них.

В не пропущенном к жене письме от 5 октября 1862 года Н.Г. Чернышевский сообщал ей о предстоящих планах: «Я начну многотомную “историю материальной и умственной жизни человека” – историю, какой до сих пор не было, потому что работы Гизо, Бокля (и Вико даже) деланы по слишком узкому плану и плохи в исполнении. За этим пойдет “Критический словарь идей и фактов”, основанный на этой истории. Тут будут перебраны и разобраны все мысли обо всех важных вещах, и при каждом случае будет указываться истинная точка зрения. Наконец на основании этих двух работ я составлю “Энциклопедию знания и жизни” – два-три тома, написанные так, чтобы были понятны не одним ученым, как два предыдущих труда, а всей публике. Потом я ту же книгу переработаю в самом легком, популярном духе, в виде почти романа, – с анекдотами, сценами, остротами, чтобы ее читали все, кто не читает ничего, кроме романов… Со времени Аристотеля не было сделано еще никем того, что я хочу сделать, и я буду добрым учителем людей в течение веков, как был Аристотель».

Этим письмом следователи воспользовались, чтобы «уличить» Н.Г. Чернышевского в непомерном честолюбии, а такой человек не может не быть врагом существующего порядка. Узник же оправдывался тем, что судьи не поняли его иронии над самим собой.

Н.Г. Чернышевский был человеком поразительной творческой активности и в тюрьме целиком был поглощен работой. Здесь появился на свет его роман «Что делать?», оказавший большое влияние на читателей; через пять месяцев из-под его пера вышла повесть «Алферов: Из воспоминаний о новых людях». В тюрьме он написал 29 рассказов, автобиографическую повесть, несколько статей и сделал многочисленные переводы, которые служили ему «для отдыха». Всего за 678 дней заточения Н.Г. Чернышевский написал почти 205 печатных листов; некоторые его рукописи были пропущены цензурой; остальные отсылались в III Отделение. Здесь чиновники складывали их в пакеты и сдавали в архив, где они и пролежали до 1917 года. Много времени своего тюремного заточения Н.Г. Чернышевский отводил чтению: перечитал произведения Ч. Диккенса, Ж. Санд, Н.В. Гоголя, М.Ю. Лермонтова, А. Кольцова, Ф.И. Тютчева, А.И. Фета и других авторов.

Лишь через четыре месяца после ареста Н.Г. Чернышевского первый раз вызвали на допрос, а еще через 10 дней – на второй. Писатель протестовал против своего пребывания в тюрьме и против отказа ему в свиданиях с женой. Подкрепляя свои требования, он в январе – феврале 1863 года объявил голодовку – первую голодовку политического узника в тюрьме, которая нам известна.

Чтобы расправиться с вождем революционных демократов, власти прибегли к подлогу. С момента ареста Н.Г. Чернышевского жандармское управление держало про запас важного «свидетеля» – Всеволода Костомарова, имя которого встречается в одном из документов III Отделения. «В. Костомаров служил корнетом в уланском полку, в свободное время занимался переводами стихов западноевропейских поэтов. Каким-то образом ему удалось втереться в доверие к поэту А.Н. Плещееву, который и рекомендовал его в журнал “Современник”. Здесь корнет познакомился со многими сотрудниками журнала, в том числе и с Н.Г. Чернышевским, даже принимал участие в его нелегальной деятельности. В частности, ему было поручено отпечатать на гектографе прокламации “К молодому поколению” и “Барским крестьянам от их доброжелателей поклон”. Автором последней прокламации был Н.Г. Чернышевский, но В. Костомаров об этом не знал и мог разве что лишь догадываться».

В 1861 году вместе с литератором М. Михайловым полиция арестовала и В. Костомарова, но последний оказал некоторые услуги жандармскому управлению и вскоре был выпущен на свободу. Однако царская охранка не упускала В. Костомарова из виду в надежде, что он будет еще полезен, а тот в свою очередь старался подороже продать свои услуги. И вот 21 февраля он «изъявил готовность обнаружить известные ему преступные замыслы и действия отставного титулярного советника Чернышевского». В. Костомаров написал длинное письмо вымышленному лицу (Николаю Николаевичу Соколову), в котором изобразил полемику с Н.Г. Чернышевским по поводу его литературного творчества и т. д. Однако на самом деле письмо сочинялось для того, чтобы между строк упомянуть, что автором прокламации «Барским крестьянам» является Н.Г. Чернышевский.

В своем рвении В. Костомаров пошел еще дальше. Он подделал почерк Н.Г. Чернышевского и написал от его имени в свой адрес записку: «В.Д. Вместо «срочно – обяз.» (как это по непростительной оплошности поставлено у меня) наберите везде «временнообяз.», как это назыв. предложение. Ваш Ч.». С помощью этой «улики» следственная комиссия и начала расследование. Во время «допросов» В. Костомаров во всем «признался», после чего комиссия взялась за Н.Г. Чернышевского, но писатель держался твердо и непоколебимо. На вопросы отвечал, что никогда связей с А.И. Герценом не имел – ни прямых, ни «каких-либо через посредничество»; воззвания «Барским крестьянам» не писал, предъявленную ему «подложную» записку не писал… Экспертиза почерка Н.Г. Чернышевского и «подложной» записки делает осторожный вывод: «Почерк записки имеет некоторое сходство с почерком Чернышевского», а комиссии большего и не требовалось.

Обвинители и судьи больше уже не заботились о достоверности улик и жестоко расправились с Н.Г. Чернышевским, приговорив его к 14 годам каторги с последующим поселением в Сибири навсегда. По царскому указу срок каторги писателю был сокращен до 7 лет, а потом его надлежало «с лишением всех прав состояния отправить на поселение в Сибирь навсегда».

В середине мая 1864 года Н.Г. Чернышевского подвергли гражданской казни на Мытной площади Петербурга. Хмурым, пасмурным утром посереди площади уже стоял невысокий черный помост, над которым возвышался столб с железной цепью. Солдаты выстроились вокруг эшафота в каре, за ними выстроились конные жандармы, а позади них – городовые, которые оттесняли многолюдную толпу.

Н.Г. Чернышевского привезли в карете. В сопровождении жандармов он поднялся на помост, чиновник скороговоркой огласил текст приговора, после чего палач подвел писателя к позорному столбу и просунул его руки в кольца цепи. Так Н.Г. Чернышевский простоял около 15 минут с лицом несколько бледным, но спокойным… Затем руки его освободили от цепи, палач вывел писателя на середину помоста, резким движением сорвал с него шапку и бросил на пол. Осужденного поставили на колени, палач сломал над его головой шпагу и обломки ее бросил в разные стороны. Н.Г. Чернышевский встал, надел шапку, жандармы подхватили его под руки и свели с эшафота. Толпа пришла в движение, и кто-то бросил писателю букетик цветов. Через несколько минут карета с узником, окруженная кольцом жандармов, рванулась с места и вскоре скрылась из виду.

После почти 30-летней ссылки писателю разрешили вернуться в родной Саратов, где он через четыре месяца после возвращения умер.

Столицей Сахалина был пост Александровский. Здесь крутой берег, обрывающийся в море отвесными скалами, сменяется поросшей ельником низиной. За ней на возвышении едва виднелось селение, улицы в котором были чистые, с тротуарами; постройки деревянные, бревенчатые, в основном – одноэтажные и потемневшие от времени. На главной улице, в длинном деревянном доме с традиционным часовым у дверей, жил военный губернатор Сахалина, управлявший тремя волостями. Он же командовал войском, состоявшим из четырех конвойных команд общей численностью 1000 человек. При губернаторе была канцелярия и состоял штат чиновников, которые заведовали разными отраслями островного хозяйства. Среди них были переводчик с инородческих языков, сам по-инородчески не говоривший; руководитель сельским хозяйством, которое поглотило много человеческих жизней и миллионы денег, а дало самые жалкие результаты. С величайшими трудностями на протяжении 30 лет каторжане обрабатывали землю, сеяли хлеб, и все это время питались хлебом, который привозили из европейской части России и из Америки. Было много и других должностей, приносивших пользу только тем, кто их занимал. Каждый из чиновников обделывал свои делишки, а службу исправлял для видимости, чтобы в случае чего можно было «отписаться».

Тюрьма, построенная здесь в середине 1880-х годов, состояла из двух тюремных зданий: тюрьма для испытуемых (кандальная) была огорожена частоколом, вторая – для уже исправляющихся преступников – не огорожена. Обе были построены по барачной системе: каждая состояла из центрального коридора с камерами по обеим сторонам его, и иногда и из бокового коридора и камер, отходящих от него.

Возводились тюрьмы из сырого леса, фундамента не имели, были плохо проконопачены, поставлены на влажной почве, и потому сырость и холод в них были обыкновенным явлением. Всю их обстановку составляли сплошные нары, вентиляции в камерах (кроме небольшой форточки) не было никакой, поэтому воздух в них стоял постоянно зловонный. Из-за плохого устройства печей дым и копоть еще больше отравляли его. Почти все камеры были переполнены, а во время прибытия новых партий арестанты десятками спали на грязном полу.

Питание заключенных и одежда их были плохими, к тому же господствовал полный произвол со стороны начальства всех чинов и рангов.

В первые годы ссылки каторжане ходили в разряде «испытуемых»: все они были закованы в кандалы и использовали их на самых тяжелых работах – в каменноугольных копях, на заготовке и вывозке дров и т. д. Кандальную тюрьму нельзя было напугать, потому что нечем. Большинство ее обитателей – вечные каторжники; некоторым из них, чтобы отбыть срок, надо было прожить несколько жизней. Такие прошли всю каторжную выучку, палки считали сотнями, а розги – тысячами, поэтому новое преступление или побег уже не могли внести нового ужаса в их жизнь. В сущности же, обитатели кандальной тюрьмы и исправляющиеся отличались друг от друга только сроком приговора, а во всем остальном находились в одинаковых условиях.

Но история политической каторги на Сахалине – это еще и история зарождения культуры на далекой окраине России. Политкаторжане учительствовали в школах, лечили местных жителей, вели метеорологические наблюдения, изучали природу и этнографию этого края и т. д. Они легально и нелегально сотрудничали в дальневосточных и российских газетах и журналах, а двое из них – Л.Я. Штернберг и Б.О. Пилсудский – внесли большой вклад в мировую науку.

В солнечный и ясный воскресный день августа 1887 года из поста Александровского медленно двинулась в Тымовский округ колонна ссыльных каторжан. Накануне они прибыли на Сахалин на пароходе «Нижний Новгород», пройдя изнурительный путь из Одессы через два океана. Так начинался путь в науку Бронислава Осиповича Пилсудского, для которого Сахалин стал и каторжной тюрьмой, и своеобразным университетом, и научной лабораторией.

В 1886 году, будучи студентом первого курса юридического факультета Петербургского университета, Б.О. Пилсудский примкнул к террористической фракции партии «Народная воля», которую создали студенты этого же университета А.И. Ульянов и П.Я. Шевырев. После неудачного покушения 1 марта 1887 года на императора Александра III участники заговора (15 человек, из них – три женщины) были арестованы, и дело их рассматривалось в Особом присутствии Сената. Всем был вынесен смертный приговор: пятерым казнь была утверждена, остальных заточили в тюрьмы или отправили в каторжные работы.

Б.О. Пилсудскому смертный приговор был заменен на 15 лет каторги. На Сахалине его отправили в Рыковскую тюрьму: остров с его суровым климатом и тяжелыми условиями каторги не сулил легкой жизни ссыльным, но Б.О. Пилсудскому выпал сравнительно легкий жребий. Тяжелым физическим трудом на раскорчевке леса он занимался недолго, но мужественно переносил все тяготы и, не отличаясь крепким здоровьем, проявлял при этом удивительную выносливость. Оказалось, что на каторге самыми страшными были не сами работы, а хорошо продуманная система унижений и подавления человеческого достоинства. В этих условиях нужно было не просто выжить и не потерять себя, но и найти возможность принести пользу.

Был Б.О. Пилсудский скотником и плотником, работал на метеостанции, а затем ему доверили переписку бумаг, и он перешел в канцелярию. Позже он стал школьным учителем и библиотекарем, о чем с гордостью сообщал друзьям.

Поиск своего места на Сахалине приводит Б.О. Пилсудского к коренному населению острова – нивхам, айнам и орочам. «Мне будет приятно, – отмечал он, – принести радость и надежду на лучшее будущее в помыслы этих простых соплеменников, тревожащихся о тяготах жизни, которые постоянно росли». Под влиянием Л.Я. Штернберга[49], сосланного на Сахалин в 1891 году, Б.О. Пилсудский начал записывать нивхские мифы и предания. Одновременно с записью текстов он изучает их язык и лексику, тщательно записывает на русский язык перевод каждого слова.

В 1898 году Б.О. Пилсудский опубликовал в «Записках Приамурского отдела Русского географического общества» статью «Нужды и потребности сахалинских гиляков», которая вызвала много откликов в научных и общественных кругах Дальнего Востока, а в 1899 году «Общество изучения Амурского края» ходатайствовало о том, чтобы Б.О. Пилсудскому, переведенному уже к этому времени в разряд ссыльных, разрешили жить во Владивостоке. Здесь он стал работать в музее и смог уже полностью посвятить себя науке.

В 1902 году Б.О. Пилсудский вернулся на Сахалин, но теперь уже по командировке Академии наук, которая направила его на остров для сбора этнографических коллекций у айнов и орочей. Через год он присоединился к другому польскому ссыльному – В. Серошевскому, специалисту по изучению жизни якутов, и они вместе отправились на японский остров Хоккайдо. Однако вскоре разразилась Русско-японская война, и ученым пришлось покинуть Японию.

В 1905 году Б.О. Пилсудский получил возможность вернуться на родину. Внимательно следя за революционными событиями в России, он пишет друзьям: «Потеряв надежду на скорое превращение России в правовое государство и на возможность жить в ней спокойно, я решаю направиться в другие страны». Через Америку и Европу бывший каторжанин едет в австрийскую часть Польши, но жить здесь было трудно. Он, специалист по этнографии коренных народов Сахалина, не может найти работу ни в одном европейском университете. Однако Б.О. Пилсудский продолжает заниматься научной работой, много времени отдает общественной деятельности.

После начала Первой мировой войны он уезжает в Вену, затем в Швейцарию, а через некоторое время оказывается уже в Париже. Здесь 17 мая 1918 года жизнь Б.О. Пилсудского трагически оборвалась: он утонул в Сене. В документах парижской полиции указывалось, что причиной смерти явилась тяжелая болезнь и как результат ее – самоубийство…

Одним из первых членов «Народной расправы» был слушатель Петровской академии И. Иванов. Но он не стал безоговорочно подчиняться С.Г. Нечаеву, и тот убедил других членов организации убить непокорного ослушника, так как его несогласие со временем может перерасти в предательство. И. Иванова заманили в грот, располагавшийся в парке Академии: убийцы накинулись на него, но он стал сопротивляться и искусал руку душившего его С.Г. Нечаева. Тогда последний взял револьвер и выстрелом в голову убил несчастного.

На следующий день крестьяне соседней деревни увидели подо льдом труп мужчины и сообщили в полицию. Вскоре все участники убийства были арестованы, но С.Г. Нечаев, уехавший по делам в Петербург, избежал ареста и скрылся за границей, где начал издавать революционные журналы для России. На розыск его царское правительство бросило большие силы, этого преступника арестовали в Швейцарии. В полицейском участке он представился гражданином Сербии, но когда к нему обратились на сербском языке, смешался, – правда, только на несколько секунд, а потом объявил, что долго жил в России и забыл сербский язык.

В январе 1873 года дело С.Г. Нечаева по убийству И. Иванова начало рассматриваться на заседании Московского окружного суда, но на протяжении всего следствия подсудимый отказывался давать показания по существу, настаивая на том, что он – эмигрант, утративший российское гражданство, и потому неподсуден российскому суду. Кроме того, он считает себя политическим преступником, а его собираются судить за уголовное преступление, что для него позорно.

Его приговорили к 20 годам каторжных работ на рудниках с последующим поселением в Сибири навсегда. Однако С.Г. Нечаев в Сибирь не попал, так как император заменил ему каторгу вечным заключением в Петропавловской крепости. В конце января 1873 года арестанта доставили в одиночный каземат, под окном которого установили особый пост. О С.Г. Нечаеве шеф жандармов еженедельно получал сведения от коменданта крепости, и, судя по ним, узник вел себя сначала спокойно, спал и ел хорошо. Просил он только книг и бумаги, но ему в этом отказывали. Иногда, правда, он терял свое обычное хладнокровие, и тогда в рапортах появлялись замечания о «дерзком» голосе узника, его презрительной улыбке, отказе есть постную пищу и о том, что он «не признает никакого божества».

В 1875 году равелин посетил шеф жандармов генерал А.Л. Потапов, который предложил С.Г. Нечаеву составить записку «о составе, численности и средствах революционной партии». Возмущенный этим предложением, узник дал шефу жандармов пощечину, но последний вскоре нашел способ отомстить. Когда в начале февраля 1876 года С.Г. Нечаев обратился к Александру II с просьбой о пересмотре приговора, в резкой форме написав о его незаконности[50], разгневанный император приказал: «Прошу оставить без внимания и воспретить преступнику Нечаеву писать и написанное им до сего времени отобрать и рассмотреть; заниматься же чтением книг не возбраняется». Когда заключенный был на прогулке, у него забрали бумагу и письменные принадлежности, а также уничтожили рукописи статей, очерков, романов и наброски незаконченных произведений.

У С.Г. Нечаева это вызвало нервный срыв: он разразился криками и бранью, разбил окно. Тогда его заковали в ножные и ручные кандалы и привязали к кровати; в ножных кандалах он оставался три месяца, в ручных – два года, пока не заболели руки. Однако эти меры только подхлестнули неукротимого узника. И он… расположил к себе солдат и унтер-офицеров, которых приставили охранять его. Со страстностью мученика С.Г. Нечаев говорил о своих безвинных страданиях за правду и за мужиков. Скоро, мол, настанет другое время, в стране произойдет переворот, царя убьют, на его место выберут другого, и впредь все цари будут выборными. Земля отойдет крестьянам, фабрики и заводы – рабочим. И солдаты, решив, что этот арестант – важный человек, почти все оказались на его стороне и стали тайно снабжать его бумагой и карандашами.

«Если бы кто-либо из начальства неожиданно нагрянул в равелин, он бы остолбенел от изумления. В дежурной комнате – галдеж. Солдаты читают не только газеты, но и свежие прокламации и последние номера “Вестника Народной воли”; некоторые из них учатся шифровать по рецепту Нечаева, по коридору без всякой субординации ходят дежурные, а около двери камеры № 5… сидит жандармский унтер-офицер и наслаждается рассказами узника… А с вечера ходившие за старших в караул ефрейтор Колодкин и часовой Тонышев выписывали из наряда фамилии часовых, которые должны будут на другой день стоять на часах у камеры № 5, и передавали списочек Нечаеву».

Установив связь с народовольцами, С.Г. Нечаев предлагал им разные способы захвата Петропавловской крепости и своего освобождения. Но намерению этому не суждено было сбыться: на рубеже 1880–1881 годов все силы «Народной воли» были сосредоточены на подготовке покушения на Александра II, а потом многие члены Исполнительного комитета сами оказались в заключении. Тогда он принялся разрабатывать новый план, полагаясь только на содействие преданной ему стражи. Но в конце 1884 года власти добрались и до его солдатской подпольной организации. Выдал ее Л. Мирский – горячий и увлекающийся молодой человек, в революционном лагере оказавшийся случайно. За послабление тюремного режима и улучшение питания он сообщил коменданту крепости о связях С.Г. Нечаева с солдатами и готовящемся побеге. Всю команду равелина немедленно арестовали, причем не только ту, которая находилась там в момент раскрытия заговора, но и служившую в прежние годы.

С.Г. Нечаева, главную фигуру во всем этом деле, в суд вообще не вызывали, и в судебных материалах он значился без фамилии – просто как «арестант № 5». Потом его перевели в камеру № 1, совершенно изолированную от других, так что он уже не мог общаться с другими заключенными. Узника лишили прогулок, ухудшили ему питание и не разрешили читать ничего, кроме Библии. В прошении на имя императора Александра III, как сообщает «Вестник Народной воли», узник на стене каземата «ногтем, кровью» написал:

«Мое и без того нелегкое положение, без всякого моего повода стало совершенно невыносимым. Прежде мне позволяли выходить подышать свежим воздухом два раза в день. Теперь мою прогулку сократили с двух часов до 20 минут. Мало того, меня по целым месяцам совсем не выводят из душного каземата, в котором Ганецкий приказал заделать душники… Верхнее окно верхней рамы у меня было чистое, позволявшее мне видеть клочок неба. Нужно знать ужасы долголетнего одиночного заключения, чтобы понять, какую отраду доставляет узнику вид проходящего облака и сияние звезд ночью».

Суровый режим заточения, каторжная пища, полное отсутствие свежего воздуха и прогулок сделали свое дело: у «арестанта № 1» появились признаки цинги, и тюремный врач предписал отпускать ему «в день по полбутылки молока и для усиления лечения от сказанной болезни… крайне необходимы прогулки на воздухе ежедневно». Предписания доктора выполнили, но было уже поздно: цинга осложнилась водянкой, и в марте 1882 года С.Г. Нечаев скончался. Тело его перенесли в каземат Екатерининской куртины, а потом ночью тайно вывезли из крепости «для доставления на Преображенскую станцию Николаевской железной дороги» и погребли на кладбище как «труп неизвестного».

С детских лет она наблюдала за воровскими сделками, сбытом фальшивых денег, посещала «хавиры» (квартиры), где встречались по своим делам скупщики краденого, выполняла их мелкие поручения. Муж ее старшей сестры не раз судился за кражи, да и сама Софья[51], как сообщает А. Бернштейн[52], с детства усвоила воровской жаргон. В семье говорили на идиш, польском и русском, в 15 лет она знала немецкий язык, потом выучила разговорный французский. Среднего образования девочке получить так и не удалось, хотя у нее были прекрасные способности, например по математике. Она прекрасно играла в шахматы и обладала такой хорошей памятью, что могла наизусть рассказать страницу текста, прочитав его всего лишь раз.

В 14-летнем возрасте с мелких краж началась собственная воровская деятельность Соньки. За год до этого девочка побывала в Петербурге, который произвел на нее неизгладимое впечатление. Наверное, именно с тех пор ею и овладела мечта вырваться из мрачной среды, в которой обитала ее семья, и жить в большом прекрасном мире. Но когда Софье исполнилось 18 лет, родители выдали ее замуж за бакалейщика Исаака Розенбаума, желая видеть дочь матерью добропорядочного семейства. Однако не такой судьбы хотела она сама, и потому вскоре сбежала от мужа с дочерью и 500 рублями, взятыми из кассы магазина. Вторым ее мужем был Михель Блювштейн, в прошлом – провизор, а теперь удачливый вор, промышлявший на железной дороге. Он знал несколько языков и считался румынским подданным. Выйдя за него замуж, Сонька тоже стала именоваться румынской подданной, а не польской мещанкой. Но брак оказался недолгим: М. Блювштейн хотел оставить «работу» и иметь настоящую семью, и Соньке пришлось расстаться с ним, но до конца жизни она носила его фамилию. Позже она еще несколько раз выходила замуж, разводилась, однако всегда оставляла у себя старые паспорта, которых вскоре у нее скопилось довольно много. Разъезжая по городам России и Европы, она каждый раз представлялась под разными именами.

В апреле 1866 года Сонька обворожила юнкера Горожанского, ехавшего в вагоне 3-го класса в Москву. По дороге он познакомился с очаровательной девушкой, представившейся Симой Рубинштейн. Они разговорились, и юнкер поведал ей о своей мечте стать актером и о том, что на дне чемодана у него лежат деньги, скопленные на первое время театральной жизни. Ночью Сонька сошла на станции Клин, прихватив заветный чемодан, но была поймана с поличным – в первый и последний раз! Однако по пути в местную гостиницу она заявила, что взяла чемодан по ошибке…

Со временем Сонька приобрела опыт и смелость, подчинив все свои способности воровской профессии. Она была весьма привлекательна – с правильными чертами лица и красивыми черными глазами, к тому же умело пользовалась гримом, париками и часто изменяла свою внешность. Внешний вид ее зависел от той роли, которую ей предстояло сыграть в данный момент, и потому она представлялась то аристократкой, то богатой вдовой, то монахиней и т. д. Неудивительно, что вскоре из вагонов 3-го класса Сонька перебралась в купе, и жертвами ее становятся уже владельцы крупных ювелирных магазинов, купцы-миллионщики, банкиры, иностранные дельцы и богатые помещики.

В 1870-е годы она получила свое знаменитое прозвище «Сонька Золотая Ручка», ее хорошо знали и уважали в преступном мире. Она создала свою воровскую шайку, в которую вошли ее родственники, бывшие мужья и другие люди, в ней состоял даже шведско-норвежский гражданин М. Якобсон. Все они безоговорочно подчинялись Соньке, и хотя жили за сотни верст друг от друга, часто собирались в Москве или другом городе для обсуждения своих воровских операций.

