Телефонный звонок раздался в половине десятого утра. Он проснулся и недовольно поморщился. Кому пришло в голову звонить в такое время? Самое поразительное, что он почти всегда просыпался за несколько секунд до подобных звонков, словно предчувствуя их громкий сигнал. Это было удивительное свойство интуиции. После третьего звонка включился автоответчик, который сообщил, что позвонивший может оставить свое сообщение. И почти сразу неизвестный на английском языке заявил, что хотел бы переговорить с господином экспертом и поэтому решился побеспокоить его, позвонив на домашний номер.

Услышав его английский, Дронго все понял. Любой человек, хорошо знающий язык, – почти мгновенно отличал англичанина от американца. Стало понятно и время звонка. В Соединенных Штатах, на Западном побережье, сейчас половина десятого вечера вчерашнего дня, тогда как в Лондоне только половина шестого сегодняшнего утра.

Позвонивший сообщил, что является представителем известного американского издательства «Саймон энд Саймон» из Лос-Анджелеса и хотел бы просить господина эксперта найти возможность перезвонить ему или каким-то образом с ним связаться. Он представился мистером Арчибальдом Брестедом и добавил, что имеет конкретное предложение к своему собеседнику. Разговор закончился, позвонивший положил трубку.

Дронго поднялся и пошел в ванную комнату. Интересно, что могло понадобиться от него американскому издательству? И как они смогли узнать его бакинский номер? Хотя кто-то говорил, что в Интернете можно найти даже его номера городских телефонов в Баку и в Москве. Хорошо, что нигде нет номера телефонов его дома в Риме, где живут Джил с детьми. Он столько лет так старательно прячет само их существование ото всех журналистов и просто своих знакомых. Номера их телефонов знают только несколько человек, которым он безусловно доверяет.

Нужно будет посмотреть, чем занимается это американское издательство и почему они решили обратиться именно к нему. Через некоторое время он уже вошел на сайт издательства, внимательно ознакомился с тематикой изданных книг и обратил внимание, что к октябрю месяцу издательство «Саймон энд Саймон» решило выпустить новые книги о международной наркомафии и терроризме. Двухтомник должен быть представлен общественности сначала в Чикаго, а затем во Франкфурте на 63-й книжной ярмарке. Очевидно, в издательстве сочли возможным обратиться к нему для участия в подобной презентации.

Дронго взглянул на часы. Сейчас уже полдень, а в Лос-Анджелесе глубокая ночь. Поэтому лучше звонить ближе к вечеру, когда там будет утро. Каждый раз, когда он оказывался в Баку или в Москве, его немного раздражала разница во времени – даже с относительно близкими странами Европы. Ходили слухи, что Россия и Азербайджан готовы отказаться от перехода на летнее время, а это означало, что у Баку даже с Лондоном будет пятичасовая разница, что весьма ощутимо.

После полудня позвонил из Москвы его напарник и друг – Эдгар Вейдеманис. Он был его многолетним напарником. Когда-то Дронго спас жизнь Вейдеманису, и с тех пор их связывала крепкая мужская дружба.

– Тебя ищут представители американского издательства, – сообщил Эдгар.

– «Саймон энд Саймон»? – уточнил Дронго.

– Ты уже знаешь?

– Они звонили мне сюда.

– Мне передали, что они ищут тебя и в Москве. Видимо, ты им срочно понадобился.

– Не знаешь – зачем?

– Понятия не имею. А вдруг хотят издать книгу твоих приключений? – пошутил Вейдеманис.

– Только этого не хватало, – проворчал Дронго. – Между прочим, приключения Шерлока Холмса описывал его друг и напарник доктор Ватсон. Может, тебе тоже стоит подумать о писательской стезе?

– У меня для этого нет таланта, – ответил Эдгар, – но вообще это – интересная идея. Представляю, сколько полезного смогут почерпнуть будущие следователи и сыщики из твоих расследований. Нужно обобщать передовой опыт…

– Меня и так знает неприличное количество людей. А для эксперта по вопросам преступности популярность – не самое лучшее для работы, – напомнил Дронго.

– Когда собираешься в Москву?

– Завтра, наверное. Дневным рейсом.

– Я тебя встречу. Мы приедем с водителем в аэропорт.

– Хорошо. Я сегодня вечером перезвоню в это американское издательство и постараюсь узнать, зачем я им понадобился.

Закончив разговор, Дронго снова прошел в ванную комнату, чтобы побриться. Взглянул на себя в зеркало. Некоторые знакомые утверждают, что за последние годы он практически не изменился. Конечно, он старается держать себя в привычной физической форме, не поправляться, не распускаться, хотя понятно, что выглядит совсем не так, как в тридцать лет. Дронго задумался. Двадцать лет назад никто даже не мог предположить, что ждет их в будущем. Тогда нарастали процессы общего распада, развала, было ощущение неизбежной вселенской катастрофы. И это ощущение в течение двадцати лет воспринималось некой прелюдией к тому невозможному и страшному сценарию, который творился у них на глазах. Мир словно готовил себя к вселенским потрясениям, к политическим, финансовым, экономическим и природным катастрофам.

Вечером Дронго перезвонил в Лос-Анджелес и сразу услышал голос звонившего ему Брестеда. Он представился и поинтересовался, почему его ищут сотрудники американского издательства.

– Мы приготовили два тома очень интересных исследований по международной наркомафии и терроризму, где пытаемся проследить взаимосвязь этих явлений. И нам сказали, что вы являетесь одним из самых известных международных экспертов по проблемам преступности.

– Кто вам сказал?

– В специальном комитете экспертов ООН, – любезно сообщил мистер Брестед. – У нас должна состояться презентация этих книг сначала в Чикаго, а затем во Франкфурте, на международной книжной ярмарке. Обычно мы не участвуем в этих традиционных выставках, там всегда много рекламы и мало конкретных дел, поэтому мы предпочитаем завязывать наши отношения напрямую, минуя все эти ярмарки и выставки, но в данном случае для подобных книг сделали исключение. Мы уже послали заявку на аренду и участие нашего издательства в предстоящей франкфуртской ярмарке.

– Очень хорошо. Вы хотите, чтобы я принял участие в вашей презентации?

– Да, во Франкфурте. Разумеется, мы оплатим вам дорогу, пребывание и проживание в отеле. Ярмарка открывается двенадцатого октября и закрывается шестнадцатого. Наша презентация состоится четырнадцатого. Поэтому на все четыре дня вам будет заказан номер в отеле и оплачены все расходы, если, конечно, вы согласитесь.

– Прежде чем дать согласие, я должен прочитать эти книги и узнать, что именно там написано.

– Безусловно, – согласился Брестед. – Мы немедленно вышлем вам два сигнальных экземпляра. Куда их послать? В Москву или в Баку?

– В Москву. Я буду там завтра.

– Хорошо. Книги на английском языке. Судя по нашему разговору, вы свободно владеете английским. Сколько вам нужно времени на ознакомление с книгами? Там по шестьсот страниц.

– Ничего, я прочту их за три дня. Этого мне вполне достаточно.

– Тогда договорились. Я хотел вам сказать, господин Дронго, что мы считаем за честь пригласить такого известного эксперта, как вы, на презентацию наших книг.

– Спасибо. Тогда через три дня после получения бандероли я дам вам конкретный ответ. А кто составитель сборника?

– Там группа авторов. Ведущим экспертом был Пьер Дюнуа, бывший руководитель специального комитета экспертов ООН. Он и предложил вашу кандидатуру для презентации книг в Германии.

– Дюнуа? – изумился Дронго. – Сколько ему сейчас лет? Он ведь намного старше меня.

– Да, старше. Ему уже за семьдесят.

– И он был ведущим экспертом вашего сборника? – переспросил Дронго.

– Он и еще группа авторов. Вы хотите, чтобы я назвал вам все фамилии?

– Нет, в этом нет необходимости.

– В каком смысле? – не понял Брестед.

– Если вашим ведущим специалистом по составлению сборника был профессор Пьер Дюнуа, то мне необязательно читать эти книги, чтобы дать вам согласие. Я заранее согласен. А книги можете прислать просто для повышения моего кругозора.

– Благодарю вас, – обрадовался Брестед. – Книги вышлем прямо сегодня. Значит, можно заказывать вам билеты и место в отеле?

– Да, я согласен. Надеюсь, это не займет больше четырех дней?

– Ни в коем случае. Вы можете уехать даже пятнадцатого, если хотите.

– Тогда договорились. Дюнуа примет участие в презентации?

– Он обещал. Но пока мы не знаем, как он будет себя чувствовать, все-таки возраст… Хотя другие авторы обязательно будут.

– Было бы неплохо, если бы он приехал во Франкфурт.

– В этом случае наши желания абсолютно совпадают. Но мы не можем ничего гарантировать.

– Я понимаю, – согласился Дронго.

– Вы можете отправить нам по электронной почте ваши банковские реквизиты и электронный адрес, чтобы мы переслали билеты и деньги на счет? – уточнил Брестед.

– Сначала пришлите ваш адрес на мой телефон. Или можно выслать сообщение на ваш сайт?

– Нет, я лучше пришлю вам свой электронный адрес. Во Франкфурте вас будет встречать наш новый начальник службы безопасности мистер Уотсон, – сообщил американский издатель.

Дронго попрощался и положил трубку. Поразительно, что Дюнуа еще жив. Они познакомились в конце восьмидесятых. Ну да, все правильно, уже тогда Пьер был далеко не молод. Дронго и тридцати еще не стукнуло. Прошло столько лет… Будет интересно с ним встретиться.

На следующий день он вылетел в Москву, а уже к вечеру второго дня получил обещанную бандероль. Чтение сразу захватило его, он перелистывал страницы с нарастающим интересом. Книги были созданы на основе огромного количества документов и фактов, собранных сразу несколькими ведущими экспертами, и подтверждались финансовыми документами, попавшими в распоряжение группы авторов. Ему понравилось такое тщательное исследование, проведенное авторами. Чем больше Дронго вчитывался в подборку документов и сведений, тем больше понимал замысел создателей этих книг. Такой объем информации можно было собрать только с помощью первоклассной спецслужбы – либо ЦРУ, либо английской МИ-5. Более того, книги выпущены именно с таким расчетом, чтобы все приведенные в них факты стали достоянием общественности. Очевидно, это был очень хорошо рассчитанный удар по крупным финансовым структурам, связанным с мафией и террористическими организациями. Отдельные материалы и сведения уже начали публиковаться в различных по-пулярных изданиях, чтобы вызвать к книгам еще больший интерес. А презентация во Франкфурте вызовет достаточно громкий скандал. Чем больше Дронго знакомился с фактами, тем очевиднее становился этот вывод.

Деньги поступили на его счет; заодно ему сообщили, что с двенадцатого октября на его имя заказан номер в отеле «Марриотт». Во время проведения ярмарки цены в нем взлетали в несколько раз. Было несложно догадаться, что эти книги, являющиеся скорее научными трудами, чем обычной беллетристикой, не смогут собрать миллионных тиражей и обеспечить окупаемость и прибыль. Отсюда следовало, что их издание было для американского издательства скорее политической акцией, чем коммерческой.

Вечером Дронго рассказал Вейдеманису о книгах и предложении издательства. Вспомнил Пьера Дюнуа, которого не видел уже много лет.

– Если не предполагается ничего опасного, ты можешь лететь туда один, – высказался Вейдеманис.

– На презентациях книг обычно не убивают гостей и консультантов, – пошутил Дронго. – Книжная ярмарка – единственное место в мире, где собираются люди, далекие от преступлений. Я просмотрел сообщение о готовящейся традиционной франкфуртской ярмарке. В ней участвуют более ста десяти стран. Такое количество государств и издательств впечатляет. Это самая крупная книжная ярмарка, и даже интересно там побывать не в качестве гостя, как уже было дважды, а в качестве эксперта.

– Кроме тебя, там будут другие эксперты?

– Этого я не знаю. Дюнуа уже под восемьдесят, и, возможно, он не сумеет приехать.

– Может, мне все-таки лучше полететь с тобой? – предложил Эдгар.

– Что случится со мной в цивилизованной Германии, да еще на книжной ярмарке? Ты знаешь, как тщательно немцы охраняют свои мероприятия. Там наверняка будут сотни и тысячи офицеров полиции, службы безопасности, контрразведки и тому подобных ведомств. За столько лет во Франкфурте не было ни одного серьезного ЧП, все проходит под плотным надзором немецких правоохранительных служб.

– Не уговаривай меня, – мрачно проговорил Вейдеманис, – я тебя слишком хорошо изучил. Ты моментально ввязываешься в любое расследование, охотно предлагаешь свои услуги и в результате в очередной раз подвергаешь себя серьезной опасности.

– На этот раз рядом со мной будет несколько серьезных экспертов, – напомнил Дронго.

– Это меня мало успокаивает, – буркнул Эдгар, но не стал больше спорить.

Через восемь дней, ранним утром двенадцатого октября, Дронго вылетел во Франкфурт из Москвы.

В аэропорту его встречал сотрудник издательства. Это был высокий человек лет тридцати пяти с внимательным взглядом и хорошей спортивной фигурой. Он стоял и ждал, пока Дронго сам не подойдет к нему, а когда тот оказался рядом, коротко представился:

– Уотсон, я от мистера Брестеда.

Дронго кивнул. Уотсон забрал его чемодан и положил в багажник своего «Ауди». Затем предложил садиться и сообщил:

– Для вас заказан номер в «Марриотте», мы едем прямо туда.

– Вы давно работаете в издательстве «Саймон энд Саймон»? – поинтересовался Дронго.

– Нет, – односложно ответил Уотсон, не вдаваясь в подробности.

– Неужели вы редактор или корректор?

– Я – новый руководитель службы безопасности издательства, – пояснил Уотсон, взглянув на Дронго без всяких эмоций.

– А где старый?

– Он погиб в автомобильной катастрофе два месяца назад.

Больше не было произнесено ни слова. Через тридцать минут Дронго уже разместился в номере люкс отеля «Марриотт», а в полдень, переодевшись и приняв душ, направился к основному входу на ярмарку. Среди прочих документов в номере лежал специальный электронный пропуск гостя. Показав свой пропуск, который приложили к считывающему устройству, эксперт прошел дальше. Открытие было намечено на полдень двенадцатого октября. В первые дни посторонних на ярмарку не пускали, здесь работали только профессионалы, заключая контракты, подписывая соглашения, покупая авторские права. На входе его увидел Уотсон и проводил к экспозиции их издательства.

У павильона самого издательства «Саймон энд Саймон» нервно вышагивал коренастый, полноватый мужчина лет шестидесяти. Густые вьющиеся каштановые волосы, крупные глаза, немного навыкате, мордастое лицо, большая родинка на щеке, полные губы. Он протянул свою пухлую ладошку гостю.

– Арчибальд Брестед.

– А меня обычно называют Дронго, – сказал гость, пожимая ему руку. – Мистер Дюнуа не смог приехать?

– Приехал, – радостно кивнул Брестед, – и скоро должен здесь появиться.

Торжественное открытие ярмарки состоялось в полдень. На нем выступили официальные лица, пожелавшие успехов очередному празднику книги, и все разошлись по своим залам и секциям. В секциях четыре и четыре-один, расположенных на двух этажах, были представлены в основном европейские издательства, хотя среди них «затесались» и несколько из латиноамериканских стран. Рядом с экспозициями аргентинских и бразильских издательств находилось и представительство издательства «Саймон энд Саймон», у которого уже толпились немецкие журналисты. Завтрашняя презентация обоих томов обещала стать событием. Многие уже успели ознакомиться с отрывками из этих книг на страницах различных журналов и газет и понимали, насколько сенсационным станет обнародование связей различных финансовых структур с группами наркомафии и террористическими организациями.

Дюнуа прибыл на ярмарку ближе к двум часам дня. Он сильно изменился за прошедшие годы. Редкие седые волосы, худощавое лицо, внимательный взгляд. Раньше это был пухлый моложавый сорокалетний человек, а сейчас перед Дронго стоял уставший старик.

Они долго стояли обнявшись. Дюнуа был на две головы ниже, и сцена выглядела несколько комичной, когда высокий широкоплечий Дронго обнимал своего пожилого друга, смешно наклоняясь к нему. Они молчали несколько минут, и Дюнуа вспоминал, как тяжело ранили тогда его молодого коллегу и тот чудом выжил после известных событий в конце восемьдесят восьмого года. Затем профессор представил Дронго сопровождающую его молодую женщину. Долговязая, худощавая, в очках, она строго посмотрела на молодого коллегу Дюнуа. На вид ей было около тридцати.

– Фройляйн Мадлен Зудхоф, мой гид и сопровождающий меня по Германии представитель издательства.

– Здравствуйте, – протянул руку Дронго, – очень приятно с вами познакомиться.

– Презентация назначена на четырнадцатое число, – напомнила фройляйн Зудхоф, совершенно не склонная поддержать его шутливый тон.

– Я об этом помню, и мне приятно, что среди прибывших сюда сотрудников такого известного американского издательства есть и очаровательные дамы, – попытался сделать комплимент Дронго.

– Оставьте ваше обаяние для предстоящей презентации, – посоветовала Мадлен, протягивая ему руку. Рукопожатие оказалось сухим и коротким. Дронго явно с самого начала не понравился ей. Интересно, что она имеет против него?

– Я уточню наше расписание на завтра, – напомнила фройляйн Зудхоф, обращаясь к Дюнуа.

– Да, конечно, – согласился тот, – а мы пока посидим в кафе.

В маленьком уютном кафе повсюду стояли небольшие столики. Одновременно с кофе и чаем выдавались и жетоны, вернув которые вместе с чашками можно было получить свои деньги, заранее вносимые как залог за посуду. Поэтому многие посетители кафе забирали чашки к своим экспозициям.

Они присели за свободный столик. Дюнуа взял себе кофе, Дронго предпочел зеленый чай.

– Не устал от своей славы? – добродушно спросил профессор. – Тебя ведь считают одним из лучших экспертов в мире. Кто мог подумать, что молодой парень, каким ты тогда был, со временем превратится в знаменитого сыщика…

– Вы меня перехвалите, – смутился Дронго.

– Не думаю. Дело не в твоих невероятных способностях или большой славе. Дело в твоей работе. Ты сумел разоблачить несколько сотен негодяев разных мастей, насильников, убийц, преступников – значит, сделал гораздо более удобным наш мир, избавляя его от подобной нечисти. Даже если бы ты поймал и разоблачил только одного такого преступника, то и тогда мог бы считать свою жизнь вполне удавшейся. Кажется, в Торе говорится, что, спасая жизнь одному человеку, ты спасаешь весь мир. А сколько людей ты спас или скольким помог, можно сосчитать? Так что ты вполне заслужил свою славу. И это не слава популярного певца или талантливого спорстмена. Это признание заслуг известного сыщика, который делает мир немного лучше… По-моему, я ударился в патетику, – рассмеялся Дюнуа.

– Мне тоже показалось, что вы несколько преувеличили мои заслуги. Секрет в том, что я не умею делать ничего другого. Если бы я умел петь, рисовать или играть в футбол, то, наверное, занимался бы чем-то иным.

– Значит, это твое призвание, – добродушно заметил Дюнуа. – Ты успел прочесть книги?

– Конечно, успел.

– Что об этом думаешь?

– Откровенно?

– Конечно.

– Очень хорошо рассчитанная акция крупной спецслужбы, – сказал Дронго. – Слишком много фактов и документов, особенно финансовых, даже для такой компетентной группы, как ваша. Собрать такие материалы просто не под силу никаким авторам. Да и наши приглашения на эту презентацию с проживанием в «Марриотте» и билетами первого класса явно не укладываются в бюджет. Это ведь не «Код да Винчи» и не книги о Гарри Поттере, которые могут окупить подобные затраты. К тому же я специально посмотрел, сколько было публикаций, посвященных этим двум томам, за последние месяцы. Сто четырнадцать публикаций. Сто четырнадцать! Не было практически ни одного серьезного журнала или газеты, который бы не напечатал отрывки из них. Такой тщательно и профессионально подогреваемый интерес…

Дюнуа спокойно его выслушал и, поправив очки, спросил:

– Каков же вывод?

– Двухтомник издается в интересах ЦРУ или другой крупной спецслужбы. И все факты, приведенные в нем, наверняка проверены и перепроверены. Именно эти финансовые структуры, указанные в книгах, нужно было обвинить в связях с террористическими организациями и наркомафией. Прикрываясь при этом вашим громким именем…

– И твоим, – добавил Дюнуа.

– Да, и моим, – кивнул Дронго.

– Тогда зачем ты согласился, если все так правильно просчитал?

– Во-первых, мне назвали ваше имя. Для меня это гарантия порядочности и надежности. Во-вторых, я успел внимательно прочесть обе книги и почти со всеми выводами, сделанными в них, согласен. Наконец, в-третьих. Если таким образом я смогу помочь вам изобличить несколько банкиров и олигархов, делающих свои деньги на крови людей, то буду считать, что не напрасно сюда приехал. Как вы сейчас сказали – мир станет немного лучше, так?

Дюнуа усмехнулся. Снова поправил очки.

– Значит, через два дня будет большой скандал, в котором мы все примем участие. Я предполагал, что ты все поймешь, но меня попросили выбрать самого лучшего эксперта для презентации этих книг, и я предложил твою кандидатуру. Ты всегда был достаточно независимым и честным, чтобы бояться обвинений в лоббировании чьих-то конкретных интересов.

– Судя по немецкому языку мистера Уотсона, который встречал меня в аэропорту, в самом издательстве тоже работают не совсем обычные книгоиздатели.

– Идем посмотрим книги, – предложил Дюнуа, – иначе мы с тобой можем наговорить кучу глупостей. А среди журналистов наверняка есть и такие, кто готов нас незаметно подслушать и выложить огромные деньги за нашу беседу.

Они поднялись и направились к экспозициям, находящимся в двух больших залах. На четвертом этаже, прямо у входа, располагалась большая экспозиция России, где были представлены популярные российские издательства. Дюнуа прочел их длинный список, посмотрел на выставленные образцы книг и обернулся к Дронго:

– Насколько я понимаю, ты должен хорошо знать русский язык. Это ведь основной язык вашей бывшей империи.

– И не только поэтому, – улыбнувшись, пояснил Дронго. – Национальные литературы благодаря русскому языку выходили в большой мир, и наоборот, большая литература приходила в национальные республики благодаря русскому языку. Я вообще полагаю, что в мире сегодня только пять основных литературных языков, остальные не играют такой роли…

– Интересно, – пробормотал Дюнуа, – какие именно?

– Английский, испанский, французский, русский, немецкий, – перечислил Дронго. – Любой автор, состоявшийся в одном из этих пяти языков, может считать себя достаточно известным и популярным писателем. Другие явно выпадают из этого списка, даже китайский, с их великой литературой и философией, на котором говорят полтора миллиарда человек, и хинди, и арабский, и японский. К великому сожалению, это правда. В мире остается все меньше языков. Английский вообще доминирует повсюду, но остальные четыре языка по-прежнему достаточно актуальны.

– Забавные наблюдения, – задумчиво произнес Дюнуа. – Я русского не знаю, остальные же четыре языка для меня не проблема. Мои родители из Эльзаса, а там традиционно знали не только французский, но и немецкий. Так как я слишком долго работал в Америке, то хорошо знаю не только английский, но и испанский. А вот русский – наиболее сложный, мне так и не удалось им овладеть.

– А я всю жизнь переживаю, что не владею французским, – признался Дронго.

Они шли мимо стендов с российскими книгами, и Дюнуа предложил:

– Пойдем на следующий уровень, где находится «Саймон энд Саймон».

В зале четыре-один, находившемся на верхнем этаже, располагался не только стенд этого американского издательства, но и экспозиции многих европейских издательств; из Турции, из Греции, из бывших югославских республик. Первая экспозиция была посвящена Сербии и сербским издательствам, перед ней стояла фигура нобелевского лауреата писателя Иво Андрича. Дальше шли издательства Словении, Хорватии, Боснии и Герцеговины, Македонии, Черногории. В глубине зала находились большие экспозиции Бразилии и Аргентины, а уже за ними – и стенд американского издательства «Саймон энд Саймон».

Около стенда, кроме самого Брестеда, постоянно дежурили трое или четверо молодых людей очень характерной наружности, напоминающие охранников. Брестед разговаривал с Уотсоном, молодым человеком, который встречал Дронго в аэропорту. В беседе участвовала и фройляйн Зудхоф. Дюнуа и Дронго подошли к ним, и Уотсон сразу тактично отошел, давая им возможность переговорить.

– Вы уже успели осмотреть наши залы? – поинтересовался Брестед.

– Немного, – ответил Дронго.

– В таком случае советую пройти дальше. Можно направиться в три-ноль и три-один. Эти залы в соседнем здании, и там много современных издательств из Германии; есть книги и на английском языке.

– Обязательно пойдем, – согласился Дронго. – А кто еще должен приехать на нашу презентацию?

– Герр Йорг Дрейфель, он бывший высокопоставленный сотрудник немецкой БНД, и мистер Стивен Хейнс, работал в Агентстве национальной безопасности и…

– Мы знаем мистера Хейнса, – быстро перебил его Дюнуа, – не нужно об этом говорить, нас могут услышать.

Брестед понимающе кивнул и замолчал.

– Кто это такой? – заинтересовался Дронго.

– Один из лучших специалистов АНБ, – тихо пояснил Дюнуа, – вся закрытая информация была получена от них. Он должен был уже приехать. Я его лично неплохо знаю уже много лет. Он абсолютно помешан на своей работе. На нашей работе, – поправился он.

– Такое количество экспертов на две книги, – пробормотал Дронго. – Может, мне вообще бросить свою работу и заняться книгоиздательством?

Все трое рассмеялись, только Зудхоф продолжала стоять с непроницаемым видом.

– Чем я могу быть вам полезен? – вежливо спросил Брестед.

– Спасибо, нас все устраивает – ответил Дюнуа. – На презентации будет кто-нибудь из официальных лиц?

– Обязательно. Должны приехать сотрудники городской полиции и федерального ведомства, а также трое федеральных депутатов. Между прочим, один из них – турок, представитель партии «зеленых».

– Сколько книг вы заказали?

– Сюда – только пятьсот, – признался Брестед, – и очень надеюсь, что их нам не хватит. Во всяком случае, мы отпечатали первый тираж в десять тысяч экземпляров, и они разошлись почти мгновенно. Но это было в Америке, где многие покупают подобные книги, а не в просвещенной Европе, где, кажется, уже давно поняли все, что касается действий многих банков и банкиров, готовых ради своей прибыли пойти на любые преступления.

– Идемте в другие залы, – предложил Дронго, – интересно посмотреть и экспозиции немецких книгоиздателей.

– Мне пойти с вами? – обратилась к Дюнуа Зудхоф.

– Не беспокойтесь, – ответил тот, – я неплохо владею немецким языком, а здесь заблудиться достаточно сложно. Лучше пока отдохните и выпейте кофе. Что у нас на завтра?

– Утром вы встречаетесь с журналистом из «Франкфуртер рундшау», а днем запланирована встреча с корреспондентом Эн-би-си, – напомнила Мадлен.

– Нужно отрабатывать свою поездку и свой гонорар, – пошутил Дюнуа. – Тогда мы пройдем в другие залы и посмотрим на продукцию местных книгоиздателей.

Вместе с Дронго они пошли по длинным коридорам, связанным эскалаторами и лестницами с залами, где находились экспозиции других стран и издательств. Повсюду сновали люди, чем-то неуловимо похожие друг на друга. Это были агенты и представители издательств, в обязанности которых входило искать новые контакты и контракты на ярмарке, заводить полезные знакомства, готовить все материалы к оформлению предварительных и долгосрочных договоров, рекламируя собственную продукцию.

– Настоящий Вавилон, – улыбнулся Дюнуа. – Здесь говорят на всех мыслимых языках мира.

– Это самая известная и крупная книжная ярмарка, – заметил Дронго.

– Да, я знаю. Даже в Чикаго бывает гораздо меньше издательств. Видимо, причина в океане, отделяющем американцев от Европы. Настоящая культура и литература все-таки евроцентричны, здесь ты абсолютно прав.

У немецкой экспозиции толпилось особенно много людей. Сразу две большие группы школьников прошли к стендам издательств, выпускающих фантастику и приключения. Детей специально привозили из школ, чтобы они могли ознакомиться и выбрать для себя книги, которые затем продавались их родителям с большой скидкой. Все было сделано для того, чтобы привлечь к чтению как можно больше молодежи.

Дюнуа внимательно просмотрел несколько книг, переведенных с английского, и удовлетворенно кивнул:

– Очень хорошие переводы.

– В Германии есть институт Гёте, который занимается пропагандой немецкого языка и литературы, – объяснил Дронго, – и переводом других книг на немецкий. Французы и немцы чувствуют, что сильно отстают от англофонов, и делают все, чтобы занять в книжном сегменте как можно большие ниши. Правда, до английского они явно не дотягивают, но по-прежнему остаются основными языками не только Европы.

Они ходили около часа, пока не решили повернуть обратно.

– Нужно зайти куда-нибудь и пообедать, – предложил Дронго.

– Не смогу, – ответил Дюнуа, – просто не успею. Сегодня в пять часов вечера я встречаюсь с начальником городской полиции Хайнцем Фюнхауфом. Мы с ним знакомы уже много лет. Кстати, он тоже одно время работал с нашим комитетом экспертов, еще до тебя, в середине восьмидесятых. Он тогда был юрким, энергичным молодым человеком с огненно-рыжими волосами. Сейчас ему уже за пятьдесят, и давно уже поседел…

Они спустились на эскалаторе к зданию, в котором находилась экспозиция американского издательства.

– Нужно еще найти туалет, – смущенно проговорил Дюнуа, разглядывая таблички на дверях, – не забывай, сколько мне лет. Я сегодня весь день пью кофе. Уже больше пяти чашек выпил.

– Туалеты были при входе в зал, с правой стороны, – вспомнил Дронго.

– Не сомневался, что ты запомнил все входы и выходы из нашего зала, – рассмеялся Дюнуа.

Они пошли к четвертому залу, где с левой стороны был гардероб, а с правой к туалетам вела лестница. Когда они спустились, дверь туалета резко распахнулась, и оттуда вышел молодой мужчина. Выше среднего роста, полноватый, в кожаной куртке и джинсах. Он как-то растерянно посмотрел на них и даже не придержал дверь, чтобы дать возможность зайти внутрь.

– Слишком задумчивый молодой человек, – пробормотал Дюнуа.

В мужском туалете никого не было. Дюнуа поспешил войти в одну из кабин, а Дронго подошел к раковине, чтобы помыть руки. Выдавив жидкое мыло, он машинально посмотрел в зеркало и вдруг увидел в нем отражение всех кабинок. Из крайней, находившейся у окна, вытекала на пол какая-то жидкость. Дронго брезгливо поморщился. Стараясь не смотреть в ту сторону, он вымыл руки и стал терпеливо ждать Дюнуа. Тот вышел, подошел к умывальнику и тоже увидел струю, вытекавшую из крайней кабинки. Только в отличие от Дронго не стал отворачиваться, а пошел прямо к ней. Подходя ближе, он наклонился и уверенно произнес:

– Это – кровь. – Взглянув на Дронго, профессор ударом ноги открыл дверцу крайней кабинки.

На полу в нелепой позе сидел мужчина. Дюнуа дотронулся до его руки, чтобы прощупать пульс, но биений не было. Хотя можно было и не проверять. И так ясно, что мужчина мертв – кто-то перерезал несчастному горло.

– Вот такая история, – тихо проговорил Дюнуа. – Кажется, с герром Фюнхауфом мы увидимся гораздо раньше, чем предполагали…

– Нужно вызвать полицию, – сказал Дронго, продолжая рассматривать убитого.

– Если хочешь, я останусь здесь, а ты иди и сообщи обо всем организаторам ярмарки, – предложил Дюнуа.

– Лучше, если это сделаете вы, – возразил Дронго, – вы знаете немецкий язык и сможете быстрее все объяснить.

– Тогда не пускай сюда никого, – бросил Дюнуа, быстро выходя из туалета.

Дронго наклонился к убитому. На вид ему где-то под пятьдесят. Мужчина достаточно высокого роста, волосы тронуты сединой, глубокий шрам у левого глаза. Достав носовой платок и стараясь не менять положения тела погибшего, Дронго осторожно проверил его карманы. Кажется, документы и бумажник во внутреннем кармане, они явно прощупывались сквозь ткань пиджака. Выходит, это не ограбление. Хотя любой убийца должен был понимать, как сильно рискует, зайдя сюда и перерезав человеку горло. Очевидно, он зашел вслед за жертвой.

Дронго посмотрел на обувь погибшего – довольно известная итальянская фирма. И костюм известной французской компании. Убитый был достаточно обеспеченным человеком. Эксперт осторожно приподнял рукав рубашки. Часы «Richard Mille». Эта модель стоит чуть больше одиннадцати тысяч евро, или примерно пятнадцать тысяч долларов. И убийца не забрал эти часы. Да, это преступление, совершенное, видимо, в силу каких-то других факторов, нежели жажда наживы. Ни один грабитель не будет вести себя настолько безумно. Если он сразу вошел вслед за своей жертвой и оказался у него за спиной, то вполне мог просто оглушить человека, а не перереза€ть ему горло… Дронго взглянул на стенку туалета. Кровь брызнула и сюда, а это значит, что убийца вполне мог испачкаться. Нужно будет обратить внимание на этот факт сотрудников полиции. И, судя по всему, убийство произошло совсем недавно. Кровь только начала остывать и сворачиваться, минут десять или пятнадцать назад, да и само тело еще теплое.

Кто-то вошел в помещение. Дронго поднялся, вышел из кабинки. Вошедший незнакомец удивленно уставился на него.

– Извините, – вежливо сказал Дронго по-английски, – но вам лучше выйти.

– Почему? – не понял незнакомец, а потом достаточно грубо пошутил: – Вы хотите занять одновременно все кабинки?

– Здесь произошло убийство, – спокойно пояснил эксперт.

Мужчина сделал несколько осторожных шагов и, увидев убитого, неожиданно поперхнулся, закашлялся и схватился за живот. Затем бросился к раковине, его вывернуло буквально наизнанку.

– Извините, извините, – бормотал он, наклонившись над раковиной. Наконец поднял лицо, жалобно посмотрел на Дронго и спросил, словно все еще не веря в случившееся: – Его убили?

– Да, – кивнул Дронго, – несколько минут назад. Его зарезали.

– Какой кошмар! – всплеснул руками неизвестный. – Я не знаю, кто это такой, понятия не имею. Можно, я уйду, чтобы не связываться с полицией? Я вас не выдам, честное слово.

– Это не я его убил, – мрачно ответил Дронго. – Но уйти отсюда вы сможете только в том случае, если покажете мне свои документы.

– Что?!

– Документы. Я должен увидеть их, чтобы убедиться в вашей невиновности.

– Да, да, конечно. – Мужчина торопливо достал водительское удостоверение.

– Ральф Альбринг, – прочел Дронго имя и фамилию неизвестного. – Вы работаете на ярмарке? – спросил он, возвращая документы.

– Нет. Я приглашенный эксперт.

– Эксперт? – удивился Дронго. – По каким же проблемам?

«Неужели и этот незнакомец, которого так выворачивает наизнанку от одного вида убитого, может быть экспертом по преступности?» – несколько озадаченно подумал он.

– Наше издательство из Дрездена будет проводить презентацию альбома по парковому искусству народов мира, – пояснил Альбринг, – а я – эксперт по парковому дизайну.

– Понятно, – улыбнулся Дронго. – Вам действительно лучше уйти, чтобы не иметь неприятностей с полицией.

– Вы меня отпускаете? – удивился дисциплинированный немец.

– Конечно. Идите…

Альбринг сделал два шага по направлению к выходу и неожиданно обернулся:

– Почему вы меня сразу отпускаете? А если я причастен к этому преступлению?

– Тогда это убийство не было бы для вас такой неожиданностью, и вы отреагировали бы гораздо спокойнее, – заметил Дронго, показывая на раковину.

– Да, конечно, вы правы, – чуть покраснел Альбринг, – извините меня еще раз. Я лучше пойду, – и быстро вышел из помещения.

«Обязательно пойдет в полицию, – добродушно подумал Дронго. – Немцы – люди аккуратные и пунктуальные. Достаточно неправильно где-то припарковаться или нарушить правила дорожного движения, и вы сразу увидите добродушную старушку, которая записывает номер вашей машины, чтобы сообщить об этом в полицию. Для бывших советских людей это называлось плохим словом «стукачество». Для немцев это обычная практика сотрудничества добропорядочных граждан со своей полицией. Дронго вспомнил, как переехавший в Нюрнберг его двоюродный брат рассказывал ему о первых днях, проведенных на немецкой земле. Когда однажды вечером они вместе с детьми сделали немного громче звук телевизора, чтобы вместе посмотреть популярную программу, к ним сразу постучались сотрудники полиции. Оказывается, соседи мгновенно отреагировали на шум и вызвали патруль.

На следующий день двоюродный брат встретил этого соседа и обратился к нему с вопросом:

– Зачем вы вызвали полицию? Вы могли просто постучаться ко мне, и я сразу бы убавил звук телевизора, если он вам так мешал.

– А зачем мне вас беспокоить? – искренне удивился сосед. – Я сразу позвонил в полицию, чтобы они приехали.

Они так и не поняли друг друга. И Дронго не сомневался, что добропорядочный специалист по парковому дизайну Ральф Альбринг обязательно сообщит в полицию об убийстве и неизвестном иностранце, который разговаривал с ним по-английски.

Через минуту в помещение буквально ворвались сразу несколько человек вместе с Дюнуа. Кроме самого профессора, здесь был Уотсон, а также трое неизвестных немцев, один из которых оказался руководителем службы безопасности книжной ярмарки Вольфгангом Грисбахом. Еще через несколько минут в помещении появились сотрудники полиции, затем приехала бригада экспертов, и, наконец, по-явился сам начальник городской полиции герр Хайнц Фюнхауф, который тепло поприветствовал Дюнуа, несмотря на прискорбные обстоятельства встречи. Он был выше среднего роста, уже седой, грузный, кряжистый; носил очки и страдал одышкой.

Им отвели специальную комнату для консультаций. Пока Фюнхауф ждал донесения экспертов, он успел познакомиться с Дронго, не скрывая своего хорошего отношения ко всем коллегам Дюнуа, и сообщил ему:

– Мы сейчас просмотрим все записи систем видеонаблюдения, но там, в коридоре, не было никаких камер. Кому придет в голову устанавливать их над входом в туалет или на служебных лестницах?

– Ты распорядился, чтобы фиксировали всех, кто выходит из павильонов? – спросил Дюнуа.

– Грисбах уже отдал приказ, как только мы узнали о случившемся. Но все равно все проходили через электронные турникеты, где фиксировался их выход, поэтому через два часа мы будем знать, сколько человек покинули ярмарку именно за те несколько минут, когда вы обнаружили убитого. А вы сами никого не видели у туалета?

– Видели, – ответил Дюнуа, – неизвестного молодого человека в кожаной куртке. Мне кажется, он был немного не в себе.

– Сумеете его узнать?

– Конечно.

– Я распоряжусь, чтобы вам показали все записи наших камер в залах четыре и четыре-один, – предложил Фюнхауф и добавил: – Хорошо, что вы оказались там в этот момент.

– Как будто нарочно, – вздохнул Дюнуа, – словно преступления ходят за нами по пятам.

– Я тоже об этом подумал, – поддержал его Дронго. – Но мне кажется, что дело не в том, что мы их к себе притягиваем, просто мы реагируем на все не совсем так, как обычные люди. Ведь любой посторонний, кто увидел бы подобную картинку, мог испугаться, сбежать или постараться не вмешиваться. А мы всегда оказываемся в эпицентре подобных проблем. Если хотите, виной тому наше неравнодушие.

– Красивые слова, – снова вздохнул Дюнуа, – хотя, наверное, ты прав.

В комнату вошли двое. Один, очень высокий мужчина, который, казалось, ростом был даже выше самого Дронго, – Вольфганг Грисбах; и другой, чуть выше среднего роста, – инспектор Пауль Меглих.

– Что у вас? – обратился к ним начальник полиции.

– В кармане убитого нашли его документы, – сообщил Меглих. – Это Марк Ламбрехт, гражданин Германии, проживает в Майнце. Его супруга – Ева Ламбрехт, работает в канцелярии бургомистра Майнца, а он был частным предпринимателем, возглавлял небольшое издательство, состоявшее всего из восьми человек. Ему сорок шесть лет. Пока удалось узнать только это.

– Какой оборот у его издательства?

– Небольшой. Они занимаются выпуском пособий по строительству. Такие прикладные книжки. В издательстве работает только восемь человек.

