Беверли-Хиллз, 1979

Когда явилось чудовище, Оливии было четыре года. Оно шаркающей походкой вошло в ее сон, не бывший сном, и вырвалось наружу с руками в крови, которой так жаждут чудовища.

Жаркой летней ночью, когда луна была полной и светлой, как душа ребенка, а легкий ветерок напоен запахом роз и жасмина, оно вошло в дом.

После прихода чудовища не осталось ничего. В чудесном доме со множеством роскошных комнат и сотнями метров натертых полов поселились призрак и серебряное эхо потерянного детства.

Мать говорила Оливии, что чудовищ не бывает. Это все выдумки, а кошмары – всего лишь дурные сны. Но в ту ночь она видела чудовище, слышала его, ощущала его запах, а мама уже не могла успокоить ее.

Самые лучшие сказки рассказывал ей папа. Про розовых жирафов и коров с двумя головами. Но он заболел, и болезнь заставила его совершать плохие поступки и говорить плохие слова громким и быстрым голосом, совсем непохожим на голос папы. Ему пришлось уехать. Мама сказала, что он заболел и теперь будет жить в другом месте, пока не выздоровеет. Вот почему папа приходил повидаться с Оливией только время от времени, и при этом в комнате все время оставались мама, тетя Джейми или дядя Дэвид.

Однажды ей разрешили пойти к папе в гости, в его новый дом на берегу. Ее взяли с собой тетя Джейми и дядя Дэвид, и она как зачарованная смотрела в широкую стеклянную стену, за которой вздымались и опадали волны, а дальше простиралась вода, где-то в невообразимой дали смыкавшаяся с небом.

Потом папа позвал ее на пляж играть и строить замки из песка. Но тетя сказала «нет». Это не разрешалось. Они стали спорить. Сначала тихими, свистящими голосами, которыми ссорятся взрослые, почему-то считая, что ребенок их не слышит. Оливия их слышала, но продолжала сидеть у окна и пристально вглядываться в волны. А когда голоса стали громче, девочка перестала их слышать, потому что от криков у нее заболел живот и стало жечь в горле.

И она не слышала, как папа обзывал тетю Джейми плохими словами, а дядя Дэвид говорил грубым голосом: «Следи за своими поступками, Сэм. Следи за своими поступками. Это не пойдет тебе на пользу».

Наконец тетя Джейми сказала, что им пора уезжать, и понесла ее к машине. Оливия помахала папе рукой, но папа не помахал ей в ответ. Просто смотрел вслед, и его опущенные по швам руки сжимались в кулаки.

Больше ей не разрешали ездить в дом на берегу и смотреть на волны.

Но все началось еще до этого. За несколько недель до посещения дома на берегу и за много недель до прихода чудовища.

Это случилось после той ночи, когда папа пришел в спальню Оливии и разбудил ее. Он ходил по комнате и что-то бормотал себе под нос. Звук был непривычный, но Оливия, зашевелившаяся в большой кровати под белым кружевным пологом, не испугалась. Потому что это был ее папа. И хотя просачивавшийся в окно лунный свет освещал его мрачное лицо и горящие глаза, эти лицо и глаза принадлежали ее папе.

Ее сердце гулко билось от любопытства.

Он поставил на шкаф музыкальную шкатулку, которая играла песенку «Когда тебе захочется к звездам» из фильма про Пиноккио.

Оливия села и сонно улыбнулась.

– Привет, папа. Расскажи мне сказку.

– Я расскажу тебе сказку. – Он повернулся и посмотрел на дочь, малышку со взъерошенными светлыми волосами и большими карими глазами, но не видел ничего, кроме собственного гнева. – Ливи, любовь моя, я расскажу тебе страшную сказку о красивой шлюхе, которая только и умеет, что лгать и обманывать.

– Папа, а где жила эта лошадка?[1]

– Какая лошадка?

– Красивая.

Он снова повернулся к ней и рявкнул:

– Ты не слушаешь! Точь-в-точь как она! Я сказал «шлюха», черт побери!

У Оливии сжалось сердце, и она ощутила во рту неприятный металлический вкус. Тогда она не знала, что это вкус страха, потому что почувствовала его впервые.

– Что такое «шлюха»?

– Это твоя мать. Твоя траханая мать – шлюха! – Он махнул рукой и смел со шкафа музыкальную шкатулку и дюжину других сокровищ, с грохотом полетевших на пол.

Оливия широко открыла глаза и заплакала.

Он начал кричать. Сказал, что просит прощения. «Сейчас же перестань реветь!» Он купит ей новую музыкальную шкатулку. Когда он подошел и взял ее на руки, от него странно пахло. Так пахло в комнате после ухода гостей и еще до того, как Роза успевала прибрать.

А потом прибежала мама. Ее длинные волосы были распущены, белая ночная рубашка сияла в лунном свете.

– Сэм, ради бога, что ты делаешь? Ливи, я здесь, здесь, не плачь, маленькая. Папа просит у тебя прощения.

Когда отец увидел рядом две золотистых головы, его злоба слегка улеглась. Поняв, что у него так и чешутся руки избить их обеих, он пришел в себя.

– Я сказал ей, что прошу прощения.

Но когда он шагнул вперед, собираясь извиниться еще раз, его жена вскинула голову. В ее глазах светился гнев, граничивший с ненавистью.

– Не подходи к ней! – Лютая злоба, звучавшая в голосе матери, испугала Оливию, и она заплакала навзрыд.

– Еще чего! Это моя дочь. Джулия, я сыт твоими приказами по горло! Меня тошнит от них.

– Ты пьян в стельку! Не смей подходить к ней, пока не протрезвеешь!

А потом Оливия услышала страшные вопли, грохот и голос матери, вскрикнувшей от боли. Она соскочила с кровати, забилась в стенной шкаф и спряталась в куче плюшевых игрушек.

Потом Оливия узнала, что мать сумела выставить отца из комнаты, запереть дверь и вызвать полицию по детскому телефону с Микки-Маусом на диске. Но про ту ночь она помнила только то, что мама забралась к ней в шкаф, обняла и сказала, что все будет хорошо.

А потом папа ушел.

Воспоминания о той ночи еще долго являлись ей в снах.

Иногда они с мамой ночевали в гостинице или каком-нибудь другом доме. Работа матери была связана с разъездами. После того как отец заболел, Оливия всегда ездила с ней. Люди называли ее мать звездой, Оливию это очень забавляло. Ведь звезды – это огоньки на небесах, а ее мама была здесь, рядом с ней.

Ее мать снималась в кино, и много-много людей приходило смотреть, как она притворяется кем-то другим. Папа тоже снимался в кино, и Оливия знала историю о том, как они встретились, потом полюбили друг друга и поженились, и у них родилась дочка – она, Оливия.

Когда Оливия скучала по отцу, она брала большую книгу в кожаном переплете и рассматривала свадебные фотографии, где ее мать была принцессой в длинном белом платье с блестками, а отец – принцем в черном костюме.

Там был большой серебристо-белый торт и тетя Джейми в голубом платье, почти такая же красивая, как мама. Оливия представляла там и себя – в розовом платье, с цветами в волосах, улыбающейся и держащей родителей за руки. На фотографиях все улыбались и были счастливы.

Той весной и летом Оливия часто смотрела большой альбом в кожаном переплете.

В ту ночь, когда пришло чудовище, Оливия слышала сквозь сон крики. Она ворочалась, хныкала и думала: «Не делай ей больно. Не обижай мою маму. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!»

Она окончательно проснулась от громкого, страшного крика. Оливия выбралась из постели, неслышно пошла по ковру и, протирая глаза, побрела по коридору туда, где теплился свет и где, наверное, была мама.

Но в комнате с большой голубой кроватью и красивыми белыми цветами было пусто. Уютная спальня пахла духами матери, на туалетном столике стояли волшебные бутылочки и горшочки. Оливия немножко поиграла с ними, притворяясь, будто красится и душится, как это делала мать.

Когда-нибудь она тоже будет такой же красивой, как мама. Так говорили все. Она шептала это, прихорашиваясь перед высоким зеркалом, представляя себя принцессой в длинном белом платье.

Потом она устала, захотела спать и пошла искать маму.

Подойдя к лестничной площадке, внизу она увидела свет. Дверь на улицу была открыта, и ночную рубашку Оливии колыхал летний ветерок.

Оливия решила, что внизу собрались гости. Она спускалась по лестнице тихо, как мышка.

Из центрального холла можно было войти в гостиную с высоким потолком и огромным, во всю стену окном с видом на любимый сад матери. В гостиной был большой камин, в хрустальных вазах всегда стояли красивые цветы.

Но в ту ночь на полу валялись хрустальные осколки вперемешку с растоптанными цветами. Стены цвета слоновой кости были забрызганы красным, а столы, которые полировала до блеска веселая горничная Роза, были опрокинуты.

В комнате стоял ужасный запах, от которого Оливию затошнило.

Музыка стала громче. Оливия увидела осколки, сверкавшие, как алмазы, и красные струйки, текшие по белому полу. Всхлипывающая девочка сделала шаг вперед. И увидела все.

Ее мать лежала на боку за диваном, откинув руку и растопырив пальцы. Ее светлые волосы были мокрыми от крови. Крови было слишком много. Ею был пропитан разорванный в клочья белый халат.

Оливия не могла вскрикнуть. Не могла вымолвить ни звука. Сердце ее больно забилось, а по ногам потекла теплая струйка. Но кричать она не могла.

А потом склонившееся над матерью чудовище с руками в крови по локоть, с красными полосами на лице и одежде подняло глаза. Эти глаза были широко открыты и сверкали, как валявшиеся на полу осколки.

– Ливи, – сказал ее отец. – О боже, Ливи!

А когда он поднялся на ноги, девочка увидела в его руке окровавленные ножницы.

Она по-прежнему не могла кричать, но бросилась бежать. Чудовище было настоящим, чудовище пришло, и ей нужно было прятаться. Она услышала долгий протяжный крик, похожий на вой умирающего дикого животного.

Оливия толкнула дверцу шкафа и зарылась в мягкие игрушки. Она ни о чем не думала, ничего не могла понять. Только, не отрывая взгляда, смотрела на дверь, сосала большой палец и, казалось, не слышала криков искавшего ее чудовища.

Двери хлопали, как выстрелы. Чудовище плакало, кричало, грохотало и звало ее по имени.

Оливия, притаившаяся среди игрушек и сама превратившаяся в куклу, съежилась и принялась ждать, когда уже придет мама и вырвет ее из страшного сна.

Репортеры были словно голодные волки, почуявшие запах крови. По крайней мере, так казалось Джейми, забаррикадировавшейся за плотно закрытыми дверями. Но надо отдать им справедливость, газетчики были искренне потрясены и старались излагать происшедшее как можно деликатнее.

Джулия Макбрайд была всеобщей любимицей. Ее желали, ею восхищались, ей завидовали, но все же любили.

Джулия Макбрайд была суперзвездой, символом красоты, таланта, олицетворением девочки из захолустья, ставшей принцессой, вышедшей замуж за наследника трона и жившей с ним в прекрасном замке на Беверли-Хиллз.

Те, кто платил за билеты, запоем читал и восторженные статьи в «Пипл», и скандальные заметки в бульварной прессе, считали ее своей.

Но на самом деле они не знали ее. Джулия была честным и открытым человеком. Такая она была. Успех дался ей нелегко. Да, Джулия радовалась ему. Но, несмотря на множество статей и фильмов, мало кто знал про ее чувство юмора и страсть к розыгрышам, про ее любовь к горам и лесам штата Вашингтон, где она выросла, про ее преданность семье и безграничную любовь к дочери.

И про трагическую и неумирающую любовь к человеку, который лишил ее жизни.

Именно этого Джейми и не могла понять. Почему Джулия разрешила Сэму войти? Почему открыла дверь человеку, которого и любила, и боялась?!

А как бы поступила она, Джейми? Их слепили из одного теста. Они были больше чем сестрами, больше чем подругами. Да, конечно, отчасти это объяснялось тем, что они были двойняшками, и все же главным было то, что их детство прошло в уединении, среди дремучих лесов. Сестры могли часами бродить по лесу. Они знали запахи и звуки леса, учились узнавать следы зверей, спали под звездами. И делили сны так же естественно, как когда-то делили материнскую утробу.

А теперь в Джейми тоже словно что-то умерло. Что-то лучшее, что было в ней. Вряд ли она когда-нибудь снова станет прежней. Вряд ли.

Но она должна быть сильной. Просто обязана. От нее теперь зависела жизнь Оливии. Она была нужна мужу. Дэвид тоже любил Джулию и относился к ней как к собственной сестре. А к их родителям – как к своим.

Джейми перестала расхаживать по комнате и посмотрела наверх. Родители были там, в спальне Оливии. Они тоже нуждались в ней. И хотя они были мужественными людьми, им нужна была помощь дочери, чтобы пережить ужас ближайших недель и смириться со своим горем.

Когда раздался звонок в дверь, Джейми вздрогнула. Она, когда-то считавшая себя бесстрашной, теперь шарахалась от собственной тени и неожиданного звука.

Дэвид нанял охранников, а репортерам было приказано не заходить за ограду. Но этот ужасный день был слишком долгим, и кому-то время от времени удавалось подобраться к дверям. Джейми решила не обращать внимания на звонок. Позвонят и перестанут. Однако звонок мог потревожить Оливию и родителей.

Она подошла к двери, собираясь отчитать репортера за назойливость, но, поглядев в узкую стеклянную панель рядом с косяком, узнала детективов, которые приезжали к ней перед рассветом и сообщили о смерти Джулии.

– Миссис Мелберн, прошу прощения за беспокойство, – сказал один из них.

– Детектив Брэди, не так ли? – спросила Джейми, не сводя с него глаз.

– Верно, мэм. Можно войти?

– Конечно. – Она сделала шаг в сторону. Фрэнк оценил, как она держит себя в руках, не раздает интервью направо-налево, как это подчас бывает с близкими, и вновь восхитился ее самообладанием.

Он вспомнил, как в ту ночь эта женщина выскочила из дома еще до того, как они успели затормозить у подъезда. Увидев на руках Фрэнка девочку, она отпрянула, но быстро справилась, взяла из его рук племянницу и понесла наверх.

Теперь уже Брэди знал, что Джейми и Джулия Макбрайд были двойняшками; Джейми была старше сестры на семь минут. И все же сходство между ними оказалось меньше, чем можно было предположить. Джулия Макбрайд была потрясающей красавицей. Несмотря на тонкие черты лица и светлые волосы, ее красота была какой-то ослепительной и обжигающей.

Внешность ее сестры не была такой броской. Прямые волосы были скорее светло-русыми, чем золотистыми, глаза скорее карими, чем янтарными, а веки – не такими тяжелыми и чувственными. Фрэнк прикинул, что ее рост составляет около метра шестидесяти, а вес – около пятидесяти килограммов, в то время как Джулия была выше на добрых двадцать сантиметров.

Завидовала ли Джейми красоте и славе сестры? Кто знает…

– Угостить вас чем-нибудь? Может быть, кофе?

Первым ответил Трейси, резонно рассудив, что ей надо как-то снять напряжение.

– Я бы не отказался от кофе, миссис Мелберн. Конечно, если это нетрудно.

– Нет… Кофе у нас пьют и днем, и ночью. Посидите минутку. Сейчас принесу.

– Хорошо держится, – сказал Трейси напарнику, когда они остались одни.

– Приходится. – Фрэнк слегка отодвинул штору и посмотрел на стоявшую у забора толпу репортеров. – Тут настоящий зверинец, причем надолго. Оно и понятно – не каждый день американских принцесс режут на куски в их собственном замке.

– Тем более что это сделал принц, – добавил Трейси. Он полез в нагрудный карман за сигаретами, но вовремя спохватился. – Надо будет еще раз надавить на этого типа, пока он не очухался и не вызвал своих адвокатов.

– Мы выжмем из него масло. – Фрэнк задернул штору и обернулся, когда в комнату вошла Джейми с подносом в руках.

Фрэнк сел только тогда, когда села Джейми.

– Мы высоко ценим ваше мужество, миссис Мелберн. Мы знаем, как вам тяжело, – начал он.

– Похоже, легче не будет. – Она ждала, пока Трейси не положил в кружку две ложки сахару. – Вы хотите поговорить со мной о Джулии?

– Да, мэм. Вы знали, что несколько месяцев назад ваша сестра звонила по телефону 911 и жаловалась на домашний дебош?

– Да. В тот вечер Сэм вернулся домой в агрессивном настроении. И на этот раз ударил ее.

– На этот раз?

– Раньше он ограничивался словесными оскорблениями. – Ее голос был ровным. Джейми не позволяла ему срываться. – По крайней мере, так было в последние полтора года.

– Как по-вашему, у мистера Тэннера были проблемы с наркотиками?

– Вы прекрасно знаете, что Сэм – наркоман. – Она смотрела Фрэнку в глаза. – Если вам это еще не приходило в голову, значит, вы занимаетесь не своим делом.

– Прошу прощения, миссис Мелберн. Мы с детективом Брэди просто собираем факты. Мы подумали, что вы хорошо знаете привычки мужа вашей сестры. Может быть, она говорила вам о своих личных проблемах?

– Конечно, говорила. Мы с Джулией были очень близки. И могли говорить обо всем. – На мгновение Джейми отвела взгляд, пытаясь справиться с волнением. – Думаю, это началось пару лет назад. Групповое принятие кокаина. – Она заставила себя улыбнуться. – Джулия это ненавидела. Они ссорились из-за этого. А потом начали ссориться по всякому поводу. Два его последних фильма были неудачными как с финансовой, так и с художественной точки зрения. Артисты – натуры тонкие. Джулию беспокоило, что Сэм стал вспыльчивым и раздражительным. А ее собственная карьера шла по восходящей. Сначала Сэма это задевало. Потом он стал злиться на нее.

– И ревновать, – подсказал Фрэнк.

– Да. Хотя ему следовало гордиться. Они стали чаще бывать в свете. Приемы, клубы… Он чувствовал, что должен быть на виду. Джулия поддерживала его как могла, но она была очень домашней женщиной. Я знаю, это плохо соответствует ее имиджу, однако по-настоящему Джулия любила только свой дом, сад и дочку…

У Джейми сорвался голос. Она поспешно глотнула кофе, справилась с собой и продолжила:

– Она снималась с Лукасом Мэннингом в фильме «Тени и дым». Роль была трудная и обязывающая. Требовавшая больших физических затрат. Джулия не могла работать по двенадцать-четырнадцать часов в день. Она возвращалась в город, чтобы отдохнуть, привести себя в порядок и побыть с дочерью. Тогда Сэм начал появляться в свете один.

– Ходили слухи о том, что у вашей сестры был роман с Мэннингом…

Джейми перевела взгляд на Трейси и кивнула.

– Да. Так всегда бывает, когда на съемках встречаются два очень привлекательных человека. Люди фантазируют и начинают сплетничать. Сэм ревновал ее и к другим мужчинам, но в последнее время чаще всего именно к Лукасу. Однако слухи не имели под собой почвы. Джулия считала Лукаса своим другом и чудесным партнером.

– А как к этому относился Сэм? – спросил ее Фрэнк.

Джейми вздохнула и поставила кружку. В ее глазах была боль.

– Будь это три-четыре года назад, он смеялся бы и поддразнивал ее. А теперь только злился и рычал. Обвинял Джулию в том, что она пытается командовать им, кокетничает с другими мужчинами, а потом и в том, что она спит с ними. Лукас стал его главной мишенью. Джулия очень страдала из-за этого.

– В таком положении женщины часто ищут сочувствия у других мужчин. – Фрэнк увидел, что у Джейми вспыхнули глаза и сжались губы.

– Джулия серьезно относилась к своему браку. Она любила мужа. А кончилось тем, что он убил ее. Но если вы хотите все вывернуть наизнанку и видите в ней обычную…

– Миссис Мелберн… – Фрэнк поднял руку. – Мы хотим восстановить справедливость в отношении вашей сестры и поэтому задаем вопросы. Нам нужна полная картина.

Джейми сделала глубокий вдох, медленный выдох и налила себе еще кофе, которого вовсе не хотела.

– Все очень просто. Ее карьера шла вверх, а его была под угрозой. Чем сильнее шаталась его карьера, тем больше наркотиков он принимал и тем больше злился на нее. Весной Джулия звонила в полицию, потому что он набросился на нее в спальне дочери. Она боялась и за Ливи.

– Она подала на развод, так ведь?

– Это далось ей нелегко. Они разъехались, потому что Джулия хотела заставить его лечиться и использовала это как средство убедить его обратиться за помощью. Но главным образом она хотела защитить дочь. Поведение Сэма становилось непредсказуемым. Она не могла рисковать ребенком.

– И все же она открыла ему дверь в тот вечер.

– Да. – У Джейми дрогнула рука. Еле заметно. Она поставила чашку и скрестила руки на груди. – Она любила его. Любила, несмотря ни на что, и верила: если Сэм сможет покончить с наркотиками, они снова будут вместе. Она хотела иметь еще детей. Хотела, чтобы муж вернулся к ней. Заботилась, чтобы об их разъезде не узнала пресса. Кроме родных, об этом знали только адвокаты. Она надеялась держать это в тайне как можно дольше.

– Она могла открыть дверь человеку, который находился в наркотическом опьянении?

– Но ведь так и случилось?

– Я пытаюсь составить общую картину, – объяснил ей Фрэнк.

– Должно быть, она хотела помочь Сэму и верила, что сможет справиться с ним. Не думаю, что она стала бы подавать на развод, если бы не Ливи.

Но ее дочь в тот вечер была в доме, подумал Фрэнк. Была в доме – следовательно, подвергалась риску.

– Вы очень хорошо знали их обоих… Как по-вашему, Сэм Тэннер был способен убить свою жену?

– Тот Сэм Тэннер, за которого Джулия выходила замуж, бросился бы под поезд, чтобы спасти ее. – Джейми снова поднесла к губам чашку. – Но тот человек, который сидит сейчас в камере, способен на все. Он убил мою сестру! Калечил ее, рвал на куски, как животное. Я хочу, чтобы его казнили за это.

Джейми говорила спокойно, но в ее глазах горела ненависть. Фрэнк встретил этот яростный взгляд и кивнул.

– Я понимаю ваши чувства, миссис Мелберн.

– Нет, детектив. Едва ли.

Брэди пропустил ее слова мимо ушей, но Трейси заерзал на стуле.

– Миссис Мелберн, – начал Фрэнк, – для дела было бы крайне важно, если бы мы смогли поговорить с Оливией.

– Ей всего четыре года.

– Знаю, но факт остается фактом. Она свидетельница. Нам нужно знать, что именно она видела и слышала. – На лице Джейми было написано замешательство, но Брэди продолжал стоять на своем: – Миссис Мелберн, я не хочу причинять боль вам и вашим близким и не хочу расстраивать ребенка. Но она участвовала в этом. И является ключевой фигурой.

– Как вы можете просить меня об этом? Думаете, я соглашусь подвергнуть ребенка такому испытанию?

– Это у нее в мозгу. Она помнит все, что видела и слышала. Нам нужно спросить ее об этом. Она знает меня. И со мной чувствует себя в безопасности. Я буду очень осторожен.

– О боже… – Джейми прикрыла руками глаза и попыталась сосредоточиться. – Я должна при этом присутствовать. Должна быть с ней. Вы прекратите, если я увижу, что с нее достаточно.

– Согласен. С вами ей будет спокойнее. Даю слово. Я постараюсь поберечь ее психику. У меня тоже есть ребенок.

– Сомневаюсь, что ему приходилось быть свидетелем убийства.

– Вы правы, мэм, но его отец коп. – Фрэнк вздохнул и поднялся. – Дети, как правило, слышат больше, чем бы нам хотелось.

– Может быть. – «Откуда мне знать это», – подумала Джейми. Дэвид не хотел детей, да и сама Джейми не была уверена, что хочет; до сих пор ее вполне удовлетворяла роль любящей тетки.

Но теперь все изменилось, ей многое еще предстоит узнать.

У двери в спальню Джейми жестом попросила детективов подождать и заглянула в комнату. Ее родители сидели на полу и вместе с Оливией складывали какую-то детскую головоломку.

– Мама, ты можешь выйти на минутку?

Женщина, вышедшая в коридор, была такой же невысокой, как и Джейми, но казалась более крепкой и уверенной. Загар и выгоревшие на солнце русые волосы сказали Фрэнку, что эта женщина большую часть времени проводит под открытым небом. На вид ей было лет пятьдесят с небольшим, но Фрэнк подумал, что она выглядела бы моложе, если бы не пережитое горе. Ее светло-голубые глаза, воспаленные и обведенные темными кругами, скользнули по лицам Фрэнка и его напарника.

– Это моя мать, Вэлери Макбрайд. Мама, это детективы, которые… Они по делу, – после паузы закончила Джейми. – Они хотят поговорить с Ливи.

– Нет! – Вэл напряглась и плотно прикрыла за собой дверь. – Это невозможно. Она совсем малышка. Этого не будет. Я никому не позволю напоминать ей об этом кошмаре!

– Миссис Макбрайд…

Вэлери не дала Фрэнку продолжить.

– Почему вы не защитили мою дочь? Почему не оградили от этого ублюдка? Моя девочка мертва… – Она закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.

– Подождите меня здесь, – пробормотала Джейми и обняла мать. – Пойдем, мама.

Когда Джейми вернулась, на ее бледном лице виднелись следы слез. Но глаза были сухими.

– Давайте поскорее покончим с этим. – Она открыла дверь.

Ливи совсем не хотела спать. Но она честно пыталась уснуть, потому что тетя Джейми попросила ее поспать и положила в кровать, в чужую кровать.

Комната была красивая, с букетиками фиалок на обоях и белыми занавесками в точечках. Ливи всегда спала в этой комнате, когда приезжала сюда в гости.

Но это был не ее дом.

Она сказала бабушке, что хочет домой. Чтобы бабушка тоже поехала с ней. Они устроят чаепитие в саду, а потом приедет мама.

Но бабушка молчала и только обнимала Оливию так крепко, что девочке было больно.

Поэтому она больше не говорила, что хочет домой.

Услышав громкие голоса, Оливия вылезла из кровати, вышла из спальни и на цыпочках пошла по коридору, прислушиваясь. Голоса доносились из комнаты, где остановились дедушка и бабушка. Значит, если они не спят, можно будет выйти в сад и поиграть. Бабушка с дедушкой и сами больше всего любили быть на воздухе. Они могли бы поиграть с ней в мячик, а может быть, она бы даже сумела залезть на высокое дерево.

Дедушка говорил, что у них в штате Вашингтон есть деревья высотой до неба. Она ездила туда, когда была совсем крошечной, а во второй раз, когда ей было два года. Оливия подумала, что дедушка сумеет найти для нее такое дерево, а она заберется на него высоко-высоко и позовет маму. Если она окажется рядом с небом, мама услышит.

Приоткрыв тихонько дверь, Оливия увидела, что бабушка плачет, а тетя сидит рядом и держит ее за руки. Оливия испугалась, а когда увидела лицо дедушки, ей стало по-настоящему страшно. Оно было суровым, а глаза – темными и сердитыми. Говорил дедушка тихо, но жестко, как будто выталкивал из себя колючие слова. От этого Оливии захотелось съежиться и стать меньше ростом.

– Почему он сделал это, не имеет значения. Он сошел с ума. Взбесился от ревности и от наркотиков. Имеет значение только то, что он убил ее. Отнял у нас. Он заплатит за это и будет платить до конца жизни. Но даже этого недостаточно.

– Мы должны были уговорить ее вернуться домой. – По щекам бабушки все время текли слезы. – Когда она сказала, что у них с Сэмом возникли трудности, нужно было убедить ее забрать Ливи и на время уехать к нам. Чтобы успокоиться.

– Мы с мамой не знали, что он бил ее. – Руки дедушки сжались в кулаки. – Если бы я знал, то приехал сюда и поговорил с этим сукиным сыном как мужчина с мужчиной!

– Папа, нельзя вернуться назад, – устало сказала Джейми. Она чувствовала себя виноватой, ведь она знала, но молчала – Джулия просила ее никому ничего не говорить. – Если бы было возможно, я бы сделала все, чтобы предотвратить это. Но уже ничего не изменишь. Нам придется жить в настоящем и смотреть в лицо действительности. Пресса…

– В задницу прессу!

Оливия, подсматривавшая в щелку, широко раскрыла глаза. Дедушка никогда не говорил плохих слов. А когда тетя спокойно кивнула в ответ, глаза девочки округлились от удивления.

– Папа, до тех пор они успеют вымазать дерьмом всех нас. Сейчас как раз такой случай. Они объявят Джулию либо святой, либо шлюхой. Или сделают то и другое сразу. Ради Ливи мы должны взять это под контроль. Появятся сплетни и домыслы о ее семейной жизни, отношениях с Сэмом… и другими мужчинами. В первую очередь с Лукасом Мэннингом.

– Джулия не была обманщицей! – резко сказала бабушка.

– Мама, я знаю. Но таковы правила здешней игры.

– Она мертва, – бесстрастно сказал дедушка. – Джулия мертва. Хуже уже не будет.

Оливия медленно попятилась от двери. Она знала, что значит «мертва». Когда умирали цветы, они становились бурыми, вялыми, и их выбрасывали. Когда умер старый пес Тиффи по кличке Кейси, во дворе вырыли яму, положили его туда, забросали землей и посадили сверху траву.

Если ты мертв, то не можешь вернуться назад.

Она продолжала пятиться от двери, пока в груди не стало тесно и горячо, а перед глазами не замелькали кровь, битое стекло, чудовище и щелкающие ножницы.

А потом воздух вырвался из ее легких, обжег сердце, и она бросилась бежать, крича:

– Мама не умерла! Мама не умерла! Она не в яме! Она вернется! Скоро вернется!

Оливия бегом спустилась по лестнице и помчалась по коридору, не слыша криков позади. А потом начала дергать ручку входной двери, ничего не видя от слез. Ей было нужно выйти наружу. Найти дерево высотой до неба, на которое можно было бы залезть и позвать маму.

Она сумела открыть дверь и выскочить во двор. Там была толпа народу, и она не знала, куда бежать. Все кричали так громко, что болели уши. Она отталкивала людей, плакала и звала маму.

Защелкали камеры. Ловя момент и питаясь ее горем и страхом.

Кто-то крикнул всем им, чтобы они оставили ее в покое, что это всего лишь ребенок. Но репортеры рванулись вперед как безумные. Объективы вспыхивали и слепили ее. Оливия видела лишь яркие вспышки, тени и незнакомые лица. Голоса громко спрашивали и командовали:

– Посмотри сюда, Оливия! Сюда!

– Твой отец пытался причинить тебе вред?

– Ты слышала, как они дрались?

– Посмотри на меня, Оливия! Посмотри в камеру!

Ошеломленная девочка замерла, как попавший в сеть олененок, и широко открыла глаза. Кто-то подхватил ее сзади, и она зарылась лицом в знакомое плечо и знакомый запах.

– Я хочу к маме, я хочу к маме, – без остановки шептала она. Тетя Джейми крепко прижимала ее к себе.

– Это ребенок! – не в силах сдержаться, крикнула Джейми. – Будьте вы прокляты! Господь накажет вас, всех до единого! Как вам не стыдно?

Она повернулась к двери и яростно замотала головой, не давая мужу и родителям выйти на крыльцо.

– Нет, оставайтесь внутри! Хватит с них! Пусть подавятся!

– Я отнесу ее наверх. – Это был голос бабушки. – Ты права, Джейми. Нам придется иметь с ними дело. – Она прижалась губами к головке внучки и пошла к лестнице.

Обычно признание облегчает душу, но в случае с Сэмом Тэннером оно пошло на пользу и его разуму. После подписания заявления о жестоком убийстве в состоянии наркотического опьянения не прошло и часа, как он смог воспользоваться своими гражданскими правами.

Сэм позвонил адвокату, который, как он считал, только осложнил его семейные отношения, и потребовал, чтобы тот приехал. Тэннер плохо себя чувствовал, ударился в панику и поэтому забыл половину того, в чем признался.

Именно этот адвокат, специализировавшийся в области гражданского права, первым заявил, что признание было подписано под давлением, велел клиенту настаивать на праве сохранять молчание и протрубил общий сбор.

Команду возглавил Чарльз Брайтон Смит. Этому старому лису был шестьдесят один год. Он обладал впечатляющей серебряной гривой, пронзительными голубыми глазами и умом, подобным лазеру, с наслаждением брался за дела известных людей и больше всего на свете любил шумные судебные битвы, вызывавшие ажиотаж в средствах массовой информации.

Еще не успев прилететь в Лос-Анджелес, он начал собирать бригаду следователей, клерков, экспертов, психологов и всевозможных судейских крючков. Брайтон Смит сознательно допустил утечку информации о номере авиарейса и времени прибытия, заранее принял элегантно-мрачный вид и подготовился к тому, что репортеры набросятся на него, как только он сойдет с трапа.

Его бархатный голос был поставлен, как у оперного певца; на суровом лице застыло выражение сосредоточенности, мудрости и сострадания. Первым делом он решительно заявил:

– Сэм Тэннер невиновен. Он тоже стал жертвой этой трагедии. Он потерял любимую женщину, убитую самым жестоким из возможных способов, а этим ужасом не преминула воспользоваться полиция, которой не терпелось закрыть дело. Мы надеемся исправить эту несправедливость и дать возможность убитому горем Сэму вернуться домой, к дочери.

Он не стал отвечать на вопросы и отказался от комментариев. Предоставил охранникам пробиться сквозь толпу и провести его к ожидавшему лимузину. Оказавшись внутри, адвокат подумал, что телевидение непременно сообщит о его прибытии.

И оказался прав.

Когда закончился выпуск новостей, Вэл Макбрайд выключила телевизор. Все это игра, гневно подумала она. Игра на публику, на прессу, на полицию. Еще одно шоу, чтобы повысить собственный рейтинг, увеличить тираж газет и журналов, увидеть собственные портреты на обложках и экранах.

Они используют ее девочку. Бедную мертвую девочку.

Это невозможно остановить. Джулия сама предпочла жить на глазах публики. И умереть тоже. Сейчас ее использовали адвокаты. Нужно было повлиять на восприятие общественности, извратить его и сделать из убийцы жертву. Мученика. При этом Оливия становилась еще одним средством достижения поставленной цели.

Но этому я могу помешать, сказала себе Вэл.

Она стремительно вышла из комнаты и пошла искать Джейми.

Дом был построен в виде буквы Т. Кабинет Джейми находился в левом крыле. Когда Джейми восемь лет назад приехала в Лос-Анджелес, чтобы стать секретарем сестры, она жила и работала в бунгало Джулии на холмах.

Вэл помнила, как боялась за них обеих, но письма, звонки и частые приезды дочерей были такими бодрыми и веселыми, что она не стала портить девочкам настроение. Сестры прожили вместе два года. А потом Джулия встретилась с Сэмом и вышла за него замуж. Через полгода Джейми обручилась с Дэвидом. Сначала Вэл волновалась за Джейми, но Дэвид оказался сделанным из того же теста, что и ее Роб.

Вэл всегда думала, что ее девочки счастливы, довольны жизнью и замужем за хорошими людьми. Как она могла так ошибиться?

Вэл отогнала эту бесполезную мысль, негромко постучала в дверь и открыла ее.

Комната хранила отпечаток присущего Джейми чувства стиля и стремления к порядку. Однотонные шторы обычно были раздвинуты, давая доступ солнцу и открывая вид на бассейн и сад. Но сейчас дом осаждали папарацци и телевизионщики, поэтому шторы были плотно задернуты, и, несмотря на погожий день, в кабинете горел свет.

«Мы заложники», – подумала Вэл. Дочь коротко улыбнулась ей, продолжая говорить по стоявшему на столе телефону.

Вэл села в кресло напротив и принялась ждать. Сердце забилось с перебоями. Вэл закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов. «Надо сосредоточиться на неотложных делах, а не тонуть в пучине горя», – сказала она себе.

– Извини, мама. – Джейми положила трубку и провела руками по волосам. – Столько дел!

– А я тебе не помогаю.

– Очень помогаешь. Не знаю, что бы мы делали без вас с папой. Ливи… я не могу уделить ей сейчас много внимания. Спасибо Дэвиду – он взял на себя бо́льшую часть забот.