Помощников себе Сонька подбирала среди пропойц, нищих, бедняков, пользовалась огромным авторитетом у «марвихеров» – карманных воров высокой квалификации, с респектабельной внешностью, говоривших даже на иностранных языках, но умевших и незаметно вытащить у богача «кожу с бабками» (кошелек с деньгами). Нередко Сонька выручала своих помощников-воров, находя людей, которые после суда соглашались взять (за деньги, естественно) осужденных на поруки. Она не жалела денег на подкуп влиятельных лиц, щедро оплачивала услуги своих помощников. Не случайно простые люди предупреждали ее об опасности и часто укрывали от преследований.

Авантюризм, желание всех обмануть и перехитрить, жажда острых ощущений были у нее в крови, а находчивость ее была просто поразительна. Однажды, когда в ее доме неожиданно появилась полиция, Сонька бросила имевшиеся у нее бриллианты в самовар. Порой она даже озорничала в своих похождениях, как это было, например, в Витебске. Галантный следователь окружного суда предложил ей стул почти рядом с собой, и, отвечая на его вопросы, она так яростно жестикулировала, что сумела вытащить из его жилета золотые часы с цепочкой. Когда же при обыске их у нее нашли, она невозмутимо заявила, что получила их в подарок.

Примерно 15 лет жизни Соньки прошли в угаре воровских успехов. Она была безжалостной воровкой, но в ней иногда пробуждалась природная доброта, и тогда она давала деньги нуждающимся. Так однажды обворованной ею старушке она написала: «Милостивая сударыня! Я прочла в газетах о постигшем вас горе, которого я была причиной по своей необдуманной страсти к деньгам. Возвращаю вам ваши 5000 рублей и советую впредь поглубже прятать деньги. Еще раз прошу у вас прощения».

В другой раз в гостинице Сонька увидела спящего молодого человека. На столе горела свеча, рядом лежали револьвер и письма, из которых она узнала, что юноша хочет покончить с собой, так как послал 300 казенных рублей больной сестре. Взволнованная Сонька положила на стол 500 рублей и тихо вышла[53].

Особую любовь Сонька питала к драгоценностям, причем в ювелирных магазинах могла виртуозно совершить похищение в присутствии многих покупателей. Когда ее помощники отвлекали внимание приказчиков, она незаметно прятала драгоценности под длинные накладные ногти или заменяла кольца с бриллиантами и другими драгоценными камнями фальшивыми изделиями, а золотые обручальные кольца – медными. Однажды она спрятала украденное в горшок с цветами, а на следующий день ее «агент» забрал их. В другой раз, на аристократическом балу, Сонька упала в обморок. Поднялся переполох, больную увезли, а через 10 часов многие кавалеры и дамы недосчитались своих часов, кошельков и золотых украшений. Обморок Соньки был сигналом, а присутствовавшие на балу сообщники заранее знали, у кого и что брать…

Но к концу 1870-х годов Сонька во многом растеряла свою бдительность и воровской кураж, поэтому уходить от полиции ей становилось все труднее. Имя ее часто упоминалось в прессе, фотографии ее имелись в полицейских участках. Серьезные просчеты и неудачи этого периода связаны с ее увлечением известным «марвихером» Вольфом Бромбергом, начавшим свою воровскую карьеру в 8 лет, причем он таскал бумажники даже у своих коллег. Страстный картежник, он часто проигрывал и тогда требовал у Соньки крупные суммы. Она стала раздражительной, жадной, какой никогда раньше не была, шла на неоправданные риски и даже опускалась до уличных краж. Весной 1879 года с В. Бромбергом она предполагала отправиться в Вену или Париж, но судьба распорядилась иначе, и ее приговорили к ссылке на поселение «в отдаленнейшие места Сибири». Сообщников Соньки приговорили к содержанию в арестантских исправительных ротах сроком на 1–3 года, а В. Бромберг отделался шестью месяцами содержания в работном доме.

В 1881 году Сонька Золотая Ручка прибыла на место ссылки – в глухую деревню Лужки Петропавловской волости Иркутской губернии. Жила здесь она довольно свободно, и летом 1885 года совершила давно задумываемый побег. Проделав тяжелый путь и существуя за счет мелких краж, она к осени добралась до Минска и с 14-летней дочерью явилась на квартиру Шевы Бреннер – первой жены одного из своих бывших мужей. Но радушного приема беглянка здесь не встретила, более того, Шева даже сообщила о ней в полицию. Раздобыв паспорт на имя Рейзы Вульфович Гинзберг, Сонька уехала в Тулу, где в то время существовала знаменитая воровская биржа. В декабре «Р.В. Гинзберг» выехала в Смоленск, но полиция была предупреждена, и на смоленском вокзале Соньку уже встречали.

Почти полгода провела она в секретной камере смоленской тюрьмы, а летом 1886 года предстала перед окружным судом, рассматривавшим дело о ее побеге из сибирской ссылки. Сонька защищалась сама, на этот раз не запиралась и своей вины не отрицала: немало пережив в тюрьме и ссылке, она стремилась пробудить сострадание в сердцах судей и со слезами на глазах заявила, что бежала не от наказания – просто ей очень захотелось повидать своих дочерей. Но приговор был суров: за побег ее приговорили к 40 ударам плетьми и трем годам каторжных работ.

Соньку снова заключили в тюрьму, но она там времени даром не теряла и завела роман с рослым и красивым надзирателем П. Михайловым. Пожертвовав ради нее карьерой, в ночь на 19 июня он вывел Соньку под видом служащей смоленского острога на волю. Четыре месяца она наслаждалась свободой, но потом ее вновь арестовали, и на этот раз Сонька оказалась в Нижегородской тюрьме, а летом 1888 года была доставлена в Одессу, откуда ей предстояло совершить длительное путешествие на Сахалин.

На корабле «Ярославль», представлявшем собой плавучую тюрьму, на двух больших палубах были установлены камеры-клетки с железными решетками, а особо опасные преступники содержались в трюме. Через пять с половиной месяцев измученная тяжелой дорогой Сонька прибыла в пост Александровский. Сначала она жила на правах вольного жителя, вне тюрьмы, но в городке тем временем произошло несколько преступлений. Сначала был убит местный лавочник Никитин, в другой раз у одного из поселенцев, бывшего фальшивомонетчика Юрковского, пропало 56 000 рублей. Многие были уверены, что Сонька имела к этим делам прямое отношение. Следствие по этому делу дало против нее много показаний, но ни одной улики не было.

Между тем, переодевшись солдатом, Сонька пустилась в бега, пробираясь по глухим местам, трясинам, болотам; шла без запасов пищи, рискуя встретиться с лесными хищниками. К концу следующего дня Соньку задержали, а наказанием ей за побег была публичная порка. На зрелище присутствовали все без исключения, и в камеру № 9, где обычно помещалось не более 100 человек, на этот раз набилось около 300. «Исправляющиеся» арестанты специально залезали на нары, чтобы «лучше было видно». Наказание производилось среди циничных шуток и острот каторжан, каждый крик несчастной вызывал их хохот. После 20 розог с Сонькой сделался обморок, но фельдшер привел ее в чувство, и порка продолжилась… Приводившие наказание в исполнение и зрители-арестанты долго потом с улыбкой вспоминали, как «драли» знаменитую Соньку Золотую Ручку.

В течение двух лет и восьми месяцев она носила ручные и ножные кандалы и содержалась в одиночной камере с тусклым крошечным окном, забранным густой решеткой. Сонька порой стремительно носилась из угла в угол, бросалась на узкие нары, а потом снова принималась метаться. Ее деятельной натуре трудно было примириться с одиночным заключением, но приходилось терпеть и тяжелый сахалинский климат, и густые туманы, и ежедневную рыбную баланду… Местный фотограф нажил целое состояние на продаже карточек Соньки Золотой Ручки. Создавая «декорацию», ее ставили около наковальни, тут же расставляли кузнецов и надзирателей, и фотограф снимал, как «заковывают» знаменитую мошенницу. А потом десятками продавал эти снимки на пароходах, приходивших на Сахалин.

После кандалов руки и ноги Соньки стали тонкими и дряблыми, почти лишенными мускулов. Журналист В. Дорошевич, видевший ее на Сахалине, писал, что она кое-как владела правой рукой, но чтобы поднять левую, должна была взять себя под локоть. Ноющая боль в плече сохнущей руки не давала ей покоя ни днем, ни ночью, и она даже не могла сама повернуться с боку на бок или встать с постели.

По окончании срока каторги Сонька осталась на поселении. Она стала хозяйкой маленького чистенького домика и официально числилась содержательницей квасной лавки. Она построила карусель, набрала из поселенцев оркестр из трех скрипок и фальшивого кларнета, отыскала среди бродяг фокусника, который глотал горящую паклю и вытаскивал из ушей разноцветные ленты… Здесь всегда стояли шум и гам, скрипели убранные ельником карусели, хлопали пробки квасных бутылок. Квас Сонька варила великолепный, но торговала и водкой, а нагрянут власти с обыском – ничего, кроме кваса, нет. Все знают, что она покупает и продает краденое, но ни дневные, ни ночные обыски не приводят ни к чему.

В сожители Соньке достался бывший ссыльный, а теперь поселенец Николай Богданов – высокий, здоровый и довольно красивый, но грубый и необразованный мужик. Он проигрывал и прогуливал все, что она зарабатывала, бил и тиранил ее. К 45 годам Сонька осунулась, поседела и превратилась в худенькую старушку с изможденным лицом. А.П. Чехову, видевшему ее в 1890 году во время своей поездки на Сахалин, не верилось, «что еще недавно она была красива до такой степени, что очаровывала своих тюремщиков». Только глаза у нее остались те же – мягкие, бархатные и бесконечно выразительные, к тому же все еще сохраняющие волевой взгляд. Сонька попробовала еще раз совершить побег, но силы были уже не те. Она прошла около двух верст, а потом без сил упала. Ее нашли конвойные, и через несколько дней Сонька Золотая Ручка умерла.

14 декабря 1879 года С.Г. Ширяева арестовали и передали военно-окружному суду вместе с другими членами «Народной воли». Суд над ними известен в истории как «Процесс 16 народовольцев», по которому С.Г. Ширяев, А.А. Квятковский, Я.Т. Тихонов, И.Ф. Окладский и А.К. Пресняков были приговорены к смертной казни. Некоторых из них разместили в камерах нижнего этажа Екатерининской куртины, к каждому был приставлен внутренний караул. С.Г. Ширяев был посажен в камеру № 50 Алексеевского равелина – в сырой, холодный каземат, больше похожий на погреб. Это сразу же подорвало здоровье арестанта, и уже на первом году заключения узник, изнуряемый развивающейся чахоткой, начал харкать кровью. Болезнь стала особенно быстро развиваться после того, как заключенных перестали выводить на прогулки, а окна и отдушники в их камерах заколотили. 18 августа 1881 года 24-летнего С.Г. Ширяева не стало. «Вестник Народной воли» писал тогда о его смерти: «Он умер в каком-то странном состоянии: был в страшном возбуждении, вскакивал на стол, как в горячечном бреду; говорил что-то такое несвязное, наконец громко закричал и упал мертвым».

Семь лет в Трубецком бастионе томился в заключении Я.Т. Тихонов, после чего его отправили в Сибирь. Другой заключенный-народоволец, И.Ф. Окладский, стал предателем: он оставался в крепости в течение двух лет, перестукивался с узниками и выведывал у них нужные для следствия сведения. Когда его выпустили, он стал секретным агентом полиции…

В воскресный день 1 марта 1881 года, во втором часу пополудни, на набережной Екатерининского канала, напротив сада Михайловского дворца, на Александра II было совершено очередное покушение. Бомбой второго метальщика, И.И. Гриневецкого, император был убит, и убийство его послужило сигналом для ликвидации партии «Народная воля». Уже ранним утром следующего дня в камеру Екатерининской куртины был посажен Н.И. Рысаков, бросивший первую бомбу в карету Александра II. Бомбист попал в опытные руки прокурора А.Ф. Добржинского и почти сразу же стал выдавать своих товарищей. По его указаниям была обнаружена квартира, где метальщики получили снаряды, и полиция арестовала хозяйку квартиры Г.М. Гельфман и еще одного метальщика. А.И. Желябова взяли случайно. По словам генерала А.В. Комарова, он после убийства Александра II заявил, что «совершилось величайшее благодеяние для освобождения народа, и если он не принимал действительного участия в покушении, так только потому, что был лишен свободы».

В конце 1881 года в тюрьмах оказались наиболее активные народовольцы. А.И. Желябова, Г.М. Гельфман и Т.М. Михайлова посадили в Трубецкой бастион, а перед их камерами поставили по двое караульных, которые не оставляли свой пост ни на минуту. С.Л. Перовская и Н.И. Кибальчич, арестованные позднее, в крепость не были заключены: их содержали в камерах Департамента полиции. После убийства Александра II в столице царила такая паника, что министр внутренних дел просил коменданта Петропавловской крепости проверить все чердаки и крыши, так как в записке одного из арестованных упоминался кровельщик. По его же указанию было проверено, «нет ли подкопов под Алексеевским равелином и других каких-либо злонамеренных предприятий со стороны содержащихся там арестантов».

В 1882 году в Особом присутствии правительствующего Сената состоялся так называемый «Процесс 20-ти», хотя сначала предполагалось, что он превратится в «Процесс 23-х», так как по этому делу привлекались еще трое человек. Е.Н. Оловенникова, сидевшая в каземате Екатерининской куртины, пыталась разбить себе голову о стену или задушиться носовым платком, и ее отправили в лечебницу, где она провела 11 лет, но до конца так и не выздоровела. Несколько лет провел в больнице и А.В. Тырков, а потом его отправили в Сибирь; П.В. Тычинин покончил с собой в Доме предварительного заключения.

В вину народовольцам вменялась вся террористическая деятельность их партии. Накануне суда всех обвиняемых собрали в Доме предварительного заключения. Десятерым из них был вынесен смертный приговор, остальных приговорили к каторжным работам. Но император Александр III, проявив «милость», девяти приговоренным, кроме лейтенанта Н.Е. Суханова, заменил смертную казнь бессрочной каторгой.

Морской офицер, он, еще будучи воспитанником училища, стал членом тайного революционного общества. После разгрома этого молодежного кружка он временно отошел от революционной деятельности, надеясь принести пользу обществу честным исполнением долга. Но скоро Н.Е. Суханов убедился, что быть честным и одновременно приятным начальству – невозможно. В 1879 году он познакомился с народовольцами, но в партию тогда не вступил, так как не принимал их тактики террора. Впоследствии Э.А. Серебряков вспоминал о нем: «Он был человек с сердцем очень нежным и любящим, натура вполне гуманная. Таким натурам тяжелы героические средства революционной борьбы, и они прибегают к ним только в крайней крайности».

В 1880 году молодой офицер все же вступил в партию «Народная воля», участвовал во всех ее делах этого периода: вместе с А.И. Желябовым разрабатывал план вооруженного восстания, с группой техников изготовлял метательные снаряды, участвовал в подготовке покушения на Александра II. Но главным для него было создание военной организации, которая могла бы заниматься революционной пропагандой среди военных, так как считал, что значительная роль в политическом перевороте принадлежит армии.

Среди членов «Народной воли» Н.Е. Суханов пользовался большим авторитетом, и не случайно С. Перовская перед казнью завещала товарищам «беречь Наума» (подпольная кличка Н.Е. Суханова). Но после событий 1 марта 1881 года уберечь его было невозможно: рыцарской натуре Н.Е. Суханова была нестерпима мысль о необходимости перейти на нелегальное положение и прятаться. В апреле 1881 года он была арестован и почти год пробыл в Трубецком бастионе Петропавловской крепости, а после суда был расстрелян, как совершивший преступление, находясь на военной службе. Остальных в конце марта 1882 года отправили в Алексеевский равелин.

В их числе оказался и А.Д. Михайлов – один из основателей и вождей партии «Народная воля». До того он предпринимал известное хождение в народ в Саратовской губернии. Из истории мы знаем, что надежды народников поднять восстание окончились полнейшим провалом, и тогда многие из них обратились к террористическим методам борьбы.

А.Д. Михайлов принимал активное участие во всех крупных предприятиях «Народной воли»: участвовал в выработке плана убийства генерала Н.В. Мезенцева – шефа жандармов, в момент самого убийства присутствовал на площади и ушел оттуда только тогда, когда непосредственные участники этого террористического акта скрылись. Суровый по отношению к себе, А.Д. Михайлов жил только борьбой, отдавал ей все свои силы и помыслы и от других требовал преданного отношения к революционному делу. После суда адвокат В.Д. Спасович говорил о нем: «Были замечательные люди и до него, но ни в одном из них нельзя было усмотреть такой чистоты убеждения, такой преданности делу, такого беспредельного посвящения всего себя исключительно интересам партии, как у Александра Михайлова».

А.Д. Михайлов готовил себя к смерти задолго до суда, и после вынесения смертного приговора, в ожидании казни, он обратился к оставшимся на свободе товарищам с известным завещанием:

Завещаю вам, братья, не расходовать силы для нас, но беречь их от всякой бесплодной гибели и употреблять их только в прямом стремлении к цели…

Завещаю вам, братья, не посылайте слишком молодых людей на смерть. Давайте окрепнуть их характерам, давайте время развить им все духовные силы…

Завещаю вам, братья, контролируйте один другого во всякой практической деятельности, во всех мелочах, в образе жизни. Это спасет вас от неизбежных для каждого отдельного человека, но гибельных для всей организации ошибок…

После помилования А.Д. Михайлова заточили в Петропавловскую крепость. Соседей у него не было, и за два года он не мог ни с кем обменяться даже словом. 26 марта 1882 года в крепости оказались М. Фроленко, М. Ланганс, М. Тригони, А. Арончик и Н. Морозов. В тот же день комендант Петропавловской крепости приказал смотрителю Алексеевского равелина М.Е. Соколову принять из Трубецкого бастиона еще 10 человек и предупредил его, что «принятие и доставление в равелин означенных преступников должно быть произведено… в совершенной тайне. В такой же тайне они должны быть содержимы и в равелине, отнюдь не называя их по фамилиям. Причем для усиления бдительности за преступниками предписываю прибавить посты, один в большом коридоре и один снаружи под окнами, внушив часовым, отнюдь не останавливаться… а иметь бдительное наблюдение посредством незаметного тихого движения: в коридоре – по матам, а под окнами – по земле, но не по плиточному тротуару».

Новые узники прозвали М.Е. Соколова «Иродом», и многие побывавшие в его руках оставили яркие описания личности этого свирепого тюремщика. При появлении в равелине нового арестанта смотритель обращался к нему: «Первое дело – ни слова, ни полслова. Как тебя зовут, кто ты – я не знаю, и знать мне нет надобности». Под стать смотрителю была и остальная стража равелина, но М.Е. Соколов все равно никому из них не доверял и ключи от камер никогда из своих рук не выпускал: он сам присутствовал при раздаче хлеба и обеда, зорко наблюдая и за узником, и за стражей.

Первое время арестантам совсем не давали прогулок, потом один раз в два дня их стали выводить на 15 минут; все остальное время они безвыходно сидели в казематах. Камеры Алексеевского равелина были такими сырыми, что соль за ночь превращалась в рассол. При такой сырости и зловонии, исходящем от параш, камеры не проветривались, так как форточек в них не было. Губительной для здоровья узников была и пища: два с половиной фунта черного хлеба, испеченного из затхлой муки, часто в нем попадались черви и тараканы. Обед тоже готовили из полусгнивших продуктов, а ужин состоял из оставшихся после обеда щей, разбавленных горячей водой. Кроме того, и без того голодавших арестантов администрация тюрьмы нещадно обкрадывала.

Всякие связи с волей узникам были запрещены, переписка с родными не разрешалась, единственной радостью для них оставалась связь между собой. Они перестукивались через стены равелина, но «Ирод» всячески боролся с этим. Ежедневно с лампой в руках он осматривал стены камер, ища на них следы перестукивания – на отсыревших стенах, покрытых плесенью и грибком, они были хорошо видны. Обнаружив их, «Ирод» наказывал виновных. Он посадил П.С. Поливанова в абсолютно изолированную камеру, в которой тот просидел семь с половиной месяцев. Впоследствии он говорил, что такого «срока достаточно, чтобы свести с ума пятерых человек из десяти».

Нескольких месяцев заключения хватило, чтобы многие из народовольцев заболели цингой. На деснах появлялись кровоточащие язвы, зубы разъезжались и выпадали, ноги распухали и чернели. Ступать ими было так больно, как будто в подошвы были вбиты сотни гвоздей. Порой положение становилось угрожающим для жизни узников, и им нужна была медицинская помощь, но и она оказывалась лишь дополнением к суровому тюремному режиму. Врач равелина, в сущности, ничем не отличался от «Ирода», но и его вызывали к больному только после того, как смотритель удостоверится, что врач действительно нужен. Бывало, что «Ирод» отказывался вызывать врача, говоря, что «это не есть болезнь, когда человек гулять ходит». А если врач и приходил, то выписывал больному кружку молока или половинку (а то и четверть) лимона в день, но как только болезнь отступала, лечение отменялось.

Больным цингой рекомендовалось ходить, «и я ходил, – вспоминал впоследствии М.Ф. Фроленко. – Но чего это стоило! Походишь четверть часа и, как сноп, валишься на кровать, и сейчас же не то бред, не то обморок… К вечеру, окончательно выбившись из сил, я валился на кровать. Но новая беда: от переутомления и боли не было сна. Забудешься на минуту и проснешься».

Были в казематах равелина и «живые покойники», которые, прежде чем уйти в мир иной, теряли рассудок. Первым сошел с ума Игнатий Иванов, но потом начальство признало, что он поправился, и узника перевели в Шлиссельбургскую крепость. М. Фроленко писал, что, когда того увозили, «среди гробовой тишины вдруг раздался отчаянный крик погибающего человека; за криком последовала короткая возня-борьба, и слышно было, как что-то тяжелое пронесли по коридору».

В начале июня 1884 года сошел с ума А. Арончик, но помешательство его было тихим, поэтому начальство не обратило на его болезнь никакого внимания и продолжало держать его в равелине. А узнику, считавшему себя лордом и требовавшему свидания с английском послом, казалось, что он окружен самозванцами.

Были среди заключенных и попытки самоубийства, например, в марте 1884 года решил отравиться П.С. Поливанов. Он подставил стул к печке, закрыл трубу и стал дышать угарным газом. Но бдительный «Ирод» вскоре заметил эту уловку, вызвал доктора, и попытка П.С. Поливанова на этот раз не удалась. Тогда узник решил повеситься: он оторвал от простыни две полосы, сделал из них петлю, привязал ее к столбику кровати, надел на шею и спустился на пол. Но и на этот раз «Ирод» спас его, вытащив из петли[54].

Около 20 месяцев провела в Трубецком бастионе Петропавловской крепости Вера Фигнер. Она участвовала в разных предприятиях «Народной воли» и с середины 1882 года оставалась единственным неарестованным членом ее Исполнительного комитета. Стремясь собрать силы для новой борьбы, В. Фигнер продолжала действовать, чтобы создать новый центр, наладить работу типографии и т. д., но по доносу С.П. Дегаева была арестована. Эта невысокая изящная женщина вызывала такое опасение у следственных властей, что о ее содержании в крепости коменданту были даны особые указания. В частности, открывать дверь камеры и выводить ее на прогулку или свидание можно было только в присутствии тюремного начальства.

Соседние камеры оставались свободными, и одиночество действовало на В. Фигнер так сильно, что она, живой по натуре человек, стала терять всякую потребность в общении. На нее тяжело действовали даже свидания с матерью и сестрой, о чем она впоследствии писала: «Зачем нарушать душевное равновесие 20 минутами, в которые не знаешь, что сказать и о чем спросить, и, вернувшись к себе, долго не находишь успокоения, чтобы снова замереть на две недели».

В 1884 году в крепость в четвертый раз был заключен Герман Лопатин – человек яркой индивидуальности. Он не был членом какой-либо партии, но соприкасался с членами многих групп и кружков. Друг Карла Маркса, он был первым переводчиком его фундаментального труда «Капитал»; в 1884 году с группой товарищей вернулся из-за границы, чтобы восстановить партию «Народная воля». Дело повелось активно, но в октябре Герман Лопатин был арестован: взятые у него и у других лиц списки привели к многочисленным арестам, и в Трубецком бастионе Петропавловской крепости оказались Н.М. Салова, П.Ф. Якубович и многие другие. В 1887 году 15 человек были приговорены к смертной казни, которую потом им заменили каторгой; пятерых отправили в Шлиссельбургскую крепость, где Г. Лопатин провел 18 лет…

В «Новой тюрьме» Шлиссельбурга было 40 камер, которые даже по окраске своей были схожи с гробами. 1 августа 1884 года в них из Алексеевского равелина и казематов Трубецкого бастиона перевели 9 заключенных, потом еще 10 человек с Карийской каторги… Узники, прибывшие из равелина, были больны и сильно истощены. Для короткого переезда из одной крепости в другую их заковали в ножные и ручные кандалы и везли на барже, превратившейся, таким образом, в плавучую тюрьму. Ювачев впоследствии вспоминал: «Кандалы, надетые наспех – без подкандальников, мучительно затрудняли ходьбу, тем более что усердные жандармы почти бегом доставляли арестантов с баржи в комендатуру. Кандалы отвисали, и железные кольца своими краями врезались в ноги. Боль была едва выносимая».