– Это издательство было зарегистрировано для участия в книжной ярмарке? – мрачно поинтересовался Фюнхауф. – Где находится их павильон?

– Нет. Оно слишком маленькое, – ответил Меглих.

– Тогда как здесь оказался Ламбрехт?

– Пришел по приглашению книгоиздательской фирмы из Гамбурга «Баухауз». Они специализируются на выпуске книг по строительству и архитектуре, – пояснил Грисбах. – Сейчас мы найдем руководителя компании и пригласим к нам на беседу.

– Пригласите его ко мне, – решил начальник полиции. – Мои гости настолько опытные и известные эксперты, что, возможно, нам даже не понадобится проводить специальное расследование, – улыбаясь, добавил Фюнхауф.

– Он пришел сюда еще до открытия, – продолжал Грисбах. – Мы пытаемся проверить, с кем именно он мог контактировать, но для этого нужно просмотреть все записи с камер наблюдения. За один день мы можем не успеть.

– Введем данные на погибшего в компьютер и постараемся быстрее его найти, – предложил Меглих.

– Действуйте, – дал «добро» начальник полиции, – к вечеру у меня должны быть первые результаты.

Когда Грисбах и Меглих вышли, он взглянул на своих коллег и, словно размышляя вслух, спросил:

– Интересно, кому могла понадобиться смерть Ламбрехта, этого несчастного мелкого издателя из Майнца?

– Прикажи, чтобы нам принесли какие-нибудь сандвичи, – попросил Дюнуа, – я ничего не ел с самого утра. Ждал обещанной встречи с тобой.

– Сейчас распоряжусь, – поднял трубку телефона начальник полиции.

В комнату вошли Брестед и сопровождавшая его фройляйн Зудхоф. Она представила американского издателя начальнику полиции, и Брестед сразу запричитал:

– Какое счастье, что с вами все в порядке! Наверное, убийца просто спутал вас с этой жертвой и случайно убил оказавшегося там посетителя, который не имел никакого отношения к нашим книгам… Фройляйн Зудхоф мне уже все рассказала.

– О чем вы говорите? – удивился Дюнуа. – При чем тут книги?

– Видимо, есть силы, которые не хотят презентации наших книг, – заговорщицки понизив голос, пояснил Брестед. – И они решили убрать вас, как руководителя группы авторов, чтобы сорвать презентацию. Я думаю, что мы так и дадим эту новость в газеты.

«Вот мерзавец, – весело подумал Дронго, – он даже из смерти неизвестного человека собирается сделать рекламу своим книгам».

Очевидно, так же подумали Дюнуа и Фюнхауф.

– Это убийство не имеет никакого отношения к презентации, – твердо заявил Дюнуа.

– А господин Брестед хочет, чтобы имело, – понимающе кивнул начальник полиции. – Все издатели немного похожи друг на друга, чтобы добиться максимальных тиражей, они готовы на любую рекламу, даже самую негативную.

– Но мне сообщили, что в помещении туалета, где произошло убийство, не было никого, кроме наших экспертов, – настаивал Брестед.

– Они случайно оказались в этом месте, – пояснил Фюнхауф, – и не нужно пока комментировать это преступление. Мы стараемся временно скрывать этот инцидент, чтобы не будоражить людей. Сейчас в павильонах ярмарки находится более семнадцати тысяч человек. Зачем создавать ненужную панику?

– Да, – уныло согласился Брестед, – я вас понимаю. Но никто не мешает нам усилить охрану наших экспертов…

– Безусловно, – согласился начальник полиции.

Брестед кивнул всем на прощание и в сопровождении Зудхоф вышел из комнаты. Тут же заглянул молодой полицейский и доложил, что пришла фрау Пельциг, директор и владелец издательства «Баухауз», пригласившая погибшего на ярмарку. Фрау Пельциг было лет сорок; светлые волосы, собранные под изящную заколку, мелкие черты лица, темные глаза, светло-коричневый брючный костюм. Она коротко поздоровалась, села на стул, глядя на троих мужчин, и сразу заговорила:

– Я не совсем понимаю, зачем меня сюда пригласили? Мне только сказали, что меня ждет начальник полиции герр Фюнхауф…

– Да, это я. А это мои коллеги из специального комитета экспертов ООН, – представил их начальник полиции. – Нам нужно с вами переговорить, фрау Пельциг.

– О чем?

– Об одном госте, которого вы пригласили сегодня на ярмарку.

– Каком госте?

– Речь идет о Марке Ламбрехте, руководителе небольшого издательства из Майнца, которому вы послали приглашение, – пояснил Фюнхауф.

– Ах, об этом, – поняла издатель. – Разве он уже приехал? Он должен был появиться еще утром, но так и не зашел на нашу экспозицию. Хотя я предполагала, что он уже здесь.

– Почему? – оживился Фюнхауф.

– Мы дважды получали письма из Майнца с предложением о сотрудничестве с его фирмой. Нетрудно было узнать, что у него небольшое издательство, занимающееся выпуском прикладной литературы для строителей. Он настойчиво предлагал свои услуги, даже прислал рекомендательное письмо из канцелярии бургомистра Майнца. Тогда мы решили пригласить господина Ламбрехта на ярмарку, чтобы понять возможности его фирмы, и послали ему официальное приглашение. Очевидно, он воспользовался этим приглашением, хотя до нас так и не дошел. Очень жаль: идеи, которые он выдвигал, были достаточно разумными и интересными и действительно заинтересовали нас.

– И вы его никогда не видели?

– Конечно, нет. Только переговаривались посредством Интернета. Он прислал нам свои данные, и мы пригласили его в качестве гостя на наш стенд. К тому же не забывайте, что у нас было письмо из канцелярии бургомистра Майнца. Для нашего издательства, специализирующегося на выпуске литературы по строительству и архитектуре, такая рекомендация – более чем весомая причина для беседы с господином Ламбрехтом.

– Значит, вы считаете, что он действительно хотел с вами встретиться? – переспросил Дюнуа.

– Разумеется, – убежденно произнесла фрау Пельциг, – это было выгодно и его компании. У него слишком маленькое издательство, которое не может даже взять нормальный банковский кредит. А мы, несомненно, могли бы ему помочь… Извините, я не совсем понимаю причины вашей заинтересованности в нашем приглашении. Любой желающий может заплатить за входной билет и войти на ярмарку когда захочет. Не думаю, что для этого нужно затрачивать столько усилий, вступать с нами в переписку, заручаться поддержкой канцелярии бургомистра Майнца… Достаточно просто купить входной билет.

Дюнуа быстро переглянулся с начальником полиции и сказал:

– Она права. Только непонятно, почему он не дошел до их зала.

– Значит, он все-таки уже на ярмарке? – неприятно удивилась фрау Пельциг.

– Да, он здесь, – мрачно кивнул Фюнхауф, – и примерно часа полтора назад его нашли убитым.

– И вы полагаете, что мы, я или мои сотрудники, можем иметь отношение к этому убийству? – нахмурившись, спросила она.

– Нет. Мы только хотели уточнить, зачем вы его пригласили. Теперь можете идти. Еще одна просьба. Если вы еще не стерли вашу переписку и то рекомендательное письмо, не могли бы вы перевести их на наш адрес?

– Конечно, могу. Мы ничего не стираем из нашей переписки и переносим все записи в наш архив. Я могу идти?

– Да, спасибо, – ответил начальник полиции.

Фрау Пельциг поднялась, сухо попрощалась и вышла из комнаты.

– Пустой номер, – прокомментировал Фюнхауф, – он даже не дошел до ее стенда. Значит, по дороге куда-то завернул.

– Тогда вся надежда на ваши видеозаписи и на компьютеры, – произнес Дюнуа.

– И еще надо выяснить насчет рекомендательного письма, – напомнил начальник полиции. – Может, его супруга совершила должностной подлог, послав письмо из канцелярии бургомистра?

В комнату внесли тарелку сандвичей и несколько бутылок пива.

– Пусть принесут кофе, – попросил профессор. – Пиво мне нельзя, у меня диабет первой степени.

– А я его вообще не пью, – признался Дронго.

– Не эксперты, а какие-то праведники, – пробормотал Фюнхауф, приказав принести всем кофе с молоком.

В этот момент быстро вошел Грисбах.

– Мы нашли свидетеля, который видел и разговаривал с убийцей. Он считает, что тот был либо американцем, либо итальянцем, и говорил с ним по-английски. Это Ральф Альбринг, он сам обратился в полицию.

Дронго усмехнулся, так он и предполагал. Через пару секунд торжествующий Грисбах ввел уже знакомого ему Ральфа Альбринга. Тот вошел в комнату и сразу уставился на Дронго. Затем поднял руку и неожиданно закричал:

– Это он, он убийца! Я его узнал. Он был там, рядом с убитым, и не хотел меня отпускать!

– Успокойтесь, – недовольным тоном попросил Фюнхауф. – Вы видели, как этот человек убивал?

– Нет, я вошел уже после этого. И он разговаривал со мной на английском языке. Я его сразу запомнил, думал, что он уберет и меня, как ненужного свидетеля.

– Не беспокойтесь, это международный эксперт, который охранял тело убитого, чтобы к нему никто не подошел. Он ведь не подпускал вас, правильно?

– Да, он сразу предложил мне уйти.

– Понятно. Не волнуйтесь и не переживайте. Это наш человек, и мы проводим совместное расследование. Спасибо вам, герр Альбринг, за вашу информацию.

Начальник полиции проводил до дверей так и не пришедшего в себя от изумления Альбринга и, взглянув на руководителя службы безопасности, зло проговорил:

– В следующий раз вы найдете свидетеля против меня, который будет утверждать, что видел, как и я входил туда, причем несколько раз… Работайте лучше с записями камер наблюдения.

Грисбах молча вышел из комнаты, а вместо него на пороге появился инспектор Меглих.

– Мы уточнили все данные на Марка Ламбрехта. На самом деле это Марко Табакович, бывший гражданин Сербии. Женившись четыре года назад на Элеоноре Ламбрехт, он взял ее фамилию. Он серб, а не немец, – подчеркнул Меглих, – и получил наше гражданство только три года назад.

Все молчали. Фюнхауф посмотрел на своих коллег и в сердцах произнес:

– Вот вам и международное дело…

На часах было около пяти. Начальник полиции сообщил, что отправляет Меглиха вместе с сотрудниками прокуратуры в Майнц для беседы с супругой погибшего. Он поблагодарил Дюнуа и Дронго за помощь и пообещал по-явиться четырнадцатого на презентации двухтомника. В «Марриотт» они возвращались пешком, за ними следователи Уотсон и фройляйн Зудхоф, словно надзиратели за своими заключенными.

– Что вы обо всем этом думаете? – поинтересовался Дронго у своего пожилого коллеги.

– Понятно, что Ламбрехт не дошел до нужного ему издательства, – сказал Дюнуа, – значит, кого-то встретил. Возможно, кого-то из своих знакомых.

– Настолько «близко знакомых», что тот перерезал ему горло, как только они встретились? – спросил не без иронии Дронго.

– Похоже, что так. Между прочим, в двух залах, где мы побывали, немецких экспозиций не было, они находились в другом здании. Перепутать невозможно, тем более человеку, знающему немецкий язык. Значит, он сознательно прошел именно в другое здание, а там как раз представлены сербы, его бывшие сограждане. Полагаю, что нужно искать знакомых этого Ламбрехта-Табаковича среди них, – предположил Дюнуа.

– Я тоже об этом подумал, – согласился Дронго. – Он не случайно там оказался, и убийца мог быть человеком, который знал его по прежней жизни. Нужно проверить, чем именно занимался этот человек, когда жил в Сербии.

– Как ты это сейчас проверишь? – спросил Дюнуа. – Для этого нужно отправиться в Белград или сделать официальный запрос. Представляешь, когда придет их ответ? В лучшем случае через месяц. Что тоже не гарантировано – сербы не очень доверяют немцам и уж тем более не станут сотрудничать с ними в таком вопросе.

– У меня есть свои связи, – сказал Дронго. – Попытаюсь узнать быстрее, чем это сделает сам Фюнхауф.

Он вернулся в свой номер в «Марриотт», достал ноутбук и вошел в Интернет. Марк Ламбрехт зарегистрировал свою фирму в Майнце еще три года назад, сразу после того, как получил немецкое гражданство. Он родился 16 мая 1965 года в Сараево. Переехал в Германию шесть лет назад, через два года женился, а еще через год получил немецкое гражданство. Больше никаких сведений о нем не было. Дронго достал телефон и набрал знакомый номер генерала Обрадовича. Это был заместитель министра внутренних дел Сербии, с которым он однажды проводил совместное расследование.

– Здравствуйте, господин Обрадович, – начал Дронго, услышав знакомый голос генерала.

– Добрый вечер, – обрадовался генерал. – Как у вас дела, господин эксперт?

– Спасибо, неплохо. А вы как поживаете?

– Работаем, – засмеялся Обрадович. – У вас есть ко мне какое-то дело? Вы ведь не станете звонить только для того, чтобы узнать, как я живу? Вы слишком занятой человек.

– Вы, как всегда, правы, генерал, – согласился Дронго. – Мне нужна вся информация по вашему бывшему гражданину Марко Табаковичу, который затем уехал в Германию, сменил гражданство и фамилию, став Марком Ламбрехтом.

– Еще какие-нибудь данные на него есть?

– Конечно. Он родился шестнадцатого мая шестьдесят пятого года в Сараево. Достаточно?

– Думаю, да. Постараюсь узнать. Как быстро вам нужна эта информация?

– Как можно быстрее. Желательно уже сегодня.

– Куда передать?

– Сейчас я вышлю вам на телефон мой электронный адрес.

– Хорошо. Я попрошу вашего знакомого Орлича. Только сегодня может не получиться, у нас уже вечер, рабочий день закончился.

– Знаю, – сказал Дронго. – Я говорю из Франкфурта; кажется, в Германии и Сербии одинаковое европейское время.

– Да, – ответил Обрадович, – хотя бы в этом мы совпадаем с немцами. Но я постараюсь вам помочь. Если в наших компьютерах есть данные на вашего знакомого, то Орлич их быстро найдет.

– Передавайте ему привет.

– Хорошо. Между прочим, он перешел на работу в наше министерство и теперь является заместителем начальника управления, – сообщил Обрадович.

Дронго попрощался и отключил связь. На всякий случай он посмотрел сайт гамбургского издательства «Баухауз», которое действительно специализировалось на выпуске литературы, посвященной строительству и архитектуре. Уже поздно вечером он спустился вниз, чтобы поужинать, и увидел сидевшую в ресторане фройляйн Зудхоф. Она сидела одна, ковыряя вилкой в своей тарелке. Дронго вежливо поздоровался, проходя мимо, Мадлен подняла голову, взглянула на него и снова уткнулась в тарелку.

Он уже заканчивал ужинать, когда в зал ресторана вошел Уотсон. Сразу пройдя к столику Зудхоф, он уселся напротив и начал что-то ей недовольно выговаривать. Она его прервала, очевидно, сообщив, что в зале присутствует Дронго. Уотсон оглянулся на него, усмехнулся и продолжил, но уже гораздо тише и спокойнее. Почти все время говорил в основном именно он, тогда как его собеседница молча слушала этот монолог, опустив голову, словно была в чем-то виновата.

Дронго расписался, получив счет, и покинул зал ресторана. Поднялся в свой номер и на всякий случай решил проверить новые сообщения. Включив свой ноутбук и войдя в Сеть, он не поверил своим глазам – там уже было сообщение от Орлича. Закончивший исторический факультет Белградского университета, Марко Табакович работал в научных учреждениях Академии наук Боснии и Герцеговины, затем переехал в Белград. В девяностом году защитил диссертацию на тему этнокультурного многообразия Югославии и в том же году вышел из Союза коммунистов Югославии. В девяносто втором примкнул к отрядам Сербской республики в Боснии, даже стал командиром батальона. В девяносто восьмом перебрался в Сербию, где снова недолгое время работал в системе Академии наук, затем переехал в Венесуэлу. Вернулся через четыре года и почти сразу уехал в Германию, где позднее женился и получил гражданство, отказавшись от своего прежнего, сербского. Владеет сербским, английским, испанским и немецким языками. Чем именно он занимается в Германии и что делал в Венесуэле, не отмечалось. Дронго внимательно дважды перечитал сообщение. В заключение Орлич указал свой номер телефона для получения каких-либо справок, и эксперт решил перезвонить своему знакомому.

– Здравствуй, Павел, – начал он.

– Добрый вечер, господин Дронго, – обрадовался Орлич.

– Спасибо тебе за оперативность. Я получил подробную информацию на этого Табаковича. Только мне не совсем понятно, чем именно он занимался в девяностые годы, когда был командиром батальона?

– Воевал, как и вся Югославия, – ответил Орлич. – Тогда у нас была гражданская война. Все против всех. А он в составе воинских частей генерала Радислава Крстича располагался со своим батальоном в районе Жепы.

– Где? – переспросил Дронго, решив, что ему послышалось.

– Я понимаю, что это название несколько смешное, – усмехнулся Орлич, хорошо знавший русский язык, – и звучит не очень благозвучно. Но так назывался боснийский анклав рядом со Сребреницей. Тогда, в середине девяностых, там шли особенно ожесточенные столкновения боснийцев с сербами, и Марко Табакович принимал в них участие. Дважды был ранен. Первый раз в ногу, поэтому немного хромал, а второй раз в лицо, когда пулеметная пуля едва не вышибла ему глаз, пробив голову немного ниже. После этого ранения левую часть лица парализовало.

– У него могли быть враги?

– Сколько угодно. Но прошло столько лет… – напомнил Орлич. – Мы все стараемся забыть эти события пятнадцатилетней давности. Хотя наши западные союзники не дают их забывать.

– Он принимал участие в каких-то акциях против мирного населения?

– У нас таких данных нет. Сейчас в Гааге все проверяют и перепроверяют. Фамилии Табаковича среди тех, кого ищет международный трибунал и кто должен быть привлечен к уголовной ответственности, нет, я проверял по их запросам. А почему вы спрашиваете?

– Его зарезали во Франкфурте на книжной ярмарке сегодня утром, – сообщил Дронго.

Орлич немного помолчал, обдумывая услышанное, затем осторожно предположил:

– Необязательно, что это убийство связано с его службой в армии. Он несколько лет жил в Венесуэле, и нигде нет никаких сведений о том, что именно он там делал. Может, это его прежние латиноамериканские друзья?

– Эту версию тоже нужно будет проверить, – согласился Дронго. – Ты можешь узнать, кто приехал от Сербии на ярмарку? Мне хотелось бы ближе познакомиться с их руководителем.

– Сейчас узнаю, – пообещал Орлич, – и сразу перезвоню.

Он перезвонил через пятнадцать минут.

– Профессор Петр Брашован. Это известный в нашей стране специалист. Много лет был руководителем крупнейшего издательства «Геополитика». Сейчас заместитель министра.

– Можешь меня ему порекомендовать? Чтобы он, в случае необходимости, оказал мне некоторую помощь?

– Конечно. Но только завтра утром. Уже поздно, а профессору уже за семьдесят. Хотя он до сих пор работает.

– Спасибо, Павел. Ты мне очень помог. Если узнаешь еще какие-нибудь подробности о Табаковиче, сразу мне перезвони.

– Договорились. Обязательно позвоню. Я рад вам помочь, господин эксперт.

– Не забывай, что когда-то ты называл меня «товарищ эксперт». Так мне нравится больше.

– Хорошо, – рассмеялся Орлич, – я об этом помню.

Дронго еще раз внимательно прочитал сообщение, присланное ему из Белграда, и отправился в ванную принять душ перед сном.

Утром за завтраком он увидел Пьера Дюнуа.

– Что-нибудь удалось узнать? – поинтересовался тот.

– Они прислали мне подробное досье на этого Табаковича, – сообщил Дронго. – Он воевал во время гражданской войны, дважды был ранен, даже командовал батальоном. Потом уехал в Венесуэлу, где жил около четырех лет. Вернулся в Сербию и почти сразу эмигрировал в Германию. Вот такая интересная биография.

– Ты думаешь, всплыли его прошлые грехи?

– Больше похоже на месть, – предположил Дронго, – либо за участие в гражданской войне, либо за какие-то другие грехи в Латинской Америке.

– А сам как считаешь?

– Пока не знаю.

– Может, действительно это убийство связано с его темным прошлым и с бандитами из Венесуэлы? – задумчиво произнес Дюнуа. – Слишком характерный стиль, когда человеку перерезают горло; не очень похоже на югославские разборки, там все-таки часть цивилизованной Европы. Скорее всего, это разборки наркомафии, такой характерный почерк колумбийских и венесуэльских наркодельцов. Нужно послать запрос и в Каракас, узнать, что там делал этот Табакович. Случайно в Венесуэле у тебя нет таких же хороших знакомых, как в Сербии?

– Нет, – улыбнулся Дронго.

– Зато у меня есть, – не без гордости проговорил Дюнуа. – Не забывай, что я много лет занимался как раз латиноамериканским направлением. Министр внутренних дел Венесуэлы нам подойдет?

– Думаю, что да, – уже громко засмеялся Дронго. – Если так пойдет дальше, то, пока герр Фюнхауф напишет свои запросы, мы уже будем знать все подробности жизнеописания погибшего серба.

– У него нет таких возможностей, как у нас с тобой, – заметил Дюнуа. – Правда, нужно звонить после двух часов дня, сейчас у них ночь; но в любом случае уверен, что он сумеет нам помочь.

– А вдруг Брестед вчера был прав? – неожиданно произнес Дронго. – Я понимаю, что он хочет продать как можно больше книг, даже несмотря на то, что все экземпляры, наверное, уже оплачены, но это убийство вполне могло быть связано с выпусками нашего двухтомника. Может, Табакович действительно пришел на ярмарку не для того, чтобы рассказывать о своей небольшой фирме, а чтобы встретиться с кем-то из нас и сообщить новые подробности о латиноамериканской наркомафии? Ведь о презентации книг было широко объявлено по всей Германии.

– Как ни парадоксально это звучит, но придется соглашаться с Брестедом, – усмехнулся Дюнуа. – Все равно нам нужно получить подтверждение из Каракаса. У меня скоро будет встреча с журналистами, а потом я постараюсь найти этого министра. Если понадобится, даже вытащу его из кровати. В общем, считай, что Венесуэла за мной.

– Спасибо, – кивнул Дронго.

Через час он уже входил в ближайшее к «Марриотту» здание ярмарки, в котором находились залы четыре и четыре-один. Офицеры полиции, стоявшие рядом с дежурившими сотрудниками службы безопасности, сегодня проверяли даже сумки с книгами. Дронго предъ-явил свой электронный пропуск, прошел на эскалатор, поднялся на второй уровень и сдал в гардеробе свой плащ. У туалета, где вчера произошло убийство, уже никого из полиции не было. Люди входили и выходили оттуда, но двое молодых людей, сидевшие в гардеробе, внимательно наблюдали за всеми, а над их головами работала новая камера, установленная, очевидно, сегодня утром.

Дронго прошел дальше, туда, где выставлялись бывшие югославские республики. За столиком сидела женщина в очках и читала книгу. Незнакомка была одета в черный свитер и серые брюки, на ногах изящные полусапожки. На вид ей около тридцати пяти. При его приближении она подняла глаза. «Странно, – мелькнуло вдруг у него в голове, – такое ощущение, что я где-то видел это лицо. Хотя у меня хорошая память и я не мог ее ни с кем спутать. С этой женщиной мы незнакомы. Но почему она так внимательно смотрит на меня и, судя по всему, даже узнае€т? Неужели мы с ней раньше встречались? Нет, этого не может быть, иначе бы ее запомнил. Хотя эти необычные раскосые глаза бирюзового цвета, темный цвет кожи… Она не очень похожа на обычную славянку».

– Здравствуйте, господин эксперт, – неожиданно проговорила по-русски женщина. – Я не думала, что смогу встретить вас в таком месте.

Дронго замер. Значит, он ошибался, и эта женщина его все-таки знает. Откуда? Он мучительно пытался вспомнить. Нет, никак. Но ее лицо ему определенно знакомо. Даже не само лицо, а его отдельные черты. Эта темная кожа, голубые раскосые глаза… Кого она ему напоминает?

– Не мучайте себя, – сказала незнакомка, снимая очки; очевидно, она надевала их только для чтения. – Вы меня никогда раньше не видели. И мы незнакомы. Но я вас хорошо знаю и, конечно, запомнила.

– Откуда? – удивленно спросил он.

– В прошлом году вы проводили расследование у нас в Сербии. О нем написали все наши газеты, вас показали по всем каналам нашего телевидения, и ваш портрет был опубликовал почти во всех глянцевых журналах. Ваша по-пулярность бежит впереди вас.

– Я этого не знал, – честно признался Дронго. – Зато теперь буду знать, что в Сербии так растиражирован мой образ.

– Более чем, – ответила она, – и поэтому я вас сразу узнала. Не узнать такого колоритного господина просто невозможно. Слишком хорошо запоминающийся образ – а я запомнила вас на всю жизнь.

– Спасибо, – кивнул он.

– Напрасно вы меня благодарите, – неожиданно произнесла женщина, – я бы с удовольствием вычеркнула вас из своей жизни. И вообще хотела бы, чтобы вы никогда не появлялись в нашей стране и не проводили своего расследования. Вы принесли столько горя моей семье…

Он замер. Кажется, только вчера Дюнуа говорил ему о том, скольким людям он помог, а вот горя еще никому не приносил. Кто все-таки эта женщина?

– Простите, – несколько озадаченно заговорил Дронго, – я вас не совсем понимаю.

– И не поймете, – ответила она, откладывая книгу. Это был новый роман Умберто Эко. Не каждая женщина рискнет взять в руки подобное произведение. Она рискнула, что указывает на ее высокий интеллект.

– Я всего лишь эксперт по расследованиям, – сказал он, – и моя задача облегчать жизнь людям, помогая им, а не причинять им горе. Вы можете объяснить более внятно? Может, я каким-то образом действительно ненамеренно обидел кого-то из вашей семьи?

– Вы сделали все сознательно и с чувством исполненного долга, – возразила она. – Вам, наверное, нравится чувствовать себя в роли охотника, который с таким удовольствием загоняет свою жертву под лай охотничьих собак и добивает ее последним выстрелом.

Дронго даже посмотрел по сторонам, словно ища того, о ком она говорила.

– Ничего не понимаю, – признался он, – может, вы меня все-таки просветите? Как вас зовут?

– Мое имя вам ничего не скажет. Я – София Милоевич.

– Действительно ничего. Но какое горе я мог принести вашей семье, если впервые слышу вашу фамилию?

– Зато вы хорошо знаете фамилию моей старшей сестры. Видрана Петкович. Ну как, вспомнили?

Теперь все стало ясно. В прошлом году он проводил одно расследование в Сербии по поводу загадочной гибели вице-премьера правительства, происшедшей в загородном доме во время переговоров с представителями бывших югославских республик. Сербские следователи подозревали охранника. Но Дронго удалось убедительно доказать, что в организации убийства и его исполнении участвовали помощник вице-премьера Драган Петкович и его супруга Видрана, с помощью которой Петкович и организовал убийство своего шефа, получив деньги от зарубежных спонсоров, заинтересованных в срыве переговоров.

Петкович получил двенадцать лет тюрьмы за убийство, а его супруга отправилась в тюрьму на шесть лет. Конечно, он помнил ее лицо. Эти раскосые голубые глаза, необычный темный цвет кожи… У Видраны мать была итальянкой, а бабушка со стороны отца – австрийкой. От матери ей достались черты лица, фигура балерины и оливковый цвет кожи, а голубые глаза передались от бабушки-австрийки. Теперь же перед Дронго была младшая сестра Видраны. Естественно, они ненавидели его, считая виновным в несчастьях их семьи. Поэтому с какой-то печалью в голосе Дронго спросил:

– Вы действительно считаете меня виноватым в том, что произошло?

– А кого еще? – нервно бросила она.

– Только не меня. Разве можно обвинять врача в том, что он нашел у вас тяжелую болезнь?

– Вы не врач, а палач, – убежденно возразила София. – Вы присвоили себе право решать, кто виноват, а кто нет. И ничего не зная об истинном лице погибшего, вы обвинили мою сестру и ее мужа. А если ее муж защищал честь своей супруги, если ему были неприятны эти вечные недомолвки за его спиной, нескрываемое желание его шефа переспать с его супругой? Вы считаете это нормальным? Но суд не принял во внимание эти доводы, и несчастный Драган получил двенадцать лет тюрьмы.

– Значит, вы ничего не знаете, – тяжело вздохнул Дронго. – Очевидно, где-то на самом верху было принято решение не сообщать обо всех фактах, и вам известна только внешняя сторона этого преступления. Только то, что вам всем было позволено узнать. Видимо, сам Петкович сумел договориться об этом со следователями уже после моего отъезда. На самом деле все было совсем не так.

– Они сидят в тюрьме, а вы гуляете по книжной ярмарке… – горько проговорила София. – Что именно я сказала не так?

– Он убил не потому, что защищал честь своей супруги, – пояснил Дронго. – Эту версию он придумал для своей защиты, а следователи и судьи в Белграде, очевидно, посоветовавшись с руководством, решили принять ее за официальную версию. И именно поэтому муж вашей сестры получил только двенадцать лет. Дело в том, что это было не просто убийство в состоянии аффекта или ревности, а продуманная акция, очень тщательно спланированное убийство, приманкой в котором стала ваша сестра. И мне удалось доказать, что за это убийство Драгану хорошо заплатили.

– Не смейте так говорить! Он защищал честь жены! – воскликнула София.

– Я говорю правду. Вы можете узнать все у своей старшей сестры, – вздохнул Дронго. – Подумайте сами, зачем мне лгать? Полагаю, что официальные власти в Белграде в который раз не захотели портить отношения с кем-то из своих соседей, предпочитая не обнародовать истинных причин смерти вице-премьера.

– Я вам не верю.

– И тем не менее я сказал правду. Вы не знаете, как мне найти руководителя вашей делегации господина Брашована?

– Он сейчас в пресс-центре, – нехотя ответила София.

– Спасибо. Извините меня еще раз…

– Подождите, – остановила она его, поднимаясь со стула, – вы действительно сказали сейчас правду?

– Да. Ему заплатили, и достаточно хорошо. Он был непорядочным человеком, госпожа Милоевич, и для достижения своих целей использовал свою жену, вашу сестру. Извините, что я вынужден говорить вам такие страшные вещи. – Дронго отошел от стенда, оставив молодую женщину одну.

В пресс-центре было многолюдно, и ему пришлось достаточно долго искать профессора Брашована, пока наконец он не увидел этого лысого господина, сидевшего в четвертом ряду. На вид ему было около пятидесяти. Подвижный, живой, энергичный, он все время улыбался.

«Известное свойство лысой головы, – в который раз подумал Дронго. – В молодости вы кажетесь гораздо старше своих лет, а в преклонном возрасте – гораздо моложе из-за отсутствия седых волос».

Он подсел к профессору и представился на английском:

– Доброе утро, господин Брашован. Я – международный эксперт. Меня обычно называют Дронго.

– Знаю, знаю, – улыбнулся профессор, пожимая ему руку, – меня уже предупредили о вашем появлении. Очень рад. Говорят, что именно вы блестяще провели расследование убийства нашего вице-премьера.

– Я только помогал вашим сотрудникам, – ответил Дронго.

– Ваша скромность делает вам честь. Чем могу быть полезен?

– Вы говорите по-русски?

– Да, разумеется. Хотите перейти на русский? Вам сложно говорить по-английски?

– Нас могут услышать. Английский сейчас знают практически все, а если мы будем говорить на русском, нас немногие поймут.

– Согласен, – усмехнулся Брашован, переходя на русский, и повторил: – Чем могу вам помочь?

– Сколько человек с вами приехало?

– Восемь.

– Вы можете дать список вашей делегации?

– Конечно. Он у меня в папке, которая осталась у стенда нашей экспозиции. Когда мы туда вернемся, я дам вам этот список.

– А другие бывшие югославские республики сюда приехали?

– Да, и находятся рядом с нами. Каждая республика теперь – независимое государство, и каждая хочет доказать, каким богатым интеллектуальным наследием она обладает. Приехали все – хорваты, словенцы, македонцы, черногорцы; даже Косово представило свою экспозицию.

– А Босния и Герцеговина?

– Тоже приехали. Я же говорю – здесь все. Для них это не просто литературные встречи или книжная ярмарка. Это большая политика.

– И где можно получить список делегации?

– Полагаю, что здесь, в пресс-центре. Но там указаны только официальные лица. В нашей делегации таких четверо: я, госпожа Милоевич, как руководитель самого крупного белградского издательства, господин Михалич, руководитель издательских программ нашей Академии, и сотрудник нашего министерства. Остальные четверо не входят в официальную делегацию. Это помогающие нам сотрудники разных издательств. Полагаю, похожая картина будет и в других делегациях. А почему вас так интересуют именно бывшие югославские республики?

Дронго наклонил голову и очень тихо сообщил:

– Вчера на ярмарке был убит бывший гражданин Сербии, и мы полагаем, что это убийство из мести. Кто-то решил таким образом свести с ним счеты.

– Ну, только не книгоиздатели, – добродушно усмехнулся Брашован. – Мы – книжники, среди нас сложно найти убийцу. Не тот тип людей, не те образцы, не те характеры… Разве может быть убийцей интеллектуал, который любит читать книги?

– Вы не поверите, профессор, если я скажу, что таких очень много.

– Жаль, – пробормотал Брашован. – Мне казалось, что книги в любом случае делают человека лучше, чище, благороднее. И хороший читатель никогда не может быть плохим человеком.

– Еще как может, – добил его Дронго, – интеллект и нравственность не всегда совпадают. Достаточно вспомнить, сколько немецких ученых работали на Гитлера. А среди фашистов были очень образованные люди. Я уже не говорю о том, что гитлеровский режим поддерживал даже Кнут Гамсун, нобелевский лауреат по литературе.

– Какие ужасные вещи вы говорите! – взмахнул руками Брашован. – Даже слушать страшно. Наш список я вам, конечно, дам, а остальные списки вы можете попросить у руководителей других делегаций. Вы считаете, что среди нас действительно может быть убийца?

– Такой вариант не исключен, – подтвердил Дронго.

– Какое ужасное время, – тяжело вздохнул Брашован, – человечество упрямо не хочет умнеть. Это всегда так обидно…

– Значит, я могу подойти к вам немного попозже и взять у вас список?

– Конечно, можете.

– И последний вопрос. Вам ничего не говорит имя – Марко Табакович?

– Табакович? – переспросил профессор. – Нет, ничего не говорит, в первый раз слышу. Очевидно, убили этого Табаковича?

– Да, именно его.

– Нет, я слышу его фамилию впервые в жизни. Может, узнать у кого-то из наших?

– Ни в коем случае, это может быть опасно. Никого не расспрашивайте о Табаковиче, – попросил Дронго.

– Хорошо, – согласился Брашован, – если вы так говорите…

Дронго поднялся и отошел с чувством некоторой неудовлетворенности. Он вернулся в зал четыре-один, чтобы еще раз пройти к сербской экспозиции, и вдруг увидел стилизованную «Девичью башню», построенную художниками для экспозиции Азербайджана. К нему шагнул невысокий мужчина в темном костюме.

– Вам нравится наша экспозиция? – спросил он по-азербайджански.

– Да, – кивнул Дронго. – Мне кажется очень оригинальным сделать такую башню на книжкой ярмарке, тем более что она уже давно стала настоящим символом Баку.

– У нас много книг по истории города и его архитектуре, – показал незнакомец, – можете заходить когда вам удобно. Посмо€трите наши книги. А пятнадцатого у нас будет презентация.

– Обязательно зайду, – пообещал Дронго. – Вы не знаете, где находится павильон Боснии и Герцеговины?

– Знаю. В соседнем ряду, через четыре павильона от нас. Возьмите мою визитную карточку. Меня зовут Керим, я директор самой большой государственной библиотеки в Баку и руководитель делегации нашей республики.

– Очень приятно. А вы незнакомы с руководителем делегации Боснии и Герцеговины?

– С Халилом Иззетом? Конечно, знаком. Он прекрасный человек, хороший поэт и публицист. А почему вы спрашиваете?

– Я бы хотел познакомиться с этим поэтом.

– Идемте, – радушно предложил Керим, – я готов вас познакомить. Простите, а вы сами из Баку?

– Я большей частью живу в Москве и в Италии, – ответил эксперт. – Меня обычно называют Дронго.

– Но вы наш соотечественник, – настаивал Керим.

– Конечно.

– Так приятно встретить на этой ярмарке своего соотечественника, – с чувством сказал Керим, пожимая руку Дронго. – И чем вы занимаетесь? Пишете книги? Или издаете их?

– Скорее пишу, – немного подумав, ответил Дронго.

– Очень достойное занятие, – одобрил его Керим. – Чтобы писать хорошие книги, нужно иметь светлую голову и быть совестливым человеком. Идемте, я вас сейчас познакомлю.

За небольшим столиком сидел мужчина лет сорока пяти с растрепанными седыми волосами, в очках, с легкой двухдневной щетиной. Он был одет в джинсы, байковую рубашку и серый пиджак. Мужчина что-то оживленно писал; возможно, именно здесь и именно в этот момент на него снизошло вдохновение.

– Господин Халил Иззет, – немного торжественно сказал по-турецки Керим, – позвольте вас познакомить с нашим соотечественником и писателем господином Дранга.

Дронго не стал поправлять своего нового знакомого. Халил Иззет поднялся и, церемонно поклонившись, пожал ему руку. Затем снова уселся на стул, продолжая что-то писать.

– Когда на поэта находит вдохновение, ему нельзя мешать, – шепотом произнес Керим, – давайте отойдем. Я вас уже познакомил, лучше подойти сюда через полчаса. Я уже знаю: когда Халил начинает работать, он не слышит и не видит ничего вокруг.

– Не сомневаюсь, что он очень хороший поэт, – скрывая свою иронию, произнес Дронго. – А большая у них делегация?

– Нет, – ответил Керим, – только несколько человек. Вы же сами понимаете, что у них была многолетняя война, и сейчас в республике нет практически никаких денег для участия в таких престижных форумах, как франкфуртская ярмарка. Но они идут на большие жертвы, чтобы представить свою экспозицию на этом мировом форуме.

– Это большие жертвы с их стороны, – согласился Дронго.

В этот момент позвонил его мобильный телефон. Он извинился и, достав аппарат, отошел в сторону.

– Добрый день, – услышал он голос Дюнуа. – Ты не поверишь, но я действительно вытащил министра из постели. И уже получил досье на нашего фигуранта. Он полтора года провел в тюрьме за попытку нелегального вывоза оружия. Вот такой у нас общий знакомый…

Дронго сжал телефон руками.

– Ему было предъявлено официальное обвинение?

– Нет. Его подозревали в закупке оружия, которое осуществлял один из его знакомых еще в середине девяностых. По подозрению в этих закупках его арестовали и продержали в тюрьме год и три месяца. Потом выпустили, так как двое подозреваемых в этом преступлении были уже осуждены и не дали никаких показаний против Табаковича.

– Колоритная личность был наш мелкий издатель из Майнца, – пробормотал Дронго. – Вы не знаете, чем закончилась встреча начальника полиции с супругой Табаковича?

– Не знаю. Но Фюнхауф обещал сегодня появиться на ярмарке. Я сообщил ему, что у нас есть новые данные по Табаковичу, полученные из Сербии и Венесуэлы, и он очень заинтересовался. Обещал приехать после полудня. Он тоже считает, что убийцу нужно искать именно здесь.

– Правильно считает, – сказал Дронго. – Я тоже подойду туда после двенадцати.

Он решил еще раз просмотреть экспозиции всех югославских республик. Конечно, среди привезенных книг были и издания по недавней истории Югославии, когда в каком-то невероятно кровавом безумии все воевали друг с другом. Дронго задумчиво просматривал книги о трагедии страны, выставленные почти в каждом балканском павильоне.

Он хорошо знал, что азербайджанцы и армяне также привезли свои книги по истории Карабаха, когда два соседних народа, веками живущие рядом, с небывалым ожесточением столкнулись друг с другом, порождая трагедии обоих народов. Обе республики вели собственный кровавый счет своим погибшим и жертвам. Затянувшийся конфликт продолжался уже почти четверть века, превратившись в один из самых опасных очагов напряженности на постсоветском пространстве.

