Среди отзывов на свои книги я нередко встречаю комментарии вроде: «Прозоров опять на три года ошибся в указании даты смерти князя рязанского Глеба Ростиславовича», «Прозоров не упомянул про два серебряных блюда сасанидской династии, найденные в Иране», либо: «Прозоров должен знать, что человечество не умеет написать непротиворечивый лагранжиан взаимодействия элементарных частиц, летающих быстрее скорости света…».

Посему, во избежание возможного недопонимания, считаю своим долгом сразу предупредить, что данный сериал написан исходя из космогонии сэра Фреда Хойла, отца-основателя современной астрофизики, президента Королевского астрономического общества Великобритании, лауреата бесчисленного множества премий и наград за свой вклад в науку, в том числе — премии ЮНЕСКО; автора теории стационарной Вселенной — не такой модной, как теория относительности, но никем так и не опровергнутой, а также теорий магнитной сепарации и панспермии, ныне получающих все новые и новые подтверждения и потому ставших основой современной геологии и астробиологии. Кроме того, события русской древности реконструированы в данном сериале на основании «Сказания о Словене и Русе» и русских былин, а вовсе не мифологии Герхарда Миллера.

Надеюсь, данное предупреждение избавит внимательного читателя от желания уличить автора в несоответствии описанных им фактов альтернативным научным теориям и позволит полностью отвлечься от реальности на приключения героев. Или как обычно говорят студентам при поступлении в вуз:

— Забудьте все то, чему вас учили в школе. Теперь вы узнаете, как все происходит на самом деле…

Несмотря на ясный летний день, в час жертвоприношения святилище внезапно заволокло влажным, молочным туманом, столь густым, что в нем не различался ни близкий частокол стен, ни врата, ни тем более огромный священный вяз, что рос на опричном взгорке над речной излучиной. Кисло запахло мочеными яблоками и болотом — запахло настолько резко и неожиданно, что Радогост, седовласый и седобородый, одетый в неизменную серую полотняную рубаху, опоясанную лишь тонким красным шнуром, поторопился вскинуть руку над сложенным хворостом, не прочитав должного заговора. Однако костер все равно вспыхнул, с жадным потрескиванием набирая силу и выхватывая из марева всех четверых просителей: самого волхва, худощавого и бледного, в простых поршнях и темных полотняных штанах; старого князя Всеграда, кутающегося в длинную малиновую епанчу из катаной шерсти, и княжича Вышемира с непокрытой, бритой наголо головой, безусого и безбородого — завернувшегося в длинный плащ, но только рыжий, подбитый рысью у ворота и по краям подола. Короткая окладистая борода и усы старшего княжеского сына тоже были рыжими, голубые прищуренные глаза смотрели на огонь с подозрением, а бритая макушка уже начала покрываться коротким жестким «ежиком».

Четвертым паломником был Святогор, младший княжич. Такой же широкоплечий, как и брат с отцом, он, в отличие от всех, был в сверкающей кольчуге, надетой поверх длинной, ниже колен, стеганки. Его широкий пояс с медными накладками провисал от тяжелого меча, двух ножей разной длины и внушительного размера поясной сумки. Высокие яловые сапоги были красными, равно как и закрывающий голову подшлемник. Усами и бородой Святогор еще не обзавелся, что, в сочетании с карими глазами, острым носом и тонкими, почти женскими бровями резко отличало его от брата. Правой рукой княжич удерживал возле себя за узду тонконогого чалого коня, а левой успокаивающе поглаживал его по морде.

Однако скакун чуял неладное, часто всхрапывал и нервно топтался, пытаясь отойти в сторону.

— Услышь голос родичей своих дальних, могучий Велес, — торопливо заговорил Радогост, испугавшись, что нарушение заведенного обычая сведет весь обряд к пустой трате времени и сил. — Отзовись на призыв друга верного, что много лет подарки тебе дарил, пиры в твою честь правил, здравицы за тебя кричал! Не единожды руку помощи давал ты князю Всеграду, не оставь его призыва и на этот раз…

Волхв провел рукой над костром, высыпая в пламя щедрую горсть ароматных трав, и тут же втянул ноздрями взметнувшийся сизый дымок. Болотный смрад отступил, сменившись ароматом полынной пряности и благородным древесным дымом, люди ощутили в телах приятную легкость, и Радогост воодушевленно продолжил:

— Лети, слово мое, за реки, за леса, через горы, через овраги, долетай до моря-океана, до острова Буяна. На острове том лежит бел-могуч Алатырь-камень. Ты стучи, слово мое, в камень Алатырь, ты буди, слово мое, радуниц-власяниц. Пусть бегут они к великому Велесу, пусть поют ему и танцуют, пусть веселят и ласкают. Пусть напомнят великому Велесу о верном друге, пусть зовут его к нашему огню, нашему угощению. Пусть сажают на крепкого коня, пусть погоняют гибкой плетью…

Волхв прислушался к чему-то, неведомому простым смертным, сделал торопливый жест Святогору, подзывая его ближе. Младший княжич подвел коня к огню, Радогост же отступил к старшим идолам, тут же вернулся с чашей. Князь, приносивший жертвы уже не в первый раз, распахнул плащ, вытянул меч, быстрым взмахом снизу вверх глубоко рассек шею скакуна и тут же уронил оружие, едва не чиркнув кончиком клинка по земле.

Покачнулся.

Вышемир подскочил к нему, поддержал отца. Тот, восстановив равновесие, отер лезвие тряпицей, спрятал клинок обратно в ножны, широко расставил ноги и запахнул епанчу.

Волхв за это время успел смазать губы и лицо идола конской кровью, объясняя, кого нужно привезти, повторил заговор вызова бога, объясняя путь, и только после этого пролил оставшуюся в чаше кровь скакуна в огонь. Костер в ответ выбросил облако темного дыма, и люди явственно увидели, как оно обрело очертания лошади и помчалось через туманную дымку вверх и в высоту. Чалый, уже упавший от слабости на утоптанный песок, вздрогнул в последний раз, и замер, расставшись с отправившейся в дальний путь душой.

— Он услышал нас, — с видимым облегчением кивнул Радогост. — Он поскакал за скотьим богом! На такой зов Велес откликается всегда. Скоро он будет здесь.

Святогор задумчиво посмотрел на прекрасного скакуна, отдавшего свою душу ради послания, посланного к Алатырь-камню. Сердце его остро кольнуло жалостью. Славный был жеребец: игривый, стремительный, крепкий. Но, увы, в этом мире всегда и за все приходится платить. Смерды платят за покой хлебом, воины платят за серебро кровью, князья платят за право власти и серебром, и покоем, и кровью одновременно. Иногда — не своей кровью, а чужой. Ради здоровья отца княжич выбрал сегодня из табуна именно этого скакуна, его кровью расплатился за возможность отправить весть в чертоги далекого бога, его жизнью пожертвовал за отцовскую болезнь, им самим — за ведовской обряд.

Ученики волхва уже зашевелились в тумане, торопясь убрать жертву, засыпать песком кровавое пятно, привести святилище к опрятности до появления княжеского покровителя. Быстрыми неслышными тенями они метнулись к туше, протянули под ней веревки, подняли, унесли. Еще пара мальчишек суетились с кожаными ведрами, подчищая последние следы.

Костер затрещал, пламя заметалось из стороны в сторону, словно неощутимый людьми ветер попытался его загасить. По бокам от огня среди тумана заметались тени, как бы вылетая из самого очага: взмахнул крыльями ворон, описал над святилищем широкий круг, опустился на частокол; выпрыгнула стремительная рысь, тут же скрывшись за низким Перуном, похожим на пузатый пенек; гулко ухнул филин; не спеша вышел волк, усевшись у идола верховного бога. Следом появился могучий, выше человека в холке, медведь, издалека принюхался к людям, обогнул их и занял место за спинами.

— Идет… — еле слышно предупредил волхв.

И действительно — взметнулось жарким цветком пламя, и из него вырвался всадник, могучий и величественный, в одной лишь косоворотке на развернутых плечах, с длинной узкой бородой, развевающейся от ветра, и столь же длинными, ничем не закрепленными волосами. Одной рукой бог держался за конскую гриву, в другой сжимал посох, в полтора человеческих роста в длину, в руку толщиной, со сверкающим камнем на вершине.

— Прими почтение наше и уважение, могучий Велес, — склонился в низком поклоне Радогост. — Прими благодарность за внимание свое и покровительство. Не из прихоти пустой потревожили мы покой твой, а из нужды крайней, умом нашим неодолимой. Занемог князь наш, Всеград, сородич твой и друг давний. Все силы свои приложили мы, Велес, дабы избавить его от хвори. В бане отогревали, от лихоманки заговаривали, отварами травными поили. Не хватает мудрости нашей, дабы избавить его от болезней. На тебя одна надежда, всемогущий! Исцели Всеграда, верни ему силу и бодрость, верни огонь в его жилы, ясность его взору. Верни здоровье князю нашему, исцели его, сделай прежним воином, славным и непобедимым!

Скотий бог напряг руку, и жеребец захрипел, затанцевал, светящимся силуэтом перебрасываясь то на один, то на другой клуб тумана, всадник же наклонился вперед, внимательно всматриваясь в глаза князя, пока, наконец, не отпрянул и не ударил посохом в землю. Святилище отозвалось утробным гулом, и из огня вышла стройная женщина в длинном алом платье с золотым шитьем по подолу. Голову ее украшала черная до пояса коса, лицо же было белым, как снег, и даже губы выделялись лишь тонкой, чуть темнее кожи, полоской.

— Испей зелья, что вернет тебе удаль молодую, друг мой! — указал на нее Велес.

Женщина молча вскинула к груди ладони, и в них оказалась овальная костяная чаша с тонким светящимся ободком. Князь Всеград качнулся, но смог удержать равновесие без посторонней помощи, протянул руку, принимая драгоценный сосуд, поднес к губам, осушил большими глотками и перевернул, показывая всем, что внутри не осталось ни капли. Вернул чашу владелице, с некоторым удивлением провожая собственную руку взглядом. Потом внезапно рывком скинул на землю епанчу, выхватил меч, легко описал им в воздухе несколько сверкающих кругов, перебросил из ладони в ладонь, довольно захохотал и вернул в ножны:

— Твое лекарство невероятно, великий Велес! — воскликнул князь. — Уже много лет я не ощущал себя таким бодрым и сильным! Я легок и бодр, словно юный отрок в первом походе!

— Идем со мной, друг мой, — кивнул ему скотий бог. — Я покажу тебе, где славный воин сможет вдосталь насладиться своей удалью. Идем!

Жеребец встал на дыбы, одним скачком прыгнул в пламя и без остатка там утонул. Следом в огонь вошли волк и рысь, туда же спорхнули ворон с филином, величаво прошествовал в очаг медведь. Женщина протянула Всеграду ладонь, сжала руку князя и величаво прошествовала в самый жар. Исцелившийся воин с невероятным для смертного спокойствием шагнул вслед за ней — и огонь внезапно схлопнулся, превратился в язычок сизого дыма, умчавшийся к зениту, к открывшейся в небесах голубизне. А вместе с ним исчез и туман. Мгновенно, словно никогда и не было. И уже снова мелькали в вышине ласточки, снова пахло из-за ограды сладким липовым цветом, стрекотали кузнечики и затекала на усыпанный песком взгорок полуденная жара.

Волхв сложил перед лицом ладони и смиренно склонил голову.

— И что теперь? — не понял Вышемир. — Где отец?!

— Отец!!! — Святогор первый понял, что князь вовсе не ушел в пламя вслед за богами и их священными зверьми, а остался здесь, на земле, распластавшись между Купалой и Колядом, за спиной старшего княжича. Воин упал возле Всеграда на колени, приподнял его голову, приник ухом к груди, все еще надеясь уловить дыхание или хотя бы слабое биение сердца.

— Он ушел, княже, — тихо сказал ему Радогост. — Велес исцелил недуги отца твоего всесильной чашей ночной Мары и забрал туда, где все воины вечно здоровы, удалы и веселы. Князь заслужил право на беззаботный отдых от земных тягот. Он был истинным русичем, достойным внуком Сварога. Ныне он уже в Золотом мире обнимает своих отцов и дедов, пускает по общему кругу хмельную братчину. Он ушел.

— Отец! — Святогор, внимая словам волхва, осторожно опустил мертвую голову князя на песок, немного задержал ладонь у него на груди, потом закрыл усопшему глаза. После короткого колебания провел рукой вниз, расстегнул пряжку, вытянул ремень с оружием, положил возле себя, запахнул епанчу, заворачивая Всеграда в плащ. Выпрямился, удерживая отцовское оружие за ножны.

Братья замерли друг против друга, молча глядя глаза в глаза, и даже Радогост в эти мгновения затаил дыхание. Колебание длилось, наверное, целую вечность, пока Святогор, стиснув зубы, не преклонил вдруг колено. Он опустил голову и обеими руками вскинул вверх пояс отца:

— Твой меч, Вышемир, князь муромский!

— Брат! — Вышемир, не принимая оружия, поднял Святогора и крепко обнял, прижимая к себе. — Брат, брат мой. Для меня ты всегда останешься братом!

Волхв облегченно перевел дух и даже поцеловал заговоренную ладанку, висящую у него на шее на тоненьком ремешке.

Обошлось…

Тем временем, в двух днях пешего пути от святилища, в густом еловом лесу, в небольшом жердяном домике возле ручья, две женщины тоже занимались чародейством. Правда, со стороны догадаться об этом было невозможно, ибо одна, молодая зеленоглазая девушка в простеньком и поношенном сарафане, сидя возле ткацкого станка, перебрасывала при свете масляной лампы из руки в руку челнок с тончайшей куделью, набивая легкую ленточку в ладонь толщиной, а вторая, уже совсем старая и морщинистая, одетая в кофту и несколько полотняных и шерстяных юбок одна поверх другой, старательно лущила колотушкой сухие стебли крапивы.

Однако, если прислушаться к бормотанию старухи, можно было разобрать очень интересные советы.

— Родовая порча, она штука серьезная, — причмокивая и пришепетывая, рассказывала знахарка, — но при желании и терпении справиться можно и с ней. Токмо сотворить сие выйдет не так просто. Ленточек таковых сразу две надобны будут. Их соком ягодным в разные цвета придется окрасить. Они просительнице в волосы вплетаются и носятся никак не менее нежели половину луны не снимая. По окончании срока девице проклятой пойти к реке следует и найти растущую недалеко от воды осину. В том месте, опустившись на колени, пусть умоется, нашептывая: «Сова умна, днем слепа, из ночи прилетела, на солнце угорела. На ветвях сиди, меня сторожи. Я тут на день, и на ночь, и до крайнего срока, отныне, присно и во веки веков…»

Старуха стряхнула получившуюся волосяную кисть, отложила в сторону, вынула из толстого снопа еще несколько стеблей и продолжила:

— Обряд сей завершив, пусть идет к избранному дереву, ленты свои снимет, свяжет узлом и вплетет в ветки, наговаривая: «Осина, осина, забери себе ленту, с девичьей косы, с чистой души, с белого тела, с родовой крови. Будь красива-прелестна, для черта невеста». Опосля опять к реке, мыться и шептать: «Ты, вода, текла из-за гор, по полям, лесам, лугам широким. Под небом синим, в ночи черной. В тепле грелась, в холоде мерзла, черноту снимала, красоту открывала. Забери, вода, чужое-наносное, глаз черный, слово злое, судьбину горькую, слезы неплаканные. Отныне, присно и во веки веков».

Знахарка распрямилась, повела плечами, горько простонала:

— Тяжко как мне в этой-то плоти. Когда же Мара чашу мою наполнит, глоток последний поднесет? Ни мед, ни горчица костям ужо совсем не помогают. А твои сестренки-то где? На кого оставила?

— Грибы недалече собирают. Грибы, они мясистые. Ввечеру суп с репой сварю, сытыми ляжем. Ныне год грибной. И покушать вдосталь получается, и на зиму насушить.

— И Пленка тоже сбирает?

— Даже лучше Чаруши. Та живая. И поиграться ей хочется, и побегать. А Плене что скажешь, то и делает, пока не остановишь… Нечто и правда избавления от ее недуга не найти?

— На изгнание лихоманок и ломок всяких лучший заговор — это на «волосатика». Ну, тебя я ему уж учила. Сильнее оного нет. Коли не помог, стало быть, нету от недуга спасения. Иные, мыслю, планы у богов на твою сестру. Порушить их тебе не удастся.

— А на меня какие?

— У всех разные, — снова взялась за колотуху ведьма. — Я мыслю силу свою тебе передать и покой обрести долгожданный. Радуница твоя, полагаю, желает тебе мужа хорошего и детишек побольше, боги же могут и славы великой тебе пожелать, звания княжеского и богатства великого. Да токмо помочь тебе им ныне недосуг.

— Так недосуг, что я в старых девках осталась?

— Зато знахаркой получишься умелой. Учение мое тебе легко достается, скоро и сама исцелять, отсушивать и привораживать научишься.

— Не помогает что-то учение сие суженого найти.

— Так ведь для великого успеха и силу надобно приложить великую, умница моя. У кого рана быстрее закроется — у того, кто Карачуна проклянет и рукой на ссадину махнет, у того, кто водицей омоет и тертым желтоголовиком засыплет, али у того, кто мхом закроет и заговор целебный нашепчет? Как полагаешь? От раны похожей кто-то может и вовсе руки или ноги лишиться, а у другого даже шрама не останется. И кому как жить, лишь от тебя, знахарка, зависит.

— Где же взять мне силу для такого заклинания, что мужа мне сможет найти, баб Ягода?

— Копить, милая, копить. Росу полнолунную с одолень-травы собирать, клыки медвежьи в настоях папоротниковых вымачивать, кровь девственную искать, заговоры на зелье каждый вечер начитывать. Чтобы намоленное стояло, накопленное, неодолимое. Чтобы судьбу могло переломить, а не просто к утехам плотским склонить, мужнюю жену из памяти выветрить, сердце горячее охолонить. Привороты-отвороты, грыжа-лихоманка, сглазы, следы — сие все ведовство простое, в любой миг доступное. Для перелома судьбы чародейство могучим, как топор, быть должно. А топор, сама знаешь, поперва из жижи болотной надобно накопать, опосля в кринице пережечь, молотом проковать, в огне горна закалить. Так и здесь выходит…

— Росу полнолунную… — прошептала ученица. — Сколько же лет зелье сие копить надобно?

— Много… Очень много лет, — ответила старуха.

— Ты копила! — поняла молодая женщина. — Это зелье у тебя есть!

— Пока молода была, испытать желала. Но годы перехитрили. Пока изготовила, поняла, что поздно о кусте ракитовом мечтать. Не та стала, чтобы с княжичем юным на пиру гулять, детей рожать, сыновей растить. Опоздала.

— Бабушка Ягода, — сглотнув, прошептала ученица. — Отдай его мне!

— Экая ты быстрая, — усмехнулась ведьма, стуча колотухой. — Сама понять должна, сколь велика цена такому зелью. Другого, мыслю, на всей земле русской не сыскать. Пусть лучше на полке стоит, цены достойной ждет. Дабы не так обидно было за силы на него потерянные.

— Отдай его мне, — взмолилась женщина. — Я для тебя… Я все, что угодно!

— А что с тебя взять-то, сироты? — пожала плечами старуха. — Тебе, кроме юности да тоски, и расплатиться нечем.

— Все! Все, что угодно!

— Тоска в нашем мире никому не нужна, а юность… Что за прок в муже, да без юности?

— Ты же мудрая, бабушка Ягода, — присела перед старухой на корточки ученица. — Ты умнее всех. Ты самая лучшая. Я знаю, ты придумаешь. Ты знаешь, как беду мою разрешить и самой без обиды остаться. Ты только скажи, намекни хотя бы. Я на все, на все согласна!

— На все, сказываешь? — усомнилась ведьма.

— Да, бабушка! — ощутила слабину молодая женщина. — Что угодно, только пожелай! Кровь всю свою тебе отдам, волосы, голос!

— Мужа пожалей, — крякнула знахарка. — На что ты ему без крови, голоса и волос?

— Бабушка Ягода, милая моя… Скажи же, что сделать для тебя могу?!

— Сама-то чего просишь? — поинтересовалась в ответ ведьма.

— Мужа хочу хорошего! Красивого, богатого, сильного.

— Не прогадай.

— Хочу лучшего мужа на всей земле! — жадно выдохнула ученица.

— Можно и лучшего, — согласилась старуха. — Какого пожелаешь, такого и получишь. Хочешь лучшего? Будет тебе лучший. В слове своем уверена?

— Конечно! — не поняла странного намека молодая женщина.

— Ну, коли об этом уговорились, тогда тебе плату назову… — Ведьма поднялась, пробежала пальцами по висящим на стене березовым туескам, сняла один, открыла, вытянула на падающий из раскрытой двери свет костяную ладанку на тонком сыромятном ремешке. Открыла, осторожно вытряхнула на ладонь ослепительно-белый бутон, похожий на бутон сирени, на длинной, с половину мизинца, зеленой ножке.

— Что это?

— Цветок папоротника, — ответила ведьма. — Я хочу, чтобы ты в тот час, когда ощутишь себя счастливой, воткнула его к себе в волосы.

— И что тогда случится?

— Он будет у тебя в волосах.

— А зачем?

— Это будет твоей платой за чары, которые привлекут к тебе мужа, — улыбнулась, любуясь цветком, ведьма. — Не знаю, как это случится. Может статься, на тебя наткнется в саду юный князь и возжелает невероятной страстью. Либо тебя похитят, доставят к некоему властелину, и он, очарованный твоей красотой, сделает тебя своей женой. Или ты увидишь какого-то красавца, в отчаянии прижмешь нож к его горлу и потребуешь, чтобы он на тебе женился, и он вдруг согласится. Не знаю как, но заклинание приведет суженого к тебе или тебя к нему. Вы станете мужем и женой, и он будет лучшим мужем на земле. Ты согласна?

— Да, — не стала больше препираться ученица.

— Поклянись!

— Клянусь!

— Нет, этого мало, — поморщилась старуха. — Ты должна поклясться тем, что для тебя дороже всего, чем не пожертвуешь ни за что, даже если очень захочешь нарушить обещание.

— Жизнью? Здоровьем? Сестрами?

Ведьма молчала, погрузившись в размышления, пока, наконец, не догадалась:

— Поклянись мне покоем матери… — пробормотала она. — Согласна?

— Да!

— Протяни руку… — Ведьма положила цветок на ее ладонь, накрыла сверху своей, крепко сжала пальцы: — Смотри мне в глаза и повторяй: клянусь покоем своей матери, что каждый миг и час, когда стану чувствовать себя счастливой за своим мужем, буду вставлять сей цветок себе в волосы.

— Клянусь покоем своей матери, что каждый миг и час… — послушно повторила ученица, глядя в черные провалы глаз старухи, и неприятный холодок пробежал по ее коже, взъерошил волосы, забрался в ноздри.

— Хорошо. — Ведьма разжала пальцы, забрала цветок, ничуть не пострадавший, несмотря на приложенную к нему силу, заныкала бутон в ладанку, которую убрала обратно в туесок.

— Ты не дашь его мне? — удивилась женщина. — Как же я буду его в волосы вставлять?

— Ценность больно большая, как бы не потеряла, — ответила старуха. — Вот замуж выйдешь — прибегай, тогда и отдам. Теперича раздевайся.

— Зачем?

— Зелье сие не пить надобно, а руны им на теле начертать, жертву твою манящие. Впитаются, следа не оставив, не опасайся. Но дело свое сделают. Сие верно, как восход Хорса утренний, как гнев Карачуна зимний, как жар Ярила весенний.

Ученица разделась. Старуха же, порывшись средь туесков, нашла блестящий от воска глиняный пузырек и предупредила:

— Ныне же молчи! Одним разом все руны надобно нанести, и чтобы зелья на все хватило, но лишней капли ни одной не осталось. При сем мне еще и чары надобно наговаривать, силу в зелье пробуждающие. Молчи и не шевелись!

Женщина замерла, слегка расставив руки, и ведьма, рисуя прямо пальцем по белой нежной коже, начиная от шеи вниз, распевно заговорила:

— Жару Ярилову, суду Ниеву, Ладанной ласке, Полельной песне в час сей поклон шлем об общей судьбе, общей плоти, общем доме, общих детях, общем бытие. В ночи и дне, на темноте и свете, в горе и радости, на людях и наедине. От ночи сладкой до реки смоляной, от слова булатного до молчания последнего. Летите, поклоны наши, через овраги глубокие, через реки широкие, через густые дубравы, через высокие горы…

В эти самые мгновения малый десантный транспорт, развернувшись обгорелыми дюзами к безымянному желтому карлику третьего галактического рукава, ударил в черноту космоса жарким термоядерным пламенем, безжалостно опустошая баки охладителя в форсажном тормозном режиме. Ротгкхон лежал в мягком декомпрессионном кресле, плотно облегающем тело единственного члена экипажа, и смотрел на данные, стремительно выстреливающие мимо глаз в линейном информационном режиме. Следя за выявленными характеристиками, он пытался хоть примерно оценить перспективы звездной системы, лежащей на задворках давно умершей империи «мокрушников» — прозванной так, естественно, ее бывшими недругами. И сама империя, и ее недруги уже давно сгинули во мраке истории, уступив место более молодым и активным государствам, но вот обидная кличка, похоже, прилипла к третьему галактическому рукаву навечно.

Или не обидная? Ротгкхон тоже принадлежал к расе «мокрушников», но никакого дискомфорта от этого факта не испытывал.

— Плотность звезды нормальная, — прошептал пилот. — Одиночная, масса ноль восемь стандарта, светимость один-один. Это «коридор». Цвет в «коридоре», угловой момент в «коридоре»… Ну же, во имя девяти друидов! Водород, водород, водород… девяносто пять! Есть! «Коридор» среднего класса! «Живая система»! — И уже во весь голос он распорядился: — Борт, сигнал штабу: «Вербовщик семнадцать третьей смены „живую систему“ подтвердил. Начинаю разведку». Добавь координаты звезды к сообщению.

— Команда исполнена, — подтвердил транспорт. — Приступаю к тестированию систем курсовой обороны.

Космический корабль был боевым и отлично знал об опасностях звездных систем «коридора» без дополнительных напоминаний.

Огромный космос, при всем своем разнообразии, во всех, даже самых далеких уголках подчиняется одним и тем же физическим законам. Эти законы всегда и неизменно скручивают облака межзвездного водорода массой от половины до двух «стандартов» в плоские нибулы, которые теряют момент вращения, сбрасывая его в газопылевые диски переменного состава. Из-за разницы в химическом составе, диски всегда распадаются на неизменные одиннадцать планет, из которых с той же неизбежностью три всегда взрываются. Сперва две самые далекие от звезды, внешние, фиксируя для ученых начальный этап развития «живой системы», а для путешественников — опасность столкновения с мелкими ледяными астероидами, а затем одна внутренняя, пятая — разрушение которой отмечает середину цикла звездного развития.

Но самым важным для союзов, империй, диктатур и республик было то, что уже с начального этапа развития всех желтых карликов «коридора» на третьей планете возникают достаточно комфортные условия развития белковых организмов. Почти сразу после появления такой планеты на нее неизменно попадает хоть одна бактерия, споры которых носятся в космосе в неисчислимых количествах, и вскоре следует буйный взрыв жизненного развития.

Именно поэтому желтые карлики «коридора» всегда были предметом напряженного поиска астрономов, главной ценностью галактических карт и важнейшей составляющей навигации. Разумеется, не потому, что ученые стремились исследовать их все до единой — на это не хватило времени и сил еще ни у одной империи или республики. Желтые карлики «маршрута» вводились в память спасательных капсул космических кораблей, чтобы в случае аварии экипажи и пассажиры выбрасывались именно на эти координаты — туда, где есть достаточная возможность выжить.

Разумеется, случались и накладки. Иногда протооблако звезды оказывалось не водородным — и тогда планеты формировались хаотично, были безводными и бескислородными. Иногда на стадии формирования системы в нее забредала блуждающая планета и, калеча своей гравитацией чистоту протодиска, превращала звезду в безжизненного, беспланетного «двойника».

Однако найденный Ротгкхоном карлик состоял из водорода и не имел никаких отклонений ни по плотности, ни по орбите. То есть — был чистокровным «коридором»!

Коридором жизни.

— Зафиксирован внутренний пояс астероидов, — по голосовой связи сообщил корабль. — Тест систем закончен. К бою готовы.

— Дозаправка нужна? — на всякий случай поинтересовался Ротгкхон.

— Заполненность баков охладителя ноль восемь, — ответил борт.

В качестве рабочего вещества для охлаждения дюз годилось, в принципе, любое вещество с температурой плавления выше единицы, и внешний астероидный пояс звезд «коридора» для пополнения запасов был наиболее удобен. Здесь всегда в избытке хватало ледяных астероидов из азота, метана и воды. Просто лови да в бак запихивай. Посторонний хлам фильтры потом вычистят.

— Сигнал из штаба пилоту, — сообщил транспортник. — «Сообщение признано важным. Ваше задание особо актуально. Повторяю: особо актуально».

— С одной стороны, это радует, — вздохнул Ротгкхон, закрывая глаза. — Это значит, что армия империи добилась очередного успеха в битвах с союзами республиканского сопротивления. Власть Наследника признал очередной десяток планет и жаждет насладиться благами равноправия. С другой — отдуваться за эту удачу придется нам, вербовщикам. Что же, пускай. Коли штабу невтерпеж, сэкономим для них немного времени на ловле ледышек. Ноль восьми нам для нескольких полетов хватит. Передай штабу: «Начинаю глубокую разведку».

— Сигнал отправлен. Приступаю к стабилизации траектории.

Предупредив пилота, космический корабль прекратил торможение и развернулся бронированным носом вперед, нацелившись острием рассекателя на совсем уже близкую звезду. Локатор курсового обзора выстрелил белым световым импульсом, дающим в вакууме наилучшую отражающую способность. Пространство впереди было чистым. Отозвавшиеся цветными искорками астероиды оказались слишком далеки, чтобы представлять опасность. Новая вспышка, потом еще, еще… И вдруг белая подсветка сменилась нежно-голубой: нестерпимым для глаз всеполостным энергетическим импульсом. Две голубых искры — два астероида на удалении нескольких световых мгновений рассеялись в пар, а уцелевшие мелкие осколки превратились в брызги, столкнувшись с натянутым от рассекателя к бортам микроволновым полем. Еще одна искра — и транспорт вошел в безопасное внутреннее пространство звезды, тут же развернулся и опять перешел в режим торможения, снижая скорость с двух десятых световых до оптимальных для разведки пяти сотых.

— Внутренний пояс, — предупредил транспорт. — Стабилизация траектории.

Разумеется, при неторопливом движении на межпланетных скоростях корабль вполне мог просчитывать орбиты замеченных астероидов относительно себя даже в условиях переменного ускорения, но заниматься этим без особой необходимости транспорт не хотел.

Впрочем, на этот раз опасных космических объектов на его пути не встретилось.

— Местоположение планеты параметра «коридор» обнаружено, — сообщил пилоту борт. — Выход на орбиту через одиннадцать часов.

— Специально прикинул, чтобы я выспаться успел? — улыбнулся Ротгкхон. — Что же, спасибо, приятель. Воспользуюсь. Теперь мне очень долго будет не до отдыха.

В свой последний путь князь Всеград отправился от ворот Мурома, с обширного утоптанного пустыря, на котором обычно собираются окрестные смерды в ожидании открытия ворот, либо останавливаются на ночлег путники, припозднившиеся к закрытию города. Ладья правителя была поставлена здесь на толстые дубовые чурбаки и глубоко погрузилась в охапки хвороста, сложенные под килем. На поднятой мачте полоскался на ветру парус с красным крестом — древним амулетом путешественников, — палуба и скамьи были выстелены коврами, заставлены бочонками с вином и медом, завалены караваями хлеба, жирными окороками, обледенелыми куриными полтями из погребов. Всем тем, чем князю предстояло угощать своих родичей, друзей и верных воинов, ушедших в Золотой мир раньше него.

Неподалеку от ладьи стояли длинные ряды столь же щедро накрытых столов. Возле них все хлопотали дворовые девки и служки, поднося из погребов и от детинца новые и новые блюда с угощениями, миски, бочонки и кувшины. Они еще выставляли последние ковши, выкладывали на подносы соленые огурцы, длинные перья лука, моченые яблоки — когда из города послышался многоголосый женский плач, быстро становящийся все громче и громче. Засуетившись, дворня торопливо закончила работу и вдоль рва, вырытого под высокой, рубленной клетями деревянной стеной, ушла от стола в сторону реки.

Плач же достиг ворот. Дружинники вынесли на подъемный мост князя Всеграда, в дорогом облачении восседающего на кресле, с помощью двух слег превращенном в носилки. Четверо ратников в красных плащах поверх кольчуг, в алых сафьяновых сапогах и островерхих шлемах несли почившего правителя, позади шагали оба княжича, простоволосые, одетые в скромные одежды: рубахи и шаровары, заправленные в обычные поршни. Остальные воины показную смиренность не демонстрировали, но тоже были с непокрытыми головами и без брони — хотя, конечно же, остались при оружии.

Кресло правителя города поставили во главе стола, вытащили из-под него слеги. Сыновья остановились за спиной отца, остальные воины собрались на пустыре сбоку. Последними из города вышли волхвы: Радогост, повесивший голову и задумчиво перебирающий четки, за ним еще двое опытных служителей богов, возраст которых выдавали седые волосы, а также несколько молодых ребят, тоже в перетянутых тонкими шнурами рубахах, но бритых наголо, безусых и безбородых. Двое из них несли за широкие ручки огромную медную братчину. Плакальщицы остались в Муроме — для женщин на мужской тризне места не было.

Братчину ученики волхвов водрузили на стол перед князем. К ней подступил Радогост, трижды провел кругом над ней ладанкой с древними амулетами:

— Не быть в сосуде сем дурным мыслям и злым помыслам, быть в нем токмо чести, славе и единению, — проговорил он, — силами Хорса и Белбога, словом Свароговым, рукой Мариной, волей Триглавы заклинаю тебя от чужой силы, черного духа, дурного глаза и кривой лихоманки. Быть тебе сосудом храбрости и единокровия.

По его знаку ученики споро наполнили братчину ставленым хмельным медом из дубовых бочонков, отступили. Радогост поднял княжескую руку, ненадолго прикоснулся ею к одной из ручек, вернул обратно на подлокотник, повернулся к воинам:

— Князь пред дальней дорогой за службу верную вас благодарит, храбрые витязи, храбрости неизменной и здравия вам желает. Испейте с ним последнюю братчину, верные воины!

Волхв отступил, его место занял Вышемир, взялся за огромную чашу:

— Ты был лучшим примером для нас, отец. О твоей храбрости и мудрости гусляры станут слагать былины веками. Пусть твой новый дом станет лучше прежнего… — Он напрягся, с видимым усилием оторвал братчину от стола, сделал глоток, поставил обратно.

— Спасибо за учение, отец, — кивнул Святогор. — Постараюсь достойно нести звание твоего сына.

Он отпил и уступил место у чаши старому Дубыне, служившему Муромскому князю еще до рождения княжичей.

— Доброго пути тебе, друже, — крякнул воевода, берясь за чашу. — Присмотри там и для меня местечко. Мыслю, скоро и моя пора настанет…

Так, по кругу, из рук в руки, братчина и прошла от дружинника к дружиннику, от одного воина к другому, от умудренных опытом воевод до новика, всего месяц назад приехавшего из стольной Русы искать славы в южном порубежье. Однако, поскольку каждый ратник делал лишь по маленькому глотку, братчина завершила свой круг изрядно полегчавшей, но не пустой. Радогост снова коснулся рукой князя рукояти огромной чаши, сказал:

— Здравницу князь провозглашает своей дружине! — И отступил.

— Спасибо, отец. — Вышемир уже с легкостью поднял сосуд, немного отпил, передал братчину младшему брату.

Тот тоже кивнул:

— Не забывай нас, отец! Не оставляй своей поддержкой и вниманием. — Отпил, передал дальше.

После недолгого путешествия громадный кубок остался в руках боярина Гродислава — именно он сделал последний глоток. Дружинник отнес братчину во главу стола и поставил перед князем. Радогост кивнул. Его ученики поднесли и наложили на борт ладьи сходни. Четверо оружных воинов снова взялись за кресло, взнесли его на судно, поставили перед мачтой. Следом за ними поднялся волхв, склонился к уху почившего правителя и, чувствуя себя полным дураком, стал рассказывать Всеграду, как правильно найти дорогу в Золотой мир, какие на пути мертвого могут встретиться ловушки, как пересечь Калинов мост, где можно отдохнуть, а где не стоит задерживаться. Разумеется, глупо объяснять все это тому, кого на глазах всего святилища призвал сам могучий Велес, кого увела за руку повелительница Мара. Князь уже давно восседал по одесную от скотьего бога, среди славных предков и побратимов… Однако обычай есть обычай, и отступать от него Радогост не хотел.

Наконец волхв выпрямился, сошел вниз, и ученики тут же убрали сходни.

Боярин Гродислав расстегнул поясную сумку, вынул огниво, трут, ломтик бересты. Высек искру, раздул, запалил полоску коры, поднес ее к факелу, скрученному из вымоченного в горячем бараньем жире рогоза. Тот быстро и жарко разгорелся. Воин подошел к ладье, отвесил бывшему повелителю низкий поклон:

— Прощай, княже… — и пошел вокруг корабля, через каждые два-три шага запаливая хворост. Когда он вернулся к остальным дружинникам, погребальный костер уже полыхал, выбрасывая языки пламени выше крепостной стены и превращая последние дары, угощение для мертвых, сокровища князя и его самого в густой черный дым, уходящий в небеса длинным и широким, черным сальным языком…

— Есть контраст! — доложил пилоту транспорт.

— Что там? — переспросил Ротгкхон, допивая в пищевом отсеке фруктовую мешанину, именуемую в каталоге как «сок густой, аналоговый». Ничего натурального этот напиток и близко не напоминал, но на вкус вербовщику нравился. Сладко-кислый, с желтой мякотью, хорошо утоляет жажду. Чего еще от сока требуется?

— При сканировании планеты в атмосфере обнаружено вытянутое черное пятно с тепловой точкой у основания.

— Типа «костер»? — усмехнулся пилот.

— Очень крупный. Очаг локальный, стихийным пожаром не является.

— Хочешь сказать, нам уже повезло? Дай картинку! — Ротгкхон сел к столу и отставил опустевший стакан. Над столешницей появилась полусфера медленно катящейся влево зеленой поверхности, изрезанной реками, озерами, мысами и морями. В одном месте на фоне густой зелени и вправду просматривалось одинокое черное пятно, узкое с одной стороны и размытое с другой. — Дай картинку на основание облака!

Изображение прыгнуло вперед, сконцентрировавшись в указанной точке. Ротгкхон оценивающе склонил голову:

— Интересный паучок проглядывается. Овал с линиями внутри и расходящимися полосками снаружи. Похоже на город с прилегающими дорогами. Как считаешь?

— Вероятность высока.

— Вот и я так думаю. Выводи оптику на предел и стабилизируй для накопления резкости. Хочу подробную картинку.

— Выполняю, — согласился корабль.

Пилот, отвернувшись, прицелился стаканом в лючок утилизатора, метнул — но промахнулся. Сходил за стаканом, вернулся на место, метнул снова — и опять не туда. Не поленился сходить еще раз, и с третьей попытки попал-таки в цель.

— Что у нас с накоплением контрастности? — поинтересовался он.

— Это город. Период начальной цивилизации.

— Уверен? — Ротгкхон крутанулся лицом к столу. — Слишком уж нам везет. Когда все с самого начала слишком гладко, потом неизменно обнаруживаются неприятные сюрпризы.

Вместо ответа транспорт увеличил резкость картинки, и вербовщик уже своими глазами смог увидеть простейшие укрепления, которые имели смысл только до возникновения огнестрельных и таранных боевых систем, огромное количество лодочек с гребным и парусным оснащением при полном отсутствии чего-то более солидного, и множество небольших домиков при полном отсутствии крупных жилых комплексов.

— Да, ты прав, — кивнул пилот. — Чистейший начальный период. Обитатели?

— Нет стабильных объектов для накопления резкости.

— Ну да, само собой. Живые объекты стабильными не бывают, а мертвые нам без надобности… — Ротгкхон почесал в затылке. — Ладно, будем надеяться на удачу. В худшем случае я просто вернусь с нужными данными. Готовь посадочный модуль и отправь в штаб сигнал о высадке, чтобы зря не дергали. На связь выйду по готовности.

— Сигнал отправлен. Модуль тестируется.

— Тогда туши свет. Пока дойду до среднего модуля, тестирование как раз завершится.

Вскоре от зависшей на высокой орбите темной громадины оторвался небольшой птенчик, похожий на каплю воды, но только с крылышками и вертикальным стабилизатором на хвосте, стремительно рухнул на планету и вскоре, чиркнув огненным метеором по верхним слоям воздуха, вошел в атмосферу.

Посадочные модули десантных транспортов использовались для полетов довольно часто, а потому конструктора не стали жертвовать их аэродинамикой ни ради компактности, ни ради уменьшения массы. Эти аппараты летали лучше любых птиц и вполне могли при планировании обогнуть половину планеты, ни разу не включив двигатель. Но на этот раз от Ротгкхона такого подвига не требовалось. Еще во время высотного прохода он наметил несколько водоемов, достаточных по размеру для посадки и без следов строений по берегам. С разворота он прошел над городом уже на средней высоте, включив всю бортовую аппаратуру в режим фиксации, после второго виража снизился к одному из озер, показавшемуся наиболее удобным, спикировал и, почти не подняв брызг гладким брюхом, плавно и красиво соприкоснулся с поверхностью воды. Погасив скорость, пилот отвернул к берегу, приткнулся в него носом и дал бортовым летным системам приказ перейти в режим ожидания.

— Ну, во имя девяти друидов, давай, глазастый, показывай, чего ты там успел возле города отснять? — потребовал он от модуля.

Картинка высветилась прямо на лобовом стекле: земляные валы, лодки, стены, дома. Но на этот раз он смог подробно рассмотреть во всех подробностях местное население: женщин в полотняных одеждах, мужчин и в тканых костюмах, и в кожаных, и в металлических. Жителей с веслами и ведрами, с мечами и корзинами, с копьями и сетями. Еще в городе и вокруг оказалось множество животных, однако с первого же взгляда на строителей городка можно было мгновенно отделить разумных обитателей от скота, самок от самцов, понять примерное строение их общества и назначение как оружия, так и основных инструментов. Просто потому, что все они были «мокрушниками»! Точно такими же, как и сам Ротгкхон.

— Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — поморщился он. — Если не случится какой-нибудь крупной гадости, я отсюда, наверное, смоюсь. Слишком большое везение всегда кончается конфузом.

Правда, наличие здесь собратьев по генотипу Ротгкхона как раз особо не удивило. Все же эта планета — часть бывшей империи. Желтые карлики «коридора» всегда служат желанными маяками для спасательных капсул, и за целые эпохи сюда вполне могли опуститься один или даже несколько экипажей с потерпевших крушение кораблей. В малой общине сохранить огромный багаж знаний цивилизации пятого друида невозможно, и уже через три-четыре поколения несчастные неминуемо одичали. Однако постепенно расплодились так, что освоили планету от края и до края. Кроме того, вполне могла деградировать и обычная человеческая колония, даже крупная, но в силу каких-то причин надолго оставшаяся без связи. Такое тоже случается сплошь и рядом.

В общем, то, что в «мокрушном» рукаве галактики на одной из планет обитали «мокрушники», было вполне естественно. Но уж подозрительно идеально здешние обитатели подходили для нужд вербовщика. Все шло слишком, слишком хорошо… И поэтому Ротгкхон внимательно просмотрел запись еще раз, выискивая нестыковки, ловушки или еще какие-нибудь скрытые дефекты здешних обитателей. Однако так ничего и не заметил.

— Ладно, приступим к этапу номер два, — решил он. — После него все станет окончательно ясно. Борт, сканирование ведется?

— На удалении двух переходов имеется скопление гражданских лиц, на удалении единицы имеется малое скопление, еще два на удалении один-один и один-три… — Система управления модулем выдавала расстояния, исходя из возможностей разового пешего перехода, от отдыха до отдыха, три полноценных перехода в день. Такая система издревле считалась самой удобной для понимания и осталась неизменной даже во времена сверхсветовых скоростей. Ибо даже в эпоху межзвездных перелетов человеку рано или поздно, но все равно куда-то приходится идти пешком.

— Что за скопление самое ближнее?

— Трое гражданских, предварительная оценка: женщины. — Поскольку туземцы планеты ничем не отличались от большинства разумных обитателей третьего рукава галактики, посадочный модуль при сканировании изначально опознал их как людей, и теперь различал лишь по полу и наличию или отсутствию оружия.

— Надеюсь, биохимия у них тоже обыкновенная. — Ротгкхон поднялся из анатомического кресла, достал из приборной панели инъекционный пистолет, проверил, на месте ли «поворотник» в левом нагрудном кармане, перешел в задний отсек, застегнул на поясе «экзоноги» — щиколотки у этой модели захлестывались автоматически, — на голову набросил маскхалат. Свободно свисающее легкое полотнище, предназначенное для пехотных частей империи, экранировало бойца во всех спектрах излучения — магнитном, оптическом, тепловом, поглощало радио, инфра- и тахиволны. В общем — превращало своего владельца в полную невидимку. Тем более — для дикарей.

Проверив уровень зарядки аккумулятора, Ротгкхон открыл люк, выбрался наружу и недовольно поежился: когда половину жизни проводишь в космосе, как-то забываешь, что на планетах бывает переменная температура воздуха, разная влажность и прочие превратности погоды. Немного поколебавшись, вербовщик решил не тревожить аварийный запас модуля и провести разведку так, налегке, благо отлучаться надолго он не собирался.

Вытянув из внешнего люка крепежный тросик, он захлестнул его вокруг дерева с белой гладкой корой — а то как бы модуль ветром не унесло, перевел ноги на средний режим и побежал в направлении ближних замеченных туземцев.

«Экзоноги» обладали повышенной проходимостью, но особой скоростью не блистали. Здешняя звезда успела переместиться почти на четверть небосклона, когда компактный датчик движения наконец указал близость целей. Вербовщик снизил скорость, перевел систему в режим минимальной мощности, стал красться вперед, аккуратно перебираясь от одного шершавого коричневого дерева к другому и выглядывая вперед из-за ствола перед каждым перемещением.

Вскоре он увидел цели: трех туземок в длинных балахонах, собирающих что-то с земли то в рот, то в овальные емкости. Трех ему было много — вербовщик наметил в качестве жертвы высокую женщину, показавшуюся самой взрослой, а значит — опытной.

Ротгкхон выдвинулся из-за дерева, немного так постоял, проверяя качество маскировки. Старшая подняла голову, глянула прямо на него, но явно ничего не заметила и вернулась к сбору плодов местной травы. Вербовщик, уверенный в своей незаметности, стал обходить жертву, намереваясь напасть со спины. Однако та внезапно выпрямилась, посмотрела ему в самые глаза. Ротгкхон замер, а как только женщина отвернулась, торопливо сместился в сторону — и едва не оглох от истошного вопля. Вскинул руки к ушам, шарахнулся за деревья, потом все же выглянул.

Две туземки из трех, бросив емкости, драпали со всех ног. Третья, растерявшись, смотрела по сторонам. Опасаясь остаться вовсе без добычи, вербовщик решительно шагнул к ней, доставая инъектор, высунул руку через прорезь, коснулся прибором ее шеи и нажал на спуск. Лекарство подействовало мгновенно: глаза женщины закатились, и она рухнула, как после прямого попадания ионизирующего импульса. Ротгкхон насилу успел подхватить добычу и закинуть на плечо.

Краешком сознания он отметил, что визги беглянок прекратились: они остановились вдалеке и теперь ошарашенно наблюдали за творящимися с товаркой чудесами. Но вербовщику было все равно — ведь его самого туземки не видели. Ротгкхон перевел «ноги» на максимальную скорость и помчался обратно к модулю.

Вернувшись назад, он уложил пленницу на стол медицинского отсека, раздел, застегнул на голове шлем и скомандовал модулю:

— Сделай полный анализ. — А сам ушел в кабину, по пути выдернув из шкафчика стандартный десантный паек: паштет, сок, меланоловые сухари для укрепления зубов, десертная паста.

Пока пилот подкреплял свои силы, системы как раз управились с оценкой местного организма и выдали вполне ожидаемый анализ…

— Вид организма: арнак, кариотип сорок шесть, подкласс белатон, — вслух прочитал Ротгкхон. — Короче, как и ожидалось, «мокрушница». Мы родились с туземкой в разных рукавах галактики, но все равно так близки по происхождению, что даже можем заиметь общих детей! Вот было бы смешно, если я нашел потерянную прародину «мокрушников».

Тайна происхождения «арнаков» была безнадежно потеряна в бездонном лабиринте научных архивов уже погибшей империи. Разумеется, ответ на этот вопрос где-то когда-то существовал. Но на пике могущества державы каждая из тысяч входивших в государство планет стремилась присвоить славу прародины себе, выискивая для этого неопровержимые и твердые научные аргументы. Среди этих тысяч «неопровержимых» фактов реальные затерялись навсегда еще тысячи веков назад. Все, что могли сказать ученые мужи, так это то, что предок арнаков был водяным существом — это доказывали рудиментарные мышцы в носу, опущенная гортань, гладкая кожа, умение задерживать дыхание… В общем — все те сотни особенностей организма, что нацелены на умение нырять и плавать. Признаки, за которые арнаки и были прозваны «мокрушниками».

Но ни на одной из планет империи этот предок, увы, так и не был найден.

Тайна породила слух, согласно которому арнаки были созданы легендарной «изначальной» расой специально для участия в войнах. Ведь бойцы, одинаково хорошо живущие и в воде, и на суше, имеют немалое преимущество перед покрытыми шерстью врагами, способными драться только на воздухе. Потом якобы создания взбунтовались против своих создателей и перебили всех «изначальных», захватив их империю.

Однако эта легенда вдребезги разбивалась простым фактом: умение нырять было у арнаков рудиментарным, наполовину утерянным качеством. А искусственные организмы всегда создаются полностью завершенными, без подобных недоделок…

— Борт! — не выдержал Ротгкхон. — Сколько еще ждать?! Мозговая матрица готова?

— У пациента нет цельной матрицы, — ответил модуль. — Обнаружены значительные врожденные повреждения глубинных участков мозга. Его память не имеет полноценной связи с активной нервной тканью.

— Слава седьмому друиду! — благодарственно вскинул руки пилот. — Маленькие и простые неприятности лучше больших и неожиданных. Выходит, я ухитрился сцапать самую бесполезную из трех туземок. Бывает и такое. Хоть чего-нибудь из ее матрицы вытащить получится?

— Восстановлен речевой блок. Идет обработка ценностной и религиозной структуры. К сожалению, строение памяти фрагментированно. Причинно-следственные связи запутанны.

— Как долго продлится анализ?

— Нет обоснованного прогноза.

— Может, проще другую «мокрушницу» поймать? — Вербовщик прошел в медотсек, откинул полку дополнительной койки, вытянулся на ней, вынул из гнезда и натянул на виски диагностический шлем: — Дай мне речевой блок и восстановленные структуры. Потом разберусь.

Тут же голова закружилась, как при невесомости, перед глазами запрыгали радужные пузырьки, в животе Ротгкхона возникла холодная слабость. Поначалу после правки подкорковой памяти его даже тошнило — но теперь он уже привык и свой обед удержал на месте.

— Все?

— Речевой блок интегрирован. Как вводить ценностную и религиозную структуру?

— Иллюстративно… — Он сжал кулаки. Голова снова закружилась, перед глазами замелькали невнятные образы, зазвучали слова песен, он увидел хороводы, свечи, снова услышал песни, мелькнуло лицо матери, снова зазвучали песни. — Заканчивай! Без внедрения.

Сознание словно загудело от внезапно нахлынувшей пустоты — Ротгкхон резко сдернул шлем, сел на полке:

— Бесполезно, борт! Нет у нее ни религии, ни памяти. Вместо них только песни. На одной поэзии и держится. Голоса да образы ближних родственников. Надо же, чтобы так не повезло! Заканчивай сканирование. Ее матрица в любом случае нестандартная. Использовать невозможно.

— Шлем отключен.

Ротгкхон освободил голову пленницы, отстегнул зажимы и присел рядом, думая, как поступить дальше?

По уму, сняв информацию, носителя было бы желательно исключить из общества. Или, проще говоря — убить и утилизировать. Чтобы тот ни о чем не проболтался остальным туземцам. Ведь сканировать спящий мозг нельзя, и препарат инъектора не лишал жертву сознания, а погружал в пограничное состояние, некое подобие сна. И та могла что-то осознать, что-то понять или увидеть. Да еще и биохимия туземцев иногда отчебучивала самые неожиданные чудеса…

Но с другой стороны — исчезновение одного из жителей деревни могло встревожить соседей, и путник, появившийся после такой неприятности, наверняка вызовет подозрение.

— Де-ре-вня, — вслух произнес Ротгкхон. — Соседи. Тиун. Староста. Мама. Сосед. Дура. Чур-чура. Чур не за обжог. Речевой центр работает. Может, обойдется?

Он провел рукой по телу неподвижной пленницы.

А ведь она была хороша! Сильная, правильно сложенная, большеглазая и гладкокожая, с густыми волосами и тонкими пальцами. Образцовое тело для ребенка арначки — хоть сейчас в каталог. Жалко, что умственно неполноценная.

— Пленка у нас дурочка… — повторил он фразу из ее памяти. — Если дурочка, то не выдаст. Кто ее будет слушать? Но если дурочка, то зачем ее жалеть? Борт, ее возможно вылечить?

— Восстановление нервных связей возможно при длительном стационарном лечении, — ответил модуль. — Но отсутствие линейного развития на начальном этапе и поэтапного воспитания делает невозможным достижение пациентом…

— Все, я понял, — отмахнулся Ротгкхон. — Раз она выросла дурочкой, превратить в умницу уже не получится, даже если вылечить.

— Прогноз лечения не однозначный, — добавил модуль. — Вероятность восстановления функций на уровне ноль три.

— Короче, бесполезно… — вздохнул он. — Жалко, такая красота пропадает.

— Прогноз на здоровое потомство благоприятный, — неожиданно высказался борт.

— А будет ли оно у этой малышки? — пожал плечами Ротгкхон. — Кому такая нужна? Четвертый друид учит, что разумное существо должно ценить потребности души выше плотских желаний. А эта бедняжка не то что влечения испытать не способна, она даже ненавидеть, похоже, не умеет.

— Возникло движение гражданских лиц от основных мест пребывания в нашем направлении, — резко оборвал его колебания борт.

— Разве здешний день не закончился? — удивился Ротгкхон.

— Темный период суток настал, — подтвердил модуль. — Но движение продолжается.

— Значит, ищут именно ее, — понял вербовщик. — Наверное, не просто дурочка, а родственница кого-то из вождей. Будет разумнее ее вернуть.

Туземцы передвигались медленно, и у Ротгкхона хватило времени и на то, чтобы нарядить пленницу обратно во все три юбки, рубаху и сарафан, завязать на голове платок, а затем, используя подзарядившиеся «ноги» отнести малышку на тропинку за рощей, оставив на открытой лужайке на пути у местных смердов.

— Найдут и успокоятся, — аккуратно пристроив голову женщины на выпирающий замшелый корень, решил вербовщик. — А как волнение стихнет, тогда я вторую вылазку и организую.

Рассвет наступил неожиданно — когда солнце, поднявшись из-за густых березовых крон на противоположном берегу, ударило своими пронзительными лучами прямо в глаза спящего в пилотском кресле вербовщика. Мужчина вздрогнул, потянулся, зевнул:

— Во имя девяти друидов! Борт, отчего не зафильтрован лоб корпуса?

— Режим экономии батарей. Атмосферный свет опасности для зрения не представляет.

— Нашел на чем ужиматься… — Ротгкхон поднялся, покрутил головой, руками. Всем хорошо анатомическое кресло: плотно облегает, спасает от ударов, гасит перегрузки. Вот только крутиться в нем, пока спишь, невозможно — и тело затекает.

Вербовщик прошел ко входному люку, выпрыгнул на берег, втянул носом воздух, пахнущий влажной от росы травой, сладковатым липовым цветом. Над озером, с легким сухим треском, стремительно носились стрекозы, над головой шелестели от слабого ветра трепетные березовые листочки, вдалеке мерно и многоголосо квакали лягушки… В общем — речевой блок пленницы встал у него в памяти великолепно, как влитой.

Вербовщик снова потянулся, глядя на озеро, почесал нос и вдруг решился:

— Эх, мокрушник я или нет? — Он быстро скинул спецовку, вошел в воду, сделал глубокий вдох и нырнул, проплыл несколько саженей, загребая ладонями воду, вынырнул, перевернулся на спину и замер, глядя в ползущие совсем близко белые облака: — Великая сила — инстинкт! Вроде уже сколько месяцев воды не видел, ан все едино макнуться тянет…

Он втянул воздух, извернулся, ныряя в глубину, вдоль дна скользнул к берегу и уже под самыми березами выбрался на берег. Одеваться не стал: подхватил комбез, вошел вместе с ним в модуль, кинул в утилизатор, взял из шкафчика свежий и вернулся в кресло, по дороге прихватив еще и контейнер с пайком.

— Селектировано движение в направлении модуля, — внезапно сообщил борт. — Один объект, гражданский, женщина. Удаление один ноль.

— На ловца и зверь бежит! — обрадовался Ротгкхон, торопливо заглатывая паштет. — Нужно перехватить.

В этот раз он сразу включил «ноги» на максимальную скорость и вышел к точке перехвата так быстро, что легкий завтрак не успел рассосаться и неровно бултыхался в животе. Получив сигнал сканера о близости цели, Ротгкхон сбросил мощность гидронасосов до минимума, стал пробираться через густую ивовую поросль медленно и осторожно, всматриваясь вперед — и почти сразу заметил вчерашнюю знакомую: деваху в коричневом платке и длинном выцветшем сарафане. Туземка быстро двигалась навстречу, вглядываясь в подрагивающую землю, чуть в сторонке от равномерной череды глубоких ям.

Ротгкхон невольно оглянулся — за ним, насколько хватало глаз, тянулись точно такие же прорехи! «Экзоноги», работая на полную мощность, толкались от земли с такой силой, что следы напоминали пробоины от выкорчеванных пней. Вербовщик тихо выругался — и тут ему в голову пришла еще более невероятная догадка:

— Великие друиды! Да ведь она меня выслеживает!

Эта мысль заставила его приподнять голову выше и вглядеться в девушку повнимательнее. Но ничего особенного Ротгкхон в ней не увидел. Девица как девица. Волосы по местному обычаю спрятаны под платок, одежда не просто поношенная, а серьезно истрепана, на широком сыромятном поясе — плоская сумка в две ладони шириной и нож, рукоять которого прихвачена веревочкой, чтобы не потерять. В общем, самая обыкновенная «мокрушница». Или, как они себя здесь называли: смертная, баба, смердка, девка, девушка, женщина, внучка Сварогова, человек. Но в любом случае, против анатомии не попрешь — воинами у арнаков могут быть только мужчины.

Однако, на всякий случай, Ротгкхон предпочел сместиться влево, уходя подальше от предательской цепочки оставленных следов. В экономичном режиме таких глубоких ям ноги уже не выбивали. Вербовщик еще раз выглянул над кустами и…

Вот, проклятье! Шустрая девица успела не просто его обойти, но и переключилась с поисками на свежую тропу!

Ротгкхон, ощутив себя в непривычной роли жертвы, инстинктивно двинулся вправо и навстречу туземке, чтобы выйти за ее спиной на свои следы и по ним незаметно скрыться — но вовремя спохватился. Что за чушь? Это он охотится, а не на него!

Вербовщик вытянул из кармана инъектор, стал мягко подкрадываться к туземке, осторожно раздвигая ветки и ступая как можно тише. Все же брать пленных лучше быстро и тихо, без лишней беготни. Однако девушка тоже оказалась начеку, резко отпрянув и схватившись за нож. Ротгкхон затаился, давая ей время успокоиться, потом сделал медленный шаг вперед, еще один…

— Я тебя вижу, леший! — внезапно громко заявила она и вытянула руку, указывая на вербовщика. — Я тебя вижу! Открывайся!

Ротгкхон замер, отчаянно соображая — что делать в такой ситуации? И что вообще означает требование туземки? Но когда девица решительно двинулась к нему с явным намерением сдернуть маскхалат, он смирился и откинул полотнище на спину:

— Ну, хорошо, ладно, — вздохнул он. — Ты меня увидела. Что теперь?

— Теперь ты должен исполнить три моих желания… — медленно, непривычно растягивая, слова ответила туземка, изумленно рассматривая вербовщика. — Вот, значит, каков ты обликом, леший, когда не таишься и пнями-корягами не прикидываешься?

— Ты серьезно? — невольно вырвалось у Ротгкхона. — Я должен исполнять твои желания?

— Да, — уверенно кивнула туземка. — Ты ведь леший! Я тебя увидела. Теперь ты уже прятаться от меня не можешь. Ты должен откупаться. — Она вскинула руку с тремя растопыренными пальцами и стала загибать их по одному: — Я хочу, чтобы ты исцелил мою сестру; я хочу дорогих подарков; и я хочу выйти замуж за князя!

Ротгкхон изумленно хмыкнул и кивнул:

— Это все? Ну, тогда ладно. Пошли.

Разумеется, когда объект идет на исследование сам — это намного удобнее, нежели тащить его на плечах. Вербовщик проводил туземку на модуль, пропустил вперед себя в медицинский отсек, уколол в шею инъектором, раздел, укрепил на столе, надел шлем и отступил:

— Борт, полный анализ. Качество мозговой матрицы?

— Оптимальное. Сканирование завершено, — почти сразу ответил модуль.

— Отлично. — Ротгкхон привычно откинул резервную полку, забрался на нее: — Дай мне поверхностное наложение. А объект проверь по генетическому коду и общему состоянию здоровья.

В этот раз перенос информации прошел без сучка и задоринки. Вербовщик и охнуть не успел, как знал о своей жертве все, целиком и полностью. Ее звали Зимавой, была она двадцати двух лет от роду, семь лет назад во время пожара успела с сестрами выскочить из полыхающего дома, а родители с братьями так и остались внутри. Теперь они втроем жили в уцелевшей бане, из хозяйства их сил хватало только на держание кур, да еще община дозволяла сиротам рыбу ловить сколько смогут. Тем и перебивались: что в сети зайдет, да что за лето насобирать успеют. Проще говоря — нищенствовали.

Поначалу после беды Зимава еще мечтала, что найдется для нее суженый, возьмет замуж — и кончится наконец-то кошмар. Снова будет спать на чистых простынях, одеваться нарядно да есть вдосталь. Но только кому нужна невеста, у которой из приданого только два голодных рта в виде сестер малых, да еще одна из них — умом тронута?

Ныне, в старых девках оставшись, Зимава к знахарке лесной бегать стала за учением. Известное дело — повитухи да ворожеи всегда себе кусок хлеба добыть смогут. Старуха ее приветила — но особого учения передать пока не успела. Однако обмолвилась как-то, что лешие, в лесах шаля, таятся, и того, кто их разглядеть способен — пугаются и отдариваются, дабы прочим смертным счастливчик их тайны не выдавал.

Ротгкхон теперь даже знал, как она его опознала. По искажению на краях накидки! В движении окружающая растительность на сгибах отражалась неверно, и силуэт, пусть и слабо, но проступал. Увидев, как странное, неразличимое в чащобе существо схватило ее сестру, Зимава поняла, что нашла лешего, и решила его выследить. Ради трех заветных желаний.

— Вот и выследила, — подтвердил ее успех вербовщик, снимая шлем и усаживаясь на полке.

Получалось, здешние «мокрушники» принадлежат учению третьего друида. Симбиоз с природой, духи ручьев, камушков и деревьев, братство со зверьем и поклонение солнцу.

— Что же, — вслух решил он, — тоже неплохая система для развития. Но, однако, надо же! — усмехнулся Ротгкхон. — Я — леший! Борт, как ее состояние?

— Полностью здорова, но истощена. Генетическая линия не прослеживается. Отщепление видовой ветки произошло не менее восьмидесяти тысяч лет назад.

— Хорошо… — Вербовщик бросил взгляд на совсем хрупкое без просторного сарафана тело девушки. Кожа да кости, грудь почти не развита, черты лица острые, словно их топором из деревяшки высекали. Правда, характер невзгодами закалился, добиваться своего она умела. Вон, как вчера деревенских мужиков криками да укорами в ночь сестру искать отправила! Кого трусостью попрекнула, кому на жалость надавила. Но — нашли…

Впрочем, мозговая матрица снималась с пленницы вовсе не для того, чтобы познать тонкости ее душевных мук и биографии. Из памяти Зимавы Ротгкхон смог узнать и то, как зовут здешних властителей, и откуда они берутся, и где обитают. Она видела здешние деньги, понимала, чем можно пользоваться вместо них, ведала о ценности золота и серебра. Она не раз наблюдала за туземными воинами, наезжавшими в деревню за оброком, помнила их оружие, одежду, обувь… В общем — все то, что требовалось вербовщику для незаметного проникновения в этот мир. Ведь прежде всего ему нужно стать здесь своим, усвоить местные обычаи и потребности, заслужить доверие. Иначе — каши с туземцами не сваришь. Странного и непонятного чужака никто и слушать не станет.

Перейдя из медицинского отсека в технический, Ротгкхон застегнул на висках усики прямого порта, вызвал экран сортировки, из интегрированного в кость личного информационного блока скачал в память модуля весь пакет привычного снаряжения, пролистал его, оценивая уровень необходимой к местным условиям корректировки, дал команду распечатки. Тут же засветилось окошко плоттера, тележка пробежала над рабочим полем, распыляя ферромагнитную матрицу, поверх которой стала осаждаться железная углеродистая пыль с примесью титана, бора и молибдена. Эфес меча он, как всегда, предпочел напечатать из красной бронзы, а рукоять — из желтой пористой пластмассы, на вид и ощупь неотличимой от кости, и так же хорошо впитывающей пот, что не давало оружию скользить в руке.

Впрочем, любимым оружием Ротгкхона всегда был не меч, а «боковина» — разновидность копья, примерно треть которого с одной стороны прикрывалась широким лезвием. Этой игрушкой, придуманной еще пятьдесят тысяч лет назад на Рыжем Сархуме, можно было и колоть, и рубить, и успешно прикрываться от ударов любым холодным оружием.

Разумеется, здесь, на Земле, никто ни о чем подобном наверняка и слыхом не слыхивал — но у диких народов начальных эпох единообразия в оружии никогда не бывает, и если кто-то из воинов помимо привычных тесаков, топоров, секир и мечей носит что-то еще — особого удивления это ни у кого не вызовет.

Пока плоттер работал, Ротгкхон вернулся к девушке, присел возле нее, задумчиво оглядывая костлявое тельце. Вербовщик, в принципе, получил от нее все, что хотел. Однако в его разуме зародился план, который помог бы значительно ускорить внедрение в местное общество. Учитывая нетерпение штаба корпуса по поводу его работы — такой возможности упускать не стоило.

Ротгкхон забрал одежду пленницы, наскоро осмотрел, бросил в утилизатор. Обнажил и оценил нож, лезвие которого оказалось сточено до обуха и имело не больше мизинца в толщину. Пожал плечами и метнул следом. Закрыл глаза, вспоминая мечтания Зимавы. Самой невероятной красавицей она воображала себя в зеленом атласном платье с пышными рукавами, с красными шнурами по швам, толстыми ватными плечами и большой грудью, с жемчужным полукругом на груди и высоким кокошником…

— Борт, ты способен снять картинку в моем сознании?

— В данном положении нет.

— Ладно… — Вербовщик потянулся за шлемом, насадил на голову. — А так?

— Информация получена.

— Адаптируй картинку по ее размерам и отправь на плоттер.

— Принято. На плоттере очередь к исполнению из восьмидесяти четырех предметов.

— Пометь приоритетное исполнение. И… И еще ей нужен хороший нож. У них здесь без клинков никто, кроме детей, не ходит… Хотя нет, нож я сочиню сам, у нее удачных фантазий не было. И сумку на пояс.

Платье из фантазии пленницы плоттер напечатал сразу после меча. Дождавшись, пока будут готовы длинный кинжал с ножнами и сумка, в которую Ротгкхон положил кремневое палочное кресало, цветастый красно-синий платок и бусы из глазурованного карбоната кальция, именуемого туземцами «жемчугом». В медотсеке он положил одежду на откинутую полку, снял с девушки шлем, впрыснул ей антидот и отправился в рубку играться с мечом — только друидам ведомо, как он соскучился по возможности взять в руки настоящий сверкающий клинок и широким взмахом рассечь им хотя бы воздух!

Пара десятков выпадов, перебросов и блоков — и модуль содрогнулся от возмущенного вопля:

— Как ты посмел?! Ты меня раздел! Ты меня касался! Ты на меня смотрел!

— Я снимал с тебя размеры, — невозмутимо ответил вербовщик, совершая нырок с глубоким переносом. — Иначе как бы я приготовил подарок? Ты ведь знаешь, я не причинил тебе никакого урона.

— Я тебя поймала, леший! Ты должен исполнять мои желания, а не усыплять зельем и раздевать против моего желания!

Ротгкхон покосился на туземку и приказал:

— Борт, поставь перед ней зеркало.

В воздухе, дрогнув, сконцентрировалась светоотражающая пленка. Увидев собственное отражение, гостья осеклась, приосанилась, закрутилась. Щеки румяные, глаза зеленые, волосы русые — красава! Но быстро спохватилась и перешла на требовательный тон:

— Ты должен желания мои исполнять, леший, а не титьки лапать! Али не слышал, чего я пожелала?! Сестру мою исцелить, сокровищами одарить и княжной сделать. А иначе я тебя выдам.

— Борт, убери зеркало, — распорядился Ротгкхон и примерился мечом к шее пленницы: — Стало быть, сказываешь, выдашь? Разболтаешь всем смертным о моей тайной норе?

— Ты, это… — сбавив тон, попятилась пленница. — Ты леший, я тебя поймала… Так нечестно!

— А где ты, Зимава, честность в нашем мире видела? — рассмеялся вербовщик. — Разве то, что дом твой сгорел — это честно? То, что сестер одна столько лет тянешь, доброго слова не слыша, — это как? Честно? Что в бане холодной под общей рогожей мерзнете, а в близком лесу дров нарубить не по силам, — это честно? Как же ты, милая, в честность по сей день верить ухитряешься?

— Откель ты знаешь, как меня зовут? — совсем растеряла гонор туземка. — И про дом с сестрами?

— Я же леший, забыла? — подмигнул ей Ротгкхон. — Ладно, не бойся. Отдарю тебя за храбрость и взор острый. Платье вот уже твое, нож новый, жемчуга всякие. Золотишка подброшу. Но токмо ты никому обо мне ни слова! Ни слухом, ни духом, ни во сне, ни наяву! Уговор?

— А как же желания? — тихо и скромно, но с прежним упрямством потребовала она.

— Веришь, я бы тебе помог, — опустил клинок вербовщик. — Честное слово. Но не по силам мне это. Ни сестру твою исцелить, ни в княжны пристроить. Для этого у-у-у каким могучим лешим надо быть, — театрально развел он руками, — ого-го! А я так, простенький дальний родич…

И он для доходчивости слегка развел пальцы.

— Так попроси старших!

— Не могу, — вздохнул Ротгкхон. — Разругался я с ними вусмерть, такая у них ко мне вражда, что убегать приходится. Ухожу я из леса, Зимава. К людям пойду, куда-нибудь подальше. В город. Мыслю к князю вашему в дружину наняться. Там меня лесные духи точно не найдут!

— А ты повинись. Может, и простят, — посоветовала девушка.

— Может, и повинюсь, — согласно кивнул Ротгкхон. — Да токмо ныне злы они на меня очень. Выждать мне несколько лет надобно, дабы остыли старшие, успокоились. Там, глядишь, и смилуются.

— Как тебя звать-то, леший? — подошла ближе селянка.

— Сама как-нибудь назови, — предложил ей Ротгкхон. — Человеческого имени у меня пока нет.

— Лесослав… — чуть подумав, предложила она. — Лесослав для лешего в самый раз будет.

— Хорошее имя, — согласился вербовщик.

— Лесослав… — Она подступила еще ближе. — Но ведь у тебя есть сила. Хоть какая-то, но есть. Попытайся вылечить мою сестру. Хотя бы попробуй!

— Я пытался, у меня не получилось, — ответил Лесослав, чтобы разом покончить с разговором. — Она ведь была у меня в руках, ты же знаешь. Попробуй лучше сама. У знахарок есть свои тайны. Выучись ворожбе и исцели. У тебя будет золото. Ты сможешь купить дрова, не думать о еде. Только учись. А коли понадобится, я подсоблю. Только и ты мне помоги, красавица. Отведи меня в город, скажи, что родич я твой дальний. А я в долгу не останусь.

В лице Зимавы что-то неуловимо изменилось, и она снова ласково напомнила:

— Три желания исполняй, леший. Исполняй — не то выдам! И мечом можешь боле не грозить. Без меня тебе к людям не выйти. Коли попытаешься — выдам! А убьешь — мужики по следу придут и сожгут вместе с норою. Никуда не денешься! — Она злорадно растянула губы в широкой улыбке: — Верно бабка сказывала, хитра лесная нечисть донельзя. Однако же волю знахарки все едино исполняет, коли сама не сглупит. Исполняй желания мои, Лесослав! Исполняй, не то ничто тебе не поможет! Мужики не найдут — так родичи твои старшие заловят. Без меня тебе от них не сбежать!

Девица оказалась самоуверенна до изумления. И так нахраписта, что Ротгкхон даже заколебался, прежде чем убить нахалку. А то ведь как бы вправду лишнего не сболтнула! Придется тогда перелететь на другое озеро, идти в город незнакомым путем. Не ловить же на новом месте новых туземцев для снятия данных о местности! Каждая такая охота — целый день съедает.