Джейми встала, подошла к маленькому холодильнику и достала бутылку воды. Организм больше не принимал кофе, который Джейми пила литрами. Голова раскалывалась от постоянной тупой боли, с которой не могло справиться ни одно лекарство.

– Но у него есть своя работа, – продолжила Джейми, наполнив два стакана. – Многие предлагают помочь отвечать на звонки, телеграммы и письма, однако…

– Это дело семейное, – закончила твердо Вэл.

– Да. – Джейми протянула матери стакан и присела на край стола. – Люди оставляют цветы у ворот дома Джулии. Пришлось договориться, чтобы букеты забирали и отправляли в больницы. Спасибо, Лукас Мэннинг взял это на себя. Начали приходить письма. Лу, агент Джулии, предлагает помочь сортировать их. Думаю, в ближайшую неделю-две они обрушатся на нас, как лавина.

– Джейми…

– Мы уже получили гору соболезнований от ее коллег. И телефон звонит…

– Джейми, – чуть громче повторила Вэл. – Нам нужно поговорить о том, что будет дальше.

– Предоставь это мне.

– Сядь. – Снова зазвонил телефон, и Вэл покачала головой: – Пусть звонит. Сядь.

– Ладно, – уступила Джейми. Она села и откинула голову.

– Предстоит суд, – начала Вэл, и Джейми тут же выпрямилась.

– Не будем сейчас говорить об этом, мама.

– Нет, будем. Новый адвокат Сэма уже гарцует перед телекамерами. Кое-кто с пеной у рта доказывает, что Сэм не мог этого сделать. Он герой, жертва, трагическая фигура. Многие будут говорить так, пока все не кончится.

– А ты не слушай.

– И не собираюсь. – Голос Вэл стал гневным. – Я не позволю, чтобы это услышала Ливи, чтобы ее травмировали или использовали как вчера, когда она вышла из дома. Джейми, я хочу увезти ее домой. В Вашингтон. И как можно скорее.

– Увезти? – Джейми на мгновение смешалась. – Но ведь ее дом здесь.

– Я знаю, ты любишь ее. Мы все ее любим. – Вэл отставила стакан и взяла дочь за руку. – Послушай меня, Джейми. Малышка не может оставаться здесь, запертая в доме, как в тюрьме. Она не может выйти во двор. Мы не подпускаем девочку даже к окну, боясь, что какой-нибудь фотограф снимет ее. Она не может так жить. И никто из нас тоже.

– Это скоро пройдет.

– Когда? Как? Может быть, со временем шум слегка утихнет, но не сейчас, в преддверии суда. Осенью Оливия не сможет ходить в подготовительный класс или играть с друзьями без телохранителей. Люди будут пялиться на нее, показывать пальцем и шептаться. А кое-кто даже голоса не понизит. Я не хочу, чтобы она столкнулась со всем этим. И думаю, что ты не хочешь тоже.

– О боже, мама… – Джейми встала. У нее разрывалось сердце. – Я хочу воспитывать ее. Мы говорили об этом с Дэвидом.

– Милая, разве здесь это возможно? Тут слишком много людей, воспоминаний и риска. Дом не защитит ее от этого, каким бы замечательным он ни был. Разве вы с Дэвидом сможете бросить свой дом, свою работу, свой образ жизни, увезти девочку и полностью посвятить себя ей? А мы с твоим отцом сможем это. Сможем уберечь ее от прессы. – Она тяжело вздохнула. – Я собираюсь сама повидаться с адвокатом и немедленно начать дело о передаче опеки. Не желаю, чтобы этот человек когда-нибудь подошел к ней. Джейми, так нужно. Именно этого хотела бы Джулия.

«А как быть мне? – хотелось крикнуть Джейми. – Неужели никому нет дела до моих желаний? Это ведь я избавляла Оливию от кошмаров, успокаивала, баюкала и сидела с ней ночами!»

– Ты уже говорила с папой? – глухим голосом спросила она, отвернувшись к окну.

– Мы обсудили это утром. Он согласен со мной. Джейми, ничего лучшего нам не придумать. Вы с Дэвидом будете приезжать и жить у нас сколько захотите. Она всегда будет и вашей тоже, но не здесь, Джейми. Только не здесь и не сейчас.

Лес Олимпик, 1987

Оливии шел тринадцатый год. В то лето она была высокой неуклюжей девочкой с копной непослушных волос цвета меда, с янтарными глазами под тяжелыми веками и поразительно темными бровями. Она давно перестала считать себя принцессой, живущей в заколдованном замке, и теперь увлекалась другими вещами – от ветеринарии до лесоводства. В последнее время ей хотелось стать лесничим.

Лес с зелеными тенями и влажными запахами был миром Оливии, которого она почти не покидала. Большей частью она была там одна, но не чувствовала одиночества. Дед учил ее идти по следу и охотиться на оленя или лося с фотоаппаратом в руках. Минутами, сливающимися в часы, бесшумно сидеть в засаде и следить за величественно шагающим рогачом или важенкой с олененком.

Она научилась различать породы деревьев, цветы, мхи и грибы, хотя так и не овладела умением точно зарисовывать их, несмотря на надежды бабушки.

Она целыми днями ловила с бабушкой рыбу и научилась быть терпеливой. Она работала в лесном палаточном лагере, которым руководили уже два поколения Макбрайдов, и научилась быть ответственной.

Ей разрешали бродить по лесам и ручьям, взбираться на высокие холмы. Но ни за что, ни при каких обстоятельствах не позволяли в одиночку выходить за границу леса.

И она хорошо усвоила, что у всякой свободы есть предел.

Она покинула Лос-Анджелес восемь лет назад и ни разу не возвращалась туда. Ее воспоминания о Беверли-Хиллз были смутными и отрывочными: высокие потолки, сверкающее дерево и окруженный цветами бассейн с ярко-голубой водой.

Очутившись в большом доме посреди леса, Оливия на первых порах спрашивала, когда они вернутся туда, где она жила, скоро ли за ней приедет мама и где ее папа. Но каждый раз у бабушки плотно сжимались губы, а глаза становились темными и блестящими.

Поэтому Оливия научилась ждать.

А потом и забывать.

Она росла большой и сильной. Хрупкая маленькая девочка, прятавшаяся в шкафу, стала всего лишь воспоминанием, изредка являвшимся в снах. Она научилась жить настоящим.

Работа в лагере закончилась, и Оливия неторопливо шла к дому. Весь день принадлежал ей – так же как и жалованье, которое бабушка дважды в месяц отвозила в город и клала в банк на ее имя. Что делать? Половить рыбу или съездить на велосипеде к озерам в холмах и позагорать? Нет, скучно. Ее беспокойная натура требовала чего-то большего. Она бы с удовольствием искупалась, хотя сезон уже кончался, но плавать в одиночку бабушка категорически запрещала.

Время от времени Оливия нарушала это железное правило и перед возвращением домой тщательно сушила волосы.

Бабушка всегда волнуется, думала она. Слишком много, слишком часто и по всякому поводу. Стоило Оливии чихнуть, как она бежала к телефону вызывать врача. Хорошо еще, что дедушка ее останавливал. Стоило Оливии задержаться на десять минут, как бабушка выходила на крыльцо и громким голосом начинала ее звать.

Однажды Вэл даже позвонила в Службу спасения, когда Оливия заигралась с детьми в лагере и не успела вернуться до темноты.

При мысли об этом Оливия закатывала глаза. Она бы никогда не заблудилась в лесу. Это был ее дом; она знала здесь каждый изгиб и поворот так же, как комнаты собственного дома. Именно так говорил дедушка, споря с Вэл. После каждого такого спора бабушка на несколько дней затихала, но потом все начиналось сначала.

Из леса, наполненного тенями и мягким зеленым светом, она вышла на поляну, где стоял дом, в котором выросло несколько поколений Макбрайдов.

Поскольку первый день приезда Джейми и Дэвида всегда был поводом для торжества, вся семья обедала в столовой, за длинным дубовым столом со свечами в серебряных подсвечниках, свежими цветами в хрустальных вазах и лучшим фарфором прабабушки Капелли.

Еды было вдоволь. И разговоров тоже. Как обычно, трапеза продолжалась не меньше двух часов, пока свечи не догорели и вышедшее из-за облаков солнце не начало садиться за деревья.

– Ливи, это было замечательно. – Джейми застонала, откинулась на спинку стула и похлопала себя по животу. – Так замечательно, что не осталось места ни для чего даже самого вкусного.

– А у меня осталось. – Роб улыбнулся и дернул Оливию за волосы. – Знаешь, Вэл, по части соуса к спагетти она явно пошла в тебя.

– Скорее в мою мать. Мне до матери далеко. А я уже начинала подумывать, что малышка будет только и уметь, что жарить рыбу на костре.

– Кровь берет свое, – сказал Роб и подмигнул внучке. – Рано или поздно в ней должно было проявиться что-то итальянское. Макбрайды никогда не славились кулинарными талантами.

– А чем же они славились? – спросила Джейми.

Роб засмеялся и выгнул бровь.

– Мы прекрасные любовники, дорогая.

Вэл фыркнула, хлопнула его по руке и поднялась.

– Я помою посуду, – сделав попытку встать, сказала Джейми.

– Нет. – Вэл погрозила дочери пальцем. – В первый вечер ты освобождаешься от этой обязанности. И Оливия тоже. Мы с Робом уберем со стола, а там, глядишь, появится место для кофе и десерта.

– Ты слышишь, Ливи? – прошептал девочке на ухо Дэвид. – Кто готовит, тот не моет посуду. Выгодная сделка!

– Теперь я буду готовить все время, – улыбнулась Оливия. – Это намного веселее, чем мыть тарелки. Дядя Дэвид, хочешь завтра покататься на велосипеде? Мы сможем взять мой новый рюкзак!

– Ты портишь ее, Дэвид, – сказала Вэл, собирая тарелки в стопку. – Она получит этот рюкзак только осенью, ко дню рождения.

– Порчу? – Дэвид слегка ткнул Оливию пальцем в бок. – Нет, она еще не созрела. Пройдет много времени, прежде чем она испортится. Ничего, если я включу в соседней комнате телевизор? Сегодня мой клиент дает концерт по кабельному телевидению. Я обещал посмотреть.

– Конечно, – сказала ему Вэл. – Задери ноги и устраивайся поудобнее. Я принесу тебе кофе.

– Хочешь, поднимемся наверх и поболтаем, пока я буду разбирать вещи? – спросила Джейми племянницу.

– Может, лучше погуляем? – Оливия ждала подходящего момента. Похоже, он наступил. Все как сговорились. – Пока не стемнело.

– Ладно. – Джейми встала и потянулась. – Только схожу за курткой. После такого количества еды надо как следует размяться. Иначе завтра в оздоровительном клубе меня замучит совесть.

– Я скажу бабушке. Встретимся на заднем дворе.

Стоял конец лета, и вечера уже были прохладными. Воздух пах дождем и мокрыми розами. В августе было светло еще тогда, когда на востоке вставала бледная луна. Однако Джейми на всякий случай проверила, лежит ли в кармане фонарик. В лесу он мог понадобиться. Она соскучилась по лесу. Здесь безопасно. Достаточно безопасно, чтобы говорить и спрашивать все, что тебе хочется.

– Хорошо дома. – Джейми сделала глубокий вдох и улыбнулась, увидев отцовский сад.

– Почему ты не живешь здесь?

– В Лос-Анджелесе у меня работа. И у Дэвида тоже. Но мы собираемся приезжать сюда пару раз в год. Когда я была в твоем возрасте, мне казалось, что здешние леса – это весь мир.

– Но это не так.

– Нет. – Джейми повернула голову и посмотрела на Оливию. – Просто одна из лучших его частей. Я слышала, ты очень помогаешь в лагере. Дедушка говорит, что без тебя он не справился бы.

– Мне нравится ходить туда. Только это не работа. – Оливия пошаркала ботинком, счищая с подошвы грязь, и пошла к деревьям. – Приезжает много людей. Кое-кто из них не знает ничего. Они не умеют отличить ель от тсуги, ходят в фирменных туристских ботинках и стирают ноги. Думают, что чем дороже, тем лучше, а это глупо. – Она искоса посмотрела на Джейми. – И большинство таких приезжает из Лос-Анджелеса.

Джейми весело посмотрела на племянницу.

– Не в бровь, а в глаз!

– Там слишком много людей, машин и смога.

– Верно. Но там есть и много хорошего. Красивые дома, великолепные пальмы, магазины, рестораны, галереи…

– Моя мама уехала туда поэтому? Чтобы ходить по магазинам, ресторанам и жить в красивом доме?

Джейми остановилась как вкопанная. Вопрос ошеломил ее, как внезапная пощечина.

– Я… она… Джулия хотела стать актрисой. Для нее было вполне естественно стремиться туда.

– Если бы мама осталась дома, она не умерла бы.

– Ох, Ливи… – Джейми потянулась к девочке, но Оливия сделала шаг в сторону.

– Пообещай, что никому не скажешь. Ни бабушке, ни дедушке, ни дяде Дэвиду. Никому.

– Ливи, но…

– Ты должна пообещать. – В голосе Оливии был страх, в глазах стояли слезы. – Дай слово.

– Ладно, маленькая.

– Я не маленькая. – На этот раз Оливия сдержалась. – Никто никогда не говорит о ней. Они убрали даже ее фотографии. Я ничего не могу вспомнить, как ни пытаюсь. Все перемешалось…

– Мы не хотели причинять тебе боль. Когда она умерла, ты была совсем крошкой.

– Когда он ее убил! – бросила в ответ Оливия. Теперь ее глаза были сухими и светились в полумраке. – Когда мой отец убил ее. Скажи это вслух!

– Когда Сэм Тэннер убил ее.

Рана вскрылась снова. Ощутив жгучую боль, Джейми опустилась на землю рядом с трухлявым стволом и медленно выдохнула. Земля была влажной, но это не имело значения.

– Ливи, мы молчим о ней не потому, что не любим. Может быть, мы слишком любили ее. Я не знаю…

– Ты думаешь о ней?

– Да. – Джейми крепко взяла Оливию за руку. – Да, думаю. Мы были очень близки. Я тоскую по ней каждый день.

Девочка кивнула, села рядом и рассеянно посветила фонариком на землю.

– А о нем?

Джейми закрыла глаза. О боже, что делать, как с этим справиться?

– Пытаюсь не думать.

– Он тоже умер?

– Нет. – Джейми нервно потерла губы тыльной стороной ладони. – Он в тюрьме.

– Почему он убил ее?

– Не знаю. Честное слово, не знаю. Ливи, не стоит думать об этом. Это бессмысленно. И не нужно.

– Он рассказывал мне сказки. Катал на спине. Я помню. Я забыла, но теперь вспомнила.

Она продолжала играть фонариком. Луч освещал гнилой ствол, из которого пробивались ростки тсуги и голубой ели. Гнилушку обвивали розетки древесного мха и пучки круглого лишайника. Вид знакомых вещей, которые она могла назвать по имени, успокаивал девочку.

– А потом он заболел и уехал. Так говорила мама, но это была неправда. Он принимал наркотики.

– Где ты об этом слышала?

– Это правда? – Она отвернулась от трухлявого ствола, дарившего жизнь. – Тетя Джейми, я хочу знать правду.

– Да, правда. Мне жаль, что это случилось с тобой, с Джулией, со мной, со всеми нами. Ливи, мы не можем изменить это. Можем только жить и делать то, что в наших силах.

– Значит, именно поэтому я не могу ездить к тебе в гости? Поэтому не хожу в школу с другими детьми и меня учит бабушка? Поэтому моя фамилия Макбрайд, а не Тэннер?

Джейми вздохнула. Она слышала, как в кустах возилась и ухала сова. «Охотники и жертвы, – подумала она. – Все смотрят в оба, пытаясь пережить ночь».

– Мы решили, что будет лучше, если ты останешься в стороне от шумихи, сплетен и посторонних глаз. Твоя мать была знаменитостью. Люди интересовались ее жизнью, тем, что с ней произошло. И тобой. Мы хотели оградить тебя от этого. Дать тебе то, чего хотела бы для тебя Джулия. Спокойное, счастливое детство.

– Бабушка все спрятала и заперла.

– Пойми, Ливи, ей было тяжелее всех. Она потеряла дочь. – «Причем любимую…» – Ты помогла ей пережить это. Тебе понятно? – Она снова взяла Оливию за руку. – Она нуждалась в тебе не меньше, чем ты в ней. В последние годы она посвятила тебе жизнь. Защитить тебя было для нее важнее всего на свете. Может быть, таким образом она защищала и себя. Не ругай ее за это.

– Я и не ругаю. Но пытаться заставить меня все забыть было нечестно. Я не могу поговорить ни с ней, ни с дедушкой. – Ей снова захотелось заплакать. Глаза жгло, но Оливия сдержала слезы. – Мне нужно помнить маму.

– Ты права. Права. – Джейми обняла племянницу за плечи и прижала к себе. – Ты можешь говорить со мной. Я никому не скажу. И мы будем помнить ее вместе.

Оливия довольно вздохнула и положила голову на плечо Джейми.

– Тетя Джейми, у тебя есть видеокассеты с фильмами, в которых играла моя мама?

– Да.

– Когда-нибудь я захочу посмотреть их… Наверно, нам пора возвращаться. – Она встала и серьезно посмотрела на тетку. – Спасибо за то, что ты сказала мне правду.

«Передо мной уже не ребенок, а взрослый человек», – подумала потрясенная Джейми.

– Ливи, я дам тебе еще одно обещание. Это место для меня особое. Если ты даешь слово здесь, то сдержишь его во что бы то ни стало. Я клянусь всегда говорить тебе правду, какой бы она ни была.

– И я тоже. – Оливия подняла ладонь. – Какой бы она ни была.

Они взялись за руки и пошли к дому. На краю поляны Оливия оглянулась. На западе оставалась полоска голубого неба. Над горизонтом вставала бледная луна.

– Показались первые звезды. Они всегда остаются на своих местах. Даже днем, когда их не видно. Но мне нравится следить за ними. Вон мамина звезда. – Оливия показала на крошечное пятнышко у рога полумесяца. – Она зажигается первой.

У Джейми подступил комок к горлу.

– Она была бы довольна. Довольна, что ты думаешь о ней и не грустишь.

– Кофе готов! – крикнула с крыльца Вэл. – Ливи, я сварила тебе с молоком. И пенкой!

– Идем! Она так рада твоему приезду, что даже сварила мне кофе с молоком… – Улыбка Оливии была такой неожиданной, такой детской, что у Джейми защемило сердце.

– Наперегонки! – Оливия пулей понеслась к дому. Ее светлые волосы развевались на ветру.

Фрэнк Брэди вертел в руках бледно-голубой конверт. Его имя и адрес полицейского участка были написаны от руки аккуратным, четким и, несомненно, детским почерком. Так же, как и обратный адрес в углу.

Оливия Макбрайд.

Маленькая Ливи Тэннер, подумал он, девочка-призрак из прошлого.

Восемь лет. Он так и не смог забыть ту ночь, тех людей и тот случай. Он пытался. Он сделал свою работу, восстановил справедливость, насколько было в его силах, а маленькую девочку увезли любящие ее родные.

Дело закрыто, закончено, и бог с ним. Несмотря на то, что время от времени появлялись статьи, сплетни, слухи и даже документальный фильм о Джулии Макбрайд, показанный телевидением поздно ночью, все было позади. Джулия Макбрайд навеки останется красивой, тридцатидвухлетней, а человек, который ее убил, будет сидеть за решеткой еще лет десять, а то и больше.

«Какого черта эта девчонка написала спустя столько времени? – думал он. – И какого черта мне так не хочется вскрывать конверт?»

Фрэнк медлил. Вокруг надрывались телефоны и взад-вперед сновали копы. А Брэди хотелось, чтобы зазвонил его собственный телефон, чтобы можно было отложить это письмо и заняться новым преступлением. Затем он негромко чертыхнулся, надорвал конверт, вынул листок голубой писчей бумаги и прочитал:

«Дорогой детектив Брэди! Надеюсь, вы помните меня. Моей матерью была Джулия Макбрайд, и, когда ее убили, вы отвезли меня к тете. А потом пришли навестить меня. Тогда я плохо понимала, что произошло убийство и вы его расследовали. Вы позволили мне почувствовать себя в безопасности и сказали мне, что звезды стоят на своих местах даже днем. Тогда вы мне очень помогли. Я надеюсь, что вы сумеете помочь мне и теперь.

Я живу с дедушкой и бабушкой в штате Вашингтон. Здесь очень красиво, и я их очень люблю. На этой неделе к нам приезжала в гости тетя, и я попросила у нее ваш адрес, чтобы написать вам. Я ничего не сказала дедушке с бабушкой, чтобы не огорчать их. Мы никогда не говорим ни о моей маме, ни о том, что сделал мой отец.

У меня есть вопросы, на которые не сможет ответить никто, кроме вас. Мне ужасно важно знать правду, но я не хочу причинять боль бабушке. Теперь мне почти тринадцать лет, и когда я думаю о той ночи и пытаюсь вспомнить, все путается и мне становится еще хуже. Может быть, вы поможете мне?

Я подумала, что если вы захотите взять отпуск, то сможете приехать сюда. Я помню, что у вас был сын. Вы говорили, что он иногда видит страшные сны про вторжение инопланетян и ест жуков. Но сейчас он стал старше, и я надеюсь, что больше он этого не делает».

«Ну и ну, – с растерянной улыбкой подумал Фрэнк. – У этого ребенка память, как у слона».

«Здесь есть чем заняться. На нашей базе и в лагере очень красиво. Если хотите, я могу прислать вам наши брошюры. Вы сможете ловить рыбу, ходить в походы и плавать на лодке. На базе есть свой бассейн и ночной бар. И недалеко от самых красивых пляжей Северо-Запада».

Ишь, соблазнительница, улыбнулся Фрэнк и дочитал письмо до конца.

«Пожалуйста, приезжайте. Мне больше не с кем поговорить. Искренне ваша Оливия».

– Господи… – Он сложил письмо, сунул его обратно в конверт и положил в карман куртки. Но избавиться от мыслей об Оливии было не так легко. Он весь день носил с собой это письмо и воспоминания о девочке. Фрэнк решил, что пошлет ей вежливый ответ, теплый, но ни к чему не обязывающий. Можно будет написать ей, что осенью Ной пойдет учиться в колледж и что он завоевал звание самого успешного игрока своей баскетбольной лиги. Сошлется на работу, семейные дела и сообщит, что приехать не сможет.

Если он отправится в Вашингтон, ничем хорошим это не кончится. Просто все, кто имеет отношение к этому делу, лишний раз расстроятся. Он не может взять на душу такой грех. Ее дедушка и бабушка – хорошие люди.

Фрэнк послал им анонимный чек, когда они подавали документы на опеку. Чтобы им было на что свести концы с концами, сказал он себе сейчас. Так же, как говорил тогда. И в первые два года послал еще несколько чеков – чтобы девочке было легче освоиться на новом месте.

А потом закрыл счет, выяснив, что тот так и остался неиспользованным.

В конце концов, он всего лишь коп, напомнил себе Фрэнк, сворачивая к дому. Не психолог, не социальный работник, и его связывает с Оливией только убийство.

Чем ей поможет разговор с ним?

Он припарковался рядом с ярко-голубой «Хондой-Сивик», четыре года назад пришедшей на смену «Фольксвагену». На обоих бамперах красовались вмятины. Селия рассталась со своим любимым «жучком», но так и не научилась ездить без аварий.

Велосипед Ноя уступил место подержанному «Бьюику», в котором малый не чаял души. Через несколько недель мальчик уедет на нем в колледж. Мысль об этом вонзалась в душу Фрэнка, как стрела в сердце.

Цветы в палисаднике преуспевали – благодаря стараниям Ноя. Один бог знает, откуда у парня взялся талант садовника, подумал Фрэнк, выходя из машины. Когда мальчик уедет, они с Селией прикончат цветы за месяц.

Фрэнк вошел в переднюю и почуял запах «Флитвуд Мака». У него упало сердце. Селия любила готовить «Флитвуд Мак», а это означало, что в середине ночи Фрэнку придется встать, крадучись пробраться на кухню и поискать тщательно спрятанный кусок скоромной пищи.

В гостиной было прибрано – еще один плохой признак. То, что там не валялось ни газет, ни обуви, означало только одно: Селия рано пришла с работы в приюте для женщин и взялась за домашние дела.

Они с Ноем ненавидели, когда на Селию нападало желание заняться домом. Приготовленная ею еда была не столько вкусной, сколько полезной; после уборки ничего нельзя было найти, а после стирки и глажения белья Фрэнк недосчитывался половины носков.

В другое время Селия предоставляла заботу о доме мужчинам, и все шло более-менее гладко.

Когда Фрэнк вошел на кухню, его худшие опасения подтвердились. Счастливая Селия что-то помешивала на плите. На столе рядом с фруктовым пюре ядовито-желтого цвета лежала буханка хлеба из толченой коры какого-то дерева.

И все же она была обворожительна. Светлые волосы, забранные в конский хвост, узкие бедра подростка и длинные, стройные белые ноги…

Она стояла с совершенно невинным видом, за которым, как хорошо знал Фрэнк, скрывалась железная решимость. Если Селия Брэди чего-то хотела, ее не остановило бы и землетрясение.

Именно так и вышло с ним, когда она была двадцатилетней студенткой, а он двадцатитрехлетним стажером, арестовавшим ее за участие в демонстрации против опытов на животных.

Первые две недели знакомства они провели в спорах. Вторые две недели – в постели. Она отказывалась выходить за него замуж, а он ее уламывал. Фрэнку тоже было не занимать решительности. Они прожили вместе год, и в конце концов он взял ее измором.

Фрэнк подошел к ней сзади и неожиданно обнял.

– Я люблю тебя, Селия.

Жена повернулась к нему и быстро поцеловала.

– Ты будешь есть пюре и черные бобы. Тебе это полезно.

Он подумал, что как-нибудь переживет это: в глубине холодильника лежала маленькая пицца.

– Это не помешает мне любить тебя. Где Ной?

– Пошел гонять собак с Майком. А потом у него свидание с Сарой.

– Опять?

Селия улыбнулась.

– Фрэнк, она славная девушка. Через несколько недель он уедет, а до тех пор они хотят подольше побыть друг с другом.

– Как бы он не потерял голову из-за этой девчонки. Ему всего восемнадцать.

– Фрэнк, пройдет полсеместра, и она станет для него воспоминанием… Что у тебя случилось?

Он не вздохнул. Просто взял протянутую женой банку с пивом.

– Ты помнишь дело Джулии Макбрайд?

– Джулии Макбрайд? – У Селии поднялись брови. – Конечно. Это было самое громкое дело за годы твоей работы, и ты все еще грустишь, когда по телевидению показывают фильмы с ее участием. А что такое? Ты давно покончил с этим. Сэм Тэннер в тюрьме.

– Малышка…

– Да, я помню. Она разбила тебе сердце. – Селия погладила его по руке. – Оно у тебя слабое.

– Девочку отдали под опеку деду с бабкой, и те увезли ее в штат Вашингтон. У них там дом и база отдыха на полуострове Олимпия. Неподалеку от национального парка.

– Национальный парк «Лес Олимпик»? – У Селии загорелись глаза. – Это чудесное место! Я была там после окончания школы. Там держат в узде этих алчных кровососов.

Для Селии алчным кровососом был каждый, кто рубил деревья, сносил старые постройки, охотился на кроликов или заливал цементом пахотную землю.

– Вот и обнимайся со своими деревьями.

– Не смешно. Если бы ты имел представление, какой вред наносят лесорубы, не видящие дальше собственного носа…

– Не заводись, Си. Я и так питаюсь одними бобами и фруктовым пюре.

Она слегка надулась, затем дернула плечом и начала закипать. Но поскольку ссора с ней в планы Фрэнка не входила, он вынул из кармана письмо.

– Почитай-ка и скажи мне, что ты об этом думаешь.

– С каких это пор тебя стало интересовать мое мнение? – Однако, прочитав две первые строчки, Селия села, и ее воинственный настрой тут же исчез. – Бедная девочка, – с сочувствием пробормотала она. – Такая грустная и такая храбрая…

Она разгладила письмо, отдала его Фрэнку и снова вернулась к плите.

– Слушай, Фрэнк, отдохнуть всей семьей до отъезда Ноя в колледж – это мысль! Последний раз мы жили в палатке, когда ему было три года. Помню, тогда ты поклялся, что больше никогда не будешь спать на голой земле.

У опечаленного письмом Фрэнка гора свалилась с плеч.

– Знаешь, Селия, я действительно люблю тебя.

Деревья сомкнулись вокруг, как гигантские стены древней тюрьмы. Фрэнк ожидал чего-то светлого и чарующего, а вместо этого неуверенно шагал по незнакомому первобытному миру, окрашенному в зловещий зеленый цвет.

Даже звуки и запахи были здесь чужими. В воздухе висела сырость. Ему было бы уютнее в какой-нибудь темной аллее бандитского восточного Лос-Анджелеса.

Он оглянулся через плечо, жалея, что не чувствует успокаивающего веса оружия.

– Ты когда-нибудь терялась здесь? – спросил он Оливию.

– Я – нет, но с другими такое бывало. Нужно всегда носить при себе компас, а если вы новичок – придерживаться размеченных маршрутов. – Она подняла лицо и стала рассматривать Фрэнка. – Думаю, вы городской турист.

Этот термин заставил его усмехнуться.

– Ты права.

Девочка улыбнулась, и у нее засияли глаза.

– Тетя Джейми сказала, что она теперь тоже такая. Но в городе тоже можно заблудиться, правда?

– О, еще как.

Она обернулась и замедлила шаг.

– Вы очень хорошо сделали, что приехали. Я не думала, что вы согласитесь. И даже не была уверена, что вы меня помните.

– Я помню тебя, Ливи. – Фрэнк слегка прикоснулся к ее руке и ощутил зажатость и напряжение, несвойственные двенадцатилетней девочке. – Я думал о тебе. Мне хотелось знать, как ты поживаешь.

– У меня замечательные дедушка и бабушка. Мне нравится жить здесь. Не могу представить себе, что я могла бы жить где-нибудь еще. Люди приезжают сюда в отпуск, но я живу здесь всегда.

Она говорила очень быстро, как будто хотела выложить все хорошее, пока не поздно.

– У вас хорошая семья… – начала она.

– Спасибо. Надеюсь, что сумею ее сохранить.

Она улыбнулась и снова стала серьезной.

– У меня тоже хорошая семья. Но я… Вот «питательное полено», – показала Оливия, когда у нее сорвался голос. – Когда падают дерево или ветка, лес их использует. Ничто не пропадает здесь зря. Это пихта, а на ней растут побеги тсуги, мох, папоротник и грибы. Когда здесь что-то умирает, оно дает жить другому.

Оливия снова посмотрела на него; за пеленой слез в ее глазах мерцал янтарь.

– Почему умерла моя мама?

– Ливи, я не могу ответить на это. Никогда не знаю, почему, и это самое трудное в моей работе.

– Это было ни к чему, правда? Зачем уничтожать доброе и красивое? Она ведь была доброй и красивой, правда?

– Да. Доброй и красивой.

Она кивнула, пошла дальше и вновь заговорила только тогда, когда справилась со слезами.

– А мой отец не был. Он не мог быть добрым и красивым, просто не мог. Но она полюбила его и вышла за него замуж.

– У твоего отца возникли проблемы.

– Наркотики, – прямо сказала она. – Я прочитала об этом в газетах, которые бабушка отнесла на чердак. Он наглотался наркотиков и убил ее. Он не мог ее любить. Не мог любить никого из нас.

– Ливи, жизнь не всегда так проста. В ней есть не только черное и белое.

– Если ты любишь кого-то, то заботишься о нем. Защищаешь его. Если любишь по-настоящему, то можешь отдать за него жизнь. – Оливия говорила тихо, но в ее голосе слышался гнев. – Он говорит, что не делал этого. Но сделал. Я видела его. Я до сих пор вижу его, если позволяю себе. – Она сжала губы. – Он убил бы и меня тоже, если бы я не убежала.

– Я не знаю. – Что он мог ответить этому ребенку с тихим голосом и глазами старого человека? – Это возможно.

– Вы говорили с ним. Потом.

– Да. Это часть моей работы.

– Он сумасшедший?

Фрэнк открыл рот и снова закрыл его. Точного ответа у него не было.

– Суд решил, что нет.

– А вы?

Брэди тяжело вздохнул. Теперь ему стало ясно, что они идут по кругу. Вдали виднелись крыша и сверкающие окна гостиницы.

– Ливи, я думаю, что он был больным человеком и что причиной его болезни были наркотики. Они заставляли его верить в то, чего не было, и совершать неправильные поступки. Твоя мать разъехалась с ним, чтобы защитить не себя, а тебя. Я думаю, что таким способом она надеялась заставить его обратиться за помощью.

«Но это не помогло, – подумала Оливия. – Не заставило его обратиться за помощью и никого не спасло».

– Если он больше не жил с нами, то почему в тот вечер оказался в нашем доме?

– Результаты экспертизы показали, что она сама впустила его.

– Потому что еще любила. – Она покачала головой, не дав Фрэнку ответить. – Ладно. Это я понимаю. Его будут держать в тюрьме вечно?

Увы, нет, подумал Брэди.

– Ему дали двадцать лет. Первые пятнадцать – без права освобождения под честное слово.

Оливия задумчиво прищурилась. Она сама еще не прожила пятнадцати лет, но этого было недостаточно.

– Значит, лет через семь он сможет выйти на свободу? После всего того, что сделал?

– Нет, не обязательно. Порядок… – Как можно было объяснить ребенку все хитрости и тонкости судебной системы? – Выпустить его досрочно или нет, будет решать суд присяжных.

– Но присяжные его не знают. Они там не были. Им будет все равно.

– Нет, не будет. Я могу поговорить с ними. – «Так я и сделаю», – решил Фрэнк. Он замолвит слово за ребенка. – Я имею право обратиться к присяжным, потому что я был там.

– Спасибо. – Борясь со слезами, Оливия быстро протянула ему руку. – Спасибо за заботу.

– Ливи… – Он принял ладонь девочки и свободной рукой коснулся ее щеки. – Ты можешь звонить или писать мне в любое время. Когда захочешь.

– Правда?

– Я буду рад, если ты это сделаешь.

Слезы перестали жечь глаза, и она слегка успокоилась.

– Тогда ладно. Я правда рада, что вы приехали. Надеюсь, вы все хорошо отдохнете. Если хотите, я запишу вас на один из маршрутов с проводником или покажу тропинки, по которым вы сможете ходить сами.

Фрэнк улыбнулся и доверился инстинкту.

– Мы с удовольствием, но только если нашим проводником будешь ты. Нам нужно все самое лучшее.

Она смерила его серьезным взглядом.

– В маршруте «Скайлайн»[3] всего пятьдесят километров. – Когда Фрэнк открыл рот, она слегка улыбнулась. – Шучу. Я знаю один легкий дневной маршрут, который подойдет вам, если вы любите фотографировать.

– Что ты называешь легким дневным маршрутом?

По ее губам скользнула удивленная улыбка.

– Всего четыре километра. Вы увидите бобров и скоп. Если захотите устроить пикник, на базе вам выдадут сухой паек.

– Принято. Как насчет завтра?

– Я поговорю с дедушкой, но все будет в порядке. Приду за вами в половине двенадцатого.

– Ливи, – спросил Фрэнк, когда девочка повернулась к деревьям, – а компас купить?

Она обернулась и улыбнулась.

– Я не дам вам заблудиться.

Оливия быстро вошла в рощу, убедилась, что ее никто не видит, обхватила себя руками и дала волю слезам.

Они были горячими, жгучими; в груди стояла тянущая боль. Но когда слезы кончились и вернулась способность дышать, Оливия вытерла щеки, и ей стало легче.

И тут двенадцатилетняя девочка приняла решение, определившее ее дальнейшую жизнь. Она узнает о здешних лесах, озерах и горах все, что можно узнать. Будет жить и работать в месте, которое любит. Там, где выросла ее мать.

Кроме того, она будет выяснять все, что связано с ее матерью. И с человеком, который убил ее. Будет всей душой любить первую. Всей душой ненавидеть второго.

