Жизнь, как известно, подчас бывает несправедлива, и это не так уж плохо. Если бы все в ней шло по плану, сидеть бы мне сейчас на цепи у фермерского дома в какой-нибудь глуши, питаться скудными объедками да лаять на ветер. Но, к счастью, у судьбы есть свои любимчики — те, кому с самого рождения предназначено, невзирая на скромное происхождение и жестокую конкуренцию, подняться к вершинам успеха и славы. Примером таких избранников фортуны может служить знаменитая Лесси или та нелепая собачонка, что, неестественно выкрутив шею, всю жизнь слушает старомодный граммофон. Ей, конечно, не позавидуешь, но, с другой стороны, для терьера даже такая карьера — невиданная удача. Чего еще могут ждать от жизни эти вздорные, брехливые коротышки с весьма ограниченным кругозором?

На этих страницах я намерен рассказать читателям о своем жизненном пути — от самого рождения и до нынешнего высокого положения: о времени тяжелой борьбы за существование, о месяцах, проведенных наедине с дикой природой, о долгих скитаниях в поисках дома, об интересных встречах, о судьбоносных решениях и поворотных моментах. Однако в этой главе мне хотелось бы остановиться на двух более значимых вещах: на моем внезапном восхождении к вершинам славы и на решении сделать свои взгляды достоянием общественности.

Все началось, как это часто бывает, с простой случайности. Как-то к нам в надежде на бесплатную выпивку забрел фотограф, притворявшийся, что хочет поснимать лавандовую лужайку. Я не обратил на него особого внимания и, бегло понюхав, удалился. Как ни странно, фотографу хватило силы воли на пару минут выпустить из рук бокал и сделать несколько портретов. Как сейчас помню, я стоял против солнца — contre-jour, как говорят у нас во Франции, — и потому на фотографии получился мой силуэт. Замешкавшись, чтобы оросить герань, я услышал, как гость бормочет что-то о «благородном дикаре».

Тогда я нисколько не задумался об этом мелком происшествии. Просто кто-то более фотогеничен, а кто-то менее. А через несколько недель моя фотография появилась в журнале. Эффектное освещение, усы топорщатся, хвост гордо задран кверху — живое воплощение бесстрашного сторожевого пса. А еще говорят, что камера никогда не врет. Знали бы они…

После этого все и началось. Меня стали домогаться и другие журналы — по крайней мере, те из них, которые понимают, что такое настоящая звезда. К нам повадились газетчики, съемочные группы с телевидения, поклонники, ближние и дальние, и не слишком щепетильные люди, торгующие просроченной собачьей едой, и я для каждого старался найти минутку. А потом стали приходить письма.

Не знаю, случалось ли вам когда-нибудь получать письмо от незнакомца с просьбой рассказать о своих самых интимных привычках. Ко мне они поступали сотнями, и среди них попадались довольно дерзкие. Одно содержало даже предложение безопасного секса с ротвейлершей (не слишком соблазнительная перспектива, памятуя о ее челюстях). Как бы то ни было, скоро мне стало ясно, что мир от меня чего-то ждет: возможно, изложения основ моего мировоззрения или практического руководства для тех, кто хочет добиться успеха. Я задумался.

В последние годы у меня появилась слабость к Марселю Прусту. Правда, я нахожу, что иногда он бывает излишне многословен и чересчур увлекается подробностями, но все-таки надо признать, у нас с ним немало общего. Во-первых, мы оба французы. Оба склонны к рефлексии. Оба страстно любим печенье: он — «Мадлен», а я — обогащенные кальцием хрустящие галеты в форме косточки. И коли уж он, рассуждал я, нашел нужным поделиться с миром своими суждениями о жизни, любви, своей матери, кондитерских изделиях и поисках счастья, то почему бы и мне не сделать того же? Вот только матери я почти не помню, ибо она покинула меня и двенадцать моих сестер и братьев вскоре после нашего рождения. Учитывая численность потомства, я не могу винить ее за этот поступок, хотя моя вера в материнский инстинкт была тогда сильно подорвана. То были тяжелые, голодные и холодные дни, как вы сами скоро убедитесь.

Но я отклонился от темы. Литература манит меня, и, чтобы ею заниматься, следует привести мысли в порядок. В целом, несмотря на горестное начало, мою жизнь можно считать удавшейся. Святой покровитель собак — а это святой Бернар, если кто-то не знает, — был добр ко мне. Тем не менее у меня имеется нешуточный жизненный опыт и ряд вполне сложившихся убеждений. Я не исключаю, что некоторых особо чувствительных читателей могут смутить мои суждения о младенцах, котах, гигиене, пуделях и ветеринарах, упрямо продолжающих измерять температуру давно устаревшим способом. Я не стану извиняться за свою откровенность. Ведь книги — во всяком случае такие, как моя, — пишутся не для того, чтобы утаивать правду.

На день моего рождения явилось чересчур много гостей, и, заметьте, никого из них я не приглашал. Сначала я их даже не видел — глаза открылись только через несколько дней, — но зато чувствовал, и даже очень. Представьте себе, что вы завтракаете вместе с очень голодной футбольной командой и у вас на всех только один бутерброд, и тогда вы поймете, через что мне пришлось пройти. Свалка, куча-мала, каждый сам за себя, куда ни сунешься — везде локти, и к черту хорошие манеры! В те дни я был юн, наивен и не подозревал, к каким серьезным и даже трагическим последствиям скоро приведут эти регулярные потасовки из-за места у материнского бока.

Нас было тринадцать, а кранов с молоком — всего шесть. В тот год жизнь приготовила для нашей бедной матери два сюрприза: сначала ее за амбаром застал врасплох наш отец, а потом появление на свет потомства, чья численность в два раза превышала количество мест в ее столовой. А это означало, что работать ей придется в две смены. Бедняжка горько жаловалась на постоянное недосыпание, трещины сосков и послеродовую депрессию. Оглядываясь назад, я понимаю, что в этом не было ничего удивительного.

В наши дни модно сокрушаться о горькой участи единственного ребенка. Люди, как это им свойственно, с серьезным видом несут всякую чушь про одиночество, нехватку родственных связей, излишнюю опеку со стороны родителей, скучные и сиротливые трапезы и тому подобное. А по мне, такая жизнь похожа на рай. Истинный рай. И уж во всяком случае страдать от одиночества куда приятнее, чем вступать в схватку с дюжиной вечно голодных соперников каждый раз, когда у тебя появляется настроение перекусить. Такой режим питания выматывает и неблагоприятно сказывается на пищеварении. Большие семьи хороши только для кроликов. Уверен, что Пруст со мной согласился бы.

Наверное, примерно так же рассуждала и моя бедная усталая мать, потому что, едва мы раскрыли глаза и еще неуверенно встали на четыре лапы, она исчезла. Просто испарилась. Я хорошо запомнил это событие. Посреди глухой ночи, еще во сне я перевернулся на другой бок, решив, что пора подкрепиться, а через минуту, проснувшись, обнаружил у себя во рту ухо одного из моих братьев. Должен сказать, его это поразило не меньше, чем меня, и потом еще долго он поглядывал на меня косо. Интересно было бы услышать, что посоветуют в такой ситуации ревнители множественных родственных связей. Скорее всего, они прописали бы нам групповую терапию, пару уроков по технике самоанализа и инъекцию антибиотиков для пострадавшей стороны.

Как вы понимаете, в ту ночь мы больше не спали, а к утру у всех уже громко урчали животы; самые слабые начали хныкать. Будучи оптимистом, я до последней минуты верил, что наша дорогая мама просто соскучилась по взрослой компании и решила прогуляться за сарай, а к завтраку непременно вернется со смущенной улыбкой на лице. Однако ничего подобного не случилось. Время шло, урчание и вой становились все громче, и даже я начал подозревать худшее. Осиротевший, окруженный стаей беспомощных дурачков, я все еще чувствовал во рту вкус братского уха и уже не надеялся, что в ближайшее время туда попадет что-нибудь более питательное. Так состоялось мое первое знакомство с темными сторонами жизни.

Ума не приложу, как нам удалось выжить в последовавшие за этим несколько недель. Властитель здешних мест и его супруга изредка выделяли нам миску жидкого молока и жалкие куски, уже побывавшие в употреблении (до сего дня я не могу без отвращения смотреть на холодную лапшу), но этого было явно недостаточно. Однако судя по тому шуму, что они поднимали вокруг этих несчастных объедков, можно было подумать, что нас кормят парной вырезкой. Каждый день они ругались перед дверью, ведущей в наш сарай, — он в сапогах, она в войлочных шлепанцах. Я не все понимал в этих препирательствах, но то, что я слышал, мне совсем не нравилось. Столько ртов невозможно прокормить, деньги на ветер, так дальше нельзя, надо что-то делать, это все твоя вина, как тебя угораздило выпустить ее из дома в полнолуние — в жизни не слышал столько ругани по поводу трех обглоданных куриных косточек и половины черствого багета. Но выбирать нам не приходилось, и мы довольствовались тем, что получали.

Потом в сарай начали являться визитеры, и старый лицемер в сапогах сразу же запел по-другому. Он демонстрировал нас своим приятелям и расписывал так, будто мы были фамильными драгоценностями. «Лучшая охотничья кровь, — захлебывался он. — Среди предков — одни чемпионы. Безупречная наследственность. Это же сразу видно по форме головы и крутому загривку». Само собой, все это было чистейшим враньем. Могу поспорить, что он никогда даже не видел нашего папашу. Как, впрочем, и я. Тем не менее он продолжал не краснея заливать о наших генах и отличных родословных, берущих свое начало во времена Людовика XIV.

Разумеется, большинство его приятелей не попадались на столь откровенную ложь, но простаков всегда хватает, и мало-помалу мои братья и сестры начали переезжать к новым хозяевам, наивно полагающим, что приобрели чистокровного охотничьего пса. Все это неопровержимо свидетельствует о том, как полезно бывает умение бессовестно блефовать. Внимательно наблюдая за типом в сапогах, я хорошо усвоил этот урок, и впоследствии он не раз сослужил мне добрую службу. Вспомнить хотя бы тот день, когда в лесу я нос к носу столкнулся с целым семейством диких кабанов… Впрочем, речь сейчас не об этом.

Вам, наверное, хочется спросить, что я чувствовал, когда видел, как самые родные и близкие покидают отчий дом. Может, я тосковал о них? Был удручен и печален? Не сказал бы. В каждом событии есть что-то плохое и что-то хорошее, и я очень скоро обнаружил, что чем меньше нас остается, тем больше еды приходится на каждого. Вы можете счесть такую позицию бессердечной и эгоистичной, но, должен вам сказать, пустой желудок в корне меняет мировоззрение. А кроме того, я всегда знал, что являюсь украшением этого помета — если бы вы видели остальных, то не стали бы спрашивать почему, — и не сомневался, что уже очень скоро жизнь расставит все по местам и я обрету то, что причитается мне по праву — хорошее трехразовое питание и уютную лежанку в доме. Что ж, всем нам свойственно ошибаться.

Я начал приглядываться к тому, кто носил сапоги, решив, что он здесь главный. Каждый раз, когда этот гад оказывался в зоне видимости, я норовил с ним подружиться. Техника у меня еще хромала, но я старался как мог: с энтузиазмом махал хвостом и повизгивал от восторга; мне даже казалось, что я делаю определенные успехи. Под малопривлекательной внешностью, надеялся я, у него скрывается добрая душа, которая в конце концов воспылает любовью ко мне. Увы, душа оказалась еще хуже, чем наружность. Думаю, вам приходилось слышать, как жизнь называют грязной, жестокой и чересчур короткой. Все это в точности относилось и к хозяину дома. И сапогами своими он орудовал не в меру ретиво, отчего у меня по сей день сохранилось глубокое недоверие к человеческим ногам.

Но вот в один прекрасный день он впервые выпустил меня из сарая, и я решил было, что вот сейчас-то моя жизнь изменится к лучшему. Я ожидал по меньшей мере приятной прогулки, а возможно, даже экскурсии по моему новому дому и праздничного обеда в честь вхождения в семью. Ах этот глупый юношеский оптимизм!

Человек в сапогах привел меня в самый запущенный уголок сада, засаженный сорняками, с ржавыми канистрами и парой древних шин от трактора, проворно надел мне на шею петлю, привязал другой конец веревки к стволу платана, отошел в сторонку и уставился на меня. Вы когда-нибудь видели, как человек в мясной лавке пристально изучает витрину, не в силах сделать выбор между бараньей ножкой и говяжьей лопаткой? Вот в такой же глубокой задумчивости смотрел на меня хозяин дома. Я немного попрыгал на месте, изображая невинное веселье, едва не удавился петлей, после чего успокоился и уселся в пыль. Теперь мы глядели друг на друга. Он жевал ус. Я на всякий случай жалобно тявкнул. Он недовольно промычал что-то, отвернулся и ушел в дом. И чего после этого стоят все разговоры о мистической связи между человеком и его собакой?

Так и прошел остаток лета: я сидел на привязи, скучал, плохо питался, и единственным доступным мне удобством была густая тень от платана. Время от времени он приходил и так же оценивающе меня осматривал — этим исчерпывались все мои развлечения. Я много лаял, чтобы хоть чем-нибудь заняться, и изучал жизнь муравьев. Забавные они ребята, я и сейчас люблю за ними понаблюдать. Вечно бегают туда-сюда, почему-то всегда по трое, и смотрят прямо перед собой. Говорят, в больших городах происходит то же самое: сначала миллионы людей бегут из одной норки в другую, а потом так же дружно возвращаются обратно. Странный способ проживать жизнь, но, видимо, так уж они устроены.

Ночи я проводил свернувшись клубком в одной из шин и как-то утром, проснувшись, обнаружил, что все вокруг изменилось. Воздух пах совсем по-другому, а на резине блестела роса. Лето кончилось.

Тогда я еще не знал, что каждый год с началом осени в душах всех мужчин, а в особенности моих соотечественников, просыпается древний инстинкт. Он заставляет их собираться в кучи, вооружаться до зубов и отправляться на смертельную битву с дроздами, кроликами, бекасами и вообще со всем, что подозрительно шуршит в кустах. Иногда, если с кроликами не сложилось, а добычу домой принести хочется, они стреляют друг в друга. Но, кажется, я опять отвлекаюсь.

В тот день я вылез из шины, потянулся, сделал все, что полагается, и приготовился к еще одному скучному дню, как две капли воды похожему на предыдущие, но тут из дверей дома показалось диковинное видение — по-другому и не скажешь. Это был тот, что в сапогах, но вместо обычной фуфайки и молью траченных штанов он напялил на себя полную камуфляжную форму: пятнистый, зелено-коричневый картуз, такую же куртку и огромный патронташ; на одном плече у него висела сумка, на другом — ружье. Ни дать ни взять охотник Нимрод в маскарадном костюме.

Он подошел ближе, и я почувствовал идущий от сумки запах старой крови — куда более приятный, должен заметить, чем его обычный букет из табака, пота и чеснока. Я понял, что сегодня что-то произойдет. Он отвязал меня и при помощи сапога направил в сторону фургона. Кому-то, возможно, покажется, что это не слишком многообещающее начало хорошего дня, но не забывайте, что до этого я несколько месяцев просидел на привязи, а потому все происходящее казалось мне захватывающим приключением. Наблюдение за жизнью муравьев, в конце концов, тоже приедается.

Итак, мы двинулись в путь. Сначала фургон ехал по асфальту, потом свернул на бугристый проселок и наконец остановился. Нимрод вылез наружу, но меня не выпустил. Услышав лай, я прильнул к стеклу.

На лесной лужайке стояли еще три или четыре машины, и в каждой из них, судя по звукам, сидела собака. Нимрод с друзьями топтались на травке, с мужественным видом хлопали друг друга по спинам и хвастались вооружением. По рукам пошла бутылка, а один из бесстрашных воинов достал из сумки колбасу и нарубил ее огромным ножом, каким не стыдно было бы свежевать и кита. Они сожрали ее так, точно несколько дней ничего не ели, а ведь все только что позавтракали. Потом появилась еще одна бутылка, лай постепенно затих, и я, кажется, задремал.

Следующее, что я помню, это как меня за шиворот вытаскивают из машины и отправляют в лес. Другие собаки, похоже, знали, как себя вести, и я решил делать то же самое. Опустив носы к земле, мы с целеустремленным видом бежали между деревьями, а вооруженный до зубов отряд замыкал колонну. При этом он производил столько шума, что все птицы, у которых имелась хотя бы половина мозгов (фазаны, к примеру), задолго до нашего приближения отправились искать спасение где-нибудь на крыше gendarmerie.

А вот поведение кроликов заранее угадать невозможно. Одна из собак вдруг резко остановилась и приняла позу, которую художники так любят изображать на охотничьих пасторалях: голова вытянута вперед, шея, позвоночник и хвост образуют идеально ровную линию, а одна передняя лапа приподнята, будто она наступила на какую-то гадость. Кажется, это называется «стойка». Я тут же поспешил проверить, что там происходит, и — о чудо! — под кустом сидел кролик. Он трясся, как желе, и, похоже, никак не мог решить, что делать: валиться на спину и притворяться мертвым, выбрасывать белый флаг или улепетывать со всех ног.

Вояки у нас за спинами страшно всполошились и начали выкрикивать какие-то команды, но я не обращал на них внимания. В конце концов, это был мой первый кролик и мне не терпелось его получше рассмотреть. С мечтой о плотном ланче я прыгнул к нему, а он, вероятно прочитав мои мысли, сорвался с места и проскочил у меня между ног. И тут разразилась третья мировая война.