— Самое обидное, я ведь начал с подарков, — укоризненно покачал он головой, поднимая меч. И тут же опустил: не хватало еще залить рубку кровью! Здесь роботов-уборщиков нет, придется до возвращения на орбиту в грязи мучиться. Разумнее просто дать пленной еще одну инъекцию и сбросить в воду. Во сне даже мокрушники на глубине долго не протянут.

Вот дура какая: предпочла смерть золоту и жемчугам. Вся в Пленку!

— Подарки — это одно желание, — тем временем раздумывала Зимава. — Вылечить сестру ты не можешь, сделать меня княгиней тоже.

— Заблокирована крышка плоттера, — внезапно сообщил борт. — Требуется вмешательство.

— Опомнись, деревенщина, — зло отпихнув девушку, прошел на корму Ротгкхон. — Тебе давно за двадцать! Все, ты старая дева. Женихов больше не жди.

Он заглянул в технический отсек, отгреб в сторону тряпье, в которое уперлось древко свеженапечатанного копья, застрявшего при выбросе, опустил крышку обратно. Плоттер заурчал, готовясь к продолжению работы. Вербовщик окинул взглядом готовую одежду, но решил сперва покончить с туземкой, а уж потом разбирать вещи. Он вышел в коридор — и едва не уткнулся носом в вытянутый палец пленницы:

— Слушай мое второе желание, леший! — торжественно провозгласила Зимава. — Если ты, Лесослав, хочешь, чтобы я не выдала тебя людям, то ты на мне и женишься! Княгиней мне, может, и не бывать, но за дружинником жить тоже будет неплохо. А третьим моим желанием будет — так это чтобы сестры с нами вместе проживали.

— А теперь слушай меня ты, мелкая зазнавшаяся козявка! — Он выхватил инъектор, прижал его к подбородку туземки, взглянул в упор в ее нахальные зеленые зенки и…

И подумал о том, что пришедший наниматься к князю муж местной деревенской бабы вызовет куда меньше подозрений, нежели неведомый чудак странного вида, взявшийся невесть откуда и сказывающий диковинные вещи.

— Слушай меня! Я… Я согласен… — Он ослабил хватку, отступил и спрятал медицинский пистолет.

Девушка сглотнула, осторожно покачала головой из стороны в сторону:

— Ты меня чуть не задушил, леший!

— Отвыкай называть меня лешим, — посоветовал Ротгкхон. — А то ляпнешь как-нибудь при людях. Я — Лесослав.

— Ну, коли желания мои ты исполнить согласился, — прохрипела Зимава, — то давай о том уговоримся, чем ты мне за службу отплатишь, что из леса тебя спасу.

Вербовщик молча вскинул брови и снова потянулся за инъектором.

— Дай мне клятву страшную самую, что коли появится у тебя такая возможность, то сестру мою ты от болезни исцелишь!

— Ума не приложу, как ты с таким характером до двадцати двух лет дожила, — искренне удивился Ротгкхон и спрятал пистолет в гнездо панели.

— Так ты клянешься?!

— Клянусь!

— Клятвой клянись!

— Да не нужна тут никакая клятва, — отмахнулся вербовщик. — Мне сделать добро не жалко. Смогу — обязательно сделаю все, что возможно.

— И замуж ты меня возьмешь тоже по-настоящему, — предупредила девушка. — Прилюдно, в святилище, по заведенному обычаю и полному обряду.

— Экая ты недоверчивая, — покачал он головой. — У нас, леших, слово всегда одно, твердое и честное, других не бывает.

— Значит, ты на мне женишься?! — Она радостно подпрыгнула на месте и расцвела широкой улыбкой. Только теперь не зловещей, а искренней.

— Я-то женюсь, — согласно покивал Лесослав, достал из шкафчика две пайки. Одну протянул «невесте», вторую взял себе. — Только, интересно, как ты люду деревенскому объяснишь, откуда меня взяла?

— Скажу-у-у… — вскинула глаза к потолку Зимава. — Скажу, что путник ты заморский, из гостей торговых. Отлучился от своих на ночной стоянке, да в чащобе незнакомой и заплутал. Ходил долго, многодневно, пока к брусничнику нашему аккурат на меня не выбрался. И так радостен встрече оказался, что тут же поклялся замуж взять, коли к людям выведу. Вот я и привела.

— Угощайся. — Ротгкхон показал ей, как правильно открыть контейнер, и, подавая пример, начал есть первым, одновременно прокручивая в голове предложенную туземкой «легенду».

При наличии живой свидетельницы из местных жителей — вариант получался и вправду неплохой. Отстал чужеземец от своих и заблудился. Ситуация, конечно, подозрительная, но вполне правдоподобная. Ему-то, чужаку, может, и не поверят, но местной въедливой скандальной бабе — обязательно! Этакой заразе попробуй не поверь…

Извечно влажный наволок, тянущийся вдоль полупересохшей к середине лета Черныги, частью зарос низкой вербой и ивняком, частью — сочной, ядовито-зеленой осокой, а местами и вовсе камышами. Среди зелени тут и там слышалось сосредоточенное кряканье, попискивание, сверчковый перетреск, шелест и чавканье, доказывавшие, что среди колышущейся травы и ветвей кипит бодрая жизнь, полная своих волнений, удовольствий и горестей. Но если смотреть издалека, от соснового бора, луг казался ровным и совершенно пустым.

Идиллию внезапно нарушил голос труб, залихватский пересвист, крики и ржание. Из самой глубины бора послышался дробный топот, а затем из-под сосен выскочили четыре запыхавшихся волка, а следом за ними — полтора десятка бритых наголо всадников на сильных жилистых скакунах, все в толстых поддоспешниках, у кого шитых красным и зеленым катурлином, а у кого и просто простеганных конским волосом.

Звери перемахнули еловую поросль, тянущуюся по краю наволока. Несущиеся во весь опор, с гиканьем и посвистом охотники перескочили ельник следом, рассыпались широким полукругом, продолжая гнать волков вдоль реки. Один из серых хищников, оказавшись перед окруженной камышами лужей, развернулся, оскалился, готовясь принять драку — но взмах кистеня не дал ему ни единого шанса на достойную схватку. Дружинник резко нагнулся, прямо из седла подхватил добычу за загривок, бросил поперек холки и отвернул от берега влево, на менее топкое место.

Другой зверь кинулся прямо в реку, быстро переплыл, выскочил на другую сторону, помчался со всех ног. Двое охотников ринулись было за ним — но конь одного вдруг глубоко провалился передними ногами, и всадник, из-за резкой остановки вылетевший из седла, кувыркнулся через его голову и почти без брызг нырнул в середину протоки. Его товарищ реку попытался перескочить и даже почти смог это сделать — но уже по ту сторону лошадь ушла ногами глубоко в топкое дно, намертво завязнув.

— Уходит, княже!!! — закричал юный Буеслав, указывая в сторону серого хищника, уже почти добравшегося до леса.

Святогор привычным движением расстегнул колчан, выдернул лук, наложил стрелу, резко натянул тетиву, зацепив крученую кожаную нить прорезью кольца, тут же отпустил. Воздух рассекло черным росчерком, и каленый двугранный наконечник вошел серому разбойнику между ребер. Княжич заученным движением дернул вторую стрелу, привстал в стременах, осматривая наволок. Но стрелять оказалось некуда. Третьего хищника уже нагонял Градята, по пятам за которым мчался разгоряченный, со взлохмаченной подростковой бородой боярин Валуй. Еще трое дружинников гнались за вспугнутым зайцем. Несчастный малыш в обычный день вряд ли вызвал бы интерес у взрослых серьезных воинов — но охотничий азарт лишил мужчин разума, и они были готовы переломать скакунам ноги, а себе шеи — лишь бы попасть длинноухому железным шариком по мохнатой макушке.

— Княже, олень!!! — Святогор не успел понять, кто упредил его о новой добыче, краем глаза увидел движение на опушке, тут же вскинул оружие и, уже отпуская тетиву, осознал, что там, под солнечными лучами, лоснится бобровая опушка княжеского плаща. На миг в голове мелькнула мысль о том, что всё, теперь муромский стол его — но уже в следующее мгновение княжич рванул киметь в сторону, и стрела вместо того, чтобы впиться жертве в грудь, ушла в густые сосновые кроны.

Тотчас из-за спины Вышемира вырвались вперед его гридни, закрыли правителя собой — но это случилось слишком поздно, чтобы спасать князя от стрелы уже пущенной, и бессмысленно, чтобы оборонять от опасности, более не существующей.

— Великие боги, как же это случилось? — пробормотал Святогор, спрятал лук и поскакал к князю. Тот, растолкав охрану, выехал навстречу.

— Как охота? — с преувеличенным спокойствием спросил Вышемир.

— Прости, померещилось что-то, — ответил ему Святогор. — Крикнул кто-то, что олень на опушке, и я даже увидел вроде. Наваждение какое-то.

— Я знаю, брат, — кивнул муромский князь. — Ты со ста шагов в лозу ивовую попадаешь. Хотел бы сразить, не промахнулся б. Посему забудь, тебе я верю. Так как охота?

— Семь зверей взяли, два волка ушли. Один в чаще, мыслю, затаился, один здесь, по наволоку сбежал.

— К седлам привяжите серых, да через деревни окрестные езжайте без торопливости. Пусть видят смерды, что не даром хлеб их едим. Что стаи голодной им более опасаться не надобно.

— Сделаю, княже, — кивнул Святогор и, потянув правый повод, поскакал к своим гридням.

Вышемир, немного выждав, оглянулся на свиту. Бояре подъехали ближе.

— Брат сказывает, наваждение у него здесь случилось, — негромко сообщил он. — Милюта, а ты что скажешь?

Один из дружинников, отличимый от остальных разве тем, что на поясе его вместо длинного меча висел короткий широкий нож, спешился, открыл чересседельную сумку, достал хвощевую свечу[1], направился к тому месту, с которого княжич пускал стрелу, провел рукой над кончиком зеленой палочки. Свеча моментально пыхнула темно-красным огнем. Молодой волхв прошел по кругу. В одном месте огонь затрещал, заметался. Милюта свернул, сделал пару шагов к реке — но огонь уже успокоился. Волхв задул свечу, вернулся к правителю города:

— Вроде как и вправду признак чародейства имеется, княже, — кивнул молодой человек. — Но точнее сказать не могу. Все окрест затоптано. Однако мыслю я, княже, надобно тебе осторожность ныне проявить. Из чужих рук пищи и питья не принимать, свою поперва у волхвов от порчи отчитывать и человеку преданному на пробу давать.

— Зачем, коли брат правду сказывает?

— Святогор правду молвит, — согласился Милюта. — Однако же кто-то морок на него напускал. Стало быть, смерти твоей ищет. Коли сила мерзкая на тебя ополчилась, одним чародейством не остановится. Надо бы осторожность проявить, пока колдуна сего не отыщем.

— Без охоты меня оставить хочешь?

— Воля твоя, княже, — отступая, пожал плечами волхв. — Я твой слуга, а не советчик. Однако же, ты сам знаешь, сколь часто при скачке по бездорожью люди и лошади калечатся. Коли ямам и завалам еще и порчей подсобить, совсем сие недобро получится.

Милюта спрятал пользованную свечу в сумку и легко поднялся в седло.

— Все едино настроение испорчено, други, — решил Вышемир. — Пусть Святогор славой по деревням и весям тешится, да хранит его Даждьбог. У нас же хлопот иных в достатке. Возвращаемся в Муром!

Святогора случившаяся неприятность тоже изрядно выбила из лихости и веселья. И потому он повелел охотникам двигаться к дороге.

Впрочем, остальные воины если и заметили досадную оплошность княжича, то виду не подали и продолжали на своем пути прочесывать сосновый лес, с безрассудным ухарством бросаясь в погоню за любым существом, попавшимся на глаза и выдавшим себя беспорядочным бегством. Благодаря этому шумная ватага смогла, помимо беспокоивших пахарей волков, добыть еще с десяток зайцев, трех оленей и одного сохатого.

Добычу освежевали уже возле тракта, расположившись на ершистом, недавно скошенном лугу. Дабы не портить землю, костер гридни развели на мощенном голышами съезде к луговине. Крохотные заячьи тушки, густо обмазав накопанной у ближнего ручья глиной, дружинники кинули прямо в огонь, оленей повесили на вертел. Лося, разделав, обсыпали солью с перцем и сложили куски в кожаные мешки. Пока парное мясо готовилось — пустили по кругу походные бурдюки с густым хмельным медом. Дружинники хохотали и веселились, вспоминая день, полный приключений. Больше всего насмешек досталось бедолагам, искупавшимся в топкой торфянистой реке. Ополоснувшись в придорожном ручье, они избавились от вонючих коричневых разводов, но теперь грелись возле костра нагишом, дожидаясь, пока высохнет выполосканная одежда.

Впрочем, нашлось что припомнить и другим охотникам. Кто-то ухитрился упустить метнувшегося под ноги зайца, кто-то, увлекшись, налетел на низкую ветку и кувыркнулся из седла, кто-то в горячке погони со всего хода врезался в собственного товарища. Забавных приключений нашлось на долю каждого.

— А ты чего приуныл, княже? — подав Святогору бурдюк с медом, присел рядом с ним Избор. — Славная вышла охота. И погода не подвела, и стаю разорили, и добычу взяли хорошую.

Круглолицый кареглазый паренек по возрасту был моложе младшего княжича, однако же Радогост немало хвалил его за сообразительность и прилежание, почему старый князь и приставил ловкого волховчонка к своему сыну. Ровесникам, известное дело, найти общий язык завсегда проще. Упрямством глупым отроки друг пред другом не выделываются, заботы общие понимают. С делом же своим — от порчи и сглаза княжича беречь — ученик не хуже мудреца опытного справится. Мудрец надобен беды тяжкие отводить, колдовство сложное и могучее разрушать. Супротив мелких напастей великая сила ни к чему.

— Разве это охота, Избор? — пожал плечами княжич. — Вот о прошлом годе, помнишь, одной облавой полста оленей взяли! Да еще и двух медведей на рогатины. То была охота так охота. Это же баловство пустое. Токмо голодным не остаться.

— Нечто и вправду из-за охоты расстраиваешься? — не поверил юный волхв.

— Из-за нее… — Святогор выдернул пробку бурдюка, жадно прильнул к горлышку. Избор терпеливо ждал. И дождался: княжич опустил кожаную флягу, тихо пожаловался: — Пока отец жив оставался, братьями были. А ныне ровно русалка холодная между нами прошла. Как стена появилась. Брат он мне. И князь. Честен я с ним. Он же мне, чую, не верит. Опасается. Ровно на тигра ручного смотрит. Который вроде как ласков, однако же руку в любой миг отхватить может. Посему и держится, ровно со зверем, настороже.

— Ты же знаешь, Святогор, как часто в землях подлунных ради звания княжеского брат на брата с мечом идет, зельем травит, чары жуткие насылает, — присел рядом юный волхв. — Ты молод, но славы ратной на тебе куда как больше, нежели на брате старшем. И дружина тебя больше любит, и ворог тебя больше страшится. Как же не опасаться Вышемиру, что с такой славой народ тебя на столе муромском предпочтет?

— Не нужен мне стол ценою жизни братской!

— Я про то знаю, Святогор, ты знаешь, он знает. Но сколь часто ради власти земной брат на брата мечом идет, не счесть…

— Я в него чуть не выстрелил, Избор, — вдруг признался княжич. — Сижу, стрелу наложил, и ровно шепчет кто-то в ухо: «Олень это, Святогор, олень! Стреляй, не упусти…»

Княжич снова жадно приложился к бурдюку.

— Морок? — встревожился волхв. — Никак, околдовал тебя кто-то на дурной глаз? А ну, обожди…

Он сбегал к своей сумке, вернулся с заговоренной свечой, запалил, обошел князя кругом, отговаривая и крестя огнем, уловил раскаленную отчиткой тончайшую нить, провел свечой вдоль нее, до самого княжеского плеча. Нить лопнула и опала, волхв облегченно загасил свечу:

— Снял порчу, нету более. Но в баню тебе, княже, сходить не мешает. Коли не на слово, а на поклад или мазок сглаз сделан, его смывать надобно. Так надежнее.

— Я хотел этого, — прошептал Святогор.

— Чего? — не понял Избор.

— Хотел выстрелить. Хотел стать князем. Князем, а не слугой! Стать князем самому! — Он судорожно стиснул бурдюк, снова поднес к губам.

— Но ведь ты не сделал этого!

— Но я хотел! — Ответ получился слишком громким, дружинники повернули к княжичу головы, замолчали, словно дожидаясь приказа.

Юный волхв вскочил, направился к костру, бросил в пламя недогоревшую свечу:

— Порчу кто-то навел на Святогора, — пояснил он. — Мелкую, но все равно противно. Как там зайчики? Выкатывать не пора?

— Еще чуток пусть погреются, — ответил ему Журба, пожилой дружинник, один из немногих, вошедших в близкую свиту младшего княжича.

— Ну, ты тогда покличь, как пора будет… — Юный волхв вернулся к княжичу, сел рядышком, легким шепотом ответил: — Сие не грех, Святогор, что князем стать жаждешь. Кровь у тебя в жилах княжеская течет, властная, горячая. Посему власти тебе желать не грешно. Грешно ради жажды этой через родича переступить. Однако же этого ты как раз и не совершил. Брата не тронул. И даже порча тебя на грех сей толкнуть не смогла.

Святогор покосился на Избора, прихлебнул еще немного меда, вдруг обхватил волховенка за шею, потянул к себе, уперся лбом в его лоб:

— Экий ты… Словокрут… Умеешь душу успокоить, страхи любые заболтать.

— У тебя заболтаешь, как же. Чего-чего, а как раз страхов у тебя и нет. Совесть у тебя есть. Честь и совесть. А это, Святогор, совсем другое.

— Плохо то, — отпустил Избора княжич, — что Вышемир с той же думой живет. Кровь у нас на двоих одна. И стол один. Мыслю, спокойно он заснет лишь тогда, когда я к отцу на пир отправлюсь. Хоть со славою, хоть без — но к отцу. Горевать он станет искренне, но вздохнет с облегчением.

— Он твой брат. Он не станет тебя убивать.

— И я его не стану. Но ты ведь знаешь, Избор, сколь часто в нашем мире братья встречаются не за столом, а на сече кровавой. И стоят они обычно по разным сторонам бранного поля. Чудится мне, Избор, никому на этом свете не хочется погибать из-за излишней доверчивости. А ведь у Вышемира еще и жена красавица, и сын растет малец, мой племянник. За них он тоже пред дедами нашими и прадедами в ответе.

— Никак, замыслил ты чего-то, Святогор?

— А что тут можно помыслить, дружище? — пожал плечами княжич и снова прихлебнул густого сладкого меда. — Жить надобно, как живешь. Но оно вот вдруг тяжко и оказалось.

— Глаз дурной на тебя кто-то положил, княже, — решил Избор. — Я тебе отчитку на воск сделаю и амулеты свежие добавлю. Глядишь, без чужой порчи и мысли у тебя веселее станут. Больно ты хмур. Так и до настоящего недуга догорюешься. Идем, с дружиной своей хлеб преломишь, меда выпьешь, а там и на душе полегчает.

Зимава и Лесослав вошли в деревню только поздним утром. У вербовщика получилось слишком много хлопот со снаряжением: ведь напечатать требовалось не только одежду и оружие, но и множество золотых украшений, котелок, огниво, ложки-заколки, ремни-портупеи, ножи-кастеты и уйму прочей мелочовки, необходимой для дальних походов и реальных схваток. За день управиться не удалось — а уходить из модуля в ночной мрак ни он, ни девушка не рискнули. Не то чтобы вербовщик боялся анчуток, леших, навок и упырей, как его гостья, — но вот перспектива переломать впотьмах ноги его совсем не устраивала.

Зато с первыми солнечными лучами туземка и вербовщик, сладко выспавшиеся в анатомических креслах, отправились в путь и еще задолго до полудня добрались до деревни, одолев два стандартных перехода без единого привала — как это обычно и бывает при первом выходе на маршрут.

Деревня Притулка притулилась к обрыву над плавно изогнутым озером того же названия, заболоченным с одной стороны и заросшим непролазным ельником с другой. Отчего жители не трогали эти дикие заросли, Ротгкхон знал из памяти своей пленницы — где-то за ними, среди путаных скрытых троп и омутов, были сделаны схроны на случай набега заречных торков или иных каких злых соседей, али вовсе неведомых чужаков. Найти тайные укрытия было трудно даже лесным следопытам. Торки же, привычные к открытым степям, в дебри вообще старались не соваться.

К обрыву, облюбованному селянами, тянулся длинный пологий склон, почти весь перекопанный и засаженный репой, капустой и морковью. Только в нескольких местах имелись небольшие рябиновые заросли — земля там отчего-то не родила, и деревенские, дабы место не пропадало, сваливали в мертвые проплешины камни, что регулярно «всплывали» по весне на ближних и дальних пашнях. Валуны в хозяйстве тоже были нужной вещью — из мелких печи клали, крупные под новые срубы ставили, дабы нижние венцы не гнили, а потому куч у рябиновых корней было то густо, то пусто.

Домов снизу было видно пять — огромных бревенчатых срубов с крытым двором, каменными трубами и совсем маленькими окошками, затянутыми промасленным полотном. Разглядеть что-либо через такую пелену было невозможно — однако большинство местных обитателей работали на улице, и потому появление Зимавы в роскошном платье, украшенном жемчугами и шитом золотом, с новеньким дорогим поясом, да еще в сопровождении незнакомого мужчины, было замечено почти сразу, стоило ей только показаться на краю самого дальнего огорода.

Селяне, увидев сироту, тут же начали перекрикиваться, и вскоре о преображении нищенки знали уже все, от мала до велика. Местные жители подтянулись к дороге, и когда путники добрались до околицы, здесь собралось не меньше полусотни человек. Бородатые мужики в холщовых штанах и рубахах, женщины в таких же серых платках и сарафанах, детишки — простоволосые, но такие же блеклые и повседневные.

— Хорошо, что ты не сгинула, Зимава, — порадовался за девушку один из селян. — Сестры вчерась ужо и оплакивать собрались, по дворам бегали, искали. Насилу успокоили, что задержалась где и с рассветом возвернешься… А это кто с тобой? Что за инородец неведомый?

— Это мой жених, дядя Чилига. Лесославом кличут, — весело крутанувшись, ответила Зимава. — Вот и платье мне уже на свадьбу подарил. Нравится?

— Как это жених? — вмешалась рябая толстушка с другой стороны улицы. — Откель вдруг такой взялся? На тебя, не иначе, морок лесавки напустили! И нам глаза отводят… Чур меня, чур, отведи слово дурное, наваждение лесное, дух болотный…

— Ну и как, баб Виклина, помогло? — остановившись, чуть присела перед ней довольная Зимава. — Никакой он не морок! Гость торговый заморский. От ладьи своей на Оке отбился, в лесу заплутал, вот к нам и выбрался, вконец отчаялся. Обещал, коли к людям выведу, на мне жениться. А мне и не жалко! — Девушка с довольной улыбкой оглянулась на Ротгкхона и раскинула руки: — Вот они, люди-то!

— Бесстыжая ты девка, Зимава! — укоризненно покачал головой пожилой Чилига. — Нечто так можно, по нелепице половину судьбы от мужика требовать? Несчастье с путником стряслось — а ты и пользуешься! Не слушай ее, мил человек, срамницу этакую. Такое обещание гнилушки болотной не стоит! Отдохни с устатку, подкрепись, да и ступай себе в город с чистой совестью. Никто тебе и слова дурного не скажет.

— Еще как скажет! — тут же парировала Зимава. — Я его от Лягушачьей вязи отвела. Жизнь, почитай, спасла. По следу заметила и от самой топи завернула. Нечто жизнь людская ракитового куста не стоит?

— Ты, мил человек, что, так с походным мешком и заплутал? — с подозрением поинтересовался парень из-за жердяной изгороди. — С мечом и копьем от ладьи отстал?

— Бывалый воин с копьем и мечом никогда не расстается, — спокойно возразил Ротгкхон. — Смерть, она ведь завсегда рядом. Токмо и ждет, когда расслабишься. Из-за мешка же моя напасть как раз и случилась. В сторонке от глаз хотел кое-какие припасы перебрать. Те, которые постороннему глазу лучше не показывать, дабы корысти лишней в душе не пробуждать. Вот со сторонением и перестарался. Так спрятался, что обратной дороги опосля не нашел.

Отговорка эта вызвала у деревенских немалое изумление. Глядя на воина с тяжелой золотой гривной на шее, с золотой застежкой плаща, двумя рядами крупных золотых пуговиц на груди, золотыми кольцами на пальцах и золотыми накладками пояса — трудно было поверить, что путник боится вызвать чью-то корысть содержимым вещмешка.

— Платье девичье у тебя тоже завсегда с собой имеется, добрый молодец? — с ехидством поинтересовалась баба Виклина. — Без меча и платья от ладьи не отлучаешься?

— Ну, так я его и смотрел… — запнувшись, пробормотал Ротгкхон.

Вот именно на этом, на подобных мелочах и засыпаются многие вербовщики в чужих мирах! Пилот, привыкший раз в два-три дня кидать запачкавшуюся форму в утилизатор и вместо нее распечатывать свежую, совершенно забыл, что в древних мирах все это происходит намного сложнее.

— Вез, небось, кому-то, — предположила другая женщина. — В подарок!

Ротгкхон открыл рот — и тут же закрыл. Воин не мог приготовить платья для торга — он ведь не купец. Да и не торгует здесь никто и никогда готовой одеждой, только тканями. Подарок родственникам отпадал — он здесь чужеземец. И оставалось одно…

— Невеста! — охнула, догадавшись, баба Виклина и тут же прикрыла рот ладонью. — Невесту он где-то здесь присмотрел и с подарками за ней из дома возвертался!

Ну да. Ротгкхон, лихорадочно перебирая в уме различные варианты, ничего другого придумать тоже не смог.

— Зимава! Бесстыдница! Разлучница! — на все голоса сразу со всех сторон зашумели туземки. — Как у тебя рука поднялась! Как язык-то повернулся! Да чтобы у тебя ноги отсохли — жениха от нареченной отрывать!

— Он ей еще не клялся, а мне уже — да! — упрямо развела руками девушка. — Теперь мой!

— Как же ж ты такое сказываешь, как себя ведешь…

Положение спасли две девчонки, что промчались со всех ног мимо оград и кинулись на Зимаву:

— Сестра! Сестреночка! Ты пришла, ты вернулась!

— Все хорошо, милые мои, — по очереди поцеловала каждую из них в макушку девушка. — Я пришла, я вернулась. Сейчас мы покушаем, и расскажете, что без меня делали. Вы нашли чего покушать?

— Лесной дядя, — из-под руки Зимавы глянула на Ротгкхона младшая. — Дядя на меня смотрел.

— Дядю зовут Лесослав, Пленка, — ласково ответила девушка. — Теперь он будет жить с нами.

— Дядя нас купил? — испуганным шепотом поинтересовалась средняя.

— Нет, Чаруша, дядя хочет на мне жениться, — покачала головой Зимава.

— А почему на тебе?

— Потому, что это я его нашла…

Ротгкхон услышал шорох за спиной, резко обернулся, качнув вниз боковым копьем. Сверкающий кончик скользнул над самой пылью, и паренек, перескочивший ограду, предпочел попятиться назад.

Впрочем, он, похоже, и не думал подкрадываться к гостю. Просто поленился обходить изгородь через далекую калитку.

— Ты можешь не выполнять клятвы, путник, — еще раз предложил Чилига. — Требовать награды от человека, попавшего в беду, грех. Да еще судьбу свою ломать из-за какой-то бесстыдницы. Отправляйся к своей нареченной с чистой совестью, никто о тебе дурного слова не скажет.

— Я никогда не нарушаю своего обещания, — твердо отрезал Ротгкхон. — Лучше утонуть в болоте, нежели жить лжецом.

— Дело твое, — пожал плечами селянин.

— Пойдем, Лесослав, — наконец отпустила сестренок девушка. — Я покажу тебе наш дом.

Дом трех сирот оказался совершенно крохотным, чуть не втрое меньше посадочного модуля. Шагов десять в длину, шагов в пять ширину, и то снаружи.

«Впрочем, — напомнил себе вербовщик, — это не жилое строение, а всего лишь баня. Место, где туземцы каждые семь дней принимают водные процедуры».

И для этих целей изба была очень даже неплоха: две комнаты, большая и маленькая, в каждой — полати. Каменная печь без дымохода, засыпанная валунами, деревянные щипцы для забрасывания раскаленных камней в деревянную кадку с водой. Так, насколько понимал Ротгкхон, туземцы кипятили воду. Медные котлы, которые можно вмуровать в печь, были слишком дороги, и о них только сказывали иногда смердам счастливчики, побывавшие в богатых княжеских домах.

— Перекусим, потом разбираться будем, — решил вербовщик, скидывая мешок в первой комнате. Он размотал верхний клапан, достал новенький котелок, протянул Зимаве: — Вскипяти воды.

— Лучше не здесь, — покачала она головой. — Дым долго выветривается, ночью глаза щипать будет. Лучше на дворе. Сейчас по ночам тепло, дом можно не греть.

— Какой красивый! — охнула Чаруша и погладила сверкающий котелок пальцем. — Он, наверное, очень дорогой, да? Он ведь на огне испачкается, закоптится!

— Милая, у дяденьки каждая пуговица на рубахе дороже нашей бани стоит, — тихо сказала ей Зимава. — Медного котелка для каши ему не жалко.

Ротгкхон только улыбнулся в ответ: милая, наивная старина! Измеряют ценность предметов их химическим составом и сложностью форм!

Между тем даже бытовым плоттерам было абсолютно все равно, что печатать: хоть золотые пуговицы, хоть мечи с ножами, хоть котелки с жемчугами, хоть толстый плащ, имитирующий шерсть. По расходу материала, кстати, в его снаряжении самой дорогой вещью была именно епанча, не имеющая никаких украшений. Вместо нее можно было бы нашлепать несколько горстей золотых и жемчужных побрякушек. А в здешнем мире одна блестючка из мягкого желтого металла ценилась как сто натуральных плащей.

Парадокс…

— Дядя, а ты и здесь будешь на меня смотреть? — поинтересовалась Плена, хлопая изумрудными глазками.

— Буду, — кивнул вербовщик. — А ты можешь смотреть на меня…

Он прихватил копье и шагнул на улицу, уже на ходу начиная крутить боковиной около себя. Выбрал открытое место рядом с заросшим высокой полынью пепелищем и затанцевал, отбиваясь от воображаемого противника.

Что бы там ни придумывали медики, какие бы мышечные стимуляторы, релаксаторы и активаторы ни создавали — любые космонавты в полетах всегда теряют навыки и силу. Сидячая служба, переменная гравитация, много сна и мало действия. Природу не обманешь — и чтобы вернуть навыки и восстановить активность тела Ротгкхону требовалось несколько дней напряженных тренировок.

Поэтому, не жалея сил и времени, он садился и поднимался, прыгал, кувыркался — не переставая при этом удерживать вокруг себя плотную защитную стену из рассекающего воздух клинка.

Селяне поглядывали на это действо издалека и наверняка делали для себя верные выводы по поводу доступности золотых гривен и пуговиц нежданного гостя. Плена же радостно запрыгала, захлопала в ладоши:

— Дяденька меня научит?! — Она кинулась к вербовщику, и он вынужденно остановился.

— Осторожнее, зацеплю!

— Дай! — потребовала она.

Ротгкхон хмыкнул, вложил ратовище копья ей в руку — и тяжесть оружия тут же оттянула девчоночью руку до земли.

— Дядя обманул, — заплакала Плена, бросив боковину на землю. — Дядя плохой!

Она кинулась к сестре и обняла ее за талию, плаксиво жалуясь. Та стала поглаживать несчастную по голове, следя за водой в котелке. Чаруша сидела у обложенного камнями очага на корточках и старательно подпихивала хворост в пламя. Пожалуй даже, девочки следили не за водой, а любовались невиданным сокровищем, нежданно попавшим в руки. Медный котелок по здешним меркам был редкостным достоянием.

— Кипит!!! — громко сообщила Зимава.

— Снимай! Сейчас контейнер принесу…

Разумеется, в полевых условиях вербовщику следовало использовать местные продукты. Но прежде, чем использовать, их нужно было найти, а потому на первое время Ротгкхон прихватил с собою сублимированную белковую смесь, что разводится горячей пресной водой в соотношении один к восьми.

Разумеется, вычислять пропорции вербовщик не стал — бухнул на глазок несколько ложек, хорошенько размешал, давая продукту пропитаться жидкостью, а когда от того запахло витаминизированной пастой, первым зачерпнул солидную пайку коричневого паштета.

— Готово, — растерев пищу по нёбу, решил он. — Налетай!

Девочки, не дожидаясь повторного приглашения, быстро заработали ложками. Вербовщик, несколько удивленный такой торопливостью, откушал всего немного и обратил внимание, что Зимава к котелку не тянется вовсе:

— А ты чего дожидаешься? — не понял он. — Тут, похоже, зевать нельзя!

— Мы-то уже кушали, — разворошила догорающий хворост девушка. — А они — еще нет. Схожу к роднику за водой, а то в кадке совсем пусто.

— То был завтрак, Зимава, — не понял Ротгкхон. — А это обед.

— Ну-у… — Девушка не стала вдаваться в подробности, а просто взяла от бани коромысло, две бадейки из стянутых кожаным кольцом деревянных реек и отправилась вниз по склону.

— Понятно… — Вербовщик по здешнему правилу тщательно облизал ложку и спрятал в специальный поясной чехольчик.

Этот туземный обычай, в отличие от многих иных, ему сразу понравился: когда своя ложка всегда с собой и ешь только ею — меньше шансов подцепить заразу, коли с чужаками из одного котла хлебаешь.

Девочки, правда, по микрофлоре были чисты — две из сестер совершенно точно, аварийный комплект антибиотиков и вирусоподавителей на модуле имелся. Но все равно — зачем рисковать понапрасну?

— Ой, как это было вкусно! — Младшие уже успели добить весь паштет, и Чаруша, пока ее сестра вылизывала котелок, старательно приводила в порядок свой деревянный черпачок. — Мы теперь всегда так вкусно кушать будем, дядя Лесослав?

— Всегда, — согласно кивнул вербовщик.

Плена, покончив с котлом, оставила его на траве, кинулась к нему, обняла, прижавшись ухом к животу:

— Ты хороший, дядя Лесослав! Жалко, Зимава, а не я тебя нашла!

— Ничего страшного. Мы все равно будем вместе, — похлопал ее по спине вербовщик.

— Ой, дядя Стражибор! — У Чаруши вдруг округлились глаза, и она шмыгнула за баню. Плена на предупреждение никак не отреагировала. Она, похоже, вообще ничего не боялась. Не умела…

— Мир сему дому! — громко поздоровался с дороги невысокий розовощекий толстячок со взъерошенной бородой и густыми курчавыми усами. Голову гостю укрывала матерчатая шапочка, расшитая непонятными рунами, одет же он был в длинный бесформенный балахон.

Впрочем, в разгар буднего дня в деревне все выглядели одинаково. Дармоедов здесь не обитало, от зари и до заката работали все. Даже волхвы — а это, как понял вербовщик, был именно он.

— Здоровья тебе, мил человек, — кивнул в ответ Ротгкхон. — Никак, от пашни оторвали?

— Да какая пашня, когда хлеба скоро колоситься начнут? — рассмеялся толстяк, отмахиваясь от мух длинным прутом. — А вот крышу у сарайчика доделать не дали, твоя правда. Закончить сие дело надобно, пока дожди не начались. Похвист — он паренек переменчивый. Сегодня спит, завтра грозу надует. А ты, стало быть, тот самый чужеземец и есть, коего Зимава в лесу подобрала?

— Можешь называть меня Лесославом, мудрый человек, — освободившись от цепких объятий Плены, подошел ближе к гостю вербовщик. — Мыслю, не верит никто, что в чащах ваших живого путника встретить можно? Селяне проверить послали, не оборотень ли я часом?

— Больше к мороку склоняются, — не стал отрицать очевидного волхв. — Да токмо Карачун иной раз такие хитрые порождения засылать к смертным придумывает, что обычному пахарю и в голову не придет. Сказывают, големы земляные в Муром заглядывали. Чудища соломенные полуденница сотворить способна, русалки же иные от девок столь неотличны, что на них мужики даже женятся и детей заводят.

— Суровый дядька ваш Карачун. Однако казалось мне, он только зимой так лихо хозяйничает?

— Зимой у него праздник, Лесослав, — покачал головой волхв. — А начудить он в любой день способен. Особливо в ночь.

— И как же вы с ним боретесь, мудрый человек, коли его власти в любой день и час хватает?

— Добром, чужеземец, добром, — покивал волхв. — Идол его в святилище нашем наравне с прочими стоит. Подарки ему носим, яствами угощаем, Чернобогом ласково называем. Глядишь, вредить и перестает. Что же мы через порог беседуем, чужеземец? Выходи ко мне, сделай милость.

Ротгкхон не очень понял, о каком пороге говорит гость, но все же шагнул из покосившейся калитки на пыльную дорогу.

— Для несчастного, что много дней в чаще плутал, выглядишь ты зело довольным, — склонив голову набок, обошел его Стражибор. Опущенный прут, волочась следом, очертил по пыли полный круг. — Не исхудал, не обтрепался.

— А чего мне худеть? Огниво и подстилка с собой, еды в лесу в достатке, сквозь буреломы не ломился. Одно плохо, друзей своих потерял. Теперича ждать придется, пока назад поплывут.

— Из каких же ты краев будешь, Лесослав? Каким богам вы молитесь, кому службу несете? — Волхв, небрежно, словно балуясь, нарисовал возле края замкнутого кольца одну руну, другую. Третью…

Ротгкхон сделал вид, что не замечает этой наивной хитрости и ответил:

— Служим мы великому собирателю, повелителю миров. — Понятия «империи» в русском языке, увы, не имелось, а пересказывать его смысл вербовщик счел слишком долгим занятием. — Молимся же мы девяти друидам, что разошлись в начале творения во все концы Вселенной нести смертным свет истины.

— Вот как? — Волхв так заинтересовался, что даже перестал выписывать защитные символы. — Что же это за друиды такие великие?

— Верим мы, — ответил Ротгкхон, — что, сотворив Вселенную, создатель собрался обучить детей своих, наделенных искрой разума, любви, совести и мудрости, воспитать равными себе, дабы не испытывать более горького одиночества. Однако же миров обитаемых оказалось так много, что попасть сразу во все не смог даже он. И тогда создатель разделился на девять сущностей, дабы донести до каждого хотя бы часть своей любви и знания. В каждом из миров пришедшего к ним друида считают богом, но на самом деле высшую истину можно познать, только объединив в единое целое все девять мудростей. Искать новых друидов, новые учения, есть священный долг каждого приверженца нашей веры. Смысл нашего служения.

— Ты пришел к нам искать одного из друидов?

— Это было бы огромным счастьем, Стражибор. Но, мне кажется, вы следуете учению третьего друида.

— Откуда ты знаешь мое имя? — встрепенулся волхв.

— Девочки назвали.

— А-а… — Толстяк вернулся к начертанию рун. — И многих друидов вы успели найти?

— Наши святилища смогли собрать пять учений пяти друидов, — ответил Ротгкхон. — Четверо все еще не допустили нас до своей мудрости.

— Каковы они? Те, которых вы встретили?

— Они разные, Стражибор. Разные, как и должно быть сущностям, из которых складывается единое целое. Девятый друид похож на вашего Чернобога, третий подобен Сварогу, пятый холоден, как камень мельницы, седьмой горит, как пламя в горне кузнеца, четвертый неслышен, как спящее озеро… Кто из них интересен тебе больше прочих? Сказать, кто из них является покровителем колдунов?

— Я знаю, — продолжая чертить, кивнул волхв. — Ты заметил мое чародейство с самого начала. Но ты не испугался, чужеземец. Это хорошо. Болотник, анчутка или иная нежить давно бы бросились наутек. Но я все-таки закончу, ты не против?

— Пожалуйста, — только улыбнулся Ротгкхон. — Коли у селян подозрений не будет, то и мне спать спокойней.

— А какому друиду поклоняешься ты, чужеземец? — спросил Стражибор.

— Как и положено искателю истины, я стараюсь совместить в душе все известные учения. Ведь ты, волхв, принося жертвы Карачуну, не отрекаешься ни от Хорса, ни от Похвиста, ни от радуниц.

— Дядя Стражибор… — Зимава поднималась по дороге, тяжело переставляя ноги, и даже говорила с трудом. — Ты уже знаком с моим женихом?

— Да, девочка, — кивнул толстяк, наконец-то закончил свою работу и с гордостью отступил: — Чрез эту линию ни одна нежить переступить не способна! От лихоманки она тоже хорошо оберегает, крикс же болотных, банников и домовых вовсе насмерть держит.

Зимава замерла, бледнея на глазах.

— Давай помогу, — быстро подступил к ней Ротгкхон, развел руки и снял одновременно оба ведра. И от той легкости, с которой он это сотворил, девушка и вовсе стала похожа лицом на снег.

— Ты… — с трудом выдавила она, но фразы так и не закончила.

— Не беспокойся, милая, мне не тяжело. — Он направился к бане.

Зимава, чуть помешкав, кинулась следом, нагнала у двери:

— Как ты смог? Как перешагнул запретную черту?!

— Я собирался уйти в мир людей. — Вербовщик поставил ведра за порог. — И хорошо подготовился. Ну что, Зимава? Теперь хоть кто поверит, что я леший, а не обычный путник, заблудившийся в лесу? Несчастный, которого ты обманом заставила на себе жениться?

— Ты отказываешься? — сглотнула девушка.

— Нет, уговор есть уговор, — покачал Ротгкхон головой. — Я на тебе женюсь, а ты навечно сохранишь тайну того, кто я такой. Но больше не думай, что это такая уж страшная угроза. Я всегда могу доказать, что я самый обычный смертный. Ты будешь молчать?

— Клянусь могилой матери!

— Тогда сказывай, чего делать? Мне искать сватов, или ты просто сговоришься с волхвом об обряде? Только имей в виду: сватов тоже придется искать тебе. Я здесь не совсем здешний.

— Я упрежу Стражибора! — расцвела улыбкой Зимава, метнулась к оставшемуся на дороге толстяку. Пока вербовщик переливал воду из ведер в большую деревянную кадку, успела его в чем-то убедить, завела во двор.

— Вправду ли ты согласен, чужеземец, взять в жены Зимаву нашу, сироту и бесприданницу, без раздумий и помолвок, без гуляний и праздников, без совета с родичами своими либо друзьями? — сурово поинтересовался волхв. — Ведомо мне, не так просто клятва твоя дана, не так безмятежно вы встретились.

— Когда я встретил ее в чащобе, Стражибор, она показалась мне невероятным чудом, показалась прекраснее богини красоты. И потому клятву свою я давал со всей искренностью.

— В твоем положении даже старая знахарка показалась бы желанной, Лесослав. Чего может стоить обещание, данное от полной безысходности? Тем паче, сказывают, иная дева была у тебя на примете, к иному порогу ты путь свой держал? Хорошенько поразмысли, иноземец! Семьи должны создаваться для радости, а не по нужде.

— Что за смысл в клятвах, если отрекаться от них при первой возможности, Стражибор?

— Честность твоя достойна восхищения, — кивнул волхв. — Однако же заветов Сварожьих она заменять не должна. Зимава, освободи его от данного обещания. Скажи, что возвращаешь данное слово гостю своему назад.

— Шум какой-то на дороге! — привстала на цыпочки девушка. — Не иначе, боярин какой приехал?

— Зимава! — сурово повысил голос Стражибор.

— Да правду говорю, гомон какой-то!

— Ты отказываешься?

— Нет, не отказываюсь, — фыркнула девушка и притопнула ногой: — Лесослав, я освобождаю тебя от данного обещания!

— Вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул толстяк, скинул свою странную шапочку, пригладил жесткие волосы. — Теперь, чужестранец, когда ты свободен от своей клятвы, я хочу спросить тебя еще раз: ты все еще согласен взять дщерь нашу Зимаву в свои законные жены? После сего согласия она останется рядом с тобою до конца дней твоих, и ты обязан будешь заботиться о ней со всем тщанием, и о детях ваших, и изменить ничего более уже не сможешь!

— И правда какая-то толпа по дороге тащится, — глядя через его голову, ответил Ротгкхон. — С оружием!

— Вы чего, шутки шутить вздумали?! — возмутился волхв. — Вот я вас…

— Я согласен! — вскинув руки, торопливо перебил его вербовщик. — Я все равно хочу взять ее себе в жены!

— Ну, коли желание твое твердо, завтра к полудню жду вас у родника, — кивнул Стражибор. — Рад за вас, дети. К лучшему сие. Сердцем чувствую, к добру… А что там за шум?

Он повернулся — и охнул от неожиданности, вскинув руку к простоволосой голове:

— Чур меня! Никак князь едет?

Лошади дружинников двигались без торопливости, величавым спокойным шагом. Настроение у княжича Святогора было не то, чтобы мчаться куда-то сломя голову, да и наказ братский был разумным и ясным: показать смердам, что не даром их правитель с воинством оброк мужицкий проедают. Про сечи в землях далеких деревням знать, верно, и не к чему, а вот серых разбойников приструнить, которые то скотину задерут, то овчарню разорят, а то и ребенка утащат — за это в каждом селении поблагодарят от души.

Местный люд и правда сбирался вдоль дороги, кланялся, скинув шапки, кричал здравицы, всматривался в суровых плечистых воинов и младшего княжича. Святогор в ответ на приветствия кивал, иногда даже поворачивая голову и вглядываясь в лица смердов, словно кого-то узнавая или пытаясь припомнить. Подданные должны знать, что для князя они вовсе не на одно лицо, что он знает их, не чурается и оберегает из любви, а не со скуки.

Деревня Притулка была третьей и предпоследней на их пути в Муром. Святогор привычно кивал смердам в серых потных и запыленных рубахах, бородатым и с небритыми головами, — когда на общей серой массе неожиданно резко ударило по глазам яркое пятно. В стороне от дороги, на разоренном дворе, не имеющем ничего, кроме бани и старого овина, стоял возле тощей бабы воин в непривычно короткой атласной рубахе со множеством золотых пуговиц, в синих свободных шароварах, заправленных в сиреневые сапоги, да еще и с мечом на странном поясе с вертикальными ремешками. И лицо у воина тоже было непривычное, нерусское.

Княжич еще только натянул поводья, а в направлении его взгляда уже поскакали молодые удалые гридни, помахивая плетьми:

— Ты почто, грубиян, княжичу не кланяешься? — грозно поинтересовался Бонята: дружинник молодой, всего два года на службе, ничем себя особо пока не проявивший, а потому постоянно исходящий непомерным гонором.

— С чего мне кланяться? — усмехнулся незнакомец, отступая к лежащему на земле копью, но глядя на Святогора. — Я человек вольный, надо мной власти ни у кого нет. Вот возьми меня на службу, княже, жалованье достойное положи. Тогда поклониться и потружусь.

— Сколько же серебра ты для себя достойным считаешь, иноземец? — поинтересовался княжич.

— А ты меня испытай, — предложил воин. — Поставь супротив самого сильного из своих витязей. Коли одолею воина, его жалованье мне и клади.

— Хвастун! Давай со мной! Со мной справиться попытайся! — спрыгнул на землю Бонята. — На чем драться хочешь?

Святогор укоризненно покачал головой. Бонята был его даже старше, но явно не понимал, что взрослый воин в дорогой одежде и с особым личным оружием наверняка прошел не одну сотню жестоких схваток. И если до сих пор жив — неопытному юнцу с ним лучше не связываться.

— Зачем тебе жалованье, иноземец? — подъехал к княжескому стремени боярин Валуй. — На тебе злата столько, что сам десяток ратников на год нанять можешь.

— Что на мне, то мое, витязь. Зачем тратиться, коли сверх этого еще серебра получить можно?

Боярин глянул на княжича. Тот пожал плечами. Дружинник спешился, забрал с крупа лошади щит, направился к иноземцу, вытягивая меч, приказал новику:

— Бонята, дай ему щит.

— Не нужно, — отмахнулся Ротгкхон. — Мой клинок длиннее. Без защиты как раз на равных окажемся.

Боярин Валуй спорить не стал. Он плашмя ударил мечом по своему щиту, показывая, что начал бой, ринулся вперед. Вербовщик выхватил свой клинок, оказавшийся намного уже, но в полтора раза длиннее, метнулся навстречу. Гридня отступать не захотел, чуть сдвинул деревянный диск, рубанул сверху вниз. Ротгкхон, не замедляя бега, отбил клинок влево, коленом врезался в низ щита. Тот, качнувшись в рукояти, открылся сверху, и вербовщик возвратным движением меча резанул в открывшуюся щель на всю длину своего клинка.

Дружинник, спасаясь от верной смерти, резко откинулся назад, распластавшись на траве, тут же вскочил, нанес удар набегающему врагу окантовкой в грудь — но тот внезапно, поджав руки, прикрылся широким эфесом, стремительно провернулся, словно прокатился по щиту, и с размаху рубанул боярина по затылку… Разумеется — плашмя, и разумеется — не со всей силы.

— Проклятый инородец! — Гридня развернулся, снова ударил клинком по щиту, вызывая незнакомца на новый бой.

— Хватит! — резко приказал Святогор. — Больно вы разгорячились. Так и до настоящей крови дойдете. А нам это ныне ни к чему.

Ротгкхон резко выдохнул, передернул плечами и спрятал меч.

— Что скажешь, княже? — широко улыбнулся он. — Достоин ли я жалованья, равного с этим бойцом?

— Умение драться не главное в дружиннике, — задумчиво ответил Святогор.

— Знаю, княже. Но преданность и дисциплину я могу доказать только в долгом походе!

— Это хорошо, что ты ценишь верность и исполнительность, иноземец, — кивнул княжич. — Очень важное умение.

— Это мой жених! — вдруг решила похвастаться Зимава и, подбежав, сцапала Ротгкхона за локоть. — Его зовут Лесославом. Он из гостей торговых, но отстал от своих.

— Чегой-то старовата баба для невесты! — заржал Бонята.

Ротгкхон снял руку девушки со своего локтя, поманил его пальцем:

— Иди сюда! — и положил ладонь на рукоять меча.

— Чего я не терплю в дружине, Лесослав, — нравоучительно сообщил Святогор, — так это усобиц. Меж своими распрей быть не должно.

Вербовщик нахмурился, но руку с меча убрал. Бонята, прикусив язык, заторопился в седло и тут же ускакал к дороге.

— Совет да любовь, — кивнул княжич. — Надумаешь верность доказать, приходи, Лесослав. Посмотрим, стоишь ли ты боярского серебра.

Он поворотил коня, промчался через двор, перемахнул изгородь. Следом на рысях поскакала малая дружина.

— Славный юноша, — глядя ему вслед, решил Лесослав. — Молод, но разумен, дисциплина в кулаке, бойцы крепкие. Хочу!

Охотники вернулись в Муром уже в сумерках. Настолько поздно, что за последним из гридней стража сразу заперла ворота, надежно закрепив створки широкими толстыми дубовыми балками. Снаружи их закрыл пролет моста из расщепленных вдоль бревен. По узким улочкам воины доехали до детинца, и здесь тоже за ними затворились ворота. Подбежавшая дворня приняла лошадей, стала их расседлывать, снимать тяжелые сумки с добычей, отводить скакунов к стойлам, на ходу отирая бока и спины соломой.

Святогор первым поднялся на крыльцо бревенчатого княжеского дома, пропахшего дегтем и дымом, толкнул тяжелую створку и увидел брата, беседующего с Радогостом, нервно перебирающим в пальцах костяные четки.

Вышемир улыбнулся, шагнул к нему, крепко обнял:

— Рад, что ты вернулся! Уже тревожиться начал. Больно долго вы до города добирались.

— Ты же сам повелел по деревням проехать, смердам стаю перебитую показать? — не понял упрека княжич.

— И то верно, — отступил Вышемир. — Скажи гридням своим, пусть в трапезную идут. Стол накрыт уже, как раз ужинать собирались.

— Да, княже, — кивнул Святогор. — Плащ токмо и пояс походный в горнице своей оставлю.

Вышемир ранее не выказывал столь великой ласковости, и неожиданная заботливость брата вызвала у Святогора нехорошее предчувствие. Тем более — после досадной неприятности, случившейся накануне в лесу.

— Он любит тебя, — сказал князю волхв, когда младший княжич скрылся из виду.

— Я его тоже люблю, — кивнул Вышемир. — Он весь в отца, истинный князь. Но настоящим сможет стать только после моей смерти.

— Ты не о том думаешь, княже! Святогор никогда не поднимет на тебя руку!

— Я видел, как он смотрел на меня, Радогост. Как пускал стрелу. Как передумал лишь в самый последний миг.

— И все-таки он передумал.

— Я знаю. И все-таки князем он сможет стать лишь тогда, когда я отправлюсь к отцу.

— Такие мысли Муром до добра не доведут, княже. Негоже ссору в семье своей затевать. Святогор храбрый воин, воевода удачливый, в дружине любим. Не поймут ратники, коли ни за что опалу на него наложишь.

— Все знаю, волхв. Брату моему равного на поле бранном нет, и для Мурома он ценность великая. Однако же жить с ним рядом — это как самострел в коридоре от татей поставить. Вроде и верное оружие, и послушное, и нужное… Но чуть ошибись, и разом он для тебя же смертоносным окажется.

— Аккуратность в любом деле важна, княже.

— И дружина княжеская моей должна быть, а не Святогоровой! — в сердцах добавил Вышемир. — Ему в рот смотрят, ровно он на столе муромском сидит, а не я! Пойдем, Радогост, ужинать. Дружина, верно, заждалась.

Несмотря на поздний час, в трапезной было светло от десятков маканцев[2] и подвешенных к балкам масляных ламп. Уставшие за день и проголодавшиеся дружинники уже собрались здесь. Ближние к правителю гридни собрались возле стола, поставленного напротив входа, гридни Святогора — у одного из столов, стоящих поперек. Вышемир отметил, что свита младшего брата раза в полтора больше княжеской, но вслух ничего не сказал, прошел к высокому креслу за старшим столом, сел. Следом разместились на лавках его ближние помощники. Однако остальные дружинники остались стоять. Волей-неволей, но Вышемиру пришлось ждать прихода брата.

Тот вбежал стремительно — запыхавшийся, но в свежей косоворотке, кивнул, уселся во главе второго стола, оглянулся, схватился за кубок. Шустрый Бонята плеснул ему меда, и княжич тут же провозгласил:

— Долгие лета князю нашему, Вышемиру!

— Здрав будь, княже, здрав! — подхватили остальные воины, выпили, взялись за угощение, разбирая резаную репу и свеклу, придвигая миски с капустой и грибами, накалывая ломти ветчины и куски сложенной на подносы убоины.

На некоторое время в трапезной наступило молчание — рты у всех были слишком заняты. Князь наколол на нож и съел пару кусков мяса со стоящего перед ним опричного блюда, налил себе вина, отрезал ломоть хлеба, положил сверху сочный шмат убоины:

— Дубыня, воевода мой славный. Видел я сегодня, ты расчисткой городского рва озаботился, пока мы отъезжали.

— Да, княже, — оторвался от свеклы старый воин. — Негоже ждать, пока берега оплывут. Коли ворог появится, поздно сие делать будет.

— За то тебе, Дубыня, мой поклон, — протянул ему кусок хлеба с угощением Вышемир.

— Благодарствую, княже, — поклонился воевода.

Получить особый, опричный кусок угощения из рук хозяина дома на Руси всегда считалось почетом. Не сытостью дополнительного куска, а знаком внимания и уважения.

— За Дубыню нашего давайте выпьем, други, — поднял кубок князь. — Любо мне такого воеводу иметь!

— Любо Дубыне, любо! — с готовностью подхватили дружинники.

— Кто из твоих славных витязей больше всех волков сегодня взял, брат? — обратился к княжичу Вышемир.

— Боярин Валуй отличился, княже, — повернулся к нему Святогор. — Да токмо не с нами он. К дому в городе отвернул.

— Жаль. Похвалить хотел охотника удачливого… — Вышемир поколебался, наколол еще один приметный кусок, положил на хлеб, протянул брату: — Но ведь старшим среди них был ты, брат. Тебе главная благодарность.

— Спасибо брат, за уважение, — поднялся Святогор, принял опричное угощение.

— Любо княжичу! — поднял кубок Вышемир.

— Любо! — громко подхватили гридни и князя, и его брата.

Дружинники выпили, еще перекусили. Выждав, Святогор наполнил кубок до краев, поднялся:

— Предлагаю, други мои, выпить за отца моего и князя нашего, за храброго Всеграда, ныне в чертогах самого Велеса пирующего. Пусть хоть мыслями своими он разделит наш хлеб и вино!

— За князя! За Всеграда! — обрадовались гридни Святогора. Свита Вышемира здравицу поддержала, но с меньшим восторгом.

Князь муромский за отца все же выпил, поднялся:

— Гуляйте, други. Я же детинец обойду. Воздухом свежим перед сном подышу.

Вслед за правителем из трапезной выбрался и тихий, ничем не проявившийся за столом волхв.

— Ты видел, Радогост? — оглянулся князь, едва они вышли за дверь. — Он не прикоснулся к опричному куску! Даже малого кусочка не отрезал.

— Что же с того, Вышемир? Это же пир. Наверное, уже сыт.

— От опричного куска отказаться? Коли и сыт, однако же за оскорбление хозяина сие любой сочтет! — ускорил шаг князь.

— Ты рано ушел. Может статься, он вкушает твою награду сейчас.

— Нет, волхв, — мотнул головой Вышемир, — не станет он есть мяса из моих рук. Боится Святогор. Боится, что я его отравлю! Мысли же такие лишь в том уме появляются, который сам недоброе замышляет…

Чуть не сбив в своей стремительности дворовую девку, князь вышел на крыльцо, глубоко вдохнул:

— Хорошо здесь вечером. Прохладно… — И тут же продолжил: — Скажи же, Радогост, что мне делать? Брат мой супротив меня дурные мысли носит. И я о сем тоже забыть не в силах. Что мне делать, волхв? Ты же самый мудрый в городе нашем… Ну, так скажи!

— Вот, возьми. — Радогост снял со своей шеи подвешенный на красном шнуре деревянный диск, на котором множество змей бились вокруг одинокой головы. — Амулет сей самой Триглавой заговорен, мощью ее и незыблемостью. Пусть он и женской силой пропитан, однако же тебе тоже пользу принесет. Коли сомнения одолеют, душа в тревоге дрогнет, прикоснись губами к змеевику, возьми крупицу ее силы. С нею к тебе и покой, и мудрость княжеская вернется.

Князь принял амулет, поцеловал, повесил себе на шею и склонил голову:

— Благодарю тебя, мудрый волхв. Умеешь ты ношу мою в трудный миг облегчить. И все же тревожно мне отчего-то… Прочитай заговоры свои, обойди стены. Защити город ночной от лихоимства, сглаза и нежити голодной.

— Все сделаю, княже, — положил руку ему на плечо Радогост. — Отдыхай спокойно. Стража у нас крепкая, и чар защитных никто одолеть не в силах. Иди к жене, отдыхай.

На рассвете Ротгкхон постучал в ворота чилигинского двора. Деревня всегда просыпается рано, и изнутри уже доносились шумы и голоса.

— Кто там?! — сразу ответили ему.

— Лесослав.

— К двери ступай, сейчас открою…

Вербовщик поднялся на крыльцо. Почти сразу отворилась створка, из сеней на воздух вышел босой, но в рубахе и портках, селянин.

— Здрав будь, Чилига, — кивнул ему Ротгкхон.

— И тебе не хворать, мил человек. Чего ищешь ни свет ни заря?

— Тебя и ищу. Зимава сказывала, ты в селении мужчина самый уважаемый и знающий, самый зажиточный. Посему к тебе и просьба…

— Сказывай, — приосанился от такой похвалы селянин. — Коли смогу, подсоблю, чем в силах.

— Ты ведь знаешь, Чилига, невеста моя сирота, богатством похвастаться не может. Венчаться мы сегодня собрались, а нам ни угощения собрать, ни сестер ее одеть…

— Значит, все-таки женишься, не передумал? — удивился мужик.

— Обет данный нарушать — это себя не уважать в первую очередь, — уже в который раз ответил вербовщик. — Обещал — значит, женюсь. Не в этом главная моя забота. Гостей мне надобно приветить, кои поздравить нас захотят. А еще надобно мне телегу и лошадь где-то найти. Намедни князь ваш в дружину меня позвал, грех отказываться. Чтобы в Муром перебраться, повозка нужна и припасы в дорогу.

— Не знаю, чем тут тебе помочь, — пожал плечами Чилига. — Хлопотно все это. Зело много всего зараз. Рази один управишься?

Ротгкхон положил руку на грудь и красноречиво сжал пальцы возле одной из золотых пуговиц.

— Вообще-то, есть у меня старая телега… — жадно блеснули глаза мужика. — До города доедет. И там еще не один год послужит, коли за осями следить да дегтем мазать.

— Без лошади самая хорошая телега никакой пользы не принесет.

— Это да, Лесослав… — Мужик моментально вспомнил имя гостя. — Однако же у Туряка ныне кобыла ожеребилась, и еще двухлетка бегает. Мыслю, старую кобылку либо двухлетку он продать согласится. Куда ему столько скотины?

— Я тут никого не знаю. — Вербовщик оторвал пуговицу и протянул Чилиге. — На твою помощь полагаюсь. Выручишь?

— Отчего доброму человеку и не помочь? — сцапал тяжелое золото мужик. — Вот токмо… Нарядов для девиц малых пошить не получится. Коли сегодня венчаетесь, уже не поспеть.

— Ну и ладно, — махнул рукой Ротгкхон. — Главное, чтобы гостям нашлось чего закусить и выпить.

— О сем не беспокойся. Сделаем! Невеста-то твоя где? Отчего один ходишь?

— К родителям пошла. Меня не взяла, одна возле усыпальницы побыть желает.

— А-а… — коснулся пальцами губ Чилига. — Родителям о празднике поведать, это правильно… Столов-то у тебя на дворе, помню, нет? Надобно тоже принести.

Мужик уже думал о том, как лучше отработать полученную награду.

Зимава в это время уже замерла возле небольшого деревянного домика, поставленного на высоком, выше ее роста, пне. Именно так, по местному обряду, хоронили деревенские своих умерших. Обычно домики были большими, чтобы человек без труда помещался, но от ее родителей и братьев праха осталось совсем немного, и их последнее прибежище тоже оказалось небольшим.

Девушка молча постояла возле пня, прижавшись лбом к облезающей коре, пригладила ее ладонью:

— Вот так, мама. Я все-таки стану мужней женой. Неправильно все выходит, знаю. Но ведь ты не осерчаешь? Как мне иначе? Сестры теперь в сытости будут… Я достойной женщиной… Я ведь верно поступаю, мама? Скажи, верно?

За ее спиной, в лесу, послышалось утвердительное кукуканье.

— Спасибо, мама… — закрыла глаза девушка.

Она еще немного постояла молча, но когда из глаза выкатилась слеза, торопливо отерла щеку и побежала в сторону деревни. Солнце быстро поднималось к зениту, и времени у нее оставалось совсем немного.

У себя во дворе Зимава с удивлением обнаружила соседок, поправляющих поставленные возле стола скамейки. Судя по количеству — от каждого дома принесли не меньше двух. На столешницах возвышалась охапка разномастных ковшей, стопкой стояли полтора десятка мисок.

От неожиданности девушка замерла за калиткой, но чилиговская Веселина приветливо помахала ей рукой:

— Привет, молодуха! Где гуляешь? Никак забыла, о чем на сегодня уговорилась?

— Нет, не забыла. — Зимава оправила юбку платья, зашла на двор. — Ты подружкой будешь?

— А и буду, коли позовешь, — легко согласилась соседка. — От такого рази отказываются? Тебе сегодня сладости изрядно достанется, так может и мне чего перепадет? — Она подошла ближе и подмигнула: — Батя велел кошму в овине постелить и рогожу у входа повесить. Не с сестрами же тебе первую ночь коротать. Токмо завтра мы ее обратно заберем!

— Чего это он так расщедрился? — уже встревожилась Зимава.

— Дык Лесослав же твой поутру пришел и попросил с праздником подсобить. Угощений и припаса всякого у него нет, зато золота в достатке. От они с отцом и разменялись. Нынче он с твоими младшими в сундуках наших роются. Сарафанов новых пошить не успевают, задумали хоть рушниками шитыми как-то приукраситься… — Веселина облизнула губы и полушепотом удивилась: — Как расстарался иноземец-то твой… Обычным венчанием обойтись не хочет. Нечто и вправду сердцем на тебя запал? Про невесту свою нареченную забыл, планы все свои бросил, свадебку шумную затевает, честь по чести… Запал! Сразу видно, запал. С первого взгляда присох прям как намертво! Ох, Зимава, умеешь ты за грибками-ягодками сходить. Где место такое урожайное, не подскажешь?

— На гнилых топях, я же уже признавалась, — рассеянно ответила девушка, осматривая приготовления. — Не к месту летом пировать-то. Страда.

— Ты за гостей не боись, подруга, — рассмеялась Веселина. — Уж для пира полдня как-нибудь выкроят. О, вон они идут. Твой с девчонками.

— Зима-а-ава!!! — Плена и Чаруша отпустили Лесослава, промчались вперед, обняли девушку: — Зимава, правда, мы красивые?

Чаруша отступила, покрутилась. Рубаха ее, как и прежде, оставалась обтрепанной, но на плечах лежал хрустально-белый рушник с зеленым шитьем по краям, а талию опоясывала широкая темно-синяя лента с кисточками. Плена выглядела так же празднично — но хвастаться не умела и просто улыбалась.

— Ты очень нарядная, — согласилась Зимава, глядя в карие глаза лешего.

Человек из него получился не очень правильный: слишком выпирающие скулы, тонкие, ниточками, брови; большие, прямо женские, ресницы, блеклые губы, впалый подбородок, странно высокий и узкий лоб. И все-таки…

— Я что-то сделал не так? — забеспокоился Лесослав.

— Нет, ты все делаешь правильно, — она мотнула головой, стряхивая наваждение. — Даже слишком хорошо. То есть, я хотела сказать, боюсь, что со всей этой подготовкой мы опоздаем к роднику.

— До полудня еще далеко.

— Все равно не хочу опоздать. — Она взяла лешего за руку. — Пойдем сейчас.

Заветный ракитов куст, как оказалось, находился от деревни достаточно далеко — не просто внизу холма, но еще и изрядно от него по влажной низине, в небольшой березовой рощице, через которую тек темный торфяной ручей. По прихоти природы в одном месте русло описывало крутую и широкую петлю. И надо такому случиться, что в самом центре овального мыска вырос большой зеленый куст вербы, широко раскинувший свои ветви и сплошь увешанный ниточками, ленточками и тряпочками разных цветов.

— Вода, — вспомнил Ротгкхон учение третьего друида. — Текущая вода защищает от любого колдовства. Порчи, сглаза, проклятия.

— Да, — согласилась Зимава, направилась к кусту, нашла совсем уже выцветший узелок: — Вот. Это я когда-то завязывала. Очень давно. На любовь. Мне тогда было пятнадцать. Сердечко, помню, стучало каждое утро: встречу суженого или нет? Хотела скорее замуж. То есть нет. Любви хотелось. И от страсти невыносимой — замуж.

— Ну да… — Ротгкхону не нужно было спрашивать, почему она так и не нашла своего избранника. Ведь ее память была в полном его распоряжении.

Он знал, что в Притулке все были родичами, а потому женихи являлись сюда из других селений или находились на ярмарке в Муроме. И на Зимаву пареньки уже начали заглядываться… Но прежде, чем девушка кому-то полюбилась, случился пожар… И ее стали обходить стороной. Жалеть, но обходить.

Трудно найти суженого, когда парни с тобой просто не разговаривают.

— Мне жаль, что все так получилось, — ответил вербовщик. — Но хотя бы замуж ты сегодня выйдешь.

— Ты решил сделать настоящее торжество, — посмотрела она опять ему в глаза. — Спасибо.

— Не каждый день все-таки ты замуж выходишь. Праздник должен быть.

— А ты? Ты часто женишься? Я хотела сказать: вы, лешие?

— Да пожалуй, что и вовсе никогда, — пожал плечами вербовщик. — Думаю, в моей жизни ты будешь единственной.

— Правда? — улыбнулась она. — Тогда ты тоже будешь у меня одним.

— Не зарекайся. Судьба воина переменчива. Можешь остаться вдовой куда раньше, чем ожидаешь.

— По нашим обычаям вдова сжигает себя на поминальном костре воина.

— Вот только без глупостей! — угрожающе покачал перед ней пальцем Ротгкхон. — По уговору ты должна хранить мою тайну, а не супружескую верность. Так что не шали. Останешься после меня состоятельной горожанкой и жить будешь долго и счастливо. Ясно? Я соблюдаю свою клятву, а ты свою. Понятно?

— Ты собираешься умереть? — насторожилась девушка. — Когда, почему?

— Ты смотришь на меня, как на человека, Зимава, — поморщился вербовщик. — Не забывай, что это не так. Три желания в обмен на молчание. Одежда, богатство, замужество. Таков был уговор.

— Я не просила одежду.

— Пусть так. Но я не в силах исцелить твою сестру. Загадай что-нибудь другое.

— Мне нужно подумать.

— Поторопись. Будешь ждать слишком долго — можешь не успеть.

— Неужели ты и вправду пришел в мир людей только для того, чтобы умереть, леший? — удивилась она.

— Считай, я пришел исполнить твои желания, — подмигнул Ротгкхон.

Разумеется, при его работе риск погибнуть был достаточно высок. Однако не настолько, чтобы носить в кармане завещание. Важнее было другое.

— Помни о том, что мой срок ограничен, Зимава. Просто помни.

— И как долго ты сможешь быть человеком, леший?

— Все зависит от обстоятельств, — пожал плечами вербовщик. — Ты не знаешь своего срока, я не знаю своего. Но годами он не измеряется точно.

— Ты этого не говорил!

— А ты не спрашивала.

— Ты должен был меня предупредить!

— Тебя интересовали только твои желания. Можешь не беспокоиться. Они исполнятся.

— Я хотела другого! — топнула ногой девушка.

— Все всегда хотят намного больше возможного. Ты получишь примерно десятую часть того, о чем мечтала. Этим мечты и отличаются от реальности.

— Ты меня обманул, леший!

— Ты отказываешься от нашего уговора?

— Смотрите, наши голубки уже здесь! — громко рассмеялась Веселина, что торопилась вдалеке через рощу, спасаясь от преследования трех парней. И вроде бы — не братьев. — Держи их! Ату!

Молодежь была одета чисто и празднично: ребята в сапогах, шароварах и вышитых косоворотках, с кушаками вместо ремней или подвязок. Веселина же вырядилась в легкий сарафан, шитый по подолу красным катурлином, на груди зеленым и ярко-синим на плечах. Пояса же у нее не было вовсе.

Набежав, они растащили молодых в разные стороны — Ротгкхон внезапно понял, что все время их разговора держал Зимаву за руку. Веселина, удерживая подругу за плечи, уселась на скамеечку за излучиной и что-то стала нашептывать ей на ухо, поглядывая на Лесослава и подленько ухмыляясь. Вербовщика молодые люди тоже крепко держали за руки и за плечи. Один из напавших весело заговорил:

— Зачем тебе все это нужно, дружище? Ты же вольный муж, в любой миг на все четыре стороны отправиться можешь, с нами погулять, с девками красными познакомиться! Да посмотри ты на нее, посмотри! Денно и нощно рядом с нею торчать придется. На других баб не глянуть, на воле более не погулять. А малышня появится, так ведь токмо на хлеб все силы тратить будешь! И надо это тебе? И зачем? Брось, не связывайся. С нами пойдем! Посмотри! Нечто на нее всех девок света белого променять собрался?

Ротгкхон смотрел на Зимаву. Она смотрела на него. А рядом со скамейкой у дальней излучины нарисовались еще какие-то девицы, и тоже что-то шептали невесте. Вербовщик даже догадывался, что именно…

Наконец появился, с каждым шагом тяжело опираясь на посох, волхв Стражибор. Он тоже был одет чисто и ярко: в длинной полотняной рубахе, расшитой и на рукавах, и вдоль ворота, и по сторонам подола. Причем рисунок складывался в узоры, крайне похожие на осмысленные руны. Видимо — заклинания.

Придирчиво осмотрев ракитов куст, толстяк отставил посох, вытянул из-за пояса кнут, несколько раз громко им щелкнул и пошел вокруг вербы, кого-то ругая и помахивая своим оружием. Как понял Ротгкхон — священнослужитель распугивал злых духов, устроившихся где-то рядом. После того, как те разбежались, волхв достал амулеты, сделал еще круг, заговаривая берегинь, лесовиков и души деревьев на благословение таинства. Ему вроде бы даже кто-то ответил. Стражибор успокоился, попрятал магическое оружие, снова взялся за посох и решительно ударил им в землю:

— Кто звал меня сюда в столь неурочный час?! — громко спросил он.

Хватка парней ослабла, и Ротгкхон понял, что пора вставать. Напротив, растолкав подружек, поднялась Зимава, двинулась навстречу, и они сошлись вместе перед серьезным, даже суровым толстяком.

— Мы звали тебя, волхв, — тихо сказала девушка, продолжая смотреть в глаза вербовщика. — Решили мы стать с Лесославом единым целым отныне и навеки. Жить одним домом, детей иметь общих, судьбу общую и счастье одно.

— Так ли это, Лесослав? — переспросил толстяк.

— Да, — кивнул Ротгкхон, — мы хотим стать единым целым отныне и навеки.

— Слово не воробей, вылетит, не поймаешь, — покачал головой Стражибор. — Ступайте прочь друг от друга вокруг куста ракитового. Пусть очистит он вас от сглаза темного, от приворота знахарского, от порчи злонамеренной. Пусть очистит ум и душу вашу, дабы клятвы свои давали вы со всей ясностью. Идите!