И никогда, никогда не влюбится так, как сделала ее мать.

Она будет жить сама по себе. И начнет прямо сейчас.

Оливия умылась в ручье и сидела на берегу, пока не удостоверилась, что слезы и бурные эмоции остались позади. Ее бабушка и дедушка ничего не должны знать. Она дала себе еще одну клятву: ни один ее поступок не причинит им боли.

Выйдя на поляну и увидев, что дед пропалывает цветы, она подошла к нему, опустилась на колени и улыбнулась.

– На базе все сделано. В палисадниках чисто.

– Детка, тебе передался мой талант садовника. – Он подмигнул ей. – Тут ты не в бабушку.

– Почему? Она хорошо ухаживает за комнатными растениями… На базу приехала семья. Муж, жена и сын. – Оливия с беспечным видом выдернула сорняк. Она не хотела лгать и решила ограничиться полуправдой. – Мать сказала, что она была здесь подростком, но мне кажется, что отец с сыном не отличат куст от дикобраза. Они хотят, чтобы я завтра провела их по короткому маршруту. Думаю сводить их к Ирландскому озеру, чтобы они смогли пофотографировать.

Дед присел на корточки, и его лоб прорезала глубокая морщина.

– Не знаю, Ливи…

– Я сделаю это с удовольствием. Я знаю дорогу. Хочу начать учиться управлять базой и лагерем, хочу как можно больше узнать о маршрутах и их окрестностях. Я ходила по всем маршрутам и хочу проверить, смогу ли провести экскурсию самостоятельно. До Ирландского озера совсем недалеко. Если все пройдет нормально, я скоро смогу водить группы в летние походы, особенно детские. А когда вырасту, буду водить походы с ночевкой и стану ученым-натуралистом. Как те, которые работают в национальном парке. Только лучше, потому что я здесь выросла. Потому что это мой дом.

Дед протянул руку и коснулся пальцами ее щеки. Внучка заставила его вспомнить Джулию. Джулию, говорившую ему о своей мечте стать великой актрисой. Эта мечта и увела ее от отца. А Оливия хочет остаться здесь.

– Ты еще слишком мала. Двадцать раз передумаешь.

– Не передумаю. Но сначала надо попробовать. А вдруг не получится? Завтра я хочу сделать первую попытку.

– Значит, на Ирландское?

– Я только что провела главу семьи вокруг гостиницы. Он боялся заблудиться. – Оливия хихикнула. – Думаю, до Ирландского озера он доберется.

Поняв, что она победила, девочка поднялась на ноги и отряхнула джинсы.

– Пойду к бабушке. Посмотрю, не надо ли ей помочь с обедом. – Она сделала шаг в сторону, но остановилась и обняла деда за шею. – Ты будешь гордиться мной!

– Я уже горжусь, малышка.

Она обняла Роба еще крепче.

– Подожди немножко, – прошептала девочка и побежала к дому.

Оливия пришла точно к назначенному сроку. Начиналась новая жизнь. Отныне она никуда никогда не опоздает и всегда будет в полной боевой готовности.

Она пришла на базу заранее, получила продукты и уложила коробку в рюкзак. Она сильная и сама понесет ее. А когда станет старше, будет еще сильнее.

Оливия надела рюкзак на спину и подтянула лямки.

При ней были компас, нож, бутылка воды, пластиковые сумки для сбора мусора, фотоаппарат, блокнот, карандаши и аптечка.

Вечером она просидела три часа, читая, записывая и запоминая все нужное, и была уверена, что Брэди проведут день не только приятно, но и с пользой.

Подойдя ко входу во внутренний дворик, она увидела Ноя. Тот сидел в наушниках и стучал пальцами по подлокотнику кресла. Его длинные ноги в рваных джинсах и дорогих кроссовках «Найк» были вытянуты и скрещены в лодыжках.

Ной носил солнечные очки с очень темными стеклами. Оливия поняла, что еще не видела его глаз. Волосы были влажными, словно он только что принял душ или вышел из бассейна. Они были небрежно зачесаны назад и сохли на солнце.

Он был похож на рок-звезду.

Девочка сгорала от смущения, но храбро расправила плечи. Если она хочет стать проводником, то должна научиться никого не стесняться. Тем более мальчиков.

– Привет.

Ной приподнял голову и перестал стучать пальцами.

– Ага, привет. – Он протянул руку и выключил магнитофон. – Пошел трубить сбор.

Когда Ной встал, Оливии пришлось закинуть голову, чтобы увидеть его лицо.

– Опробовал бассейн?

– Ага. – Он улыбнулся, и в груди девочки забилось сердце женщины. – Вода холодная. – Ной открыл дверь в номер. – Эй, следопыт уже здесь! – Из-за двери спальни донеслось какое-то бормотание, и он повернулся к Оливии. – Посиди немножко. Мама никогда не бывает готова вовремя.

– Торопиться некуда.

– Вот и отлично.

Решив, что вежливость требует выполнить просьбу гостя, Оливия села на каменный парапет и умолкла. Виной тому были как смущение, так и простая неопытность.

Ной изучал ее профиль. Эта девочка интересовала его, потому что она имела отношение к его отцу, к Джулии Макбрайд и, как он признавался себе самому, к убийству. В слове «убийство» была какая-то странная магия.

Он спросил бы ее об этом, если бы не был уверен, что отец с матерью спустят с него шкуру. Можно было бы рискнуть, однако он помнил фотографию плачущей маленькой девочки, зажимающей руками уши.

– Ну… Чем ты здесь занимаешься?

Она посмотрела на Ноя и тут же отвела глаза.

– Так, всякой ерундой. – Поняв, что ответ был глупым, девочка вспыхнула до ушей.

– Да? В Калифорнии на это не хватает времени.

– Ну, я убираю дом, помогаю в лагере и здесь, на базе. Гуляю, ловлю рыбу. Изучаю историю этого края, местную флору и фауну и все такое…

– А где твоя школа?

– Бабушка учит меня на дому.

– На дому? – Ной опустил очки, и Оливия наконец увидела, что глаза у него темно-зеленые. – Вот здорово!

– Она очень строгая, – пробормотала Оливия и с облегчением поднялась, когда Ной сделал шаг в сторону.

– Селия идет. Пойду за продуктами для пикника.

– Я уже взяла. – Оливия встряхнула рюкзак. – Холодные жареные цыплята, картофельный салат, фрукты и миндальные пирожные. Сол – это наш шеф-повар – положил нам все самое вкусное.

– Дай я понесу, – начал Ной, но девочка отпрянула.

– Это моя работа. – Она посмотрела ему за спину, увидела Селию и снова смутилась. – Доброе утро, миссис Брэди.

– Доброе утро! Сегодня я видела в окошко лань. Она двигалась в тумане, как будто вышла из волшебной сказки. Но пока я искала фотоаппарат, она исчезла.

– Думаю, вы ее еще увидите. Чернохвостые олени в нашем лесу не редкость. Как и лоси Рузвельта.

Селия похлопала по камере, висевшей у нее на шее.

– На этот раз я во всеоружии.

– Если вы готовы, то можно начать. – Оливия уже исподтишка осмотрела их обувь, одежду и снаряжение. Для короткого, легкого маршрута вполне годится. – Можете остановить меня в любой момент, если захотите сделать снимок, отдохнуть или задать вопрос. Не знаю, много ли вам известно о полуострове Олимпия или тропических лесах, – начала она и шагнула вперед.

Одеваясь утром, она прорепетировала свою роль и теперь говорила так же, как и в тот раз, когда ее тетя притворялась «городской туристкой».

Но когда она сказала про медведя, Селия не пискнула, как Джейми, а только вздохнула:

– Ах, как бы мне хотелось его увидеть!

– Кончай, ма, а то накличешь.

Селия засмеялась и обхватила Ноя за шею.

– Ох уж эти беспомощные городские дети! Оба! Ливи, ты еще намучаешься с ними.

– О’кей, это хорошая практика.

Она называла им породы деревьев, но чувствовала, что это было интересно только Селии. Впрочем, Ной встрепенулся, когда она показала ему орла на высоком дереве, обросшем мхом и лишайником. Но когда девочка вывела их к реке и лес слегка раздался, все трое сразу воспряли духом.

– Это Кино, – сказала им Оливия. – Она бежит к побережью. В ее излучине находится знаменитая гора Олимпес.

– О боже, как красиво! Просто дух захватывает! – Селия подняла фотоаппарат и щелкнула затвором. – Фрэнк, ты только глянь, как выглядят горы на фоне неба! Белое, зеленое и серое на голубом. Настоящая живопись.

Оливия попыталась вспомнить, что она знает о местных горах.

– Ага… На самом деле гора Олимпес не достигает и двух с половиной километров, но, поскольку тропический лес находится на уровне моря, она кажется выше. На ней расположено шесть ледников. Мы находимся у подножия западного склона этой горной гряды.

Она вела их вдоль реки, показывая хитроумные запруды, построенные бобрами, лепестки дикой «золотой нити», похожие на струны, и снежно-белые болотные ноготки. А на тропе им встречались другие туристы, как одиночки, так и группы.

Селия часто останавливалась, чтобы сделать снимок. Мужчины относились к этому терпеливо, но без энтузиазма. Когда Оливия заметила красноногую лягушку, Селия щелкнула и лягушку и довольно засмеялась, когда та громко и протяжно квакнула.

А потом она удивила Оливию, проведя по спине лягушки длинным пальцем. Никто из знакомых Оливии женщин не стал бы гладить лягушку. После этого они с Селией улыбнулись друг другу, как заговорщицы.

– Твоя мать нашла родственную душу, – пробормотал Фрэнк Ною.

Оливия хотела показать ей гнездо скопы, когда какой-то карапуз побежал по тропинке, ускользнув от молодых родителей, которые с криком устремились в погоню.

Малыш споткнулся, шлепнулся на четвереньки у самых ног Оливии и завыл, как тысяча волынок.

Девочка наклонилась, но Ной оказался быстрее. Он подхватил мальчика, подкинул его в воздух и весело сказал:

– Оп-ля! Долой слезы!

– Скотти! Ох, золотко, я же говорила, чтобы ты не бегал! – Испуганная мать взяла его на руки, а потом посмотрела на запыхавшегося мужа. – Ну вот, кровь! Он ободрал коленки!

– Вот черт! Сильно? Дай-ка я гляну, сынок…

Пока мальчик вопил, Оливия скинула рюкзак.

– Нужно промыть ссадины. У меня есть вода в бутылке и аптечка.

Она начала действовать так умело, что Фрэнк жестом попросил Селию не вмешиваться.

– Подержите его, – сказала Оливия. – Я не смогу промыть рану, если он будет брыкаться.

– Милый, я знаю, это больно. Но сейчас все пройдет. – Мать поцеловала Скотти в щеку. – Большое спасибо. Я сама промою ему коленки. – Она взяла смоченную Оливией тряпочку и вместе с мужем попыталась осмотреть повреждения.

– Просто царапины. Содрал кожу, вот и все, – бодро сказал бледный отец, пока его жена смывала кровь.

Оливия передала ей антисептик, но Скотти хватило одного взгляда на пузырек, чтобы перейти от плача к оглушительному реву.

– Эй, я знаю, что тебе нужно. – Ной вынул из заднего кармана батончик «Марс» и помахал им перед носом Скотти. – Тебе нужно испортить аппетит.

Малыш рассматривал шоколадку полными слез глазами. Его губы дрожали, но реветь он перестал и жалобно прошептал:

– Конфетка…

– Точно. Ты любишь конфеты? Но это особенная конфетка. Только для смелых мальчиков. Бьюсь об заклад, что ты смелый.

Карапуз шмыгнул носом, потянулся за батончиком и не обратил внимания на то, что мать быстро смазывает ему коленки.

– Дай…

– Раз так, держи. – Ной протянул ему батончик, но тут же улыбнулся и отвел руку. – Я совсем забыл. Я могу дать эту конфетку только мальчику по имени Скотти.

– Меня зовут Скотти.

– Не шутишь? Ну, тогда она твоя по праву.

– Спасибо. Большое спасибо. – Мать прижала довольного ребенка к бедру и свободной рукой пригладила волосы. – Вы настоящие спасатели.

Оливия, укладывавшая аптечку обратно в рюкзак, подняла взгляд.

– Если вы собираетесь много ходить, то всегда берите с собой аптечку. Они продаются в сувенирном киоске базы «Риверс-Энд» и в городе.

– Непременно куплю. Вместе с шоколадкой на непредвиденный случай. Еще раз спасибо. – Она посмотрела на Фрэнка и Селию. – У вас замечательные дети.

Оливия хотела что-то сказать, но опустила голову и промолчала. Однако Селия успела заметить ее грустные глаза.

– Из вас получится хорошая команда, – жизнерадостно сказала она. – Но от этого маленького приключения у меня разыгрался аппетит. Лив, когда будет ленч?

Оливия подняла глаза и заморгала. «Лив»? Это звучало твердо и уверенно.

– Чуть подальше есть очень красивое место. Если повезет, мы увидим там пару бобров, а не только их запруды.

Она привела их на свою любимую полянку чуть в стороне от тропы. Там можно было сидеть и смотреть на воду или горы. Воздух был теплым, небо ясным, а летний день – одним из самых замечательных из всех, что бывают на этом полуострове.

Оливия отщипнула кусочек цыпленка и на время умолкла. Ей хотелось последить за Брэди. Они были такими непринужденными, такими дружными… Потом, став старше и вспоминая этот чудесный день, девочка нашла подходящее слово. Ритм. Они двигались, говорили и молчали в едином ритме. У них были шутки, реплики и жесты, понятные только им троим.

И тогда Оливия поняла, что, как бы дедушка и бабушка ни любили ее, она никогда не сможет достичь с ними той же близости.

Между ними стояло целое поколение. Жизнь ее матери и ее смерть.

Но тогда она испытывала только тоску и зависть. И стыдилась самой себя.

– Я немножко пройдусь. – Она встала, приказав себе сделать это как можно непринужденнее. – Попробую найти бобров. Если найду, вернусь за вами.

– Бедная девочка, – пробормотала Селия, когда Оливия пошла по тропе. – Такая одинокая… Похоже, малышка и не догадывается, насколько она одинока.

– Селия, ее дедушка и бабушка – хорошие люди.

– Не сомневаюсь. Но где здесь другие дети? Сверстники, с которыми она могла бы играть в такой чудесный день?

– Она даже не ходит в школу, – вставил Ной. – Сказала, что бабушка учит ее дома.

– Они посадили ее в витрину. – Селия осмотрелась по сторонам. – Очень эффектную. Но запертую на ключ.

– Они боятся. И имеют для этого основания.

– Я знаю. Но что они будут делать, когда она начнет расправлять крылья? И что будет с ней, если она этого не сделает?

Ной поднялся на ноги.

– Пожалуй, я тоже пройдусь. Никогда не видел бобров.

– У мальчика доброе сердце, – заметила Селия, улыбаясь ему вслед.

– Да. И любопытства хватает. Надеюсь, он не будет ее расспрашивать.

– Фрэнк, можешь на него положиться.

– Если бы не мог, то пошел бы с ним искать бобров, вместо того чтобы слегка вздремнуть. – С этими словами он растянулся на земле и положил голову на колени жены.

Университет штата Вашингтон, 1993

Нервничать было не из-за чего. Ной напомнил себе об этом, проверяя адрес аккуратного двухэтажного домика. Он давно собирался совершить эту поездку и возобновить старое знакомство. И нервничал именно поэтому, понял он, припарковывая взятую напрокат машину у тротуара тихой улицы с трехрядным движением.

Наверно, он чувствовал, что сегодня его жизнь может измениться, что новая встреча с Оливией Макбрайд может заставить его резко сменить курс. Он сделал бы это охотно. В конце концов, кто не рискует, тот не выигрывает. Этим и объяснялись его влажные ладони и спазмы в желудке.

Но нежные чувства были тут ни при чем.

Ной пригладил волосы обеими руками. Наверно, перед этим визитом надо было принарядиться, но… Черт побери, он в отпуске!

Более или менее.

Две недели вдали от газеты, в которой он работал судебным репортером, тщетно пытаясь создать себе имя. Интриги, борьба за количество строк, интересы издателей и рекламодателей мешали ему писать так, как хочется.

А он хотел писать по-своему.

Вот поэтому он здесь и оказался. Чтобы описать случай, который никак не мог забыть. И описать так, как не сделал бы никто другой.

Убийство Джулии Макбрайд.

Один из путей к этому лежал через второй этаж симпатичного четырехквартирного домика. Такие домики строили, чтобы разгрузить переполненный университетский городок. «Для тех, кто мог позволить себе жить отдельно, – подумал он. – Кто мог платить за возможность уединиться. И кто отчаянно этого желал, не искал общения с друзьями и сторонился бурной студенческой жизни».

Лично он любил годы, проведенные в студенческом городке ЮКЛА[4]. Может быть, только первый семестр слился у него в одно туманное пятно из вечеринок, девочек и пьяных философских споров за полночь, которые под силу понять только очень немногим людям. Но он это перерос.

Он хотел получить диплом журналиста. Да и родители убили бы его, если бы он не оправдал их надежд.

И то и другое подхлестывало его одинаково.

«А что подхлестывает Оливию?» – подумал он.

После трех лет работы по специальности Ной понял, что у него нет репортерской жилки. Однако свое дело он знал и выяснил все заранее. Ему было известно, что Оливия Макбрайд изучает природоведение и что ее средний балл составляет четыре с половиной. Ему было известно, что первый год Оливия провела в общежитии. И переехала в собственную квартиру только нынешней осенью.

Ной знал, что она не принадлежала ни к одному студенческому клубу или женскому землячеству и посещала два факультатива помимо восемнадцати курсов, прослушанных ею за весенний семестр.

Это говорило о ее усидчивости и преданности науке, если не о мании.

Но было то, чего он не мог выяснить ни через компьютерные сети, ни с помощью письменных запросов. Он не знал, чего она хочет, на что надеется.

И какие чувства испытывает к своим родителям.

Чтобы узнать это, ему было нужно узнать ее самое. Чтобы написать книгу, которая зрела в глубине его души и ума, нужно было проникнуть в ее мозг.

В память Ноя врезались два образа Оливии: детское лицо, залитое слезами, и лицо девочки-подростка с серьезными глазами. Он вошел в дом, заметил коридор, разделявший пространство строго пополам, и подумал о том, что увидит сейчас.

Он поднялся по лестнице и стал искать взглядом табличку с номером квартиры. 2-Б. «Никакого имени, – подумал он. – Только номер. Макбрайды все еще охраняли свое уединение, как последнюю золотую монету в пустом кошельке».

– Сюда никто не ходит, – пробормотал он и нажал на звонок.

Он заранее составил пару планов своего появления и решил действовать по обстановке, пока не выяснится, что к чему. Но когда она открыла, все планы и расчеты вытекли у него из головы, как вытекает вода из разбитой бутылки. Медленно, но упорно и неумолимо.

Она не была красавицей. Особенно если сравнивать ее с ослепительно красивой матерью. Но отказаться от этого сравнения было невозможно. У нее были такие же золотисто-карие глаза под угольно-черными бровями.

Оливия была высокой и стройной, но фигура у нее была очень женственная и, как с удивлением заметил Ной, поразительно сексуальная. По сравнению с прошлым разом ее волосы потемнели, но все еще оставались светлее глаз. Они были собраны в конский хвост и оставляли лицо неприкрытым. Лицо ребенка стало чистым и тонким лицом юной женщины. В таких лицах Ною всегда чудилось что-то кошачье.

На ней были джинсы и майка с эмблемой университета штата Вашингтон. Она была босиком, и на лице застыло выражение легкой досады.

Он стоял на месте, смотрел на нее и глупо улыбался.

Она подняла убийственно черную бровь, и удивленный Ной ощутил, что к чувству острой радости от новой встречи добавилось желание.

– Если вы ищете Линду, та она живет напротив по коридору. Номер 2-А.

Видимо, эти слова ей приходилось говорить не раз. Ее голос приобрел грудной оттенок, которого прежде не было.

– Я ищу не Линду, а тебя. – Тут Ноя осенило, что он делал это всю жизнь. Но поскольку мысль была абсурдной, он тут же отмел ее. – И ты пробьешь изрядную дыру в моем самолюбии, если не вспомнишь меня.

– Почему я должна помнить?.. – Она осеклась и подняла на него чарующие темные глаза, чего не сделала раньше, считая одним из надоедливых молодых людей, шастающих к ее соседке. Потом ее губы слегка раскрылись, а глаза потеплели. – Ты Ной. Ной Брэди. Сын Фрэнка. – Девушка заглянула ему за спину. – А он не…

– Нет, я один. У тебя есть свободная минутка?

– Да. Да, конечно. Входи. – Взволнованная Оливия сделала шаг назад. Она с головой ушла в подготовку доклада о корневом симбиозе грибов. А теперь ее отрывали от науки, заставляя совершить полет во времени и погрузиться в воспоминания.

В том числе и о мимолетной влюбленности в этого человека, которую она испытала в двенадцать лет.

– Сварить кофе? Или ты хочешь чего-нибудь холодного?

– Даже не знаю. Сгодится и то и другое. – Как делает каждый, оказавшийся в новом месте, он обвел глазами чисто прибранную комнату. Аккуратный письменный стол со включенным компьютером, кремовые стены и темно-синий диван. Все было небольшим, тщательно подобранным, простым и удобным. – У тебя очень мило.

– Да, мне здесь нравится. – Ох, это блаженное, волнующее чувство от возможности жить одной… Впервые за восемнадцать лет.

Она не суетилась, не сновала по квартире и не извинялась за беспорядок, как делает большинство женщин даже тогда, когда беспорядка нет и в помине. Просто стояла и смотрела на него с таким видом, словно не знала, с чего начать.

Он оглянулся и ощутил то же самое чувство.

– Я… я только на минутку.

– Не торопись.

Ной прошел за ней на кухню, заставив Оливию заволноваться. Здесь почти не было места; все пространство занимали плита, холодильник и мойка, стоявшие у стены в линию, тесно прижатые друг к другу.

Несмотря на ограниченное пространство, он сумел обойти кухню кругом. Когда Ной остановился у окна, они столкнулись плечами. Оливия редко позволяла мужчине оказываться так близко.

– Кофе или кока-колы? – спросила она, открывая холодильник и осматривая его содержимое.

– Кока подойдет. Спасибо.

Он взял бы у нее банку, но Оливия уже потянулась за стаканом.

«Ради бога, Оливия, – обругала она себя, – скажи хоть что-нибудь!»

– Какие дела привели тебя в наш штат?

– Я в отпуске. – Он улыбнулся, и барабанная дробь под сердцем, которую Оливия ощутила шесть лет назад, зазвучала так, словно никогда не прекращалась. – Работаю в «Лос-Анджелес таймс». – От нее пахло мылом, шампунем и чем-то еще… Ванилью, догадался он. Так пахли любимые свечи его матери.

– Так ты журналист?

– Я всегда хотел заниматься литературой. – Ной взял у нее стакан. – Но понял это только в колледже. – Почувствовав, что она насторожилась, Ной снова улыбнулся и решил до поры не говорить Оливии о цели своего приезда. – У меня всего пара недель. А друг, с которым я собирался несколько дней поваляться на пляже, так и не смог освободиться. И тогда я решил податься на Север.

– Значит, ты здесь не по заданию газеты.

– Нет. – Это правда. Истинная правда. – Я сам по себе. Вот и решил повидаться с тобой, поскольку ты единственный человек, которого я знаю в этом штате. Как тебе нравится в колледже?

– О, очень нравится. – Оливия приказала себе успокоиться и провела его обратно в комнату. – Если бы не занятия, я очень скучала бы по дому.

Она села на диван, решив, что Ной возьмет стул, но он уселся рядом и непринужденно вытянул ноги.

– Над чем работаешь? – Он кивнул на компьютер.

– Плесень. – Она усмехнулась и сделала глоток кока-колы. Он выглядел потрясающе. Нестриженные, выгоревшие на солнце русые волосы, темно-зеленые глаза, напомнившие ей о доме, и легкая чувственная улыбка делали его неотразимым.

Оливия вспомнила, как при первой встрече решила, что Ной похож на рок-звезду. Он был похож на нее и сейчас.

– Я изучаю природоведение.

Ной хотел сказать, что знает это, но вовремя спохватился. Слишком много объяснений ни к чему, подумал он, отмахнувшись от собственного внутреннего голоса.

– В самый раз.

– Как перчатка, – подтвердила она. – Как поживают родители?

– Хорошо. Ты как-то сказала, что я должен их ценить. Я так и делаю. – Он сменил позу и смотрел ей в глаза, пока не стало горячо в паху. – Думаю, я начал их ценить еще больше, когда стал жить отдельно. Наверно, так всегда бывает, когда дети становятся взрослыми.

– Да, наверно.

– Ты все еще работаешь на базе?

– Летом, в каникулы. – «Неужели другие мужчины смотрят на меня так же?» – думала Оливия. Неужели она не заметила бы, если бы кто-нибудь смотрел на нее так, словно на свете нет ничего, кроме ее лица? – Я… А ты так и не научился ловить рыбу?

– Нет. – Он снова улыбнулся и провел пальцем по ее ладони.

– По-прежнему ешь в «Макдоналдсе» сандвичи с тунцом?

– Они там никогда не кончаются. Но иногда я ем кое-что получше. Ты не пообедаешь со мной?

– Пообедать?

– Ну да. Так называется вечерняя трапеза. Даже студенты, изучающие природоведение, должны знать, что такое ритуальная вечерняя трапеза. Может быть, сходим куда-нибудь?

Ее ритуальная вечерняя трапеза обычно состояла из того, что удавалось сунуть в холодильник, а если там было пусто, то из какого-нибудь сандвича, купленного по дороге домой после дополнительных занятий.

Оливии нужно было закончить доклад, подготовиться к зачету и сделать лабораторную. Но у него были такие красивые глаза…

– А что? Неплохая мысль.

– Вот и отлично. Тогда я заеду за тобой в семь. У тебя есть любимое место?

– Место? Гм-м… Вообще-то нет.

– Ну, тогда это будет для тебя сюрприз. – Ной встал и рассеянно пожал Оливии руку, когда она проводила его до двери. – Только чур, до тех пор не зарасти плесенью! – Он улыбнулся на прощание и ушел.

Оливия тихо закрыла дверь и прижалась к ней спиной. Потом тяжело вздохнула, сказала себе, что это смешно и что она давно переросла свою детскую влюбленность. И все же ей впервые в жизни пришла в голову несерьезная мысль.

О господи, что же ей надеть?

Он повел ее в «Макдоналдс», и она влюбилась в него, когда ела сандвич с тунцом и жареную картошку, при ослепительно ярком свете ламп, под шумную болтовню детей.

Она забыла данную в детстве клятву никогда-никогда не любить никого так, чтобы стать беззащитной. Никогда не отдавать свое сердце мужчине.

Просто взошла на чудесную, пустынную и продуваемую всеми ветрами вершину первой любви.

Она рассказала ему о своих надеждах, описала натуралистический центр, план которого составила, но еще не делилась им ни с кем, кроме родных.

С ним было легко делиться самой главной мечтой в ее жизни. Он слушал, следил за ее лицом. И она видела, что это для него важно.

Он был так очарован ею, что отложил всю намеченную на этот день работу – набросок плана книги, заметки, перечень нужных интервью – ради общения с ней.

Он говорил себе, что времени еще уйма. В конце концов, у него впереди еще почти две недели. Почему бы не провести первые несколько дней с ней?

Не является ли центр, о котором она говорит с такой страстью, ее попыткой вырваться из витрины, о которой говорила мать? Или она просто стремится расширить пространство этой витрины, оставаясь внутри?

– Там будет масса работы.

– Если ты делаешь то, что любишь, это не работа.

Это он понимал. Работа в газете угнетала его, но, когда он приступал к книге, погружался в исследование, составлял досье и делал заметки, им каждый раз овладевало волнение.

– Тогда ничто не сможет тебя остановить.

– Нет. – Ее глаза светились. – Еще несколько лет, и я обязательно это сделаю.

– А я приеду и увижу твой центр. – И тебя, подумал он, накрыв ладонью руку Оливии, лежавшую на столе.

Они говорили о музыке, о книгах, о спорте и обо всем на свете, как делает каждая пара, стремящаяся изучить друг друга и найти общие интересы.

– Оливия, я познакомил тебя с прелестями «фаст фуд»[6], рассказал тебе о значении спорта в жизни современного общества. Что дальше?

– Я не знаю, Ной, как благодарить тебя за расширение моего кругозора.

– Это самое малое, что я мог сделать.

Ной уже знал, что будет дальше, так как часть дня изучал окрестности колледжа и прекрасно представлял себе, что Оливия нуждалась в ликвидации пробелов не только по части сандвичей с тунцом и спорта.

Он пригласил ее на танцы.

Клуб был шумный, переполненный, и это вполне устраивало Ноя. Брэди уже знал, что, если они останутся с Оливией наедине, он просто не сможет сдержаться.

Он был наблюдателем, знатоком человеческих душ. Ему хватило одного вечера, чтобы понять: Оливия по-прежнему так же одинока, как та девочка на берегу реки. И так же неопытна.

Существовали правила. Он твердо верил в правила, в добро и зло и в то, что каждый поступок имеет свои последствия. Оливия не была готова разделить чувства, которые она вызывала в нем.

Он сомневался, что и сам готов к этим чувствам.

Когда они пробирались сквозь толпу, вид у Оливии был настороженный и слегка испуганный. Довольный, Ной наклонился к ее уху и сказал:

– Массовые ритуалы человечества. Ты могла бы написать об этом доклад.

– Я природовед.

– Малышка, это и есть природа. – Он нашел свободный столик, наклонился и, перекрикивая грохот музыки, закончил мысль: – Ритуал ухаживания самца за самкой.

Она уставилась на крошечную танцплощадку, где прижимались друг к другу дюжины пар.

– Не думаю, что это можно назвать ухаживанием.

Но следить за этим процессом было интересно. Она всегда избегала таких мест. Слишком много людей в замкнутом пространстве. От этого начинало давить в груди и становилось страшновато. Но сегодня вечером она не чувствовала неловкости. С ней был Ной, и его рука сжимала ее пальцы.

Он заказал пиво, а Оливия – минеральную воду.

Музыка была громкой и не слишком высокого качества, но идеально сочеталась с барабанной дробью, звучавшей в сердце Оливии. То был первобытный ритм ее желания.

Поскольку Оливия не слышала собственных мыслей, она просто сидела и смотрела.

Ухаживание. Да, пожалуй, Ной был прав. Оперение – в данном случае яркая одежда. Дерзкие цвета или чисто черный. Откровенные телодвижения, символизирующие сексуальный призыв.

Оливия улыбнулась своим мыслям и наклонилась к Ною, чтобы поделиться с ним забавным наблюдением.

Не успела Оливия открыть рот, как Ной потянул ее за руку.

– Мы уходим? – огорченно спросила Оливия.

– Наоборот, присоединяемся.

Тут ей стало страшно.

– Нет, я не могу. – Пока Ной вел девушку вперед, она пыталась вырвать руку. – Я не танцую, я не умею танцевать!

– Все танцуют.

– Нет, правда. – Жар, шедший изнутри, палил кожу. – Я не умею, говорю же тебе!

Они оказались на краю площадки, в окружении пар, и руки Ноя легли на ее бедра.

– Просто двигайся. – Тело Ноя прижималось к ее телу, и паника Оливии уступила место настоящему страху, всеобъемлющему и жаркому. – Неважно, как.

Он управлял ее бедрами, покачивая ими из стороны в сторону и направлял ее так, что оба они двигались в такт. Музыка была быстрой; голосу певца вторила электрогитара. Рядом с ними раздавался громкий смех. Кто-то сильно толкнул ее сзади и почти бросил в объятия Ноя.

Она обняла его за плечи. Ее лицо пылало, испуганные темные глаза смотрели в глаза, губы приоткрылись, дыхание стало сбивчивым.

Царившие вокруг запахи терпких духов, пота и пива не мешали Ною слышать ее аромат. Свежий и покойный запах зеленого цветущего луга.

– Оливия… – Она не слышала его голоса, но с изумлением увидела, как губы Ноя произнесли ее имя. В этот миг ею владело лишь одно чувство – острое и сладкое томление.

– К черту все… – Он должен был узнать ее. Хотя бы вкус ее губ. Руки Ноя обвились вокруг талии Оливии и приподняли ее. Он ощущал ее прерывистое дыхание, трепет тела и медлил, медлил, оттягивая момент, чувствуя сладкую боль и ожидание, пока у обоих не закружилась голова.

А потом нежно и бережно коснулся губами ее губ. Смакуя их вкус, неторопливо раздвинул их языком и скользнул внутрь, как в собственный дом.

В висках застучала кровь, но это не помешало ему услышать ее негромкий протяжный стон. «Легче, легче, – приказал он себе. – Боже милостивый…» Ему хотелось погрузиться в нее, впиться в ее губы, требовать все большего и большего; вызываемое ею влечение оказалось поразительно, ошеломляюще острым.

К нему прижималось стройное, сильное тело. Сомкнутые руки обвивали его шею. Обнимали его. И только стыдливость полных губ говорила об их неопытности.

«Еще немного», – подумал он и слегка наклонил голову.

Вокруг гремела музыка. Гитары бесились, неистово били барабаны, голоса взвивались вверх.

А Оливия плыла, парила, летела по ветру. Она казалась себе одиноким белым перышком, не имеющим веса, медленно и бесконечно кружащимся в зеленом полумраке леса. Сердце заполнило всю грудь, его тихий стук превратился в оглушительный грохот. В животе похолодело, как будто Оливия падала в бездонную пропасть. Она запустила пальцы в его волосы, откинула голову, сдаваясь, и чуть не заплакала от сделанного ею открытия. «Это жизнь. Это начало. Это все», – думала она.

– Оливия, – снова сказал он, прервав поцелуй, пока еще мог это сделать, и склонил ее голову к своему плечу.

Группа заиграла другую мелодию, еще более быструю и ритмичную.

Пока они выбирались из гущи разгоряченных тел, Ной размышлял о том, как ему быть дальше.

Он снова поцеловал Оливию на пороге ее квартиры, но на этот раз девушка ощущала исходивший от него жар и неудовлетворенность, и это странно возбуждало ее. А затем резко он захлопнул дверь, заставив Оливию растерянно мигать и смотреть на твердую деревянную панель.

Она прижала руку к гулко бившемуся сердцу. Разве это не чудо? Так вот что значит любить и быть любимой? Она смаковала это чувство, закрыв глаза. А потом внезапно раскрыла их.

Нужно было пригласить его войти. Что на нее нашло? Почему она такая идиотка в том, что касается мужчин? Ной желал ее; она была уверена в этом. А она желала его. Наконец-то нашелся человек, который заставил ее испытать это чувство.

Она распахнула дверь, сбежала по лестнице и выскочила наружу в тот момент, когда машина Ноя отъехала от тротуара. Оливия следила за мигающими красными задними огнями и ломала себе голову над тем, почему она никогда не умела идти в ногу с кем-нибудь другим.

Венис, Калифорния, 1999

Ной Брэди мог считать себя счастливчиком. Благодаря тому, что его первая книга имела успех как у публики, так и у критики, он сумел купить маленькое уютное бунгало на берегу; кроме того, у него было достаточно денег, чтобы жить так, как ему хотелось.

Он любил свою работу. Ему нравилось описывать истинные преступления, при этом проникая в ум и душу тех, для кого убийство становилось способом решения их проблем или являлось развлечением. Это приносило куда большее удовлетворение, чем работа репортера. Хватит и того, что он четыре года выполнял чужие поручения и корежил свой стиль в угоду требованиям газеты.

«Да и платят за это не в пример лучше», – думал он, заканчивая ежедневную пятикилометровую пробежку вдоль побережья.

Конечно, деньги тут не главное, но они очень даже не мешают.

А сейчас, когда магазины бойко торгуют его второй книгой, которую регулярно отмечают во всех обзорах новинок, о лучшем и мечтать не приходится.

Он молод, здоров, удачлив и, слава богу, свободен. Совсем недавно Ной избавился от связи, которая сначала казалась заманчивой, сексуальной и интригующей, но вскоре стала тяготить и раздражать его.