Следует напомнить, что я еще никогда не бывал в бою, и жуткий грохот нескольких разрядившихся у меня над головой ружей стал для меня полной неожиданностью. Вы даже не представляете, какой это был шок, а потому я не считаю нужным оправдываться. Повинуясь одному лишь инстинкту, я вылетел с линии огня быстрее, чем кролик, и, кажется, даже обогнал его, когда несся назад к своему безопасному фургону.

Машина была закрыта, а потому я забился под нее и едва успел перевести дух и поздравить себя со счастливым спасением, как вернулись охотники. До меня доносились громкий смех и весьма сочные выражения, изрыгаемые моим Нимродом. Он единственный не смеялся.

В категоричной форме он потребовал, чтобы я вылезал из-под фургона, но мне казалось, что сначала надо дать ему успокоиться. Тогда он стал пинать машину, чем еще больше развеселил присутствующих, а когда и это не помогло, встал на четвереньки, прикладом вытолкал меня, распахнул дверцу и пинком направил внутрь.

Дорога домой получилась не слишком веселой. Я понимал, что не до конца оправдал его ожидания, но ведь это была моя первая охота. Откуда мне было знать правила игры? В интересах мира и согласия я сделал несколько робких попыток извиниться, но в ответ получил только чувствительный толчок и поток новых оскорблений. Только теперь я понимаю, что больше всего он злился на то, что по моей вине выставил себя кретином, каковым, собственно, и являлся, перед своими товарищами (те, судя по виду, были не многим умнее, но у них хотя бы имелось чувство юмора). Я заметил, что люди вообще очень чувствительны к тому, как они выглядят в глазах окружающих. Мельчайшая трещинка в броне самоуважения заставляет их дуться часами. Или срывать свое раздражение на тех, кто окажется под рукой. В данном случае на мне.

Итак, я опять оказался на веревке и на несколько дней впал в немилость. Мы с Нимродом заново осмысливали наши взаимоотношения. Он, видимо, мечтал об отважном и неутомимом помощнике на охоте. Я же склонялся скорее к тихой домашней жизни и, возможно, необременительным обязанностям по охране в обмен на крышу над головой. Не подумайте, что я отвергал охоту по моральным соображениям. Вовсе нет. По мне, так мертвый кролик гораздо лучше, чем живой и убегающий. Просто я не выношу грохота выстрелов. У меня на редкость чувствительные уши.

Последняя капля упала несколькими днями позже, когда Нимрод решил заняться моей дрессировкой. Он появился из дома, потрясая ружьем и каким-то бесформенным меховым свертком — кажется, это была одна из его ужасных старых фуфаек с привязанной сверху кроличьей шкуркой.

Сняв с моей шеи веревку, он сунул сверток мне под нос и заставил пару минут его нюхать. При этом он бормотал что-то о запахе дичи, совершенно упуская из виду, что уже давно вытирает этой фуфайкой руки, когда возится со своей машиной. Не так-то просто демонстрировать энтузиазм, вдыхая запах дизельного топлива, но я постарался принять одновременно деловой и возбужденный вид. После чего начался следующий акт фарса.

Он зашвырнул сверток метров на двадцать, в самую гущу сорняков, а сам придерживал меня рукой, не давая броситься за ним. Между нами говоря, я и не собирался. У меня не было ни малейшего желания оставлять этого придурка с заряженным ружьем в руке у себя за спиной. Я просто сел и стал ждать развития событий. Похоже, он приписал мое поведение похвальной сдержанности и полевой выучке и даже искривил рот в гнусной ухмылке, которая ему самому, вероятно, казалась поощрительной. «Bieng, — сказал он. — Ça commence bieng»[1].

И что дальше? Будем ждать, пока фуфайка в шкурке сама вылезет из сорняков и сдастся превосходящим силам противника? Попытаемся подползти и застать ее врасплох? Пока он решал, я прилег и, как скоро выяснилось, совершенно напрасно, потому что стартовая скорость из лежачего положения всегда ниже.

Я даже не смотрел на этого идиота и не заметил, как он поднял ружье. Но, когда оно выстрелило, мне хватило доли секунды, чтобы забиться в свою шину, пригнуть голову и зажать уши лапами.

Вы когда-нибудь видели, как человек буквально лопается от злости? Не слишком приятное зрелище, особенно если в руках у него ружье и он тычет им в вашу сторону. Мне сразу же захотелось, чтобы между нами оказалось что-нибудь твердое, и я одним прыжком перемахнул из шины за широкий ствол платана. Несколько минут мы кругами ходили вокруг дерева: он — непрерывно ругаясь, а я — стараясь выглядеть по возможности покаянно, что не очень-то просто, когда двигаешься задом наперед на высокой скорости. Поворачиваться к нему спиной я все-таки не решался, хотя снайпером он точно не был и скорее всего промахнулся бы.

Наверное, набегавшись до изнеможения, мы в конце концов заключили бы перемирие, но тут к дому подъехал один их его приятелей. Некоторое время он наблюдал, как мы водим хороводы вокруг платана, и хохотал до слез. Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что именно этот смех и стал причиной последовавшей смены моего адреса. Наверняка вы и сами не раз с этим сталкивались. Некоторые из нас совершенно не понимают шуток.

После этого события стали развиваться слишком быстро и были не очень приятными. Нимрод наконец загнал меня в угол, пару раз огрел веревкой и бесцеремонно затолкал в фургон. Потом он что-то проорал своей жене — какой же тяжкий крест приходилось нести этой бедняжке! — сел за руль, рявкнул на меня и рванул с места с такой скоростью, точно спешил на похороны лучшего друга и боялся пропустить поминки.

Я затаился сзади, куда он, по счастью, не мог дотянуться, и принялся размышлять. Мы точно ехали не на охоту, потому что он не захватил проклятое ружье и свой дурацкий картуз. Столь же очевидно было, что это не увеселительная прогулка. Даже его плечи и затылок излучали злость, и гнал он чересчур быстро для человека с явно нарушенной координацией движений. На поворотах машина кренилась, как одноногий пьяница, и к тому же он непрерывно гудел.

Мы ехали довольно долго, и по большей части в гору и наконец, резко затормозив, остановились на обочине. Мысленно я уже давно приготовился к худшему, а потому, когда он вылез из машины и распахнул заднюю дверь, быстренько перебрался на водительское место на случай, если он задумал что-то недоброе. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга: он — через открытую дверь, я — поверх спинки сиденья.

Я уже ждал нового потока оскорблений, но вместо этого он сунул руку в карман, извлек из него внушительный кусок колбасы и протянул мне. Конечно, мне следовало бы догадаться, что вряд ли у такого старого скряги ни с того ни с сего случится приступ щедрости, но, сами понимаете, я был голоден и доверчив. Ноги сами двинулись в сторону предложенного угощения. Он отошел от фургона, а я спрыгнул на землю и уселся в самую трогательную позу: передние лапы вместе, голова набок, слюнки текут. Он кивнул и сунул колбасу мне под нос. Как сейчас помню, она была свиной, с правильной дозой жира и восхитительным острым ароматом. Я потянулся к ней, но он быстро замахнулся и зашвырнул ее в кусты. Довольно далеко для человека, который вечно жаловался на артрит.

Думаю, вы уже догадались, что случилось дальше. Я бросился за колбасой, успев подумать, что вот такая охота мне по вкусу. Усердно работая носом, я шарил по траве и, наверное, чересчур увлекся, потому что не слышал никаких посторонних звуков. К тому же на цыпочках я ходить не умею и, вероятно, поднял порядочный шум, продираясь между кустами. Во всяком случае, когда после продолжительных и бесплодных поисков я поднял голову, чтобы сориентироваться, сразу же заметил, что в пейзаже чего-то не хватает.

Фургон и его коварный владелец исчезли. Воспользовались тем, что мне было не до них. Колбасу, кстати, я так и не нашел.

Брошен. Именно это слово пришло мне в голову, после того как несколько минут я тщетно обшаривал глазами горизонт и окрестности. Я умею понимать намеки, а мне явно давали понять, что в моих услугах больше не нуждаются. Никаких неотложных дел у меня не имелось, и свободное время я употребил на то, чтобы подвести некоторые итоги и поразмыслить о будущем.

Я оказался на распутье, а мне-то уж хорошо известно, что распутье — это такая штука, на которую можно смотреть по-разному. Можно видеть хорошее или плохое, солнце или тень, свет или тьму, ну и так далее. Стакан наполовину пуст или все-таки наполовину полон? Есть ли у каждой ложки дегтя своя бочка меда? Такие вот варианты.

Как мне уже случалось упомянуть, по натуре я оптимист, а потому начал с хорошего. Я теперь свободен и могу идти туда, куда зовет меня мой нос. Мне больше не грозят незаслуженные пинки в бок и опасные походы в лес в компании идиотов с заряженными ружьями. Жилье и кормежка у меня, как вы сами видели, были хуже некуда, а потому жалеть о них я не собирался.

Имелась, однако, и проблема, и она начинала меня сильно беспокоить. Щедро одарив меня многими талантами, природа тем не менее отказала мне в способности прокормиться самостоятельно. Этим собаки существенно отличаются от кошек. Забросьте самого паршивого кота в дремучий лес (и я вам в этом с удовольствием помогу), и вы моргнуть не успеете, как он будет лопать котлетку из дрозда или бессовестно закусывать тем, что найдет в каком-нибудь гнезде или кроличьей норе. Иными словами, едва заслышав зов природы, он тут же превращается в самого настоящего дикаря. Этот инстинкт в котах неистребим. Доверять им ни в коем случае нельзя, а кроме того, у каждого из них найдется пара-другая отвратительных замашек. Но это я так, к слову.

От проблемы пропитания мои мысли постепенно перешли к вопросу более общему, а именно: к положению собаки в том, что условно именуется «цивилизованным обществом». Не сомневаюсь, что вам не раз и не два приходилось слышать давно уже ставшую штампом и набившую оскомину фразу о лучшем друге человека — уверен, что придумал ее один из тех чувствительных простачков, что приходят в экстаз от мокрого носа и преданного взгляда, — с которой я в целом вполне согласен. Но в пылу умиления люди склонны забывать, что человека и собаку связывают не только сентиментальные, но и вполне практические соображения. Дружба — это, конечно, очень хорошо (в конце концов, если бы не друзья, я не писал бы сейчас эти строки), но немаловажное значение имеют также теплая постель, сытная еда и уютный дом.

Один из моих сообразительных предков, вероятно, осознал это уже несколько тысяч лет назад и опытным путем пришел к выводу, что человек представляет собой наиболее подходящую систему собачьего жизнеобеспечения. У нас, собак, имеется множество талантов и навыков, но разве мы можем сами гарантировать себе регулярное трехразовое питание? Нет. Можем построить теплый и непромокаемый дом? Снова нет. (Последнего, кстати, не могут и коты, невзирая на все их чванство.)

Итак, в те дремучие времена, когда еще не было ни собачьих питомников, ни салонов красоты для пуделей, мой мудрый предок принял решение сделаться неотъемлемой принадлежностью в хозяйстве человека, а тот, питая врожденную слабость к лести, принял это за знак дружбы, привязанности, бескорыстной любви и бог знает чего еще — и так родилась легенда. С тех самых пор мы, собаки, пользуемся всеми преимуществами бесплатного жилья с полным пансионом, свободного расписания и — при определенном везении и минимуме усилий — обожания.

Правда, тогда все это было известно мне лишь в теории, ибо за свою короткую жизнь я еще не знавал ни добрых слов, ни телесного комфорта. Между тем положение грозило стать еще хуже. Я начал серьезно тревожиться и даже подумывал, не вернуться ли мне к старому гаду, наплевав на сапоги и все прочее. К счастью, от этих малодушных мыслей меня отвлек шум приближающегося автомобиля. В груди тотчас же проснулась надежда, и я поспешил вниз, к дороге.

Машина промчалась мимо, даже не сбавив скорости. Так же поступали и все остальные в то утро, несмотря на мои дружеские кивки и приветливые скачки. Я попробовал сидеть посреди дороги, но они просто объезжали меня, сердито сигналя и не выказывая никакого сочувствия. Моя вера в человека начинала таять. Через некоторое время мне пришло в голову, что лучше бы попытать счастья с теми, кто ходит пешком. С людьми, стоящими на ногах, можно наладить контакт, что, конечно, затруднительно, если они мчатся мимо тебя на скорости восемьдесят километров в час. С автомобилем не вступишь в переговоры, как вы понимаете. И я отправился на поиски пешеходов.

Это было легче сказать, чем сделать, поскольку мой приятель-охотник высадил меня в месте, больше всего напоминающем Новую Зеландию, если верить тому, что рассказывают о ней по телевизору: деревья, кусты, горы и больше ничего. Отличный уголок для любителей неиспорченной природы, но совсем неподходящий для одинокого странника, озабоченного поиском еды и приюта. И я двинулся по обочине на поиск цивилизации.

Прошло несколько часов, и время, наверное, приближалось к полудню, когда я наконец уловил в воздухе слабый запах канализации и дизельных выхлопов. Вы бы, вероятно, не обратили на него внимания и уж точно не сочли бы приятным, но для меня он означал близость человека. И верно — взобравшись на верхушку холма, я увидел внизу группу старых каменных строений, а подойдя поближе, разглядел царящую между ними суету и сутолоку и услышал голоса. В самом деле, люди чем-то похожи на муравьев, только гораздо шумнее.

Хочу напомнить, что до этого все мои знания о человеческом жилище ограничивались одинокой развалюхой, в которой я родился, и потому вы поймете, как я был потрясен, увидев десятки домов и, должно быть, сотни людей. Где-то там, среди них, был уверен я, ходит и мой будущий лучший друг. Только эта иллюзия и помогала мне переставлять натруженные лапы.

Городок показался мне огромным, улицы разбегались во все стороны, а каждый порыв ветерка проносил мимо моего носа удивительные, дразнящие ароматы. Люди бродили по улицам вроде бы бесцельно и, судя по их беззаботному виду, думали только о том, чем полакомятся за обедом. Небольшая кучка их остановилась на углу и немедленно начала трещать, а я усвоил первый, очень полезный урок выживания. Похоже, люди совсем не умеют разговаривать, если у них заняты руки. Не спрашивайте меня почему, но если они собираются по двое, по трое или больше и начинают обсуждать мировые проблемы, то сумки и корзины тут же ставятся на землю, и тогда при моем росте в них очень удобно заглядывать. (Он у меня, кстати, такой, что если бы мы с вами стояли рядом, моя голова находилась бы где-нибудь посередке между вашими коленями и талией.)

Если подворачивается счастливая возможность, за нее надо хвататься не раздумывая, а потому я ухватился за торчащий из корзины багет и уволок его в укромное местечко под столиком уличного кафе. В тот момент, когда я подъедал последние крошки и подумывал, не наведаться ли мне к корзине за добавкой, под столиком вдруг появилась рука, потрепала меня по голове, исчезла, а потом вернулась с куском сахара. Я выглянул и обнаружил за соседним столиком молодую пару: они улыбались мне и издавали смешные звуки, которые, по мнению людей, должны быть приятны собачьему ухо. То же самое они делают и когда общаются с младенцами, как я заметил. Но голоса у них были дружелюбные, а ласковая рука гораздо приятнее, чем нога в сапоге, а потому я постарался им понравиться.

Можно было подумать, эти ребята никогда раньше не видели собаки. Они умилялись, гладили меня по голове, щедро угощали сахаром и вообще демонстрировали все признаки любви с первого взгляда. По неопытности я принял все это за приглашение и, когда они вышли из кафе, с готовностью потрусил за ними в надежде — не стану этого скрывать — что мягкая постель и новая жизнь ждут меня прямо за углом. Называйте меня наивным, если хотите, но не забывайте, что до этого все мои знания о человеческих повадках ограничивались оскорблениями и обидами разного рода, а доброта и симпатия были для меня в новинку.

Как я выяснил позже, многие неприятности и недоразумения начинаются именно с того, что простое проявление дружелюбия принимается чересчур буквально. У меня были все причины предполагать — или, по крайней мере, мне тогда так казалось, — что это знакомство с молодыми людьми в кафе станет началом большой дружбы. Увы, у них на этот счет имелось другое мнение, и, когда мы подошли к их машине, случилась неловкая заминка и даже небольшая борьба, когда я попытался сесть в нее вместе с ними. Закончилось все решительным тычком и дверью, захлопнутой прямо перед моим носом. Помнится, где-то я слышал высказывание о том, что следует опасаться незнакомцев, дары приносящих. Сейчас-то я, конечно, смотрю на все это философски, но тогда был не на шутку расстроен.

Собака послабее могла бы впасть в отчаяние. Я знавал спаниелей, которые при первых же признаках неприятностей валились на спину и трясли лапами в воздухе. Это не про меня. Я не сдаюсь и не отступаю. Только вперед и вверх. Чтобы взбодриться и поднять настроение, я решил пройтись по магазинам. Кажется, и люди нередко прибегают к этому способу.

Я бодро бежал по улице и вдруг остановился как вкопанный, почувствовав струящийся из дверей магазина божественный аромат — так может пахнуть только парное мясо. Свиные котлетки, бараньи ножки, домашняя колбаса, рубец и печень, мозговые косточки, говядина и ни души внутри, как я обнаружил, когда последовал зову своего носа. Откуда-то из задней комнаты слышалось сонное бормотание телевизора, а в самом магазине было тихо как в могиле. Я слышал даже стук своих когтей по посыпанному опилками полу, когда приближался ко всем этим яствам, разложенным на деревянном прилавке.

Я решил хорошенько подумать, прежде чем на чем-нибудь остановиться — тогда я еще не знал, что нерешительный покупатель часто упускает счастливые возможности. Но поскольку мне приходилось ограничиться тем, что поместится в пасти, я хотел унести хороший стейк, а не жилистый кусок бараньего горла. Это называется осознанным выбором, и, должен сказать, в моем случае он сослужил мне плохую службу.