После обыска заключенным выдавали тюремный костюм – неуклюжие серые штаны и короткую серую куртку с черными рукавами и черным тузом на спине. Два жандарма, сопровождаемые смотрителем, отводили узника в камеру. Первое время заключенные были совершенно разобщены между собой: перестукиваться запрещалось, из книг давали только Библию, несколько церковных журналов старых годов выпуска да несколько лубочных изданий. Вестей с воли заключенные не получали, на прогулку их выводили на 20 минут в день, письменных принадлежностей не давали. Бесконечные дни одиночного заключения тянулись для них уныло, томительно и однообразно: сегодня, завтра и послезавтра – то же, что вчера, никаких новых впечатлений. Ночи не приносили успокоения, потому что ночная тишина часто нарушалась тяжелым кашлем и стоном тяжелобольных или безумными криками сумасшедших соседей. Один из узников Шлиссельбурга вспоминал потом: «Это был не сон, а правильнее сказать, длинный ряд сновидений с частыми просыпаниями. Кто-то вдали истерично рыдал. Сначала были прерывающиеся негромкие звуки, очевидно, страдалец сдерживал свой плач. Потом они раздавались все громче и громче и, наконец, бедный человек не выдерживал и рыдал во всю силу своей тоски и боли. И так каждую ночь. Днем отдохнуть было невозможно, так как кровать запиралась даже у больных, и приходилось ложиться на пол. Прибегать к докторской помощи было почти бесполезно, он не мог, конечно, изменить режима».

Так тянулись месяцы и годы, но узник, безнадежно вспоминая прошлое, вначале строил какие-то планы и на что-то надеялся. Однако, кроме воспоминаний, у него ничего не было, да и быть не могло: надежды на выход из крепости – нет, разве если предашь свое дело и товарищей… Да и то выйдешь не на волю, а в далекую сибирскую ссылку или на Сахалин. Многие из заключенных страдали кошмарными галлюцинациями и припадками, и тюрьма почти постоянно оглашалась рыданиями, нечеловеческими криками и стонами. Хронически болен был Юрковский, страдавший тяжелой формой болезни почек. Болезнь делала его раздражительным, а жандармы это раздражение относили к дурному характеру арестанта и к его дурному поведению, что приводило к новым столкновениям между ними и, как правило, к дисциплинарным взысканиям по отношению к узнику.

Только М. Фроленко, один из самых выдающихся деятелей «Народной воли», впоследствии выздоровел, но прошел за годы своего заключения самые тяжкие испытания. Его богатая приключениями жизнь началась с веры о пользе распространения среди народа агрономических знаний и легальных книг. Затем она сменилась столь же горячей верой в немедленную организацию народного восстания. Еще зимой 1877 года энергично обсуждались планы новых поселений и новых приемов работы в деревне, но уже летом наступило полное разочарование.

В феврале 1882 года М.Ф. Фроленко судился по «Процессу 19-ти» вместе с другими террористами и был приговорен к смертной казни, которую потом ему заменили бессрочной каторгой. Сначала его заключили в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где узник начал болеть: «Он страдал цингой, ревматизмом и чем-то вроде остеомиэлита, так что долгое время не владел рукой и был совершенно глух. И, кажется, ни одна система органов не оставалась у него не пораженной каким-либо недугом».

Если в прежней жизни М. Фроленко был практиком и ненавидел всякую отвлеченность, то после перевода в Шлиссельбург он пересмотрел свои убеждения, начиная с религиозных. Вопрос о бытии Бога стал очень занимать его, тем более что первым его товарищем по прогулкам был Исаев, страстно прильнувший к религии, утешавшей его в скорби. Преодолев многие сомнения, М. Фроленко говорил потом, что безличный Бог – Бог в смысле идейной истины, мировой души не давал ему удовлетворения. Он хотел бы верить в такого Бога, каким Тот предстает на наивных деревенских иконостасах: Бога в виде седого старца, сидящего на облаках и благосклонно взирающего оттуда на весь мир.

В области экономики М. Фроленко подверг резкой критике теорию стоимости К. Маркса и стал ее ярым противником. Даже естественные науки не избежали его анализа: например, силу тяжести, вопреки закону И. Ньютона, он трактовал на свой лад, как и теорию Ч. Дарвина о происхождении жизни на земле. Когда М.Ю. Ашенбреннер, другой товарищ М. Фроленко по прогулкам, читал ему лекции по философии (Б. Спинозы, И. Канта и др.), он слушал очень внимательно и терпеливо. А через несколько дней заявил, что существование философии, как отдельной дисциплины, бесполезно и нелепо… М. Фроленко был человек чрезвычайно деятельный, и полная праздность в первые годы заключения (а он просидел в Шлиссельбурге 21 год) действовала на него угнетающе. Потом, когда завели огороды и мастерские, он стал усердно работать в них…

От рака желудка страдал Буцинский, на религиозной почве помешался Ювачев, таял от туберкулеза Ю.Н. Богданович – хозяин сырной лавки, располагавшейся на Малой Садовой улице, откуда в 1881 году шел подкоп для организации покушения на императора Александра II. От сильного нервного переутомления еще на воле страдал Грачевский, в тюрьме закончивший психическим заболеванием, сгорал от туберкулеза С. Златопольский…

Душевнобольным вошел в «Новую тюрьму» А. Арончик, у которого еще в Алексеевском равелине развилась мания преследования. Ему казалось, что он постоянно окружен врагами, самозванцами и шпионами; кроме того, узник страдал параличом ног и не мог ходить. В Шлиссельбурге арестант потерял последние остатки разума, два или даже три года он пролежал без движения – без жалоб и стонов, и от постоянного лежания у него образовались страшные пролежни. Он давно был безнадежен, но тюремная администрация в своих отчетах постоянно отмечала «хорошее поведение» заключенного. Некому было подать стакан воды этому сумасшедшему паралитику, от грязи и плохого ухода все его тело покрылось язвами, в которых кишели черви. Так, душевнобольным, не выходя из своей камеры, он прожил до 1888 года. Рассказывают, что, когда несчастный умер, новый смотритель (уже не «Ирод») увидел труп отстрадавшего мученика, и у него вырвалось: «Боже мой, до чего довели человека!»

Император Александр III из докладов министров прекрасно знал о положении душевнобольных арестантов в Шлиссельбурге, но не давал разрешения переводить их в больницы. В его царствование ни одного из психически заболевших не перевели из крепости в расчете на то, что пребывание душевнобольных со здоровыми и последних сделает больными.

Ужасный режим заточения в «Новой тюрьме» постепенно делал свое дело, и герои «Народной воли» один за другим сходили в могилу, не проронив ни слова раскаяния и не моля о пощаде. Когда за ними приходила смерть-избавительница, когда затихал последний страдальческий стон, наглухо запертая до тех пор камера с шумом распахивалась, и туда входили, бряцая оружием, жандармы. Безжалостными руками хватали они бездыханное тело и уносили…

Только трое заключенных – М. Фроленко, М.Н. Тригони и Н.А. Морозов – вышли на свободу из «Новой тюрьмы» Шлиссельбурга. В 19 лет Н.А. Морозов встретился с членами московского кружка чайковцев, был членом партии «Земля и воля», потом вместе с несколькими товарищами (В. Осиповским, А. Михайловым, А. Квятковским и др.) создал внутри нее особый «Исполнительный комитет», о котором остальные члены общества не знали. Когда «Земля и воля» распалась на «Народную волю» и «Черный передел», новая организация стала центром общероссийской народовольческой организации. Во всех делах ее Н.А. Морозов принимал самое активное участие, в частности, был редактором партийной газеты.

В феврале 1880 года, когда типография, где печаталась эта газета, была арестована, Н.А. Морозову пришлось уехать за границу. Через год он надумал вернуться, но на границе был арестован и отправлен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где содержался до февраля 1882 года. Потом состоялся один из самых важных процессов «Народной воли», за которым император Александр III следил лично. Следствие вело Особое присутствие правительствующего Сената, на суде председательствовал сенатор Н.А. Дейер, известный своими инквизиторскими приемами допроса подсудимых и полным отсутствием объективности и судейской беспристрастности. Не считаясь с требованиями закона, он и во время процесса не давал подсудимым возможности высказаться и резко обрывал их.

Смертная казнь подсудимым была заменена бессрочной каторгой, и министр внутренних дел предложил императору не отправлять их в Сибирь, а заключить в Алексеевский равелин. Здесь, кроме цинги, у Н.А. Морозова открылось кровохарканье, начался туберкулез. Чтобы воздух не разрывал язвочки легких, он кашлял в подушку. Не давала покоя невыносимая колющая боль в ногах, когда сил хватало только на то, чтобы в страшных мучениях обойти крошечную камеру и пластом упасть на постель. Но он снова поднимался и заставлял себя медленно, словно по битому стеклу, идти вдоль камеры, хватаясь за ее заплесневелые стены.

В Шлиссельбургской крепости Н.А. Морозова ждали новые испытания. Когда доктор в августе 1889 года предложил ему взвеситься, в нем оказалось всего 56 килограммов. Но зимой и этот вес начал быстро уменьшаться. «И я высчитал тогда, – писал Н.А. Морозов своим друзьям, – что если так продолжится, то ровно через полгода я обращусь в перышко и полечу к вам по воздуху». Но этот слабый, болезненный и постоянно пораженный недугами человек выдержал огромный срок тюремного заключения. И выжил благодаря тому, что в тюрьме у него была своя огромная жизнь: чтобы сохранить себя в этих условиях, он начал заниматься литературной и научной работой. Запас прежних знаний и интерес к естественным наукам позволили Н.А. Морозову работать по памяти. Шагая взад и вперед по своей крошечной камере, он воскрешал все пережитое и прочитанное: «Если я не сошел с ума во время своего долгого одиночного заключения, то причиной этого были мои разносторонние интересы, благодаря которым я часто говорил про себя своим мучителям: если вы не даете мне возможности заниматься тем, чем я хочу, то я буду заниматься тем, чем вы мне даете возможность».

Когда в крепость из какого-то закрытого учебного заведения попало несколько сотен книг научного содержания и беллетристики, Н.А. Морозов принялся разрабатывать давно интересовавшие его научные проблемы. Он исписывал страницу за страницей рукописи по вопросам астрономии, физики, химии, математики и другим наукам; делал вычисления, составлял таблицы и схемы. Освободился Н.А. Морозов после 25 лет заключения в 1905 году, и по счастливой случайности ему удалось вывезти из крепости все 26 томов своих рукописей.

Вера Фигнер, переведенная в Шлиссельбург из Петропавловской крепости и героически перенесшая все ужасы заключения, назвала свои воспоминания «Когда часы жизни остановились».

В Шлиссельбурге я иногда, по вычислениям, делала верст 10 в день, а всего прошла там столько, что почти обошла Землю по экватору, а Морозов так почти дошел до Луны.

В Шлиссельбурге Н. Морозову не раз приходилось помогать своим страдающим товарищам. Спас он и жизнь В. Фигнер. В 1902 году администрация крепости решила, что узники снова должны содержаться в условиях первого, самого страшного периода в жизни Шлиссельбурга. И вот арестанты с уже подорванным здоровьем и состарившиеся в неволе должны были лишиться многих приобретенных, а часто и завоеванных прав. Это наверняка привело бы к гибели многих из них, и В. Фигнер написала письмо матери, в котором рассказала о событиях в Шлиссельбурге. Она знала, что департамент полиции такое письмо не пропустит, но все же ему станет известно о произволе тюремной администрации. Однако и последняя читала письма узников и потому потребовала, чтобы В. Фигнер написала другое письмо. Та отказалась, и тогда тюремный смотритель объявил, что она вообще лишается права переписки с родными. А это означало, что письмо отправлено не будет, департамент полиции ни о чем не узнает и старый режим в крепости будет восстановлен.

«Тут, только тут я поняла всю серьезность момента, – писала В. Фигнер впоследствии. – Нужен был акт. Нужно было решиться сейчас же, сию минуту… Молнией проносится мысль и откидывает все сомнения: “Лишь в действии познаешь всю силу свою”. Мгновенно мои руки поднимаются; я касаюсь плеч смотрителя и с силой срываю с него погоны». Заключенные прекрасно поняли, что после этого должен последовать скорый полевой суд и немедленная казнь В. Фигнер. В тюрьме наступило гнетущее и тревожное состояние, время ожидания неотвратимого. И Н. Морозов сделал все возможное, чтобы дело не дошло до полевого суда, сделал без согласия В. Фигнер и помимо ее воли. С самого начала своего заключения он поставил за правило не заявлять начальству о своих просьбах и желаниях, но теперь речь шла о жизни товарища. И он представил департаменту полиции все дело как результат предшествовавших перед тем тягостных сцен между узницей и жандармами. Это не только спасло жизнь В. Фигнер, но и привело к тому, что смотрителя и коменданта Шлиссельбурга заменили, а старая инструкция не была восстановлена.

До мая 1882 года политические ссыльные могли, если сами хотели, заниматься промывкой золота. Они смотрели на это как на приятное упражнение для разминки, но потом эти работы были им запрещены: были закрыты и мастерские, и вообще всякое мастерство внутри тюрьмы стало строго преследоваться. Причиной для ужесточения тюремного режима послужил следующий случай.

В начале 1882 года на Кару доставили 30 заключенных, которые раньше содержались в тюрьмах Харькова. По дороге в Сибирь узники лишились нескольких своих товарищей, но Ипполит Мышкин, еще в Харькове мечтавший о побеге, после прибытия на рудники решил исполнить свое намерение во что бы то ни стало. Все вопросы о побеге решались через Михаила Попова, занимавшего в тюрьме для политических ссыльных должность пекаря. Под предлогом исполнения своих непосредственных обязанностей он мог брать конвой и идти почти в любое место. М. Попов завел знакомство с урядником Косяковым и евреем Лейбой, скупщиком краденого золота, и с их помощью раздобыл револьвер и три штыка.

Вне тюремного двора находилось небольшое здание мастерских, где работали каторжане. Однажды вечером они принесли сюда, якобы для какой-то своей надобности, сундук и деревянную кровать, устроенную в виде ящика. Конвойные не обратили внимания, что в сундуке лежал И. Мышкин, а в кровати – рабочий Хрущов. Когда заключенные с конвоем ушли в основное здание тюрьмы, беглецы выбрались через заранее устроенное отверстие в кровле и ушли в сопки. При проверке в тюрьме арестанты укладывали на нары чучела, закутывали их одеялами и говорили, что И. Мышкину и Хрущову нездоровится. Караульные находили это вполне естественным, и никто из них даже не догадывался поближе подойти к мнимым больным. Таким образом побег в течение 13 дней оставался незамеченным, но как только обнаружили отсутствие заключенных, по всем станциям было разослано предписание задерживать всех подозрительных лиц.

За это время беглецы успели добраться до Владивостока, где они хотели сесть на один из иностранных кораблей и уплыть в Америку. Но иностранных кораблей в то время в порту не оказалось, и тогда И. Мышкин и Хрущов решили разъединиться: первый на пароходе «Константин» собирался отправиться в Одессу, а второй до поры до времени решил остаться во Владивостоке. Он отправился в полицейское управление, чтобы зарегистрировать свой паспорт, но только вошел туда и подал чиновнику свой документ, как тут же был задержан. Вскоре разыскали и И. Мышкина, и беглецов снова вернули на Кару…

За время их отсутствия с каторги решили бежать еще несколько человек, которые устроили подкоп, но его затопило водой. Тогда они решили повторить путь И. Мышкина и Хрущова: также товарищи клали на их нары чучела, также жандармы обратили на них внимание только тогда, когда число чучел достигло восьми. Когда обман заметили, поднялся переполох, на поиски беглецов были брошены огромные силы, и они были пойманы даже раньше И. Мышкина и Хрущова.

После этих побегов администрация тюрьмы решила навести порядок. На Нижние промыслы пригнали 600 казаков, и в ночь на 11 мая 1882 года несколько сот из них, с примкнутыми к ружьям штыками, бесшумно вошли во двор политической тюрьмы, открыли все камеры, стали стаскивать арестантов с нар и обыскивать. По приказанию тюремного начальства у них отбирали белье, постельные принадлежности и вообще все мелочи, которыми те пользовались как льготами. Некоторые из политкаторжан пробовали защищаться сорванными с нар досками, но их сопротивление послужило сигналом к общему избиению, причем некоторых заключенных казаки избили до полусмерти. Под конец тюремные власти разделили всех узников на группы и распределили их по разным уголовным тюрьмам. Партия, следовавшая на Усть-Кару, по дороге попросила разрешения остановиться на отдых, ведь люди с утра ничего не ели, а им нужно пройти еще 15 верст. Конвой отказал им в просьбе, и даже стал подгонять отставших штыками… Тогда заключенные, не закованные в кандалы, начали бросать в солдат камнями, после чего завязался неравный бой. Сопротивлявшихся избивали прикладами, многих связали, и только после этого вся партия продолжила путь.

В Кару арестанты прибыли под вечер, и их по двое разместили в секретных казематах уголовной тюрьмы. Два месяца прожили здесь политические ссыльные, почти не видя друг друга и ничего не зная о внешних событиях. Плохое и недостаточное питание и отсутствие прогулок быстро стало сказываться на их здоровье, не прошло и месяца как несколько человек оказались при смерти. Другие ослабли так, что не могли стоять на ногах. Однажды присланный из Верхнеудинска урядник Смирнов во время обыска нашел на чердаке тюрьмы револьвер. Следствию ничего не удалось выяснить, но 13 человек, признанных самыми опасными, отправили в Шлиссельбург (в их числе были И.Н. Мышкин, Н. Щедрин, И.Е. Минаков и др.). В Шлиссельбурге их разместили по одиночкам – через камеру один от другого. «Тишина была мертвая, – писал М. Попов. – Кроме бряцания кандалов на моих ногах, да суетни жандармов по коридору, я ничего не слыхал. На другой день над моей камерой, справа и слева, послышался тот же звон кандалов. Я тотчас инстинктивно вскочил на стол и стал стучать ложкой в стену: «Кто?» Справа на мой вопрос – ни звука… Потеряв надежду справа, стучу налево, ответ был: «Я – Мышкин».

С этого времени М. Попов стал по целым часам перестукиваться с И. Мышкиным, но все их попытки установить связь с другими узниками оканчивались неудачей.

В одной из камер Шлиссельбурга томился Малавский – сотоварищ Дейча и Стефановича по «чигиринскому делу». «Удивительна судьба этого мирнейшего, казалось, из людей! Его положительно преследовал какой-то рок». Когда его сотоварищи благополучно бежали из киевской тюрьмы, Малавский тоже имел полную возможность бежать, однако не захотел этого делать. Улик против него не было, и он считал, что его обязательно оправдают и отпустят на свободу. Однако суд приговорил его к ссылке на поселение, Малавский же считал это вопиющей несправедливостью и поспешил обратиться в Сенат. Но там иначе взглянули на его дело, ведь после побега арестованных из киевской тюрьмы из рук следствия ускользнули главные виновники. И тогда сенаторы решили отыграться на Малавском: они так «внимательно» отнеслись к прошению арестованного, что вместо простой ссылки приговорили его к 20 годам каторжных работ. Его отправили на Кару, но возмущенный Малавский по пути совершил побег, за который суд прибавил ему к прежнему сроку еще 15 лет. Однако арестант оказался настойчивым и, оказавшись на Каре, снова совершил побег. Узник был пойман, и уже как опасный преступник доставлен в Шлиссельбург.

В камере рядом с ним томился Егор Иванович Минаков – общительный по натуре человек, поэт, музыкант, прекрасный певец. В первый раз он был арестован в 1879 году, был судим за покушение на убийство предателя Гоштофта и приговорен к 12 годам каторги. Приговор «по делу Геллиса» увеличил срок его каторги до 20 лет. По дороге на Кару летом 1880 года он пытался бежать с Ключевского этапа с двумя другими арестантами, но уже через несколько дней их поймали. В апреле 1882 года Е.И. Минаков бежал с Кары, так что, попав в Шлиссельбург, он уже числился на плохом счету.

В тюремных условиях все заключенные находились в состоянии неустойчивого душевного равновесия, и достаточно было самого слабого толчка извне, чтобы в их душе произвести бурю и заставить пойти на тот или иной исключительный по своим последствиям поступок. Е.И. Минаков не захотел «колодой гнить, упавшей в ил» (как он выразился в одном из своих стихотворений), и свой протест против нечеловеческого режима заключения он, к великому ужасу «Ирода», стал выражать громким пением, заполнявшим всю тюрьму. Нарушать тишину строго запрещено, но узник не желал считаться с инструкцией и каждый вечер, в определенный час, своим чудесным бархатным голосом исполнял песни собственного сочинения. Его связывали по рукам и ногам, но и связанный арестант продолжал петь. По приказу «Ирода» тюремщики ворвались в камеру Е.И. Минакова и жестоко избили его, однако и эти меры не помогли. Тогда узника стали систематически утаскивать в холодный и темный карцер, морили голодом, все тело его было в ссадинах и кровоподтеках, однако каждый вечер, в 10 часов, тюрьма оглашалась необычайными песнями…

Е.И. Минаков не ограничился одним пением и потребовал свиданий, переписки с родными, книг недуховного содержания, права курить и т. д. В этом ему было, конечно, отказано, и тогда арестант в одиночку начал голодовку. «Добьюсь своего или умру!» – заявил он. День за днем, медленно и мучительно тянется голодовка. По распоряжению тюремного начальства в камере Е.И. Минакова оставляют обед и ужин, но узник ни к чему не притрагивается. Измученный и обессилевший, он целыми днями остается неподвижен и только в 10 часов вечера собирает последние силы для своего горького пения…

Е.И. Минаков страдал вкусовыми галлюцинациями, и ему казалось, что в его пищу подмешивают яд. Каждая деталь в поведении тюремного врача приобретала для него особое значение. «Входя ко мне, врач всегда держал правую руку в кармане пальто». Значит, он там что-то прятал? А что это может быть, как не яд, чтобы отравить его? «Осмотрев десны в один день, почему-то осматривал и на другой день, и уже не в первый раз, была ли у меня цинга», – выдвигает он второе обвинение против врача. Е.И. Минаков заподозрил, что при осмотре врач вкладывал ему в рот какое-то ядовитое вещество, недаром же каждый раз после осмотра он чувствовал во рту сладковатый вкус. «Яд» начал действовать, с узником случился страшный припадок, и на его крики сбежался весь тюремный персонал. Е.И. Минаков ударил доктора, сказав ему: «Ты меня отравил». На него надели смирительную рубашку…

На языке психиатров эта болезнь называется «астеническим психозом» – временным помешательством в общем-то здорового человека. Но в «деле Минакова» начальство с этим не считалось и признаки душевной болезни узника его не интересовали. Арестант этот был «вообще дурного поведения», нарушал тюремный порядок своими криками и пением, не желал принимать священника и т. д. Поэтому сразу же после того, как узник ударил доктора, началось предварительное следствие. Е.И. Минаков заявил, что специально ударил доктора, чтобы добиться для себя смертной казни и тем самым облегчить участь товарищей по заключению. Он был приговорен к расстрелу, однако ему предложили написать прошение о помиловании, но узник отказался… По каким-то причинам с приведением приговора в исполнение медлили, и целых две недели арестант пробыл в Шлиссельбурге под ежеминутной угрозой смертной казни. Однако и на этом страдания несчастного Е.И. Минакова не кончились. Когда его уже вели на расстрел, он крикнул: «Прощайте, товарищи, меня ведут казнить!» В ответ на его слова не раздалось ни единого звука: одиноким Е.И. Минаков начал свой протест, одиноким и закончил его.

Впрочем один из узников, Ипполит Никитич Мышкин, не мог простить себе этого молчания. «В первый раз он был арестован в 1876 году, когда пытался освободить Н.Г. Чернышевского. Он изготовил фальшивые бумаги, в которых был “приказ” о переводе писателя из Вилюйска, явился с ними к начальнику тюрьмы и потребовал, чтобы на основании этих бумаг ему передали арестанта Н.Г. Чернышевского. На И.Н. Мышкине был надет мундир жандармского офицера, но по роковой случайности он нацепил аксельбант не на ту сторону мундира, и начальник тюрьмы, заметив это, заподозрил неладное. Он приказал схватить мнимого офицера, тот бросился бежать, добрался до Лены, вскочил в лодку и поплыл вверх по реке. Его поймали и отправили в Россию, где его давно уже разыскивали по делу устроенной им тайной типографии».

И.Н. Мышкина судили и приговорили к 10 годам каторжных работ. Сначала он сидел в белгородской каторжной тюрьме, откуда пытался бежать; потом оказался в харьковском централе. Но жить в тюрьме, переносить гнет и издевательства тюремщиков он не хотел и однажды заявил о своем желании пойти в церковь. Начальство разрешило, так как власти всегда покровительствовали религиозным настроениям арестантов. Однако, очутившись в церкви, И.Н. Мышкин дождался момента, когда смотритель харьковской тюрьмы подошел приложиться к кресту, и ударил его по лицу. «Пусть меня расстреляют! – заявил он. – Я не хочу жить под вашей властью в вашей тюрьме». На этот раз начальство не захотело раздувать историю, и узника признали душевнобольным. Желая избавиться от беспокойного заключенного, начальство переводило его из тюрьмы в тюрьму, сослало на Кару, откуда И.Н. Мышкин и прибыл в Шлиссельбург.