Дронго задумчиво ходил между книжными экспозициями. Кажется, однажды Ростропович сказал, что нужно встать между двумя народами, принимая их выстрелы на себя, чтобы попытаться их примирить, попытаться объяснить соседям, что любой мир лучше этой затянувшейся войны. Но противоречия были слишком непримиримыми. Азербайджанцы считали, что изменение их территории, признанной всеми международными организациями, абсолютно неприемлемо, и не соглашались отдавать часть своей территории кому бы то ни было. Армяне, в свою очередь, считали, что их анклав в Карабахе не может более ни при каких обстоятельствах входить в состав Азербайджанской Республики, и настаивали на полной самостоятельности и независимости. Тупиковый путь был очевиден для всех, но международные посредники изо всех сил пытались найти хоть какой-нибудь приемлемый компромисс.

Дронго снова дошел до небольшой экспозиции Боснии. Халил Иззет уже разговаривал с каким-то немцем, яростно жестикулируя руками. Увидев нового знакомого, он радостно помахал рукой, словно они были знакомы уже много лет, попрощался с немцем и подошел к Дронго.

– Я должен был отметить свои наблюдения, – пояснил он, – поэтому не мог уделить вам должного внимания.

– Ничего страшного. Я так и подумал. У вас большая делегация?

– Нет. Нас всего четыре человека – директор сараевского издательства Салех Каримович, редактор нашей газеты Лейла Азизи и представитель министерства иностранных дел Аржан Милутинович. Только четверо. У нас нет средств, чтобы посылать сюда большие делегации, хотя мы пытаемся участвовать в этих франкфуртских ярмарках каждый год. Если же посчитать делегатов наших республик вместе – наберется человек сорок пять. Но это если сложить всех вместе. А вместе уже никогда не получится… Мы слишком хорошо помним все наши раздоры, чтобы снова соединиться. Может, когда-нибудь, через сотню лет, когда никого из ныне живущих уже не будет на свете.

Дронго мрачно слушал своего собеседника. Неужели и в Карабахе должно пройти сто лет, прежде чем два соседних народа забудут распри и согласятся на мирное сосуществование друг с другом?

К ним подошла высокая молодая женщина лет тридцати. У нее был характерный разрез глаз, немного вытянутое лицо, чувственные губы, тонкий изящный нос. Даже не взглянув на Дронго, она протянула какой-то лист бумаги Иззету.

– Передали из Сараево, просили уточнить, когда именно были изданы эти книги.

– Мы уже подготовили списки, – кивнул тот, – спасибо, Лейла. Я скажу Аржану, чтобы он послал им наше сообщение.

Молодая женщина молча отошла в сторону.

«Кажется, со мной что-то происходит, – неожиданно для себя подумал озадаченный Дронго, – третья женщина подряд. Сначала фройляйн Зудхоф даже не захотела со мной разговаривать, и я ей явно не понравился. Затем встреча с сестрой Видраны… ну, там хоть были реальные основания для неприятия. И, наконец, эта Лейла. Она даже не взглянула на стоявшего рядом с ней мужчину. Как минимум на меня раньше смотрели. Учитывая, что я выше Халила на полголовы, не заметить меня просто невозможно. Для моего самолюбия и тщеславия это хороший удар. Здесь меня практически никто не знает, а те, кто знает, не очень любят. Или я просто постарел? Пятидесятилетний мужчина не может интересовать молодых женщин. Но это неправда. Мадлен Зудхоф точно знает, кто я такой. Ведь их издательство пригласило именно меня на завтрашнюю презентацию. Но она смотрит на меня как на какую-то мышь, даже с отвращением. На меня никогда так не смотрели женщины, или же раньше я этого не чувствовал…

А вот София смотрела на меня с нескрываемой ненавистью. Но здесь как раз все понятно. Она считает, что я подставил ее старшую сестру и мужа, который благородно защищал ее честь. И ее трудно переубедить, тем более что ее сестра действительно сидит в тюрьме.

Теперь еще и эта Лейла… Она подошла к своему руководителю и даже ради интереса не захотела взглянуть в мою сторону. Или ее сестру я тоже посадил в тюрьму? Вообще непонятно, что здесь происходит. Такой удар по самолюбию».

– Самовлюбленный петух, – прошептал Дронго, – так мне и надо.

Он направился к кабинету, который выделили вчера для начальника полиции. Там уже сидели Дюнуа и приехавший Фюнхауф. Дронго подробно рассказал о полученном из Сербии сообщении. Затем Дюнуа рассказал о неприятностях Табаковича в Венесуэле. Настала очередь начальника полиции.

– Наши успехи не слишком впечатляют, – признался Фюнхауф. – Вчера я встречался с его супругой. Она считала, что ее муж был обычным научным сотрудником в Сербии, и ничего более о нем не знала. Они живут вместе уже четыре года, детей у них нет. Письмо из канцелярии было отправлено действительно Евой Ламбрехт, но она получила согласие самого бургомистра. С этой стороны все законно и правильно. Издательство ее мужа часто печатало для городских властей разные брошюры и плакаты.

– В самом издательстве работали сербы?

– Нет. Есть болгарин и чешка. Сербов нет, я проверял. Издательство небольшое, там работают в основном женщины и один мужчина-болгарин. Ему за шестьдесят, он развозит на своей машине различные материалы, которые печатают в их фирме.

– Он не может быть убийцей?

– Я проверил всех сотрудников издательства и супругу погибшего, – пояснил начальник полиции, – у всех абсолютное алиби. Она была на работе в канцелярии бургомистра, остальные работали в издательстве. Чтобы до-ехать из Майнца во Франкфурт и вернуться обратно, нужно не меньше часа. Никто из них не мог совершить это преступление.

– Ты думаешь, что среди подозреваемых может быть и женщина? – уточнил Дюнуа.

– Если женщина, то очень сильная, – кивнул Фюнхауф. – Наши эксперты считают, что нападение было внезапным и неожиданным. Но, учитывая место, где оно было совершено, это наверняка мужчина.

– А там только один болгарин, – заметил Дронго.

– Который был в издательстве, – напомнил начальник полиции. – Кстати, орудие убийства мы так и не нашли. Это должен быть достаточно большой нож. Или нечто в этом роде.

– И еще одежда, – добавил Дронго. – Убийца не мог не запачкаться кровью во время совершения преступления.

– Мы уже начали наши проверки, – сообщил начальник полиции.

– Нужно обратить внимание на тех, кто покинул ярмарку в течение получаса после убийства. Проверить по вашим считывающим устройствам, установленным на выходе, – предложил Дронго.

– Мы проверяем всех, кто был в тот момент на ярмарке. Это семнадцать тысяч шестьсот восемьдесят три человека, – недовольно проговорил Фюнхауф. – Вы можете мне подсказать, господин эксперт, как вычислить из такого количества людей одного или хотя бы несколько подозреваемых?

Дронго молчал. Дюнуа отвернулся, тоже не желая ничего комментировать.

– И я тоже не знаю, – пожал плечами начальник полиции, – только в отличие от вас я обязан вычислить и найти возможного убийцу. Это моя прямая обязанность. Причем, учитывая, что это убийство произошло в павильонах самой ярмарки, оно приобретает для нас особую значимость. Мы не имеем права оставить его нераскрытым. Вы должны меня понимать.

– Сколько людей в делегации Венесуэлы? – спросил Дронго. – Нужно их всех проверить.

– Шесть человек, – ответил Дюнуа, – я уже все узнал и взял их список. А сколько людей прибыло из всех бывших югославских республик? Надо узнать и это.

– Я уже узнал, – усмехнулся Дронго. – Если считать всех вместе, даже с учетом делегации из Косово, их сорок пять человек.

– Значит, мы подумали примерно одинаково, – рассмеялся Дюнуа. – Нам нужно работать в паре, господин эксперт, чтобы добиваться результатов. А герр Фюнхауф будет нашим ангелом-хранителем.

– Давайте для начала найдем преступника, – тоже улыбнулся начальник полиции.

– Надо проверить всех прибывших из югославских республик, – предложил Дюнуа. – Сорок пять человек, из которых наверняка больше половины – мужчины. Узнать, кто из них мог раньше встречаться с Марко Табаковичем во время войны или после нее. И еще проверить всех гостей из Венесуэлы. Там тоже могут оказаться люди, знавшие Табаковича по прежней жизни.

– Предположим, что мы найдем кого-то из тех, кто мог знать его раньше. Но ведь нужно доказать, что именно этот человек убил Ламбрехта, – сказал Фюнхауф.

– А ваши пленки? – напомнил Дронго. – Удалось отследить его передвижения по ярмарке?

– Операторы работали всю ночь, – сообщил начальник полиции. – Сейчас мы пытаемся понять, куда он ходил и где его могли видеть, заодно попробуем уточнить, с кем именно он встречался. Напротив входа на лестницу и в коридор, ведущих в туалеты, я приказал установить камеры наблюдения, но там ничего особенного мы не обнаружили.

– Похоже, что даже два таких опытных эксперта, как мы с Дронго, не сумеем тебе помочь в расследовании этого преступления, – осторожно предположил Дюнуа. – Но проверять все равно нужно. Если понадобится, можешь снова подключить нас обоих. У моего молодого коллеги неплохие связи с Белградом, а у меня – с Каракасом. Любую информацию мы сможем получить гораздо быстрее, чем смогут это сделать твои люди.

Фюнхауф согласно кивнул головой. Когда Дронго вместе с Дюнуа вышли из комнаты, к ним подошла Мадлен Зудхоф и напомнила профессору о его новой встрече с журналистами.

– Да, конечно, – поморщившись, сказал Дюнуа, – я помню о нашей встрече.

Она отошла от них, и Дюнуа негромко чертыхнулся.

– Как они все мне надоели!

– Завтра будет презентация, а потом вы можете уехать, – предложил Дронго.

– Ты прекрасно понимаешь, что я не уеду, пока мы не определимся с этим убийцей, – ответил Дюнуа, – хотя бы из солидарности с тобой и Фюнхауфом. К тому же у меня профессиональный интерес к этому делу, хочу понять – кто и зачем мог убить этого несчастного издателя. Ладно, я пойду на очередное заклание к журналистам. Увидимся с тобой вечером. Посмотрим, какое кино покажут нам операторы Фюнхауфа.

Дронго решил, что ему нужно осмотреть и другие экспозиции, и спустился вниз, где была выставка российских книг. Среди самых известных издательств были крупные московские издательства, книги которых стали известны всей Европе и всему миру, однако отдельных стендов они не заказывали, считая, что будет правильно участвовать в общей экспозиции российской книги.

Дальше были расположены другие европейские издательства, прибывшие на ярмарку. Дронго обошел все и поднялся на следующий уровень, где находился большой стенд американского издательства «Саймон энд Саймон». Там дежурили двое сотрудников полиции и несколько человек из службы безопасности. Дронго обратил внимание на Уотсона, который инструктировал сразу двоих прибывших с ним сотрудников издательства. Судя по выражениям их лиц и большим бицепсам, они были скорее охранниками, чем редакторами или бренд-менеджерами. Было заметно, как дергается Уотсон, отдавая какие-то поручения каждому из стоявших перед ним людей. Почему он так волнуется, в который раз подумал Дронго. Подойдя ближе, он увидел сидевшего на стуле Брестеда и поздоровался:

– Добрый день.

– Здравствуйте, – поднялся Брестед, пожимая ему руку. – Эта завтрашняя презентация отнимает у меня столько сил…

– Вы планируете провести ее прямо у вашей экспозиции? – поинтересовался Дронго.

– Нет, конечно, она пройдет в пресс-центре, там будет гораздо больше людей. Мы рассчитываем на внимание нескольких мировых каналов, которые прислали сюда своих специальных корреспондентов. И гостей тоже будет много.

– Не сомневаюсь, – сказал Дронго. – А другие ваши эксперты уже прибыли?

– Конечно, – ответил Брестед, – все прибыли и завтра примут участие в нашей презентации. Не забудьте, что она начнется ровно в двенадцать часов дня по местному времени. Признаюсь, что из-за разницы во времени с Лос-Анджелесом мне все время хочется спать.

– Надеюсь, завтра вы не уснете, – пошутил Дронго.

– Нет, – весело произнес Брестед, – завтра точно не усну и не просплю. Такой важный день в истории нашего издательства…

– Кажется, мистер Уотсон нервничает больше других, – заметил Дронго.

– Конечно, – благодушно согласился Брестед, – ведь он отвечает у нас за службу безопасности, поэтому так волнуется, особенно после этого непонятного убийства.

– Я не видел книг на вашем стенде, кроме нескольких экземпляров обложки, внутри которых нет ничего.

– Завтра доставят все книги, – сообщил Брестед, – они сейчас в отеле, в камере хранения.

– Где-где? – переспросил Дронго.

– В отеле «Марриотт» под охраной наших сотрудников, – пояснил Брестед.

Дронго отошел от него, еще раз посмотрев в ту сторону, где Уотсон проводил свои «воспитательные беседы». Никто из них не предполагал, что это их последняя встреча в таком составе, и уже завтра кто-то из них должен будет умереть…

Ближе к шести часам вечера они снова собрались вместе с приехавшим Фюнхауфом. Инспектор Меглих доложил, что операторы закончили свою работу. Удалось выяснить, что приехавший в половине одиннадцатого утра на ярмарку Марко Табакович прошел через основной вход и, минуя несколько павильонов, свернул в здание, где находились залы четыре и четыре-один. Камеры запечатлели, как он подходил к экспозициям сербской, хорватской и боснийской делегаций, как беседовал с людьми. На одной из записей было отчетливо видно, как он разговаривает с профессором Брашованом.

– Странно, но профессор сказал мне, что не знает Табаковича, – заметил Дронго. – Наверное, тот представился ему как Марк Ламбрехт.

– Тогда тем более непонятно, кто именно мог его узнать, – сказал Дюнуа, глядя на записи с камер.

Табакович перекинулся парой фраз с Софией Милоевич, и та ему улыбнулась. Затем он прошел дальше. У хорватской экспозиции что-то спросил у высокого мужчины, и тот, как-то странно посмотрев на гостя, ответил с некоторым замешательством. Табакович кивнул и отошел, направляясь дальше. Сделав круг, подошел к боснийской экспозиции, где несколько минут разговаривал с Халилом Иззетом. После чего прошел к российской экспозиции и довольно долго разглядывал изданные на русском языке книги. Какой-то неизвестный мужчина о чем-то его спросил.

– Кто это? – уточнил Дюнуа.

– Кирилл Караваев из российского издательства «Олимп», – ответил Фюнхауф, – мы уже начали его проверку. Но, судя по их разговору, они раньше даже не были знакомы.

– А хорвата вам удалось вычислить? – поинтересовался Дронго.

– Андро Бенкович, издатель из Загреба, – ответил Меглих. – Обратите внимание, что Табакович не сразу подошел к экспозиции Боснии и Герцеговины. Он сделал круг, прежде чем решил приблизиться к стенду. Или искал кого-то, или ждал…

– Или чего-то боялся и не хотел сразу подходить, – вставил Дронго.

– Может быть, – согласился Меглих. – А теперь снова обратите внимание, что за несколько секунд до вашего появления в коридоре проходит мужчина, которого вы там встретили. Плотный, среднего роста, в кожаной куртке. Вот он. Сейчас мы увеличим изображение его лица…

– Да, это он, – кивнул Дюнуа.

– Сумели узнать его имя? – спросил Дронго, обращаясь к Меглиху.

– Это представитель Украины Сергей Рябчук. Он почти сразу покинул ярмарку и сегодня не появился. Сейчас мы уточняем, в каком отеле он остановился.

– Постарайтесь найти его как можно быстрее, – посоветовал Дронго, – хотя почти наверняка он не имеет отношения к самому убийству.

– Я же сказал, что мы его ищем, – недовольно ответил Меглих.

– Значит, погибший действительно не дошел до гамбургского издательства, – понял Дюнуа, – и его убили сразу после того, как он побывал в этих двух залах. Получается, что убийцу нужно искать именно там.

– Он прошел через основной вход, – сказал Фюнхауф, – и его могли там увидеть. Нельзя исключать никаких случайностей.

– В коридоре больше никого не было?

– Четверо мужчин, которые прошли в сторону зала до вас, – ответил Меглих. – Всех четверых пытаемся сейчас вычислить. Думаю, что уже завтра будем знать их имена.

– Чем занимается этот Рябчук?

– Он – издатель из Донецка. Прибыл в Германию из Киева рейсом «Люфтганзы».

– А погибший не подходил к американскому издательству «Саймон энд Саймон»? – уточнил Дюнуа.

– Нет, не подходил. Хотя интересовался экспозицией аргентинских издательств и разговаривал с издателями из Венесуэлы, – сообщил Меглих, даже не подозревая, какую реакцию вызовут его слова.

– Где записи? – встрепенулся Фюнхауф. – Почему их здесь нет?

– Сейчас покажу, – ответил Меглих.

На экране появился немного хромающий Табакович, который подошел к экспозиции, представленной Венесуэлой. Посмотрел две или три книги, затем прошел дальше. Его окликнул подошедший мужчина с короткой бородкой и усами. Они разговаривали около полутора минут, причем оба отвернувшись от камер. Затем Табакович отошел, а неизвестный долго смотрел ему вслед, словно собираясь до-гнать и о чем-то переспросить.

– Кто это был? – спросил начальник полиции.

– Некто Альфредо Рамирес, – ответил инспектор. – Мы сейчас пытаемся проверить, что именно он делает на ярмарке. В заявке указано, что он консультант издательства.

– Интересно, как мы можем проверить, встречался ли этот Рамирес когда-либо раньше с убитым или нет? – зло заметил Фюнхауф.

– Я перезвоню министру внутренних дел Венесуэлы, – предложил Дюнуа. – Дайте список всех прибывших, и особо нужно отметить этого Рамиреса. У вас есть на него данные?

– Конечно. Год рождения, адрес, имя, фамилия, место работы. Обычные сведения, которые указываются в заявочной анкете. Мы можем связаться и с нашим посольством в Венесуэле, которое выдавало ему шенгенскую визу, но на это уйдет много времени.

– Там сейчас разгар рабочего дня, – вспомнил Дюнуа, – давайте данные на Рамиреса, я попытаюсь их уточнить прямо сейчас. Заодно дайте весь список прибывших венесуэльцев.

Он достал мобильный телефон, набрал номер и попросил позвать к телефону сеньора министра. Ему сообщили, что тот занят, тогда профессор предложил доложить, что звонит некто Дюнуа. Министр почти сразу снял трубку, и Дюнуа попросил его уточнить данные по списку прилетевшей делегации, обратив особое внимание на Альфреда Рамиреса. Министр пообещал перезвонить через полчаса.

– Теперь мы будем знать, кто из прибывших венесуэльцев мог оказаться знакомым убитого, – с удовлетворением произнес начальник полиции.

– А если его знакомые были из Колумбии или Эквадора? – предположил Дронго. – Как тогда мы будем их вычислять? И среди европейских издателей необязательно должен быть убийца из Сербии. Он может быть из Албании или Венгрии, Австрии или Болгарии, даже из Украины. Вы знаете, сколько наемников оттуда принимало участие в гражданской войне в бывшей Югославии?

– Вы все время пытаетесь усложнить нашу задачу, мистер Дронго, – недовольно заметил Фюнхауф. – Сейчас в павильонах ярмарки находится уже больше двадцать четырех тысяч гостей. Если снова переполошим людей, начнем новые проверки, мы просто сорвем проведение книжной ярмарки. И я в лучшем случае просто потеряю свою должность.

– И поэтому нужно отпустить возможного убийцу? – ехидно поинтересовался Дронго.

– Я этого не говорил, – ответил Фюнхауф. – Но в любом случае мне никто не разрешит устраивать повальные обыски во всех павильонах, на всех экспозициях.

– Мы фактически ничего нового не узнали, – подвел неутешительный итог Дюнуа. – Уже раньше предполагалось, что погибший не дошел до гамбургского издательства, а теперь уверены в этом. Конечно, нужно тщательно проверить всех сотрудников, прибывших с югославскими делегациями. И я полагаю, что наш эксперт господин Дронго сумеет нам в этом помочь. Но мы пока не знаем конкретных мотивов. Я полагаю, что истоки преступления нужно искать в прежней жизни погибшего. Он дважды был ранен, один раз тяжело. Его чуть не убили на этой войне. А потом еще и посадили в тюрьму в Каракасе. И все равно мы пока не продвинулись ни на йоту. Составляйте списки, Фюнхауф, и начинайте большую общую проверку. И не забудьте, что в запасе у вас всего два дня – завтра и послезавтра. Шестнадцатого октября ярмарка закроется, и уже ничего нельзя будет доказать.

– Да, я знаю, – кивнул начальник полиции, – у нас совсем не осталось времени.

– А рядом с коридором никто из тех, с кем общался погибший, не появлялся? – спросил Дронго.

– Нет, – уверенно ответил Меглих. – Мы запустили специальную программу; все, кто разговаривал с Ламбрехтом, были зафиксированы и опознаны. Никто из них не появлялся в этом коридоре даже за полчаса до совершения убийства.

– Тот, кто его узнал или решил отомстить, необязательно сам наблюдал за своей жертвой, – задумчиво произнес Дронго. – Он мог узнать своего недруга и послать к нему совсем другого человека. Может быть и другой вариант, когда узнавший Табаковича человек не стал к нему подходить, а решил убрать его таким диким способом. Или еще более экзотический вариант, при котором убийца специально выбрал такое место и время для совершения преступления, решив, что это – его единственная возможность.

– Ламбрехт жил в Майнце. Его легко было найти, – возразил Меглих с легкой улыбкой. Он вообще считал всех этих «социалистов» не очень серьезными людьми. Немцы упрямо называли погибшего его немецкой фамилией, тогда как эксперты предпочитали вспоминать его сербскую фамилию.

– Его – да, – кивнул Дронго. – Но убийца, возможно, не располагал таким временем, чтобы выслеживать свою жертву еще и в Майнце. Если это спонтанное убийство, когда преступник неожиданно узнает Табаковича, то это наверняка месть. Если же убийца заранее следил за своей жертвой, то это, скорее всего, заказное преступление. В обоих случаях раскрыть его будет чрезвычайно сложно.

– Прекрасно, – нахмурился начальник полиции, – вы опять делаете нашу задачу практически невыполнимой. Мы пытаемся найти хоть какие-нибудь варианты, а вы упрямо их опровергаете.

– А как ты считашь? – обратился к Дронго Дюнуа. – Что тебе подсказывает интуиция? Первый или второй вариант?

– Первый, – ответил эксперт. – Я думал об этом всю ночь. Профессиональный преступник не стал бы так рисковать. Он должен понимать, что на ярмарке повсюду установлены камеры и его проход через электронный турникет обязательно будет зафиксирован. Место совершения преступления выбрано не очень удачно. Туда в любой момент мог кто-то войти и увидеть убийцу. И, наконец, орудие преступления. Все говорят, что это был острый предмет. Им сначала ударили в горло, а затем расширили рану. Профессиональный убийца так не действовал бы. Он ограничился бы одним ударом, понимая, что может испачкаться в крови своей жертвы. Поэтому я склоняюсь к первому варианту, хотя, повторяю, что вполне возможен и второй.

– Все эти теоретические построения очень хороши для преподавания основ криминалистики, – проворчал Фюнхауф, – а у нас здесь конкретное убийство с конкретным преступником.

Раздался телефонный звонок. Дюнуа вытащил свой телефон, выслушал сообщение и, поблагодарив, отключил аппарат.

– Министр вышлет мне досье на всех при-ехавших. Но Рамирес работает консультантом издательства только полтора месяца, до этого он дважды сидел в тюрьмах по подозрению в причастности к наркоторговле. Один раз отсидел четыре года. Вот такой у них книжный консультант.

– Нужно будет пригласить его завтра на допрос, – понял Меглих. – Их делегация живет за городом, они снимают какой-то загородный дом. Думаю, что мы сможем найти его уже сегодня.

– И установите за ним наблюдение, – приказал начальник полиции. – Я даже не знаю, как вас благодарить, профессор. Если окажется, что убийца – Рамирес, мы будем считать, что все лавры нашего успеха должны достаться именно вам.

– Мы пока ничего не знаем, – напомнил Дюнуа. – Давайте подождем до завтра.

На этом их импровизированное совещание закончилось. Дронго вышел из комнаты первым, за ним – профессор.

– Ты становишься более нетерпимым, – заметил он.

– К дуракам и болтунам, – согласился Дронго. – Они искали почти полтора дня – и ничего не нашли. А в помещениях функционировали более восьмидесяти камер для наблюдения за гостями. Нужно было работать более внимательно.

– Это уже возраст, – усмехнулся Дюнуа. – Раньше ты был гораздо терпимее.

Дронго пожал ему руку на прощание и пошел к выходу. Спустившись по эскалатору, он протянул свой пропуск охраннику, который приложил его к считывающему устройству и вернул гостю. Когда Дронго вышел из здания, он услышал за спиной свое имя и обернулся. К нему спешила София Милоевич. Она была в черном тренче от ставшей чрезвычайно известной в последние годы английской фирмы. Еще десять лет назад такая вещь была синонимом нищеты и неудач, а эту характерную клетку обычно носили бомжи и люмпены. А теперь стала настолько популярной, что только очень обеспеченные люди могли позволить себе вещи с этим лейблом. София была одета именно в такой плащ.

– Извините, – сказала она, подходя ближе, – я звонила отцу в Белград. Он у нас известный журналист, руководитель нашей общеполитической газеты.

– Очень хорошо. Значит, мы с ним почти коллеги.

– Я не об этом, – отмахнулась она. – Дело в том, что мой отец просидел на процессе все дни, от начала и до конца. И он, оказывается, знает о сделке, которую заключил Петкович с судьями и прокурорами. Я хотела увидеть вас и извиниться.

– Не стоит, – покачал головой Дронго, – вы же мне не поверили.

– А вы бы поверили в такую чудовищную новость? Может, мне хотелось верить в их правду и не верить в вашу? – резко спросила София. – Ведь одно дело – знать, что твоя сестра умница и красавица, а ее муж всего лишь поступил как настоящий мужчина, защищая ее честь; и совсем другое – что твоя старшая сестра не самый идеальный образец добродетели, а ее муж просто законченный подлец и негодяй. Вам хотелось, чтобы я выбрала второй вариант?

– В любом случае лучше знать правду, – строго заметил Дронго. – Где вы живете? В «Марриотте»?

– Нет, конечно, – усмехнулась она. – Не забывайте, что мы приехали сюда в командировку от нашего государства, и нам не выдают денег на подобные расходы. Почти все югославские делегации живут в Майнце. Либо в «Ибисе», либо в других не очень дорогих отелях. Я немного доплачиваю и живу в «Кантеле», это недалеко от железнодорожного вокзала. Мне повезло больше, чем другим, – у меня отец достаточно состоятельный человек.

– И вы не замужем?

– Развелась шесть лет назад. Он был дипломатом, специалистом по Скандинавии.

– У вас есть дети?

– Есть, дочь. Ей уже десять. Она живет с отцом. Вы не сказали, что принимаете мои извинения.

– Конечно, принимаю. Идемте дальше, я провожу вас до вокзала. Здесь совсем недалеко.

– Идемте, – согласилась София.

Они прошли дальше, направляясь к центральному железнодорожному вокзалу, откуда уходили скоростные поезда и электрички до Майнца.

– Мне всегда не очень нравился Драган, – задумчиво произнесла София, – но я не могла даже предположить, что он способен на подобное чудовищное преступление. Неужели он действительно спланировал и осуществил это убийство?

– Да, – кивнул Дронго, – все было именно так. Отдаю должное вашей смелости, не каждая женщина на вашем месте захотела бы узнать правду. И тем более не каждая подошла бы извиниться.

– Почему? Я искренне считала, что была права, а теперь понимаю, что вела себя как настоящая дурочка. Немного обидно.

– Вы поступили как сильная женщина, – возразил Дронго. – И давайте больше не будем об этом вспоминать. Мне действительно жаль вашу старшую сестру, которая невольно оказалась заложницей преступных намерений своего мужа. Я даже уверен, что она поняла, в какую яму он ее загнал. И полагаю, что, выйдя на свободу, она никогда ему не простит, что потеряла несколько лет своей жизни по его прихоти.

– Посмотрим, – мрачно высказалась София. – А вчера действительно кого-то убили?

– Да. Издателя из Майнца. Как раз из того города, в котором вы остановились. Он женат на немке и считался гражданином Германии, но на самом деле он бывший гражданин Сербии, хотя родился в Сараево.

– Как его звали?

– Марко Табакович.

– Никогда не слышала о таком.

– Вы с ним встречались и даже разговаривали.

– Откуда вы знаете? – удивилась София.

– Видел пленку с камеры наблюдения. Сначала он разговаривал с руководителем вашей делегации, потом подошел к вам и о чем-то спросил.

– Он представился? Назвал свое имя?

– Полагаю, что нет. А если и назвал, то, скорее всего, свое немецкое имя – Марк Ламбрехт. Не запомнили?

– Нет. Точно не помню.

– Он подходил к вашему павильону вчера утром. Немного хромал, и у него был характерный заметный шрам у левого глаза.

– Шрам? – Она даже остановилась. – Да, я помню такого. Он вчера действительно к нам подходил. Я еще подумала, что он наверняка попал в автомобильную катастрофу, но сумел выжить и даже сохранил глаз.

– Это был шрам от пули. Ему тогда действительно повезло. А вот вчера – не очень…

– Да, теперь я его вспомнила. И его вчера убили?

– Кто-то вошел в туалет и перерезал ему горло.

– Какой ужас! Люди иногда бывают так жестоки… – София снова остановилась и посмотрела на Дронго. – Вы, наверное, сразу вспомнили о муже моей сестры.

– Он был не жестоким, а просто очень расчетливым. Получил довольно большие деньги за убийство вице-премьера и срыв переговоров.

– Вице-премьер, которого убили, тоже не был ангелом, – заметила София, – о его похождениях знал весь Белград.

– За это не убивают, – возразил Дронго.

– Возможно. Но человек, особенно такого ранга, обязан вести себя адекватно.

– Если вы собираетесь читать мне лекцию по нравственности, то я не самая лучшая аудитория, – признался Дронго.

– Почему? Мне казалось, что вы гордитесь своей миссией, которую несете с таким достоинством.

– Не миссией, а скорее тяжелой работой. Представьте на одну минуту, с каким количеством мерзавцев и подлецов мне пришлось общаться, разоблачая их замыслы и планы. Это даже физически тяжело, знать изнанку человеческих душ. Моя профессия приучила меня к мысли, что ангелов вообще нет, они бывают только на небесах. Но и черти водятся только в преисподней. А на земле живут обычные люди, со своими слабостями и недостатками. Немного тщеславные, завистливые, самонадеянные и всегда очень разные. В каждом есть что-то светлое и темное, что-то плохое и хорошее одновременно. Это только в книгах и фильмах есть законченные негодяи и идеальные существа. В жизни так не бывает. Поэтому мораль – понятие достаточно зыбкое. Нужно руководствоваться принципом: не делай другим того, чего не хочешь, чтобы сделали тебе, и соблюдай общепринятые правила приличия. Хотя, повторяю, для разных людей они могут быть различными.

– Я вас не совсем понимаю. По-моему, моральные нормы везде одинаковые.

– Не везде, – улыбнулся Дронго. – У эскимосов, например, считается нормальным предложить свою жену на ночь путнику, случайно зашедшему в их и€глу. Понятно, что таковы суровые правила выживания этого народа, и мораль несколько видоизменилась. Или в Германии приняты общие сауны, куда соседи могут ходить, не стесняясь наготы друг друга и своих жен. Если об этом рассказать в мусульманской стране, вас могут даже убить за один такой рассказ. Зато в некоторых мусульманских странах еще сохраняется дикий обычай «енге», когда специальная женщина достает простыню из-под невесты во время первой брачной ночи, чтобы удостовериться в ее девственности. И так далее, и тому подобное. На некоторых островах Полинезии отец должен лишить девственности свою дочь. Даже для просвященных французов или немцев это может показаться слишком невероятным и диким актом. Поэтому в каждом обществе существует своя мораль и свои нравственные установки. Но общее правило должно быть незыблемым – не вреди людям, не делай ничего плохого, старайся соблюдать обычаи той местности и того народа, где ты живешь. Между прочим, сын канцлера Гельмута Коля, который был еще и многолетним лидером партии христианских демократов, полюбил мусульманку-турчанку. И тогда его отец решил поступить по правилам мусульманского турецкого общества – он полетел в Стамбул, чтобы получить согласие отца невесты на брак с его сыном. Вот такое уважительное отношение к обычаям и правилам другого народа. Или турецкий посол в Москве, женатый на очаровательной эфиопке, рассказывал мне, что для получения согласия он обязан был поцеловать колено старейшине ее рода. Что он и сделал.

– С вами интересно разговаривать, – призналась София. – А еще утром я так вас ненавидела…

– Сейчас тоже?

– Сейчас гораздо меньше, – улыбнулась она, – кажется, мы уже пришли. Билет можно взять прямо на перроне, достаточно бросить несколько монет. Кажется, до Майнца он стоит семь евро.

– Поезд отойдет через четырнадцать минут, – посмотрел на расписание Дронго.

– Возьмите мою карточку, – предложила София, – пусть у вас будет мой номер телефона. На всякий случай.

– Тогда и вы возьмите мою.

Они прошли к автомату, и, бросив несколько заранее приготовленных монет, София достала свой билет.

– Завтра у нас последний день, – с грустью в голосе проговорила она.

– Почему завтра? – спросил Дронго. – Ведь ярмарка закрывается шестнадцатого, а сегодня только тринадцатое.

– Мы улетаем пятнадцатого вечером. У нас такое расписание. Вы опять забываете, что мы приехали сюда в командировку и должны подчиняться общим правилам… Кстати, я вспомнила про вас еще один достаточно забавный эпизод. Видрана говорила, что вы очень неплохо провели время в Белграде, заполучив в любовницы бывшую пассию вице-премьера. Это тоже выдумка или все-таки правда?

Дронго отвернулся. Лгать не хотелось, но честно ответить на вопрос он тоже не хотел. Поэтому промолчал.

– Значит, правда, – поняла София. – Вот такая мораль. И вы не чувствовали никаких угрызений совести?

– В каком смысле? Я действительно встречался с очень красивой и умной женщиной, которая мне понравилась. Я ее ни у кого не отбивал, никого не обманывал, ни перед кем не отчитывался. Она была свободна в тот момент, так как ее бывшего покровителя и друга убили, и сама предложила мне перейти на более близкие отношения.

– И вы не отказались? – уточнила София.

– Нет, не отказался. Как раз подобное поведение я считал бы абсолютно неприемлемым и глупым. Если двое людей нравятся друг другу, то они сами решают, как именно им строить свои отношения и проводить вместе время. И это не должно касаться больше никого в целом мире. Вот такая у меня позиция.

– Удобная позиция. Так можно оправдать любую измену.

– Измену невозможно оправдать, – возразил Дронго, – а вот добровольный союз двух взрослых людей нужно только приветствовать.

– Вы женаты?

– Да.

– И все равно настаиваете на своей позиции? Считаете ее правильной? А как к этому отнеслась бы ваша супруга?

– Ей было бы больно. Но я не собирался ей изменять. Это был обычный флирт, легкое приключение, которое доставило нам обоим удовольствие. Я не собирался уходить от своей жены к этой женщине, даже не думал об этом.

– Но вы сами говорите, что ей было бы больно, если бы она об этом узнала.

– Полагаю, что да. Но мужчины устроены несколько иначе, чем женщины. Говорят, что мы можем влюбляться четыре или пять раз в своей жизни, тогда как женщины способны на подобные чувства только один или максимум два раза. Вот вам и вся разница.

– Это безнравственное утверждение, – уверенно сказала София. – Наши феминистки разорвут вас на куски из-за подобных высказываний. Я полагала, что вы отличаетесь от остальных более глубоким отношением к жизни.

– У вас осталось четыре минуты до отхода поезда, – напомнил Дронго. – Прежде чем вы уйдете, ответьте мне честно на один вопрос. Только предельно честно. Неужели с тех пор, как вы развелись со своим мужем, вы не встречались ни с одним мужчиной, который был бы женат? Только честно. Ведь вы очень красивая женщина.

Она прикусила губу, отвернулась. Затем кивнула ему на прощание и побежала к первому вагону. Уже заходя внутрь, обернулась и помахала ему рукой:

– До свидания!

– Вы не ответили!.. – крикнул он вместо прощальных слов.

– Вы сами знаете ответ на этот вопрос, – услышал он, когда София почти уже скрылась в вагоне. Поезд тронулся.

Дронго улыбнулся, помахал рукой и направился к выходу, даже не предполагая, какие драматические события произойдут на книжной ярмарке уже завтра днем, на презентации новых книг американского издательства «Саймон энд Саймон».

В «Марриотте» его номер был на тридцать четвертом этаже. Он вернулся в отель, принял душ, решив заказать себе ужин в номер. Просмотрел последние новости, включил ноутбук, чтобы узнать, не было ли ему какой-либо почты, – и сразу увидел послание от Павла Орлича. Тот писал, что Марко Табакович был достаточно известным полевым командиром в составе сербского корпуса «Дрина». Из-за тяжелого ранения, которое он получил летом девяносто пятого года, Табакович не попал в списки военных преступников и не был затребован Гаагским международным трибуналом, тогда как большинство офицеров этого корпуса предстали перед судом и получили большие тюремные сроки. Среди них были генерал Радислав Крстич, тогда еще подполковник, а также офицеры Драган Йокич, Момир Николич, Видое Благоевич, Драган Обренович. Их признали виновными в совершении этнических чисток против боснийцев. Орлич отметил, что, по сведениям сербской стороны, в районе Жепы погибла вся семья сестры Табаковича.

Дронго сразу набрал номер телефона своего сербского друга.

– Я получил твое письмо, Павел, – сказал он, услышав голос Орлича. – Ты можешь узнать подробности?

– Не знаю, но попытаюсь, – ответил Орлич. – Тогда в Боснии шла настоящая бойня, и убийства происходили почти ежедневно. Многих погибших находят до сих пор. Я ничего не могу обещать, но попытаюсь вам помочь.

– Спасибо. И уточни, чем именно он занимался, когда вернулся в Сербию после гражданской войны. Я не очень верю, что человек, прошедший такую страшную школу выживания и получивший два ранения, мог вернуться к обычной жизни научного сотрудника. Так не бывает. Любая война сильно меняет человека, а гражданская война – тем более. Уточни, пожалуйста, чем именно он занимался в Белграде после возвращения.

– Похоже, что этот Табакович вас очень заинтересовал, – понял Павел. – Хорошо, я попытаюсь завтра еще раз навести все справки.

– И еще одна просьба. Я хотел узнать про Петковичей, которых мы тогда с тобой сумели разоблачить. Что там произошло? Я слышал, что судьи согласились на какую-то сделку с господином Петковичем?

– Это политика, – пояснил Орлич. – Где-то наверху решили, что не стоит ссориться с Европейским союзом. Петкович согласился сотрудничать со следствием и получил только двенадцать лет. Его жене дали шесть лет, но, насколько я знаю, она отсидит только два года и потом выйдет по амнистии. Этот тип, кажется, действительно ее любил, хотя и подставил таким диким способом. Во всяком случае, он просил именно за нее, а не за себя.

– Еще раз убеждаюсь, насколько многогранен человек, – негромко произнес Дронго.

– Что? – не понял Павел.

– Нет, ничего. Спасибо тебе за твою помощь. Завтра буду ждать от тебя сообщения.

– Обязательно, – заверил его Орлич.

Дронго закрыл свой ноутбук и подумал, что необязательно заказывать еду в номер, можно спуститься вниз и поужинать. Почему-то во многих отелях системы «Марриотт» на первых этажах размещались рестораны «Чемпион», в которых, кроме фотографий известных чемпионов, находились и их спортивные трофеи. Очевидно, подобная практика строилась для привлечения в рестораны большего числа молодежи. Дронго спустился вниз и заказал себе еду.

– Что будете пить? – поинтересовалась официантка.

– Воду без газа.

Она отошла, явно разочарованная. Дронго увидел, как в кафе входит Мадлен Зудхоф в черных лайковых брюках и короткой кожаной куртке, надетой на темно-синюю майку. С ней была неизвестная молодая женщина, одетая почти так же. Они прошли в глубь зала и устроились в самом углу. Дронго они не заметили. Им, вероятно, было достаточно комфортно, так как он слышал их громкий смех.