Я колебался между свиными ножками и симпатичным куском телятины, когда из глубины магазина донесся свирепый рев, а вслед за ним показался и мясник с выпученными от злости глазами. Он огляделся в поисках оружия, и, к счастью, под руку ему попалась не костепилка и не здоровый топор, а всего лишь метла, с которой он к тому же не слишком ловко обращался и первым делом опрокинул целую шеренгу стеклянных баночек, кажется, с утиным confits[2]. Я воспользовался его минутным замешательством, перемахнул через осколки и вылетел в дверь, отделавшись лишь скользящим ударом по кормовой части. Нечего было тянуть резину. Кто медлит, тот остается голодным. Я запомнил это правило на тот случай, если еще раз решу пройтись по магазинам.

А кроме того, мне явно требовалось пересмотреть тактику. После эпизода с мясником у меня сложилось впечатление, что в городских магазинах к собакам относятся с неоправданным предубеждением. И ведь что удивительно — дети производят гораздо больше шума и беспорядка, но на них никто не набрасывается с метлой. Так несправедливо устроена жизнь. Очень характерный пример двойной морали. Тут я увидел, как из булочной совершенно спокойно выходит дворняга с мужчиной, и меня осенило. Получается, владельцы магазинов возражают не против собак вообще, а против собак без сопровождения. Я уселся поближе к дверям épicerie[3] и приготовился привести в действие план Б.

Как все великие планы, он отличался простотой. Я намеревался временно присоединиться к какому-нибудь покупателю, входящему в магазин. Оказавшись внутри, мы сможем разойтись и заняться каждый своим делом: пока я буду загружаться провизией, мой личный покупатель станет отвлекать продавца. Казалось бы, ошибки быть не может.

Из дверей épicerie доносились весьма аппетитные запахи. Конечно, не те опьяняющие ароматы, что источала лавка мясника, но все равно достаточно соблазнительные, для того чтобы мое воображение заработало на полную катушку. С все возрастающим нетерпением я озирался в поисках подходящего сообщника.

Никогда раньше я не видел такого множества людей. Думаю, именно с того давнего дня и начался мой острый и непреходящий интерес к человеческой натуре и особенностям поведения. Мужчины и женщины всех возрастов, форм и размеров бродили по улицам параллельно или встречными курсами, не проявляя при этом никакого интереса к другим особям. Они не обнюхивались, не обходили вокруг друг друга, не производили церемониального поднятия ноги — все их, так сказать, социальные контакты ограничивались редким кивком или рукопожатием. Сейчас-то я к этому привык, но тогда такое отсутствие взаимного интереса показалось мне чрезвычайно странным. Наверное, дело тут в перенаселенности городов. Постоянное столпотворение притупляет чувства.

Я так увлекся наблюдением за этим непрерывно текущим мимо меня людским потоком, что вздрогнул от неожиданности, когда какая-то женщина погладила меня по голове. Я поднял глаза, увидел пустую корзинку для продуктов и улыбающееся лицо, а потом женщина отвернулась и двинулась к двери, ведущей в благоуханный сумрак épicerie. Не упускай момента, сказал я себе и, словно тень, последовал за ней, приняв вид собаки, идущей со своим хозяином по крайне важному делу.

Это был правильный, традиционный épicerie. Увы, сейчас во многих из них можно увидеть только закрытые банки, запечатанные коробки и загадочные пластиковые упаковки, но в том магазине торговали настоящей едой, причем в натуральном виде. Французы не склонны к самоограничению, когда дело касается желудка, и потому на витринах красовались большие куски сыра, горы колбас и копченых окороков, а также куча готовых продуктов, среди которых имелось все: от фаршированных цыплят до терринов, от одного только вида которых у меня у меня на глазах выступили слезы умиления. Сообщница остановилась у прилавка с овощами, но меня они никогда особо не интересовали, и, бросив тоскливый взгляд на печенье, я справился с искушением и направился в глубь магазина. Там были выставлены главные сокровища, и я с первого взгляда проникся любовью к домашней лазанье. Однако раздумывать было некогда, и, памятуя неудачный опыт с мясником, я проворно встал на задние лапы, передние положил на прилавок и уже нацелился на кусок копченого окорока весом в добрый килограмм, когда внизу началось настоящее светопреставление.

Только от большой доброты источник этого беспорядка можно было бы назвать собакой: жалкое, тщедушное существо, росточком крысе по колено, с нелепым хвостом, закрученным тугим колечком, будто червяк в конвульсиях, визжало пронзительным фальцетом, способным разбудить и мертвых. На секунду я даже подумал, что он угодил своими причиндалами в машинку для резки колбасы, но чуть позже стало ясно, что он так лает. Как голоден я ни был, но все-таки мне пришлось отвернуться от окорока и заняться этим недоразумением, которое норовило вцепиться мне в лодыжку. Пока я пытался его стряхнуть, из глубины магазина возникла гора на двух ногах в фартуке и с очень неприветливым лицом; в руке она, кажется, держала скалку. Одним словом, мне пришлось поспешно сматываться.

Такой вот теплый привет я получил в тот день от местных торговцев и потому призываю вас не верить рекламным открыткам, на которых они глупо улыбаются в камеру. Те двое, с которыми я успел познакомиться, могли бы дать фору самому Чингисхану. (Уверяют, что, когда у того заканчивались припасы, он имел обыкновение есть собак. К счастью, с тех пор человечество ушло далеко вперед.)

Я вернулся в свое прежнее укрытие под столиком кафе и предался размышлениям. Итого, за сегодня я был один раз жестоко отвергнут и дважды едва не убит в обмен на один небольшой багет и горсть рафинада. Вряд ли такой результат можно назвать удовлетворительным, а кроме того, дело уже идет к вечеру, и тени на земле становятся все длиннее, а жилье с полным пансионом все так же далеко от меня, как и утром. Я не сомневался, что завтрашний день принесет с собой новые счастливые возможности и перспективы, но пока мне предстояло решить, где провести эту ночь. Остаться до утра под столиком или отправиться на поиски укрытия где-нибудь на лоне дикой природы, полной тайн и опасностей, — вот в чем вопрос.

Ответ на него довольно скоро дал хозяин кафе, представший передо мной с метлой в руках. В тот день у меня сложилось впечатление, что местные жители ни на минуту не расстаются с этим полезным предметом, вероятно опасаясь вражеского вторжения. Он начал выметать из-под столиков скопившийся там за день мусор, и через некоторое время наши глаза встретились. Метла угрожающе поднялась над моей головой. Мне очень хотелось оставить ему что-нибудь на память в благодарность за теплый прием, но времени не оставалось даже на то, чтобы символически задрать ногу. Мне в очередной раз пришлось поспешно удалиться, и я отправился искать покой и счастье за пределами городка.

Углубившись размышления о людском жестокосердии и коварстве, я отошел довольно далеко от его границ, когда мой нос вдруг уловил многообещающий и очень насыщенный запах. Как выяснилось, его источало содержимое опрокинутого на бок мусорного бака, что стоял в самом конце узкой тропинки. Подойдя поближе, я понял, что проблема обеда решена, и принялся за изучение меню.

Я не устаю удивляться тому, какие чудесные вещи выбрасывают люди. Кости, аппетитные корочки, потроха, совершенно съедобные сардины — все это и многое другое словно драгоценности сверкало среди пустых банок, бумаги и пластика. Я уже готовился приступить к первому блюду — вкуснейшей куриной коже en gelée, если мне не изменяет память, — когда из бака донеслось рычание, больше похожее на старческий кашель, и показалась передняя половина собаки: пасть оскалена, клыки наружу, шерсть дыбом, истинный пес Фидо, защищающий свой очаг и собственность.

Без ложной скромности могу признаться, что храбрости мне не занимать, особенно когда противник стар, немощен и гораздо мельче меня, как и было в этом случае. Поэтому я просто не обратил внимания на его протесты и, прикончив куриную кожу, перешел к симпатичным сырным обрезкам. Но вы, наверное, согласитесь, что удовольствие от еды может быть сильно подпорчено постоянным надоедливым нытьем у самого уха. Вероятно, примерно так же чувствуют себя и богатые инвесторы, которых приглашают на обеды с вполне определенной целью.

Тем не менее, несмотря на засевшего в баке типа, я отлично пообедал и потому смотрел в будущее уже с большим оптимизмом. После небольшого исследования стало ясно: от дороги, ведущий из городка, через каждую сотню метров в разные стороны разбегались дорожки поуже, в конце каждой стоял дом, а у каждого дома имелся свой бак — точная копия того, что оккупировал старый ворчун. Применив законы логики, я пришел к выводу, что в каждом из них без всякой охраны содержится набор продуктов, возможно, не настолько изысканных, чтобы угодить строгому гурману, но вполне питательных и пригодных для поддержания телесного здоровья. Произведенное тут же обнюхивание подтвердило эту теорию, и, помнится, я порадовался тому, как слаженно мой нос и мозг трудятся на пользу желудку.

Избавившись таким образом от беспокойства по поводу завтрака, я вплотную занялся проблемой ночлега и тут столкнулся с совершенно неожиданными препятствиями. Я заглянул примерно в десяток домов в надежде уютно устроиться в каком-нибудь сарае или хлеве, но везде был встречен градом оскорблений, ругательств и угроз, и на этот раз не от людей, а от своих собственных собратьев. В каждом дворе имелись по крайней мере две постоянно живущие там собаки, которые, завидев меня, поднимали такой шум, словно я намеревался похитить их фамильное серебро.

К счастью, все они были прочно привязаны ко всяким неподвижным предметам, что спасло меня от верной гибели и даже дало возможность поставить этих убийц на место: я задирал лапу и метил их территорию в каком-нибудь метре от слюнявой, ощеренной пасти. Заверяю вас, это не менее оскорбительно, чем, например, уничижительно отозваться о безвкусных занавесках в доме, куда вы пришли в гости. Псов такое поведение приводило в бешенство, а один из них, лохматый, блохастый хам со здоровенными зубами, так рвался с цепи, что, похоже, повредил себе голосовые связки: свирепый лай вдруг перешел в жалкое повизгивание, а вид у него сделался крайне сконфуженным. Так грубияну и надо.

Однако все эти небольшие развлечения никак не приближали меня к удобному ночлегу. День у меня получился насыщенным и полным событиями, и я так устал, что рад был приклонить голову где угодно, лишь бы подальше от метел и зубастых челюстей. На всякий случай я заглянул в последний дом, был встречен там же все той же какофонией из истерического лая и воя, после чего побрел в лес искать прибежище среди кустов на опушке леса.

Я слыхал, что есть люди, которым лес представляется чередой мирных полянок и укромных уголков, райским местом, созданным специально для покоя и уединения. Попробовали бы эти романтики пожить там несколько недель, как пришлось мне. Главное, что осталось в памяти, — это непрерывный шум и суматоха. Первым делом с утра — осточертевший птичий хор, весь день — охотники с их трескучими ружьями, а по ночам — бесконечный шорох и топанье разнообразных ночных существ да гуканье сов. Именно так я представляю себе обстановку в сумасшедшем доме. О крепком, спокойном сне там нечего было и мечтать.

Дошло до того, что днем я начал ходить в городок специально, чтобы отдохнуть в тишине. Никто не мешал мне шляться по улицам, а от мясника и своего спарринг-партнера из épicerie я старался держаться на благоразумном расстоянии. Со временем некоторые из наиболее добросердечных местных жителей стали узнавать меня, и между нами завязались вполне приятельские отношения, которые, впрочем, становились прохладными, как только я пытался перевести их на более постоянную основу.

Однако с каждым прошедшим днем (и тем более ночью) бродяжья жизнь угнетала меня все больше, но тут в нее вмешалась Судьба. Она вновь подвела меня к распутью, или к крутому повороту, а возможно, к тому и другому одновременно. Я расскажу вам, как это случилось, а вы решайте сами.

Я брел по обочине в городок после особенно беспокойной ночи: казалось, вся местная популяция сов выбрала мой укромный уголок, чтобы выяснить в нем отношения. А может, у них начался брачный период. Я не большой знаток сов и их повадок и точно сказать не берусь. Как бы там ни было, я провел бессонную ночь, совершенно измучился и утратил свою обычную энергию и esprit[4]. Полагаю, вид у меня был унылый и крайне жалкий.

Заслышав шум догоняющей меня машины, я спустился в канаву, чтобы пропустить ее. Но машина остановилась.

Из нее вышла женщина, и я тотчас же почувствовал в ней родную душу. Для этого хватило одного очень простого жеста: она не стала разговаривать со мной с высоты своего роста, а присела на корточки так, чтобы мы могли смотреть в лицо друг другу. Возможно, вам покажется, что это ерунда, но для собак такие поступки значат очень многое: они говорят о сочувствии, желании наладить контакт и, наконец, об элементарном хорошем воспитании. Представьте себе, что вам постоянно приходится общаться с кем-то, кто презрительно взирает на вас сверху вниз — вам это точно не понравится. Вы сочтете такое поведение невежливым и будете совершенно правы. Теперь вы понимаете, почему в ответ на попытку Мадам завязать знакомство я энергично завилял хвостом и всем телом, пару раз восторженно тявкнул и дружески положил лапу ей на колено.

Несколько минут мы общались подобным образом на краю канавы, а потом она, похоже, приняла решение и распахнула передо мной дверь машины. У меня моментально упало настроение и опустились уши. Весь предыдущий опыт подготовил меня к тому, что подобное приглашение является прелюдией к поспешному прощанию: машина умчится в сторону заката, а ваш покорный слуга вновь останется в печальном одиночестве.

Но на этот раз все получилось иначе. Незнакомка проявила настойчивость, я запрыгнул в машину и скромно съежился на полу. Каково же было мое удивление, когда женщина, уже ставшая моим лучшим другом, предложила мне устроиться на переднем сиденье! В груди моей вспыхнула надежда.

У каждого имеются свои способы выражать радость и энтузиазм. Люди в таком случае начинают топтаться, даже подпрыгивать и хлопать друг друга по спине. А я предпочитаю что-нибудь жевать. Ни в коем случае не агрессивно, а просто так, выражая удовольствие от ситуации. И потому, когда, развернувшись, мы поехали прочь от городка, а потом свернули на узкую дорожку, бегущую среди виноградников, я принялся за лежащий на сиденье ремень безопасности.

Дорожка привела нас к дому, похожему на все те, в которые я заглядывал на протяжении нескольких последних недель. И собаки в нем тоже имелись, целых две, и лаяли они так, словно собирались разорвать меня на месте. Собаки не были привязаны, и потому я не спешил вылезать из машины. Мадам пришлось довольно долго меня уговаривать, но когда знакомство состоялось, я к своей радости убедился, что обе местные обитательницы — суки: косматая старушенция, отдаленно напоминающая охотничью собаку, и хромая черная лабрадорша. Они оказались вполне безобидными и, покончив с формальности, мирно удалились в сад и там разлеглись в кустах.

К этому времени я уже тешил себя слабой надеждой, что вся эта история не ограничится коротким визитом. Мадам с задумчивым видом выковыряла у меня из усов остатки пережеванного ремня и пригласила в дом, приговаривая что-то о знакомстве с еще одним местным обитателем. Только бы не кот, молился я про себя, и не вооруженный до зубов убийца в сапогах. Удивительно, как в решающие моменты жизни такие мысли пролетают в голове буквально за долю секунды.

Выяснилось, что меня ожидала встреча со второй половиной Дирекции: он оказался босым и невооруженным, что меня порадовало, а вид имел довольно озадаченный. Мы обменялись любезностями, но я догадывался, что он не вполне разделяет чувства Мадам. Они отошли в сторонку для tête-à-tête[5], а я наконец огляделся.

Я не большой знаток недвижимости, но с моей, субъективной, точки зрения здесь было совсем недурно: с двух сторон сад, дикая природа позади дома на безопасном расстоянии, на полу коврики и повсюду — запах двух сук. Им явно не приходилось спать на голой земле под открытым небом. В целом, жилье меня вполне устраивало. И потом, у них ведь уже есть две собаки, так почему бы не завести и третью?

Я навострил уши, прислушиваясь к совещанию Дирекции. Как я понял, на повестке дня стояло два основных вопроса, причем Мадам решительно защищала мои интересы, а Второй колебался между за и против. Три собаки в одном доме — не слишком ли это много? И как я уживусь со всеми остальными? Второй намекнул, что не худо бы найти моего прежнего хозяина, но Мадам в ответ на это произнесла прочувствованную речь о жестоком обращении, неадекватной кормежке и отсутствии спального места. Затем она перешла к замечаниям более личного характера и обратила внимание Второго на мои болячки, выпирающие кости и вообще бедственное состояние, а закончила горячим призывом спасти несчастное животное и окружить его заботой и лаской. Ее слова казались мне чудесной музыкой — я пододвинулся поближе и прижался к ее ноге, демонстрируя полную солидарность.

В конце концов она победила — жены обычно побеждают, как я узнал позже, — и меня оставили на испытательный срок. Я отлично понимал, что это такое. Надо всего лишь избегать неприятностей, быть любезным с двумя суками, постараться понравиться Второму — и тогда меня оставят.

Так ясно, словно это было вчера, я помню, как радостно катался по траве, впервые за несколько недель наевшись до отвала. Дирекция наблюдала за мной с порога, а солнце ласково грело мне живот. В мире царила чудесная гармония. Какой незабываемый момент!