Двигаясь навстречу друг другу Лесослав и Зимава обошли куст и снова встали перед волхвом.

— Зачем позвали вы меня в неурочный час, дети? — опять спросил он.

— Судьбу свою мы с Зимавой соединить желаем с сего мига и навечно, — на этот раз ответил Ротгкхон.

— А сможете ли вы быть одним целым? — задумчиво ответил Стражибор. — Возьмитесь за руки и ступайте вокруг куста. Пусть решат берегини любящие, Триглава мудрая, духи небес и деревьев, способны ли вы оставаться вместе, годны ли друг для друга? Пусть дадут нам знак, можно ли сочетать вас, али не будет добра от сего таинства!

— Не вздумай споткнуться, — шепотом предупредила вербовщика девушка.

Крепко держась за руки, они осторожно описали вокруг куста медленный круг и в третий раз очутились перед волхвом.

— Не было нам знаков дурных от богов и духов. Не будет ничего дурного и в судьбе вашей общей! Руки свои покажите… — Стражибор выдернул откуда-то прямо из пояса длинную красную нить и споро обмотал ею руки, которыми держались Ротгкхон и Зимава, от кистей до локтя и обратно, приговаривая: — Пред ликом Хорсовым, пред гласом Триглавовым, пред водой текучей, пред кустом ракитовым связываю накрепко внуков Свароговых Лесослава и Зимаву на веки вечные, на судьбу общую, на судьбу долгую, на труды и радости, на детей и внуков, на свет и тьму, на любовь и счастье, с мига сего и до скончания мира. Ступайте вокруг куста, дети мои. Как не вернуть назад воды текучей, как не вернуть ветра буйного, как не вернуть ростка проросшего — так и шагов ваших после сего назад будет не возвернуть. Идите, и пусть ваши силы не подведут вас на этом пути.

Вербовщик и селянка переглянулись, а затем, связанные, совершили третий круг вокруг священного растения. И едва снова остановились перед Стражибором, как он высоко вскинул посох и ударил им о землю, отозвавшуюся протяжным низким гулом:

— С сего мига вы, Лесослав и Зимава, муж и жена!

— Они поженились, поженились! — с криком помчались к деревне хохочущая молодежь. — Лесослав женился на Зимаве!!!

— Даже не поцелуетесь? — ласково поинтересовался волхв.

Молодые повернулись друг к другу и соприкоснулись губами. Впервые и совсем ненадолго. Потом еще раз.

«Странное ощущение», — подумал вербовщик.

«А у лешего горячие губы», — удивилась Зимава.

— И что теперь? — тихо спросил Ротгкхон.

— Мы должны оставаться связанными до завтрашнего утра, — еле слышно ответила девушка. — Для крепости уз. Пойдем, волхв защитит нас от порчи, злых духов и недобрых мыслей.

Разжать руки они теперь не смогли бы, даже если бы захотели. Так и пошли по тропе бок о бок. А сзади вышагивал веселый толстяк, то и дело щелкая кнутом и отмахивая кого-то посохом. То ли и вправду замечал какие-то темные сущности, то ли просто развлекался от хорошего настроения.

Чилига времени даром не терял. К возвращению молодых на дворе уже собрались нарядные и веселые гости. Вошедшую связанную парочку они встретили громкими криками и горстями зерна, брошенного им на головы:

— Любо Зимаве! Любо Лесославу! Совет да любовь! Совет да любовь!

Венчанные муж и жена заняли место во главе стола, селяне тоже расселись по скамейкам, Чилига сразу схватил полную до краев кружку:

— Выпьем, люди, за счастье в новой семье! Совет им да любовь, и детишек побольше!

Он прихлебнул бражки, тут же поморщился:

— Что за напасть? Горько!

— Горько, горько, горько! — с готовностью подхватили селяне.

Зимава поднялась, вынуждая встать и привязанного к ней мужа. Они наскоро поцеловались и сели обратно, сопровождаемые разочарованным воем гостей:

— Совсем слаб мужик! Совсем ничего не может! И Зимава никак ему не под стать.

— Что же вы не пьете, не едите, молодые? — вкрадчиво поинтересовался Чилига.

Ротгкхон взялся было за ковш, но мужик радостно возопил:

— Неверно поступаешь, Лесослав! Ты же клялся пред Триглавой у ракитового куста о жене заботиться? Вот и заботься! Не сам пей, а ее пои. А она пусть тебя потчует, раз заботиться клялась.

— Проклятие темным друидам… — Вербовщик поднес корец к губам Зимавы. Девушка немного отпила, потом прижала свой ковшик к губам мужа. Пить получалось неудобно — в чужой руке корец дрожал, по нему гуляли волны, стуча по губам и выплескиваясь мимо рта. Вербовщик мучился, деревенские веселились, Зимава пыхтела от старания…

— А разве не горько тебе, Лесослав? — возмущенно спросил Чилига.

— Горько, горько, горько!

Молодые встали, снова поцеловались — и в этот раз Ротгкхон честно попытался растянуть представление как можно дольше, раз уж этого требовали здешние нравы. Гости восхищенно загудели.

— Вот ведь повезло дурочкам… — неожиданно услышал краем уха чей-то завистливый выдох вербовщик.

— Повезло, — подтвердил кто-то еще.

Угощение на столах было немудреным, но обильным: соленые грибы и огурцы, моченые яблоки, квашеная капуста, сладкая пареная репа, свежая зелень, вареная свекла. И уж чего точно имелось в достатке — так это пенистой браги с хреном и яблоками в пузатых открытых бочонках. Каждый мог черпать ее ковшами, сколько пожелает, и пить за здоровье молодых, насколько в пузе хватало места.

Поначалу гости выпивали тостами, заставляя молодых целоваться снова и снова, но постепенно о причинах пирушки селяне начали забывать, кучковаться у бочонков по интересам: мужики с мужиками, бабы с бабами, девки и парни напротив друг друга. Точку поставил Стражибор, тоже заметно хмельной, но о долге своем не забывающий. Подняв посох, он обошел стол, провел своей темной отполированной палкой между плечами молодых, наложив ее на связующие их нити:

— Благословляю вас, дети мои! — торжественно провозгласил он. — Пред Хорсом и Триглавой вы мужем и женой назвались. Пред берегинями лесными назвались, пред людьми смертными назвались. Настал час пред Ладой и Полелем мужем и женой назваться! Ступайте, дети мои, и пусть Ярила горячий даст вам силу и наградит плодородием!

— Любо молодым! Любо, любо! — встрепенулись селяне. Кто-то по привычке крикнул: «Горько!» — но его тут же зашугали. Для молодых настал час высшего священнодействия.

Зимава и вербовщик, сопровождаемые добрыми и сальными напутствиями, вошли в старый овин, который использовался сиротами для хранения сена. Скота у девочек не имелось — но ведь и курам подстилку нужно менять, и в нужник траву бросать, и матрацы ею набивать. Так что, серпом и терпением, овин они за лето травой постепенно набивали. Правда, пока здесь не успело накопиться еще и трети — но это было только удобнее для постели, сделанной из наброшенной поверх сена кошмы.

Поправив заменяющую дверь рогожу из камыша, вербовщик поднял обмотанную нитью руку:

— Нас больше никто проверять не будет?

— До утра молодых тревожить не принято. Чаруша за Пленой тоже проследит и спать в бане уложит. Я ее еще накануне упредила.

— Слава друидам! — Ротгкхон выдернул нож и наслаждением рассек путы. — Свобода!

Он расстегнул пояс и бросил в траву — проследив, однако, чтобы рукоять меча была направлена в сторону кошмы. Расстегнул и стянул через голову рубаху:

— Ой, как это приятно, когда воздухом по коже обдувает! А одеяло здесь не предусмотрено? Замерзнем ведь ночью.

— Кошма большая. Завернемся, еще и жарко покажется. — Зимава стала распутывать завязки платья, выбралась из его плотных объятий, опустив вниз, аккуратно разложила в стороне от постели. Помялась, оглаживая исподнюю рубаху, распутала завязочку у шеи. Лесослав уже вытянулся на кошме, и она решилась: скинула последнюю одежду и торопливо легла, прижавшись к мужу.

— Давай помогу. — Вербовщик закинул дальний край кошмы на девушку и старательно подоткнул со своей стороны, превращая ее в подобие кокона. Потом набросил на себя свою сторону полотнища из мягкого войлока и, довольный, вытянулся во весь рост.

— Лесослав, ты чего? — не поняла девушка.

— Чего? — Ротгкхон тоже не понял ее вопроса.

— Ну… Мы же муж и жена. У нас теперь брачная ночь. А ты отворачиваешься.

— Да, день получился длинный. Бортовой системный был на пару часов короче. Хорошо хоть до завтра нас никто не побеспокоит. Давай отдыхать.

— Почему отдыхать? — полувылезла из кокона Зимава. — Ты же мне муж! Тебе ныне отдыхать рано.

— Я очень устал…

— Нет, подожди… — Она за плечо повернула вербовщика к себе. — У мужа есть супружеские обязанности, а не просто ночью поспать. Хотя, погоди… Ты ведь леший… Наверное, ты просто не мужчина? Ты не понимаешь, кто такие женщины? Ты не способен быть мужем?

— Да все я могу! — не выдержал Ротгкхон. — Но ведь и ты тоже должна понимать… Пойми, близость мужчины и женщины — это не просто оплодотворение яйцеклетки. Когда двое сливаются воедино, когда проваливаются в сладкое безумие, когда забывают обо всем ином в мире, когда сливаются своими душами и желаниями, когда открываются полностью, без остатка, без жалости, когда готовы на все ради своего избранника, — перевел он для Зимавы слова из учения четвертого друида, — это должно быть высшей степенью желания и доверия. Избранник должен страдать таким безрассудством сердца и души, перед которым невозможно устоять. Только тогда таинство рождения новой жизни превратится в чудо, ради которого можно творить и разрушать миры. Иначе это всего лишь физиология. Жалкое опошление великого дара, завещанного нам Создателем. У нас с тобою уговор: ты получаешь достаток и мужа, взамен ты хранишь мою тайну. И ничего более. Я могу платить золотом, вещами, временем, удовольствиями, знанием. Но я не торгую своей душой.

— То есть… То есть ты просто меня не хочешь? Я кажусь тебе некрасивой? Слишком старой?

— Ты так ничего и не поняла. — Лесослав вздохнул и отвернулся, накрыв плечо краем кошмы.

Но Зимава поняла. Она поняла, что на миг перед ней приоткрылось нечто томительное и недостижимое, нечто таинственное и возможное только в волшебном мире леших и берегинь, но недоступное простым смертным. Этот миг просочился в ее сердце маленькой горячей каплей и заставил его дрогнуть и полыхнуть.

Учение четвертого друида никогда не было бы признано таковым, если бы не умело намертво выжигать души своих жертв.

На недавно скошенном лугу за Кожемятьим ручьем большая дружина Мурома с самого утра занималась пешим боем. Тут самым важным было не умение мечника, не храбрость или решительность — а спокойствие и привычка ощущать рядом плечо друга. Отроки и новики, еще не успевшие впитать в плоть и кровь привычку смыкать щиты, держать строй, ходить в ногу — раз за разом собирались в линию, укладывая правый край круглого щита на левое плечо товарища, а левым плечом упираясь в край своего, и так, плотной единой стеной, двигались в разных направлениях: наступая, поворачивая, пятясь, не оставляя при этом противнику ни единого шанса дотянуться острием клинка или копья до живой плоти.

Во время занятий на них постоянно нападали самые опытные и умелые из бояр и дружинников, пытаясь уколоть, оттянуть топориком верхний край щита, толкнуть нижний, порвать строй, разорвать тонкую линию.

На самом деле ранить стоящего за стеной из щитов воина практически невозможно. Пока линия цела — ее защитники совершенно неуязвимы. Но чтобы это понимание стало главным знанием воина, молодых витязей приходилось гонять нещадно, бить, колоть, толкать. Приказывать разойтись, перемешивая, разбивая на крупные и мелкие группки — и снова командуя вступить в бой.

Мастерство это еще не раз спасет отрокам жизнь, когда оказавшись на поле боя, во вражеском стойбище или попав в засаду втроем или впятером, при первой опасности они не начнут метаться или рубиться с врагом, а немедленно сомкнутся в хорошо защищенный отряд и вообще не подпустят недруга на удар копья или меча. Будут знать, что и как делать, даже если рядом окажется совершенно незнакомый ратник из чужого десятка или вовсе другого, но союзного, города.

Раз за разом молодые бойцы собирались плечом к плечу, смыкали щиты, отражали наскоки противника, прячась за деревянные диски от ударов или нанося уколы сами, едва только где-то опытным учителям удавалось разомкнуть оборону, создать щель. Затем, после небольшого отдыха, Святогор поставил новичков друг против друга — чтобы попытались не только выдержать свой строй, но и разбить чужой, после чего, совсем уже вымотанных, повел в город.

Первым въехав в детинец, княжич спрыгнул на мощенный деревянными плашками двор, бросил поводья подбежавшему мальчишке, но тот, поклонившись, сообщил:

— Велено передать тебе, воевода, князь Вышемир тебя в покои свои кличет.

Обращение «воевода» непривычно кольнуло слух Святогора, он даже слегка осерчал — однако требовать к себе обращения, как к князю, и вправду не имел права. Тем более — вслух и прилюдно. Посему обиду княжич проглотил и сразу, как был, потный и запылившийся, тяжело зашагал к брату.

Вышемир ныне занимал покои отцовские — и встретил его в огромной горнице в три окна, с резными колоннами, подпирающими потолочные балки, и двумя печами, сложенными у разных стен напротив друг друга. В праздничные дни али на думу сюда вмещалось до двух сотен человек — ныне же стояли всего трое: сам князь, волхв Радогост и юный отрок в простой рубахе и шароварах, переходящих в матерчатые обмотки. В руках мальчишка держал что-то, накрытое рушником.

— Здрав будь, княже, — остановился в самых дверях обиженный Святогор. — Почто звал?

— Закрой дверь, брат… — попросил Вышемир, а когда княжич послушался, продолжил: — Скажи мне честно, брат, без лукавства. Злоумышлял ли ты супротив меня делом, словом или желанием своим? Не попустил ли ты хоть на миг такой слабости?

— Ты оскорбляешь меня, брат! — сделал несколько шагов вперед Святогор. — Никогда в жизни не помышлял я причинять тебе вреда и уж точно на деле ничего подобного не творил!

— Уверен ли ты в этом, брат? — вышел ему навстречу князь, вскинул руку: — Подожди, не отвечай! Сегодня поутру постельничий кашу мою отведал, прежде чем мне ее подать. И не успел я к трапезе приступить, как он вдруг слег с коликами в животе сильнейшими. Сие встревожило и меня, и знахарку жены моей, и заговор она над пищей прочитала. Тут же почернела еда, как оно при отравлении с чародейством случается. Знахарка сказывает, твой след в ворожбе имеется.

— Это неправда!

— И я так помыслил, брат, — кивнул князь. — Посему волхв наш мудрый ныне же по отраве и заклятию послание сотворит. На колдуна, чары наложившего, обратно проклятие отправит и свою силу к нему добавит. Сказывает Радогост, не выживет злоумышленник после сего. Но тебе, Святогор, я всяко беды причинять не хочу. Посему, брат, коли повинишься, не стану я обряда сего творить. Так замиримся, без урона.

— Пусть колдун сгинет! — невольно наложил руку на рукоять меча княжич. — Твори свое заклятие, Радогост. Все умение свое вложи, чтобы било насмерть!

Волхв молча подманил к себе отрока, скинул на пол рушник, достал из поясной сумки связанный в кисточку пучок трав, наложил на миску, повел рукой сверху:

— Ворон на кусте сидит, клюв точит, жизнь ищет, жертву стережет, черным глазом смотрит. Не видать тебе ныне жертвы, не звать ныне костяной чаши, не пить чужой жизни. Иди, ворон, в сон-траву, отдохни от труда тяжкого, скройся от света полуденного. Нет днем черному делу, нет днем воронову труду. Иди в траву, ворон усталый, слово чужое, дума недобрая, воля колдовская, проклятие мертвящее…

Трава тихо зашелестела, прислушиваясь к его словам. Радогост одними зрачками покосился на князя, еле заметно кивнул. Тот быстро прошел к одной из печей, открыл дверцу, подбросил тонкого хвороста на горсть слабо тлеющих угольков, раздул огонь и посторонился.

— Лети, ворон усталый, к хозяину своему. Неси, ворон, назад хозяину его слово, его думу, его волю, его проклятье… и наше пламя! — Волхв торопливо сунул травяной пук в топку. Сухие стебли мгновенно полыхнули, и Святогор невольно вскрикнул от сильной боли в руку.

— Стой, Радогост! — торопливо выкрикнул Вышемир.

— Продолжай!!! — еще громче заорал княжич, морщась от боли.

— Да уж все, поздно. Ничего не поменяешь, — закрыл дверцу волхв. — Покажи руку, Святогор.

Радогост внимательно осмотрел ладонь младшего сына покойного Всеграда, покрасневший палец, укоризненно покачал головой:

— Ведь учил же вас, учил нигде ногти свои и волосы не оставлять, сжигать, али в тайном месте прикапывать. Так ведь нет, все мимо ушей проходит! Мыслю я, кто-то ноготь твой украл и при варке зелья в яд добавил. Оттого и при ворожбе на тебя игла указала, и огонь, колдуну отправленный, тебя зацепил. И видится мне, княжичи, — отпустил он руку Святогора, — рассорить вас кто-то жаждет. Вместе вы сила, и Муром сила. А коли друг на друга ополчитесь, то и город ослабнет, легкой добычей чужакам станет. Не поленилось, вон, отродье, ноготь отыскать и след родича на порче оставить.

— Прости, брат. — Вышемир подошел ближе, положил руку Святогору на плечо: — Мысли дурные попутали… Я велю выпороть эту безумную знахарку!

— Ее-то за что? — вступился волхв. — Она все верно сказала, гнева не убоялась. Что гадание показало, о том и упредила. Вам же надлежит помнить, что ворогов у Мурома много, да и завистники в Русе великому князю немало дурного нашептывают. Ссорить вас будут стараться люди опытные, делая сие умеючи… Вам же надлежит о родстве помнить и друг друга держаться!

Святогор же в ответ просто обнял брата, кивнул и отправился прочь. За дверьми его ждали бояре Гродислав и Валуй, несколько простых дружинников: Журба, Веслав, братья Бесстуж и Благомир.

— Что случилось, княже? — мельком глянув в горницу, спросил Журба. — Никак, беда какая?

— Порча бродит у нас по городу в обличье человеческом, — ответил Святогор. — Собирайте отроков, други, да по улицам муромским пройдитесь. Где-то там, в граде нашем, человек ныне умереть должен. Внезапно, в муках, с язвами и ожогами. Узнать надобно, кто сие такой, откуда приехал, чем занимался, с кем дружбу водил?

— Сделаем, княже, — поклонились воины и поспешили исполнять поручение.

В горнице же болезненно поморщился Вышемир:

— Ты это видел, волхв?

— Что? — не понял Радогост.

— Дружинники. Они обеспокоились о Святогоре и примчались сюда защищать его от моего гнева! — Он скрипнул зубами и ударил кулаком по одному из опорных столбов: — Проклятье, это моя дружина или братняя? Кто из нас князь муромский? Кому они служат?

— Они служат тебе, княже. Но твоего брата любят. Он, хоть и юн, ни одной сечи не проиграл и крови большой при сем не допускал. Как же дружине его и не любить?

— Неправда, Радогост, — покачал головой Вышемир. — Они служат брату. И князем я остаюсь лишь до тех пор, пока ему не захочется другого.

— Княже… — укоризненно покачал головой волхв. — Ведь только что я сказывал, негоже вам с братом рознь затевать…

— А я что, с кем-то ссорюсь? — гневно перебил его Вышемир, еще раз ударил кулаком по столбу и быстрым шагом отправился в свои покои.

Зимаве было легко и приятно качаться на теплых волнах жаркого лета, несущего ее через долины, луга и озера под ярким, но бессолнечным небом. Но внезапно полет завершился — она оказалась на берегу ручья, спиной к знакомому ракитовому кусту, который не видела, но ощущала, а лицом — близко-близко к воде, в которой отражались березы, растущие кронами от темного неба вниз, к светлой земле. Там, в отражении, стояла ее мама в светлой, свежестираной рубахе, в которой ложилась спать в свою последнюю ночь. Она протянула руку, касаясь пальцами воды со своей стороны и сказала:

— Тебе пора, доченька. Тебя ждут.

Девушка вздрогнула и проснулась.

Снаружи было еще темно, однако в предрассветных сумерках через щели в стенах давно не чиненного овина уже можно было различить пустые столы с рассыпанной на них посудой, опрокинутые бочонки и двух мужиков, спящих между ними. Лесослав тоже еще посапывал, с головой завернувшись в кошму.

Стараясь его не потревожить, Зимава поднялась, быстро оделась и, выскочив наружу, побежала к лесу.

До жердяной избушки девушка добралась уже в свете поднявшегося солнца, иссушившего росу и разогнавшего слабый промозглый туман. Ведьма к этому часу не только поднялась, но и уже успела собрать какие-то коренья, помыть их и теперь увязывала в пучки для просушки.

— Поздно встаешь, милая моя, — укоризненно покачала головой старуха. — Грех сие большой для хорошей знахарки. Травы многие токмо утром брать надобно, пока они чистые и свежие, рассвета ожидают. К вечеру же соков дурных скапливается столько, что рази на отраву они и годятся. А кого нам травить в наших дебрях? Такого, сколь себя помню, никто ни разу не спросил.

— Здравствуй, бабушка Ягода, — поклонилась ученица.

— Хотя да, чего это я? — с доброй усмешкой крякнула ведьма, собрала готовые связки и побрела к избе. — Тебе знахарство более ни к чему. Ты теперича мужняя жена, и заботы у тебя ныне совсем иные будут. Помогло хоть тебе зелье мое с заклятием — и то славно. Не зря, стало быть, копила.

— Помогло, да не совсем! — мотнула головой Зимава. — Я просила самого лучшего, а он даже не князь и не боярин. Ну, разве только в дружину намерен наняться — может, хоть не селянкой простой теперь буду?

— Хотела князя — надо было просить князя. Хотела боярина — надо было желать боярина, — невозмутимо ответила ведьма, протискиваясь в низкую дверь. — Ох, косточки мои, косточки. Токмо после парилки горячей от них и отдыхаю… Ты же, милая, просила лучшего. Вестимо, такого и получила. Вот токмо чем он князей лучше будет, еще не понимаешь.

— Он меня даже не хочет, бабушка!

— Вот как? — остановилась старуха на пути к дальней стене. — Отчего? Плотью слаб али на другую загляделся?

— Сказывал, не хочет пустой близости. Единение душ ему надобно. И чтобы умом тронуться. А иначе он несогласный.

— Эва оно как! — закашлявшись, рассмеялась старуха. — Каков муженек-то твой оказался…

— Ты можешь его приворожить? Чтобы дурь его пропала и жизнь наша как у всех стала?

— Приворожить дело несложное. Вот тут у меня туесок березовый воском запечатан. Слеза березовая на растущей луне… Ну, я тебе о сем обряде сказывала, как ее и когда собирать и чем нашептывать. Зелье крепкое, на трех весенних лучах заговоренное, лавандой завороженное, можжевельником опутанное. В кисель избраннику добавишь — разом по тебе с ума и сойдет…

Собрав нужные емкости, ведьма выбралась к столу, села на лавку, разложила перед собой коробки. Открыла одну, вынула ладанку, протянула девушке:

— Вот, на шею себе повесь. Уговор ты помнишь: как счастливой себя ощутишь, в волосы свои цветок папоротников вставить должна. Однако ныне ты, вижу, не счастьем светишься, а тревогой маешься. Посему… Посему… — Баба Ягода открыла один берестяной короб, порылась в ленточках и нитках, закрыла, взяла другую коробку, полную сухих цветочных лепестков, изумленно воззрилась на это сокровище, закрыла, почесала в затылке: — Где же они? Я же их сразу пять штук делала! За лето обычно аккурат четыре или пять приворотов просят…

Ведьма недовольно забурчала и полезла наверх, к жердяному потолку, поверх которого было навалено старое, давно потерявшее аромат сено, пошарила, вернулась вниз, закрутила головой:

— Да где же они? О-хо-хох, с памятью, видать, нелады. Хотя с тобой, вон, не ошиблась. Хотя чародейство, ох, какое сложное было. И кстати, милая… О твоей просьбе. Ты ведь сама не князя просила, а лучшего мужа на всей земле. Так ведь он тебе, похоже, и достался.

— Это как, баб Ягода?

— Да ты ведь сама посуди… Ты о чем мечтала в юности своей? О любви ты, чадо неразумное мечтало, о любви. О страсти такой, ради коей и запреты забываешь, и наказы родительские, и душа чтобы горела, и сердце из груди выпрыгивало, и мысли путались, лишь к одному сводясь… К взглядам единственного своего, к прикосновениям, к голосу его и шагам знакомым. Да… Вот и подарило тебе заклятие мое не дурака похотливого, не старика богатого, не мерина выхолощенного, а такого мужа, коему не титьки твои и попу мять хочется, не такого, что брюхатить будет наскоро перед сном ночным, да и забывать опосля, какова по имени, — а такого, коему любовь твоя нужна, а не ноги раздвинутые. Чтобы дыханье запиралось, чтобы губы горели и глаза звали. Вот уж никак не думала, будто есть на свете мужики, которые бабу не огуляют при полной такой возможности. Кои любви хотят, а не сладостей доступных. Откуда он только взялся для тебя такой? Мыслю, и вправду второго похожего на всей земле не сыщешь… О, вспомнила! — Ведьма наклонилась под стол и достала лукошко, полное маленьких, туго скрученных, берестяных туесков размером в большой палец, с толстыми желтыми полосками пчелиного воска на местах склейки и кончиках. — Вот, сама же вниз поставила, дабы от тепла воск не потек. Жарко в доме днем, припекает солнышко. Великий Хорс ныне в силе. Ладанку-то надень, почто замерла?

— Что? А, да… — Зимава накинула ремешок себе на шею, заправила емкость с цветком под рубашку на грудь.

— Вот, бери. — Ведьма поставила один из берестяных пальчиков на стол. — Кисель свари, а как корец мужу наберешь, в него и вылей. Ну, ты знаешь. И не будет у тебя никаких хлопот ни с мужем, ни с любовью этой проклятущей. Одни муки от нее, треклятой.

— Почему никаких хлопот? — не поняла девушка. — Коли это зелье приворотное, то любовь после него, стало быть, будет?

— Ну, откуда же любовь после зелья? — Старуха подняла глаза и вцепилась в ее зрачки своим черным взглядом. — Зелье — это лучшее средство любви никогда не испытать, не ощутить, не увидеть. Бери, не сумневайся. На что она тебе? Не бывает от любви ничего хорошего.

— Не то ты что-то говоришь, баб Ягода, — заподозрила неладное ученица старой ведьмы. — Как же это: коли зелье для любви, а ее и не будет?

— Так ведь таких, как ты, страдалица, через этот порог в моей жизни не одна сотня переступила. И те были, что любви хотели. И те, что избавиться стремились от сего наваждения. И те, что в счастии искупались. И сказать тебе, в чем меж ними разница?

— В чем? — переспросила Зимава.

— Коли девица сама любовь свою нашла, — ответила ведьма, — то смотрит она каждый день в глаза своего суженого и думает: как же он меня любит, как он меня жаждет, как старается приголубить, приласкать, радость и удовольствие доставить, как мною любуется, как мною живет и токмо обо мне думает. Как глубоко на сердце я ему запала, как хороша для него оказалась. Как чудесно, что мы вместе! Какая я счастливая! А что думает девица, туесок у меня купившая, когда вечером ее муж обнимает? А думает она: какое хорошее зелье бабуля Ягодка варит! Как оно хорошо мужикам умишки травит! И ведь просит ведьма совсем недорого… Ну, чего ты замерла, молодуха? Вот они, капли приворотные, забирай. Тебе даром отдам.

Старуха взяла туесок и переставила ближе к Зимаве. Однако та, наоборот, отпрянула, спрятав руки за спину:

— Прости, бабуля. У меня там муж, наверное, встал. Я побегу… — Она выскочила из избушки, метнулась через утоптанную полянку, нырнула в заросли орешника, по тропинке выскочила в ельник, промчалась до опушки и только там остановилась, обхватила руками одинокую липу и крепко прижалась к стволу щекой.

Внутри медленно угасала знакомая искорка. Точно такая, как возникла вчера после разговора с Лесославом. Словно девушка опять попыталась коснуться запрещенного смертным волшебства. И даже немного ощутила, каким оно может быть: одновременно и страшным, и притягательным.

Холодок от шершавой коры немного остудил ее мысли, успокоил, вернул в реальность. Девушка отпустила дерево, поспешила в деревню, где отоспавшиеся селяне уже разбирали по домам свою посуду, лавки и столы.

— Совет да любовь, — поздравили ее несколько соседок, а баба Бажена укоризненно покачала головой: — Что же ты в платочке бегаешь, как дитятко? Ты теперича женщина, тебе кокошник положен.

Зимава невольно ощупала голову. Да, она совсем забыла, что косы отныне надлежит прятать и волосы иначе укрывать. Однако сейчас ее беспокоило другое: где сестры? Она покрутилась, заглянула в баню.

Обе девочки, оказывается, сидели здесь, на полке, по сторонам от большущей ношвы, полной огурцов, грибов, репы и свеклы — то, что после вчерашнего праздника осталось. Вечно голодным детям, запасшимся угощением, глазами хотелось съесть все без остатка — но в живот уже давно ничего больше не влезало. Поэтому руками они огурчики и репу теребили — но в рот не тянули.

— Как вы, милые мои? — улыбнулась она. — Хорошо спали?

Чаруша и Плена подняли на нее осоловелые глаза и даже не смогли подняться, чтобы обнять.

— Ну, ладно, отдыхайте, — махнула рукой Зимава. — Лесослава не видели?

Чаруша отрицательно покачала головой.

Девушка вышла обратно на двор, покрутилась, заглянула в овин — хотя он и просвечивал через щели насквозь. Ее мужа там тоже не было…

— Я выкупил кошму у Чилиги…

Зимава вздрогнула от громкого голоса за спиной, резко развернулась, перевела дух:

— Нельзя же так! У меня чуть сердце не выпрыгнуло.

— Извини, — пожал он плечами и забросил в овин коричневую скатку. — Меня так долго учили ходить бесшумно, что иначе я просто не умею.

— Зачем кошма? Чилига, небось, за нее тройную цену запросил, коли расстался с таким сокровищем?

— Нам придется задержаться здесь еще на пару дней, — ответил Лесослав. — Телега есть, а насчет лошади он никак не договорится. Ну, и припасы тоже придется с нескольких дворов собирать. У него на леднике все мороженое, в путь не возьмешь. В дорогу нужно брать сушеное или соленое.

— Не знаю, — пожала плечами девушка. — Родители обычно мешок овса брали, и хватало. Половину кобыле в торбу, половину себе в кашу. На торг когда ездили, ден пять с мешка жили.

— Да, — согласился Лесослав, — разных круп по мешку он тоже обещал. Мыслю, до осени из вашей деревни в город никто не поедет. Продадут мне все, что нужно и не нужно. Как бы только сами от такой удачи зубы на полку не положили.

— Не положат, — покачала головой девушка. — Лето. Огороды все в зелени, огурцы каженный день новые назревают, в лесу грибы давно пошли. Летом даже ленивый от голода пухнуть не станет. Так зачем тебе кошма?

— Мы же на ней спим!

— Если ты не прикасаешься ко мне, то какой смысл? Мы можем спать в бане вместе с сестрами.

— Ну, никому, кроме тебя, знать об этом незачем. Пусть считают, что мы живем, как все, и завидуют нашему счастью.

— Ну да, как все, — хмыкнула Зимава. — Все успевают еще до свадьбы это попробовать, а я при живом муже в девках осталась. Почему ты мною брезгуешь, леший? Я кажусь тебе уродливой? Ты привык к другим девушкам? Или… Или я и вправду некрасива? Тебе так невыносимо исполнить со мной свой супружеский долг? Что во мне не так?

— Нет, все неправильно, — покачал головой Ротгкхон. — Ты очень красивая. У тебя идеальная фигура, приятный голос, изумрудные глаза…

— Такая красивая, что собственный муж нос воротит! Почему? — продолжала требовать ответ девушка.

Вербовщик в ответ только вздохнул. Как можно объяснить обитательнице начальной эпохи, которой из всех удовольствий доступны только еда, брага и поцелуи, что совсем рядом с ее домом, всего в нескольких сотнях звездных систем вверх по рукаву, разумные существа придумали так много способов развлекаться: химических, компьютерных, тактильных, визуальных, инерционных, интеллектуальных и чувственных, механических и иллюзионных — что секс, как способ приятного времяпровождения, уже давно, очень давно утратил свою притягательность. Что людям, воспитанным в условиях кристальной чистоты, гигиены и санитарии, не позволяющим себе пользоваться чужими полотенцами, платками или зубными щетками сама мысль соприкосновения слизистыми оболочками, обмена микрофлорой и физиологическими жидкостями может показаться отвратной и омерзительной?

В мирах большой галактики люди позволяли себе физиологическое слияние только тогда, когда их влечение друг к другу оказывалось столь сильным, что ломало и вбитые в подсознание правила гигиены, и привычку к чистоте, и гордость самодостаточности, и законы неприкосновенности тела. Ломало все правила и законы общества, заставляло отказаться от привычного отдыха, общения, развлечений.

Страсть, способная ломать преграды и доставляющая больше радости, нежели самый наилучший аттракцион, была воспета учением четвертого друида и стала частью общей галактической философии. Близость мужчины с женщиной без подобного чувства казалась Ротгкхону поступком столь же нелепым и противным, как поедание козявок или обнюхивание уличных экскрементов. Может, и безопасно. Может, и допустимо для несмышленых карапузиков — но бессмысленно, нелепо и противно взрослому человеку.

— Ты помнишь, о чем я тебе говорил? — взял девушку за руку вербовщик. — Это ненадолго. Скоро я исчезну, а ты останешься богатой вдовой. Ты красива, молода, невинна, — коснулся он левой рукой ее щеки, скользнул пальцами к платку. — К тебе будут свататься многие, ты сможешь выбрать из них самого желанного. И ты будешь счастлива. Любима и счастлива. У тебя все будет хорошо. А у нас… У нас совсем другая сделка.

— Любима кем-то, но не тобой! Хочешь спихнуть меня, как засечную кобылу! Другим нахваливаешь, но сам шарахаешься.

— У нас не было уговора о любви.

— Но ты мой муж!

— Я помню. Но оглянись… Сколько семей в твоей деревне сошлись по любви? — Разумеется, Ротгкхон не нуждался в ответе. Ведь память Зимавы была в его полном распоряжении. — Чилига с Грезой сошлись по совету родителей, Виклина сватам согласием ответила, потому как в старых девах испугалась остаться, Шукша на Доромиле женился из обиды, когда ему Любава из соседней деревни от ворот поворот дала, Шестак с Вилой тихо повенчались потому, как иной пары не встретили, а годы убегали… И ничего! Живут, радуются, детей растят, хозяйства крепкие. Вот и у нас с тобой все так же будет. Ракитов куст, дом с достатком, размеренность и покой. При чем тут любовь?

— Ты забыл про детей!

— Будут у тебя дети, Зимава, не беспокойся. Выберешь нового мужа по своему вкусу, а не просто лешего болотного подберешь. С ним детей и родите.

— А ты брезгуешь?

— Ты все время забываешь самое главное, — покачал головой Ротгкхон. — У нас уговор. А любви по уговору не бывает. Или я чего-то недопонял, и ты просто хочешь спать отдельно, в бане с детьми?

— Нет, я буду спать с тобой! — упрямо заявила Зимава.

— Тогда все хорошо. Кошма есть, сено есть, рогожа на месте. И не печалься так! Ты красива, молода и получишь все, чего хочешь. Просто не сразу. Прояви чуть-чуть терпения.

Наверное, совет лешего был разумным. Впервые за много лет у сироты и бесприданницы появилась надежда на благополучную жизнь — достаточно было просто отдаться судьбе и плыть по течению. Но именно теперь ей вдруг захотелось большего. И тем же вечером она сделала еще одну попытку добиться своего. Ночью, уже пригревшись в свернутой кошме, она осторожно расправила свой край, подкралась ближе к мужу, вытащила войлок из-под него, притиснулась, положив руку на горячее бедро, коснулась губами шеи, поползла тонкими пальчиками…

— Зимава… — Лесослав неожиданно повернулся к ней навстречу и ласково улыбнулся. — Зимава, ну, сама подумай: нечто мы скот бездушный — друг друга покрывать только потому, что судьба по случаю в одно стойло свела? Люди мы с тобой. У нас души есть. Душу в стойло не поставишь. — И он поцеловал ее по очереди в каждый глаз, ласково посоветовав: — Спи!

— Ты бесплодный мерин! — в сердцах рявкнула девушка.

— Ну, так и радуйся, — невозмутимо зевнул леший. — Зато твой муж никогда и ни с кем тебе не изменит…

Утром нового дня городская стража приволокла в детинец низкорослого и кривобокого мужика в зеленом вытертом кафтане и стоптанных яловых сапогах. Пленник был заметно напуган, шамкал кривозубым ртом и опасливо косился по сторонам серыми блеклыми глазами. Волосы и борода у него тоже были выцветшими, хотя у корней и проглядывала слабая изначальная рыжина.

На шум на крыльцо вышел Святогор, за его спиной возвышался боярин Валуй, сбоку выглядывал молодой волхв.

— Что за шум?!

— Нашли, княже! — бодро доложился радостный Бонята. — В слободе кожевенной нашли двор, на котором вчерась постоялец умер. Сказывают, опух весь и обгорел, хотя светелка цела.

— Коли сгорел, это тогда кто? — спустился по ступеням княжич.

— Хозяин двора того самого. Его постоялец угорел.

— Вы его били, что ли?

— Нет, княже, как можно? — оглянулся Бонята на остальных ратников. — Спужался он просто, когда сюда потянули. Рьяно маненько сцапали. Боялись, наутек бросится…

— Не бойся, смерд, — ступил на двор Святогор и присел на нижнюю ступеньку лестницы. — Мы тебя токмо о постояльце спросим. Коли не соврешь, так нынче же домой отправишься. Избор, проверь…

Молодой волхв достал свечу, зажег, подступил к мужику — и огонь немедленно затрещал.

— То не я! — испуганно замотал головой горожанин. — То амулетик заветный! От порчи постоянно ношу!

Он снял с шеи нанизанный на нитку длинный кривой зуб, зажал в кулаке и широко расставил руки. Избор вверх и вниз провел свечой вдоль его тела, потом проверил спину — но огонь больше ни разу не дрогнул.

— Это смертный, — затушив пламя, вернулся к княжичу юный волхв. — Следов колдовства на нем нет.

— Коли нет, то и бояться тебе нечего, — кивнул Святогор. — Сказывай, что за постоялец у тебя намедни спалился? Откуда взялся, чем занимался, о чем спрашивал, чё просил, чем потчевался? Все, что знаешь, о том и сказывай!

— Приехал он… — Приободрившийся мужик стал загибать пальцы. — Пятнадцать ден тому приехал. Верхом, но лошадь опосля продал, и задатку мне из того серебра дал. Из самого Словенска, сказывал, прибыл. Сказывал, эмаль по серебру у мастеров наших заказал и ждал, пока сии украшения исполнят…

— Это кто? — Из дверей дома вышел князь Вышемир, и тоже не один. Впереди правителя вышел к перилам крыльца величественный, несмотря на простое одеяние, Радогост, рядом с ним подпрыгивал мальчишка в красной атласной рубахе, с деревянным мечом в руке. За руку Вышемира держалась княгиня Всенежа в длинном плотном платье из иноземного бархата, усеянном жемчугами и самоцветами, и украшенном золотой вышивкой.

— Это, брат, хозяин двора, на котором вчера колдун окочурился, — привстал со ступеней Святогор. — Мыслю, коли не соврет, то и без дыбы обойдемся. Ты ведь врать не станешь, смертный?

— Как можно, княже?! — молитвенно сложил руки на груди горожанин. — Ни слухом ни духом!

— Это мы проверим, — кивнул с крыльца мудрый волхв. — Иди сюда поближе, в глаза на свету твои гляну.

Мужик послушно направился к крыльцу, и лицо Радогоста немедленно скривилось презрительной усмешкой:

— Да он же хромает!

Первым сообразил, что все это значит, сам горожанин[3]. Он вдруг взвыл дурным голосом, отскочил назад, упал на колени, с размаху всадил в землю клык-амулет, кувыркнулся через него, всего за миг перекинувшись в чудище размером с медведя, но совершенно безволосое, с черной глянцевой кожей, с когтистыми лапами и огромной зубастой пастью. Двумя взмахами направо и налево зверь снес головы Боняте и еще одному стражнику, прыгнул на третьего — но ратник успел прикрыться от клыков щитом и от сильнейшего удара просто опрокинулся на спину.

На крыльце завизжала княгиня, кинулась к ребенку. Зверь поднял голову на шум, взметнулся в прыжке — но Радогост вскинул руку с амулетом Хорса, и тварь, жалобно визгнув, рухнула обратно, метнулась к воротам. Однако дружинники, охраняющие ворота в полном вооружении, не дрогнули, сомкнули щиты, выставили копья, намертво перегораживая проход. Зверь попытался перепрыгнуть живую стену, но его приняли на копья, продырявив насквозь сразу шестью рогатинами, отшвырнули назад, подступили, проткнули еще несколько раз, чтобы уж точно убить.

Тварь заскребла лапами, заскулила, замерла, расплываясь и впитываясь в землю, как сугроб под жарким взглядом Ярилы — и тут вдруг из воткнутого во дворе клыка вырвались сразу два таких же зверя, один метнулся к воротам, второй вцепился в шею неосторожно отвернувшегося от амулета ратника, отгрыз голову и, весь в крови, бросился к крыльцу. Его встретили на мечи Святогор и Валуй: боярин отсек лапу, княжич сильным ударом из-за спины чуть не надвое разрубил голову монстра, второго же опять приняли на копья стражники у ворот.

— Закрывай!!! — что есть силы закричал Избор, указывая на ворота. — Запирай, вырвется!

Из земли, теснясь, вырвались уже четверо зверюг, всей стаей ринулись к выходу, к свободе. Стража снова выставила копья, принимая врага на мокрые от крови наконечники, но на этот раз промахнулась: одну тварь пробили сразу три рогатины, другую две, третью одна, а четвертая опустилась прямо на головы воинам, откусив одну, смахнув лапой с плеч другую, располосовав когтями шею третьего. Бросив копья, стражники выдернули мечи, изрубили монстра…

— Ворота!!! Закрывайте ворота!!! — со всех ног бежал им в помощь молодой волхв.

Воины услышали, кинулись к створкам, толкнули их одна к другой.

Восемь зверюг, выплюнутых клыком, с грозным рычанием ринулись в их сторону — но опоздали. От сильного толчка нескольких тяжелых туш створки только сошлись еще плотнее, и вся злоба, обрушенная стаей на защитников ворот, уже ничего не могла изменить.

Тем временем семья князя уже скрылась за дверьми, из людской выскакивали с мечами и щитами встревоженные шумом дружинники. Радогост оглядел поле битвы, вытянул руку:

— Святогор, клык! Вырви клык из земли!

Услышав это, вся звериная стая, бросив недогрызенных стражников, метнулась на княжича.

— Я слева! — выкрикнул боярин Валуй, выдвигаясь вперед и вместо щита прикрывая собой Святогора.

Прямым ударом под горло он встретил прыгнувшего зверя, тут же быстрым взмахом рассек ухо второго. Княжич тоже отмахивался так, что вместо клинка в его руке, казалось, возник сверкающий диск. Но тварей было слишком много, и воинам под их напором приходилось только быстро пятиться.

— Сюда! — вскинул меч Журба.

Еще несколько мгновений — и справа от него, щит к щиту, вытянулась линия из пяти ратников. Все они быстрым шагом двинулись вперед, вынуждая стаю повернуться навстречу новой опасности. Княжич и боярин получили короткую передышку, дружинники же под ударами лап лишь немного замедлили шаг — толстым деревянным дискам когти никакого вреда причинить не смогли.

— Не убивайте их! — предупредил Святогор. — К стене отжимайте!

Из людской продолжали выскакивать все новые воины. Линия щитов вытянулась на два десятка шагов, почти полностью перекрывая двор, копейщики встали во вторую линию, готовые принять на острия тварей, что попытаются перепрыгнуть строй. А затем дружина медленно пошла на стаю. Колдовские монстры метались, царапались, выли и прыгали, но сделать ничего не могли. Прогрызть щиты им оказалось не по силам, а слишком прыгучих монстров предупрежденные копейщики осаживали уколами ближе к задним лапам — больно, но не смертельно.

Переведя дух, княжич спокойно подошел к амулету, ковырнул кончиком меча, поднял, отнес волхву. Тот прижал клык к знаку Хорса на своих защитных украшениях. Твари взвыли одним общим голосом — и превратились в черную дымку, тут же развеявшуюся в воздухе. На земле же осталось лишь скрюченное тело хозяина постоялого двора.

— Во имя могучего Велеса! Против князя подосланы умелые чародеи, — разжал руку с уничтоженным амулетом Радогост. — И все, что мы о них знаем, так это то, что они не из Словенска. Нужно немедленно обыскать двор этого колдуна. Со всем тщанием и волховским умением. Мне жаль твоих дружинников, Святогор, но указывать им путь к Калинову мосту придется потом. Прикажи достать из-под погибших стражников Избора. Он жив, я слышу его дыхание. Он мне нужен.

Вскоре стража уже заполнила двор и дом колдунов, оставленные под присмотром пары воинов. Дружинники обыскивали сараи, ясли, навесы, осматривали упряжь, выносили сундуки, забирались на чердак и в подпол, выискивая все, что могло указать на место, откуда приехали чародеи, либо на их нанимателя. Волхвы в этой кутерьме олицетворяли невозмутимое спокойствие, прохаживаясь вперед и назад с ивовыми прутьями в руках. В тех местах, где лоза неожиданно задиралась вверх, они останавливались и внимательно осматривались, обращая внимание на самые безобидные, на первый взгляд, предметы, а то и вовсе на мусор.

Радогост, потратив на поиски остаток дня до самой темноты, сложил в специально привезенный с собой дубовый сундук с окованными железом углами полуистлевшую доску из-под порога, заплетенную паутиной растрескавшуюся кружку и пару странных глянцево-черных камней. Изборовы старания добавили к ним истрепанный веник, щетку для лошадей и обломок пастушьего кнута.

Уже ночью, запершись в пустующем порубе, волхвы заговоренными мелками расписали стены и потолок рунами, что не должны выпустить ненароком освобожденную нежить или чародейские силы наружу, начертали на глиняном полу круг, обнеся его не менее могучими знаками дневных и ночных богов, призвали милость Мары, дабы чашу свою подносила не им, а их ворогам, и приступили к изучению находок.

Положенный в круг веник после вознесения молитвы на Перунов суд вспыхнул и обратился в прах. После открытия сундука выяснилось, что обломок кнута разделил его судьбу. Камни в кругу не проявили себя никак, и после безуспешных призывов к силе Перуна, Триглавы, Похвиста и даже Сварога волхвы вернули их обратно в сундук, заменив на гнилую доску. Из нее тут же вырвалась бесформенная тень, заметалась в очерченном кругом колодце, завыла нечеловеческим голосом, обрушила на своих пленителей неведомые проклятия — и была быстро уничтожена словом Яриловым и Хорсовыми амулетами.

Щетка в заговоренном кругу превратилась в войлочный мешок, полный всякого рода бурдюков, кувшинчиков и коробочек с травами и порошками. Начитав на них несколько заговоров от порчи скрытой и наведенной, Радогост отложил добычу для дальнейшего изучения уже у себя дома, поставил в круг кружку — и она тут же рассыпалась, истлела, неожиданно выпустив на волю трех сизарей — самых обычных, не тронутых магией голубей, до того запертых в колдовскую клетку.

— Милостью Сварога, мы нашли злоумышленника! — наконец-то улыбнулся Радогост. — Теперь можно и отдохнуть с чистой совестью. Мы свое дело сделали.

— И кто злоумышленник? — не понял Избор.

— Это ты мне сам завтра скажешь, — пригладил бороду мудрый волхв. — Нечто ты не понял? Птички-то почтовые! Для связи колдунов с хозяином привезены. Завтра ворону поклонишься, взор его попросишь, сизаря любого выпустишь, да за ним и проследишь… И одежду поменяй, наконец! Весь в крови, смотреть страшно.

— Нету у меня другой, — развел руками молодой волхв. — Эту обычно стираю, когда пачкается.

— Экий ты… — покачал головой Радогост. — Ладно, дам тебе другую рубаху. А пока сбегай, клетку найди. Или хоть корзину какую, голубей изловить. Как бы не улетели.

Из деревни семья выехала на рассвете. Чилига честно нагрузил телегу кулями с сушеным мясом и вяленой рыбой, бочонками с солониной и грибами, капустными кочанами и мешками с гречей, рожью и овсом до самых краев. Лошадь в оглобли он запряг все-таки свою — чуть не расплакавшись возле ее морды перед расставанием. Однако жеребенка-двухлетку предпочел оставить себе.

Лесослав с Зимавой собирались куда быстрее: бросили поверх прочего барахла сложенную кошму, пару корцов с сушеными грибами, связанных за лапы пеструшек — этим и ограничилось все добро, нажитое сиротами за семь лет самостоятельной жизни. Земля — даже двор, на котором стояли баня и овин, — считались общинными, к крохотному огородику с репой интереса никто не проявил, а строения годились только на дрова… В общем, жалеть в деревне им было нечего — а потому и Чаруша, и Плена, и Зимава забрались на облучок с легким сердцем, и телега покатилась по пыльной дороге под самое восходящее солнце.

Ротгкхон предпочел идти рядом пешком — ослабшие после долгого полета мышцы ему следовало еще тренировать и тренировать…

Поскольку в памяти девушки отложились воспоминания о частых нападениях на мирных путников всякой лесной пакости — от разбойников с упырями до леших и злых колдунов, — вербовщик держался настороже, и копье положил так, чтобы быстро подхватить его при первой же опасности. Но верста тянулась за верстой, а из чащи никто, кроме комаров и слепней, отчего-то не показывался.

После полудня тракт вывел их на берег некого безымянного ручья. Ротгкхон выпряг кобылу, пустил ее сперва к воде, а потом, спутав ноги — на светлую некошеную поляну. Сам порезал сало и хлеб, разложил бутерброды, выбрал себе самый большой, кивнул спутницам:

— Налетайте.

— Мы же сегодня уже кушали… — недоверчиво предупредила Чаруша.

— Это было давно, — усмехнулся вербовщик. — Брюхо добра не помнит.

— Но сало… Оно очень дорогое. Его всегда на зиму берегут, когда холодно и другой еды нет.

— Ну, не хочешь — не ешь, — не стал вступать в споры мужчина.

Девочка все еще сомневалась, однако Плена с извечной своей беззаботностью сцапала кусок, на котором было побольше сала, и принялась быстро уплетать за обе щеки. После такого зрелища Чаруша медлить уже не стала и тоже взялась за еду. Зимава присоединилась к ним последней — зато молча.

— И часто у вас разбойники на путников нападают? — спросил у нее вербовщик.

— На памяти моей… Ни разу, — пожала плечами девушка.

— Да? — не поверил своим ушам Ротгкхон. — А по памяти… То есть по слухам чуть не каждая поездка без разбоя не обходится.

— Ну, слухи бродят. В сказках так вообще чуть не у каждой деревни в лесу тати сидят. Но у нас оных никто не встречал.

— Сказки… Это про Серого Волка и железные башмаки?

— Ну… да, — после некоторого колебания согласилась Зимава.

— То-то я так удивился. Носить железные башмаки тяжело и непрактично.

— Ты знаешь человеческие сказки? — удивилась девушка.

— Чего я только не знаю, — вздохнул Лесослав. — Полная каша в голове. Но ты ведь помнишь, я иноземец. Мне можно.

Подкрепившись и немного отдохнув, путники двинулись дальше и еще засветло добрались до окраины города. Или, точнее — до постоялого двора, выстроенного примерно за версту от стен Мурома. Здесь и остановились, сняв боярские покои с просторной горницей и двумя опочивальнями.

— Только возок не разбирайте, — предупредил хозяина Ротгкхон. — Мало ли не по нраву князю придусь? Придется ехать дальше.

Поутру в детинце, в горнице дворца, собралась малая княжеская дума: волхв Радогост, молодые служители богов Избор и Малюта, княжич Святогор, опытные дружинники Дубыня и Журба, два десятка бояр, имеющих уделы в окрестностях города и клявшихся князю в верности, а потому исполчающихся в трудный час в муромскую рать. Разумеется, сам князь Вышемир тоже восседал здесь же на кресле, ради такого случая вынужденный надеть тяжелую парадную шубу, подбитую соболями и бобрами, украшенную самоцветами и сверкающую золотым шитьем. Сидеть в подобном одеянии на летней жаре было тяжело, и правитель города поторопился начать думу:

— Сказывай, Радогост, зачем людей ратных собирать пришлось.

— По воле Велесовой, по слову Триглавову стало известно нам, что племя буртасов[4] с реки Суры планы недобрые о Муроме вынашивает, — слегка пристукнув посохом, начал совет волхв. — Всем вам ведомо, как четыре дня тому девять людей ратных головы свои в детинце сложили, с порождениями колдовскими сражаясь. Не все знают, что на след колдунов выйти удалось, попытку отравления князя Вышемира расследуя.

Бояре зашевелились. Призванные в город гонцами, подробностей последних событий они еще не знали.

— С хозяевами своими чародеи сии голубями почтовыми сношались. Одну из птиц волхву умелому Избору, — указал на юношу Радогост, — удалось до самого гнезда проследить. Гнездо сие в городе Ондуза свито, на чердаке одного из домов тамошних.

Бояре зашевелились снова. Ондуза была таким же порубежным городом, как и Муром, за ним начинались земли булгарские. Войнам же народов русских с народами булгарскими не было числа, на памяти каждого поколения хоть одна, но случалась. Посему враждебные происки племени буртасов, которым принадлежал город, ни у кого удивления не вызвали.

— В Русу вестников о сем отсылать надобно, — тут же предложил тучный и престарелый боярин Боривит, явившийся к князю в шубе ничуть не худшей, нежели хозяйская, но носивший ее из-за ощущения постоянной зябкости. — Пусть князь русский рать созывает и карать ворога идет!

— Планы у князя русского свои наверняка имеются, — ответил Святогор, — важные и насущные. Рубежи державы его, ой, какие длинные. Коли без нужды особой войско исполчать заставим и с места срываться, радости большой он не испытает. Рати через наши земли пойдут, содержание тоже на нашу казну ляжет. Войны большой без подготовки правильной начинать негоже. Не найдет князь ворога, в глубь Булгарии не двинется, назад повернет. Обиду князю булгарскому нанесем, он ответить захочет… И выходит, что тягот мы испытаем немало, однако же ни прибытка не получим, ни безопасности не добавим. Скорее, наоборот все выйдет. Заместо покоя нынешнего войну и разор накликать можем.

— Что же теперь, без кары преступление сие буртасам с рук спускать?! — возмутился боярин Боривит.

— Спускать нельзя, — покачал головой волхв Радогост, — ибо после первой неудачи они новую пакость затеют. От безнаказанности токмо приободрятся. Мыслю я, после смерти могучего князя Всеграда надежда у них появилась, что ослаб Муром, что поживиться землями нашими и водами теперь можно, людей пограбить, дань наложить. Коварство извечное подсказало им на князей наших колдовство направить. Без князя крепкого, знамо дело, ни рати, ни города сильного быть не может.

— Сказывай, княже, в чем твой замысел? — спросил из другого конца горницы боярин Дражко. — Коли Русу тревожить не желаешь, но покарать буртас намерен, стало быть, и мысли о сем имеются.

— Святогор? — повернул голову к брату князь.

— Поразмыслили мы с Вышемиром и Радогостом, — подошел ближе к креслу княжич, — и так порешили… Кабы булгары войну затевали, то с такой мелочи, как чародейство, ссоры бы не зачинали. Всей силой навалились бы. Выходит, своевольством ондузский князь и сами буртасы занимаются, нас на крепость прощупывают. Рати большой за ними нет. Коли так, то одной дружиной муромской я могу на землю их набег совершить, за пакость покарать и к снегу возвернуться.

— Коли дружина уйдет, кто землю муромскую и сам град оборонять станет?! — тут же забеспокоились бояре. — А ну, торки набег учинят, али черниговцы сунутся? Ушкуйники тоже годы последние балуют! Булгары могут с ратью большой у Ондузы оказаться. Тогда и вовсе посекут дружину, Муром один без защиты останется.

— Затем вас и собрали, бояре, думу думать! — повысил голос Вышемир. — Мыслей выходит много, за каждую ответ нести придется, каждая и удачей, и бедой обернуться может. Сказывайте прежде, можно ли чародейство черное супротив меня и брата без кары оставить?!

— Нет, нельзя… То совсем позорно выйдет… Спуску давать — сам на себя беду накликаешь. Покарать надобно… — на разные голоса загалдели бояре.

— То порешили, отвечать станем, — кивнул князь. — В Русу жалиться будем и помощь просить, али без поклонов обойдемся?

В этот раз служивые люди отвечать не торопились. Однако после некоторого размышления боярин Дражко признал:

— И то верно, из-за чародейства князя русского тревожить не след. Нечто сами с мелочью такой не управимся?

— Послушайте меня, служивые, — хрипло произнес боярин Боривит, выходя вперед. — Поразмыслив над напастью сей, вот к чему я пришел. Надобно посла в Ондузу отправить и с князя тамошнего виру истребовать за обиду причиненную, и колдуна ихнего головою — для суда твоего и кары. Коли на виру согласится, то, стало быть, и обиде конец, и позору никакого. Вот коли откажется от сего, тогда и силу показать придется. С вирой дело ужо не ратное, а судебное выходит. Обида есть, по ней и кара. И выйдет, что дело все суть беда племени буртасского, а прочей Булгарии на сем оскорбления нет. Не станет она из-за мелкой склоки порубежной войну со всей Русью зачинать.

— Мудрое слово молвишь, — признал Радогост. — Одна беда. Коли князь Ондузский обиды не признает, то послу он голову отрубит али в Суре утопит прилюдно. Сам знаешь, боярин, с чего войны начинаются.

— Коли живота лишит, то и вовсе за Ондузу булгары не вступятся, — резонно ответил боярин. — Коли сами войну начнут, то неча и жалиться.

В горнице повисла тяжелая, даже зловещая тишина.

— Сам и поеду, служивые, — слегка поклонился боярин Боривит. — Года мои уже долгие, ноги скоро вовсе носить перестанут. Коли животом своим службу последнюю земле отчей смогу сослужить, за то токмо рад буду. Опасность увижу — упрежу. Рати большой у малого города спрятать невозможно. А не увижу — так и веди, княже, дружину без опаски.

— Благодарствую тебе за отвагу, боярин, — кивнул ему князь. — Стало быть, дружину нам уберечь по силам. Как тогда с землями поступить?

— Коли одной дружиной пойдешь, княже, без исполчения, — снова подал голос боярин Дражко, — то за дымами мы вкруг последить сможем.

— Дружиной управимся, — ответил за князя Святогор. — И стражу малую оставим, за детинцем и воротами смотреть. Вам же лишь настороже быть понадобится.

— То добре… Любо… Разумно сие, — облегченно зашумели бояре.

— Коли так, на сем и порешим! — хлопнул ладонями по подлокотникам муромский князь. — Русь тревожить не станем, буртасов же накажем, коли добром откупиться за обиду не захотят.

— Любо! Любо! — дружно ответили служивые люди.

— Раз порешили, — степенно произнес боярин Боривит, — то домой я ныне съезжу, с детьми и внуками прощусь. Опосля в Ондузу и поплыву. Дашь мне десять ден, княже?

— Езжай с чистой совестью, боярин. Нам к походу тоже не един день…

И тут, прерывая его речь, на дворе гулко застучало тревожное било. Дружинники тут же метнулись к дверям, Святогор же, наоборот, кинулся к открытым ради жары окнам, далеко высунулся наружу…

— Проклятье черному роду! Дым над Тешинским кордоном!

Проситься к князю на службу Ротгкхон, разумеется, предпочел не в дразнящей богатством рубахе с золотыми пуговицами, а в компрессионном жилете с разводкой на плечи, благо выглядел он как обычный стеганый ватник, и в рубахе из моноволокна. Мало ли его опять захотят на умение ратное проверить? Рисковать костями без особой нужды вербовщику отнюдь не улыбалось.

Перекусив поутру вместе с девочками в трактире постоялого двора, он опоясался мечом, поцеловал Зимаву:

— Ну, вы отдыхайте. Намаялись за дорогу… — И, прихватив с повозки боковинное копье, вышел за ворота.

— Нежить болотная, — в сердцах прошептала ему вслед девушка. — Как ночью — так сразу зубами к стенке отворачивается. А как день — так и любая, и милая, и красивая, в щечку поцелует, ручку зажмет… Так и останусь в девках при живом муже.

Ротгкхон ничего этого не услышал. Легкой летящей походкой он прошел по улице, ведущей прямо к воротам города, до подъемного моста. Там сказал страже, что намерен проситься на службу к муромскому князю. С него после такого признания платы за вход не попросили и даже наоборот — указали, как удобнее пройти к детинцу. Вскоре вербовщик оказался в тесном дворике, диаметром от силы в две сотни шагов, с дубовыми рублеными стенами почти в четыре человеческих роста высотой. В нескольких местах над стенами возвышались башни, крытые толстым неровным тесом. Со стороны города к одной из стен прилепился многоярусный дворец — крохотные окошки с наличниками, поблескивающие слюдой, двускатные крутые кровли из дранки одна над другой, высокое крыльцо, ведущее к двери прямо на уровне второго этажа.

Крыльцо, в отличие от ворот детинца, не охранялось, и спросить, где искать здешнего правителя, было не у кого.

Неожиданно с одной из башен послышался громкий стук, сразу со всех сторон зазвучали голоса, послышался топот. Вскорости из строений под стенами выскочили десятка два дружинников, еще несколько воинов стремглав вылетели из дверей дворца. Один из них показался вербовщику знакомым, и он громко окликнул ратного человека:

— Эй, боярин! Я по уговору на службу пришел. Где мне князя вашего сыскать?

Тот чуть замедлил шаг, вспоминая, кивнул:

— А-а-а… Давай с нами!

Ротгкхон, не тратя драгоценных мгновений на раздумья, вместе с остальными дружинниками кинулся под башню, через низкую калитку выскочил на берег реки, помчался вниз по узкой тропинке, выскочил на причал, запрыгнул в узкую, низкую и длинную лодку. Кто-то скинул веревку, дружинники рассыпались по бортам, схватились за весла и стали грести не жалея сил, пересекая реку к противоположному берегу.

В лодку вместилось двадцать два воина. Гребли десять из них, остальные смотрели вперед, сжимая мечи и копья. Немного выждав, вербовщик все-таки спросил:

— Куда мчимся, что случилось?

— Дым над Тешинским кордоном, — указал вперед боярин.

Там, очень далеко, к небу и вправду тянулся слабый сизый дымок. Видимо, сигнальный.

— Прости иноземца за наивный вопрос, — старательно подбирая слова, поинтересовался Ротгкхон. — Какая наша теперь задача?

— Деревни защитить тамошние. Отогнать разбойников, вернуть добро, коли захватить что успели. Коли они туда на лодках пришли, то, стало быть, навстречу поплывут, перехватим. А коли верхом… — Воин замялся. — Лошадей переправлять — дело не быстрое. На ушкуях всяко раньше успеем добраться. Как тебя зовут, иноземец?

— Лесославом.

— Меня Валуем родители назвали, боярин я буду. Это дружинники княжеские: Журба, Гродислав, Вяченег, Данимир… Хотя все едино всех разом не запомнишь. Давайте, родимые, быстрее, быстрее!

— Гони не гони, все равно день пути выйдет, — покачал головой седобородый дружинник, удерживая островерхий шлем в руке. Солнце играло на его кольчуге, рассыпаясь множеством крохотных радуг. — Верховые обгонят. На реке же при любом раскладе татям уйти не удастся.

— Чем раньше доберемся, тем меньше нашкодить успеют, — ответил боярин Валуй. — Гребем, гребем, быстрее!

Ушкуй, промчавшись около версты вниз по течению, свернул на юг в устье довольно широкой реки, гребцы сменились и погнали лодку вверх. Один из уставших воинов сунул свое весло Ротгкхону, и вербовщик не стал спорить. К тому же, если туземцы от нагрузки просто выдыхались, то его мышцы становились только крепче, восстанавливая белково-окислительный тонус. Так должно было происходить дней десять, до возвращения изначально наработанного силового каркаса организма. Во всяком случае, так было указано в инструкции к стандартному стимулятору летного состава.

Впрочем, это вовсе не означало, что ему не приходилось выкладываться до самого крайнего предела.

У широкой излучины с медлительным, поросшим кубышками плесом гребцы вновь сменились, попадав на дно между сиденьями, их место заняла отдохнувшая смена. Ротгкхон валялся на шершавых досках вместе с остальными, задрав ноги высоко к борту, и смотрел на упрямо стиснувших зубы туземцев. Они работали, будучи одетыми в войлочные и стеганые поддоспешники, в кольчуги, некоторые оставались в тяжелых шлемах. С одной стороны, это было понятно — враг мог показаться в любой момент. С другой — снаряжение каждого весило чуть ли не столько же, сколько сам боец. Как можно под такой тяжестью грести, сражаться, бегать — Ротгкхон совершенно не представлял. Броня вербовщика была легче раз в двадцать — и то доставляла немалые неудобства.

Новый тихий участок, новая смена — Лесослав занял место у борта ушкуя, погрузил длинную узкую лопасть в воду, скребнув кончиком по дну, и, подлаживаясь под общий ритм, погнал лодку вперед, от излучины к излучине.

Река сузилась, расширилась, опять сузилась, растеклась заросшим камышом плесом, потом нырнула в чащобу, ужавшись до ширины в несколько шагов. Деревья становились все реже и реже, уменьшались в высоту, берега просели вниз — вербовщик понял, что они попали в самое настоящее болото, непроходимую топь. То, что казалось берегом, качалось на расходящихся от ушкуя волнах, со всех сторон пахло гнилью, от леса остались только низкие, скрюченные березки и сосенки — да и те большей частью сухие. Команда притихла, боярин на всякий случай подтянул лук поближе — но навки, анчутки, болотники и водяные обошли оружных людей вниманием, никак себя не проявив, и скоро река снова разошлась белыми пологими пляжами.

Очередная излучина — впереди показались мостки, связанные из плотно уложенных сосновых стволиков в руку толщиной.

— Ну-ка, подверни, — указал на них боярин.

Журба послушно наклонил рулевое весло, и лодка мягко выскочила на пологий, заиленный пляжик. Ратники, надевая шлемы, расхватали рогатины, взялись за щиты, стали выпрыгивать в траву. Ротгкхон, стараясь вести себя как все, держался в середине отряда.

Особо не таясь, дружинники поднялись вверх по берегу. Уже через сотню шагов впереди показались крыши домов и сараев, одинокий колодезный журавль с побеленной шеей, макушки сметанных стогов.

— Что-то больно тихо в деревне… — первым заметил неладное Журба. — Ни мычит никто, ни ржет, ни разговаривает.

Воины ускорили шаг, вышли на окраину.

Селение по-прежнему выглядело мертвым: ни гуляющих кур, ни скотины на выпасе, ни баб в огородах, ни играющих детей.

— Может, в схрон ушли? — предположил один из ратников. — Коли дым тревожный с кордона пускают, тут надобно по-быстрому добро все хватать, скотину на веревку — и ныкаться. На пару часов припозднишься, уже и поздно окажется.

— Может, и ушли… — согласился боярин. — Журба, здесь останься. За лодкой присмотри и по сторонам. Давайте, братки, по трое разбивайтесь и в дома загляните. Данимир, со стороны дороги избу глянь, а ты, Вяченег, вон с той начни, где труба дымится. Лесослав, ты при мне побудь. Вижу, ты и без щита, и без шлема. А во дворе тихом и засада нередко случается.

Дружинники разошлись, и вскоре Данимир подал голос:

— Боярин, глянь, что тут такое!

На дворе дома, в который его послали, лежал навзничь крупный мужчина в повседневной одежде, весь в крови и с глубокой раной на голове. Данимир присел рядом, осторожно потрогал кровь пальцами:

— Часов пять, как зарубили. Видать, около полудня ворвались. Не схоронились никуда смерды. Видать, не заметили дыма тревожного. Али не обратили внимания.

— Три двора, — оглянулся боярин. — Чтобы добро все собрать, скотину, окрест порыскать — это часа три надобно, не менее. Дорога не затоптана, рать приходила малая. Мыслю, пограбили и назад повернули, дальше к Мурому не пошли. Тати порубежные это балуют, не дружина.

— Так ведь уходят! Догонять надобно! — не понял размеренных рассуждений дружины Ротгкхон.

— Поздно, — покачал головой Данимир. — Они не меньше часа в пути. Коли кованая рать быстро поспеет, то догонят, это верно. На свежих лошадях можно и два дня без отдыха идти. Милостью Велеса княжич Святогор у Оки препятствий не встретит.

— Да вы что? — совсем растерялся вербовщик. — Они же с добычей, со скотом, полоном! Там коровы, овцы… Догоним запросто!

— На ушкуе бы догнали, — согласился боярин Валуй. — Но Теша тут на восток отворачивает, а тракт к югу уходит. Не пешими же нам бежать? Верховые, полагаю, ужо переправились и вскорости примчатся.

— А если задержка какая? — Ротгкхон перевел взгляд с запыхавшегося Данимира на боярина и обратно, и понял, что да — они никуда не побегут. В тяжеленных кольчугах, со щитами и копьями, после целого дня работы веслами — не бегуны. Пешком же — тоже верно, разбойничьего обоза не настичь.

Вербовщик перебросил боковинное копье из руки в руку и переспросил:

— Интересно, а сколько их? Татей? Двадцать, тридцать? Полста?

— Да вряд ли больше десятка, — ответил из-за спины подошедший Журба. — Больше на деревню и не надобно. Каба бы и полусотня от буртасов пришла, все едино на десятки рассыплется. Пять селений ограбить сподручнее, нежели одно.

— Ну, коли не больше десятка… — Ротгкхон остановил копье и крутанул в руке, проверяя балансировку. — Коли так, не поминайте лихом.

Он вышел со двора и побежал по дороге, с самого начала выбрав неспешный, экономичный шаг.

Самым главным в его положении было не сбить дыхание. Собьешься, зачастишь — тут же не хватит воздуха, заболят мышцы, быстро ослабеешь, не сможешь драться. А ведь ему мало было просто догнать татей — их еще требовалось одолеть. Потому вербовщик примерно версту одолевал бегом, потом переходил просто на быстрый шаг, позволяющий восстановить силы, потом снова бежал, утешая себя тем, что коровы и овцы трусить быстрее человека никак не способны, а потому он сокращает расстояние до врага, даже когда просто шагает.

Боги этого мира оказались милостивы — уже верст через пять он услышал впереди недовольное блеянье и мычание. Обоз разбойников еще не был заметен, но уже уведомил о своей близости. Вербовщик, отдыхая, в очередной раз перешел на быстрый шаг, разминая плечи и играя копьем. Вытащил из поясной сумки толстую тюбетейку, надел, сверху повязал платок, опустив длинные кончики сзади на шею. Дорога пару раз вильнула, огибая овраг, прокатилась через узенький мелкий ручей, перевалила холм — и Ротгкхон внезапно оказался нос к носу с тремя всадниками.

— Оба-на! — удивленно выдохнул он, опуская копье основанием ратовища на ступню. — Вы меня что, заметили? Давно?

Скакуны под разбойниками были низкими и пузатыми, а потому всадники оказались выше Лесослава от силы на две головы. Бритые, усатые. Двое в толстых войлочных куртках, один в тисненом жестком панцире из кожи. Вместо шлемов у всех троих — меховые шапки. Мечи в ножнах на поясе, щиты на крупах лошадей, в руках длинные пики с матерчатыми кисточками у острия.

— Ты кто таков? — поинтересовался тот, что в кожаном панцире.

Втроем против одного, да еще верховые, они даже не потрудились направить на него копья! А вот вербовщик свое — опустил.

— Дружинник я муромский…

После толчка ногой, да еще усиленного движением руки и поворотом тела, острие его боковины не просто пробило войлочный доспех, но и проткнуло крайнего воина насквозь, выйдя из спины. Ротгкхон рванул оружие к себе, делая шаг вперед, широко рубанул старшего. Тот ожидаемо закрылся пикой, лезвие засело в древесине. Вербовщик дернул копье, подтягивая его ближе вместе с вражеским, и тут же, чуть довернув, толкнул вперед. Острие аккуратно кольнуло разбойника в горло, тот изумленно округлил глаза и стал медленно заваливаться набок.

Вот теперь Ротгкхон отскочил подальше, крутанул в руках древко, освобождая свое копье из деревяшки и краем глаза наблюдая за третьим врагом. Тот колебался всего пару мгновений — опустил пику, дал шпоры коню, разгоняясь для смертоносного удара.

Вербовщик, приподняв боковину, отбил острие вправо лишь на расстояние руки, привычно провернулся, пропуская всадника мимо, и со всего размаха рубанул его длинным лезвием поперек мягкой и беззащитной спины.

— Минус три, — отметил он. — Надеюсь, со счетом у Журбы все в порядке.

Вербовщик подобрал одну из вражеских пик, забрался в седло ближней лошади и продолжил погоню.

Опыт верховой езды у Зимавы был крохотный, и подсказок в ее памяти оказалось минимум. Так что большого мастерства по этой части Лесослав показать не смог — но двигался все равно намного быстрее, нежели пешком, а потому мычащий и блеющий обоз нагнал почти сразу. Сзади добычу подгоняли двое хлипких разбойников — ибо мечей на поясе у пленников быть никак не могло. Увидев врага, они завопили, выдернули свои железки, ринулись в атаку. Ротгкхон насилу успел повернуть коня и спешиться — в седле пилот чувствовал себя уж очень неуютно.