После казни Е.И. Минакова он стал сокрушаться, что никто не ответил на прощальные слова приговоренного к смерти. И стал думать о том, чтобы связаться с товарищами по заключению и сговориться с ними об общем протесте. И.Н. Мышкин стал посылать записки в корешках книг в надежде, что кто-нибудь из заключенных догадается посмотреть туда. Но проходили дни, а никто не догадывался, и И.Н. Мышкин стал терять надежду на возможность общего протеста…

Он решил нанести оскорбление действием начальнику тюрьмы, выйти на суд и разоблачить там жестокие порядки Шлиссельбурга. И И.Н. Мышкин привел в исполнение свое намерение. 25 декабря среди обычной тюремной тишины вдруг послышался звон упавшей металлической тарелки, затем топот ног, свалка и крики: «Казните меня! Не бейте же, казните!». На другой день узника повели на предварительный допрос, который проводил комендант Шлиссельбурга. И.Н. Мышкин объяснил, что намеренно ударил тюремщика с целью заставить правительство казнить его – арестанта. Если же его в этот раз не казнят, то он все равно будет добиваться этого всеми возможными средствами.

Через месяц И.Н. Мышкина снова вызвали на допрос, после чего в свою камеру он уже не вернулся.

Два смертных приговора тяготело над Н.П. Щедриным. В мае 1881 года он был приговорен к смерти по делу Южно-Русского рабочего союза, но тогда казнь заменили ему вечной каторгой на Кару. По дороге туда, в Иркутской тюрьме, он узнал, как бесстыдно обращается с политическими каторжанками местный тюремщик, и решил заступиться за женщин. Улучив удобный момент, Н.П. Щедрин во время арестантского осмотра в присутствии заключенных и тюремной стражи дал ему пощечину, не испугавшись бесчеловечных истязаний и долгих месяцев темного карцера. Новый судебный процесс снова приговорил его к смертной казни, которую и на этот раз заменили вечной каторгой, дополнительно приковав Н.П. Щедрина к тачке, с которой его и препроводили в Алексеевский равелин.

Равелин он вынес, но долгие годы одиночного заключения в Шлиссельбурге оказались сильнее железной воли Н.П. Щедрина, и он сошел с ума. Его камера заполнилась призраками, жуткие чудовища окружили узника, мучили и терзали его. На всю тюрьму раздавались его дикие вопли и страшные крики, а в тюремном рапорте бесстрастно сообщалось, что «арестант № 3 возбужден, раздевается догола, лает по-собачьи». Болезни его не верили, и О. Гинзбург в своих «Записках» впоследствии вспоминала: «Жандармы для времяпрепровождения останавливались у его дверей и начинали всячески издеваться над ним, доходя до невероятных животных гнусностей». А узнику казалось, что к нему так часто заглядывают в камеру для того, чтобы «иссушить его умственные способности; что половина его головы уже пропала, поэтому во что бы то ни стало он должен спасти вторую половину, не давать смотреть на нее. Но сделать это очень трудно, так как за ним смотрят не простые жандармы, а “особенные”, которые знают всю современную науку».

Чтобы «спасти вторую половину головы», Н.П. Щедрин мешал жандармам заглядывать в окошечко своей камеры, а это уже нарушение тюремного режима. Арестанта связывали и уносили в карцер. Затем нервная болезнь его стала усиливаться: он стал «слышать стук в подземелье» (т. е. под полом. – Н.И.) и видеть, что вся стена его камеры оплевана «в насмешку над ним» и т. д. Одалживаться у жандармов узник ничем не хотел: они приносят еду – он не станет ее есть. Они отмыкают на ночь постель – он не будет на нее ложиться: голый, голодный ляжет на холодном полу! Впрочем, иногда у Н.П. Щедрина наступали минуты просветления, и тогда он жаловался, что во время припадков жандармы избивают его. Со временем им овладела идея издавать собственную газету «Эхо». Конечно же, назло жандармам! А на доход от нее начать новую жизнь…

Увлеченный этой идеей, Н. Щедрин стал вести себя тише: целыми днями сидел в камере и на клочках бумаги писал статьи для своей газеты, а потом «продавал» ее жандармам и другим заключенным. Тюремный врач отмечал, что «во всех его писаниях – ни в чем нет сомнений и колебаний, везде его слова – сама истина». Занятый своими мыслями, арестант несколько лет вообще не выходил из камеры, только в последние годы стал покидать ее. В таких случаях он приделывал себе шпоры, нацеплял перья и на всех смотрел свысока. Узник считал себя великим и выдающимся человеком и воображал, что он – то «лорд», то «светлость», то «царь царей». Сообщения о болезни Н.П. Щедрина доводились до сведения императора, но все оставалось по-прежнему. И целых 15 лет тот томился в заключении, будучи душевнобольным.

В.П. Конашевич, обвиненный в убийстве, был приговорен к смертной казни, которую ему заменили на пожизненное заключение. Когда его доставили в Петропавловскую крепость, он был еще очень молод (20–21 год), обладал богатырским телосложением, исключительной физической силой и железным здоровьем. Правда, еще до суда страдал галлюцинациями и думал, что следователи хотят его загипнотизировать, чтобы все у него выведать. Потом он выздоровел и до 1889 года был вполне здоров, даже стал писать какое-то научное сочинение с целью осчастливить весь мир. Однако улучшение психического состояния узника было кратковременным. В Шлиссельбургской крепости его болезнь стала развиваться, и тюремный врач в рапорте отмечал, что «арестант № 30» постоянно жалуется на шум и беспокойство, большую часть ночи вообще проводит без сна, при этом возбуждение нервной системы доходит у него до максимума.

Из камеры В.П. Конашевич почти не выходил, к себе редко кого допускал. То он пел на всю тюрьму, то плясал, то свистел. А потом добился, чтобы ему доставили скрипку, и утверждал, что сочинил гениальную пьесу. И если бы ему позволили ее где-нибудь сыграть, особенно в Санкт-Петербурге на площади, то люди под влиянием его музыки поняли бы, что все они – братья. А поняв это, освободили бы из этой проклятой тюрьмы всех заключенных. «А когда я буду на свободе, я устрою ряд (далее неразборчиво. – Н.И.), при которых сам, без всякой помощи, построю величественный собор во имя Александра и дворец государю».

Тетради В.П. Конашевича, написанные карандашом, содержали и философские рассуждения, и практические распоряжения. Исследователи отмечают, что тон прошений В.П. Конашевича далек от унижений. Да, он находится в тюрьме, но зато совершает здесь великие открытия, способные осчастливить не отдельного человека, а весь мир. Подземная дорога, паровая баня, металлический дом, принцип переложения бесплотных идей в механические силы и т. д. – все это столь великие благодеяния для человечества, что справедливо бы дать свободу их изобретателю. А между тем его продолжают мучить в одиночном заключении, где подвергают страшным испытаниям, заставляют терпеть голод, холод и смирительную рубашку. К тому же злые тюремщики не выпускают его записки из тюремной ограды, хотя они и адресованы самым высокопоставленным лицам…

Отсюда у В.П. Конашевича развился новый ряд идей, и расстройство нервной системы выразилось у него в форме горделивого помешательства. Он – не только великий изобретатель, но и вообще великий человек особого происхождения: его предком является народный герой П.К. Сагайдачный, и потому отныне он будет именовать себя Конашевич-Сагайдачный. Своим ближайшим родственником узник считал и германского императора Вильгельма, и в своем новом «величии» писал настоящие декреты: «Во всякого, участвовавшего в моем задержании, каждый русский подданный имеет право стрелять, не будучи за это отдан под суд. Всякий, застреливший кого-нибудь из лиц, участвовавших в моем задержании, получит после моего освобождения миллион награды. По освобождении отсюда, из-под замка, я передам остров Борнео на вассальных условиях… княжне Ксении. Вильгельм Германский, мой родственник, сочувствуя мне, также соглашается принять от меня право на участие в этой кампании, за что я ему глубоко благодарен».

Но моменты горделивого «величия» проходили, наступало прозрение, и, к своему ужасу, В.П. Конашевич сознавал, что сходит с ума. Чтобы оградить себя от дальнейшего развития болезни, он просит прислать ему произведения Т.Г. Шевченко и малорусский словарь и уверяет, что «такие занятия родной поэзией и языком, наверное, принесли бы мне облегчение». Но вскоре опять пошли записки и прошения о том, что он открыл способ «вечно доить салом свиней и овец и изобрел для этого снаряд, который, давя сало из овцы, не будет мешать ей жить. Теперь мне пришла хорошая идея – проведение через тайгу Сибирской железной дороги по рельсам, положенным на деревья; такую дорогу можно провести по прямой линии, спиливая деревья и кладя рельсы на готовое полотно – пни».

А 18 октября 1892 года было еще одно прошение, написанное просто и спокойно, но полное бесконечной тоски больного человека: «Десять лет одиночного заключения – страшное наказание! Только милостью Божьей я вынес его… Теперь я – совершенно перерожденный человек; кроме желаний мирной пользы, у меня нет других желаний. Если нельзя совсем освободить меня, не будет ли возможным сослать меня в Сибирь или какое-нибудь другое место. Я был бы глубоко благодарен за это и пользой людям оправдал бы доверие начальства».

Но никакие мольбы В.П. Конашевича на правительство не подействовали, как не действовали на него и сообщения о помешательстве Н.Д. Похитонова, который сначала страдал «только бессонницей, головными болями и нервными припадками». Дворянин, сын генерал-майора, участник осады Плевны, он был за свою революционную деятельность приговорен к смертной казни, которую потом заменили ему пожизненным заключением в Шлиссельбург.

Он очень переживал за женщин, поставленных в тюрьме в такие же суровые условия, как и он, и все его тюремные затеи были направлены на то, чтобы доставить удовольствие Л.А. Волькенштейн. Он делал для нее буфеты и шкафчики, кресла и полочки, шкатулки, точеные грибочки, вазочки и т. д. Однажды на Рождество узник ухитрился даже устроить для женщин настоящую елку – с разноцветными фонариками и восковыми свечами… Но среди этих незатейливых тюремных развлечений Н.Д. Похитонова продолжала изводить тоска, и он тихо начал сходить с ума. По характеру мягкий и уступчивый, он со временем, по свидетельству В. Фигнер, сделался запальчив и необыкновенно упрям. С середины сентября 1895 года вся тюрьма уже знала, что Н.Д. Похитонов погиб. Он не выходил на прогулки, лег на кровать и объявил всем, что болен, перестал умываться, менять белье…

Тюремный доктор сообщал в рапорте о резкой перемене в душевном настроении узника: «Он стал раздражителен, вспыльчив, придирчив, будучи раньше человеком крайне добродушным, уступчивым. Стал чрезвычайно рассеян, неряшлив… Задумчив и рассеян настолько, что часто выходит из камеры на прогулку без шапки или полураздетый, с обнаженными половыми органами; при замечании он, как бы очнувшись, конфузится и старается скорее исправить ошибку. В разговоре с товарищами вставляет иногда пошлые и грубые выражения, особенно о женщинах, чего прежде никогда не бывало с ним».

Врачи признали узника сумасшедшим, но Н.Д. Похитонов по-прежнему оставался в тюремном каземате. Чтобы не беспокоить остальных заключенных, комендант Шлиссельбурга предложил перевести Н.Д. Похитонова в Старую тюрьму. Но тут уж забеспокоились сами заключенные, которые не хотели оставлять своего товарища одного в совершенно изолированном здании. После совещания было решено, что кто-нибудь должен жить там с ним, и выбор пал на И.Д. Лукашевича, который всегда был с Н.Д. Похитоновым в самых лучших отношениях.

Несколько дней узник вел себя спокойно и пел божественные псалмы, но однажды у него начались галлюцинации, и он стал страшно кричать. Воздевши руки к потолку и устремив глаза вверх, Н.Д. Похитонов звал жандармов смотреть, как грядет Господь Бог в сиянии великом… Иногда он вставал перед стеной и грозил кулаком воображаемым лицам. Охваченный безнадежным горем, узник не раз пытался покончить с собой, причем проявлял при этом исключительную изобретательность, стараясь обмануть всех. В первый раз он пытался задушить себя подушкой; во второй раз лег под койку и вставил одну из ее ножек себе в рот, чтобы проткнуть позвоночник, а другой ножкой (средней) старался проткнуть себе горло. Жандармы едва успели спасти несчастного… Мемуары И.Д. Лукашевича дают потрясающие подробности этой сцены, когда Н.Д. Похитонов «раздирающим голосом обращался к невидимому видению: “Батько, ты видишь, как они меня мучают. Порази их всех!”. Затем, успокоившись на несколько мгновений, он просит: “Заклинаю вас именем вашей матери, умоляю вас всем, что вам дорого: размозжите мне голову или грудь”».

Эта сцена происходила в 1895 году, когда узник провел в одиночном заключении уже 13 лет. Семья Похитоновых была очень дружная, и его братья и сестры при каждом удобном случае просили власти облегчить участь их несчастного брата. Вскоре после попыток самоубийства решено было перевести Н.Д. Похитонова в психическое отделение Николаевского военного госпиталя. Когда узнику сообщили, что его увозят из Шлиссельбурга, он, по свидетельству И.Д. Лукашевича, сделался благодушен. У него сложилось впечатление, что с ним вскоре что-то должно произойти, причем очень хорошее. Но это «хорошее» Н.Д. Похитонов представлял то в виде миллиардов и биллиардов рублей, которые посыплются к нему со всех сторон; то в виде всеобщего поклонения, которое воздадут ему все живущие и ранее жившие цари и короли; то в виде наступления царствия Божьего… В 1896 году его перевезли в Петербург, но в госпитале узник пробыл всего год с небольшим и умер в апреле следующего года.

Филиппинцы хотели видеть Х. Рисаля во главе своей революционной борьбы, да и сам он горел желанием окунуться в практическую работу. Он созывает первый митинг, на котором призывает всех к единению, горячо говорит о патриотизме и политической независимости родины. В 1892 году Х. Рисаль создает «Филиппинскую Лигу», учредителями которой были 18 человек: половина их были видными членами масонских организаций, остальные принадлежали к различным кругам буржуазной интеллигенции Филиппин. Однако были в этой организации и представители мелкой разночинной интеллигенции, а также народных низов. Всех их связывало общее стремление к национальной независимости Филиппин, хотя они и по-разному представляли пути к достижению этой цели.

Охваченный небывалым подъемом и окрыленный первыми успехами, Х. Рисаль едет в провинциальные центры, чтобы привлечь в организацию новых членов. Но вскоре его вызвали к генерал-губернатору Деспухолу, который обрушился на поэта с громовыми обвинениями, размахивая брошюрой «Бедные братья», якобы найденной в чемодане его сестры. Под усиленным конвоем Х. Рисаля отправили в старинный форт Манилы и заключили в одиночную камеру, за которой установили неусыпный надзор. Поэта стерегли, как опасного государственного преступника, не допуская никаких сношений его с внешним миром. Однако заключение Х. Рисаля в одиночной камере длилось недолго. Вскоре его без следствия и суда отправили на пароходе «Себу» в Дапитан – отдаленный городок, располагавшийся на северо-восточном побережье острова Минданао. Х. Рисалю отвели помещение в доме командира небольшого военного отряда, но во время своего изгнания поэт пользовался относительной свободой. За четыре года ссылки он не написал ни одного крупного произведения и все свое время посвятил этнографическим исследованиям: изучал обычаи и самобытную культуру местного народа, обучал население грамоте и лечил его… Свои личные потребности Х. Рисаль ограничил до минимума, а весь медицинский гонорар отдавал на нужды Дапитана: на средства поэта в городке были проведены водопровод и уличное освещение.

Несмотря на строгий контроль за перепиской и посетителями, до Х. Рисаля доходили слухи о готовящемся в народе взрыве, неизбежность которого он уже давно предчувствовал. В «Филиппинской Лиге» после его ссылки отчетливо наметились два лагеря: буржуазных членов организации охватили страх и растерянность, реформаторы колебались и старались ограничить все действия сбором средств на нужды своего союза и на издание газеты. Противоречия возрастали день ото дня, и в 1893 году «Филиппинская Лига» была распущена, а вместо нее создана организация широких народных масс «Катипунан». Х. Рисаль, изолированный в Дапитане, тем не менее продолжал владеть умами соотечественников. Но в начале ноября 1896 года тяжелые решетки форта Сантьяго закрылись за ним во второй раз.

Под строжайшей охраной Х. Рисаля препроводили в ту самую камеру, где он находился в 1892 году. Связь поэта с внешним миром была полностью прервана, на первых порах даже родственникам не разрешали видеться с ним. Однако колониальные власти понимали, что перед лицом всего мира Х. Рисаля нельзя казнить без суда и улик – пусть даже и вымышленных. Правительственные агенты пытались выудить у знакомых поэта признания, что тот является членом «Катипунана» и участвовал в подготовке восстания. Долгие дни подвергался изощренным пыткам Пасьяно – брат Х. Рисаля. Пальцы его левой руки зажимали в тиски, а в правую руку вкладывали перо, чтобы он подписал лжесвидетельство. Несколько раз Пасьяно терял сознание от нечеловеческой боли, но палачи не смогли вырвать у него ни одного признания и выпустили только после того, как довели почти до полного сумасшедствия. Другие филиппинские патриоты тоже мужественно перенесли все допросы и пытки, так что следователям ничего не удалось добиться от них. Не получив ни одной улики, которая бы доказывала участие Х. Рисаля в подготовке восстания, колониальные власти обвинили поэта в создании «Филиппинской Лиги», которая якобы явилась прототипом «Катипунана». Искусно подобрав цитаты из его произведений, враги быстро подготовили обвинительный акт и передали поэта военно-полевому суду. С самого начала следователи и судьи были уверены в виновности Х. Рисаля, поэтому исход дела был предрешен заранее.

В тревожном ожидании поэт провел 17 томительных дней, потом его вызвали на первый допрос, где сообщили о предъявляемых ему обвинениях: создании незаконной организации «Филиппинская Лига» и ряде уголовно наказуемых деяний, которые привели к мятежу. Главный следователь Ф. Оливе был доволен: у него есть почти 30 доказательств «вины» Х. Рисаля – письма, документы, стихи «подрывного» содержания и показания лжесвидетелей. Его не смущает, что некоторые стихи принадлежат не Х. Рисалю, главное – в них присутствует «мятежный дух», а в литературные тонкости он вдаваться не намерен. Так что поэту не спастись: следствие ведут военные, судить поэта будет военный суд, обвинитель тоже будет военным, а для них неважно, виновен поэт или нет.

В качестве защитника Х. Рисаль мог выбрать только кого-нибудь из предложенных ему по списку испанских офицеров, и он выбрал лейтенанта Луиса Тавиеля де Андраде. Как все испанцы, тот готов был на все, чтобы сломить сопротивление повстанцев. Но он был человек добросовестный, внимательно прочитал «дело Рисаля» и обнаружил, что представленные документы не доказывают «вину» поэта. Адвокат искренне хотел вырвать Х. Рисаля из рук палачей или хотя бы добиться смягчения приговора. Он просил судей быть справедливыми и выслушать поэта, но красноречивое выступление защитника судьям показалось неубедительным. Инсценировка суда тянулась несколько дней, чтобы перед лицом мирового общественного мнения можно было «юридически» оформить расправу над национальным поэтом Филиппин.

Подошли рождественские праздники, и процесс был прерван, но уже 29 декабря судьи признали Х. Рисаля виновным и приговорили к расстрелу. Как только весть о приговоре облетела Манилу, власти приняли все меры предосторожности, так как ожидали, что семья Х. Рисаля спровоцирует беспорядки, чтобы не допустить приведения приговора в исполнение. Но дон Франсиско был уже совсем дряхлым, брат Пасьяно едва оправился от перенесенных пыток, и только донья Тереза отправилась с прошением во дворец губернатора, но ее не приняли.

А в это время в верхах католической миссии в Маниле развернулась бурная деятельность. Церковники прекрасно понимали, что вскоре к славе Х. Рисаля как национального героя добавится и ореол мученика. Ах, если бы он отрекся от своих «заблуждений»! Тогда они получили бы неоспоримый козырь, и чтобы добиться этого, архиепископ Носаледа поручил монахам-иезуитам заставить Х. Рисаля отказаться от своих взглядов. Семь монахов, сменяя друг друга, обрабатывали поэта, но все их усилия были напрасны.

Один день оставалось провести Х. Рисалю в камере, и при свете небольшой керосиновой лампы он написал последнее «прости» родине и друзьям. Он знал, что после казни все его бумаги будут захвачены властями; при последнем прощании ему не дали даже прикоснуться к руке матери из опасения, что она передаст сыну яд и тот избежит уготованного ему приговора. Но узнику очень хотелось, чтобы его последние слова дошли до народа, и он спрятал стихи в лампу, которую при прощании отдал сестре.

И вот наступил роковой день. Над Манилой вставало прозрачное декабрьское утро, в хрустальном воздухе рисовались далекие горы и конус вулкана Коррехидор. С рассветом потекли к месту казни толпы филиппинцев с суровыми лицами и стиснутыми зубами, чтобы в последний раз взглянуть на своего национального героя.

За Х. Рисалем пришли в 7 часов утра. Ему крепко связали руки за спиной, локоть к локтю, и окруженного двойным кольцом стражи вывели из тюрьмы. Выстраивается процессия: впереди идут трубач и барабанщик, потом – Х. Рисаль с двумя монахами по бокам, за ними – адвокат, который должен был сопровождать своего подзащитного до места казни. Начальник охраны отдает команду, и процессия трогается в путь….

Х. Рисаль принял смерть с гордо поднятой головой и открытыми глазами, устремленными в небо. После его смерти враги стали распространять многочисленные версии, что за несколько часов до казни поэт не только причастился – что вполне возможно! – но и письменно отрекся от «ереси», примирившись с Церковью. Только вот представить текст этого отречения они не могли. Оно как будто «случайно» было найдено только в 1935 году, но вокруг него до сих пор кипят страсти. Те, кто не верит в подлинность отречения, доказывают подложность текста как материальными свидетельствами, так и тем, что не мог поэт перед смертью перечеркнуть все им сделанное. Другие же, напротив, утверждают, что перед лицом смерти с человеком может произойти всякое. Однако если бы Х. Рисаль отрекся, то ему не отказали бы в христианском погребении, а между тем похоронен он был без гроба, на запущенном кладбище, и в кладбищенской книге имя его значилось среди тех, кто умер без покаяния.

На безобразия жизни О. Уайльд реагировал болезненно и решительно не принимал в расчет, что в ней существуют бедность, несчастья, насилие, тюрьмы… Однажды из окна своего дома писатель увидел стоящего на улице нищего в рваных лохмотьях. Он вынес один из своих костюмов, сделал на нем дырки и одел нищего, ибо даже бедность должна выглядеть эстетично. Любое страдание было для него минусом жизни, отрицанием в ней красоты, фантазии, щедрости, красок и солнца, следовательно, это убожество, серость, обыденность и безнадежная пошлость… Были в его миросозерцании только красота, солнце, воздух полей, искусство, цветы и гений человека. Согласно такому миросозерцанию О. Уайльд и строил свою жизнь. Он хотел сделать из нее произведение искусства, ибо безраздельно верил в собственную исключительность.

В 1891 году О. Уайльд познакомился с Альфредом Дугласом – сыном маркиза Куинсберри. Бози (так называли А. Дугласа) был очень хорош собой – с лицом, какие бывают только на картинах, изображающих ангелов. Это был изящный юноша, более похожий на переодетую девочку: у него были бледно-золотые кудри, очень длинные ресницы, слишком большие синие глаза и рот, как у греческого бога. Он везде и всегда был центром всеобщего внимания: его любили, баловали, засыпали похвалами; поэты посвящали ему стихи и даже мальчишки на улицах обращались к нему: «Прекрасный маленький принц, купите газету!». Вскоре отношения между О. Уайльдом и Бози превратились в интимную дружбу. Став слугой греческой любви, писатель увидел в ней роковое совершенство, присущее высшим проявлениям жизни, и говорил: «Прекрасный грех, как и все прекрасные вещи, – привилегия богачей». Скандал шел за ним по пятам, и вскоре маркиз Куинсберри оставил писателю записку: «Оскару Уайльду, позирующему в качестве содомиста». Поэт предъявил иск о клевете, но маркиз и его помощники отыскали в лондонских притонах нескольких юношей, которые согласились выступить свидетелями. Друзья советовали О. Уайльду все бросить и уехать, даже начальник полиции приказал своим подчиненным смотреть сквозь пальцы, если писатель сделает попытку скрыться. Сначала О. Уайльд хотел последовать совету друзей, так как был до смерти напуган, но именно этот страх и придал ему силы все пройти до конца.