«Странно, – подумал Дронго, – я считал, что эта «злая вешалка» не умеет смеяться. И в каком виде она сюда заявилась, словно двадцатилетняя девушка… Хотя ее подруге, кажется, действительно лет двадцать или чуть больше». Он вспомнил о Софии, которую провожал до вокзала. Вот она – настоящая красавица. Нужно будет ее обрадовать, рассказав о возможном досрочном освобождении старшей сестры. Интересно, как она воспримет эту новость из его уст? Следует уточнить, где именно остановились другие югославские делегации. Черт возьми, он по-прежнему говорит «югославские делегации»… Уже давно нет ни самой Югославии – ни такой страны, ни такого слова. И нет никаких югославских республик. Есть суверенные страны – Сербия, Хорватия, Словения, Босния и Герцеговина, Черногория, даже Македония, которую гордые греки не разрешают так называть, считая, что древние македонцы были предками самих греков. И поэтому во всем мире Македонию называют бывшей югославской республикой Македония. Вот такой географический и политический парадокс. А еще есть не признанное многими государство Косово, в котором проживают албанцы. Интересно, что Косово считалось колыбелью сербской нации, а теперь стало независимым мусульманским государством албанцев. Тоже исторический и географический парадокс.

Собственно, карабахская проблема из этого же числа – ведь азербайджанцы считали Карабах не просто своей территорией, а местом зарождения духовных и культурных ценностей своего народа. Практически все известные композиторы и певцы, поэты и политики родом из Карабаха. Но в начале двадцатых годов было принято решение о разделении области на две части, и в нагорной его части проживали в основном армяне. Была создана автономная область, вошедшая в состав Азербайджана. В конце восьмидесятых начался процесс брожения. Армянское большинство Нагорного Карабаха потребовало выхода из состава Азербайджана и присоединения области к Армении. Официальный Баку был категорически не согласен. Начался конфликт между двумя народами. По легенде, которая была явно придумана, Николае Чаушеску якобы сказал перед своим расстрелом: «Проклятый Карабах, все началось именно с него». Конечно, это выдумка, но нельзя не отметить, что именно с карабахских событий начался общий процесс развала всего Восточного блока, при котором автономии и автономные образования начали требовать большего суверенитета и самостоятельности. Масло в огонь подольет через несколько лет Ельцин, который громкогласно объявит, что все могут брать столько суверенитета, сколько хотят.

Это непродуманное и глупое заявление едва не разрушит Россию, приведет к жесткому противостоянию с Татарстаном и Башкирией, породит две чеченских войны и непрекращающуюся много лет гражданскую войну в Дагестане. Развалившийся Восточный блок разорвет и похоронит Советский Союз, Чехословакию, Югославию, ГДР, которые исчезнут с политической карты мира. Победители получат все, забывая о наличии собственных проблем, когда такой же автономии потребуют баски, корсиканцы, шотландцы, которым, разумеется, никто и никогда не разрешит устраивать подобные «эксперименты».

Дронго вспоминал перипетии последних двадцати лет. Интересно, что никто и никогда не предъявляет никаких упреков бывшим советским руководителям за развал не только Советского Союза, но и за трагедию Югославии, которую не просто разорвали на куски, столкнув в гражданской войне. В этой части цивилизованной Европы в конце двадцатого века происходили такие страшные и кровавые события, что они заставили содрогнуться от ужаса весь мир, осознавший наконец, как легко слетает налет цивилизации с любого народа, зараженного бациллами национализма и ненависти к своим соседям.

Он снова услышал приглушенный смех. Доставшая телефон молодая спутница Мадлен Зудхоф, с трудом сдерживая смех, что-то говорила по-немецки своему собеседнику. Дронго подумал, что он здесь уже лишний. Расплатившись, поднялся из-за стола, стараясь выйти незамеченным. Но не заметить его мощную фигуру было достаточно сложно. Выходя, он бросил взгляд в ту сторону, где сидели Мадлен и ее спутница. Фройляйн Зудхоф увидела его и сразу нахмурилась. Было понятно, что ей неприятно видеть его в этом ресторане.

«Что я сделал этой дуре, что она меня так недолюбливает?» – в который раз подумал Дронго, выходя из зала. Он прошел по холлу, намереваясь подняться в свой номер, и увидел идущего впереди Альфреда Рамиреса. Ошибиться было невозможно: это тот самый венесуэльский «консультант», с которым общался Табакович. Дронго остановился. А ведь Меглих сказал, что Рамирес и его коллеги живут где-то за городом. Что делает этот «консультант» в таком дорогом отеле? А ведь сейчас немецкая полиция ищет Рамиреса совсем в другом месте…

Дронго увидел, как Рамирес уселся в кресло, стоявшее в холле, и взглянул на часы. Очевидно, он кого-то ждал. Дронго вернулся в холл и устроился в соседнем кресле, взяв в руки журнал. Рамирес явно нервничал и все время смотрел на часы. Наконец появился какой-то неизвестный мужчина и подошел к нему. Среднего роста, редкие волосы аккуратно зачесаны, чтобы скрыть лысину; какое-то стертое, незапоминающееся лицо. Рамирес поднялся, пожал ему руку и с недовольным видом спросил:

– Почему нужно было встречаться здесь?

– Ты ведь знаешь почему, – ответил неизвестный.

Они говорили по-испански, но Дронго, знавший благодаря Джил итальянский язык, понял, о чем идет речь.

– У нас все готово, – сказал Рамирес, – мы сделали все так, как вы сказали.

– Хорошо, – кивнул неизвестный, – тогда завтра постарайся не быть рядом с ними.

– Это я помню, – усмехнулся Рамирес, добавив несколько слов, которые Дронго не понял.

– И сразу уезжай, – приказал незнакомец, – чтобы тебя здесь больше не видели.

– Я уже взял билеты на завтра в Буэнос-Айрес, – сказал Рамирес. – Не волнуйтесь, вы меня больше здесь не увидите. – Он сказал несколько фраз, которые Дронго не расслышал, затем поднялся и пошел к выходу. Неизвестный остался сидеть в кресле. Дронго несколько секунд размышлял, как ему поступить: отправиться за Рамиресом или попытаться понять, кто этот человек. Он выбрал второй вариант. Незнакомец сидел в кресле еще минут пять. Было понятно, что он наблюдает за обстановкой, отмечая все перемещения в холле. Потом тоже поднялся и пошел к кабине лифта. Дронго последовал за ним, успев забежать в кабину буквально перед закрытием. Незнакомец нахмурился. Ему не понравился этот тип, который влез сразу за ним. Дронго весело поздоровался, нажимая кнопку тридцать четвертого этажа. Неизвестный нажал двадцать седьмой и повернулся к нему спиной. Конечно, внезапное появление Дронго показалось ему подозрительным, но терять его из виду эксперт тоже не мог. Нужно было срочно что-то предпринять. Дронго достал телефон и набрал номер Эдгара Вейдеманиса.

– Здравствуй, Эдгар, – громко сказал он по-русски, – как у тебя дела? Я звоню из Франкфурта, с книжной ярмарки. Кажется, нам удастся заключить нужные договора.

Эдгар был профессионалом и уже по тону своего друга все сразу понял.

– Это очень хорошо, – поддержал он игру Дронго. – Как у вас погода в Германии?

– Прекрасная. Светит солнышко, и почти нет дождя.

Он нарочно начал говорить по-русски. Неизвестный мог заподозрить его в чем угодно, но представить, что за ним следит в отеле «Марриотт» человек, разговаривающий по-русски со своим другом, – это выше любой фантазии. Английский, немецкий или испанский сразу бы вызвали подозрение. На русском нужно было говорить, чтобы успокоить незнакомца. Тот действительно немного расслабился и, улыбнувшись, повернулся к Дронго.

– Я думаю, что мы издадим книги по искусству. Сначала Дюрера, потом остальных, – продолжал говорить в трубку Дронго, специально упоминая имена и названия, чтобы у неизвестного улетучились последние подозрения.

На двадцать седьмом этаже незнакомец вышел, вежливо попрощавшись. Когда створки кабины лифта захлопнулись, Дронго сразу изменил тон:

– Спасибо, что поддержал меня.

– Рядом с тобой кто-то был, – понял Эдгар.

– Да. Мне нужно было его успокоить, и я заговорил по-русски. Пусть считает меня богатым придурком, который приехал на ярмарку покупать права на книгу. В данном случае я не мог говорить на других языках.

– Это я понял. Как у тебя дела? Опять влипли в какую-то историю?

– Вместе с профессором Дюнуа расследуем непонятное убийство одного немецкого издателя, который раньше был сербским полевым командиром.

– Понятно. У тебя не получается жить спокойно.

– Видимо, уже нет.

– Я могу тебе чем-то помочь?

– Нет, все нормально.

Дронго поднялся к себе в номер и позвонил Дюнуа.

– Мне нужно срочно с вами увидеться. Извините, что так поздно.

– Что случилось?

– Расскажу при встрече.

– Тогда спускайся ко мне. Я на шестнадцатом этаже.

Через несколько минут Дронго уже сидел в номере профессора и подробно рассказывал ему о произошедшем. Дюнуа тут же набрал номер Фюнхауфа:

– Добрый вечер. Извини, что беспокою. Я думаю, что твой инспектор Меглих еще не нашел Рамиреса.

– Откуда вы знаете? – удивился начальник полиции. – Мы оставили там дежурную машину, но он пока не появился.

– Он появился в нашем отеле, и мой молодой друг его узнал. Можешь срочно прислать к нам твоего Меглиха?

– Конечно. Расскажите, что у вас там происходит?

Дюнуа в нескольких словах сообщил о том, что увидел Дронго.

– Сейчас Меглих приедет, – взволнованно произнес Фюнхауф, – только не выходите из номеров и не занимайтесь самодеятельностью. Я отвечаю за вашу безопасность, профессор.

– Поэтому я и позвонил тебе, – ответил Дюнуа.

Меглих приехал через двадцать минут, и они с Дронго спустились к портье, чтобы проверить на компьютере всех гостей, зарегистрированных на двадцать седьмом этаже. Но там похожего на собеседника Рамиреса гостя просто не было. Они просмотрели все копии паспортов, введенных в память компьютера.

– Он нарочно выбрал двадцать седьмой этаж, чтобы ввести меня в заблуждение, – понял Дронго. – Давайте проверять двадцать шестой и двадцать восьмой. Я думаю, двадцать шестой – он подсознательно не захотел бы подниматься. Хотя нет, стоп. Если это профессионал, то он мог нажать кнопку любого этажа. У вас есть запись камер наблюдения?

– Конечно. Правда, камеры установлены не на всех этажах.

– Но компьютер должен помнить, кто спускался в определенное время с двадцать седьмого этажа вниз, – задумчиво произнес Дронго. – У вас должна быть подобная система контроля.

– Она есть, но только если вы дадите абсолютно точное время, – объяснил оператор, – иначе это будет бесполезно.

– Ты пришел ко мне примерно сорок минут назад или тридцать пять, – сказал Дюнуа.

– Это бесполезно, – повторил оператор, – в нашем отеле живет столько людей… нужна точность до минуты, иначе придется проверять всех. Это займет часов шесть или семь.

Меглих покачал головой. Было заметно, как он расстроился.

– Сейчас я вам скажу с точностью до минуты. – Дронго достал из кармана телефон, проверяя, в какое время звонил Эдгару, и назвал оператору точную цифру. Тот удовлетворенно кивнул и проверил по компьютеру, на какой этаж спускалась в это время кабина лифта.

– Он вышел на четырнадцатом этаже, – сообщил через несколько секунд оператор. – Сейчас введу данные и покажу вам всех гостей, проживающих на четырнадцатом этаже.

– Хорошо, что ты вспомнил про свой телефон, – одобрил Дюнуа, – это было очень своевременно.

Незнакомцем, который разговаривал с Рамиресом, оказался гражданин Соединенных Штатов Оскар Герстман, прибывший во Франкфурт вчера днем.

– Это он, – спокойно сказал Дронго. – Я был прав, он нарочно нажал кнопку двадцать седьмого этажа.

– Сейчас проверим, кто это такой. – Меглих предложил оператору проверить, кто и когда заказывал номер на имя Оскара Герстмана. Тот ответил, что номер был заказан посредством Интернета из Соединенных Штатов.

– Нужен срочный запрос, чтобы выяснить, кто такой этот Герстман, – окончательно разволновался профессор, – и желательно узнать об этом до завтрашнего утра. А ваши люди пусть дежурят и ждут Рамиреса. Как только он вернется, его должны сразу задержать.

– Мы так и сделаем, – заверил их Меглих, – но пока Рамирес не вернулся. Все остальные члены делегации Венесуэлы находятся там, однако Рамиреса все еще нет.

– Он собирался завтра улететь в Буэнос-Айрес, – напомнил Дронго, – лучше проверьте все рейсы на Аргентину.

Меглих поднял трубку.

– Завтра утром из Франкфурта вылетает пятьсот десятый рейс в Буэнос-Айрес, – сообщил он, – в десять двадцать утра.

– Значит, Рамирес уже не вернется к своей делегации, – понял Дронго, – вы напрасно его там ждете. Завтра утром он улетит в Аргентину, возможно, даже под другой фамилией.

– Не улетит, – уверенно проговорил Меглих, – я позвоню прямо сейчас в аэропорт. Его не выпустят из нашей страны.

Дронго взглянул на Дюнуа.

– Тебя еще что-то волнует? – понял профессор.

– Очень волнует, – признался эксперт. – Там была такая фраза, которую я понял. Герстман сказал Рамиресу: «Постарайся завтра не быть рядом с ними». Или нечто в этом роде. Боюсь, что они готовят какой-то террористический акт. Нужно не ждать, а немедленно брать Герстмана. Прямо сейчас.

Меглих вызвал оперативную группу. Прибывшие сотрудники спецназа осторожно поднялись на четырнадцатый этаж, приготовившись взять штурмом номер, в котором оставался Герстман. Дронго, Дюнуа и Меглих ждали в комнате операторов. По знаку старшего группы офицеры спецназа ворвались в комнату – и никого не нашли. Она была пуста. Оператор начал просматривать записи уходящих гостей из отеля, но нигде Оскара Герстмана не было.

– Он хороший профессионал, – вынужден был признать Дронго. – Видимо, все-таки почувствовал, что за Рамиресом могли следить, и решил незаметно уйти. Пусть снимут отпечатки пальцев, если они остались, и тщательно обыщут его номер.

Примерно через час прибыл начальник полиции. Он был явно расстроен. Сначала так и не смогли взять Рамиреса, а теперь еще и упустили Герстмана. Он коротко выслушал доклад Меглиха и взглянул на часы.

– Уже почти одиннадцать вечера. Если самолет в Буэнос-Айрес вылетает в десять двадцать, то где-то в семь или в восемь утра Рамирес уже должен быть в аэропорту. Если, конечно, приедет туда под своей фамилией.

– Мы уже проверили через «Люфтганзу». Рамирес купил билет бизнес-класса на завтрашний рейс, – сообщил Меглих.

– Тогда вам будет легко его взять, – обрадовался Фюнхауф. – Только не нужно привлекать внимание остальных пассажиров. А теперь скажи, куда делся этот американец, который с ним встречался?

– Мы проверили, он из отеля не выходил. Во всяком случае, не выходил через холл.

– Значит, ушел другим путем, через кухню или через служебные помещения, – вздохнул Фюнхауф. – Жаль, что мы не успели его взять. Ты уже распорядился разослать его фотографию?

– Конечно. И номер его паспорта.

– Он профессионал, – напомнил Дюнуа, – и, возможно, у него два паспорта. Но моего друга волнует другой вопрос.

– Какой еще вопрос? – мрачно спросил Фюнхауф.

– В разговоре с Рамиресом исчезнувший американец посоветовал ему завтра не быть там, где все произойдет. Дронго считает, что речь может идти о террористическом акте, – пояснил Дюнуа.

– Только этого нам не хватало, – зло прошипел начальник полиции. – А ваш коллега не может точнее сказать, где и когда планируется этот акт?

– Если бы я знал, то сообщил бы об этом еще инспектору Меглиху, – ответил Дронго. – Но я убежден, что правильно их понял. Герстман сказал Рамиресу, что его не должно быть с ними. Возможно, речь шла не о террористическом акте, но мне показалось, что это было предупреждение.

– Что мне теперь делать? – спросил Фюнхауф. – Поднять всю городскую полицию? И где конкретно искать?

– Нужно найти Герстмана и задержать утром Рамиреса, – твердо произнес Дронго.

– Если он действительно приедет на посадку, то мы его возьмем. А вашего Герстмана найти будет гораздо сложнее. Может, его уже нет во Франкфурте. Здесь недалеко железнодорожный вокзал, и он мог уехать в любом направлении. Достаточно незаметно выйти из отеля и дойти до вокзала. Отсюда минут десять, даже меньше.

– Я уверен, что он не уедет, – возразил Дронго, – и что речь идет о каком-то крупном террористическом акте. Поэтому Герстману нужно быть здесь.

Фюнхауф ничего не ответил. По его приказу обыскали все подсобные помещения отеля, но Герстмана нигде не нашли. В половине первого ночи начальник полиции уехал, пожелав обоим экспертам «спокойной ночи». Было понятно, что у него самого спокойной ночи сегодня не предвидится. Дронго и Дюнуа разошлись по своим номерам. В эту ночь Дронго почти не спал, напряженно ожидая известий из аэропорта. Наконец, не выдержав, уже в половине девятого утра спустился к Дюнуа, чтобы тот позвонил Фюнхауфу.

– Мы его уже задержали, – сообщил радостный начальник полиции. – Нам сообщили, что Рамирес появился на стойке регистрации примерно пятнадцать минут назад, и мы его сразу сцапали. Через полчаса его привезут к нам. Можете теперь не беспокоиться.

– Они его задержали, – сообщил Дюнуа, – когда тот появился на регистрации своего билета.

– Билеты сейчас у всех электронные, – заметил Дронго, – странно, что он так легко подставился.

– Опять тебя что-то волнует?

– Да. Позвоните Фюнхауфу, пусть проверят, кого именно они взяли.

Дюнуа перезвонил начальнику полиции.

– Я понимаю, что ваш друг считает нас всех неучами, – разозлился Фюнхауф, – но мы знаем свое дело. Мы проверили паспорт, прежде чем его задержать.

– Пусть пошлет туда Меглиха, – попросил Дронго. – До вылета самолета остается полтора часа, мы можем не успеть.

– Пошли туда Меглиха, пусть все проверит на месте, – предложил Дюнуа.

– Хорошо, – ответил Фюнхауф, – он сейчас выедет.

Минуты потянулись в томительном ожидании. На часах было без двадцати десять, когда наконец начальник полиции снова позвонил.

– Вы были правы, – признался он, – это не Рамирес. Какой-то проходимец с похожей бородкой и усами решил пройти на борт самолета. И у него был паспорт Рамиреса. Сейчас мы пытаемся узнать, где находится настоящий Рамирес.

– В самолете с другим паспортом, – сразу сказал Дронго. – Пусть остановят самолет и все заново проверяют. Рамирес должен быть там. Я вчера точно слышал, что сегодня он собирался улететь в Буэнос-Айрес.

– Остановите вылет самолета, – предложил Дюнуа.

– Если мы не найдем Рамиреса, компания «Люфтганза» выставит нам огромный счет, – предупредил Фюнхауф.

Опять потянулись томительные минуты ожидания. Еще через полчаса Фюнхауф снова перезвонил.

– Его нет среди пассажиров. Мы проверили всех мужчин в возрасте от пятнадцати и выше. Его нигде нет.

– А женщин? – спросил Дронго.

– Каких женщин? – не понял начальник полиции, – вы сошли с ума? Я говорю, что его нет среди пассажиров этого лайнера.

– Проверяйте всех, даже женщин и экипаж. Особенно экипаж, – посоветовал Дронго.

Фюнхауф перезвонил Меглиху. Инспектор пошел по самолету уже в третий раз. Это был огромный «Боинг» семьсот сорок седьмой серии, вмещающий триста двадцать восемь пассажиров, из которых шестнадцать пассажиров первого класса находились на верхнем этаже. Меглих проверил документы членов экипажа, затем начал очередную проверку документов всех пассажиров. В первом классе в пятом ряду сидели две женщины-мусульманки, которые находились там в традиционных платках-хиджабах, закрывающих голову. Меглих проверил документы обеих женщин, летевших из Иордании в Аргентину через Германию. Он внимательно просматривал все документы, когда обратил внимание, что одна из женщин, пассажирка из Иордании, с некоторым облегчением сняла свою обувь, едва он отошел от них. Видимо, туфли слишком сильно сдавливали ногу несчастной женщины. Меглих взглянул на обувь, на женщину и, внезапно протянув руку, к ужасу всех пассажиров первого класса, сорвал платок с головы пассажирки. Она вскочила, парик упал на пол. Это был чисто выбритый Рамирес, который толкнул Меглиха и бросился ко внутренней лестнице. Пассажиры испуганно заохали. Один из офицеров попытался преградить путь убегавшему, но тот просто отбросил его в сторону.

Путаясь в юбке, Рамирес спустился вниз, пробираясь между рядами. За ним скатился Меглих, доставая на ходу оружие, хотя понимал, что стрелять в лайнере нельзя. Рамирес попытался проскользнуть к выходу, но там уже стояли двое сотрудников полиции. Он выхватил зонтик из рук пожилой женщины и ударил им в живот одного из полицейских. Тот скривился от боли. Затем напал на второго, отбрасывая его в сторону от выхода на основной трап, и бросился вниз.

– Стой! – закричал Меглих. За ним спешили еще двое офицеров полиции.

Рамирес обернулся и, окончательно запутавшись в юбке, пошатнулся и полетел вниз по трапу. Когда Меглих и его офицеры подбежали к нему, беглец был уже мертв. Он сломал себе шею при падении. Меглих и остальные офицеры стояли над телом, не зная, что именно им делать. Высота семьсот сорок седьмых «Боингов» обычно достигает девятнадцати метров, это примерно с шестиэтажный дом.

Еще через десять минут Меглих сообщил о случившемся своему руководству. Фюнхауф был в ярости. Они не смогли взять пассажира, находившегося в салоне самолета. Все попытки инспектора объяснить, что Рамирес запутался в собственной юбке и поэтому полетел вниз с такой высоты, ни к чему не привели. Фюнхауф гневно заявил, что отстранит Меглиха от расследования сразу после того, как тот напишет ему рапорт о случившемся. Еще через полчаса об этом узнали Дюнуа и Дронго, и как раз в это время позвонил Брестед, сообщивший, что они должны идти на презентацию, которая состоится в пресс-центре.

Когда Дронго спустился вниз, там уже были сам Брестед, Уотсон, Мадлен Зудхоф и еще несколько неизвестных ему мужчин. Все ждали Дюнуа, который появился с озабоченным видом и сразу шагнул к Дронго.

– Я рассказал о случившемся моему венесуэльскому другу, снова не дав ему выспаться. Там сейчас глубокая ночь. Он знает, кто такой этот Оскар Герстман. Самое поразительное, что именно под этой фамилией он действовал в Колумбии. Это связной между американскими финансовыми структурами, отмывающими грязные деньги мафии, и наркобаронами Латинской Америки. Вот такой забавный сюжет из жизни у нас с тобой получился.

– Они не смогли взять Рамиреса живым, – напомнил Дронго.

– Да, я знаю. Надеюсь, что им удастся хотя бы задержать этого Герстмана.

На улице уже стояли два небольших микроавтобуса, куда грузили ящики с книгами. Дронго взглянул на фройляйн Зудхоф. Сегодня она была одета в темно-фиолетовое платье и темный плащ, на ногах изящная обувь на высоком каблуке. Он вежливо поздоровался.

– Слышала про ваши подвиги, – ядовито произнесла Мадлен. – Я думала, что вы следили за мной, а вы, оказывается, разоблачили целую сеть наркомафии всего за одну ночь.

– Никого я не разоблачал, – хмыкнул Дронго. – Я только обратил внимание на Рамиреса, которого мне показали на пленке с камер наблюдения. Да и это оказалось бесполезно, так как наши бравые немецкие коллеги не смогли взять его живым.

– Но вы им помогали, – настаивала Мадлен, – значит, часть вины за его смерть лежит и на вас, господин эксперт.

– Да, наверное. – Все-таки почему она его так не любит? – удивился он и меланхолично заметил: – Мне кажется, вы относитесь ко мне достаточно предвзято.

– Не волнуйтесь, это не самое важное в вашей жизни, – отрезала фройляйн Зудхоф. – В конце концов, вы известный эксперт, который нравится огромному количеству женщин. В нашем издательстве вас считают одним из лучших, а про ваши подвиги на любовном фронте ходят легенды. Вчера я видела, как вы провожали довольно красивую женщину из какой-то славянской делегации.

– Вы ревнуете?

– Только этого не хватало, – презрительно фыркнула она. – Вы не в моем вкусе, мистер Казанова. Занимайтесь лучше этими дурочками из маленьких издательств, на них вы можете производить впечатление.

– Между прочим, это дама, о который вы говорите, директор достаточно крупного издательства, – заметил Дронго, – и доктор искусствоведения. Когда я подошел к ней, то оторвал ее от чтения новой книги Умберто Эко. Вы читали книги этого автора?

Фройляйн Зудхоф отвернулась, не желая ничего отвечать, и Дронго отошел, вполне удовлетворенный ее молчанием.

– Господин Брестед, – обращаясь к американцу, спросил он, – вы привезли сюда весь тираж своей книги?

– Конечно, нет, – улыбнулся тот, – но мы привезли книги не только на английском, а успели перевести их еще и на немецкий, французский и испанский языки. Поэтому ящики приходили из разных мест. Английский и испанский варианты мы сделали у себя, а немецкий и французский печатались в Европе. Надеюсь, что сегодня все пройдет благополучно.

– Я тоже на это надеюсь.

К ним подошел Дюнуа в сопровождении двух незнакомцев.

– Позвольте представить вам, господа, эксперт Дронго, – немного торжественно произнес профессор Дюнуа, – это один из самых лучших сыщиков нашего времени. А это наши эксперты, с которыми я имел честь работать над книгами: герр Йорг Дрейфель и господин Стивен Хейнс.

Дронго пожал руки обоим мужчинам. Двое рабочих выносили очередной ящик с книгами, и было заметно, насколько он тяжелый.

– Осторожнее! – крикнул Брестед. – Постарайтесь погрузить все таким образом, чтобы не повредить книги, иначе их никто не захочет купить.

– Он так переживает за эту презентацию, – усмехнулся Дюнуа.

– Скажите, господин профессор, вы не знаете, почему меня так невзлюбила ваш немецкий референт? – поинтересовался Дронго, обращаясь к Дюнуа. – По-моему, ее просто трясет, когда она меня видит.

– Ты преувеличиваешь, – отмахнулся Дюнуа. – Просто ты привык к благосклонному вниманию женского пола, и когда тебе не удается сразу завоевать чье-то сердце, ты считаешь, что эта дама относится к тебе несколько хуже остальных.

– Я просто вижу, – возразил Дронго, но не стал больше говорить на эту тему.

Брестед приказал отправлять машины, а сами они всей группой пешком двинулись к зданию ярмарки, пересекая площадь. С правой стороны от главного входа был японский ресторан.

– Нужно потом зайти сюда, – предложил Стивен Хейнс, – я очень люблю настоящую японскую кухню. Если, конечно, здесь настоящая.

– Мы можем отметить нашу успешную презентацию в этом ресторане, – предложил Брестед. – Хотя мы предполагали собраться в нашем отеле, это не проблема. Мистер Уотсон, – обратился он к начальнику службы безопасности, – пожалуйста, закажите нам столик на шесть-семь человек примерно на три часа дня в этом ресторане.

– Хорошо, – ответил Уотсон и повернул к ресторану, а они отправились дальше, к турникету, где предъявляли свои электронные пропуска. Сегодня, так же, как и вчера, повсюду дежурили сотрудники полиции, которых, кажется, стало еще больше.

Вся группа экспертов поднялась в зал, где находилась экспозиция издательства «Саймон энд Саймон». Увидев задумчивое лицо Дронго, Дюнуа подошел к нему.

– Неужели действительно тебя так волнует, почему Мадлен Зудхоф сразу не влюбилась в тебя? По-моему, просто ты не в ее вкусе. И, честно говоря, лично не считаю ее такой обворожительной женщиной.

– Я думаю не об этом, – признался Дронго. – Все время вспоминаю слова Оскара Герстмана, который напомнил Рамиресу, что ему нельзя быть рядом с кем-то. Почему нельзя? Я все время пытаюсь понять.

– Пусть теперь этим занимается Фюнхауф со своим незадачливым инспектором, – добродушно заметил Дюнуа. – Он должен был послать туда более расторопного офицера, который сумел бы спокойно арестовать Рамиреса.

– Они говорят, что он переоделся в женскую одежду, – напомнил Дронго.

– Тем более они должны были его взять, а не устраивать переполох на лайнере и допустить, чтобы основной подозреваемый в прямом смысле слова вывалился из самолета.

– Значит, у Рамиреса были не просто сообщники, – озабоченно проговорил Дронго. – Посмотрите, как они все четко рассчитали. Вместо самого Рамиреса, но с его документами, в Буэнос-Айрес летел совсем другой человек. А он, с документами гражданки Иордании, готов был вылететь в Аргентину, сменив не только фамилию, но и свой пол. Интересно, как его пропустили немецкие пограничники?

– Европейская толерантность, – вздохнул Дюнуа. – Мусульманку в платке никто не заставит снять его. Это считается неэтичным, да и невозможным. А он был в парике и в платке, поэтому и сумел пройти без помех пограничный контроль.

– Да, это я понимаю. Только как же они действовали внутри самолета, что дали ему возможность добраться до трапа?

– У нас скоро презентация, – сменил тему Дюнуа. – Ты знаешь, что книги напечатали на четырех языках?

– Мне сказал об этом Брестед. Напечатали и привезли… – Не договорив, Дронго вдруг повернулся и бросился к выходу.

– Куда ты? – успел крикнуть вслед Дюнуа.

А Дронго, предъявив свой пропуск, уже бежал, задыхаясь, к японскому ресторану. Он сразу бросился к метрдотелю:

– У вас заказан столик на три часа дня. На шесть или семь человек?

Официанты и посетители с удивлением смотрели на этого высокого мужчину, который так волновался из-за заказа в ресторане.

– У нас заказаны столы для банкета на семь часов вечера. На десять персон, – подтвердил метрдотель.

– На шесть или семь персон, – выдохнул Дронго, – сегодня на три часа дня.

– Только на две персоны, – посмотрел свои записи метрдотель, – заказан крайний столик в углу. Это японская семья…

– Спасибо, – поблагодарил Дронго и посмотрел на часы.

Двадцать пять минут двенадцатого. Если все будет нормально, он еще может успеть. Нет, не так. Он просто обязан успеть.

Презентация была назначена точно на двенадцать часов дня. Уже за пятнадцать минут до этого времени в зале появился дергавшийся от волнения Брестед, явно переживавший за сегодняшнее событие. За длинным столом уселись один из организаторов книжной ярмарки Кристиан Вольф, который должен был стать модератором этой презентации, а также четверо экспертов, которым было доверено представлять обе книги. За десять минут до начала презентации в зале появился начальник полиции Фюнхауф. Еще через несколько минут сюда прошли трое федеральных депутатов и сели на заранее приготовленные для них места в первом ряду.

Дронго поискал глазами Зудхоф и увидел ее в третьем ряду. Рядом сидела вчерашняя знакомая Мадлен. Среди гостей он увидел и пришедшую сюда Софию, которая скромно уселась в одном из последних рядов, и улыбнулся. Она все-таки решила прийти на эту презентацию.

– Почему нигде нет Уотсона? – озадаченно спросил Дюнуа, наклоняясь к нему. – Сегодня как раз он в первую очередь должен быть здесь.

– Он придет, – уверенно ответил Дронго, – обязательно придет.

И, словно услышав его слова, в зал вошел Уотсон в сопровождении руководителя службы безопасности ярмарки Грисбаха. За ними шел инспектор Меглих. Все трое уселись в последнем ряду, наблюдая за происходящим. Даже отсюда было видно, как нервничал Уотсон.

Ровно в двенадцать часов, когда зал был переполнен, модератор объявил о том, что презентация начинается. Слово было предоставлено профессору Дюнуа, который говорил не столько о книгах, сколько об опасном сращивании финансового капитала с незаконным оборотом наркотиков и отмыванием грязных денег. Дюнуа отметил, что специальный комитет экспертов ООН принял решение об опубликовании списка финансовых учреждений, так или иначе связанных с отмыванием грязных денег наркомафии. Когда он начал об этом говорить, в зале среди журналистов усилилось волнение.

Затем слово предоставили Брестеду. Тот не без гордости сообщил, что его издательство согласилось на выпуск подобных книг, считая их издание не только коммерчески прибыльным, но и политически важным. Он еще несколько минут говорил о значении книг и своем издательстве. Дронго видел со своего места, как белеет лицо Уотсона, превращаясь в безжизненную маску. В какой-то момент, когда слово было предоставлено немецкому эксперту Йоргу Дрейфелю, Дронго поднялся с места, спустился вниз, выходя из зала, и через минуту появился точно за спиной сидевших в последнем ряду Грисбаха, Уотсона и Меглиха.

– Как у вас дела, мистер Уотсон? – вежливо спросил он, усаживаясь рядом.

Меглих уступил ему свое место, пересев на соседний стул.

– Что за бесцеремонность? – холодно произнес Уотсон. – На каком основании меня задержали? Я должен был пройти в отель, чтобы передать срочное сообщение.

– Интересно, – заметил Дронго, – а ведь мистер Брестед вам ничего не поручал.

– У него свои задачи, а у меня свои, – нахмурился Уотсон. – Если это шутка, господин эксперт, то явно дурного пошиба.

– Мы выясним это через восемь минут, – посмотрел на часы Дронго.

Уотсон сразу обмяк, словно из него выпустили воздух. Лицо его посерело, напоминая уже мокрую маску.

– Откуда вы узнали? – прошептал он.

– Я просто внимательно наблюдал и анализировал. С самого начала было понятно, что эти книги принесут много неприятностей не только издателям, но и экспертам, осмелившимся собрать такой материал. И было понятно, что банки, стоявшие за этими событиями, а также их «благородные клиенты», которые вообще не привыкли ни перед чем останавливаться, сделают все, чтобы сорвать подобную презентацию, а заодно и заставить замолчать всех экспертов. Чтобы этого добиться, нужно было как минимум собрать всех в одном месте. Разумеется, лучшего места, чем здесь, трудно найти, когда на презентации присутствуют все трое авторов собранных материалов. И если убрать их одновременно, то будет не только грандиозный скандал и большая трагедия, но и урок всем остальным, кто рискнет бросить вызов мафии.

Так или иначе для этого нужно иметь своего человека в издательстве, и вас внедрили руководителем службы безопасности. Кстати, интересно, что ваш предшественник попал в автомобильную аварию как раз перед вашим назначением. Не буду уточнять, сколько вам заплатили – пусть это сделают американские прокуроры и судьи, – но, очевидно, заплатили прилично. Именно поэтому вы согласились помочь. И еще вы учли то немаловажное обстоятельство, что книги печатались сразу в трех местах. У вас – на английском и испанском, а в Европе – на немецком и французском языках. Разумеется, при таком поступлении книг из разных типографий всегда можно легко заменить одну коробку другой. Затем здесь появляются Рамирес и присланный связной наркомафии Оскар Герстман. Я случайно оказался внизу, когда они разговаривали друг с другом. Конечно, они ничего не говорили о предстоящей «акции устрашения», но я обратил внимание на слова Герстмана, что Рамиресу нужно быть подальше от этого места. Интересно, почему, подумал я? Должен сказать, что я был слишком самоуверен, посчитав, что смогу обмануть такого опытного человека, как Оскар Герстман, который благополучно сбежал от немецкой полиции. А Рамирес погиб в результате несчастного случая. Я обратил внимание еще на одно обстоятельство: они встретились именно в «Марриотте», где хранились книги, предназначенные для презентации. И тогда я спросил себя: что это – обычное совпадение или они намеренно встретились именно здесь? Ответ был очевиден. Конечно, коробки с книгами охраняли сотрудники службы безопасности отеля и вашего издательства. Но в одной из коробок книг не было; там лежало взрывное устройство, которое должно было сработать ровно в двенадцать часов сорок минут. Не дергайтесь, Уотсон, оно не сработает, я успел предупредить полицию о вашем замысле.

Уотсон слушал его молча. Грисбах сидел довольный, словно сам раскрыл это преступление. Меглих молчал, понимая, к какой трагедии мог привести подобный взрыв в пресс-центре книжной ярмарки.

– Вы должны были уйти во время этого взрыва в отель, чтобы не пострадать и иметь необходимое алиби, – продолжал Дронго. – Но никто не ожидал, что здесь произойдет загадочное убийство владельца небольшой немецкой книгоиздательской фирмы, после чего полиция начнет поиски предполагаемого убийцы и выйдет на Рамиреса, а уже через него на Герстмана. К сожалению, Рамирес погиб, а вы допустили последнюю, очень незаметную, но очень важную ошибку. Сегодня утром, когда мы шли на ярмарку, господин Хейнс сказал, что ему нравится японская кухня. Мистер Брестед решил сделать своему автору приятное и попросил вас заказать столик в этом ресторане. И вы туда пошли, но, естественно, ничего не заказали, чтобы не вызвать лишних подозрений. Ведь когда эксперты не появятся к трем часам дня, в ресторане могут вспомнить о человеке, который сделал заказ. На самом деле, вы несколько перестарались. Наоборот, нужно было сделать этот заказ, чтобы отвести от себя всякие подозрения. Но вы точно знали, что к трем часам дня никого из нас уже не будет в живых, а вы останетесь единственным свидетелем происшедшего, что тоже могло вызвать ненужные вопросы у полиции. Поэтому вы просто вошли в ресторан, уточнили график работы и вышли. А через несколько минут туда вбежал я, чтобы уточнить, какой именно заказ и на какое время вы сделали. Оказалось, что никакого заказа нет. Остальное зависело только от меня, ведь в моем распоряжении было не более получаса. Я позвонил в полицию и все им подробно рассказал. Ящик уже вывезли саперы, и, полагаю, вскоре его взорвут в каком-нибудь безопасном месте. А книги начнут раздавать уже через несколько минут. Вы проиграли, мистер Уотсон. Вы просто проиграли.

– Какая глупость, – выдавил из себя Уотсон. – Я просто не хотел делать заказ за несколько часов, наше руководство могло еще и передумать.

– То есть вы руководствовались вполне благими намерениями, – не скрывая своей иронии, произнес Дронго. – Именно поэтому вы так дергались, опасаясь за свою жизнь и надеясь выйти отсюда раньше других?

– Вы ничего не сможете доказать.

– Это не мое дело, я ведь не прокурор. Мое дело было спасти людей, а уж обвинения вам будет предъявлять американское правосудие, которому вас почти наверняка выдадут немцы.

– Это все ваши вымыслы, бредни! – нервно заявил уже пришедший в себя Уотсон.

– Не вымыслы, – вмешался Меглих. – В течение последних тридцати минут вы умоляли увести вас отсюда, обещая рассказать всю правду. У нас все записано на пленку, мистер Уотсон.

Уотсон тяжело вздохнул и замолчал. Пресс-конференция тем временем продолжалась.

– Меня мало интересует, кто и зачем дал вам деньги и почему вы согласились выступить в такой роли, – снова обратился к нему Дронго. – Каждый сам определяет степень своего морального падения. Но я хотел бы уточнить – где сейчас находится господин Оскар Герстман?

– Не знаю. Я вообще не знаю, о чем вы говорите.

– Тогда другой вопрос. Зачем вы убили Марка Ламбрехта, он же бывший сербский гражданин Марко Табакович? Я могу узнать истинные причины этого преступления? Чем он вам помешал? Или он тоже был в числе ваших пособников?

– Я вообще не слышал ни о каком Табаковиче, – встрепенулся Уотсон. – Я же говорю, что у вас слишком бурная фантазия.

– Зачем вы его убили и кто именно это сделал? – устало повторил Дронго.

– Вы готовы повесить на меня все нераскрытые преступления этого города. Может, вспомнить еще о событиях пятилетней давности? Или здесь убили кого-то двадцать лет назад и в этом тоже виноват именно я? – разозлился Уотсон. – Все, хватит! Больше никаких вопросов. Если меня обвиняют в таких серьезных преступлениях, пусть найдут мне адвоката. Больше я не скажу вам ни одного слова.

В этот момент модератор вспомнил, что на пресс-конференции присутствует и бывший эксперт специального комитета ООН, которого обычно все называют Дронго. Тот поднялся и прошел к столу, чтобы ответить на вопросы журналистов.

Пресс-конференция закончилась в третьем часу дня. Журналисты получали книги, брали интервью у собравшихся экспертов, корреспонденты уже начали передавать свои репортажи, даже не подозревая, что были на волосок от гибели. Никто не обратил внимания, как Меглих и еще двое офицеров полиции вывели из зала Уотсона, надев на него наручники уже в коридоре. Приехавший Фюнхауф подошел к Дронго и с чувством долго тряс ему руку. Его молчание и выражение лица были красноречивее любых слов.