— Сдавайся! — закричали туземные тати, оказавшись отрезанными от врага лошадиной тушей.

Молча присев, Ротгкхон из-под брюха скакуна быстрым неожиданным ударом в грудь заколол одного, поднялся с колена. Когда второй тать выскочил из-за лошади, встретил его клинок на древко, тут же в повороте нанес удар кончиком ратовища в челюсть, а когда тот отлетел — добил уколом в горло.

Остальные разбойники все это время кричали, угрожали, предупреждали — но протиснуться быстро между обозом и крайними деревьями не могли. Подбирались они к Ротгкхону по одному — по одному он татей и встречал. Первого, оказавшегося всего лишь с мечом — издалека уколол несколько раз острием копья в ноги. Быстро и резко. Тот наклонился, чтобы парировать — и поймал завершающий укол себе в основание шеи. Второй был со щитом и копьем — но вербовщик разрубил беззащитную голову его лошади, а в момент падения всадил копье в приоткрывшийся бок. Третий…

С третьим бы он тоже справился без труда — но тут самый дальний из татей натянул лук, и сильнейший удар каленого острия в грудь опрокинул воина-одиночку. Схватившись за древко стрелы, Ротгкхон скрючился, несколько раз дернулся, заваливаясь набок, и замер.

— Проклятье, этот выродок лишил меня всех братьев! — подъехав ближе, выругался старший из разбойников. — Тахир, забери у него оружие и отнеси павших на повозку.

Тать спешился, толкнул вербовщика ногой. Тот откинулся на спину и с чистой совестью всадил стрелу ему в живот — снизу вверх, под полу стеганого халата. Разбойник взвыл, согнулся, шарахнулся к лесу и завалился между деревьями, продолжая скулить и дрыгать ногами.

Ротгкхон отряхнулся, подобрал копье и спросил у замершего татя с обвисшими длинными усами на круглом лице:

— Ну чё, много вас там еще?

— Я убью тебя, выродок! — взревел разбойник, бросая коня вперед и одновременно вскидывая лук.

Поняв, что стрелять будут в лицо, Ротгкхон нырнул вправо поперек его движения, стелясь над самой дорогой, кувыркнулся, уперся ногой в ближний ствол, с силой толкнулся назад, не давая врагу ни секунды стабильного прицела, кувыркнулся навстречу, вскочил, нанося удар боковинным копьем из-за спины. Разбойник закрылся луком — ничего другого у него в руках просто не было, — тот переломился, и вербовщику осталось только со всей силы навалиться на древко, вгоняя острие противнику в бок. Панцирь из толстой дубленой и проваренной кожи пробить оказалось не так-то просто, но кончик копья хоть на пару пальцев, но вошел в тело врага. Лесослав резко качнул оружие вверх и вниз, тать взвыл от боли — вербовщик тут же дернул копье к себе, ударил им вниз, в ляжку ноги, отдернул и снова уколол. Отскочил подальше.

Кровь из рассеченной артерии хлынула ручьем.

— Будь ты проклят! — зло выдохнул разбойник.

Он еще находился в полном сознании, но оба они знали, что на самом деле он уже мертв. Вместе с потоком крови из его тела выхлестывала сама жизнь, и изменить что-либо в этом были бессильны даже боги.

— Э-ге-гей!!! — что есть мочи закричал Ротгкхон. — Есть там еще кто из татей?! Сюда езжай, убивать буду!!!

— Мы здесь, здесь! — ответили ему женские голоса. — Здесь, витязь родимый, здесь хороший! Мы здесь!

Лесослав вдоль замершего обоза пробрался вперед, порезал путы на руках полона, мужественно вытерпел многочисленные поцелуи и объятия, на всякий случай уточнил:

— Точно все разбойники убиты?

— Был один еще, — ответил молодой парень, стряхивая веревки. — Но как ты звать последних стал, разом убег. Ускакал во весь опор, только и видели.

— Тогда разворачивайте обоз. И сделайте доброе дело: трупы подберите. Боярину хочу показать. Авось, замолвит словечко, когда князю буду кланяться. А то я покамест при ушкуе непонятно кто.

— Значится, так… — растопырил пальцы левой руки княжич Святогор, сидя на нижней ступеньке крыльца. — Щитом ты пользоваться, ну, никак не разумен, и в строй общий тебя в сече не прилепить, — загнул он один палец. — На лошади ты сидишь, ако вошь на сковороде, и в кованой рати проку от тебя нет, — загнул он второй.

— Так ведь он из судовой рати, княже! — попытался вступиться за Лесослава боярин Валуй. — С самого начала сказывал, что от ладьи отстал. Где им научиться верхом-то скакать?

— Не мешай, — повел в его сторону открытой ладонью Святогор. — Порядка не разумеешь, супротив приказа един в погоню ринулся. Три, — он загнул третий палец. — Это — что мы плохого в тебе усмотрели. Теперь о добром. Дерешься ты славно, гость иноземный. Един супротив десяти без страха выступил и всех одолел… — Он загнул палец на правой руке и поднял обе перед новиком: — Три плохих навыка, один хороший. Ну и как, есть смысл брать тебя в дружину?

— На левый бок его можно ставить, княже, — внезапно предложил боярин. Святогор недоуменно повернул к нему голову, и дружинник пояснил: — В строю правильном щит на левом плече, меч в правой руке. Посему у крайнего ратника левый бок всегда открыт. Коли Лесослава на левый край ставить, он бок открытый надежно прикроет. Дерется хорошо, щитом не пользуется.

Княжич подумал, разжал левый указательный палец, загнул правый средний. Хмыкнул:

— Теперь и вовсе непонятно, чего делать? Ни туда, ни сюда…

— Нечто тебе воины в судовую рать не нужны, княже? — сказал слово и сам новик Лесослав, стоя перед сваленными в груду мечами, ножами и копьями. — На реке под стенами муромскими вона сколько ладей и ушкуев качается!

— Коли я дружину с коней на ладьи пересажу, плохими воинами они не станут, — резонно ответил Святогор. — Но при сем и на конях хорошо биться смогут. И к чему мне тогда ратники, которых из ладей в седла поднять не получится?

— Зато боец какой храбрый оказался и умелый. Один десятерых торков сразил и полон немалый в дома свои возвернул, — опять добавил похвалу боярин.

В телах разбойников дружинники признали далеких торков-степняков, известных налетчиков, а вовсе не близких соседей-буртасов из Булгарии.

— И правда, как это ему удалось? — Княжич закрутил головой: — Избор, а ты что по сему поводу мыслишь?

Молодой волхв, резавший что-то из липовой ветки, встрепенулся, отложил рукоделье, достал свечу, запалил, обошел новика, близко-близко ведя огнем и шепча наговоры на Перунов суд. Но нигде и ни разу пламя не затрещало и даже не трепыхнулось.

— Ничего! — наконец признал юноша. — Даже амулетов — и то нет ни одного!

— Как же ты их одолел, Лесослав, коли даже милость богов тебя не коснулась? — снова поинтересовался княжич.

— Повезло, — пожал плечами Ротгкхон. — Кабы они догадались всем десятком на меня ринуться, стоптали бы в момент. Но бросить обоз без охраны тати боялись больше, нежели одинокого путника с копьем. Нападали по одному. А по одному все они воины никчемные. Токмо селян безоружных пугать и способны.

— И выходит так, что, коли он не на твоей службе, то полон весь по совести есть его добыча, и оный выкупать надобно, — шепнул Сварогу на ухо боярин Валуй.

— Как он тебе на сердце лег, прямо первый раз такое! — изумился княжич.

— Мыслю, опытный боец в судовой рати нам ныне весьма и весьма пригодиться может, — ответил тот.

— Это верно, может… — задумчиво признал княжич, резко поднялся и разжал пальцы. — Ладно, благодари заступника. Возьму тебя в дружину. Учить тебя ремеслу ратному поздно, посему зачислю в гридни свои. Поищу приложение особому таланту. Жалованье положу, как старым воинам, и долю тем же порядком. За полон освобожденный ничего тебе не дам. Рабов освобождать есть долг совести любого русского воина, и за то, кроме благодарности людской, платы не бывает. Но вот лошади торков сраженных и мечи их по обычаю твои и ничьи более. Могу дать за все три сорока куньих, ибо припас оружейный лишним не бывает. Либо забирай все, и сам на торге меняй.

— Коли ты, княже, оценил добычу в три сорока, — одновременно и уважительно, и с долей лести ответил Ротгкхон, — стало быть, больше она не стоит. Я возьму плату.

— Слышу речь разумного воина, — смягчился княжич. — Ладно, мнение боярина Валуя о тебе я уже знаю. Посмотрим, что другие ратники о тебе мыслят. Послезавтра пойдешь в дозор с Дубыней. Ты же пока со схроном и жильем определяйся. Не знаю, есть ли ныне свободные?

— Дом колдуна на князя переписан, — негромко напомнил Избор, вернувшийся к строганию. — Ныне пустует.

— И то верно, — согласился Святогор. — Схрон тебе, как дружиннику, определяю в детинце, а дом волхв покажет. Избор! Помоги обустроиться служивому человеку. А мы с боярином пока стену обойдем.

Юный волхв вздохнул, спрятал клинок в ножны, палочку спрятал в сумку.

— Идола вырезаешь? — поинтересовался вербовщик.

— Почему сразу идола? — смутился Избор. — Коли волхв, так обязательно идола должен делать?

— Тогда чего?

— Ну… — паренек поколебался и признал: — Чура режу. Защитного. В святилище его отмолить, маслом заговоренным помазать, глаза открыть — станет дом от нечисти всякой сторожить, лихоманок, порчи, сглаза, недоброго навета.

— Помогает?

— А как же! — чуть не возмутился волхв. — Кабы не помогало, рази хоть кто-нибудь бы их брал?

— Проверяли как-нибудь покупатели, или просто на слово верят?

— Если тебе после схватки рану знахарка порошком ноготковым присыпать захочет, ты ей так поверишь, али антонова огня будешь ждать?

Антоновым огнем туземцы называли гангрену. И подобной болячки Ротгкхон не пожелал бы никому.

— А помогает?

— Молись своим богам, чтобы не узнать. Пойдем к тиуну, награду твою получать.

После этого мысли волхва перескочили на новую тему — и пока хмурый седовласый старик, недовольно бурча, долго водил их по кладовым, прежде чем выдать обещанные кипы куньих шкур, Избор расспрашивал иноземца о его богах и вере. Вербовщику скрывать было нечего, и он снова поведал об учении девяти друидов, и о том, что третий из них, можно считать, в здешних краях носит имя Сварога.

— А первый? — тут же заинтересовался молодой священнослужитель.

— Первый никому не ведом, — ответил Ротгкхон. — Он должен быть невероятно велик, чтобы носить такое звание. Равно как и второй. Мы знаем учения лишь пяти друидов из девяти, и потому постоянно находимся в поиске, исследуя все новые и новые миры.

— Ищете? Да, найти самых сильных богов — дело полезное. — Для язычника, в святилище которого стояло десятка три больших и малых истуканов, многобожие иноземца показалось фактом обыденным и малоинтересным. — Дом токмо при обыске разорили маненько, добро почти все вынесли, но крыша, двери в исправности, забор крепкий, хлев и амбар имеются. Живи не тужи. У тебя ведь жена молодая? Пока детишек нет, аккурат успеет обустроиться. Денег князь заплатил, самое нужное прикупить сможете. Давай помогу, — забрал Избор одну из кип.

Деньгами, как понял вербовщик, молодой волхв называл меховые шкурки.

— Объясни иноземцу, — попросил Ротгкхон, — что за схрон такой мне назначили? К чему он? Зачем нужен дом, я как-то догадываюсь.

— Как к чему? — охотно отозвался его спутник, направляясь к выходу. — Внутри стен городских — вона как тесно. Срубы крохотные, токмо поместиться и от мороза зимой спрятаться, припасы распихать да семью уложить. Долго в таком жилье не вытерпишь, токмо по нужде большой обитать можно. Нормальные дома за стенами стоят, в слободах. Там все и живут, и работают. В город на торг ходят, да в укрытии городском припасы складывают от греха. Коли ворог подступает, то посады сии люди жгут обычно, да за стены городские прячутся. Ну, добро, какое ценное, с собой, знамо, забирают — и в схрон. Горожане в своих срубах жить будут, а тебе с семьей в детинце надлежит скрываться, место найдем. В тесноте, да не в обиде.

— Если при каждой осаде слободы палить, то ведь их тогда каждый раз отстраивать придется? — не понял вербовщик.

— Так ведь дело-то недолгое, — пожал плечами волхв. — Лесов вокруг не счесть, мастера у нас умелые. За сезон обычно все заново и отстраивают. Война большая, по милости богов, не часто случается. Иной раз дети вырастают, про то не услышав. Древесина в срубах за то время сгнить успевает, их и без всякой осады разбирать приходится. А что дружины княжеские каждый год в походы отправляются, а то и два — до того простому люду дела мало. То на порубежье сечи идут. Иные и вовсе в краях далеких случаются.

— Хорошо… Скажи, Избор, а людей тебе лечить приходилось? Я не про зелья, порошки и настойки целебные, а про заговоры, колдовство.

— А то, служивый, как же без того! Зубы заговаривал, грыжи не един раз, от колик малых деток спасал, — с гордостью похвастался юный волхв. — Не боись, Лесослав, людей лечить в наших землях умеют. Коли случится что — сохрани тебя Даждьбог от всякой беды, — исцелим обязательно. И раны закроем, и кровь зашепчем, и лихоманку прогоним. Не впервой.

— Это хорошо, буду знать, к кому за помощью бежать нужно, — кивнул в ответ Ротгкхон.

Его всегда удивляло, отчего сторонники учения пятого друида относятся к последователям третьего с таким пренебрежением. Ведь лечат-то в итоге с равной успешностью! И если язычники сильно уступают в мастерстве и знании при сложных заболеваниях — зато легкие раны и болезни исцеляют в разы проще и дешевле. Что при войнах и катастрофах зачастую становилось самым важным параметром.

— Вот и пришли. — Избор свернул и толкнул створку ворот одного из дворов. — Вычищали мы тут все так долго и старательно, что даже домового, мыслю, спужали. Придется тебе нового приманивать. Зато порчи или покладов каких колдовских точно нет, можешь не опасаться.

— На ночь нам тоже в детинец уходить? — оглянулся по сторонам Лесослав. — Вдруг ночью чего случится?

— Чего в темноте произойти может? — удивился Избор. — Рати большие ночами не ходят, с татем мелким ты управишься. А когда жена одна — от чужаков пусть двери изнутри подпирает. Но на моей памяти в Муроме никто никогда не шалил. От прочих же зверей и душегубов лесных тын окрест поставлен, и стража в дозор ходит. Тебе тоже сим заниматься придется.

— Тын — это еще одна стена? — уточнил вербовщик.

— Да. Но так, слабенькая. Супротив большой силы не устоит. Большую же Мурому поставить пока не по силам. Мыслю, сим детям или внукам моим придется озаботиться. От первого детинца и до первой городской стены пять князей сменилось. До второй стены, мыслю, еще столько же перемениться должно, да обнесет мудрая Мара нашего Вышемира своею чашей.

— Ага… — Теперь Ротгкхон понял принцип строительства здешних городов. Сперва крепость, вокруг слободы. Когда внутри крепости становится тесно — строится стена вокруг слободы, новые дворы уходят наружу. Внутри города опять потихоньку нарастает толкучка. Потом — новая стена, новые выселки и новая теснота внутри. — Так с домовым поможешь, Избор?

— То дело не мое. Его хозяйка должна приманивать. Свежим хлебом и ласковым словом.

— Тогда благодарствую за помощь, Избор. Пойду за хозяйкой.

Зимаву новое жилище впечатлило. Дворик, конечно, показался крохотным по сравнению с деревенскими — но зато тут имелись солидные хлев и амбар, навес с яслями, подпол для кур или мелкого скота, да и сам дом поднимался в «два жилья», причем весь второй этаж оказался поделен на комнаты: три небольших светелочки и одна большая.

Вообще, дом строился с явным прицелом на обустройство постоялого двора — и кухня просторная с большой печью, и множество кладовочек, и топчан в каждой комнатушке. Вербовщик прикинул, что после его исчезновения Зимава вполне сможет затеять здесь свое дело — но сам тратить на это время и силы не собирался и, к восторгу девочек, отвел им каждой по целой комнате. Даже Плена при всем своем слабоумии оценила роскошь новой жизни и раза три переспросила его — правда это все отдано ей или нет?

Подходить к Зимаве с таким вопросом она не рискнула. Наверное, в ее согласие не верила вовсе.

Для себя с супругой Ротгкхон, разумеется, отвел самую просторную горницу, опочивальня в которой была сделана отдельно, в комнатушке с небольшим продыхом под потолком и полатями от стены до стены. Расстелил кошму и пообещал:

— Завтра же на торг пойдем и нормальные постели всем купим. С подушками, одеялами, простынями и матрасами.

— Мы, стало быть, и дальше в одной постели спать будем? — спросила его Зимава.

— Да, — кивнул Лесослав.

— Зачем это тебе, если ты ко мне не прикасаешься?

— У вас так заведено. Обычаи нужно соблюдать. Мало ли кто заметит? Пусть считают, что у нас все как у всех.

— У всех в постели случается кое-что еще!

— Они же этого про нас не знают.

— Зато я знаю! — выкрикнула Зимава.

— Ты хочешь спать одна? — поднял на нее голову Ротгкхон.

— А вот нет! — мстительно ответила девушка. — Только с тобой!

Следующий день стал для вербовщика самым головоломным в жизни. Ему пришлось совершать покупки, торгуясь шкурами против полотна, разменивать куниц белками, получать сдачу крупой и баклушами, и пересчитывать это на серебро в шейных гривнах, причем мужские и женские считались по разному весу.

Самым ужасным было то, что в памяти Зимавы никаких понятий о сравнительной ценности всего этого добра не имелось — ну, не настолько была богата простая селянка, чтобы счет товаров в куницах вести! — и Ротгкхон подозревал, что его постоянно и очень сильно обсчитывают. Мохнатых денег ему было не жалко — ему очень не хотелось нажить славу наивного простачка.

Хотя, конечно, — иноземцу местных расценок простительно и не знать. Лесослав же не гость торговый, он просто боец из судовой рати. Его дело — головы рубить, а не о прибытке думать.

Муром — город небольшой. Уже к вечеру, сделав три ходки, они разжились всем нужным для нормальной жизни: мисками, лотками, кувшинами, горшками, бадьями, целым рулоном плотного серого полотна, большим отрезом сатина, вениками, совками и прочей мелочовкой.

Дальше началось рукоделье: сестры порезали полотно на куски, обметали по краям, набили получившиеся мешки оставшимся от прежних хозяев сеном — получились довольно пухлые и мягкие матрацы. Мешки поменьше набили перьями, перетряхнув привезенные с собой подушки и добавив немного свежего пуха, с торга. Другие куски прямо на глазах превратились в простыни и пододеяльники, рушники, платки. Часть сатина Зимава отложила, чтобы сшить новые рубахи и сарафаны.

Завершил столь удачный и долгий день запеченный в новом лотке с квашеной капустой гусь — тоже покупной. Своих курочек сестры любовно определили в подклеть возле кухни. Угощение оказалось столь обильным, что одолеть его целиком девочки не смогли. И так насилу добрались до своих свежих и чистых постелей.

— Ты хороший муж, — признала девушка, когда они остались наедине. — Я была бы рада наградить тебя ночью своими ласками.

— Благодарю за добрые слова. Но я всего лишь исполняю уговор. Так что мы и так в расчете.

— Смотри… — покачала головой Зимава. — Заведу себе от бабьей тоски полюбовника, что тогда делать станешь?

— Заводи, — согласился Лесослав. — Коли сладится, потом замуж за него выйти сможешь.

— Тьфу ты, пень болотный, — в сердцах сплюнула девушка и тоже пошла наверх.

Дозор выехал на рассвете — три десятка всадников под рукой многоопытного Дубыни. Выехали верхом. Все, кроме Ротгкхона — на своих скакунах.

К чести Святогора, осмотревшего небольшой отряд перед выходом, Лесослава он ни словом не попрекнул. Брали в судовую рать — значит, и снаряжение дружинник должен себе подготовить судовое, а не верховое. Княжич лишь приказал выделить новому дружиннику спокойного мерина для похода, посмотрел, как тот забирается в седло, и с усмешкой махнул рукой:

— В добрый путь!

Дозор, поклонившись, поднялся в стремя и выехал из ворот детинца, а затем и города.

Впрочем, путь этот был недолгим. За городом всадники свернули к Оке и в три попытки переправились с помощью самолета[5] на южный берег полноводной реки. Больше десяти лошадей зараз на плот не помещалось, ползал он тоже со скоростью унылого пешехода, так что на переправу ушло не меньше часа. Местного, летнего. Как успел понять Ротгкхон, по туземному обычаю и день, и ночь делились на двенадцать частей — в детинце даже солнечные часы имелись на столбе крыльца. Но поскольку длина дня и ночи на здешней широте сильно менялась в зависимости от сезона — то и длина «мерного часа» тоже изрядно плавала.

Дождавшись переправы последнего десятка, маленький отряд на рысях помчался по пыльной, плотно утрамбованной дороге. Всадники шли беззаботно, со снятыми шлемами, со щитами, заброшенными на крупы коней, и застегнутыми колчанами, тоже повешенными на задние луки седла. Вербовщика это немного удивило, но вмешиваться с советами он, естественно, не стал.

Перед полуднем ратники миновали первую из деревень, снисходительно кивая в ответ на низкие поклоны селян. Дальше они двигались уже широким походным шагом, давая роздых скакунам, после второй деревни остановились на дневку, перекусили пирогами. Точнее — местные воины подкрепились домашними пирогами, а Лесослав, с любопытством наблюдая за необычным угощением — бутербродами с салом.

Дальше воины опять шли ускоренным маршем — на рысях. И к сумеркам неопытный ратник, больше привычный к анатомическим креслам, нежели к деревянным прыгающим сиденьям, так отбил свое седалище, что совершенно перестал его чувствовать. И ладно бы просто не ощущал — вместе с ягодицами его перестали слушаться ноги в верхней их части, и Лесослав — к веселью остальных воинов дозора — ходить мог только враскорячку, переваливаясь с боку на бок на широко расставленных конечностях.

Смех смехом — но собирать хворост для костра ему пришлось вместе со всеми, так что под конец дня вербовщик уже просто падал, и даже к котелку за кашей добраться уже не смог. Под общий смех ложку Ротгкхона от костра к кошме, на которой он распластался, носил новик под ехидные шуточки дружинников по поводу способностей судовой рати к сухопутному передвижению. Вербовщик предпочел бы вообще остаться голодным, нежели терпеть подобный уход — но Дубыня, пряча усмешку в густой бороде, заявил, что ослабевший с голодухи ратник ему в разъезде ни к чему. А супротив слова воеводы не поспоришь.

Наутро Ротгкхон все же смог подняться, остро сожалея об оставшемся на спускаемом модуле медицинском браслете. Ведь вполне можно было его выдать за обычное украшение — но решил не рисковать. Мало ли снять придется по какой причине? А под ним: свежие следы от «зубов» — инъекторов. Объясняйся потом с туземцами, что за монстры у тебя на плече живут…

К концу второго дня они добрались до Тешинского кордона — небольшой заставы, крепко засевшей на узости между глубокой речушкой с торфяной водой и заболоченной низиной. «Узость» на самом деле была довольно широкой — больше версты, перекрыть ее стеной было невозможно, но зато все это пространство хорошо просматривалось и с вершины могучего дуба, в кроне которого была сделана удобная площадка, и с рукотворного прямоугольного холма высотой в три человеческих роста, на котором стоял прочный сруб из бревен в два обхвата толщиной, с бойницами на каждую сторону. Перед холмом имелся обширный двор, обнесенный частоколом, но это было уже не укрепление, а место для хозяйственных хлопот: навеса для лошадей, запаса дров, сена и овса, для размещения подкреплений, если они вдруг понадобятся в дальнем порубежье. Здесь, на дворе, отряд и остановился на отдых, обойдясь и без ночных дозоров, и без костра, благо на кордоне имелся нормальный удобный очаг.

За кордон дозор выехал уже полностью готовым к бою — в шлемах, со щитами у колен, рогатинами в руке и колчанами на передней луке. Строй тоже изменился — пятерка воинов скакала в сотне саженей перед основным отрядом, готовая принять на себя нападение засады — или ударить засаде в спину, если та пропустит передовой разъезд и обрушится на основные силы.

Поддавшись общему настроению, Ротгкхон стал внимательнее смотреть по сторонам, крепко удерживая за ратовище свое боковинное копье. Однако ничего особенного среди кустарников, рощ и болот за кордоном не проглядывало. Скорее наоборот — исчезли сенокосы, исчезли стога, что тут и там возвышались ближе к городу, исчезли делянки с рожью и репой, равно как больше не попадались чуры: небольшие идолы, перед которыми можно было поклониться местным духам — покровителям границ, порядка и земледелия.

Вербовщик догадывался, откуда взялась эта «дикая» земля. Между крупными соседними державами неизменно случаются войны, и первыми жертвами подобных катастроф оказываются мирные обитатели приграничных районов. Поэтому жить в порубежье никому неохота, любые здравомыслящие пахари предпочтут рубить дома в надежно защищенных местах: за крупными реками, позади больших городов с их могучими дружинами.

Само собой, угодья перед реками и городами ценились дешевле безопасных, и потому всегда находились рисковые мужики, что обживались между кордонами и городами. Пахали землю, разводили скот, растили детей, ежечасно глядя на небо в ожидании тревожных дымов, всегда готовые схватить семьи, собрать коров и свиней и угнать их в приготовленные на топях или в глухих чащобах схроны — но никто из селян не ценил своей жизни столь мало, чтобы поселиться перед кордоном, не имея даже такой защиты, как готовая предупредить об опасности застава.

Дорога, правда, оставалась широкой и утоптанной. Но это, видимо, только потому, что дальние дозоры ходили тут регулярно, следя за порядком и на ничейной земле — а то ведь и шайкам разбойничьим тут завестись недолго или иным чужакам объявиться.

Дубыня никуда не торопился, вел отряд неспешным шагом, время от времени рассылая небольшие дозоры вдаль по каким-то мелким тропинкам, к ручьям или сухим перелескам. Видимо — проверял удобные для стоянок места. Но все попавшиеся на пути кострища оказывались холодными, водопои — заросшими травой.

Вечером дозор остановился на поляне, что использовалась для ночлега не один раз. Здесь имелся не только очаг и небольшой запас дров, заботливо прикрытых от дождя и росы двуслойной камышовой циновкой, но и скамейки, коновязи и даже небольшой стол, на который можно водрузить котел, миски или бадью. Отогнав коней на выпас и оставив возле пышного куста сирени для местной берегини кружку простокваши, накрытую ломтем белого хлеба, витязи стали устраиваться на ночлег.

— Ну что, иноземец, твои ноги уже способны носить тебя по твердой земле? — поинтересовался Дубыня, когда Ротгкхон смог расседлать своего мерина и отпустил его к ручью вместе с остальными скакунами.

— Да, воевода, я уже привык, — солгал в ответ Лесослав. На самом деле ноги его ныли и болели, иногда даже остро и резко. Но теперь они, по крайней мере, слушались.

— Это хорошо. Тогда будешь сторожить при дозоре во вторую смену.

— Как скажешь, воевода, — согласно кивнул Ротгкхон и, пользуясь случаем, поинтересовался: — А почему вы лошадей так далеко в стороне на ночь оставляете, Дубыня? Вдруг тревога случится? В погоню нужно будет срочно кинуться или врага встретить?

— А ты что хочешь, чтобы кобыла тебе ночью по ногам копытами оттопталась и кучу на голову навалила? — хмыкнул дружинник. — Она же скотина безмозглая, ей все равно, где нужду справлять. Ох, уж эта судовая рать, простейших вещей не разумеет!

— Да, опыта у меня в этом деле было немного, — признался Ротгкхон.

— Вторая смена, — повторил Дубыня и отправился к коноводам. Лесослав кивнул ему вслед и завернулся в кошму.

Кто его разбудил, Лесослав спросонок не разобрал. Зевнул, поднялся.

— За костром следить не забывай, — предупредил дружинник, устраиваясь на своей подстилке. — А то у вас на ладьях их, верно, не палят. После себя Дикушу буди, он возле скамейки дрыхнет.

— Долго мне в страже стоять? — уточнил вербовщик.

— Пока луна до крон не опустится, — ответил тот, махнув рукой в сторону рощи, возле которой паслись лошади, пару раз фыркнул, от чего-то отплевываясь, и мерно засопел.

Ротгкхон достал из сумки платок, перевязал поперек головы, заматывая один глаз, шагнул к костру, пошевелил горящие поленья, добавил сверху еще пару дровин из заготовленной кучи и отступил в темноту.

Он не знал, зачем теплой летней ночью туземцы жгли огонь. Возможно — для освещения. Может — чтобы на рассвете быстрее заварить кулеш из крупы с водой и салом. А может быть — это был самый обыкновенный инстинкт существ, лишь недавно выбравшихся из древней эпохи, когда огонь был самой великой ценностью и добывался с огромным трудом.

Сам вербовщик подобного пиетета перед костром и его слабым трепещущим светом не испытывал. Поэтому, отступив на полсотни шагов к кустарнику, он уселся там, подтянув ноги, развел в стороны руки и сосредоточился, расслабляя сознание и рассеивая его вокруг. Учение четвертого друида позволяло ему ощущать все происходящее далеко вокруг даже в полной темноте.

Обычный дозор в мирное время через спокойное порубежье — Ротгкхон никак не ожидал, что воинам может здесь хоть что-то угрожать, однако спустя пару часов он отметил какое-то шевеление в кустарнике. Кто-то очень медленно и осторожно пробирался в сторону спящих дружинников, стараясь держаться в шевелящейся тени стола.

Сохраняя расслабленность в теле, вербовщик качнулся вперед, быстро заскользил в темноте, обогнул стол, вытягивая нож, подобрался к лазутчику сзади и быстро прижал клинок к его горлу Неизвестный замер, торопливо зашептал:

— Ты чего, Лесослав? Я же свой! Это я, Бестуж. Бестуж! Ты меня что, не узнаешь? Я тоже в дозоре, за лошадьми смотрю.

— Если ты коновод, то какого лешего делаешь здесь? — Лесослав только крепче прижал лезвие к шее лазутчика.

— Вещи… То есть… Хотел мяса пожевать… Взять из мешка… — зашептал Бестуж.

— Сумки лежат у коновязи, — хмыкнул Ротгкхон и полушепотом окликнул: — Дубыня! Эй, воевода! — чуть подождал и позвал уже громче: — Дубыня, поднимись!

— Ась? — резко поднял голову старый дружинник.

— Гость у меня странный, воевода, — повернул лицо пленника к свету вербовщик.

— Отпусти его, Лесослав. Это наш ратник, муромский. Видать, нужда какая у него в лагере возникла. А ты, Бестуж? Ты-то как позволил себя повязать? Вроде опытный воин, не раз пластуном ходил!

— Не было его у костра, Дубыня. Помыслил, не бдит новик, а храпака давит.

— А-а-а, проверить решил, — ухмыльнулся Ротгкхон. — Хорошо хоть в одиночку пошел. Было б вас несколько, я бы всех, кроме одного, зарезал. Поди вас в темноте, разбери, свои шалят или чужие пришли?

— Короче, оба молодцы, — решил воевода. — Службу несете на совесть. А теперь дайте поспать.

Остаток стражи прошел спокойно — когда луна заметно завязла в ветвях деревьев напротив, Ротгкхон растолкал сменщика и завернулся в свою кошму.

Новый день прошел так же, как и предыдущий — без происшествий. Дозор медленно двигался на юго-запад, пересекая ручейки и огибая болотины, проверяя подозрительные места. В конце дня дозор остановился на берегу тихой заводи — опять же на хорошо обустроенном месте. В этот раз Лесослава оставили дежурить первым — и он, особо не таясь, опять ушел в сторону, усевшись на пенек среди прибрежных ив.

— Не слишком близко караулишь, иноземец? — крикнул ему Дикуша. — Может, лучше на другой берег пруда уйдешь?

— Не знаю, как вам, служивые, а мне возле костра, кроме пламени, ничего не видно, — ответил Ротгкхон. — Вам же спокойнее будет, коли со стороны за лагерем послежу.

Дубыня о чем-то негромко сказал, воины рассмеялись и больше его не трогали. Вскоре они разлеглись на подстилки, быстро заснули. Вербовщик, следуя давней привычке, в темноте свое место переменил — на тот случай, если в сумерках за ним кто-то все же наблюдал. Сел на возвышении в стороне от стоянки, поджал ноги, привычно вызывая в себе навыки от четвертого друида, замер, сливаясь с окружающим миром и… И вскоре опять ощутил движение. И опять — одиночное.

«Проверяют они меня, что ли?» — мелькнула в голове слабая мысль, а рука привычно скользнула на пояс, к рукояти. Он быстро и бесшумно прокрался за светлым силуэтом лазутчика, попытался обхватить и… И едва не рухнул на землю, когда тот растаял в воздухе.

Слегка растерявшись, он закрутился, метнулся к лазутчику, проявившемуся чуть в стороне, опять потерял, услышал в самом ухе легкий шепот:

— Отдыхай спокойно. Опасности нет…

Мимо прошла стройная, совершенно обнаженная девушка чуть старше Зимавы и чем-то на нее похожая, улыбнулась через плечо, рассыпая длинные волосы, — и ушла дальше к воде, постепенно растворяясь в темноте и оставляя в душе воина ощущение покоя и безмятежности.

Ротгкхон тряхнул головой, приходя в себя, прошел еще раз вокруг лагеря, подбросил дров в огонь, вернулся на возвышение, пытаясь понять, что это было? То ли он задремал после долгого дня, то ли съел что-то галлюциногенное, то ли и вправду невесть что наяву начал замечать?..

С трудом дождавшись, пока луна поднимется в зенит, слабо просвечивая сквозь плотные облака, он разбудил Дикушу, подождал, пока тот встал, и негромко отчитался:

— Все вроде как спокойно. Никто больше возле лагеря не бродил. Если не считать призрака голой девицы, конечно же. Чего только в ночном тумане не примерещится…

— Ты видел берегиню? — охнул дружинник, пропустив мимо ушей оговорку про туман. — Нечто она и вправду приходила?

— Не знаю, — осторожно ответил вербовщик. — Показалось, будто крадется кто-то, я даже поймать попытался. Но она как растворилась, точно дымок какой рассеялся. Была — и нет.

— Ну ты дурак!!! — схватился за голову Дикуша. — Кто же берегинь ловит?! Нужно было беспокойство выказать, испуг, тревогу. Она бы успокоить попыталась. Они ведь для того и живут! Утешила бы, приголубила. Берегини знаешь, какие ласковые?! С обычной бабой и не сравнить! Эх ты, тюха-матюха, такой шанс упустил…

— Так ведь она же нежить! — удивился укору Ротгкхон.

— Ну и что? Нежить, она ведь тоже по нежности тоскует. Коли замуж за тебя не рвется, так отчего ей в этом и не порадеть? Тем паче с берегиней! Они, знамо дело, к людям и так завсегда с добром приходят. Одарить могут так, как смертным ни в жисть не суметь.

— Ну, так и тревожься, — пожал плечами вербовщик. — Пусть одаривает.

— Не, они дважды не являются, — вздохнул ратник. — Убедилась, что в покое все отдыхают, теперича до нового похода не увидим. Прозевал ты свою удачу, Лесослав. Второй раз ужо и не увидишь.

— Кто знает? — Ротгкхон лег, завернулся в кошму, закрыл глаза, думая о том, куда исчезают все эти странные и таинственные существа, больше духовные, нежели плотские, в мирах, не узнавших учения третьего друида, или отказавшегося от него…

Неужели умирают? Или все-таки продолжают жить, неведомые и невидимые для смертных, не желающих их замечать, не верящих в само их существование? С учением третьего друида Ротгкхон был знаком куда хуже, нежели с остальными, и таким вопросом никогда ранее не задавался.

Мысли плавно и незаметно перетекли в сон, и он увидел берегиню еще раз. Такую же невесомую, прекрасную и эфемерную. Только на этот раз она имела облик Зимавы, и скользила над травой в мягких зеленых туфлях — в тех самых, которые он сам же и сотворил в день ее полудобровольного пленения.

Как правильно очаровать обнаженную нежить, вербовщик придумать не успел: настало утро, дозор поднялся, умываясь и завтракая, быстро оседлал лошадей и двинулся дальше через порубежье.

Около полудня наконец-то случилась встреча с чужаками — дозором, очень похожим на их собственный: те же три десятка воинов, то же оружие, и броня, те же круглые щиты и островерхие шлемы. Дружинники выдернули рогатины из петель, готовые опустить их и ринуться на врага, передовые разъезды шарахнулись назад, к основным силам. Вместо разведчиков вперед выехал Дубыня — а навстречу ему такой же седобородый воин в синей атласной рубахе, рукава которой выглядывали из-под кольчуги, и в таких же ярких шароварах.

— Здрав будь, Симеон! — вскинул руку воевода, натягивая поводья. — Доброго тебе пути.

— И тебе не хворать, храбрый Дубыня! — остановился булгарин. — Мы от Ведьмина дуба путь держим. Ничего странного не заметили.

— А мы от Черного родника. И тоже спокойно.

— Это хорошо. Тогда мы старым трактом пройдем, там ден десять назад торки стояли. Но ушли быстро, перехватить не вышло.

— Жалко, что не вышло, — поморщился воевода. — Они у нас в порубежье четыре деревни разорили. Десятка полтора татей мы побили и часть добычи вернули, но многие убегли. Надежда была, хоть на вас наткнутся.

— Проскочили они меж кордонами, — вздохнул Симеон. — Ушлые. Выслеживать надобно, да долго слишком сие. Пока весть о набеге дойдет, пока сберешься, пока домчишься. А их уже и след простыл. В степь нужно зимой идти, облавой. Коли ближние кочевья выжечь, тогда, может, и успокоятся.

— Да, сходить в облаву было бы неплохо, — согласился Дубыня. — Кабы общим загоном, муромским и буртасам, так совсем бы хорошо.

— Коли князья сговорятся, то и сходим, — кивнул Симеон. — Отчего благое дело вместе не свершить? Снега дождемся, а там видно будет.

— Дождемся, — согласился Дубыня. — Что же, доброго вам пути.

— Спокойного вам дозора, — отвернул к своим булгарин.

Судя по всему, в мирные годы порубежники издавна враждующих стран не то что не испытывали неприязни, но и вполне успешно согласовывали свои действия ради общей цели — спокойствия порубежных селян.

Воевода после разговора с Симеоном повернул муромский дозор резко на запад. Он, похоже, полностью доверял словам булгарина и решил прочесать места, которые ранее остались вне их внимания. Впрочем, тоже без особого результата.

Дозор шел через леса и поляны еще два дня и одну ночь — вторую они провели во дворе Чагинского кордона, от которого и отправились обратно в город. Лесослава в ночную стражу больше уже не ставили. То ли из-за берегини обиделись, а может, просто его очередь прошла. Подшучивать над ним тоже перестали, хотя и в друзья никто не набивался. На восьмой день похода дозорные паромом переправились на северный берег, и еще засветло проезжим трактом вернулись в город.

В детинце небольшой отряд встретил княжич, обошел спешившихся ратников, осмотрев каждого, вышел вперед:

— Благодарю, служивые, за доблесть вашу в защите рубежей муромских от всякой мрази! Рад, что витязи столь храбрые под стягами нашими стоят. День отдыха вам даю, и низкий вам мой поклон.

— Любо князю нашему, любо! — Воины разом расслабились и стали расходиться. Или, точнее — разъезжаться. И только Лесослав повел скакуна на княжескую конюшню.

— Как тебе новик? — поинтересовался Святогор, провожая его взглядом.

— Справный воин, княже, — кивнул Дубыня. — Я его на спокойной стоянке проверить хотел, Бестужу велел разбудить. Так он, шельмец, сообщника моего на нож взял! А Бестуж, сам ведаешь, дружинник бывалый, легко в руки не дастся. Обычаи у Лесослава иноземные, непривычные, но службу знает. В седле, правда, держится, ако удот на гриве, и глуповат маненько, но оно иной раз и к лучшему.

— Как может глупость быть достоинством, друже? — усмехнулся княжич.

— Юн ты еще, Святогор, неопытен, — пригладил седую бороду Дубыня. — Не понимаешь, что обмануть токмо умного слугу можно, а дурака никак. Дурак свое дело исполнять станет, как ты его ни путай. Вот возьми, к примеру, Бестужа. Иной бы его отпустил, как признал. Решил бы зазря воеводу не тревожить. А этот разбудил. Ибо непорядок. И сие верно. Ты такого дурака поставь на ворота с приказом косоглазых в город не пускать, и он не пустит, как бы ему голову ни морочили. Умный запросто сам порешить может, что коли кто-то только выглянул, то и не считается, кто-то не косоглаз, а на муху засмотрелся, а кто-то под повязкой не так важен… Не, княже. Исполнительность глупая весьма полезна бывает, коли с умом употреблять. Вот токмо в дозоры ты его больше не посылай. На рысях за него боязно, в сече пользы не принесет. Пусть лучше стены покамест сторожит. На неладное у него нюх отличный, даже во мраке каждую блоху проследит.

Лесослав же, спихнув наконец своего мерина попавшемуся на пути подворнику, отправился в людскую, в горницу дружины, потом прошел по стенам и, наконец, нашел боярина Валуя, пересчитывающего мешки с овсом в нижней комнате надвратной башни.

— Пятьдесят семь, — изрек тот, одернул простую, домотканую рубаху и засунул большие пальцы за ремень. — Не обманул тиун, отмерил в точности. Надобно мне, иноземец, три ладьи до осени взять, купцы в обмен овес потребовали. Небось, товар возками по деревням развозить замыслили. Хотя с другой стороны, там бы его взять дешевле вышло… Хотя, какое мое дело до их хитроумия? Рад видеть тебя, Лесослав! Принял тебя Святогор в дружину, али все в новиках числишься?

— Принял, наверное, коли в дозоры посылает, — пожал плечами Ротгкхон.

— Не, — покачал пальцем боярин Валуй. — То служба общая, в нее любого послать могут, кто оружие носить способен. Дружина же — это побратимы все до единого. Чтобы дружинником настоящим стать, надобно за общим столом из общей братчины меда хмельного испить. Вот тогда ты свой, тебе любой воин побратим, плечо и кошель свой в любой момент подставит, и от тебя того же ждать будет. Ну а коли княжич тебя к себе приблизит, постоянно рядом станет держать, тогда ты уже гридня, тебе от него полное доверие. Но об том молвить еще рано. Однако, коли ты с князем и хоть малым числом иных воинов братчину пил, то уже все, дружинник!

— Нет, такого почета я еще не заслужил, — признался вербовщик. — Буду знать теперь, чего добиваться. Однако же к тебе я пришел не просто так. Помню я, как ты за меня пред княжичем Святогором заступался, хочу отблагодарить.

— Я не ради благодарности старался, а по совести, Лесослав. Я видел умелых мечников, которым удавалось в сече уложить и десять, и более ворогов, видел храбрецов, не отступающих перед неминуемой гибелью. Но на моей памяти ты первый, кто сам кинулся на силу, многократно большую твоей, без особой надежды на успех, да еще и после целого дня гребли. И не просто погнался, ты их еще и настиг, и одолел! После сего я понял, что подобный воин в муромской дружине надобен обязательно! За ту мысль перед Святогором и заступался.

— Поклон тебе за слова такие, — приложив руку к груди, Ротгкхон и в самом деле низко поклонился. — И неужели после них ты откажешься распить со мной бочонок хмельного меда за веселой беседой?

Боярин колебался всего несколько мгновений, после чего решительно мотнул головой:

— Не откажусь!

Тянуть они не стали — день и так клонился к закату. Хмельного меда Лесослав купил по дороге — купец сам же его и довез, чтобы получить свою законную кунью шкурку. У ворот Ротгкхон постучал кулаком по створкам:

— Зимава, открывай! Муж с гостями вернулся!

Почти сразу грохнула щеколда, но вместо жены выскочили Чаруша и Плена в новеньких сарафанчиках, повисли у него на шее:

— Дядя Лесослав вернулся, дядя Лесослав!

— Экие у тебя невесты подрастают! — улыбнулся боярин.

— Скоро муромским парням жару зададут! — согласился Ротгкхон.

— Ваших парней кормят жаром? — не поняла Плена.

Мужчины расхохотались. Чаруша схватила старшую сестру за руку и уволокла во двор, недовольно шепча:

— Что ты говоришь, дурочка?! Они же не лошади, чтобы им корм задавали!

— А дядя Лесослав сказал «зададут», — не понимала девочка.

Мужчины вошли следом. Зимава как раз шагала навстречу, тоже вся в новых одеждах — и в кокошнике, и в жилетке, и в юбках. Ротгкхон подхватил ее, закружил, крепко расцеловал:

— Милая, моя, желанная, как же я по тебе соскучился! Сердце все время было не на месте. Как ты? Все ли в порядке? Как себя чувствуешь? Хотя вижу: похорошела. Ой, прости. Это друг мой, боярин Валуй. Хотим меда немного после службы испить… — Он отпустил супругу на землю. — Есть у нас что-нибудь дома перекусить?

Зимава, несколько растерявшаяся от такого отношения, замялась, но быстро спохватилась:

— Или борщ, но горячий, или холодные моченые яблоки и сало с хлебом.

— М-м? — оглянулся на гостя Лесослав.

— День был долгий, — покачал тот головой. — Лучше борщ, пусть это и неправильно.

Хорошенько подкрепившись, и запив горячий ароматный суп не менее ароматным, но холодным и сладковатым медом, мужчины расслабились, сняли пояса с оружием и сумками. Зимава, забрав опустевшие миски, поставила на стол блюдо с мочеными яблоками и ушла к плите жарить оладьи. В здешней кухне это было довольно далеко от стола, и Ротгкхон воспользовался случаем:

— Скажи, боярин, а отчего мы князя никогда не видим? Святогор принимает, Святогор награждает, Святогор дозоры рассылает и за службу благодарит.

— Не-не-не, — помахал из стороны в сторону пальцем Валуй, — ты о князюшке нашем Вышемире дурного не подумай. Умен он и благоразумен, хозяйственный зело, политику осторожную с иными городами и князьями ведет, в Русе известен. Он ведь старший. Как в возраст стал входить, отец его в дела государственные вводить начал, с собой в отъездах важных брал, хозяйство научил рукой крепкой держать. Опосля заместо себя не раз оставлял, когда в походы ратные уходил. Всеграда дружина чтила, уважала. Любила. Святогор же разум и силу позднее набрал. Коли старший брат крепкою рукой дела муромские решать умел, ему в хоромах делать было нечего. Вот он дни свои в дружине и проводил. В дозоры ходил, в осады, булгар и торков гонял. А как отец в поход отправлялся, так и младший сын при нем. Ан и под своей рукой тоже поперва дозоры-разъезды водить начал, а опосля ему и руки[6] доверили. И успешно сие выходило. За то ему от служивого люда и любовь.

— Понятно, — кивнул Ротгкхон, подливая гостю еще меда. — Пока отец был жив, то все крепко на сыновьях держалось. И хозяйство, и дружина в надежных руках находились. Но теперь-то… Как князь может собственной армией через чужие руки руководить?

— Вышемир пытался, — признал боярин. — Но токмо когда он дружину к Чернигову вел, неуверенность была среди ратников. Ибо в этом деле, сам понимаешь, навык нужен. Коли воевода ошибется, за то животами воины платят. Хорошо, Святогор с братом был. Как дело до сечи дошло, сам повел, сам команды отдавал. Вышемир же на поле бранное и не рвался. С тех пор и повелось, что старший брат дел сих более не касается. Да и к чему это? Братья ведь они! Любят друг друга и уважают. Святогор против князя дружину не поднимет и садиться на муромский стол бесчинно не станет.

— Да, — согласился Лесослав. — Младший княжич человек чести. Настоящий воин! Давай выпьем за его здоровье! Долгие ему лета!

Его собеседник даже не подозревал, какой важной информацией ухитрился поделиться с вербовщиком. Ведь боярин не говорил, что дружина не поднимется против князя — он сказал, что ее не станет поднимать Святогор. Выходит, сами служивые вроде как и не против. Сказал и о том, что князь об этом прекрасно знает — ибо пытался командование перехватить, но не смог. Что до братской любви, то она, несомненно, была. Раз уж князь оставался князем — конечно, была. Вот только насколько ее хватит, когда на другой чаше весов находится княжеский трон?

Интересно, сколько есть времени у Ротгкхона, чтобы использовать столь удачную на редкость ситуацию?

— В Муроме большая дружина? — спросил он.

— Тысячу ратников в любой час выставить может! — заверил его боярин Валуй. — Ныне же и больше окажется, ибо есть замысел великий. Коли свершится, то княжичу доведется о многом зело помыслить. Ох, о многом…

— Замысел? — насторожился Ротгкхон.

— А ты мыслил, просто так княжич в дружину воина судовой рати берет?

— Чего там думать, коли за время моего дозора ладей под стенами вместо пяти штук уже три десятка появилось? Муром явно поход большой готовит.

— Тс-с! — моментально обеспокоился боярин. — Никому!

— Понятно, что никому, — подлил еще меда вербовщик. — А как гридней у княжича стать? Кого он выбирает?

— То не рать, Лесослав, в гридни по прибору не набирают, — с готовностью отпил половину кружки гость. — Кто на сердце Святогору ляжет, того он и приближает. Вижу, вижу я, куда ты нацелился! Я за тебя словечко замолвлю, это не сомневайся. Но токмо и самому себя проявить надобно, дабы на что указать нашлось.

— Проявлю, не беспокойся, — кивнул Ротгкхон. — Коли большой поход намечен, то постараюсь.

— И тут подсоблю, — пообещал боярин Валуй. — Где рисковее всего будет, туда тебя и направлю. Коли головы не сложишь — со славою вернешься обязательно!

Он допил и грохнул кружкой по столу с такой силой, что Зимава прибежала от плиты.

— Тише вы, дети уже спят!

— За славу! — до краев наполнил кружки Ротгкхон.

— За славу! — гордо вскинул пенный напиток гость и стремительно его осушил. Чуток подумал и уронил голову на локоть.

— Надо скамейки сдвинуть и к стене переставить, — сделала вывод девушка. — Кошму свою принеси, а то они жесткие. А под голову плащ походный скрути.

Вербовщик спорить не стал, быстро организовал своему ратному товарищу постель, уложил, подоткнул кошму, чтобы не скатился на пол.

— А ты, стало быть, еще и не хмелеешь? — тихо отметила Зимава.

— Почему? Хмелею, — пожал плечами Ротгкхон. — Поэтому стараюсь пить поменьше.

— Никогда не напиваешься? — перекинула на плечо рушник женщина.

— А должен?

— Ты совсем другое должен! — сквозь зубы ответила она. — На людях я, стало быть, и милая, и желанная, и похорошела. А как в постель — так от бревна не отличаешь! Гнусь ты болотная, а не человек!

Она рывком сдернула полотенце, швырнула ему в лицо и пошла к лестнице. У Ротгкхона даже появилось желание плюнуть на все и остаться внизу. Но, увы, здесь единственное спальное место было уже занято. Его дом еще не был такой «полной чашей», чтобы уложить сразу несколько человек. Пришлось подниматься к жене.

Раздевшись, он попытался все же хоть как-то ее успокоить, наладить отношения. Тронул за плечо, негромко сказал:

— Ты не думай, я тебя очень уважаю. Ты красивая, по тебе любой мужчина с ума сойдет, едва увидит.

— Лучше заткнись, — попросила из-под одеяла Зимава.

Спалось ей плохо, и поднялась девушка еще до рассвета. При большом деревенском хозяйстве сейчас нужно было бы топить печь, запаривать корм свиньям и курам, доить корову, выгонять скотину в стадо на пастбище, собирать яйца… Но город был местом всеобщего безделья — делать тут ничего не требовалось. Даже завтрак, и тот она приготовила еще ввечеру.

Подумав, Зимава наскоро собрала небольшое угощение — несколько оладий, кусок сала, шмат хлеба, горшочек тушеного мяса, несколько вяленых рыб и ломтей вяленого мяса, сложила все в корзинку и, закинув на голову платок, вышла из дома.

Время девушка подгадала верно: к тому часу, пока она добралась до ворот, их как раз открыли. Зимава спустилась на восточный берег, по ухоженной дорожке, обсаженной цветами и усыпанной песком, добралась до священной рощи, одной из первых вошла в святилище, прошла мимо идолов, вознося каждому из них небольшую благодарность и оставляя подарок:

— Спасибо тебе, мать Триглава, что живем в сытости, а земля родит. Спасибо тебе, Макошь, что не испытываем нужды. Спасибо тебе, Похвист, что не тревожишь бурями и непогодой. Спасибо тебе, Хорс, за солнечное тепло…

Наконец, она оказалась возле богини Лады, поставила к ее ногам приготовленный горшочек, опустилась на колени, все еще не зная, что сказать.

Наверное, Ладу следовало благодарить за семью — но семья у Зимавы получилась такая, что язык хвалиться не поворачивался. Наверное, следовало чего-то просить — но, как ни странно, у Зимавы внезапно появилось все, о чем она мечтала много лет. Кроме одного… Но просить богиню, покровительницу семейного очага, о любовнике — это кощунство.

И уйти, так ничего не сказав и не получив, она тоже не хотела.

— Услышь меня, богиня, — прошептала она. — Помоги. Умоляю, помоги!

— У тебя стряслась какая-то беда, милая женщина? — склонилась к ней девушка в венке из ромашек, в длинной белой рубашке, опоясанная двуцветным, красным с белым, пояском. — Ты стоишь здесь так долго, не шевелясь. Ты стоишь у богини Лады. Что ты от нее просишь?

— Любви, — только и выдохнула Зимава.

— За любовью девичьей к Полелю идут, — улыбнулась ей жрица и понизила голос: — Или к знахарке. Они женские просьбы куда лучше слышат. Так могут парней присушить — сами к кусту ракитовому тащат!

— Мне не нужна девичья, — ответила Зимава. — Хочу любви мужьей.

— Загулял? — посочувствовала девушка. — Разлучница увела? Это беда знакомая. Знахарка есть опытная, здесь рядом совсем. Передашь…

— Нет, не загулял, — глядя жрице в глаза, перебила ее Зимава. — Ни на кого не смотрит, никуда не ушел. Никакие другие бабы ему не нужны. Только обо мне со всеми и говорит, только меня хвалит, все в дом несет, ни в чем мне не перечит…

— Тогда чего же тебе тогда еще надо-то, дуреха, коли все в семье ладно? — забыла девушка об участливом тоне.

— Любви.

Жрица заколебалась, переспросила:

— Сама сказываешь, никто, кроме тебя, ему не нужен, на других не смотрит, все в дом несет…

— Все есть, любви нет, — остановила ее Зимава. — Любви хочу. Не лихого удальца, доброго молодца, а мужа своего любви. Не приворотной любви — настоящей! Лада ведь знает, она должна знать! Она семьям счастливым прародительница, она любовь для мира нашего родила. Неужели она меня не поймет? Неужели не поможет?

— Настоящей? Мужьей? В семье крепкой и неразлучной? — все еще неуверенно переспросила жрица.

— Да. — Зимава наконец-то поняла, чего желает на самом деле. Она хотела, чтобы, обнимая, кружа, целуя, напевая при всех о милой, желанной и любимой — чтобы в эти мгновения Лесослав говорил правду!

— Подожди… — Девушка куда-то убежала и вскоре вернулась с женщиной в летах, одетой точно так же и тоже с венком на голове.

— Ты хочешь любви для своей семьи, крепкой и единой, милое дитя? — переспросила вторая жрица.

— Да…

— Такому желанию Лада не станет отказывать, — кивнула жрица. — Приходи завтра чистая, в чистых одеждах и с чистыми помыслами. Богиня ответит на твою молитву.

Зимава поднялась с колен, поклонилась жрицам и бегом выскочила из святилища. Она на самом деле не была уверена, что знахарки и вправду поняли, о чем именно она просила богиню? Но ее услышали — и это внушало девушке надежду. Ведь теперь Лада точно услышит ее мольбу! А Лада — поймет. Она не может не понять.

Когда девушка вернулась на двор, Лесослав колол дрова. Обнаженный по пояс, покрытый жемчужными каплями пота, играющий крупными мышцами под белой, бархатистой кожей, он закидывал топор высоко за голову, с резким выдохом опускал на колоды — и те тут же разлетались на куски с жалобным похрустыванием.

Колоды, разумеется, были сосновые — березовые дрова так просто на поленья не разбить.

Лешему помогали сестры. Чаруша собирала поленья и относила в избу, Плена лишь смотрела на работу круглыми восхищенными глазами. Заняться полезным делом ее умишка, увы, не хватало.

— Давай, милая, — улыбнувшись, попросила ее Зимава. — Собери эти палочки и отнеси на кухню, к плите.

— Ага! — радостно кивнула Плена и кинулась исполнять порученное дело.

— Забавная штука, — выдохнув, бросил колун на груду уцелевших колод Лесослав. — Здешняя древесина как специально для расщепления растет, с продольными волокнами. Коли не говорить, зачем это нужно, можно даже первенство империи организовать. Наверняка свое общество фанатов быстро организуется, муляжи из пластика заводы штамповать начнут…

— Что штамповать? — не поняла Зимава.

— А, забудь, — отмахнулся Лесослав. — Просто понравилось мне это развлечение. Ты где была утром? Мы тут спросонок с боярином ничего найти не смогли. Пришлось мочеными яблоками завтракать.

— Рано поднялись, — снисходительно хмыкнула Зимава. — Я думала, после бочонка меда до вечера проваляетесь.

— Мы бы и провалялись, — не стал спорить Лесослав. — Да токмо на службу боярину с утра, да и бочонок всего на треть вчера опустошили. Пришлось на заре подниматься.

— Ну, о том надобно было ввечеру упреждать, — пожала плечами девушка. — Я бы гостя и угостила, и собрала. Откель мне знать…

— Да, кстати, — спохватился Ротгкхон. — Ты ведь знаешь, что такое «пироги»? Ты не могла бы их испечь? Очень хочется попробовать!

— Могу, мама учила, — кивнула Зимава. — Я и забыла, что все вы, нежить лесная, до еды человечьей сами не свои.

Лесослав довольно долго размышлял над ее ответом, но в конце концов согласно кивнул:

— Да, разумеется. Испеки!

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Печь пироги мама учила старшую из дочерей больше семи лет тому назад, и с тех пор это умение Зимаве так ни разу и не понадобилось. Вспоминать приходилось на ходу — причем вспоминать по большей части безуспешно. Возможно, молодая жена и вовсе не справилась бы с этой сложной задачей — но она вовремя догадалась не придумывать отсебятины, а постучаться к соседке за советом. Та поделилась не только мастерством, но и закваской. Однако за мукой, медом и капустой с яйцами для начинки Зимаве пришлось бежать на торг, прихватив из мужниных припасов две беличьих шкурки.

С непривычки все у нее получалось очень долго: яйца отварить, капусту порубить, все вместе хорошенько перемешать, поперчить, посолить, оставить напитываться соком, развести мед в воде, замесить на этом муку, добавить в квашню соседкиного зелья, дабы бурлило и доходило. И при всем том надобно еще и мужа с сестрами накормить, пыль в доме протереть, полы помыть, золу на щелок замочить, солому на дворе поменять… Не успела оглянуться — день уже и кончился.

Две бадьи с водой Зимава оставила на печи еще с вечера — и от горячих камней та успела хорошо напитаться теплом. Заправив разбухшую квашню обратно в кадку, девушка затопила печь, помылась на темном дворе, переоделась, поднялась в светелку к Чаруше, поцеловала в сонные глаза, предупредила:

— Как поднимешься, квашню поправь и печь закрой, вскорости прогорит. Коли вернуться не успею, ешьте оладьи с медом и борщ. Я ненадолго отлучусь. Совсем наскоро отойду…

В последний момент Зимава подумала о том, что служительницам Лады нужно принести какие-то подарки, чтобы отблагодарить за хлопоты, и сгоряча схватила кунью шкурку. Уже по пути она подумала о том, что это будет слишком уж щедрым даром за молитву, что теперь перед Лесославом придется оправдываться за глупую ненужную трату — но возвращаться было уже поздно. Солнце поднималось над далекими борами, городские ворота открылись навстречу новому дню, и святилище вырастало, словно рождаясь заново, из зыбкого мягкого тумана.

Жрицы ждали ее перед рощей — на этот раз их оказалось даже три, в одинаковых одеждах, без венков, с тонкими разноцветными атласными ленточками, вплетенными в косы. Ни о чем не спрашивая, женщины схватили ее за руки, отвели от тропинки в сторону, поставили посреди полянки, быстро начертали круг на влажной от росы траве.

— Я вот… — растерявшись, сняла с плеч шкурку Зимава. — Подарок богине…

— Она в твоих дарах не нуждается, милое дитя, — ответила вчерашняя пожилая женщина. — Ей подвластны все стихии и желания. Она способна получить все желаемое сама…

Тем не менее шкурка куда-то пропала, а жрицы насыпали в ладони желто-синий порошок, сдули его в сторону Зимавы, самая молодая спросила:

— Чиста ли ты, дщерь земная? Чиста душой, помыслами и телом своим, как сия роса рассветная, как ветер утренний, как свет новый?

— Чиста, — не очень уверенно ответила Зимава.

— Тогда иди. Иди, иди. Коли чиста, ты увидишь путь…

Жрицы взялись за руки и закружились вокруг нее, скользя сперва по траве, а потом и над нею. За пределами их стремительного кольца набирал силу день, заливал луга и рощу жаркими лучами Ярило, ходили ратники и горожане, летали птицы — и только возле Зимавы сохранялся ясный рассвет, что отражался радужными бликами в капельках росы. Этих капелек было так много, что на солнце они начали сливаться в радугу, упругим крутым мостом уходящую ввысь. Радуга показалась девушке столь плотной и осязаемой, что она даже потрогала ее кончиком туфельки, потом оперлась всей ступней — и пошла, пошла, поднимаясь все выше над кронами священной рощи.

Однако, чем выше забиралась Зимава, тем приземленнее и обыденнее казались окружающие небеса.

Девушка увидела здесь просторные некошеные луга, усыпанные яркими цветами, увидела порхающих бабочек и скачущих кузнечиков, над головой то и дело проносились стремительные стрекозы. Среди мелодично поющих колокольчиков Зимава заметила молодую женщину, что ласково гладила по голове дремлющего малыша. Незнакомка была одета в просторный белый сарафан, наброшенный прямо поверх тела, а длинные ее волосы цвета не имели, поскольку светились подобно солнечным лучам, плетясь и скользя по обнаженным плечам. Бьющий в глаза свет скрадывал черты женщины, не позволяя разглядеть ее лица.

— Ты Лада? — неуверенно спросила Зимава.

— Да, — ответила женщина.

Девушка попыталась поклониться, и едва не рухнула вниз, внезапно поняв, на какой невероятной высоте находится.

— Не смотри вниз! — предупредила ее богиня. — Смотри на меня. Чего ты желаешь получить от меня, дитя человеческое?

— Любви! — без колебаний ответила Зимава.

— Хорошо, — кивнула Лада, — пусть будет так. Я дозволяю ее тебе. Люби!

— Я хочу любви своего мужа! — поправилась девушка.

— Он и так рядом с тобой, смертная. — Зимава ощутила, как Лада подняла на нее свой взор. — Чего тебе еще нужно? В любой день и час ты можешь прикасаться к нему, говорить с ним, видеть его, сжимать в своих объятиях. Разве лучше было бы любить того, кто принадлежит другой, кого видишь мельком, с кем не в силах перемолвиться, встреча с кем есть небывалая редкость? Люби его, дщерь человеческая. Пусть это будет тебе моим подарком. Наградой за тяжкие годы сиротства, что довелось тебе испытать.

— Нет, Лада, ты не понимаешь. Я прошу любви мужа, не своей!

— Разве любовь бывает раздельной? — удивилась богиня. — Люби его, Зимава, люби. Лови каждое его дыхание и улыбку, замирай при звуке его шагов, радуйся его рукам и губам. Отдай ему себя всю, без остатка, пожертвуй себя мужу и не проси ничего взамен.

— И тогда он меня полюбит? — одними губами спросила девушка.

— Нет, — кратко отрезала Лада.

— Но почему?! — во весь голос закричала Зимава.

— Разве ты хотела любви, когда шла вокруг ракитового куста, когда приносила клятву верности, когда нарекала встреченного прохожего своим единственным мужем на веки вечные? — Ребенок исчез из рук богини, а сама она оказалась рядом с девушкой. — Нет, дитя человеческое, ты желала лишь мирского союза. Ты получила то, чего хотела. Из сострадания к тяготам твоим я готова наградить тебя любовью. Тебя. Но не его.

— Чего же в этом хорошего, Лада? — подняла лицо к сияющему облику богини Зимава.

— Любовь приходит лишь раз, моя милая, — ласково ответила та. — Ты тонешь в ее огне, ты забываешь о себе, о мечтах и планах, ты вынашиваешь детей, ты растишь их и ты уходишь в иной мир, исполнив свое предначертание. Твоей любви суждено стать мучительной и безответной. Ты можешь испытать ее — либо не познать вовсе. Твоя клятва верности запрещает мне одарить мужнюю жену иным избранником.

— Так внуши любовь моему мужу!

— Я хранительница семьи, а не возжигательница страстей, дщерь земная, — отступила Лада. — Ты не думала о сем у ракитового куста, и ныне сетовать поздно. Отныне тебе доступна лишь половина страсти. Ты чиста и искренна, и за то я готова оказать тебе любую милость. Ты можешь познать любовь безответную или не испытать ее вовсе. Выбирай, чего тебе хочется больше?

— Я… Я просила совсем другого!

— Выбирай возможное, добивайся желанного, дитя человеческое, — ответила богиня. — Не стану тебя торопить. Думай.

…И Зимава вдруг поняла, что все еще находится в центре маленького стремительного хоровода.

— Все, хватит! — крикнула она, разорвала руки жриц и выскочила из прохладного росистого закутка на жаркий полдень. — Не нужно мне ничего, не хочу!

Женщины в недоумении остановились. Чуть помедлив, самая молодая кинулась вслед за просительницей:

— Ты видела Ладу? Говорила? Что она тебе сказала?

— Сама по радуге поднимись, там и узнаешь, — огрызнулась на нее Зимава.

«Безответная, безответная, безответная» — продолжал пульсировать в ее разуме приговор богини. Она клялась в верности без любви — и теперь ее врата для Зимавы закрыты.

Но разве она виновата в том, что назвала мужем единственного из возможных? Виновата в том, что чуть не осталась в старых девах? Виновата в том, что оказалась в юности с малыми сестрами на руках? Почему Лада решила ее столь жестоко за все покарать?

— Ну и пусть, — упрямо выдохнула она, уже входя в город. — И так обойдусь. Без любви, так хоть в роскоши!

После этого решения мысли Зимавы перескочили на более мирские заботы — вспомнив про квашню и обещанные лешему пироги, она ускорила шаг, еще раз припоминая, что и как долго нужно раскатывать, как укладывать и защипывать начинку, сколько выпекать. Уже слыша мерный стук, девушка нырнула в калитку, но вместо потного и мускулистого мужа с тяжелым колуном увидела Плену на веревочных качелях. Девочка стучалась краем сиденья о ножки яслей, но ее это ничуть не беспокоило.

— А Лесослав где? — спросила Зимава.

— Его еще с утра холоп боярина Валуя в детинец позвал, с броней и оружием, — ответила с крыльца Чаруша. — В поход они ратный уходят. Вот ныне же и отплыли. Дядя Лесослав велел тебе за него кланяться и пожелания добрые передать. Дабы не сердилась, коли что не так меж вами случалось. Это он о чем?

Сердце Зимавы резко сжалось и замерло. Девушка вспомнила пророчество лешего, сказанное еще при первой их встрече: что будет он жить среди смертных недолго и оставит ее богатой вдовой.

Однако она не была готова вот так вдруг, резко, лишиться человека, на которого только-только начала привыкать опираться. Пусть неласкового, странного и холодного — но готового в любой миг помочь, поднять, перенести, обустроить, заботящегося об их благополучии. Согласного всегда быть рядом. Любимый-нелюбимый — но она не хотела снова остаться одна!

— Не забирай его, Лада, молю, — прошептала девушка, пугаясь возникшей в душе пустоты. — Верни, я согласна на все!

То, что его сорвали с места столь внезапно, Ротгкхона ничуть не удивило. На войне внезапность всегда и везде играет решающую роль, и ни один здравомыслящий воевода не станет заранее осведомлять простых ратников о будущем походе — если не желает, конечно, чтобы о том прослышал противник. Условия своего договора вербовщик исполнил: примчался по первому зову, имея с собой припасов на два десятка дней, броню и оружие. Остальное было заботой княжеской, а не дружины.

Приятным сюрпризом оказалось то, что он оказался в судовой рати под командой боярина Валуя. Тот явно признал в новике друга, а значит — поможет вербовщику в его планах.

В поход отправилось больше пятнадцати ладей и пять ушкуев. Считая по полста бойцов на ладью и два десятка на ушкуй — Муром бросил на войну почти все свои силы, восемь с половиной сотен воинов. Значит, ставки были высоки, и у каждого дружинника появились неплохие шансы отличиться. И самые большие — у сотни боярина Валуя, сразу вырвавшегося вперед на стремительных ушкуях.

Вниз по Оке передовой отряд шел под парусами. Незадолго до заката он добрался до полноводного Итиля, повернул на юг и пристал к берегу. Здесь дружинники переночевали, не разводя костров, а с первыми лучами снова покатились вниз по течению. Около полудня, миновав заболоченное устье широкой реки, боярин Валуй высадился с полусотней ратников и дальше вверх по течению отправился вдоль берега пешком. В число избранных им бойцов попал и Ротгкхон. А кроме того — хорошо знакомый вербовщику, молодой волхв Избор, все оружие которого составляли два ножа да легкая котомка.

Свою полусотню молодой воевода быстро не гнал, берег силы, а где-то часа за два до заката объявил привал.

— Костров не разводить, — опять распорядился боярин, — кто голоден, подкрепитесь пирогами с водой. Да токмо не забывайте, что ночью сеча случиться может.

— Ну, с пустым брюхом драться — оно легче, — вытянулся на траве недалеко от командира Ротгкхон. — Но только если уверен, что на новый день отдохнуть получится. Иначе, если придется бегать до заката, лучше все-таки подкрепиться.

— Не придется, — пообещал боярин. — До кордона булгарского немногим более версты осталось. Нам надобно так сделать, чтобы они сигнала в Ондузу не подали о приближении дружины муромской. И времени на сё токмо от заката и до рассвета. Ночью от их стараний толку мало, огня на гаком расстоянии за лесами не разглядеть, дыма в темноте не увидишь. Утром же небо над их кордоном должно быть чистым.

— Людей там много, на кордоне?

— Десятка два, не более, — ответил один из дружинников. — Коли врасплох застать, то пока караульный тревогу поднимет, пока они за оружие схватятся и из людской наружу выскочат — в нижний двор мы всяко запрыгнуть успеем. Сигнальный костер там завсегда сложен. Так что не запалят.

— На караульного я дрему напущу, по ветру, — пообещал юный волхв. — Коли тихо заберетесь, весь кордон спящими повяжете.

— Так оно, конечно, проще, — согласился ратник. — Токмо все едино шесты на подходе надобно срубить. Ворота они нам всяко сами не откроют.

— Шесты! — спохватился боярин. — Богоня, Ярун, срубите пять стволиков на шесты, а то ночью звук уж очень далеко разносится.

К сумеркам небо затянуло плотной пеленой облаков. Чтобы не оказаться ночью в непроглядной темноте, Избор провел обряд зачитки на травы и воды, принеся дары Похвисту и призвав его в помощь. Вскоре налетевший ветер раздул тучи, дав шанс звездам и яркому полумесяцу подсветить землю. Ратники приободрились, снялись со стоянки, сперва добравшись до соснового бора, а потом уже по нему быстро двинулись в нужном направлении. Шли уверенно, без колебаний — скорее всего, воины бывали здесь уже не раз и в проводниках не нуждались. Примерно через час дружинники свернули обратно к реке и вскоре затаились за густыми зарослями бузины.

Наверное, со стороны булгар было неразумно оставлять подобное укрытие на подступах к заставе, но пространство на добрых три сотни шагов вокруг крепостицы было не только начисто вырублено, но и выкошено, так что борьба с кустами на большем расстоянии сторожам могла показаться уже сильным перебором.

— Сейчас, сейчас, — скинул котомку молодой волхв, достал коробочку из навощенной березовой коры, открыл, нараспев забормотал: — За высоким лесом, под густой травой лежит-спит черен-могуч камень. Не видит камень света белого, не слышит камень песен птичьих, не касаются камня быстрые ветра, не мочит камень холодный дождь. Спит черен камень непробудным сном, мертвым сном, вечным сном. Доберись, медуниц-трава, до черного камня, забери, медуниц-трава, его мертвый сон, подними, медуниц-трава, этот сон в свой цветок, отдай, медуниц-трава, его сон бодрому человеку…

Избор высыпал изрядную горсть порошка себе на ладонь и сдул в сторону бревенчатого дома, поставленного на холм с крутыми глинистыми склонами:

— Забери, ветер, медуниц-траву, отнеси ее в открытые очи, навей в широкие ноздри, положи на горячие губы…

— Что теперь? — шепотом спросил боярин.

— Чуток переждать надобно, пока заговор подействует, — так же тихо ответил волхв.

Но тут внезапно на кордоне послышался какой-то треск, громко загоготали гуси, заорал петух, заржали кони.

— Что это? — вскочив во весь рост, громким шепотом спросил боярин Валуй.