Против него был начат судебный процесс, но судьи не нашли достаточных улик, и О. Уайльд был оправдан. Однако в ожидании второго процесса над ним вершился и суд общественный: магазины отказывались продавать его книги, театры перестали ставить пьесы, сыновья писателя – Сирил и Вивиан – вынуждены были оставить школу; лавки, в которых он не оплатил счета, подавали на О. Уайльда в суд, да и расходы на судебный процесс достигли суммы в 700 фунтов. Оплатить это он не мог, суд признал писателя банкротом и распорядился о распродаже его имущества с аукциона. Были проданы «Дом красоты», богатая библиотека, любимые картины, личные вещи, даже игрушки детей…

На втором судебном процессе О. Уайльд был осужден на два года каторжных работ. Сначала поэта повезли в тюрьму Уондсворт, где ему коротко остригли волосы, отобрали одежду и личные вещи и облачили в тюремный костюм с черными полосами. Его поместили в камеру, где на плоских деревянных нарах лежали два одеяла, а в углу, под зарешеченным окном, размещались умывальник, параша и бачок. На карточке, прикрепленной к внешней стороне двери, были написаны имя писателя и приговор, так что каждый мог узнать, за что он помещен в тюрьму.

В первые месяцы заключения О. Уайльду казалось, что прежняя его жизнь была миром фантастических сновидений. Он упал с большой высоты, и судьба с невероятной злобой посмеялась, швырнув «короля жизни» в грязную тюремную камеру. Здесь его обступили ужасы, о которых он раньше ничего не знал и не хотел знать. День начинался с мытья пола и чистки утвари, потом О. Уайльд шил холщовые мешки для почты и раздирал пеньковые веревки на паклю, изранив свои пальцы так, что малейшее прикосновение к ним вызывало сильную боль; безостановочно крутил ручку блока, поднимавшего воду из колодца, или, накинув лямку, вращал мельничный жернов. Он помышлял о самоубийстве, но даже не мог сделать петлю из тех веревок, которые разрывал, так как они были слишком коротки. Он похудел, ослаб и стал плохо выполнять работу, а за разговоры во время прогулки его посадили на три дня в карцер, где стояли только нары и табурет, а кормили лишь черным хлебом и тухлой водой. Здесь писателя стали мучить галлюцинации, и ему казалось, что он сходит с ума. В одном углу карцера паук сплел паутину, и, вглядываясь в нее, писатель увидел собственное лицо. Трещины на стенах складывались в непотребные картины, и О. Уайльда стали осаждать непристойные видения… Его мозг привык к ежедневной работе, но писателю выдавали только одну книгу в неделю. Никакого общения с внешним миром, свидания и переписка запрещены, и вообще ему, писателю, запрещено писать. «Я выбиваю дурь из Оскара Уайльда», – назвал такой режим начальник тюрьмы.

В середине ноября 1895 года писателя в составе партии заключенных, скованных одной цепью, переводили в Рэдингскую тюрьму. На каждой станции им вслед летели ругательства, толпа смеялась над их отвратительной одеждой; однажды О. Уальда узнали, и посыпались новые издевательства и оскорбления, а кто-то даже плюнул ему в лицо.

Первые месяцы в новой тюрьме были для писателя очень тяжелыми. В Рэдинге правил жестокий майор Айзексон, приобретший за долгие годы тюремной службы «обширные познания во всем, что требуется, дабы расширять, углублять, продлевать страдания человека и причинять смерть». Один из друзей, навестив О. Уайльда в тюрьме, нашел «его в какой-то конуре, с перепутанными волосами, страшно изменившимися чертами и окровавленными руками».

Тюремная власть охватывала все стороны жизни заключенных, и, учитывая характер преступлений О. Уайльда, начальник поместил писателя под особое наблюдение, а потом поручил ему уборку помещения для казни. Это помещение представляло собой маленькую деревянную постройку в углу тюремного двора: писателю надо было скоблить деревянный пол, под которым находилась кирпичная шахта, куда летело тело жертвы. Ему пришлось пережить и казнь одного из заключенных, и ужас всех узников, запертых в своих камерах и прислушивавшихся к тому, что происходит на тюремном дворе.

Новый начальник тюрьмы майор Нельсон разрешил О. Уайльду писать, получать книги по списку, освободил от тяжелой работы, разрешил видеться с друзьями, посылать письма. Он даже любил беседовать с поэтом, и тот стал оживать, насколько это было возможно для человека, потерявшего все – славу, доброе имя, семью… Все исследователи творчества О. Уайльда отмечают, что надломленностью и страшным душевым упадком объясняются те строки его покаяния, в которых он бичует себя прежнего за излишество наслаждений, за распущенность и пестроту жизни. В первые дни в тюрьме его охватило бешеное возмущение и острая горечь. Он ломал руки и целые дни в бессильном отчаянии повторял: «Какой конец! Какой ужасный конец!» Принудительность существования была для него невыносимой мукой, и в одиночестве тюремной камеры она постоянно питала его сердце злобой и горечью. Каждый день, в течение двух лет, – мытье каменного пола и механический труд, потом тяжелое и душное уединение, которые можно было пережить лишь «с головой из железа и презрением на губах». Если до тюрьмы глаза его видели только ясную лазурь, гармонию линий, цвета и тона, то здесь они встретились с тьмой, ужасом и черным кошмаром жизни. Нужна была огромная внутренняя сила, чтобы принять такой удар и при этом не пасть. Пережив смертную боль одинокой души, настигнутой кошмаром, автор «De profundis» стал в глубине себя искать стержень, на котором он мог бы утвердиться и не свалиться в черную яму жизни. И он обратился к творцам «религии страдания» – светлому образу Христа и русскому писателю Ф.М. Достоевскому, потому что прежняя «религия красоты» в тюрьме не спасала, а только усугубляла бездну гибели.

Жить только горечью и отчаянием стало невозможно, пытливость к жизни взяла верх над ее ужасами, и О. Уайльд почувствовал, что даже здесь он способен тихо и углубленно – в сладком самозабвении художника – думать о жизни и о таких неутраченных ее блаженствах, как природа и человеческое творчество. Протест и бунт против бессмысленных тюремных страданий исчезли перед жаждой жить во что бы то ни стало и наперекор всему. Почувствовав эту тишину и успокоенность, писатель принял и признал новый огромный мир, с которым раньше не хотел считаться, и сказал себе: «Теперь я чувствую, что в моем существовании затаилось нечто, что говорит мне: все в мире имеет смысл – в особенности же страдание. Это нечто, во мне глубоко сохраненное, как клад в поле, – есть смирение».

В мае 1897 года в Шушенское приехал В.И. Ленин. За два года до этого был разгромлен основанный им «Петербургский союз борьбы за освобождение рабочего класса» и большинство его членов были арестованы и заключены в тюрьмы. Более 14 месяцев провел в тюрьме и В.И. Ленин, а потом его приговорили к ссылке в Иркутскую губернию под надзор полиции. В начале марта 1897 года он прибыл в Красноярск и, воспользовавшись присутствием в городе губернатора Енисейского края А.Д. Горемыкина, написал прошение, в котором просил, ссылаясь на слабое здоровье, назначить ему местом ссылки один из пунктов Енисейского края. Ответа на прошение не последовало, так как главное тюремное управление, следившее за поездкой В.И. Ленина в Сибирь, настаивало на водворении его именно в Иркутской губернии, где тогда еще не было железной дороги.

В конце марта В.И. Ленину из-за болезни легких местом ссылки было назначено село Шушенское, куда он выехал в последний день апреля – как только началась навигация. Жандармы, сопровождавшие ссыльного, 8 мая 1897 года подвели его к дому крестьянина А.Д. Зырянова, где располагалась «земская квартира» и останавливались проезжие. Квартирант понравился хозяевам, они выделили ему маленькую комнату (14 кв. м), куда поставили стол, несколько стульев, деревянную кровать, а потом сделали и полки для книг.

За ссыльным сразу же был установлен гласный полицейский надзор, и урядник ежедневно – утром и вечером – приходил проверять В.И. Ленина, а потом в особой тетрадке делал отметки, что тот находится на месте. Без разрешения этого надзирателя В.И. Ленин не имел права покидать село, даже выйти за околицу нужно было разрешение. Надзор осуществлял бывший фельдфебель Заусайлов, который проверял и корреспонденцию ссыльного. Однако стражник вскоре привязался к В.И. Ленину, перестал придерживаться строгостей, отпускал его на охоту и даже сам часто ходил с ним.

Лишенный возможности заниматься своей непосредственной работой, В.И. Ленин пережил в сибирской глуши немало тяжелых дней. В первых письмах матери он сообщал, что «решил даже не брать в руки карты Европейской России и Европы: такая, бывало, горечь возьмет, когда развернешь эти карты и начнешь рассматривать на них разные черные точки». Но со временем все невзгоды ссылки отошли на второй план, и В.И. Ленин продолжил работу, начатую еще в Петербурге. Он установил для себя строгую систему в занятиях и придерживался ее неуклонно. Вставал рано, летом шел купаться на Енисей, затем после скромного завтрака садился за работу. Зимой после небольшой прогулки тоже садился за работу и занимался до позднего вечера, зачастую захватывая часть ночи.

Родные присылали ему необходимую литературу, и В.И. Ленин продолжал изучать произведения К. Маркса и Ф. Энгельса, знакомился с новинками марксистской литературы на иностранных языках, следил за русскими и иностранными газетами и журналами. В это время он пишет целый ряд произведений по самым различным вопросам, например, брошюры «Новый фабричный закон» и «Задачи русских социал-демократов», статью «Перлы народнического прожектерства» и т. д.

Он установил связь со ссыльными – Г.М. Кржижановским, А.А. Ванеевым, П.Н. Лепешинским, В.К. Курнатовским и другими. В.И. Ленину удалось даже связаться с заграничной группой «Освобождение труда» и с центрами рабочего движения в России. Под любыми предлогами он старался побывать в Минусинске, куда съезжались социалисты, отбывавшие ссылку по многим селам Сибири. На каждую поездку требовалось разрешение минусинского исправника, а он не всегда его давал, и потому В.И. Ленину порой приходилось самовольно отлучаться из Шушенского. За одну такую отлучку «без разрешения начальства» ему было сделано строгое внушение, и даже сообщили об этом губернатору Енисейского края.

Более года прожил В.И. Ленин на квартире у А.Д. Зырянова – до приезда Н.К. Крупской и ее матери. С их приездом жизнь ссыльного стала намного отраднее. Теперь они вместе делили все радости и горести, трудности и невзгоды. Н.К. Крупская помогала Владимиру Ильичу в работе над большим трудом «Развитие капитализма в России», когда он изучал и перерабатывал много литературы по экономическим вопросам вообще и конкретно по экономике России. В его труде упоминается и цитируется более 4000 различных книг, сборников, обзоров, статей, в действительности же количество использованных В.И. Лениным источников было значительно больше. Он тщательно изучил труды классиков буржуазной политической экономики А. Смита и Д. Рикардо, прекрасно знал «Капитал» К. Маркса и другие работы основоположников научного коммунизма, сам переводил нужные ему цитаты с немецкого на русский язык.

Н.К. Крупская в Шушенском работала над своей брошюрой «Женщина – работница», а также занималась с другими ссыльными, например, с О.А. Энгбергом они вместе переводили с немецкого «Коммунистический манифест», читали первый том «Капитала».

В Шушенском В.И. Ленин составил обстоятельный план создания в России рабочей партии. Здесь же у него возникла мысль о создании общерусской нелегальной политической газеты, о чем впоследствии вспоминал Г.М. Кржижановский: «В.И. Ленин вдохновенно рассказывал мне о своих планах… по возвращении в Россию. Организация партийного печатного органа, перенесение его издания за границу и создание партии при помощи этого центрального органа, представляющего, таким образом, своеобразные леса для постройки всего здания революционной организации пролетариата, – вот что было в центре его аргументации».

Последние месяцы ссылки тянулись невыносимо медленно. В.И. Ленин почти не спал, сильно похудел и все рвался в революционную Россию. Но вот наступил долгожданный день 29 января 1900 года, срок ссылки кончился, и В.И. Ленин покинул Шушенское.

Суд над ним начался в Остине в феврале 1898 года и продолжался три дня. Бывший кассир не сделал ни одной попытки опровергнуть или хотя бы взять под сомнение показания свидетелей, ничем не помог своим энергичным адвокатам и отказался от последнего слова. На третий день суда, до вынесения приговора, У.С. Портера отправили в местную тюрьму. Присяжные вынесли вердикт «виновен», после чего судьям оставалось только определить меру наказания.

Друзья и близкие знакомые не верили в виновность У.С. Портера и единодушно заявляли, что он мог допустить небрежность и неопытность, но только не криминальные махинации. Неправильные записи велись в банковских книгах и раньше, но именно У.С. Портер оказался «козлом отпущения». В глазах суда его погубило малодушное бегство перед процессом, и явись он в суд раньше, его бы оправдали. А теперь приговорили к пяти годам каторжной тюрьмы.

В конце апреля 1898 года У.С. Портера привезли в тюрьму штата Огайо, где он занял должность аптекаря в арестантском госпитале. Жил тут же, в больнице, не испытал заключения в двухместной камере без окон, не вылавливал мух и червей из похлебки, не терся локтями с соседями по столовой. Не знал он и каторжного труда: примерный заключенный и квалифицированный работник, У.С. Портер ни разу не изведал карцера и других наказаний. Однако моральное состояние этого «счастливчика», особенно в первые месяцы заключения, было необычайно тяжелым. В письмах к друзьям прорывается его отчаяние и даже бродит мысль о самоубийстве…

Но У.С. Портер продолжал жить: сначала, чтобы дождаться рассмотрения апелляции, а к тому времени, когда эта надежда рухнула, он уже приобрел привычку жить по инерции, когда даже мучительная повседневность держит человека на поверхности бытия. Для него самого эта повседневность оборачивалась не самыми страшными своими сторонами, но в госпитале метались, стонали и хрипели истерзанные узники, кругом все время несчастья, смерть, всевозможные страдания… В письмах он писал: «Я и представить себе не мог, что можно так дешево ценить человеческую жизнь. На людей здесь смотрят, как на животных, бездушных и бесчувственных.

Бывают недели, когда у нас каждую ночь умирает по человеку… Самоубийство здесь – самое обычное дело. Редко проходит несколько ночей, чтобы доктор и я не мчались рысью к какому-нибудь бедняге, постаравшемуся избавиться от своих бед. Они перерезают себе горло, и вешаются, и открывают в камерах газ, заткнув все щели, и пробуют прочие способы… Если человек заболевает и не может работать, его уводят в подвал и пускают на него такую мощную струю воды из шланга, что он теряет сознание. Тогда врач приводит его в чувство, а затем его подвешивают за руки на час-другой. В большинстве случаев он после этого снова начинает работать».

Но арестант под № 30664 был по-прежнему У.С. Портером – человеком предельно сдержанным и замкнутым, полным неторопливого достоинства и особого юмора, но только с теми, кто был ему ближе других. Однако «реалии» тюремной жизни были для него так мучительны, что порой приводили даже в ярость, совсем ему несвойственную. В последний год заключения[56], благодаря хлопотам доктора Томаса, У.С. Портера назначили клерком в контору тюремного эконома. Контора располагалась вне территории тюрьмы, и узник мог после работы пройтись по ближайшим городским улицам – совсем как любой добропорядочный житель. По воскресеньям он и еще несколько «привилегированных» заключенных собирались на заседания «Клуба затворников», которые проходили в форме изысканных и церемонных обедов. На этих тайных собраниях У.С. Портер блистал своим невозмутимым остроумием. Но он мог и бушевать, особенно когда узнал о практике поставки продовольствия в тюрьму. Большинство средств, которые отпускались на содержание заключенных, оседало в руках поставщиков, а арестанты получали гнилую пищу, которая калечила даже самых здоровых из них. У.С. Портер был в бешенстве и даже хотел подать официальный рапорт, чтобы его сняли с должности эконома.

На одном из воскресных обедов «Клуба затворников» обсуждалось и другое страшное событие тюремной жизни. Из госпиталя отправили в покойницкую одного индейца, хотя он был еще жив. Ночью от холода он очнулся, попытался выбраться, но не смог и умер среди мертвецов.

Единственной отрадой были для У.С. Портера ночные дежурства в аптеке, когда он мог писать, и он очень много работал. Рассказы заключенных давали ему богатый материал для творчества. Один из его знаменитых рассказов во многом заимствован из трагической биографии известного взломщика Дика Прайса. Его осудили на пожизненную каторгу, но пообещали помилование, если он откроет неисправный сейф. Д. Прайс спилил себе ногти до основания, ощупал и открыл сейф в течение 20 секунд, но кто же помилует такого виртуоза! Через несколько месяцев он умер в тюрьме. У.С. Портер приукрасил этот случай, чтобы его мог читать благодушный «средний американец».

Во многих новеллах, написанных в заключении, У.С. Портер развивал тему падшего, оступившегося человека, который стал изгоем общества по собственной вине или беде. В разных рассказах эта тема трактуется по-разному. Вот, например, Дик Свистун из одноименной новеллы – вольнолюбивый бродяга, не желающий расстаться со своей бесшабашной голодной жизнью даже ради обеспеченного житья у благодарного благодетеля…

Рассказы автора, сидящего в тюрьме, начали печатать, но он стыдился подписывать их своим именем. Случайно перелистывая справочную книгу аптекаря, У.С. Портер наткнулся на фамилию известного французского фармацевта – О,Генри – и избрал ее своим псевдонимом.

Но министр внутренних дел отказался выслушать их заявление, и тогда члены депутации направились к председателю Комитета министров С.Ю. Витте. Тот выслушал их, но заявил, что сделать ничего не может, так как министры имеют более точные, чем члены депутации, сведения о положении дел, и уже приняты меры, одобренные императором.

В редакцию газеты члены депутации вернулись уже в три часа утра – ни с чем. А.М. Горький предложил написать отчет для газет об их «путешествии по министрам». Все согласились и стали расходиться по домам, а писатель засел над отчетом. 9 января, когда кровь уже была пролита, А.М. Горький обратился с воззванием «Ко всем русским гражданам и общественному мнению европейских государств»: «Мы обвиняем министра внутренних дел Святополка-Мирского в предумышленном, не вызванном положением дела, в бессмысленном убийстве многих русских граждан. А так как Николай II был осведомлен о характере рабочего движения и о миролюбивых намерениях его бывших подданных, безвинно убитых солдатами, и, зная это, допустил избиение их, – мы и его обвиняем в убийстве мирных людей, ничем не вызвавших такой меры против них».

По личным впечатлениям и со слов очевидцев А.М. Горький описал несколько отдельных эпизодов Кровавого воскресенья. Воззвание было написано лиловыми чернилами на двух листках бумаги, но полиция перехватила его, и оно не получило распространения, зато стало основанием для привлечения А.М. Горького к ответственности. К тому же в рапорте полиции наскоро собранная депутация интеллигентов превратилась в грозный «комитет, составленный из представителей всех действующих в империи противоправительственных фракций». Всем членам делегации было предъявлено обвинение в намерении ниспровергнуть самодержавную власть. Уже через день сотрудники департамента полиции имели приказ арестовать всех членов депутации, независимо от результатов обыска, который у них будет произведен.

В ночь с 10 на 11 января жандармы с успехом выполнили задание, только вот А.М. Горького они дома не застали – он уже был на пути в Ригу. Вслед за ушедшим с Балтийского вокзала поездом в Ригу полетела телеграмма с предписанием «безотлагательно обыскать писателя Алексея Максимовича Пешкова (псевдоним – Максим Горький), арестовать и препроводить в охранное отделение Петербурга».

12 января А.М. Горький оказался в одиночной камере Трубецкого бастиона Петропавловской крепости – месте предварительного заключения. Всех арестованных уже здесь заставляли надевать тюремную одежду. Собственное их платье уносили на хранение в цейхгауз и выдавали только на время прогулок по тюремному двору, при свидании с родными и при отъездах на допросы вне крепости. Писатель облачился в тюремное грубое белье, спадающие с ног чулки, тонкий халат и кожаные шлепанцы. С тяжелым погребальным звоном захлопнулась массивная дверь, окованная железом, и он остался один в своем новом обиталище – мрачном помещении с низким сводчатым потолком. Наверху – забранное решеткой оконце, в которое видна лишь серая стена бастиона. Асфальтированный пол выкрашен желтой краской: в него наглухо вделана железная койка, к стене прикреплен железный столик. Над ним – электрическая лампочка, втиснутая глубоко в стену и прикрытая сверху толстым стеклом, огражденным решеткой.

Окинув все внимательным взглядом, А.М. Горький невесело усмехнулся, поплотнее запахнул ветхий халат и, присев к железному столику, погрузился в размышления. А потом потянулись томительные дни заключения. Нелегко было А.М. Горькому с его ревматизмом и больными легкими переносить тюремный режим, правда, вскоре его перевели в камеру № 39, находившуюся на втором этаже, но и здесь было не лучше. Сырость и холод каземата губительно сказались на здоровье писателя: его стали мучить головные боли, усилился кашель, то и дело поднималась температура. Но он не позволял себе падать духом, и уже в первых письмах на волю просит прислать ему книги, причем список их довольно обширен. Здесь и «Общая физиология» М. Ферварна, и «Общая геология» А. Иностранцева, и «Происхождение животного мира» В. Гааке и другие. В письме к М.Ф. Андреевой он писал: «Существую недурно, читаю много… Даю тебе честное слово – я чувствую себя довольно сносно, и нет причин, чтобы самочувствие изменилось к худшему».

В действительности дело обстояло не так уж «сносно», о чем, конечно же, знали друзья и родные писателя. Они начали усиленно хлопотать о смягчении тюремного режима, но только к концу января им удалось добиться разрешения на свидание А.М. Горького с женой и К.П. Пятницким – директором-распорядителем издательства «Знание». А вот добиться того, чтобы А.М. Горькому разрешили носить свое белье и верхнее платье вместо тюремной одежды, не удалось. Да и свидания эти обставлялись «по всей форме»: узника и посетителей отделяли друг от друга две решетки, между которыми сидел жандарм.

Немало трудов и стараний пришлось приложить близким, чтобы писателю разрешили заниматься в крепости литературным трудом. Согласно инструкции, бумага и чернила выдавались заключенным только для написания заявлений по их делу и писем к родным. Поэтому комендант крепости первое время был строг и неумолим, однако и он, и смотритель Трубецкого бастиона понимали, что обитатель камеры № 39 не совсем обычный узник. Да и в заграничной печати уже стали появляться сообщения о тяжелых условиях, в которых находится в тюрьме писатель А.М. Горький.

Общественное мнение России тоже было взбудоражено арестом и заключением в крепость писателя, поэтому власти вынуждены были все это учитывать. Однако комендант крепости поставил условие: бумага, чернила и письменные принадлежности будут выданы А.М. Горькому только в том случае, если в прошении он укажет, что заниматься писательством должен для содержания семьи. Писателю пришлось подписать такое прошение, и 25 января он получил стопку бумаги, чернила и ручку с пером.

Узник сразу же принялся за работу. Страницу за страницей исписывал он своим мелким, убористым почерком, забывая в эти часы и мрачную тюремную камеру, и арестантский халат, и томительную неизвестность о своей дальнейшей судьбе. Перед глазами вставали герои задуманной им пьесы, иногда он прерывал работу, вскакивал с места и начинал расхаживать из угла в угол, склонив в задумчивости голову и что-то бормоча под нос…

В тюрьме А.М. Горький написал пьесу «Дети солнца», работа над которой несколько скрашивала его суровые арестантские будни. Но здоровье писателя с каждым днем ухудшалось, ему все тяжелее становилось переносить тюремный режим. Его раздражали бесконечные вызовы на допрос в жандармское управление, надоело всякий раз повторять, что он не признает себя виновным в принадлежности к сообществу, которое хотело ниспровергнуть существующий в России государственный порядок…

А на воле нарастал шквал всеобщего негодования: потоки гневных и протестующих писем и телеграмм, тревожные агентурные донесения обрушивались на все правительственные учреждения. По всей стране гремели слова «Свободу Горькому!», из русских посольств в Риге, Брюсселе, Лиссабоне, Берлине в министерство иностранных дел России сообщали о расширяющемся в этих странах движении в защиту писателя. Многочисленные собрания в защиту А.М. Горького состоялись в США, во Франции под протестом против ареста писателя поставили свои подписи представители науки, литературы и искусства (А. Франс, О. Роден и др.).

Царское правительство видело, что движение в защиту А.М. Горького принимает такой размах, с которым уже нельзя не считаться. Тем более что состряпанное дело по обвинению писателя «в государственном преступлении» давно уже трещало по швам. Но не могло же оно прямо признать свое поражение! И когда Е.П. Пешкова стала ходатайствовать об освобождении мужа в связи с его болезнью, директор Департамента полиции поспешил дать указание о проведении медицинского освидетельствования заключенного. Врач установил у А.М. Горького «катар верхней доли левого легкого», и на основании этого 12 февраля 1905 года писателя перевели из Петропавловской крепости в Дом предварительного заключения. Через два дня, после внесения залога в 10 000 рублей, писателя освободили из-под ареста и отпустили домой. Однако это вовсе не означало, что царское правительство решило оставить писателя в покое. Не успел А.М. Горький провести в своей квартире и нескольких часов, как его пригласили в жандармское управление «для выполнения кое-каких формальностей». Писатель явился, тут же был взят под стражу и отправлен в охранное отделение. Здесь ему объявили, что он немедленно высылается из столицы, предложив на выбор несколько городов. А.М. Горький выбрал Ригу…[57]

До Красноярска И.В. Сталина везли в арестантском вагоне. При отправке его из красноярской тюрьмы на всех станциях Туруханского края уже знали, что везут И.В. Сталина, которого запрячут в самые отдаленные места. Ходили самые разнообразные слухи о его невероятных способностях бежать из-под любого конвоя и среди любой обстановки. Знали, что он уже довольно много просидел в тюрьмах и за ним числятся побеги из вятских, архангельских и нарымских ссылок. Енисейскому губернатору подробно сообщили, какой опасный политический преступник к ним направляется, и потому требовалось «принять меры к строгому надзору за Джугашвили для предотвращения возможности совершения им нового побега с места высылки». А начальнику Енисейского жандармского управления особо было указано «водворить Джугашвили по его прибытии в один из отдаленных пунктов Туруханского края с установлением за ним… надзора полиции с тем, чтобы о времени прибытия Джугашвили и о пункте, в который он будет назначен на жительство, приставом было своевременно сообщено жандармскому надзору». Таким образом, не успел еще И.В. Сталин прибыть, как о нем уже шли подробные донесения и везде указывалось водворить ссыльного в самое глухое и отдаленное место. Его действительно постарались так запрятать, что общаться с ним могли лишь немногие.