Остаток дня только подтвердил первое впечатление, и я начал верить, что жизнь наконец-то повернулась ко мне солнечной стороной. После полудня по бегущей позади дома тропинке мы отправились прогуляться в лес, и я впервые взглянул на него другими глазами. Оказалось, что лес — это совсем неплохое местечко, когда используешь его для прогулок, а не для жизни. В нем имелся богатый выбор деревьев, множество забавных мелких существ, в панике разбегавшихся при моем появлении, а из подлеска то и дело доносились интригующие звуки и шорохи. Я даже набрел на хорошо выдержанный трупик голубя и от души покатался на нем, уделяя особое внимание труднодоступным участкам за ушами и на загривке. В целом очень приятное место, хотя жить тут я, конечно, не хотел бы. И кажется, в этом больше не было необходимости.

Мы вернулись домой, и меня еще раз накормили. Я не привык к такому количеству еды, а потому после обеда, с трудом переставляя ноги, забрался под стол и устроил себе сиесту, используя плюшевую Лабрадоршу вместо подушки. Когда я проснулся, уже стемнело. Дирекция шепотом обсуждала что-то в углу — надо полагать, радовались счастливому случаю, приведшему меня в их дом.

Я навострил уши, а когда вник в суть разговора, расстроился. Они решали, где я буду спать, зачем-то приплели к этому аромат дохлого голубя и, похоже, не собирались оставлять меня в доме на ночь. Высказывалось даже нелепое предположение, что ночью у меня может возникнуть желание вернуться на прежнее место жительства. Странные люди! Кажется, я вполне ясно дал им понять, что хочу остаться под столом и прошу меня не беспокоить, и тем не менее меня бестактно вытолкали из дома и отвели в сарай.

Справедливости ради следует признать, что там было совсем неплохо, во всяком случае гораздо лучше, чем в лесу: мне выдали толстое одеяло и миску с водой, угостили на ночь галетой, погладили по голове и пожелали спокойной ночи — но все-таки это был не дом. А я-то мечтал спать в доме, положив голову на толстую Лабрадоршу, и чувствовать себя полноправным членом семьи.

Однако этой ночью моей мечте определенно не суждено было осуществиться. Огни в доме погасли, а я через открытую дверь моего скромного жилища наблюдал за звездами и, как это принято в подобные минуты, размышлял о странных превратностях судьбы. О взлетах и падениях, о счастье, таком близком и все-таки таком далеком, о своей жизни, похожей на лоскутное одеяло, ну и так далее. Интересно, как бы в подобных обстоятельствах поступил Пруст? Наверняка стал бы плакать и звать маму. Правда, ему никогда не пришлось бы ночевать в сарае. Насколько я помню, он постоянно жил в доме.

На всякий случай я пару раз тоскливо взвыл, закончил выступление жалобным, всхлипывающим вибрато и стал ждать, не зажжется ли в доме свет. Он зажегся, и Дирекция в полном составе явилась в сарай, дабы проверить, не подвергся ли я нападению хищной полевой мыши. Как только они обнаружили, что я жив, здоров и исполнен решимости последовать за ними в дом, сочувствие сменилось холодностью и мне пришлось выслушать несколько резких слов.

Бывают ситуации, когда спорить бессмысленно — я слышал, что это касается переговоров с юристами и сантехниками, — и, похоже, сейчас я оказался в одной из них. Я испустил тяжелый вздох — хотя мои вздохи — это истинные произведения искусства, протяжные, тоскливые и бесконечно трогательные, — он не возымел на Дирекцию никакого действия. Два каменных сердца поплотнее закутались в свои халаты и ушли, оставив меня в полном одиночестве. Засыпая, я все еще размышлял над тем, как бы мне подоходчивее объяснить им, какую ошибку они совершают.

Говорят, что утро вечера мудренее, и это совершенно верно. Причина в том, что всю ночь ваше подсознание продолжает работать над проблемой, а утром — voila — вы получаете готовое решение. Именно так вышло и со мной. Когда я проснулся, у меня уже был план.

Накануне я очевидно совершил ошибку, сильно переоценив человеческий интеллект. В целом они бывают довольно смышлеными и даже сумели изобрести такие полезные вещи, как бараньи котлеты и центральное отопление, но при этом большинство людей совершенно невосприимчивы к нюансам. Тонкие намеки, дипломатичные недомолвки и скрытый подтекст влетают у них в одно ухо и тут же вылетают в другое, а в результате человека и собаку разделяет стена непонимания. Именно так и случилось в отношениях между мной и Дирекцией. Люди-то они, кажется, добрые, но, к сожалению, не слишком сообразительные. Надо будет объяснить им все попонятнее, но при этом нельзя забывать о такте. Излишняя прямота может привести к печальным результатам и слезам, как довелось узнать одному моему знакомому бультерьеру, который стал грызть мебель, потому что ему показалось, что его не любят. Нет, деликатность — вещь очень полезная, и, я думаю, вы согласитесь, что мой план мог считаться образцом хитроумия и тонкого расчета.

Когда я вышел из своего будуара и потянулся, в воздухе еще царила приятная прохлада. Легкий ветерок принес к нам во двор интересный букет ароматов от соседей. Я различил в нем незнакомый собачий дух, а также дразнящий запах живых куриц и тут же решил, что нанесу им визит, как только разберусь с домашними делами. Курицы хороши тем, что служат источником одновременно спортивных и гастрономических удовольствий. Они ужасно потешно кудахчут и улепетывают, когда их преследуешь, и оказываются очень вкусными, как только избавишься от перьев. Очень полезная птица, в отличие от всех прочих.

Вспомнив о плане, я подошел к дому и прислушался. Внутри стояла полная тишина, а ставни были еще закрыты. Я решил, что лаять в такой ситуации не стоит, и вместо этого начал деликатно скрести когтями дверь. Мне потребовалось несколько минут, чтобы разбудить двух сук, которым, кстати, давно пора было бы проснуться, но наконец они подняли головы и заголосили, будто две распевающиеся оперные дивы, чего я и добивался. Их обвинят в том, что они взбаламутили весь дом, откроют дверь и сразу же увидят меня — скромного и молчаливого, золото, а не собаку.

Скоро дверь распахнулась, и из нее сначала вылетели две взбудораженные старушки, а потом, щурясь на утреннее солнце, показалась и заспанная Дирекция. Первый этап плана был успешно завершен. Убедившись, что все смотрят на меня, я отправился в сарай, взял в зубы свою подстилку и поволок ее к дверям, не забывая энергично мотать хвостом. Ну уж если это не убедит их в серьезности моего намерения поселиться в доме, думал я, то даже не знаю, как с ними разговаривать. На всякий случай я приблизился к Мадам, осторожно взял ее руку в зубы и потянул ее к дому, издавая при этом негромкие, увещевающие звуки. Когда мы перешли через порог, я выпустил руку, уселся под столом — спина прямая, лапы вместе, голова набок, как подобает благородному, воспитанному псу, — и стал ждать результатов.

Они оба опустились передо мной на корточки, и я выдал еще серию приглушенных, деликатных повизгиваний. Мне показалось, что они уже готовы уступить, но тут Мадам сморщила нос и произнесла незнакомое мне тогда слово toilettage[6]. По неведению и наивности я решил, что, возможно, это имя ее свекрови или название какого-нибудь экзотического собачьего корма, и потому продолжал спокойно сидеть, стараясь всем своим видом выражать радость и преданность. В свете последовавших за этим событий стало ясно, что лучше бы мне было держаться от Дирекции подальше до тех пор, пока из загривка не выветрится запах дохлого голубя, но все мы крепки задним умом.

Но главное — мы с подстилкой оказались в доме, и это был большой прогресс. Вместе с остальными домочадцами я радостно суетился в кухне, пока готовился и сервировался завтрак, а поев, задумался, как поступить дальше: вернуться под стол или рискнуть и выйти во двор. В этот момент меня позвали к машине, где выяснилось, что мы со Вторым отправляемся в экспедицию.

Мы прибыли в деревню, которую я смутно помнил по своим прежним скитаниям, и остановились у домика, издававшего сильный и чрезвычайно неприятный запах дезинфекции. Внутри вонь оказалась еще гуще, и я невольно попятился, но в то же мгновение меня спереди и сзади подхватили две дюжие молодки, уволокли в пыточную камеру и там бесцеремонно затолкали в ванну.

Мне неприятно вспоминать о том, что произошло дальше. Меня мочили, пачкали мылом, полоскали, снова пачкали и снова полоскали. И это было только началом. Затем меня бесконечно долго стригли миниатюрной газонокосилкой, а потом зловеще щелкали ножницами вокруг ушей, усов, хвоста и прочих интимных мест. В довершение всех унижений меня обсыпали отвратительной пудрой, пахнущей точно смесь «Вечера в Париже» с зельем против сорняков. Почти голого, надушенного и крайне расстроенного, меня наконец-то вывели в приемную и сдали с рук на руки Второму. Дожидающаяся своей очереди пуделиха взглянула на меня из сумки своей хозяйки и гадко ухмыльнулась, как всегда усмехается эта братия, когда знает, что до них не добраться. Ну погоди, сказал я себе. Когда они с тобой закончат, от тебя-то точно останутся только четыре голые лапки. Я не большой обожатель пуделей, как вы, наверное, заметили, но этой я, помнится, посочувствовал.

Стало быть, вот что такое toilettage. Я считал и продолжаю считать его одним из самых вредных человеческих изобретений наряду с собачьей конурой, ректальным термометром, школами дрессировки и насильственно навязываемым целомудрием.

Зато по возвращении домой меня ожидал еще один сюрприз. Меня встречали так, словно я выиграл главный приз в лотерею: угощали галетами, гладили, трепали мне уши, громко восхищались, фотографировали и потчевали праздничным обедом из четырех блюд. Все это меня крайне озадачило. Столько шума из-за банальных, хоть и весьма неприятных, шампуня и бритвы? Неужели каждый день после утренних омовений в директорской ванной они приходят в такой же экстаз? Вполне возможно. По-моему, эти люди просто помешаны на гигиене.

А то, что произошло дальше, и вовсе заставило меня прослезиться. Второй сходил в машину, вернулся с большой круглой корзиной и поставил ее в кухне. В корзину постелили мое одеяло, и только тут я все понял. Омерзительная процедура, через которую мне пришлось пройти, была не напрасной! Она оказалась пропуском в семью и домашний уют. Я заслужил свое право на жительство и должность главного лаятеля и почетного защитника территории от нарушителей в лице наглых ящериц. С пинками в ребра и жизнью за чертой бедности покончено навсегда. Впереди меня ждут luxe et volupté[7].

Момент оказался знаменательным, и, чтобы отпраздновать его, я собрался было вволю поваляться на дохлом голубе и избавиться от ненавистного запаха пудры, но потом передумал. Раз Дирекция хочет, чтобы я оставался чистым, пусть так и будет. По крайней мере, до завтра. А дохлые голуби со временем становятся только душистее.

С высоты своего жизненного опыта я могу смело утверждать, что выбор имени для собаки далеко не такое простое дело, как может показаться на первый взгляд. Имена ведь даются на всю жизнь, и глупые ошибки могут привести к самым трагическим последствиям. В большинстве случаев винить за такие ошибки следует пресловутое чувство юмора. Я часто с сочувствием вспоминаю двух своих знакомцев: мопса Гертруду Стайн и чихуахуа по имени Острый Клык. Наверное, те, кто окрестил их подобным образом, считали, что это прелесть как забавно, но бедолагам-то ведь приходится жить и мучиться с такими смехотворными именами. Приятно ли, когда все указывают на тебя пальцами и вульгарно хихикают?

Извращенное чувство юмора порой заставляет людей совершать дурацкие поступки. Они, по-видимому, даже не подозревают, какую глубокую эмоциональную травму наносят близкому существу. Бедный чихуахуа, несколько лет подвергавшийся насмешкам, в конце концов превратился в настоящего отшельника и все светлое время (уток проводил под кроватью, вылезая оттуда только для того, чтобы справить естественные надобности или цапнуть хозяина за лодыжку.

К счастью, моя Дирекция состояла из людей здравомыслящих и тактичных. В то судьбоносное утро я лапами кверху валялся на траве, а Мадам массировала мне живот и обменивалась со Вторым разными вариантами имен. Сам я не принимал участия в дискуссии, но испытывал к ней определенный интерес, а потому не спешил уснуть. В прошлой жизни ко мне обращались только посредством междометий, пинков да ругательств, а потому перспектива получить официальный титул меня приятно волновала.

Раньше я никогда не задумывался о длине слов и потому внимательно выслушал доводы Второго в пользу односложного имени. Собаке будет легче услышать его на расстоянии, утверждал он, а человеку легче выговорить. Только представьте, что стоя лицом к завывающему ветру, вам придется звать Борегара или Аристотеля. Легких не хватит! А кроме того, продолжал он, при ежедневном употреблении длинные имена все равно превращаются в короткие. Помнишь Версенжеторикса Авиньонского Третьего, гончую-чемпиона? Они же всегда звали его Фредом.

Мадам продолжала гладить мой живот и своим нежным, приятным голосом говорить мне, что я хороший мальчик, а я отвечал ей помахиваниями хвоста и лап. Вдруг рука замерла, и она наклонилась ко мне:

— Мальчик, — позвала она. — Мальчик!

Поскольку детские годы Второго остались в далеком прошлом, было очевидно, что обращается она не к нему.

Я еще активнее заработал хвостом и закивал головой, как положено делать, когда с тобой разговаривают старшие.

Это и решило дело.

— Видишь? — сказала Мадам. — Ему нравится. Так его и назовем.

Честно говоря, тогда мне было совершенно все равно, что они решат. Я охотно согласился бы зваться Хитклиффом, или Цезарем Августом, или Миттераном, если к этому прилагается домашняя кормежка, вежливое обращение и массаж живота, но они, похоже, обрадовались и с тех пор стали называть меня «Бой», что по-английски означает «мальчик». Сейчас я испытываю к ним за это глубокую признательность. Это короткое, честное и удобное в эксплуатации имя.

Вспоминая те далекие времена, я должен признать, что был тогда еще, так сказать, неограненным алмазом: я, несомненно, подавал большие надежды, но мое воспитание порядком хромало. Никогда раньше мне не доводилось есть из миски. Я с детской непринужденностью относился к вопросу физиологических отправлений, чем порой несколько шокировал Дирекцию. Я довольно неуклюже лавировал между мебелью. Гастрономические тонкости были мне внове, а в магазинах я еще долго чувствовал себя неловко и скованно. Другими словами, мне недоставало светского лоска. Это и неудивительно, если вспомнить первые месяцы моей жизни — почти полное одиночество и редкие визиты человека, чье понятие о воспитанности ограничивалось тем, что он снимал на ночь сапоги.

Прошу заметить, я не использую свое скромное происхождение для самооправдания, а просто напоминаю, что вначале был плохо подготовлен к новому образу жизни, включающему регулярное питание, ряд гигиенических требований и мирное сосуществование с двумя пожилыми суками. Мне предстояло многому научиться.

К счастью, с самого детства природа щедро наделила меня наблюдательностью и восприимчивостью. Увы, очень-очень многие в этом мире смотрят, но не видят: в первую очередь в этой связи вспоминаются ирландские сеттеры, и, говорят, то же самое относится и к секретаршам в офисах, хотя я лично ни с одной не знаком. Но я не просто смотрю. Я наблюдаю. Я впитываю. Я подмечаю и осмысливаю. Мне нравится думать о себе как об исследователе, изучающем модели поведения живых существ. Муравьи, ящерицы, другие собаки и люди — все они бесконечно занимают меня, а постоянное наблюдение за их привычками, забавными причудами и особенностями как ничто другое способствует развитию интеллекта, расширению кругозора, приобретению светского такта и прочих качеств, необходимых для построения гармоничных отношений с человеком.

Для начала я решил попристальнее приглядеться к двум своим новым товаркам: черной плюшевой Лабрадорше и Старшей суке, похожей больше на растрепанный коврик, чем на собаку, которая, по словам некоторых людей, чьему мнению я не стал бы доверять, чем-то похожа на меня. Я рассудил, что поскольку они обе уже давно вращаются в приличном обществе и наверняка успели чему-то научиться, я стану копировать их поведение, в рекордные сроки обучусь хорошим манерам и принципам общежития, произведу тем самым впечатление на Дирекцию и в скором времени займу принадлежащее мне по праву место на вершине нашей иерархии.

Вы никогда не пробовали ужиться с двумя пожилыми и страшно консервативными особами женского пола? Если нет, то и не советую. Они, видите ли, вечно всем недовольны и имеют привычку обижаться на всякую ерунду. Для примера расскажу вам об одном инциденте, который произошел вскоре после моего вселения и закончился тем, что я целую неделю хромал.

Я уже упоминал, что никогда раньше меня не кормили из миски. Такой способ еды требует известной сноровки, потому что чем с большим энтузиазмом вы набрасываетесь на пишу, тем проворнее миска убегает от вас. Впоследствии я научился загонять ее в угол и там опустошать, но в то время мне приходилось ставить в нее лапу, чтобы удержать на месте. Кроме того, должен заметить, что я не принадлежу к числу тех беспокойных едоков, которые то и дело отвлекаются от еды и между каждым глотком совершают короткую прогулку. Лично я не отрываюсь от миски до тех пор, пока она не заблестит, что, на мой взгляд, свидетельствует как о здравом смысле, так и о хорошем воспитании, и ем всегда с завидным аппетитом (иные недоброжелатели назовут это неприкрытой жадностью, но давайте не будем забывать о моем голодном детстве).