Счастливый Брестед пригласил всех в японский ресторан. Дюнуа подошел к Дронго.

– Он сознался?

– Конечно, нет. Но вы бы видели его лицо в последние минуты после начала пресс-конфренции. Он ведь ждал взрыва.

– Я видел его лицо.

– Он все время умолял увести его отсюда, обещая дать любые показания. Это тоже доказательство его вины. Тем более что за прием ящиков с книгами отвечал именно сам Уотсон.

– Что насчет убийства Табаковича?

– Ничего. Судя по тому, как возмутился Уотсон, он, возможно, действительно не имеет к этому убийству никакого отношения. Но все равно нужно проверить, ведь погибший сидел столько месяцев в тюрьме Каракаса и вполне мог оказаться в числе тех, кого перекупила наркомафия.

– Что-то не сходится, – нахмурился Дюнуа. – Если они планировали такую грандиозную акцию по нашему устранению и устрашению всех остальных экспертов, то зачем нужно было так демонстративно убивать этого немецко-сербского издателя, рискуя своими людьми? Ведь на Рамиреса мы вышли именно потому, что начали просмотр пленок и узнали о том, что погибший некоторое время жил в Венесуэле. В таких случаях опытные люди предпочитают раньше времени не высовываться и уж тем более не привлекать к себе внимание.

– Я тоже об этом подумал, – признался Дронго. – С одной стороны, такая идеальная организация, все продумано до мелочей. Уотсона купили, еще когда он только должен был появиться в издательстве «Саймон энд Саймон». Рамирес и Герстман отвечали за координацию всех действий. Очевидно, последний был связан с банковскими кругами, а Рамирес – с радикалами, которые достали нужное количество взрывчатки. Они поменяли один ящик и доставили его в отель «Марриотт» с расчетом, что взрыв произойдет точно в двенадцать сорок. И вдруг это непонятное убийство, которое спутало им все карты. Я обратил внимание, как он себя вел. Пока я говорил о возможном террористическом акте и взрыве в пресс-центре, он все время молчал, только повторял, что у нас нет доказательств. А когда я начал расспрашивать его об убийстве, он просто вышел из себя, заявляя, что не имеет к этому преступлению никакого отношения. И здесь я как раз склонен ему поверить.

– Только не говори об этом Фюнхауфу, – посоветовал Дюнуа, – он считает, что дело об убийстве закрыто. Насколько я понял, они собираются объединить убийство Табаковича, смерть Рамиреса и арест Уотсона в одно дело. Убийцей Табаковича будет объявлен Рамирес, ведь у них есть пленка, где они разговаривают. Полиции удалось предотвратить крупный террористический акт, который мог произойти на книжной ярмарке, а Фюнхауф и Меглих еще получат повышение по службе и благодарности руководства. Поэтому дополнительно искать убийцу Табаковича уже никто не станет. Все спишут на Рамиреса. И в этом будешь виноват только ты.

– Это два разных преступления, – твердо произнес Дронго, – я в этом уверен. Уотсон не имеет никакого отношения к убийству Табаковича. Достаточно и того, что он планировал и осуществил. Только на основании этих улик любая коллегия присяжных признает его виновным, а судья даст пожизненное заключение.

– Ты пойдешь с нами обедать?

– Нет, останусь здесь, на ярмарке. Если мы правы, у нас всего лишь два дня, чтобы найти настоящего убийцу, поэтому я задержусь. К тому же я не очень люблю сырую рыбу.

– Ты сегодня нас всех спас, – усмехнувшись, напомнил Дюнуа. – Все эти люди даже не подозревают, что обязаны тебе своим вторым рождением.

– И не нужно ничего говорить, – качнул головой Дронго. – Во-первых, не поверят, а во-вторых, это может повредить дальнейшим расследованиям… Интересно, что скажет Брестед, когда узнает, как хладнокровно Уотсон планировал в том числе и его убийство.

– Он тоже не поверит, – сказал Дюнуа, глядя на возбужденного и раскрасневшегося Брестеда.

– У тебя остаются пятьдесят с лишним подозреваемых, – напомнил Дюнуа. – По-моему, слишком много, чтобы за два неполных дня найти убийцу.

– Боюсь, что времени у меня еще меньше, – пробормотал Дронго. – Сербская делегация покинет ярмарку уже завтра вечером; значит, остаются полтора дня. Сегодня и завтра.

– Я буду тебя ждать, – поддержал эксперта Дюнуа, – можешь на меня рассчитывать. Я не уеду из Франкфурта, пока ты не скажешь, что мы можем покинуть отель, и готов помогать тебе в поисках неизвестного убийцы.

– Спасибо, – кивнул Дронго.

– В конце концов, – добавил Дюнуа, – мы все твои должники.

Дронго прошел к экспозиции боснийской делегации, где опять увидел сидевшего за столом Халила Иззета, который что-то писал. Рядом сидел мужчина лет сорока, почти лысый, если не считать редких волос, которые он зачесывал слева направо, чтобы создавать видимость прически. Оба подняли головы при его появлении.

– Добрый день, – вежливо поздоровался Дронго, – я хотел бы поговорить с вами, уважаемый Халил.

– Мы, кажется, знакомы, – не очень уверенно произнес поэт. Он уже забыл, как они вчера познакомились.

– Нас вчера познакомил Керим, – напомнил Дронго.

– Да, да, конечно, – обрадовался Халил Иззет, поднимаясь с места и пожимая ему руку. – Господин Динго?

– Нет, Дронго, обычно меня так называют. Простите, что отвлекаю вас от работы, но у меня к вам очень важный разговор.

– Да, конечно, – Иззет посмотрел на сидевшего рядом мужчину, и тот, поднявшись, отошел в сторону. – Это сотрудник нашего МИДа Аржан Милутинович, – пояснил он. – Чем могу вам помочь?

– Дело в том, что на ярмарке произошла трагедия, – начал Дронго, – погиб один немецкий книгоиздатель.

– Очень жаль. Автомобильная авария?

– Нет, несчастный случай. Но дело в том, что он оказался бывшим сербским гражданином. Даже не сербским, а родился в Сараево, в Боснии.

– Неужели? – удивился Халил Иззет. – Здесь был немецкий издатель, который родился в Сараево, и я ничего о нем не знал? Этого просто не может быть!

– Его звали Марк Ламбрехт, а в Югославии он был известен под именем Марко Табаковича, – сообщил Дронго.

– Впервые слышу, – попытался вспомнить Халил Иззет. – Нет, я абсолютно точно никогда не слышал эти фамилии.

– Этот человек родился в Боснии и жил там примерно до тридцати лет. У вас не такая большая республика; может, кто-то из ваших его знает?

– Мы можем спросить, – согласился Халил Иззет, – сейчас я их позову. Когда он уехал из Боснии?

– Примерно пятнадцать лет назад.

– Тогда Лейлу можно не звать. Она была еще ребенком, а Аржана и Салеха позову. Сейчас они подойдут, – и он достал мобильный телефон.

Через несколько минут к боснийской экспедиции подошли Аржан Милутинович и Салех Каримович. Салех был коренастым, темноволосым, с пышными усами, мужчиной лет сорока.

– Господин Дронго спрашивает насчет нашего бывшего соотечественника, – пояснил Халил Иззет, показывая на Дронго. – Тот жил у нас в Сараево и погиб здесь, в Германии, в результате несчастного случая. Он работал издателем. Может, кто-то из вас его знает. Как его звали?

– Марк Ламбрехт, – напомнил Дронго.

Аржан и Салех переглянулись и пожали плечами. Они никогда не слышали это имя.

– Он родился в Сараево в шестьдесят пятом, – продолжал Дронго, – а у вас он был известен под именем Марко Табаковича.

Когда он назвал это имя, Аржан вздрогнул. И не просто вздрогнул – он даже сделал шаг назад, словно отшатнувшись. И все это заметили.

– Вы знали такого человека? – спросил Халил Иззет.

Аржан растерялся, не зная, что ответить.

– Почему вы молчите? – не выдержал Халил Иззет.

– Я о нем слышал, – пробормотал Аржан.

– Что именно слышали? Он был известный издатель? Не может быть, чтобы он работал у нас в Сараево, а я бы ничего о нем не слышал, – нервно произнес Халил Иззет.

– Он был командиром батальона в полку Радислава Крстича, – вспомнил Аржан. – Его сразу запоминали, так как он получил в девяносто третьем году ранение в ногу и сильно хромал. О его семье рассказывали неприятные вещи, поэтому я и запомнил.

– Какие неприятные вещи? – спросил Дронго.

– Зачем вам это нужно? – поморщился Аржан. – Это было много лет назад.

– Раз вас спрашивают, значит, это важно. Что произошло с его семьей?

– В сентябре девяносто второго года отряд боснийских мусульман под руководством Насера Орича захватил сербское село Подраванье, – мрачно заговорил Аржан, – и уничтожил всех, кто там находился. Женщин, стариков, детей. Говорили, что в этом селе жила старшая сестра Марко – Любица. Ее убили вместе с детьми и мужем. Точнее, убили не сразу, сначала изнасиловали на глазах у мужа, а потом убили всю семью. Так говорили люди…

– Как вам не стыдно передавать такие сплетни нашему гостю, – возмутился Халил Иззет. – Почему, Аржан, вы не хотите говорить всей правды?

– Потому что у него отец серб, а мать боснийка, вот его и тянет в разные стороны, – заявил Салех.

– Вы сами позвали меня сюда, чтобы я рассказал вашему другу об этом Табаковиче, – напомнил Аржан.

– Что значит «всей правды»? – уточнил Дронго, уже обращаясь к Халилу Иззету.

– Когда там шла война, боснийские сербы захватили эту территорию вместе с городами Сребреница и Жепа, – сообщил Халил Иззет, – а потом боснийцы отбили эти города и держались в них до лета девяносто пятого. Обе стороны устраивали засады, нападая и убивая мирных жителей. А все кончилось тем, что в Сребреницу вошли части генерала Младича и вырезали всех мужчин. Поголовно всех, от тринадцати и до семидесяти семи лет. Я не оправдываю действий отрядов Насера Орича, я просто говорю, что зверства были с обеих сторон.

– Как обычно бывает в любой гражданской войне, – задумчиво произнес Дронго.

– Что они говорят? – теперь уже возмутился Салех. – Мой брат воевал в составе отряда Насера Орича; это была не банда, а наши защитники. Они защищали мирное население от армии Сербской республики. И вы еще смеете называть их бандитами! Благодаря им у нас сегодня есть наше государство. – Салех путал сербские, русские, турецкие слова, и было заметно, как он волнуется.

– Давайте успокоимся, – предложил Дронго. – Вы лично знали Марко Табаковича?

– Нет. И никогда не слышал. Я в это время был на юге. А мой брат был в Жепе и все видел своими глазами. Да, там погибали сербы, но боснийцев убивали тысячами. И еще Сараево был в полной блокаде. Спросите Халила, он подтвердит; он был там в это время.

– Да, – кивнул Халил Иззет, – мы находились практически в полной блокаде.

– Я не говорил, что оправдываю действия солдат Крстича, – вставил Аржан, – я только вспомнил об убитой сестре Табаковича.

Они обернулись, увидев стоявшую у стена Лейлу Азизи, которая напряженно вслушивалась в их разговор.

– Не нужно тебе здесь стоять, – сказал Халил Иззет, – мы говорим о неприятных вещах, девочка. Тебе лучше уйти.

Она забрала две книги и отошла в сторону.

– Значит, Марко Табакович принимал участие в войне в отряде Крстича? – уточнил Дронго.

– Да, он был командиром батальона. Но в девяносто пятом все говорили, что его убили. Во всяком случае, о нем больше никто и никогда не слышал. Я не знал, что он переехал в Германию и стал издателем.

– Вы видели его здесь, на ярмарке?

– Не знаю. Может, и видел, но я его все равно не знаю, – пожал плечами Аржан.

– А я бы плюнул ему в лицо, если бы увидел, – гневно заявил Салех. – На нем столько крови невинных людей! Боевики Младича и Крстича убивали всех подряд, никого не щадили.

– Говорили, что у него на лице был страшный шрам, – вспомнил Аржан, – след от пули. Еще он сильно хромал. И был самым жестоким командиром среди всех остальных. Но потом куда-то пропал, и никто не знал, куда он уехал.

– Понятно. Спасибо вам за помощь.

– Вы думаете, он на самом деле умер, – спросил Халил Иззет, – или это был человек, только похожий на него?

– Не знаю. Нам сказали, что это бывший гражданин Сербии Марко Табакович, родившийся в Сараево.

– Они все потом сбежали в Сербию и там прятались, – снова вмешался Салех, – и Карджич, и Павич, и Крстич, и ваш Табакович. Только это им все равно не помогло. Их всех нашли и выдали трибуналу, чтобы он осудил бандитов.

– Извините меня, Салех, но действия людей Насера Орича были ничуть не лучше, – заметил Аржан. – И те, и другие практиковали насилие и убийства невиновных.

– Мы защищались, а сербы нападали… Что с вами говорить, – разозлился Салех, – вы всегда были больше сербом, чем боснийцем.

– Мы все были гражданами одной страны, – возразил Аржан, чуть покраснев, – просто я пытаюсь быть объективным. Убийство любого человека есть акт противоестественный и дикий; тем более если убивают стариков, женщин и детей.

– Вы просто отсиделись где-то в те годы и даже не знаете, как нам было трудно, – с горечью проговорил Салех. – Или вы ничего не знаете про Сребреницу?

– Знаю. И я входил в группу сотрудников, которые помогали экспертам ООН проверять все документы, – гордо заявил Аржан. – Именно поэтому я с полной уверенностью говорю о происходивших событиях как о трагедии и сербов, и боснийцев.

Салех еще что-то проворчал и отошел от них. Затем, что-то вспомнив, вернулся.

– Вы напрасно нас расспрашиваете обо всем этом, – сказал он, обращаясь к Дронго. – Лучше найдите экспозицию Косово и разыщите там Зейнала Рамовша. Он как раз воевал в составе 28-й дивизии, которая защищала Жепу и Сребреницу. Он вам расскажет много интересного. А эти ничего сами не видели. Наш уважаемый поэт почти все время был рядом с нашим президентом в Сараево, где они прятались в подвалах от артиллерийских обстрелов, а господин Аржан Милутинович вообще большую часть времени провел в Словении. Поэтому найдите Зейнала Рамовша. А в хорватской делегации есть Андро Бенкович; он тоже был в Боснии и тоже может рассказать вам много интересного.

– Как вы сказали? – изумленно переспросил Дронго. Он точно помнил, что погибший подходил к хорватской экспозиции и разговаривал там именно с Бенковичем. Эту фамилию он уже слышал. Значит, Бенкович знал Табаковича еще раньше…

– Андро Бенкович, – повторил Салех, – он был одним из руководителей отряда самообороны в Сребренице. Командовал хорватскими силами самообороны, пытаясь вывести своих людей из-под обстрела.

– Обязательно поговорю, – пообещал Дронго.

– И учтите, что люди до сих пор не могут успокоиться, – добавил Халил Иззет. – Многие потеряли на этой войне своих близких и родных, лишились своих домов, прошли через немыслимые страдания. Поэтому нам так трудно вспоминать и спокойно рассуждать обо всем, что с нами произошло. Хоть и прошло уже столько лет, для нас это не забытая история, а живая боль. Вы меня понимаете?

– Конечно. Извините, что я невольно стал причиной ваших споров и неприятных воспоминаний, – искренне произнес Дронго.

Он подумал, что нужно обязательно предупредить Фюнхауфа об этом Бенковиче, когда увидел идущего к нему инспектора Меглиха.

– Меня попросили вас найти, – сказал тот. – Мы нашли Караваева и сумели с ним переговорить. Он никогда раньше не слышал и не видел Ламбрехта.

– Я в этом и не сомневался. А Рябчука нашли?

– Нашли, – усмехнулся Меглих. – Вы не поверите, но он почти сразу уехал из Франкфурта в Прагу и оттуда в Киев. Сейчас он в Киеве. Мы ему звонили, но он даже не подходит к телефону. Фюнхауф предлагает послать туда официальный запрос.

– Пошлите, – согласился Дронго, – хотя я уверен, что он не убийца. У него было слишком растерянное лицо.

– И только на этом основании вы считаете, что он не может быть убийцей? – с явным чувством превосходства спросил Меглих. По-аглийски он говорил достаточно неплохо, но с сильным немецким акцентом.

– Господин инспектор, – укоризненно произнес Дронго, – неужели вы еще не поняли, что ваше ложное чувство превосходства вам вредит? Вы считаете нас кем-то вроде частных детективов, полуклоунов, полуфокусников, не понимая, что мы являлись экспертами специального комитета ООН, куда отбирают только лучших из лучших и где стажировался, между прочим, ваш нынешний начальник полиции. А теперь – главное. Я сделал такой вывод о невиновности Рябчука не на основе его испуганного лица, а потому, что видел его одежду, когда он выходил из туалета. Конечно, он заметил лужу крови и, возможно, даже увидел убитого, но не мог быть убийцей. После такого удара он должен был обязательно испачкаться. А у него была чистая одежда. Чистая одежда… – повторил Дронго, задумавшись. Затем снова обратился к инспектору: – Послушайте, Меглих, я хочу подсказать вам еще один ход. Узнайте, где остановились все делегации, прибывшие из бывшей Югославии, и проверьте их гостиницы. Возможно, кто-то сдавал свою одежду в чистку. Хотя нет, если человек осторожный и достаточно разумный, он не станет делать этого в своей гостинице. Скорее сдаст в химчистку где-то рядом со своим отелем. Вы меня поняли, Меглих? Проверьте все отели, перепишите их, а потом проверьте также все химчистки, находящиеся рядом с этими гостиницами.

– Вы с ума сошли, – недовольно заметил Меглих, – это работа для десятка людей на несколько дней.

– Правильно. Это очень долгая и кропотливая работа. Но при желании все можно сделать за один день. Кто вам обещал, что будет легко, когда вы выбирали для себя такую сложную профессию?

– Вы странный человек, господин эксперт, – сказал Меглих. – Но насчет одежды вы правы. Я прямо сегодня начну проверку.

– И еще, – добавил Дронго, – узнайте у Грисбаха, не пропала ли у кого-нибудь из его работников форма или нагрудные знаки? Может, у кого-то из ваших офицеров пропал плащ?

– У наших точно ничего не пропало, а про остальных я узнаю, – пообещал Меглих.

Когда он отошел, Дронго вспомнил, что так и не сказал ему про Бенковича. Может, лучше сначала самому встретиться и переговорить с этим хорватом? Он повернулся в сторону хорватской экспозиции и едва не столкнулся с Софией. Сегодня она была в черном коротком платье. И волосы уложила красиво, успев побывать в парикмахерской.

– Спасибо, что пришли на презентацию нашего издательства, – сказал Дронго.

– Не думала, что вы работаете на американцев, – несколько скептически произнесла София.

– Они попросили меня дать экспертное заключение на их книги. Между прочим, группой авторов руководил мой друг, который в свое время спас мне жизнь. И я не счел возможным отказаться.

– У вас на все есть необходимое оправдание.

– Не на все. Но насчет вашей старшей сестры я хочу сообщить вам приятную новость. Мне звонил один хороший знакомый из вашего министерства внутренних дел и сообщил, что уже в следующем году ее выпустят из тюрьмы.

– Ей дали шесть лет, – недоверчиво напомнила София.

– Но отсидит она только два года. Была какая-то договоренность между ее мужем и властями. Он сделал все, чтобы ее досрочно отпустили.

– Честное слово, я никогда в жизни не встречала таких людей, как вы, – покачала головой София. – Целых два дня вы убедительно доказывали мне, какой он мерзавец и подлец, подставивший свою жену и готовый на все ради денег, а теперь выгораживаете его, рассказывая, как он делал все, чтобы спасти мою сестру. Вам не кажется, что вы непоследовательны?

– Нет, – ответил Дронго, – я говорил вам правду. И в предыдущие два дня, и сегодня. Он действительно повел себя как мерзавец и негодяй, подставив свою жену вице-премьеру и продумав почти идеальное убийство. Но, видимо, он по-настоящему любит вашу сестру, и ему небезразлична ее судьба, поэтому и торговался, пытаясь добиться прежде всего ее освобождения.

– Вы действительно странный человек, – медленно проговорила София, – я никогда в жизни не встречала подобных типов. Зачем вы мне это рассказали? Вы же опровергаете собственные утверждения, которые делали только вчера.

– Меня в детстве мама учила говорить правду, – иронично произнес Дронго. – А если серьезно, то мы с вами об этом уже говорили. Человек многогранен, в каждом присутствует целая гамма цветов. У одних она более яркая, у других – более блеклая, у некоторых – почти черная. Но даже там могут быть различные оттенки.

– Да, я помню.

– У меня остался только один вопрос, – неожиданно сказал Дронго.

– Какой?

– Можно пригласить вас сегодня на ужин?

– Вы не забыли, что только вчера я вас ненавидела? – усмехнулась она.

– Не забыл. Но это было вчера.

– Хорошо. Тогда мне надо уехать в Майнц, чтобы переодеться.

– Знаете что, я тоже приеду в Майнц, и мы найдем там хороший ресторан, – предложил Дронго. – Сегодня в семь вас устроит?

– Лучше в восемь, – сказала она, – отсюда поезда идут с большими интервалами.

– Договорились, – кивнул ей на прощание Дронго и пошел дальше.

А София еще долго стояла, глядя ему вслед.

Дронго прошел к экспозиции хорватской делегации. У стенда стояли несколько человек, и Дронго обратился к ним по-английски:

– Простите, вы не знаете, где можно найти господина Андро Бенковича?

– Он пошел в аргентинский павильон, – сказал кто-то из хорватов, – вы его там найдете.

У величественного павильона Аргентины, где было представлено сразу несколько издательств, Дронго увидел сидевшего за столом Бенковича, который о чем-то говорил с одним из издателей, представляющих эту латиноамериканскую страну. Эксперт обратил внимание на то, что хорват говорит на испанском. Заметив незнакомого мужчину, внимательно смотревшего на него, Бенкович быстро завершил беседу, поднялся и подошел к незнакомцу.

– Вы ждете меня? – спросил он по-испански.

– Андро Бенкович?

– Да, это я.

– Вы говорите по-английски?

– Немного. Я все понимаю, но мне бывает иногда трудно высказать свою мысль.

– Ничего. Вы можете говорить слова, которые не знаете, на хорватском; думаю, что смогу вас понять. Я знаю русский язык.

– Я тоже понимаю по-русски, – улыбнулся Бенкович.

Он был высокого роста, с густыми, почти сросшимися бровями, длинным носом, большими ушами и светло-серыми глазами.

– Меня обычно называют Дронго, – представился эксперт. – Я хотел поговорить с вами об одном сербе, который трагически погиб два дня назад.

– О каком сербе идет речь? – не изменившись в лице, поинтересовался Бенкович.

– Вы не спросили, как именно он погиб, – заметил Дронго.

– Я это уже знаю, – спокойно ответил Бенкович.

– Я могу узнать, откуда?

– Вся ярмарка уже второй день говорит об этом; вроде его нашли убитым в туалете. Хотя сначала фигурировал немец, а теперь упоминают серба. У него было двойное гражданство?

– Раньше он был гражданином Сербии, а после женитьбы на немке стал гражданином Германии, – пояснил Дронго.

– И его действительно зарезали в туалете? – уточнил Бенкович.

– Да, – подтвердил Дронго, – все так и было.

– Тогда получается, что он был осведомителем правоохранительных органов или их агентом.

– Почему вы так решили?

– Обычно их убивают в туалетах, стреляя им в рот, – пояснил Бенкович.

– В него не стреляли, его зарезали.

– Тогда понятно. Собственно, все шло к тому, что Марко так и закончит.

Дронго взглянул в глаза своему собеседнику, посмотрел на его крупные руки и сказал:

– Я не называл вам его имени.

– Не нужно ловить меня на подобных неточностях. – Впервые лицо Бенковича выразило какие-то эмоции. В данном случае это было выражение легкого презрения. – Я его сразу узнал. Вы ведь пришли для того, чтобы спросить меня об этом, верно?

– Да. Я видел вашу встречу. Но вы не сказали ему, что узнали его.

– Думаю, он и так догадался. Меня трудно с кем-то спутать, как и его. Этот глубокий шрам от пули, хромота… Он представился Марком Ламбрехтом, но я точно помнил, что его зовут Марко Табакович. Он был командиром батальона в отряде Крстича. Самым жестоким и непримиримым командиром. Его невозможно было не узнать.

– Вы встречались с ним в Боснии?

– Я о нем много слышал. А видел только один раз, во время переговоров в Сараево между тремя общинами. Его неподвижное парализованное лицо с ужасным шрамом невозможно было ни с кем перепутать.

– Он вас тоже узнал?

– Наверное. Но мы сделали вид, что не знаем друг друга. Если бы мы встретились пятнадцать лет назад, то наверняка растерзали бы друг друга. А здесь – цивилизованная Европа.

– Почему тогда Табаковича нет в списке военных преступников, если он был таким неистовым командиром?

– Просто не успел туда попасть. Насколько я слышал, во время выхода его батальона из Сребреницы он был тяжело ранен. Тогда прошел слух, что Марко погиб. И он действительно надолго пропал. А в две тысячи первом году начались судебные процессы над командирами Крстича. Сначала осудили его, потом остальных.

Дронго вспомнил, что именно в то время Табакович уехал в Венесуэлу. Теперь понятно, почему он так быстро сбежал в Латинскую Америку. Очевидно, к этому времени его поиски уже начались.

– Вы считаете, что, кроме вас, кто-то еще мог его узнать?

– Конечно, – кивнул Бенкович, – у него осталось достаточное количество личных врагов, которые мечтали свести с ним счеты.

– Вы воевали в Боснии?

– Нет, не воевал. Я всегда был издателем, занимался полиграфическим оборудованием, – пояснил Бенкович. – Когда в Боснии православные сербы и боснийские мусульмане начали истреблять друг друга, мы сформировали отряды для защиты наших братьев-хорватов. Нас ненавидели и сербы, и боснийцы. И те, и другие считали хорватов-католиков почти предателями. Нужно было спасать тех, кто оставался между двумя жерновами.

– К славянам-католикам вообще сложное отношение, – заметил Дронго. – Вспомните, как православные славянские народы веками воевали с поляками. Последние считались форпостом католической империи Габсбургов на Востоке. Достаточно вспомнить тридцатилетнюю войну. Примерно похожая ситуация была и у вас.

– Да, наверное, – согласился Бенкович, – нам тогда удалось вывести наших людей из Сребреницы и Жепы. Там было только четырнадцать семей, около сорока человек, и еще примерно столько же венгров, проживающих в этом районе.

– Вы можете подробно рассказать мне, что именно там произошло? – попросил Дронго.

– Об этом знает весь мир. Как только пошел распад Югославии, начались военные столкновения в Боснии. Понимаете, в других республиках все было относительно понятно. Мы воевали с югославской армией, в которой большинство командиров были сербы. Но мы точно знали, что хорватов в нашей республике большинство, и мы можем победить, провозгласив собственную независимость. Примерно такая ситуация была и в Словении. Македония освобождалась легче, а в Черногории вообще не было никаких конфликтов. Но в Боснии все получилось иначе. Там произошли самые ожесточенные столкновения. Три разные общины одного народа. Боснийцы-мусульмане – это те же сербохорваты, только принявшие мусульманство. Наш бывший вождь Тито решил, что их можно записать отдельной нацией, хотя все понимали, что такой нации, как мусульмане, просто не существует.

Бенкович замолчал, словно вспоминая, потом продолжил:

– Районы Сребреницы и Жепы были особенно спорными. Там изначально жили сербы, но во время Второй мировой войны район Боснии был отдан союзникам Гитлера – хорватским усташам, которые безжалостно истребляли и изгоняли сербов. Видимо, я пытаюсь быть достаточно объективным, даже к хорватам, хотя понятно, что не могу оправдать нашего бывшего лидера Павелича и его людей, которые пошли на прямое сотрудничество с Гитлером. Но хорватские усташи тогда защищали весь регион от сербских четников. Это другая разновидность ультраправых националистов. Между прочим, сам Иосип Броз Тито был хорватом, однако он проводил в Югославии политику в интересах сербского большинства, подвергая жестким преследованиям хорватов и словенцев, мечтавших о независимости. Но во время войны хорваты изгоняли сербов, и в результате там нарушился прежний этнический состав края, когда большинство составляли сербы. К началу девяностых почти семьдесят пять процентов населения этой области были боснийцы-мусульмане, и только двадцать два процента – сербы. Ни тех, ни других подобное положение не устраивало. Потом начались стычки. У сербов была югославская армия, которая их поддерживала. Боснийцы и хорваты начали организовывать свои отряды самообороны. Жестокость и насилие стали нормой для всех. Сербы убивали боснийцев, те убивали сербов. Боснийцы вы€резали целое село, в котором жила и сестра Марко. А через несколько лет в Сребреницу вошли отряды Крстича и Младича. О том, что там произошло, знает весь мир. Всех мужчин, проживающих в Сребренице, убили. Всех, без исключения, кто был там в момент захвата. По разным подсчетам, убили от семи до восьми тысяч мужчин в возрасте от тринадцати и до глубоких стариков… Если среди приехавших людей были родственники или родные кого-то из тех, кто погиб в Сребренице, то, конечно, этот человек мог сорваться и решился отомстить подобным образом, – подвел неутешительный итог Бенкович.

– Вы спасли тогда всех проживающих в Сребренице хорватов и венгров? – уточнил Дронго.

– Не всех, – ответил Бенкович, – две семьи погибли в Жепе. Еще одну семью вырезали во время отхода, мы так и не смогли узнать, кто их убил. Четырнадцать человек погибли в Сараево, во время обстрела города. Я понимаю, что вас интересует, поэтому сразу скажу, что среди погибших в Сараево были и мои родственники. Но это совсем не значит, что я убил Марко Табаковича, хотя прекрасно знал, что Сараево обстреливала именно их артиллерия.

– Вы понимаете, что я должен рассказать о нашем разговоре сотрудникам полиции? – спросил Дронго.

– Не сомневаюсь, – кивнул Бенкович, – но повторяю, что я его не убивал. Если его зарезали, то это просто не мой стиль. Я ведь занимался классической борьбой, даже принимал участие в чемпионате Европы. Я бы его просто задушил. Думаю, что справился бы.

– И желание не пропало?

– Нет, совсем не пропало. У вас есть еще вопросы?

– Только последний – кто такой Зейнал Рамовш из делегации Косово?

– О нем вам тоже сказали? – невесело усмехнулся Бенкович. – Поздравляю, вы неплохо поработали.

– Кто это такой?

– Такой же военный преступник, как и Марко Табакович, – угрюмо ответил Бенкович, – только боснийский мусульманин в отличие от православного Табаковича. Он был командиром диверсионного подразделения в 28-й дивизии, которой руководили боснийцы. Они считают его героем, а сербы соответственно – бандитом. Вот такая у нас лексика до сих пор.

– Понятно. – Дронго поднялся. Немного подумал и протянул руку своему собеседнику: – Спасибо за ваши честные ответы.

Бенкович посмотрел на его руку, пожал ее, снова невесело усмехнулся и сказал:

– Я тоже не был ангелом. Мы все оказались совсем не теми людьми, которыми должны были быть. Но трудно оставаться обычным человеком, когда насилуют твою жену, убивают твоих родителей, мучают твоих детей… Трудно подставлять вторую щеку, когда с таким остервенением бьют по первой.

Дронго покинул аргентинский павильон. Настроение было хуже некуда, словно его опустили в какую-то выгребную яму, из которой не было выхода. Он начал искать стенд косовской делегации, но не сумел его найти и спустился вниз, в информационный центр, чтобы узнать, где именно находится экспозиция Косово. Молодая девушка любезно объяснила ему, что этот стенд расположен несколько в стороне от остальных югославских республик, ведь многие из них так и не признали независимость Косово.

Он наконец подошел к небольшому косовскому стенду и поинтересовался, где можно найти Зейнала Рамовша. Сидевший за столом пожилой косовар ответил ему, что сегодня Зейнала не будет и он, возможно, придет только завтра. Разочарованный Дронго отошел от экспозиции, и тут раздался звонок его мобильного телефона. Это был Павел Орлич.

– Я все узнал, – взволнованно сообщил он, – Табакович вернулся в Белград в две тысячи первом и почти сразу уехал в Венесуэлу. Говорили, что его послали закупать оружие. Но там у него что-то сорвалось, и его посадили в тюрьму, где он отсидел почти полтора года. Его имя не попало в список военных преступников, так как считалось, что он погиб.

– Судя по тем сведениям, которые я узнал, он действительно принимал активное участие в боснийских событиях.

– Мы знаем. Наше министерство уже готовит специальный запрос насчет убийства Марко Табаковича. Но мы пока не имеем никаких официальных подтверждений. В Белграде живет семья его брата.

– Ты можешь организовать мне встречу с братом? – попросил Дронго.

– Какую встречу? – не понял Орлич. – Вы собираетесь прилететь в Белград?

– Нет. Поговорим по «Скайпу». Я включу компьютер у себя, а ты включишь у себя. Но мне нужно сделать это как можно быстрее. Желательно сегодня.

– У нас уже заканчивается рабочий день, – сообщил Павел, – но я попробую. Возьму свой ноутбук и поеду к его брату. Если он согласится с вами побеседовать, я сразу перезвоню.

– Давай, – согласился Дронго, – мне очень важно с ним переговорить.

Он убрал телефон в карман. Интересно, сумеют ли немцы понять, что именно происходило в Югославии в начале и середине девяностых? Их опыт потрясений закончился в ноябре восемьдесят девятого, когда ликующая толпа прорвала Берлинскую стену, и произошло сначала объединение города, а затем и страны. Безо всякого насилия и жертв. А здесь Югославия. Непрекращающаяся несколько лет гражданская война, геноцид, истребление сел и городов, массовые убийства, распад страны… Сумеют ли они понять и осознать эту трагедию? Ему гораздо легче, ведь он помнит жесткое военное противостояние в Карабахе, взаимное ожесточение двух соседних народов, войны в Приднестровье, Осетии, Абхазии, Чечне, Дагестане, Таджикистане, погромы в Узбекистане и Киргизии, танки в Литве и Латвии, войска в Тбилиси и Баку, стрельбу по парламенту в Москве. И, как закономерный итог, развал большой страны и миллионы жертв. А потом бессовестные и беспринципные политики будут лицемерно говорить о том, что Советский Союз распался без жертв. Как без жертв, если только в одном Азербайджане было около миллиона беженцев и десятки тысяч погибших?

Дронго тяжело вздохнул. Искать виноватых в югославской трагедии – заведомо неблагодарное дело. Фюнхауф с удовольствием закроет дело об убийстве издателя, списав все на погибшего Рамиреса. Но Рамирес почти наверняка не убивал этого издателя. Иначе непонятно, зачем ему, получив столько денег за организацию взрыва в пресс-центре ярмарки, так глупо и неосмотрительно рисковать? Тем более что его выезд из Германии был продуман до мелочей…

Дронго задумчиво шел мимо книжных экспозиций. Здесь были представлены такие великолепные образцы книжной продукции, за которыми была вся европейская и мировая цивилизация и литература. Зачем нужны все эти умные книги, если они не могут уберечь нас от сползания в варварство, огорченно подумал он. И в этот момент снова зазвонил телефон. Эксперт удивился: неужели Павел так быстро вышел на брата погибшего? Но на экране высветился незнакомый номер.

– Слушаю вас, – сказал Дронго.

– Они нашли орудие убийства, – услышал он голос Дюнуа. – Где ты находишься? Ты меня слышишь? Они нашли его.

Дронго прошел в комнату, где обычно проводил свои совещания начальник полиции. Фюнхауф еще не успел подъехать, но здесь уже были Дюнуа и Грисбах. Последний торжествующе показал на стол, где лежал какой-то непонятный предмет. Дронго подошел ближе. Это был длинный вытянутый нож для разрезки бумаг. Изящная ручка из красного дерева, длинное лезвие. Нож был в крови.

– Где вы его нашли? – спросил эксперт.

– За трубой отопления в зале четыре-один, – пояснил Грисбах. Он просто светился от радости, словно уже нашел самого убийцу.

– Отпечатки пальцев смотрели?

– Да, конечно. Но отпечатков нет, возможно, их уже стерли. Я попросил прислать специального эксперта по дактилоскопии из городской полиции, чтобы он все проверил лично. Герр Фюнхауф уже обо всем информирован. Он сейчас приедет.

Дронго наклонился, рассматривая длинный нож. Поднял голову, взглянул на Дюнуа и высказал свое предположение:

– Таким длинным ножом могла убить и женщина, если бы решилась сразу нанести резкий удар.

– Тогда нужно еще найти эту женщину, – сказал Дюнуа. – Сколько лиц женского пола среди прибывших сюда членов делегаций югославских республик?

– Двадцать два из сорока пяти, – сообщил Грисбах, просмотрев список, который у него был с собой.

– Сколько лет самой младшей? – уточнил Дюнуа.

– Девятнадцать. Это корректор словенского издательства.

– Ее можно исключить, – посоветовал Дронго. – Шестнадцать лет назад ей было только три года. Она явно не попадает в число подозреваемых. Еще молодые женщины есть? Или очень молодые мужчины?

– В делегации Македонии есть двадцатитрехлетний переводчик, – сказал Грисбах, просматривая список.

– А ему было только семь лет, – посчитал Дронго. – Тоже не очень подходит. Кто еще?

– В делегации Боснии есть Лейла Азизи. Ей двадцать восемь. Значит, тогда было двенадцать или тринадцать, – посчитал Грисбах.

– Я ее знаю, – кивнул Дронго, – она тоже не могла участвовать тогда в военных действиях. То есть нужно исключить всех, кому сейчас меньше тридцати.

– Софии Милоевич тридцать четыре, – прочел Грисбах, – она в делегации Сербии.

– Значит, тогда было около восемнадцати. Ее можно занести в список подозреваемых, но нам это ничего не даст. Нужно искать среди мужчин, которые тогда могли принимать участие в боевых действиях. У меня есть список людей, знавших Марко Табаковича еще по событиям в Боснии.

– Какой список? – оживился Грисбах.

– Вот посмотрите. Его знал Аржан Милутинович, хорошо знал Андро Бенкович и, возможно, некий Зейнал Рамовш.

– Где ваш список? – спросил Грисбах.

– У меня в голове, – ответил Дронго.

– Вы все шутите, – отмахнулся Грисбах, – а у нас через два дня закрывается ярмарка, и нам нужно найти убийцу до закрытия.

В комнату, тяжело ступая, вошел Фюнхауф. Он кивнул всем присутствующим и уселся на стул, который тут же заскрипел под ним. С явной неприязнью посмотрел на нож для разрезания бумаг и мрачно поинтересовался:

– Где вы его нашли?

– За трубой в зале четыре-один, – сообщил Грисбах. – Туда случайно заглянула уборщица и нашла этот нож. Очевидно, убийца спешил и поэтому решил спрятать его там.

– Срочно на экспертизу, – распорядился Фюнхауф, – может, найдем там какие-нибудь отпечатки пальцев. И заодно проверим группу крови, совпадает ли она с той, что была у погибшего.

Он вызвал своего сотрудника, приказав ему передать нож в лабораторию.

– Может, провести инвентаризацию во всех делегациях? – предложил Дюнуа.

– Нет, – ответил Грисбах, – это не поможет. Такие ножи выдали всем делегациям для разрезания страниц новых книг. Я уже проверил. Все получали их без особого учета. Ведь такие ножи нельзя использовать как обычные, так что особого контроля не было.

– Выходит, любой желающий мог взять этот нож и убить человека? – мрачно спросил Дюнуа.

– Это не обычный нож, – повторил Грисбах, – он заострен только на конце. Ножницы более опасный предмет, чем эти ножи для резки бумаги. У всех делегаций есть большие ножницы для разрезания картона. Убийца мог воспользоваться и ими, но почему-то решил взять нож.

– Ножницы обычно находятся в подсобных помещениях, – напомнил Дронго, – где складывают картонные коробки. А эти ножи лежат на столах экспозиций, ведь многие книги оказываются с неразрезанными страницами, поэтому воспользоваться таким предметом гораздо проще. Кстати, это еще один довод в пользу спонтанности убийства. Если бы убийцей был Рамирес, то он мог найти нечто более удобное, чем такой нож, которым достаточно сложно убить человека. Нужно нанести сильный удар в шею или в сердце.