Кто бы мог подумать, что начинающая киноактриса Карин, называвшая себя «девушкой для вечеринок», превратится в липучку, которая хнычет и ворчит каждый раз, когда ему захочется провести вечер по собственному усмотрению?

Он понял, что это добром не кончится, когда стал обнаруживать в своих шкафах и ящиках все больше и больше ее вещей. Когда на полке в ванной разместилась ее косметика. Ной постепенно приходил к мысли, что жизнь с ней будет катастрофой. Но следовало признаться, что виноват в этом был он сам. Он был занят исследованиями и написанием следующей книги и слишком поздно это заметил.

Естественно, она пришла в ярость, стала укладывать свои вещи в сумку размером со штат Канзас, и он услышал массу обвинений в эгоизме и издевательстве. Карин разбила две лампы (причем одна из них полетела Ною в голову, но он успел увернуться) и превратила его призовые глоксинии в кучу земли, листьев и кусков керамики. А потом ушла от него, тряхнув длинными, по-калифорнийски светлыми волосами.

Пока растерянный Ной стоял и хлопал глазами, обозревая учиненный разгром, она бросила на него убийственный взгляд ярко-голубых глаз и сказала, что если он захочет извиниться, как сделал бы на его месте настоящий мужчина, то найдет ее у Марвы.

Когда дверь захлопнулась, Ной решил, что настоящий мужчина на его месте испытал бы только облегчение.

Однако это не помешало Карин регулярно оставлять сообщения на его автоответчике. Тон этих сообщений колебался от слезного до гневного. Ной не понимал, что на нее нашло. Она была ослепительно красивой женщиной и жила в городе, который поклонялся женской красоте. Если бы Карин понадобился мужчина, она едва ли осталась бы в одиночестве.

Ему никогда не приходило в голову, что Карин любит его. Или сама хотя бы верит в это.

Его мать сказала бы, что это на него похоже. Он прекрасно разбирался в психологии незнакомцев, жертв и свидетелей преступления, виновных и невиновных. Однако когда дело доходило до личных отношений, видел не дальше собственного носа.

Однажды он попытался вести себя по-другому, и это кончилось катастрофой. Для Оливии и для него.

После трех дней, проведенных с ней, ему понадобилось несколько месяцев, чтобы прийти в себя. Чтобы перестать думать об этой девушке. Со временем он убедил себя, что во всем было виновато его желание написать книгу. Именно оно заставило его принять чувство к ней за нечто, похожее на любовь.

Она просто интересовала его. Кроме того, его влекло к ней, и это (плюс неопытность Оливии) стало причиной неловкой ситуации. В конце концов он сумел избавиться от мыслей как о ней, так и о ненаписанной книге. Просто нашел других женщин и другие убийства.

И все же, вспоминая об Оливии, он неизменно испытывал чувство вины, сожаления и думал о том, что все могло сложиться по-иному.

Поэтому он предпочитал не вспоминать.

Ной трусцой бежал к своему чистенькому двухэтажному бунгало. Яркие лучи заливали красную черепичную крышу и отражались от стекол. Шел всего лишь конец марта, и ему, привычному к жаре и духоте жителю южной Калифорнии, ослепительное солнце не доставляло ничего, кроме удовольствия.

Отступив от своих обычных привычек, Ной обошел дом спереди, чтобы взглянуть на почту. Состояние его цветочных клумб вызывало зависть у соседей.

Он вошел в дом, миновал скудно обставленную прихожую, вывалил почту на кухонный стол и вынул из холодильника бутылку родниковой воды.

Потом Ной глянул на автоответчик и обнаружил, что за время пробежки ему поступило целых четыре сообщения. Боясь, что по крайней мере одно из них принадлежит кошмарной Карин, он решил сначала сварить кофе и поджарить гренки, а уж потом прослушать запись.

Некоторые вещи мужчина должен делать на сытый желудок.

Поставив кофейник на плиту, он бросил на кучу почты солнечные очки и решил заняться неотложным делом. Ной включил переносной телевизор и просмотрел несколько утренних ток-шоу, проверяя, нет ли в них чего-нибудь интересного для его работы.

Стоявший в спальне программируемый видеомагнитофон наверняка записал шедшее в его отсутствие ток-шоу «Сегодня». Он включит видик попозже и по бегущей строке с заголовками проверит, что происходит в мире. До пробежки он купил утренние газеты. Придется просмотреть и их и потратить час-другой на светскую, городскую и уголовную хронику.

Никогда не знаешь, из чего родится следующая книга…

Он снова посмотрел на мигающий автоответчик, но решил, что почта важнее сообщений, поступивших по телефону. «Неужели я медлю нарочно? – подумал он, вполуха слушая Джерри Спрингера. – Да нет, едва ли…»

Он откинул волосы, рассеянно подумав о том, что пора постричься, и начал просматривать поступившие счета, квитанции и рекламную макулатуру. Пришедший из издательства небольшой конверт с отзывами читателей он решил оставить на потом. Так же, как свежий номер ежемесячника «Тюремная жизнь» и открытку от приятеля, проводившего отпуск на Мауи.

А потом взял в руки простой белый конверт с тщательно написанными от руки именем и адресом. Внизу значилось: Сан-Квентин.

Он часто получал письма от заключенных, но не по домашнему адресу. Иногда уголовники писали ему гадости, не сходясь во мнении по общим вопросам, но чаще всего просто предлагали описать их случай.

Ной медлил над письмом, сам не зная, стоит ли беспокоиться, что кому-то из сидящих за решеткой известно, где он живет. Но стоило вынуть листок и пробежать первые строки, как от потрясения и предчувствия у него похолодело под ложечкой.

– Ничего себе… – Ной поскреб подбородок и снова прочитал первые строки письма.

Зазвонил телефон, но Ной не обратил на него внимания. Разгневанная Карин обозвала его бесчувственной свиньей, прокляла и поклялась отомстить, однако он едва слышал ее голос.

– О да, Сэм, это предложение меня заинтересовало. Я интересуюсь вами уже двадцать лет.

Папки Ноя распухали от материалов о Сэме Тэннере, Джулии Макбрайд и убийстве в Беверли-Хиллз, которое расследовал его отец. Он вел их и продолжал накапливать данные даже после своего злосчастного посещения Оливии, учившейся в колледже.

Он задвинул мысль написать эту книгу в дальний ящик, но не утратил интереса к этому делу. И не потерял решимости в один прекрасный день все-таки сесть за эту историю.

Но данный замысел лежал под спудом уже шесть лет, потому что стоило Ною возобновить работу, как перед его взором появлялась Оливия, стоящая рядом с письменным столом маленького гостиничного номера и сжимающая в руках его заметки.

Однако на этот раз Ной решительно прогнал ее образ. Он не может и не станет отказываться от работы из-за какого-то неудачного романа.

Несколько эксклюзивных интервью с Сэмом Тэннером. Они обязаны быть эксклюзивными, подумал Ной, расхаживая по кухне. Он оговорит это условие заранее.

Ему понадобится перечень всех причастных к этому делу, даже косвенно. Родные, друзья, коллеги, знакомые… Возбужденный Ной принялся лихорадочно составлять план исследования. Судебные протоколы. Может быть, ему удастся найти кого-нибудь из тогдашних присяжных. Донесения полиции.

Последняя мысль заставила его поежиться. Отец. Ной вовсе не был уверен, что это придется Фрэнку по душе.

Он устремился в ванную. Нужно было принять душ, а заодно и подумать.

Увидев Сан-Квентин издалека, Ной решил, что старая крепость похожа на своего рода курорт. Этакий Диснейленд для заключенных.

Здание песочного цвета с причудливыми башнями и парапетами разной высоты привольно раскинулось на берегу бухты Сан-Франциско.

Оно нисколько не напоминало тюрьму, если не думать о вооруженной охране внутри башен, о сигнальных огнях, горевших в ночи зловещим оранжевым светом. И о стальных клетках с заключенными.

Он решил воспользоваться паромом, ходившим в Марин-Каунти из Сан-Франциско, и теперь стоял у ограждения, глядя на рябь, поднятую ветром. Архитектура старой тюрьмы казалась ему странной и в то же время очень калифорнийской. Однако он сомневался, что заключенным есть дело до эстетических ценностей.

Ему понадобилось всего лишь несколько часов, чтобы связаться с местными властями и получить разрешение на встречу. Похоже, Тэннер имел в тюрьме связи и воспользовался ими, чтобы облегчить ему доступ.

«Впрочем, это не имеет значения», – подумал Ной. Ветер вонзался в волосы, как зазубренные осколки стекла. Главное – результат.

Ему понадобился целый день, чтобы заново просмотреть свои досье об убийстве Джулии Макбрайд, кое-что изучить, освежить воспоминания и подумать. Если можно узнать человека заочно, то он знал человека, с которым должен был встретиться, вдоль и поперек.

Во всяком случае, он знал, каким человеком Тэннер был прежде.

Упорно работающий, талантливый артист, который к моменту встречи с Джулией Макбрайд, снимавшейся вместе с ним в «Летнем громе», имел за спиной целый ряд хороших картин. Судя по всему, до женитьбы за ним числился и целый ряд романов. У обоих этот брак был первым, хотя Тэннер был серьезно увлечен Лидией Лоринг, суперзвездой семидесятых. Колонки светских сплетен переживали звездный час, повествуя об их бурном и скандальном разрыве, когда Тэннер начал ухаживать за Джулией.

Он наслаждался тремя вещами – своей славой, своими деньгами и своими женщинами. А после женитьбы продолжал наслаждаться двумя первыми. После Джулии других женщин у него не было. Если, конечно, он не хранил своих тайн за семью замками.

Коллеги считали его человеком трудным, с неважным характером, пока после двух фильмов, снятых вслед за «Летним громом» и не имевших кассового успеха, в печати не начали мелькать эпитеты «взрывчатый темперамент» и «неразумные требования». Он стал полуночником, являлся на съемки неподготовленным, уволил своего секретаря, а затем и агента.

Ни для кого в Голливуде не было секретом, что он принимает наркотики, причем весьма серьезно.

А потом он начал ревновать свою жену к каждому встречному-поперечному, особенно к Лукасу Мэннингу, и стал очень агрессивным.

В семьдесят пятом он был самым кассовым актером в стране. А в восьмидесятом загремел в Сан-Квентин. За короткое время он проделал длинный путь с верхней точки вниз. Беспечное отношение к легкому богатству и славе, доступ к самым красивым женщинам мира, записки метрдотелям с просьбой забронировать лучший столик, приглашения на блистательные приемы, рукоплескания и восторженные крики поклонников… «Каково приходится человеку, когда все это начинает утекать сквозь пальцы? – думал Ной. – А если к этому добавить надменность и самолюбие, смешанные с кокаином, угрозу карьере, ревность к удачливым конкурентам и крах семейной жизни, получится идеальная формула катастрофы.

Будет интересно узнать, каким образом на Сэме Тэннере отразились прошедшие двадцать лет. Что они добавили этому человеку и что у него отняли?»

Когда паром пришвартовался, Ной сел за руль взятой напрокат машины. Ему не терпелось взяться за дело. Хотя молодой человек надеялся успеть взять первое интервью, вернуться в аэропорт и вечерним авиарейсом возвратиться домой, это не помешало ему сунуть в сумку кое-что на случай непредвиденной задержки и ночевки в гостинице.

Он никому не сказал об этой поездке.

Дожидаясь своей очереди, Ной барабанил пальцами по баранке в такт песне, исполняемой «Спайс герлс», и неотрывно думал об Оливии Макбрайд.

Как ни странно, сегодня перед ним предстал образ высокой, неуклюжей девочки со светлыми волосами и загорелыми руками. Девочки с печальными глазами, сидевшей с ним на берегу реки и следившей за играми бобров. Несколько заметок, раскиданных здесь и там, резюме показаний в суде, перепечатка той ошеломляющей фотографии плачущего четырехлетнего ребенка – вот и все, что могли предложить ему средства массовой информации.

Семья окружила Оливию высокими стенами, думал Ной, и она так и осталась внутри. А ее отец остался за толстыми тюремными стенами песочного цвета. Эту тему следовало развить.

Когда придет время, он сделает все, чтобы убедить ее снова поговорить с ним и помочь в работе над книгой. Оставалось надеяться только на то, что за шесть лет ее обида прошла. Что умная и удивительно милая студенточка, с которой Ной когда-то провел несколько незабываемых дней, поймет ценность и цель того, что он собирается сделать.

Но, поскольку представить подробности их встречи Ною было трудно, он велел себе выкинуть это из головы и сосредоточился на окружающем.

Автостоянка для посетителей была устроена на краю маленького симпатичного пляжа, у самой воды тусклого серо-стального цвета. Он подумал, не взять ли с собой диктофон или хотя бы блокнот, но решил не торопить события. На этот раз только впечатления. Он не хотел внушать Тэннеру мысль, что готов клюнуть на его предложение.

Вход для посетителей представлял собой длинный коридор с боковой дверью посередине. Единственное окно было заклеено объявлениями, закрывавшими обзор как снаружи, так и изнутри. На двери была надпись, от которой по спине насмешливо скривившего губы Ноя побежали мурашки.

Вот Ной и стоял один в пустом коридоре, слушал свист пронизывающего ветра и ждал, пока те, кто знал, что он здесь, впустят его.

А когда дождался, то изложил свое дело, предъявил удостоверение личности и заполнил все требующиеся анкеты. Здесь не было ни вежливых улыбок, ни лишних разговоров.

Он уже бывал в таких местах – в Нью-Йорке и Флориде. Посещал камеры смертников и ощущал холодок под ложечкой при звуке закрывавшихся дверей и гулком эхе шагов. Разговаривал с приговоренными к пожизненному заключению, осужденными и проклятыми.

Он ощущал запах ненависти, страха и расчетливости, стоявший в воздухе так же, как запах пота, мочи и самокруток.

Его провели по коридору, ответвлявшемуся от главного помещения для посетителей, и показали на маленькую мрачную комнату со столом и двумя стульями. Дверь была толстой; единственное окно прикрывало закаленное стекло.

И тут Ной наконец увидел, что́ сделало время с Сэмом Тэннером.

Избалованный кумир экрана с улыбкой на миллион долларов исчез. Перед ним сидел жилистый человек с жестким лицом. «Не ожесточился ли и его разум?» – подумал Ной. Он подпирал рукой подбородок, тело было облачено в мешковатый и негнущийся оранжевый комбинезон. Остриженные «под ноль» волосы имели тусклый пепельно-серый цвет.

Врезавшиеся в лицо глубокие морщины делали Сэма намного старше его пятидесяти восьми лет. И Ной вспомнил одного заключенного, который говорил ему, что каждый год, проведенный за решеткой, равняется семи, прожитым на воле.

Ноя внимательно изучали острые и холодные голубые глаза, едва мигнувшие, когда охранник сказал, что у них есть тридцать минут.

– Рад, что вы решили приехать, мистер Брэди.

«А вот это не изменилось», – понял Ной. Голос остался таким же глубоким, сочным и мощным, как в его последнем фильме. Ной сел, когда дверь закрылась и за его спиной щелкнул замок.

– Мистер Тэннер, как вы узнали мой домашний адрес?

По губам Сэма скользнула тень улыбки.

– У меня еще сохранились кое-какие связи. Как поживает ваш отец?

Ной постарался не моргнуть глазом, хотя все внутри сжалось.

– Отец поживает нормально. Но передать вам привет он не просил.

Сэм слегка усмехнулся, показав зубы.

– Фрэнк Брэди, образцовый коп. Я снова и снова вижу его и Джейми. Моя бывшая свояченица все еще красивая женщина. Интересно, насколько близкие отношения связывают ее с вашим стариком.

– Тэннер, вы вызвали меня сюда для того, чтобы злить намеками на личную жизнь моего отца?

Он снова улыбнулся, на этот раз немного смущенно.

– В последнее время мне не доводилось вести интересных бесед… Реалов нет?

Ной поднял бровь. Он неплохо знал тюремный жаргон.

– Извините, нет. Я не курю.

– Траханая Калифорния. – Свободной рукой Сэм полез в комбинезон и осторожно вынул липкую ленту, которая прикрепляла к груди единственную самодельную сигарету и деревянную спичку. – Сделали тюрьму зоной для некурящих. Надо быть последней сволочью, чтобы придумать такое.

Он зажег спичку о ноготь и раскурил сигарету.

– Когда-то я смолил не переставая. Здесь, в тюрьме, пара реалов – это целое состояние. И теперь я считаю себя счастливчиком, когда мне дают пачку на месяц.

– Да, в наши дни с убийцами обращаются безобразно.

В жестких голубых глазах что-то вспыхнуло – то ли насмешка, то ли презрение.

– Брэди, вас интересуют преступление и наказание или мой рассказ?

– Одно с другим связано.

– В самом деле? – Сэм выпустил струю вонючего дыма. – У меня было время подумать над этим. Знаете, я не могу вспомнить вкус хорошего виски или аромат красивой женщины. Секс тут ни при чем. В тюрьме всегда хватает таких, которые пойдут тебе навстречу, если ты этого хочешь. А если нет – руки всегда при тебе. Но иногда просыпаешься среди ночи и тоскуешь по запаху женского тела.

Он дернул плечом.

– Этому замены нет. Я много читал, чтобы скоротать время. Просматривал романы, выбирал для себя роль и представлял себе, что после выхода отсюда играю ее… Я любил играть, – все с тем же холодным блеском в глазах сказал он. – Любил все, что с этим связано. Прошло много времени, прежде чем я понял, что эта часть моей жизни закончилась тоже.

Ной наклонил голову набок.

– В самом деле, Тэннер? А как же быть с той ролью, которую вы играете сейчас?

Сэм резко подался вперед, и в его колючих глазах впервые проснулась горячая, жаркая жизнь.

– Это единственное, что у меня осталось. Думаете, раз вы приехали сюда и поговорили с заключенными, то уже разобрались, что такое местная жизнь? Тогда можете встать и уйти. Вы никогда не поймете этого.

– Ничто не мешает мне встать и уйти в любое время, когда захочется, – спокойно ответил Ной. – Чего вы от меня хотите?

– Хочу, чтобы вы рассказали о моем случае. Изложили всю правду. Сообщили людям о том, как все было тогда и как обстоит теперь. Объяснили, почему случилось одно и не случилось другое. Почему двое людей, у которых было все, в одночасье лишились этого.

– И вы собираетесь все это рассказать мне?

– Да, я собираюсь все это рассказать вам. – Сэм откинулся на спинку стула и выпустил последнюю струю вонючего табачного дыма. – А вам предстоит найти остальное.

– Но почему? Почему я и почему именно сейчас?

– Почему вы? – Сэм бросил тлеющий окурок на пол и рассеянно затоптал его. – Потому что мне понравилась ваша книга, – просто ответил он. – К тому же я не могу сопротивляться иронии судьбы. Наше с вами заочное знакомство – это знак свыше. Я не принадлежу к тем несчастным, которые начинают искать здесь бога. Бог не имеет к таким местам ни малейшего отношения. Он сюда не приходит. Но судьба существует. Потому что именно она выбирает время.

– О’кей, судьба так судьба. А при чем тут время?

– Я умираю.

Ной обвел взглядом лицо Сэма.

– А по-моему, вы вполне здоровы.

– Мозговая опухоль. – Сэм постучал пальцем по голове. – Неоперабельная. Врачи говорят, что, если мне повезет, я проживу год. А если очень повезет, то умру, успев выйти на свободу. Забавно… Похоже, судебная система может быть удовлетворена. Двадцать лет я отсижу, но все равно скоро отдам концы.

Казалось, он и в самом деле находил это смешным, поскольку слегка хихикнул. Но произнесенный им звук не вызывал у слушателя желания присоединиться к этому веселью.

– Можно сказать, что я получил новый срок без права выхода под честное слово. Так что если это дело представляет для вас интерес, придется поторопиться.

– Вы можете добавить нечто новое к тому, что было сказано, напечатано и снято об этом деле за последние двадцать лет?

– Так вы беретесь?

Ной постучал пальцем по столу.

– Еще подумаю. – Он поднялся. – Я вернусь к вам.

– Брэди, – сказал Сэм, когда Ной пошел к двери. – Вы не спросили, убил ли я свою жену.

Ной оглянулся и равнодушно посмотрел ему в глаза.

– С какой стати? – спросил он и подал сигнал охраннику.

Сэм слегка улыбнулся. Первая встреча прошла удачно, подумал он, ничуть не сомневаясь в том, что сын Фрэнка Брэди непременно вернется.

Тот же охранник провел Ноя в ту же комнату. На этот раз молодой человек захватил с собой диктофон и блокнот и положил их на стол. Сэм посмотрел на них, ничего не сказав, но Ной уловил в его глазах короткий блеск. Это могло означать удовлетворение. Или облегчение.

Ной сел и включил диктофон.

– Сэм, давайте вернемся в прошлое. В семьдесят третий год.

– В мае на экраны вышла «Лихорадка» и стала самым кассовым фильмом лета. Меня выдвинули на соискание «Оскара». Я слышал «Десперадо» каждый раз, когда включал радио. Тогда были живы традиции шестидесятых, – насмешливо сказал Сэм, – и стиль «диско» еще не поднял свою безобразную голову. Я состоял в гражданском браке с Лидией. У нас был грандиозный секс и фантастические драки. Хоть святых выноси. Но мы продолжали жить вместе. А потом я встретил Джулию Макбрайд.

Он сделал паузу, продолжавшуюся долю секунды.

– И все, что было со мной до этого, ушло на второй план.

– Вы поженились в том же году.

– Никто из нас не отличался осторожностью и терпением. – Тэннер отвел глаза, и Ною показалось, что на уродливой голой стене вспыхнул кадр из фильма. – Нам не требовалось много времени, чтобы понять, чего мы хотим. А хотели мы друг друга. Какое-то время этого было достаточно нам обоим.

– Расскажите, как это вышло, – просто сказал Ной и подождал, пока Сэм достанет и раскурит свою контрабандную сигарету.

– Она была в Ирландии. Уезжала туда вместе с сестрой на пару недель в перерыве между съемками. Мы встретились в кабинете режиссера, Хэнка Мидлера. Она вошла… На ней были поношенные джинсы и темно-синий свитер. Волосы были зачесаны назад. Выглядела лет на шестнадцать. Она была самой красивой женщиной, которую мне доводилось видеть.

Он повернул голову и посмотрел Ною прямо в глаза.

– Это не преувеличение. Святая правда. Я привык к женщинам. Они доставляли мне удовольствие. Но было достаточно одного взгляда, чтобы она стала первой. Думаю, я уже тогда знал, что она же будет и последней. Едва ли вы можете меня понять.

– Могу. – Он испытал то же чувство, когда дочь этого человека открыла дверь и бросила на него взгляд, исполненный легкой досады.

– Были смертельно влюблены, да, Брэди?

– Случалось.

Сэм коротко хмыкнул, снова отвел взгляд и мечтательно продолжил:

– У меня свело живот. И сжалось сердце… Внутри все задрожало. Когда я взял ее за руку, это… Да. Ну, сами знаете. Позже она сказала мне, что с ней было то же самое. Как будто мы всю жизнь ждали этого мига. Мы говорили о ролях и сценарии так, словно с головой у нас все было в порядке. Потом я пригласил ее пообедать, и мы договорились встретиться в семь. Вернувшись домой, я сказал Лидии, что между нами все кончено.

Он сделал паузу, негромко рассмеялся и глубоко затянулся.

– Кончено, и все. Я не был ни добрым, ни жестоким. Честно говоря, она просто перестала для меня существовать. Я мог думать только об одном: что в семь часов снова увижу Джулию.

– А Джулия с кем-нибудь жила в то время?

– Она встречалась с Майклом Фордом. Пресса трубила об этом, но там не было ничего серьезного. Через две недели после знакомства мы съехались. Без шума. Насколько это было возможно.

– Вы познакомились с ее родными?

– Да. Это имело для нее значение. Мне стоило немалых трудов приручить Джейми. Она очень беспокоилась за Джулию. Не доверяла мне. Думала, что Джулия для меня – всего лишь очередной эпизод. Осуждать ее не приходилось, – сказал он, пожав плечами. – Женщин у меня было много.

– В то время вас не тревожило, что рядом с именем Джулии появлялись имена других мужчин? Форд был всего лишь последним.

– Тогда я об этом не думал. – Сэм вынул изо рта окурок и погасил его с таким ожесточением, что Ной недоуменно прищурился. – Это началось позже, когда события вышли из-под контроля. Вот тогда я начал думать об этом. Иногда не мог думать ни о чем другом. Мужчины, которые ее имели. Мужчины, которые ее желали. Мужчины, которых желала она. Она уходила от меня, а я хотел знать, кто из них собирается занять мое место. Черт побери, и к кому она повернулась, когда отвернулась от меня? К Лукасу Мэннингу.

Даже через двадцать лет это имя жгло ему язык.

– Я знал, что между ними что-то было.

– И убили ее для того, чтобы удержать.

На подбородке Сэма дернулась какая-то жилка, но глаза остались бесстрастными.

– Это только одна из гипотез.

Ной любезно улыбнулся.

– О других гипотезах мы поговорим как-нибудь в следующий раз. Как вам с ней работалось?

– С Джулией? – Сэм моргнул, поднял руку и рассеянно потер лицо.

– Да, – все так же мягко продолжил Ной. Он сбил Сэма с ритма, как и рассчитывал. Что толку в заранее составленных сценариях и заученных фразах? – Во время съемок вы должны были узнать друг друга не только как любовники, но и как артисты. Давайте поговорим о том, какой она была актрисой.

– Хорошей. Настоящей. – Сэм опустил руки на колени, а потом положил их на стол, словно не зная, что с ними делать. – Естественной. Термин затасканный, но к ней он подходил. Ей не приходилось так упорно работать над ролью, как мне. Она играла нутром.

– Это заботило вас? То, что она талантливее?

– Я бы не сказал, что она была талантливее. – Его руки успокоились, а глаза превратились в две горящие голубые точки. – Мы принадлежали к разным школам и подходили к ролям по-разному. У нее была феноменальная память, и это помогало ей работать с текстом. Она никогда не забывала ни одной пустячной строчки. Но была глиной в руках режиссера и наивно верила, что тот сумеет свести концы с концами. Она плохо разбиралась в технике съемок – ракурсах, освещении, темпе…

– А вы разбирались, – прервал Ной прежде, чем Сэм смог восстановить прежний ритм.

– Да, разбирался. Во время съемок мы с Мидлером ссорились до хрипоты, но уважали друг друга. Когда я пару лет назад узнал, что он умер, то ужасно расстроился. Он был настоящим гением.

– А Джулия доверяла ему.

– Не просто доверяла. Готова была молиться на него. Она и согласилась на эту роль только из-за того, что хотела сниматься у него. А он знал, как подстегнуть ее и заставить работать на полную катушку. Она напоминала губку. Впитывала все мысли и чувства своей героини, а потом выдавала. Я же строил свою роль по кирпичику. Мы были хорошей командой.

– За роль Сары в «Летнем громе» Джулия получила премию нью-йоркских кинокритиков. А вы номинировались на «Оскара», но не получили его. Это не вызвало между вами трений?

– Я был безумно рад за нее. А она расстраивалась, что я не выиграл. Она хотела «Оскара» больше, чем я. К тому времени мы были женаты меньше года. И к королевскому трону были ближе, чем кто-нибудь другой в этом городе. Мы любили друг друга, были совершенно счастливы и неслись на гребне успеха. Тогда она делила со мной все и понимала как никто.

– А в следующем году ее выдвинули на «Оскара» в номинации «Лучшая актриса года» за «Край сумерек», а ваш фильм был сдержанно встречен критикой. Как это повлияло на ваши отношения?

На сей раз жилка забилась у левого глаза Сэма, но он продолжал говорить спокойно:

– Она была беременна. Мы не думали ни о чем другом. Она хотела здорового ребенка куда больше, чем какую-то статуэтку.

– А вы? Чего хотели вы?

Сэм тонко улыбнулся.

– Я хотел всего. И какое-то время действительно имел все. А чего хотите вы, Брэди?

– Написать книгу. В которой эта история будет изложена со всех точек зрения. – Он наклонился и выключил диктофон. – Я возвращаюсь в Лос-Анджелес, – продолжил он, укладывая вещи в чемоданчик. – И завтра побеседую с Джейми Мелберн.

Краем глаза он заметил, что лежавшие на столе пальцы Сэма дернулись и сжались.

– Не хотите что-нибудь передать ей?

– Ей нужно от меня только одно: чтобы я умер. И скоро она об этом услышит. Она завидовала Джулии, – быстро сказал он, заставив Ноя задержаться. – Джулия могла не видеть и не признавать этого, но Джейми отчаянно завидовала внешности Джулии, ее успеху и ее стилю. Она притворялась любящей сестрой, но, если бы у нее был хоть малейший талант, она отпихнула бы Джулию в сторону, прошла по ней и заняла ее место.

– Ее место рядом с вами?

– Она вышла замуж за Мелберна, музыкального агента без искры собственного таланта. И всю жизнь играла вторую скрипку. Когда Джулия умерла, Джейми наконец оказалась в луче прожектора.

– Это еще одна гипотеза?

– Если бы она не потащилась за Джулией, то руководила бы базой отдыха в Вашингтоне. Как по-вашему, имела бы она шикарный дом, собственное дело и дрессированного мужа, если бы ее известная сестра не проторила ей дорогу?

«Ба, сколько злобы и горечи можно накопить за два с лишним десятилетия…» – подумал Ной.

– Почему это имеет для вас такое значение?

– Она задержала меня здесь на лишних пять лет. Сделала все, чтобы меня не освободили под честное слово. Черт побери, вбила себе в голову, что это ее миссия. Потому что продолжает сосать то, что оставила после себя Джулия. Поговорите с ней, Брэди. Устройте непринужденную беседу и этак невзначай спросите, не она ли посоветовала Джулии подать на развод. Не была ли она тем самым человеком, из-за которого все рухнуло. И не она ли построила свой процветающий бизнес на трупе собственной сестры.

– Я была безумно влюблена в Сэма Тэннера. И провела много приятных часов, представляя себе, как довести его до ужасной, болезненной и желательно постыдной смерти.

Лидия Лоринг отпила минеральной воды из высокого хрустального бокала, хихикнула и бросила на Ноя кокетливый взгляд младенчески голубых глаз.

– Например?

– Гм-м… Дайте подумать, – протянула она и скрестила все еще красивые ноги. – Помнится, был один способ, когда он лежал, прикованный к кровати и одетый в женское белье. И умирал, замученный до полного истощения.

– Похоже, вы расстались не слишком дружески.

– Черта с два. Мы ничего не делали по-дружески. Вели себя как животные с той минуты, как прикоснулись друг к другу. Я сходила по нему с ума, – повторила она, водя пальцем по ободку бокала. – Буквально. Когда его осудили, я открыла бутылку «Дом Периньон» семьдесят пятого года и выпила все до капли.

– Это было через несколько лет после окончания вашей связи.

– Да, и за несколько лет до того, как я отправилась отдыхать в заведение Бетти Форд[7]. Иногда я все еще тоскую по глотку хорошего шампанского. – Она дернула плечом. – У меня были проблемы. У Сэма тоже. Мы много работали и сильно пили. Неистово занимались сексом и отчаянно дрались. Ничто другое не могло нас успокоить.

– А наркотики?

– Все в прошлом, – ответила она, поднимая руку и бросая на Ноя убийственный взгляд. – Ныне мое тело – храм, причем чертовски хороший.

– Не смею спорить, – ответил Ной, заставив ее замурлыкать от удовольствия. – Но наркотики все-таки были.

– Золотко, они заменяли нам конфеты. Нашим любимым лакомством была кока. После того как Сэм влюбился в Джулию, ходили слухи, что она положила этому конец. Но я продолжала кайфовать. Окончательно испортила здоровье, погубила карьеру, испортила себе личную жизнь, по очереди выйдя замуж за двух богатых старых скупердяев. К концу восьмидесятых я была настоящей развалиной. Но вылечилась и начала все заново. Снималась в рекламных роликах, играла эпизодические роли во второстепенных фильмах. Брала все, что давали, и была благодарна. А шесть лет назад снялась в «Рокси».

Лидия улыбнулась, вспомнив комедию положений, которая вновь вознесла ее наверх со скоростью ракеты.

– Многие люди говорят, что хотели бы создать себя заново. А я сделала это.

– Не у каждого хватило бы смелости так откровенно говорить о прошлых ошибках. Но вы всегда были предельно честной по отношению к себе и своим поступкам.

– Это часть моей жизненной философии. Когда-то у меня была слава, но я ею не дорожила. Теперь я снова завоевала ее, причем досталось мне это нелегко.

Она обвела взглядом просторную гримуборную с мягким диваном и свежими цветами в вазах.

– Многие говорят, что «Рокси» спасла мне жизнь, но они ошибаются. Я сама спасла себе жизнь. Правда, теперь понимаю, что из этого ничего не вышло бы, если бы я осталась с Сэмом Тэннером. Я любила его. Он любил Джулию. И посмотрите, чем это кончилось.

Она отщипнула ягоду от лежавшей в вазе огромной грозди зеленого винограда и сунула ее в рот.

– Это заставило меня поумнеть.

– Как вы относились к ней?

– Ненавидела. – Она сказала это жизнерадостно, без всякого намека на чувство вины. – Во-первых, потому, что она получила то, что хотела иметь я. А во-вторых, потому, что она была «девушкой с соседней улицы», в то время как у меня был имидж потасканной брошенной любовницы. Я тряслась от радости, когда их брак разбился о камни и когда Сэм снова стал показываться в клубах и на вечеринках. Бедный старина Сэм… Искал приключений и напрашивался на неприятности.

– Вы имели к этому отношение? Обеспечили ему приключения и неприятности?

Впервые за все время интервью она замешкалась с ответом. Потом встала и вновь наполнила свой бокал.

– Тогда я была другой. Эгоистичной, упрямой. Разрушительницей. Он приходил на вечеринки один и говорил, что Джулия устала или занята. Но я-то знала его как облупленного и видела его глаза. Он был несчастен, зол и не находил себе места. А у меня как раз был перерыв между Задницей номер один и Задницей номер два. И я все еще любила Сэма. Любила до смерти…

Она снова отвернулась. Броский красный костюм, надетый Лидией для съемок следующего эпизода, придавал ей вид умной и умудренной опытом женщины.

– Это больно. Я не думала, что это будет так больно. Ну что ж… – Она приветственным жестом подняла бокал и продемонстрировала Ною свою фирменную улыбку, полную самоиронии. – Надо закалять характер. На одной из многих тогдашних вечеринок мы позволили себе вспомнить доброе старое время. Мы были в спальне и сидели за резным стеклянным столиком. Зеркало, серебряный нож, красивые тонкие соломинки. Я подбила его заговорить о Джулии. Я знала, за какие ниточки дернуть.

Ее глаза затуманились, и на этот раз Ною показалось, что в них мелькнуло сожаление.

– Он сказал, что знает про Джулию и Лукаса… Лукаса Мэннинга. Он собирался положить этому конец и поклялся, что она заплатит за то, что морочила ему голову. Она не давала ему видеться с дочерью и настраивала ребенка против него. Он говорил, что всех их отправит в ад, прежде чем она заменит его этим сукиным сыном. Они, мол, не знают, с кем имеют дело. Он был вне себя, а я подталкивала его, говорила именно то, что он хотел слышать, а сама думала только об одном: он бросит ее и вернется ко мне. Где ему и место. Но вместо этого он оттолкнул меня. Кончилось тем, что мы снова накричали друг на друга. Но перед тем как хлопнуть дверью, он посмотрел на меня и издевательски сказал, что у меня никогда не было стиля, что я всего лишь второразрядная шлюха, притворяющаяся звездой. И что мне далеко до Джулии.

Через два дня она умерла. Он-таки заставил ее заплатить, – со вздохом сказала Лидия. – Если бы он убил ее в тот вечер, когда ушел от меня на вечеринке… не знаю, как бы я пережила это. Из чисто эгоистических соображений я благодарна судьбе за то, что Сэм подождал. Я уверена, что за это время он все забыл. Знаете, понадобилось несколько лет, чтобы понять: мне чертовски повезло, что он никогда не любил меня.

– Он когда-нибудь бил вас?