Как бы то ни было, я уже вылизывал последние, застрявшие между пальцами кусочки, когда заметил, что рядом стоит другая, наполовину полная миска, и ею, похоже, никто не интересуется. Мне больно видеть, как добро пропадает зря, и я уже собрался спасать его и поставил в миску лапу, когда откуда ни возьмись рядом появилась Старшая сука и сначала от души тяпнула меня за бедро и только потом свирепо зарычала. Я был вынужден поспешно удалиться на трех лапах. И как после этого следует относиться к феминизму? По моему мнению, пресловутый слабый пол может очень неплохо постоять за себя, а в доказательство я могу предъявить свои шрамы.

Правда, если не считать чересчур ревнивого отношения к еде, мои новые подруги оказались вполне добродушными особами и здорово помогли мне в лавировании между рифами и мелями домашнего этикета. Вот несколько уроков из тех, что мне пришлось усвоить.

Разрешается лаять на случайно забредших к нам соседских собак, на человека, который раз в месяц пытается подписать нас на журнал о йоге, и на стоящих у ворот незнакомцев. Не разрешается лаять на телефон каждый раз, когда он звонит, на электрика, явившегося, чтобы нас спасти, и на сороконожку, которая забралась в мою корзину в три часа ночи. Не рекомендуется рычать и скалить зубы, устраивать масштабные раскопки в цветочных клумбах и прятать косточки в сумки гостей и под валики дивана.

Крайне неприличной считается привычка портить воздух в помещении, в чем, надо заметить, Лабрадорше нет равных. Как это ни печально, но стоит пару раз оскандалиться, и тебя автоматически начинают обвинять даже в тех случаях, когда ты чист как младенец. Помню один зимний вечер: огонь уютно трещит в камине, за столом собрались друзья, мы втроем дремлем на полу и никого не трогаем, и в комнате царит атмосфера дружелюбного веселья, которую вдруг нарушает настоящее торнадо — видимо, результат чересчур жирного сыра, съеденного за обедом. Не заметить столь яркого события невозможно, разговор резко обрывается, и все начинают оглядываться в поисках виновного.

Я-то очень хорошо знал, что нарушитель спокойствия — это гостящий у нас маленький, легко возбудимый человечек, кажется журналист, но разве сделал он хотя бы слабую попытку настоять на своем авторстве? Разумеется, нет. С завидным апломбом, явно свидетельствующим о том, что подобные оплошности для него не внове, журналист махнул бокалом в сторону Лабрадорши и заявил: «Полиция, вот преступник. Хватайте его!» И бедную старушку, жертву собственной репутации, вытолкали из теплой комнаты в ночь и холод.

Я не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто моей главной задачей было избежать неудовольствия или гнева Дирекции. Это далеко не так. Я ставил себе гораздо более амбициозные цели — добиться их расположения и даже любви, создать запасы симпатии на случай — всякое может случиться, — когда они мне понадобятся.

Человеческие существа весьма чувствительны к спонтанным демонстрациям привязанности: от самых простых — влюбленный взгляд и голова, положенная на колено, или утренний салют хвостом — до более тонких выражений счастья, доверия, преданности и благодарности. Их, например, неизменно радуют доставленные прямо к ногам драгоценные дары. Так однажды в целях примирения после небольшого faux pas[8] с моей стороны, мне пришлось вырыть бережно сберегаемые до достижения полной зрелости останки мыши и принести их на кухню, где Мадам взбивала майонез. Она преисполнилась благодарности — по крайней мере, так мне показалось. Вместе с подоспевшим Вторым они долго и взволнованно изучали мой подарок. Все это выглядело очень трогательно и, несомненно, стоило небольших затраченных усилий. Само собой, я был немедленно прощен. Столь же благодарную реакцию, как правило, вызывают и другие приношения: подушки, шляпы, потерянные билеты на самолет и предметы белья из комнат гостей, любимая книжка, какой-нибудь срочный факс из заграницы или задняя половинка ужа. Сам подарок не имеет особого значения — важно внимание.

Я хороший ученик и потому довольно быстро освоился в доме и приобрел необходимые бытовые навыки. Потом настало время взяться за изучение окружающего мира. Тут мне во многом приходилось полагаться на Дирекцию, и, думаю, для начала надо коротко вас с ней познакомить.

Как я понял со временем, они отличаются от большинства других пар тем, что постоянно сидят дома. Мне говорили, что все остальные люди сразу после завтрака приходят в дурное настроение и отправляются на работу. Работа происходит в офисах и состоит из очень важных совещаний, документов и чего-то еще. Chez nous[9] все не так. Никто не желает зарабатывать на жизнь честным трудом, и я, убейте, не понимаю почему. Мадам вообще довольно способна, а особенно на кухне, и думаю, вполне смогла бы справиться с легкой работой в каком-нибудь кафе или столовой.

У Второго, увы, никаких талантов я не обнаружил. Не-сколько лет мне довелось наблюдать за его попытками вы-полнить всякие несложные задачи в доме или саду, и все они заканчивались травмами и потоками крови. Он наносил себе раны отвертками, лопатами и секаторами, получал серьезные ожоги, взявшись за кастрюлю, ломал пальцы на ноге при перетаскивании тяжелых предметов, на несколько дней терял зрение после попытки опрыскать розы средством от вредителей — и это далеко не полный перечень бед. Просто счастье, что он никогда не пробовал охотиться. Единственный предмет, в обращении с которым он демонстрирует некоторую ловкость, — это штопор. Даже этим скромным способностям можно было бы найти применение — в конце концов, должен кто-то работать в барах — но, похоже, Второй совершенно лишен честолюбия. Он предпочитает надолго запираться в комнате, точить карандаши и смотреть в стену. Очень странное занятие, на мой взгляд.

Тем не менее они, кажется, вполне довольны таким образом жизни, а меня он и подавно устраивает. Согласитесь, не часто случается, что вам одинаково симпатичны обе половинки пары, и я считаю, что мне очень повезло: они нравятся мне по отдельности и еще больше — вместе. Они очень пунктуальны во всем, что касается еды, любят свежий воздух и физические упражнения и трогательно заботятся обо мне, когда я нездоров. На мой вкус, они немного перебарщивают с гигиеной, но у всех есть свои недостатки, и по большому счету у меня нет к ним претензий.

Если мне будет позволено немного покритиковать Дирекцию — а почему бы и нет, раз это моя книга? — то я могу поставить им в вину только некоторую непоследовательность социального поведения, которая меня иногда раздражает.

Они часто и очень громко провозглашают, что мечтают вести тихую, растительную жизнь, любоваться красотами природы и, выпив чашку какао, ложиться спать вскоре после того, как золотой диск солнца утонет за горизонтом (их слова, а не мои). Какая бесстыдная ложь! А если они и вправду мечтали стать отшельниками, то их жизнь можно смело считать неудавшейся. Я уж и не помню, когда мы в последний раз провели день без визитеров. Если у нас не торчат соседи или люди, несущие постоянное дежурство у бетономешалки, то непременно присутствуют делегации из-за моря — шумные, беспардонные, любящие выпивку, громкую музыку, бессонные ночи и сплетни.

Я-то нисколько против этого не возражаю. Если вам, как и мне, присуще здоровое любопытство и вы интересуетесь тем, что творится в мире, то согласитесь — для расширения кругозора нет места лучше, чем под обеденным столом.

За прошедшие годы я провел там немало времени и в результате смело могу назвать себя широко, хоть и несколько эклектично, образованной собакой. Мне известно, например, что винтаж 1985 года в Шатонеф был особенно удачен; что один из местных мэров любит одеваться в костюм медсестры и играть на трубе; что все политики и юристы — жулики, а все писатели — практически святые, безбожно эксплуатируемые жадными издателями; что постройка туннеля под Каналом ознаменует конец старой доброй Англии; что хозяин булочной в соседней деревне сбежал с танцовщицей из Марселя; что диета из фуа-гра и красного вина продлевает жизнь; что делами в Европейском союзе заправляют продажные клоуны; что британская королевская семья собирается переселиться в Голливуд и еще многое другое. Можно сказать, весь мир открывается передо мною в тех случаях, когда мне удается не заснуть.

Еще более интересные вещи происходят на кухне, после того как напившиеся и наевшиеся гости уходят, а хозяева начинают пересчитывать пустые бутылки и ронять посуду. Есть что-то глубоко успокаивающее в том, что действие всегда развивается по одному и тому же сценарию. В первом акте Мадам обычно сокрушается, что все до одного блюда не удались, а Второй возражает, приводя в качестве аргументов пустые тарелки и дочиста обглоданные кости. За этим следует пространное обсуждение только что закончившейся вечеринки и замечания личного характера относительно гостей — на них мы сейчас не станем останавливаться. И наконец, в третьем акте, Дирекция единодушно клянется избегать многолюдных приемов в течение ближайших шести месяцев и тут же вспоминает, что не далее чем полчаса назад все присутствовавшие были приглашены в гости на следующую неделю и с энтузиазмом приняли это предложение. После этого все отправляются в постель. Ну, теперь вы поняли, что я имел в виду? Они говорят одно («Никогда! Ни за что на свете!») и тут же делают другое («Увидимся в следующий вторник»).

Но для меня этот непрерывный поток гостей был весьма поучительным, и именно из него я почерпнул весь тот обширный багаж знаний, которым могу похвастаться сейчас. Однако эрудиция — это одно, а практический опыт — совсем другое, и, приобретая его, трудно избежать синяков и царапин. Для примера расскажу вам историю о сантехнике и раковине.

Его зовут Анри, и он частенько появляется в нашем доме незадолго до полудня специально для того, чтобы разложить на полу в кухне свои инструменты. Очевидно, это крайне важная часть водопроводного дела — своего рода разминка перед погружением в таинственный мир клапанов, кранов и сифонов. Выложив аккуратными рядами молотки, разводные ключи, сверла, паяльную лампу и специальную шапку с фонариком спереди, он смотрит на часы и уходит на ланч. Истинный мастер сантехнического дела, уверяет Анри, не может работать на пустой желудок. Мадам осторожно пробирается между рядами инструментов и, как обычно, грозится, что уже скоро все бросит и переселится в палатку, а у Второго в таких случаях обязательно находится какое-нибудь очень срочное дело подальше от кухни.

Как правило, проблемы с водопроводом и канализацией меня не волнуют, но в тот раз я был заинтригован. Вот уже несколько дней из шкафчика под раковиной струился весьма интересный и все более ощутимый запах. Сам я не мог определить его источник, но слышал, как Анри говорит, что, по его профессиональному мнению, в трубе застряло какое-то мелкое мертвое существо или даже целое гнездо. Я ничего не имею против трупов — скорее наоборот, и потому решил задержаться на кухне и лично увидеть, кто же именно скрывается в металлических кишочках под раковиной.

Анри вернулся после ланча, и Дирекция моментально куда-то попряталась. Такое поведение вошло у них в привычку после катастрофы с бачком унитаза на втором этаже. Дело, вероятно, в том, что они не ждут ничего хорошего от схваток Анри с сантехникой, и, надо признать, у них есть для этого некоторые основания: из тридцати двух проведенных боев он выиграл всего десять — и это только на моей памяти. Короче говоря, мы остались на кухне вдвоем.

Анри нацепил свою шапку с фонариком, опустился на четвереньки, наполовину залез в шкафчик и приступил к диагностике, то есть стал стучать по всему, что видел, молот-ком. При этом он разговаривал сам с собой, и я был в курсе всего, что происходит под раковиной, хотя сначала ничего интересного, кроме проржавевших стыков и деформированного слива, там не было.

Наконец, судя по участившемуся дыханию и несколько раз произнесенному «voila!», Анри обнаружил то, что искал. Выбравшись из шкафчика, он начал копаться в своих инструментах, а я тут же занял освободившееся место. Почти сразу мне стало ясно, что посторонний предмет находится посередке U-образной трубы. Оставалось только удивляться, как это не почувствовал сам сантехник, но таковы они все — одна грубая сила да разводные ключи и никакого таланта в носу.

Я был практически уверен, что в трубе застряла полевая мышь, и уже планировал достойные похороны, когда меня похлопали по спине. Я оглянулся и обнаружил Анри в светящейся шапке. Видно, ему не терпелось первому добраться до мыши, потому что он весьма бесцеремонно выволок меня из шкафчика за задние лапы и при этом обозвал довольно оскорбительно, хоть и технически верно.

Тут в груди у меня взыграл какой-то дикий, первобытный инстинкт, не позволяющий уступить противнику, а кроме того, это ведь был мой шкафчик, а не его! Я решительно протиснулся внутрь, дабы наблюдать за извлечением мыши поверх плеча Анри, а он вытолкал меня локтем. Я снова влез, и он снова вытолкал, и так продолжалось несколько минут. В конце концов моя настойчивость одолела его сопротивление, как это обычно и бывает. Собаки более целеустремленные существа, чем люди, а если вы в этом сомневаетесь — попробуйте-ка вытащить джек-рассел-терьера из кроличьей норы.

Мне показалось, что Анри хотел пожать плечами, но, по-скольку в шкафчике было слишком тесно, он ограничился кивком, слегка потеснился и начал орудовать ключом. Я, тогда еще не искушенный в людском коварстве и доверчивый, решил, что территориальные споры позади, и даже положил голову ему на плечо, чтобы лучше видеть, что произойдет дальше. Большая ошибка. Он сделал последний поворот ключом, чуть отодвинулся и — поток грязной воды вместе с дохлой мышью ударил мне прямо в глаз. В последовавшем за этим потопе Анри, кстати, тоже обвинил меня. Мораль: никогда не доверяйте сантехнику в замкнутом пространстве.

Подобные происшествия оставляют в душе глубокий эмоциональный след, и, к сожалению, их было немало. Взять хотя бы почтальона, который почему-то не любит, когда я просто смеха ради нападаю на его фургон, и все время держит наготове горсть гравия. Или велосипедиста, который пытался огреть меня своим насосом, а в результате потерял равновесие, упал и постыдно бежал, попеременно хватаясь то за порванные трусы, то за разбитую коленку. Увы, так хорошо кончались далеко не все происшествия, и чуть позже я расскажу вам печальную историю о курицах и дрессировке. Я думаю, вы поняли, что я хочу сказать. Жизнь изобилует капканами и западнями, люди — абсолютно непредсказуемые существа, а этот мир порой бывает чрезвычайно опасным местом.

Мне не раз и не два приходилось слышать, что я — главное украшение нашего дома, отличный товарищ, терпеливый и мудрый слушатель, неиссякаемый источник радости и лучшая защита от грабителей. И все-таки находятся люди, считающие, что всех этих добродетелей недостаточно. В основном это женщины, которые, как я полагаю, прочитали в детстве чересчур много дурацких сказок. Ярким примером этой породы может считаться наша местная достопримечательность — мадам Бильбоке, крупная леди не первой молодости, обожающая добрые дела и старый портвейн, что она сама считает très anglais[10].

Эта дама носит струящиеся одежды пастельных оттенков и пахнет как сухие цветы, слишком долго пролежавшие в ящике. Если пожевать ее сумочку, во рту остается вкус пудры. Она коллекционирует фарфоровых свинок и коровок, а письма пишет на бумаге, украшенной прыгающими кроликами. Уверен, вам приходилось встречать таких, как она. Сердце у нее, конечно, доброе, но уж больно она любит душевные излияния.

Я заранее чувствую, что сейчас начнется, когда она устремляет на меня влажный, растроганный взгляд и улыбается. Потом, если я вовремя не смоюсь, она гладит меня по голове, так осторожно и бережно, как люди прикасаются к мертвым ласточкам, вздыхает и заводит как на поминках: «Ну разве он не душка? Хотела бы я знать, о чем он сейчас думает».

Большую часть времени я думаю о сексе или о том, где бы пожрать до обеда, но, разумеется, ей об этом знать не полагается. Я испытываю сильный соблазн устроить шумную ревизию своей паховой области, чтобы положить конец этим глупостям, но, подумав, воздерживаюсь. С мадам Бильбоке не надо ссориться. Она, как известно, иногда носит в своем ридикюле собачьи галеты. Поэтому я напускаю на себя задумчивый вид и готовлюсь к неизбежному. И точно — испустив еще один глубокий вздох, она ляпает следующую глупость: «Какая жалость, что он не умеет говорить».

Ну что с ней будешь делать? Взрослая женщина, а несет такую чушь, что насмешила бы даже пуделя, а всем известно, что никого дурнее пуделей на свете нет. Дело-то в том, что мне совершенно незачем говорить. У меня и без того достаточно способов донести свои чувства и желания до тех, у кого есть хоть капля мозгов. Дирекция меня понимает. Соседи меня понимают. На днях к нам заходил местный налоговый инспектор, далеко не Эйнштейн, так и он меня понял и покинул нас в спешке, причем одна брючина у него была сухой, а вторая — мокрой. Но это уже другая история.

Пусть я не умею говорить, но в искусстве общения мне найдется мало равных. Я умею мужественно и отчетливо лаять, очень выразительно вздыхать и отчаянно визжать, чем пользуюсь всякий раз, когда ко мне хотят применить очередную гигиеническую пытку. А мой рык полон угрозы и злобы и заставляет маленьких птичек и торговых агентов в ужасе разлетаться. К сожалению, от рычания у меня болит горло, а потому я прибегаю к нему только в исключительных случаях.

Вы, наверное, заметили, что все эти столь разнообразные способы самовыражения имеют звуковую природу. И честно говоря, любая собака, если захочет, может произвести достаточно шума, хотя, конечно, далеко не каждая наделена, подобно мне, абсолютным слухом и чувством меры. Однако шум — далеко не всегда кратчайший путь к достижению цели. Спросите любого политика, и он подтвердит, что, удачно польстив аудитории и поцеловав несколько младенцев (если у вас хватит на это духу), можно добиться гораздо большего. Те же правила действуют и в отношении людей и собак. Личное обаяние куда сильнее, чем бессмысленное тявканье. Уж я-то знаю.