— Видать… Видать, заговор там был защитный… От колдовства… — растерянно ответил волхв. — Или амулеты защитные, али полынь…

— Проклятье! — не дослушал его боярин и решительно рявкнул: — Вперед!!!

Дружинники, подхватив шесты — примерно в руку толщиной и шагов десяти в длину, — ринулись в сторону крепостицы. Один, поддерживая конец, бежал впереди, пятеро — сзади. Оставшийся десяток во главе с Валуем быстрым шагом двигался в конце.

Но муромцы опоздали: над верхом частокола появились головы в шлемах, защелкали тетивы луков. В одной из атакующих шестерок упал первый дружинник — шест врезался в землю, подпрыгнул вверх, вырвавшись из рук остальных. Вскрикнул от боли еще один воин — и вся группа, подхватив осиновый хлыст, стремительно отступила.

В другой шестерке оступился один из задних ратников, об него споткнулся другой — бег замедлился, превратившись в шаг. Передний обернулся, тут же вскрикнул, упал, вскочил снова, но побежал уже не вперед, а назад, а следом и все остальные.

Времени от поднятия тревоги до начала нападения оказалось достаточно, чтобы хотя бы часть вражеских порубежников успела схватиться за оружие. Ротгкхон понял, что атака сорвалась. Но дружинникам до стены нижней крепости оставалось не больше сотни шагов, и они не остановились. Однако мелькающие одна за другой стрелы цапанули одного, второго, третий споткнулся — и еще одна шестерка повернула назад.

Две последние добрались — первый воин, подпрыгнув, уперся ногами в стену, торопливо засеменил ступнями. Остальные, напирая на шест, буквально затолкали своего бойца наверх — но там защитники встретили его копьями, толкнув обратно. Точно так же отбили и вторую попытку перемахнуть частокол. Под веселое улюлюканье булгар муромцы отступили, собравшись вокруг своего сотника возле бузины. Стрелы сюда долететь могли — но уже совсем слабыми и малоопасными. Булгары это тоже знали, и нападающих не беспокоили — берегли припасы для новой возможной атаки.

У двоих из бойцов стрелы засели глубоко в ногах, одному наконечник пробил кольчугу, поддоспешник и вошел между лопаток примерно на палец, еще одному насквозь пронзил ступню. Остальные отделались порезами и царапинами.

— Кабы без колдовства обошлись, уже внутри бы рубились, — зло сказал ратник, что на отдыхе сетовал о закрытых воротах.

— Давайте еще раз! — сжал кулаки боярин. — Закройтесь!

Дружинники расхватали щиты, оставленные перед первой атакой, снова встали вдоль шестов, начали разбег. Булгары подняли луки, одна за другой басовито загудели тетивы. Вербовщик насчитал четырех стрелков внизу, и еще двое пускали стрелы сверху, из дома на холмике. Работали они быстро, щиты муромцев на глазах обрастали оперенными древками — однако теперь порубежникам удалось сбить с разбега только один из отрядов. Остальные четыре довели своих бойцов до стены и даже забросили наверх — но там храбрых воинов опять же ожидали копья, которыми булгары норовили не просто отпихнуть, а уколоть мимо щита в ноги или — с хорошего замаха, чтобы кольчугу пробить — в открытый правый бок.

Одолеть частокол не удалось — дружинники попадали назад, отступили, оставив одного из товарищей лежать возле укрепления в луже крови.

— Людей мало, боярин, — посетовал кто-то. — Напрасно на колдовство понадеялись, числом надобно было давить.

— Додавим… — Воевода передового отряда вскинул глаза к небу: — Избор, отчего небо затягивает?

— Дык, — вскинулся волхв, хлопочущий возле раненых. — Заговор, он не вечный… Еще один надобно творить…

— Так твори! Ушкуи остальные по уговору к полуночи причалить должны. В темноте могут не найти.

«На ушкуях сотня бойцов была, — мысленно прикинул Ротгкхон. — Разделить на шесть — получится, шестнадцать дружинников за раз можно перебросить. Против двадцати защитников устоят легко, а там еще полтора десятка перекинуть, потом еще… И все, взята застава».

Он достал из поясной сумки толстую войлочную тюбетейку, надел, поверх нее повязал платок, спустив завязки на затылок, пробрался ближе к воеводе:

— А ну как не успеют ушкуи, боярин? Это у нас луна светит, благо есть кому заговоры читать, а на реке, где они отстаиваются, могут быть облака и мгла непроглядная.

Боярин Валуй только рыкнул недовольно, снова обрушился на Избора:

— Давай, волхв, давай! Старайся! Мне нужен свет и мои ушкуи!

— Пусти меня попробовать, — предложил Ротгкхон. — Перемахну стену, открою ворота.

— Одному не справиться. У пятерых, вон, не выходит.

— А ты рискни! Хуже не будет. Вели только двоим ратникам меня во время пробежки щитами прикрывать, чтобы стрела в лицо не попала. Ну, и на шест вместо пяти десять воинов поставь. Уж прыгать так прыгать!

— Ладно, коли ты таков удалец, то пробуй, — не стал спорить воевода. — Велига, подсоби Лесославу. Пусть храбрость свою покажет, коли так по сече стосковался.

— Ты бы хоть шлем надел, иноземец, — ворчливо буркнул дружинник, на чем его сочувствие и закончилось.

Он отвел Лесослава к одному из отдыхающих в ожидании подкрепления отрядов, отдал необходимые распоряжения. Ротгкхон поднял тонкий кончик ствола, взял его справа под мышку, опершись на кончик левой ладонью и прижав ее еще и правым кулаком, в котором сжимал свое неизменное боковинное копье.

— Готов? — подошли двое незнакомых ратников, подняли круглые щиты, прикрывая Лесослава и себя от стрел.

Шест дрогнул, толкнул вербовщика вперед, и тот послушно побежал, приноравливаясь к толкающей лесине. Ратники мчались рядом, тополиные диски трещали и гудели от множества попаданий. Ротгкхону даже показалось, что часть стрел пробили толстую, в два пальца, древесину — острия граненых наконечников, вздыбив белую щепу, слегка высовывались изнутри. Хотя, конечно, целились лучники не в щиты, а в людей, надеясь попасть в ноги или головы. Однако сделать это оказалось не так-то просто…

Промчавшись через открытое пространство, Ротгкхон подпрыгнул, уперся ногами в бревна частокола, побежал по ним, перенеся весь свой вес на упругий шест. Усилия десяти человек забросили его на четырехсаженную высоту легко, словно пушинку — но тут храбреца ждали острия копий, злобно, до хруста костей и онемения мышц ударивших его в бока. Вербовщик, втянув голову в плечи, продолжал опираться на шест, пока тот не швырнул его еще выше, через головы защитников. Ощутив еще два смертоносных удара в спину, Ротгкхон отпустил лесину и упал вниз, на узкий, всего в шаг, помост, задел его плечом, грохнулся ниже, на утоптанную землю, кувыркнулся пару раз по ней, выронил боковину, тут же схватил снова и поднялся на ноги, оглядываясь по сторонам.

Рядом оказалось двое мужиков — в латных доспехах, но без копий, с охапками сена в руках. Видимо, таскали его к сигнальному костру, чтобы горел жарче и дымнее обычного. На муромского ратника они смотрели не то что без опаски, но даже с жалостью: после такого падения и нескольких ударов рогатин люди не выживают. Прежде чем они осознали ошибку, Ротгкхон широко взмахнул вдоль самой земли своим боковинным копьем, подрубая длинным лезвием ничем не защищенные ноги, и кинулся к воротам.

Булгары тревожно закричали, на него со всех сторон обрушился рой стрел, бьющих по телу, рукам, ногам, голове. Ротгкхон пригнулся, забросил копье себе на загривок, прикрывая шею. Ведь достаточно одного попадания в горло — и он труп. Однако пробежать нужно было всего десяток шагов, так что шансы на успех были очень высокими.

— Стой, гад! — С помоста к воротам спрыгнули сразу трое порубежников, заступая ему путь, и поток стрел прекратился: булгары боялись задеть своих.

Ротгкхон с облегчением сдернул копье с шеи, с размаху попытался разрубить голову ближнего бородача. Тот ожидаемо прикрылся щитом — и вербовщик тут же подсек ступней его ногу. Одетый в тяжелые доспехи воин тяжело грохнулся на спину, открывшись снизу, и вербовщик успел с силой ударить его основанием ратовища в пах, прежде чем шарахнулся от укола рогатиной второго защитника. Тот быстро подступил, попытался уколоть в грудь. Лесослав, перехватив ратовище двумя руками, подбил рогатину вверх, бросился вперед, в «мертвое пространство». Булгарин, быстро пятясь, зачем-то закрылся щитом. Вербовщик с силой толкнул диск ногой в нижнюю часть, ратовищем махнул в открывшееся пространство поверху, попав то ли в ухо, то ли в висок — и оглушенный противник упал, открывая путь.

Первый из булгар, громко ругаясь, уже справился с болью, поднялся на ноги — но еще недостаточно оклемался, чтобы отразить быстрый укол в основание шеи. Ругань тут же прекратилась, порубежник упал.

— Иди сюда! — Третий булгарин стукнул лезвием меча по щиту. — Иди сюда, я тебе голову отрежу!

Ротгкхон только улыбнулся в ответ. За его плечами была имперская школа фехтования длиною в тысячи лет: фехтования боевого, спортивного, общеразвивающего, базового и специализированного, фехтования курсового и в рамках рукопашного боя, фехтования на ножах, мечах, копьях, цепах и прочих «инерционниках». И всему этому пузатый и бородатый защитник ворот мог противопоставить лишь свою храбрость и десяток кровавых схваток толпа на толпу.

— Режь, — разрешил вербовщик и перешагнул стонущего копейщика.

Однако остальные порубежники уже поняли, чем кончится стычка, — с помоста у частокола спрыгнули еще трое бойцов, быстро сомкнули строй, выставили рогатины и стали медленно наступать, отжимая слишком шустрого противника к сараю.

— Проклятье! — Ротгкхон попытался достать копьем среднего, но попал в щит, сам с трудом увернувшись от двух уколов в лицо, попытался отбить копья наверх и поднырнуть — но добрался только до щитов. При попытке толкнуть один — другим тут же саданули его окантовкой под ребра. Да так, что в глазах запрыгали радужные круги, и вербовщик на миг потерял сознание, очнувшись уже на земле и только чудом успев откатиться от смертоносного укола в горло.

Жить ему все равно оставалось всего ничего — но тут случилось второе чудо: через стену внезапно перемахнули сразу пятеро муромцев. Булгары отвлекли на борьбу с Лесославом слишком много сил и внимания, оставив частокол практически беззащитным. И боярин Валуй, низкий ему поклон, этого шанса не упустил.

Дружинники сбились в кучку и ринулись к воротам. Булгары, мгновенно забыв про вербовщика, бросились им на перехват. С грохотом столкнулись щиты, зазвенели мечи. А через частокол уже перемахнула еще пятерка муромских ратников, тут же вступила в схватку. Порубежники, не потеряв пока ни одного бойца, под напором атакующих начали пятиться. Со стены им в помощь спрыгнули последние воины, строй распался, превратившись из правильного боя в тесную резню. Ротгкхон тем временем, встав и обежав место жаркой сечи, скинул с ворот засов, потянул на себя створки. Ему в спину ударили две стрелы, но изменить ничего уже не смогли — на нижнюю площадку кордона хлынули муромцы.

— Все, хватит крови! — решительно рявкнул боярин Валуй, входя в порубежную крепостицу. — Сдавайтесь!

Дружинники отступили, давая булгарам время для размышления. Уцелевшие трое порубежников немного поколебались, а потом один за другим бросили мечи. Защищать им было уже нечего.

Двое из дружинников сгоряча забежали по лестнице к дому на холме — но удары копий из отверстий в двери и из бойниц рядом с нею, заставили бойцов отступить. Наступила заминка. Передовая сотня, сумев захватить нижний двор вместе с сигнальным костром, расслабилась и собирала трофеи, Избор перевязывал раненых — и своих, и чужих. Боярин Валуй, глядя на укрепление, поднятое примерно на сажень выше частокола, пребывал в неуверенности. Равно как и последние из булгар, засевшие в толстостенном срубе за дубовой дверью в руку толщиной не тревожили врагов ни стрелами, ни сулицами. Скорее всего — просто берегли боеприпасы.

Вдобавок ко всему над кордоном начало темнеть. Нашептывания молодого волхва совершенно потеряли силу, и тучи сомкнулись, лишив землю света луны. К счастью, в сарае победители нашли запас факелов и теперь поджигали их один за другим.

— Может, запалить? — на правах друга предложил боярину Лесослав, указывая на сруб.

— В Ондузе зарево увидеть могут, — покачал головой воевода. — Почуют неладное — поднимут тревогу, пошлют дозоры.

— А если они сами подожгутся?

— Этого я и боюсь, — вздохнул боярин. — Мыслил, чарами всех усыпить. Ан оно видишь как получилось…

— Да-а… — зачесал в затылке Ротгкхон, приглядываясь к последнему укреплению булгар. Бойницы узкие, человеку через них не пролезть. Склон крутой, по нему забраться не так просто. Подступы к двери защищены несколькими бойницами, спокойно перед ней не встанешь, оружием не помашешь. Тарана тем более поставить некуда.

Разумеется, если забраться к углу и поработать топорами, то рано или поздно бревна сруба получится прорубить. Дверь можно выбить тяжелым длинным бревном, повешенным на косых козлах. Но время, время… На все эти хитрости уйдет много часов, если не дни, а взять сторожку нужно прямо сейчас!

— На крыше вроде как дранка? — поднял руку Лесослав.

— Да, — даже не глядя, согласился боярин. — Но настелена она все равно на жердины.

— Жердины всяко тоньше стен будут, — хмыкнул Ротгкхон. — За полчаса с ними управлюсь. Вели шесты вдвое связать и топор мне дать потяжелее.

— Велига-а!!! — громко крикнул воевода. — Тащи лесины штурмовые на двор.

Стянуть ремнями два самых длинных хлыста оказалось делом недолгим. Вербовщик уже привычно взял один конец под мышку, второй толкнули дружинники — и через миг он оказался на крыше дома, сбил ногой ближайшую дранку, стал рубить жерди у себя под ногами. Его примеру последовали еще двое муромцев, тоже поднявшихся на шестах на высоту, уцепившихся рядом и заработавших топорами.

— Стойте, что это? — вдруг встревожился один.

Ротгкхон и сам тоже ощутил запах дыма и пробивающееся снизу тепло.

— Никак булгары сторожку запалили? — поддакнул ему другой.

Лесослав по инерции еще несколько раз взмахнул топором, прорубив уже вторую жердину — но из получившегося лаза наружу вырвался сизый дымный клуб.

— Проклятье, горим! — Дружинники торопливо сползли к краю крыши и спрыгнули вниз.

Ротгкхон чуть задержался, отчаянно пытаясь придумать выход — но чего тут придумаешь, когда под ногами стремительно начинает гудеть обжигающее пламя? Он опустился ниже, прыгнул, закувыркался по склону холма и вскоре распластался на дворе крепости. Прямо над ним дом выбросил в небеса высоченный столб пламени: тонкая и сухая сосновая дранка кровли полыхала ничуть не хуже сена или соломы.

Булгары выдержали жар лишь немногим дольше: дверь открылась, из сруба выскочили трое босых мужчин в рубахах и шароварах, скатились вниз по склону и подняли руки. Оружия при них не было.

— Воду несите! — замахал руками боярин Вывей. — Туши сруб! Туши!

Остаток ночи прошел для дружинников в долгой борьбе с огнем — а управиться с ним, имея в руках лишь десяток бадей, торб и кожаных ведер, найденных на кордоне, оказалось практически невозможно. Удавалось разве что ненадолго сбить высокое пламя, то и дело вырывающееся через кровлю. Но пока ратники успевали принести очередную порцию воды — огонь разгорался снова.

— Хватит поливать, — наконец махнул рукой боярин. — Рассвет скоро! От воды дыма куда больше будет, нежели от углей горячих. Пусть лучше сырое досохнет и без дыма дальше горит!

Работа остановилась. Уставшие дружинники расселись на телегах, приготовленных на дрова колодах, просто на траве и молча созерцали, как пожар превращает в жаркий дым остатки вражеского укрепления. К тому времени, когда ясноликий Хорс развеял над Сурой остатки ночного сумрака, толстые бревна стен почернели и растрескались, крыша исчезла начисто, дверь провалилась внутрь. Огонь выл и бесился, высоко поднимаясь над добычей синими газовыми языками, но дым… — дыма почти не было. К чистым белым облакам, плотно затянувшим небо, поднимался широким столбом лишь дрожащий, но совершенно прозрачный раскаленный воздух.

Вот только поди угадай: заметно это дрожание над лесом с удаления в три десятка верст, или нет?

Утром к берегу наконец-то пристали потерявшиеся ушкуи с подкреплением. Как оправдывался корабельщик, Лесославу слышно не было — но боярин Валуй сжимал кулаки так, что они аж побелели, на шее же его заметно пульсировала жилка. Однако в итоге он вдруг махнул рукой и указал на Велигу. Дружинники стали грузить на корабли взятые на кордоне мешки с зерном, бочонки с солониной, раненых и убитых. Погибших оказалось всего трое, раненых — полтора десятка. Из них пятеро — серьезно. Из булгарских порубежников сложили головы семеро, столько же получили раны, пятерых повязали в полон.

К полудню мимо догорающей заставы медленно прошли ладьи. Одна повернула, высадила одетого в кольчугу, безусого, розовощекого Святогора в сопровождении кряжистого, бородатого Журбы и боярина Гродислава, со слегка опушенным подбородком. Княжич прошел в ворота, молча остановился перед ступенями лестницы, глядя на пожар. Боярин Валуй кашлянул, подступил сзади:

— Не вышло чарами глаза порубежникам отвести, токмо растревожили. Пришлось на меч брать. Лесослав воином отважным и умелым себя проявил, един стену перемахнул и целый час на себя ворогов отвлекал. Остальные ратники тем временем через стену перебрались и ворота открыли. Он же первым на крышу сторожки взобрался и вынудил булгар раньше времени сруб запалить. Ночью прогорел, к рассвету токмо угли остались. А от угля, знамо дело, дыма нет.

— Ночью горел, стало быть, зарево было, — сделал вывод Святогор. — Ондуза наверняка настороже. И так выходит, что токмо иноземец твой храбрый похвалы сегодня и достоин. Чужие промахи отвагой исправлял.

— Я виноват, княже, — подал голос молодой волхв. — С заклинанием ошибся.

— Виноватых поздно искать, — развернулся княжич. — Увечных и покойных в Муром отправь. Полон туда же. Сам верхом к Ондузе двигайся. Лошади у тебя теперь имеются. Вот по пути и узнаешь, удалось тайну нашу сохранить, али булгары уже вестников за помощью рассылают?

— Слушаю, княже, — склонился боярин.

— Спаси нас Даждьбог от общей тревоги в Булгарин. — Святогор вытянул висящий на шее амулет, поцеловал его, спрятал обратно. — Лесослав, от тебя в седле проку не будет, ступай на ушкуй. И ты, Избор, тоже. Валуй! Ведаю, что твои воины устали, но ныне не до отдыха. Седлайте коней захваченных и отправляйтесь. Ночью отоспитесь. Да поможет вам Похвист!

— Все исполню, княже! — приободрился боярин.

— Послезавтра у крепости жду… — И Святогор быстрым шагом отправился к берегу.

Ротгкхон, повернувшись к Валую, виновато пожал плечами, подхватил боковину и потрусил за княжичем. Куда денешься, коли командир приказал?

Приняв Святогора, ушкуй отвалил от берега, повернул на запад, шаг за шагом пробиваясь против течения.

— Избор, сказывай! — потребовал княжич.

— Если бы не тучи, ушкуи бы поспели вовремя. Тогда взяли бы кордон первым же штурмом, даже если бы заговор не подействовал…

— Если бы да кабы, то во рту б росли грибы, — остановил его Святогор. — Слишком много надежды на удачу у вас с молодым боярином. Дело же любое надобно готовить так, чтобы удалось, даже если половина планов сорвется. А ты что скажешь, иноземец? Как на твой обычай, верно дружинники кордон штурмовали? Али у вас иные хитрости используют?

— У нас мостики штурмовые делают, — ответил Ротгкхон. — Коли стена не очень высокая, сажени в три-четыре, сколачивают длинный помост шага в три шириной, переднюю часть на шестах поднимают, подносят и поверх стены забрасывают.

— Он же тяжел выйдет немерено?! — даже оглянулся на него удивленный княжич.

— Тем и хорош, что тяжелый, — ответил Лесослав. — Защитникам сбросить не получится. Но нести его, понятно, надобно людей много. Полста, не меньше. Да еще и атакующие десятки наготове быть обязаны. У боярина Валуя столько дружинников не набиралось. А малым числом токмо так, как он, действовать и возможно.

— Защищаешь друга своего? — поморщился Святогор. — А ведь он чуть весь поход не сорвал. Кабы застава сигнал тревожный подала, Ондуза нас уже на берегу оружием бы встречала.

— Но ведь не подала, — напомнил Лесослав.

— Вы взяли кордон чисто по случайности.

— Но ведь взяли, — ответил Ротгкхон.

— Повезло.

— Главное — результат.

Княжич оглянулся и с интересом посмотрел на иноземца:

— Ты был уверен, что сможешь взять кордон, кинувшись через стену в одиночку?

— Да.

— Ты полон самоуверенности, — отметил розовощекий Святогор суровым тоном многоопытного мужа. — Пожалуй, я дам тебе возможность ее подтвердить.

— Благодарю за доверие, княже. — Ротгкхон почтительно склонил голову перед юнцом, что был младше его самое меньшее в три раза.

Быстрый ушкуй нагнал ладьи через несколько часов и вскоре занял место во главе каравана. Впрочем — ненадолго. В сгустившейся ночной мгле корабли пристали к берегу. Дружина, высадившись на берег, подкрепилась солониной с хлебом, разлеглась на мху под сосновыми кронами. Не сомкнул глаз только Избор, начертавший защитный круг и внутри него долго возносивший молитвы и сжигавший неведомые травы и ароматные смолы.

В этот раз волхв муромскую рать не подвел — налетевший порывистый ветер разогнал тучи далеко окрест, позволив полной луне залить леса мертвенно-желтым диодным светом. Вскоре после полуночи дружина поднялась на ноги и ушла куда-то под кроны, к близкой дороге, о которой Лесослав догадался из разговоров проверяющих оружие ратников. Самого вербовщика никто никуда не отсылал — и излишней инициативы он решил не проявлять.

С рассветом муромский флот двинулся дальше. Похожие на половинки огромных бочек, ладьи изрядно полегчали, но и гребцов стало куда как меньше, а потому ползли они против течения со скоростью сильно уставшего калики перехожего. Ушкуй, благодаря узкому корпусу и малой осадке, оказался самым быстрым, и Святогор, не преминув этим воспользоваться, вырвался далеко вперед. Вскоре после полудня княжич первым сошел на один из пустующих причалов, вытянувшихся к стремнине от стен булгарского города Ондуза.

Поселение соседнего княжества мало уступало размерами самому Мурому и располагалось у впадения в Суру довольно широкой, в два десятка шагов, реки. Местность вынудила булгар построить город в виде огромного треугольника, две стены которого выходили к рекам, а третья — к затянутому ряской, широкому рву. Каждая стена, рубленная на высоту пяти саженей, тянулась примерно на четверть версты, шагов на пятьсот-шестьсот, и в основании имела земляной вал пятнадцати саженей в высоту[7]. Даже на Ротгкхона, немало повидавшего на своем веку, монументальность укрепления произвела гнетущее впечатление. Как одолеть такое препятствие без десантных ботов, без нарушающих молекулярные связи поляризаторов и поворотников, без прыжковых ранцев — он совершенно не представлял.

Окружали Ондузу обширные слободы, в которых раздавались крики, шум, хохот, плач. Подкравшаяся в темноте дружина смогла ворваться в посады незамеченной и теперь праздновала первый успех, сгоняя к реке обширный полон, выводя из конюшен лошадей, грузя возки собранным в домах добром. На глаз, женщин, детей, мужчин уже удалось наловить сотен семь или восемь. В одних рубахах, простоволосые, босые, они жались друг к другу, обнимали матерей, отцы старались прикрыть собой семьи от веселых взглядов бродящих вокруг муромцев.

Вот только что ты голыми руками против мечников и брони сделаешь? Прозевал свою свободу — теперь молись богам и надейся на счастье.

— Не заметили, — спрыгнув на жердины причала, удовлетворенно кивнул княжич. — Не зря вы с боярином Валуем жилы у кордона рвали. Прозевали булгары опасность, теплыми мы их и сонными застали. Слышишь меня, Лесослав? Со мной пойдем! Журба, Избор, Бобрец, Скулда, вы тоже!

Небольшой отряд быстро пересек по торговой улочке разоряемую слободу, остановился перед разорванным надвое мостом через реку — поднятый пролет накрепко закрывал ворота, утонувшие в глубине земляного вала, под помостами для лучников и копейщиков. Дружинники Журба и Бобрец свели щиты, прикрывая княжича от возможных стрел, Избор пристроился за щитом узкоглазого безбородого усача Скулда. Ротгкхон, демонстрируя презрение к опасности, замер отдельно, широко расставив ноги и удерживая перед собой боковинное копье. Его широкое лезвие, словно случайно, загородило от помоста с лучниками горло вербовщика и половину его лица.

— Славное сегодня утро, буртасы! — крикнул горожанам княжич. — Это я, Святогор, сын Всеграда, приплыл ныне к вашему берегу, дабы спросить: где посол муромский, боярин Боривит, что половину месяца назад к вам за вирой и кудесником злым отправился? Злодеем, что брата моего, князя муромского летом отравить пытался?

— Поганый вор! Отродье хорьковое! Муромский тать! Лживый душегуб! Тварь подколодная! — заорали со стены в ответ. Но стрел, как ни странно, не пускали.

— Верните боярина Боривита и отдайте кудесника для кары! — громко потребовал Святогор. — Или я, клянусь Перуном, сожгу Ондузу!

— Трус муромский! Жалкие трусы! Вам только с бабами воевать! — заорали местные.

Безусый княжич, даром что еще мальчишка, только прищурился, никак не отвечая на оскорбления. Он ощущал себя силой, слишком великой, чтобы замечать столь мелкие уколы.

Наконец, на надвратной башне произошло шевеление, там появился воин в алом плаще и островерхом шлеме с красным же маленьким флажком на самом кончике.

— Отпусти полон, сын болотной гадюки, и убирайся немедля! — крикнул новый воин. — Иначе ты будешь с позором повешен на этой перекладине! Это говорю тебе я, князь Ондузы Стрежислав!

О какой перекладине идет речь, Ротгкхон не понял. Возможно, это была местная идиома.

— Верни мне боярина Боривита! — громко ответил княжич.

— Боривит твой был брехливым псом, Святогор! — наклонился вперед воин. — Он оскорбил меня лживым наветом и за то был утоплен в уличном нужнике!

— Подлые твари, — покачал головой Журба. — Какая страшная смерть для славного воина.

— Ты сам выбрал свою участь, князь Стрежислав! — ответил Святогор. — Прощения не будет. Я сожгу Ондузу со всеми ее проклятыми обитателями!

Несколько стрел с шуршанием прорезали воздух и вонзились в щит Журбы. Святогор, в задумчивости поглаживая подбородок, посмотрел вправо и влево от ворот, тихо сказал:

— А ведь стена здесь куда ниже, нежели у рва.

— Это так, княже, — согласился Журба. — Да токмо реку не засыплешь. Размоет плотину течением.

— Плоты нужно навести, — предложил Ротгкхон.

— Молодец, иноземец, — похвалил его Святогор. — Быстро соображаешь. Сделать сможешь?

Стрела звякнула по лезвию копья и отскочила в сторону. Вербовщик поморщился: смерть, направленная умелой рукой, почти коснулась его своим дыханием. Покачал головой:

— Одному не управиться. Надобно мастеров не меньше двух десятков, материал подвезти, веревки, гвозди или скобы… — Возле уха ширкнула еще стрела. — …и полдня времени.

— Ондузцы посады сжечь не успели. Любые избы раскатывай и бревна на плоты пускай. Они сухие, на воде держаться будут хорошо.

— Еще бревно нужно толстое, сажен десять в длину.

— Бревно-то зачем? — не понял Журба.

— Тут же течение! От берега до берега бревно положу, а к нему плоты опосля привяжу. Веревка не пойдет, стрелами перерезать могут.

— О-отлично! — Княжич подошел к нему и ободряюще похлопал по плечу. — Вижу, ты хорошо понимаешь, как хитрость сию исполнить надобно. Журба, выдели ему два десятка новиков из черной сотни[8], пусть начинает.

По щитам опять застучали стрелы — но Святогор их словно не замечал.

— Где мост наплавлять прикажешь, княже? — Ротгкхон тоже не дрогнул от чиркнувшего по макушке наконечника.

— А сейчас посмотрим… — Святогор направился вдоль самого берега, придерживаясь за жердяные заборчики и поглядывая на поросший травой вал. Остановился напротив одной из башен, прищурился: — Что скажешь, Журба?

— Место хорошее, — согласился опытный дружинник. — Вал, вон, поплыл в двух местах, и башня наклонилась. Собьем легко. От ворот двести сажен, врасплох не застанут.

— На том и порешим, — кивнул княжич и топнул ногой: — Здесь свой мост строй, иноземец. Отсюда будем брать.

— Глянь, княже, — тронул Святогора за плечо волхв. — Никак, сигнальный дым от Мурома?

— То не Муром, то булгарский кордон на Сомовьей пади, — ответил Скулда. — Кованая рать в подмогу идет. Порубежников миновала, от они Ондузу и упреждают. Да токмо опоздали нонеча…

— Завтра будут здесь, — кивнул княжич. — Тогда сядем прочно.

Дружина располагалась вокруг города в осаду, разыгрывая избы между сотнями и десятками, снося частоколы и изгороди, мешающие быстрому передвижению. Ладьи, выгрузив снаряжение дружины, перевезли захваченный полон и прочую добычу на северный берег, оставив для нужд ратников только съестные припасы. Похоже, пленников собирались гнать к Мурому по суше. Несколько сотен воинов, перейдя речушку вброд где-то выше по течению, обосновались за рвом, прерывая связь Ондузы с миром и с этой стороны. Все были настолько заняты, что за весь длинный день о еде никто даже не вспомнил, и многочисленные костры стали загораться только в вечерних сумерках.

Вербовщик, покрутившись в одиночестве, уже собрался было опять ужинать всухомятку, салом, когда к его избе вместе с полусотней дружинников подошел боярин Валуй. Сперва крепко его обнял, потом отстранился и подмигнул:

— Правильно себя выказываешь, иноземец! Княжич ныне повелел тебя за десятника в дуване считать. Коли дальше так пойдет, к концу похода и вовсе в сотники выбьешься. Молодец! — Он похлопал Лесослава по плечам. — Журба, кстати, передать велел, что черносотенцы токмо завтра подойдут, ныне все заняты. Ты, кстати, как? Сычом живешь, али общим кругом харчеваться станешь?

— Объясни чужаку, ничего не понимаю, — мотнул головой вербовщик.

— Ну как… — Боярин зачесал нос, соображая, зачем объяснять воину общеизвестные и понятные истины. — Припасы мы все с собой берем. Но каждому на себя готовить муторно. Посему друзья али ратники из одной сотни по уговору вместе харчуются. На общий котел запасами скидываются, вместе едят. Либо вкруг кашеварят, либо кому-то самому рукастому сие поручают…

— Не вопрос! — не стал дослушивать Ротгкхон, поднял от забора тяжелый заплечный мешок: — Вкруг оно, само собой, удобнее. К себе возьмешь?

— А то! — согласился боярин, махнул рукой: — Велига, прибери сие добро в общие припасы. И сооруди что-нибудь наскоро. Чего-то брюхо уже совсем подвело!

— Вторуша! — передал команду дальше дружинник. — Прибери мешок. И разводите костер уже, жрать охота!

— Как дорога к Ондузе сложилась? — поинтересовался Лесослав, провожая взглядом свои уплывающие за дом припасы.

— Почти сотню полона наловили! — расплылся в широкой, счастливой улыбке боярин. — Лошадей три десятка, коров столько же, прочего скота изрядно. Ну, и еще всякого добра насобирали. Я уж на тот берег с холопом отправил. Не заметил никто окрест нашего нападения! И здесь никто не заметил. Князь в милости, доволен, в награду добычу всю на нашу сотню записать велел. Сам указал, где ты обосновался. Видать, желает, чтобы мы и дальше вместе службу ратную несли. Токмо прямо отчего-то о том не сказывает.

— Поручение у меня свое имеется, — признался Лесослав. — Так что в твоей сотне я ныне числиться не могу. А коли ты с воинами рядом будешь и прикроешь, от сего польза большая будет.

— Договорились, друже! — веселый боярин порывисто обнял его снова: — Рад за тебя! Рад.

На рассвете Журба привел два десятка таких же молодых, как княжич, ребят в плотных толстых стеганках, на плечах и животах прошитых толстой кольчужной проволокой. Все они были с мечами и щитами — но рукояти клинков выглядели весьма потертыми и трещиноватыми, да и клинки были короче, чем у остальной дружины. Лесославу даже показалось, что в одном из мечей он признал трофейный, взятый у торков на лесной дороге. Видать, снаряжение новикам отсыпали из княжеской оружейки. Выдали на первое время всякое старье, пока на свое еще не заработали.

Зато топоры у всех пареньков имелись большие, плотницкие, привычно засунутые за широкие ремни.

— Князь велел работу с этого дома начинать, — указал на высокий сруб у реки старый дружинник.

— Этот так этот, — не стал спорить Ротгкхон и махнул пополнению: — За мной пошли! Ломать не строить, сильно не упаримся.

Кровлю в сорок рук они раскидали моментально — ратники Валуя еле успевали оттаскивать дранку и стропилины на костры. Дальше работа пошла еще быстрее: пятеро парней вгоняли лезвия топоров под бревно, наваливались — оно подпрыгивало и скатывалось вниз. Тут же брались за дело две пятерки у других стен, скидывали свои, бревно из внутренней стены сдергивали внутрь — и снова раскидывали наружные стены. Не прошло и часа, как от дома в два жилья высотой остался только серый пыльный квадрат.

— Теперь завал разбирайте и сюда бревна складывайте! — указывал на берег Лесослав. — По шесть штук в ряд!

Поднимая вчетвером по бревну, новики перемещали их в указанное место. Когда собиралось шесть — Ротгкхон клал на край короткое бревно из внутренней стены, а потом привязывал его сверху к каждому из нижних прочными ремнями. Ремни даже искать не пришлось — порезали на ленты четыре вытертые шкуры, найденные на полах разобранного дома.

Хлопоты осаждающих вызвали на городской башне нехорошие предчувствия, и вскоре в одно из бревен тяжело ударила тяжелая стрела с широким секущим наконечником. Метился стрелок, конечно же, не в плот, а в Лесослава — но промахнулся из-за слишком большого расстояния. После второй стрелы, столь же неточной, новики стали работать парами — один вязал, второй прикрывал себя и товарища щитом. Ротгкхон от такой защиты небрежно отказался:

— Меня не зацепит, не боись.

Как ни странно, он оказался прав: вокруг него впились в землю и бревна немало стрел, но ни разу даже не задело. А вот одному из новиков — прошила насквозь высунутую из-под щита икру. Бедолага, громко ругаясь и припрыгивая, заковылял к волхвам.

Тем не менее работа спорилась — вскоре после полудня в стопке уже лежало восемь плотов. Семи, по прикидкам Ротгкхона, должно было хватить от берега до берега даже с запасом, еще один он сделал на всякий случай. Но все равно — от разобранного дома осталась еще изрядная груда бревен. Прямо хоть два моста наплавляй вместо одного!

— Сейчас бы меда хмельного большую кружку, — утер лоб Лесослав. — Молодцы, ребята! Славно потрудились.

— Хмельного меда в походе пить не стоит, — нравоучительно ответил юный голос. — После оного твои стрелы мимо ворога летят, а сам чужим мечам ровно подставляешься!

— Тогда я обойдусь водой, княже, — сразу понял, кто его навестил, Ротгкхон. — Мне нужен крепкий еловый хлыст в длину чуть более, нежели ширина реки, — и через два часа мост будет готов.

— Ты получишь ствол, — кивнул Святогор. — Но поперва тебе есть более важное поручение.

— Всегда рад служить, княже, — приложив руку к груди, склонился вербовщик.

— Я вижу, — согласился княжич. — Но дело сие донельзя опасным будет, зело рискованным. Голову рискуешь сложить.

— В моем мире клятва верности важнее жизни, княже, — твердо ответил Ротгкхон.

— Счастливы князья, которым служат такие воины, Лесослав! — Святогор развернул плечи и вскинул подбородок, повел взглядом на новиков, на стоящих поодаль дружинников, словно намекая: вот так и только так должен отвечать служивый человек своему повелителю!

— Что я должен сделать, княже? — спросил Ротгкхон.

— Завтра с утра на месте снесенного тобой дома начнется стройка. Ты должен охранять ее. Оборонить, чего бы это ни стоило! Коли исполнишь, станешь сотником. Набери два десятка добровольцев. Пообещай именем моим двойную долю…

— Дозволь мне, княже! Дозволь нам! — встрепенулись черносотенцы.

— Нет, вам умирать рано, — покачал головой Святогор. — Сие поручение для опытных мужей.

— Мне разреши! — выступил боярин Валуй. — Я со своей сотней стройку прикрою.

— Сотни слишком много, побратим, — ответил Святогор. — Оставь при себе два десятка охотников, самых опытных и умелых. Прочих отошли. В дозор отправь, пусть деревни окрестные еще раз осмотрят. Здесь рядом лишних ратников не оставляй.

— Исполню в точности.

— Хорошо. — Княжич еще раз скользнул глазом по сложенным плотам, по валу и стене над ним, прошел мимо молчаливого Журбы, но вдруг остановился и оглянулся: — И еще одно, Лесослав. Дело твое важное. Однако же никаких укреплений, тынов, ловушек или иных хитростей оборонительных делать не смей!

— Ты читаешь мои мысли, княже, — усмехнулся Ротгкхон. — Я как раз прикидывал, где рожны в три ряда вкопать.

— Запрещаю. Отвагой своей и мечом стройку сию защищай!

— Исполню в точности, княже, — приложил руку к груди вербовщик.

Святогор ушел, сопровождаемый угрюмым Журбой, стреляющим по сторонам глазами.

— Ты чего-нибудь понял, дружище? — тихо поинтересовался Ротгкхон. — Оборонять не щадя сил, однако же укреплений не строя и числом малым?

— Нет, — ответил боярин. — Но коли велено, надобно исполнять. Пойду охотников на смерть среди ратников скликать.

Вскорости большая часть Валуева отряда поднялась в седло и ушла на юг искать поживы в булгарских деревнях. Правда, теперь, после того, как неведомая застава у Сомовьей пади подала тревожный сигнал, селяне должны были спрятаться в чащах и топях по замаскированным схронам. Оставшиеся дружинники проверяли оружие — смотрели, ладно ли сидят наконечники рогатин, не рассохлись ли щиты, правили клинки мечей и ножей.

— Чего-то грустно стало, — сделал вывод Лесослав. — Меда хмельного нам нельзя — так, может, хоть каши вне срока заварить? Спешить некуда, вяленое мясо в этом разе хорошо разварится. А у меня его половина мешка!

Мысль была принята со всеобщим одобрением, и неизменный кашевар Велига потрусил с котелком за водой.

Остаток дня прошел в покое и сытом блаженстве. Дружинники развалились тут и там возле отведенной князем для иноземца избы. На пустырь из леса тем временем на четверках лошадей плотники таскали одно за другим длинные свежесрубленные бревна. Не просто длинные — целые стволы по пятнадцать сажен в длину. Да и сами работники были не юнцами из черной сотни, а опытными, пожилыми мастеровыми, не имеющими никаких признаков принадлежности к дружине — ни доспехов, ни оружия, ни шлемов.

— Это еще что затевается? — удивился Лесослав.

— Камнемет княжич ставит, — зевнул боярин. — Дурак он, князь Ондузский. Зря он Вышемира отравить пытался. Теперь мы ему город дотла спалим, дабы другим кудесникам неповадно было Руси вредить.

— Он пытался отравить муромского князя? — удивился Ротгкхон.

— Да. А ты думал, отчего мы сюда с мечом пришли?

— Жизнь — это борьба, — пожал плечами вербовщик. — Вся история человеческая из войн состоит. Честные и храбрые собирают дружины и армии, умные и трудолюбивые нанимают защитников и держатся за друзей. Страны воюют друг с другом. Сильные покоряют слабых, равные созидают союзы, богатые покупают бедных, хитрые обманывают честных. И так будет всегда и везде, пока вся Вселенная не станет одной единой Империей. Вселенной честных и трудолюбивых людей во главе с мудрым справедливым правителем. И только тогда везде и всюду наступит мир. Какая разница, отчего случилась война на этот раз? Когда у людей нет единой власти, повод всегда найдется.

— Ты говоришь об этом с таким безразличием, что у меня мурашки по коже, — вздрогнул боярин. — Нет, я не боюсь сражений и люблю возвращаться со славой и добычей. Но нельзя же воевать просто так! Русский витязь обнажает клинок только для защиты правды и справедливости!

— Это хорошо, — улыбнулся Ротгкхон. — Правда и справедливость — это и есть смысл существования Империи. Из тебя получится прекрасный воин Наследника.

— Подожди, — забеспокоился боярин и даже присел. — Что такое «империя»? Это название твоего народа, твоей страны или имя твоего повелителя? И что ты называешь «правдой и справедливостью»?

— Да, это название моей родины, — не стал пока вдаваться в детали вербовщик. — И смысл ее правды, для начала, — это установление полного мира везде и всюду. Разве это плохая цель? Представь себе, что многие поколения селян, ремесленников, купцов будут рождаться, жениться, рожать и растить детей, нянчить внуков и покидать мир, так ни разу в жизни не столкнувшись с ужасами войны? И это будут не просто счастливчики, а многие, многие поколения — все до единого человека, весь мир целиком!

— Ты воюешь, чтобы добиться мира? — рассмеялся боярин Валуй.

— А чего тут удивительного? — перекатился на бок Ротгкхон. — Вот представь себе, что ты пошел отсюда на юг, все дальше и дальше, присоединяя к Мурому все новые земли. Эти земли будут становиться муромскими и уже никогда не будут воевать между собой. И чем дальше ты уйдешь, тем больше мирных городов и весей останется за твоей спиной. А когда ты дойдешь до края земли, мир наступит для всех.

— Города, которые я встречу, могут воспротивиться присоединению, Лесослав.

Ротгкхон приподнял брови, потом красноречиво вытянул меч и положил рядом с собой.

— Они могут оказаться сильнее! — предположил Валуй.

— Это долгий путь, боярин, — улыбнулся вербовщик. — Путь поколений.

— А если я встречу державу, столь же сильную, как моя? — включился в игру собеседник. — Что, если она не захочет стать частью Мурома, а пожелает сделать Муром своим уделом?

— Ты же ищешь не войны, а мира, друг мой. Если обе державы ищут мира, они найдут способ соединить свои города и силы, чтобы жить в мире, а их дружины продолжат раздвигать общие границы.

— А если чужая держава не пожелает союза?

— Вот для этого мы с тобой и живем, боярин Валуй, — спрятал меч обратно в ножны Ротгкхон. — Для того, чтобы разрешать эти глупые споры в пользу Империи. И чтобы споры эти возникали как можно дальше от наших городов.

— Странные вещи ты сказываешь, иноземец… — задумался боярин, подняв глаза к пасмурному небу. — Но если это правда, то вскорости твоя империя придет и сюда, к нам, к Мурому?

— Я уже здесь, — закинул руки за голову Ротгкхон. — И я пришел с миром.

— Подожди, Лесослав, я уже совсем ничего не понимаю, — нервно передернул плечами боярин. — Ты сейчас шутишь? Продолжаешь свою сказку?

— Моя Империя далеко, и она не желает с вами воевать, — невозмутимо ответил Ротгкхон. — Она предлагает вам союз. Добровольцы вашего мира поклянутся в верности моему повелителю и станут служить ему с присущей вам честью и отвагой. Взамен Сварог всеми своими силами встанет на защиту вашего мира, если ему будет угрожать опасность.

— Сварог?! — вскочил на ноги возмущенный боярин. — Твои шутки перешли всякие пределы, иноземец! Ты оскорбляешь наших богов!

— Я их не оскорбляю, я им служу, — все так же спокойно ответил Ротгкхон. — И именно поэтому с их дозволения я служу делу русскому в муромской дружине. Я готов поклясться Перуном, друг мой, коли ты сомневаешься в моей честности, но здесь не самое лучшее место и время, чтобы устраивать Перунов суд. Мы должны исполнить поручение Святогора.

— Это… Это… — заметался боярин между привезенными бревнами и догорающим очагом. — Это… — Он вдруг остановился: — Наверное, я сплю?

— Никто из вас никогда не спрашивал, зачем плыла моя ладья в могучую Русу? — размеренно продолжал вбивать невероятные мысли в разум туземца вербовщик. — Я плыл нанимать воинов. Где еще можно найти самых преданных защитников дела Сварогова, как не в сердце Руси, среди его внуков?

— Это невозможно, я сплю, — замахал руками Валуй. — Ты сказываешь сказки. Все это…

— А доказать слова свои ты сможешь, иноземец? — наконец не выдержал Велига, до того не рисковавший вмешаться в беседу боярина и его друга. Еще несколько дружинников, затаивших дыхание от услышанного, перебрались ближе.

— Могу. — Ротгкхон поднялся, вытянул из подсумка платок, тряхнул им в воздухе и набросил на ближнее бревно. — Вы все видели, что перед боем я завсегда повязываю этот платок себе на голову. Теперь будете знать, почему. Разрубите его пополам.

Велига не стал ждать второго предложения, выхватил меч и широким взмахом рубанул по тряпице. Клинок глубоко засел в древесине, выдернул его ратник не без труда. Лесослав потянул ткань за уголок и встряхнул в воздухе, демонстрируя полную целостность платка:

— Он соткан из драконьего волоса, — с напускной небрежностью соврал Ротгкхон. — Железо, кость, медь, камень… Его неспособно повредить никакое оружие. Из того же драконьего волоса сотканы моя рубаха и мои штаны. Именно поэтому я хожу в бой без другой брони. Великий Сварог награждает таким одеянием всех своих слуг. Это плата за три года службы. Ну, и прочее оружие. Сварог щедр… Что, не верите? — Он снова бросил платок на бревно. — Хорошо, попробуйте еще, порежьте.

На предложение откликнулись сразу четверо дружинников. Они тыкали ткань ножами, рубили боевыми топориками, резали мечами, пробивали рогатинами, в мочалку раздробляя древесину под платком — но повредить монокулярную нить, разумеется, не смогли.

— И что теперь будет? — растерянно спросил Велига, наблюдая, как иноземец прячет в поясную сумку невероятную матерчатую броню.

— Ничего, — пожал плечами Ротгкхон и снова растянулся на кошме. — Мы все на службе у княжича Святогора, разве вы забыли? Даже ради великого Сварога русский воин не должен совершать клятвопреступления. Спите. Завтра будет тяжелый день.

Первым на рассвете поднялся боярин Валуй — и тут же кинулся осматривать размочаленное накануне бревно. Бедолага, видно, надеялся, что все, увиденное им накануне, было лишь сном. Он потрогал пальцами встопорщенную щепу, оглянулся на Ротгкхона. Вербовщик притворился спящим.

Сейчас ему не нужны были беседы с местными воинами, не нужна никакая аргументация, убеждения и доказательства. Семя брошено, оно должно укорениться, поселиться в душах и разумах. Яркие чудеса скорее шокируют людей, нежели привлекают к их исполнителю. Слухи — инструмент более тонкий, надежный и ничуть не пугающий. Зачастую им верят даже больше, нежели собственным глазам. Вот увидел боярин волшебный платок, услышал, что Лесослав — воин из дружины Сварога, но ни разу не поверил, за наваждение принял. А услышь он то же самое шепотом от Велиги — засомневался бы, стал поглядывать с любопытством, колебаться: а вдруг, и правда такое случается?

Вчера Ротгкхон сделал все, что нужно: показал маленькое чудо и сказал, откуда оно исходит. Теперь пусть ползут слухи, пусть появляется сомнение и любопытство. Пусть дружинники узнают, что еще при жизни Сварогу можно служить напрямую, прямо в его божьей рати. Когда эта мысль укоренится, когда перестанет казаться невероятной, не станет вызывать отторжения своей невероятностью — настанет час для второго шага его миссии.

Долго прикидываться спящим не получилось — вскоре появились мастеровые, застучали топорами, начали копать ямы. Волей-неволей пришлось вставать, умываться, подтягиваться к котлу, в котором уже кипела, развариваясь, перловка с крупными ломтями сала.

Ратники поглядывали на Лесослава с опаской, но не шарахались. Как-никак, уже ходили вместе в дозоры, вместе брали булгарский кордон. Знали, что свой человек, без гнилья. Да и чудо иноземец показал обыденное, понятное любому служивому человеку: особо прочную броню, очень похожую на привычную дружинникам гибкую текучую кольчугу, но полегче и покрепче. Учуди Ротгкхон вместо этого какое-нибудь огненное шоу со светящимися пятиногими великанами или вызыванием из глины железных клыкастых ридеров на гусеничном ходу — его теперь обходили бы с ужасом далеко-далеко стороной. В лучшем случае. А в худшем — сожгли бы от греха как чудище неведомое, пока земле родной не навредил. А так — странно, но обыденно…

Умывшись, вербовщик первым подошел к боярину Валую, негромко сказал:

— Я так мыслю, друже, княжич не зря нас вчера об опасности упреждал. Надобно настороже быть. А ратники твои, на опыт свой надеясь, копья все у стены оставили, щиты в другой стороне свалены, подшлемники сняты у всех… Как бы беды не вышло.

Боярин согласно кивнул, но ничего не ответил, колеблясь с ответом.

— Да, понимаю, — пожал плечами Ротгкхон. — Коли попрекаю, сам должен первый пример показать.

Он не торопясь открыл поясную сумку, достал толстую войлочную тюбетейку размером с половину головы, насадил на макушку, потом вытянул и встряхнул платок, повязал поверх своего простейшего подшлемника и подмигнул боярину:

— Не удивляйся! Вскорости у вас у всех такие будут!

— Ты и вправду видел Сварога? — вдруг спросил Валуй.

— Нет, — вздохнул вербовщик. — Рати его зело велики есть, я же лишь простой человек служивый. Мне хоть краем глаза его углядеть не легче, нежели дворне твоей великого князя Русского повстречать.

— Может статься, князь однажды из стольной Русы своей и ко мне на двор завернет, — ответил боярин.

— Может статься, службой своей я такой награды добьюсь, которую Сварог сам вручить пожелает, — пожал плечами Ротгкхон. — А может, мы добьемся этого вместе.

— Кулеш дозрел, боярин! — прервал их разговор Велига. — Извольте потчеваться.

— Подшлемники наденьте, — резко ответил ему Валуй. — В походе чай, не на дворовых посиделках. И шлемы с бармицами. Щиты раскидали где ни попадя… А я за вас пред княжичем, как за лучших бойцов дружины, поручился! Ну-ка, снарядитесь быстро! Потом снедать будете…

Пока ратники занимались разными хлопотами, мастера выкопали ямы примерно в свой рост глубиной, в них под сапогами даже захлюпали грунтовые воды. В ямы поставили толстые двухобхватные бревна, наклонили навстречу друг другу, споро обтесали топорами, добившись плотного прилегания «домиком», как на стропилах двускатной крыши, стянули влажными широкими ремнями, снизу привязали еще бревно, поперечное. Получились могучие козлы, способные выдержать даже маршевый реактор среднего десантного бота. После этого ямы были засыпаны, и мастера взялись за коловороты, высверливая отверстия в верхних концах «козлов». К полудню они перешли к хлысту, удивившему вчера своей длиной, — коловоротами прокрутили сквозную дыру, окружили насечками и… ушли.

— И это все? — не понял Ротгкхон, с интересом наблюдавший за строительством.

— За черной сотней отправились. — Боярину это зрелище было явно не в новинку. — Впятером с бревном не управиться.

Валуй оказался прав — уже через полчаса возле «козлов» собралась изрядная толпа молодых ратников. Они облепили комель хлыста, продели через отверстия веревки, дружно навалились… Огромное бревно дрогнуло, поднялось, легло на поперечину «козлов», поползло вперед. Когда отверстия в стволе и вверху конструкции совпали, помощники отступили, превратившись в наблюдателей, а мастера, подсунув под хлыст маленький пенек, принялись опутывать его веревками.

— И что это будет? — не понял Ротгкхон. — Какой-нибудь хитрый суперлук?

Подвешенное веревками на весу, длинное бревно смотрело точно на середину ближней булгарской башни. То есть не совсем на весу — длинный конец лежал на земле, а вчетверо более короткий комель целился во врага.

— Неужели в твоей великой и могучей империи не знают этого простого, но очень могучего оружия? — рассмеялся боярин Валуй. — И это держава, желающая покорить весь мир?

Мастера тем временем начали опутывать веревками комель, привязывая к нему мягкие и объемистые корзины, сплетенные из вездесущего рогоза. Юные черносотенцы зашевелились, разобрали сваленные еще с вечера на берегу мешки и, взявшись за лопаты, стали копать землю прямо из-под ног. Наполненные емкости плотники затягивали наверх и опускали в корзины. Вскоре комель перевесил: хлыст дрогнул, провернулся на веревках и встал вертикально.

— Какой же я дурак! — хлопнул себя по лбу Лесослав. — Это же катапульта!

— Мо-о-ост!!! — закричало сразу несколько дружинников. — Мост!

В ответ с разных сторон гулко зазвучали тревожные била. Ротгкхон провернулся на пятках и увидел, как в двухстах саженях опускается через реку широкий мост главных ворот Ондузы. Даже не дожидаясь, пока пролет коснется противоположной стороны, через него уже вылетала закованная в панцири и кольчуги конница в шлемах с разноцветными флажками и столь же яркими мохнатыми кисточками под наконечниками копий.

— Кованая рать! — крикнул Ротгкхон, поправил платок на голове и перехватил боковинное копье двумя руками.

— Строй, строй, строй!!! — захлопал в ладони боярин Валуй.

Муромские ратники, расхватав оружие, быстро выстроились в два ряда между избой, возле которой ночевали, и береговым откосом. Убедившись, что все в порядке, сотник поднял свой щит, забрал рогатину и встал во второй ряд слева, к самой стене. Никто ни на миг не сомневался, зачем защитники Ондузы рискнули на вылазку и куда будет направлен сокрушающий удар булгарской конницы.

— Двадцать… Полста… Восемь десятков… Сто… — шепотом прикидывал Лесослав число врага. — Полтораста… Две сотни… Великие друиды, простите за все мною сотворенное и не исполненное…

Удар полусотни всадников плотный строй двадцати копейщиков имел шанс выдержать. Сотни — уже нет. Ондуза решила не рисковать и плеснула против почти готовой стенобитной машины силу, которая, без сомнения, снесет и вытопчет на своем пути все живое и неживое.

Ротгкхон чуть попятился — в строю для него все равно места не имелось — оглянулся, махнул рукой мастерам и «черным» новикам:

— Во-он! Уходите! Уметайтесь отсюда! Бегите!

Юнцы, выхватывая истертые мечи, попытались что-то ответить, но времени на споры в нарастающем топоте копыт уже не оставалось…

— Ул-ла-а-а!!! — С грозным воем конная лава налетела на тонкую стену из двадцати пеших муромцев. Опущенные пики врезались в щиты, раскалывая и пробивая их, протыкая броню и тела — но одновременно кони и всадники налетели грудью на опертые в землю рогатины, легко прошивающие насквозь лошадь вместе со всадником, прочные и неустрашимые, и кровь фонтанами ударила в стороны из разорванных артерий, вспоротых тел, переломанных конечностей. Инерция атаки оказалась слишком велика — даже мертвые скакуны и их всадники падали вперед, на головы дружинников и их тела, давя и опрокидывая, кувыркаясь к самым ногам Лесослава. А свежие, злые и ярые булгары перескакивали через мертвых соратников, целясь десятками наконечников в последнего защитника катапульты.

— Во-оля! — выплеснул в воздух чужой планеты древний клич своего рода Ротгкхон. Он взмахнул копьем, подбивая пику всадника, летящего прямо на него, подтолкнул ратовище дальше, нанося основанием хлесткий удар в лошадиный нос, отпугивая ее в сторону и заставляя подняться на дыбы, качнулся, скользнув в освободившееся пространство, от души полосонул лезвием бедро проносящегося слева булгара, обратным движением под ребра выбил из седла правого, в длинном выпаде дотянулся до того, что налетал за ним, увернулся от конской морды, рубанул мелькнувшую рядом руку, поднырнул под вставшую дыбом и уже валящуюся набок лошадь, увидел вблизи чье-то колено, рубанул, уколол в другую сторону… И тут сильнейший удар в плечо опрокинул его на спину.

Копье врезалось в вербовщика с такой силой, что не просто сбило, но и отшвырнуло на несколько шагов. Спасаясь от копыт, Лесослав тут же поддернул ноги, приподнялся, несколько раз что есть силы рубанул по сторонам, подсекая конские ноги. Всадники начали заваливаться — он же, наоборот, смог вскочить, вогнать кончик копья под подбородок зазевавшемуся бородачу, тут же рубанул по шее другого близкого булгарина, попятился еще на шаг, почти к самой катапульте, не позволяя озверевшей толпе порубить ее, порезать ремни и скинуть в реку.

— Н-на! — На сей раз зазевался он, и ловкий враг метнул пику, попав Ротгкхону точно в грудь. Вербовщик, услышав треск собственных ребер, кашлянул выбитым из легких воздухом, отлетел головой на опору катапульты и потерял копье. Поэтому подскочившего булгарина рубанул по вскинутой руке уже мечом, отмахнулся им же от другого, увернулся от пики, рубанул наискось поперек конской морды, упал от нового удара, снова вскочил, с воем ринулся вперед, рисуя клинком стремительный оборонительный круг, схлопотал копьем в ногу, но в ответ успел рубануть еще один конский череп.

Шансов выжить у него не оставалось, но кое-чего Лесослав все же добился — выросшая перед катапультой груда бьющихся в судорогах конских тел не давала нападающим подойти к «козлам» и оттягивала миг гибели механизма еще хоть на несколько мгновений.

— Да сдохни же, тварь! — Ему в бок впилось еще одно копье, снова сорвав дыхание.

Ротгкхон отлетел к опоре, врезался в нее головой, сполз вниз. На миг в глазах потемнело, а в следующий момент он различил среди красного марева человека, замахнувшегося мечом на веревки крепления рычага, и тут же вогнал свой меч ему под кольчужную юбку. Снова попытался встать — в живот тут же ударила отточенная сталь, пытаясь приколоть Лесослава к бревну. Хрипя, вербовщик согнулся от боли, упал на колени, невольно подставляя шею под удар милосердия — но тут совсем рядом запели трубы, и последний защитник катапульты успел завалиться набок прежде, чем ему смахнули голову. Только поэтому его просто ткнули еще пару раз чем-то острым — и даже не перерезали горло.

Чуть придя в себя, Ротгкхон попытался нащупать рукоять меча, не нашел, выдернул нож и встал во весь рост. Взглянул на улепетывающих по весь опор всадников и хрипло расхохотался: в Ондузе горожане уже поднимали мост. Возвращаться булгарской коннице было больше некуда.

Разумеется, князь Стрежислав поступил так не из подлости или глупости. Просто, пока горстка муромцев резалась возле катапульты, из березовой рощи на восход от Ондузы вылетела стремительная муромская кованая рать и во весь опор помчалась к распахнутым воротам. Спасая город от вторжения, защитникам пришлось быстро поднимать мост — и теперь булгары оказались лицом к лицу с куда более сильным и готовым к атаке врагом.

Всадник не человек, быстро развернуться на месте, да еще в тесноте строя не способен — и потому ондузская конница повернула влево, на ведущую к реке улицу.

— Уйдут! — привстал на цыпочки Ротгкхон, пытаясь разглядеть происходящее. — Уйдут в лес! Потом набеги станут устраивать.

Однако со стороны улицы доносилось лишь ржание и крики, к воде никто не вырывался, вдоль реки не мчался. Муромские сотни довернули, на рысях скача к улочке, и вскоре остановились, запирая выход из нее обратно к городу.

И вот тут вербовщик понял все! Юный Святогор, оказывается, поймал булгар в заранее поставленную ловушку. Он пожертвовал двадцатью дружинниками, чтобы выманить из Ондузы крупные силы — а когда защитники, надеясь легко стоптать слабую охрану катапульты и уничтожить опасный механизм, вышли на открытое место, отрезал им пути отступления, и заставил свернуть на единственную оставшуюся открытой улицу. Туда, где храбрецов ждала хорошо подготовленная засада.

Судя по тому, что лязга мечей не доносилось — булгары все поняли и сдались на милость победителя.

Теперь Ротгкхону стало понятно, отчего дружина так любит своего юного воеводу. Одним махом лишить противника трети, если не половины гарнизона — такое хитроумие дорогого стоит. Столь умному и находчивому командиру свою жизнь доверить не страшно. По глупости не загубит, зря под стрелы вражеские не пошлет.

К катапульте уже бежали со всех ног таившиеся на окраине слободы дружинники, сразу трое попытались подхватить вербовщика под руки:

— Ты цел, Лесослав? Не ранен?

— А-а! — Вербовщик взвыл от боли во всем теле. — Не трогайте меня во имя своих богов! И близко не подходите! Я сам, сам. Лучше ратникам боярина Валуя помогите.

Но отважных воинов и без того уже выкапывали из-под лошадиных туш и булгарских тел. Ротгкхон, стиснув зубы, подковылял ближе, заглядывая им через плечи.

— Как они, как боярин? Хоть кто-то уцелел?

— Здесь Валуй, под щитом! — весело отозвался один из ратников. — Стонет! Коли голос подает, стало быть, живой… И еще кто-то рядом ругается!

Друг Лесослава отделался двумя переломами левой ноги и одним левой же руки — где лошади прошли, там его и покалечило. Правда, был он без сознания. Так, бесчувственным, боярина замотали в лубки и сразу унесли на ладью. Ломаными извлекли еще семерых дружинников, а трое оказались и вовсе без единой царапины — когда удар булгарской конницы опрокинул строй, их просто завалило тушами. Остальным повезло меньше. Кого-то пробило пикой, кому-то смяло голову или грудь, безотказный Велига получил глубокую рану в плече, густо забитую рваными кольчужными кольцами. Он был жив, в сознании и даже улыбался — но Ротгкхон сильно сомневался, что при здешнем уровне медицины такое повреждение удастся залечить. Все же учение третьего друида очень и очень сильно уступало пятому.

Печальным открытием для Лесослава стало и то, что рядом с ним остались сражаться за стенобитную машину пятеро новиков-черносотенцев. Булгары изрубили их буквально в кашу — сами же мальчишки, похоже, не успели причинить врагу никакого урона. А ведь храбрость юных бойцов, наберись они побольше опыта, могла бы принести в будущем немало пользы.

— Глазам не верю, братья! — за стремительно шагающим княжичем насилу поспевали четверо раскрасневшихся телохранителей. — Не может быть! И вправду не единой царапины… Ты защитил ее, иноземец! Ты смог, Лесослав, ты устоял!

Святогор, резко остановившись, похлопал по бревнам катапульты кулаком, развернулся к вербовщику:

— Да, отныне ты сотник, Лесослав! Заслужил! Молодец! — Княжич порывисто кинулся к Ротгкхону, крепко, со всей своей молодецкой силы его обнял. От обрушившейся острой боли вербовщик еще успел что-то громко крякнуть…

…пришел в себя он в какой-то сумрачной норе, лежа под тканью, подозрительно напоминающей половинку савана. В испуге Ротгкхон сдернул тряпку, порывисто сел, поморщился от боли — и понял, что находится в горнице занятой княжичем избы. Святогор, Журба, боярин Горислав, молодой волхв и еще несколько дружинников расположились кто за столом, кто у стены на лавке, кто у разорванного маленького окошка. Однако из-за тугости мыслей после обморока Ротгкхон все-таки спросил:

— Где я?

— У тебя кончилось заклятье, Лесослав? — спросил Журба.

— Какое еще заклятье? — не понял вербовщик.

— Сними рубаху, иноземец, — ласково попросил княжич.

Почуяв от такого тона неладное, Ротгкхон спорить не стал, расстегнул косоворотку, осторожно стянул ее через голову, ослабил обтяжку компрессионного жилета, откинул крючки, сбросил набок. Следом снял короткую исподнюю рубаху, во многих местах пропитавшуюся кровью — даже лучший во Вселенной компрессионный комплект не способен без остатка поглотить прямой удар тяжелого отточенного копья.

— Ого… — сглотнул княжич, оглядывая тело, почти сплошь покрытое застарелыми синяками, свежими кровоподтеками, ссадинами и запекшимися корками. И вдруг с размаху отвесил волхву звонкую затрещину: — Говорил тебе, что человек он! Что удалец храбрый. А ты… Лечи давай, чародей заумный. Лечи, твое это дело! Чтобы к завтрему на ноги сотника моего поставил!

— Да, сейчас… — весь сжался и переморщился Избор, подошел, открыл свой объемистый мешок, достал пару берестяных и деревянных туесков. — Прости, я ведь беречь княжича должен. Ложись, сейчас мазью целительной замажу и раны заговорю.

— Порты снимать?

— Штаны-то зачем?

— У меня ноги тоже изрублены неслабо.

— А-а… Ну, тогда, конечно, снимай. Прости, не со зла я…

— И за кого ты меня принял? — морщась и стараясь сдержать болезненные восклицания, до конца разделся Ротгкхон.

— За упыря дневного. Да ты сам посуди: я своими глазами видел, как тебя и на копья насаживали, и мечом рубили, и стрелами попадали. В одной рубахе в сечу кидаешься — и все тебе нипочем. И заговора защитного на тебе ни одного нет, и амулетов не носишь. Сам проверял, точно знаю. Чего тут еще подумать можно?

— Доспех у меня хороший… — с облегчением выпрямился обнаженный Ротгкхон. — Драконий волос, Сварогово плетение. Ни сталь, ни кость, ни камень не берет. Токмо огня и боится… — На этом вербовщик замолк, решив, что брошенной вскользь информации вполне достаточно. — Как там моя спина? Все болит, но ничего не видно!

— Вся отбита… Терпи, сейчас мятной мазью с цветками ноготковыми натру, враз отпустит. Средство надежное… — Избор начал свое чародейство, негромко нашептывая: — На море-океане, на острове Буяне упыри волос-волосатик оживляли, на людей ратных пущали. Вышел волос в колос, начал суставы ломати, жилы прожигати, кости просверляти, витязя Лесослава иссушати. Тебя я, волос-волосатик, заклинаю, словом крепким наставляю: иди ты, волос-волосатик, к острову Буяну, к Латырю-камню, где живые люди не ходят, живые не бродят; сядь на свое место — к упырям лихим в кресло. Покорись моему приказу, заговору-наказу, нет тебе места ни в этом мире, ни в чужом, ни в зеркальном, ни в видимом, ни в невидимом, ни в живом, ни в мертвом, с сего часа и во веки веков…

От мерного бормотания у Ротгкхона опять закружилась голова, его ощутимо потянуло в сон, и когда, намазав спину, волхв уложил его на скамью — вербовщик тут же провалился в небытие.

Лечение помогло — наутро тело его уже не болело, а ныло и чесалось, как это обычно бывает при затягивании ран. Лежал Лесослав все на той же лавке, но тряпкой был укрыт до подбородка, а не с головой. Поднявшись и пошарив по комнате, Ротгкхон нашел крынку с водой, напился, выбрел на свет.

Возле Ондузы произошли немалые изменения: напротив ворот появилось несколько рядов кольев, врытых остриями в сторону города — прорваться через такие коннице было совершенно невозможно, нужно спешиваться и рубить или выламывать. Да и пешему проходить несподручно. Похоже, Святогор больше не ожидал вражьих вылазок, но исходя из своего принципа двойной уверенности, укрепление все-таки сделал и сотню ратников для присмотра за ним за пределами досягаемости стрел посадил.

Катапульта для метания камней тоже была готова. Помимо уже известных вербовщику корзин, к комлю привязали еще пару бочек неведомо с чем, но наверняка тяжелым, и четыре мельничных жернова из красного гранита. Теперь мастеровые оттянули длинный рычаг к земле и что-то там делали. Булгары, тревожась, изредка пускали в них стрелы — но механизм был сделан аккурат на пределе дальности выстрела, и добросить хоть что-то до мастеров защитникам не удавалось.

Внезапно послышался резкий выкрик, длинный конец рычага взметнулся вверх, раскрылась привязанная к нему петля — и камень размером с барана, описав пологую дугу, с треском врезался в край башни на уровне середины стены. Все сооружение содрогнулось, вниз посыпались какие-то деревяшки, пыль, куски коры, прочий мусор. Все громко закричали. На стене — от ужаса, в слободах — от восторга.

От хлыста натянулись веревки, потащили его назад и вниз, к земле, готовя к новому выстрелу. Судя по скорости, с какой это делалось — работали не мастера, а три-четыре десятка новиков из черной сотни. Не прошло и четверти часа, как катапульта снова взмахнула длинным рычагом, метнув в цель новый камень, попавший заметно выше первого и сильно правее — в стену мимо башни. Оно и неудивительно — снаряды у здешних мастеров были некалиброваны, да еще и неправильной формы. Проще говоря — метали в стену все, что поблизости нашли, все камни подряд, от мельничных жерновов до валунов из-под срубов.

Для третьего выстрела муромцы сделали поправку, и камень угодил аккурат посередине башни. Булыжник выбил очередную порцию щепы и покатился вниз, подняв фонтан брызг. Сразу стало понятно, отчего княжич не разрешил делать переправу еще позавчера — падающие валуны быстро раскрошили бы плоты и сломали опорное бревно.

Новый взмах, новый удар в цель — но теперь почти под основание.

— Мазилы! — в сердцах высказался Ротгкхон.

— Лесослав, ты проснулся? — Избор принес от Суры полные ведра воды. Ведра были из толстой кожи и постоянно меняли форму, словно живые. — Не студись, ступай в дом.

— Какая стужа, лето на дворе! — возмутился вербовщик.

— Не спорь! Ты раненый, пока еще слишком слабый. А князь велел к завтрему поднять.

Уже не первый раз Ротгкхон замечал, что дружинники и близкие слуги Святогора, словно оговариваясь, то и дело величали своего воеводу княжеским титулом. То ли из уважения так поступали, то ли намекали на его полное право занять муромский стол.

Сам вербовщик так высказываться не рисковал — не зная тонкостей, недолго и на неприятности нарваться. И спросить тоже опасался.

— Давай укладывайся обратно, — переливая воду в бочку в сенях, распорядился волхв. — Сперва мазью с заговором оботру, опосля отвара рыбного съешь, дабы влага излишняя телесная водами ушла, ввечеру густого холодца поешь для костной крепости, а поутру ужо хоть в сечу снова лезь, вернутся все силы полностью.

— Как скажешь, мудрый кудесник, — отдался в руки лекаря вербовщик. — Княжич-то где? Смотрит, как стенобитная машина Ондузу корежит?

— Нет, секреты проверяет, — распутал узел на своей торбе Избор. — Опасается шибко, что лазутчика за помощью князь Стрежислав отправил. Стерегут дозоры на тропах и дорогах. Токмо не поймали пока ни одного. Это и тревожно. Ибо посланцы к соседям за подмогой быть должны. Иначе не бывает.

— Беда, — согласился Ротгкхон, опуская голову на руки. — Если соседи рать соберут, дружины может оказаться мало. Даже если отобьемся, силы-то убудут. На осаду может не хватить.

— Князь о том же печалится, — опять оговорился волхв.

— Мудр он у вас не по годам, — признал вербовщик.

— Святогор не раз Маре холодносердной в глаза смотрел, чашу ее едва не пригубил. Чужие жизни отнимал, по колено в крови ходил. Когда на самом берегу реки Смородины постоишь, на Калинов мост глянешь — то взрослеешь быстро. Каждого соратника своего ценить учишься, о животе каждого смерда беспокоиться. В его возрасте, Лесослав, сынки боярские токмо девок дворовых тискают да на охоту соколиную носятся. А Святогор весь в раздумьях и планах завсегда. Да и с братом вечная подозрительность, — вздохнул Избор. — Заболтал ты меня, я заговор забыл нашептать. Теперь на уху наговаривать придется. Вставай, одевайся. Теперь можно.

Поев, Ротгкхон все же ушел на улицу — наблюдать за работой катапульты. Та, похрустывая и поскрипывая, ни разу не попадая дважды в одно место, свою задачу все же исполняла. Избитая валунами башня изрядно накренилась, венцы ее во многих местах разошлись, да так сильно, что она просвечивала насквозь. Слева расползлись стыки со стеной на всю высоту и в трещину, при желании уже мог бы пролезть воин средней упитанности. Приговор башне вынесли и булгары: защитники ни на верхней площадке, ни на ближних участках стены не показывались, опасаясь рухнуть вместе с укреплением.

Однако дальше случилось неожиданное: очень быстро даже для облачной погоды над городом и окрестностями сгустились тучи, и с небес обрушился плотный холодный ливень.

Дружинники по большей части разбежались по избам и под навесы, сотня у ворот закрылась, как от стрел, щитами, а катапульта, взмахнув своим многосаженным рычагом еще раз, так и осталась в поднятом положении. Скорее всего, на механизме начали отсыревать ремни, и мастера побоялись, что раскачка при выстрелах порвет ослабшие крепления.

Ротгкхон тоже ушел в избу — ему уж точно никакого смысла мокнуть не было. Побродил из угла в угол, выпил воды. От скуки присел у окна. И когда Избор, вихрем ворвавшись в дом, схватил деревянную лопату, веник, треснутый горшок и тут же умчался прочь — он, поддавшись любопытству, отправился следом. Правда, остановился на крыльце и присел на перила, наблюдая за тем, как волхв расставляет домашнюю утварь возле ворот, оставшихся на открытом месте после разборки забора на дрова.