– Конечно. – К ней снова вернулось чувство юмора. – Мы били друг друга. Это было частью нашей сексуальной игры. Мы были дерзкими людьми, склонными к насилию.

– Но до того злосчастного лета в его деле не было упоминаний о том, что он устраивал дебоши и поднимал руку на жену. Что вы об этом думаете?

– Думаю, что она сумела изменить его, хотя бы на время. Или на какое-то время он сумел измениться сам. Это может сделать либо любовь, либо очень большое желание. Ной… – Она вернулась к столу и села. – Я верю, что он очень хотел стать с ней другим человеком. И это у него получалось. Я не знаю, почему потом перестало получаться. Но он был слабым человеком, который хотел быть сильным, и хорошим актером, который хотел быть великим. Может быть, именно поэтому он был обречен заранее.

Кто-то настойчиво постучал в дверь.

– Мисс Лоринг, вам пора на съемку!

– Еще две минуты, милочка! – Она отодвинула бокал и улыбнулась Ною. – Работа, работа, работа…

– Я очень благодарен, что вы сумели выкроить для меня время при вашем плотном графике.

Когда Ной поднялся, Лидия смерила его взглядом и по-кошачьи улыбнулась.

– Думаю, я смогла бы выкроить для вас и больше… если бы вы были в этом заинтересованы.

Она подошла к нему вплотную и провела пальцем по щеке.

– Кажется, вы весьма сообразительный молодой человек. Думаю, вы догадываетесь, что я говорю о более интимной встрече.

– Да. Но, честно говоря, вы пугаете меня.

Она откинула голову и довольно засмеялась.

– Ах, как приятно слышать! А если бы я пообещала вести себя прилично?

– Я бы сказал, что вы лжете. – Услышав смех Лидии, он с облегчением улыбнулся ей в ответ.

– Я не ошиблась, вы действительно сообразительный молодой человек. Ну что ж… – Она взяла его под руку и проводила до дверей. – Если передумаете, то знаете, как меня найти. Запомните, Ной, женщины в моем возрасте очень изобретательны.

Она повернулась и больно прикусила его нижнюю губу, от чего в крови Ноя тут же вспыхнул пожар.

– Теперь вы действительно пугаете меня. Можно задать последний вопрос?

– Угу… – Она повернулась и прижалась спиной к двери. – Да?

– У Джулии был роман с Лукасом Мэннингом?

– Дело прежде всего, верно? Я нахожу это очень сексуальным. Но времени на настоящее обольщение у меня нет, поэтому я отвечу вам честно: не знаю. Тогда Голливуд разбился на два лагеря. Один лагерь верил этому и радовался, а другой – нет. И не поверил бы даже в том случае, если бы Джулию и Лукаса застали голыми в кровати номера гостиницы «Беверли-Хиллз».

– К какому лагерю принадлежали вы сами?

– О, конечно, к первому. Тогда я с удовольствием выслушивала о Джулии гадости. Но это было тогда… Позже, много позже, когда у нас с Лукасом был вынужденный роман… – Она подняла брови и прищурилась. – Ладно, не берите в голову. Короче, мы с Лукасом провели вместе несколько незабываемых месяцев. Но Лукас никогда не говорил мне, спал ли он с ней. Так что могу вам сказать только то, что уже сказала. Но Сэм верил, и это единственное, что имело значение.

«Это имело значение, – подумал Ной. – Все имело значение. Каждый кусочек».

Ною понадобилась неделя, чтобы привести дом в порядок. Сортировка, чистка и уборка были занятием не из приятных, но они позволяли ему избавиться от мерзкого чувства незащищенности.

Первым делом надо было купить новый компьютер. С помощью Майка он обзавелся системой, которая заставила друга плакать от восторга и зависти.

Если бы не Майк, он не стал бы покупать эти дурацкие компьютерные игры. А если бы не купил их, то теперь не просиживал бы ночами, играя в какой-нибудь пинбол.

Впрочем, жаловаться не приходилось. Ему было необходимо отвлечься.

Он обставил гостиную, заказав мебель по каталогу. Просто ткнул пальцем в страницу и сказал:

– Вот это.

Продавец был доволен, а Ной избавился от лишней головной боли.

Спустя две недели он мог ходить по дому не чертыхаясь. За это время Ной успел переделать свой кабинет и восстановить утраченные данные.

Кроме того, он купил новый матрас, получил отремонтированный «БМВ» и ни к чему не обязывающее обещание секретаря Смита устроить встречу с хозяином через месяц, когда тот вернется в Калифорнию.

И сумел отловить Лукаса Мэннинга.

Мэннинг принял его куда менее радушно, чем Лидия Лоринг, но все же согласился поговорить о Джулии. Ной встретился с ним в здании офиса «Мэннинг Сенчури Сити». Ноя всегда удивляло и слегка разочаровывало, что у известных артистов есть огромные офисы с множеством роскошно обставленных кабинетов.

«Как будто они президенты или премьер-министры», – думал Ной, минуя несколько рядов охранников.

Мэннинг приветствовал его профессиональной улыбкой и цепким взглядом серых глаз цвета грозовой тучи. Годы превратили его золотые кудри в платину, а ангельский лик – в худое и аскетичное лицо ученого. Однако результаты опросов свидетельствовали, что женщины продолжают считать его одним из самых привлекательных представителей мужской половины актерского племени.

– Спасибо за то, что вы согласились уделить мне время.

– Я мог и не согласиться. – Мэннинг указал на кресло. – Но за вас хлопотала Лидия.

– Мисс Лоринг – настоящая женщина.

– Вы правы, мистер Брэди. Джулия тоже была такой. Даже после стольких лет мне нелегко говорить о том, что с ней случилось.

«Предисловий не требуется», – понял Ной, вынимая блокнот и диктофон.

– Вы работали вместе?

– Это был один из счастливейших периодов в моей жизни. Она была прирожденной актрисой, обворожительной женщиной и хорошим другом.

– Кое-кто верил и верит до сих пор, что вы с Джулией Макбрайд были больше, чем друзьями.

– Могли бы быть, – спокойно ответил Мэннинг, кладя руки на подлокотники резного деревянного кресла. – Могли бы, если бы она не была влюблена в своего мужа. Нас тянуло друг к другу. Частично это объясняется тем, что в фильме мы играли любовников, а частично – обоюдной симпатией.

– Сэм Тэннер верил, что у вас была связь.

– Сэм Тэннер не ценил того, что имел. – Поставленный голос Мэннинга напрягся, и Ной начал гадать, чего здесь больше – искусства или подлинного чувства. – Он сделал ее несчастной. Он был ревнивым, жадным и склонным к насилию. По моему мнению, привычка к алкоголю и наркотикам не столько вызывала в нем агрессивность, сколько позволяла ей вырваться наружу.

«Имя Тэннера до сих пор вызывает у него горечь, – догадался Ной. – А имя Мэннинга приводит Тэннера в ярость».

– Она была откровенна с вами?

– До известной степени. – Он оторвал пальцы от ручки кресла и снова опустил их, как делает пианист, ударяя по клавишам. – Она не любила хныкать. Признаюсь, я пытался вызвать ее на откровенность. Тем более что теплые отношения, сложившиеся между нами во время съемок, со временем перешли в дружбу. Я знал, что ей приходится нелегко. Сначала она пыталась оправдывать его, потом перестала. И в конце концов по секрету призналась, что подала на развод, чтобы припугнуть его и заставить лечиться.

– Вы с Тэннером когда-нибудь говорили об этом?

Губы Мэннинга сложились в улыбку. Лукавую и умудренную опытом.

– Тэннер славился дурным характером и любил устраивать сцены. Моя карьера в то время только начиналась, и я не собирался рисковать ею. Я избегал его. Я не принадлежу к людям, считающим, что любое упоминание в прессе им на пользу, и мне не хотелось, чтобы заголовки газет кричали о драке, устроенной Тэннером и Мэннингом из-за Джулии Макбрайд.

– Вместо этого заголовки газет кричали о связи Мэннинга и Макбрайд.

– С этим я ничего не мог поделать. Одна из причин, заставивших меня согласиться на это интервью, заключается в стремлении рассказать правду о моих отношениях с Джулией.

– Тогда позвольте спросить, почему вы не хотели рассказать эту правду раньше? После смерти Джулии вы отказывались говорить о ней с интервьюерами.

– Я сказал правду. – Мэннинг слегка нагнул голову и опустил подбородок. В сочетании с прищуренными глазами цвета тучи это производило впечатление угрозы. – В суде, – продолжил он. – Под клятвой. Но средства массовой информации и публику это не удовлетворило. Тема скандалов и супружеских измен для многих так же привлекательна, как тема убийства. Я отказывался играть в эти игры и унижать Джулию.

«Может быть, – подумал Ной. – Если только сохранение тайны не было для него способом создать себе дополнительную рекламу».

– А как же сейчас?

– Сейчас вы собираетесь писать книгу. По городу ходят слухи, что это будет книга, которая поставит точку в деле об убийстве Джулии Макбрайд. – Он тонко улыбнулся. – Уверен, что вы знаете это.

– По городу ходит много слухов, – в тон ему ответил Ной. – Пусть об этом заботится мой агент. А я просто делаю свою работу.

– Лидия была права. Вы действительно сообразительны… Итак, вы собираетесь писать книгу, – повторил Мэннинг. – Я – участник этой истории. Поэтому я отвечу на вопросы, на которые отказывался отвечать последние двадцать лет. Мы с Джулией никогда не были любовниками. Мы с Тэннером никогда не боролись за нее. Хотя, честно говоря, я был бы рад, если бы и то, и другое оказалось правдой. День, когда я услышал о случившемся, до сих пор остается худшим в моей жизни.

– Как вы об этом узнали?

– Мне позвонил Дэвид Мелберн. Семья Джулии не хотела газетной шумихи, а он знал, что, как только журналисты почуют запах жареного, они бросятся ко мне за комментариями, интервью и подробностями. Конечно, он был прав, – пробормотал Мэннинг. – Было раннее утро. Я еще спал. Он позвонил по моему личному номеру. Этот номер был у Джулии.

Лукас закрыл глаза, и его лицо напряглось и стало жестким.

– Он сказал: «Лукас, у меня ужасная новость. Ужасная». Я хорошо помню, как его голос дрожал и срывался от горя. «Джулия умерла. О боже, боже, Джулия умерла. Сэм убил ее».

Он снова открыл глаза, в них застыла искренняя боль.

– Я не поверил этому. Не мог поверить. Это напоминало дурной сон… нет, хуже. Намного хуже. Сцену, которую меня заставляют играть все снова и снова. Я видел ее только накануне. Она была красивой, живой и радовалась роли, которую только что прочитала. А потом Дэвид сказал мне, что она мертва.

– Так вы были влюблены в нее, мистер Мэннинг?

– По уши.

Мэннинг уделил ему целых два часа. Ной истратил километры пленки и исписал гору бумаги. Он был уверен, что часть интервью Мэннинг заготовил заранее. Отрепетировал, отработал интонации, расставил паузы. И все же, несомненно, он говорил правду.

Что само по себе было немалым достижением.

Нервы Сэма были словно беспокойные змеи. Чтобы усмирить их, он читал стихи – Сэндберга, Йетса, Фроста. Этот способ Тэннер освоил в самом начале своей артистической карьеры и восстановил его в тюрьме, где вся жизнь состояла из ожидания, тревоги и отчаяния.

Одно время он пытался успокаиваться и держать себя в руках тем, что вспоминал тексты своих ролей. Куски из фильмов, в которых он выстраивал роль, опираясь на внутреннее чутье, и становился другим человеком. Однако в первые пять лет заключения это неизменно заканчивалось приступом депрессии. Текст кончался, а он продолжал оставаться Сэмом Тэннером и по-прежнему сидел в Сан-Квентине без надежды на то, что завтра что-нибудь изменится.

А стихи утешали. Во всяком случае, помогали забыть о той боли, которой была полна душа.

Приблизилось время освобождения под честное слово, и Сэм был уверен, что его выпустят. Они – запутанный клубок лиц и фигур представителей судебной власти – посмотрят на него и увидят человека, который заплатил за случившееся самыми драгоценными годами своей жизни.

Тогда он нервничал. У него потели подмышки, а мышцы на животе напрягались до боли. Но за страхом скрывались уверенность и надежда. Его пребывание в аду заканчивалось, и жизнь могла начаться заново.

А потом он увидел Джейми, увидел Фрэнка Брэди и все понял. Они пришли для того, чтобы двери ада остались на замке.

Она говорила о Джулии, ее красоте и таланте, ее преданности семье. О том, как некий человек уничтожил все это из ревности и злобы. О том, что он опасен и представляет угрозу для собственной дочери.

Сэм вспомнил, что во время обращения к присяжным она беззвучно плакала. По ее щекам лились слезы.

Когда она закончила, ему захотелось вскочить и крикнуть: «Браво! Великолепно! Блестяще сыграно!»

Но он мысленно читал стихи и сохранил спокойствие. Его лицо было бесстрастным, руки остались лежать на коленях.

А потом настал черед Фрэнка. Копа от рождения, помешанного на справедливости. Он описал место преступления и состояние тела, выражаясь сухим и беспощадным языком полицейского протокола. Эмоции прозвучали в его голосе только тогда, когда Брэди заговорил об Оливии и о том, как он нашел ее.

Это оказалось еще более эффектным.

Тогда Оливии было девятнадцать, подумал Сэм. Он пытался представить ее молодой женщиной – высокой, стройной, с глазами и быстрой улыбкой Джулии. Но видел перед собой только маленькую девочку с волосами цвета одуванчика, неизменно просившую рассказать ей сказку на ночь.

Когда Фрэнк посмотрел на него и их взгляды встретились, Сэм понял, что его не выпустят. Знал, что эта сцена будет повторяться год за годом, как закольцованный клип.

К горлу подступила ярость, готовая вырваться наружу, как рвота. Но он вспомнил строчки Роберта Фроста и вцепился в них, как в оружие:

«Но мне обещан краткий путь и место, где смогу уснуть».

Последние пять лет он часто повторял в уме это обещание. А теперь сын человека, убившего его надежду, поможет ему достичь желаемого.

Такова справедливость.

С их первого свидания прошел месяц. Сэм начал думать, что Ной не вернется, что заботливо посаженные им семена не проросли. Все планы, надежды, обещания, которые помогали ему выжить и сохранить рассудок, готовы были разбиться на куски и острыми краями изрезать ему душу.

Но он вернулся и сейчас шел в эту несчастную конуру. «Сцена в интерьере, – подумал Сэм, слыша скрежет замка. – Внимание, мотор!»

Ной подошел к столу и положил на него чемоданчик. Сэм ощутил запах воды и гостиничного мыла. На нем были джинсы, тонкая хлопчатобумажная рубашка и черные туфли. В уголке рта подсыхала болячка.

Знает ли Ной, как он молод, как непозволительно молод, здоров и свободен?

Ной вынул из чемоданчика диктофон, блокнот и карандаш. Когда дверь за спиной захлопнулась, он положил перед Сэмом пачку «Мальборо» и коробку спичек.

– Не знал, какую марку вы предпочитаете.

Сэм постучал пальцем по пачке и криво усмехнулся.

– Один черт. Все они убивают тебя. Но никто не живет вечно.

– Однако большинство не знает, когда и как умрет. Что чувствует человек, который знает это?

Сэм продолжал постукивать пальцем по пачке.

– Это своего рода власть. Вернее, было бы властью, если бы я находился на свободе. А здесь один день ничем не отличается от другого.

– Вы сожалеете?

– О том, что я здесь, или о том, что умираю?

– О том и другом. Порознь и вместе.

Сэм коротко рассмеялся и открыл пачку.

– Брэди, чтобы ответить на этот вопрос, нам с вами не хватит времени.

– А вы назовите главное.

– Жалею, что, когда придет этот час, у меня не будет ваших возможностей. Жалею, что не смогу решать. Думаю, я с удовольствием съел бы накануне бифштекс с кровью под бокал хорошего вина, а потом выпил бы крепкого черного кофе. Вы когда-нибудь пили тюремный кофе?

– Да, – с участием ответил Ной. – Он еще хуже, чем полицейский. А еще о чем вы жалеете?

– Жалею, что, когда я наконец смогу сделать такой выбор и получить свой бифштекс, мне не хватит времени им насладиться.

– Это слишком просто.

– Нет. Люди делятся на тех, у кого есть выбор, и на тех, у кого его нет. Для последних все непросто. А какой выбор сделали вы? – Он вынул сигарету из пачки и показал ею на диктофон. – Вот с этим. Как далеко вы намерены идти?

– До конца.

Сэм посмотрел на сигарету, помешав рассмотреть выражение его глаз. Он вынул из коробки спичку, чиркнул и поджег кончик. А потом глубоко затянулся душистым виргинским табаком.

– Мне нужны деньги. – Видя, что Ной только поднял бровь, Сэм сделал вторую затяжку. – Я получил двадцать лет только благодаря своему адвокату. После выхода из тюрьмы я проживу на воле примерно полгода. Но я хочу прожить их достойно, ни в чем не нуждаясь, а того, что у меня осталось, не хватит даже на бифштекс с кровью.

Он затянулся еще раз, чтобы успокоиться. Тем временем Ной ждал продолжения.

– Все, что у меня было, пришлось отдать за мою защиту. А вы работаете не за скудное жалованье, которого едва хватает, чтобы свести концы с концами. Вам заплатят за книгу. Вы получите аванс. Вместе с гонораром за второй бестселлер это будет недурная сумма.

– Сколько?

Змеи снова зашевелились под кожей. Без денег обещание так и останется обещанием.

– Двадцать тысяч. По штуке за каждый год, проведенный в тюрьме. Этого хватит на приличное жилье, одежду и еду. Конечно, на номер в отеле «Беверли-Хиллз» не хватит, но и ночевать на улице тоже не придется.

В этом требовании не было ничего необычного. Как и в названной Сэмом сумме.

– Я попрошу моего агента подготовить договор. Это вас устроит?

Змеи свились кольцами и уснули.

– Да, устроит.

– После освобождения вы собираетесь остаться в Сан-Франциско?

– Думаю, я пробыл в Сан-Франциско достаточно долго. – Сэм снова скривил губы. – Хочу солнца. Поеду на юг.

– В Лос-Анджелес?

– Мне там нечего делать. Не думаю, что старые друзья закатят пирушку в честь моего возвращения. Хочу солнца, – повторил он. – Уединения. И возможности выбирать.

– Я говорил с Джейми Мелберн.

Рука Сэма, до того спокойно лежавшая на столе, дернулась. Он поднял ее и поднес тлеющую сигарету к губам.

– И что же?

– Я встречусь с ней еще раз, – сказал Ной. – И с другими родными Джулии тоже. Я еще не сумел связаться с Эйч-Би Смитом, но непременно сделаю это.

– Я – одна из его немногих неудач. Мы расстались, не питая особой любви друг к другу, но один из его молодых помощников сумел скостить срок до двадцатки.

– Люди, у которых я беру интервью, тоже не испытывают к вам особой любви.

– Вы уже говорили со своим отцом?

– Пока что я занимаюсь предысторией. – Ной прищурился и наклонил голову. – Я не собираюсь согласовывать с вами, у кого мне брать интервью и как писать книгу. Если мы договоримся, вам придется подписать договор, в котором будет соответствующий пункт. Даже если мои издатели не будут настаивать на нем – чего не случится, – на нем буду настаивать я. Сэм, история ваша, но книга моя.

– Без меня у вас не будет никакой книги.

– Можете не сомневаться, будет. Просто это будет другая книга. – Ной откинулся на спинку стула. Его поза казалась непринужденной, но глаза были холодными, как сталь. – Вы хотите иметь возможность выбора? Вот вам выбор номер один. Вы подписываете договор, получаете свои двадцать тысяч, и я пишу книгу по-своему. Либо вы не подписываете, не получаете денег, и я все равно пишу по-своему.

В этом парне было больше отцовского, чем думал Сэм. Внешность завсегдатая пляжей и непринужденные манеры оказались обманчивыми. «Ладно, – решил Тэннер. – В конце концов, это ничего не меняет».

– Брэди, я все равно не доживу до выхода книги из печати. Я подпишу договор. – Его глаза стали ледяными. То были глаза человека, знавшего, что такое убийство, и научившегося жить с этим знанием. – Только не вздумайте надуть меня.

Ной кивнул.

– Ладно. Но помните, что долг платежом красен.

Он тоже знал, что такое убийство. Он изучал их всю свою жизнь.

Просто удивительно, с какой четкостью он помнил каждую деталь. Ной, сидевший за рулем, ловил себя на том, что память подсказывает ему, что будет за следующим поворотом – от необхватных деревьев и острых скал до поразительно голубого неба с белыми вершинами гор.

Да, конечно, однажды он уже проделал этот путь, но тогда ему было всего восемнадцать. Он не мог чувствовать себя так, словно возвращается домой после долгого путешествия или пробуждается от сна.

Кроме того, тогда было лето, напомнил он себе; вершины гор покрывал снег, но сами горы зеленели от сосен и елей, поднимавшихся вверх по склонам, и были похожи на добродушных великанов, а не на холодных и гордых королей, властвующих над долинами.

Ной готовился к этой поездке, изучал фотографии, брошюры, путеводители, но заранее знал, что они не смогут подготовить его к контрасту молчаливого дремучего леса и диких горных пиков.

Поворот на «Риверс-Энд» остался позади, но он продолжал подниматься вверх. Время у него было. Если он захочет, то спустится в долину, в тропический лес и приступит к работе через несколько часов.

Снова приходилось выбирать. Он затормозил, вылез и остановился рядом с машиной. Воздух был холодным и чистым. Ной выдохнул облачко пара, вдохнул и ощутил, что в горло вонзились крошечные ледяные иголки. Казалось, что перед ним раскинулся весь мир – поля, долины, холмы и леса, яркая лента реки и отражающие солнце озера.

Ной потерял час с лишним, но все равно прибыл на базу отдыха в три часа дня. Он ехал все по тому же ухабистому проселку и видел впереди камень, дерево, черепичную крышу и блеск окон базы.

Он уже готов был сказать себе, что здесь все осталось по-прежнему, но вдруг заметил постройку, приютившуюся среди деревьев. Она казалась зеркальной копией базы, но была намного меньше и новее.

Деревянная вывеска над двойной дверью гласила: «НАТУРАЛИСТИЧЕСКИЙ ЦЕНТР «РИВЕРС-ЭНД». К домику вели две тропы – одна от подъездной аллеи, другая от базы. Казалось, полевым цветам и папоротнику позволялось здесь расти как попало, но чутье опытного садовника подсказало Ною, что тут не обошлось без человеческой руки, поддерживавшей естественное равновесие.

«Руки Оливии», – подумал он и почувствовал непривычный прилив тепла и гордости.

Конечно, ландшафт был искусственным, но она сделала все, чтобы он казался таким же естественным, как деревья.

Ной припарковался, отметив изрядное количество машин на стоянке. Здесь было значительно теплее, чем наверху. Достаточно тепло, чтобы в длинных глиняных вазонах, обрамлявших вход, росли анютины глазки и пурпурные сальвии.

Он надел на плечи рюкзак, взял в руку единственный чемодан и начал запирать машину, когда со стороны базы вприпрыжку прибежала собака и вдруг улыбнулась ему.

Ной не мог подобрать другого слова для характеристики ее морды. Язык был высунут, а в глазах читалось безошибочно узнаваемое удовольствие.

– Привет, парень.

Приняв это за приглашение, большой желтый лабрадор прогарцевал через стоянку, прижался к ногам Ноя и подал лапу.

– Дружище, ты из комиссии по торжественной встрече? – Ной чинно поздоровался с лабрадором и склонил голову набок. – Точнее, подружка. Твое имя, случайно, не Ширли?

Услышав это слово, собака весело тявкнула и побежала ко входу, словно говоря: «Давай за мной!»

Обрадованный, Ной испытал легкую досаду, когда собака не вошла вслед за ним.

Никаких особых изменений в холле не было. Разве что часть мебели сменила другая и стены были выкрашены в более сочный желтый цвет. Но все вокруг дышало тем же гостеприимством и уютом, что и сто лет назад.

Он зарегистрировался у дружелюбного служащего, заверил его, что донесет вещи сам, взял ключ и брошюру, поднялся по двум коротким лестничным пролетам и пошел по коридору направо.

Хотя Ной не был склонен к роскоши, он заказал «люкс», потому что не любил работать в спальне. Номер оказался меньше, чем тот, в котором он останавливался с родителями, но ни в коем случае не был тесным. Ной посмотрел в окно и обрадовался тому, что оно выходит не на автостоянку.

Он подумал о душе (как-никак он выехал в шесть утра) и одновременно о пиве, которое можно было купить в баре. После недолгого раздумья он решил сначала сделать первое, а потом сбегать за вторым.

Он сбросил одежду на пол и поколдовал над душем, регулируя воду. Оказавшись под сильной и горячей струей, Ной застонал от удовольствия.

«Правильное решение, Брэди, – подумал он, подставляя воде макушку. – А после пива можно будет прогуляться и осмотреть окрестности. Посмотреть на хозяев со стороны и по их разговорам со служащими и постояльцами решить, к кому из Макбрайдов подойти первым».

Кроме того, ему хотелось зайти в натуралистический центр, найти Оливию и глянуть на нее. Хотя бы на минутку.

«Нет, сделаю это завтра, – решил Ной. – Когда приду в себя и хорошенько высплюсь».

Он вытерся, натянул джинсы и начал тщательно выбирать рубашку, когда кто-то решительно постучал в дверь.

Ной быстро схватил рубашку и пошел открывать.

Он узнал ее сразу. Позже его удивило, почему это узнавание было таким быстрым и безошибочным. Она заметно изменилась.

Черты ее лица стали более тонкими и острыми. Рот затвердел, и хотя полные губы были так же не накрашены, как шесть лет назад, они не были ошеломляюще невинными, как прежде.

Это заставило его испытать острую досаду и разочарование.

Если бы Ной не испытал смешного и совершенно неожиданного прилива радости, он бы обратил внимание на отсутствие гостеприимной улыбки.

Ее волосы потемнели и напоминали карамель, которой мать Майка неизменно поливала яблочный торт, который пекла на святки. Кроме того, она постриглась. Остригла свои великолепные волосы. Как ни странно, это ей шло. Любой другой женщине прямая короткая стрижка и челка придали бы вид феи. Но в высокой, стройной девушке, остановившейся на пороге, не было ничего сказочного.

Она пахла листвой и держала в руках керамическую вазу со свежими фруктами.

Ной расплылся, как деревенский дурачок, и не нашел ничего лучшего, чем сказать:

– Привет.

– С приездом в «Риверс-Энд». – Она ткнула вазу ему в живот, причем с такой силой, что заставила хрюкнуть.

– Гм-м… спасибо.

Она стремительно шагнула в комнату, заставив Ноя невольно попятиться. Когда Оливия захлопнула за собой дверь, он поднял брови.

– Ты пришла с фруктами? И все же твое гостеприимство сильно уступает калифорнийскому.

– Я вижу, у тебя хватило наглости прокрасться сюда.

«О’кей», – подумал он. Что ж, было заранее ясно, что на дружескую встречу рассчитывать не приходится.

– Ты совершенно права. Не знаю, о чем я думал, когда заранее заказал номер по телефону и зарегистрировался у вашего администратора. – Он поставил вазу на стол и потер живот. – Послушай, подожди минутку…

– Минутку подожду. – Она ткнула его пальцем в грудь. – Подожду, а потом ты соберешь свои манатки и уберешься обратно в Лос-Анджелес. Ты не имеешь права приезжать сюда.

– Еще чего! Это гостиница. – Он поднял руку. – И будь добра больше не прикасаться ко мне.

– Я велела тебе держаться от меня подальше.

– Именно это я делал, черт побери! – Огонь, вспыхнувший в ее глазах, заставил Ноя прищуриться. – Лив, предупреждаю, не вздумай меня ударить. Я по горло сыт женскими колотушками. Либо мы сядем и все обсудим, как разумные, взрослые люди, либо будем стоять и рычать друг на друга.

– Мне нечего с тобой обсуждать. Я еще раз говорю тебе: убирайся отсюда и оставь нас в покое.

– Не выйдет. – Решив сменить тактику, он сел, вытянул ноги, взял из вазы яблоко и надкусил его. – Оливия, я никуда не уеду. От тебя не убудет, если ты поговоришь со мной.

– Я имею право на уединение.

– Конечно, имеешь. В том-то и дело. Ты скажешь мне только то, что захочешь сама. – Он откусил еще кусок и взмахнул яблоком. – Мы могли бы начать с чего-нибудь попроще. Например, что ты делала последние шесть лет.

«Наглый, самодовольный сукин сын», – резко повернувшись, подумала она. Дьявольщина, он выглядел так же, совершенно так же, как прежде. Те же выгоревшие на солнце, растрепанные ветром светлые волосы, те же полные, решительные губы, те же правильные черты лица…

– Если бы ты хоть чуть-чуть напоминал своего отца, то уважал бы память моей матери.

Это оскорбление попало в цель и разбередило старую рану. Ной крутил в руке яблоко и изучал его до тех пор, пока не почувствовал, что может говорить спокойно.

– Однажды ты уже сравнивала меня с моим отцом. – Он поднял взгляд, твердый, как гранит. – Пожалуйста, больше не делай этого.

Оливия сунула руки в карманы и оглянулась, бросив на него испепеляющий взгляд.

– Тебя не волнует, что я о тебе думаю.

– Ты не знаешь, что меня волнует.

– Знаю. Деньги. За эту книгу тебе отвалят изрядную сумму, не так ли? А потом ты будешь выступать на всех ток-шоу, пыжиться и рассказывать о себе и тех ценных открытиях, которые ты сделал, изучая материалы по делу о том, как мой отец зарезал мою мать.

– А ты не хочешь ничего знать об этом? – Он говорил спокойно и смотрел в эти поразительные глаза, где гнев сменялся болью, а боль гневом.

– Я знаю почему, но это ничего не меняет. Уезжай, Ной. Уезжай и напиши книгу о какой-нибудь другой трагедии.

– Лив, – окликнул он, когда девушка шагнула к двери. – Я не уеду. Во всяком случае сейчас.

Она не остановилась, не оглянулась, но хлопнула дверью так сильно, что со стен чуть не попадали картины. Ной продолжал вертеть яблоко.

– Приятная была встреча, – пробормотал он и решил, что заслужил лишнюю бутылку пива.

Натуралистический центр был детищем Оливии. Ей принадлежала идея его создания и ее осуществление.

Она настояла на том, что использует для этого деньги, полученные в наследство от матери, и в двадцать один год, с дипломом в кармане пошла к поверенным и исполнила свою мечту.

Она присматривала здесь за всем, вплоть до маленького кинозала, где посетители могли посмотреть документальный фильм о местной флоре и фауне. Она лично выбирала каждый слайд и звуковое сопровождение для слайд-фильма, демонстрировавшегося в вестибюле, нанимала и обучала сотрудников, заказывала масштабный макет долины Кино и тропического леса и часто водила пешие экскурсии, которые предлагал центр.

Она никогда не испытывала такого удовлетворения, как в первый год открытия центра для посещений.

И не собиралась позволять Ною Брэди нарушить столь тщательно построенный ею мир.

Она вела по центру маленькую группу посетителей и рассказывала им о местных млекопитающих:

– Лось Рузвельта, или олимпийский лось, является самым крупным из вапити. Для больших стад лосей Рузвельта полуостров Олимпия является домом. Сохранением данной площади мы во многом обязаны именно этому местному животному. Именно стремление сохранить среду обитания и летние пастбища этих лосей заставило президента Теодора Рузвельта в последние дни его пребывания на посту подписать указ об объявлении горы Олимпес памятником природы федерального значения…

Она посмотрела на открывшуюся дверь и тут же занервничала.

Ной слегка поклонился ей и с улыбкой начал бродить по залу, оставляя за собой цепочку мокрых следов. Гордость заставила Оливию продолжить лекцию и перейти от лося Рузвельта к чернохвостому оленю, а от оленя к кунице. Но когда она заговорила о бобрах, в мозгу вспыхнуло воспоминание о том, как они с Ноем сидели на берегу реки, и Оливия жестом попросила продолжить лекцию сотрудницу центра.

Ей хотелось немедленно запереться в своем кабинете. Работы с бумагами хватало всегда, и предлог был бы вполне правдоподобным, но она знала, что это выглядело бы трусостью. Хуже того, это и было бы трусостью. Поэтому Оливия подошла и встала рядом с Ноем, который как зачарованный рассматривал один из увеличенных слайдов.

– Это ведь землеройка!

– Странствующая землеройка вполне обычна в этом регионе.

– Похоже, я знаком только с городскими землеройками.

– Не смешно.

– Ага, но надо же с чего-то начать. Лив, ты проделала здесь гигантскую работу. Я знал, что так и будет.

– Серьезно? Мне и в голову не приходило, что ты обращал внимание на мои усилия.

– Я обращал внимание на все, что связано с тобой. На все, Оливия.

Она умолкла и опустила глаза.

– Я все равно не отступлюсь.

– Вот и ладно. Тогда останемся здесь. – Он подошел к следующему слайду и начал рассматривать изображение западной большеухой летучей мыши, показавшейся ему чрезвычайно уродливым созданием. – Хочешь показать мне что-нибудь?

– Тебе же плевать на естествознание, так зачем понапрасну тратить время друг друга?

– Извини, но ты говоришь с человеком, который вырос на песнях китов и криках пеликанов. Я – действительный член «Гринпис», Общества охраны природы и Всемирной федерации содействия диким животным. Каждый год получаю их календари.

Оливии хотелось улыбнуться, но она вздохнула.

– Документальный фильм продолжительностью полчаса демонстрируют каждый час. Через десять минут начнется очередной сеанс. В кинозал можно пройти через эту дверь слева.

– А там продают воздушную кукурузу?

На сей раз Оливия едва не улыбнулась и была вынуждена отвернуться.

– Я занята.

– Неправда. – Ной взял ее за руку и слегка сжал, от всей души надеясь, что Оливия не сочтет этот жест угрожающим. – А если даже и правда, несколько минут ничего не изменят.

– Я не собираюсь говорить с тобой о моей семье.

– О’кей, давай поговорим о чем-нибудь другом. Как это пришло тебе в голову? Я имею в виду дизайн. – Он сделал жест свободной рукой. – Ни одной мелочи не упущено, и все выглядит куда интереснее, чем в большинстве музеев, по которым меня таскала мать, пока я не начал брыкаться.

– Я натуралист. И живу здесь.

– Брось, Лив. Дело не только в этом. Ты что, изучала дизайн?

– Нет, не изучала. Просто я так представляла себе центр.

– Что ж, у тебя получилось. Во всяком случае, здесь ничто не напугает маленького ребенка, никто не читает скучных лекций и не демонстрирует графиков, вызывающих мигрень у родителей. Просторно, красиво… А что там?

Он миновал столик, на котором были тщательно разложены выставленные на продажу брошюры и открытки, и вышел в широкий проем.

– Ого! Вот здо́рово! – В центре зала, уставленного витринами и слайдами с изображением местных растений и животных, находился макет долины. – С высоты птичьего полета, – сказал Ной, наклоняясь над ним. – А вот мы! База отдыха, центр. – Он постучал пальцем по защитному стеклянному колпаку. – А вот маршрут вдоль реки, по которому мы шли в тот день, верно? И даже бобровая плотина есть. Слушай, а где же дом твоих дедушки с бабушкой? Почему его здесь нет?

– Потому что это частное владение.

Он выпрямился и посмотрел ей в глаза.

– Лив, ты по-прежнему живешь под стеклянным колпаком, где никто не может тебя достать?

– Я живу именно там, где хочу.

– Моя книга не изменит этого. Она может сделать только одно: прогнать тени, которые все еще висят над тем, что случилось в тот вечер. У меня есть возможность рассказать правду. Всю правду. Сэм Тэннер заговорил, впервые со времени суда, а умирающий человек часто стремится перед концом облегчить свою совесть.

– Умирающий?

– Опухоль… – начал Ной и вдруг с нарастающей тревогой заметил, что ее лицо побелело. – Извини. Я думал, ты уже знаешь.

У нее тут же распухло горло. Во всяком случае, слова вырывались из него с трудом.

– Ты сказал, он умирает?