Суть моего метода заключается в том, что социологи называют языком жестов. Дружелюбно протянутая лапа, вибрирующий хвост, нежный, любящий взгляд и дрожь восторга в исполнении мастера говорят куда громче слов. А я склонен считать себя мастером — видит бог, практики у меня было предостаточно.

Для примера расскажу о случае, произошедшем на днях. Все утро шел дождь, и на ланч Дирекция отправилась в какой-то дальний ресторан. Они частенько поступают так в плохую погоду. На мой взгляд, довольно эгоистичное поведение, но что поделаешь? Меня заперли в доме вместе с остальными собаки — славными старушками, но, к сожалению, совершенно лишенными духа авантюризма и предпринимательства. Они никогда не составляют мне компанию. Думаю, дело тут в излишней дрессировке, пришедшейся как раз на годы, когда формируется характер.

Как и всякий раз, когда меня запирают без всяких раз-влечений, я решил сделать обход дома. Сначала про-инспектировал кухню на предмет случайно оброненных съестных кусочков, потом проверил двери и электропроводку, переложил все коврики — словом, поработал по хозяйству. А потом на всякий случай решил заглянуть на второй этаж — туда, где у нас обычно запирают гостей. По какой-то непонятной причине эта зона считается запретной для собак. Уж не знаю, чем они там занимаются, но мне пару раз ясно дали понять, что мое присутствие нежелательно.

Итак, я поднимаюсь наверх — и что же вижу? Дверь комнаты, которая у нас торжественно называется «гостевой люкс», открыта! Разумеется, я зашел.

Ну что вам сказать? Ванная как ванная: голое, неуютное место, воняющее мылом и чистотой. А вот спальня оказалась куда более интересной: ковер от стены до стены, большая кровать. И не только большая, но и хорошая. Не слишком высокая, с изобилием подушек и подушечек и с манящим, как позже выяснилось, антикварным покрывалом. Мне-то оно показалось обычной белой тряпкой, но я, должен признаться, не особенно разбираюсь в старинном постельном белье. Лично мне куда больше нравятся меховые коврики.

Тем не менее кровать показалась мне довольно привлекательной — как было бы со всяким, кто вынужден спать в корзинке на полу, — и я на нее прыгнул. Сначала меня поразило ощущение непривычной мягкости под лапами то же самое я почувствовал, когда однажды нечаянно приземлился на Лабрадоршу, — но скоро я освоился, стал передвигаться короткими смешными прыжками и сразу же направился к подушкам.

Они были разложены неправильно — в один аккуратный ряд в изголовье, что, возможно, нравится людям, но совершенно не подходит собакам. Мы, когда спим, любим, чтобы мягкое окружало нас со всех сторон. Возможно, это как-то связано с подсознательным желанием вновь оказаться в материнской утробе, хотя я лично туда нисколько не стремлюсь. Если вы помните, мне пришлось делить это уютное местечко с двенадцатью соседями, и никаких приятных воспоминаний о том времени у меня не сохранилось. Однако инстинкт есть инстинкт, и я довольно быстро соорудил себе из подушек подобие гнезда, забрался в него и уснул сладким сном.

Через какое-то время меня разбудил шум подъехавшей машины и лай двух старушек внизу. Судя по всему, Дирекция налопалась до отвала и вспомнила о нас и о доме.

Вы, возможно, этого не знаете, но людям, живущим с собаками, нравится, чтобы по возвращении домой им устраивали шумную встречу. Так они чувствуют себя нужными и любимыми. И, что существеннее, немного виноватыми из-за того, что оставили своих верных друзей скучать в одиночестве. А чувство вины гонит их на кухню и заставляет расщедриться на внеочередное угощение, которое я считаю просто справедливой компенсацией за злостное пренебрежение своими обязанностями. Короче говоря, в моих же собственных интересах встречать их у самой двери, мотая хвостом, повизгивая от счастья и делая вид, что жизнь без них казалась мне мрачной пустыней. Честно говоря, я бы с удовольствием провалялся в кровати весь день, и только чувство долга заставило меня спуститься вниз и вместе с двумя другими выстроиться у входа для торжественной встречи Дирекции.

Все шло хорошо до тех пор, пока вечером Мадам не понесла в «гостевой люкс» цветы для очередных визитеров, ожидаемых на следующее утро. Она крайне трепетно относится к таким мелочам и способна создать целую проблему даже из того, какую воду поставить на тумбочки: с газом или без. Очень уж ей хочется, чтобы гостям было удобно, и, по моему мнению, именно поэтому они и любят у нас задерживаться. Второй же, наоборот, только и мечтает, чтобы они поскорее убрались, и это лишний раз доказывает, что любой брак строится на компромиссах. Короче, Мадам зашла в гостевую спальню.

Когда сверху донеслись возмущенные крики, я быстренько сложил два и два и сообразил, что она немного расстроилась из-за гнезда на кровати. Я юркнул в свою корзину проворнее, чем крыса в канализацию, и, когда Мадам спустилась в кухню, уже как бы спал невинным сном. Нас ведь тут трое, рассуждал я, и вполне может быть, что на хлеб и воду посадят одну из сук. Я слыхал, что в наши дни судебные ошибки — это самое обычное дело, и от всей души надеялся, что что-то подобное произойдет и в данном случае.

Старательно зажмурившись, я внимательно слушал, как Мадам разоряется по поводу следов на покрывале, испачканных подушек и пары-тройки других совершенно ерундовых дефектов, из-за которых мы не сможем претендовать на титул «Лучший дом месяца».

Когда ее шаги замерли у моей корзины, я рискнул при-открыть один глаз и обнаружил, что Мадам грозно нависла надо мной и потрясает этим проклятым покрывалом с таким возмущенным видом, точно меня стошнило в ее лучшую шляпку (что и правда однажды случилось, но тогда имелись смягчающие вину обстоятельства). Я попытался принять вид оскорбленной добродетели, но совершенно упустил из виду, что на покрывале остались четкие, грязные следы. Моя лапа была немедленно к ним приложена, и после этого отрицать свою вину уже не имело смысла. Так сказать, пойман с поличным. Передо мной замаячил серьезный приговор. Требовалось срочно принимать защитные меры.

Если я что-нибудь знаю об этой жизни, так это то, что обо всем и всегда можно договориться. Нет такой вины, которую нельзя было бы искупить. Даже если вы сожрали воскресный ланч, разодрали на куски несколько книжек, пооткусывали головы живым курицам или попались на откровенном грабеже, это может сойти вам с рук, если правильно попросить прощения. Так называемые сделки с правосудием позволяли и гораздо худшим преступникам, чем я, избежать кары. Если не верите — почитайте газеты.

Наказание в нашем доме, как и во всем мире, зависит не столько от тяжести преступления, сколько от симпатий и настроения председательствующего судьи и присяжных. В иные дни самый незначительный проступок может привести к физической каре и временной ссылке, а в другой раз за то же самое преступление вам будет вынесен устный выговор и назначен получасовой испытательный срок с последующей полной реабилитацией за примерное поведение. Ненадежная вещь это правосудие. Никогда заранее не знаешь, в какую сторону оно скакнет.

В тот день в воздухе пахло грозой, и подозреваю, дело тут было не во мне, а в чересчур обильном ланче. Я заметил, что последствия дневного переедания чаще всего проявляются к началу вечера в виде головной боли, несварения, отрыжки и, как следствие этого, раздражительности. Мне светило суровое наказание и, чтобы его избежать, требовалось срочно задействовать весь репертуар. Он состоит из ряда тщательно отобранных телодвижений или, как я предпочитаю их называть, семи примирительных жестов. Расскажу вам о них поподробнее, но надеюсь, что вам никогда не придется ими воспользоваться.

Падайте на спину на манер кокер-спаниеля и начинайте беспомощно махать лапами в воздухе. Этот жест, во-первых, говорит о раскаянии, а во-вторых, не позволяет рассерженному человеку больно шлепнуть вас по задней части, что он инстинктивно пытается сделать в данную минуту.

Когда по голосу вы поймете, что первая злость прошла, можно встать на лапы и осторожно приблизиться к судье и присяжным. Делать это надо строго определенным способом: голова низко опущена, как бы от стыда, а все остальное тело угодливо извивается. На этом этапе рекомендуются приглушенные, покаянные звуки, если, конечно, вы умеете их издавать. Лаять и скалить зубы ни в коем случае нельзя.

Сядьте, поднимите правую лапу и положите ее на ближайшее к вам колено. По какой-то причине этот жест кажется людям чрезвычайно трогательным, и вряд ли вас в этот момент больно ухватят за ухо.

Уберите лапу и положите на то же самое колено голову. Скорее всего, после этого вас невольно погладят по голове. Если это случится, считайте, что все в порядке; если нет — действуйте дальше по списку.

Определите местонахождение руки. Убедитесь, что в ней не зажат бокал с красным вином, и несколько раз легонько подтолкните ее движением головы, направленным вверх. Красное вино я упоминаю только потому, что однажды по его вине все мои усилия пошли насмарку.

Вас уже наверняка простили, но очень важно не начать праздновать чересчур рано. Я в таких случаях всегда нахожу несколько минут на то, чтобы ласково прижаться к руке или ноге: важна не конечность, а ваш жест, выражающий любовь и доверие.

В девяти случаях из десяти всего вышеперечисленного бывает достаточно. И только в самых тяжелых ситуациях, когда уговоры оказываются напрасными, все попытки примирения наталкиваются на жесткий отпор, а страшные угрозы не прекращаются, я прибегаю к своему главному секретному оружию.

Сначала расскажу вам его историю. Несколько лет назад один из моих почитателей преподнес мне на Рождество роскошную резиновую кость в натуральную величину, ярко-красную, с красивым зеленым рисунком в виде еловых веточек — настоящую коллекционную вещь. Оказалось, что ее очень приятно держать в зубах: она была правильного размера и приятно упругой. Боюсь, вам никогда не случалось хватать белку за бедро. Мне случалось, и заверяю вас, оно точно такое же плотное и вместе с тем податливое, как и моя резиновая косточка. Еще косточка похожа на белку тем, что тоже пищит, если схватить ее зубами. Это нравится мне и по какой-то причине всегда очень смешит людей. Даже не спрашивайте меня почему. И как вы думаете, что я делаю, когда катастрофа становится неизбежной? Смиряюсь и безропотно принимаю заслуженное наказание? Ничего подобного. Я бегу за своей косточкой.

Но даже здесь требуется известная деликатность и чувство меры. Слишком назойливый писк раздражает человеческое ухо, особенно, как я успел заметить, если работает телевизор. Поэтому с косточкой в зубах я сажусь в сторонке, напускаю на себя самый несчастный, брошенный вид и через регулярные интервалы пищу. И, должен сказать, это всегда срабатывает. Всегда! Уж не знаю почему, но через минуту грозовые тучи рассеиваются и я благодаря косточке бываю прощен. Есть в этом какая-то загадочная магия. Поэтому тем, кто окажется втянутым в судебный процесс, советую всегда иметь наготове резиновую косточку.

Весь мир, как сказал бы Жан Поль Сартр, если бы до такого додумался, делится на тех, кто любит кошек, и тех, кто их не любит. Я, вне всякого сомнения, принадлежу ко второй категории и думаю, вы поймете почему, если я расскажу вам о своем первом знакомстве с представителем этого семейства. Оно случилось в дни моего младенчества, которые были, если вы помните, тяжелыми и очень голодными. По крайней мере для нас, щенков, но уж конечно не для хозяйской кошки.

Та зловредная тварь звалась Хепзибой, целыми днями спала в доме и, судя по виду, питалась в две глотки. Она была здоровой, гораздо больше нас, имела пятнистую, черно-коричневую шерсть, злобные глазки-бусинки, длинный желтый клык, нависающий над нижней губой, и полный комплект острых когтей, которыми не стеснялась пользоваться. Каждый вечер в час кормления она вперевалку приближалась к нашему сараю и проверяла, не окажется ли в меню чего-нибудь повкуснее, чем обычный плесневелый хлеб и обглоданные хрящи. Когда, вероятно по ошибке, такое случалось, Хепзиба бросалась вперед, раздавая направо и налево удары когтями, и всегда первой добиралась до еды. И ведь делалось это просто из спортивного интереса и уж точно не от голода — фигурой Хепзиба напоминала диван.

Травмы, полученные в детстве, не заживают всю жизнь, и с тех самых пор я так и не смог ни проникнуться к кошкам симпатией, ни понять, в чем состоит секрет популярности Felis domesticus[12]. Что хорошего люди находят в этом асоциальном пучке меха, к тому же страдающем комплексом собственного превосходства?

Любой историк скажет вам, что это прискорбное заблуждение началось несколько тысячелетий назад в Египте. Возможно, из-за чересчур жаркого климата у древних египтян протухли мозги или все они разом помешались, оттого что выстроили чересчур много пирамид, но с какой-то стати кошку вдруг повысили в должности от простой охотницы за мышами до объекта культа, защитницы фараонова потомства и главного идола. Разумеется, кошки, которые и без того с самого рождения чересчур много о себе воображают, приняли это все как должное и с удовольствием стали править песчаными пустынями. На парадных обедах они занимали место рядом с самим фараоном, их лапы умащивали драгоценными мазями, а ловля мышей была совершенно заброшена. С тех пор все продолжается примерно в том же духе.

Когда империя фараонов разрушилась — что и неудивительно, раз во главе ее стояли люди, склонные к таким заблуждениям, — казалось бы, мир должен был заметить простую причинно-следственную связь, а именно: кошкопоклонников ожидает плохой конец. В лучшем случае они будут забинтованы в полный рост и засунуты в плохо вентилируемый саркофаг. И заметьте: в этих саркофагах вы никогда не найдете киску, оставшуюся навеки верной своему покровителю. Нет, она наверняка поспешила подыскать себе следующего простачка.

Вы, возможно, скажете, что это были древние, темные времена и с тех пор человечество ушло далеко вперед. Наши знания об окружающем мире неизмеримо выросли, и теперь мы поклоняемся новым богам — телевизору, например, или футболистам. Тем, кто так считает, могу уверенно заявить: движение кошкопоклонников не только не заглохло, но, наоборот, расширилось, набрало силу и рас-кинуло свои мохнатые щупальца повсюду.

Возьмем, к примеру, искусство. Живописцы пишут портреты котов, поэты и прозаики посвящают им целые тома, типографии печатают тонны поздравительных открыток с изображением лицемерно улыбающихся кисок. Я слышал, что поставили даже мюзикл из жизни кошек. Я бы с удовольствием взглянул на этот театр абсурда, в котором мужчины и женщины скачут по сцене, нацепив фальшивые хвосты и усы из нейлона. Думаю, в Египте такое представление имело бы огромный успех.

Я мог бы добавить к этому еще очень многое, но, думаю, и так уже достаточно объяснил вам свое отношение к кошкам. Я не принадлежу к числу их поклонников. Вы можете счесть это завистью или свалить все на подлую Хепзибу, но стоит мне подумать об этих жирных тварях, жрущих фрикасе из цыпленка и спящих на мягких диванах, как кровь закипает у меня в жилах и я начинаю сильно сомневаться в способностях человечества мыслить здраво.

У нас, слава богу, приличный дом, и потому котов я вижу только изредка во время прогулок в лесу, когда они крадутся куда-то по своим малопочтенным делам. Вход на мою территорию им, само собой, запрещен, и меньше всего я ожидаю встретить кота, например, в собственном гараже. И тем не менее как-то утром, когда я шел в сад с намерением провести небольшую воспитательную работу среди ящериц, меня заставил резко остановиться сильный и неприятный запах, струящийся из открытой двери гаража. В воздухе явственно пахло котом.

Существует весьма распространенное заблуждение, что кошка — это самое аккуратное животное, совершенно лишенное запаха и очень щепетильное во всем, что касается отходов жизнедеятельности. Это ошибочное мнение активно поддерживается самими кошками, которые то и дело демонстративно умываются, вылизывают свою шерсть и трут лапой за ухом. Все это — чистая показуха! Поместите зрелого уличного кота в замкнутое помещение вроде гаража — и вы не сможете там дышать. Это какой-то кошмар.

Я просунул голову в дверь и огляделся. Чтобы вам легче было представить себе эту сцену, хочу пояснить, что наш гараж никогда не получил бы медаль за чистоту и порядок. Посередке стоит машина, окруженная мешками с удобрением, какими-то шлангами, газонокосилками, несколькими садовыми стульями, бочонками со средством для опрыскивания роз, старыми глиняными горшками и множеством полок, на которых разложено все: от банок с красками до электропилы. Нашу Дирекцию вряд ли можно заподозрить в склонности к воровству, но вся эта свалка вещей выглядит так, будто среди ночи они ограбили скобяную лавку, а потом, опрокинув кузов, свалили всю добычу в гараже. И где-то среди всего этого хлама скрывался нарушитель.

Крадущейся походкой хищника я вошел в гараж и огляделся. Ничто не шелохнулось. Возможно, оцепенев от ужаса, кот вжался в стену или где-нибудь за мешками с грунтом с ним приключился удар, но видно его не было. Коты любят прятаться под машинами, и потому их спины часто украшены элегантными разводами отработанного масла, но этот выбрал себе укрытие похитрее.

Однако мой нюх говорил, что он еще здесь, и я через свалку осторожно двинулся к полкам на задней стене — нос в непрерывном движении, все чувства qui vive[13], оружие наготове. И тут я его увидел. Или, если быть точным, его часть.

На верхней полке были сложены низкие ящики для рассады, и у одного из них, похоже, вырос хвост. Клочковатый, рыжий, неопрятный, он напоминал ершик, которым люди чистят засорившиеся стоки, и был, по-моему, столь же неаппетитным. Ага, сказал я себе, если тут хвост, значит, и кот где-то поблизости.