Поправив горшок, Избор положил веник поперек, поднял глаза к небу, развязал суму, попытался высечь искру внутрь горшка, подул, помешал веником, опять глянул на небо. Крупные частые капли падали ему на лицо, впитывались в рубаху, стучали по бритой голове — однако он упрямо высекал искру за искрой.

— Сюда иди, под крышу! — не выдержал Ротгкхон. — Там, небось, воды уже наполовину нахлестало!

Волхв только отмахнулся, попытался зажечь воду еще раз, потом сбегал к реке, принес несколько прядей нитяных водорослей, замешал веником, что-то напевая, выплеснул в сторону берега, отер мокрый лоб, поднял голову. Поморщился, недовольно зарычав, зачесал в затылке… Тут к воротам подскакал княжич с полусотней дружинников, спешился, отшвырнул поводья:

— Что это такое, Избор?! — рявкнул он. — Ты чем тут занимаешься?!

— Я… Вот… — указал на горшки и веники молодой служитель богов.

— Дождь идет, ты видишь?! Видишь ты это? Почему ливень? Откуда он взялся? У меня там камнемет размокает, валы глиняные склизкие стали, хуже чем ледяные зимой, — а ты тут вениками машешь?! Останови это мокроту немедленно! Ты меня понимаешь? Быстро убирай тучи!

— Это, верно, ондузцы колдуют, — неуверенно ответил волхв. — Им ныне токмо дождем от нас и спастись…

— А ты со мной на что?! Коли колдуют — своими чарами их знахарство одолей!

— Так боги здешние к ним ближе, княже. Веками примоленные. От буртасов сильнее и слушают.

— Коли слушают, — повернул голову к спешившемуся рядом Журбе Святогор, — стало быть, надо в святилище здешних идолов посрубать. Прочим духам в назидание.

— Нельзя, не надо, — испуганно замахал руками чародей. — Они от такого святотатства токмо сильнее прогневаются!

— Тогда что?

— Ну… — Избор замялся. — Может, за Радогостом послать? Он мудростью своей…

— Ты обезумел, волхв? — холодно поинтересовался княжич. — Три дня скачки до Мурома, столько же обратно. А у нас каждый час на счету!

«Ага, — понял Лесослав. — Похоже, дозоры ни одного лазутчика так и не отловили, и Святогор со дня на день опасается подхода к Ондузе вражеского подкрепления».

— Делай что хочешь, Избор, но чтобы к закату дождь прекратился, — тихо приказал княжич. — Понял?

— Да, княже, — сглотнул заметно побелевший волхв.

— Хорошо… — Святогор отер ладонью мокрое лицо и пошел к избе.

— Ага… — Ротгкхон соскочил с перил и нырнул в распахнутую дверь.

Богатый жизненный опыт вербовщика подсказывал, что разгневанному начальству на глаза лучше не попадаться. Посему, выждав в сумеречных сенях, пока княжич со свитой тяжелой походкой прошествуют внутрь, Ротгкхон бесшумно скользнул обратно на крыльцо, сбежал по ступеням к пинающему горшок волхву:

— Не огорчайся, Избор! До вечера далеко, успеешь управиться.

— Я неуч, — схватился за голову юный волхв. — Жалкий никчемный юродивый, самовлюбленный хвастун! Зачем, зачем я напросился в княжьи колдуны? Зачем уговорил Святогора назначить меня старшим в этот поход? Морока на заставе навеять я не смог, стражу усыпить тоже, дождя остановить не в силах. Токмо что и способен — лубки накладывать да раны закрывать, ровно знахарка деревенская.

— Жалеть себя будешь али тучи раздувать?

— Чем? Разве только шкурку лягушачью просушить… Так и то заговор слабый, только и годится, что морось от сенокоса отвести. А здешние чародеи мудры и опытны, даже нежить земляную, вон, подчиняют и мороки наводят, на ощупь от человека не отличить. Мне их колдовства не перебить.

— Ты же сам сказывал, что здешние боги намолены, Избор, — напомнил Лесослав. — Мыслю, коли так, то с идолов святых начинать и надобно.

— Ты кудесник? — с надеждой встрепенулся волхв.

— Не-е, волхованием сроду не занимался, — отрицательно покачал головой вербовщик. — Но с учением третьего друида маненько знаком. Энергию людей накапливают намоленные предметы. Чему молятся, в том и сила. Пошли в святилище. Авось, чего и придумаем.

Святилище Ондузы мало отличалось от такого же, поставленного возле Мурома. Это был обнесенный частоколом пологий взгорок посреди священной рощи из постриженных в шарики ив, яблонь и вишен. Следов разорения здесь не было вовсе — муромские дружинники чужих богов предпочли лишний раз не раздражать. Да и брать в святилище по большому счету нечего. Не подношения же обветрившиеся собирать? Всякого рода столики, решеточки и подставочки по здешним понятиям были слишком дешевой мелочовкой, чтобы тащить ее через две реки и добрую сотню верст. И уж тем более они не стоили того, чтобы навлекать из-за них гнев Макоши или Перуна.

Больше того — за частоколом с распахнутыми и вросшими в землю воротами обнаружились местные волхвы. Седовласые угрюмые старцы, уже почти полмесяца перебивающиеся на своем посту без подношений булгарских смердов, услаждали взоры идолов, за неимением других ценностей, хотя бы цветами.

И опять же — молодых жриц или крепких мужчин захватчики наверняка угнали бы в полон, не побрезговали. А кому нужны ветхие старики? Будь они даже простыми селянами, все едино победители мимо бы прошли.

— Красавцы! — оглядел приют божественных образов Ротгкхон. — Вот этот маленький, с корнями на голове, насколько я помню, Чур? А вон тот пенек с большой бородой и короткими ножками — это Перун? Сейчас, постой… — Он прошел к богам постарше, легко отличимым благодаря более высоким идолам. — В венке из васильков, конечно же, Купала? Странно, вроде молодая девушка, а скульптора за такое надругательство над своей красотой не убила. Большая и пузатенькая, конечно же, Макошь? Дальше Полель, я так полагаю. Мальчик с бородой… Кабы не венок, ни за что бы не подумал. Тоненькие с большими губами, конечно же, Радуницы…

Сопровождаемый недовольными взглядами трех волхвов, вербовщик раздвинул пустующие корзинки, протиснулся между идолами дальше, к трем самым высоким столбам, взирающим на наглеца глубоко врезанными в древесину глазами.

— Главный, конечно же, Велес. Второй должна быть Триглава, третьим Даждьбог… — Он оглянулся: — Избор, почему они все с бородами? Кто из них женщина?

— Ты чего?! — испуганный подобным поведением, кинулся к нему молодой чародей. — Гнева божьего ищешь?

— А, брось, Избор, — небрежно отмахнулся Ротгкхон. — Они нас и так не любят. Хуже уже не станет. Давай указывай, который за дожди отвечает?

— Похвист… — показал на идола среднего роста волхв.

— Отлично! — Вербовщик начал ломать столики и решетки, скидывать их к основанию столба с ликом повелителя непогоды. — У тебя кресало с собой? Разжигай! Подогреем хозяина ливней — может, и небо отогреется.

— Нет! Нельзя этого делать! — наконец прорезался голос у старых служителей святилища. — Гнев Похвиста будет страшен!

— Ты знаешь, что такое месть, старик? — остановился Ротгкхон, держа в каждой руке по ивовой корзине. — Нам мешает этот дождь, и если мы не можем его остановить, то хотя бы отомстим его хозяину. Намоленный многими поколениями идол обладает великой силой. Если он сгорит, Похвист испытает такое же бессилие, какое ныне испытываем мы. Этим с ним и сквитаемся. Бог потеряет былую мощь на много, много веков… Хотя тебе ли мне это рассказывать? Ты и сам все знаешь!

Вербовщик смял пару корзин и метнул в заготовленную для костра кучу палок, деревяшек и прутьев, наклонился за следующими.

— Нет, не смей! — Другой старец кинулся вперед и крепко вцепился в края корзины, навалившись на нее всем телом.

— Ты не отомстишь! — вскинул тощие белые руки первый волхв. — Ты приведешь его в бешенство! И оставшихся у него сил хватит, чтобы обрушить на тебя кару всех земных стихий!

— Что он обрушит? — Ротгкхон отпихнул корзину, пересек святилище, схватил волхва за уши, резко притянул к себе, к самому лицу и шепотом потребовал: — Посмотри мне в глаза, старик! Посмотри внимательно, дотянись до самой сути! Я похож на человека, которого способны испугать Похвистовы стихии? Похож? — так же резко он отпихнул старца и закончил: — В том океане, где я вожу свой корабль, нет власти Похвиста. Там царят другие боги. Избор, хватит слов, поджигай. Поджигай! Быть личным врагом одного из богов куда почетней, чем сгинуть в безвестности! Тебе что важней, жизнь или слава? — Ротгкхон перехватил метнувшегося к идолу старика. — Поджигай!

— Нет, не смейте! — чуть не заплакал старый волхв. — Нет, остановитесь!

— Мы остановим дождь, — вдруг тихо пообещал третий.

— Избор… — вскинул руку Лесослав и повернулся к старцу: — Это другой разговор. Тогда начинайте. Прямо сейчас. Костер в обмен на ясную погоду.

— Что же ты делаешь, Стожар? — простонал первый из волхвов.

— Если они не боятся гнева богов, Шумило, нам не удастся их остановить, — ответил тот. — Иной силы за нами нет. Но мы спасем идола.

— Мы погубим Ондузу.

— Вспомни пророчество вещей Ружицы на восшествие Стрежислава… — Волхв приложил руку к губам, сердцу и солнечному сплетению. — Пока молодой князь на нашем столе, ноге ворога за стену Ондузы переступить не удастся. Стрежислав жив, он в городе. Мурому нас не одолеть. Ныне наш священный долг — спасти Похвиста.

— Быть посему, — согласно склонил голову Шумило. — Мы сохраним Похвиста. Язвец, иди в круг.

Последний из волхвов поднялся с корзины, приблизился к остальным.

— Ступайте из святилища, богохульники, — потребовал Стожар. — На вас гнев богов, вы помешаете обряду.

— Хорошо, — согласился Ротгкхон. — Только костер не разбирайте. Коли снова польет, мы вернемся назад.

Избор уже дергал его за руку, и они вместе вышли в рощу, отошли к дальним яблоням, остановились под одной из густых крон.

— Неужели ты и вправду не страшишься гнева богов, Лесослав? — свистящим шепотом спросил молодой волхв.

— Как тебе ответить… — почесал уже порядком волосатый подбородок Ротгкхон. — Скажи, тебя когда-нибудь пытались стоптать две сотни кованой булгарской конницы?

— А-а-а… — У Избора буквально отвисла челюсть. — Да. То есть нет. То есть да, я все понял. Тебе все равно, тебе даже без гнева богов бывает страшнее… Но ведь, когда ты умрешь, Похвист может подкараулить тебя у Калинова моста и столкнуть в реку Смородину, прямо в горящую смолу!

— Меня там и без него будет поджидать изрядная толпа, Избор, — рассмеялся вербовщик. — Но у меня неплохие навыки в «рукопашке». Как-нибудь прорвусь… Ой, ты глянь, вроде затихает… Не обманули старикашки.

— Это сильные и мудрые волхвы, — тихо поправил его Избор, слегка набычившись.

— И поэтому лишний раз мы их дразнить не станем, — подмигнул ему Ротгкхон. — Айда к князю. Похвастаемся, что ты самый крутой чародей на все окрестные города.

— Я… Я тебе очень благодарен, Лесослав, — начал было волхв, но вербовщик его быстро перебил:

— Мы же друзья, Избор! Да и дело общее делаем. Пошли к князю!

И оба раза на упоминание Святогора не по титулу его собеседник так и не обратил внимания. Даже не дрогнул. Похоже, у далекого Вышемира намечалась изрядная проблема. Если дружина возьмет булгарский город, на волне славы и восторга дружины своим воеводой может случиться всякое…

Завтракать Лесослава нежданно пригласили к княжескому столу. Впрочем, отъедался Святогор тем же самым, что и остальная дружина: кашей с салом и разваренной крупкой из сушеного, мелко рубленного мяса. И по тому же обычаю — ел он большой серебряной ложкой вкруг из большого общего котла.

— Стало быть, так ныне поступим. Горислав, бери полусотню, уходи на юг по Итильскому тракту на два дня пути. Коли ворога встретишь, себя не выдавай, назад отворачивай, вестника с заводными вперед себя посылай.

— С иных мест тоже могут рати подойти Ондузе в помощь, — пробурчал себе в бороду Журба.

— Порубежным городам большой силы не собрать, — слегка качнул головой из стороны в сторону Святогор. После завтрака щеки паренька порозовели, отчего безусый княжий сын казался еще моложе. — Ближние дозоры упредят, у города встретим. Коли полусотни во все стороны рассылать, никаких ратей не напасешься.

Он еще немного помолчал, глядя на опустевший котелок. Видать, неизвестность с посыльными, отправленными из осажденного города, и возможное подкрепление врагу изрядно тревожили воеводу.

— Избор, — наконец выдохнул он. — Руны готовь, будущее наворожить попытайся. Есть ли беды близкие, не видно ли крови большой в ближние дни. А ты, Лесослав… Ты ныне сотник, ступай сотню свою принимай. С черной тебе работать надобно, ее под свою руку и бери. А Заслава, Журба, в секрет у реки отправь. Он воин бывалый, от него там пользы больше будет, нежели новиков пасти.

— Будет исполнено, княже, — поднялся из-за стола дружинник.

— Будет исполнено, — вслед за ним встал и Ротгкхон.

Вскоре он уже созерцал толпу мальчишек, собравшихся возле мерно работающей катапульты. Сухая ночь и яркие утренние лучи плотно стянули детали, и теперь снова каждый час по три-четыре увесистых валуна врезалось в башню и стены рядом, заставляя подпрыгивать и вываливаться из срубов бревна, перекашивая венцы и расширяя щели.

В черной сотне, несмотря на название, было не больше семи десятков молодых пареньков, на глаз от шестнадцати до двадцати лет. Впрочем, с точностью математических терминов в начальную эпоху у людей всегда и везде были проблемы. Вдобавок три десятка самых крепких воинов после выстрелов оттягивали за веревки маховый рычаг стенобитного механизма — и Журба очень настоятельно попросил их от этого дела не отвлекать.

Вербовщику вообще так показалось, что толпу неопытных новичков взяли именно с этой практической целью: выполнять всякие важные осадные работы, дабы не отвлекать на них тренированных воинов. И в этом тоже была своя разумная мысль… Вот только некоторые из этих детей в итоге все же оказались посреди жестокой кровавой сечи…

— Так… Пошли за мной. — Лесослав отвел подчиненных на открытую площадку за избой, у которой так и остались обитать остатки валуйской сотни. — Стройтесь!

Смыкаться, размыкаться, держать строй новиков тоже еще не учили, а потому они кое-как растянулись неровной линией где в два, а где в четыре человека величиной.

— Понятно, — вздохнул вербовщик. — На десятки вас, вестимо, тоже не делили? Ладно, с этого и начнем… — Он пошел вдоль строя, каждые три шага взмахивая рукой: — Это первый, выбирайте десятника. Это второй, тоже выбирайте, это третий, это четвертый…

За его спиной происходило некое шевеление и перемещение. Это было нормально. В начальную эпоху отряды создавались не назначением и распределением, а кучкованием по родству, улицам, деревням или завязавшейся дружбе. Ротгкхон предпочел смириться со сложившимся обычаем, а не ломать разум новичков второстепенной проблемой. А что десятки окажутся где двенадцать человек, а где восемь — ну, такая, стало быть, тут математика.

— Теперь расступились на две вытянутые руки друг от друга в стороны и назад. Готовы? Достали мечи…

Глаза мальчишек загорелись, они встрепенулись, выдернули из ножен оружие.

— Начнем с самого основного: с рубящего удара вперед. Представьте себе, что перед вами враг. По моей команде все дружно разрубите ему голову. И-и-и… Руби!

Радостно взвыв, новики решительно раскроили невидимые черепа.

— О-отлично! — кивнул Ротгкхон. — Могу вас поздравить, вы все трупы.

— Почему-у?.. — возмущенно взвыли сразу несколько парней.

— А вы посмотрите, как вы замахиваетесь, — обнажив клинок, размахнулся из-за головы вербовщик. — Видите, где оказывается кончик клинка, когда вы его за спину закидываете? А в бою, там, между прочим, ваши товарищи стоят! И если вы им своим мечом в глаз заедете, они вам или хорошего пинка вперед дадут или топором по макушке отвесят. Посему самый первый закон для каждого мечника таков. Никогда — просто никогда! никогда не замахиваться из-за спины, из-за головы с замахом назад. Удар наносится либо сверху вниз, либо сбоку. Все поняли? Показываю: вскинули над собой и чуть назад, рубанули вниз с оттягом. Вскинули, рубанули. Чего застыли? Повторяем, повторяем. Кто закинет клинок назад, получает пинка.

Новоявленный сотник гонял новиков до полудня. Сперва — приучал правильно двигать рукой, исключая опасные для соратников положения мечей, потом заставил их рубить пеньки, чтобы приучить вкладывать в удар всю силу и наглядно показать, насколько губительны они окажутся для противника. Ребята старались изо всех сил и изрядно запыхались — частью из-за долгого махания оружием, частью от многочисленных советов более опытных дружинников, собравшихся ближе к образовавшемуся учебному полигону.

— Вашими ударами ныне только солому разить, мои храбрые воины, — усмехнулся Ротгкхон. — Ну-ка построились снова… Разобрались по десяткам? Теперь посмотрите на себя: красные, потные, мечи висят, как сопли у больного козла. А коли булгары сейчас вылазку сделают? Вы же от сквозняка упасть готовы! Посему урок номер два: всегда берегите силы. Всегда! Используйте для этого каждый миг. Если вы столкнетесь с равным противником, то погибнет тот, кто устанет первым. В долгой битве каждый лишний удар, на который у вас хватит сил, отдалит или спасет вас от смерти.

Дружинники, до того шутившие над неумехами, притихли и навострили уши, ожидая нового представления.

— Запоминайте. Если не деретесь, не утомляйте руку зря, не держите меча на весу, всегда кладите его на плечо или сгиб локтя. Или хотя бы на ногу. Это второе правило бойца, желающего прожить долгую жизнь и сохранить на месте руки и ноги.

Опытные воины стали переглядываться. Для них это правило, похоже, было в новинку.

— Кстати, мышцы есть у каждого из вас не только в руке, но и во всем теле. Когда вы начинаете движение из положения отдыха, своим телом вы можете дать дополнительный толчок клинку, ускорить его движение. Тело целиком сильнее одной руки, оно позволяет сделать намного больше.

Теперь бывалые дружинники начали уже откровенно посмеиваться.

— Скажу больше, — невозмутимо продолжил Ротгкхон. — Пользуясь всем своим телом вместо одной лишь руки, вы сможете сражаться таким оружием, которое иначе не сможете даже поднять. Например, вон той оглоблей!

Спрятав меч, он прошелся до избы, поднял одну из приготовленных там для чего-то жердин, поднял на плечо.

— Как вам такая игрушка? — Он толкнул оглоблю плечом, придержав низ пяткой, а когда она начала падать, повернулся, прижимая к себе, снова вскинул вверх, уронил на сгиб локтя, опять провернулся. Новики прыснули в стороны, спасаясь от мелькающей туда-сюда тяжелой деревяхи.

— Оглоблей махать много ума не надо, — возразили ему из толпы подростков. — Держи покрепче да бей не жалеючи, вот и вся наука.

— Слабо попробовать? — снисходительно хмыкнул вербовщик.

— Отчего бы и нет. — Княжич Святогор, молодой голос которого ничем не отличался от щебета новиков, выбрал из кучи под стеной оглоблю ничуть не меньше Лесославовой, хмыкнул: — Просто берешь ее в руки — да и лупишь со всей дури!

И в подтверждение своего простого постулата юный, но зело плечистый воевода взмахнул жердью из-за головы. Ротгкхону ничего не осталось, кроме как резко приподнять зажатый в руке край лесины, принимая удар на нее. Оглобля прогнулась, спружинила, отбросила деревяшку вверх, подпрыгнула сама. Пользуясь этим, вербовщик дернул «хвост» на себя, чуть повернулся, принимая середину оглобли на пояс, тут же толкнул вперед, метясь княжичу в грудь. Тот слабый удар отбил без труда, начал новый замах. Лесослав же дернул свою деревяху к плечу, и от него, всем телом и всей массой, толкнул вперед.

Пырок получился низким, чуть выше колена — но Святогору все равно пришлось уворачиваться, и занесенная им над головой оглобля потеряла равновесие, стала заваливаться набок. Деревяшка-то тяжелая — за конец не удержать. Вербовщик тем временем скользнул чуть вперед, заводя колено под лесину, резко подбросил ее наверх, чуть провернулся, ловя палку на живот и удерживая ближний край — отчего дальний быстро метнулся к груди княжича. Тот, так и не успев поднять оглоблю, ругнулся и отскочил, волоча оружие за собой по земле. Ротгкхон, остановившись, позволил лесине уйти чуть вперед, подбил коленом, забрасывая к плечу, толкнул, доворачивая вокруг спины, перехватил и выпустил вперед на всю длину, снова метясь противнику в грудь. Но княжич уже успел наконец-то поднять свою жердь, отбил удар, снова замахнулся из-за головы и с резким выдохом ударил…

Вербовщик, рванув оглоблю к себе, плечом толкнул ее вверх, подставляя под жердину, а когда деревяшки с оглушительным треском столкнулись — нырнул вперед, двумя руками проворачивая длинный конец в сторону Святогора.

Резкие повороты оружия вокруг центра тяжести и использование его инерции как раз и были основой «танца с шестом» пигмеев Лиргаты, на некоторое время ставшим повальным увлечением всей Империи.

— Чур меня! — Княжич каким-то чудом успел загородиться, остановив удар, тут же взмахнул оглоблей, уже не тратя время на ее поднятие, а метнув поперек, горизонтально. — Лови!

Ротгкхон только хмыкнул, опять же лишь поддернув лесину и чуть приподняв над собой открытой ладонью. Налетев на пологое препятствие, жердь княжича вспорхнула ввысь, а вербовщик, привычно подбив плечом опущенный край оглобли, схватился правой рукой за середину — и бросил ее вперед, не столько толкая, сколько оттягивая на себя левой рукой длинный конец, вращая, а не разгоняя оружие. Лесина мелькнула в воздухе и с гулким грохотом врезалась в подставленный Журбой щит:

— Хватит баловства, княже! Упаси Сварог, заденете друг друга. Жердь не меч, плашмя не ударишь. Лишние увечные в походе ни к чему.

— Экий ты, дядька! — засмеялся раскрасневшийся Святогор. — Никогда не дашь досыта размяться! — Княжич бросил оглоблю, довольно выдохнул: — Ты только глянь, Лесослав, как быстро мы двор от любопытных очистили! Славно побаловались.

Новики и дружинники, спасаясь от стремительно мелькающих туда-сюда тяжелых жердей, разбежались далеко по сторонам, многие даже предпочли укрыться за избой и сложенными штабелем плотами.

— Славно, — согласился Ротгкхон, отнеся свое оружие обратно в кучу.

— Ты глянь, Журба, он даже не запыхался! — Княжич, приблизившись, похлопал Лесослава по плечам, легонько толкнул кулаком в живот. — А по виду и не скажешь, что оглоблей, ровно щепкой, играть способен.

— Не в силе дело, а в навыке, — повторил вербовщик.

— Люб мне твой навык, иноземец, — вынес свой вердикт Святогор. — И каждому, так мыслю, полезен. Журба! Новиков всех Лесославу в сотню определи. Пусть познают сию науку. В свалке шальной немало пригодится. А ты, иноземец, покамест с учением кончай и к делу главному готовься. Поручение мое не забыл?

— Мост?

— Именно. Завтра с рассветом наводи. Новики же твои из сих жердей пусть лестницы штурмовые покамест вяжут.

— Да, княже, — вздохнув и приложив ладонь к груди, склонил голову Ротгкхон.

Святогор, подойдя ближе, неожиданно толкнул его плечом в плечо и быстро шепнул:

— Не боись! Еще попробуем, у кого оглобли шустрее летают.

Журба же одарил иноземца таким взглядом, после которого желание повторить опыт с дрекольем пропало у Лесослава начисто.

— Ладно, — решил вербовщик, — мост так мост.

На самом деле, хлопот с наведением переправы у него не предвиделось. После строительства катапульты осталось сразу несколько длинных сосновых бревен, вполне подходящих для его целей. Ремней и веревок тоже имелось в достатке. К поперечинам он эти веревки привязал заранее — так что теперь ему надо было лишь убедиться, что всё на своих местах.

Стенобитная машина, скрипя и раскачиваясь, продолжала тем временем свою работу, мерно и настойчиво всаживая в башню и стену камень за камнем. Один из таких валунов удачно угодил в трещину между венцами, возникшую еще два дня назад. От нового удара, да еще по ослабленному месту, башня резко качнулась — и вдруг верхняя ее часть стала задумчиво заваливаться наружу, ненадолго замерла, слегка покачалась неведомо на каком креплении и вдруг, рассыпаясь на бревна, покатилась наружу. Река наполнилась множеством всплесков, несколько далеко разлетевшихся обломков врезались даже в штабель плотов.

Муромские ратники издали общий восторженный вопль. Оставшаяся стена испустила несколько оглушительных щелчков, словно кто-то взмахнул пастушьим кнутом над самым ухом, — и вся стена на длину в добрых полторы сотни саженей — почти до ворот! — медленно завалилась в сторону города. Из-за вала донесся оглушительный грохот, вздыбилось огромное облако пыли, послышались крики ужаса.

— А-а-а-а!!! — Дружинники и новики кинулись обниматься, сбежали к самой реке, выхватили мечи, потрясая ими в сторону противоположного берега.

— Мост, мост! — спохватились некоторые из них. — Иноземец, наводи скорее мост!

— Что вам проку от моста, несчастные? — пожал плечами Ротгкхон. — Как вы на вал заберетесь? Он крутой, что стена, весь в траве и глине. Лестницы лучше вяжите, коли штурмовать невтерпеж.

Новики его послушались, взялись за работу. Многие дружинники, в предвкушении совсем уже близкой победы, стали им помогать. Работа спорилась — однако вербовщик сильно сомневался, что нужно начинать штурм в преддверии близкого вечера.

Сомнения разрешил княжич, примчавшийся на берег вместе с неизменным Журбой и волхвом.

— Ты готов, Лесослав? — тихо спросил он.

— Как медный котелок, — ответил вербовщик. — Всегда готов. Но коли сейчас наводить — как бы за ночь булгары мой мост не разломали.

— Ночь-ночь-ночь… — прикусил княжич губу. — К Ондузе подмога в любой день подойти может, тянуть нельзя. Строй! Журба, рассылай вестников к дозорам, стягивай силы, готовь штурм к полудню. Избор, молись Вересу с Перуном о силе, милости и удаче. Завтра они нам будут нужны. Камнемет пусть работает, пока камни не кончатся, охотников с вала отпугивает. А то как бы новых срубов на холме не поставили.

— Да, княже, — кивнул Ротгкхон и захлопал в ладони: — Сотня, ко мне немедля! Одежду и мечи скидайте, щиты под рукой держите. Ныне для вас самая война и начнется!

Новики зашевелелись, вербовщик же поймал за рукав волхва, шепотом на ухо спросил:

— Ты сказывал князю про ворожбу знахарки здешней? Что при нынешнем хозяине Ондузу никто одолеть не сможет?

— Нет, — так же тихо ответил Избор. — Чего она там нагадала, неведомо. Может, все сие ложь одна? К чему тревожить воеводу понапрасну?

— А если не понапрасну? Если как раз завтра булгарская рать и подойдет?

— Подойдет — биться будем, за реку Суру от страха не побежим.

— И то верно, — согласился Лесослав, расстегивая пояс. — Чему быть, того не миновать. Чем сильнее враг, тем славнее победа. А ну, малохольные, навались вот на это бревно! Кидай его в воду!

Новики послушно подхватили указанный хлыст, доволокли до берега, сбросили на склон — и дальше оно скатилось уже само. Ротгкхон бросился следом, что есть силы толкнул от себя более тонкий конец, поплыл через протоку, толкая его перед собой, а добравшись до другой стороны, поднырнул, уперся ногами в дно и приподнял свой край, выбрасывая его на сушу.

Бревно надежно переклинило чуть наискось поперек русла. Верхний край прижимало к берегу течением, верхний выглядывал на сушу, держась за счет веса. Если защитники сверху чего-нибудь сбросят — то только крепче в глине засядет.

— Берегись!!!

Ротгкхон, не дожидаясь продолжения, тут же нырнул под бревно, проплыл под ним до стремнины, осторожно выглянул — чтобы увидеть вонзающиеся в воду стрелы и тут же нырнуть обратно. Доплыв до своего берега, опять выглянул и крикнул:

— Щит бросайте! — На его призыв отозвались сразу трое новиков. Сцапав ближний из деревянных дисков и прикрывая голову, вербовщик выскочил к штабелю плотов и приказал: — Разбиваемся по парам! Один работает, второй его закрывает. Быстро, быстро! Сейчас сбрасываем в воду верхний плот, ныряем следом, толкаем его к тому берегу и привязываем к бревну!

— А почему отсюда не начать? — вздрогнув от стука стрелы по щиту, спросил один из черносотенцев.

— Потому, что тогда второй плот упадет поверх первого! — рявкнул Ротгкхон, выглянул из-под своего укрытия.

Сейчас, когда стена рухнула и угроза оказаться перемешанным с бревнами миновала, напротив катапульты собралось на валу десятка два лучников. До механизма стрелы все равно не долетали, а вот на строителей переправы защитники боеприпасов не жалели.

— Один работает, другой прикрывает! — еще раз повторил вербовщик. — Дружно… Навались!!!

Все вместе они столкнули со штабеля верхний плот — упав на берег с хорошей скоростью, он перевернулся и плюхнулся в реку. Новики и их сотник тут же кинулись следом, ухватившись со всех сторон, толкнули на глубину. Кто-то вскрикнул, но остальные, изо всех сил работая ногами, переволокли плот к другому берегу, приткнули к поперечному бревну. Поднырнув, Ротгкхон ухватил один из свисающих ремней, перекинул через ствол, накрепко привязал. Следуя его примеру, другие новики стали обматывать крепеж вокруг бревна и привязывать другие концы.

Стрелы сыпались непрерывным дождем — но найти добычу в воде и под щитами им не удавалось. А вот когда мальчишки, закончив работу, поплыли назад — булгары попали-таки одному из них в ягодицу.

— К волхву беги, — приказал ему на берегу Лесослав, а остальным указал на верх штабеля: — Навались!

Второй плот они привязали успешно, а за третий опять пришлось заплатить. На сей раз плечом голубоглазого новика — стрела пробила его насквозь и застряла наконечником снаружи. Однако дальше стало смеркаться, и точность стрельбы заметно упала. Последний плот черная сотня привязывала уже вовсе без щитов — лучники с холма просто не различали противника.

Впрочем, с последним плотом их работа не окончилась. Подобрав связанные лестницы, муромцы перешли реку, приложили их к склону и стали прибивать к скользкой влажной глине длинными штырями с рогатинами на конце — иначе те, когда по ним побегут наверх дружинники, рисковали соскользнуть или отвалиться. Поначалу все шло спокойно — но потом оставшиеся наверху караульные почуяли неладное, вниз огненной дугой упал факел, на миг высветив копошащихся на склоне людей — и началось!

Сверху прямо по крутому откосу покатились бревна и камни, стали падать какие-то пни и коряги, мешки с землей, тележные колеса и вообще все, что только попадалось караульным под руку. Новики прикрывались щитами, прижимались к самой земле — но деревянные диски не могли защитить от удара бревна так же надежно, как от стрелы, и храбрые мальчишки падали один за другим. Поставленные Лесославом на плотах дежурные пары оттаскивали покалеченных сразу, едва только те скатывались вниз, но несколько раз они отреагировать не успели, и раненых накрыло бревнами.

Ближе к полуночи сверху начали бросать горшки с маслом и жиром, горящие факела. Скопившийся на плотах хлам полыхнул, и вербовщик приказал отступить. Заплатив за упорство двумя животами и семью ранеными, его сотня смогла выстроить два яруса лестницы к гребню оборонительного вала — примерно на десять саженей, на две трети высоты.

Правда, теперь Ротгкхон подозревал, что к рассвету огонь сожрет все их труды без остатка.

Однако, когда рассвет осветил реку, стало ясно, что новики старались не зря. Лестница шириной в два десятка шагов осталась целой и невредимой, заметно обгорели только самые нижние ступени. Что до моста — то с плавающими в воде, глубоко погрузившимися бревнами пламя ничего сделать не смогло. Поверхность бревен, конечно, обуглилась, но атакующим это было только на руку — меньше ноги на мокрой древесине будут скользить.

С первыми лучами к мосту пришел и княжич со своей свитой. Оценив состояние переправы и штурмовых лестниц, он одобрительно кивнул:

— Молодец, иноземец, зря время не терял. Что же, теперь самое время услышать от буртасов их последнее слово.

На виду у стоящих наготове лучников они прошли вдоль берега до моста, там Святогор повернулся к башням:

— Слушайте меня, жители Ондузы! Сегодня я возьму ваш город и сожгу до основания, а всех жителей перебью за величайшее оскорбление, нанесенное моему брату вашим колдовством. Подлый черный чародей скрывается в ваших стенах, и я желаю отвезти его в Муром на суд. Посему я торжественно клянусь, что тому из вас, кто повяжет колдуна и после штурма отдаст его моим дружинникам, я сохраню жизнь. Ему самому и его семье! Думайте, жители Ондузы! Я знаю, вы храбрые воины и не страшитесь смерти. Но подумайте о своих женах и детях! Их ждет долгая и мучительная погибель. Поймайте колдуна — и вы их спасете.

— Тебя обманули, княжич! В нашем городе колдуна нет!

— Он обитает здесь, о сем я ведаю со всей достоверностью! Его выследили мои волхвы! — Святогор положил руку на плечо Избора. — Они могут указать и его дом, и его самого!

— Черный кудесник оскорбил бы нас своим существованием! Мы изгоняем всех ему подобных! Тебя обманули! — повторил ответ с башни уже другой голос.

— Мои волхвы не могут ошибаться!

— Если твой волхв так уверен, пусть войдет и покажет нам колдуна-убийцу.

— Мой чародей войдет и укажет на отравителя и его жилище! — согласился княжич.

Прошло немного времени, подъемный пролет моста начал опускаться. Святогор убрал руку с плеча Избора, и тот, поняв все, без особой радости пошел вперед, через мост к закрытым воротам. Пролет так же медленно, как опустился, начал подниматься, и лишь когда он одолел половину своего пути, приоткрылись городские ворота, впуская волхва внутрь.

Потянулось долгое молчаливое ожидание. Где-то через полтора часа мост наконец-то пополз вперед снова. Когда он почти коснулся земли, от ворот быстрым шагом прошел юный волхв, с облегчением нырнул Ротгкхону за спину, быстро отчитался:

— Дом я нашел, но он ныне пуст. Соседи сказывают, прятались в нем странные иноземцы персидского вида. В слободе жилья не имели, торга не вели, ремеслом не занимались. Самое большее месяц назад собрались все и умчались быстро. По времени выходит, аккурат, как лазутчиков их в Муроме раскрыли, так они и убегли. Но лгут булгары али правду ведают — за то не поручусь.

Пока Избор все это рассказывал, мост поднялся на высоту примерно в рост человека, замер, и на него вышел пожилой русоволосый и безбородый мужчина, сильно в теле, без доспехов и оружия, но в дорогой атласной рубахе, поверх которой красовалась подбитая соболем и причудливо расшитая войлочная душегрейка.

— Как видишь, мы не обманули тебя, сын доблестного князя Всеграда, — сказал незнакомец с высоты моста. — Но мы понимаем причину и глубину твоего гнева. Если ты вернешь весь полон и взятое с ним добро, город простит тебе обиду и отпустит с миром.

— Кабы Ондуза поведала сие муромскому послу, славному знатному воину боярину Боривиту, — с печалью в голосе ответил княжич, — был бы меж нами мир, покой и дружба. Ныне же известный воин наш умерщвлен с позором, и той обиды иначе, чем кровью, уже не смыть!

— Мы скорбим о смерти посла муромского и согласны заплатить полновесную виру за его убийство, — не стал понапрасну упираться переговорщик. — Но ты должен отпустить полон и вернуть захваченное добро.

— Полон весь взят на меч, и по обычаю токмо выкуплен обратно быть может — что смерды с семьями своими, что люди ратные, в сечу против нас вышедшие.

— Ты захватил их обманом!

— Ондуза казнила с позором муромского посла, Ондуза причинила обиды муромскому князю. По вашей вине началась война, а на войне не бывает обмана. Есть только мертвые и полоненные.

— Верни тела погибших, — спохватился переговорщик.

— Будет ли кому их хоронить? — пожал плечами Святогор. — Ондуза должна выплатить виру за причиненную муромскому князю обиду — или смыть ее кровью!

— Но твой волхв так и не нашел чародея в нашем городе!

— Но свое колдовство он творил именно от вас! Или вы заплатите моему брату за обиду пятьсот гривен золотом, или я возьму эту плату сам.

— Ты требуешь с нас пятьсот гривен за чужую вину, княжич! Ладно бы пятьдесят, ради нашей прежней дружбы Ондуза на сие еще согласится. Но не пятьсот!

— Ваш князь молод и еще неопытен. Он мог не заметить, что за злодейские дела творились рядом с его детинцем. Только ради этого я могу простить сто гривен. Но вира меньше четырехсот будет позорна для Мурома и Вышемира!

— Князь Стрежислав поклянется вам в вечном мире и освободит от пошлин муромских купцов, прибывающих к нам на торг, в знак своей искренней дружбы, а дружба важнее золота…

Ротгкхон понял, что штурма не будет. Будет выкуп. Богатый выкуп, замирение, договор о дружбе, скрепленный, может статься, даже дружеской пирушкой и объятиями, будет обмен пленными и мирное расставание воинов на несколько лет — до следующей княжьей ссоры.

И надо сказать, он отлично понимал обоих переговорщиков. Жители Ондузы, глядя из пролома в стене на уже наведенный внизу мост и почти готовую штурмовую лестницу, отлично понимали, что муромская дружина в город войдет, ее уже не остановить. Битва будет идти не где-то далеко, в чистом поле, а на улицах, в их собственных домах и дворах. И гибнуть в ней будут не только воины, но и простой люд в великом множестве. И даже если захватчики выдохнутся, остановятся перед детинцем, не тронут дальнюю от пролома сторону — беда все равно окажется немалой. Лучше заплатить миром. Коли останешься жив — добро нарастет. Мертвому же оно ни к чему.

Над дружиной княжича Святогора тоже висела постоянная угроза: в любой день и час к городу может подойти помощь. Штурм — дело не быстрое. Повезет — можно управиться за день. Нет — растянется дня на два или три. Сколько дружинников поляжет в уличных схватках? Неведомо. Люди, защищающие свои дома и семьи, дерутся до полного остервенения. А вдруг булгары подойдут не вовремя и ударят в спину в разгар штурма? А вдруг после захвата города не хватит сил отбиться от свежего врага? А вдруг ослабленной боями дружине не хватит сил защитить уже сам Муром? Опасностей много… Если главной цели можно добиться быстро и без лишней крови — то зачем рисковать?

И на глазах у вербовщика смертная война двух порубежных городов превратилась в долгий, долгий торг. Какую виру следует платить за княжескую честь? Какую за боярскую? Сколько стоит жизнь посла? Сколько стоит жизнь простого воина, и сколько — его свобода и возвращение? А возвращать с оружием или нет? А сколько стоит снаряжение каждого? А будет ли город выкупать селян? А с семьями или без? А почем нынче баба и ребенок? А в одну ли цену ставить мальца и девочку? А по какой цене менять золото серебром и мехами, коли казны на полную цену не хватает? А недовыкупленных людишек возвращать по росписи или по жребию?

Споры растянулись почти до глубокой темноты, но на том не закончились — уставшие переговорщики разошлись спать, условившись, что горожане пока не станут чинить пролом, а муромцы — готовить новое снаряжение для штурма.

Следующим днем торговля продолжалась уже за столом, вынесенным из какой-то избы, за крынкой кваса и хлебом, который противники не побрезговали преломить между собой. Теперь вместе с горожанином были еще двое помощников, один из которых записывал согласованные пункты на бересте, а второй время от времени давал советы по ходу переговоров. Со стороны княжича сидели Журба, Избор и Лесослав. Но от вербовщика толку не было — он больше смотрел по сторонам, высматривая возможные ловушки или хитрости.

Но ничего не произошло. К вечеру муромцы и булгары договорились обо всем. На рассвете горожане выкатили возки с частью откупа — остальное по уговору требовалось отвозить в Муром, там же группами забирая пленных. Дружина Святогора, собравшись, погрузилась на ладьи и подняла паруса, пользуясь попутным ветром. Воины пели и веселились, на все лады восхваляя своего юного, но невероятно мудрого воеводу Он снова возвращался с великой славой: с победой, с добычей и почти без потерь, сохранив дружину для новых походов.

Вниз по течению, да еще с попутным ветерком промчаться по полноводной Суре получилось легко и быстро. А вот пробиваться на веслах против течения сперва по великому Итилю, а потом по Оке оказалось очень долго и муторно. Тяжело груженные ладьи ползли медленно и величаво, шли верста за верстой, от лета к осени — внезапно прояснившееся после осады небо дохнуло прохладой, рощи на берегах стремительно окрасились в желтые и красные наряды, хотя листву еще и не роняли.

Только на десятый день пути корабли наконец-то добрались до причалов родного Мурома. Изрядно уставшие после многодневного махания веслами, дружинники не спеша выбирались на берег — и с удивлением смотрели на тихий город, встречающий их запертыми воротами. Попасть от реки прямо в детинец они не смогли, а потому пошли к Кожевенным воротам, выходящим к самой обширной слободе — тем более что большинство причалов стояли именно тут, у торговых амбаров и рыбного торга. Вымотанные долгой дорогой воины громко пока что не роптали, но уже начали выказывать сильное недовольство.

Кожевенные ворота тоже оказались заперты, а мост через крепостной ров поднят. Да и сама слобода стояла тихой и пустой, словно Муром приготовился к осаде, спрятав все население округи за крепкие высокие стены.

— Чего-то я не понял, — первым высказал общее мнение Журба и перебросил щит из-за спины в руку. — Князь Вышемир ждет набега — али от нас порешил отгородиться?

Но тут мост с недовольным скрипом пополз-таки вниз, с треском вмял опорную жердину в край рва. Так же медленно и скрипуче разошлись створки, и навстречу победителям разноцветным потоком хлынула счастливая толпа:

— Белояр! Валибук! Ждан! Первуша! Гвезояр! Вукомил! Милый! Любый мой! Желанный! Папка! Пап! — Женщины, дети вламывались в неровную ратную колонну, вешались дружинникам на шеи, целовали, обнимали, плакали, выдергивали к себе и окружали, прижимались к широкой запыленной груди.

В общей радости горожане совершенно забыли о своем князе. А он тоже вышел навстречу дружине — один, без охраны. Спокойно обнял Святогора:

— Рад видеть тебя, брат. Добрые вести примчались раньше тебя. Ты опять покрыл себя славой.

— И я рад видеть тебя, брат. — Княжич, обнимая, дружески похлопал Вышемира по спине. — Коли ждал, чего же врата запер?

— Сам понимаешь, брат. Дружины в граде нет, а на реке — ладьи с бесчисленной ратью. Тут осторожность не помешает. Мало ли, случаем кто захотел воспользоваться? Как поняли, что свои, так уж и встретили честь по чести. Вечером пир хмельной на всех устроим! Ныне ужо повелел угощение готовить, погреба раскрывать, быков-кабанов резать.

Ротгкхон от этой болтологии только презрительно скривился. Нужно быть совсем слепым, чтобы не понять: князь младшего брата боится до ужаса. И баб с ребятишками выпустил вперед потому, что, облепленные малышней и девками, дружинники ни на какую сечу не способны. И потому именно сейчас, когда победители вполне могли отказаться склонить головы перед отсидевшимся в городе князем — именно сейчас было важно лишить их единства и боеспособности. Вечером, на пиру — настроение будет уже совсем другим.

— Лесослав!!! — Какая-то девчонка, мелькнув через мост, внезапно повисла у него на шее, покрывая лицо поцелуями: — Лесославушка мой! Живой, целый! Милый мой, родной!

— Зимава! — Он обнял и прижал к себе девушку, крутанулся, заставив ее взвизгнуть, и поцеловал по очереди в оба зеленых глаза.

Грешным делом, за время долгого похода, он успел подзабыть, что у него на этой планете имеется законная супруга. Тем более что замужество длилось раз в десять меньше, нежели осада Ондузы. Но его соратникам знать об этом, разумеется, не следовало.

— Родный мой, желанный… — Она прижалась щекой к его грязной и покрытой кровавыми разводами рубахе из «драконьего волоса». — Как же я по тебе соскучала, как боялась… Лесославушка…

Она встрепенулась, сцапала его своей загребущей ладошкой за руку, потянула:

— Пойдем!

Ротгкхон неуверенно оглянулся и понял, что других ратников точно так же растаскивают их жены, дети и невесты. Дружина несла такие стремительные и сокрушительные потери, что булгары умерли бы от зависти.

— Княже! — в последней надежде окликнул он Святогора, но его воевода лишь кивнул с предательской доброжелательной улыбкой:

— Все понимаю, иноземец. Ступай. Вечером к пиру не опаздывай!

Вербовщику оставалось только сдаться и пойти за супругой.

У Зимавы же отлегло от сердца — ее леший уцелел в походе, не сгинул, не покалечился, вернулся. Лада-покровительница услышала, сохранила, уберегла.

— Куда мы идем-то?

— К схрону, — оглянулась девушка. — Как в детинце било ударило, мы, как уговорено, мешки с припасами съестными похватали да в детинец побегли. Чаруша с Пленой там пока и сидят. Я одна встречать тебя побежала.

— Дядя Лесослав!!! — Сестры, как оказалось, все-таки вышли навстречу. Чаруша, увидев вербовщика, бросилась к нему. Плена подошла молча и спокойно, но тоже обняла.

— Тогда домой, — решила Зимава. — В схроне нашем токмо вяленое все, сушеное и греча. Не испортится. А дома печь еще горячая должна быть. Я ее второпях залить позабыла.

— А-а-а… А вещи остальные где? — забеспокоился Ротгкхон.

— В подполе под мусор сырой прикопала. Коли не знать, ни в жизни не найти! И от пожара не испортится. Я покажу.

— Умница, — признал Лесослав.

— А то! — гордо вскинула подбородок Зимава, продолжая вести его за собой прямо посередине улицы.

В печи, как оказалось, еще даже угли уцелели, но разводить огня снова девушка не стала — топка и так была достаточно горячей. Залив водой все горшки, что были в доме, она сунула их в черный зев, отнесла на кухню низкую кадку, в которой обычно стирала, отерла руки о домашний сарафан — все равно он был простой, повседневный.

«Раньше милостью радуницы хоть какую одежонку было найти, а ныне и простая есть, и нарядная, и праздничная, — вспомнилось ей. — И все благодаря лешему. Так чего горевать?»

— Ой, Лесослав, — спохватилась Зимава. — Ты же, мыслю, голодный с дороги! Сейчас тушенки, капусты и яблок моченых достану, в холодке стоят.

— Пир вечером, там наемся, — остановил ее Ротгкхон.

— Ну, тогда капусты хоть отведай, дабы брюхо пустым не оставалось. Я поутру порубила, присолила, ныне аккурат сок должна дать… — засуетилась Зимава, нашла за печью деревянную миску, метнула на стол. — И это… Раздевайся. Вон одежа-то какая. Постираю ныне же. Ой, забыла! Пока ты в грязном, давай в подпол спустимся, тайник покажу. Заодно и рубаху твою красивую достану. Ту, что с золотом вся. Не в рубище же тебе на пир княжеский идти? Опосля и переоденешься. Сейчас, вода в печи согреется, помоешься. Баню топить долго…

— Очень долго, — с усмешкой согласился вербовщик. — Особенно когда ее нет.

— Ой, я и забыла! — всплеснула руками Зимава. — Немудрено, коли половину жизни в бане прожила. Мерещится, что она есть всегда. О чем я? А, подпол…

Она открыла в углу люк, под которым обнаружилась глубокая яма, обложенная камышовыми матами. Здесь, в холодке, стояли несколько крынок и корзин с репой, свеклой и капустными кочанами. Опустившись по ступенькам, девушка развернулась, на четвереньках отползла на несколько шагов назад, отвернула пыльную и заплесневелую гнилую циновку, быстро разгребла песок, потянула за край другой, плотной и совершенно новой рогожи, под которой обнаружилась крышка сундука. Зимава открыла его, достала его плотную рубаху с пуговицами, закрыла обратно, присыпала, подтянула циновку.

— Муторно ведь каждый раз сюда лазить, — вздохнул Ротгкхон.

— Зато не пропадет, — деловито ответила девушка. — Ты не думай, я сюда токмо самое ценное спрятала, что с золотом али с серебром. Там, наверху, в сундуках тоже кое-что есть. Коли их кто найдет, то больше и искать не станет. Опять же, после пожара уцелеет все, коли беда случится. Ну, и в детинец, по тревоге, тащить не надо. Завсегда откопать потом можно. На пепелище, не зная места, точно не найти, как ни старайся.

Она развернулась и поползла от клада обратно. Ротгкхон помог ей подняться назад, отряхнул:

— Хлопотунья моя. В твоих руках хозяйство точно крепким будет, — признал вербовщик. — Каждую мелочь со всем вниманием обдумываешь.

— Теперь раздевайся и в кадку становись. Вода, мыслю, уже согрелась. Не горячая, но мыться можно. Сейчас, щелок и мочалку достану… Чаруша, — повернулась она к сестрам. — Бери Плену и идите на двор, чего таращитесь?

Девочки вышли, а она достала из стола миску с густым, как студень, березовым щелоком. Мочалка, которой девушка всегда пользовалась сама, лежала здесь же. Убрав заслонку, Зимава вытянула ухватом два самых маленьких горшка, стоявших у стенки, попробовала рукой — вода показалась даже горячей. А вот в больших — прохладной. Зимава ковшом отлила холодной воды, дополнила горячей. Получилось, на ее вкус, в самый раз.

Леший тем временем послушно разделся, разложив порты и рубахи на разные кучи:

— Компресс… То есть стеганку… Стеганку стирать нельзя, ни в коем случае, испортится, — указал он на кучу поменьше. — Остальное все воды не боится.

— Хорошо. Давай забирайся в лохань.

Лесослав послушался. Зимава чуть зачерпнула щелок мочалкой, сполоснула ее в отдельной миске. Щелок штука коварная. Чуток переборщишь — потом запросто волосы выпадать начнут, ткань расползется, кожа пятнами пойдет. Подняла глаза на мужа.

Он выглядел крепким. Крепким, как дуб, кряжистым, неодолимым. Высокий, с бугристыми мышцами, крупноголовый, с большими глазами на непривычно вытянутом лице…

Наверное, так и должен выглядеть настоящий леший. Которого она теперь обречена любить вечной безответной любовью. Но если забыть, что это ее проклятие — то такого любить вовсе не страшно. Он очень даже не урод, он заботлив и не беден, он хорошо относится и к ней, и к ее сестренкам. Да, конечно, он не ответит на ее чувства — но ей никогда не придется плакать в подушку, зная, что ее любимый ласкает других. Пусть чужой — но леший будет рядом с нею, она всегда сможет увидеть его, коснуться, услышать его голос, ощутить дыхание. Не самое плохое из наказаний за брак по расчету.

— Давай, — потянулся за мочалкой Лесослав.

— Ты чего, на сухую тереться собираешься? Стой спокойно… — Зимава не спеша полила его из ковшика. — Ого! Ты весь в синяках! Не больно?

— Это уже не синяки, это их остатки. Все давно зажило.

— Великий Велес, какие же они тогда были сначала?! — охнула девушка. — Кто тебя так побил?

— Не меня, а я! — возмутился Ротгкхон. — И не кто-то, а две сотни булгарской конницы, против которых мне пришлось драться в одиночку!

О том, что сражался он против этой толпы совсем недолго, вербовщик уточнять поленился.

— Не может быть! — округлила глаза Зимава, застыв с ковшом в руке.

— Может, — кивнул Ротгкхон.

— Ты сражался один против двух сотен? — все еще не верила девушка.

— Сражался.

— Поклянись!

— Клянусь.

— Не-е-ет, — покачала перед ним пальцем она. — Так не считается! Поклянись твердью небесной!

— Клянусь твердью небесной, — легко согласился Ротгкхон. — И пусть она обратится в пустоту, если я преувеличил хоть на вершок!

— Присядь! — потребовала Зимава. Лесослав, чуть помедлив, послушался. Девушка обняла его за шею и осторожно, совсем легко поцеловала в губы. — Ты самый великий воин в мире! Я тобой несказанно горжусь. Будь я князем, за такой подвиг сделала бы тебя воеводой!

— А он меня воеводой и сделал, — рассмеялся Ротгкхон.

— Чего, правда? — еще сильнее округлились ее глаза.

— Правда, — кивнул вербовщик.

— Поклянись?

— Здесь-то зачем? У любого ратника можешь спросить, я ныне сотник в его дружине. Все знают.

— Леший! — Так и не разжав рук, она поцеловала его снова, теперь немного смелее: — Ты воин из воинов! Я так горжусь, что оказалась твоей женой, что просто самой страшно!

Это была всего лишь туземка с отсталой планеты, всего лишь селянка мелкого захудалого княжества. Но все равно: если бы Ротгкхон сказал, что ему безразлична ее маленькая похвала — это было бы неправдой.

Пир в честь победы над булгарами князь муромский устроил на дворе детинца. Вестимо, ни в одной из горниц дворца несколько сотен дружинников просто не поместились бы. Удивительно то, что хотя бы на дворе хватило места для всех столов и скамеек. Хотя, как заметил вербовщик, под дальними от крыльца стенами вместо скамеек между бочонками были брошены толстые доски, а вместо столов — судя по тому, как провисало заменяющее скатерть полотно, — лежали и вовсе щиты из жердей.

Соответствующим было и угощение: большие ношвы с рубленой капустой, солеными грибами, мочеными яблоками, грудами сложенная свежая зелень, горшки с кашами, с киселем, приоткрытые бочки с хмельными медами, пивом и бражкой, на боках вместительных емкостей свисали деревянные ковши по десятку с каждого.

Мясо доходило на вертелах, которые старательно крутила дворня над двумя десятками костров. Тут жарились и кабаны, и огромные окорока — то ли говяжьи, то ли конские, — и небольшие барашки, и два громадных быка, проворачивать которых приходилось аж вчетвером.

Рыбины тоже были вынесены огромные, на длинных блюдах, неподъемных для одного человека. Породу остромордых созданий с шипами на спине Ротгкхон не знал. В памяти туземки они никак не отметились, в раздел общей биологической классификации эти создания тоже не попали, а глубже вербовщик никогда не копал.

Столы разделялись на полукруглые, стоящие в три ряда от стены к центру, один длинный, прямой, тянущийся от крыльца. Войдя во двор, Лесослав нашел глазами толпу молодых черносотенцев, направился к ним, поприветствовал, выслушал ответные радостные крики — после чего его отловил Избор и под локоть увел к крыльцу:

— Ты же ныне сотник, иноземец, — напомнил волхв. — Тебе за княжьим столом сидеть надлежит.

Подобных ему приближенных воинов оказалось больше десяти. Для столь маленького войска многовато — но, возможно, помимо чисто командных, в дружине имелись и другие высокие должности.

Наконец распахнулись двери, и на крыльцо вышло руководство славного города Мурома. Сам князь Вышемир был в тяжелой синей парадной шубе с богатым золотым шитьем, соболиным воротом и подбивкой. За ним, с тяжелым посохом, степенно выступал Радогост. Из-за холодной погоды поверх рубахи он накинул длинную овчинную душегрейку — но без всяких украшений. Княжич Святогор выглядел так же скромно, как и священнослужитель: стеганый поддоспешник, простой пояс с мечом. Единственным признаком знатности у него был большущий алый самоцвет, сверкающий на шапке.

Лесослав, усыпанный золотыми пуговицами, с золотой гривной на шее, сразу ощутил себя неуютно и попытался запахнуться в плащ.

Воеводу сопровождал Журба: плащ у него плечах застегивала золотая фибула, еще одна торчала из шапки, и это придало Ротгкхону некоторую бодрость — он не окажется на общем фоне ряженой вороной.

Подойдя к перилам, Вышемир вскинул правую руку, и дружина тут же разразилась приветственными воплями:

— Любо князю! Любо Святогору! Любо князю! Любо!..

Что почувствовал в этот миг правитель, хорошо можно было себе представить — однако на лице его это никак не отразилось. Вышемир спокойно спустился на двор, остановился перед столом. Дворня заметалась, выставляя особые, серебряные кубки и расписные блюда. Князь немного выждал, давая время подтянуться брату с телохранителем, потом громко объявил:

— Приветствую вас, братья мои, в родных стенах! Любо вам всем!

— Любо, любо!!! — дружно ответили воины.

— Приглашаю вас преломить со мной хлеб мой, выпить меда хмельного за славную победу над лютым врагом! Любо!

— Любо! Любо! — отозвалась дружина и наконец-то начала рассаживаться по местам. Ложки имелись у каждого — так что было что запустить в горшки и миски, подкрепиться после долгого дня.

Ротгкхон, дабы никого случайно не оскорбить, чуток замешкался и благодаря этому легко определил отведенное ему место — свободным осталось место на скамье между юным волхвом и боярином Гориславом. Оба, выдернув ножи, потянулись ими к рыбинам — и вербовщик, разумеется, последовал общему примеру.

Подождав, пока люди немного перекусили, княжич поднялся, вскинул свой кубок:

— Выпьем, братья мои, за славного князя нашего, брага моего Вышемира! Правителя мудрого и достойного! Любо!

— Любо князю, любо! — Гости потянулись к бочкам, черпая ковшами меда и пиво. — Любо! Любо князю, любо Святогору! Славен Святогор! Храбр Святогор! Слава князю, слава Святогору! Любо, любо, любо!!!

Муромский князь на пиру своей дружины явно был лишним. Он это и сам хорошо понимал, ничего не ел, мед из кубка только пригубил, и веселья на его лице не проглядывало.

За столами дружинники передавали ковши друг другу, зачерпывали мед, снова поднимали, повторяя приветствия. За княжеским столом с утварью было богаче, и у Лесослава стоял отдельный кубок. Он его пригубил, но хмелем не увлекался. Рыба ему нравилась куда больше.

После того, как шум первого тоста немного улегся и ратники снова занялись едой, встал худощавый Радогост, пригладил седую бороду, взялся за кубок:

— Слушайте меня, Свароговы внуки! Славной победой наградили вас боги в этом походе, из уст в уста дети и внуки станут передавать легенды о ваших победах! Воистину, достойны вы милости Велеса, покровителя вашей силы, и Перуна, покровителя вашей разящей ярости. Все вы достойные дети предков своих, пирующих за рекой Смородиной в золотом царствии и взирающих на вас, своих потомков. За них выпьем, витязи храбрые. За предков ваших, от коих доблесть ваша идет!

— Любо! Слава! Любо! — Дружинники снова потянулись к ковшам и бочкам.

Хмель постепенно докатывался до разума воинов, начинал кружить его и веселить. Голоса за столами раздавались все громче, ратники перекрикивались друг с другом из-за разных столов. Вот тут двое подворников и вынесли на княжеский стол многоведерную медную братчину, водрузив ее перед братьями. Наполнили чашу слуги из особой, только что поднятой из погреба, бочки.

Радогост, встав со своего места, провел над емкостью рукой, что-то забормотал, то ли благословляя, то ли изгоняя из меда темные силы — из-за шума было неслышно. Но когда князь, передав волхву свой кубок, встал и взялся двумя руками за рукояти братчины, шум быстро стих:

— За вас, вашу отвагу, братья мои, хочу испить с вами братчину эту, — объявил Вышемир. — За доблесть и мужество, которой была добыта для древнего Мурома еще одна великая победа! Слава дружине муромской!

Ощутимо напрягшись, он оторвал чашу от стола, сделал глоток и опустил ее обратно.

— За вас, братья, за доблесть и мужество! — встав, повторил Святогор, тоже приподнял братчину, сделал глоток, поставил.

— За вас, братья! За доблесть и мужество! — сделал свой глоток Журба, отступил, его место занял другой, незнакомый вербовщику, дружинник, потом третий.

Поднялись боярин Горислав и его сосед, пошли во главу стола. Следуя принципу «делай, как все», отправился за ними и Ротгкхон, дождался своей очереди, заступил на место Горислава, потянулся к рукоятям — и тут его вдруг крепко схватил за плечи веселый княжич:

— Ой, смотрите, а это кто тут пришел? Кто к кубку общему прикоснуться желает? — И ласково поинтересовался: — А брат ли ты мне, иноземец?

Ротгкхона бросило в краску — он понял, что опростоволосился. Однако ответил:

— Вместе кровь проливали, из одного котелка кашу ели, одного врага рубили. Нечто мы теперь не братья?

— А вот мы сейчас спросим… — И Святогор зычно провозгласил: — Посмотрите на витязя сего, побратимы! С нами в поход ходил сей иноземец, рубился храбро, от булгар не бегал, трудов никаких не чурался, умения немало проявил. Скажите мне, други: достоин ли он зваться побратимом нашим? Достоин ли доверия моего и вашего, готовы ли вы живота своего ради него не пожалеть?!

— Храбрый воин сие, княжич! — тут же отозвался кто-то от дальнего стола. — Достоин!

— Видел я его в рубке, — поднял ковш другой. — Достоин!

— Отважен иноземец, подтверждаю!

— Не струсит!

— Верить можно!

— Честен! — гудела дружина все громче и единодушнее. Против иноземца не подал голоса никто.

— И я побратима такого за честь сочту иметь, — закончил Святогор. — Клянись дружине, Лесослав. Клянись не жалеть живота своего ради спасения головы и свободы побратимов своих. Клянись не жалеть для них ни сил, ни времени, ни добра своего. Клянись не обмануть даже в мелочи. Клянись не опозорить братства нашего ни поступком, ни словом, ни мыслью своей!

— Клянусь! — громко и решительно ответил Ротгкхон. — Клянусь быть достойным побратимом, не опозорить ничем доверия вашего и звания своего!

— Коли так, — разжал руки княжич, — пей.

Лесослав подступил к столу, взялся за толстые медные рукояти, поднатужился, поднял ее до уровня груди, сделал глоток черного густого меда, как мог плавнее опустил братчину обратно и разжал руки.

Тут же двор детинца взорвался радостными криками и здравицами, кто-то кричал: «Любо!!!», кто-то: «Побратим!», многие взялись за ковши.

Святогор обнял его первым, крепко сжал сильными руками:

— Брат!

Вторым подступил сам князь, но этот обнял легко:

— Брат!

Потом был Журба, боярин Горислав, другие ратники — и те, что сидели за столами, и те, что подходили позже. И продолжались поздравления до тех пор, пока братчина не опустела до дна. Только после этого Ротгкхон смог вернуться за стол, с облегчением осушил до дна свой кубок, бросил в рот несколько яблок, налил себе еще меда… и обратил внимание, что князь исчез. Видимо, братчиной заканчивалась официальная часть и начиналось общее веселье. Ратники и вправду заметно захмелели, перешли от столов к жарящейся дичи, отрезая себе крупные ломти. Возвращались они время от времени лишь для того, чтобы зачерпнуть еще пива или бражки. Святогор ни к одной компании не пошел, Лесослав решил тоже не перебарщивать. Хлебнул еще меда, отрезал рассыпчатой рыбки, чокнулся с Избором:

— Твое здоровье, волхв. А ты чего к братчине не подходил?

— Я чародей, а не воин. Мне не положено, — понуро ответил тот.

— Не грусти. Зато мы раны не умеем заговаривать и погоду менять.

— А еще я умею с духами кустов и деревьев разговаривать, птичьими глазами смотреть, звериные голоса понимать, — похвастался Избор.

— Здорово! Покажешь?

— Покажу, — согласно кивнул волхв. — Токмо не сегодня. Устал…

Он понурил юную голову, упершись лбом в руки и засопел.

Вербовщика это несколько удивило — сам он почти не захмелел. Однако, оглядевшись по сторонам, Ротгкхон понял, что Избор такой «уставший» уже не один. Очень долгий день, начавшийся на веслах, перемеженный бурными встречами и закончившийся пиром, дал о себе знать. Да и мед с брагой большинство пили не по глотку из кубка, а полновесными ковшами.

Святогор, о чем-то пошептавшись с Журбой, поднялся и отправился во дворец. Ротгкхон решил, что коли так — то и ему тоже пора домой…

Дверь на двор была заперта. Что, впрочем, для темного времени было вполне естественно. Вербовщик постучал — жена открыла почти сразу, порывисто обняла:

— Наконец-то! — Посторонилась: — Что так долго? Я уже волноваться начала, ночь на дворе.

— Зимава, — рассмеялся воин и красноречиво погладил рукояти ножей на поясе. — Что со мной может случиться?

— А я все равно волновалась, — заперла девушка дверь. — Есть будешь?

— Ты шутишь?

— Ну, мало ли… — повела плечом Зимава. — Может, вы там токмо здравицы кричали и мед пили.

— Нет, и кормит и поит свою дружину князь досыта. — Супруги вместе прошли в дом. — И даже спать укладывает. Но дома все-таки лучше.

Девушка сняла свои деревянные дворовые туфли, сунула ноги в тапочки, Ротгкхон стянул сапоги и повесил портянки сохнуть поверх голенища.

— Девочки спят, — прижала палец к губам Зимава, провела мужа на кухню, посадила на табурет ногами в лохань, придвинула миску с разведенным щелоком.

— Я сам, — предупредил вербовщик, смочил ладони в мыльном растворе, намылил ноги до щиколотки, девушка полила их водой, спросила:

— И что там было, на пиру?

— Славили князя, пили братчину, хвалили меня, храбреца этакого, и в дружину принимали.

— А раньше ты где был?

— Ну, раньше я был просто вроде как наемник, — пожал плечами Ротгкхон. — Теперь же стал всем воинам муромской дружины побратимом. Почти всем. Кроме меня, там было несколько десятков варягов, к братчине не подходивших. Они так, наособицу, и остались. А я теперь здесь свой.

— Ты мой герой, — протянула ему полотенце Зимава. — Я умница, с выбором мужа не ошиблась. Вот, тапки я тебе сшила. Теплые, войлочные. Скоро зима. Да и сейчас уже холодно бывает. Снизу кожа подшита, но на двор в них все же лучше не ходить.

— Спасибо, — натянул на ступни новенькие чувяки Ротгкхон. — Удобные.

— Значит, с размером не ошиблась, — взяла лампу девушка. — Пойдем, я постелила чистое белье.

Вербовщик внутренне напрягся, вспомнив перемешанную с оскорблениями ночную требовательность туземки — но в этот раз девушка даже не намекнула на его супружеские обязанности. Наоборот — спросила, не обидит ли, если положит голову ему на грудь?

— Нет, не обидишь, — не стал лишний раз обострять отношения Ротгкхон.

И Зимава, вытянувшись рядом на шуршащем под простыней топчане, сдвинула одеяло, прижавшись щекой к груди мужа. Улыбнулась:

— Стучит. Гулко. У тебя сильное сердце, леший. Наверное, очень горячее.

— Человеческое, — ответил он.

— Здорово. — Девушка прижалась еще крепче. Во влажных зрачках отражался красный огонек оставленной на полке у входа масляной лампы.

— Что ты так на меня смотришь? — не выдержал он.

— Ты самый лучший из мужчин, Лесослав. Я очень рада, что ты рядом со мной. Спи. Просто будь рядом, я согласна. Спи.

И она мысленно добавила: «Да, такого любить можно. Пусть даже без надежды на ответ».

С рассветом, отказавшись от завтрака, Ротгкхон опять облачился в парадные одежды — непробиваемая рубаха вместе с такими же суперпортками, чистые, но мокрые, качались на веревке — и отправился в детинец.

И совершенно напрасно — его там не ждали. Дворня не спеша разбирала пиршественные столы, стараясь не потревожить многих спящих дружинников. Бочки с пивом все еще оставались на своих местах — его потихоньку черпали усталые пробуждающиеся ратники. То ли еще пирующие, то ли уже. Но в любом случае — ни о какой княжьей службе сегодня речь явно не шла.

Однако въевшаяся в кровь имперская военная дисциплина так просто развернуться и уйти вербовщику не позволяла. Покрутившись во дворе, он поднялся во дворец, прошагал по коридорам первого этажа, взошел на второй — и наткнулся на трех играющих в кости стражников. Увидев иноземца, те вскочили, грозно схватились за рукояти мечей:

— Чего тебе надобно, сотник? Здесь покои княжеские, без особого дозволения хода нет!

— Сам не знаю, чего надобно, — пожал плечами Ротгкхон. — Пришел, потому как в дружину записан. Но вот нужна ли сегодня служба моя али нет, не пойму?

— Не беспокойся, иноземец, — расслабились ратники. — После пиров княжеских дружина завсегда дня три отдыхает. Кто крепок, брагу пьет…

— Кто ловок, девок тискает, — подхватил молодой ратник.

— А кто слаб — спит беспробудно, пока пинка не получит, — закончил самый старший, большеглазый, с рыжей курчавой бородой. — Послушай, иноземец, а правду сказывают, что одежда у тебя особая, колдовская, неуязвимая?

Вербовщик еле заметно улыбнулся, довольный тем, что нужные ему слухи все-таки расползаются, достал из поясной сумки платок, встряхнул:

— Не колдовская, служивый, а из драконьего волоса. Сварог такой всех ратников награждает, кои под его рукой службу несут. — Он вытянул руку и набросил на нее платок: — Режь!

— Чем? — растерялся стражник.

— Да чем хочешь! Это же драконий волос, его даже железом не одолеть.

Молодой ратник оказался шустрее — выдернул свой нож и быстро, с длинным оттягом, полосонул Ротгкхона по руке. Посмотрел, торопливо резанул еще два раза. Изумленно присвистнул:

— А по виду тряпка сатиновая!

— Меня это раз сто в бою спасало, — спрятал платок обратно в подсумок Ротгкхон. — Булгары думают, что бездоспешного поймали, и в грудь, живот али по спине рубят. А смотрись броня железной — по горлу бы метились или в лицо.

— Выходит, ты у самого Сварога службу нес? — неуверенно спросил рыжебородый.

— Я и сейчас на службе, — ответил вербовщик. — Сварог, древний наш прародитель, велик, и дружина ему надобна великая. Посему я, следуя его воле, путешествую по свету и охотников набираю к нему в войско идти. Доспех неуязвимый первой платой на службе идет.

— А меня в охотники ты можешь записать, сотник?! — загорелись глаза у молодого стражника.

— Ты кое о чем забыл, — покачал головой Лесослав. — Ты дал клятву верности муромскому князю. И посему взять я тебя могу токмо вместе с ним, либо по его такому приказу. Не думаешь же ты, что Сварогу нужны клятвопреступники?

— Проклятье! — в сердцах стукнул паренек кулаком по стене.

— Не печалься раньше времени, служивый, — похлопал его по плечу вербовщик. — Мне самому хочется таких воинов поболее набрать. Видел я, каковы вы в сече, — лучше не сыскать. Может статься, договоримся мы с князем. Отпустит… Токмо вы это… Не сказывайте о сем никому раньше времени. Планы сии вилами по воде писаны. Да и сам я ныне под присягой.

Ротгкхон кивнул и с легкой совестью побежал вниз по ступеням. Он был совершенно уверен, что сразу после смены этой троицы слухи о неуязвимой тряпочной броне и Сварожьей службе поползут дальше, обрастая все новыми и новыми подробностями. Через пару дней о его миссии будут знать все, от князя и до самого последнего новика.

В изрядно приподнятом настроении вербовщик отправился восвояси, ради хорошего настроения даже купив по пути на торге бочонок меда для себя, платки для девочек, два отреза атласной ткани для Зимавы и большой заплечный мешок, чтобы все это унести. Однако и в этот раз, несмотря на день, калитка оказалась закрыта. Лесослав, скинув мешок, застучал кулаком:

— Не спи, жена, твой муж у ворот!

— Иду! — отозвалась девушка. Вскоре грохнула задвижка, Зимава выскочила на улицу, радостно охнула: — Ты уже вернулся?!

— Спешил что есть мочи. — Как и положено любящему супругу, он подхватил ее, закружил, крепко поцеловал, поставил на землю: — Пошли гостинцы смотреть.

— Пойдем, — согласилась девушка. — А ты надолго?

— Что, уже надоел?

— Наоборот, нужен очень. Осень, солома нужна — двор посыпать, чтобы грязи не было. И дрова кончаются. Холода же настоящие еще даже не наступили. На торг я сходить могу, коли у тебя времени нет. Но мужицкий взгляд лучше. Бабу завсегда обмануть норовят. А от тебя за подсунутое гнилье в лоб получить побоятся. Ты ведь сотник княжеский. Коли пожалуешься, за обман еще и кнута получить недолго. И на торге появляться запретят.

— Ну, коли так, — поставил свой мешок за порог вербовщик, — тогда пошли. Потом подарки посмотрим.

Вот так два дня отдыха и превратились для Ротгкхона сперва в блуждание по земскому торгу у Заречной слободы, а потом в долгую колку поленьев, многие из которых оказались либо слишком толстыми, либо слишком длинными. Хорошо хоть мед не пропал — пару раз в час Зимава, в красивом нарядном сарафане, торжественно выносила ему пенистый корец, ждала, пока он осушит угощение, и неизменно спрашивала:

— Ты ведь, поди, утомился до невозможности? Силы не осталось совсем? Может, ну их пока? Как-нибудь потом?