– У него рак мозга; осталось всего несколько месяцев. Пойдем. Тебе нужно сесть.

Он взял Оливию за локоть, но она вырвала руку.

– Не прикасайся ко мне! – Она повернулась и шагнула к проходу.

Ной готов был отпустить ее и уже открыл рот, чтобы сказать это. Но глаза Оливии остекленели. Он чертыхнулся себе под нос и пошел следом.

Она шагала размашистой, целеустремленной походкой человека, который не остановится ни перед какими препятствиями на пути к финишной прямой. Придется запомнить это, если он когда-нибудь решится встать на ее пути…

И все же Оливия едва не застала его врасплох. Она прошла мимо кинозала, свернула в кабинет и резко захлопнула за собой дверь.

Слава богу, что Ной успел удержать дверь, иначе он врезался бы в нее физиономией.

– Это служебное помещение. Посторонним вход воспрещен. – «Наглая ложь», – подумала Оливия, но ничего другого ей в голову не пришло. – Марш отсюда.

– Сядь. – Казалось, Ной все же решил встать на ее пути, потому он снова взял ее за руку, провел мимо письменного стола и усадил в кресло. Кабинет был маленьким, обстановка его была тщательно продумана и идеально отражала личность его хозяйки.

– Извини. – Он продолжал держать Оливию за руку, но никто из них уже не обращал на это внимания. – Я не знал. Думал, что Джейми уже сказала тебе об этом.

– Не сказала. Но это не имеет значения.

– Конечно, имеет. Дать тебе воды или чего-нибудь еще? – Он обвел кабинет глазами, ища холодильник или графин. Нужно было что-то делать.

– Ничего мне не нужно. Я в полном порядке. – Оливия опустила глаза и увидела, что их пальцы переплелись. Сгорая от смущения, она освободила руку. – Ради бога, встань. Не хватало, чтобы кто-нибудь вошел и увидел, что ты стоишь передо мной на коленях.

– Я и не думал вставать перед тобой на колени. – Все же он выпрямился и присел на уголок стола.

Изменилась не только ее прическа. Эта Оливия была намного более жесткой и колючей, чем застенчивая студентка колледжа, которая свела его с ума.

– Но ведь Джейми сказала, что я хочу поговорить с тобой, верно?

– Да.

– Тогда почему она не сказала тебе, что Сэм умирает?

– Мы поссорились. – Оливия откинулась на спинку кресла. В голове шумело. Она чувствовала усталость. – Мы никогда не ссорились, и произошло это только из-за тебя и твоей книги. Если она и собиралась об этом сказать, то не успела.

– Перед смертью он хочет рассказать свою историю. Если Сэм этого не сделает, она умрет вместе с ним. Ты хочешь этого?

Желание, которое она отчаянно пыталась скрыть, пробивалось наружу зубами и когтями.

– Какая разница, хочу я этого или нет, если ты все равно настоишь на своем. Ты всегда хотел написать эту книгу.

– Да, хотел. И на этот раз говорю тебе об этом прямо, ничего не скрывая. Именно так я должен был поступить с самого начала.

– Я уже сказала, что не хочу об этом слышать, – отрезала она так же решительно, как недавно захлопнула за собой дверь. – Ты хочешь написать книгу. А он хочет очиститься перед смертью. Но чего он ищет? Прощения? Искупления грехов?

– Может быть, понимания. Думаю, он сам пытается понять, как это случилось. Лив, я хочу, чтобы ты приняла в этом участие. Все, с кем я уже разговаривал, являются частями этой головоломки, но ключ к ней – ты. Твой дед говорит, что у тебя фотографическая память. Это правда?

– Да, – рассеянно ответила она. – Я вижу слова. Это… Мой дед? – Оливия вскочила. – Ты говорил с дедом?

– Только что. За завтраком.

– Отстань от него!

– Он сам подошел к моему столику. Судя по тому, что я заметил, у него есть привычка разговаривать с гостями. Я сказал ему, кто я, и объяснил, зачем приехал. Если тебе не нравится его согласие поговорить со мной, предъявляй претензии ему.

– Ему за семьдесят. Ты не имеешь права подвергать его такому испытанию.

– Дай бог мне так выглядеть в семьдесят лет. Ради бога, я же не хватал его за горло и не тянул из него слова клещами! Мы побеседовали за чашечкой кофе. Потом он согласился подняться ко мне в номер и записать его интервью на диктофон. А когда закончили, он вовсе не выглядел расстроенным и разбитым. Наоборот, ожил. Лив, Сэм не единственный, кому хочется очиститься.

Пораженная до глубины души, Оливия нервно провела рукой по волосам.

– Он согласился? Он говорил с тобой? Что он сказал?

– О, нет. – Заинтригованный Ной изучал ее взглядом. – Так не пойдет. Я хочу, чтобы ты рассказывала то, что хочется тебе самой, а не излагала свое мнение о том, что сказали другие.

– Он никогда не говорит об этом.

«Что кроется под этим удивлением? – гадал Ной. – Боль?»

– Сегодня он это сделал и согласился дать еще одно интервью до моего отъезда.

– Что это? Я не понимаю, что происходит.

– Может быть, просто настало время. Почему бы не попробовать? Я расскажу тебе о своей беспутной и захватывающей жизни и изложу свои философские взгляды. А когда ты поймешь, какой я замечательный, тебе будет легче поделиться со мной своими воспоминаниями.

– Ты вовсе не такой замечательный, как тебе кажется.

– Ничего подобного. Слушай, давай пообедаем.

«Это мы уже проходили…»

– Нет.

– О’кей. Слишком порывисто. Попробуем еще раз. Давай пообедаем.

На этот раз она наклонила голову и выждала целых пять секунд.

– Нет.

– Ладно. Раз так, мне придется заплатить.

В ее глазах вспыхнул золотой блеск.

– Думаешь, мне нужны твои деньги? Думаешь, меня можно подкупить? Ах ты, сукин…

– Успокойся, я имел в виду вовсе не это. Просто мне придется нанять тебя. В вашем проспекте написано: «Платные экскурсии на велосипедах под руководством наших квалифицированных натуралистов». Квалифицированным натуралистом будешь ты. Порекомендуй мне какой-нибудь живописный маршрут на завтра.

– Забудь об этом.

– Дудки. Что сказано, то сказано. Я – богатый клиент. Ну что, посоветуешь маршрут или мне выбрать самому на авось?

– Ты хочешь в поход? – «Ну что ж, будет тебе поход, – подумала Оливия. – Надолго запомнишь…» – Ладно. Для этого мы и существуем. Подойди в регистратуру. Назови мое имя и приходи завтра к семи часам.

– К семи утра?

– Что, горожанин, боишься?

– Нет, просто уточняю. – Он встал со стола и оказался так близко, что обоим стало неуютно. От нее исходил знакомый запах. Несколько минут Ной не мог думать ни о чем другом.

От нее пахло по-прежнему.

Ной почувствовал тянущую, безошибочно узнаваемую боль в паху. И хотя велел себе не делать этого, посмотрел на ее губы. Взгляд был долгим. Слишком долгим.

– Гм-м… – В данных обстоятельствах его реакция была чертовски неуместной. – Ну что ж, тогда до утра.

– Прочитай путеводитель и оденься так, как нужно для похода.

– Я и так знаю, как одеваться, черт побери! – огрызнулся разозлившийся на самого себя Ной и ушел.

С ней он ощущал то чувство вины, то гнев. То защищался, то нападал. Какого черта его снова потянуло к ней? Это только усложнит его задачу.

В соответствии с инструкциями он пришел в регистратуру и назвал время. Служащая набрала информацию на клавиатуре и жизнерадостно улыбнулась.

– Могу я узнать ваше имя?

– Только инициалы, – услышал он собственный голос. – С. С.

«Сукин сын». Оливия поймет.

Будильник прозвонил в шесть часов утра. Ной шлепнул по кнопке, открыл глаза и посмотрел в окно, шел дождь. Ной решил сделать то, что в такое дождливое утро сделал бы всякий нормальный человек. То есть уснуть снова.

Но несколько часов блаженного забытья не стоили фырканья и насмешливых комментариев, которые в этом случае непременно сделала бы Оливия. Как бы там ни было, Ной вылез из постели, побрел в душ, заставивший его слегка встряхнуться, вылез обратно и через несколько минут, окончательно стряхнув с себя сон, начал одеваться.

Ему казалось, что отправиться в лес под таким дождем может только сумасшедший. Он был уверен, что Оливия знала про дождь и нарочно организовала этот поход, чтобы отплатить ему за насмешки. Эта мысль не оставляла его, пока Ной спускался в холл, где он обнаружил небольшую группу людей, одетых по-походному.

Ной с изумлением заметил, что большинство туристов было в прекрасном настроении.

Оливию он увидел сразу же, как только вышел наружу. Она стояла в полумраке, дождь стучал по ее широкополой австралийской шляпе; у ног, обутых в ботинки, клубился туман. Она разговаривала с четверкой туристов.

Оливия кивнула Ною:

– Готов?

– Да, – вызывающим тоном ответил он.

– Сейчас проверим. – Она смерила его взглядом с головы до ног. – Ну что, герой, давно ты вынул эти ботинки из коробки?

Час назад, подумал Ной. А купил он их в Сан-Франциско.

– Я не ходил в походы несколько лет. Но если мы не собираемся совершать восхождение на Маттерхорн[8], справлюсь. Я в форме.

– Форма, полученная в оздоровительном клубе. – Она потрогала пальцем его плоский живот. – Кстати, в неплохом. Но тут тебе не тренажеры. Где твоя фляжка?

Раздосадованный, Ной вытянул руку, сложил ладонь ковшиком и подставил ее под дождь. Оливия только покачала головой.

– Подожди минутку. – Она повернулась и вошла в вестибюль.

Оливия вернулась с пластиковой бутылкой на петле.

– Всегда надо брать с собой воду, – сказала Оливия и, к удивлению Ноя, начала прикреплять бутылку к его поясу.

– Спасибо.

Оливия едва заметно улыбнулась, пожала плечами, щелкнула пальцами, и собака, крутившаяся около Ноя, немедленно подбежала к хозяйке.

– Пошли.

Над землей курился туман, скользил между деревьями и окутывал побеги папоротника. По листьям монотонно стучал дождь. Когда они вошли в лес, стало темнее; полумрак давил так, словно имел вес, и превращал туман в призрачную реку.

– Боже, что за место… – Ной вдруг почувствовал себя маленьким и беззащитным. – Так и кажется, что вот-вот из тумана протянется когтистая лапа и схватит тебя за ногу. Успеешь издать только короткий крик, а потом… последний хрип.

– Ах, так ты слышал о Лесном Пожирателе?

– Брось.

– Исчезает примерно пятнадцать туристов в год. – Она дернула плечом, словно отгоняя от себя неприятную мысль. – Мы обычно не разглашаем эту информацию. Не хотим отпугивать посетителей.

– Отлично, – пробормотал Ной, но все же с опаской огляделся по сторонам. – Просто отлично.

Вдали показалась база. План у Ноя был простой. Он и сам был простой. Он пройдет прямо в бар, купит бутылку – нет, две бутылки пива, отнесет их в номер и выпьет под горячим душем, который будет принимать целый час.

А если это не поможет ему стать человеком, он закажет кусок сырого мяса и сожрет его.

Небо на западе было жемчужно-серым с несколькими яркими мазками. Но ему было не до красот заката.

Господи, он ведь всего лишь поцеловал ее. Не срывал с нее одежду и не валил на землю, как какой-нибудь сексуальный маньяк. Но вспыхнувшая в мозгу картина была столь соблазнительной, что Ной заскрежетал зубами.

Ной открыл дверь базы, пропустил Оливию и приготовился сказать несколько вежливых фраз о ее талантах гида, но увидел, что к нему торопится портье.

– Мистер Брэди, вам звонила мать. Сказала, что по неотложному делу.

У него возник холодок под ложечкой, а потом забурлило в животе.

– Моя мать?

– Да. Она позвонила через час после вашего ухода, а в три часа позвонила снова. Просила позвонить ей, как только вы вернетесь.

В его мозгу вспыхнула страшная картина идущих к дому копов. Все родные полицейских знали, что это значит, когда ты открываешь дверь, а на пороге стоят копы с непроницаемыми лицами.

Но его отец на пенсии. Этого не может быть. Не может.

– Я…

– Ты можешь позвонить прямо отсюда. – Оливия осторожно взяла его за руку. Страх, написанный на его лице, встревожил девушку, но ее рука оставалась твердой. Они прошли в кабинет. – Телефон прямой. Я… – Она хотела уйти и оставить его одного, но Ной не пустил.

Он ничего не говорил, но не отпускал ее руки, пока набирал номер. Как будто это защищало его от страхов. Пока Ной ждал ответа, у него взмокла ладонь, державшая трубку. Один гудок, второй… Когда он услышал взволнованный, задыхающийся голос Селии, в его живот вонзились осколки льда.

– Мама!

– Ох, Ной, слава богу…

– Отец?

Она замешкалась с ответом, и эта секунда показалась ему вечностью.

– Нет, нет, милый. С отцом все в порядке. – Но прежде чем он успел почувствовать облегчение, она добавила: – Это Майк, Ной.

– Майк? – Его пальцы с силой стиснули руку Оливии. – Что с ним? Что случилось?

– Ной, я… Он в больнице. Без сознания. Мы не знаем, чем это кончится. Они проводят исследования и делают все, что…

Селия заплакала.

– Что случилось? Автокатастрофа?

– Нет, нет. Кто-то ранил его. Ударил дважды. Удар нанесли сзади. Вчера вечером он был у тебя в доме.

– В доме на берегу? Он был у меня? Это случилось вчера вечером?

– Да. Я узнала об этом только утром. Рано утром. Твой отец сейчас в больнице. Я тоже сейчас вернусь туда. Они позволяют сидеть с ним только одному человеку, да и то всего несколько минут. Он в палате интенсивной терапии.

– Я приеду, как только смогу. Прилечу первым же рейсом.

– Один из нас будет в больнице. Мэгги и Джим… – Когда Селия заговорила о родителях Майка, ее голос снова сорвался. – Они не должны быть там одни.

– Я выезжаю. Приеду прямо туда. Мама… – В голове не было ни одной мысли. Ни единой. – Я выезжаю, – повторил он, положил трубку и уставился на аппарат. – Мой друг… На него напали. Он без сознания. Мне нужно вернуться домой.

Он все еще держал Оливию за руку, но теперь не так крепко. Она чувствовала, что его пальцы дрожат.

– Иди собирать вещи. Я позвоню в аэропорт и закажу тебе билет.

– Что?

У нее сжалось сердце. Его бледное лицо и застывшие глаза перевернули ее сердце.

– Не теряй времени, Ной. Поднимись наверх и возьми то, что тебе нужно. Я отвезу тебя в аэропорт.

– Да… О боже. – Ной очнулся. Его глаза прояснились, лицо стало твердым и суровым. – Закажи мне место на ближайший рейс до Лос-Анджелеса. Хоть стоячее. Я буду готов через пять минут.

Он сдержал слово и вошел в дверь кабинета еще до того, как Оливия успела заказать билет. Она заметила, что Ной не стал переодеваться и взял только рюкзак и портативный компьютер.

– Я договорилась. – Она быстро поднялась из-за стола. – В сорока минутах езды отсюда есть частная взлетная полоса, принадлежащая друзьям моего деда. Они взлетят, как только ты будешь там.

Она вынула из ящика связку ключей и вышла из кабинета. Подойдя к стоявшему неподалеку джипу, открыла дверцу и села за руль. Ной бросил рюкзак на заднее сиденье.

– Спасибо.

– Не за что. Не беспокойся об остальных вещах и машине. – Она ехала быстро, крепко держа руль и не сводя глаз с дороги. – Мне очень жаль твоего друга.

Первый шок прошел, но в висках продолжало ломить. Он откинул голову на спинку кресла.

– Кажется, я знал его всегда. Со второго класса. Когда он переехал в соседний дом. Смешной, толстый, ужасный растяпа. Колотили его все, кому не лень. Я тоже хотел было, но не смог. Такой он был простофиля. Представляешь, он умудрился втрескаться в Марсию Брэди.

– Это твоя кузина?

– Что? Ах да, Брэди. Да нет, в Марсию. Мар-си-ю. Из «Семьи Брэди». – Он открыл глаза, долго смотрел на нее, а потом вздохнул. – Ну да, ты же не смотришь телевизор. Ладно, неважно. Он самый добрый человек из всех, кого я знаю. Ужасно преданный и совершенно безобидный. Сукин сын! – Он ударил кулаком по подлокотнику, а потом прижал руки к лицу. – Сукин сын… Он без сознания. Хреново. Моя мать плакала. Она держится, всегда держится. Если она сломалась – значит, дело плохо. Хуже некуда.

Оливии хотелось потянуться к нему и обнять, хотя бы пока он не успокоится. Раньше она испытывала такое чувство только к родным. Поэтому пришлось покрепче взяться за руль и добавить газу.

– Это моя вина. – Ной тяжело уронил руки на колени.

– Глупости, – рассудительно сказала она. Логика успокаивает лучше, чем объятия. – Тебя там вообще не было.

– Я не принял этого всерьез. Не принял всерьез ее. Послал его туда. Поливать эти проклятые цветы. Майк, говорю, полей мои цветы. А ведь я знал, что она полоумная.

– О ком ты говоришь?

– Какое-то время я встречался с одной женщиной. С моей стороны не было ничего серьезного, но я должен был понимать, что к чему. А я плыл по течению. Почему бы не переспать с красивой женщиной? Но когда начались сложности, я порвал с ней. А потом пошло-поехало. У нас произошла крупная ссора, после которой она разгромила мой дом, пока я был в отъезде.

– Разгромила твой дом?

– Вдрызг. Мусор пришлось выгребать лопатой.

– Это ужасно! А почему ее не арестовали?

– Не смогли доказать. Все знали, что это сделала она. Это в ее духе. Но ничего не смогли сделать. Она угрожала мне, устроила публичную сцену. А потом я улетел и попросил Майка поливать мои цветы.

– Если эта странная женщина ранила твоего друга, то виновата в этом она, а не ты. Ей и отвечать.

Ной промолчал. «Он страдает», – подумала Оливия. Она ощущала волны исходившей от него боли. И не могла этого вынести.

– После смерти моей матери я тоже осуждала себя. За то, что убежала и спряталась в шкафу. И ничего не сделала, чтобы помочь ей.

– Господи, Лив, тебе было всего четыре года!

– Это неважно. Неважно, Ной. Когда ты кого-то любишь, а с этим человеком случается что-то ужасное, неважно, сколько тебе лет… А потом, – продолжила она, – начался второй период. Я начала осуждать ее. Черт возьми, о чем она думала, когда впускала его в дом? Она впустила чудовище, – пробормотала Оливия. – Впустила, и оно забрало ее у меня. Она оставила меня. Я осуждала ее за это.

Когда Ной поднял руку и прикоснулся к ее щеке, Оливия дернулась, но быстро взяла себя в руки.

– Может быть, человеку нужно пройти через эти этапы, прежде чем понять правду. Осуждать нужно было Сэма Тэннера. Только его. Не меня и не мою мать.

– Ты права. Я перед тобой в долгу.

– База сделала бы это для всякого.

– Нет. Я в долгу именно перед тобой. – Он снова откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и промолчал весь остаток пути.

– Ну, так когда ты мне расскажешь про своего сладкого доктора?

Улыбка Майка была такой же лукавой, как прежде.

– А что, правда, она – конфетка?

– Первый сорт. И с мозгами в придачу. Что она в тебе нашла?

– Откуда я знаю? Втрескалась, и все. – Он все еще быстро уставал, и головные боли регулярно возвращались. Но врачи из палаты интенсивной терапии сумели довести его до вполне приличного состояния.

Его палата была полна цветов, открыток и воздушных шариков. Безумно довольный, Майк говорил Ною, что между собой сестры называют его палату Центральным парком.

Днем раньше Ной притащил ему новенький портативный компьютер со всеми мыслимыми играми, которые там могли уместиться. Он называл это «терапией для специалиста», но про себя знал, что это было данью чувству вины и невыразимой благодарности.

– Знаешь, кажется, я тоже… – признался Майк, тщательно разглядывая свои пальцы.

Ной ахнул.

– Слушай, да ты рехнулся! Десять дней назад ты получил дырку в башке. Кстати говоря, уничтожил при этом бутылку чертовски хорошего вина. Мозги у тебя не в порядке, вот что!

– Мозги тут ни при чем.

«Очень жаль», – со вздохом подумал Ной.

– То-то я и вижу. Будь у тебя мозги, ты бы разглядел ее с первого взгляда. И оказался в больничной койке гораздо раньше.

– Тут ты прав. Оказывается, больничная койка – вещь очень неплохая. – Майк любовно погладил белую простыню. – Я понял это сегодняшней ночью.

– Как сегодняшней ночью? Здесь? Ты переспал с ней прямо здесь? Вот это да…

– Тс-с… Еще ляпнешь при нянечке. С тебя станется. – Майк продолжал блаженно улыбаться. – Она пришла навестить меня после смены, одно за другим, ну и… Кстати, это «другое» было очень забавно.

– Мне тебя жалко, честное слово, – пробормотал Ной. – Ну и кашу ты заварил…

Он схватил принесенную с собой банку кока-колы и жадно припал к ней.

– Я сделал ей предложение.

Ной поперхнулся.

– Как? Что? Майк, ну ты даешь!

– Она согласилась. – Майк, у которого влажно заблестели глаза, улыбнулся знакомой щенячьей улыбкой. – Усек?

– Сейчас меня хватит удар. – Ной прижал пальцы к вдруг задергавшемуся глазу. – Вызови сестру. Нет, лучше врача. Мне нужно принять лекарство.

– Мы поженимся следующей весной, потому что она хочет как следует подготовиться. Церковь, цветы, белое платье… в общем, сам знаешь.

– Ну и ну… – только и произнес Ной. Он решил присесть, но понял, что уже сидит. – Ну и ну…

– Завтра меня выписывают. Я хочу купить ей кольцо. Сходишь со мной? Я ни черта не понимаю в обручальных кольцах.

– А я понимаю? – Ной провел рукой по волосам и придирчиво осмотрел друга. Глаза Майка за толстыми стеклами очков были ясными. Он лениво и довольно улыбался. – Ты что, серьезно?

– Я хочу быть с ней. А когда мы оказываемся вместе, чувствую, что это правильно. И что так и должно быть. – Он окончательно смутился и пожал плечами. – Не знаю, как объяснить…

– Да нет, ты все уже объяснил. Что ж, совет да любовь, Майк.

– Так ты поможешь мне с кольцом?

– Конечно. Мы сделаем ей сюрприз. – Внезапно придя в себя, Ной засмеялся и встал с кровати. – Черт побери, ты женишься… Да еще на докторше. Замечательно. Она будет штопать тебя каждый раз, как ты на что-нибудь наступишь или зацепишься! Она знает, что ты полный лопух?

– Ага. Но ей это нравится.

– Кончай заливать. – Он любовно ткнул Майка в плечо. – Думаю, теперь ты не будешь таскаться ко мне и лазить в холодильник… – Он вспомнил о случившем и осекся.

– Это была не твоя вина. Слушай, я тебя знаю давно и вижу насквозь. – Видя, что Ной попятился, Майк ухватил его за руку. – Ты же не знал, что Карин собирается залезть к тебе.

– Я знал достаточно.

– Я знал ровно столько же, но не придал этому ни малейшего значения. Туда должна была прийти Дори. – Потрясенный этой мыслью, Майк снял очки и с силой потер глаза. – Ведь это могло случиться и с ней. Это ведь я позвал ее туда.

– Это не…

– Абсолютно то же самое, – прервал его Майк. – Тогда в клубе я был с тобой, я слышал, что кричала Карин, и видел, в каком она была состоянии. – Он отвернулся и посмотрел в окно, за которым росли пальмы. – Если бы я мог хоть что-нибудь вспомнить… Но в голове пусто. Помню только то, что засиделся после работы и надрал Питу Бестеру задницу в «Смертельной схватке». А потом я очнулся и увидел маму. Все, что было между этим, я знаю только по рассказам других. Может быть, я видел ее. Если бы я мог сказать, что видел ее, она бы уже сидела за решеткой.

– Сначала нужно ее найти. Она смылась, – добавил Ной, когда Майк обернулся. – Никто из ее подруг не знает, где она, или не говорит. Она собрала чемоданы, получила наличными по кредитной карточке и ударилась в бега.

– А что, разве ее не могут найти?

– Обвинение против нее не выдвинуто. Думаю, если у них будут улики, ее объявят в розыск. В противном случае… – Ной пожал плечами. – Как бы там ни было, думаю, что теперь она от нас отстанет. По крайней мере, на время.

– Это уже кое-что. Ну, раз известно, что я выживу и что эта чокнутая сучка куда-то отвалила, ты можешь вернуться к работе.

– А кто тебе сказал, что я не работаю?

– Твоя мать.

– Мужик, вы с ней что, спелись?

– Я всегда хотел на ней жениться, но боялся, что твой отец меня пристрелит. Дори знает, что она у меня вторая, но так влюблена в меня, что не обращает на это внимания… Впрочем, я отвлекся, – с усмешкой добавил он. – Твоя мать сказала, что ты совсем забросил книгу и последнюю неделю только и делаешь, что играешь на компьютере. Слушай, тебе пора брать ноги в руки.

– Возьму, – пробормотал Ной и подошел к окну.

– Тебе больше нет смысла волноваться за меня. Я в порядке. Если не считать временного провала в памяти, я почти нормальный.

– Ты никогда не был нормальным. Я собирался еще раз встретиться с Джейми Мелберн, договориться о беседе с ее мужем. И еще раз связаться с этой задницей, секретарем Смита.

– Так чего ты тянешь?

– Жду свою машину. – Он знал, что это отговорка. – Мне позвонили с базы и сказали, что ее пригонят завтра или послезавтра.

– Ты можешь сходить домой, позвонить и договориться об интервью.

Ной оглянулся.

– Ты меня выгоняешь?

– А иначе зачем человеку друзья?

К тому времени, когда Ной свернул на подъездную аллею особняка Мелбернов, Оливия уже пришла в себя, на ее щеки вернулся румянец.

– Ой… – Вид дома заставил ее улыбнуться. Улыбка была по-детски естественной. – У нас есть фотографии дома, но вблизи все выглядит по-другому.

– Одна из шикарных вилл, предназначенных для молодоженов.

Она засмеялась и заерзала на месте, увидев бегущих по двору собак.

– Вот они! Ах, как жаль, что я не взяла с собой Ширли!

– А почему не взяла?

– Я боялась, что она испачкает шерстью и обслюнявит твою роскошную машину. Да и дедушка скучал бы без нее. – Как только Ной остановился, она выскочила и бросилась к собакам.

Беззащитной девочки с испуганными глазами, стоявшей у ворот дома ее детства, больше не существовало. Во всяком случае, она не хотела представать в таком виде перед дядей, вышедшим на крыльцо.

Оливия радостно вскрикнула и устремилась в его распростертые объятия.

«Он хорошо сохранился», – думал Ной, сравнивая внешность человека, обнимавшего Оливию, с фотографиями двадцатилетней давности. Дэвид сохранил отличную фигуру. Либо он открыл источник молодости, либо пользовался услугами отличного хирурга-косметолога.

Морщины на его лице были скорее мимическими, чем старческими; на висках пробивалось серебро. Одет Мелберн был весьма непринужденно: на нем были широкие желтые брюки и рубашка цвета киви.

– Добро пожаловать, путешественница! – Он засмеялся и взял в ладони ее лицо. – Дай-ка посмотреть на тебя. Красавица, впрочем, как всегда.

– Я соскучилась.

– А мы еще больше. – Он поцеловал ее, обнял за плечи и повернулся к Ною. Взгляд и тон Дэвида были весьма прохладными; сомневаться в этом не приходилось. – Спасибо, что привезли мою девочку.

– Не за что.

– Дядя Дэвид, это Ной Брэди.

– Я уже догадался.

– Мне нужно достать вещи из багажника.

– Сейчас достану. – Ной открыл багажник и вынул оттуда один-единственный чемодан.

– И это все? – удивился Дэвид.

– Я всего на пару дней.

– Думаю, Джейми с удовольствием приоденет тебя.

– Да ну вас, франтов…

Он подмигнул и взял у Ноя чемодан.

– Джейми висит на телефоне. Ливи, входи скорее. Роза не находит себе места. Бродит внизу – все ждет тебя.

– А ты не пойдешь со мной?

– Задержусь на минуту.

– Ну ладно. Брэди, спасибо, что подвез.

– Нет проблем, Макбрайд, – в тон ей ответил Ной. – Еще увидимся.

Оливия молча поднялась по ступенькам и вошла в дом.

– Надеюсь, вы простите меня за то, что не приглашаю вас войти, – начал Дэвид. – Это дело семейное.

– Понимаю. Вы хотите сказать, что я здесь лишний.

Дэвид наклонил голову.

– Вы догадливы, Ной. Думаю, именно поэтому вам удается писать хорошие книги. – Он поставил чемодан Оливии на ступеньки и посмотрел на дом. – Кажется, вам удалось найти с Ливи общий язык.

– Мы начинаем понимать друг друга. – «Не в первый раз, – подумал он. – Точнее, наконец-то». – А вам это не по душе?

– Понятия не имею. – Дэвид развел руками. – Я вас не знаю.

– Мистер Мелберн, у меня сложилось впечатление, что вы были сторонником моей будущей книги.

– Был, – со вздохом признался Дэвид. – Я думал, что прошло достаточно времени и рана зарубцевалась. И считал, что вашему таланту будет по силам описать эту трагедию.

– Весьма польщен. А что заставило вас изменить мнение?

– Я не думал, что это так огорчит Вэл. – Он нахмурился и сунул руки в карманы. – Мою тещу. Я чувствую себя виноватым, потому что именно моя поддержка побудила Джейми помочь вам, а затем заставила Ливи сделать то же самое. Я потерял мать в ранней юности. Может быть, поэтому Вэл мне очень дорога. Я не хочу, чтобы кто бы то ни был причинил ей боль.

«Еще один защитник, – подумал Ной. – Они все помешаны на защите друг друга. Не семья, а благородные заступники».

– Я уже дал Лив слово, что не буду связываться с ее бабушкой и просить у нее интервью. Постараюсь оградить ее от этого.

– Но книга все равно сделает свое дело. – Он поднял руку, не дав Ною ответить. – Я не ожидаю, что вы откажетесь от своего замысла ради того, чтобы не причинять боль людям, которых я люблю. Но хочу вас предупредить. На вашем месте я бы подумал о том, что убийцы никогда не говорят правды. Сэму Тэннеру доверять нельзя, и я больше всего жалею, что он умрет не за решеткой.

– Если вы боитесь, что он солжет мне, и это вызывает у вас столь сильные чувства, вам следовало бы изложить свою точку зрения на происшедшее.

Дэвид засмеялся и покачал головой.

– Ной, лично я с удовольствием посидел бы с вами и поделился своими воспоминаниями. Знаете, я постараюсь успокоить тещу и, если это удастся, поговорю с вами. А сейчас прошу прощения… – Он снова взял чемодан. – Это первый приезд Ливи. Мне хочется подольше побыть с ней.

– Вышел? Что значит «вышел»?

– Вышел на свободу две недели назад. Адвокат подал прошение, и его тут же вышибли коленом под зад. – Фрэнк опустился на стул. Ной воспользовался пасмурным днем, пустынным берегом и работал на галерее.

– Сукин сын! – Ной вскочил и начал расхаживать из угла в угол. – Сукин сын. В прошлый раз он должен был знать это, но ничего мне не сказал. Сегодня днем я наконец связался со Смитом, а его секретарь как воды в рот набрал… И куда он отправился, черт побери?

– Понятия не имею. Вообще-то я думал, что ты знаешь. Мне не пришло в голову, что за Тэннером нужно установить слежку. – Фрэнк вспомнил испуганные глаза Оливии. – Даже ради старой дружбы.

– Он не удосужился сообщить мне свой новый адрес. Теперь книге конец! – Ной посмотрел на горы бумаг, прижатых к полу бутылками и ракушками. Большинство последних было добыто им самостоятельно. – Без него и Лив все остановится. Остальные – персонажи второстепенные… Досрочное освобождение? – Он снова посмотрел на Фрэнка. – В отличие от выхода под честное слово, в этом случае регистрироваться необязательно?

– Он освобожден вчистую. Штат Калифорния считает его исправившимся.

– А ты?

– Кто задает этот вопрос? Мой сын или писатель?

Ной тут же замкнулся.

– Ладно, неважно, – бесстрастно ответил он.

– Ной, я не сказал, что не отвечу. Просто мне интересно.

– Ты – единственный человек на свете, который отделяет меня от моего ремесла. А по-моему, это одно и то же.

– Ты прав. В последнее время я и сам так думаю. – Фрэнк вздохнул и положил руки на колени. – Я думал, ты будешь копом. Долго мечтал об этом. Надеялся, что мы будем служить вместе.

– Я знаю, что разочаровал тебя. Но это не мое призвание.

Фрэнк хотел возразить, но вместо этого сделал паузу и сказал правду:

– Я не имел права разочаровываться. И знаю, что это не твое призвание. Но некоторые мечты так не хотят умирать. Когда ты был мальчишкой, то очень интересовался моей работой. И писал собственные рапорты, помнишь? – Он испустил смешок. – Расспрашивал о деле и все записывал. Я не понимал, зачем тебе это. Когда ты стал журналистом, я решил, что это тебе пригодится. Но ты бросил эту работу, и я разочаровался. Это моя вина, а не твоя.

– Па, я хотел не закрывать дела, а изучать их.

– А я не хотел этого понимать. Ной, гордость – это обоюдоострый меч. Когда ты начал писать книги, начал копаться в давно законченных делах, я решил, что ты осуждаешь меня. Хочешь сказать, что недостаточно собрать улики, арестовать человека и отдать его под суд.

– Это не так. И никогда не было так.

– Конечно, но ложная гордость мешала мне понять, что ты делаешь, как делаешь, зачем и что это для тебя значит. Я хочу, чтобы ты понял. Я жалею об этом. А еще больше жалею, что без уважения относился к работе, для которой ты родился и которую делал достойно.

– Ну и ну… – У Ноя словно гора свалилась с плеч. Гора, о существовании которой он и не подозревал. – Поистине сегодня день сюрпризов.

– Ной, я всегда гордился тобой. И как сыном, и как человеком… – Смущенному Фрэнку пришлось сделать паузу.

– Без тебя я не был бы тем, что я есть.

– Ной… – Он с трудом проглотил комок в горле. – Надеюсь, что в один прекрасный день взрослый сын скажет тебе то же самое. Иначе ты не поймешь, что это значит. – Фрэнк откашлялся, а потом произнес фразу, которая окончательно смутила их обоих: – Я хочу доказать, что действительно уважаю то, что ты делаешь. Это справедливо?

– Да. Вполне.

– Тогда слушай. Я дам тебе интервью, или как это у вас называется, когда у тебя будет для этого время.

– Время у меня сейчас есть. Так что начинай.

– Прямо сейчас? – Фрэнк, застигнутый врасплох, поймал себя на том, что ищет предлог для отказа.

– Да. Как только я вставлю в диктофон чистую ленту.

Ной понял, что рыбка на крючке, и действовал быстро. Через несколько секунд он вернулся с кассетой и двумя банками кока-колы.

– Это совсем не так трудно, как тебе кажется, – сказал он, надписав кассету и вставив ее в диктофон. – Ты просто говоришь со мной. Рассказываешь о деле. Именно так, как привык. Тем более что об этом случае ты уже кое-что рассказывал. А я уже тогда обратил внимание на некоторые подробности. Тэннер сам позвонил по телефону «911». Я записал это.

Не полагаясь на память, Ной нашел нужную папку.

– Он позвонил в ноль сорок восемь. «Она мертва. О боже, Джулия. Она мертва. Кровь. Она всюду. Я не могу остановить кровь. Кто-нибудь, помогите мне!» – Ной отложил папку в сторону. – Есть и еще кое-что, но это главное. Оператор службы «911» задавал ему вопросы, но получал тот же ответ, пока наконец не сумел заставить его назвать адрес.