Я собирался хорошенько дернуть за этот хвост, а потом посмотреть, удастся ли нашему рыжему гостю побить мировой рекорд дальности для безмоторных перелетов и одним прыжком достичь дверей. Но вскоре, к моей крайней досаде, выяснилось, что, даже встав на задние лапы, я до хвоста не доберусь. Я принялся расхаживать взад-вперед и обдумывать новую тактику, по-прежнему рассчитывая на фактор внезапности, но тут вдруг почувствовал, что на меня смотрят. Есть у меня такой талант, своего рода экстрасенсорная восприимчивость, которая неоднократно выручала меня в дни тяжких лишений и враждебных швабр.

Я поднял глаза и увидел леденящую кровь картину. Из-за края ящика показалась кошачья голова размером с небольшую дыню с двумя изодранными в клочья ушами и глазками цвета засохших кроличьих какашек. Я по природе великодушен, а потому просто ограничусь замечанием, что этот мордоворот никогда не стал бы победителем конкурса красоты. Несколько минут мы молча смотрели друг на друга, а потом я самым решительным образом дал ему понять, что не намерен сдавать комнаты жильцам. Встав на задние лапы, я свирепо рычал и лаял так, что на губах выступила пена. Представить себе эту картину может только тот, кому случилось побывать на писательской вечеринке с неограниченным количеством выпивки. И знаете, что сделал кот? Зевнул, зажмурился и сделал вид, что засыпает.

К этому времени я уже порядочно охрип и, честно говоря, не представлял себе, что же делать дальше, но в этот момент сильный порыв ветра с грохотом захлопнул дверь гаража. Наглец мгновенно проснулся, пулей вылетел из ящика и через долю секунды занял оборонительную позицию за газонокосилкой.

На полу он выглядел еще менее привлекательно, чем наверху, да к тому же принял уморительно воинственную позу: хвост задран к небу, спина выгнута, шерсть стоит дыбом, точно он хлебнул заряженного электричеством молока, а драные уши прижаты к траченной молью голове. Помню, я успел подумать, что в мюзикл его бы точно не взяли, а после этого события стали развиваться очень быстро.

Несколько секунд мы кружили на месте, причем кот не-сколько раз пытался ударить меня лапой, а я ловко подпрыгивал и уклонялся, но потом он сообразил, что силы неравны, и пустился в бегство. Мы пронеслись по груде пустых бутылок, раскидали банки с краской и наконец добрались до двери, которая, как я уже говорил, была закрыта. Пока все шло по моему плану, и я решил перевести дух перед началом второго раунда.

Вот тут-то мне и довелось на практике убедиться в справедливости старой истины, гласящей, что загнанный в угол противник становится опасным. Обычно так говорят о крысах или о высокопоставленных чиновниках, застигнутых со спущенными штанами или с руками по локоть в казне, и это совершенно верно. Когда им некуда деваться, они начинают отчаянно брыкаться, не думая о последствиях и о том, что при этом могут пострадать невиновные. Что и случилось и со мной.

Итак, фигурально выражаясь, я загнал соперника в угол, а буквально — прижал к гаражной двери, не оставив ему ни одной лазейки. Если бы вы этот момент он догадался попросить пощады, я бы задал ему короткую трепку, а потом отпустил на все четыре стороны, но вместо этого кот как одержимый ринулся на меня и влепил мне в морду удар невероятной дом такого небольшого и неуклюжего существа силы. Разумеется, когтей он при этом не убирал. Надо полагать, моими дальнейшими действиями руководил только инстинкт самосохранения, потому что, сам не знаю как, я совершил рекордный прыжок назад и вверх и вдруг оказался на капоте машины. Не слишком достойный поступок, возможно, подумаете вы, но это ведь не вас ударили по морде.

В этот самый момент Дирекция, привлеченная доносящимся из гаража шумом, открыла дверь и тем самым спасла кота. Он как ракета вылетел наружу, а я бросился в погоню, впрочем стараясь особенно не приближаться. Кот нашел спасение на верхних ветвях миндального дерева, а я занял позицию внизу и начал скакать, рычать и лаять так, словно мне не терпелось разорвать его на клочки, хотя, честно говоря, сложившаяся ситуация меня более чем устраивала. К со-жалению, она продолжалась недолго.

Один из существенных минусов деревенской жизни состоит в том, что вы постоянно находитесь на глазах у соседей, а те в любую минуту готовы бросить свои дела, чтобы вмешаться в ваши. Я как раз стоял на задних лапах и делал вид, что собираюсь забраться на дерево, когда из виноградника за нашим домом раздался крик: «Attention! [14] Это кот мадам Нуаре! Он старый и больной! Уберите свою собаку!»

Мы все, Дирекция, кот и я, оглянулись и увидели, что сидящий в тракторе человечек отчаянно машет руками, как делают все французы в критические минуты. Я залаял. Кот зашипел и перебрался повыше. Второй схватил меня и крепко прижал к себе. Хлопотун из трактора спрыгнул на землю и зашагал к нам.

Он непременно хотел пожать Второму руку, тем самым дав мне шанс вырваться и отбежать на безопасное расстояние. Дирекция уговаривала меня вернуться в дом, но я решительно отклонил приглашение, уселся в сторонке и стал ждать, когда на кота подействует закон земного притяжения. Он сидел почти на верхушке, дерево сильно раскачивалось под порывами ветра, и я с удовольствием представлял себе, как ветка сломается — миндаль ведь не слишком прочное дерево, — и рыжий преступник рухнет на землю. Да постигнет такая участь всякого нарушителя границы!

Под деревом царили тревога и замешательство. Надо спасать кота. Надо сообщить мадам Нуаре. Crise dramatique![15] Что же нам делать? Я-то точно знал, что мне делать: всеми силами избегать ареста до тех пор, пока кот не свалится с ветки. Ветер крепчал, дерево раскачивалось, и ждать, судя по всему, оставалось недолго. Мне интересно было проверить, правда ли, что коты приземляются на все четыре лапы.

Второй пробормотал что-то насчет срочной встречи и уже двинулся в сторону деревенского бара, но не тут-то было — у человека из трактора имелся другой план. «Вы принесете лестницу, — распорядился он, — и снимете кота, а я сбегаю за мадам Нуаре. — Allez![16] Я ее сейчас же приведу».

Он скоро скрылся за поворотом, а Второй, едва переставляя ноги, поплелся в гараж за складной лестницей. Он умудрился разложить ее, не прищемив ни одного пальца, прислонил к дереву и, негромко чертыхаясь, двинулся наверх. Мадам снизу советовала ему быть осторожным и следить за выражениями. Чем выше он поднимался, тем сильнее клонилась к земле верхушка дерева. Рыжий мерзавец отчаянно шипел и изо всех сил цеплялся за ветку, а я преисполнился надежды.

Со своего места мне было очень удобно наблюдать за тем, что произошло дальше. Второй, приговаривая что-то успокаивающее, протянул коту руку спасения, и тот не за-медлил вонзить в нее все когти и зубы. А я ведь всегда предупреждал, кто коты — это самые коварные и неблагодарные животные. Второй, спустившись на землю с окровавленным локтем, тоже произнес пару энергичных фраз по этому поводу. Тут примчалась и мадам Нуаре со своим верным оруженосцем.

Понятно, что дама была уже в истерическом состоянии и тут же начала заламывать руки и умолять свое маленькое пушистое солнышко успокоиться. Maman уже здесь и обещает ему двойную порцию телячьей печенки, если он сейчас же спустится на землю, ну и дальше в том же духе. Но кот не желал ничего слушать, а после того, что случилось со Вторым, желающих лезть на дерево не находилось.

Если бы спросили меня, я бы посоветовал оставить кота на дереве до осени, а тогда он опадет вместе с листьями, но мадам Нуаре была уже не в том состоянии, когда внимают разумным советам. «Это вы во всем виноваты! — пилила она Второго. — Эго ваша собака так запугала моего бедняжку Зузу. Что вы теперь намерены предпринять?»

На что Второй вполне резонно для человека, получившего боевое ранение, отвечал: «Мадам, ваш кот забрался в мой гараж. Лестница в вашем полном распоряжении. А лично я собираюсь уйти в дом, чтобы перевязать раны и, возможно, выпить чего-нибудь для восстановления сил. Всего хорошего».

Но мадам Нуаре это не устроило. Она раздулась, как шар, и потребовала, чтобы ее проводили к телефону. Столкнувшись с подобной жестокостью, она вынуждена обратиться к властям. Может, англичане и рады равнодушно взирать на страдания беспомощных животных, но французы — цивилизованная нация. Она вызовет pompiers[17], и эти храбрые парни, несомненно, спасут бедняжку Зузу.

Наша Дирекция всегда готова поступиться принципами ради сохранения мира, и потому все они ушли в дом звонить по телефону. К этому времени я уже немного заскучал и отправился с Лабрадоршей на раскопки, чтобы скоротать время до прибытия пожарных с их выдвижными лестницами, кранами и — я очень на это надеялся — специальным гидравлическим снимателем для котов. Французские пожарные команды вообще отлично экипированы, и я с удовольствием представлял себе, как гигантский пинцет хватает Зузу за шкирку и срывает с дерева, будто грушу.

Однако все получилось совсем не так весело. Pompiers вскоре прибыли, и мы все отправились в конец дорожки их встречать. Мадам Нуаре с криками радости бежала впереди, осыпала пожарных благословениями и указывала обличающим пальцем на Второго. Эта вздорная старая перечница более чем заслужила все то, что случилось потом.

Капитан решительно оборвал ее причитания и спросил, где находится попавший в беду кот. «Берите своих людей и оборудование и следуйте за мной, — скомандовала мадам Нуаре. — И vite![18] Нельзя терять ни минуты».

Всей процессией мы двинулись к миндалю, мадам Нуаре сразу же начала тошнотворно сюсюкать (люди всегда разговаривают так с котами), но скоро замолчала, и под деревом повисло тяжелое, я бы сказал зловещее, молчание. Зузу на ветке не было. Очевидно, этот проходимец воспользовался моментом, когда все мы отвлеклись, и сбежал. Но лучшее ждало нас впереди. Поскольку мадам Нуаре сама звонила по телефону, то ей и предстояло заплатить за напрасный вызов пожарной команды. Она бурно протестовала, как делают они все, когда дело касается кошелька, но без всякого толку. Неумолимый капитан тут же выписал счет.

Второй, несмотря на свои раны, улыбался до самого вечера.

Если, подобно мне, вы наделены логическим складом ума, склонны к эпикурейству и при этом не слишком отягощены моралью, то вас, наверное, тоже выводит из себя некое присущее только людям чудачество, которое они называют «умеренностью» — не слишком много того, еще меньше сего, диета, воздержание, самоограничение, промывание кишечника, холодные ванны перед завтраком и регулярное чтение нравоучительной литературы. Вы наверняка сталкивались со всем этим и кое с чем похуже, если у вас есть друзья из Калифорнии. Лично я придерживаюсь философии «живи и давай жить другим», а если у тебя есть какие-то порочные склонности, их можно держать при себе. Отказывайте себе в радостях, если вам это нравится, но только не надо склонять в свою веру меня.

К сожалению, с примерами подобного ханжества сталкиваешься то и дело, и заметнее всего этот противоестественный страх перед удовольствиями проявляется в отношении человека к алкоголю. Люди любят выпивать. Я понял это стразу же, как только попал в дом Тысячи бутылок (по большей части пустых). Но они никак не могут сделать это просто и без выкрутасов только потому, что им захотелось выпить. Зачем-то они привязывают этот процесс ко времени суток. Бессчетное количество раз я замечал, как человек, которому предлагают рюмочку, первым делом смотрит на часы, как будто они показывают, хочет ли он пить.

В конце концов никто никогда не отказывается, но сначала они все непременно изображают сомнение и даже неохоту, а сдаются обычно при упоминании о разных часовых поясах. По непонятной причине мысль о том, что где-то в мире какой-то неизвестный им человек уже принял стаканчик виски со льдом, придает им решимости.

Существует и множество других способов самооправдания и искусственно придуманных поводов, хотя я, убейте, не понимаю, ради чего они так стараются. Мне, например, не требуется никаких предлогов для того, чтобы напиться и вести себя по-свински. Дни рождения, свадьбы и поминки, встреча нового года и проводы тещи, годовщина смерти любимой лошади Наполеона — они хватаются за любую соломинку и проявляют недюжинную изобретательность. Я сам видел, как бутылки откупоривали только потому, что услышали первую кукушку. Но я не знаю предлога более надуманного и прозрачного, чем так называемая дегустация, во время которой люди бесстыдно предаются излишествам якобы с познавательной целью. Впрочем, я вам все расскажу, а вы судите сами.

Зачинщиком таких мероприятий в нашей округе обычно бывает маленький кривоногий человечек, у которого в карманах всегда полно штопоров. Его зовут Гастон Нос, и он снабжает многих местных жителей вином, виноград для которого якобы выращен в фамильном имении, поэтому оно доступно только для немногих избранных. Наши местные помещики, обожающие лесть, легко покупаются на эти байки, а кроме того, Гастон предупредительно привозит образцы продукции прямо на дом покупателям, а значит, им не приходится, надегустировавшись на винограднике, нетвердой рукой вести машину до дома. Уж не знаю, как Гастон этого добился — не исключаю даже взятку, — но как-то он уговорил Дирекцию устроить dégustation extraordinaire прямо в нашем доме. Начало назначили на полдень, позвали всех друзей и каждому несколько раз напомнили о необходимости захватить чековую книжку. Винодел, ясное дело, надеялся сначала напоить клиентуру, а потом заставить ее раскошелиться на непомерные заказы.

Сам он прибыл задолго до начала. Как я уже упоминал, Гастон — миниатюрный мужчина, исключение составляет только весьма внушительный нос. Пока он сновал из машины в дом и обратно, разгружая свои сокровища, то очень напоминал встревоженного жокея, разыскивающего свою лошадь. На столе выстроились бутылки, особые дегусационные бокалы, маленькие плевательницы и стопки салфеток для тех, кто не может удержать вино во рту. Наконец Гастон извлек из кармана штопор и стал откупоривать бутылки, для каждой находя ласковые слова. Все они, по его мнению, были истинным чудом, и он то и дело бегал на кухню, чтобы сунуть пробку под нос Мадам, хлопочущей над закусками. Второй оторвался на время от затачивания карандашей, чтобы помочь организатору, и скоро наша столовая стала напоминать буфет на деревенском празднике.

Судя по всему, жажда способствует пунктуальности, так как ровно в полдень все виноведы были на месте. Большинство из них я хорошо знал: Элоиза, художница со склонностью к акварели; женщина, которая живет в конце нашей долины и разводит улиток, со своим мужем, пьяницей, притворяющимся писателем; Ангус, шотландский беженец; Жюль и Джим из нашей деревни; и приглашенный эксперт Чарльз, красноносый виноторговец из Англии. Иными словами, все разношерстные отбросы местного общества нетерпеливо били копытами в ожидании первого за день бокала.

На улице было жарко, и потому я остался в тенечке под столом, надеясь, что время от времени туда будет что-нибудь падать. Мадам постаралась, и на столе красовались паштеты, салями, ветчина, разнообразные пирожки и сыры.

По опыту я уже знал, что вино делает людей неосторожными. Пальцы слабеют, и на полу всегда находятся деликатесы для тех, кто умеет ждать. Увы, ничто на свете не бывает бесплатным, и ради еды мне пришлось выслушать кучу самой невероятной чуши, от которой я успел отвыкнуть, с тех пор как бросил смотреть телевизор.

Началось все вполне прилично. Гастон с энтузиазмом распространялся о правилах dégustation, о необходимости подготовить нёбо к восприятию всех тончайших оттенков вкуса, о ключевой роли обоняния и тому подобной ерунде. За его речью последовало короткое молчание, вероятно для молитвы, а потом начались такие звуковые эффекты, что я вскочил на ноги, решив, что у нас опять проблемы с канализацией.

Это называется полосканием. Они полоскали все одно-временно, булькали, журчали и издавали какие-то сосущие звуки. А потом начали плеваться. Насколько мне известно, детей с позором отправляют спать за проступки куда меньшие, но все собравшиеся были собой вполне довольны, а малыш Гастон поздравил их с воистину профессиональной техникой. Правда, я уверен, он поздравил бы их, даже если бы они разделись догола и принялись сосать вино через соломинку. На их месте я не стал бы слишком доверять комплиментам человека, мечтающего им что-то продать.

Сосущие звуки вскоре возобновились и продолжались еще долго, но я заметил, что сплевывать они со временем стали гораздо реже. Наконец, после особенно длинного сеанса бульканья и хлюпанья, джентльмен из Англии поделился с нами своим просвещенным мнением.

— Черная смородина, — объявил он, — трюфели, специи, нотка мокрого меха, на редкость сложное вино.

Этот бред был встречен бурными аплодисментами, что свидетельствует только о том, что все они уже порядком набрались.

— Но, — продолжал англичанин, — по-моему, оно чересчур юное, чтобы сидеть за столом со взрослыми.

— Mais non![19] — взвился Гастон во весь свои крошечный рост. — Это вино зрелое не по годам. У него уже есть тело, ноги, плечи, энергия, выдающаяся порода и яркая индивидуальность. А кроме того, это вино с амбициями.

Гости опять наполнили стаканы и присоединились к дискуссии. Скоро она превратилась в перебранку и стала довольно забавной. Дегустаторы-французы объединились и дружно напали на британского милорда. Он смотрел на них высокомерно и совершил ошибку, приведя в пример славные вина Бордо. Жюль и Джим тут же стали ехидно выспрашивать у него, хороший ли виноград уродился в этом году в Уимблдоне, и дело, на мой взгляд, уже шло к драке, когда некстати вышла из транса Элоиза.