И каждый раз вербовщик упрямо отказывался, находя в простой физической работе некое свое, особенное удовольствие.

Все закончилось, когда начало смеркаться. Подав мужу очередной ковш меда и дождавшись, пока он напьется, Зимава набросила ему на плечи рушник и ухватила за его концы:

— Ты могуч, как Даждьбог, Лесослав. Жалко, что тебе не нужно от меня никакой награды. Ты заслужил все, что только можно. Пойдем, хотя бы умою тебя после трудов праведных. Вода уже нагрелась, девочки поели и наверху.

— Я и сам могу помыться! — запротестовал Ротгкхон.

— Смирись. Ты мой муж. Что хочу, то с тобой и делаю. Тебя ждут треть бочонка хмеля, тушенный в капусте гусь и ласковые руки жены. С мочалкой. — Подтянувшись за концы полотенца, она легко чмокнула его в губы и шепнула: — Ты самый лучший в мире. Сегодня ты будешь только отдыхать.

В первый день после отдыха Ротгкхон с ходу попал в княжеские телохранители, вместе с Журбой, Дубыней и боярином Всеславом отправившись в обход города. Сперва они прогулялись по стенам и башням детинца, потом по муромской крепостной стене, каждый раз спускаясь к воротам и здороваясь со стражей. От города прошли к воротам слободы, но только к Кожевенным — здешняя окраина находилась уже так далеко от детинца, что, если делать круг вдоль всего частокола, пришлось бы потратить день целиком.

Вышемир обходил посты быстрым шагом, глядя больше себе под ноги и думая о чем-то своем. Журба насилу успевал указывать Лесославу, с какой башни за какими кордонами удобнее следить и где есть уязвимые подступы, на которые караульным нужно обращать особое внимание. Княжеский дядька явно готовил сотника к будущему заступлению в наряд на стражу, но внимательный Ротгкхон заметил одну занятную деталь: среди стражи города не встретилось ни одного знакомого лица. То есть — ни одного ратника, ходившего в поход. Хотя малая дружина, бессменно сторожившая Муром много дней, по уму, должна была быть отправлена на отдых и заменена отдохнувшими после пира воинами.

Получается — не спешил князь передавать контроль над городом в руки верной брату дружине. Все ворота, рынки и сторожевые башни с припасами и арсеналами пытался сохранить при себе.

Побаивался…

Вернулись во дворец они только за полдень. Вышемир тут же отправился к себе в покои, за ним устремились Дубыня и Всеслав, Журба же и Ротгкхон свернули на кухню — попить свежесваренного, густого и ароматного киселя. Подкрепившись сытным варевом, сотники тоже отправились во дворец, к княжичу с отчетом. Однако Святогор, наряженный в ядовито-синюю, до рези в глазах, атласную рубаху, что едва не трескалась по швам на его плечах, в зеленые шаровары и наборный пояс из янтаря, слушать воинов не стал:

— Ведаю, в порядке все, — махнул он рукой. — Журба, дверь закрой. А ты, иноземец, сюда иди, к окошку, на свет солнечный. Ну-ка, сказывай мне, побратимушка, что за смуту ты середь воинов моих пускаешь? Сказывают, друг сердечный, службой ты их сманиваешь доходной в иных землях? Зовешь мечи свои и животы за золото иноземное продать, под чужими стягами сражаться?

— А про то не сказывали доброхоты сии, что без согласия княжеского охотников на службу чужую я записывать отказался? — Вербовщик коснулся пальцами слюдяного окна — одной из полусотни пластинок, из которых было набрано это высокое светлое окно. Хотя через разводы на нем все равно было невозможно различить ничего происходящего снаружи.

— Хитро чего-то путаешь, иноземец, юлишь невнятно, — покрутил кистями рук княжич. — Вроде как и зовешь, но не записываешь. К иному князю манишь, но согласия здешнего просишь. Это как у тебя выходит, сотник?

— Я же сказывал тебе, кому служу, княже, — ответил Ротгкхон. — Нечто ты мыслишь, прародитель наш великий, могучий Сварог самолично рати многотысячные в походы водит? Нечто он сам за сотнями своими бесчисленными следит? Каждого дружинника в лицо знает и учит меч свой в руках держать? Сварогу не нужны толпы нанятых для службы ратников. Ему нужны сотни. Сотни с воеводами, которые знают своих бойцов и умеют ими командовать. Нужны князья, способные собрать в свою руку сотников и их отряды и одолеть ими поднявшегося на богов ворога. Ему не нужны просто мечи и копья, он хочет получить полноценную дружину.

Святогор хмыкнул, покачал головой:

— Вот, стало быть, к чему ты клонишь, иноземец… Нет! Никогда в жизни не пойду я служить наемником простым под рукой повелителя иного, не стану слушать с покорностью приказы чужого владыки. Не нурман я нищий, чтобы кровь свою за золото продавать, не викинг бездомный, честь за серебро меняющий!

— Там, в небесах, — вскинул палец Ротгкхон, — идет великая битва честных богов русских против демонов и колдунов черных, против богов чужих, погибели вам желающих. Там драконы сражаются с ифритами, там чародеи сжигают души, одолевая каменных ящеров, там духи грызут духов, а гигантские пауки рвут в клочки ползучие кусты. Там на разных уровнях небес существа самых непостижимых видов уничтожают друг друга, служа великому Сварогу, либо стремясь уничтожить его. Там даже самые мирные и тихие труженики, что молят о защите, имеют такие тела, что самый вид их способен свести с ума слабых рассудком смертных. Я видел твою дружину в деле, княжич Святогор. Эти — не испугаются. Они не испугаются ни страшных видом селян, не испугаются колдунов, ни злых, ни добрых. Не испугаются ни троллей, ни драконов. Но от них будет мало пользы без их умелого и решительного воеводы.

— Я же сказал: нет! Никогда и нигде князь муромский не станет ходить в слугах!

— Муром прекрасный город, княже, — вздохнул Ротгкхон. — Но он не способен даже пообещать действительно ценной для настоящего воина возможности.

— Это какой? — поинтересовался от двери Журба.

— В твоей дружине, княжич, можно выслужиться в десятники, можно даже стать сотником. Но как бы ты ни был отважен, храбр и умен, тебе никогда не стать здесь тысячником. Или десятитысячником. Или ста… Что более достойно сына храброго Всеграда — иметь под рукой тысячу бойцов вольным князем или командовать ста тысячами ратников, будучи частью еще более великого воинства?

— Таких дружин не бывает, — покачал головой Святогор.

— Прямо сейчас я пытаюсь нанять в Муроме для великого Сварога сразу тысячу его правнуков, княже. И я такой послан в земли смертных не един. Дружина отца богов исчисляет тысячи и тысячи тысяч. Ты храбрый, умелый, достойный воевода. Именно ты можешь оказаться на самом верху, равным Велесу, Перуну и Даждьбогу…

— Замолчи! — резко оборвал его Святогор. — Ты хочешь, чтобы я увел из Мурома всю его дружину? Оставил город беззащитным? Нет, Лесослав, нет! Я останусь здесь и буду служить земле, которая меня родила и воспитала!

— Прости, княже, я не желал тебя обидеть, — прижав руку к груди, склонился вербовщик. — Я пришел сюда совсем с другой просьбой. Ты сам спросил меня, чего я ищу в порубежной Руси.

— Опять какая-то хитрость?

— Под Ондузой в сече был ранен друг мой, боярин Валуй. Дозволь съездить к нему в поместье, справиться о его здоровье? Никаких вестей от боярина в Муром покамест не приходило.

— Ну, сие есть дело благое. О том и мне проведать хотелось. Пяти дней на сие хватит? Хотя… — успокаиваясь, прищурился княжич. — Хотя, коли нужда какая возникнет, дозволяю задержаться. Мы с братом аккурат на ближние дни охоту затеяли, службой дружину не обременим. Поезжай. Но дольше десяти дней гостевать не советую. К дувану опоздаешь — сам потом опосля будешь локти кусать. Ступай!

Путь домой занял совсем немного времени, и стучать в калитку на этот раз не пришлось: Зимава, словно почувствовав его приближение, выглянула на улицу, радостно вскрикнула — и тут же оказалась в объятиях мужа, закружившего ее по улице:

— А вот и я, родная! Заждалась? — расцеловал он ее, вернул на землю и вошел во двор.

Тот весь был желтым от свежей соломы, расстеленной от амбара до сарая и от дома до ворот. Похоже, девушка времени не теряла, потрудилась на славу.

— Теперь тут и в тапках ходить можно? — поинтересовался Ротгкхон.

— Можно, — кивнула она. — Гуся с капустой согреть? Его еще много осталось, так что ничего другого я готовить не стала. Завтра борщ сварю.

— Согреть, — согласился вербовщик.

Вскоре на столе перед ним уже стояла большая миска с горкой темного мяса и золотистым бульоном снизу. Девушка села напротив, подперла рукой подбородок, с легкой улыбкой глядя на мужа:

— Ну как? Сегодня ты совершил подвиг, или день прошел зря?

— Ну, — вскинул взгляд к потолку Ротгкхон. — Можно сказать, что почти совершил. Рассказал княжичу все, что тому нужно знать о своем будущем. Пусть теперь думает. За один день столько новостей смертному не переварить. Раньше, чем дней через пять, продолжать беседу не стоит.

— Коли так, ты достоин награды, — привстав, наклонилась Зимава к нему, но леший наложил палец ей на губы:

— Еще рано, женушка. Награду я заслужу лишь тогда, когда он согласится.

— Так постарайся! — села она обратно.

— Хорошо, — рассмеялся он. — И еще одно… Собери меня в дорогу. Мыслю, самое меньшее четыре дня мне придется провести в пути.

— Да, соберу, — сразу погрустнела девушка.

— Ты можешь сделать пироги? Я так и не попробовал, что это такое?

— Прости, не успею. Только квашня целый день должна доходить. А ее еще замесить нужно, а опосля налепить все и испечь. Я потом сделаю, когда вернешься, можно?

— Раз все равно ничего не изменить, — пожал плечами Ротгкхон, — значит, можно.

— Я протушу свинину и залью в горшок. К утру застынет и вытекать не будет. В первые дни ты ее с манкой заваривай, это быстро и вкусно. Потом кулеш с салом сделаешь.

— Понятно, — кивнул вербовщик.

— И возвращайся скорее, — поймала его за руку Зимава. — Мне без тебя тоскливо.

Утро принесло неожиданный сюрприз: в распахнутые Чарушей ворота въехал Избор, ведя в поводу сразу трех коней, один из которых был оседлан, спешился, забросив повод скакуну на холку.

— Рад видеть тебя, волхв, — растерянно встретил гостя на пороге Ротгкхон. — Какими судьбами?

— Журба вспомнил, что у тебя лошадей нет, — ответил Избор, одетый по-походному, в шаровары и войлочную куртку поверх рубахи. — Вот из муромской конюшни и выделил. Скакунам застаиваться все едино во вред, а тебе на пользу.

— Ага, — кивнул, ожидая продолжения, вербовщик.

— Ну, а как я узнал, куда ты направляешься, попросился с тобой съездить. А ну знание лекарское там понадобится?

— И куда вы едете? — невинно поинтересовалась Зимава, положив подбородок мужу на плечо.

— Боярина Валуя проведать. Помяли его булгары изрядно в минувшем походе.

— Это тот, что ночевать у нас оставался?

— Он самый, — кивнул Ротгкхон.

— Я бы передала привет, но он меня все едино не заметил. Кушать хочешь, гость неведомый?

— Спасибо, сыт, — смутился волхв. — Избором меня зовут. При княжиче состою.

— А мне все равно. У меня муж есть. Любимый… — Девушка прижалась щекой к щеке Лесослава. И тот, разумеется, нежно ее поцеловал, погладил по голове.

— Тогда мы поскачем, милая моя.

— Сумка в сенях, котелок сверху.

— Спасибо, родная, — поцеловал Ротгкхон жену еще раз, вернулся в дом за припасами, закинул мешок на спину заводной лошади, стянул лямки под брюхом, поднялся в седло.

Зимава, не удержавшись, сбежала со ступенек, схватила за руку и так проводила до самых ворот:

— Возвращайся скорее. Я уже тоскую.

— Конечно, — наклонившись, коснулся ее губ губами вербовщик и, выехав за ворота, тут же пустил скакуна рысью.

— Счастлив ты, — нагнав, сказал ему волхв. — Ты ее любишь, она от тебя без ума. Мало кто в таком душевном согласии живет. Трудно поверить, что такую жену ты избрал, случайно от ладьи своей отстав, случайно на пути встретив.

— Судьба, — кратко ответил Ротгкхон. — Ты дорогу в поместье Валуево знаешь? Я ведь еще ни у кого не спрашивал, мыслил сегодня узнать.

— Знаю. С заводными завтра к полудню будем там.

Путь на двух лошадях вместо одной и вправду занял меньше времени. Но ненамного. Поначалу за городом всадники часа два шли рысью, потом шагом, потом опять рысью, остановились на дневку, переседлали скакунов, снова пустили рысью, шагом, рысью — и день закончился. Не потому, что стемнело, а потому, что пора было пускать коней на выпас — заполнение их желудков происходило даже медленнее, чем зарядка химических аккумуляторов.

Разложив кошму на полянке у ручья, путники не спеша развели огонь на старом кострище, которое из-за толстого слоя пепла поднялось над окрестной травой на высоту в половину локтя. Следуя совету жены, Ротгкхон залил водой манку, вскипятил, добавил свинину из горшочка. Позвал волхва. Избор, в отличие от него, никакими припасами в дорогу не озаботился.

Зато он знал, куда нужно ехать.

— М-м-м, как вкусно, — зачерпнув снедь, тут же похвалил ее юный волхв. — У твоей жены золотые руки! Счастлив ты, иноземец, своей удачей. И красавица у тебя жена, и любящая, и хозяйственная, и рукодельница. Ныне таких уж, почитай, и не сыскать. На кого ни посмотришь — ничего дети нынешние делать не хотят. Токмо веселье да баловство на уме: качели да гулянья, пятнашки да венки. Что с Муромом будет, когда сие поколение вырастет, подумать страшно…

— Тебе сколько лет, Избор? — не выдержал вербовщик.

— Осьмнадцать, — смутился юный волхв. — Токмо меня в жертву Перуну еще в пять лет принесли, во искупление. Сказывают, за богохульство знахарки местной он осерчал и деревню всю молниями пожег. С тех пор при святилище живу. Радогост с самого детства волхованию и грамоте учил, знахарки — травам и заговорам, болячки всякие исцелять и раны ратные от загнивания спасать, лубки правильно накладывать. Я на качелях за всю жизнь токмо три раза и покачался. До сих пор каждый из тех дней помню. Ныне же и вовсе нельзя. Радогост сказывал, несолидно сие для волхва. В нас люд простой божью силу видит. А сила богов не должна казаться смешной, глупой, корыстной или похотливой.

— Могу выручить, — засмеялся вербовщик. — У меня в сарае пустующем качели висят, для детей. Если хочешь, я тебя там запру — никто и не увидит.

— Детские порваться могут, — улыбнулся в ответ Избор.

— Ну, тогда нужно переодеться и в другой город какой съездить. Там вволю и оторваться, — посоветовал Ротгкхон. — Никто не узнает.

— Но я-то узнаю, — безнадежно отмахнулся волхв.

— Скажи, Избор, а как в вашем учении отличают правду от вранья? — ненавязчиво поинтересовался вербовщик. — Наверняка ведь есть разные способы?

— Много есть таких, — охотно ответил волхв. — Коли вора отличить нужно, то людей, что заподозренных в круг сажаешь и заговор начитываешь особый. Тот, кто виновен, краснеет сильно, по тому и отличается. От вранья обыденного зелья разные придуманы и нашептывания. От них врун или заикаться начинает, али с животом ему плохо становится, али руки вздергиваются. Мудрые и опытные волхвы вроде Радогоста на вид и на слух вранье отличают. А коли дело серьезное — дел чести или дел княжеских касаемы, — то суд Перунов устраиваем. Для сего идола его из святилища выносим, на холме напротив судимого ставим и грозу на небо вызываем. И вот коли молния в смертного ударит, стало быть, виновен он. А мимо бьет — честен.

— Перунов суд — это сурово, — кивнул Ротгкхон. Правда, варианты с заиканием или расстройством желудка ему тоже не понравились… Значит, придется подстраховаться и подготовиться к таким подозрениям заранее. — Скажи, Радогост всегда подле князя находится? С волхвом с глазу на глаз встретиться можно?

— Как же, как же! — прямо обиделся Избор. — Радогост не князю служит, а богам и земле русской! Ныне за Муром беспокойно ему, вот в детинце больше времени, нежели в святилище, и проводит. Да токмо молитвы переменные, на утро и закат завсегда на нем.

— Сделай доброе дело, дружище, помоги наедине с волхвом этим премудрым встретиться!

— А зачем тебе? Коли нужда какая в чародействе, так давай я подсоблю? Я у Радогоста лучший ученик!

— Не в чародействе, в мудрости его нужда моя, Избор. Но коли интересно тебе, при разговоре сем можешь остаться, тайны в нем великой нет.

— Тогда скажи сейчас? Я же умру от любопытства!

— Долго очень рассказывать. По беседе и услышишь… — Доскребя котелок до дна, Ротгкхон тщательно облизал ложку по местному обычаю, но потом все равно спустился к воде и перед родником старательно промыл чистой водой ложку и котелок, вернул посуду по местам, предупредил спутника: — Утром тебе кулеш заваривать!

И с наслаждением вытянулся на толстой кошме, позволяя крови отлить от головы к полному желудку.

Через несколько мгновений он уже крепко спал.

Дом боярина Валуя мало чем отличался от прочих изб его деревни, принадлежащих простым селянам. Разве только амбар возле него имелся крепкий, вместо простой изгороди двор огораживал частокол да овин на отшибе был покрупнее других.

Ворота гостям открыл какой-то босой мальчишка в черных вытертых и подспущенных портках, поводья скакунов приняли и вовсе девки в сатиновых платках, вязанных из толстой шерсти кофтах и пышных многоюбочных платьях.

Наконец на крыльце появился сам хозяин дома — без лубков, в стеганке и меховых штанах, оперся на поручни, широко улыбнулся:

— Други мои! Не забыли!

Вскоре все они сидели за общим столом, ели печенных в сметане карасей, запивая их сладкой яблочной брагой, и обменивались новостями.

— Коли я ныне в дружине побратим, боярин, — уже в конце долгого разговора поинтересовался Ротгкхон, — то тебе я тоже брат или еще нет?

— Вы побратимами станете, когда из одной братчины напьетесь, — ответил вместо Валуя волхв. — А как твои переломы, боярин? Вижу, своими ногами ходишь, даже без палочки.

— Ходить хожу, но приволакиваю, — пожаловался хозяин. — Слабая совсем нога левая, не держит. И рука тоже висит. Знахарка сказывала, срослось все правильно, токмо обождать надобно, пока мясо нарастет и сустав раскачается, но ныне ложку толком до рта не доношу. Стыдно признать — тати в лесу завелись. Прибились откуда-то от Чернигова, засели в чаще и то на деревеньки наскакивают, то у дороги сидят и селян проезжих раздевают. У меня же после похода минувшего токмо два холопа здоровыми осталось. Я же их одних на душегубов не пошлю? А самому ни меча, ни рогатины не поднять. Осень на носу — как оброк сбирать стану? Как смердам своим в глаза смотреть? «За что тебе хлеб давать, — скажут, — коли от разбойников уберечь не можешь? Татям все отдать пришлось, с них и спрашивай».

— Месяц, — кратко провозгласил свой приговор Избор. — Ранее тебе меча не поднять.

— Где засели? — обсасывая очередную карасиную хребтинку, поинтересовался вербовщик.

— В верховье Щучьего ручья, отсель на закат верст пять будет. Точнее не знаю, но на разбой оттуда вылазят… Ты прости, Лесослав, что заместо пира знатного тебя так…

— Ничто, боярин. Для того и нужны друзья, чтобы в трудный момент плечо и меч свой предложить. Вычистим твоих татей, княжич меня сроком поездки не ограничил. Сказывал токмо, дуван через десять дней случится. Советовал не опоздать.

— Дуван?! — встрепенулся боярин. — Тогда я с вами в Муром возвращаюсь! А когда сказывал? Может, дни уже считаются?

— Сказывал позавчера, — припомнил вербовщик. — Стало быть, восемь дней еще есть. Ну, семь-то всяко будет!

— И два дня пути. Стало быть, через пять надобно ехать. Я смогу через пять ден в седло подняться, Избор?

— Сможешь. Токмо ехать придется не спеша.

— Ништо. То ж не ногами топать. Лошадь и слабого довезет.

— Пять… — вздохнул Лесослав, допил кружку браги, отодвинул опустевшее блюдо, откинулся к стенке и погладил живот: — Не, сегодня никуда не пойду. А завтра придется. Иначе не поспеть. Душегубов ведь, как понимаю, еще и выслеживать придется?

Ротгкхон даже не представлял, как это будет происходить на самом деле.

На рассвете, отпоив гостей квасом и покормив печеными яйцами, сдобренными перемешанной с перцем солью, боярин Валуй дал им обоих своих холопов и свежих лошадей.

— Укажешь Макушину гарь гостям, где тати Захарку с бабами обобрали, — приказал он ратнику. — Слушайтесь сотника, ако меня самого! Да поможет вам Перун. Скачите!

Холопы скакунов не жалели, пустили в галоп, и на месте маленький отряд оказался уже через четверть часа.

— Здесь было, — спешились местные ратники. — Донага бедолаг раздели, погань лесная, ничего не оставили. Опозорили. Хорошо хоть до смерти не убили.

Место на повороте дороги было светлым, здесь еще подрастал молодой березнячок. Судя по названию, совсем недавно тут случился пожар, и лес только-только начал снова обживать мертвую пустошь. Однако шагах в ста на север за березняком поднимался ельник. Тоже молоденький, но густой до полной непроглядности.

— Коли и прятаться, то только там, — указал на него Ротгкхон. — Больше просто негде.

— Подождите здесь, — спрыгнул на землю Избор.

— Что ты хочешь делать? — не понял вербовщик.

— Ждите, — твердо повторил волхв. — В вас запах мирской, голодный. Вы их спугнете.

Юноша, скинув стеганку и штаны, оправился к ельнику и долго бродил нагим между деревьями, иногда появляясь на краю, а иногда вовсе растворяясь в сочной зеленой гуще. Наконец волхв вернулся, торопливо влез в штаны и куртку, зябко поежился и сказал:

— Духи молвили, из-за оврага смертные пришли. Те, что кровью пахнут. Оттуда, — махнул он рукой куда-то влево.

— Через овраг коней не перевести, — тут же предупредили холопы.

— Тогда один остается с лошадьми, — спешился Ротгкхон, — второй с нами. Как поймем, куда двигаться, обходной путь найдете.

— Близко ко мне не жмитесь, — потуже запахнул стеганку Избор. — Нежить лесная таиться будет. Замучимся искать.

Ни Лесослав, ни холоп спорить с ним не стали, и когда волхв отправился вперед, отстали шагов на тридцать. Молодой служитель богов быстро пробился через ельник, по узкой тропинке перебрался через широкий овраг, открывшийся дальше. Огню эта преграда оказалась не по зубам — дальше начинался настоящий густой лес с буреломами, сухостоем и пирамидальными деревцами можжевельника; землю выстилал никем не тронутый черничник. Однако же Избор что-то видел и продолжал уверенно двигаться вперед, пока густой лес не сменился влажной низиной. Здесь юноша опять разделся, шагнул в чавкающую осоку, погладил ладонями молодую рябинку, пошептался с осиной, пошевелил ветви бузины, поднял глаза вверх, раскрыв туда же ладони.

Внезапно от высокой рябины к нему вниз слетели несколько длинноклювых рыжегрудых зимородков. Они запрыгали на ветках бузины, вспорхнули обратно — и волхв повернул назад, к одежде. Облачившись, добрел до соратников:

— Вроде как ручей должен быть за холмом, подле низины. Там неприятные смертные часто бродят. Другим, кроме как татям, некому. Мыслю, поблизости у них и схрон, коли часто бродят. Но болотнику эту лучше вокруг обойти. Дальше глубоко будет, можно провалиться.

— Знаю я этот ручей, — кивнул Валуев холоп. — Через дальний луг он течет, там недавно косили. Окрест неудобья, но по руслу можно пройти. Дно песчаное с камнями, под лошадьми не провалится.

— Тогда беги к товарищу своему, — велел ему Ротгкхон. — Вели обходить и у луга ждать. Подниматься не надо. Понадобитесь — мы сами к вам по течению спустимся.

— Ага. — Холоп послушался, убежал.

Избор же вместе с вербовщиком обошли низину по холмам, спустились к ручью, пересекли.

— Схрон у воды должен быть, — тихо предположил Лесослав. — Куда людям без проточной воды? Ни напиться, ни умыться, ни сготовить, ни одежды постирать. Следы нужно искать.

Волхв вместо ответа разделся, пошел вдоль русла, опять оглаживая кусты и перешептываясь с ними, поймал на ладонь стрекозу, отпустил, поймал другую. Опустился на колени, поиграл с бликами бегущих струй, прямо от них покосился на соратника:

— Отсель шагов двести вверх. Там дрызгаются.

Ротгкхон помчался в указанном направлении, вскоре набрел у пологой излучины на небольшой пляжик меж березовых корней, кем-то хорошо истоптанный. Конечно, это место вполне могло быть и звериным водопоем… Если не знать о чужаках.

Следов от ручья никуда не было — кто-то заботливо засыпал подходы опавшей листвой. Ее даже ровнять после человека не надо, ветер и так переворошит. Кустики окрест тоже стояли аккуратные, нетронутые, ни единой ломаной ветки.

— Ну что? — нагнал его Избор.

Ротгкхон вскинул палец к губам, повел носом:

— Дымок чуешь?

— Кто-то мясо жарит, — согласился волхв.

— Пошли, навестим?

Пригибаясь и подныривая под кроны бузины, осторожно переступая через сухие ветви, они пробирались на запах почти с полчаса, пока не оказались у очередного небольшого ельника. В просвет между деревьями вербовщик различил слабый сизый дымок и остановил Избора:

— Жди здесь!

— Я помогу! — схватился за нож волхв.

— Тс-с! — опять прижал палец к губам Ротгкхон. — Ты свое дело сделал. Дальше моя работа. Без навыка токмо навредишь. Как я тебе навредил бы, захоти с птичками поговорить. Жди…

Он прокрался дальше, ногами вперед просунулся к еловому стволу, потом приподнял нижнюю лапу и вытянулся под ней, наблюдая за совсем уже близкой прогалиной меж поваленными старыми гнилыми соснами. Оставшегося там места хватало только на небольшую землянку, которую выдавала лишь приподнявшаяся прямоугольником земля, и на небольшой очаг, над которым, над углями, жарился мясистый окорок. Жир шкворчал, стекал и падал вниз, пуская дымки и распространяя соблазнительные запахи.

Вокруг угощения собрались пятеро субъектов самого затрапезного вида: в лоснящихся от грязи кафтанах неизвестного цвета и толстых бабских кофтах, в меховых шапках, которыми побрезговала бы даже моль, с отвисшими брюхами и длинными серыми бородами.

Однако сами душегубы чувствовали себя, похоже, весьма комфортно. Они со смехом обсуждали визги и страх какого-то селянина, ограбленного накануне, поминали достоинства его жены и сладенькой дочки, запивая беседу из гуляющей по кругу вместительной крынки. Еще одна валялась на боку, уже пустая.

И тут вербовщика осенило: кто много пьет, тому нужно где-то излишки жидкости сливать. Причем даже самое законченное отребье наверняка не станет делать это возле своего дома. Наверняка облегчаются где-то в стороне.

Он опять повел носом, отполз от ели назад и стал пробираться по кругу, пока не ощутил резкое амбре. Место было найдено — осталось подобраться к ведущей к нему тропинке, вынуть нож и затаиться за трухлявым пнем.

Ждать пришлось недолго. Недовольно бормоча, один из душегубов пробрел мимо вербовщика, остановился на краю ямы, вывороченной корнями упавшей березы. Тать заковырялся в штанах — Ротгкхон подобрался сзади, одной рукой накрепко зажал ему рот, другой резанул по горлу. Мужик несколько раз дернулся, что-то сквозь пальцы просипел и осел вниз.

Вербовщик старательно вытер лезвие о полу чужого кафтана, спихнул труп в яму и вернулся назад в укрытие, спрятав нож и приготовив меч.

— Шумило! — крикнули от костра. — Шумило, ты стонал? Брюхо, что ли, скрутило? Эй, Шумило!

Наконец до хмельного разума татей добрела мысль, что надо бы проверить замолкшего товарища. Они даже догадались сделать это вдвоем, а не в одиночку. Но это стало вершиной их умственных способностей: даже не приготовив оружия и не глядя по сторонам, они пробрели мимо пня, за которым скрывалась смерть. Ротгкхон поднялся…

— Шумило!!! — уже в испуге воскликнули оба, схватились за мечи, но вербовщик ударом в спину успел проткнуть одного, дал ему упасть, встретил на клинок меч второго, тут же ударил его ногой в пах, а когда тот согнулся — добил оголовьем рукояти в основание затылка.

— Теперь тоже смешно, уроды? Это вам не смердов безоружных пугать… — Ротгкхон не спеша повернулся к оставшимся у костра татям. Те тоже схватились за оружие. У одного обнаружился длинный косарь, у второго — плотницкий топор.

Но даже первичных навыков фехтования не имелось ни у одного…

— Убью-у-у-у!!! — занеся топор над головой, ринулся на него один.

Вербовщик вовсе без замаха чиркнул мечом поперек, подрезая сразу обе поднятые руки в плечах, отступил, пропуская воющего уже от боли душегуба мимо, и размеренным шагом отправился ко второму. Тот сглотнул, вдруг развернулся и дал лихого драпака. Ротгкхон в длинном прыжке насилу дотянулся кончиком клинка до его ягодицы, воткнув, насколько получилось. Тать споткнулся, распластался среди мха, попытался встать снова — но теперь вербовщик дотянулся уже до его затылка.

Удар вышел неуклюжим, кость не пробил, но противника хотя бы оглушил. Не теряя времени, вербовщик отрезал широкую ленту от рубахи бесчувственного татя, скрутил, завел руки за спину, накрепко связал, повернулся назад. Разбойник с топором все еще метался у костра, не понимая, что сделать ничего серьезного уже не способен. Однако, на всякий случай, Лесослав хлестнул кончиком меча ему по правой кисти, дробя кости. Топор выпал. Вторым ударом, под икры, Ротгкхон заставил душегуба упасть, сходил к тому, что остался на тропинке, располосовал кафтан, связал руки, вернулся и связал третьего — хотя это, наверное, было уже лишним.

— Избо-ор! — наконец позвал он юного волхва. — Теперь можно! Подь сюда.

Сменив меч на длинный нож, более удобный в схватке в тесноте, Ротгкхон осторожно спустился в землянку. Там, на широком, от стены до стены, топчане лежала молодая, совершенно голая девушка со связанными за спиной руками. При виде мужчины она истошно взвыла, задергалась и попыталась сдвинуться к дальней стене.

— Вот проклятье! — Спрятав нож, вербовщик вышел на свет, присел возле костра, снял шампур с уже начавшим подгорать окороком. Покрутил перед лицом и положил рядом на куст, пристроив между двумя толстыми ветвями. Аппетита у него совершенно не было.

— Ну как? — продрался напрямую через заросли малины Избор.

— Там, в землянке… — вздохнул Ротгкхон. — По твоей части… Ты токмо развязывать не торопись. Девка в шоке, как бы чего не учудила. Успокой сперва, в разум верни… Хотя кому я объясняю? В этом учении ты больше меня соображать должен. А я за лошадьми пойду. Пущай забирают тушки для отчетности. Будет чем боярину перед деревней оправдаться. Станут окликать — отвечай.

По ручью до луга оказалось чуть больше версты. Объяснив холопам, как найти разбойничий схрон, сам Ротгкхон возвращаться не стал. Прошел лугом до дороги и побрел в скромную валуевскую усадьбу. Пешим вербовщику было привычнее, пусть и медленнее.

Уже совсем близко от деревни холопы и волхв его все-таки нагнали. Правда, двигались они тоже на своих двоих, ведя груженых лошадей в поводу. Помимо пленных душегубов, грубо переброшенных через холку и каких-то узлов, на спине одного скакуна лежала бесчувственная девушка в мужском кафтане.

— Усыпил, — пояснил вербовщику Избор. — Не в себе она.

Ее одну только дворня и унесла в дом. Татей же холопы бросили на землю у ворот, не спеша разбираясь с узлами, расседлывая и отпаивая лошадей.

Как это обычно и бывает, даже безо всяких объявлений возле пойманных разбойников очень быстро собралась толпа селян — с полсотни баб, мужиков и детей. Некоторые даже узнали былых обидчиков и попытались пинать их ногами.

Вычистив коней, холопы задали скакунам корма, после чего удачливые охотники сами подкрепились с дороги за общим столом, отдохнули и только после этого вышли к людям.

— Что с татями делать станешь, батюшка Валуй? — оживились смерды. — К князю повезешь, в невольники продашь али сам порешишь?

— Помилуй, боярин, — задергался душегуб с дырявой задницей. — Помилуй… Я отработаю… Я все делать стану… Всеми богами заклинаю, боярин, помилуй! Предан буду, ровно пес цепной… Мы же все сварожичи, боярин, одного рода-племени, одной землей рождений, одним богам молимся…

— Не моего ты рода-племени, порождение гадюки, — презрительно скривился боярин. — Люди русские честно хлеб свой в поте лица добывают, дома строят, землю пашут, дороги новые торят, святилища ставят. Вы же, ровно крысы амбарные, токмо чужое жрать умеете да над болью людской смеяться. Крысами жили, крысами и сдохнете. Вся от вас польза — так это вонью своей других подобных тварей отгонять. Хрипун, отведите их на россох да повесьте повыше на старой березе, дабы видели путники, что на тракте сем опасаться им более нечего!

— Нет, боярин, нет! — взвыл душегуб. — Милости! Милости!

Однако холопы вместе с несколькими помощниками без промедления схватили осужденных за ноги и поволокли по дороге.

— Благодарствую, други мои, — кивнул хозяин дома. — Огромный камень с души моей сняли. Теперь же мыслю, самое время в баньке истопленной кости уставшие прогреть да медом вареным жажду свою залить!

Баня с медом, копченой рыбой и квасом продлилась до поздней ночи, следующий день ознаменовался положенным в честь прибытия гостей пиром, после которого на третий день все устало отдыхали. А уже с утра, как выяснилось — пора было спешить к дувану в Муром.

Обратный путь оказался куда легче и веселее — поскольку и с собой боярин тоже прихватил изрядный бурдюк пива, который незадолго до въезда в город изрядно опустел.

В Муроме к первому на двор заехали к Лесославу — лошади ведь были княжеские, не его. Зимава встретила гостей у крыльца, поднесла по очереди каждому, кроме мужа, полный корец меда. Спросила:

— Как съездили? Ладно ли дорога легла? Веселились токмо, али еще и дело делали?

— Еще какое! — Боярин Валуй гулко стукнул кулаком себя в грудь. — Лесослав един целую банду татей-душегубов лесных одолел.

— Ты опять совершил подвиг, мой могучий суженый? — повернулась девушка к лешему.

— Да какой там подвиг? — отмахнулся Ротгкхон. — Их было всего пятеро.

— То есть это пустяк? — спросила Зимава у его спутников.

— Он скромничает, красавица, — ожег кнутом скакуна боярин. — Разил погань лесную, ако медведь ярый, равного ему нет!

— Значит, все-таки подвиг? — перевела она взгляд на Лесослава.

— Да, подвиг, — смиренно признал Ротгкхон и преклонил перед ней колено. Девушка подошла и крепко поцеловала его в губы.

— Поехали отсель, Избор, — перехватил повод освободившегося коня Валуй. — У них, вижу, медовый месяц еще не кончился. Мы тут ныне ни к чему.

— А я и так знала, что ты лучший из лучших, — тихо сказала мужу Зимава. — Ты каждый день совершаешь что-то достойное. Просто не признаешься.

— Это пустые хлопоты. Не стоят упоминания, — поднялся он с колена, указал подбородком на крыльцо: — А чего Плена такая грустная сидит? Даже не поздоровается.

— Не знаю, — пожала плечами Зимава. — Она последнее время вообще как-то не делает ничего. Там посидит, тут посидит. И ровно не замечает никого, пока не окликнешь.

— Так что же ты… — Он обошел жену, присел на ступеньку рядом с девочкой. — Здравствуй, Плена. Тебе понравился мой подарок?

— Здравствуй, дядя Лесослав… — после заминки ответила девочка, но смотрела при этом все равно не на него.

— Тихая, спокойная, не мешает, — попыталась оправдаться Зимава.

— Я знаю, — ответил Ротгкхон, вспоминая диагностику медотсека. Но одно дело — учение пятое друида, и совсем другое — третьего. У каждого из них своя сила, и нередко случается невероятное… — Я завтра поговорю с Избором. Он в этом деле востер, может, чего и придумает. А Чаруша где?

— За водой пошла. Работящая.

— Тоже маленький подвиг, — припомнил Лесослав.

— Это верно. Снедать будешь?

— Буду.

Двор детинца был непривычно шумным и тесным. Сюда собрались, пожалуй, все, кто принимал участие в походе на булгар, в том числе и раненые, причем некоторые из них все еще оставались в лубках. Ротгкхон явился сюда одним из последних и сразу вызвал интерес у ближайших из дружинников:

— Доброго тебе дня, сотник! А правду сказывают, что ты охотников на службу самому Сварогу ищешь?

Спрашивали, разумеется, с легкой усмешкой, не веря в саму возможность столь невероятного предложения.

— С первого дня службы полное снаряжение из драконьего волоса, — как можно небрежнее ответил вербовщик, пробираясь ближе к крыльцу. — И меч из особо прочного железа.

— Постой, иноземец! — дернулись за ним ратники. — Ты что, серьезно?

— А откуда я, по-вашему, эту рубаху или порты взял? — притормозил Ротгкхон. — Нож с собой? Попробуй разрежь!

Муромские воины тут же взяли его в кольцо и с разных сторон попытались сперва легонько, а потом уже со всей силы пропороть ткань в разных местах. И все безуспешно.

— Понравилось? — усмехнулся вербовщик. — Теперь давай свой клинок… — Он достал нож, поставил на лезвие меча, хорошенько нажал, и легированная сталь легко сняла стружку с сыромятного криночного железа, словно рубанок с деревяшки. — Вот такое оружие и такую броню каждый воин Сварога получает от него с первого дня и на всю оставшуюся жизнь в награду за честность и преданность.

Ротгкхон спрятал нож и, пользуясь изумленным замешательством ратников, стал протискиваться дальше.

— Стой, иноземец! — все же окликнули его. — А записаться-то в дружину Сварогову как?

— Вы давали клятву князю! — оглянувшись, достаточно громко, для всех, ответил Ротгкхон. — Посему токмо с его согласия али приказа в поход на демонов и колдунов пойти можете.

Дружинники, переговариваясь, снова стали разглядывать клинок с глубокой и длинной зазубриной. Как обычно, увиденному никто особо не изумился. Для воинов все происходящее было естественно и понятно. И то, что бывают мечи попрочнее муромских, и броня крепче кольчуги, и что колдуны иные опасными врагами становятся. Даже то, что великий прародитель всего рода русского ведет борьбу с темными силами, было понятно и естественно. Ну, разве различия на этот раз оказались больше обычного, да к борьбе сами сварожичи приглашены — вот и вся разница. Переворота в сознании ни у кого не случилось. А вот интерес — нарастал.

Наконец во дворце распахнулась дверь, на крыльцо стремительно вышел княжич в распахнутом полушубке, наброшенном на плечи поверх атласной рубахи, — весь раскрасневшийся, горячий, словно после долгого поединка. Следом появился Журба — не такой потный, но тоже чем-то недовольный.

— Любо мне видеть вас, други! — резко выдохнул Святогор. — Намедни известие важное пришло к нам из Ондузы. Нечем им смердов выкупать, что в землях тамошних схвачены нами были. За ратный же люд за весь откуп они еще три дня тому доставили: три ладьи мехов разных по счету осеннему на круг в семьсот гривен ценой.

Дружинники радостно загудели, переглядываясь. Кто-то выкрикнул:

— Любо княжичу Святогору! Любо! — И тут же клич этот воины подхватили так яро, что содрогнулись самые стены детинца.

Княжич отступил от перил, пережидая приветствия без особой видимой радости. Из дворца тем временем вышли Радогост и Избор в почти одинаковых длинных тулупах, перевязанных одинаковыми цветастыми поясками. Словно в обязательной для волхвов форме, которая не вызывает подозрения в корысти. Вербовщику даже стало любопытно: насколько форма соответствует содержанию? Жизнью здешней жреческой касты он как-то особо не интересовался.

Крики начали потихоньку стихать, княжич снова оперся на перила, набрал побольше воздуха:

— Как всем вам ведомо, по обычаю половину добычи надлежит передавать князю…

— Ему-то за что?! — аж подпрыгнул от возмущения смуглый остролицый ратник в синей стеганке. — Он в поход не ходил, с булгарами не дрался!

— За что?! — подхватили крик в другом конце двора. — Он тут отсиживался!

— Зазря не отдадим! Не достоин! — загудела дружина. — Князю за поход доля положена, не за титул!

Святогор, покраснев, пригладил подбородок, на котором еще не выросла борода, повел плечами:

— Вышемир в поход не ходил, однако же город берег, в который мы вернулись! Семьи ваши, детей и баб оборонял! Ладьи и ушкуи, опять же, казной княжеской наняты!

— Себя он берег, а не баб! — возмущалась дружина. — За ладьи мы и сами вкруг заплатим!

Княжич переглянулся с Журбой, они о чем-то тихо переговорили. Журба подступил к Радогосту, наклонился к его уху. Все эти хождения и перешептывания не ускользнули от воинов, и кто-то крикнул:

— Не хотим труса в князьях! Долой! Любо Святогора в князья!

— Брата моего не позорь! — рявкнул княжич, хлопнув ладонями по перилам. — Воин он храбрый! И о Муроме радеет! А что в воеводы не рвется, в том мудрости его токмо больше выходит!

Радогост ушел во дворец, Святогор же громко продолжил:

— В добыче нашей немало коней вышло, брони, копий, луков и мечей всяких, смердов простых и добра всякого, что счета особого требует. Ценить скакуна каждого, клинок али смерда есть морока изрядная. Посему так порешить предлагаю: добро, скот и полон на нашу с князем долю вкруг отписываем, серебро же, меха и злато дружиной дуваним!

— Ты что же, Вышемиру долю свою отдаешь, княже? — спросил все тот же остроносый синекурточник.

— С братом мы уж сами разберемся, не твоя забота, — ответил Святогор.

— Любо! Любо! — не очень уверенно, но все же стали соглашаться отдельные ратники.

Из дворца вышел седовласый волхв, негромко что-то произнес. Однако бунт все равно был уже подавлен — для этого хватило всего нескольких слов любимого дружиной княжича.

— В золоте же взяли мы у Ондузы тысячу триста восемьдесят три гривны, — сообщил Святогор. — Без счета виры повинной, что родичам боярина Боривита передать потребно.

Это известие вызвало среди дружины новые крики радости и приветствий.

— Из того три сотни гривен золотом, три сотни восемьдесят три серебром и остальное в мехах, — продолжил уже более спокойным тоном княжич. — В поход же на булгар ушло из Мурома… — Он заглянул в развернутый Избором свиток. — Восемь сотен полста три воина, из коих две сотни сорок два новика, в том числе девяносто три черных…

Дружина загудела, но несильно, выжидательно.

— Теперича… Иноземец, поди сюда!

Ротгкхон, вздрогнув от неожиданности, поправил пояс с мечом, быстро взбежал по ступеням.

— Вот сотник наш новый, Лесослав именем! Звание сие пообещал я ему, коли машину камнеметную булгарам повредить не позволит. И наказ сей воин выполнил. Помимо того, он же в заставу булгарскую первым ворвался и сигнального огня запалить им не позволил, он же мост через реку навел и штурмовые лестницы готовил. Посему считаю, звания сего воеводского он на весь поход достоин.

— Любо сотнику Лесославу! — узнал Ротгкхон голос боярина Валуя.

— Любо, любо, — спокойно согласились другие ратники.

— Ради того, чтобы булгарскую вылазку в засаду отвернуть, два десятка храбрецов из сотни боярина Валуя животов своих не пожалели, — продолжил княжич. — За то им двойная доля полагается… Избор, считай.

— Шесть сотен одиннадцать дружинников, — прочитал волхв явно заранее заготовленные данные, — к ним двадцать двойных долей — это шесть сотен тридцать одна. К ним девять сотников по десять долей — это семь сотен двадцать одна, плюс двести сорок два новика по половине доли. Это выходит…

— Стоп! — вскинулся Ротгкхон. — Отчего это новикам по половинной доле?

— Заведено так по обычаю, — ответил ему Избор. — Опыта у них нет, проку в сече мало, токмо для дел подсобных и годятся, в местах малоопасных ставятся.

— Ничего себе! — возмутился вербовщик. — Стало быть, как под стрелами мост вязать, за каждый шаг кровью расплачиваясь, — это новики. Лестницу штурмовую набивать под камнями и бревнами, что по головам скачут, — это новики. А как дуван дуванить — так их побоку? Половина доли?

Ротгкхона мало беспокоило, сколько дадут ему — все едино здешние игрушки ценности в Империи не представляли. Но такое отношение к его мальчишкам вербовщика возмутило до глубины души.

— Новиков твоих самих от ворога спасать надобно! — махнул рукой неугомонный остролицый. — Рази они в сече хоть кого поразят?

— А ты много в сем походе сразил? — ткнув в него пальцем, громко спросил Лесослав.

— А ты?

По двору прокатилась волна смеха — уж в чем-чем, а в бездействии нового сотника упрекнуть было нельзя. Остролицый, поняв, что сморозил глупость, смутился и умолк.

— Трудами черной сотни путь через реку и вал проложен, после которого Ондуза сдалась! — напомнил Ротгкхон. — Они за это ломаными ногами и руками заплатили, животов лишились. А вы их доли лишаете! Где справедливость?

— Верно иноземец сказывает, — неожиданно поддержал его княжич. — В черной сотне три с лишним десятка увечных увезено и полтора десятка убитыми. Иные же отряды и вовсе без потерь обошлись. Надо бы добавить новикам за храбрость. Достойны равной доли.

— Это как же, плотникам и ратным долю равную давать?! — не согласились сразу многие дружинники. — Неверно сие.

— Надо добавить, — не согласились другие. — Кровь пролили, за спинами не сидели.

— Четверть добавим? — предложил княжич.

— Четверть нормально, — согласились и те, и другие. — Четверть по справедливости.

— Избор, считай черной сотне от доли по три четверти, — подвел итог Святогор.

Волхв, поджав губы, стрельнул на сотника недовольным взглядом.

— Это же просто: делишь на четыре, вычитаешь четверть, прибавляешь к сумме… А, дай, сосчитаю, — Ротгкхон забрал берестяной свиток и уголек, подчеркнул прежнюю сумму, потом прямо на столбе поделил девяносто три на четыре, прибавил семьдесят без четверти к семисот двадцати одному, а потом половинные доли остальных новиков…

— Восемьсот шестьдесят пять и четверть!

Избор посмотрел на столб, с которого Ротгкхон торопливо стер угольные черточки, на бересту, на Лесослава. На лице его было написано такое изумление, словно иноземец только что оживил у него на глазах прошлогоднего мертвеца.

— И сколько выходит на каждую долю? — поинтересовался княжич.

— Одна целая и пятьсот девяносто восемь… Совершенно жуткая дробь получается. Сейчас прикину… Если по полторы гривны на каждую долю отвести, тысяча двести девяносто восемь гривен получится. Коли пять гривен богам в благодарность за победу одержанную пожертвовать, то все сойдется.

Посмотрев на перемноженные косой матрицей неведомые руны, князь почесал в затылке:

— Избор, проверь…

Волхв тяжело вздохнул, забрал уголек, сел на корточки и стал выписывать на досках какие-то линии и значки, старательно шевеля губами, то и дело почесывая нос, отчего тот очень быстро почернел, как головешка. У него над затылком завис Радогост, очевидно проверяя подсчеты. Наконец, упершись задом в дворцовую дверь, Избор признал:

— Все совпадает. По полторы гривны доля, и пять остается.

Радогост, пройдя по краю крыльца, вперил взгляд в косую матрицу иноземца всего с пятью строчками. Задумчиво кашлянул, но все же спросил:

— Как ты это сделал?

— Позиционный счет… — пробормотал Ротгкхон, мысленно проклиная себя за неосмотрительность. Ведь знал же, знал, что прилюдно совершать непостижимые чудеса в мирах начального уровня нельзя! Что начнут пугаться и подозревать во всяких гадостях! И вот поди же ты — засветился…

— Как он делается?

— Меня в детстве заставляли выучить на память таблицу умножения, — нашелся сотник. — Всю, очень большую. Пятью пять двадцать пять. Шестью восемь сорок восемь. Большую часть нужных ответов я и так помню, а чтобы не запутаться — нужно просто правильно записать…

— А-а… — задумчиво кивнул седой волхв, рассматривая непонятные знаки. То ли поверил, то ли нет, но спрашивать больше ничего не стал.

Дружинники же тем временем продолжали обсуждать правильность дележа добычи. В здешних условиях они были весьма непросты, поскольку золото, серебро и меха имели самостоятельную и сильно меняющуюся ценность. Получалось как бы три разных валюты, и всем хотелось заполучить именно ту, которая сулила большую выгоду на ближайшее время, когда меха к зиме начнут дешеветь, а серебро дорожать. Золото на общем фоне казалось самой большой ценностью — но только для тех, кто его копил, а не тратил. Расплачиваться золотыми гривнами, каждая ценой в двух лошадей, на торгу было крайне неудобно. Среди дружинников примерно поровну оказалось и тех, и других — но долю им полагалось платить равную. В смысле — равным воинам — одно и то же. Ибо меха норовили подешеветь, а серебро подорожать…

В общем — мрак!

К удивлению Ротгкхона, общий язык найти все-таки удалось. Дружина побратимская получила по гривне золотом и половину серебром, черная сотня — серебро, остальные новики — всю добычу мехами. Остатки мехов, золота и серебра замотавшийся тиун разделил примерно на равные доли по своему усмотрению, после чего они были разыграны между сотниками самым простым способом — по жребию. Таким образом в руки вербовщика попало две горсти серебряных украшений и девять охапок горностаевых шкур. Это ему еще повезло: боярину Валую добыча досталась беличьими шкурками — восемьдесят сороков. Четыре изрядно нагруженных лошади. Лесослав смог увязать свою долю на одной.

Домой он привез все это во второй половине дня, на этот раз обнаружив незапертую калитку. Зимава выскочила на крыльцо запоздало, сбежала во двор, замедляя шаг, добрела до него, уже медленно переставляя ноги:

— Ты вернулся, Лесослав? Вижу, не с пустыми руками.

— Да, сегодня у князя добро раздавали, — отпустил он подпругу, позволяя узлам свалиться на упругую желтую солому. — Мне тоже кое-что досталось. Про Плену я спросил, Избор советовал обождать дней пять. Опытная знахарка должна вернуться, ее в Чернигов к тамошнему боярину знатному звали. Лучше нее хвори людские никому не ведомы.

— Обождем, — согласилась девушка, погладила лошадь по морде и побрела обратно к дому.

— Зимава! — окликнул ее Ротгкхон. — Зимава, что случилось? На тебе лица нет! Тебя кто-то обидел?

— Нет, все хорошо, — покачала она головой.

— Зимава, постой! — нагнал ее леший. — Я же вижу! Ты грустна, как никогда. Скажи, что случилось? Ну, признавайся! Я все исправлю.

— Ничего, — подняла она лицо к своему мужу. — Просто сегодня я не успела к воротам. Чаруша с соседскими девочками гулять на реку побежала, а калитку не закрыла. Вот я тебя встретить и не смогла.

— Ну и что?

— Разве ты не знаешь? Ты обнимаешь и целуешь меня только прилюдно. На улице, или когда гости заезжают. Нет, я знаю, ты делаешь это, чтобы все думали, будто у нас нормальная семья. Просто… Просто мне нравится, когда ты меня целуешь, когда обнимаешь. Я ждала этого сегодня, но не успела. — Она заглянула ему в глаза и несмело улыбнулась: — Нет, ты не думай, все хорошо. Я ничего не прошу. Я буду внимательней, и в следующий раз успею. И ты меня обнимешь, закружишь, расцелуешь. Никуда не денешься. Все хорошо… — Она тихонько похлопала ладонью по его сильной груди и ушла в дом.

Ротгкхон сделал было шаг следом, но вовремя остановился. Вернулся к тюкам, открыл сарай, зашвырнул добычу внутрь, с треском захлопнул дверь, подпер поленом и для надежности врезал снаружи кулаком:

— Проклятье!

До чего легко все было раньше, когда она рычала на него и требовала близости! Держать дистанцию было очень просто: терпи прилюдно и облегченно шарахайся наедине. Но после его похода туземку словно подменили. Она ничего не требовала, не просила, не хотела. Она просто была рядом. И рядом с ней было легко. Так легко, что порою ее стало не хватать, что он думал о ней в самые странные моменты. Особенно, когда в голове всплывало дурацкое: «подвиг или не подвиг?».

Вот и сейчас — почему ему захотелось обнять туземку? Из жалости? Или в душе появилось что-то еще?

Учение четвертого друида гласило: хочешь понять свое отношение — откажись. Прими решение — и откажись. Вздохнешь с облегчением — значит, ты себя обманывал, и тебе это не нужно. Испытаешь горечь и сожаление — плюнь на решение, ибо ты теряешь что-то важное и нужное.

— Уродливые дикарки окраинных планет не бывают нужными имперскому офицеру, — настала его очередь гладить местную скотинку по вытянутой мохнатой морде с большими грустными глазами. — Не бывают, правда?

Он облизнул губы, отпустил поводья и поднялся по ступеням крыльца.

Зимава месила тесто, когда услышала, как приоткрылась и закрылась дверь, ощутила осторожные шаги. Даже не оглядываясь, по застучавшему своему сердечку, она поняла, кто у нее за спиной, но обернуться не решилась. Ведь если крадется — значит, надеется остаться незамеченным. По затаенному дыханию она узнала, что он приблизился, остановился за спиной. Чуть наклонился. Колыхнулся воздух совсем рядом, его губы оказались возле ее шеи — так близко, что девушка почувствовала их тепло, которое переметнулось на нее саму, жгучей, мучительной и сладостной волной прокатилось по телу. От этого странного, непривычного чувства Зимава чуть не застонала, но сдержалась, замерла, вонзив пальцы глубоко в тесто.

И тут вдруг Лесослав попятился, отступил, шарахнулся прочь, бегом выскочил из дома.

— Не-ет! — взвыла девушка, метнулась следом, выскочила на крыльцо…

Но на дворе было уже пусто. Леший сбежал вместе с княжеским скакуном.

В бессилии Зимава опустилась на доски, прижалась лбом к холодному уличному косяку, сглотнула невесть откуда взявшиеся слезы.

— Ну и что? — прошептала она. — Зато он рядом со мной. Он всегда будет рядом со мной. Мой и только мой.

Ротгкхон же широко шагал по улице — увлекаемый поводом мерин, не успевая за вербовщиком, даже вынужден был перейти на рысь.

— Это же бред! Это невозможно! Я на службе. Я просто на службе. Империи нужны честные воины, и я служу Империи. — Он тряхнул головой: — Служба, просто служба. По делам службы я вступил в контакт с туземкой. Просто туземкой. Глупой, необразованной, совершенно дикой туземкой с отсталой окраинной планеты. У офицера Империи не может быть никаких чувств к грязной дикарке. Наверняка я просто ее жалею. Я ее жалею, и ничего более. Никаких других эмоций. Я нахожусь рядом с ней только и исключительно в интересах успешного выполнения задания. Это просто очередное задание! У офицера Империи и туземки из миров начальной эпохи не может быть никаких отношений!

Это были вполне понятные и логичные постулаты, ясные общеизвестные истины. Но сейчас они почему-то помогали плохо…

Прямо в воротах детинца бросив поводья подворнику, вербовщик развернулся, но тут его окликнул Избор:

— Лесослав! Эй, ты меня слышишь?

— Да слышу, слышу, — крутанулся на месте Ротгкхон, повернул к крыльцу. Его мысли скакали по самым посторонним вопросам, поэтому затевать разговоры с туземцами ему сейчас не хотелось.

— Лесослав, — спустился навстречу волхв. — Ты сказывал, с Радогостом перемолвиться о чем-то желаешь?

— Ой, — аж поморщился Ротгкхон. — А можно не сейчас? Что-то я сегодня не в себе.

— Не сегодня, завтра, — мотнул головой юноша. — Я как о сем волхву намекнуть попытался, он токмо обрадовался. Завтра он все утро в святилище намерен пробыть, в молитвах и поклонениях. Но ради тебя готов отлучиться. Уж больно счет твой ему чудным показался. Желает подробнее о сем услышать.

— Беда… — глубоко вздохнул вербовщик. — Так просто об этом человеку постороннему не рассказать. Ну да ладно, попробую. Значит, завтра?

— Да. Прямо с рассветом можешь и приходить.

— Угу… — Поняв, что ведет себя неправильно, Ротгкхон обнял Избора: — Спасибо за помощь, дружище. Мне это очень важно. Ныне же извини, как-то нехорошо я себя чувствую. Хочу пойти полежать.

— Квасу выпей. Хорошо освежает и кровь чистит, — посоветовал волхв.

— Да, так и сделаю… До завтра.

И опять в голове мелькнуло: «Если смогу убедить старого волхва — это будет подвиг или нет?»

Чистое безумие.

— А хочешь, сегодня пойдем? — предложил Избор. — Тебе и вправду, по виду, нездоровится… Мудрый волхв тебя зараз и осмотрит, и зелья даст или иное снадобье подберет.

— Завтра, завтра, — вскинул ладони Ротгкхон. — Прости, хочу явиться пред Радогостом свежим и разумным. Просто отосплюсь, и все пройдет.

— Да, выспаться — это верно! — согласился Избор. — Иди, не мучайся понапрасну. И квасу выпей!

— Обязательно!

До своего дома он добрался так же быстро, как ушел. В этот раз калитка оказалась заперта, и он привычно постучал. Кулаком, с силой. Вскоре створка распахнулась, на улицу вышла Зимава в наброшенном на плечи платке. Довольно улыбнулась:

— Вот и я, суженый мой. Заждалась.

Вербовщик огляделся, взял ее за руку, завел на двор, запер калитку на засов.

— Ты чего, Лесослав? — растерялась девушка.

— Нас никто не видит?

— Нет…

Ротгкхон провел ладонями по ее голове, сбрасывая платок, провел снова, на этот раз по густым волосам, наклонился и стал целовать ее глаза, щеки, губы, подбородок, шею, снова губы, лоб глаза, губы, подхватил, закружил поставил на ступеньки крыльца и снова стал целовать. Зимава засмеялась, закинула руки ему за шею и тоже ответила жадными поцелуями, потом прижалась виском к его щеке, наклонив голову к его плечу:

— Что с тобой, любый мой?

— Просто я хотел сказать, что мне приятно прикасаться к тебе. Обнимать и целовать. Всегда. Даже когда нас никто не видит. Всегда… — Ротгкхон сглотнул и торопливо добавил: — Только ты меня все равно встречай на улице, хорошо?

— Конечно, я своего не упущу… — Зимава подняла голову, поймала влажными глазами его взгляд и спросила: — И что теперь будет? С нами? Со мной и тобой?

— Что с нами будет?.. — Ротгкхон закрыл глаза, даже стиснул, мучительным усилием воли разрывая спутавшую душу пелену, возвращаясь из безумия в реальный мир. До боли прикусил губу и только потом ответил: — Ничего. С нами не будет ничего. Это было… Неправильно. Мы оба совсем забыли, кто я такой. Я не человек. То есть я не совсем человек. Тот мир, из которого я пришел и в который вернусь, — для тебя это ужас, мрак, помешательство, кошмар. Ты не способна в нем выжить. Он тебя убьет, высосет твой рассудок, раздавит. Ты не сможешь там существовать.

— Лучше кошмар рядом с тобой, чем Золотой мир без тебя!

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — покачал головой вербовщик. — А я знаю. Я не могу так с тобой поступить. Это будет подло.

— Нет, не делай этого! — испугалась Зимава.

— Милая, от нас не зависит ничего. — Он повернулся, сел на ступени. — Нашу судьбу определила воля Империи.

— Нет! — Девушка так и не разжала рук и теперь оказалась спиной у него на коленях.

— Я сказал об этом в наш самый первый день, — пригладил ее волосы Ротгкхон. — Я пришел ненадолго. Твой мир не способен стать моим, а мой будет кошмаром для тебя. Все предопределено с того самого мига, когда мы встретились. Мы могли принести друг другу пользу — мы это сделали. Теперь мы должны разойтись.

— Уже?

— Все решится завтра, — задумчиво ответил он. — Я ведь, как ты понимаешь, князю и дружинникам многое недоговариваю. Если смогу сговориться с волхвом, то дней через десять все кончится. Ты будешь свободна от уговора и сможешь начать новую жизнь. А я… Я буду по тебе скучать. Честное слово. В первый день такого и подумать не мог.

— А если не сговоришься? — с надеждой спросила Зимава.

— Если волхв меня раскусит… — поморщился вербовщик. — Тогда возможные варианты начинаются с Перунова суда…

— Это все Лада… Лада! — Девушка мотнула головой, разжала руки и вскочила. — Я проклята! За что же так? Лучше бы она меня убила…

Хлопнула дверь в дом, вербовщик остался на ступенях один. Вытащил нож, примерился, метнул в ворота. Попал в столб.

— Проклятье! — Он поднялся и пошел за ножом. Выдернул, спрятал, поправил засов. — Что же ты язвой-то не осталась, Зимава? Как бы сейчас все было просто и хорошо. Нет, лучше все-таки было с обычной легендой внедряться. Наемник-бродяга, и все.

Эта ночь стала первой в их совместной жизни, когда они спали врозь. Ротгкхон, засидевшись на кухне допоздна, вытянулся на лавке и дремал на ней до утра. Зимава, долго и молча возясь с пирогами, наверх тоже не пошла. И тоже спала на лавке. Но на другой.

Когда вербовщик проснулся, она была уже на ногах. Увидев, как муж поднимается, принесла и поставила перед ним ковшик с рыжим хлебным квасом и блюдо с горкой пряженцев:

— Все-таки мне это удалось, — улыбнулась она, сев напротив.

— Что? — не понял Ротгкхон.

— Испечь пироги, когда ты дома. Ты ведь просил, помнишь? И каждый раз норовил за дверь, как квашня поспевала. Сегодня повезло. Пробуй. Эти — с соленой рыбой, мои любимые. Эти — с капустой, а эти — с луком. И если сегодня с тобой что-нибудь случится, леший, я в твой поминальный костер все равно брошусь, так и знай!

От такого потчевания Ротгкхон чуть не подавился квасом, закашлялся, покачал головой:

— Не, не бойся. На самом деле я очень живучий.

— Вот и постарайся, — сухо сказала она.

— Если получится, то это будет подвиг, — ответил вербовщик. — Вот такой, маленький, — он отмерил от столешницы три вершка, — но все равно подвиг.

— Чем докажешь?

— На слово не поверишь?

— Поверю. — Она все-таки улыбнулась, и голос дрогнул, стал теплее.

— Я вернусь сегодня. И завтра, и послезавтра. У нас будет еще много дней.

— Приходи, — согласилась она. — Жена все-таки.

— Да… Окошко, смотрю, уже светится. Мне пора.

— Зипун надень. Холодно уже. Скоро, видать, морозы вдарят. Вот детворе баловство будет — с вала на реку кататься. Уже мечтают.

— Да, повеселятся, — согласился Ротгкхон, понимая, что этого ему никогда не увидеть. Улететь отсюда он должен намного раньше.

Новенький нарядный зипун, синий, с красными шнурами, он послушно надел, опоясался только ножами — идти в святилище с мечом ему показалось не очень правильным. Намотал портянки, натянул сапоги, покрутился:

— Такое ощущение, что чего-то забыл… Пояс, подсумок… Из-за меча, что ли? Ладно, пошел.

— Я провожу. А то калитка опять незапертой останется.

Зимава, накинув только теплый пуховый платок, вышла с ним, выпустила на улицу. Ротгкхон, настраиваясь на сложную беседу, пошел на север, через слободу. Толкаться в центре ему не хотелось.

— Лесосла-ав!

Вербовщик обернулся, покачал головой:

— Зипун надевать заставила, а сама чуть не голой выскочила. — Он пробежался навстречу, обнял: — Ты чего?

— Вот, корзинку с пирожками возьми. Неудобно к волхвам с пустыми руками. Подарить что-то надобно, — сунула ему подношение Зимава. — Я туда разных отобрала.

«На улице надобно поцеловать, — привычно всплыло голове вербовщика. — Чтобы люди видели, какая у нас дружная, хорошая семья».

Ротгкхон наклонился к холодным и обветренным губам девушки, но тут внутри его что-то вдруг сломалось, и он не просто коснулся их, а стал целовать много и жадно, схватил ее на руки, прижал к себе, шепча на ухо песню звезд на певучем языке илуни. Какая-то иная, посторонняя сила вывела его к дому, ибо сам он не заметил, как попал на двор и поднялся в избу. Да и не мог всего этого совершить человек в ясном рассудке, имперский офицер, планирующий сложнейшие спецоперации.

— К друидам империю! — Это были его слова, вырвавшиеся в тот краткий миг, когда он перестал целовать глаза Зимавы и стал целовать ее плечи. Она брыкалась, отпихивая то ли его, то ли путающуюся везде одежду, пояс с ножами загрохотал по ступеням, юбка затрещала сбоку, роняя переломанные костяные крючки.

— Нет, нет! Сломаешь! Сломал… — Она смеялась, откинув голову, выгибаясь перед ним обнаженной белой вселенной, желанным чудом, которое хотелось поглотить, ласкать и воспевать одновременно, и он скользил по этому чуду губами и руками, прижимая и отталкивая, чтобы видеть и не терять. — Любый, любый мой!

Сумасшедший прижал ее к себе, уже ничего не понимая, но продолжая стремиться к ней, нырнул в горячие сладострастные волны, глубже и глубже, забывая дышать и думать. Он кружился в океанских водоворотах, кружил сам, взмывая ввысь и падая обратно, разгораясь огнем, пожаром, безумным вулканом, взрыв которого был способен разнести всю планету — и удержать который ему оказалось не по силам.

— Н-нет! — Но взрыв случился, превратив страх в невыносимое для человека наслаждение, и… — Ой… — Он понял, что снова ощущает ее поцелуи, и что она ластится и мурлыкает, гладя его по груди и животу. — Мое чудо, сокровище, мое… — Ротгкхон простонал, перейдя с имперского официального на местный русский: — Ты — величайшее чудо вселенной, Зимава. Самое большое ее сокровище…

— Родный мой, любый. Наконец-то ты со мной…

Да, она тоже не мурлыкала. Она разговаривала. Похоже — это как раз с ним случился небольшой эмоциональный шок… Местами переходящий в серьезный нервный срыв. И все-таки… Как же это было хорошо…

— Ради этого стоило жить. Ради этого стоило тебя встретить.

— Ради этого стоило ждать, — ответила ему девушка, прижавшись к его груди щекой.

Ротгкхон, постепенно приходя в себя, приподнял голову, осмотрел постель, больше напоминающую место жестокого побоища, себя, Зимаву, уронил голову назад:

— Великие друиды, какая дикая антисанитария! Надеюсь, об этом никогда не узнает ни один инспектор. Меня же разжалуют…

— Что ты говоришь, любый? — прошептала она. К счастью, понятия «антисанитарии», «биоконтроля» и «гигиены» в здешнем языке еще не существовало. Бессмысленный набор звуков.

Что было странным — так это то, что его самого весь этот кошмар тоже ничуть не пугал. Безумие продолжало прогрессировать. И поскольку теперь было уже все равно, он опрокинул Зимаву на спину, снова начал целовать ее губы, грудь, розовые соски, белый бархатистый живот. Касаться девушки было приятно, очень приятно. Ротгкхон понимал это даже без всей великой мудрости четвертого друида.

— Ты хочешь еще? — Зимава погладила его по голове. — Я твоя, любый мой. Я вся твоя. Твоя на всю жизнь. Нет, твоя навсегда. Хоть в Золотом мире, хоть в любых кошмарах.

— Кошмарах? — Вербовщик уже достаточно очнулся, чтобы сообразить, откуда он сюда вернулся. — Великие друиды! Радогост, наверное, заждался, и теперь зол, как росомаха. Сколько сейчас времени? Полдень уже есть? Так, я все-таки попробую успеть. Зимава, прости… Мне больно от тебя отрываться, но я обязан… Великие друиды! Я обязан выполнять свое задание…

Разбирая перепутанную одежду, он кое-как оделся, нашел пояс, застегнул и выскочил наружу мимо корзинки, из-за которой и случилась вся эта катастрофа.

Зимава собиралась гораздо медленнее и спокойнее. Разобрала и разложила одежды, застелила постель. Потом, напевая, накинула на себя рубашку, влезла по очереди в три юбки, потом надела сарафан, разгладила по телу. На плечи накинула бежевую кофту с коротким рукавом, оглянулась на постель. Уходить не хотелось. Хотелось пережить невероятный взрыв лешего еще раз. Кто бы мог подумать, что в этой угрюмой и размеренной нежити может быть столько страсти!

— Лада, Лада, великая Лада! — выдохнула Зимава. — Спасибо тебе, Лада, за это проклятие. Великая Лада, какая же я счастливая!

Грудь неожиданно обожгло прикосновение почти забытой ладанки. Девушка вытянула ее на свет, вытряхнула на ладонь цветок папоротника.

— Да, помню. Я обещала, — улыбнулась она и вставила цветок себе в волосы.

Сознание ненадолго помутилось, словно девушка слишком резко встала с корточек, в животе появилась легкая тошнота. Зимава увидела перед собой увешанную торбами, туесами и травяными пучками жердяную стену. Выше тянулась крыша из таких же тонких, в руку, жердей. И везде, куда падал взгляд, сохли корешки, вялились шкурки, покачивались связки мяты, болиголова, сон-травы, ромашки и зверобоя. У нее почему-то вдруг страшно заболела поясница, замерзли ноги, пульсирующе заныло плечо. Уже догадываясь, но еще не веря в случившееся, девушка медленно подняла руку, увидела покрытую серыми старческими пятнами скрюченную лапу и закричала от ужаса.

Избор встретил вербовщика еще далеко до священной рощи, на ведущей к ней дороге.

— Как ты вовремя! — обрадовался он. — Радогост как раз завершил обряд жертвы Триглаве в благодарность за богатый урожай и ушел к себе отдыхать. Давай я тебя округ к нему проведу, ибо в святилище ныне люда слишком много.

— Странно, — удивился вербовщик, сворачивая вслед за волхвом на траву. — В городе тихо. Нечто не знают о торжествах?

— Богине земли Триглаве, богу плодородия Яриле, да еще богу времен года Коляде селяне больше поклоняются, — пояснил Избор. — Их достаток от урожаев зависит. Ну, и Велесу, скотьему богу, конечно. Горожане же от ремесла живут, им Даждьбог, Похвист и Макошь ближе. Чтобы торговля богатой была и умение родовое в руках удержалось.

Они обогнули рощу по широкой дуге, зашли к холму с другой стороны, пробрались по узкому лазу через густые заросли красной смородины, и только теперь гость смог разглядеть жилища волхвов и жриц. Точнее, предположил, что часть землянок принадлежит женщинам: знахаркам и служительницам богинь.

Разглядеть эти дома было трудно даже вблизи. Утонувшие в склоне холма, они выпирали наружу лишь самым краем толстой двускатной крыши, собранной из пяти-шести слоев жердей, переложенных соломой. А поскольку возраст землянок исчислялся самое меньшее десятками лет — крыши успели зарасти травой и кустами и совершенно не выделялись на общем фоне. Сверху, от святилища, их наверняка вообще никто никогда не замечал.

— Сюда, — указал Избор на один из скатов, первым нырнул под закрывающую вход кошму. Ротгкхон шагнул следом, остановился у порога, давая глазам время привыкнуть к полумраку.

Первое, что бросилось в глаза — это огонь, пляшущий в очаге, который был выкопан прямо в дальней от склона стене. Дыма по землянке не ползло, а значит, там же, в склоне, была прокопана и труба. Не самая экономичная из возможных топок — но внутри было тепло. В длину землянка имела шагов десять, в ширину — чуть больше пяти. Справа от входа виднелась застеленная овчиной постель. Тоже выкопанная, а не сколоченная из дерева. Еще здесь стояли несколько высоких чурбаков, служащих стульями, выемка со стопкой мисок и двумя ковшами — явно стол. Остальную стену укрывала кошма. Однако в здешнем мире войлочное полотно предметом роскоши точно не являлось.

Старый волхв поворошил длинной палкой дрова в печи, повернулся к гостю, не вставая с чурбака:

— Доброго тебе дня, иноземец, — прокряхтел он. — Не обидишься, коли я при беседе нашей так посижу? Поясница чегой-то разболелась сегодня. Хочу у огня погреть — может, и отпустит.

— Нечто знахарки залечить не могут? — удивился Ротгкхон. — Избор сказывал, знающи они зело в Муроме, от любого недуга исцелят.

— Супротив старости, Лесослав, лекарства нет.

— Долгих тебе лет жизни, мудрый Радогост, — ответил вербовщик. — Не похож ты на глубокого старика.

— Боги берегут мое здоровье, иноземец, оттого и кажусь моложе, нежели должен. Однако же Мару не обманешь. Час свой отмерен каждому. Избор, подай мой посох. Тяжело спину держать, ни на что не опираясь.