– Копы приехали первыми, – сказал Фрэнк. – Процедура стандартная. В таких случаях Служба спасения тут же связывается с ними. Ворота были открыты; передняя дверь тоже. Они вошли в дом и нашли тело и Тэннера в первой гостиной. Проверили помещение, зарегистрировали убийство и вызвали детективов. Вызов приняли мы с Трейси Хармоном.

– Я никогда не хотел быть один. – Сэм взял протянутую Ноем чашку кофе и прищурился на солнце. – Одиночество было для меня наказанием. Неудачей. А вот Джулии оно нравилось. Она часто выбирала уединение. Ей не так хотелось быть на виду, как хотелось мне.

– Хотелось или хочется? – спросил Ной, заставив Сэма улыбнуться.

– Я теперь научился понимать, что в одиночестве есть свои преимущества. Джулия знала это всегда. Когда мы разъехались и я купил дом в Малибу, необходимость жить там одному была так же ужасна, как жизнь без нее. Я мало что помню про этот дом. Думаю, он был похож на этот.

Он обвел взглядом светлое деревянное бунгало с прозрачными полосами стекла и цветами в каменных вазонах.

– Вид отсюда почти такой же. А вам нравится одиночество?

– Этого требует моя работа.

Сэм только кивнул в ответ.

Ной сомневался в том, что поступил правильно, решив провести интервью у себя дома. Конечно, в этом были свои преимущества. Им никто не помешал бы. Кроме того, можно было посидеть на галерее. Сэм предпочитал находиться на воздухе. Ной не стал спорить. Тем более что Тэннер уже знал его адрес.

Он ждал, пока Сэм раскурит новую сигарету.

– Расскажите мне о вечере двадцать восьмого августа.

– Я не хотел быть один, – снова сказал Сэм. – Я был без работы и только что уволил своего агента. Я злился на Джулию. Какого черта она выставила меня из дома, если сама была во всем виновата? Я позвонил Лидии. Мне хотелось компании, хотелось сочувствия. Она ненавидела Джулию, поэтому я знал, что она будет говорить то, что мне хотелось слышать. Думал, что мы найдем с ней общий язык и переспим, как в старые добрые времена. Это будет Джулии уроком.

Рука Сэма, лежавшая на колене, сжалась в кулак, и он стал ритмично постукивать по бедру.

– Ее не было дома. Горничная сказала, что она у кого-то на вечеринке. Это разозлило меня еще больше. Ни на кого нельзя положиться. Когда они нужны, их где-то носит. Я дошел до белого каления. Можно было позвонить кому-нибудь другому, но я плюнул на все. Принял дозу, чтобы взбодриться, сел в машину и поехал в Лос-Анджелес.

Он сумел получить комнату, но его предупредили, что это только на одну ночь. До конца месяца все номера на базе были забронированы. Оставались два палаточных лагеря, но эта мысль не вызывала у него энтузиазма.

Впрочем, выбора не было. Если он собирался остаться, то нужно было купить кое-какое туристское снаряжение.

А остаться он собирался.

Сначала он хотел снять шикарный «люкс» в гостинице, куда можно было бы достаточно быстро добраться на машине. Там можно было бы спокойно работать и соблазнять Оливию. Но после случившегося вчера вечером он не мог позволить себе жить далеко отсюда.

Он решил не спускать с нее глаз. Единственный способ закончить дело – держаться своего и переупрямить ее.

Лишним доказательством этого стал вчерашний вечер. Она рассказала ему о телефонном звонке, о музыкальной шкатулке. Ее страх был неподдельным; казалось, что их в комнате трое. Но как только Оливия пришла в себя, она снова заупрямилась и шарахнулась от него.

Он думал, что это частично объясняется ложным стыдом и боязнью показать свою слабость. С другой стороны, таким способом она годами латала бреши в своей обороне. Прятала свои страхи в сундук, запирала и отказывалась говорить о них.

Оливия вспылила, когда он предложил проводить ее. Она прекрасно знает дорогу, он заблудится на обратном пути, никакой телохранитель ей не нужен. И не надо ее никуда провожать.

Ной вышел во внутренний дворик и обвел взглядом темно-зеленый летний лес.

До сих пор ему не доводилось тащить женщину в машину. Никогда не доводилось преодолевать такое сопротивление. Тем более что у обоих не было и мысли о сексе. И он никогда не был так близок к поражению.

Ной рассеянно потер покрытые синяками ребра.

Чему он радуется? На его месте другой бы стыдился. И все же он чувствовал, что поступил правильно. Во-первых, благополучно довез ее до дома. Во-вторых, сумел продержать достаточно долго, чтобы отпраздновать свою победу страстным поцелуем.

Который длился до тех пор, пока она не укусила его.

О боже, он сходил по ней с ума.

Одного стремления защитить и успокоить Оливию было достаточно, чтобы начать поиски Сэма Тэннера.

Он вернулся в номер и позвонил отцу.

– Как мама?

– Нормально. Сегодня я отвез ее на работу и заставил дать обещание, что она никуда не пойдет одна. Я буду возить ее на работу и с работы, пока… в общем, пока.

– Есть какие-нибудь новости о Тэннере?

– Нет. Он снял со своего банковского счета две тысячи наличными. Снял жилье на неделю и оплатил его. Мы… то есть полиция опросила кое-кого, показывая его фотографию, но ничего не добилась. Я попросил пару приятелей проверить аэропорты и вокзалы, не заказал ли он билет на свое имя. Ничего. Его необходимо найти. Нанять частного сыщика. Самого лучшего из всех, кого ты знаешь. Я могу себе это позволить.

– Это мое дело. Мне и платить по счету. Я договорился, что ты будешь звонить на базу и оставлять для меня сообщения. Скорее всего, какое-то время я буду жить в палатке, и сотовый телефон не всегда будет при мне. Но на базу буду заходить часто, как смогу.

– Ной, если он решил отыграться, то его первой мишенью станешь ты. Он умирает, и терять ему нечего.

– Я вырос в семье копа. И смогу защитить себя. Позаботься о маме.

Фрэнк сделал паузу.

– Я умею позаботиться о том, что принадлежит мне. Будь осторожен, Ной.

– Ты тоже. – Он дал отбой, а затем начал расхаживать по комнате, пытаясь сформулировать вертевшуюся в голове мысль. Когда это удалось, Ной улыбнулся. Мысль была простая и гениальная. – Я тоже умею заботиться о том, что принадлежит мне, – пробормотал он и пошел искать Оливию, от души надеясь, что та остыла.

Палатка не соответствовала инструкции, и Ной решил, что она бракованная. На ее разбивку у него ушло втрое больше времени, чем понадобилось бы Оливии. Но он решил не раскрывать этот маленький секрет.

К тому времени, когда он решил, что палатка стоит правильно, Оливия отсутствовала больше часа. На случай, если ей повезет меньше медведя, он изучил возможности другого меню. Пачки сухофруктов, пакеты с растворимым супом и яичным порошком убедили его, что если они и не будут обедать, как короли, то с голоду не умрут.

Поскольку список дел был исчерпан, а изучать окрестности после трудного похода у Ноя желания не было, он сел и начал набрасывать заметки.

Он думал об Оливии, о том, что она сделала со своей жизнью, о целях, которые она перед собой ставила, о том, чего она достигла и чего, по его мнению, лишила себя. Причины, уходившие корнями в детство, заставляли ее расти в одном направлении и тормозили развитие во всех остальных.

Была бы она более непринужденной и общительной, если бы не смерть матери? Меньше ли стремилась бы настоять на своем, если бы оставалась разбалованной, изнеженной дочерью звезды Голливуда?

Сколько мужчин было бы в ее жизни? Удивлялась бы она хоть чему-нибудь? Направила бы всю свою энергию и ум на то, чтобы сделать карьеру в кино, или предпочла бы вернуться туда, где прошло детство матери, и выбрала самоизоляцию?

Думая о ней, Ной положил блокнот на колено и рассеянно смотрел прямо перед собой.

Она бы непременно вернулась сюда, размышлял Ной. Может быть, эти места не стали бы для нее всем на свете, но ее постоянно тянуло бы сюда. Так же, как тянуло ее мать.

Родовая память, думал он. Корни, которые врастают в сердце еще до того, как мы становимся достаточно взрослыми, чтобы понять это. Она бы нуждалась в этих местах, в их запахах и звуках. Так же, как нуждалась сейчас. И не только потому, что это было ее работой и помогало обрести душевное равновесие. Здесь она могла найти свою мать, ее детство, ее привязанности. Здесь она могла в чистоте хранить свою память о матери.

Клекот орла отвлек его от мыслей. Ной поднял голову и проследил за полетом птицы. Оливия тоже расправила здесь крылья, решил Ной. Но понимала ли она, что по-прежнему прячется от своих страхов в шкафу и сидит в темноте?

Он записывал свои мысли, слыша, как вокруг прибывает и убывает жизнь. А когда мыслей больше не осталось, Ной растянулся на берегу ручья и погрузился в мечты.

Он проснулся от пения птиц. Тело ныло, голова кружилась. Ной сел, натянул джинсы и вспомнил о завтраке. Острый запах земли и сосновой хвои не мог заглушить восхитительный аромат кофе. Подумав об Оливии, он чуть не заплакал от благодарности.

Надо же, она успела развести костер и сварить кофе… Ной обжег пальцы о ручку, негромко чертыхнулся и только тут увидел лежавшую рядом аккуратно сложенную тряпочку.

Хватило одного хорошего глотка, чтобы у него прояснились глаза и заработал мозг. «Благослови господь женщину, которая понимает, что такое крепкий черный кофе», – подумал он и пошел к реке искать Оливию.

Над водой извивались струйки тумана, окрашенные солнечными лучами в золотой и серебряный цвета. У излучины ручья лениво пило воду стадо оленей. Напившись, они неторопливо исчезли в гуще деревьев.

И тут он увидел ее. Волосы Оливии были мокрыми, тело светилось. Она плыла в позолоченном тумане и следила за ним. Этот неземной мерцающий свет делал ее похожей на нереиду, богиню здешних глухих мест.

От движений ее рук по воде шла рябь, плечи вздымались над поверхностью воды. Туман расступался перед ней, а потом смыкался снова.

– Я не думала, что ты так рано проснешься. – Голос ее был спокойным, но глаза пылали.

– Я жаворонок. Как вода?

– Мокрая.

«И холодная», – подумал он. Но все же допил остатки кофе, отставил чашку и принялся снимать джинсы. «Что тебя тревожит, Оливия? – подумал он. – Что нынешняя ночь больше не повторится? Или наоборот?»

Прикосновение ледяной воды к обнаженной коже было обжигающим. Ной поморщился и увидел, что губы Оливии насмешливо искривились. Поэтому он подавил готовый вырваться крик, скользнул в воду и представил себе собственное посиневшее тело.

– Ты права, – сказал он, изо всех сил стараясь не стучать зубами, – она действительно мокрая.

Ее удивило, что Ной держался на расстоянии двух гребков. Оливия ждала, что он подплывет вплотную. Но он никогда не делал того, чего от него ждали. И это тревожило ее больше всего.

Когда Ной все же подплыл к ней, Оливия почти успокоилась. Это было логично. Утренний секс, основная человеческая потребность. А потом они, как полноправные партнеры, смогут заняться делом.

Но Ной коснулся ее всего лишь кончиками пальцев и заглянул в лицо.

– Замечательный кофе, Лив.

– Если после первого глотка ты не вскакиваешь как ошпаренный, это не кофе.

– Куда мы сегодня?

Она нахмурилась.

– Я думала, ты хочешь приступить к интервью.

– Дойдем и до этого. Здесь есть какой-нибудь маршрут, который тебе нравится?

«В конце концов, это его дело», – напомнила себе Оливия и пожала плечами.

– Есть один. Горный. Замечательные виды, альпийские луга…

– Подходит. Хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе?

Она вскинула глаза.

– Что?

– Хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе, или предпочитаешь, чтобы я этого не делал?

– Мы спали с тобой, – осторожно ответила она. – И это было неплохо.

Он коротко фыркнул.

– Можешь не льстить моему самолюбию. – Ной отвел от ее лица влажную прядь. – Я спрашивал не об этом. Просто хочу знать, хочешь ли ты, чтобы я притронулся к тебе сию минуту. – Когда их глаза встретились, Ной провел пальцем по ее шее и плечу. – И занялся с тобой любовью. Прямо сейчас.

– Ты уже прикасаешься ко мне.

Палец Ноя спустился ниже, вошел в нее, и по коже Оливии побежали мурашки.

– Да или нет? – пробормотал он, когда у Оливии захватило дух.

В животе стало горячо, бедра встрепенулись, по телу пробежала судорога наслаждения. Не в силах справиться с собой, Оливия запустила пальцы в волосы Ноя и притянула его голову к себе.

– Да, – сказала она, прильнув к его губам.

Она обвила ногами его талию, готовясь к головокружительной скачке и изнывая от желания поскорее достичь оргазма. Но Ной обхватил руками ее бедра и заставил подниматься и опускаться, подниматься и опускаться, пока Оливия не простонала его имя.

Ему казалось, что вода вот-вот вспыхнет ярким пламенем. Как он жил до сих пор без ее близости? Длинные руки и ноги, сильные и стройные; нежная, упругая кожа, искрящаяся на солнце… Он заставил Оливию откинуть голову, чтобы поцелуй мог длиться как можно дольше. Тем временем солнце прорвалось сквозь туман и превратило окружавшую их воду в прозрачное движущееся зеркало.

Он уперся ногами в каменистое дно и вошел в нее одним длинным, плавным рывком.

– Держись за меня, Лив, – хрипло прошептал он, зарылся лицом в ее шею и услышал протяжный стон. – Сожми меня. – Тело Оливии свело сладостной судорогой, и ее мышцы стиснули его горячими тисками.

Сквозь барабанный бой сердца, эхом отдававшийся в голове, Оливия слышала бормотание Ноя, но не разбирала слов. Его голос был еще одним слоем бархата, еще одним источником неслыханного наслаждения. Однако это не помешало ей ощутить, что его тело напряглось. Она крепко обхватила Ноя и быстро задвигалась, стремясь вместе рухнуть с последнего обрыва.

Но он не отпустил ее. Оливия ждала, что он разожмет руки, отодвинется, торжествующе улыбнется, вылезет из воды и нальет себе вторую чашку кофе.

Она снова ошиблась. Ной крепко держал ее, прижимал к себе, водил губами от виска к подбородку. И это нежное, успокаивающее движение потрясло ее сильнее, чем секс.

«Нужно отодвинуться, – подумала Оливия. – Скорее, пока я не растаяла».

– Вода холодная.

– Холодная? Ледяная, черт побери! – прошептал он, посасывая мочку ее уха и наслаждаясь стуком ее сердца. – Знаешь, как только ты приходишь в себя, твое тело напрягается. Почему?

– Не понимаю, о чем ты говоришь. Давай вылезать. Нам нужно начинать, если…

Он повернул голову и зажал ей рот поцелуем.

– Мы уже начали, Лив. Начали, и очень давно. – Ной взял ее за подбородок, потом отпустил и подтолкнул к берегу. – Вопрос в том, чем это кончится.

Оливия сделала яичницу из порошка, и они запили ее кофе. Ной согласился с тем, что лагерь сворачивать не нужно, и предложил пройти по кольцевому маршруту, чтобы вернуться часов через пять.

Они надели легкие рюкзаки и начали восхождение по крутой тропе. Справа от них пролегло ущелье, слева тянулся к небу лес. Они шли против течения реки, поднимаясь туда, где парили орлы и редко ступала нога человека.

Оливия шла по головокружительным подъемам и спускам так же, как другие женщины двигаются по танцевальной площадке – с непринужденной грацией, свидетельством чрезвычайной уверенности в себе.

– Если бы я построил здесь дом, то не смог бы ударить палец о палец. Только смотрел бы и смотрел кругом…

Ну почему он не такой простой и мелкий, как ей хочется?

– Эта земля принадлежит штату.

Ной только покачал головой и взял ее за руку.

– Помечтай минутку. Мы с тобой единственные люди на свете и поселились в этих местах. Можно провести здесь всю жизнь, любуясь этой красотой.

Голубое, белое, зеленое и серебряное. Мир состоял из этих ярких цветов; остальные были представлены лишь неясными пятнами. Горные пики, ущелья и стремительно бегущая вода. Ощущение его теплой руки. Как будто так и должно быть…

А больше никого и ничего. Ни страха, ни боли, ни воспоминаний, ни завтра.

Оливия поняла, что она грезит, и поспешила вернуться к действительности.

– Ты бы не так радовался, если бы оказался здесь в разгар зимы. Сидел бы с отмороженной задницей, и некому было бы принести тебе горячую пиццу.

Спокойный и терпеливый взгляд Ноя заставил ее устыдиться.

– О чем бы ты больше всего тосковала, если бы не могла вернуться назад?

– О моих родных.

– Я не имею в виду людей. Чего тебе здесь не хватало бы?

– Зелени, – не успев подумать, ответила она. – Зеленого света и зеленого запаха леса… Здесь все другое, – продолжила Оливия, когда они пошли дальше. – Открытое, холодное, с голыми вершинами.

– И негде спрятаться.

– Я не прячусь… Вот это исландский мох, – сказала Оливия, показывая рукой на мохнатый желто-зеленый клубок. – Самый полезный из лишайников. В Швеции его продают как лекарство. – Она заметила его взгляд. – Что?

– Мне нравится отрывистый тон, которым ты начинаешь читать лекцию по естествознанию, когда расстраиваешься.

– Если ты не хочешь знать, на что смотришь, дело твое.

– Нет, хочу. Но когда ты говоришь о лишайниках и грибах, меня охватывает дикое желание заняться с тобой любовью.

– Кажется, я знаю место, которое придется тебе по вкусу, – Оливия постаралась отвлечь Ноя от волнующих мыслей и начала взбираться на скалу.

Тропа привела их к опушке леса, выросшего на крутом склоне. На краю опушки громоздились камни. В их трещинах росли цветы, отчаянно цеплявшиеся корнями за тонкий слой почвы.

Ной издалека услышал шум воды и улыбнулся, как мальчишка, когда они прошли мимо утеса, с вершины которого срывался рокочущий водопад. Отчаянно хотелось остановиться и набрать охапку цветов.

Мышцы начинали гореть, ноги просили отдыха. Ной готов был сдаться, когда Оливия поднялась на очередной утес, обернулась и протянула ему руку.

– Кажется, кольцевой маршрут был рассчитан на пять часов, верно? – Слегка запыхавшийся Ной схватился за ее руку и забрался наверх. – Потому что иначе я… О боже!

Он забыл усталость и залюбовался открывшимся зрелищем.

Перед ним было море цветов. Разноцветные потоки струились через зелень и тянулись к поросшему лесом пику, который вонзался в голубое небо, как башня замка. Белые пятна снега, мерцавшие на камне и просвечивавшие сквозь деревья, заставляли считать цветы еще большим чудом.

Белые, желтые, голубые бабочки порхали над лепестками и садились на них, изящно сложив крылья.

– Потрясающе. Невероятно. Вот здесь мы и поставим дом.

На этот раз она засмеялась.

– Это что, люпин?

– У тебя хороший глаз. В цветах ты разбираешься. Тут я тебе не нужна.

– Нет. – Ной снова взял ее за руку. – Нужна. Дело того стоило. – Он быстро повернулся, и нежный поцелуй застал Оливию врасплох. – Спасибо.

– В «Риверс-Энде» есть все. Были бы деньги. – Оливия хотела отвернуться, но Ной схватил ее за руки и притянул к себе.

– Не надо. – Она закрыла глаза еще до того, как почувствовала прикосновение его губ.

– Почему?

– Я… – Она снова открыла глаза, но ничего не смогла поделать с отражавшимися в них чувствами. – Не надо… Пожалуйста…

– Ладно. – Вместо этого он поднес к губам руку Оливии и поцеловал каждый палец, следя за ее затуманившимися глазами.

– Что ты ищешь, Ной?

Не сводя с нее глаз, Ной раскрыл ее сжатую в кулак руку и поцеловал в ладонь.

– Уже нашел. Осталось только сорвать.

Похоже, сделать это можно было только одним способом.

– Лив, давай сядем. Это подходящее место. И подходящее время. – Ной сбросил с плеч рюкзак, залез в него, достал диктофон и сел на обломок скалы.

При виде диктофона у Оливии перехватило дыхание.

– Я не знаю, как это делается.

– А я знаю. Но сначала хочу тебе кое-что сказать. – Он положил диктофон рядом с собой и вынул блокнот. – Я думал бросить эту книгу. Или хотя бы отложить ее, как сделал шесть лет назад, когда причинил тебе боль. – Он открыл блокнот и поднял глаза. – Но на сей раз это не привело бы ни к чему хорошему. Эта мысль все равно жила бы в моем мозгу. Всегда. И в твоем тоже. Лив, я не знаю, стоит ли это между нами или, наоборот, объясняет, почему мы оказались здесь вместе. Но твердо знаю одно: если мы не покончим с этим делом, то будем бежать на одном месте. А мне нужно двигаться вперед. Как и тебе.

– Я сказала, что сделаю это. И сдержу слово.

– И будешь меня ненавидеть? Осуждать за то, что я вытащил это на поверхность? Так же, как ненавидела тогда в гостинице?

– Ты лгал мне.

– И жалею об этом больше всего на свете.

Оливия ждала, что Ной начнет отпираться, объяснять, оправдываться. Ей следовало быть умнее. Он был человеком чести, обладал совестью и чувством сострадания. Личностью. Именно этим все и объяснялось.

– Разве я ненавижу тебя, Ной? Разве можно ненавидеть человека за то, что он честно делает свое дело? Но мои чувства касаются только меня.

– Больше нет. – Тон Ноя был небрежным, но Оливия слышала в нем стальную решимость. – Но мы поговорим об этом… о нас… позже.

– О нас? Нас нет.

– Ошибаешься. – На сей раз сталь сверкнула в его глазах. – Сядь, пожалуйста.

– Не хочу. – Однако она сняла с плеч рюкзак и открыла бутылку воды.

– Как хочешь. Расскажи о своей матери.

– Когда она умерла, мне было четыре года. Ты мог бы больше узнать о ней из других источников.

– Когда ты думаешь о ней, что вспоминаешь в первую очередь?

– Ее запах. Запах, который хранился в одной из бутылочек на трельяже. Я считала их волшебными. Там был синий флакон с обвивавшей его серебряной полосой. Этот запах был неповторимым. Теплым, нежным, с легкой примесью жасмина. Ее кожа всегда была пропитана этим ароматом, и, когда мама обнимала меня или брала на руки, он был самым сильным вот здесь… – Она приложила руку к шее. – Я любила тыкаться туда носом, а она смеялась.

Она была такая красивая… – задумчиво сказала Оливия, отвернулась и уставилась на море цветов. – Но ты не можешь этого знать. Я видела все ее фильмы. Много раз. Но в жизни она была в тысячу раз красивее. Пленка этого не передает. Она двигалась как танцовщица и не признавала земного тяготения. Я знаю, что она была блестящей актрисой. Но она была и чудесной матерью. Терпеливой, веселой и… заботливой. Старалась как можно чаще быть со мной, уделять мне внимание и показать, что я для нее – самое главное на свете. Ты понимаешь?

– Да. Мне повезло. Я сам вырос в такой атмосфере.

Она сдалась и села рядом.

– Думаю, я была избалованной. Мне уделяли много времени и внимания, дарили игрушки, покупали сладости…

– Я считаю испорченными только тех детей, которые не ценят этого. А ты… Тебя просто любили.

– Она очень любила меня. Я никогда не сомневалась в этом. Даже тогда, когда она ругала меня за что-нибудь. А я ее обожала. Подражала ей во всем. Привыкла смотреться в зеркало и думать, что вырасту такой же, как мама.

– Ты действительно очень похожа на нее.

– Нет! – Она порывисто вскочила. – Я не красавица. И не хочу ею быть. Обо мне никогда не будут судить по внешности, как часто, слишком часто судили о ней. Именно это ее и убило. В сказках чудовища всегда убивают красавиц.

– Значит, ты считаешь, что она погибла из-за собственной красоты?

– Да. Потому что ее желали. Потому что мужчины хотели ее, а он не смог этого вынести. Не смог смириться с тем, что привлекло к ней его самого. Ее лицо, тело, осанка. Если это влекло его, то влекло и других мужчин, а других быть не могло. Он мог удержать ее только одним способом: уничтожив. Как бы она ни любила его, этого было недостаточно.

– А она любила его?

– Она плакала из-за него. Не думала, что я знаю об этом. А я знала. Однажды вечером она сидела с тетей Джейми и думала, что я уже сплю. Это было летом, когда темнеет поздно. Они сидели в маминой комнате, а я стояла за дверью и видела в зеркале их отражение. Они сидели на кровати. Мама плакала, а тетя Джейми ее обнимала.

Оливия снова увидела их обеих. Так же, как видела тогда.

«– Что я буду делать? Джейми, что я буду без него делать?

– Все будет хорошо, Джулия. Ты справишься с этим.

– Это больно. – Джулия уткнулась в плечо Джейми, стремясь почувствовать силу, в которой так нуждалась. – Я не хочу терять его, терять все, что у нас было. Но не знаю, как его удержать.

– Джулия, ты знаешь, что жить так, как ты жила эти последние месяцы, нельзя. – Джейми слегка отодвинулась и отвела от лица сестры золотую прядь. – Он причинил тебе боль. Не только душевную, но и физическую. Я не могу видеть эти ужасные синяки.

– Он не хотел этого. – Джулия вытерла руками слезы и встала. – Во всем виноваты наркотики. Они меняют его. Не понимаю, почему он снова стал их принимать. Неужели он находит в них то, чего не могу дать я?

– Сама послушай, что ты говоришь. – Джейми тоже поднялась на ноги. В ее голосе слышался сдержанный гнев. – Разве ты виновата в этом? В том, что он тешит свое самолюбие кокаином, таблетками и алкоголем?

– Нет, нет, но если бы я могла понять, чего ему не хватает и почему он ищет в наркотиках то, чего там нет… О господи. – Она крепко зажмурилась и провела рукой по волосам. – Мы были так счастливы. Джейми, ты же знаешь, мы были счастливы. Были друг для друга всем, а когда родилась Ливи, это было похоже на… на то, что круг замкнулся. Почему я не заметила, что этот круг начал трещать? Велика ли была брешь, когда я поняла, что случилось? Джейми, я хочу вернуться. Хочу вернуть себе мужа. – Она повернулась и прижала руку к животу. – Хочу еще одного ребенка.

– О боже… Ох, Джулия. – Джейми сделала два шага к сестре и обняла ее. – Неужели ты не понимаешь, что сейчас это было бы ошибкой? Именно сейчас?

– Может быть. Но это могло бы стать ответом на все вопросы. Вчера вечером я разговаривала с ним. Роза приготовила чудесный обед. Со свечами и шампанским. И я сказала ему, что хочу второго ребенка. Сначала он был так счастлив. Стал прежним Сэмом. Мы смеялись, обнимали друг друга и пытались придумать ребенку имя. Так же, как было с Ливи. А потом его настроение внезапно изменилось. Он нахмурился, отдалился и сказал… – По ее щекам вновь потекли слезы. – «Откуда я знаю, что этот ребенок будет моим? А вдруг ты уже носишь ублюдка от Лукаса?»

– Сукин сын! Как он смел сказать тебе такое?

– Я ударила его. Ударила, не успев подумать, а потом велела ему убираться к чертовой матери. И он убрался. Посмотрел на меня, как на пустое место, и ушел. Я не знаю, что делать.

Она снова села на кровать, закрыла лицо руками и заплакала.

– Не знаю, что делать».

Ной молча следил за Оливией, которая стояла, прикрыв живот рукой. Так же, как это делала ее мать. Она помогла ему увидеть спальню, полную женского горя и отчаяния. Оливия виртуозно и непринужденно передавала чужие слова, интонации и жесты.

Не глядя на него, Оливия вытянула руку.

– Я вернулась в свою спальню и сказала себе, что мама репетирует. Она часто это делала. Я сказала себе, что мама будет играть в кино и что она говорила не о моем отце. Я легла спать, а ночью проснулась и увидела, что он стоит в моей комнате. Он включил мою музыкальную шкатулку, и я была счастлива. Я попросила его рассказать мне сказку.

Тут Оливия посмотрела на Ноя, и ее глаза прояснились.

– Он был под кайфом. Но тогда я этого не знала. Только понимала, что он сердится. Он кричал и сломал мою музыкальную шкатулку. Я понимала, что мой папа не такой, каким был всегда. А потом прибежала мама, и он ударил ее. Я спряталась в шкаф. Потом она пришла, села со мной и стала говорить, что все будет хорошо. Она вызвала полицию по моему маленькому телефону и подала на развод. А через неполных четыре месяца он вернулся и убил ее…

Ной выключил диктофон, сполз с камня и шагнул к ней.

Оливия поспешно отступила.

– Нет. Я не хочу, чтобы меня обнимали. Не хочу, чтобы успокаивали.

– До чего же ты упрямая… – Ной обвил ее руками и крепко сжал, когда Оливия начала вырываться. – Прислонись ко мне на минутку, – пробормотал он. – Это не больно.

– Ты мне не нужен! – гневно сказала она.

– Все равно прислонись.

Она сделала еще одну попытку вырваться, а потом сдалась. Положила голову на его плечо и обняла за талию.

Оливия прислонилась к нему, но ее глаза остались открытыми. И слез в них не было.

На обратной дороге Ной задавал вопросы. Их были десятки, но ни один не относился к родителям. Он спрашивал Оливию о ее работе, повседневных обязанностях, центре и базе. Оливия понимала, зачем он это делает, но не могла сообразить, нравятся ли ей эти попытки успокоить ее. И постичь, почему это так помогает.

Стоило ей воздвигнуть очередной барьер, как Ной обходил его и снова заставлял ее успокоиться. Она восхищалась этим искусством. А когда они остановились полюбоваться очередным видом, Оливия поняла, что сидит с ним рядом, плечом к плечу, словно знала его всю жизнь.

Возможно, в каком-то смысле так оно и было.

– О’кей, мы построим дом здесь. – Он показал себе за спину, на каменистый склон.

– Я уже говорила тебе, что это государственная земля.

– Помечтай со мной, Лив. Дом будет с большими окнами на запад, чтобы вечерами мы могли любоваться закатом.

– Это будет сложно, потому что перед нами юг.

– Ты уверена?

Уголки ее рта невольно поползли вверх.

– Запад там, – сказала она и ткнула пальцем в сторону.

– Вот и хорошо. Значит, окна гостиной будут выходить туда. В гостиной будет стоять большой камин. Дом будет просторным, с высокими потолками и балконом. Никаких закрытых пространств. Четыре спальни.

– Четыре?

– Конечно. Ведь каждому ребенку понадобится отдельная комната, верно? Точнее, пять спален, – поправился он, довольный тем, что у Оливии расширились глаза. – Одна для гостей. А мне будет нужен просторный кабинет со множеством окон и полок. Он будет выходить на восток. А где ты устроишь свой кабинет?

– Он у меня уже есть.

– Без домашнего кабинета тебе не обойтись. Ты деловая женщина. Я думаю, он будет рядом с моим, но нам придется придумать правила, чтобы не мешать друг другу. Мы устроим кабинеты на третьем этаже. – Их пальцы переплелись. – Он будет нашей территорией. Детям достанется первый этаж. Окна их комнат будут смотреть на лес, и они никогда не будут чувствовать себя запертыми в четырех стенах. Что ты думаешь о внутреннем бассейне?

– Я не признаю дома без бассейнов.

Он улыбнулся, а затем захватил ее врасплох и крепко поцеловал.

– Отлично. Дом будет каменным и деревянным, не возражаешь?

Рука Ноя продолжала играть ее волосами.

– Здесь не тот климат, чтобы ставить дома со стенами из пластмассы.

– А сад будем сажать вместе. – Он слегка прикусил ее нижнюю губу. – Поцелуй меня, Оливия. Легонько. Хотя бы разок.

Она сделала это. Отказать было невозможно. Нарисованная им картина была такой мирной, такой успокаивающей, что она представила себе этот дом, мысленно вошла в него и обнаружила там Ноя. Удивительно живого и настоящего. Она крепко обняла его и издала стон, в котором отчаяния было столько же, сколько наслаждения.

Как ему удается все совместить? Сложить вместе? Туманные мечты девочки, неоформленные фантазии девушки, страстные желания женщины слились воедино.

Ответом на все вопросы был сам Ной.

Оливия, убаюканная биением собственного сердца, отпрянула. Она не могла допустить, чтобы это случилось. Ни с ним. Ни с кем бы то ни было.

– Пора идти.

В ее глазах был страх. Ной понимал, что причиной этого страха является он сам, но не знал, как к этому относиться.

– Почему ты так уверена, что я снова причиню тебе боль?

– Когда речь идет о тебе, я не уверена ни в чем, и это мне не нравится. Нам нужно идти. До лагеря больше часа.

– Время не имеет значения. Почему бы нам не… – Ной осекся, краем глаза заметив какое-то движение за спиной Оливии. Он обернулся, прищурился и только тут почувствовал, что по его щеке течет кровь.

– О боже… Не двигайся.

Теперь и Оливия ощутила его запах, резкий и опасный. Сердце ударило в ребра, но прежде чем она успела вскочить, Ной оказался между ней и пумой.

Это был взрослый самец. Он стоял на скале как раз над ними, и его глаза отражали солнечный свет. Огромный кот пошевелился, издал утробное рычание и оскалил зубы.

– Смотри на него, – велела Оливия, поднимаясь на ноги. – Не беги.

Ной положил ладонь на рукоять ножа. Он и не собирался бежать.

– Уходи. – Ной тоже оскалил зубы и сдвинулся с места, когда Оливия попыталась выйти из-за его спины. – Начинай пятиться к тропе.

– Ты совершенно прав. – Она старалась говорить спокойно. – Никаких резких движений, никаких размахиваний руками. Мы уходим и освобождаем ему место. У него преимущество. Он находится выше. И ведет себя агрессивно. Не спускай с него глаз и не поворачивайся спиной.

– Я сказал, уходи. – Ной сдерживался из последних сил. Ему хотелось повернуться и подтолкнуть Оливию к тропе. По его спине текла струйка пота.

– Должно быть, где-то рядом лежит его добыча. Он просто защищает ее. – Она наклонилась, не сводя глаз с кота, и подобрала с земли два камня.

– Мы уходим. Уже уходим.

Кот зашипел и прижал уши.

– Вот тебе! – крикнула Оливия, продолжая пятиться, и бросила первый камень, угодивший пуме в бок.

Продолжая кричать, она взвесила в руке второй камень. Кот яростно зафырчал и заколотил лапами воздух. Но стоило Ною вынуть нож, как он повернулся и крадучись ушел.

Продолжая медленно отступать и прикрывать собой Оливию, Ной внимательно осматривал склон.

– Ты в порядке?

– Идиотка! Дура набитая! – Оливия сорвала с себя бейсболку и злобно пнула камень носком ботинка. – Расселась, как на заднем сиденье «Бьюика»! Совсем обалдела! Где были мои глаза?

Злясь на себя, она снова надела шапочку и вытерла потные ладони о джинсы.

– Я должна была знать. Увидеть пум удается редко, но они здесь водятся. И нападают. Особенно на тех, кто ведет себя как последний болван. – Она потерла глаза. – А я даже не посмотрела по сторонам. Расселась и забыла о том, что надо быть начеку. За такую беспечность проводника надо гнать с работы в три шеи.

– Прекрасно. Ты уволена. – Ной не торопился возвращать нож в ножны. – Давай двигаться.

– Он больше не нападет. – Оливия перевела дух. – Он защищал свою добычу, то есть делал то, что должен был. Мы вторглись в его владения.

– Понял. Значит, мы построим дом в каком-нибудь другом месте.

Она открыла рот и засмеялась, немало удивившись себе.

– Ной, ты балбес! Из-за меня тебя могли убить или искалечить. Какого черта ты собирался с этим делать, горожанин? – Она посмотрела на нож и провела рукой по лицу, пытаясь справиться со смехом.

Он повертел нож в руке и задумчиво посмотрел на лезвие.

– Защищать прекрасную даму.

Оливия снова залилась смехом, а потом покачала головой.