По неписаному закону было принято, что каждый вновь прибывший делал сообщение о положении дел в партии. Да и от кого же было ждать интересного и глубокого освещения всех происходящих событий в далекой, так давно оставленной России, как не от члена Центрального комитета? Группа ссыльных, среди которых были Я.М. Свердлов и Ф. Захаров, находилась тогда в селе Монастырское, куда и должен был прибыть И.В. Сталин. Для него приготовили отдельную комнату, из весьма скудных средств все-таки состряпали незамысловатое угощение и стали ждать… Прибывший сразу прошел в комнату и более уже из нее не показывался, доклад о положении дел в России он не сделал, чем ссыльные были очень смущены…

Сначала И.В. Сталину местом ссылки назначили поселок Костино. Петербургские товарищи хотели организовать ему, С.С. Спандаряну и Я.М. Свердлову побег, и Н.К. Крупская послала им деньги и паспорта для дальнейшей поездки за границу. Все это было сделано через того же Р. Малиновского, который обо всем сообщил властям. Как только царское правительство узнало о готовящемся побеге, вся полиция Туруханского края была поднята на ноги: охранному отделению, тюремным инспекторам, жандармам и другим должностным лицам было предписано принять самые строгие меры, чтобы предотвратить побег ссыльных. С.С. Спандаряна велено было «препроводить в распоряжение Туруханского отдельного пристава этапным порядком, а впредь до отхода партии заключить под стражею при Канском тюремном замке». После нескольких дней заключения в одиночной камере он был отправлен на вонючей барже в далекий заполярный Туруханск.

После длительного мучительного путешествия, проделав 2000 километров по Енисею, С.С. Спандарян в конце июня 1914 года прибыл в село Монастырское – естественную тюрьму, откуда бежать было невозможно. На севере решившихся на побег ждала бы неминуемая голодная смерть в безлюдной тундре, на восток и запад простиралась непроходимая тайга, где не было не то что дорог, а даже и троп. Непосилен был беглецам путь через дебри, где не ступала нога человека и лишь бродили хищные звери. Оставалась одна дорога – Енисей, ширина которого местами достигала восьми километров, а длина равнялась почти 4000 километров.

И.В. Сталина отправили в глухую деревушку Курейку, располагавшуюся в 40 километрах севернее Полярного круга. О побеге отсюда помышлять и вовсе не приходилось, ведь даже в летнюю навигацию пароходы останавливались здесь крайне редко. Заходили они в Курейку только для того, чтобы забрать графит, который добывали за 60–70 верст от устья реки.

Выдержать Туруханку с ее ледяным климатом, снежными буранами, сырым и коротким летом, мошкарой, с ощущением таежной пустыни и трагической отдаленности от остального мира могли лишь очень крепкие люди, и многие уставали ждать и надеяться.

Туруханская ссылка была самым длительным вынужденным отрывом И.В. Сталина от революционной деятельности. В ссылке он держался замкнуто и сдержанно, ни с кем особенно не сходился, впрочем замкнутость эта была в природе его характера. Когда выяснилось, что в Курейке у него каким-то образом оказались все книги ссыльного Дубровинского, Ф. Захаров поехал к нему объясняться по этому поводу. Ю. Трифонов в своем романе «Отблески костра» пишет, что по воспоминаниям Р.Г. Захаровой, жены ссыльного, И.В. Сталин принял того так, как примерно царский генерал мог бы принять рядового солдата, осмелившегося предстать перед ним с какими-то требованиями. Возмущенный Ф. Захаров на всю жизнь сохранил неприятный осадок от этого разговора.

Одно время жить вместе с И.В. Сталиным пришлось Я.М. Свердлову, который позднее так писал об этом: «Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый, с которым мы уже встречались в другой ссылке. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни… На этой почве нервничаю иногда».

В доме, где поселились И.В. Сталин и Я.М. Свердлов, жили и хозяева, и потому там всегда было тесно. После короткого совместного проживания Я.М. Свердлов выразился уже резче: «Мы слишком хорошо знаем друг друга. Притом же, что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех своих мелочах. С товарищем Сталиным мы теперь на разных квартирах, редко видимся».

Если каждая минута ссыльного Я.М. Свердлова была посвящена работе (он писал статьи, давал уроки, даже помогал на местной метеостанции), то И.В. Сталина как будто интересовали только охота и рыбалка, и угол комнаты, где они ютились, был забит капканами и рыболовными снастями. Правда, одно время И.В. Сталин хотел было заняться изучением эсперанто по учебнику, привезенному одним из ссыльных, но быстро охладел к этой затее. Жил он отрешенно и отчужденно, и отшельничество его нарушалось лишь редкими поездками к С.С. Спандаряну в село Монастырское. На собраниях, устраиваемых ссыльными, И.В. Сталин чаще всего молчал, изредка отделываясь репликами, и складывалось впечатление, что он чего-то ждал или уже устал от побегов. Письма ссыльных, приходившие в Петербург, были полны жалобами на то, что из-за И.В. Сталина, грубо обошедшегося с дочерью местного жителя Барышникова[59], жандармский начальник натравливает на них якутов.

В ссылке И.В. Сталин не был обременен какими-либо обязанностями и потому все время мог посвятить работе. Но все четыре года ссылки он был пассивен и совершенно не проявлял себя как член Центрального комитета партии. Обычно ссыльные революционеры, если судить по их воспоминаниям, очень много читали, так что тюрьмы и ссылки были для них своего рода университетами. И.В. Сталин тоже много читал и всегда удивлялся тому, как неумело царское правительство борется со своими «могильщиками», которые могли не работать, сколько угодно читать и даже бежать. Но с февраля 1913 года по март 1917 года он ничего своего не написал – ни одной строчки, которая была бы напечатана. Правда, в книге старой большевички В. Швейцер «Сталин в Туруханской ссылке» отмечается, что в ссылке он переводил книгу Р. Люксембург на русский язык и вообще все время напряженно работал. Однако книга была издана в 1939 году, и ее апологетический характер очевиден, но в те годы объективные работы о И.В. Сталине и не могли появиться.

Хотя в Курейку газеты приходили с большим опозданием, он чувствовал, что в стране назревают большие события. Но когда разразилась Первая мировая война, в нем не наблюдалось каких-либо признаков активности. Хотя В. Швейцер в упоминавшейся уже книге утверждает, что с началом войны он выступил с письмом, осуждающим «оборончество», и сразу же занял интернациональную позицию. Правда, вот письма этого не сохранилось, и более того, ссыльные Туруханского края никогда не вспоминали и даже не слышали о нем.

Отношения между Я.М. Свердловым и И.В. Сталиным при их совместном проживании накалились до такой степени, что последний, как пишет Ф.В. Волков в книге «Взлет и падение Сталина», подговорил уголовников напасть на Я.М. Свердлова. Те бросились с ножом, но его спас ссыльный Б. Иванов, человек большой физической силы. Во время нападения он схватил тяжелую скамью и обрушил ее на головы уголовников, которые в панике бежали. После этого случая совместное проживание двух политических ссыльных стало невозможным, и в 1914 году Я.М. Свердлову разрешили поселиться в селе Монастырское.

В 1916 году переселился в Монастырское и И.В. Сталин, но по-прежнему сторонился остальных ссыльных. По отношению к Я.М. Свердлову он вел себя надменно, даже заносчиво, и предложенное тем примирение отклонил.

Ветеран партии Б.И. Иванов впоследствии рассказывал журналисту А. Лабезникову[60]: «Все время, пока он (И.В. Сталин. – Н.И.) находился в Курейке, в нашей маленькой колонии большевиков постоянно случались провалы. Мы решили поговорить начистоту… назначили день собрания большевиков Курейки, но Джугашвили на него не явился. А назавтра мы узнали, что он исчез из Курейки – ушел в побег, а до первого поселения пятьсот верст. Такой побег можно было совершить только с помощью властей».

По-видимому, царская охранка оберегала И. Джугашвили от суда большевиков, чтобы спасти его от возможного возмездия. В свое время в Туруханском музее хранилось заявление И.В. Сталина в Енисейское жандармское управление о выдаче ему шубы и валенок. Ни Я.М. Свердлов, ни С.С. Спандарян, ни другие политические ссыльные за помощью в полицию не обращались.

Версии о связи И.В. Сталина с царской охранкой возникали не раз, но документального подтверждения они не получили. В истории большевистского движения остается немало таинственных страниц, хотя, казалось бы, обо всем написано уже довольно много. Сам же И.В. Сталин ничего о своей туруханской ссылке не писал, да и рассказывал о ней очень мало.

Подлинные документы Сараевского процесса, состоявшегося над боснийскими террористами в октябре 1914 года, до сих пор не найдены. Они были изъяты сразу же после процесса и отправлены в военный архив Австро-Венгрии, а вместо стенограмм стали фигурировать записи австрийских, хорватских и венгерских корреспондентов, присутствовавших на суде, а также следственные материалы и речь адвоката Р. Цистлера – защитника Гаврилы Принципа.

В настоящее время в науке имеются три противоположные точки зрения на убийство австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда. Максимилиан Гогенберг (сын убитого эрцгерцога) в июне 1936 года выдвинул версию, что его отца убили агенты секретной германской службы, так как Франц-Фердинанд мешал осуществлению великодержавных планов Вильгельма II. И хотя эта гипотеза как будто имеет под собой основание, в научной литературе она давно отвергнута. Согласно второй версии, в сараевском убийстве участвовала тайная сербская организация «Объединение или смерть», известная также под названием «Черная рука». Ее заговору будто бы покровительствовали сербское правительство и российский генеральный штаб. Однако эта версия тоже считается документально недоказанной, хотя она имеет широкое хождение в литературе. Непосредственную организацию сараевского убийства взяла на себя революционная организация «Млада Босна», которая, по одной из версий, таким образом ответила на насильственное присоединение Боснии и Герцеговины в 1908 году к монархии Габсбургов.

Все ученые сходятся на том, что никаких личных причин желать смерти наследника австрийского престола ни у кого из заговорщиков не было. Да, он не у всех вызывал симпатии, но личных страстей Франц-Фердинанд вокруг себя не вызывал, сильно задевая страсти политические. Поэтому, как отмечает историк П. Муратов, в сараевском убийстве хотели убить не столько человека, сколько идею – ту роковую политическую проблему, какую эрцгерцог собой представлял.

Австрийский престолонаследник считал, что в империи надо проводить серьезные реформы, что венгерские правящие круги оказывают сильное давление на императора Франца-Иосифа (его отца) и забрали слишком много власти. И хотя у партии Франца-Фердинанда не было своей четко разработанной программы, но основные ее идеи сводились к необходимости учитывать национальную специфику земель, входящих в состав Австро-Венгрии, и уравнять их права. Впоследствии появилась «правительственная» программа Франца-Фердинанда, в которой эти планы нашли свое отражение, но сербы не хотели мириться с включением Боснии и Герцеговины в состав империи, и в 1910–1914 годах здесь произошло несколько покушений на представителей оккупационных властей.

Члены общества «Млада Босна», созданного в 1912 году, выступали за объединение Боснии и Герцеговины с Сербией и создание независимого югославского государства. В воскресенье, 28 июня, они стояли в толпе, встречающей приехавшего на маневры эрцгерцога, на набережной реки Миляцка в Сараево. Когда показался кортеж из шести машин, 19-летний работник типографии Н. Габринович бросил бомбу во второй автомобиль, в котором ехали эрцгерцог Франц-Фердинанд с супругой. Но бомба разорвалась под третьей машиной, ранив находящихся в ней пассажиров. Н. Габриновича сразу же схватили, а эрцгерцог продолжил свой путь к городской ратуше, где должны были состояться намеченные торжества.

После приема в ратуше решено было навестить раненых офицеров в госпитале. Во время этой поездки пули Гаврилы Принципа настигли эрцгерцога Франца-Фердинанда и его супругу Софию. На судебном процессе австрийская сторона утверждала, что в заговоре участвовало правительство Сербии, однако суд не сумел документально доказать, что Г. Принцип и его сообщники были сербскими агентами.

Гаврилу Принципа приговорили к 20 годам тюремного заключения и 28 июня каждого года переводить его в тюремный карцер, где стояла только деревянная кровать без тюфяка. Такой же приговор был вынесен Н. Габриновичу, Т. Грабечу, Васо Кубриловичу и другим заговорщикам. Данило Илич, Велико Кубрилович, Н. Керович, Н. Иованович и Я. Милович приговорены к смертной казни через повешение, Митар Керович – к пожизненному тюремному заключению[61].

В декабре 1914 года Г. Принципа, Н. Габриновича и Т. Грабеча из сараевской тюрьмы перевели в крепость Терезиенштадт. Здесь Г. Принцип познакомился с доктором-психиатром М. Паппенгеймом, который сумел завоевать доверие заключенного и убедить его в том, что он – не шпион. Несколько разговоров с узником доктор записал, так как у самого Г. Принципа уже не было сил держать карандаш.

«Все время в одиночном заключении. Три дня тому назад сняли цепи. Ночью спит обычно четыре часа. Много грезит о жизни, о любви, не волнуясь. Думает обо всем, особенно о положении его страны. Кое-что слышал о войне. Слышал трагическую весть, что Сербия не существует. Моему народу приходится тяжело. Мировая война не замедлила бы прийти и без этого[62]. Был идеалистом, желавшим отомстить за народ. Мотивы – месть и любовь. Вся молодежь была в таком революционном настроении. Брошюры анархистов призывали к убийству. Теперь смотрит иначе; думает, что социальная революция возможна во всей Европе, так как вещи меняются… С ним обращаются неплохо. Все относятся корректно. Но месяц назад совершил попытку самоубийства. Хотел повеситься на полотенце. Глупо надеяться. Рана на груди и на руке. Жизнь, подобная той, которую он ведет, невозможна. В тот день (5 декабря 1914 г. – Н.И.) в 12 часов дня он не мог есть, был в плохом настроении. Внезапно пришла в голову мысль повеситься. Если бы он имел возможность, то выполнил бы. Думает о родителях и о других, но от них нет известий. Тоска. Во время покушения был ранен в голову, в спину и по всему телу. Принял цианистый калий, но был слаб, и его вырвало».

Запись 7 мая 1916 года сделана в тюремной больнице: «Все время в нервном настроении. Голоден: не получает достаточно еды. Одиночество. Здесь ни воздуха, ни солнца. В крепости разрешали прогулки. У него нет больше никаких надежд на жизнь. Больше не на что надеяться, жизнь потеряна. Два месяца нет никаких известий. Но для него все безразлично из-за его болезни и несчастий его народа».

Через полторы недели доктор записывал: «Рана хуже, выглядит плохо. Самоубийство каким-либо надежным способом невозможно. “Ждать конца”. Покорился, но в действительности не очень огорчен… Иногда в философском настроении, иногда в поэтическом, а иногда и совершенный прозаик. Думает о человеческой душе: что существеннее в человеческой жизни – инстинкт, воля или дух? Что движет человеком? Если бы он мог хотя бы 2–3 дня читать, то мог бы думать более ясно и выражаться лучше. Месяц ни с кем не говорил».

В 1916 году немецкий поэт Ф. Верфель видел в крепости Терезиенштадт другого узника – Н. Габриновича: «Я обнаружил белую, неописуемо воздушную форму, цепляющуюся фосфорически светлой рукой за железную койку. Она, казалось, была одета в лучезарное белое платье, тесно обтянутое вокруг нее. Но это не было впечатление от закутанного скелета – нет, но трепещущего бледного видения, невещественно колеблющегося в воздухе пара, словно освобожденный от тела дух готовился рассеяться в неестественно желтом блеске, наполнявшем комнату. Габринович, опираясь рукой на кровать, делал своей ногой движения, подобные движению человека, пытающегося вступить в туфли при вставании. Его изможденные колени касались друг друга. Его члены бурно трепетали, словно в нервном кризисе».

Г. Принцип, Т. Грабеч и Н. Габринович умерли в тюрьме в 1917 году от туберкулеза и недоедания. Времена военных пайков тяжело отразились на всех жителях Австро-Венгрии, и, конечно, государственных преступников никто не хотел щадить или оберегать. Их уморили медленной голодной смертью, но в гуле военных орудий Европа даже не заметила этого. «Мальчики, вызвавшие своим выстрелом войну», уже никого не интересовали.

Г. Принцип и раньше был слаб здоровьем и еще до покушения на Франца-Фердинанда болел острой формой туберкулеза. Даже при хорошем уходе и благоприятных условиях он мог только отсрочить свою смерть, двое же других были вполне здоровыми и физически нормальными людьми, однако при смерти они выглядели настоящими скелетами, потерявшими человеческий облик…

В Царском Селе стража относилась к царственным узникам грубо и дерзко. Когда государь здоровался с караульными офицерами и солдатами, те или ничего не отвечали, или насмешливо приветствовали Николая II словами «Здравствуйте, полковник». Однажды при смене караула император подал прапорщику руку, но тот своей руки государю не подал и даже отступил назад. Зная, что Николай II не любит читать бульварные газеты и журналы, ему нарочно приносили такие, где писались ложь и клевета на царскую семью, причем подобные статьи подчеркивались красным карандашом.

Помимо издевательств со стороны охраны, немало нравственных оскорблений наносила узникам и чрезвычайная верховная комиссия, изводившая их почти ежедневными обысками, допросами и всевозможными придирками. Только два офицера – полковник Е.С. Кобылинский и его помощник поручик П. Коцебу – относились к царственным узникам с человеческим состраданием, но делали это тайно, опасаясь командиров, а те старались придумать новые оскорбления для членов дома Романовых. Узнали они, что у детей есть две любимые ангорские козы, и убили их прямо на глазах у детей. У цесаревича Алексея была винтовка, которую в свое время подарил наследнику один из заводов как игрушку – со специальными безопасными пулями. Прапорщик Коравченко с грубыми оскорблениями отобрал ее у горько заплакавшего мальчика. Узнав об этом, полковник Е.С. Кобылинский унес винтовку к себе, разобрал и по частям перенес в комнату цесаревича.

^{Император Николай II с семьей}

Кровавая расправа в Амритсаре всколыхнула всю Индию. Чтобы как-то сгладить ситуацию, из Англии была послана миссия во главе с принцем Уэльским. Однако вместо восторженного народа принца встретили безлюдные улицы, и весь путь высокого гостя, раздосадованного враждебным приемом, пролегал, казалось, по вымершим городам.

Правительство поспешило обвинить во всех беспорядках, происходивших во время визита принца Уэльского, Индийский национальный конгресс, который под руководством Махатмы Ганди стал превращаться в массовую демократическую организацию. Главной целью своей деятельности Конгресс ставил поэтапное и постепенное завоевание страной независимости. Махатма Ганди призывал вернуться к старой прялке (чаркхе), самотканому полотну и не носить европейскую одежду; говорить только на родном языке, избавить себя от соблазнов роскоши, крепить союз между индуистами и мусульманами и т. д.

Д. Неру внимательно следил за деятельностью Махатмы Ганди – лидера, так не похожего на тех, кого ему до сих пор приходилось видеть. Следуя примеру и призыву Махатмы Ганди, он решил начать знакомство с жизнью простых индийцев, и в первую очередь – крестьян. Д. Неру организовал кампанию несотрудничества с англичанами в Соединенных провинциях: на поезде и в автомобиле, на лошади или пешком он исходил этот район вдоль и поперек. Обмотав голову мокрым полотенцем, в изнурительную жару он ходил по деревням, ступая по бурой сухой земле, кое-где изрезанной узкими каналами с грязной водой, над которой роились тучи москитов. В своих странствиях по Северным провинциям Д. Неру познакомился с бедными жителями своей страны, которые безропотно несли тяжелый колониальный гнет, и великая жалость к своему народу и стыд за беззаботность власть имущих охватили его. С утра до вечера выступал он на митингах и собраниях, и с робкой надеждой смотрели крестьяне на гостя, призывавшего их к ненасильственной борьбе.

Движение несотрудничества быстро охватило и другие районы Индии. Д. Неру и его товарищи решили не прекращать своей деятельности в провинции, но уже 5 декабря 1921 года один из них – К. Део – был арестован. Д. Неру весть об аресте друга внешне принял невозмутимо: репрессии не страшили его, он давно уже свыкся с неотвратимостью, ведь во время проведения кампании неповиновения ему почти каждый день угрожали привлечением к суду за антиправительственную деятельность и бунтарские речи.

На другой день после ареста К. Део полицейские нагрянули с обыском и в комитет Конгресса, но, перерыв все бумаги, не нашли ничего подозрительного. Спустя некоторое время после их ухода Д. Неру узнал, что были арестованы и другие члены Конгресса. Встревоженный, он поспешил домой, где уже тоже шел обыск. Д. Неру арестовали и в сопровождении полицейского доставили в тюрьму, но по дороге страж порядка проговорился, что арестованного, видимо, отправят в тюрьму города Лакхнау, откуда пришел ордер на его арест. Мотилала Неру, отца Джавахарлала, оставили в тюрьме Аллахабада, а Д. Неру под охраной пяти полицейских ночным поездом отправили в Лакхнау.

Отца Д. Неру судили уже 7 декабря, обвинив его в принадлежности к запрещенной организации волонтеров, и приговорили к шести месяцам тюрьмы и штрафу в 500 рупий. После вынесения приговора его перевезли в тюрьму Лакхнау, где он встретился с сыном. Как и отец, Д. Неру отказался от услуг адвоката и никак не участвовал в суде над собой. Он молча выслушал приговор – шесть месяцев тюрьмы и штраф в 1000 рупий (или вместо штрафа еще один месяц тюрьмы) «за распространение извещений о хартале» (забастовке). Заключение не пугало Д. Неру. Еще перед арестом он написал своим соратникам письмо:

«Друзья, я отправляюсь в тюрьму с большим удовольствием и глубоким убеждением, что это будет способствовать нашей цели. Не забывайте о том, что… долг каждого аллахабадца – вступить в ряды добровольцев. Самое главное – это соблюдать спокойствие и сохранять дух ненасилия».

Тюрьма Лакхнау размещалась в нескольких огромных бараках, окруженных высокой кирпичной стеной. Д. Неру, его двоюродных братьев и отца разместили в бараке площадью чуть больше 20 квадратных метров. Режим заключения для узников сначала был установлен довольно мягкий: они могли общаться друг с другом, получать газеты и писать письма, разрешались им и свидания с родственниками. Таким образом, Д. Неру имел полную информацию о том, что совершается за тюремными стенами, и в своих посланиях он советовал конгрессистам Аллахабада, оставшимся на свободе, не ослаблять деятельности местного комитета по проведению кампании несотрудничества. Впоследствии строгости стали усиливаться, и политические заключенные были лишены газет.

В отместку за враждебный прием, оказанный принцу Уэльскому, правительство прибегло к массовым арестам, но тысячи индийцев сами пошли в полицейские участки и стали требовать, чтобы их арестовали. Многие из них чуть ли не силой проникали в места заключения. Вскоре тюрьмы оказались переполненными, и правительство не знало, что предпринять, так как число желающих попасть в тюрьмы не уменьшалось.

Д. Неру торжествовал: значит, не напрасной оказалась та кропотливая работа, которую изо дня в день вел он со своими единомышленниками. Но 22 февраля 1922 года кто-то из товарищей получил ошеломляющую новость: Махатма Ганди по всей стране приостановил кампанию несотрудничества. Многие не поверили, предположив, что подобные слухи распускают англичане. Однако на следующее утро из газет заключенные узнали: сатьяграха действительно прекращена по настоянию Махатмы Ганди. Поводом для ее прекращения стали события в деревне Чаури-Чаура, происшедшие 4 февраля. При разгоне народного выступления полицейские применили оружие, разгневанные индейцы ответили тем же, что противоречило принципам ненасильственного сопротивления.

«Мы негодовали, узнав о прекращении борьбы в тот самый момент, когда мы, казалось, укрепили наши позиции и успешно продвигались на всех фронтах», – вспоминал впоследствии Д. Неру. 3 марта 1922 года его неожиданно освободили. Он пробыл в тюрьме 87 дней – менее половины назначенного ему срока. Оказалось, что какой-то чиновник, занимавшийся судебным надзором, не обнаружил в его деле состава преступления и опротестовал приговор. К этому времени движение несотрудничества пошло на убыль, и успокоившиеся власти решили выпустить часть заключенных из переполненных тюрем.