– Что убийца и сделал, – нахмурился Фюнхауф. – Получается, что наш сегодняшний успех ничего нам не дал. Конечно, прекрасно, что мы сумели не допустить взрыв на ярмарке, но расследование убийства с нас никто не снимал. И мы обязаны найти этого убийцу. – Он посмотрел на Грисбаха: – Нужно все-таки попытаться выяснить, с какой экспозиции пропал этот нож. – Затем повернулся к Дронго: – После сегодняшнего дня я поверил, что иногда бывают и чудеса. Если бы Меглих не упустил Рамиреса, мы бы точно узнали о том, имел ли этот визитер отношение к убийству Ламбрехта-Табаковича. Вы смогли узнать что-то новое?

– Да, – ответил Дронго, – удалось установить, что погибший был достаточно известным человеком в бывшей Югославии, командиром батальона в корпусе «Дрина». И среди прибывших гостей есть несколько человек, которые его сразу узнали или слышали о нем еще в те времена.

– И вы можете их назвать?

– Конечно. Но это будут лишь подозреваемые, а не конкретный убийца.

– Тогда зачем мне эти фамилии? – разозлился Фюнхауф. – У меня осталось не так много времени. Если мы не сумеем вычислить убийцу, то распишемся в собственном бессилии. Я не могу оставить в нашем городе тридцать или сорок тысяч человек, которые придут на книжную ярмарку завтра утром. А потом их число может удвоиться или утроиться. И кто будет за это отвечать?

– Я хотел вам помочь, – вздохнул Дронго.

– Спасибо. Вы уже и так серьезно помогли, сумев обезвредить Уотсона и его компанию. Возможно, мы просто перестраховываемся, когда начисто отрицаем вину Рамиреса.

– Это был не он, – упрямо сказал эксперт.

– Уже седьмой час, – посмотрел на часы начальник полиции, – давайте прекратим эту ненужную дискуссию. Нам удалось найти вашего Рябчука, который сбежал в Киев. Пошлем туда своего офицера, чтобы он его допросил. А Меглих все-таки решил проявить инициативу. Он взял списки всех югославских делегаций и уточнил, в каких именно отелях они остановились. После чего начал проверять химчистки, находящиеся рядом с этими отелями. Не ожидал от него подобной находчивости. Убийца мог испачкаться, хотя бы на его рукаве должны были остаться капли крови. Меглих сейчас проверяет не только химчистки, но и отели, в которых живут члены делегаций.

Раздался телефонный звонок, и Дронго достал свой телефон. Это снова был Орлич.

– Я нашел Благоя Табаковича, брата Марко, – сообщил он, – через пять минут выйду на связь.

– Хорошо, – сказал Дронго. – Он знает английский?

– Нет. Но неплохо владеет русским.

– Тогда я выхожу на связь через пять минут. – Дронго отключился и взглянул на Грисбаха: – Я не успею добежать до отеля. У вас есть здесь компьютер? Обычный ноутбук с камерой.

– Конечно. – Грисбах быстро вышел из комнаты.

– Что вы опять придумали? – недовольно спросил Фюнхауф.

– Хочу узнать немного подробнее о жизни и судьбе погибшего, – пояснил Дронго. – Уверен, что это нам поможет в поисках возможного убийцы.

– Как хотите, – разрешил Фюнхауф. – После вашего сегодняшнего триуфма я начинаю верить, что вы настоящий волшебник.

Грисбах принес ноутбук, и Дронго включил его, выходя на связь. Через несколько минут он уже видел на экране мрачного мужчину лет сорока пяти, который молча смотрел на него. Рядом появился Орлич и приветственно помахал рукой.

– Мы готовы, – сказал он.

– Мы тоже, – ответил Дронго, посмотрев на сидевших рядом мужчин. – Здравствуйте, господин Табакович, – громко обратился он к брату погибшего.

– Здравствуйте, – глухо произнес тот.

– Примите мои соболезнования.

– Спасибо.

– Я хотел бы поговорить с вами о вашем старшем брате. Вы давно с ним не виделись?

– Уже несколько лет.

Дронго услышал приглушенный голос Грисбаха и удивленно оглянулся. Грисбах переводил их вопросы и ответы.

– Вы понимаете по-русски? – не поверил Дронго.

– Наша семья приехала из Казахстана четырнадцать лет назад, – пояснил Грисбах, – и я до сих пор не забыл русский язык.

Дронго снова повернулся к экрану и задал новый вопрос:

– Когда вы видели в последний раз своего брата?

– Три года назад, когда он приезжал к нам в Белград.

– Он вам что-нибудь рассказывал о себе?

– Говорил, что получил немецкое гражданство и женился. Обещал познакомить со своей женой.

– Вы сами женаты?

– Да. У меня двое детей. Мальчик и девочка. Ему двенадцать, а ей десять.

– Вы всегда жили в Белграде?

– Нет, – ответил Благой, – мы раньше жили в Жепе. А потом я перебрался в Белград, вместе с Марко.

– Когда это было?

– В девяносто пятом. Марко был контужен, тяжело ранен, поэтому я приехал сюда, чтобы смотреть за ним. Он целый год лежал в больнице, первые два месяца вообще был в коме. Вы можете мне сказать, как его убили?

– Ударили ножом, – не стал вдаваться в подробности Дронго.

– Убийцу нашли?

– Пока нет. Но его ищет немецкая полиция.

– Да, я понимаю.

– Вы были вместе с братом в девяносто пятом году в Жепе?

– Д-да, – с некоторым усилием ответил Благой.

– Чем вы там занимались?

– Я работал в районной администрации.

– А ваша сестра жила в соседнем селе?

– Д-да, – снова с некоторым усилием произнес Благой.

– Извините, что я спрашиваю вас об этом. Она погибла?

– Да.

– Вместе со своей семьей?

– Да. – Ответы были четкие и отрывистые.

– Вы можете рассказать, как это произошло?

Благой посмотрел куда-то в сторону, очевидно, на Орлича, словно спрашивая его совета, и повторил:

– Ее убили вместе с семьей.

– Вашего брата там не было?

– Он там был.

– И не смог защитить семью своей сестры?

– Не сумел, – строго подтвердил Благой, – но пытался, и его изувечили. После этого он начал хромать.

– И записался в отряды местной самообороны.

– Да.

– А потом стал самым жестоким палачом?

– Не палачом, а мстителем, это разные вещи.

– Только не для тех, кого убивали солдаты его батальона, – возразил Дронго.

– Это вы так считаете, – упрямо проговорил Благой.

– Вы тоже записались в отряд самообороны?

– Нет.

– Я могу узнать, почему?

– Я не выношу вида крови. Этого объяснения достаточно?

– Вполне. А чем вы занимаетесь сейчас?

– Преподаю в местной школе. Историю.

– Как вы считаете, вашего брата мог убить кто-то из тех, кто узнал его по прежним встречам?

– Возможно. Но прошло много лет.

– Разве вы забыли за столько лет свою сестру?

Благой надолго замолчал. Потом наконец спросил:

– У вас есть еще вопросы?

– Больше нет.

– Где его похоронят?

– Это будет решать его супруга. Вернее, вдова.

– Мне можно будет с ним попрощаться?

– Если вы решите приехать, то да.

Орлич подошел к экрану:

– Что-нибудь еще?

– Я послал тебе список всех, кто прибыл на ярмарку из ваших бывших республик, – сообщил Дронго. – Проверь и скажи мне, кто мог раньше встречаться с Марко Табаковичем. Можешь даже показать этот список его брату.

– Я так и сделаю, – кивнул Орлич.

Дронго выключил ноутбук, захлопнул крышку.

– Зачем вам нужна была эта беседа? – не понял Фюнхауф. – Я, конечно, понимаю, что вы известный эксперт и пытаетесь понять психологическое состояние убитого и его убийцы, но при чем тут его брат?

– Их сестру вместе с семьей убили много лет назад, – пояснил Дронго, – и тогда пути братьев разошлись. Старший решил стать мстителем, а младший пошел работать учителем в школу. Вот такой психологический нюанс. А на самом деле мне важно было понять мотивы поступков убитого. Если я все правильно понял, он искренне считал, что ни в чем не виновен, поэтому так спокойно обходил все павильоны своих бывших соотечественников и не опасался встреч с ними.

– Что это нам дает? – уточнил Фюнхауф.

– Теперь мы точно знаем, что он подходил туда не потому, что искал Рамиреса, а потому, что просто хотел еще раз увидеть своих бывших соотечественников и вовсе не считал себя военным преступником. Я даже думаю, что большинство из тех, кого осудил Гаагский международный трибунал, искренне не считают себя преступниками. Каждый из них почти наверняка убежден, что защищал своих соотечественников и не мог выбрать другого пути.

– Это только ваши предположения, – возразил Фюнхауф. – Человек обязан понимать границы зла или добра, которые он переступает.

– Не всегда, герр Фюнхауф, далеко не всегда. Вам отчасти повезло, вы родились после войны и не видели ужасов, через которые прошли эти люди и многие из моих сограждан тоже. На войне люди становятся другими, пролитая кровь превращает даже нормальных людей в неуправляемых монстров. Я даже больше скажу: любая война развращает победителей. В этом случае дозволены убийства, насилие, мародерство, грабежи, как обычная плата за поражение. И никакие моральные нормы в этих случаях не действуют.

Фюнхауф молчал, даже не пытаясь спорить.

– Я могу вспомнить, как в победном апреле сорок пятого года советские войска брали штурмом Берлин, – продолжал Дронго. – Это был последний акт великой трагедии и великого подвига советских людей. Нужно было покончить с фашизмом раз и навсегда. Сотни тысяч людей погибли на Зееловских высотах и на улицах Берлина, когда брали с боями каждый дом, каждый квартал. Можете себе представить, как обидно было умирать в последние дни войны… А потом началась вакханалия. Герои превратились в насильников. Даже по самым осторожным данным, огромное количество женщин и девушек, не успевших покинуть город, были изнасилованы. Некоторых сразу убивали, другим повезло больше…

– Я об этом слышал, – глухо проговорил Фюнхауф.

– Мне рассказывал об этом мой отец, он тоже воевал. И потерял двоих братьев на той проклятой войне. Я буду всегда преклоняться перед их памятью. Они действительно были героями. Но война развращает и героев. Тогда многие из них искренне полагали, что оставшиеся в городе женщины – их законная компенсация за все страдания и смерти. До сих пор не публикуют статистику, сколько людей было расстреляно в Берлине за насилие и мародерство. Повторяю: война в смысле нравственного и морального падения не щадит ни победителей, ни побежденных.

– Я все понял, – кивнул Фюнхауф. – Поступайте как считаете нужным. После сегодняшнего успеха вы у нас настоящий герой. Если сумеем еще и найти убийцу Ламбрехта, то я первый сниму перед вами шляпу.

– Которую вы не носите, – улыбнулся Дронго, посмотрев на часы. – Уже семь часов. Господин Фюнхауф, может, вы мне поможете? Я должен еще успеть забежать в свой отель, чтобы переодеться и доехать до Майнца.

– Что вам нужно?

– Машина. На поезде я просто не успею.

– Ну, это как раз не проблема, – усмехнулся начальник полиции.

Отель «Кантел» в Майнце был расположен на северо-западе от вокзала, в тихой, почти загородной зоне, где тишина лишь изредка нарушалась проезжавшими мимо автомобилями. Повсюду стояли уютные двухэтажные домики, окруженные кустами цветов и декоративными деревьями. Дронго подъехал к отелю без пяти минут восемь и, отпустив машину, вошел в холл, устраиваясь на удобном диване. На часах было три минуты девятого, когда в холле появилась София. Она была уже в другом платье. Черно-красное, длинное, оно выгодно подчеркивало достоинства ее фигуры. Плащ София перекинула через руку. Дронго улыбнулся. Он понял, почему она не надела плащ, – ведь в этом случае был бы нарушен ее законченный облик, и плащ выглядел бы несколько куцым на фоне длинного платья. Она успела даже забежать к парикмахеру и сделать себе укладку.

Дронго подошел к ней и поцеловал руку.

– Вы выглядите просто великолепно, – мягко сказал он. Затем подошел к портье и попросил вызвать такси. Столик в итальянском ресторане, о существовании которого он узнал от самого Фюнхауфа, был уже заказан.

– Вы тоже неплохо смотритесь, – сказала она, увидев его в смокинге.

В приглашении, присланном американским издательством, была просьба взять с собой и смокинг, так как в день закрытия их приглашали на официальный прием по случаю окончания ярмарки. Сейчас, в смокинге и лакированной обуви, он чувствовал себя почти как на приеме.

Машина приехала довольно быстро, и они, усевшись в салон автомобиля, отправились в центр города.

– Я заказал нам столик в итальянском ресторане, – пояснил Дронго, – если вы не возражаете.

– Не возражаю, – улыбнулась София. – Я позвонила в Белград отцу и сообщила, что Видрана, возможно, выйдет из тюрьмы уже в следующем году. Если, конечно, вы сказали правду. Но я почему-то вам верю.

– Правильно делаете, – улыбнулся в ответ Дронго, – я бы не стал так глупо и неумно лгать.

В ресторане им отвели лучшие места у фонтана. Дронго попросил принести устрицы и шампанское, а уже затем перейти к самому ужину. Когда принесли устрицы, София обратила внимание, что он даже не дотронулся до них.

– Вы не любите устрицы? – удивилась она.

– Не очень, – признался Дронго. – В этом есть нечто неэстетичное, когда вы берете еще живую устрицу и убиваете ее лимонным соком. Возможно, она мне просто не нравится, поэтому я так и говорю. Я вообще не люблю некоторые деликатесы – устриц, кальмары и черную икру.

– Икру тоже? – улыбнулась София.

– Представьте себе. В моем детстве ее было слишком много. Не забывайте, что я родом из Баку. А настоящую икру можно достать только из белуги, живущей в водах Каспийского моря. Если мясо осетра считается самым вкусным, то икра не самая лучшая. Самая лучшая икра бывает серого цвета и напоминает маленькие жемчужины. Это белужья икра, которую я, впрочем, тоже не очень любил. Тогда она почти ничего не стоила, а сейчас на вес золота, хотя разница в ценах между Баку и европейскими ресторанами все равно очень существенная.

– Теперь буду знать, – сказала София.

– За наше знакомство, – поднял свой бокал Дронго.

– За знакомство. – Бокалы почти неслышно соприкоснулись.

София пригубила шампанское, поставила бокал на столик.

– Странно, – произнесла она, – если бы кто-нибудь еще два дня назад сказал мне о нашей возможной встрече, я бы ему не поверила. Ни за что бы не поверила.

– Но вы поняли, что я вам не лгал.

– Уже поняла. А после того, как вы рассказали мне о возможном досрочном выходе из тюрьмы Видраны, я вам окончательно поверила.

– Она еще не вышла…

– Не поэтому, – быстро перебила его София. – Вы честно сказали, что за нее просил ее муж. Учитывая, что два дня вы рассказывали о нем ужасные вещи, и именно вы посадили его в тюрьму, доказав его причастность к этому преступлению, такая откровенность вызывает по меньшей мере уважение.

– Спасибо. – Дронго подозвал официанта и заказал основной ужин, а также попросил принести бутылку «Баролло». Ему нравилось это итальянское красное вино.

– Вы завтра уезжаете? – спросил он.

– Улетаем. Поздно вечером, – ответила София. – Нужно сказать, что наша поездка на этот раз была исключительно удачной. Мы заключили шесть контрактов на переводы и издание наших книг. Это все благодаря профессору Брашовану. Он настоящий интеллектуал и книжник. И ему до сих пор верят в Европе.

– Мне кажется, у вас, у сербов, выработался какой-то комплекс неполноценности.

– Не забывайте, что мы почти двадцать лет были отверженными среди европейских народов, – напомнила София. – Все беды Югославии были списаны на сербский режим и Белград, который якобы не хотел отпускать народы и предоставлять им независимость. Никто не думал, что оставшиеся в Хорватии или Боснии сербы будут подвергаться сознательному выдавливанию, как это происходит сейчас в Косово. Можете не сомневаться, что через двадцать лет там не останется сербов. Я могу об этом спокойно говорить – у меня мать итальянка, а отец только наполовину серб. Но для остальных сербов это крайне болезненная тема. До сих пор продолжаются процессы над сербскими военными, до сих пор нас считают людоедами, виновными в геноциде соседних народов. Можно подумать, что среди наших оппонентов не было своих палачей и людоедов… Иногда возникает такое ощущение, что Гаагский международный трибунал был создан не для решения югославских проблем, а для осуждения Сербии.

– Югославская армия подчинялась Белграду, – напомнил Дронго, – а сербы составляли большинство в Югославии. С сильного всегда спрашивают больше.

– Поэтому с нас до сих пор и спрашивают, – вздохнула София, – и поэтому опять убили серба на этой ярмарке, зарезав его среди бела дня в цивилизованном Франкфурте. И никто не смог его защитить.

– Боюсь, что в данном случае вы не правы. Чем больше я узнаю о погибшем, тем с большей вероятностью понимаю, что это акт мести. Он был далеко не ангелом и, судя по всему, лично возглавлял карательные отряды, действующие в Боснии.

– Там все убивали друг друга, – напомнила София. – Нельзя судить одних, оправдывая других. Я не хочу его выгораживать, но подозреваю, что его враги тоже вели себя не лучшим способом.

– Да, – кивнул Дронго, – здесь вы абсолютно правы. Его сестру изнасиловали и убили на глазах у мужа. Заодно убили и ее двоих детей.

– И вы хотите, чтобы после такого он не мстил своим обидчикам? – вскинула голову София.

– Я хочу, чтобы он и ему подобные попытались остаться людьми в предлагаемых условиях, когда людьми оставаться просто невозможно, – ответил Дронго.

– Кажется, я начинаю вас лучше понимать… А вы сами сколько людей отправили за решетку или на гильотину? Вы ведь очень известный эксперт. Наверное, даже трудно сосчитать…

– Я не обижаю людей. Я воюю с хищниками, – возразил Дронго, – или с теми, кто оступился, как ваша сестра, и должен понести наказание за свои грехи.

– Значит, вы такой карающий архангел, который решает, кому жить, а кому умереть? – насмешливо спросила София.

– Нет. Люди сами выбирают свой путь. Я лишь стою в конце этого пути и не позволяю им избежать расплаты за содеянное.

Официант принес бутылку вина, разлил его в бокалы, расставил тарелки на столике.

– За вас, – предложил Дронго, поднимая свой бокал. – Хотел вам сказать, что вы очень красивая и умная женщина.

– Умная – во-вторых, – усмехнулась она.

– Конечно. Иначе мы встречались бы с вами только на книжной ярмарке, – достаточно цинично ответил Дронго, пригубив свой бокал.

– Ваша откровенность переходит некоторые границы приличия, – заметила София.

– Нет, я просто не пытаюсь вас обманывать. С вами достаточно комфортно беседовать о современной литературе, учитывая ваши запросы и вкусы. Я обратил внимание на книгу, которую вы читали. Это последний роман Умберто Эко, моего хорошего знакомого. Но для общения с такой интеллектуалкой можно выбрать павильон на книжной выставке, пресс-клуб, библиотеку, книжный магазин, мест достаточно много…

– Но вы выбрали ресторан.

– Да. Поэтому «умная» на втором месте. А на первом – «красивая». Я правильно расставил акценты.

– Интересно, – прищурилась она, – и в каких местах вы предпочитаете встречаться с красивыми женщинами?

– В ресторанах, отелях, домах и спальных комнатах, – невозмутимо ответил Дронго.

Она покраснела, отвернулась и покачала головой.

– Вы очень опасный человек, теперь я это понимаю. Вы – соблазнитель.

– Не думаю, – грустно возразил Дронго, – опасный соблазнитель не стал бы говорить таких очевидных вещей. Он попытался бы как-то убаюкать вас своей обволакивающей речью.

– Вы считаете, что меня можно «убаюкать»?

– Нет, не считаю. Поэтому полагаю, что наиболее действенным способом разговора с вами будет выказать откровенность и здравый смысл.

– Теперь я понимаю, что вы действительно опасный человек. – София подняла бокал: – Давайте выпьем за ваше здоровье. Мне не очень нравится дело, которым вы занимаетесь, но понимаю, что оно тоже необходимо людям. Как нужны охотники, истребляющие размножившихся хищников, чтобы беречь остальных животных, или…

– Или ассенизаторы, которые избавляют нас от мусора на наших улицах и дурных запахов, – закончил за нее Дронго.

– Зачем так самоуничижительно? Я этого не говорила.

– Но могли подумать. Спасибо за ваш тост.

– Говорят, что легче всего женщин соблазняют творческие натуры и уверенные в себе мачо. К какой категории вы себя относите? – поинтересовалась София.

– Конечно, я – мачо, – ответил он.

Официант принес основные блюда. София предпочла рыбу, он выбрал мясо. Она обратила внимание на его длинные пальцы.

– У вас руки музыканта или аристократа, но никак не сыщика.

– Я занимался музыкой семь лет, пытался стать пианистом, – признался Дронго. – Но потом понял, что ничего из этого не получится, и бросил это занятие. Пошел заниматься боксом, и мне почти сразу сломали нос… Интересно, какие, по-вашему, должны быть руки у сыщика? С перебитыми костяшками, узловатые, с короткими ногтями, грязные и ободранные?

– Нет, я так не говорила. Но все-таки музыка и бокс – слишком разные сферы.

– Не уверен. Шерлок Холмс любил играть на скрипке и был неплохим боксером, если вы помните.

– Шерлока Холмса никогда не существовало. Даже несмотря на то, что у него есть свой музей в квартире на Бейкер-стрит.

– Шерлок Холмс существует и сегодня, – возразил Дронго, – он даже более реален, чем мы с вами. Такова сила искусства. Тысячи людей по-прежнему пишут ему письма и ходят к нему домой, чтобы увидеть его квартиру, в которой он жил вместе с доктором Ватсоном.

– Насколько я помню его истории, он был холостяком и только однажды влюбился в женщину, которая смогла его переиграть, – вспомнила София.

– Правильно, – добродушно согласился Дронго.

– Значит, если действовать по аналогии, то для того, чтобы вам понравиться, вас нужно переиграть?

– Не думаю, что мне это понравится, – признался он, – и полагаю, что сделать это будет не так просто.

– Это я уже поняла. Вы слишком рациональны, слишком циничны, слишком наблюдательны, слишком хорошо изучили человеческие слабости, привычки, пороки, заблуждения, слишком часто используете ошибки людей. Вы исключительно опасный противник. И еще вы, наверное, очень нравитесь женщинам.

– Прекрасный вывод. Это ваше личное мнение или анализ всего сказанного?

– Конечно, анализ. Ведь вы умеете читать чужие мысли, разгадывать загадки, которые вам задают не самые глупые люди. Хищники всегда гораздо сильнее дичи, иначе они бы просто вымерли. И вам, для того чтобы с ними бороться, нужно быть двойным хищником. Таким пожирателем хищников, каковым вы на самом деле и являетесь.

Дронго неожиданно вспомнил поезд, в котором они когда-то ехали в Варшаву. В купе собралась веселая молодая компания, среди которой был и он. Все – студенты, всем – не больше двадцати. Они играли в какую-то смешную игру на реакцию, и он умудрялся обыгрывать всех, сознательно оставляя в партнерах одну высокую девушку, которая ему понравилась. В какой-то момент он нарочно начал подыгрывать ей, чтобы она победила. Когда она выиграла и они вышли в коридор, девушка спросила его:

– Вы нарочно мне подыграли?

– Нет, – возразил он, – вы выиграли абсолютно честно.

– Странно, – задумчиво произнесла она, – мы все играли просто в игру, а вы словно играли с нами. Я видела, как вы следили за всеми остальными. Ни у кого из нас не было ни единого шанса на выигрыш. Вы были как хищник, который играет с дичью, прежде чем ее удавить.

Дронго тогда удивился ее словам. С тех пор прошло больше тридцати лет, а он явственно помнит лицо той молодой девушки. Вернувшись из поездки, они больше никогда не встречались. Как ее звали? Кажется, Лала. Да, именно так. Ее мать была его профессором, очень красивая женщина, и дочь обещала быть не менее привлекательной. Как странно, что спустя столько лет София почти повторила ее слова. Тридцать лет… Целая жизнь. Как быстро она пролетела!

– О чем вы задумались? – вернула его к действительности София.

– Много лет назад мне уже говорили о том, что я потенциально сильнее других, но иногда мне бывает легче притвориться слабым. – Он поднял свой бокал и пригубил вино.

– Интересно, – сказала София, – я слышала тогда, что вы не только хороший сыщик, но и психолог, который умеет составлять довольно точные психологические характеристики людей, с которыми общается. Это правда?

– Иначе я бы не был хорошим сыщиком, – ответил Дронго.

– В таком случае, покажите свое мастерство. Вы можете описать мой психологический образ?

– Вы этого хотите?

– Да.

– Не пожалейте потом об этом.

– Почему?

– Правда обычно бывает не очень комфортной.

– Интересно. Теперь я тем более настаиваю. Итак, слушаю вас. Будет интересно убедиться в том, что вы действительно такой «знаток человеческих душ».

– Хорошо. Вы – достаточно независимый и самостоятельный человек. Я видел, как именно вы сидели за столом и читали книгу, ни на кого не обращая внимания. При этом вас мало интересует мнение остальных. В обычной жизни вы не носите очки, а когда читаете, надеваете их, даже не думая, что можете выглядеть старше своих лет. Вы не считаете нужным производить впечатление на окружающих, полагая, что самое важное, какое впечатление они производят на вас. Подруг у вас немного, но если они есть, то с ними вы дружите много лет. С отцом у вас наиболее доверительные отношения и вместе с тем некая отстраненность, ведь он не стал рассказывать вам подробности судебного процесса над вашей старшей сестрой, а вы не захотели его расспрашивать. Свою десятилетнюю дочь вы оставили мужу, с которым развелись больше шести лет назад. Значит, тогда она была совсем маленькой… Не каждая мать решится на подобное. Отсюда вывод: вы ведете жизнь не очень рациональную, неупорядоченную, дни и ночи у вас бывают разорванными, вы не тот человек, который завтракает, обедает и ужинает по часам. Полагаю, что готовить вы тоже не научились.

– У моего мужа есть мать, которая работает директором детского сада, поэтому я оставила девочку у них, – сердито пояснила София. Было заметно, что она волнуется.

– Реакции у вас не всегда адекватны ситуациям, – продолжал Дронго. – Вы – строгий начальник и требуете от других полета фантазии. Вас мало волнует, когда они приходят на работу, так как вы не педант, но требуете интеллектуально выкладываться на все сто процентов. С мужчинами у вас обычные проблемы независимой и самостоятельной женщины: они вам не очень нравятся. Вы обращаете внимание на детали, на которых ваша братия старается не заострять свое внимание. Например, вы оценили мои руки, очень придирчиво осмотрели мой вид, когда вышли в холл. Ваша наступательная манера говорить с мужчинами многим может не нравиться. В интимной жизни вы наверняка предпочитаете быть лидером, что еще меньше нравится мужчинам, и предпочитаете доминировать.

Я полагаю, что это связано с вашей старшей сестрой, которая была успешной балериной и на которую вы всегда старались быть похожей. Вы достаточно импульсивная, своенравная женщина, поэтому постоянного друга у вас наверняка нет. А если он и появится, то должен будет смириться с тем, что ему никогда не разрешат играть «первую скрипку». Но при этом вы человек достаточно откровенный, эмоционально открытый, общительный. Психологи называют таких людей, как вы, «эмотивным типом», так как вы достаточно чувствительная и впечатлительная натура, отличающаяся глубиной переживаний в области тонких эмоций и своей духовной жизни. И вместе с тем некоторая неудовлетворенность существующим положением тоже чувствуется в ваших словах и оценках. Вы достаточно категоричны – если вспомнить, как именно вы меня встретили, – и не боитесь экспериментов. Если вы не сильно оскорбитесь на меня, то я даже предположу, что с мужчинами вам гораздо менее интересно, чем когда вы остаетесь одна. Возможно, вы нашли им какую-то замену, о которой вам неприятно вспоминать, и это подсознательно на вас все время давит…

Он закончил. София молчала и старалась не смотреть ему в глаза.

– Вы будете десерт? – подошел к ним официант.

– Нет, – ответила она.

– Спасибо, не нужно. Лучше принесите даме кофе, а мне зеленый чай, – попросил Дронго.

Она все еще молчала, никак не комментируя его анализ. Он терпеливо ждал.

– Неужели вы действительно так плохо обо мне думаете? – наконец выдавила из себя София.

– Разве это плохо?

– Блестящая характеристика неуверенной в себе психопатки, которая пользуется вибраторами для самоудовлетворения, – ответила она с резким коротким смешком – слишком коротким и слишком резким. Наверное, она тоже это почувствовала.

– Я не хотел вас обидеть, – мягко произнес Дронго. – Вы просили дать ваш психотип, и я нарисовал его в общих чертах.

– Вы слышали, что именно сказали? Я бросила свою дочь, решив ее не воспитывать; я не умею готовить, не могу создать нормальной семьи. В сексе я пытаюсь доминировать, мужчин презираю, а как начальник, я просто тиран и деспот. Прекрасная характеристика! Мне столько «комплиментов» не говорили за всю жизнь.

– Вы напрасно обижаетесь, – вздохнул он, – давайте с самого начала. Дочь живет с бывшим мужем?

– Я вам объяснила, почему. У меня действительно ненормированный рабочий день, и я часто бываю в разных поездках. Ребенку гораздо спокойнее с бабушкой.

– Какая вы на работе?

– Требовательная. Вы правильно сказали, что я не педант, но работа есть работа, тем более в наше время. Иначе непонятно, зачем наше частное издательство должно платить деньги бездельникам.

– Вы умеете готовить?

– Яичницу – умею. И вообще не понимаю, почему я должна превращаться в кухарку. Для этого есть рестораны…

Дронго улыбнулся.

– Не смейтесь! – вспыхнула она. – Мне не понравился ваш анализ. И с отцом у меня прекрасные отношения. И с мужчинами тоже все в порядке.

– Вы не любите доминировать во время интимных встреч?

– Я должна ответить и на этот вопрос?

– Вы сами напросились.

– У меня все в порядке.

– В таком случае, я вас поздравляю. Значит, я ошибся.

Наступило молчание.

– Нельзя так делать, – неожиданно произнесла София.

– О чем вы?

– Нельзя так выворачивать души людей наизнанку. Вы безжалостный человек; даже не думаете, что делаете людям больно.

– Я всего лишь дал субъективный анализ.

– Вот именно – субъективный… – вздохнула она. – Вы меня просто размазали. Судя по вашим словам, вы меня тоже сильно недолюбливаете. Непонятно только, зачем мы в таком случае встретились?

– У вас есть возможность доказать, что я ошибся.

– Каким образом? Приготовить для вас яичницу? Или взять вас к себе на работу в качестве психолога?

– Нет. Есть другие способы гораздо более приятного доказательства. Вы легко можете доказать, что я ошибался, когда говорил о вашем доминировании в интимной жизни…

– Каким образом?

Он молча смотрел на нее.

– Вы… вы…. я даже не знаю, как вас назвать. – София стала совсем пунцовой. – Вы просто дьявол! Нарочно все это придумали, чтобы свести затем наши отношения к подобной проверке.

– Другого способа доказать ошибочность моего анализа у вас просто нет, – улыбнулся Дронго.

Она взяла свой бокал, выпила вино, поставила его на столик и посмотрела на собеседника.

– Только потому, что я должна доказать вам несправедливость ваших утверждений? Не слишком ли ловко вы меня подставили?

– Вы отказываетесь?

– Конечно. Давайте закончим наш затянувшийся ужин, – предложила София, – и пусть нам вызовут такси. У меня разболелась голова. Скажите, что я не буду пить кофе.

Дронго расплатился и попросил вызвать такси. По дороге в отель они молчали. Когда машина затормозила у здания отеля, он вышел первым, открывая ей дверцу. Выбираясь из салона, София отрывисто бросила:

– Спасибо за ваше приглашение, – и быстрым шагом прошла в отель.

Он видел, как она получает ключи. В этом отеле ключи были массивные, с тяжелыми бирками, на которых указаны цифры номеров. Дронго сел обратно в машину, попросив водителя отвезти его на вокзал. Они отъехали от отеля метров на двести, когда он услышал телефонный звонок и достал мобильный.

– Вернитесь, – попросила София, – у меня двести пятьдесят шестой номер. Вы можете вернуться прямо сейчас?

– Я буду через пять минут, – ответил Дронго.

Через пять минут он стучался в дверь ее номера. Она открыла и прямо посмотрела ему в глаза.

– Я подумала, что это слишком просто – отпустить вас и ничего не объяснить. Это неправильно.

– Хотите доказать, что я был не прав?

– И прямо сейчас. Раздевайтесь, – приказала она.

– Вы сразу пытаетесь доминировать, – сказал он без тени улыбки, – а еще говорите, что я был не прав.

И тогда она громко рассмеялась.

В ее номере была большая двуспальная кровать. Часы показывали около четырех, когда Дронго поднялся, чтобы пройти в ванную комнату. Включил горячую воду, залез в ванную и вдруг почувствовал на себе ее взгляд. София стояла у дверей и смотрела на него. Простыню она обмотала вокруг тела.

– Простите, – сказал Дронго, – я не знал, что вы не спите, иначе уступил бы вам ванную.

– Ты всегда обращаешься на «вы» с теми женщинами, с которыми бываешь близок? – поинтересовалась София.

– Я вообще стараюсь не переходить на «ты» с женщинами, учитывая, что со многими из них говорю по-английски. Не все так хорошо владеют русским, как вы. Как ты, – поправился он.

– Ты, конечно, придумал мой психотип, чтобы заставить меня пригласить тебя в номер и доказать, что я не такая ненормальная стерва, психотип которой ты так красочно описал, – убежденно проговорила она.

– Если хочешь так думать, пожалуйста, – улыбнулся он. – Будем считать, что я коварный обольститель, соблазнивший невинную девушку.

– Насчет девушки… хмм… насчет «коварного соблазнителя» тоже сомнительно. Скорее просто коварный и умный тип. Видишь, я тоже поставила «умный» на второе место.

– Правильно сделала. Если я тебе скажу, что пришел сюда против своего желания, ты поверишь в эту глупость?

– Ты не тот человек, которого можно заставить что-то сделать против его желания, – покачав головой, убежденно произнесла София.

– А это уже комплимент. Каким полотенцем можно воспользоваться?

– Слева, – сказала она и добавила: – Кстати, ты в неплохой форме. Я думала, ты сдашься быстрее, учитывая твой возраст.

– Теперь ты воссоздаешь мой психотип? – иронично осведомился Дронго. – Тебе бы хотелось, чтобы я сдался быстрее?

– Большая разница в возрасте, – лукаво заметила она.

– Не такая уж и большая, – ревниво ответил Дронго. – И вообще некрасиво – напоминать пожилому человеку о его возрасте.

– Пожилому человеку я не стала бы звонить, – возразила София. – Но разница более чем в десять лет.

– Давай сверим паспорта, – предложил он.

– И все-таки. В твоем возрасте люди уже обременены гипертонией, диабетом, импотенцией, болезнью сосудов…

– Перестань, сейчас накаркаешь мне какую-нибудь ужасную болезнь… Между прочим, мои родители ушли в иной мир, когда им было далеко за восемьдесят. Надеюсь, что у меня есть еще много времени, чтобы приобрести все эти болезни. Не меньше тридцати лет.

– Не нужно. – Она продолжала смотреть на него. – Интересно, что скажет Видрана, если узнает о сегодняшней ночи?

– А ты считаешь, что она обязательно должна об этом узнать? – спросил Дронго.

Он закончил вытираться и повесил полотенце на прежнее место. Здесь не было халатов, и эксперт недовольно нахмурился. «Кантел» вроде бы считался отелем достаточно высокого класса. Ему было стыдно признаваться, но он находил не совсем приличным стоять голым перед женщиной.

– Извини. – Дронго прошел в комнату, чтобы надеть нижнее белье.

– У тебя тоже комплексы, – улыбнулась София. – Похоже, ты стесняешься?

– Не забывай, что я восточный человек, у меня действительно есть комплексы.

– Я бы не сказала, – возразила она. – Судя по твоему поведению сегодня ночью, ты достаточно уверенный в себя европеец.

– А ты изо всех сил хочешь взять реванш за мои слова в ресторане, – заметил Дронго. – Я просто уступал тебе, позволяя доминировать, как ты этого и желала.

– Хватит, – нахмурилась она, – это уже неприлично. Я часто замечала этот странный парадокс. Слова иногда выглядят гораздо более пошло, чем действия. Даже в словах «заниматься любовью» есть что-то очень пошлое.

– Вы красивая женщина, госпожа Милоевич, – сказал Дронго, надевая рубашку, – и я хочу заверить вас в моем неизменном уважении и почтении.

– Завтра… нет, уже сегодня я улетаю в Белград, – напомнила София, – и полагаю, что мы больше никогда не увидимся.

– Не будем загадывать. Кто знает, что может произойти в будущем…

– Ты надеешься все-таки найти этого убийцу?

– Конечно, надеюсь, хотя ярмарка закрывается уже завтра.

– Это невозможно! На ярмарке бывает несколько десятков тысяч людей. Как ты сможешь вычислить убийцу? Это просто нереально. Может, он уже давно уехал из Германии, и ты напрасно его ищешь. Это не приходило тебе в голову?

– Приходило. Но вероятность подобного развития достаточно невелика. Погибший был известным полевым командиром. Конечно, его случайно мог узнать кто-то из посетителей, тем более что он все время ходил вокруг стендов ваших бывших республик. И внешность у него более чем запоминающаяся. Но одно дело – случайно увидеть его в толпе и сразу принять решение о его убийстве, и совсем другое – если убийцей был кто-то из тех, кто приехал вместе с вами на ярмарку.

– Почему ты так в этом уверен?

– Нашли нож, которым его убили. Это нож для разрезания бумаги и картона. Случайный посетитель не мог пронести нож на ярмарку через проход. Это во-первых. Во-вторых, в день открытия там не было случайных посетителей. И, наконец, у нас есть записи с камер наблюдения, где видно, как долго погибший ходил вокруг ваших стендов, хотя его в это время ждали совсем в другом помещении, где он должен был встретиться с представителями гамбургского издательства.

– Значит, кто-то из наших, – поняла София. – В таком случае, ты напрасно ищешь среди нашей делегации, тебе нужно обратить внимание на делегации других республик.

– Почему?

– Он ведь воевал на стороне сербов, – пояснила она, – а после войны переехал в Белград. Зачем сербам убивать человека, который дрался за них на этой войне? Его обидчиков нужно искать среди представителей других делегаций. Если, конечно, считать ваши доводы достаточно обоснованными.

Дронго сел на стул, надевая обувь, и задумчиво произнес:

– Вы правы. Но мне было важно уточнить, кто именно может его узнать. Хотя бы в вашей делегации… Нужно сделать так, чтобы убийца каким-то образом себя выдал. Он ведь понимает, что мы его ищем. И, конечно, ждет, когда закончится ярмарка, чтобы покинуть ее вместе с остальными. Уехать раньше времени он не может, иначе себя выдаст. Там оказался случайный свидетель из Украины, который сразу сбежал после того, как увидел погибшего в туалете…

– Может, он и был убийцей? – спросила София.

– Нет, – возразил Дронго, – не может. Он вышел оттуда в таком состоянии, что было видно, как сильно он взволнован. Кроме того, он невысокого роста и достаточно плотный. Если бы он нанес такой удар, то обязательно испачкался бы в тесной кабинке туалета.

– Какие ужасные подробности ты рассказываешь, – вздохнула София.

– Это был кто-то другой. Вас – сорок пять человек, из которых двадцать две женщины. И именно среди вас должен быть тот самый убийца.

– Сорок пять – тоже много. Как ты сумеешь его вычислить?

– Пока не знаю. Если бы у меня было время, можно было провести всех через детекторы лжи, чтобы обнаружить, кто из вас говорит неправду. Но никто не разрешит задерживать делегации в Германии. Это просто нереально.

– Тогда ты его не найдешь. Тебе, наверное, ужасно не хочется проигрывать, учитывая твою славу известного эксперта.

– Неужели ты считаешь, что для меня это обычные игры? – поднял голову Дронго. – Или что я больше думаю о своей непонятной славе эксперта? Прежде всего я думаю об убийце, которого обязан вычислить и передать немецким властям, чтобы его осудили. У меня своеобразное чувство справедливости. Я искренне верю, что таким образом помогаю людям, не делаю это из-за неудовлетворенного тщеславия или своей мифической славы.

– Видрану с мужем ты тоже сдал из-за своего «чувства справедливости»? – язвительно спросила она.

Он опустил голову, зашнуровывая обувь, и ответил, не глядя на нее:

– Да, меня пригласили найти убийцу вице-премьера, и я его нашел. Не нужно винить меня в этом, Петкович сам выбрал свою судьбу. И Видрана оказалась рядом с ним. Мне неприятно говорить тебе об этом, но каждый сам выбирает себе дорогу. Мы с тобой уже говорили об этом. Извини, но сейчас я не хочу их вспоминать. Это нечестно. Будто я воспользовался ситуацией и поступил непорядочно по отношению к вашей семье.