— Ради поясницы богиня смерти не приходит, — подошел ближе вербовщик. — Мыслю я, годы твои еще не сосчитаны, мудрый Радогост.

— Мудрый оттого, что любопытный, — опершись обеими руками на посох, усмехнулся волхв. — Завсегда искал, где чего нового узнать можно. Ты же, иноземец, и вовсе кладезью тайн великих показался. Особливо после хитростей своих счетных, коими намедни меня и княжича удивлял. Вестимо, добрался ты до нас из мест неведомых, далеких, о коих мы и не слышали. Расскажи мне о них, Лесослав. Кто правит в княжестве твоем, что за боги вам ведомы, чего ищешь в краях наших?

— На землю русскую спустился я с небес высоких, служу там Сварогу великому, прародителю семени нашего, ищу же я ратников храбрых, что готовы служить повелителю моему с той же отвагой и честностью, с которой я служу, слову своему и совести не изменяя. И желаю я призвать на службу эту княжича муромского Святогора со всей его дружиной. Желаю, чтобы в походе этом славы он добился и богатства и вернулся назад в добром здравии со своим воинством.

— От оно, стало быть, как, — вскинул брови седой волхв. — Этакие чудеса сказываешь, и без сомнения малого. Мыслил я, посланники богов, что ко мне явиться могут, иначе совсем с виду окажутся.

— Ты ведь мудрейший из мудрых, Радогост! — подступив, присел перед волхвом Ротгкхон, — ты умеешь отличать правду от лжи. Посмотри мне в глаза и ответь, разве я лгу? Правду я сказываю али нет?

— Болезен я ныне — тайну сию разгадывать, — поморщился старик. — Не с руки. Лучше мы честность твою зельем проверим. Избор, налей ему настоя из кувшина, что на полке у свитков стоит, да проследи, чтобы весь корец до дна осушил.

Юный волхв приподнял кошму, достал горшок, наполнил один из деревянных ковшей, протянул гостю. Вербовщик решительно выпил зелье, странно захолодившее горло, невольно закашлялся, потом взял себя в руки и вскинул кулак:

— Клянусь, что говорю правду и только правду. Я спустился с небес в поисках храбрых воинов, я желаю взять на службу своему правителю Святогора вместе со всей дружиной, намерен честно заплатить ему всю плату без обмана и уверен, что он вернется назад со славой и без особых потерь среди ратников. Вот… — Он опустил кулак. — Все честно и без утайки…

Ротгкхон оглянулся на Избора и поинтересовался:

— Если бы я соврал, что бы случилось? Начал бы икать или животом мучиться?

— Ничего, — улыбнулся Радогост. — Это был мятный отвар. Но то, что ты выпил его без колебаний, значит многое. Чую я, лукавишь ты в чем-то хитро… Ну, да честно и без утайки никто средь смертных всего не сказывает. У каждого своя тайна имеется. В главном ты, понятно, не врешь. Сгубить дружину муромскую не намерен, и пришел с неба… Видел не раз я богов наших, приходили по зову, беседовали. Иные гневались, иные добром и мудростью делились. Но токмо чтобы без молитв и вдали от святилища — первый раз такое узрел. Да еще чтобы посланец божий в дружину нанялся и службу вровень с прочими смертными нес.

— Мне нужно было знать, мудрый Радогост, насколько храбры и решительны здешние воины? Не испугаются ли сразиться с колдунами и чудищами невиданными, с духами и порождениями ночи? Ныне вижу, что отваги им не занимать. Теперь хочу я, чтобы ты, самый уважаемый и достойный из людей муромских, дал им свое благословение на труд ратный, на поход долгий во славу земли русской, предков своих и самого Сварога.

— Зело ошарашил ты меня, иноземец, — покачал головой мудрый кудесник. — Мыслил я о счете хитром твоем и богах неведомых речь вести, а ты вон как повернул… Ныне я уж и сам по твоей указке Муромом командовать должен!

— Да, мудрый Радогост, именно так, — спокойно согласился вербовщик. — Кто, как не ты, служитель богов и воплощение совести, должен спасти город от кровавой резни, усобицы и разорения?

Он чуть помедлил, ожидая ответа, но волхвы промолчали, и вербовщик продолжил:

— Ты же видишь, что творится в Муроме. В нем сидит храбрая и многочисленная дружина, которая преклоняется перед младшим княжичем и не любит князя Вышемира. И есть малое число сторонников старшего князя, которые все сильнее отдаляются от дружины и явно боятся ее. Сколько дней или месяцев сможет сохраниться в равновесии это хрупкое противостояние? Когда случится беда, ошибка или подлость, которая вызовет прямую драку? Ваш город слишком мал сразу для двух князей, Радогост, в нем сможет уцелеть только один. По закону и совести — это должен быть Вышемир. По силе и славе — победителем окажется Святогор. Причем братоубийственная победа эта покроет его позором. Есть только один путь избежать крови. Кто-то должен уйти. Помоги мне, Радогост. Отправь Святогора в поход. Ты спасешь город, я заслужу похвалу Сварога, княжич получит славу и богатство. Вместо крови и усобицы все получат то, что ищут превыше всего. Неужели ты против этого, мудрый волхв?

— Непрост ты, иноземец, ох, непрост, — задумался Радогост. — Больно гладко стелешь, не бывает в жизни ничего так легко и просто, обязательно подковыки случаются. Не спросить ли о сем совета Сварожьего? Как он ныне живет, кстати? Как выглядит, о чем беспокоится?

— Я, мудрый волхв, в Муроме третий месяц, почитай, на службе. И все, что о князе ведаю, так то, что во дворце он живет и жену с сыном имеет, — ответил вербовщик. — Зато о путях дозорных, кордонах и башнях сторожевых знаю все до мелочи. Я воин, Радогост, а не дворня Сварогова. Мне о жизни его ничего не ведомо. А вот доспех показать могу. Хочешь?

— Не надобно, — отмахнулся волхв, — уж давно слухами земля полнится. Жаль, жаль, не врун ты заезжий. Таковые завсегда соловьем заливаются, любо-дорого послушать. Ты же ничего не видел — и весь разговор. Хоть бы придумал чего для красного словца, что ли?

— У Сварога рать бесчисленная. Ни сотнику, ни тысячнику к нему не попасть. Я же и вовсе простой воин. Прости, но даже Святогору увидеть его наверняка не получится.

— Расскажи про друидов, Лесослав, — неожиданно потребовал от входа Избор.

— Друиды? — встрепенулся Радогост. — Что за друиды?

— Когда первый раз мы беседовали с Лесославом, поведал он мне, что в его землях смертные веруют в девять друидов, каждый из которых обладает своей, особой силой, — глядя исподлобья, припомнил юный волхв. — О Свароге же ничего не сказывал!

— Да, признаю, — согласился вербовщик. — На небе великий Сварог носит звание третьего друида. Я разобрался в этом не сразу, только когда немного обжился. Поверишь мне на слово, мудрый волхв, или проверишь зельем?

— В зелье ты ныне более не веришь, хитрец иноземный! — отмахнулся от него посохом недовольный Радогост. — Неча теперича и поминать!

— Так посмотри мне в глаза. Ты ведь умеешь отделять правду ото лжи!

— А и не надо мне блажи сей наивной. Подковыку в речах твоих лживых я и так почуял! — застучал посохом по земле волхв. — Уйди с глаз моих долой, чудище небесное! Уходи, не желаю более тебя слышать. Уходи!

Ротгкхон играть с огнем не стал. Уважительно поклонился и ушел из землянки, старательно поправив за собой полог.

— За что же напасть такая на мою седую голову? — Старый волхв раздраженно бросил на пол посох, привстал, поворачиваясь к огню лицом, подбросил в очаг несколько трескучих сосновых поленьев. — Отчего не подождать лет десять с такой напастью? Отчего во младенчестве моем беду этакую не учудить?

— Велишь к князю бежать? — помялся у полога Избор.

— С чем? — глянул на него через плечо Радогост.

— Так ведь… Обманул, выходит, иноземец?

— Кого, в чем? Чадо неразумное, ты хоть слышал, о чем речь ныне шла?

— Ну… Что усобица в любой день случиться может…

— И чем он нас обманул, иноземец твой? Нечто ты сам не слышал, как дружина титулом отцовским княжича называет, как здравицы ему заместо Вышемира кричит? Им токмо намекнуть хватит — враз переворот устроят. Лесослав твой, наоборот, путь указал, коим от усобицы спастись можно.

— Но ведь он, кажись, не от Сварога великого пришел? — неуверенно предположил Избор.

— И что из того? Про дружину-то он ведь правду искреннюю изрекал! Не сгубить он ее намерен в сечах неведомых, а доблестью русской пред правителем своим блеснуть и с прибытком изрядным обратно доставить. Слова иноземец со всем тщанием подбирал, когда клялся, и в сем деле точно не юлил.

— Но кому тогда будет служить муромская дружина?

— Рази не друг твой иноземец сей? — опять повернулся спиной к пламени Радогост. — Рази не пил ты с ним за одним столом, не ходил в поход, речей не вел о вере его искренней? Вот и ответь мне, чадо: поведет ли друг твой братьев наших на дело черное, недоброе, али все же супротив тьмы и чародейства смертного биться хочет?

Избор надолго задумался, вспоминая все, что пережил рядом с Лесославом. Но потом отрицательно покачал головой:

— Нет, учитель. Не верю я, что замыслы темные в душе друг мой носит. Нет в нем злобы ни на пиру, ни в сече. Разить — разил, но над безоружными и полоненными не издевался. В беседах ничего плохого ни о ком не сказывал. Сварожич он, мудрый Радогост. Честен, храбр и незлобен. Истинный сварожич.

— Стало быть, доверим ему дружину и княжича младшего? Пусть уводит в небеса свои на битву богов и духов? Восемь сотен животов люда муромского, отцов, братьев, сыновей муромских?

— Надо обратиться к Сварогу! — встрепенулся юный волхв. — Пусть он ответит, прародитель наш! Уж он-то точно знает!

— Боги всемогущи и всеведущи, Избор. Но когда ты просишь их совета, они слышат лишь то, о чем ты спрашиваешь… — покачал головой седовласый волхв. — Подай посох.

— Ты не веришь в волю богов? — подняв палку, протянул ее Радогосту юный волхв.

— Нет лекарства против старости, — ответил седой волхв. — Половина новорожденных умирает во младенчестве. Что ни год, случается или засуха, или половодье, и даже самые искренние жертвы не всегда даруют урожай. Боги любят русскую землю, Избор. Но не все, что они делают, приносит ей пользу. Иди сюда, сядь передо мной… — Он взял юного ученика за подбородок, в упор посмотрел в глаза: — Что нам делать, если при ворожбе Сварог скажет «нет»? Кто станет отвечать за кровь усобицы?

— Но тогда…

— А если восемь сотен безвинных душ сгинет бесследно, кто ответит за них? — не дал ответить Радогост и отпустил его подбородок. — Ступай. Сия тяжесть велика есть для слабых плеч младого отрока. Я буду думать один.

Между тем положение Зимавы было намного, намного хуже. Заметавшись по хижине старой ведьмы, она выскочила наружу, побежала в город — но уже через полверсты запыхалась так, что упала с ног. Сердце колотилось, как бешеное, воздуха не хватало, болела не только спина или ноги — болело все тело, от головы до пят, словно вспыхивая огненной волной с каждым ударом сердца. Она перевернулась на спину, глядя в близкое небо с ползущими по нему частыми мелкими облаками. Белыми и какими-то расплывчатыми, с неясными краями.

В лицо ударило солнце — Зимава прикрылась от него рукой. Рукой сухонькой и желтой, с пятнами на коже, скрюченными пальцами и грязными по краям ногтями. Мерзкой старческой рукой… Она перекатилась на бок, закрыла лицо ладонями и заплакала.

Она стала старухой, старухой, старухой. Куда бежать? Зачем? Кому она такая нужна? Лесослав ее даже не узнает. Совсем. Он даже не узнает, что ее больше нет. Ведь рядом — ведьма. Ведьма в ее обличии, с ее лицом, руками, телом. С телом, которое он все-таки смог полюбить. Полюбить вопреки самому себе, вопреки проклятию богини, вопреки всему.

И что теперь?

Горло першило, очень хотелось пить. Зимава перевернулась на четвереньки и попыталась вспомнить, где возле дома ведьмы можно попить? Где-то тут был ручей, был пруд в стороне от тропы. Озеро дальше, перед болотом.

Мысль об озере ей понравилась больше всего. Оно было глубже.

Отдохнув еще немного, Зимава поднялась и медленно, приволакивая левую ногу, побрела через пересохший за лето березняк. Тело не слушалось, быстро уставало, раскачивалось, иногда ненадолго теряя равновесие. Но она упрямо шла к своей цели, не колеблясь и не приседая ни на миг, лишь иногда прислоняясь к деревьям для отдыха.

Она увидела впереди воду как раз тогда, когда вернувшийся домой Ротгкхон постучал в запертую калитку. Створка почти сразу распахнулась, Зимава с улыбкой отступила, пропуская его внутрь.

— Хорошая моя, как же я соскучился… — Вербовщик обнял жену, стал целовать ее лицо, подбородок, шею, скользнул ладонью по голове, смахивая платок и запуская пальцы в густые, мягкие и теплые волосы…

— А-а-а-а!!! — вдруг шарахнулась назад девушка, отпихивая его от себя, остановилась, таращась по сторонам шальными глазами. Вскинула перед собой руки, сглотнула, смотря на мужа, словно не узнавая… И вдруг кинулась вперед, повиснув на шее, плача и жарко целуя: — Лесослав, любый мой, родной! Лесослав, Лесославушка! Вернулся! Леший мой ненаглядный, любый мой!

Ротгкхон подхватил ее на руки и понес в дом — навстречу безумию, антисанитарии и невероятной, почти непереносимой страсти.

В этот раз ему некуда было спешить, и они долго сражались, то теряя рассудок, то выныривая из глубин наслаждения, то падая в бездну, пытаясь одолеть друг друга, побеждая и сдаваясь.

Ближе к вечеру их позвала Чаруша — но Зимава, не выходя из опочивальни, крикнула ей взять в подполе горшок с тушеной свининой, поесть с сестрой и потом укладываться. Она была не в том настроении, чтобы жалеть еду и тратить время на заваривание каши или даже репы.

Влюбленные думали, что больше никогда не расстанутся ни на миг — но в конце концов естественные желания оказались сильнее даже самой могучей страсти. В сумерках они спустились вниз, ненадолго разошлись, чтобы потом оказаться за одним столом, напротив друг друга — так и поели, не отрывая друг от друга глаз.

— Иди, — попросила Зимава. — Я должна затопить печь, чтобы к утру была горячей. Иначе еще и завтра все голодные останутся.

— Я помогу.

— Нет, нет! Если ты будешь рядом, я ничего не смогу.

Леший послушался.

Оставшись наедине с хвощевой свечой, Зимава накидала в топку дров, с нескольких поленьев содрала бересту и, смотав в одну скрутку, подсунула снизу. Поднесла огонь. Тот полыхнул неожиданно ярко, ударив ей в лицо холодными огненными сполохами — и открыв огненную пропасть, в которой текла горящая, кипящая и бурлящая смола. Прямо перед ней, цепляясь за ветки смородины, висела мама и кричала, кричала от ужаса перед неизбежным падением. Но услышала Зимава не вопль, она услышала шелестящий шепот:

— Ты клялась покоем матери… Покоем матери… Покоем матери…

— Остановись! Не трогай ее! Оставь! — Девушка заметалась, вспомнила, где очнулась, выскочила во двор.

Белый папоротников цветок горел в темноте, словно маленький светлячок, возле брошенного на солому платка. Зимава подхватила его и — еще видя перед собой искаженное ужасом лицо, торопливо вставила в волосы.

В хибарке пахло пряностями. В корявой печурке, сделанной из обмазанного глиной елового лапника, горел огонь. От очага шли тепло и свет. И едкий дым, выползающий через щели, тянущийся наверх и сочащийся наружу через продых у самого конька. Ее ноги в толстых вязаных носках были вытянуты вперед, к дырке, через которую нужно было кидать хворост. Добыть ведьме дров было некому, а хворост она кое-как наносить смогла.

Однако Зимаве было все равно, тепло ей или холодно, болит старое измученное тело или нет. По сравнению с болью, что сидела сейчас в ней вместо души, все остальное казалось мелким пустяком. Она поджала ноги и, не обращая внимания на вонь от давно немытого тряпья, поставила подбородок на колени. Зимава чувствовала себя так, словно только что умерла. Пожалуй, даже — еще хуже.

Прошла вечность, когда вдруг ее дернуло изнутри тошнотой, что-то тонкое и склизкое протянулось через разум — и она оказалась в постели, обнаженная, на спине. Лесослав, уже полуодетый, поцеловал ее губы, соски, живот и пообещал:

— Сегодня, должно быть, недолго. Князя мне искать не понадобится, он завсегда в покоях отсиживается. Зимава… — Он вернулся и снова крепко ее поцеловал, снова отошел, снова вернулся, коснулся губами сосков: — Ты чудо. Величайшее сокровище Вселенной. Мое сладкое безумие. Я самый счастливый человек в этом мире!

Он вновь начал целовать ее живот, ноги, но все же смог справиться с наваждением — отпрянул и выскочил за дверь.

Зимава приходила в себя куда дольше. Только через полчаса она смогла сесть, увидела упавший на пол цветок, подняла. Он был блеклым и холодным.

— Ну да, правильно, — кивнула она. — Я должна вставлять его в волосы, когда счастлива. А я, дура набитая, оказалась самой несчастной из смертных. Какой теперь цветок?

Больше всего ей хотелось смять бутон, растоптать его, разорвать в мелкие клочки и выбросить в печь — но лицо матери слишком ярко стояло перед глазами, и девушка, чуть не плача, сама спрятала ужас своей жизни в ладанку, которую повесила обратно на шею.

Счастье она отдала, хлопоты остались. Нужно было идти к печи, запаривать пшенку, носить дрова, выметать сор.

Слеза скатилась по ее носу и с самого кончика жемчужной каплей упала на пол.

Слезы — это хорошо. Пока есть слезы — проклятый цветок обречен оставаться в ладанке.

В детинце вербовщик сразу отправился во дворец, поднялся к княжеским покоям и остановился перед скучающей от безделья стражей:

— Передайте князю Вышемиру, что сотник его, Лесослав, челом бьет и о встрече просит.

— Сходи, — кивнул молодому воину крепкий широкоплечий бородач. Едва посыльный скрылся, ратник подмигнул: — Уж не намерен ли ты, иноземец, и его в рать Сварогову пригласить?

— Скорее, вас для нее выкупить, — ответил Ротгкхон. — Без согласия правителя нигде и ничего не происходит. Обманывать же я не привык.

— Ждет князь сотника своего, — с некоторой помпезностью провозгласил издалека, от двери в темном коридоре, молодой стражник.

— Сейчас все и узнаем, — кивнул вербовщик и отправился в горницу.

Здесь было на удивление светло, чисто и просторно — лишь один-единственный дом во всем Муроме мог похвастаться роскошными слюдяными окнами высотой чуть не в половину человеческого роста. Иной мебели, кроме княжеского кресла, здесь не имелось, от насыпаемой соломы пол был выметен, междуоконное пространство закрывалось толстыми коврами с причудливым рисунком, под окнами тянулась кошма.

В комнате было многолюдно. Возле трона возвышался хмурый Дубыня, столь же привычный возле князя, как Журба возле княжича, боярин Горислав стоял по другую сторону, еще несколько незнакомых воинов молчали чуть дальше. Судя по шубам и украшениям — воинов знатных, зажиточных бояр.

— Здрав будь, княже, — уважительно приложил руку к груди Ротгкхон. — Полагаю я, дошли до тебя слухи об истинной причине моего появления в сем городе, и потому спешу поклониться, дабы мог ты все узнать из первых уст, не подозревая меня в нечестности.

— Вот как? — Князь откинулся на спинку кресла, поставил руку на подлокотник, опер голову: — Ну, коли так, то сказывай.

— Послан я был своим повелителем в русские земли, ибо известно ему, что нет воинов храбрее здешних, и потому не устрашатся они ни врагов, ни друзей самого невероятного вида.

— Друзей? — удивился боярин Горислав.

— Да, побратим, — кивнул вербовщик. — Сражаться со страхом куда легче, нежели признать в нем своего друга.

— Узнать друга в чудовище?

— Постой, боярин, — вскинул палец Вышемир. — Дай сотнику договорить. Ты хочешь признаться, Лесослав, что нанялся ко мне в дружину только для того, чтобы выбрать самых лучших моих воинов и сманить их в иные края?

— Нет, княже, отдельных воинов моему повелителю слишком мало. Его именем я желаю просить у тебя всю дружину целиком, во главе с княжичем Святогором.

— Эк, чего удумал! Каков наглец! — переглядываясь, зашумели бояре. — Дружину нашу отобрать!

— Дабы никто не сомневался в моей серьезности, княже, я готов выплатить дружине задаток, дабы оставшиеся в городе семьи могли не голодать в те долгие три года, пока мужья их и братья службу будут нести в дальних краях.

— Ты хоть на миг задумался, прежде чем подобное сказывать?! Рати уйдут — город же беззащитным останется! — возмутился кто-то особенно громко, вынудив князя снова вскинуть палец.

— Отчего же ты решил, что я на подобную глупость соглашусь, иноземец? — приподнял брови Вышемир.

— Святогор не раз сказывал, что ты мудрый правитель, княже, — улыбнулся Ротгкхон. — Ты не упустишь такой возможности.

Князь Вышемир задумчиво промолчал, и боярин Горислав воспользовался паузой:

— Сказывают, не просто к повелителю иноземному ты воинов муромских зовешь, а к самому Сварогу на службу?

— Прародитель рода русского ведет долгую битву против вселенского зла, против черных колдунов, опасных духов и темных демонов. Многие другие духи и демоны, странные существа, порожденные колдовством, помогают ему в этой борьбе, и потому особо важно, чтобы дружина не испугалась этих союзников.

— Служение Сварогу есть великая цель, — неожиданно признал князь, — и долг каждого сварожича. Оставьте меня с сотником наедине, бояре. Хочу я у него вызнать секреты особые, что меж нами должны остаться.

Ротгкхон улыбнулся снова. Он был уверен, что муромский правитель поймет свою выгоду без подсказок. И спрашивать князь, разумеется, стал не о Свароге и небесах, а о вопросах куда более важных:

— Святогор согласен пойти в поход в неведомые земли?

— Нет. Но я с ним уже начинал этот разговор. Полагаю, он согласится.

— Уверен?

— Его связывает клятва, преданность Мурому и княжеская гордость. Полагаю, твой приказ отправиться в поход станет для него решающим. Особенно если я смогу развеять прочие сомнения.

— Если ты заберешь дружину — кто защитит город при булгарском набеге, кто станет выходить на службу в порубежье, кто оборонит порубежье от степных банд?

— Что опаснее для благополучия города: малая дружина — или большая, но неведающая, кому служить? Я заберу всех, кто откликнется на призыв Святогора. Тех, кто более всего предан именно ему. Не все согласятся бросать дома и семьи, не все решатся уходить в неведомое. Те, кто останется, будут служить тебе, ибо здесь не останется иного повелителя. Бояре, что склонились под твою руку изначально, и так при тебе. Так что не опустеют ни стены, ни кордоны муромские. Казна тоже при тебе — а нурманов, что животами своими торгуют, да детей боярских, без земли оставшихся, окрест хватает. Бросишь клич, наберешь вскорости дружину новую, свою, токмо тебе преданную. Три года — большой срок. Через три года будешь сидеть твердо. Вернется твой брат, конечно, со славою, да токмо подзабудут его горожане, звать на стол не станут. Это сейчас князя в Муроме можно переворотом быстрым поменять. Через три года для сего город придется осадой и штурмом брать. Святогор же скорее на защиту твою завсегда встанет, нежели против воевать начнет. Это сейчас так все складывается, что вы вдвоем у одного трона оказались. Тут и захочешь благополучия — ан все едино неуютство и теснота друг на друга толкают.

— Жаден ты преизрядно, — задумчиво постучал пальцами по подлокотнику Вышемир. — Всю дружину… Коли прознает кто из соседей о сем, собрать новую времени мне не оставят.

— Я бы и больше взял, — ответил Ротгкхон, — да нету. И времени, княже, отведено мне тоже совсем немного.

— Помолчи, — попросил его муромский князь, о чем-то напряженно думая. — Хотя, пожалуй, сотню ратников среди родичей и побратимов русских я смогу собрать довольно быстро. Еще пару сотен завсегда с земель боярских исполчить можно. И новгородцы за серебром завсегда прибегут — этих токмо помани, что ни год в иные земли разбойничать ходят. С тремя сотнями отбиться можно, а к новой зиме пять-шесть сотен я и вправду наберу… Хорошо, будь по-твоему, иноземец. Десять дней тебе даю на сей подвиг. Ныне же гонцов разошлю за охотниками в Муроме служить. Дней через десять, полагаю, первые сбираться начнут. К сему времени дело свое заверши! Ступай, уговаривай. Коли надобно будет, помогу. Но токмо моему слову не поверит брат, на то не надейся. Сам свое дело завершай.

— Завершу, княже, — поклонился вербовщик.

Чрезвычайно довольный успехом, Ротгкхон стремительно вышел из дворца — и едва не врезался в Святогора, поджидающего его на крыльце.

«Быстро донесли…» — мелькнуло у него в голове, и он прижал ладонь к груди:

— Доброго тебе дня, княже!

— Ты, сказывают, меня у князя ноне купить пытался, иноземец? — чуть склонив голову набок, поинтересовался юный княжич.

— Ты не можешь назвать меня лжецом, Святогор, — развел руками Ротгкхон. — Тебе я говорил то же самое, что и князю. Цели своей ни от кого не скрываю.

— А разве я тебе не сказывал, что никуда из Мурома не уеду?! — рявкнул княжич. — Здесь родился, этой земле служить буду, здесь и чашу смертную из рук Мары выпью!

— Тише ты, княжич, люди же услышат! — резко приблизившись, шепнул ему на ухо Ротгкхон.

— А мне стыдиться нечего!

— Тише… — снова повторил вербовщик. — Али ты забыл, что от стола здешнего тебя всего одна смерть отделяет? Дружина тебя любит, ради тебя на все готова. Восемь сотен людей, привычных убивать и ничего не боящихся. Услышат, как ты хочешь здесь закрепиться, — могут и помочь… Случится с князем несчастье — вот ты и повелитель.

— Я не ищу смерти брата! — решительно, но теперь намного тише ответил Святогор.

— Тебя любят, чтут, титула княжеского тебе желают… — так же на ухо продолжил Ротгкхон. — А вдруг кто-то из твоих сотен захочет сделать тебе подарок? Вдруг кому-то из этого бесчисленного числа воинов взбредет, что ты вслух говоришь одно, а в душе жаждешь стола муромского? Ведь они желают тебе этого даже больше, чем ты сам! Коли Вышемира убьют, принять его место придется тебе. И стол муромский и позор великий. Ибо никто и никогда не поверит, что это случилось помимо твоей воли.

— Я этого не допущу!

— Как долго? Преданные князю бояре держат стражу у ворот и башен, не допуская туда дружину, караулят покои, следят за торгом, спроваживая твоих ратников в дальние дозоры. Ты полагаешь, этого никто не замечает? Воины уже сейчас смотрят друг на друга недобро. Случись большая ссора — чем она закончится? Кто возьмет верх: восемь сотен или одна? Уцелеет ли князь, устоишь ли ты перед соблазном?

— Устою!

— А устоят ли дружинники? — криво усмехнулся Ротгкхон. — И даже пусть так: случится чудо, и переворота не произойдет. Тогда тебе придется жить долгие, долгие годы в ожидании смерти брата. Видеть его ежедневно и знать, что он отделяет тебя от княжеского звания. Ловить себя на том, что желаешь ему погибели, и давить эту мысль в зародыше. И снова обнаруживать ее в своем разуме. Поверь мне, княже, такая жизнь очень быстро отравляет душу и выжигает сердце. И ты уже сам начнешь думать о ядах или несчастных случаях… Иначе брат может тебя и пережить.

— Я буду только рад! — опять повысил голос младший княжич.

Ротгкхон обратил внимание, что во дворе детинца многие воины присматриваются и прислушиваются к их беседе, повернулся и громко спросил:

— Разве двойное жалованье не будет достойной платой в дальнем походе? — Некоторые дружинники ответили с одобрением, вербовщик вернулся к княжичу: — Вот видишь?

— Ты о чем?

— Жизнь, которая тебя ждет здесь, будет хуже изгнания. Ты не воевода, ты князь! Ты должен искать славы, идти от победы к победе, твои сотни должны кричать тебе здравицы и закатывать пиры в твою честь. Сидеть в норе долгие годы и смиренно ждать смерти брата — это не для тебя. Настанет миг, когда ты сломаешься… Всего один миг слабости, всего одна ошибка, неудачно сказанное слово, соскользнувший с языка намек — и все. Позор на долгие века и никакой радости от удачи.

— И поэтому я должен стать слугой, Лесослав? Ты ведь зовешь меня в слуги, а не в князья!

— Ты и так служишь, княже, — напомнил Ротгкхон. — Земле русской служишь, городу своему, люду простому. И, кстати, брату своему тоже. Князю. Я предлагаю тебе более высокое звание. Ты будешь служить Сварогу. Самому Сварогу. Поможешь ему в великой битве, благодаря которой весь ваш мир зеленеет и расцветает, и с небес на него еще не течет огонь и не спускаются демоны.

— Это совсем другое!

— Служить Сварогу хуже, нежели малому уголку сотворенной им земли? Ты, должно быть, шутишь, княже? Или… Или думаешь, что мы с князем затеяли обманом спровадить тебя как можно дальше? Боишься менять привычную жизнь на неизвестность? Не сомневайся, княже. Имея восемьсот мечей за спиной, ты можешь не опасаться, что тебя тайком задушат в темном лесу. Я заплачу задаток, который при обмане останется у вас. Соглашайся, княже. Ты даже не представляешь, сколь невероятное и удивительное приключение тебя ждет!

— Как я могу быть уверен, что ты зовешь меня на сторону великого Сварога, а не сил Чернобога?

— Нигде и никогда я не попрошу тебя поступать супротив твоей чести и совести. Своей совести ты доверяешь, княже?

— Зело странно сие, иноземец, — развернулся Святогор и оперся локтями на перила. — Где это слыхано, чтобы боги призывали смертных на свои битвы?

— Я бы предпочел скрыть это, княже. Но то, что вам придется увидеть на нижних небесах, все равно выдаст меня с головой. Это мир колдовства, чудовищ и духов. Причем большинство из них не просто дружелюбны. Они будут нуждаться в вашей защите.

— Ты так говоришь со мной, сотник, словно я согласился, — покачал головой Святогор. — Ты ошибаешься. Я не брошу отчую землю ради золота и неведомых чудес.

— Ты вернешься. И дружина вернется. С великолепной броней из драконьего волоса, с мечами из неодолимого железа и полными карманами золота. Двойное жалованье — это ведь хорошая цена, Святогор?

Княжич цыкнул зубом, но не выдержал:

— Гривна в год каждому, десять — сотникам, и вира семье погибшего — по десять за воина и сто за сотника! И не думай, что я согласен! Я о дружине беспокоюсь, — развернулся он.

Вербовщик и Святогор встретились глазами, и оба поняли, что это ложь. Княжич никогда не сможет отделить себя от дружины, равно как дружина вряд ли решится уйти без него. А ведь воины, питаясь искусно подогретыми Лесославом слухами и надеждами, поголовно грезили обещанными им невероятными доспехами и оружием.

— Гривна каждому, десять сотнику, — кивнул Ротгкхон. — Половина сего в задаток. Договорились.

— Мне нужно подумать! — оттолкнулся от перил княжич и ушел во дворец.

— Итого, — сжал кулак вербовщик и стал разгибать пальцы по одному: — Дружина согласна, только крикни, князь согласен, духовник согласен, Святогор почти дозрел. Осталось дождаться шумного дня, прилюдно бить челом князю, звать дружину, а когда она согласится, благословения от волхва попросить. Тут-то княжич сломается обязательно, он и так на одном упрямстве отнекивается. Интересно, старый волхв согласится, или Избора придется просить? Заверну-ка я к нему…

Радогоста в святилище не оказалось. Как ответил юный волховенок лет десяти — за старцем из детинца вестник прибегал, к князю увел. Зачем — Лесослав знал куда лучше ученика жрецов. Он поклонился Велесу, поблагодарив за помощь в своем важном деле, и отправился домой, с каждым шагов все яснее вспоминая зеленые глаза Зимавы, ее губы и горячее гибкое тело… Вскоре все мысли о делах окончательно вылетели из его головы, и он уже буквально дрожал в ожидании встречи.

Калитку распахнула Чаруша, посторонилась. Ротгкхон увидел жену с поднятыми руками, белыми от муки.

— Извини, — пожав плечами, виновато улыбнулась она. — Так получилось.

— Не за что… — Он взял ее лицо в ладони и старательно поцеловал каждый его краешек, каждую морщинку, каждую бровь, каждую ресничку. Зимава жалобно попискивала, но воспротивиться его своевольству не могла, боясь испачкать мукой.

— Я к качелям сбегаю, Зимава, — крикнула Чаруша, устав ждать, пока они освободятся.

— Пусти… — прошептала девушка. — Тесто надобно раскатывать.

Леший послушался. Зимава торопливо побежала к дому, прислушиваясь к бешено стучащему сердцу. Больше всего она боялась сейчас опять почувствовать себя счастливой, растаять в руках любимого и оказаться рабой цветка и собственноручно сотворенного проклятия. Но, кажется, обошлось. Наверное, спасло беспокойство за тесто.

Ворвавшись на кухню, девушка вцепилась в скалку, надавила им на тесто, принялась разгонять его от края до края припудренной мукой, овальной доски. Положила в будущий расстегай начинку, завернула, защепила края, перевела дух, открыла заслонку топки, задвинула туда поднос с уже расстоявшимися пирожками. Вернулась к столу, взялась за следующий кусок теста. И тут, как назло, к ней сзади подступил Лесослав, положил руки на бедра и стал медленно, очень нежно целовать шею и плечи, открытые легким сарафаном.

Она стиснула зубы, не позволяя себе испытать от этого хоть каплю удовольствия, всячески изгоняя малейшие признаки приязни, удовольствия, наслаждения…

Недолгая борьба имела обратные последствия — ее сопротивление сломалось разом, и горячая волна страсти хлынула сразу во все уголки тела, души и разума, сметя сразу все… Зимава развернулась, схватила мужа, начисто забыв про грязные руки, и тоже стала целовать, ластиться, говорить что-то радостное и доброе, совершенно не понимая, что. И она летела на его руках, и срывала одежды, и тонула в постели и любви, сливалась с лешим в единство плоти, сгорая, словно тонкий фитиль восковой свечи в жарком ярком пламени, отдавая себя и вбирая сладкое бешенство вулкана…

Потом они лежали, не в силах пошевелиться от слабости, а у нее на плече обжигающе вздрагивала сбившаяся на сторону ладанка. Зимава села, сжала ладанку в кулаке, лихорадочно ища выход из надвигающегося ужаса. Это длилось всего миг, а потом, не дожидаясь, когда душа матери из-за нее опять окажется в огне, девушка достала цветок и вставила в волосы.

В этот раз печь была холодной. Рядом лежала охапка хвороста, но топить ведьмину хибару Зимаве не хотелось. Она стянула с топчана колючую двойную циновку, вышла на улицу и села на пороге, бросив камышовую плетенку под ноги. И приготовилась ждать еще одну вечность.

— Зимава! Зимава, проснись!

— Что? — Девушка поднялась, рассеянно посмотрела по сторонам. Увидела упавший на пол цветок, торопливо подняла и спрятала в ладанку.

— Там Избор примчался. Сказывает, знахарка вернулась. Та самая, известная. Никто о том пока не ведает, самое время с Пленой к ней сходить, пусть осмотрит.

— Да, конечно… — Девушка быстро оделась, сбегала, одела Пленку, спустилась вниз, собрала корзинку с пирожками, мимоходом сунула один юному волхву. Тот, забыв поблагодарить, тут же вцепился зубами в угощение.

К святилищу они прошли через слободу, еще не успевшую толком проснуться — со дворов доносился шум, лай, голоса, блеянье, но на улицу никто пока не выходил. К знахарке тоже пробрались не через главные ворота, а обходной тропой.

— Баб Додола! — остановился волхв возле одной из землянок. — Баба Додола, это я, Избор.

— Чего-то ты припозднился, внучок. — Полог откинулся, наружу вышла крупнотелая и седая простоволосая старуха, одетая совсем странно: нижняя рубаха, под ней — связанная в крупную клетку шерстяная накидка, а сверху — еще одна рубаха, не застегнутая до конца, из-за чего и было видно исподнее белье. Впрочем, возраст и слава целительницы позволяли ей не особо заботиться тем, как она выглядит.

— Доброго вам дня, бабуся, — поклонились знахарке Зимава и Лесослав. — Вот, девицу недужную привели. На тебя вся надежда.

— А по виду кровь с молоком, — удивилась знахарка. — Иди ко мне, милая! Иди к бабушке, скажи, как зовут тебя, милая?

— Пленой ее родители назвали, — поторопилась ответить Зимава. — Сестра она мне.

— Ну, вот что ты будешь делать?! — всплеснула руками баба Додола. — Нечто вас я о том спрашиваю? Она должна ответить, сама. В общем, здесь ждите, сама разберусь. Ибо токмо советы под руку будете давать. А ты, внучок, заходи. Тебе сие учение в пользу.

Знахарка за руку увела послушную и тихую Плену. Ротгкхон нашел руку жены, крепко сжал ее ладонь.

— Скажи, леший… Твой мир, в который ты хочешь вернуться, он далеко? — спросила Зимава. — Туда легко добраться? Видно ли, слышно ли его из нашего леса?

— Ты даже представить себе не можешь, любимая, насколько он далеко. Он так далеко, что это нечто непостижимое, причем умноженное на сто. Не увидеть его отсель, не услышать, не добраться. Законов его вам не понять, нравов не перенести. Для вас это мир ужаса.

— Так далеко? — вспыхнула от радости Зимава. — Леший, возьми меня с собой! Возьми, умоляю. Забери меня в свой мир, на коленях тебя прошу… — Девушка и вправду упала на колени перед мужем, крепко обняла за ноги. — Забери!

— Да ты что?! — испугался Ротгкхон, силой заставил ее встать: — Ты с ума сошла! — И тут же, спохватившись, куда мягче добавил: — Зимава, ты — половинка моей души, моего сердца, моей жизни. Это нехорошо, когда собственная душа стоит перед человеком на коленях. Никогда так не делай.

— Ты меня заберешь?

— Зимава, милая… Понимаешь, ты самая лучшая, самая прекрасная, я тебя очень люблю. Я даже не представлял, что подобное возможно, что есть сила, есть чувство, способное сломать все преграды, запреты, правила…

— Но? — побледнела девушка.

— Что «но»? — не понял вербовщик. — Ты самая лучшая, я тебя очень люблю. Я не способен с тобой расстаться, и если ты согласишься полететь со мной, сделаю все возможное, чтобы ты смогла перенести этот ужас и осталась счаст…

— Леший!!! — Она с места прыгнула на мужа и обняла с такой силой, что у бывалого воина затрещали кости. — Как же я тебя люблю.

Она была в таком восторге, что… Что ведьмин амулет на груди полыхнул огнем. Зимава вся сжалась, но, покорная проклятию, открыла ладанку, вставила бутон в волосы… и в бессильной тоске завыла на низкий жердяной потолок.

По глазам ударило светом, она покачнулась, едва не упав — но муж успел подхватить девушку под локоть, усадить на траву:

— Что это, Зимава? — показал ей цветок папоротника Лесослав.

— Амулет, — тяжело ответила она, забрала цветок и сунула обратно в ладанку. — Если ты меня заберешь, он мне больше уже не понадобится. Никогда-никогда.

— Заберу. — Леший сел рядом с ней. — Ты будешь со мною рядом всю мою жизнь. Наша любовь станет легендой Империи, и мне станут завидовать все знакомые и чужаки со всех краев галактики.

— А еще у нас будет много-много детишек, — продолжила его мысль Зимава. — Десять мальчиков и десять девочек. И половина будет похожа на тебя, а половина на меня.

— Дети? — зачесал в затылке Ротгкхон. — Да, про это я как-то совсем забыл.

Зимава прижалась к плечу любимого, прикрыла глаза — но старалась радоваться близости не очень сильно. Ведь проклятие все еще оставалось в силе.

Наконец полог откинулся. Знахарка Додола вывела Плену, передала ее руку девушке, вздохнула:

— Печально все это, милая. Такая красивая девочка. Ей бы замуж, с суженым ласкаться, детей растить, жизни радоваться. А она… — Знахарка укоризненно покачала головой.

Ротгкхон от таких речей сперва вздрогнул, но тут же спохватился: в этом мире и в четырнадцать лет выдать замуж вполне привычно, а Плене, поди, давно больше пятнадцати.

— Так что с ней? — спросил он.

— Душа потерялась, — развела руками Додола. — Тело, вишь, живое и здоровое, а души нет. Потерялась где-то. Я звала, искала… Не откликается. Где же я ее возьму, душу-то? Уж простите старую, сие не в моих силах. Тело, коли уцелело тогда, как беда случилась, теперь живым останется. Но нет в нем человека цельного…

— Наверное, при пожаре? — оглянулась на Лесослава Зимава. — Может, тело я спасла, а сама Плена уже… угорела?

— Пойдем домой, — кратко ответил ей Ротгкхон.

Возвращение, было конечно же невеселым, и на службу вербовщик не пошел. На него все равно уже смотрели не как на сотника простого, а как на гостя дивного, и в наряды не ставили. Посему, что там творилось в детинце, он не знал. И появление утром у ворот боярина Горислава оказалось для Ротгкхона неожиданным.

— Здрав будь, иноземец, — кивнул ему гость. — Извини, на двор не захожу, в страже я сегодня. Князь велел передать, что новиков новых созывает, и Святогор завтра смотр им назначил. Ну, и прочую дружину тоже созвал, дабы слово свое при сем сказала.

— Понятно… Ты сам-то, боярин, подрядишься за Сварога воевать?

— Не знаю, сотник, — пожал плечами Горислав. — Право слово, и не знаю.

Вернувшись к жене, Ротгкхон обнял ее и поцеловал в макушку.

— Что? — подняла голову Зимава.

— Завтра у меня подвиг. Уже не маленький, а большой. Княжич дружину соберет, все ратники там будут. Самое время клич кидать. Коли князь самолично о том предупредил, стало быть, все должно пройти хорошо. С Радогостом он уже беседовал, и волхв, видно, не воспротивился. Разве токмо Святогор закапризничает. Но… Но при любом раскладе через пять-шесть дней выступаем. Готовься. Пора.

Во дворе детинца в этот день было тесно. Здесь собралась почти вся дружина Мурома — и верные старшему сыну Всеграда бояре со многими холопами, которые теснились ближе к крыльцу, и черная сотня, отжатая едва не к самой Тайницкой башне с колодцем и скрытым выходом к реке, и связанные узами общей братчины бывалые воины, и наемники из дальних земель, и совсем никчемные юнцы, сбившиеся в кучку в самом центре. Они были здесь единственными, кто явился пред княжеские очи без брони и оружия — остальная рать, с тяжелыми мечами на поясах, сверкала пластинами колонтарей и переливалась кольцами кольчуг, сияла начищенными шлемами.

Смотр есть смотр — содержащий воинство правитель желал убедиться, что дружина его целиком и полностью готова к бою, способна встать в строй в любой миг по первому призыву. Люди-то ведь бывают всякие. Кто о снаряжении заботится — в каждый миг свободный стрелы снаряжает, клинки правит, броню жиром смазывает, дабы не ржавела. А кто доспех ратный после похода в амбар забросит, меч под кровать сунет, да на торг за медом тянется — добычу пропивать. Его кликнешь — а кольчуга сгнила и в дырах, меч пятнистый, сам на ногах не стоит…

Таких криворуких лоботрясов в дружине Мурома не было ни одного. Но в первую очередь, потому, что от них, заметив неладное, быстро избавлялись.

Вот и сейчас княжич Святогор, в сопровождении верного Журбы, боярина Валуя и еще пары опытных воинов, осматривал выпячивающих грудь мальчишек, беседовал с каждым, иных щупал, других заставлял бить себе в ладонь или толкать Журбу — что представляло из себя зрелище весьма забавное. Вроде как телок, пытающийся спихнуть с места вековой разлапистый дуб.

Развлечение это привлекало наибольшее внимание собравшихся, но появление Ротгкхона тоже не прошло незамеченным. Воины подходили к нему, здоровались, некоторые даже обнимали:

— Рад видеть тебя, побратим! Давно не встречались. Как дела?

— Дела хорошо, — кивал сотник. — Святогор гривну в год для каждого дружинника истребовал, полгривны в задаток. Драконья броня и меч крепчайший каждому в пожизненное владение.

— Что, правда?

— Когда я вас обманывал, побратимы?

Он ответил так всего три раза. Но этого было вполне достаточно, чтобы известие поползло во все стороны, из уст в уста, из ушей в уши. Воины ждали этого сообщения, а потому и восприняли с полной готовностью. Ротгкхон же пробрался ближе к княжеским боярам, прошел мимо, обнялся с Избором:

— Рад видеть тебя, дружище! Поклон тебе за помощь со знахаркой.

— Так ведь не помогла же баба Додола ничем!

— Помогла. Сказала, что хуже уже не будет. Мы боялись, хворает Плена все сильнее. Совсем ведь разговаривать перестала и не делает ничего. А что душа ее пропала — с тем мы почти смирились. Она ведь не первый день болеет…

Краем глаза вербовщик заметил, что боярин Горислав взбежал по ступеням и вошел во дворец. А заодно и то, что там, возле дверей, уже стоит приготовленная для обмывания важного события братчина и высокий дубовый бочонок.

— Прости, Избор, дело у меня есть важное… — Вербовщик стал пробираться к тревожному билу, что висело у дверей комнаты привратной стражи.

До цели он добрался как раз тогда, когда на крыльцо вышли князь в роскошной шубе и мудрый Радогост. Оба опирались на посохи и выглядели весьма величаво. Даже слишком, учитывая то, что все запланированное действо должно случиться для них совершенно неожиданно.

Итак, для «нежданного известия», «душевного порыва» и «спонтанного бескорыстия» все было готово. Настало время начинать ритуал.

Ротгкхон взял колотушку и несколько раз что есть мочи ударил ею по билу, наполняя двор гулким гудением. Двор, разумеется, стих, все повернулись к нему.

— Дозволь слово молвить, князь муромский Вышемир! — крикнул вербовщик, быстрым шагом направляясь к крыльцу. — Дошло до меня, княже, что великий Сварог, прародитель рода нашего, всех сварожичей, внуков и правнуков своих, созывает на дело ратное! Великая битва идет на твердях небесных, война богов русских со злобной нежитью поганой! И в битве этой каждый меч важен, будь он хоть чародейским, хоть волховским, хоть смертным, каждое слово и каждое умение знахарское! Дозволь, княже, охотников средь дружины твоей кликнуть — за дело праведное живота своего не пожалеть и против зла небесного сразиться!

— Дело прадеда нашего, Сварога великого, есть дело правое! — уверенно пристукнул посохом Вышемир. — Ради предков наших и славы их вековой не стану я препятствовать воинам храбрейшим и честнейшим вступать в рать Сварогову! На то им мое дозволение и поручение не посрамить имени русского!

— Сразимся же за честь предков русских, сварожичи! Не дрогнет дружина Святогорова пред видом ворогов страшных и неведомых! Любо в поход идти за Сварога! — взбежав на несколько ступеней и повернувшись к ратникам, крикнул Ротгкхон. — Любо!!!

— Любо! Любо!!! Любо-о-о-о!!! — восторженно подхватила дружина, уже давно ожидавшая этого приглашения.

— Быть посему, — смиренно склонил голову князь Вышемир. — Всем, кто в поход подрядится, даю на то свое согласие. Иди ко мне, брат мой любимый! Дай обниму тебя, отважный воин, победитель булгар, торков и печенегов. Да не дрогнет меч в руке твоей, колдунов и нежить разящей.

Святогор, глубоко вздохнув, оглянулся на Журбу и пошел к крыльцу. Князь отставив посох, спустился ему навстречу на несколько ступеней, действительно обнял, в этот раз крепко и искренне:

— Тебе одному доверяю вести дружину отцовскую в сию битву великую! — Он сделал шаг в сторону и крикнул воинам: — Любо брату моему, Святогору! Слава победителю!

— Любо, любо!!! Слава Святогору!

Пронырливая дворня уже вытаскивала к крыльцу тяжелый стол на толстых ножках, на него поставили братчину, почти до краев наполнили пенным хмельным медом.

— Сию чашу мне пить не с руки, — публично признал Вышемир. — Сего напитка достойно лишь то братство, что дом покидает ради дела великого, славного. Того, что прославит род наш в веках. Того, что докажет, насколько сварожичи земные достойны своего почетного имени! Иди, брат. Тебе по праву первый глоток.

«Да, это было красиво», — мысленно признал Ротгкхон.

Теперь, после поручения князя, на глазах сотен преданных дружинников, жаждущих наград, обласканному и облеченному почетным долгом княжичу оставался один-единственный выход: к чаше, которая сделает его главой похода.

— Не грусти, побратим, — тихо шепнул ему вербовщик, чтобы Святогор не чувствовал себя совсем уж загнанным в угол. — Я дам тебе столь могучий меч, что ты сам выкроишь себе любое княжество на свой вкус, а к брату станешь приезжать с подарками — малой отчине поклониться.

Мимо них спустился к братчине Радогост, провел посохом над чашей, громко начитывая защитные заговоры от всякого зла, колдовства и порчи, добавил наговор на силу и здоровье, отступил.

— Пойдем, побратим, — ответил вербовщику Святогор, спустился и взял огромный сосуд за рукояти. Двор всколыхнулся приветствиями, и ему пришлось немного переждать, прежде чем торжественно произнести: — Во славу Сварогову мечи свои поднимаем! Не посрамим имени русского в дальнем походе!

Дружина не просто закричала ему «Любо!», но и вскинула клинки в едином дружном порыве. Святогор сделал свой глоток, посторонился пропуская Лесослава.

— Клятву помнишь, иноземец? — улыбнулся воинам княжич. — Тогда пей, побратим. И помни: лжецу братчины не удержать. Уронит.

Ротгкхон кивнул, взялся за ручки, посмотрел на собравшихся людей:

— Не забуду доверия вашего, побратимы! Не посрамлю братчины муромской до последнего своего часа! За честь и правду! — Он напрягся, оторвал тяжеленный сосуд от стола, сделал глоток, еще несколько мгновений подержал чашу на весу, а потом нежно опустил на стол.

— Любо побратиму нашему! Любо! — закричали многие во дворе, поддаваясь общему восторженному настроению.

— Журба, побратим мой давний, — кивнул старому дружиннику княжич. — Изопьешь ли ты со мной эту чашу?

— С тобой, княжич, хоть на небеса, — ответил тот, подошел к столу и тоже сделал свой глоток.

— А ты, боярин Валуй? — спросил своего близкого сотника Святогор.

— С тобой, княжич, хоть на небеса! — задорно ответил тот, подскочил к чаше, напрягся, вскрикнул: еще не до конца зажившие переломы дали о себе знать.

— Пей, мы тебе и так верим, — тихо сказал ему княжич.

Боярин сделал свой глоток и стыдливо нырнул в толпу.

— Изопьешь ли ты со мной эту чашу, сотник Всеслав? — обратился к другому воину Святогор.

— С тобой, княжич, хоть на небеса! — легкой походкой вышел тот, приподнял чашу, отпил, вернул на место.

— Дозволь и мне, княжич! Дозволь и мне! — в нетерпении стали проситься к братчине другие дружинники. Святогор кивнул, пропуская их к столу.

— С тобой, княжич, хоть на небеса! — Похоже, для муромской дружины это становилось новым кличем.

Ротгкхон же, делая страшные глаза и приподнимая брови, всячески подманивал Избора — куда дружине в походе без умелого знахаря?

Тот, покрутившись, подошел и шепотом признался:

— Мне такой братчины не поднять, Лесослав. Попозже попрошусь.

Это известие окончательно успокоило вербовщика. Теперь нанятая им дружина имела все, что нужно для полноценной ратной службы.

Процедура приобщения к хмельному меду длилась больше часа — на этот раз чашу дозволили испить по глотку даже новикам-черносотенцам. По предварительным прикидкам Ротгкхона, отведать меда решилось не меньше восьми сотен воинов. Почти вся дружина — как он, собственно, и ожидал. Когда очередь иссякла, а последние глотки меда решительно допил сам Святогор, вербовщик склонился в поклоне:

— Теперь дозволь, княже, отправиться с сим известием к самому Сварогу, дабы он прислал за вами свои небесные ладьи. Я вернусь с ними и задатком через три-четыре, самое большее — пять дней. Вид небесные ладьи имеют непостижимый, но я уверен, что жители Мурома сего зрелища ничуть не испугаются.

— На пир в честь нового похода не останешься?

— Мое время принадлежит Сварогу, княже. Я не должен тратить его на свои удовольствия.

— Хорошо, ступай, — согласился Святогор. — Мы ждем твоего возвращения.

День еще только-только перевалил полдень, и Ротгкхон, при всей своей ненасытности молодой женой, не позволил себе тратить целую ночь на утехи, сколь сладкими ни были они для его души, тела и разума. Взяв заплечный мешок и несколько пирожков, он знакомой дорогой отправился в путь к посадочному модулю.

До деревни Притулки Ротгкхон добрался к вечеру второго дня, сразу отвернул к озеру. Однако темнота вынудила вербовщика остановиться. Было бы глупо в самом конце своей миссии напороться глазом на сучок или сломать впотьмах ногу. Ротгкхон не отказался бы в этот час от помощи Избора — но волхв остался в Муроме, и потому к цели своего пути вербовщик добрался только на рассвете. Модуль, опознав пилота, снял маскировку, и он наконец-то смог войти в отсек управления, снять мешок и рухнуть в кресло.

— Какая это все-таки удобная штука, если хорошенько от нее отдохнуть! — пробормотал он. — Борт, отчет!

— Бортовой энергетический запас семьдесят два процента, повреждений не зафиксировано.

— Считай параметры этой штуки, — выложил он на пульт выменянную на торгу серебряную гривну.

— Параметры сняты. Вес двести, объем восемьдесят три, длина пятьдесят ровно. Серебра семьдесят процентов, олова семнадцать, свинца два, прочих примесей одиннадцать.

— Фиксируй и дай на плоттер команду отпечатать четыре сотни аналогов из золота. — Он откинул голову и зажмурился на теплых солнечных лучах, бьющих через лобовой иллюминатор.

— По данным блока питания, ему не хватит минеральной массы для изготовления указанного объема изделий. Рекомендовано ионизационное разделение местного объемного минерального раствора для пополнения сырьевых емкостей.

— Как ты выражаешься, голову можно сломать, — поморщился Ротгкхон. — Скажи проще: нужно отправиться к океану и отфильтровать из него все нужное. Работу разрешаю. Фиксируй координаты и взлетай.

— Перехожу на параметры бытового разговорного языка, пилот. Раззява, ты забыл отвязать причальный трос! Принять словарь «бытовой разговорный» в качестве основного?

— Вот грубиян! — рассмеялся, поднимаясь, Ротгкхон. — Прими основным местный русский. Я успел к нему привыкнуть.

В том, что за время стоянки бортовой мозг успел полностью расшифровать сохраненные данные из памяти туземок, он не сомневался.

— Команда выполнена, леший. Гетеродины прогреты, к взлету готов.

Вскоре пластиковая птица взмыла в небеса, возвращая вербовщику подзабытое ощущение полета. Посовещавшись с десантным кораблем, модуль отвернул на северо-восток, где была отмечена наибольшая насыщенность раствора, опустился на поверхность моря, для уменьшения качки зарывшись в воду выше крыльев, и в облаках брызг помчался вдоль побережья, матово светясь из-за наведенного ионизатором потенциала. Плоттер запустился сразу после посадки и теперь медленно гудел, превращая минеральное содержимое здешнего океана в тяжелые сияющие дуги.

Это была самая долгая и нудная[9] часть подготовки к вылету — но всю ее целиком, больше суток, Ротгкхон благополучно проспал, оказавшись после очень долгого перерыва в уютном анатомическом кресле и комфортном тепле. Правда, еду он все-таки предпочел дикарскую — грубую и несбалансированную ни по жирам, ни по калориям, ни по микроэлементам. Зато пахнущую дымом, вкусную, ощутимую во рту и сохранившую тепло прикасавшихся к ней человеческих рук.

Закончив работу и наполнив все ресурсные емкости, начиная с топливных и заканчивая системой жизнеобеспечения, модуль наконец-то остановился.

— Возврат к точке, — потянувшись, приказал Ротгкхон. — Меня, поди, в Муроме заждались.

На подходе к месту предыдущей посадки вербовщик все-таки взял управление на себя, отвернул к городу, обогнул его по широкой дуге, дабы не привлекать внимание раньше времени, вышел к руслу Оки на два десятка верст выше, выбрал широкий плес.

— Борт, зафиксируй координаты и передай на корабль как точку посадки. Здесь, думаю, рыбаков они ненароком не помнут, от жилья далеко.

— Сделано! — вальяжно ответил модуль.

Вербовщик пошел на снижение, промчался над водой несколько верст, после чего мягко, как на тренажере, приводнился и отпустил штурвал:

— Борт, веди модуль вниз по течению на малой скорости.

Малая скорость орбитального модуля немногим превышала скорость скачущей лошади, и потому где-то через полчаса он уже увидел знакомые бревенчатые стены, венчающие огромный вал.

— Борт, прими влево… Борт, привались кормой к свободному причалу… Борт, зафиксируй координаты и перешли на корабль как вторую точку маршрута для десантных блоков. Сброс разрешаю, ориентир точки прибытия: мой голос. Все… — Ротгкхон прошел на корму, открыл люк, выпрыгнул на близкий берег, торопливо намотал трос на причальный брус.

На жухлом травяном склоне, прибитом ночными заморозками, застыли в немом изумлении с десяток подростков и несколько взрослых муромцев. От города, привлеченная неведомым зрелищем, уже тянулась изрядная толпа. Вербовщик на всякий случай закрыл люк, развел руками:

— Чего вытаращились? В детинец бегите, к княжичу Святогору. Сказывайте, пусть сундук пришлет за задатком. Он у меня здесь россыпью.

Разумеется, посмотреть на «небесную лодку» посланника Сварога княжич явился сам, да еще в сопровождении доброй сотни ратников. Видимо, всех, что только были во дворе. На охрану они поведением не походили. Скорее всего — тоже проявили любопытство. Не было только самого главного: сундука.

— Экий у тебя ушкуй интересный… — задумчиво признал Святогор, оглядывая с почтительного удаления голубовато-серебряное подобие птицы, что покачивалось возле причала.

— Это не ушкуй, это малая лодчонка, — ответил ему Ротгкхон. — Скоро ладьи небесные сюда доплывут — вот те уже всем ладьям ладьи.

Три десантных блока представляли собой фактически всю центральную часть корабля, будучи одновременно и средствами высадки, и жизнеобеспечения, и транспортировки. Они при необходимости просто отделялись от корпуса со всем содержимым, равно как и стыковались точно так же, избавляя путешественников от необходимости куда-то перемещаться и что-либо носить. Если поставить любой из них поперек Оки — Муром сразу получит вместо паромов готовый мост.

— А куда на ней крепится мачта? Или ты обходишься одними веслами?

— Княже… Побратим… Вспомни, мы отправляемся на нижнее небо, в мир чародейства, богов, духов и кудесников. Ладьям Сварога не нужны ни весла, ни паруса. Они двигаются одной божьей силой. Кстати, где сундук? У меня пять пудов гривен дружине в задаток.

— Тиун хлопочет, пришлет сейчас с кем-нибудь из дворни.

— Лесослав!!! — растолкав толпу, добралась до него Зимава и радостно расцеловала. — Наконец-то вернулся! Я ужо вся извелась.

— Послушай меня, иноземец! — спохватился Святогор. — Мы тут беседовали с прочими сотниками и вот о чем порешили: надобно нам баб с собой взять с полсотни. Коли на три года отправляемся — так ведь там и постирать надобно будет, и одежу прохудившуюся зашить, и порядок навести. Подмести там, помыть. Иногда и сготовить. Опять же, одного волхва мало. Вдруг случится с ним что? Надобно еще знахарок-ворожей прихватить. Хотя бы двух.

— Сварог платит за воинов, а не за женщин, — решительно отрезал Ротгкхон. — Я могу забрать ваших спутниц на ладьи, но платить им за хлопоты дружине придется из своего кармана.

Разумеется, вербовщику не было жалко получасовой работы плоттера — но он отлично знал, что если потакать наемникам во всех их капризах, то они быстро сядут на голову, и никакой службы от них уже не дождешься.

— Да иные девки и вовсе без награды хлопотать за мужиком готовы, — ухмыльнулся княжич, и Ротгкхон понял, что торга и не ожидалось. Со всем разобрались без него.

— Так где сундук?

— Княжич, вели им расступиться! — ответили из толпы. — Не пройти!

После этого призыва двух парней в длинных рубахах и пышных шароварах, с сундуком в руках, наконец-то пропустили к причалу. Вербовщик, отпустив Зимаву, открыл люк, и борт тут же сообщил:

— Корабль выйдет к оптимальной точке сброса через два витка.

— Хорошо, согласен, — ответил Ротгкхон.

— Кто это говорил? — спросил его из-за спины Святогор.

— Лодка. Сия лодка говорящая, — ответил вербовщик. — Я же упреждал, мы летим к Сварогу, на небеса. Там везде колдовство. Привыкай.

На самом деле Ротгкхон, конечно же, лукавил. Здешнему люду привыкать к колдовству не требовалось. Они выросли в мире русалок и домовых, леших и анчуток, в мире, где живут берегини и полуденницы, где разговаривают и кусты, и звери, и птицы, где погоду можно выпросить у богов, а смерть приносит в своей чаше красивая женщина. И хотя большинство из муромцев никогда в жизни не видели ни домового, ни русалки, ни говорящей сосны, все они точно знали: это возможно, в этом нет ничего страшного и необычного.

Вербовщик всего лишь стремился всеми силами свести обыденные устройства космической цивилизации к привычным образам цивилизации изначальной. Ковры-самолеты, горшки-самовары, скатерти-самобранки. Чего в этом такого? Вот, смотрите, в медицинском отсеке одна такая есть…

Посему княжич не смутился и даже заглянул внутрь:

— Лодка, ты меня слышишь?

— Называй меня бортом, смертный! — возмущенно ответил модуль, и от неожиданности Святогор все же шарахнулся обратно.

— Считай, княже, — невозмутимо прошел вперед Ротгкхон и стал выгребать золото из технического отсека.

Вскоре слуги унесли тяжеленный сундук, и хозяйственный княжич, разумеется, отправился следом. А то ведь золото, оно такое… Чуть зазевайся — пара гривен испарятся в момент, и следа не останется. Однако немало дружинников все еще толпились на берегу, среди них вербовщик увидел нескольких черносотенцев.

— Ко мне, бойцы! — подозвал он подчиненных. — Бегите в детинец, истребуйте у тиуна веревок не менее двух сотен локтей. Через три часа сюда доберутся небесные ладьи, их надобно к берегу накрепко привязать, дабы течением не унесло, и стражу выставить.

Новики убежали, а Ротгкхон наклонился к жене, поцеловал ее в щеку:

— Иди, сбирайся, милая. Сестер собирай. Надеюсь, завтра взлетим. Мне отсюда уйти не получится. Слишком много зевак, как бы чего не учудили.

Вербовщик ошибся. Отправление на «нижнее небо» растянулось на целых три дня. Часть дружины, как оказалось, разъехалось прощаться с родичами, и пришлось ждать их возвращения, потом выяснилось, что многие другие решили передать полученный задаток родителям или семьям в деревнях, кто-то в последний момент испугался, кто-то, наоборот, примчался проситься на службу, в возможность которой ранее не верил…

А попробуй не поверить теперь, когда под городскими стенами качаются ладьи размером с половину детинца, с прозрачными палубами и сказочно красивыми креслами для воинов! Ротгкхон великодушно разрешал эти ладьи щупать, пинать и даже лазить сверху: рассчитанные на всю мощь космических катаклизмов и преодоление импульсного воздействия широкого спектра, для возможностей здешних обитателей десантные блоки были совершенно неуязвимы.

Наконец наступил день, когда все распрощались со всеми — даже теми, кто со слезами пришел провожать друзей и родичей в далекий путь. Блоки открыли посадочные пандусы и приняли в себя восемьсот тринадцать воинов, одиннадцать сотников и одного княжича, а также сорок семь женщин. Ротгкхон метался между ними, как заводной, предупреждая надежно крепить вещи, пристегиваться ремнями и не ослаблять их ни при каких обстоятельствах, о том, что на небо их вознесет колдовская сила, а потому чувствовать они себя будут очень странно, то легко, то тяжело, и кидать будет во все стороны, и много всего другого…

Под конец от непрерывной говорильни у него уже начали болеть зубы. Хлеб вербовщика не так уж легок, как иногда это может показаться со стороны.

Наконец пандусы были закрыты, канаты выбраны и брошены княжеской дворне, а блоки, следуя его приказу, стали сплавляться вниз по течению.

Ротгкхон вернулся в модуль, с облегчением закрыл дверь.

Хотя бы здесь все было в порядке с самого утра: бессловесная Плена лежала пристегнутой к столу медотсека, изначально рассчитанном именно на перевозку раненых, Чаруша и Зимава дожидались его в кабине на резервных постах.

— Борт, поехали! — рухнул вербовщик в пилотское кресло. Сил использовать ручной режим у него не оставалось. — Взлетай, обгоняй блоки, иди над рекой.

— Слушаю и повинуюсь, о великий, — съязвил модуль, но команду, разумеется, выполнил.

— Она что, говорящая? — испуганным шепотом спросила Чаруша.

— А ты чего, глухая, девочка? — огрызнулся модуль.

— Борт, смягчи установку активности голосового режима на две единицы, — потребовал Ротгкхон. — А то уже хамить начинаешь. Возьми координаты плеса впереди за пляжем. Передай на блоки как точку взлета.

— Исполнено, командир!

— Тогда пошли на орбиту, к кораблю. Стыковку не начинай, дождемся десанта.

Время для вылета Ротгкхон, похоже, выбрал неудачно — модуль карабкался в черноту космоса целых четыре часа, вероятно приноравливаясь к очередному витку транспортника. Соответственно, и десантные блоки он обогнал совсем ненадолго.

Зависнув на удалении около версты, вербовщик убедился, что стыковка прошла успешно: блоки, будучи секторами общего корпуса, один за другим подошли к штатным местам, попали в замки магнитной сцепки и оказались жадно втянутыми внутрь. Малый десантный транспорт приобрел свой обычный, пухлый рабочий вид.

— Борт, вставай на место, — приказал Ротгкхон. — Языковую матрицу в бортовую память ты уже сбросил?

— Да, командир!

Модуль, мягким толчком прыгнувший к транспорту, вошел в свою ячейку и замер.

— Ждите здесь! — предупредил вербовщик, отстегнулся и перебирая руками, быстро пробрался к блокам, проверил герметичность отсеков, открыл переходные люки, влетел в первый попавшийся блок — через прозрачные перегородки его все равно будет видно везде. И везде слышно.

— Борт, общая трансляция! — приказал Ротгкхон. — Слушайте меня, сварожичи! Вам не о чем беспокоиться, все происходит так, как надо. Вам кажется, что вы падаете, только из-за перемещающего колдовства! Не отстегивайте ремни! Примерно через час вы сможете встать на пол твердой ногой! Тогда можно будет отстегнуться и поесть. Для справления нужды идите в синюю дверь в конце прохода! Прикажите ей открыться, и она откроется. Войдите внутрь, спросите, что делать, и комната вам ответит. Здешнее ча настроено к вам дружелюбно. Наберитесь терпения! Добираться до нижнего неба нам еще довольно долго!

Он вернулся, отстегнул жену и ее сестру в рубке модуля, перенес в рубку транспорта, распихал по креслам и занял свое место сам:

— Борт, начинай подготовку к отлету.

— Исполняю!

— Борт, сигнал штабу! «Вербовщик семнадцать третьей смены задание выполнил. Имею на борту отряд из восьмисот воинов расы арнак, уровень начальных веков, категория обычных мечников. Жду координат назначения».

— Сигнал отправлен.

— Борт, к вылету готов?

— Тестирование систем подходит к завершению.

— Лесослав, милый… — неуверенно окликнула его Зимава. — Ты можешь мне объяснить, что происходит? Куда ты везешь дружину Мурома, зачем? И где Сварог, о котором говорили ратные люди?

Девушку, в отличие от ратников, Ротгкхон долго и обстоятельно к будущему походу не готовил. Скорее, наоборот. При вылете тоже ни слова ни сказал — было не до того. Как и здесь, на борту. Так что она, естественно, вообще ничего в происходящем не понимала.

— Не знаю, как и объяснить, — вздохнул вербовщик. — Ты моя жена, рано или поздно все поймешь. Тебе сказать правду — или сказку, которую услышали все остальные? Сказка будет понятнее. Но только ты потом, когда разберешься, не обвиняй меня во лжи.

— Скажи правду, — выбрала Зимава.

— Правда состоит в том, что в нашей галактике наступает эпоха возрождения. Империя поднялась из руин и набирает силу, расширяется, поглощая или покоряя всякого рода олигархии, демократии, плутократии, республики, общины, клептократии и прочие псевдогосударства, возвращая их народам покой и благополучие. При мирном поглощении все только радуются случившемуся слиянию, при покорении ситуация иная. Чтобы ставшие частью Империи земли остепенились, кто-то должен навести на них порядок. Наследник не может использовать для этого армию. Армия предназначена для войны, она существует, чтобы разрушать и истреблять, а не гладить по голове плачущих детишек. Наследник не может поручить восстановление и прежним органам правопорядка. Ведь они продолжат против новых граждан Империи прежний террор, восстановят старые, привычные порядки и только сильнее озлобят освобожденное население. Император не может послать в освобожденные миры стражников из других миров, ибо они обычно и так уже заняты важными делами у себя дома. В Империи нет лишних людей. Люди — это слишком большая ценность, чтобы пребывать без дела. А когда дело есть, специалистов глупо и жестоко отрывать от привычного занятия, от родного дома и забрасывать в иные миры… Ты меня понимаешь, Зимава?

— А разве Сварог не может породить новых людей, раз они ему так нужны? — удивилась девушка.

— Может, — согласился Ротгкхон. — У нас это называется клонирование. Но беда в том, что это весьма долгая и дорогая процедура. За время воспитания клона из него можно подготовить очень хорошего навигатора, башенного управляющего, электронщика, импульсника… И глупо не воспользоваться этой возможностью. Стражу правопорядка подобная сложная подготовка не нужна. Следить за законностью среди разумных существ — это слишком сложная задача для программируемых систем, но недостаточно важная для образованных специалистов. Так вот, Зимава. Империя нашла хороший и очень простой выход. Она нанимает людей, которые согласятся выполнить эту работу, в неосвоенных мирах. Ведь после поглощения новых планет оккупационный корпус обычно изымает в захваченных мирах все боевое оружие. Остается только всякая малоопасная чепуха вроде луков, огнестрелов и кинематиков. Воевать в новых мирах не нужно. Стражи правопорядка во многих странах вообще только дубинками вооружены — и ничего, справляются. В освобожденных мирах нужно не воевать, там нужно защитить мирных честных людей от послевоенной вседозволенности и связанных с этим ужасов. Импульсники и поляризаторы для этого не требуются, можно обойтись и кулаком.

— Сообщение из штаба, — заговорил транспорт. — Приказано взять курс на синий Интрнок. Подробности задания будут высланы по прибытии к точке коррекции маршрута.

— Борт, исполняй.

— Транспорт находится в тени планеты.

— Борт, старт по готовности.

— Принято.

— Ты хочешь сказать, леший, на нижнем небе муромская дружина должна будет охранять чародеев и демонов от колдунов и чудовищ? — спросила девушка.

— Ты умница, Зимава, все поняла.

— Но ведь любой кудесник легко одолеет десятки ратей, подобных нашей!

— Это они только хвастаются, — улыбнулся Ротгкхон. — На самом деле все совсем иначе. Поверь мне, муромцы справятся. Справятся наверняка. Они обладают одним уникальным качеством, давным-давно забытым во всех демократиях. Честностью.

В старину существовали сотни способов изготовления свечей из самых разных материалов. Например, если высушить хвощ, а потом пропитать его горячим жиром, то после остывания получается готовая свеча. Аналогично можно использовать любое растение с рыхлой, пористой внутренней структурой.

Маканцы были разновидностью свечей, получаемых путем макания фитилей в растопленный жир. Сколько раз макнешь — такой толщины свеча и выйдет. По слухам, они были некрасивыми, горели с копотью и плохо пахли — но зато были дешевы и общедоступны.

По древним русским поверьям, вся известная людям нежить имеет один общий недостаток: хромоту.

Одно из древних племен, населявших русскую землю.

Самолетами назывались паромы, которые, благодаря повороту корпуса, использовали для движения по канату от берега к берегу силу течения.

Классическое построение русской дружины предусматривало разделение на головной полк и полки правой и левой руки.

Сохранившиеся древнерусские укрепления позволяют определить, что крепостная стена тогдашнего города представляла собой земляной вал высотой до тридцати метров (например, в Рязани), поверх которой стояла деревянная стена высотой еще метров десять. Для наглядности: чтобы взять осажденный город достаточно было надеть 30 кг железа и перебраться через современную девятиэтажку тем или иным способом. Причем обитатели дома все это время будут кидать сверху на головы гостям всякие тяжелые и неприятные предметы.

Черная сотня — выходцы из ремесленного, «черного» сословия.

Среднее содержание золота в океанской воде составляет около 4 мг на тонну. То есть для изготовления одной двухсотграммовой гривны нужно профильтровать неизвестным современной науке способом 50 тысяч тонн.