Д. Неру вышел на свободу без особой радости – ведь в тюрьме еще оставались отец, страдавший частыми приступами астмы, и товарищи. 11 мая он поехал в Лакхнау, чтобы навестить отца, но вернулся оттуда в сопровождении нескольких полицейских, доставивших его в тюрьму Аллахабада. На этот раз Д. Неру обвинили в «преступном запугивании» торговцев тканями и «подстрекательстве к мятежу». В дальнейшем деятельность Д. Неру еще несколько раз прерывалась тюремными заключениями, и в общей сложности лидер индийского национально-освободительного движения провел в тюрьмах около 10 лет.

Когда началась Русско-японская война, он был мобилизован в армию, где стал для солдат «своим доктором» и ютился вместе с ними в тесной теплушке, отказавшись от офицерского вагона. Во время начавшейся в 1905 году революции в России Генрик без колебаний встал на сторону восставших дальневосточных железнодорожников.

Как помочь множеству сирот и бездомных детей, «которые неизвестно на что живут, с кем дружат и как растут»? Эти вопросы в 1910 году привели Генрика в детские колонии, где он бесплатно работал воспитателем. В октябре 1911 года он становится руководителем Детского дома для еврейских сирот, располагавшегося на Крохмальской улице в Варшаве. Дом был не только местом постоянного обитания Г. Гольдшмита, он стал главным делом его жизни, так как с этого времени он навсегда отдается педагогической деятельности. В комнатке над чердаком, из окна которой виднелась крона старого каштана, он отдыхает, спит, пишет свои повести и статьи… Отсюда в августе 1914 года его вновь призвали в армию, и до ноября 1918 года будущий Януш Корчак находился на фронтах Первой мировой войны. В эти годы в украинском полевом госпитале он написал свой лучший педагогический труд «Как любить детей».

В 1919 году Януш Корчак вернулся в Дом сирот, одновременно руководил «Нашим домом» – приютом для детей политзаключенных и вынужденных эмигрантов, а также читал лекции в Институте специальной педагогики и был судебным экспертом по делам малолетних преступников. Почти в то же самое время он создает в Варшаве еще один приют – для младенцев-подкидышей. Януш Корчак много ездил по стране, способствуя открытию новых школ, приютов и детских оздоровительных лагерей, так как считал, что детские учреждения должны быть настоящим домом, где дети будут чувствовать себя самими собой – и не временными жильцами, а подлинными его хозяевами. В Доме сирот на 100 детей приходилось всего лишь семь взрослых, и дети сами выполняли всю работу: содержали свой Дом в чистоте, трудились на кухне, в столовой, спальнях, швейной, переплетной и столярной мастерских…

А еще Януш Корчак написал замечательную повесть о короле-ребенке Матиуше I, мечтавшем реформировать мир детства и трагически столкнувшемся со злыми силами. Фантастическую мечту короля-бунтаря с чистым мальчишеским сердцем, который захотел в своем королевстве провозгласить и утвердить законы справедливости, «Старый доктор» (Я. Корчака называли еще и так) постарался претворить в жизнь в стенах Дома сирот. Здесь наряду с педагогическим советом действовали совет детского самоуправления (нечто вроде детского правительства), разного рода комиссии, издавалась газета, был избран и время от времени собирался на свои заседания товарищеский суд, несколько раз в год заседал сейм. Было у воспитанников Дома сирот и свое знамя, которое тоже пришло из сказки о короле Матиуше.

Однажды, увидев рабочих, которые шли под красным знаменем, мальчик-король задумался.

– А может, сделать так, чтобы и у детей всего мира – у белых, черных, желтых – тоже было знамя одного цвета? Нельзя ли сделать так, чтобы оно было зеленым – цвета надежды?

Перед Второй мировой войной Януш Корчак написал свою последнюю педагогическую работу, которая называлась «Шутливая педагогика». В октябре 1940 года по приказу оккупировавших Польшу гитлеровцев детский дом Старого доктора переселили с Крохмальской улицы в гетто – западную часть старой Варшавы, окруженную 3-метровой стеной, оплетенной колючей проволокой. Стена проходила по середине мостовой: за стеной находилось гетто – 307 гектаров территории, которую не имели права покидать загнанные сюда люди – «неарийское» население польской столицы. Сюда было согнано почти 400 000 человек, которых обрекли на смерть от нищеты, голода, болезней и карательных расправ.

Варшавское гетто было городом, отрезанным от всего мира. Немцы запретили ввозить сюда продовольствие сверх установленной нормы: в месяц на одного человека приходилось в среднем два килограмма тяжелого, как глина, хлеба с примесью целлюлозы и картофельной шелухи и 250 граммов сахара. Кто был посильней и попроворней, перелезали через стену, чтобы на «арийской» стороне добыть для себя и своих родителей кусок хлеба. Но пешие и моторизованные патрули немецкой жандармерии и СС ловили их и пристреливали на месте или отправляли назад, предварительно жестоко избив.

Как-то раз мимо стражника пыталась проскользнуть маленькая девочка, но тот резким окриком остановил ее и щелкнул затвором автомата. Девочка обхватила его сапоги, умоляя не убивать ее. Солдат улыбнулся и сказал: «Ты не умрешь, я только отучу тебя обманывать». И прострелил ей обе ножки: их пришлось потом ампутировать…

Улицы гетто представляли собой страшную картину. Перед воротами домов валялись трупы, накрытые газетами, везде – опухшие от голода бедняки и лежащие без сил дети, выглядевшие как скелеты. Нужда в гетто была неимоверная. На каждом шагу встречались люди без одежды, в рваных пальто или плащах, наглухо застегнутых булавками, чтобы скрыть отсутствие на теле рубахи… Не хватало топлива, в квартирах царила страшная скученность, люди завшивели, многие заживо гнили от свирепствовавших кругом эпидемий… В больницах тифозные лежали по 2–3 человека на одной кровати, нередко больным приходилось лежать с покойником.

В самом тяжелом положении оказались дети: многие из них никак не могли понять, почему и за какие провинности они должны жить в этой огромной тюрьме под открытым небом. Старый доктор и в этих нечеловеческих условиях находил для обездоленных детей улыбку, ласку и сердечное слово. В его Доме сирот царил обычный порядок: как и в мирное время, дети учились, дежурили, работали в мастерских, даже выпускали стенную газету и поставили пьесу-сказку «Почта» Р. Тагора.

Документы свидетельствуют, что сотни людей пытались спасти Я. Корчака, ему не раз предлагали убежище на «арийской» стороне, и он мог выйти из гетто в любой момент.

И Старый доктор, всю жизнь проповедовавший преданность ребенку, остался верен себе и на этот раз. В гетто он делал все невозможное, потому что ничего из возможного уже не оставалось. Днем он всеми правдами и неправдами добывал еду для детей, возвращался поздно вечером, пробираясь по улицам между мертвыми и умирающими, – иногда с мешком гнилой картошки за спиной, иногда и с пустыми руками. А по ночам приводил в порядок свои 30-летние наблюдения за физическим и душевным развитием детей.

Летом 1942 года началась ликвидация гетто. Гитлеровцы отвели специальное место около Гданьского вокзала, так называемый Умшлагплац, куда пригоняли людей, подлежащих уничтожению. 5 августа дети и взрослые из Дома сирот выстроились на улице, а потом отправились на Умшлагплац.

Колонну обреченных детей возглавлял Януш Корчак, больной старик, который шел, еле передвигая опухшие ноги и стараясь улыбаться детям. Он держал за руки мальчика и девочку, но на своих плечах и в сердце своем нес самую тяжелую ношу на земле. Наверное, со времен иродова избиения младенцев в Вифлееме не было зрелища более ужасного, чем эти дети, отправлявшиеся, как им сказали воспитатели, «на экскурсию в деревню». Старый доктор все еще надеялся, что умрет он один, и не мог поверить, что кто-то способен убить детей.

Но Варшава, потрясенная невиданным даже по тем временам шествием, уже знала и горько рыдала при виде обреченных. Колонну сопровождали автоматчики с овчарками, но это была «не обычная, сбившаяся в кучку людская масса, которую, как скот, ведут на бойню. Это был марш, прежде не виданный». Чисто умытые и тщательно причесанные дети шли строем по четыре человека в ряд и даже старались петь, а над ними развевалось зеленое знамя короля Матиуша. Так на Умшлагплац еще никто не приходил…

– Что это? – крикнул комендант.

– Корчак с детьми, – ответили ему.

Комендант спросил Доктора, не он ли написал «Банкротство маленького Джека».

– Да, – ответил Я. Корчак. – А разве это в какой-то мере связано с отправкой эшелона?

– Нет, просто я читал вашу книжку в детстве. Хорошая книжка, вы можете остаться…

– А дети?

– Невозможно, дети поедут.

– Вы ошибаетесь, – крикнул Старый доктор. – Дети прежде всего, – и захлопнул за собой дверь товарного вагона. А потом вместе со своими воспитанниками вошел в газовую камеру Треблинки…

Война застала Ю. Фучика в полном расцвете сил: ему было 36 лет, он был здоров, жизнерадостен и всюду приносил с собой веселье, смех и радость. Он любил жизнь во всех ее проявлениях – и весну, и борьбу, и песни, и хоккей. О вторжении немцев Ю. Фучик узнал в ночь с 14 на 15 марта и сразу же понял, что бороться с врагом придется в неимоверно трудных условиях – более трудных, чем это было до сих пор. В те роковые мартовские дни при каждом стуке в дверь сердце его начинало учащенно колотиться, в висках стучала кровь, а в мысли проникало страшное слово «гестапо».

Ю. Фучик вместе с женой Густой уехал из столицы в уединенную сельскую местность Хотимерже, где была меньшая вероятность того, что их выследят и схватят. Но он не хотел оставаться в стороне от борьбы и стал нащупывать возможности сотрудничества в уцелевших пражских журналах, чтобы и в эти тяжелые дни сохранить связь со своими читателями, укрепить их веру в будущую победу и в самих себя. Однако попытки его не увенчались успехом, так как легальные демократические журналы вынуждены были печатать только «лояльные» материалы, а идти на сделку с совестью Ю. Фучик не мог и не хотел. От немецкого шефа печати В. фон Вольмара он получил предложение занять место редактора отдела культуры в журнале «Чески делник», задачей которого было воспитывать в «духе преданности империи» чехов, угнанных на работу в Германию. Но Ю. Фучик отверг это унизительное для себя предложение, ответив: «То, что я захотел бы написать, вы никогда не напечатаете. А то, что хотите напечатать вы, я никогда не напишу».

Летом и осенью 1939 года он продолжал жить в Хотимерже, но в июле 1940 года Ю. Фучик покинул свое тихое убежище и уехал в Прагу, где у него было много друзей, которые скрывали его от гестаповских ищеек. Он мало выходил на дому, отрастил бороду, чтобы никто не мог узнать его даже при случайной встрече. Так с первых дней подполья коренным образом изменилась жизнь Ю. Фучика: он, так любивший свободу и чувствовавший себя счастливым только среди людей, вынужден был замкнуться в четырех стенах и общаться только с несколькими верными друзьями.

В 1940 году антифашистское движение в Чехословакии приняло широкий размах: росло число случаев саботажа, чехи подрывали мосты, железнодорожные пути и поезда, все чаще вспыхивали забастовки рабочих, которые отказывались трудиться на оккупантов, и крестьян, бойкотировавших поставки своей продукции. Для руководства подпольной борьбой внутри страны был создан новый ЦК, с которым Ю. Фучик связался в декабре 1940 года. Он возглавил агитационную и издательскую работу партии.

Оккупационные власти, напуганные ростом народного сопротивления, решили потопить его в крови. В Прагу прибыл шеф германской политической полиции Р. Гейдрих, которому казалось, что марионеточное правительство Чехословакии недостаточно усердно помогает немцам. Он обвинил его в измене и ввел в городе осадное положение. За короткий срок были арестованы и казнены тысячи чешских коммунистов и антифашистов, видные общественные и военные деятели бывшей республики. В стране свирепствовали карательные отряды, военные суды тысячами подписывали смертные приговоры…

Ю. Фучик мечтал возобновить издание своего любимого журнала «Творба», который он с небольшими перерывами редактировал почти 10 лет. Первый номер журнала был уже готов к печати, но увидеть его Ю. Фучику не пришлось. Его выдал один из соратников – отважный и боевой товарищ, опаленный огнем войны, прошедший суровую школу подполья и два года протомившийся в концлагере. Но в какой-то момент он сломался и, чтобы спасти свою жизнь, выдал боевых товарищей и ближайших друзей.

Ю. Фучика повезли в тюрьму Панкрац и по дороге сильно избили. На первом допросе он отказался отвечать на вопросы, и его опять избили – до потери сознания. Так прошел его первый день в заключении, так прошли и остальные полтора года, что он провел в тюрьме Панкрац. Полтора года чудовищных пыток, издевательств и избиений, когда удары сыплются со всех сторон. Все время он ждал смерти, не имея ни малейшей надежды на освобождение. Однажды его избили так, что все были уверены, что он умрет. Врач уже выписал заключение о смерти, но Ю. Фучик выжил, хотя его жена Густа, заключенная этажом ниже, уже оплакивала мужа. Тюремный фельдшер, вынужденный порвать заключение о смерти, только качал головой. Ведь в тюрьме Панкрац обычно отправлялись на тот свет, а не воскресали из мертвых. И этим Ю. Фучик снова привлек к себе внимание тюремного начальства: надзиратели приходили посмотреть на него, невольно испытывая к этому необычному узнику уважение. Несколько раз они видели, как его на носилках несли к машине с вооруженным конвоем, ждавшей на дворе. Ю. Фучик был очень слаб, и каждый толчок машины вызывал у него обморок, но он никогда не падал духом и не чувствовал себя побежденным.

^{Камера в тюрьме Панкрац, где Ю. Фучик написал «Репортаж с петлей на шее»}

Шли месяцы, проходили годы: ни жена, ни дети, ни товарищи по службе не знали, что случилось с генералом. Только после разгрома фашизма оставшиеся в живых узники концлагерей рассказали о бессмертном подвиге Д.М. Карбышева.

Сначала он попал в фильтрационный лагерь Острув-Мазовецкий в Польше, где пленных переписывали, сортировали и допрашивали. Здесь быстро узнали, что в отделение для старших офицеров заключен советский генерал Д.М. Карбышев. Пленные стремились увидеться с ним, и всем он говорил, что нельзя сидеть сложа руки и даже здесь нужно любыми способами помогать родине бороться с врагом. Фашисты попробовали «обработать» советского генерала и привлечь на свою сторону выдающегося специалиста военно-инженерного дела. Однажды ему объявили, что он «свободен», так как советское правительство якобы отказалось от него, но Д.М. Карбышев сразу же разгадал провокацию.

В лагере генерал заболел дизентерией, которая сильно истощила его организм. Он очень ослабел, и в таком состоянии его вместе с другими полураздетыми и истощенными от постоянного недоедания пленными посадили в товарный вагон и отправили в другой лагерь, находившийся в Замостье. Здесь немцы снова пытались уговорить Д.М. Карбышева перейти к ним на службу, обещая всяческие блага, но советский генерал был непреклонен.

Страшнее голода и пыток была тоска по родине, и только яростная ненависть к врагу отгоняла от Д.М. Карбышева уныние. В Замостье военнопленные узнали о разгроме немцев под Москвой, о числе уничтоженных и взятых орудий и танков и о многих километрах, пройденных советскими войсками по заснеженным дорогам Московской, Калининской и Тульской областей. Эта весть была для них музыкой – далекой и одновременно родной и близкой. После этой радостной вести тоска по Родине проникала в сердце еще глубже, и люди завидовали птицам, пролетавшим над лагерем, с волнением прислушивались к ночной темноте, некоторые пытались бежать…

Из Замостья генерала Д.М. Карбышева отправили в тюрьму «Святой Крест», а оттуда на юг Германии – в Хаммельбургский лагерь для военнопленных, который немцы возвели еще в Первую мировую войну. Паутина колючей проволоки опутывала приземистые деревянные бараки, в узких проходах между ними маячили серо-зеленые фигуры часовых. От других лагерей Хаммельбург отличался разве только тем, что здесь не дымились трубы крематориев и не было газовых печей, во всем остальном методы истребления людей были такими же бесчеловечными, как и везде. Пленных морили голодом, днем и ночью держали в сырых и холодных бараках, где люди до крови раздирали кожу под тряпьем, кишевшим вшами. Здесь советский генерал получил лагерную одежду с нагрудным № 5722, здесь через несколько дней после прибытия он включился в работу Комитета сопротивления – подпольной организации военнопленных. Д.М. Карбышев еще находился в карантине, но вокруг него уже группировались больные и санитары; кто-то тайком приносил в лагерь листовки, и он читал их и комментировал.

В Хаммельбурге шла вербовка в «Русскую освободительную армию» (РОА), входившую в состав немецких войск. Советского генерала стали склонять к сотрудничеству, но на все уговоры переменить голодное лагерное существование на «роскошную жизнь» генерала вермахта он отвечал: «Убеждения не выпадают вместе с зубами из-за недостатка витаминов в лагерном рационе… Я Родиной не торгую!» После этого гитлеровцы обрушили на Д.М. Карбышева все ужасы лагерного режима, которые его ослабевшему организму трудно было бы выдержать, если бы не надежная помощь товарищей по несчастью. В лагере всегда становилось известно, как поступил Д.М. Карбышев в том или ином случае, и пленные всегда поступали так же.

В январе 1943 года в Хаммельбург доставили раненого советского танкиста П.С. Махуру, взятого в плен под Сталинградом. П.С. Махура, которого Д.М. Карбышев знал еще до войны, рассказал о прорыве немецкой обороны и об окружении армии генерала-фельдмаршала Ф. Паулюса. Подпольная организация распространила эту радостную весть по всему лагерю, и о сталинградской победе советского народа узнали узники всех национальностей. Даже инвалиды и больные вылезали из бараков, чтобы своими глазами увидеть живого участника великой победы – танкиста П.С. Махуру.

Лагерное начальство, обеспокоенное сплочением военнопленных и их подпольной борьбой, в начале 1943 года стало небольшими группами отправлять пленных в разные стороны – кого в Нюрнберг, кого дальше, а кого в такие места, откуда возврата уже не было… Д.М. Карбышева перевезли в Берлин – в штаб инженерных войск. Здесь его посадили в настоящий каменный мешок, в котором над головой ярко горела электрическая лампа. Старый генерал потерял счет времени, сутки здесь не делились на дни и ночи, прогулок не было. Однажды Д.М. Карбышева вызвали к профессору Г. Раубенгеймеру, за научными трудами которого он постоянно следил до войны. Немецкий профессор снова предложил ему сотрудничать: его освободят из лагеря, он будет жить в Берлине и получать жалованье по чину. И Д.М. Карбышев снова отказался. Генерала отправили в лагерь военнопленных в Нюрнберг, где содержались узники из многих стран Европы. И в этом лагере Д.М. Карбышев сразу же включился в деятельность Комитета сопротивления фашизму. Перед членами организации стояла ответственная задача – связаться с иностранными рабочими, которых было очень много на военных заводах Нюрнберга, и организовать саботаж и диверсии. Несмотря на всю сложность, задания подпольного комитета выполнялись: так, например, на одном из заводов советский офицер вывел из строя стотонный пресс, на другом – взорвали склад боеприпасов, советские девушки подожгли в Нюрнберге больничную кассу…

Об антифашистской деятельности Д.М. Карбышева стало известно гестапо, и в первой половине июля 1943 года его перевели из лазарета в общелагерный блок 7-ц, оттуда бросили потом в одиночную камеру Нюрнбергской тюрьмы. Впоследствии в берлинской канцелярии вермахта был обнаружен документ, равносильный смертному приговору: «Этот крупный советский фортификатор, кадровый офицер старой русской армии; человек, которому перевалило за шестьдесят лет, оказался насквозь зараженным большевистским духом, фанатически преданным идее верности, воинскому долгу и патриотизму… Карбышева можно считать безнадежным в смысле использования его у нас в качестве специалиста военно-инженерного дела». На документе красным карандашом была нанесена резолюция: «Направить в концлагерь Флоссенбург на каторжные работы. Не делать никаких скидок на звание и возраст».

В каторжный лагерь Д.М. Карбышева перевезли осенью 1943 года. Здесь на него надели полосатую одежду каторжника, на ноги – колодки и каждый день вместе с другими заключенными выводили на работу в каменоломни. Люди в полосатых одеждах таскали камни вручную или на парных носилках, над которыми склонялись их стриженые непокорные головы. Бодрость духа не покидала Д.М. Карбышева, тем более что и здесь действовала подпольная организация – Комитет советских военнопленных, которая была связана с организациями французских, чешских и немецких антифашистов. Он продолжил борьбу, и всему лагерю стал известен его призыв: «Не терять чести даже в бесчестье!» А также карбышевский приказ: «Плен – страшная штука, но ведь это тоже война. И пока война идет на Родине, мы должны бороться здесь. Поступайте так, как нужно в интересах Родины, и говорите всем, что это я вам приказал!» Он был страшен фашистам даже в полосатой одежде, на деревянных колодках – высохший, больной, едва передвигавший распухшие ноги…

Потом были концентрационные лагеря Майданек, Освенцим, Заксенхаузен… Врач Л.И. Гофман, узник Майданека и Освенцима, впоследствии вспоминал, что на все предложения и любые условия Д.М. Карбышев отвечал: «Предательство Родины – наибольшее преступление, немыслимое для меня. Воинскую честь я всегда ставил превыше своей жизни. Я не способен на жалость и вечный позор».

В Майданеке к нему приходили различные подозрительные особы, предлагавшие всяческие услуги и выгодную работу. Особый интерес к русскому ученому проявлял некий инженер, именовавший себя лауреатом Нобелевской премии. Он предлагал Д.М. Карбышеву работать у себя в научно-исследовательском учреждении, но однажды советский генерал увидел его в мундире эсэсовца и понял, что его пытаются шантажировать. В другой раз Д.М. Карбышеву принесли 1000 немецких марок под видом возврата якобы отобранных у него денег и предложили расписаться за них. Его фамилия числилась в ведомости, по которой выдавали зарплату воинской части из «добровольческой армии Власова». В знак протеста советский генерал объявил не первую уже голодовку.

А потом был концентрационный лагерь Маутхаузен. В феврале 1945 года сюда доставили партию заключенных. Их привезли в 25 вагонетках, которые служили для транспортировки камня; многие узники были так слабы, что их пришлось нести на носилках. Недалеко от печально знаменитой «лестницы смерти» их уже поджидал заместитель коменданта лагеря Бахмайер с овчаркой, рядом с ним – ряды конвойных…

Впервые о гибели Д.М. Карбышева стало широко известно через год. В середине февраля 1946 года в английском военном госпитале Брешмот по требованию умирающего майора канадской армии Седдона де Сент-Клера священник и приглашенные представители репарационных служб (в том числе и Советского комитета) зафиксировали его завещание: «Я прошу Вас записать мои показания и переслать их в Россию. Я считаю своим священным долгом засвидетельствовать то, что знаю о генерале Карбышеве. Я выполняю свой долг обыкновенного человека перед памятью великого человека.

Вечером 17 февраля 1945 года нас, большую партию, загнали в душевую, велели раздеться догола, а потом пустили на нас сверху струи ледяной воды. Это продолжалось долго. Мы все посинели. Многие не выдержали, падали, умирали от разрыва сердца. Потом нам разрешили надеть только свое нижнее белье и деревянные колодки на ноги и выгнали на мороз. Мы понимали, что доживаем последние часы. Старый генерал, как всегда, был спокоен, его только бил сильный озноб, как и каждого из нас. Он что-то горячо и убедительно говорил окружавшим его русским. В его фразах я уловил несколько раз повторявшиеся и понятные мне слова “Советский Союз”…

В это время гестаповцы, стоявшие позади нас с пожарными брандспойтами в руках, стали поливать нас потоками ледяной воды. Кто пытался уклониться от струи, тех били дубинками по голове. Сотни людей падали с размозженными черепами. Я видел, как упал и генерал Карбышев».

Один за другим люди превращались в ледяные изваяния, один за другим замерзали их крики. Казалось, что все было кончено, и вдруг послышался слабый, но исполненный стойкости голос генерала: «Бодрей, товарищи! Думайте о Родине, и мужество не покинет вас!» Генерал-лейтенант инженерных войск Д.М. Карбышев построил за свою жизнь немало крепостей, но всегда говорил: «Обороняются не стены, а люди. Стены только помогают людям обороняться. И потому советскую крепость можно только уничтожить, но взять нельзя».

С первых шагов своей политической деятельности П. Лумумба становится на позиции бескомпромиссной борьбы с колонизаторами, так как видел главную цель в полном освобождении своей страны от иностранного господства. Свою политическую деятельность он начал в Стэнливиле, где организовал издание газеты «Угура» («Свобода»). Он часто выступал на митингах и профсоюзных собраниях, и простой народ внимательно прислушивался к словам этого еще сравнительно молодого человека. В начале 1958 года он предпринял шаги к созданию политической партии, способной сплотить широкие массы народа. К этому времени в Конго уже существовали некоторые партии, но они были построены по принципу объединения представителей отдельных народностей и племен. А П. Лумумба с группой единомышленников основал осенью партию «Национальное движение Конго», которая выдвинула ясную и четкую программу – независимость страны без всяких оговорок, сплочение всех конголезских народностей и племен, создание единого государства, развитие братских связей с другими африканскими государствами.