– Тебе не кажется, что ты изо всех сил пытаешься выглядеть лучше, чем есть на самом деле?

– Будем считать, что у меня такие комплексы. И насчет нашей встречи… Я хотел тебя поблагодарить за твой звонок. Решиться на подобное было особенно сложно.

– Ты действительно поразительный человек, – сказала она. – Куда ты сейчас собрался? Поезда в это время не ходят. Тебе придется ждать до утра.

– Ничего. Я вызову такси. Вы будете завтра на ярмарке?

– Да, конечно. Завтра мы закрываем нашу экспозицию. У нас много новых книг; нужно будет раздать их всем желающим, чтобы не везти обратно в Белград. Или отдадим в наше посольство.

– Новые книги, – задумался Дронго. – Значит, все делегации привезли эти ножи для разрезания страниц. Или вы получали их в оргкомитете ярмарки?

– Некоторые получали, некоторые привезли. На складе обычно выдавали без ограничений. Это не такой ценный предмет, который нужно брать на особый учет.

– Я понимаю. – Он затянул галстук, надел пиджак. Подошел к ней и взял ее руку. – Хочу тебе сказать, что насчет Видраны я сказал правду. Ее наверняка скоро выпустят. А насчет того, что ты красивая и умная женщина, я был не прав. Ты умная и красивая женщина. Так будет лучше, – и поцеловал изящную женскую ладонь.

– Подожди, – попросила она, – не так. Можешь поцеловать меня иначе.

Он наклонился к ней, нежно дотронулся до ее губ и шепнул:

– Я захочу остаться, и придется раздеваться по второму кругу.

– Это предложение или просьба? – спросила она, отбрасывая простыню.

– Просьба, – сказал он, скидывая пиджак на пол, – если не помнить о том, что я старше тебя.

– Не напрашивайся на комплимент, – успела прошептать она.

Через полтора часа Дронго снова отправился в душ. На этот раз она не вышла за ним. Он оделся, поцеловал ее в голову, тихо вышел из номера и покинул отель. Такси вызывать не стал, решив пройти до вокзала пешком. Сегодня суббота, выходной, поэтому на улицах тихо и спокойно, даже утренние уборщики еще не вышли на работу. Под ногами шуршали листья. До вокзала идти минут восемь или десять. Вспомнив по дороге Софию, он улыбнулся. Жаль, конечно, что они сегодня улетают. Нужно будет приехать в отель и проверить, нет ли новых сообщений из Белграда. Может, они нашли знакомых Табаковича среди тех, кто прибыл с югославскими делегациями во Франкфурт?

Дронго дошел до вокзала, прошел к кассам и купил билет. Поезд уходил в шесть двадцать восемь. В субботу утром на вокзале Майнца было почти безлюдно. Он вышел на центральную площадь, осмотрелся. После такого страшного поражения, которое потерпели немцы во время Второй мировой войны, они смогли не только достаточно быстро восстановиться, но и снова стать ведущей страной Европы, на которой держится благополучие еврозоны и евровалюты. Удивительная нация и удивительная страна. Даже просто выжить после такого разгрома, разделения страны на четыре сектора, унижения, поражения было практически невозможно. Они начали воссоздавать свою страну заново, буквально из руин. Поразительно и другое. В это же время, с разницей в несколько месяцев, капитулировала Япония. Ее тоже подвергали бомбардировкам, на нее сбросили две атомные бомбы. Гордые самураи сотнями делали себе харакири, предпочитая смерть позору. Некоторые отсиживались в лесах по двадцать и тридцать лет. Но и этот народ доказал всему миру, что умеет работать. Буквально в считаные годы они восстановили свою страну и свою экономику. А сейчас Япония и Германия стали ведущими странами в экономике мира. Не имея природных ресурсов, после таких унизительных поражений, после таких невосполнимых человеческих потерь, после полного коллапса своих экономик…

Может, действительно у каждой страны своя особенная судьба, как и у людей? Эти две страны на протяжении последних ста пятидесяти лет были возмутителями спокойствия в Европе и Азии, во всем мире. Или взять огромный Китай, у которого тоже своя судьба. И Америка, и Россия, которая вот уже четыреста лет идет своим необычным путем, преодолевая неслыханные трудности и побеждая вопреки логике и здравому смыслу. Сначала спасение страны после Смутного времени, затем потрясения кровавых восстаний Разина и Пугачева, изнурительные Петровские реформы… Политические потрясения восемнадцатого века, когда женщины, правившие страной, буквально спасали ее от недалеких мужчин… Нашествие Наполеона, победа над французами, которые разгромили всю Европу и споткнулись в России… Террор народовольцев, убийство царя, восстания и революции… И долгий двадцатый век, который вопреки здравой логике, истории, политике, географии, экономике был все-таки веком России. Именно здесь происходили самые важные события в истории цивилизации. Революция семнадцатого года, социальные преобразования, создание первой в мире страны, провозгласившей построение социализма, невиданные темпы индустриализации, победа во Второй мировой войне, спасшая современный мир от фашизма… Первый выход в космос, первый спутник и первый космонавт… И развал собственной страны, после которого началась цепная реакция во всем мире.

Интересно, что у Югославии тоже оказалась своя судьба. Еще в Средние века здесь ожесточенно сражались две империи – Австрийская и Османская. А до этого здесь пытались соперничать Византия и Рим. Через много столетий в эти споры вмешалась и третья империя – православная Россия, которая защищала своих единоверцев-сербов. Постоянные войны шли на этой территории почти две тысячи лет. Именно выстрелы в Сараево станут поводом для Первой мировой войны. Во время Второй мировой Югославию снова разделят на различные страны, и только вставшему во главе страны Тито удастся на время своего правления собрать эти земли в единую державу, которая распадется почти сразу после его смерти. И не просто распадется. Войны в Югославии потрясут всю Европу и весь мир. Такого насилия, подобных жертв и геноцида европейцы не видели со времен последней войны.

Их словно прокляли, обрекая на тысячи лет беспрерывных раздоров и войн, подумал Дронго. Получается, что самый стабильный период в жизни народов Югославии был во время диктатора Тито, когда все республики почти сорок лет жили в мире и спокойствии, а Югославия была одним из признанных туристических центров Европы.

Он вернулся в здание вокзала, прошел к своему поезду. В вагоне первого класса никого, кроме него, не было. Он сел у окна, и поезд медленно тронулся. Сорок пять человек, снова вспомнил Дронго. И среди них должен быть убийца. Хотя нет, наверное, он считает неправильно. Сорок четыре. Все-таки Софию нужно исключить из числа подозреваемых. Так будет правильно.

В свой отель Дронго вернулся к половине восьмого. Электричка шла сорок четыре минуты, остальное время он прошел до «Марриотта» пешком. В своем номере сразу сел за ноутбук, просматривая полученные сообщения. Среди них было сообщение от Павла Орлича из Белграда. Тот успел проанализировать списки, которые ему выслал Дронго, и прислал свой список, состоящий из шести фамилий. Орлич писал, что эти люди могли встречаться с Марко Табаковичем во время боснийской войны. Дронго начал просматривать этот список. Андро Бенкович стоял первым. Собственно, этого и следовало ожидать. Он и не скрывал, что сразу узнал бывшего командира батальона сербского корпуса. Затем шли трое прибывших из Боснии – Халил Иззет, Аржан Милутинович и Салех Каримович. Орлич подчеркивал, что все трое были во время войны в Боснии и могли встречаться с Табаковичем. Пятым шел Зейнал Рамовш, прибывший с делегацией Косово. Орлич особо отмечал, что этот албанец сражался в частях 28-й дивизии, воевавшей против отряда генерала Крстича, который в те годы был еще подполковником. И, наконец, шестая фамилия встречалась впервые. Это была женщина. Мирца Тунджич в начале девяностых жила в Боснии, а в девяносто восьмом переехала в Скопье, где работала в книжном издательстве. Ей было сорок девять лет. Дронго вспомнил – эксперты считали, что удар могла нанести женщина, однако сразу отмели этот вариант, так как женщина навряд ли будет заходить в мужской туалет. А если она была в состоянии аффекта и не совсем понимала, что именно делает, когда шла вслед за своей жертвой? Сыщик снова прочел фамилию неизвестной, приехавшей в составе македонской делегации. Сколько у них еще «скелетов в шкафу»?

К завтраку он спустился в половине девятого. За столиком одиноко сидела фройляйн Зудхоф. Она была в сером платье, вокруг шеи повязан цветной платок. Увидев входившего Дронго, Мадлен скривила губы и отвернулась. Он положил на свою тарелку несколько кусочков сыра, взял хлеб и подошел к ней. Не спрашивая разрешения, уселся напротив и поздоровался:

– Доброе утро, Мадлен.

– Я вас не приглашала, – отрезала она.

– Именно поэтому я к вам и подошел. Не понимаю, почему вы так плохо ко мне относитесь? В чем дело? Почему я так сильно вас раздражаю?

– Этого я вам не говорила.

– Необязательно говорить. Мне достаточно видеть.

– Вы умеете читать чужие мысли? – холодно спросила она.

– Чтобы читать ваши мысли, необязательно быть тонким психологом. Все ваши эмоции отражаются у вас на лице.

– А вы не смотрите, – посоветовала Мадлен. – У вас столько своих забот. С одной стороны, вы спасаете человечество от террористов, с другой – ищете убийцу, а с третьей – успеваете приударить за дамами. Просто человек эпохи Возрождения, – зло добавила она.

– Насчет террористов и убийцы мне понятно, а насчет «приударить» – не совсем. Разве я вас чем-то обидел?

– Я говорила не о себе – слава богу, за мной вы еще не ухаживали. Я говорю о той сербской красавице, к которой вы поехали на полицейской машине в Майнц.

– Откуда вы знаете? – изумился Дронго. Он никому не говорил об этом и вернулся в город только полчаса назад.

– Знаю, – ответила фройляйн Зудхоф, – и даже знаю, что вы провели там всю ночь. Утром я занималась бегом и видела, как вы воровато возвращались в отель.

– Я должен давать отчет сотрудникам вашего издательства, где провожу свои ночи? – ехидно спросил Дронго.

– Нет, не должны. Но не делайте вид, что вы там не были. Вы – типичный представитель мужских самцов. Агрессивный, самоуверенный, самовлюбленный, безапелляционный.

– Подождите, подождите. Я, кажется, догадался. О том, что Фюнхауф дал мне машину, знали только профессор Дюнуа и Грисбах. Видимо, о том, что я уехал в Майнц, вам рассказал Дюнуа?

– Это неважно, кто мне рассказал. Я говорю о вашем поведении. Впрочем, это ваше дело.

– Правильно. Но почему тогда вы так нервничаете?

– Я не нервничаю, а возмущаюсь. Вы знакомы с этой дамой только несколько дней, но уже решили поехать к ней в отель и остаться там на всю ночь… Как это гадко и мерзко! – с чувством произнесла она.

«Кажется, я понял, – подумал Дронго, когда услышал ее последнюю фразу. – Кажется, я начинаю понимать, почему она так бурно на меня реагирует».

– А где ваша подруга? – поинтересовался он вслух.

– Это не ваше дело, – снова огрызнулась Мадлен.

– Вы с ней, очевидно, повздорили и свое раздражение решили выплеснуть на меня. Дюнуа случайно рассказал вам о том, как я попросил машину у Фюнхауфа, чтобы срочно до-ехать до отеля в Майнце. Вы увидели, как утром я возвращаюсь в «Марриотт», и сделали правильный вывод. Но я тоже умею делать выводы, фройляйн Зудхоф. Это была ваша подруга? Ваша интимная подруга?

– Я уже сказала, что это не ваше дело, – повторила она, несколько смутившись.

– Конечно, не мое, – согласился он. – Только хочу вам заметить, что если бы в мире не существовало самцов, как вы изволили выразиться, то вы никогда не появились бы на свет. Самцы еще бывают нужны для обычного воспроизводства людей.

– Не нужно оправдывать свое моральное беспутство интересами человечества, – резко проговорила Мадлен, – я имела в виду ваш конкретный случай.

– Я тоже говорю о вашем конкретном случае. Это была ваша подруга?

– Предположим. Что из этого?

– Ничего. Я никогда и никого не осуждаю. Если вам нравится подобный образ жизни, на здоровье. Только не надо осуждать других. Вы с самого начала невзлюбили меня как ярко выраженного «самца». Честно говоря, это действительно так, и я ничего не могу с собой поделать. Как и вы не хотите менять свою явно выраженную ориентацию. Вы ведь предпочитаете женскую любовь?

– Да, я лесбиянка, – гордо подняла голову Мадлен, – но я все равно не лезу в постель с кем попало. Мы знакомы с моей подругой уже несколько лет.

– Очень похвально, – кивнул Дронго, – но это исключительно ваше личное дело. Я ведь не осуждаю вас за ваши взгляды или встречи, почему же вы считаете возможным осуждать меня?

– Я вас не осуждаю. Я говорила, что не понимаю вашего поведения. Это не осуждение, это непонимание.

– И неприятие.

– Может быть.

– Теперь все понятно, у меня даже отлегло от сердца. Вы меня так успокоили. Представляю, каким отвратительным чудовищем я должен казаться такой убежденной лесбиянке, как вы…

Мадлен ничего не ответила. Дронго поднялся, забирая свои тарелки со стола.

– Ухожу, чтобы не раздражать и не пугать вас. Извините, я лучше посижу за соседним столиком.

Мадлен проводила его долгим взглядом и что-то пробормотала. Очевидно, он не нравился ей еще сильнее, чем прежде.

«Становится легче, – подумал Дронго, – если меня терпеть не может эта лесбиянка, то я явно не умру от огорчения. С Софией мы разобрались… Кто остался? Лейла Азизи? Но она совсем молодая женщина, ей меньше тридцати. Значит, все в порядке». Он посмотрел в сторону Мадлен и даже улыбнулся ей. Она снова отвернулась.

Через час Дронго был уже в помещении книжной ярмарки и прошел в комнату, отведенную для полиции. Там сидели Фюнхауф и Дюнуа. Дронго, успевший распечатать присланный Орличем список, протянул его начальнику полиции и передал распечатанную копию профессору Дюнуа.

– Что это за список? – поинтересовался Фюнхауф.

– Мне прислали его из Белграда, – пояснил Дронго. – Это люди, которые могли встречаться с погибшим во время военных действий в Боснии.

– Шесть человек, – прочитал список начальник полиции, – намного лучше, чем сорок пять. Нужно вызвать всех шестерых и допросить.

– Не нужно, – возразил Дронго. – Я уже говорил с четверыми, в том числе с Бенковичем, которого указали первым. Он действительно сразу узнал Табаковича, который представился Ламбрехтом. Бенкович возглавлял отряд местной самообороны, защищавший хорватов и венгров. Остальные трое приехали в составе делегации Боснии. Халил Иззет был в Сараево вместе с президентом республики Алией Изетбеговичем. Они все время просидели в блокаде. Аржану Милутиновичу повезло больше, хотя он тоже был в блокаде, а Салех Каримович воевал на юге страны. Это я тоже выяснил, причем последний очень нелестно отзывался о погибшем, но уверял меня, что никогда с ним не встречался.

– Остаются двое, – посмотрел на список Фюнхауф.

– Да. Это как раз те, с которыми я еще не разговаривал. Оба – выходцы из Боснии. Мирца Тунджич сейчас живет в Македонии, а Зейнал Рамовш – в Косово. Вчера я пытался его найти, но его нигде не было. Возможно, сегодня мне повезет больше.

– Может, нам лучше официально пригласить их для допроса? – предложил Фюнхауф.

– Нет, – вмешался Дюнуа, – это будет неправильно. Если среди них убийца, он все равно вам ничего не расскажет, а у Дронго есть шанс расспросить подозреваемого и выяснить степень его причастности к этому преступлению.

– Хорошо, – согласился Фюнхауф, – после вчерашних событий я готов доверять вашему эксперту любые разговоры и любые задания. Пусть он сам переговорит с этими двумя подозреваемыми. Между прочим, наша лаборатория проверила нож. Никаких сомнений: на нем кровь убитого Марка Ламбрехта, или Марко Табаковича, как вы его называете. Никаких отпечатков пальцев на ноже нет. Его, очевидно, выбросили сразу после того, как нанесли им роковой удар.

– Что и следовало ожидать, – разочарованно произнес Дронго. – Тогда не будем терять времени. Уже десятый час, пойду искать этого Зейнала Рамовша. Мне намекали, что он должен был хорошо знать погибшего. Если я правильно понял, получается, что в Жепе и Сребренице они фактически воевали друг против друга.

– Может, выделить вам кого-нибудь в помощь? – предложил Фюнхауф.

– Нет. С официальным лицом он не будет таким откровенным. Я всегда могу представиться журналистом или издателем. Не забывайте, что Гаагский международный трибунал по Югославии еще работает, и любой из них понимает, что может предстать перед этим судом за свои военные преступления. Поэтому с официальными лицами они категорически не станут сотрудничать.

– Он прав, – сказал Дюнуа, – пусть идет один. Кстати, Меглих проверил отели и химчистки?

– Он взял еще четверых наших сотрудников и обошел все химчистки в Майнце, где живет большинство членов делегаций. Никаких следов. Нашли одну химчистку, которая чистила костюм художника от красной краски. Художник – из детского издательства, мы специально проверили. В день убийства он находился в Берлине и приехал сюда только на следующий день.

«Бедный Меглих, – подумал Дронго, – инспектору так хотелось продемонстрировать свое рвение в работе. После смерти Рамиреса, которого они не смогли взять в салоне самолета, он готов сутками оставаться на службе, пытаясь загладить свою вину».

Дронго оставил кабинет и пошел в зал, где находилась экспозиция делегации из Косово. Увидев пожилую женщину лет шестидесяти, подошел к ней, но все его попытки заговорить с ней окончились неудачей. Она не знала и не понимала ни английский, ни русский, ни турецкий. Эта пытка закончилась через полчаса, когда подошел руководитель их делегации, хорошо знавший турецкий язык, и Дронго сумел наконец узнать, где находится Зейнал Рамовш. Тот был в это время в соседнем здании, на встрече с немецкими издателями, которые предлагали выпустить их книги в переводе на сербохорватский. Дронго искал Зейнала еще около часа, пока не обнаружил его рядом со стендом немецкого издателя турецкого происхождения Ильдрыма Дагиели. Его издательство специализировалось на выпуске тюркоязычных авторов в переводе на немецкий язык. У Дагиели выходили книги казахских, киргизских, азербайджанских, татарских писателей.

Зейнал Рамовш оказался мужчиной небольшого роста, темноволосым, черноглазым, с пышными, уже седеющими усами. Рукопожатие у него было энергичным, сильным.

– Давайте отойдем в сторону и поговорим, – предложил Дронго, приглашая своего собеседника в кафе. Через минуту они уже сидели за столом. Оба выбрали себе черный чай.

– Меня обычно называют Дронго, – представился эксперт.

– Вы журналист или следователь? – спросил Зейнал.

– Ни то, ни другое. Я – эксперт по вопросам преступности.

– Мне вчера уже сказали, что вы меня искали, – признался Зейнал, – и я даже знаю почему. Из-за этого подонка, которого наконец нашли и убили.

– Вы знаете, что Марк Ламбрехт и Марко Табакович – одно и то же лицо? – удивился Дронго.

– Конечно, знаю. Об этом все говорят. Возмездие наконец настигло этого палача…

– С этого момента давайте подробнее. Вы воевали в составе 28-й дивизии в Боснии?

– Да, воевал. Но сейчас я гражданин независимого Косово.

– Я знаю, но хотел бы вернуть вас в то время, когда вы воевали в Боснии.

– Мы защищали наши дома, – сказал Зейнал. – Это было очень сложно. В первое время у нас даже не было своей артиллерии и вооружение оставляло желать лучшего. Собственно, тяжелой артиллерии у нас так и не появилось. Армия была на стороне сербов, и все боеприпасы достались Младичу и Крстичу.

– Чем вы занимались до войны?

– Я был бухгалтером в Сребренице, – ответил Зейнал.

– А потом стали воевать в составе 28-й боснийской дивизии?

– Это единственная боеспособная часть на территории Боснии, в которой большинство офицеров были боснийцами, – пояснил Зейнал. – Еще 285-я бригада, начальником штаба в которой был Рамо Чердакович. А в дивизии командовали бригадир Насер Орич, офицеры Эюб Голич и Рамиз Бечирович.

– Сербы считали Орича руководителем незаконных формирований, которые убивали и терроризировали сербское население, – напомнил Дронго.

– Им так выгодно говорить, поэтому они и пытаются обвинить во всем Орича и его людей. Тем более что большинство из них погибли. Вернее, погибли почти все.

– Как вы узнали о Табаковиче? Когда вы впервые о нем услышали?

– Еще в девяносто втором, когда началась война. Самые большие жертвы были в Сребренице и Жепе, если не считать Сараево. Город постоянно обстреливался сербской тяжелой артиллерией. Вокруг города шли тяжелые бои, а наш президент Алия Изетбегович оказался фактически отрезан от всей страны и руководил только собравшимися вокруг него людьми и своим кварталом.

– И вы пошли к Насеру Оричу?

– Да, пошел, чтобы защитить свою семью. К этому времени сербы уже взяли Сребреницу. Я помню это число – девятнадцатого апреля девяносто второго года. И почти сразу в городе начались убийства боснийцев. В начале мая мы перешли в наступление, выбили сербов из города и потом почти три года удерживали Сребреницу. Нам даже удалось соединиться с находившимися в Жепе отрядами боснийцев.

– А потом, в сентябре девяносто второго, вы уничтожили сербское село Подраванье, – жестко напомнил Дронго.

– Меня там не было, – отрезал Зейнал, – это доказано и в международном трибунале. Все, кто там участвовал, либо погибли, либо были приговорены к различным тюремным срокам. Но за несколько дней до нашего нападения на Подраванье сербы убили сразу четырнадцать наших людей в соседних селах. Их 10-й диверсионный отряд вошел в наши села и убил четырнадцать человек. Один из боевиков отряда дал потом показания в Гааге и был осужден на пять лет. Это Дражен Эрдемович. А командовал ими подполковник Радислав Крстич. Наши части вошли в Подраванье. Я не хочу сейчас никого оправдывать. Люди, вошедшие в это село, были родственниками убитых. Наверное, они действовали не самым гуманным образом, и в Подраванье погибло много человек, в том числе и мирных жителей. Говорили, что среди погибших была и семья Марко Табаковича – вернее, семья его сестры. Не знаю. Может, это правда, а может, люди просто верят в эти сказки. Но после Подраванья в отрядах Крстича появился Табакович. Самый жестокий и непримиримый командир. У него была запоминающаяся внешность: шрам на левой щеке, под глазом, от пулеметной пули, едва не пробившей ему висок. И еще он сильно хромал, а его лицо всегда оставалось страшной безжизненной маской, без всяких эмоций и сожалений. Потом, много лет спустя, мы узнали, что пуля повредила ему лицевой нерв, поэтому оно было частично парализовано.

– Вы с ним лично встречались?

– Лично не встречался, но много о нем слышал. Именно его батальон смелым ударом отрезал Сребреницу от Жепы, а потом вместе с солдатами Младича вошел в город. Понимаете, Сребреница была мусульманским анклавом в составе Республики Сербская в Боснии. Естественно, сербы хотели его уничтожить.

– Что было дальше?

– В Сребренице на тот момент жило примерно тридцать пять тысяч человек, из которых двадцать семь с половиной тысяч – боснийские мусульмане. Нас должен был защищать батальон голландских миротворцев, но они фактически самоустранились. Наш отряд отходил с боями, поэтому мы остались живы. Младич тогда официально согласился на присутствие международных сил в Сребренице, но голландский батальон не мог ничего сделать, даже не пытался защитить гражданское население. По приказу Младича и его офицеров все мужчины Сребреницы в возрасте от тринадцати до семидесяти семи лет были убиты. Примерно восемь тысяч человек. Их могилы мы потом находили в разных местах. Среди тех, кто принимал участие в массовых убийствах, был и Марко Табакович. Его много раз видели во время расстрелов. А потом его батальон выдвинулся немного вперед и оказался рядом с нашими позициями. У нас к этому времени уже были две легкие пушки, и мы открыли шквальный огонь по его батальону. Он был тяжело контужен, и его унесли с поля боя. Тогда считалось, что он погиб, и только много лет спустя мы узнали, что он выжил. Потом перебрался куда-то в Южную Америку, и его след потерялся. А теперь выясняется, что он жил в Майнце, взял фамилию жены и спокойно существовал в Германии, словно ничего не произошло, тогда как многие офицеры сербского корпуса были осуждены на длительные сроки из-за событий в Сребренице…

– И вы думаете, что кто-то мог узнать Табаковича и решил отомстить таким страшным образом?

– Уверен. И этот «кто-то» – из наших. Табакович был сербом, значит, ищите его убийцу среди боснийцев. Хотя я бы не назвал это убийством. Это скорее акт возмездия, который рано или поздно должен был настигнуть убийцу.

– Вам не кажется, что все не так однозначно? – спросил Дронго. – Ведь перед тем, как превратиться в такого монстра, он был нормальным человеком. А стал таким только после того, как ваши соотечественники вырезали семью его сестры.

– Так можно оправдать любого преступника, – нервно заметил Зейнал Рамовш. – У меня в Сребренице погибли два родственника, но я не стал из-за этого психопатом.

– Однако вы воевали в составе отрядов Насера Орича, а там были далеко не самые праведные люди.

– На войне не воюют праведники, – возразил Зейнал. – Вы правы; конечно, война не делает нас лучше. Но степень жестокости или варварства зависит от каждого из нас.

– Вы действительно его не видели?

– Нет. Если бы я его увидел и узнал, я бы убил его. Руками, зубами, ножом, молотком – все равно чем. Я бы его наверняка убил. Но я его не видел, это правда.

– Вы считаете, что у него было много врагов?

– Все, кто остался в живых. Хотя в Сребренице никого не осталось. Но там было много женщин, девочек и очень маленьких мальчиков, которые за шестнадцать лет должны были вырасти и превратиться в мужчин. Хотите, дам вам один совет?

Дронго кивнул в знак согласия.

– Не ищите убийцу, – неожиданно сказал Зейнал, – вы все равно никого не найдете. Бог иногда напоминает о себе запоздалым возмездием. Это было возмездие, а не убийство, можете не сомневаться.

– Я подумаю над вашими словами, – пообещал Дронго, поднимаясь. – Когда вы уезжаете из Франкфурта?

– Завтра, после закрытия ярмарки.

– Понятно. До свидания. И спасибо за ваш рассказ.

Дронго посмотрел на часы. Нужно найти Мирцу Тунджич и поговорить с ней. Это его последняя надежда. Он еще не знал, что в эти минуты Грисбах бежит по залу с невероятным известием, которое обещало перевернуть все их представления об этом убийстве.

Упоминание об этих местах встречается еще в те времена, когда в Далмацию впервые начали проникать римляне. Этот небольшой поселок был расположен в горной местности, в районе реки Крлевица, на расстоянии более чем в сто шестьдесят километров от Сараево, и находился на высоте примерно пятьсот метров над уровнем моря.

Именно здесь еще до римлян начали добывать серебро, так как в этих горах были открыты его богатые залежи. Впервые эта местность получила название Домавия, и осевшие здесь римляне основали свою колонию. Затем Домавия сменила несколько названий. Ее называли Аргентрией, или Аргентумом, что по-латыни означало «серебро». И лишь в Средние века эта местность стала называться Сребреницей. В тринадцатом и четырнадцатом веках эти горы были яблоком раздора между сербскими, боснийскими и венгерскими феодалами. А уже в четырнадцатом веке город превратился в самый крупный центр добычи серебра. В 1463 году, через десять лет после падения Константинополя, сама Сребреница и вся окружающая местность попали под власть Османской империи. Через шестьдесят три года османы разгромили Венгрию в знаменитой Мохачской битве 26 августа 1526 года и надолго закрепились в этих местах. Однако постепенно серебряные рудники истощились, других запасов полезных ископаемых здесь уже не было, и некогда цветущий городок начал приходить в упадок. Именно в этих местах проходили наиболее кровопролитные бои между наступающей австро-венгерской армией и оборонявшимися сербами во время Первой мировой войны. Во время Второй почти вся территория Боснии была передана союзнику Гитлера – Хорватии, где правил лидер усташей Павелич, и начался планомерный геноцид сербского православного населения и выдавливание их из Сребреницы. К концу войны этнический состав города, где раньше в основном жили сербы, резко изменился. Теперь здесь преобладали боснийские мусульмане. На момент распада Югославии в этой области жило около сорока тысяч человек, три четверти которых составляли боснийцы.

Едва началась война в Югославии, как Сребреница стала одним из центров боснийского сопротивления сербским вооруженным частям. В апреле 1992 года сербы на какое-то время заняли Сребреницу, но уже в мае их выбили оттуда боснийцы, продержавшиеся там до апреля девяносто пятого года. Разумеется, все это время шло планомерное выдавливание сербов из области, а отряды Насера Орича демонстративно вырезали сербское село Подраванье. К этому времени Сребреница была уже объединена с Жепой, однако сербское командование послало отряд подполковника Радислава Крстича отрезать Жепу от Сребреницы. Несмотря на отчаянную оборону, боснийцы вынуждены были отступить, а в мае генерал Радко Младич согласился на размещение в анклаве наблюдателей международных миротворческих сил. Позже выяснилось, что голландский батальон и рота украинских миротворцев не сумели ничем помочь несчастным жителям Сребреницы.

По приказу Младича в Сребренице было уничтожено все мужское население. По официальным данным, число погибших составляло около восьми тысяч человек. Голландский батальон миротворцев был обвинен в преступном бездействии, премьер-министр Голландии ушел в отставку, но трагедия Сребреницы стала известна всему миру. В результате НАТО приняло решение о бомбардировке сербских городов, как будто убийство одних невинных мирных граждан могло каким-то образом компенсировать убийство других. Беспринципность и цинизм подобных бомбардировок были более чем очевидны. Америка имела свои интересы, Германия – свои. И самолеты поднялись для бомбардировки того, что осталось от прежней Югославии. Само название вскоре было стерто с политической карты мира, а урезанная Сербия согласилась на сотрудничество с международным трибуналом.

Бывший начальник полиции Сребреницы Хакия Мехольич дал сенсационное интервью боснийскому журналу «Дани», в котором утверждал, что подобный геноцид планировался не только руководством сербской армии, но и собственным руководством Боснии и Герцеговины, когда отсиживающийся в сараевском отеле «Холидей Инн» президент республики Алия Изетбегович заявил, что массовые жертвы среди боснийских мусульман могут привести к военной интервенции НАТО. Начальник полиции Мехольич не поверил услышанному. Президент спокойно рассуждал о гибели нескольких тысяч своих соотечественников ради достижения поставленных политических целей. Мехольич не выдержал: «Неужели вы можете спокойно планировать смерть нескольких тысяч ваших соотечественников только для того, чтобы получить поддержку НАТО?» Начальник полиции не был политиком и не понимал, что человеческие жизни для циничных политиканов всего лишь средство для достижения поставленных целей. И здесь начались странные события. Семнадцать офицеров 28-й дивизии, которая воевала на стороне боснийцев, а также руководство 285-й жепской бригады срочно вызвали сначала в Тузлу, а затем в Сараево, якобы на офицерские курсы. На обратном пути вертолет, в котором летело все руководство дивизии, попал под обстрел и потерпел крушение. Почти все офицеры погибли, кроме двоих – Эюба Голича и Рамиза Бечировича. Они с трудом пробились к своим частям и остались единственными командирами среди дезорганизованных солдат. А затем войска Младича захватили Сребреницу, и там начался последний акт трагедии, который привел к вмешательству войск НАТО в югославские события.

И название Сребреницы стало нарицательным, обозначив место последнего геноцида мирного населения в Европе в двадцатом веке.

Дронго собирался пройти к экспозиции Македонии, когда ему позвонил Дюнуа и попросил срочно вернуться в кабинет, где они находились вместе с начальником полиции. Присутствовавший там же Грисбах радостно улыбнулся при появлении эксперта.

– Мы ошибались, – сказал Дюнуа. – Теперь мы знаем, что убийцей был не мужчина, а женщина. Просто этот мужской туалет сбил нас с толку.

– Что произошло? – спросил Дронго.

– Грисбах узнал только сегодня, что три дня назад, как раз во время открытия ярмарки, у одной из уборщиц, работавших в туалетах, пропал запасной халат, – пояснил Дюнуа. – Можешь себе представить, какой идиотизм? Мы три дня, сбившись с ног, ищем убийцу, а какая-то дура не хочет признаваться, что потеряла свой халат, который стоит несколько евро.

– Я же говорил вам, как все случилось, – встрепенулся Грисбах. – Это молодая турчанка, которую наняли на работу уборщицей по временному контракту на месяц. Конечно, она испугалась, что стоимость халата будет вычтена из ее зарплаты, или ее вообще выгонят, не заплатив за работу, поэтому упрямо молчала, не рассказывая никому о пропаже. И только сегодня их бригадир узнала обо всем и сразу сообщила мне.

– Где работала эта молодая женщина? – уточнил Дронго.

– Как раз в том самом крыле, где находились туалеты, – возбужденно заявил Грисбах. – Теперь все понятно: Ламбрехт вошел в туалет, а убийца последовала за ним. Она надела халат уборщицы, чтобы не вызвать подозрений, и нанесла роковой удар, а потом спокойно ушла. Мы сейчас просмотрим записи заново и отдельно обратим внимание на всех уборщиц.

– Какого она роста? – спросил Дронго.

– Убийца?

– Нет, ваша уборщица. Высокая или маленькая?

– Среднего роста, – ответил, немного подумав, Грисбах, – и очень худая. А почему это вас интересует?

– Мужчина тоже мог надеть этот халат, чтобы отвлечь наше внимание и перевести подозрение на женщину. Если убийца – женщина, то она либо абсолютная стерва, которая искусно маскировалась, либо действовала в состоянии такого аффекта, что ничего не помнила и не видела. В таком случае, тоже непонятно, почему она забрала этот халат, если находилась в состоянии временного умопомрачения.

– В вашем списке была единственная женщина – Мирца Тунджич из делегации Македонии, – напомнил начальник полиции. – Сейчас я прикажу ее найти и привести сюда. Думаю, что она не выдержит перекрестного допроса и сознается в убийстве Ламбрехта. Спасибо вашим сербским друзьям, герр Дронго, что мы смогли получить такой список.

– Вы думаете, подобные совпадения возможны? – спросил с явным сомнением эксперт.

– Это не совпадение, а результат нашей работы за четыре дня, – возразил Фюнхауф. – Мы сделали все, чтобы сначала установить личность погибшего, затем выяснить, кто и зачем его мог убить. И, наконец, определить круг подозреваемых. Все равно рано или поздно мы бы узнали, кто именно общался с ним в прежней жизни, и смогли бы вычислить убийцу. А если бы герр Грисбах более тщательно подошел к отбору кандидатур на временную работу, которых он обязан не только принимать, но и проверять, мы бы узнали о пропавшем халате гораздо быстрее и нашли эту женщину еще три дня назад.

– Она боялась сообщить нам, что халат пропал, – повторил Грисбах.

– Срочно найдите фрау Мирцу Тунджич из делегации Македонии и пригласите прямо ко мне. Я думаю, мы закончим расследование этого убийства уже сегодня.

Дронго не стал возражать. Он взял стул и уселся в углу. Увидев выражение его лица, Дюнуа все понял.

– Тебе не нравится этот вызов?

– Нет, не нравится, – признался Дронго. – У нас только одна подозреваемая, а мы сразу хотим сделать ее убийцей. Насколько я знаю, ей уже под пятьдесят. Нужно еще определить степень ее причастности к этому преступлению, так что лучше пока не торопиться с выводами.

– Мы заставим ее сознаться, – победно заявил Фюнхауф.

– А если мы все-таки ошибаемся? – осторожно высказался Дронго.

– Тогда начнем все заново, – устало ответил начальник полиции. – Я предложу всем сорока пяти подозреваемым задержаться в Германии, чтобы провести более тщательную проверку. И мы ее все равно проведем, можете не сомневаться. Если понадобится, мы отправимся во все югославские республики и будем проводить проверки на местах, но убийцу все равно вычислим.

– Вам не разрешат задерживать такое количество подозреваемых в вашей стране, – возразил Дронго, – и никто не разрешит вам ездить по бывшей Югославии в поисках убийцы. Нужно найти его здесь, и только здесь, и сделать это в оставшиеся полтора дня. Надо реально смотреть на вещи, герр Фюнхауф. Никто не разрешит вам тратить деньги налогоплательщиков на такое странное мероприятие. А если убийца приехал из Болгарии или Турции? Из Гватемалы или из Канады? В этом случае вы отправитесь и в эти страны, чтобы искать убийцу? Это не совсем серьезно, господин начальник полиции.

– Тогда подскажите, что нам делать? – разозлился Фюнхауф. – Просто сидеть сложа руки и ждать, когда они уедут? Сербская делегация улетает уже сегодня вечером, ночью улетят словенцы, остальные – завтра после закрытия. Что мне делать? Смотреть, как убийца спокойно уезжает, убив гражданина моей страны? Пусть даже не самого лучшего гражданина…

Дронго понимал взвинченное состояние начальника полиции. Времени действительно оставалось совсем мало. А после вчерашнего дня, когда был чудом сорван террористический акт, готовившийся против американского издательства «Саймон энд Саймон», можно было смело сказать, что это были самые напряженные дни в служебной карьере Фюнхауфа.

Вошел Грисбах и доложил, что фрау Тунджич ждет за дверью.

– Пусть войдет, – разрешил Фюнхауф и взглянул на Дронго с Дюнуа. – Если она не говорит по-английски, постарайтесь поговорить с ней либо по-французски, либо по-турецки, в зависимости от кого, какой язык она знает.

В кабинет вошла Мирца Тунджич. На вид ей тоже было около пятидесяти. Седые волосы, которая она принципиально не красила, темно-синее платье, ровные черты лица, очки, спокойные, плавные, уверенные движения. Она вошла в кабинет и поздоровалась по-английски. Фюнхауф облегченно вздохнул, разговаривать с ней будет достаточно легко.

– Садитесь, пожалуйста, – пригласил он женщину, показывая на стул, стоявший в середине кабинета. – Вы – госпожа Мирца Тунджич?

– Да, – кивнула она. – Я могу узнать, почему меня сюда вызвали?

– Можете, – ответил Фюнхауф. – Дело в том, что несколько дней назад здесь, на ярмарке, был убит немецкий издатель Марк Ламбрехт. И теперь мы ищем его возможного убийцу.

– А почему вы позвали меня?

– Дело в том, что настоящее имя этого господина – Марко Табакович. Он серб из Боснии, был командиром батальона, который действовал там во время войны.

Женщина нахмурилась, поправила очки, посмотрела по сторонам.

– Вы считаете, что это был тот самый Табакович? – спросила она.

– Какой «тот самый»? – тут же уточнил Фюнхауф.

– Я думала, что его давно убили, – пожала плечами Тунджич.

– Значит, вы о нем слышали?

– О Ламбрехте никогда не слышала, а о Табаковиче – да, конечно. И даже видела один раз, когда он приезжал в Сараево. Его трудно было с кем-то спутать. Он хромал, и на лице у него был запоминающийся шрам от пули. Но все говорили, что он погиб.

– Не погиб, – строго произнес начальник полиции, – но его нашли здесь и зарезали. Поэтому я позвал вас, чтобы попытаться понять, кто именно мог это сделать.

– Он умер? – уточнила Мирца.

– Да.

– Слава богу, – перекрестилась она, – значит, есть правда в этом мире.

Фюнхауф посмотрел на сидевших в комнате мужчин, затем снова повернулся к Тунджич.

– Почему вы так сказали?

– Именно потому, что его зарезали, – объяснила женщина. – Он должен был именно так кончить. Хотя его судьба была по-своему трагична.

– Вы можете рассказать нам все, что о нем знаете или слышали?