– Извини. Тут нет ничего смешного. Должно быть, это реакция на собственную глупость. Я несколько раз видела пуму, но только издалека и сверху.

Она шумно выдохнула, обрадовалась, что справилась с истерикой, и только тут заметила, что у Ноя не дрожат руки.

«И глазом не моргнул, – подумала она. – Поразительно…»

– А ты умеешь держать себя в руках.

– Спасибо, мистер тренер. – Ной наконец убрал нож.

– Нет. – Окончательно успокоившаяся Оливия положила ладонь на его руку. – Ты действительно умеешь владеть собой. Кто бы мог подумать… Ной, я все время недооцениваю тебя. Пытаюсь найти для тебя нишу, но ты не влезаешь ни в одну.

– Может быть, просто еще не нашла подходящую.

– Может быть. Но не думаю, что ты поместишься в какой-нибудь из них. Разве что захочешь сам.

– А ты? Где твоя ниша?

– Я живу там, где мне хочется.

– Я говорю не про место, Лив. Лес или океан здесь ни при чем.

– Там, где мне хочется, – повторила Оливия. Во всяком случае, ей хотелось так думать. – Работаю и веду тот образ жизни, который меня устраивает.

– А в твоей нише много места?

Она посмотрела на Ноя, а потом отвернулась.

– Не знаю. Я об этом не думала.

– Пора подумать, – лаконично ответил он.

Что это было? Приказ или совет?

«Этот человек так беспечен и жизнерадостен, что ему невозможно сопротивляться, – думала Оливия. – Для него не имеет никакого значения, что по крыше палатки с утра барабанит дождь, который через час вымочил бы их до нитки, вздумай они выйти в путь».

Он проснулся счастливый, прислушался к стуку капель и сказал, что сам бог повелевает им остаться в палатке и заняться любовью.

Поскольку Ной навалился на нее и устроил шуточную борьбу, она не смогла найти убедительных возражений против этого плана. И впервые в жизни засмеялась, отдаваясь мужчине.

А когда она убедила себя, что хороший секс не должен быть барометром ее чувств, Ной уткнулся ей в шею, велел лежать и сказал, что сам сварит кофе.

Оливия свернулась калачиком в теплой, уютной палатке и разомлела. Она с детства никому не позволяла баловать себя. Приучилась думать, что, если она не позаботится о себе сама, лично не присмотрит за всеми деталями и не будет двигаться в заранее намеченном направлении, это будет означать, что ее жизнью управляет кто-то другой.

Как в свое время делала ее мать. И, возможно, отец, призналась она себе, закрыв глаза. Любовь была либо слабостью, либо оружием, а она убедила себя, что никогда не будет испытывать это чувство ни к кому, кроме своих родных.

Ной вернулся в палатку с двумя дымящимися чашками. Его выгоревшие на солнце волосы были мокрыми от дождя, ноги босыми, а наспех натянутые джинсы расстегнутыми. Оливию захлестнула волна любви.

Она не могла дышать. Голова кружилась. Она рухнула на колени.

Отчаянно хотелось уползти. В шкаф, в темноту.

Оливия боролась с паникой. Она прижала руку к рубашке, опустила глаза и поразилась тому, что на ладони не видно крови.

Чудовище было здесь.

«В доме. Он был в доме». Мысль об этом заставила ее подняться. Но ватные ноги подвели Оливию. Она споткнулась о брошенный рюкзак и по инерции упала на кровать; при этом ее пальцы оказались всего лишь в нескольких сантиметрах от черенка девственно-белой розы.

Она быстро отдернула руку, как будто цветок был ядовитой змеей и мог укусить ее.

«Он приходил в дом, – снова подумала она. – А на кухне была бабушка. Одна». Дрожащая рука потянулась к висевшему на поясе ножу и со свистом выхватила его из кожаных ножен. Оливия молча пошла к двери.

Она больше не беспомощный ребенок и может защитить тех, кого любит.

Он дождался, когда в доме стало тихо, и пошел к ней. Легонько постучал в дверь, но не стал ждать ответа. И как только вошел, понял, что она его не ждала.

– Ты действительно думаешь, что я оставлю тебя на ночь одну?

– Не думаю, что мы можем спать вместе в доме моих бабушки и дедушки.

Ему понадобилась целая минута, чтобы справиться с собой.

– Ты говоришь это, чтобы позлить меня, или действительно считаешь, что я пришел сюда только для того, чтобы переспать с тобой?

Она пожала плечами и снова отвернулась. В верхушках деревьев шумел ветер. Этот шум и пение ночных птиц были музыкой, которая всегда успокаивала ее.

Но не сегодня.

Оливия приняла горячую ванну, выпила травяного чаю, которым ее бабушка наслаждалась перед сном. Они только добавили усталости телу, но нисколько не успокоили душу.

– Я не возражаю против секса, – холодно сказала Оливия, мечтая, чтобы Ной ушел до того, как эта тема получит дальнейшее продолжение. – Но я устала, а в конце коридора спят дедушка с бабушкой.

– Прекрасно. Тогда ложись. – Он подошел к книжным полкам, скользнул взглядом по корешкам и выбрал книгу наугад. – А я посижу и почитаю.

Все еще стоя спиной к нему, Оливия закрыла глаза, потом тщательно собралась с духом и повернулась к нему.

– Наверно, пора поставить точки над i, пока это не зашло слишком далеко. Несколько дней на лоне природы были очень приятными. Более приятными, чем я ожидала. Ты нравишься мне. Очень нравишься. И поэтому я не хочу обижать тебя.

– Но обижаешь. – Он отложил книгу и сел. – Весь вопрос, почему.

– Я не хочу обижать тебя, Ной. – Голос Оливии отражал лишь часть владевших ею чувств. – Мы хорошо провели время, у нас был чудесный секс. Но сейчас я пришла в себя и поняла, что не хочу того, к чему стремишься ты. Я не создана для этого.

– Ты любишь меня, Оливия.

– Ты тешишь себя иллюзиями. – Она рывком открыла застекленную дверь и вышла на узкую террасу.

– Черта с два!

Оливия не ожидала, что он может двигаться так быстро и бесшумно. Но Ной в то же мгновение оказался рядом, развернул ее и гневно посмотрел в глаза.

– Я должен тащить из тебя слова клещами? – Он рывком прижал ее к себе. – Неужели нет другого способа? Неужели ты не можешь сказать это сама?

– Что я люблю тебя? А если и так? – Она вырвалась и повернулась спиной к ветру, заползавшему под тонкий халат. – Из этого ничего не выйдет. Я не позволю! – крикнула она, но усилием воли заставила себя сдержаться. – Может быть, это случилось бы, дай я себе волю.

– Что ж, это все объясняет. Но мы можем быть вместе даже в том случае, если ты меня не любишь.

– Это ничего не изменило бы. Я бы продолжала бояться, а ты видел бы это и не оставлял меня одну. Я бы позволила тебе делать то, к чему ты склонен, и заботиться обо мне. По крайней мере до тех пор, пока все не закончится.

Ной слегка успокоился и начал играть кончиками ее волос.

– Я знал, что этого говорить не стоило. Лив, если я буду заботиться о тебе, это еще не значит, что ты станешь моей рабыней.

– В тебе есть что-то от няньки. Ты не можешь справиться с собой.

Эта мысль так ошеломила Ноя, что он захлопал глазами.

– Ничего подобного.

– Ай, брось. – Оливия протиснулась мимо него и вернулась в комнату. – Ты стремишься опекать всех, кто тебе дорог. Достаточно услышать, как ты говоришь о Майке. Ты всегда приходишь к нему на выручку. И даже не осознаешь этого. Это твоя вторая натура. И так же ты относишься к родителям.

– Я не прихожу к ним на выручку.

– Ты опекаешь их, Ной. Это замечательно. Честное слово. Сегодня вечером твоя мать говорила, как ты приходишь к ним и пытаешься спасти цветы. Или идешь к отцу в молодежный центр и несешь ему пиццу.

– Иначе он умер бы с голоду. При чем тут опека? – Это слово вызывало у него судороги. – Просто родственные чувства.

– Нет, в этом весь ты. – Именно поэтому она его и полюбила. Он был прекрасен – и душой и телом.

– Ты внимателен, – продолжила она. – Ты умеешь слушать, выделять главное и делать его значительным. Я пыталась уговорить себя, что ты мелкий, ничтожный, беспечный человек, но делала это только ради того, чтобы не дать воли своему чувству. Потому что я не могу себе этого позволить.

– Не хочешь, – уточнил он. – Если верить твоим словам, я неплохой улов. Тогда почему ты так хочешь, чтобы я сорвался с крючка?

– Мы с тобой разные люди. Моя мать была жертвой, а отец – убийцей. Я ношу это внутри.

– По-твоему, каждый, у кого было трудное прошлое, не способен любить?

– Мы говорим не об этом. Факт остается фактом. Я не хочу вступать с тобой в длительную связь.

– И как ты собираешься с ней покончить?

– Я уже покончила, – ровно и холодно сказала Оливия, повернувшись к дверям. – Мы расстаемся. И тебе совсем не обязательно сидеть здесь до утра.

Ной шагнул к открытой ею двери. Когда Оливия посторонилась, ее сердце обливалось кровью. Позже она поняла, что должна была предвидеть последствия. Достаточно было увидеть его глаза, в которых горел холодный, беспощадный свет.

Он схватил ее за запястье и заставил выпустить ручку. Прижал к двери. Запер замок.

– Если бы мы продолжали эту игру и я поверил, что ты способна включать и выключать свои чувства так же легко, как я запер этот замок, из этого следовало бы, что нас объединяли только чисто деловые взаимоотношения, которые закончились, и секс. Я правильно излагаю твою мысль?

Ной прижал ее спиной к двери. Когда прошло потрясение, Оливия поняла, что он пугает ее. И в то же время страшно возбуждает.

– Правильно. Так будет лучше для нас обоих.

– Прекрасно. Значит, не будем усложнять. – Он рванул пояс ее халата. – Если это всего лишь секс, займемся им.

Она вздернула подбородок, заставив себя посмотреть ему в глаза.

– Ладно.

Но рот Ноя уже жадно прижался к ее рту, пальцы впились в тело, реакция которого опередила реакцию сознания. Она издала стон, в котором протеста было меньше, чем наслаждения, но этот звук заглушили беспощадные мужские губы.

Он сорвал с Оливии халат, и ее сердце заколотилось еще безудержнее.

– Это не имеет значения. Это только секс. – Гнев и обида заставили его забыть правила хорошего тона.

Ной грубо потащил Оливию к кровати, крепко прижавшись к ней напрягшимся телом. Он не дал ей ни времени, ни выбора. Но дал наслаждение.

Ногти Оливии впились в его плечи, однако это не было выражением протеста. Она дрожала и корчилась под его телом, и стоны, срывавшиеся с ее губ, были звуками, которые издают спаривающиеся животные.

Это не было ни нежной любовной игрой, ни тщательно обдуманным обольщением. Жар вместо тепла, жадность вместо щедрости.

Она разорвала на нем рубашку и впилась ногтями во влажную спину. Изрыгая проклятия вместо любовных клятв, он рывком приподнял Оливию и глубоко вонзился в нее. Она была горячей, влажной, сжимала его в объятиях и выгибалась под ним дугой.

Кожа Оливии блестела в свете лампы, глаза расширились и потемнели от потрясения. «Я этого не переживу, – вертелось в ее воспаленном мозгу. – Никто не выдержит такого чудовищного жара и таких острых ощущений».

Оливия вздохнула и прошептала его имя.

Наступивший оргазм был полон наслаждения, смешанного с болью. Обессилевшая, Оливия упала навзничь и вытянулась всем телом.

Ной удерживался на краю, как альпинист, вцепившийся в карниз кончиками пальцев. Кровь била в голову, в сердце, в поясницу.

– Говори, – с трудом выдохнул он, сжав бедра Оливии и крепко прижав их к себе. – Черт побери, Лив, скажи эти слова!

Она не видела ничего, кроме его лица.

– Я люблю тебя. – Рука Оливии соскользнула с его тела и безжизненно вытянулась. – Ной…

Только тут Брэди разжал пальцы и рухнул в пропасть, сделав по пути последний рывок.

Ной чувствовал дрожь ее тела и бешеное биение сердца. «И кто же из нас победил?» – подумал он, откатываясь в сторону.

– Я должен жалеть, что обращался с тобой таким образом, – сказал он. – Но не жалею.

– Это было бы бессмысленно.

– Я не уеду утром. И вообще не уеду до тех пор, пока все не решится. Тебе придется примириться с этим.

– Ной… – Оливия села, и ее начала колотить дрожь. – Причина не в тебе, а во мне.

– Вот теперь правильно. – Он сполз с кровати и подобрал джинсы. – Я сказал матери, что ты раздумываешь над моим предложением. Но неправильно выразился. Лив, на тебе – как на войне. Я никогда не знаю, что будет дальше. То ли ты выйдешь с белым флагом и сдашься, то ли бросишься в атаку, то ли подожмешь хвост и отступишь. Впрочем, может быть, ты и права. – Он сунул ноги в штанины и натянул джинсы. – Может быть, действительно дело того не стоит.

Он снова обидел ее. Смертельно обидел. В первый раз за шесть лет. Потрясенная, Оливия потеряла дар речи и беспомощно уставилась на него. Слова и сами по себе были беспощадными, но Ной произнес их с такой стальной уверенностью и ледяным спокойствием, что она почувствовала смертельный холод.

– Ты замерзла. – Ной подобрал халат Оливии и бросил его на смятую постель. – Ложись под одеяло.

– Думаешь, что после таких слов ты можешь спокойно уйти?

– Да. – Ной наконец нашел свою разорванную рубашку.

– Ты – сукин сын! – Ной только насмешливо поднял бровь. Оливия сползла с кровати и сунула руки в рукава халата. – На мне как войне, да? Черт побери, а кто начал эту войну?

– Скажем так: меня в нее втянули. Запрись изнутри, – велел он и повернулся к двери.

– Только попробуй уйти! Войну начал ты. Похоже, ты действительно не понимаешь этого. Ты представления не имеешь, что это для меня значит. Ты вторгаешься в мою жизнь, когда тебе это нравится, а я должна с этим мириться?

– Зато ты выпихиваешь меня из своей жизни, когда это нравится тебе, – парировал он. – И я должен с этим мириться?

– Ты говоришь о любви, свадьбе, доме, детях, а я не знаю, что будет завтра.

– Только и всего? Ну что ж, тогда позволь мне заглянуть в хрустальный шар.

Обычно убийственные взгляды Оливии заставляли Ноя улыбаться. Но сейчас он со спокойным любопытством следил за тем, как она произнесла ругательство и отвернулась.

– Ненавижу твои вечные шуточки! Так бы и дала тебе по физиономии!

– Валяй. Ты ничем не рискуешь. Я не бью девочек.

Он знал, что делает. Оливия застыла на месте, затем развернулась и сжала кулаки. В ее глазах пылал огонь, на щеках горел гневный румянец. Она тяжело дышала.

Гнев не мешал Ною искренне восхищаться ею. Оливии хотелось избить его, но она не желала доставить ему такое удовольствие. Боже, что за женщина!

– Предпочитаю вести себя цивилизованно, – сказала она.

– Цивилизованность тут ни при чем. Просто ты достаточно сообразительна и понимаешь, чем это кончится. Мы снова очутимся в постели. Ты теряешь рассудок от одного моего прикосновения, не говоря о большем. Забываешь об эмоциональном бремени, которое несла всю жизнь, и остаемся только ты и я.

– Может быть, ты прав. Совершенно прав. Но я не могу провести всю жизнь в постели с тобой, а бремя останется лежать там, где я его сбросила, и ждать своей очереди.

– Тогда оставь его и иди дальше налегке.

– Тебе легко говорить, – с горечью промолвила она. – У тебя было счастливое, уютное детство. Отец с матерью по выходным торчали дома, а ты с дружками в это время гонял на велосипеде.

– Я бы сказал, что моя жизнь была не совсем такой, как у бобра Кливера, но ты не поймешь это, потому что не смотрела телевизор.

– Да, не смотрела. Потому что бабушка боялась, что там что-нибудь скажут о моей матери, покажут фильм с ее участием или фильм, снятый про нее. Я не ходила в школу, потому что там меня могли узнать и рассказать о случившемся. Боялась несчастного случая или бог знает чего еще. Мои родители не проводили воскресные вечера дома, потому что мать умерла, а отец сидел в тюрьме.

– И поэтому ты до сих пор не можешь жить нормальной жизнью? Неудачный пример. Это еще не повод, чтобы не доверять своим чувствам.

– А даже если и так? – Она ощущала стыд, но гнев взял верх. – Кто ты такой, чтобы судить меня? Ты кого-нибудь терял? Ты не знаешь, что значит потерять одного из дорогих тебе людей, когда его убивают у тебя на глазах.

– Мой отец – коп. Он каждый день надевал кобуру и уходил из дома, и каждый раз я знал, что он может не вернуться. Когда он задерживался допоздна, я сидел у окна, смотрел в темноту и ждал его машину. – Он никогда не говорил этого. Никому на свете. Даже собственной матери. – Я мысленно терял его тысячу раз, и каждый раз по-разному. Не говори мне, что я не в состоянии этого понять. Черт побери, твое горе надрывает мне душу, но только попробуй еще раз заикнуться, что это выше моего разумения!

У Ноя действительно разболелось сердце.

– К чертовой матери! – Он шагнул к двери. – Сколько же можно?

– Подожди! – Оливия хотела побежать следом, но ее не слушались ноги. – Пожалуйста… Я не хотела… не знала этого. – Ее голос был таким жалобным. – Извини. Не уходи. Пожалуйста, не уходи. Мне душно…

Она прошла на террасу, вцепилась руками в перила, услышала шаги за спиной и закрыла глаза. Облегчение, стыд и любовь слились в единый поток.

– Ной, я запуталась. Я всегда ставила перед собой цель и шла к ней. Другого способа не было. Я годами запрещала себе думать о случившемся, сосредоточивалась на предстоящем и на том, как это сделать. У меня не было друзей. Я не ударяла для этого палец о палец. Люди всегда отвлекали меня. Нет, не надо… – Ной погладил ее по голове, заставив обернуться. – Я не могу говорить, когда ты прикасаешься ко мне.

– Ты дрожишь. Пойдем в комнату.

– Нет, лучше здесь. Мне всегда лучше на воздухе. – Она сделала глубокий вдох. – Первый любовник появился у меня через две недели после того, как ты приехал ко мне в колледж. Я позволила себе думать, что слегка влюблена в него, но этого не было. Я любила тебя. Я влюбилась в тебя еще тогда, когда мы сидели на берегу реки у бобровой плотины и ты слушал меня. Но это не была детская влюбленность.

Оливия собралась с силами, повернулась и посмотрела ему в лицо.

– Мне было только двенадцать, но я влюбилась в тебя. Когда я увидела тебя снова, то поняла, что ждала этого всю жизнь. Ждала, Ной. А когда ты ушел, я снова приказала себе все забыть. Ты был прав, когда говорил, что я умею включать и выключать собственные чувства. Я умела. И делала это. Ложилась в постель с другими только для того, чтобы доказать это. Холодно и расчетливо.

– Я обидел тебя.

– Да. И я сделала все, чтобы не забыть этого. Сделала все, чтобы это не могло повториться. Даже после стольких лет я не хотела верить, что ты способен понять мои чувства. Вызванные тем, что случилось с моей матерью, со мной, с моей семьей. Но часть моей души всегда знала, что ты единственный, кто способен это понять. Так что книга была нужна не только тебе.

– Нет, не только.

– Я не знаю… не уверена… – Она осеклась и с досадой покачала головой. – Я хотела заставить тебя уйти. Хотела разозлить до такой степени, чтобы ты ушел. Потому что никто никогда не доводил меня до такого состояния. Это приводит меня в ужас.

– Лив, я больше никогда не обижу тебя.

– Ной, я не об этом. – Ее глаза блестели в темноте. – Сейчас речь о другом. О том, что скрывается внутри меня и в один прекрасный день может вырваться наружу…

– Прекрати! – Этот приказ подействовал на Оливию как пощечина. – В тебе не больше отцовского, чем во мне.

– Но ты, по крайней мере, знаешь своего отца. – Впервые за все это время она потянулась к Ною и приложила руку к его щеке. – Моя душа полна до краев. Чувство к тебе заполнило даже те ее уголки, о существовании которых я не знала.

– О боже, Лив… – хрипло пробормотал Ной. – Разве ты не видишь, что со мной происходит то же самое?

– Да. Да, вижу. С тобой я была счастливее, чем могла ожидать. И была ближе, чем хотела. И все же, боюсь, во мне нет того, что тебе нужно. Того, на что ты имеешь право. А вдруг я не смогу? Или смогу, но только на время? Но я твердо знаю, что люблю тебя.

Она вспомнила слова Ноя и воспользовалась ими.

– Люблю так, что забываю обо всем остальном. Может быть, пока этого достаточно?

Брэди взял руку, лежавшую на его щеке, повернул ее и поцеловал ладонь в знак обещания.

– Пока да. Совершенно достаточно.

Позже Ной увидел сон. Он бежит по лесу, обливаясь от страха холодным потом, а в груди грохочет сердце. Потому что он слышит крик Оливии, но не может найти ее. И этот крик вонзается в него, как меч.

Он рывком проснулся. За окном занимался серебряный рассвет. В воздухе затихал последний яростный крик совы. А свернувшаяся клубочком, разомлевшая от тепла Оливия ровно дышала рядом.

Ноя раздражало, что он не может связаться с Лукасом Мэннингом. «Связи нет». «Уехал из города». «Недоступен». А он хотел получить следующее интервью, причем как можно быстрее.

Но оставался еще Тэннер.

«О, мы обязательно поговорим», – подумал Ной, отложив портативный компьютер и подойдя к окну. Ему есть что сказать Сэму Тэннеру. Этот сукин сын думает, что книга станет средством, а то и оружием? Но она не будет ни тем ни другим.

Когда она выйдет, там будет только правда. И если ему хватит мастерства, эта книга даст Оливии возможность спокойно дышать.

Этой книгой закончится страшная часть ее жизни и начнется их жизнь вдвоем.

«Наверно, она уже провела экскурсию», – подумал Ной. А он может сделать перерыв. Что мешает ему сходить в центр? Конечно, она слегка разозлится и будет говорить, что он ее опекает.

Что ж, ей придется привыкнуть к этому. Следующие лет шестьдесят он будет давать, брать и заботиться о том, чтобы она была спокойна и счастлива.

Он выключил компьютер, спустился по лестнице и прошел через пустой дом. Макбрайды были на базе, и Ной был уверен, что Селия уговорила их поесть вместе. Благослови господь его мать…

Перед уходом Ной – истый сын копа – проверил замки и только покачал головой. В дом мог войти любой желающий.

Хватит и того, что он сам пострадал от собственной беспечности.

Подчиняясь инстинкту, он прошел в палисадник, виновато оглянулся через плечо и сорвал несколько цветков.

Оливия наверняка улыбнется, хотя и поворчит, что Ной украл их у дедушки.

Звук автомобильного двигателя заставил Ноя выпрямиться и вспомнить, что он забыл прицепить к поясу нож. Солнце отражалось от хромированного металла и стекла, и он не сразу узнал сидевшую за рулем Джейми Мелберн.

Когда Ной подошел к машине, она успела открыть дверь и выйти.

– Они в порядке? Все в порядке?

– Все нормально.

– О боже… – Джейми устало прислонилась к крылу и провела рукой по волосам. Ной заметил, что она не так ухожена, как обычно. Косметика была наложена кое-как, глаза обведены кругами, а простые слаксы и блузка изрядно помяты.

– Я… всю дорогу я представляла себе всякие ужасы. – Она опустила руку и на мгновение закрыла глаза. – Мать позвонила мне вчера вечером и сказала, что он был здесь. В доме.

– Да, похоже. Может быть, присядете?

– Нет, нет, я достаточно насиделась. В самолете, в машине. Больше не могу. Она не хотела, чтобы я приезжала, но у меня не было выбора. Я должна быть здесь.

– Его никто не видел. По крайней мере, я не слышал ничего другого. Лив в центре, а ваши родители на базе вместе с моими.

– Хорошо. О’кей. – Она перевела дух. – Я не истеричка. Всю жизнь считала: если человек сталкивается с худшим, потом он может вынести все. Но вчера я чуть не передумала. Дэвид улетел в Чикаго, и я не могла связаться с ним целую вечность. Хотя на самом деле прошло всего двадцать минут. Тут меня осенило, и я вспомнила про его сотовый телефон.

Решив, что Джейми нуждается в поощрении, Ной улыбнулся.

– Современная техника – великая вещь.

– Вчера вечером я тоже так подумала. Достаточно было услышать его голос, чтобы я успокоилась. Он сказал, что немедленно вылетает. Отменит все оставшиеся встречи. Нам нужно держаться вместе до тех пор, пока… – Ее глаза потемнели. – Пока что, Ной?

– Пока все не кончится, – только и сказал он.

– Ну что ж… Тогда я отнесу сумку в дом и как следует выпью.

– Давайте помогу.

– Нет, она почти пустая. Господи, я и сама не помню, что я туда пихнула сегодня утром. Возможно, завернула в вечернее платье туристские ботинки. Честно говоря, мне хочется немного побыть одной и прийти в себя.

– Я только что запер дом. – Ной протянул Джейми ключ, врученный ему Робом.

– Бьюсь об заклад, что после моего рождения они запирали дом не больше пяти раз. – Джейми взяла ключ и внимательно осмотрела его. – Как держится моя мать?

– Вэл сильнее, чем вы думаете. И чем думает она сама.

– Надеюсь, что вы правы, – пробормотала Джейми, открывая багажник и доставая оттуда сумку. – Мне пришлось сделать шесть тысяч звонков, чтобы предупредить всех клиентов о переносе назначенных встреч. – Она повесила сумку на плечо и только тут обратила внимание на цветы в руках Ноя. – Торопитесь к своей девушке?

– Таков был план.

– Мне нравится ваш план. Думаю, вы ей подходите. – Она пристально посмотрела ему в лицо. – Кажется, вы человек надежный, хотя это не бросается в глаза. Правда, Ной Брэди?

– Если я буду рядом, ей ничто не будет грозить. И она никогда не усомнится в моей любви.

– Приятно слышать. – Казалось, из ее глаз ушла усталость. – Я знаю, как это важно. Забавно… Джулия хотела – нет, мечтала о надежности, но нашла такого человека я. И, кажется, ее дочь тоже.

Ной подождал, пока она не вошла в дом и не заперла за собой дверь. Затем неторопливо осмотрелся, прошел через рощу и вступил на тропу, которая вела к центру.

Чудовище вернулось. Оно пахло кровью. И вызывало ужас.

Выход был один – бежать. Но на этот раз бежать к нему.

Чудесный зеленый лес, который когда-то был спасением, который всегда был ее святилищем, превратился в ночной кошмар. Высокие деревья больше не были воплощением величия природы; они стали клеткой, ловушкой для нее и укрытием для него. Сверкающий ковер из мха превратился в булькающее болото. Она продиралась сквозь папоротник, топча мокрые перистые листья, спотыкаясь о трухлявые стволы и давя питавшуюся ими жизнь.

Мрачные тени скользили впереди, сбоку, позади и шептали ее имя.

«Ливи, любовь моя. Я расскажу тебе сказку».

Воздух, вырывавшийся из ее легких, был пропитан страхом. На кончиках ее пальцев запеклась кровь, холодная, как лед.

Капли дождя стучали по раскачивавшейся от ветра листве, стекали по поросшим мхом стволам и впитывались в алчущую землю, пока весь мир не стал мокрым, влажным и жадным.

Кто она? Охотник? Жертва? Какая разница? Важно было только одно: если хочешь жить, беги!

Либо она найдет его, либо он найдет ее. И тогда кошмар кончится. Она не будет трусить. И если только в этом мире есть свет, она найдет человека, которого любит. Найдет живым.

Она сжала ладонь, испачканную его кровью. В этом жесте были клятва и надежда.

Туман, подкрадывавшийся к ботинкам, разлетался в клочья от ее быстрых, размашистых шагов. Кровь стучала в висках и пульсировала в кончиках пальцев.

Над головой послышался громкий треск, и она едва успела увернуться от длинного сука, не выдержавшего бремени лет, воды и ветра и тяжело рухнувшего на землю.

Эта маленькая смерть означала новую жизнь.

Она схватила свое единственное оружие, зная, что для спасения этой жизни пойдет на убийство.

И увидела в темно-зеленой тени чудовище, являвшееся ей в кошмарных снах.

Покрытое кровью и следившее за ней.

Гнев, вызванный ненавистью и страхом, добавил ей сил.

– Где Ной? Что ты с ним сделал?

Он стоял на коленях и прижимал руку к боку, из которого хлестала кровь. Чудовищная боль пронизывала его до костей.

– Ливи, – с мольбой прошептал он. – Беги.

– Я бежала от тебя всю свою жизнь. – Она подошла ближе, подгоняемая чувством, которое таилось в ней с детства. – Где Ной? – повторила она. – Клянусь, я убью тебя, если ты лишил жизни еще одного дорогого мне человека.

– Не я. Ни тогда, ни сейчас. – У него двоилось в глазах. Образ стоявшей перед ним Оливии расплывался. Высокой, стройной, с материнскими глазами. – Он все еще близко. Ради бога, девочка, беги.

Они услышали треск кустов одновременно. Оливия резко обернулась. Ее сердце дрогнуло от надежды. А сердце стоявшего у ее ног Сэма – от ужаса.

– Не подходи к ней! – Страх заставил Тэннера подняться. Он попытался закрыть собой Оливию, но только привалился к ней.

– Тебе следовало умереть в тюрьме. – Лицо Дэвида было мокрым от воды и крови. Кровь в перемешку с дождем стекала с лезвия ножа, который он держал в руке. – Если бы ты умер, этого бы не случилось.

– Дядя Дэвид… – Увидев его безумные глаза и перепачканную одежду, Оливия шагнула вперед. С силой, рожденной отчаянием, Сэм рванул ее назад и крепко прижал к себе.

– Он убил ее. Послушай меня. Он убил ее. Он хотел ее, но не мог получить. Не подходи к нему.

– Отойди от него, Ливи. Иди ко мне.

– Беги! – коротко приказал Сэм. – Беги, как убежала в ту ночь, и найди место, где можно спрятаться. Найди Ноя.

– Не вздумай его слушать. – При виде улыбки Дэвида в жилах Оливии застыла кровь. – Ты видела, что он сделал с ней в ту ночь. Он никогда не подходил ей, никогда. А я всегда был с тобой. Правда, Ливи?

– Она никогда не желала тебя. – Сэм говорил тихо и медленно, словно боялся потерять сознание. – И никогда не любила никого, кроме меня.

– Заткнись! – Гримаса улыбки сменилась рычанием. Лицо Дэвида, потемневшее от прилива крови, безобразно исказилось. – Это должен был быть я. Если бы не ты, она стала бы моей!

– О господи… – Оливия уставилась на Дэвида и крепко обняла отца, приняв на себя его тяжесть. – Ты? Так это был ты?

– Она должна была выслушать меня! Я любил ее. Любил всегда. Она была так прекрасна, так совершенна. Я носил бы ее на руках. А что делал он? Мучил ее, делал несчастной, думал только о себе…

– Ты прав. Я плохо обращался с ней. – Сэм тяжело привалился к Оливии и пробормотал: – Беги. – Но дочь только покачала головой, продолжая держать его в объятиях. – Я не заслуживал ее.

– Я бы дал ей все. – Теперь по лицу Дэвида текли слезы, нож опустился. – Со мной она никогда не была бы несчастной. Я женился на ее сестре и отдал Джейми то, что должен был дать Джулии. Но зачем я женился, если в конце концов она решила развестись с тобой? В конце концов она узнала цену тебе. Она должна была уйти ко мне. Так было суждено.

– В тот вечер ты пришел к ней. – Бок онемел. Сэм заставил себя выпрямиться, восстановил дыхание и взмолился, чтобы ему хватило сил отойти от дочери.

– Ты знаешь, какая смелость потребовалась от меня, чтобы пойти к ней и рассказать о чувствах, скопившихся в моем сердце? Джулия открыла дверь и улыбнулась мне. Она сидела с бокалом вина, делала вырезки и слушала музыку. Своего любимого Чайковского. Сказала, что рада компании.

– Она доверяла тебе.

– Я излил ей душу. Сказал, что всегда любил и желал ее. Что уйду от Джейми и мы будем вместе. Она посмотрела на меня как на ненормального. Оттолкнула, когда я попытался обнять ее. Сказала, чтобы я уходил и забыл о своих словах. Забыл! – с пеной у рта выкрикнул Дэвид.

– Она любила моего отца, – пробормотала Оливия. – Она любила моего отца.

– Она ошибалась! Я всего лишь пытался убедить ее, что она ошибается, всего лишь хотел заставить ее понять. Если бы она не стала бороться со мной, я не разорвал бы на ней халат. Тогда она повернулась ко мне и крикнула, чтобы я убирался из ее дома. Сказала, что все расскажет Джейми. Сказала, что я подонок. Подонок! Что она больше не хочет видеть меня и говорить со мной. Я… я не мог слышать этих мерзких слов. Она повернулась ко мне спиной. Отвернулась, как от последнего ничтожества. В моей руке оказались ножницы. А потом они очутились в ней. Думаю, она закричала, – тихо сказал он. – Я не помню. Не знаю. Помню только кровь.

Мелберн пришел в себя и посмотрел на Оливию.

– Это был несчастный случай. Честное слово. Один миг, одна ужасная ошибка. Но я ничего не мог изменить, не так ли? Не мог вернуть ее.

«Сохраняй спокойствие», – приказала себе Оливия. Ее отец истекал кровью. Она не сомневалась, что в лесу сможет скрыться от дяди. Но разве она могла бросить отца? Разве могла снова убежать и спрятаться?

Оставалось стоять на месте, защищаться. И молиться, чтобы кто-нибудь пришел на помощь.

– Ты утешал меня, когда я плакала по ней.

– Я и сам плакал! – Дэвид пришел в ярость. Она не понимала его так же, как ее мать. Как Джулия. – Если бы она выслушала меня, ничего бы не случилось. Почему я должен был расплачиваться за это? Это он обижал ее; ему и следовало платить. Я должен был защищать себя, защищать свою жизнь. Должен был уйти. Там было столько крови, что меня тошнило.

– Как ты вышел оттуда и вернулся домой? – спросила Оливия. Она напрягала слух, но слышала только шум дождя. – Тетя Джейми увидела бы кровь.

– Я снял с себя одежду, связал ее в узел, пошел к бассейну и смыл кровь. Смыл дочиста. Дома я мог переодеться, и никто ничего не заметил бы. А от старой одежды можно было избавиться позже, где-нибудь в городе. Сунуть в мусорный бак, и все. Потом я вернулся в дом в безумной надежде, что все это окажется кошмарным сном. И убедился, что кошмар был явью. Мне послышалось, что наверху кто-то ходит. Я решил, что это ты, но не был уверен.

– Я проснулась. Я слышала мамин крик.

– Да. Я узнал об этом позже. Мне нужно было вернуться домой. Джейми могла проснуться и понять, что меня нет. Пока тебя не привезли к нам, я не находил себе места. Вдруг ты видела меня? Или слышала? А потом ломал над этим голову двадцать лет. И ждал.

– Нет, я тебя не видела. И ничего не знала.

– Так и должно было быть. Все забыли об этом. Никто не хотел вспоминать. Ах, если бы не эта книга! Откуда мне было знать? А вдруг ты слышала мой голос? Вдруг выглянула в окно и увидела мою машину? Это разрушило бы мою жизнь, разве не так? Я сделал все, чтобы этого не случилось. Чтобы никто не вспоминал о той ночи.

– Ты позволил, чтобы моего отца посадили в тюрьму.

– Я и сам сидел в тюрьме. – Из его глаз текли слезы. – Я тоже платил. Я знал, что ты будешь такой же, как она. Знал, что, когда дойдет до выбора, ты выберешь его. Я всегда любил тебя, Ливи. Ты должна была быть нашей девочкой. Моей и Джулии. Но теперь все кончено. Я должен защищать себя. Должен положить этому конец.

Он шагнул к ней, держа перед собой нож.