Бельгийские власти и полиция, обеспокоенные популярностью и ростом влияния П. Лумумбы, стали преследовать его и угрожать арестом, в то же время стараясь подкупить его. Во время своего приезда в Конго сам бельгийский король Бодуэн беседовал с ним, обещая всяческие выгоды от сотрудничества с колониальной администрацией. Однако никакие обещания и угрозы не сломили воли и решимости П. Лумумбы, а между тем буря уже приближалась.

1959 год начался в Конго с вооруженного выступления в городе Леопольдвиле африканских рабочих, поднявшихся на борьбу за независимость. Потом восстание перекинулось на другие районы страны, и лишь после жесточайшего террора бельгийским властям удалось «восстановить порядок». Но ненадолго… В конце октября 1959 года партия «Национальное движение Конго» устроила в Стэнливиле собрание с участием П. Лумумбы и других лидеров, но завершить его не удалось. Ворвались полицейские и, бросившись на П. Лумумбу, попытались схватить его, но участники собрания не допустили ареста. Тогда полиция открыла огонь, а когда дым рассеялся – на земле лежали несколько окровавленных тел африканцев.

Начавшиеся в Стэнливиле волнения вскоре охватили все Конго. Правительство Бельгии вынуждено было пойти на некоторые уступки, например, было объявлено о созыве в Брюсселе «круглого стола» с участием лидеров основных политических партий Конго. Конференцию, которая должна была объявить о сроке провозглашения независимости и структуре будущего государства, назначили на конец января 1960 года. Конечно, бельгийское правительство и не намеревалось предоставлять Конго подлинную независимость, а что касается П. Лумумбы, то его и партию «Национальное движение Конго» следовало отстранить от решения судьбы страны. За неделю до открытия конференции П. Лумумба был арестован «за разжигание беспорядков» и приговорен к шести месяцам тюремного заключения. Во избежание «неожиданностей» его отправили в тюрьму, расположенную в одном из самых глухих уголков Конго. Впоследствии П. Лумумба рассказывал, что по дороге жандармы всячески издевались над ним.

Арест народного лидера вызвал взрыв негодования, и в стране развернулось движение за его освобождение. Бельгийскому правительству пришлось освободить П. Лумумбу. 26 января он уже был в Брюсселе и сразу же занял ведущее положение среди конголезских делегатов. «Моя позиция, – заявил он, – точно такая же, как и позиция всех моих друзей: немедленное предоставление независимости в условиях единства страны». И хотя в среде конголезских делегатов не было единства, брюссельская конференция приняло решение о предоставлении независимости Конго.

Возвращение П. Лумумбы на родину стало триумфом, хотя сам он понимал, что борьба далеко еще не закончена и бельгийцы легко не сдадут свои позиции. И действительно, бельгийское правительство пыталось использовать все меры, чтобы свести объявленную независимость на нет, протащив к власти своих ставленников. Однако затраченные на это огромные деньги не принесли желаемых результатов: партия П. Лумумбы получила самое большое число мест в парламенте, а сам он 23 июня 1960 года был утвержден на пост премьер-министра молодой республики.

Страна находилась на грани разрухи: остановились заводы, фабрики и электростанции, переодетые в штатское бельгийские офицеры тайно вывозили валютные фонды Конго. В эти дни П. Лумумба спал мало, но был неутомим в работе: с утра до вечера принимал в своей резиденции людей, приходивших к нему со всевозможными просьбами, предложениями, планами… Он был бесстрашен, и когда ему сообщали о какой-нибудь провокации, брал в руки автомат и отправлялся на место происшествия. Но завершить начатые в стране преобразования ему не пришлось: империалисты начали травлю конголезского лидера, называли его вампиром и «чернокожим извергом», призывающим «вырезать белых». Чтобы защитить белое население Конго, «три великие державы – США, Англия и Франция – просили Бельгию послать войска в Республику Конго, независимость которой была провозглашена всего 10 дней назад». И бельгийские войска тотчас предприняли вооруженную интервенцию против молодой республики: оккупировали ее главные города, сжигали продовольственные склады, бомбили порты и немногие дороги, взрывали мосты…

П. Лумумба обратился в Совет Безопасности ООН с просьбой прислать войска для защиты от бельгийской агрессии. Однако обращение его не было услышано, и П. Лумумба предпринял решительные действия против бельгийских агрессоров и их ставленников. В конце августа 1960 года правительственная армия под командованием его верного соратника В. Лундулы начала наступление на войска бельгийских ставленников Чомбе и Калонжи, нанесла им ряд поражений и в сентябре вступила на территорию Катанги – главного оплота колониализма в Конго.

Напуганные успехами народной армии, империалисты решили организовать внутренний заговор. 14 сентября полковник Ж.Д. Мобуту совершил военный переворот и заявил, что отстраняет главу государства, парламент и правительство Конго от власти, которая переходит в руки армии. Он сразу же попытался арестовать П. Лумумбу, однако популярность премьер-министра была так велика, что небольшой отряд его охраны неизменно оказывался сильнее агрессоров. Окруженный в своей резиденции, П. Лумумба не мог выйти оттуда без риска быть убитым. Многие его соратники уже томились в тюрьмах, деятельность парламента и сената была парализована, связи с провинциями и верными друзьями в Стэнливиле не было, вдобавок пришло известие о смерти его маленькой дочери… Бандиты, соорудив гроб, с гиканьем проносят его мимо окон резиденции премьер-министра и кричат: «Так будет и с тобой!»

Хотя резиденция премьер-министра находилась в окружении войск, он решился покинуть ее. Его друзья и помощники М. Мполо и Ж. Окито сжигают ненужные бумаги, а потом вместе с П. Лумумбой в ночь на 27 ноября, обманув стражу, незаметно выбираются из резиденции и на автобусе направляются в Стэнливиль. Ж.Д. Мобуту отдал приказ схватить их еще до того, как они доберутся до места, и его солдаты настигли беглецов у деревни Лоди. П. Лумумбу доставили в Порт-Франки, а оттуда военным самолетом в военный лагерь «Арди» в Тисвиле, где уже находились девять его сторонников.

В письме на имя специального представителя ООН П. Лумумба сообщал: «Нас заперли в сырых камерах… ни разу не позволили выйти. Обед, который нам приносят два раза в день, очень плохой. В течение трех-четырех дней я вообще ничего не ел, удовлетворяясь только бананом. Я поставил в известность об этом врача Красного Креста, которого ко мне направили… Врач из Тисвиля прописал мне небольшую прогулку каждый вечер с тем, чтобы я мог хотя бы ненадолго выходить из камеры. Но полковник и районный комиссар отказывают мне в этом. Одежда, которую я ношу, не стиралась в течение 35 дней. Мне запрещают носить обувь… Нас ни разу не вызывали к судье и ни разу судья не посетил нас. Нам не был представлен ордер на арест».

К тюрьме, где томились узники, не подпускали ни одного человека, но П. Лумумбе все же удалось вырваться на свободу. Мобутовские солдаты сразу бросились по его следу, и в январе 1961 года кандалы навсегда защелкнулись на запястьях П. Лумумбы.

5 января лондонское телевидение передало кинодокументы, запечатлевшие издевательства и пытки садистов Мобуту над главой правительства Конго. П. Лумумбе вырывали волосы, скручивали за спиной руки, закованные в кандалы. Боль была невыносимой, но он не просил пощады. Бандиты держали П. Лумумбу за волосы и старались засунуть ему в рот смятый листок бумаги – призыв к верности Республике Конго. Мобуту и Касавубу прибыли на вертолете в Тисвиль и предложили ему важный пост в правительстве. П. Лумумба ответил: «Я вернусь в Леопольдвиль только премьер-министром». Его снова водворили в тюрьму, на этот раз уже под тройную охрану.

Последний раз П. Лумумбу, М. Мполо и Ж. Окито видели 17 января 1961 года на аэродроме близ городка Молиди, расположенного на берегу Атлантического океана, куда их доставил на американском самолете летчик Диксон. Впоследствии он рассказал корреспондентам, что во время полета палачи «вырывали у Лумумбы пряди волос из головы и пытались заставить его их есть». К самолету сразу же подъехали броневики, затем прибыли «джипы» с жандармами. Люк самолета открылся, и из него вывели трех пленников с завязанными глазами и связанными руками. Жандармы набросились на них и стали избивать ногами и прикладами. Все это происходило на глазах у шведских летчиков, дежуривших на аэродроме. Они безучастно наблюдали за происходящим, а потом доложили начальству, что узников бросили в машину и в сопровождении полупьяной банды увезли в «неизвестном направлении».

Арестованных пересадили в самолет бельгийской авиакомпании, и тот взял курс на Элизабетвиль. Пилот самолета впоследствии рассказывал, что «арестованных избивали до такой степени, что команда заперлась в передней кабине, испытывая отвращение к происходящему. Я даже просил их утихомириться, так как это могло повредить самолет». С этого момента больше никто не видел П. Лумумбу и его товарищей – ни представители ООН, ни Красного Креста, ни адвокаты. Палачи даже отказались представить его мертвое тело, поэтому свидетельские показания о смерти конголезского патриота противоречивы. Правители горнорудной провинции Катанга, например, заявляли, что П. Лумумба был убит при попытке к бегству. Потом появились сведения, что его, М. Мполо и Ж. Окито убили жители одной из деревень; останки их были опознаны, и погибших сразу же похоронили. Но где находится деревня, в которой разыгралась эта трагедия, не сообщалось. Рассказывалось также, что 18 января 1961 года П. Лумумбе и двум его соратникам приказали выйти из тюрьмы на молитву и опуститься на колени, но они отказались. И тогда бельгийский офицер приказал африканскому солдату застрелить их. Так были казнены М. Мполо и Ж. Окито, но когда очередь дошла до П. Лумумбы, солдат отказался стрелять. Тогда капитан Ж. Гат выхватил свой револьвер и застрелил П. Лумумбу…

Молодая, красивая, одаренная негритянка вернулась в США в 1967 году и стала готовить в Калифорнийском университете докторскую диссертацию, но вскоре предпочла обеспеченной и спокойной жизни бури политической деятельности, чем удивила многих. Она включилась в социальную борьбу, приняла участие в митингах и собраниях как студенческой молодежи, так и негритянских организаций. Поэтому вступление А. Дэвис в Коммунистическую партию США явилось вполне логичным шагом: даже ее враги признавали, что это было результатом свойственного ей «строгого рационализма», а не «эмоциональности негритянской души».

В середине 1969 года ее пригласили в Калифорнийский университет преподавать философию, но А. Дэвис даже не успела начать читать лекции, как агенты ФБР объявили, что на факультет «просочилась» коммунистка. Опекунский совет университета уволил ее, но возмущенные профессора и студенты университета опротестовали это решение в судебном порядке, и оно было отменено. После этой победы А. Дэвис стала такой известной фигурой в Калифорнии, что на ее первую лекцию собрались около 2000 студентов и преподавателей университета.

В конце 1970 года опекунский совет вновь уволил молодую преподавательницу, обвинив ее на этот раз в произнесении «поджигательных» речей вне университетской аудитории. А выступала А. Дэвис против того, чтобы университет занимался научными исследованиями в военных целях, против преследований негритянских деятелей и расовой дискриминации и т. д. Популярность ее все возрастала, что сильно беспокоило американские власти. Она стала получать угрожающие письма и, почувствовав опасность для жизни, купила револьвер. Среди ее добровольных телохранителей был молодой Джонатан Джексон, который вместе с несколькими негритянскими юношами напал на зал суда в городе Сан-Рафаэль.

В середине января 1970 года в тюрьме Соледад заключенные избили и сбросили с галереи третьего этажа белого охранника Д.В. Миллса. Тюремное начальство начало расследование, и уже на другой день (14 января) большое жюри признало троих заключенных-негров (Ф. Драмго, Д.Л. Джексона и Д.У. Клатчета) виновными в «убийстве первой степени», то есть без смягчающих обстоятельств. Им был вынесен обвинительный вердикт, после чего весь штат охватило движение в защиту «соледадских братьев».

В зал суда тюремная охрана доставила заключенных, скованных одной цепью, в специальной машине. И каждый раз, когда их привозили на суд, собиралась большая толпа белых, которые осыпали узников грязными ругательствами, свистели, бросали в них горящие сигареты и т. д. Но «соледадские братья» не признавали себя виновными, что сильно раздражало судью.

В один из дней Джонатан Джексон организовал нападение на зал суда, чтобы освободить брата. Молодые люди ворвались в зал прямо во время судебного заседания, пригрозили оружием полицейским и охране, связали и похитили судью, освободили подсудимых и скрылись на заранее подготовленном автофургоне. Оправившись от потрясения, полицейские начали стрелять, и в перестрелке были убиты Джонатан, трое его товарищей и судья.

К этому делу хотели припутать и А. Дэвис, хотя было известно, что в то время ее даже близко не было рядом с местом происшествия. Однако там остались два револьвера, зарегистрированные на ее имя, хотя купить оружие в Калифорнии было несложно, достаточно лишь расписаться в его приобретении в магазинной книге. Но закон суров, и А. Дэвис предъявили обвинение в заговоре, похищении и убийстве. Ее объявили опасной преступницей, имя занесли в список «самых разыскиваемых людей», плакаты с ее фотографиями развесили по всей стране и в погоню за ней мобилизовали все силы уголовного розыска. А. Дэвис решила перебраться в Нью-Йорк, где в случае суда было больше возможностей опровергнуть фальшивые обвинения. Здесь она жила на нелегальном положении около двух месяцев, и все это время с экранов телевизоров постоянно звучало: «Анджела Дэвис – это одна из десяти наиболее опасных среди разыскиваемых сейчас преступников. Розыск по обвинению в убийстве, похищении людей и преступном сговоре. Вероятнее всего, вооружена, поэтому при встречах не пытайтесь ничего делать сами. Немедленно свяжитесь с местным отделением ФБР».

В октябре 1970 года А. Дэвис арестовали и отправили в женскую тюрьму предварительного заключения, располагавшуюся в центре Гринвич-Виллиджа. Здесь ее поместили в одиночный блок 4-б, ширина которого была чуть более метра. Вся обстановка камеры состояла из привинченной к полу железной койки, унитаза без сиденья и крышки. В первую ночь спать А. Дэвис не хотелось: она думала о родителях, друзьях и близких, потом о незнакомых людях, которые бросили все свои дела, чтобы выйти на демонстрацию в ее защиту. И в абсолютной тишине тюрьмы, сильно напрягшись, она услышала отголоски лозунгов, доносившихся с улицы: «Свободу Анджеле Дэвис! Свободу всем политзаключенным!»

Блок 4-б был психиатрическим отделением со строгим режимом, где под видом лечения применялись самые жестокие методы наказания. Каждый день заключенным женщинам в пищу добавляли торазин, под действием которого они теряли всякую общительность и отказывались от окружающего мира. Молча вперив взгляд в пространство, они часами пребывали в таком состоянии.

После недели пребывания в блоке 4-б А. Дэвис перевели в основное отделение тюрьмы, а потом в отдельный специзолятор, который раньше использовался для медосмотров. Здесь она круглосуточно находилась под наблюдением тюремщиков, а надзирательницам велели вести особый журнал «Ежедневная деятельность Анджелы Дэвис», в котором отмечались все ее действия: читала ли она и что именно, писала или занималась физическими упражнениями. Каждый раз, когда сменялась охрана, камеру ее тщательно обыскивали, правда, были надзирательницы, которые симпатизировали узнице. И хоть не в их власти было изменить систему наказаний, однако даже в строго ограниченных рамках они старались помочь заключенным: переправляли их сообщения на волю, проносили «контрабандные» предметы обихода (например, расческу), доставляли книги. А. Дэвис содержали без света и свежего воздуха, что привело к заболеванию глаз, настолько серьезному, что ей стала грозить слепота.

Арест А. Дэвис вызвал бурю негодования во всем мире. В нью-йоркское отделение Комитета защиты мира мешками приходили письма солидарности с активисткой движения темнокожих американцев. Только после этого узнице разрешили непродолжительные прогулки по узкому тюремному двору, где большие козырьки высоких стен скрадывали и без того скудный свет маленького клочка неба. Длительное время свидания с А. Дэвис разрешались довольно ограниченному числу лиц, и проходили они в «приемной», где посетитель и заключенный видели друг друга на расстоянии – через толстое стекло, а разговаривали по телефону. И опять под давлением американской и мировой общественности свидания с А. Дэвис были разрешены прямо в ее камере.

А в декабре 1972 года под покровом ночи, в сопровождении десяти полицейских машин, закованную в наручники А. Дэвис доставили на аэродром, где уже стоял военный самолет, окруженный солдатами, в руках которых были винтовки с примкнутыми штыками. Узницу втолкнули в самолет, который вскоре приземлился на военно-воздушной базе Хэмилтон. Вдоль посадочной полосы выстроились солдаты, Анджелу под конвоем провели к полицейской машине и отвезли в тюрьму графства Марин, где ее зарегистрировали как опасную преступницу без права освобождения под залог.

Передача А. Дэвис калифорнийским властям вызвала бурю негодования не только в Америке, но и во всем мире. Ее адвокаты не раз протестовали против «невыносимых условий содержания подсудимой, что привело к ухудшению ее здоровья», но судья Р. Арнасон поначалу наотрез отказался освободить узницу под залог.

А потом был суд, на котором сама А. Дэвис выступала редко, говорила мало и скупо. В субботу 3 июня 1972 года секретарь суда громко и внятно зачитал: «Слушалось дело № 52613, возбужденное против Анджелы Дэвис прокуратурой штата Калифорния… Обвинение в заговоре и убийстве… предумышленное похищение… Жюри признает ответчицу Анджелу Дэвис невиновной».

Анджела перепрыгнула через барьер в зрительный зал и обняла мать. А на улице водоворотом кружилась толпа: люди пели и плясали, плакали и смеялись… После освобождения из тюрьмы А. Дэвис побывала в Советском Союзе и странах Европы, ей была присуждена премия «За укрепление мира между народами».

Продолжать учебу Н. Манделе пришлось уже заочно в другом университете, но он получил степени бакалавра искусств и бакалавра права. И в 1944 году на обветшалом здании, расположенном напротив городского суда Йоханнесбурга, появилась медная табличка с надписью: «Мандела и Тамба». Здесь в течение нескольких лет два единомышленника и соратника практиковались в качестве адвокатов, защищая своих чернокожих собратьев. Африканцы видели в Манделе не только человека, который выражает их мысли и чаяния, но и борется за их осуществление. В центре внимания Н. Манделы стояли проблемы национально-освободительного движения и борьбы против расизма и апартеида; вопросам социологии он уделял меньше внимания, тем не менее отдельные высказывания говорят о том, что он выступал за бесклассовое общество.

В 1950-е годы южноафриканские патриоты провели ряд мощных политических кампаний против расистского режима, и в 1952 году Н. Манделу и других лидеров национально-освободительного движения обвинили в «государственной измене» – за организацию акции неповиновения законам апартеида – и приговорили к 9 месяцам тюремного заключения условно. Ему запретили выступать с речами, посещать собрания и вступать в какую-либо организацию. В декабре того же года приговор был дополнен лишением Н. Манделы гражданских прав, его передвижение ограничивают только Йоханнесбургом. В сентябре 1953 года постановление о лишении его гражданских прав продляется еще на два года. В 1956 году Н. Мандела оказывается в тюрьме. В течение четырех лет он боролся за свою невиновность, в итоге победил на судебном процессе и как юрист, и как политик.

В июле 1960 года в Шарпевилле проходила мирная демонстрация африканцев. Полиция применила оружие, в результате чего погибли 69 человек, а 178 человек были ранены. К этому времени у АНК был уже многолетний опыт ненасильственного сопротивления, выросший во многом из философии Махатмы Ганди. Но после разгона мирной демонстрации Н. Мандела заявил, что, видимо, «придется закрыть эту главу ненасильственной политики». И уже через полгода газеты сообщали о прежде и неслыханном – о нападениях на правительственные здания и экономические объекты. Ответственность за них взяла на себя никому тогда не известная организация «Умконто ве сизве» («Копье нации»). Руководил боевыми отрядами Н. Мандела, которому на протяжении двух лет удавалось избегать арестов. Он гримировался как профессиональный актер, и даже жена Винни не всегда могла узнать его.

В августе 1962 года Н. Мандела был арестован в провинции Наталь. В тот день он ехал в город Ховик под видом шофера, служившего у белого хозяина. О его маршруте знал один сотрудник Центрального разведывательного управления США, который и предложил южноафриканским властям сделку: сведения о Н. Манделе в обмен на план будущего устройства бантустанов. Власти быстро согласились на это. «Шофера» арестовали и приговорили к пяти годам каторги на острове Роббен – самой страшной тюрьмы ЮАР, откуда мало кто выходил.

Крохотное оконце одиночной камеры (2,1 × 2,4 м) выходило на внутренний двор. В 7 часов утра начинались проверка и обыск, во время которых заключенные должны были стоять у стен с поднятыми руками. Завтрак (овсяную кашу) приносили еще в пять часов утра, и, конечно, он давно уже был остывшим. После проверки все брали холодные миски и выходили во двор, где полагалось есть. Никаких столов и скамеек не существовало, и есть приходилось, сидя на корточках.

Политические преступники работали в каменоломнях: 8-килограммовыми молотками они вытесывали из камней плиты, а отходы превращали в гравий. В карьерах всегда стояли лужи по колено, и если камни падали, надо было доставать их из воды с риском поломать или повредить ногу о многочисленные обломки. От извести слезились и болели глаза, даже охранники старались подолгу не оставаться в отвалах… Не легче было и на сельскохозяйственных работах, и на расчистке территории от деревьев и пней, которые вытаскивали голыми руками. Несколько человек раскачивали дерево до тех пор, пока не вырывали его. Пытки, издевательства, побои ждали каждого узника – такова была система, в которой труд являлся разновидностью наказания. Однажды охранники закопали одного узника в песок так, что виднелась только его голова, и спросили, хочет ли он пить. Несчастный кивнул, и они стали на него мочиться… Если кто-то из заключенных пытался помочь другому, обоих били.

Лидеров АНК выводили на работу отдельно от других, возили в закрытой машине, чтобы никто их не видел. После работы сразу запирали в камерах. Им не разрешалось ни с кем разговаривать, все приходящие им письма проверялись и однажды Н. Мандела получил послание от жены, в котором цензура оставила только обратный адрес и слова: «Дорогой Нельсон… Целую, твоя…».

Через год состоялся новый процесс, на котором Н. Манделу и его товарищей обвинили в государственной измене и приговорили к пожизненному заключению. Однако довольно скоро выяснилось, что, даже находясь в тюрьме, он оставался не менее опасным противником, и власти оказались в чрезвычайно сложном и нелепом положении. С одной стороны, освобождения Н. Манделы требовали практически все государства, включая и торгово-экономических партнеров ЮАР, а игнорировать их требования было довольно рискованно. Однако и выпустить южноафриканского лидера на свободу, то есть отменить приговор, означало признать судебную ошибку, а по большому счету – признать совершенное в отношение его беззаконие. Кроме того, Преторию угнетало и еще одно обстоятельство: Н. Мандела уже немолод, не дай Бог, что-нибудь с ним случится. Вот тогда и вступит в силу закон, сформулированный датским философом С. Кьеркегором: «Когда умирает тиран, его власть кончается. Когда погибает мученик, его власть начинается».

В 1982 году Н. Манделу и других лидеров АНК перевели в кейптаунскую тюрьму Палсмур, где содержались «особо опасные преступники». Его имя пытались вытравить из памяти людской, но этому не помогли даже тюремные стены. Влияние его на умы и настроения сограждан было так велико, что в 1980 году, когда узник отсидел в тюрьме уже 18 лет и тюремщики считали его полностью изолированным от общественности, южноафриканская газета «Санди пост» вынуждена была признать: «Одной из реальностей, с которой нам приходится сталкиваться, является то, что Нельсон Мандела пользуется неслыханно большим авторитетом».

В феврале 1987 года на одном из дипломатических приемов глава расистского режима П. Бота бросил фразу: «Мандела может гнить в тюрьме до моей или своей смерти». Слова эти попали в газеты, и канцелярии президента пришлось давать опровержение. Впрочем, в августе того же года из Претории поступило сообщение, что Н. Манделу могут освободить без всяких предварительных условий. Подтверждая свои слова, власти освободили его соратника – 77-летнего Г. Мбеки, отсидевшего по тому же приговору уже 24 года.

25 лет тюремного заточения не сломили Н. Манделу: он не изменил своим убеждениям, остался предан прежним идеалам, был полон решимости и дальше продолжать борьбу. Он уже при жизни стал легендой и символом борьбы миллионов чернокожих африканцев за свое освобождение, потому что был из той породы людей, которые «проникнуты одной великой мыслью, имеют одну великую цель и равно дошедшие до великой сердечной красоты и до совершенно непреклонной воли».