– Конечно, могу. Он был неплохим ученым, даже защитил диссертацию. Семья его сестры, которую он очень любил, жила в сербском селе Подраванье, находившемся рядом со Сребреницей. Когда началась боснийская война, он даже хотел перевезти семью сестры в Белград, но они отказались. Тогда рядом с их селом нашли несколько убитых боснийцев, и бригадир Насер Орич приказал найти виновных. Их, конечно, не нашли, но боснийцы решили, что обязаны отомстить, и несколько отрядов вошли в это сербское село. Я потом туда приезжала, поэтому знаю все достаточно подробно. Восемь мужчин расстреляли, обвинив в этих преступлениях; двое пытались оказать сопротивление, и один из них был мужем сестры Табаковича. Их детей убили, дома сожгли, а женщину изнасиловали на глазах у мужа, после чего убили обоих. На следующий день туда приехал Марко Табакович, которому рассказали о случившемся. Он тогда бросил науку и записался добровольцем в отряд Крстича. Потом постепенно вырос до командира взвода, роты, батальона. Его батальон был самым непримиримым и самым жестоким. Говорили, что среди его бойцов – только те сербы, которые потеряли родных и близких в боснийском войне, поэтому они так отчаянно воевали и так неистово мстили. Во всяком случае, последующие события в Сребренице и Жепе на совести в том числе и этого батальона. Табакович был не просто командиром подразделения, он превратился в карателя, в палача. Но его можно понять – после такого потрясения, когда перебили семью его сестры…

– Почему его не было в списках военных преступников?

– Все считали, что Табакович погиб во время отступления сербов. Но потом стали говорить, что он был контужен и лежал в коме в Белграде. Это его спасло от преследования. Хотя все остальные командиры были осуждены. Последними выдали Караджича и генерала Младича, которые несли ответственность за события в Сребренице.

– И вы не видели его на этой ярмарке?

– Нет, не видела.

– А если бы увидели, как бы вы поступили?

– Не знаю, – растерялась женщина, – даже не представляю. С одной стороны, я, конечно, должна была позвать полицию. За ним числилось столько кровавых подвигов, что его давно пора отправить в Гаагу в качестве обвиняемого. Но с другой стороны… как можно судить человека, который пережил такое потрясение? Как взвесить и понять его состояние? Нет, не знаю, как бы я поступила. Просто не представляю.

Фюнхауф взглянул на Дронго, словно приглашая его вступить в беседу. И тот, поднявшись, подошел к столу и спросил:

– Вы видели кого-нибудь из знакомых на ярмарке?

– Конечно. Я знаю всю боснийскую делегацию, которая сюда прибыла. Всех четверых. Мы были знакомы еще тогда, когда я жила в Боснии.

– Но вы не боснийка?

– У нас была общая страна, – напомнила Тунджич. – По отцу я хорватка, по матери сербка, а муж у меня македонец. И таких семей много во всех республиках.

– Они воевали против сербов, – напомнил Дронго.

– Да, я знаю. Там тоже у каждого свои трагедии. У Халила Иззета погиб старший сын, у Салеха был убит брат, у Лейлы вообще истребили всю семью в Сребренице. Одним словом, трагедий много. Сейчас очень сложно считать количество пролитой крови с обеих сторон, но ее было очень много.

– В делегации Косово есть Зейнал Рамовш, который воевал тогда в составе 28-й дивизии. Вы были с ним знакомы?

– Да, конечно. Он потом переехал в Косово и сейчас живет там.

– А Бенкович? Вы слышали такую фамилию?

– Как вы сказали?

– Андро Бенкович, руководитель отрядов самообороны хорватов и венгров, проживающих в районах Сребреницы и Жепы.

– Нет, никогда не слышала. Может быть, он возглавил эти отряды уже на другом этапе войны, когда я покинула Боснию.

– Кто еще мог знать Табаковича?

– Любой из тех, кто прибыл сюда из наших республик. Но многие считали, что Табакович умер, поэтому могли просто не узнать его, даже несмотря на такие характерные приметы.

– Как вы считаете, его могли убить из-за событий в Сребренице? – не выдержав, спросил Фюнхауф.

Женщина снова поправила очки.

– Его должны были убить после всего, что он и его люди натворили там, – убежденно произнесла Мирца Тунджич.

Фюнхауф вздохнул. Было понятно, что подобный ответ его мало устраивал. Но он больше ничего не спросил, только сказал:

– Вы можете идти, фрау Тунджич, и, пожалуйста, будьте любезны, никому не рассказывайте о нашей беседе.

– Я понимаю. До свидания, господа, – произнесла Мирца с чувством собственного достоинства и вышла из комнаты.

Наступило неловкое молчание.

– Что теперь? – спросил Дюнуа. – Наш друг Дронго предупреждал о подобном варианте. Что будем делать?

– Может, провести генетическую экспертизу ДНК, отправив этот нож в нашу лабораторию в Берлине? – предложил Фюнхауф. – Хотя гарантий нет никаких.

– На это уйдет не меньше двух недель. И еще эти результаты нужно сличить со взятыми образцами у подозреваемого лица, – напомнил Дюнуа. – У тебя есть такие подозреваемые?

– Нет.

– Тогда не стоит дергаться, – посоветовал профессор.

– Должен быть какой-то выход, – ударил кулаком по столу начальник полиции, – мы обязаны что-то придумать.

– Давайте еще раз просмотрим все записи, – предложил Дронго. – Может, нам удастся увидеть, кто именно проходил по коридору в голубом халате, украденном у вашей уборщицы…

– Я принесу записи, – сказал Грисбах, быстро выходя из комнаты.

– Наш последний шанс, – подвел неутешительный итог Фюнхауф.

Им принесли кофе и чай. Приехал понурый Меглих. Он добросовестно проверил все отели и все химчистки, но никто не сдавал в чистку одежду, запачканную кровью. Было понятно, что убийца просто избавился от нее, не рискнув оставить у себя или сдать в химчистку. Меглих доложил, что федеральная контрразведка БНД приняла к своему производству дело Уотсона, и сюда уже прилетели следователи ФБР для проведения необходимых процедур по оформлению документов и последующей выдаче бывшего начальника службы безопасности издательства «Саймон энд Саймон» американским властям. По линии Интерпола решено было начать поиски Оскара Герстмана.

– Это все заслуги экспертов и сотрудников контрразведки, – напомнил начальник полиции, – а наша задача была – найти убийцу. Но мы никого не смогли найти.

Меглих тяжело вздохнул, понуро опустив голову. Он понимал, что Фюнхауф прав. Вернувшийся Грисбах объявил, что они могут пройти в другой кабинет и просмотреть записи, сделанные с камер, ведущих в коридор.

– В самих коридорах и на подступах к туалетам никаких камер не было, – виновато доложил Грисбах, – все аппараты установлены в залах, где проходит книжная ярмарка.

– И у вас ничего нет, – понял начальник полиции.

– Мы все просмотрели. Ничего, – подтвердил Грисбах. – Там несколько уборщиц, которые ходят по залу, но никого подозрительного мы не увидели.

– Сколько женщин из сорока пяти прибывших? – спросил Дюнуа.

– Двадцать две, – напомнил Грисбах.

– И все могли надеть этот халат и выйти из помещения. Еще учтите, что у них постоянные электронные пропуска, и они могли входить и выходить сколько угодно раз.

– Давайте сделаем иначе, – предложил Дронго. – Покажите еще раз все кадры, где есть погибший. Нам нужно еще раз просмотреть эти записи. А потом покажите кадры вечерних записей, уже после смерти Ламбрехта-Табаковича.

– Что это вам даст? – не понял Грисбах.

– Делайте так, как он говорит, – посоветовал Дюнуа.

Грисбах снова вышел из комнаты.

– Ты что-то придумал? – обратился к Дронго Дюнуа.

– Кажется, да, – кивнул Дронго. – Посмотрим. Я думаю, что герр Меглих не зря провел такую проверку. Она нам очень поможет.

Фюнхауф ничего не сказал, лишь взглянул на своего инспектора. Он уже понял, что лучше предоставить инициативу самому Дронго.

Начался показ старых записей, где погибший ходил у стендов бывших югославских республик. Все внимательно смотрели.

– Все, – пояснил Грисбах, – он был там примерно тридцать минут.

– Теперь покажите мне эти стенды, только вечером, – попросил Дронго.

– Зачем? – не понял Грисбах. – К этому времени он уже был мертв.

– Покажите, – настойчиво повторил Дронго.

Грисбах распорядился доставить и показать эти записи. Дронго внимательно их просмотрел, а после просмотра неожиданно заявил:

– Теперь все, теперь я почти уверен, что знаю, кто именно мог ударить Табаковича.

– Кто? – встрепенулся Фюнхауф.

– Разрешите, я скажу вам об этом через два часа. Не люблю скоропалительных выводов. Мне нужно все проверить. – Дронго поднялся и вышел из кабинета.

– Он гениальный психопат, – убежденно произнес начальник полиции. – Неужели действительно он скажет нам через два часа, кто убил Ламбрехта?

– Если обещал, значит, скажет, – убежденно ответил Дюнуа.

В коридоре Дронго набрал номер Орлича. Хорошо, что у Белграда с Франкфуртом одинаковое время.

– Еще раз здравствуй, Павел. Извини, что беспокою тебя каждый раз, когда мне нужно что-то узнать.

– Вы просто так не звоните. Что я должен еще узнать?

Дронго передал ему свою просьбу и добавил:

– Но это даже не срочно, а очень срочно.

– Я все понял, – сказал Орлич. – Прямо сейчас позвоню в Сараево – у меня там есть хороший знакомый – и сразу перезвоню вам.

– Я буду ждать, – ответил Дронго.

Он спустился на нижний этаж и подошел к российской экспозиции. Здесь всегда было многолюдно. У одного из стендов стоял знакомый руководитель крупного российского издательства. Узнав Дронго, он протянул ему руку:

– Рад вас здесь видеть.

– Я тоже рад, – ответил Дронго, и они обменялись рукопожатием.

– Вы здесь по делу? – спросил издатель.

– Приехал на презентацию американского издательства «Саймон энд Саймон», – пояснил Дронго.

– И только? – многозначительно улыбнулся издатель. – Говорят, здесь опять происходят какие-то роковые события. А я знаю, что в таких случаях всегда зовут именно вас.

– Да, иногда вспоминают и обо мне, – грустно согласился Дронго. – Хотя, если честно, в последнее время это не доставляет мне прежнего удовольствия.

Они поговорили еще минут пять, а потом позвонил Орлич. Дронго извинился и отошел. Он сразу почувствовал, как нервничает Павел, коротко докладывая о выполненной просьбе.

– Я, конечно, постарался ужаться, но эта страшная трагедия, о которой невозможно даже рассказывать.

– Да, я все понял. Даже не знаю, что мне тебе сказать. Спасибо, конечно, за информацию, но ты сделал мою задачу почти невыполнимой.

– Это не я, – возразил Павел, – это наше проклятое прошлое, которое все время дает о себе знать.

Дронго попрощался и положил трубку. Затем повернулся и быстро пошел к стендам югославских республик. Сербы уже начали собирать свою экспозицию. Картонный Иво Андрич строго взирал на эту суету. Дронго увидел Софию, подошел к ней и, улыбаясь, проговорил:

– Надеюсь, вы хорошо выспались.

– Опять на «вы», – усмехнулась она.

– Уже по привычке, – пояснил Дронго. – Ты все-таки собираешься уехать именно сегодня?

– Конечно. Я же говорила тебе, что завтрашний ночной рейс не для нас. Наш самолет улетает в Белград сегодня в двадцать один пятьдесят пять.

– Да, я помню. Я могу с тобой поговорить?

– Странно, я думала, мы обо всем поговорили сегодня ночью, даже более чем подробно.

– Это будет другой разговор. Не такой приятный.

– Хорошее начало… – София прошла за ним, и они устроились в стороне от экспозиции. – Что ты хотел мне сказать?

– Кажется, я нашел убийцу Табаковича.

– Поздравляю.

– И теперь не знаю, как мне поступить.

– Почему? Мне казалось, что ты всегда знаешь, как тебе поступать. В любом случае, при любом варианте.

– Не всегда. Видимо, ты меня сглазила.

– В каком смысле?

– Вот, послушай. – И он начал рассказывать.

Когда закончил, в глазах Софии стояли слезы. Она достала носовой платок и жалобно спросила:

– Что ты от меня хочешь?

– Это как раз тот случай, когда я хочу твоего совета.

– Не знаю, – не выдержав, разрыдалась девушка, – я не знаю. Даже боюсь тебе что-то подсказывать. Теперь я тебя понимаю. У тебя страшная профессия, просто ужасная. Я не знаю, чем тебе помочь. Что ты собираешься делать?

– Я поэтому и нашел тебя, чтобы посоветоваться.

– Не знаю, решать тебе самому. Только я точно знаю, что решать нужно не по закону, а по совести. По твоей совести.

– Есть еще такое понятие, как долг, – заметил Дронго.

– Да, есть. Поэтому я не хочу даже думать, как ты поступишь. Просто боюсь, – призналась София.

– Спасибо, – кивнул он ей, – и до свидания. – Он поднялся, чтобы уйти.

– Подожди! – София тоже поднялась, обняла его и прошептала: – Только по совести. Только так.

Он отошел от нее и отправился дальше. У экспозиции Боснии остановился. Халил Иззет снова сидел за столом и что-то вдохновенно писал. Когда Дронго подошел к нему, Халил поднял голову.

– А где ваш Салех? – спросил Дронго.

– Он сейчас подойдет, – улыбнулся Халил, протягивая руку. – Добрый день!

– А ваш Аржан?

– Он будет во второй половине дня.

– Значит, остались только вы вдвоем с Лейлой?

– Ну да. Вон она сидит, за тем столом.

Дронго направился к Лейле.

– Вы говорите по-турецки?

– Немного.

– А по-русски?

– Тоже немного. – Она не улыбалась, глаза у нее были печальные.

– Значит, владеете английским?

– Да, английским и итальянским.

– Я тоже знаю английский и итальянский, – улыбнулся Дронго, переходя на английский. – Можно, я задам вам несколько вопросов?

– Да. – Кажется, в ее глазах мелькнуло удивление.

– Я знаю вашу историю, Лейла, – начал Дронго. – Мне сказали, что вы раньше жили в Сребренице.

Она замерла. Замерла ее рука, пальцы, которые перестали ее слушать.

– Что вам нужно? – дрожащим голосом спросила девушка.

– Вы жили в Сребренице, – повторил Дронго, – и были там в июле девяносто пятого года, когда туда вошли отряды генерала Младича.

Она смотрела прямо перед собой, даже не глядя в его сторону, и почти неслышно проговорила:

– Да, я жила там вместе с мамой, папой и братьями.

– Солдаты вошли в город и убили всех мужчин, живущих в вашем городе, – продолжал Дронго.

– Всех, – подтвердила она, – они убили всех. Застрелили моего отца, связав ему руки, чтобы он не мешал им убивать моего старшего брата. Младший попытался убежать, но они его тоже догнали. Они убили всех троих.

– А потом они пришли к вам домой… – Ему было физически больно говорить эти слова, но он понимал, что если не сумеет сказать их сейчас, то вообще ничего и никогда не скажет.

– Пришли, – отрешенно повторила она.

– Что было дальше? Вы можете сказать, что было дальше?

Она наконец повернула голову, и он увидел ее глаза. В них была такая боль, что он даже вздрогнул.

– Они убили маму. Она просила не трогать меня, и они ее убили.

– Дальше. – Он презирал себя за боль, которую причинял этой несчастной молодой женщине.

– Потом я… не помню…. не помню… Они сделали мне очень больно. Навалились все разом, сразу четверо. А он сидел и смотрел. Молчал и смотрел.

– Кто? Их командир?

– Да.

– И вы узнали его здесь.

– Да.

– Это был Марко Табакович?

– Да.

– Как вы его узнали?

– У него был такой шрам… И он сильно хромал.

– И тогда вы решили его убить?

– Да.

– Я видел вас на записи, когда он проходил мимо вас. Вы были в темном платье. А вечером вы были уже в светлом платье. И я понял, что вы ездили в Майнц, чтобы переодеться. Достаточно было просмотреть и сравнить две записи, утреннюю и вечернюю. Вы поехали туда на такси?

– Да. – Лейла снова отвернулась от него, глядя куда-то перед собой.

– Вы взяли нож для разрезания бумаги и пошли за ним в туалет?

– Да.

– А потом вы его ударили?

– Да.

– И забрали халат уборщицы?

– Да.

– Куда вы выбросили нож?

– Я не помню.

– А где тот халат и ваше темное платье?

– Выбросила. – Она закрыла глаза и неожиданно начала сползать вниз, теряя сознание. Дронго поддержал ее, чтобы она не упала, и тут к ним подбежал Халил Иззет.

– Бедная девочка! Не понимаю, что с ней происходит. В последние дни она сама не своя.

– Нужно срочно отвезти ее в больницу, – предложил Дронго. – Немедленно, прямо сейчас.

– Я позвоню Салеху, чтобы он подошел, – достал телефон Халил Иззет.

Дронго смотрел на нежное лицо несчастной молодой женщины. В девяносто пятом ей было тринадцать лет. У нее на глазах убили мать, увели на расстрел отца и братьев, ее саму изнасиловали и бросили. Она пережила такую трагедию, которую не смог бы выдержать даже сильный мужчина. Не только выдержала, но спустя шестнадцать лет узнала командира своих обидчиков, взяла нож и пошла за ним. Орлич быстро узнал, что Лейла Азизи была той самой девочкой, которая выжила в Сребренице, и перезвонил Дронго, рассказав ему о трагедии семьи Азизи.

Через десять минут молодую женщину увезли в больницу, а Дронго вернулся в зал и остановился, не зная, куда ему дальше идти.

Тогда ей исполнилось тринадцать. Первые десять лет были самыми счастливыми в ее жизни. Сребреница вообще была веселым городом, здесь проходили забавные праздники. По воскресеньям на городском рынке появлялись торговцы из окрестных сел, играли музыканты, для молодых организовывали танцы. Она вместе с братьями иногда оставалась посмотреть. Братья были старше – на два года и на четыре. Старший брат хотел стать моряком и собирался, окончив школу, уехать в Дубровник или Титоград, чтобы продолжить учебу. Младший любил рисовать, у него так смешно получались забавные шаржи на жителей их города.

Неприятности начались в девяносто втором, когда нашли двух убитых горожан. Через две недели нашли убитого сербского солдата, затем – еще одного. Потом в городе начали появляться какие-то люди, которые рассказывали страшные вещи о происходивших в соседних селах событиях. Отец мрачно их слушал, а мать испуганно охала и звала сыновей поскорее домой, когда начиналась перестрелка. Тогда в городе стреляли почти ежедневно. А в один прекрасный день началась настоящая артиллерийская канонада. Дом их соседа был разрушен полностью, и жившая там семья чудом спаслась, спрятавшись в подвале. Мать и отец разрешили соседям поселиться у них, пока они не отстроят заново свой дом.

Последние три года были очень тяжелыми. Невозможно было достать хлеб, магазины и лавки не работали, рынок почти не функционировал. Снова говорили о страшных убийствах, которые происходили в соседних с городом селах. Однажды летом отец заявил, что они должны отсюда уезжать. Но уехать семья не успела – в город вошли солдаты. Лейла помнила тот день, он отчетливо врезался ей в память. Толпа угрюмых, мрачных людей шла мимо их дома, когда с бешеным лаем прямо на них бросился выскочивший на улицу щенок. Один из солдат ударом ботинка отбросил щенка в сторону, а другой проткнул его штыком, прямо на глазах у детей.

Потом солдаты, так же молча и мрачно, сгоняли жителей на площадь, отделяя мальчиков и мужчин от женщин и девочек. У младшего спросили, сколько ему лет, и когда он сказал, что пятнадцать, повели его к старшему брату и отцу. Женщины остались одни. А потом мужчин увели куда-то в сторону гор, и оттуда послышалась стрельба. Говорили, что мужчинам завязывали руки, чтобы они не могли сопротивляться, когда стреляли в их сыновей. Мальчиков убивали, не связывая. Некоторые пытались бежать, но их преследовали и добивали.

Лейла так и не узнала, как погибли ее отец и братья. Говорили, что младший брат попытался сбежать, но его догнали… Хотя свидетелей все равно не осталось. А потом солдаты пошли по домам. Она хорошо помнила, как во двор, хромая, вошел этот неизвестный мужчина со шрамом на лице. Он сидел на стуле и ждал, пока его солдаты обыскивали дом. Мужчин и мальчиков там уже не было, но солдаты выволокли во двор ее мать. Она умоляла их не трогать дочку, но все было бесполезно. Женщине «оказали милость» – ее убили до того, как изнасиловали ее дочь. Когда кто-то из солдат хотел выстрелить и в Лейлу, лежавшую на земле, офицер толкнул его руку, и пуля прошла мимо. Потом этот человек встал и, хромая, вышел на улицу. Все говорили, что он был командиром этого отряда.

…Ее нашли через два дня. Она была словно в бреду. Целый месяц девочка провела в больнице. Врачи вынесли однозначный приговор – она никогда не сможет стать матерью. Лейла так и не вернулась в Сребреницу – сначала уехала в Сараево, потом училась в Вероне. Она запомнила на всю жизнь этого хромого человека со шрамом на лице, даже не подозревая, что спустя много лет увидит его на книжной ярмарке, когда, постаревший и седой, он будет ходить вокруг стендов бывших югославских республик. Лейла сразу узнала его, ведь он так часто снился ей в самых страшных снах. Не задумываясь, она взяла нож для разрезания бумаги и пошла за ним, словно во сне. Он прошел в мужской туалет, она, не колеблясь, проследовала за ним. Ее мало волновало, что это мужской туалет и кто-то сможет увидеть ее в таком месте. Она ничего не видела и не слышала. Сжимая в руках нож, она толкнула незапертую дверцу кабинки и изо всех сил ударила его в шею. Мужчина повернулся, захрипел, попытался что-то сказать…

Лейла пришла в себя только через несколько минут и поняла, что в таком виде выходить из туалета просто нельзя. Вдруг она заметила у туалета ящик уборщицы, где лежал запасной голубой халат. Лейла надела халат на себя и пошла вниз. Нож она оставила где-то за трубой в коридоре, чтобы не брать его с собой, ведь в кармане его не спрячешь. Она отдала все деньги на такси и уехала в гостиницу прямо в этом халате. Сложила его вместе с одеждой, чтобы, переодевшись в другое платье, вернуться обратно на ярамарку. Вечером она положила халат и одежду в пластиковый пакет и выбросила в мусорный ящик где-то далеко от отеля.

Все последующие дни она видела один и тот же сон – как она находит этого хромого убийцу со шрамом и наносит свой главный удар. Но каждый раз он оставался живым, словно не желал умирать. Лейла даже обрадовалась, когда ей сказали, что именно она – убийца. Ведь это означало, что она больше никогда не увидит свой страшный сон, он никогда больше не будет живым, снова и снова возрождаясь в ее снах. Теперь Лейла сможет спокойно заснуть, убежденная в том, что он наконец умер.

Впервые в жизни Дронго не знал, как ему следует поступить. Преступление было раскрыто. Лейла Азизи оказалась тем самым убийцей, которая вошла в мужской туалет и точным ударом в шею заколола своего обидчика на месте. Он мог отправиться к начальнику полиции Фюнхауфу и сдать молодую женщину, которая убила гражданина Германии через шестнадцать лет после событий в Сребренице. Можно было не сомневаться, что она получит либо пожизненный срок, либо многолетнее тюремное заключение.

На одной чаше весов была ее несчастная жизнь – погибший отец, расстрелянные братья, убитая мать и ее собственная судьба, так трагически повернувшаяся в тринадцать лет. Вот за эти немыслимые страдания, за трагедию своей семьи, за убитых родных она взяла нож и нанесла удар преступнику, который командовал этими мерзавцами. Все было правильно. Божье возмездие осуществилось. Убийца понес заслуженное наказание. Но Дронго должен был что-то решить, имея в виду весь комплекс проблем.

Да, Марко Табакович много раз заслужил такую страшную смерть. И, с точки зрения нравственной и моральной, несчастная девочка сделала лишь то, что должно было сделать правосудие в любой стране мира, осудив командира отряда убийц и насильников. Но не все так просто. Табакович был нормальным человеком, хорошим ученым, любящим братом. Он не был готов к войне, к кровавым событиям боснийского и югославского конфликтов. Ему тоже было больно, когда убивали семью его сестры, когда ее насиловали на глазах у мужа, когда он узнал, как безжалостно убили ее детей. Ему было больно и страшно. И Марко тоже переродился, превращаясь в настоящего монстра. Он не взял в руки нож для разрезания бумаги, а стал руководителем отряда палачей, присвоив себе право самому мстить и расправляться с теми, кто, по его мнению, был виновен в смерти его сестры и ее семьи.

И теперь Дронго обязан принимать решение, учитывая все факты, которые стали ему известны. Кого обвинить, кто виноват в этой югославской трагедии, в проведении сознательной политики геноцида? Кто в этом виноват и как следует поступить? Кроме совести, у него был и долг эксперта, который обязан передать убийцу в руки правосудия. Но Дронго колебался. Это был тот случай, когда долг вступил в противоречие с совестью. Эксперт понимал, что Фюнхауф, Дюнуа, Меглих и Грисбах ждут его возвращения, ведь он обещал вернуться и назвать им имя убийцы. Но Дронго медлил.

Неожиданно он почувствовал, как кто-то осторожно трогает его за рукав, и обернулся. Это была София. Она с тревогой и надеждой смотрела на него.

– Что ты решил?

– Я думаю, – признался Дронго.

– Ты уже разговаривал с ней?

– Да. Она во всем призналась. Это она его убила. Но шестнадцать лет назад солдаты Табаковича перебили ее семью и изнасиловали тринадцатилетнюю девочку. И теперь я не знаю, как мне поступить.

– Понимаю, – тихо произнесла София. – Только не делай из всех сербов зверей, боснийцы тоже убивали и насиловали.

– Это я знаю. За три года до Сребреницы боснийцы уничтожили сербское село Подраванье, где жила сестра Табаковича. И за это преступление тоже должен кто-то ответить.

– У тебя будет нелегкий выбор. Пойдем в кафе, тебе нужно успокоиться и подумать.

София уже знала, что он любит чай, и тактично заказала им две чашки чая.

– Ты просто обязан ее спасти, – сказала она, ставя чашку перед ним, – и не смотри на меня такими удивленными глазами. Да, я понимаю, что Марко Табаковича сделала чудовищем война и горе его семьи. Но разве можно одно горе заменять другим, одну смерть стирать другой? По логике, я должна быть на стороне сербов, и я хорошо знаю, как убивали их не только в Боснии, но и в Хорватии, в Косово, в других местах. Но сегодня я должна пожалеть и эту несчастную молодую женщину, по судьбе которой так безжалостно прошлась война.

– Будь они прокляты! – в сердцах бросил Дронго. – Они рассуждают о независимости, суверенитете, праве народов на самоопределение, говорят о свободе – а сами всегда имеют конкретные шкурные интересы. Хотят отделяться, чтобы безнаказанно грабить собственные народы и бесконтрольно воровать. Сейчас по новостям передают последние сообщения о премьер-министре Хорватии Санадере, который якобы получил десять миллионов евро взятки от венгерской и австрийской компаний. Десять миллионов евро в небольшой и не очень богатой стране. Он не боится получать эти деньги, которые обильно политы кровью его соотечественников…

– Ты обязан ей помочь, – повторила София, – просто затем, чтобы она поверила в человечность.

– Она больше никогда не поверит в человечность, – возразил Дронго. – Такая трагедия иссушает душу, отворачивает человека от Бога, постепенно превращая его в неуправляемого монстра. И еще ханжество окружающего нас мира, когда человеческие судьбы и жизни стоят по-разному. Если бы столько людей погибло в Америке или Франции, это была бы самая страшная трагедия современности. А тысячи убитых в Сребренице – лишь неприятный факт для европейцев и американцев, да и то потому, что это событие произошло в якобы цивилизованной Югославии. Но примерно в это же время в Конго началась борьба между племенами тутси и хуту. Ты можешь мне не поверить, но я там был. И там истребляли в несравненно больших масштабах, уничтожая миллионы людей. Человеческая цивилизация допустила, чтобы в войне, начавшейся в девяносто четвертом, погибло пять с половиной миллионов человек. Можешь себе представить эту невероятную цифру? Пять с половиной миллионов убитых, растерзанных, загубленных человеческих жизней!

Достаточно просмотреть любой выпуск международных новостей, чтобы понять приоритеты цивилизации. Если в Италии или Великобритании от некачественных продуктов отравится хотя бы один человек, это новость на первые полосы всех газет и журналов, всех сообщений корреспондентов. А если в Багдаде погибнут от взрыва бомбы сто или двести человек, это будет где-то в конце, одной строчкой, как досадное недоразумение. Жизни людей оцениваются совсем по-разному. Израиль меняет своего молодого капрала на тысячу арестованных палестинцев, считая такой обмен адекватным. Мотивы Израиля я понимаю и приветствую, для них жизнь любого гражданина – высшая ценность. Но мотивы палестинцев мне абсолютно непонятны. Они изначально обрекают себя на подобную неравноценную арифметику – тысячу жизней за одну. И пусть потом не обижаются, если этот «обменный курс» останется достаточно надолго.

– Что ты собираешься делать? – спросила София.

– Не знаю, – честно ответил Дронго, – действительно не знаю. И у меня почти не осталось времени. Начальник полиции герр Фюнхауф ждет моего доклада. Я пообещал ему, что уже сейчас назову ему имя убийцы.

– Не делай этого, дай девочке возможность спокойно уехать из Германии. Она больше никого не убьет, – убежденно произнесла София.

– И тогда убийство останется нераскрытым, а преступление – безнаказанным.

– Это не преступление, и ты прекрасно это понимаешь. Это месть, пусть даже такая – дикая, неправедная, невозможная. Это возмездие. Рукою девочки двигало божественное провидение. Ведь ты сам рассказывал, что он не должен был там появиться, но он туда пришел – и в результате встретился с ней. Она узнала его через столько лет! Значит, это была его судьба.

– Я сам спрашивал тебя, как мне нужно поступить, а теперь ты уговариваешь меня быть достаточно благоразумным…

Дронго выпил свой чай и тяжело поднялся. Преступление раскрыто, оставалось рассказать об этом сотрудникам полиции. Но именно этого ему так не хотелось делать.

– Что ты решил? – в который раз спросила София.

– Не знаю, – искренне ответил Дронго и пошел к кабинету, в котором его ждали.

Четыре пары глаз смотрели на эксперта, ожидая его вердикта.

– Что? – выдохнул Фюнхауф. – Кто это был?

– Сюда заходил бывший сотрудник отряда Табаковича, который решил отомстить своему командиру, – сказал Дронго. – Эту информацию мне передали из Белграда. Сейчас этот человек уже покинул Германию и находится в Латинской Америке.

– Значит, он был связан с Рамиресом! – громко воскликнул Фюнхауф. – Я так и думал. Это было ясно с самого начала. Они совместно планировали этот террористический акт, а Марк Ламбрехт был, очевидно, их резидентом в Германии.

– Похоже, что все так и было, – кивнул Дронго. – Я думаю, что вы были правы, Рамирес имел непосредственное отношение к этому преступлению. А настоящий убийца сейчас находится в Латинской Америке. Нужно срочно найти Герстмана и выйти через него на этого типа.

– Мы так и сделаем. Срочно пошлем новые запросы, – согласился Фюнхауф. Он поднялся из-за стола, подмигнул Дронго и сказал: – Вот видите, вы сумели вычислить террористов, а я сразу понял, кто стоял за этим убийством. Просто у каждого своя работа. Вы занимаетесь международными преступниками, а я занимаюсь убийцами.

– А пропавший халат? – спросил Грисбах. – Мы ведь говорили о женщине.

– Позови эту несчастную турчанку, и пусть она честно признается, что потеряла халат, – махнул рукой Фюнхауф. – Я сразу сказал, что женщина не могла войти в мужской туалет. Это был профессиональный убийца, который караулил там Ламбрехта.

Он попрощался с Дронго и вышел из комнаты. За ним поспешили Меглих и Грисбах. Дронго остался в комнате с молчавшим до сих пор Дюнуа.

– А теперь давай правду, – негромко заговорил профессор. – В эту сказку про латиноамериканцев я все равно не поверю. Ты не можешь так просто отделаться общими рассуждениями об убийце, который якобы был здесь на ярмарке и уже улетел в Латинскую Америку. Фюнхауф не дурак, он успокоится и тоже поймет, что ты блефовал. Кто настоящий убийца?

– Я решил ее не сдавать, – признался Дронго.

– Так я и подумал, – кивнул Дюнуа. – Кто это был?

– Лейла Азизи из делегации Боснии.

– Как ты догадался?

– Сравнил две записи – дневную, до убийства, и вечернюю. Она была в разных костюмах. А ведь они жили в Майнце. Зачем ей ездить так далеко только для того, чтобы поменять свое платье? Это во-первых. Она жила в Боснии, как раз во время войны, это во-вторых. Через Орлича я узнал, что в Сребренице погибли ее родители и братья, это в-третьих. Командовал одним из отрядов Марко Табакович. И еще я узнал, что ее изнасиловали, а ей было только тринадцать лет. Можете себе представить, через что она прошла?

– На войне может быть все, что угодно. Особенно на гражданской войне, когда взаимное ожесточение достигает высшего предела, – мрачно произнес Дюнуа.

– Так и произошло. Она была у своих стендов, когда увидела Табаковича, и сразу узнала его. Достала первый попавшийся под руку нож и побежала за ним. А потом ворвалась в туалет и ударила его в шею. Конечно, кровь брызнула ей на рукав. Она забрала халат и выбежала из здания. Уехала на такси в Майнц, наверное, отдав все свои командировочные, а потом вернулась на поезде и снова оказалась на ярмарке. Но она успела поменять платье, я сразу обратил внимание на этот факт. Получается, что она как бы предъявила этому немецко-сербскому издателю свой прайс-лист. Свой личный счет за все, что с ней произошло.

– И ты решил ее не сдавать, – понял Дюнуа. – Тебе не кажется, что ты взял на себя несвойственные тебе функции? Ты сыщик, а не судья.

– Я об этом помню. Но мне всегда казалось, что я прежде всего человек. И должен поступать как человек.

– Ты – сыщик, – возразил Дюнуа, – и ты был обязан найти и изобличить убийцу. Остальное не должно тебя волновать.

– Я не мог так поступить, – признался Дронго. – Можете считать, что я нарушил свой профессиональный долг, и вообще я слабый человек, подверженный эмоциям. Я просто не смог ее сдать, у меня не получилось.

Дюнуа поднялся и подошел к нему. Дронго тоже хотел подняться, но Дюнуа придержал его плечо своей рукой, не давая ему встать.

– Ты понимаешь в какое двусмысленное положение себя поставил? – спросил профессор. – Ведь Лейла Азизи – боснийская мусульманка, и она убила серба. А все знают, что эксперт Дронго родом из Баку. Теперь будут говорить, что ты сознательно выгораживал мусульманку, которая убила православного серба.

– Это неправда, – поднял голову Дронго, – я меньше всего думал о ее конфессиональной принадлежности. Мне было по-человечески жалко эту несчастную молодую женщину, которая пережила такую трагедию. И вы знаете, почему я колебался. Не потому, что не хотел ее спасти, я действительно хотел ей помочь. Но я понимал и трагедию Марко Табаковича, у которого боснийцы вырезали семью его сестры. Я прежде всего человек, который руководствуется принципами общечеловеческой морали, не разделяя людей на христиан, мусульман, иудеев или буддистов.

Дюнуа усмехнулся, потом протянул ему руку.

– Можешь считать, что я разделил с тобой ответственность. Ведь ты только что рассказал мне, кто действительно убил Ламбрехта-Табаковича, а я тоже буду молчать. Два старых агностика решили спасти эту несчастную молодую женщину и не выдавать ее немецкой полиции. Боюсь, что немцам это очень не понравится. Но раз это твое решение…

– Спасибо, – сказал Дронго, – я не сомневался, что вы меня поддержите. Нет. Я был уверен, что вы разделите мою точку зрения.

Двадцатого сентября две тысячи третьего года в Сребренице состоялось открытие Мемориала памяти жертв геноцида, на котором выступил бывший президент Соединенных Штатов Америки Билл Клинтон. В абсолютной тишине экс-президент вышел на трибуну, глядя на собравшихся людей. Здесь были сербы, хорваты, боснийцы-мусульмане, послы зарубежных стран, представители воинских контингентов НАТО, делегации из всех бывших югославских республик. Клинтон оглядел собравшихся в этот ясный погожий осенний день и начал говорить, указывая на мемориал. В тишине его слова звучали как вечный призыв человечества против насилия и убийства, против страшных событий гражданской войны, против всех мерзостей и ужасов этого противостояния.

«Мерзавцы, жаждавшие власти, убивали добрых людей просто за то, что они были обычными людьми, непохожими на них, – говорил Клинтон. – Но мы всегда будем помнить, что именно Сребреница стала началом конца геноцида в Европе. Мы всегда будем помнить это ужасное преступление и не посмеем его забыть. Среди тысяч невинных людей были дети, погибшие в ходе этого безумного геноцида. Я надеюсь, что название «Сребреница» будет напоминать каждому ребенку, родившемуся в нашем мире, что гордость за наше этническое и религиозное наследие не обязывает нас и не позволяет нам бесчеловечно относиться к тем, кто от нас отличается, и тем более убивать их за это. Я надеюсь и молюсь, чтобы Сребреница стала для всего мира серьезным напоминанием о том, что все мы – люди… Пусть Бог благословит мужчин и мальчиков Сребреницы и эту священную землю, где покоятся их останки».

Парламент Сербии в ночь с тридцатого на тридцать первое марта две тысячи десятого года проголосовал за резолюцию, осуждающую убийство боснийских мусульман в Сребренице в 1995 году и содержавшую извинения перед семьями и родными погибших. «Парламент Сербии категорически осуждает преступления против боснийских мусульман, как это квалифицировано в определении Международного суда ООН». Таким было постановление сербского парламента, за которое проголосовали сто двадцать семь депутатов из ста семидесяти трех, присутствующих на заседании. От имени сербского парламента и народа были принесены официальные соболезнования семьям погибших, поскольку для предотвращения трагедии не было сделано все возможное.

Вечером он поехал в аэропорт провожать Софию. Ее спутники уже прошли в терминал, а она все еще стояла рядом с Дронго, словно не решаясь расстаться с ним.

– Я не думала, что ты так поступишь, – призналась София. – Оказалось, что твое сердце гораздо сильнее твоей головы. А я думала, что у тебя всё – голова, даже твое сердце.

– Как видишь, ты ошибалась.

– Да, я ошибалась. Ты поступил очень благородно. Сейчас я понимаю, как тебе было тяжело, как ты заставил себя сломать, чтобы не выдавать ее немецкой полиции, поставил на карту даже свою репутацию сыщика, но не захотел окончательно раздавить эту несчастную женщину.

– Должен тебе сказать, что и убитый вызывал у меня жалость. Он ведь совсем не хотел превращаться в монстра. Его сделали таким буквально насильно, когда он был вынужден уйти из своего научно-исследовательского института и взяться за оружие. Я ведь разговаривал со всеми – и неожиданно понял, что люди ничему не учатся. Они по-прежнему не доверяют друг другу, ненавидят друг друга и при любой возможности готовы ринуться в новое противостояние. С нас так легко слетает этот налет цивилизованности… Вот это меня беспокоит больше всего. И поэтому нет никаких гарантий, что подобное снова не повторится где-нибудь в Карабахе или Осетии, в Киргизии или Узбекистане. Мы легко забываем обо всем, превращаясь в зверей. Так просто быть цивилизованным человеком в благополучной стране. И так трудно оставаться просто человеком в стране неблагополучной…

– Я хотела тебе сказать, – неожиданно произнесла София, – что могу приехать к тебе, куда ты скажешь. Только позови. Честное слово, я не думала, что еще остались такие мужчины, как ты. Правда, не улыбайся. Ты оказался даже лучше, чем я могла себе представить. Умнее и благороднее, чем даже можно было от тебя требовать. Я уже опаздываю на самолет. – Она наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку, но в последний момент передумала. Поцелуй в губы был долгим. – Я не говорю «прощай», – прошептала София, – я говорю «до свидания», – и побежала к турникету, через который ей предстояло пройти, чтобы попасть в зону вылета. А потом еще долго махала ему рукой.

Дронго сел в поезд и вернулся в «Марриотт». На столике в отеле лежало приглашение на банкет, подписанное Брестедом. В нем сообщалось, что мистер Арчибальд Брестед считает за честь пригласить эксперта на торжественный прием в отеле «Марриотт», который состоится сегодня в восемь часов вечера. Дронго взглянул на часы. Было почти восемь. Он поднялся и подошел к шкафу, чтобы переодеться.

Через два дня Лейла Азизи улетела в Сараево. Она искала его номер телефона, но так и не смогла его найти. Через полгода благодаря директору своей библиотеки она смогла разыс-кать электронный адрес эксперта. И прислала ему послание, состоящее из одного предложения: «Спасибо за всё».