— У этого вина очевидный вкус жженой земли, — высказалась она. — Это как аура. Я ее вижу. Художники умеют чувствовать такие вещи. — И это, заметьте, вещал человек, который на моей памяти ни разу не брался за кисть.

В менее экзальтированной компании подобное замечание, несомненно, сочли бы признаком третьей стадии интоксикации и даму с нюхательной солью и стаканом воды отправили бы полежать в темной комнате. Но собравшиеся у нас умники восприняли этот лепет совершенно серьезно и начали обсуждать ауру вина, а мои надежды на серьезный международный конфликт не оправдались. Ну что за люди!

Хоть я и увлекаюсь человековедением, но все-таки есть предел тому количеству претенциозной чепухи, которое я готов выслушать за один раз, а кроме того, приближалось время дневной прогулки. Обычно я совершаю ее в компании с Дирекцией, но сейчас они оба как приклеенные сидели на стульях, глаза у них остекленели, на лицах застыли глупые улыбки, а разговор становился все более диким, и я пошел гулять в одиночестве.

По правде говоря, меня это вполне устраивало, поскольку я уже давно планировал заглянуть на соседнюю ферму, где недавно появилась новая собака. Я видел ее только один раз и издалека: маленькая, но при этом отлично сложена и очень славненькая. Я бы уже тогда нанес ей визит, но Дирекция меня утащила. Вот потому-то я с удовольствием оставил эту группу экспертов молоть языком дальше и потихоньку выскользнул из дома. Рандеву в винограднике, думал я, лучший способ прочистить мозги после болтовни всех этих любителей лозы.

Спешить я не стал. Можете назвать меня старомодным, но я считаю, что негоже являться на первое свидание запыхавшимся и с высунутым языком. Мне не хотелось бы выглядеть чересчур нетерпеливым. А кроме того, я никогда не спешу в лесу, потому что боюсь пропустить что-нибудь интересное. Здесь надо двигаться крадучись, как и пристало настоящему хищнику, царю природы, грозе всякой мелочи, которая при моем появлении пищит и разбегается.

Лес меняется каждый день, но, чтобы заметить это, нужен не человеческий глаз, а мой умный нос. Он знает, где пробежали охотничьи собаки, когда пересекал тропинку кабан, сколько кроликов выходило на прогулку и побывали ли здесь люди. А кроме того, он постоянно чувствует сухой, острый запах сосновых иголок, мешающийся с ароматом лесных трав, и иногда улавливает чудесные нотки бутерброда с ветчиной, оброненного в кусты проехавшим утром велосипедистом. Природа полна сюрпризов.

Я сделал большой круг по лесу, уделяя должное внимание всем звукам и запахам, а потом нашел себе удобный наблюдательный пункт на склоне холма, прямо над фермой. И — о чудо! — вот она, моя маленькая принцесса, спит сном невинности в тени под сараем и нежно посапывает. Ну, с невинностью мы скоро покончим, решил я, но торопиться не стал. Не из рыцарских или романтических побуждений, как вы, возможно, подумали, а просто из желания убедиться, что поблизости не маячит какой-нибудь опасный тип с ружьем.

Горизонт оказался чистым, и я, неслышно ступая, при-близился к предмету своих восторгов. При ближайшем рассмотрении она оказалась еще меньше, чем я думал, но была приятно кругленькой, сладко пахла юностью, а ее мордочку украшала прелестная бородка. Я разбудил незнакомку, толкнув носом в бок. Она мигом вскочила, тявкнула, куснула меня и забилась за большой цветочный горшок — то есть продемонстрировала все признаки мгновенно возникшей симпатии. Иногда чувства проявляются самыми странными способами.

Затем начались ухаживания. Точнее, ухаживал я, и она уже вроде бы начинала откликаться на мои уговоры, но тут на пути нашей любви возникло неожиданное препятствие.

Я был в два раза ее выше, и без искусственного вмешательства мы не могли стать по-настоящему близки, если вы понимаете, что я имею в виду. (Прошу обратить внимание на этот факт, который приобретет особую важность в свете дальнейших событий.) Одним словом, взаимное желание, несомненно, присутствовало, но осуществить его никак не удавалось.

Я не из тех, кто сдается без борьбы, а потому и после наступления сумерек все еще пытался логическим путем найти решение проблемы, но тут наша любовная интерлюдия закончилась самым драматическим образом. Вы, возможно, подумали, что все наконец свершилось? Ничего подобного. Просто я чересчур увлекся и заметил, что за нами наблюдают, только когда получил чувствительный пинок в ребра и услышал яростную брань хозяина, который очень некстати вернулся домой и застал нас, что называется, flagrante delicto[20].

Я не стал напрасно медлить, поспешно ретировался на свой прежний наблюдательный пункт на склоне, спрятался там за кустом и предался горьким размышлениям. Так близко и в то же время так далеко, вздыхал я. Злодейка судьба жестоко разлучила двух несчастных влюбленных, меня переполняли неосуществленные желания, и в довершение всех бед я почувствовал сосущую пустоту в животе и вспомнил, что пропустил ланч. Сумерки уже превратились в полную темноту, когда я припустил домой, и, должен признаться, все мои помыслы были устремлены теперь к тому, что ожидало меня на кухне. Я не люблю подолгу печалиться, тем более на голодный желудок.

Вечером в лесу обычно бывает не слишком многолюдно, и потому я удивился, когда среди деревьев мелькнул луч фонарика. Пришлось притормозить. В темноте при встрече с незнакомцами следует соблюдать осторожность. Они могут оказаться охотниками, а мне совсем не хотелось, чтобы меня приняли за что-то съедобное. Известно, что у этой братии есть манера сначала стрелять, а уж потом извиняться, и время от времени слышишь о всяких несчастных случаях вроде того, что произошел буквально позавчера с котом мадам Нуаре. Она очень сердилась, но, слава богу, этот раз у нее не было повода обвинить меня.

Я свернул с тропинки, спрятался за сосной и в тусклом свете фонарика разглядел группу людей. Они шарили кустам, наталкивались на деревья, спотыкались о камни и время от времени неожиданно присаживались так, словно ноги вдруг отказывались им служить. Один из них, приземлившись, видимо, на что-то острое, вскрикнул от боли, и я узнал голос Гастона Носа. Подойдя поближе, я убедился, что это и в самом деле он вместе со всей бандой дегустаторов-любителей. По-видимому, в программу dégustation extraordinaire входила и вылазка на свежий воздух с целью проветривания.

Я решил ненадолго присоединиться к гуляющим и, подойдя к Гастону, массирующему ушибленное место, деликатно гавкнул.

Что тут началось! Меня еще никогда не встречали с такой радостью. Гастон, забыв про свою травму, туг же созвал остальных. Черт подери, это же Бой! Я его нашел, небесам! Мадам будет счастлива. И еще много всего в том же роде. Посреди суеты, общего ликования и ласковых поглаживаний я наконец сообразил, что встретился с экспедицией, вышедшей на поиски вашего покорного слуги. Скорее всего они бы до сих пор бродили по лесу, если бы я их не обнаружил, но это не важно. Я был всерьез растроган такой заботой и тщательно пересчитал их всех, перед тем как вести домой.

Мадам и правда была счастлива снова увидеть меня. Она сказала мне несколько исполненных ласковой укоризны слов и тут же подала праздничный обед, к которому в виде поощрительной премии прилагался тушеный в марсале цыпленок — одно из моих излюбленных блюд. После этого, казалось бы, оставалось только потушить свет и забраться в корзину.

Но не тут-то было. Как я уже упоминал, эти люди хватаются за любой предлог, чтобы выпить, а уж мое счастливое спасение от неведомых ужасов они посчитали поводом для настоящей попойки. Гастон вновь взялся за штопор, а они все столпились вокруг него, точно верблюды, только что вернувшиеся из перехода по Сахаре. Последнее, что я услышал, перед тем как заснуть под столом, было утверждение, что розовое вино плохо переносит транспортировку. Я не слишком расстроился из-за этого.

Иногда жизнь, расщедрившись, делает нам подарок — волшебное утро, когда солнце еще едва освещает верхушки деревьев, воздух свеж от предрассветной прохлады, под ногами не высохла роса, а предстоящий день кажется прекрасным. В такие моменты кровь веселее бежит по жилам, все тело поет, и мне, как щенку, хочется прыгать и резвиться. Тогда я обычно совершаю небольшую пробежку по винограднику, где всегда есть возможность встретить кого-нибудь маленького и ничтожного и нагнать на него ужасу. Говорят, что-то подобное нередко происходит в больших компаниях, когда председатель правления рыщет по коридорам, гоняет перепуганных секретарш и младших клерков и в результате буквально пьянеет от сознания собственной силы. Разница только в том, что я гоняюсь за мехом и перьями, а он — за темными костюмами.

В зеленых тоннелях виноградника было темно и прохладно и, как ни странно, не наблюдалось ни одного охотника. Вы наверняка уже заметили, что я не особо люблю эту породу людей, главным образом потому, что шум, который они поднимают, портит охоту всем остальным. Один неуклюжий человек с ружьем, на цыпочках пробирающийся по лесу, производит такой грохот, что на нашем склоне горы разбегается все живое. Одному богу известно, как среди этого топота и потока ругательств удается урвать хоть минутку покоя всем тем несчастным, что впадают в зимнюю спячку. Не исключаю, что в процессе эволюции у них развивается глухота. Природа приспосабливается к меняющимся обстоятельствам самыми удивительными способами.

Дойдя до этой глубокой мысли, я остановился, потому что в конце виноградника заметил группку пасущихся куриц. Вот, кстати, еще один странный каприз природы: птица, которая не летает, а только кудахчет и непрерывно откладывает яйца. Но тут я на время покончил с философией и из мирного мыслителя превратился в опасного хищника, крадущегося к добыче.

Всего куриц было пять, они царапали землю и дергали головами взад-вперед, как люди, которым хочется танцевать. В жертвы я наметил крупную несушку, показавшуюся мне самой старой и неповоротливой.

Она рванула с места вместе с остальными, продемонстрировав при этом удивительную для ее возраста стартовую скорость, и кинулась вон из виноградника, вереща при этом так, словно я уже ухватил ее зубами за мягкое место. Вероятно, перспектива потерять голову в собачьей пасти действует лучше всякого допинга, и мои наседки мчались что твои скаковые лошади. Я отставал от них всего на несколько ярдов, когда, проскочив под каменной аркой, они влетели во двор какой-то захудалой фермы. Вот тут-то вы и попались, голубушки, удовлетворенно подумал я. Курица в замкнутом пространстве — это, можно сказать, уже пойманная курица. И поскольку спешить больше не было необходимости, я неторопливо вошел во двор.

Кажется, это Вольтер любил повторять, что цыплят не стоит считать до наступления осени, и мне как раз выпал случай убедиться в его полной правоте. Цыпки-то были во дворе — куда им деваться? — но кроме них там оказался крайне неприятного вида субъект с бензопилой в руках, безумным блеском в глазах и свекольным румянцем, одетый в сапоги и суконный картуз. Мне с раннего детства был знаком этот тип — ходячее предупреждение об опасностях браков между родственниками и употребления дешевого красного вина за завтраком. Ума не приложу, почему власти разрешают подобным личностям расхаживать на свободе.

Я принял, по возможности, безмятежный и незаинтересованный вид, точно просто вышел прогуляться и в уме не держал мысли причинять какой-нибудь вред его драгоценным птицам, и вежливо кивнул. Он пронзил меня свирепым взглядом, а потом оглянулся на старую несушку. Та без сил лежала в углу двора и дышала с явным трудом. Беда в том, что курицы не созданы для бега даже на короткие дистанции, и непривычное физическое напряжение вкупе со страхом, видимо, доконали старушку.

Мне казалось, я слышу, как скрипят ржавые колесики под картузом у этого субъекта, и вот, наконец сложив два и два, он, вероятно, привел к выводу, что мое появление как-то связано с бедственным положением его птицы, отложил пилу и взялся за большое, только что отпиленное полено. Я умею понимать тонкие намеки, а потому проворно развернулся и припустил обратно в виноградник. Когда, оказавшись на безопасном расстоянии, я оглянулся, фермер все еще смотрел мне вслед тяжелым взглядом и держал в руке бревно. Я принял решение в будущем держаться от него подальше.

Представьте же себе, как я встревожился, когда вечером раздался громкий стук в дверь и на пороге, суровый и хмурый, возник мой новый знакомый. Он пришел, чтобы поговорить с Дирекцией, и, судя по первым же фразам, разговор не сулил ничего приятного.

Дирекция, надо отдать ей должное, повела себя приветливо, пригласила его войти, предложила выпить и сделала вид, что не замечает потянувшегося за ним следа из грязи, опилок и навоза. Я, проявляя тактичность, решил не высовываться, спрятался в кухне и навострил уши.

Гость сообщил, что его зовут Русселем, и завел свою скорбную повесть. Этим утром он понес невосполнимую потерю: погибла его лучшая несушка, которую он к тому же собственноручно вынянчил чуть ли не с яйца, на редкость благонравная и невероятно ласковая — настоящая жемчужина его курятника. Эта драгоценность отбросила когти в результате сильнейшего сердечного приступа. Руссель всхлипнул в свой стакан и замолчал, давая слушателям прочувствовать всю глубину постигшей его беды.

Дирекция вежливо выразила свое соболезнование, но по всему было ясно, что они никак не поймут, с какой стати Руссель и им предлагает включиться в число скорбящих. Я-то, конечно, знал, что последует дальше, и ждать мне пришлось недолго.

После непродолжительных уговоров гость согласился выпить еще стаканчик, мужественно утер слезу и перешел к делу. Эта дивная птица, венец творенья, заявил он, лишилась жизни из-за того, что надорвалась, когда старалась спастись бегством от безжалостных зубов кровожадной и совершенно невоспитанной собаки. Собаки, которая, увы, проживает в этом самом доме. Beh oui. В этом самом доме.

Пока они осмысливали это сообщение, я постарался за-браться в самый дальний угол. Затем Дирекция совершенно справедливо, на мой взгляд, потребовала у Русселя каких-нибудь доказательств. В конце концов, сказали они, в нашей долине проживают десятки собак и многие из них имеют подмоченную репутацию. Почему же он так уверен, что преступник проживает именно здесь?

— Почему?! — Руссель наклонился к ним, яростно шевеля бровями. — Да потому, что я видел его своими собственными глазами! И могу описать во всех подробностях.

Что он и сделал, и моту сказать, что никогда в жизни мне не приходилось и, надеюсь, больше не придется выслушивать столько нелестных отзывов о своем физическом и моральном облике. Руссель доврался до того, что заявил, будто во рту у меня было полно куриных перьев. Даже странно, что он не догадался прибавить к этому нож, вилку и салфетку на шее. Словом, он изрыгал самую бессовестную клевету, и я просто поверить не мог, что Дирекция все это скушает.

Однако так и получилось. Мадам сопровождала его рассказ ахами и охами, а Второй то и дело вскакивал, чтобы подлить вина ему в стакан. Смотреть на это было противно. По моему мнению, его следовало вышвырнуть вон после первой же фразы.

Вместо этого — вы не поверите! — они заплатили ему за потерю этой старой курицы, чего он, собственно, и добивался с самого начала. Когда Руссель натянул свой картуз, собираясь уходить, они втроем уже болтали как лучшие друзья. На этом все могло бы и кончиться, но не тут-то было!

Руссель, разогретый дармовой выпивкой и приличной суммой в кармане, вдруг остановился в дверях и сделал Дирекции предложение, услышав которое, я похолодел.

— Вашего пса, — сказал он, — можно выдрессировать так, что он и смотреть не будет в сторону куриц. Есть один надежный способ, и раз уж вы так посочувствовали моему горю, я берусь выучить его.

Бывают в жизни такие минуты, когда вы видите, как на вас надвигается беда, но ничего не можете сделать, чтобы предотвратить ее. Я испробовал все способы: уговаривал, умолял, демонстративно хромал, заходился в приступе кашля, забивался под кровать и там трясся, но все безрезультатно. Этот старый садист коварно убедил Дирекцию в своем искреннем желании способствовать моему исправлению. Но я-то отлично понимал, что ему было мало щедрой материальной компенсации — он жаждал мести. Говорят, что-то подобное часто происходит во время разводов.

На следующее утро, как по заказу хмурое и серое, меня поволокли через поле в академию Русселя и сдали прямо на руки профессору. Он предложил Дирекции вернуться через час и пообещал, что они получат новую собаку, свободную от порочных наклонностей и навсегда излеченную от болезненной страсти к курицам. И — вы можете себе такое представить?! — они принялись его благодарить. Невероятная наивность! На самом деле они отличные ребята, но, увы, ни черта не разбираются в людях.

Руссель завел меня в сарай и запер дверь. На меня тут же нахлынули воспоминания, потому что все здесь — от земляного пола до обстановки — в точности повторяло мое первое жилище. Тесное и мрачное место, забитое фамильными ценностями — ржавыми ведрами, древними велосипедами, трухлявыми мешками, треснувшими бочками и массой прочего доисторического хлама, который Руссель, вероятно, копил, чтобы оставить в наследство благодарным потомкам. Я огляделся в надежде найти какой-нибудь путь к спасению и замер, обнаружив на жестяном столе труп вчерашней курицы, который за прошедшие сутки отнюдь не стал выглядеть лучше. Ее голова с увядшей бородкой свисала с края стола, а один остекленевший глаз с укором смотрел прямо на меня. Мрачноватая картинка, и к тому же я никак не мог понять, почему она лежит здесь, а не булькает себе мирно в кастрюльке на плите. Даже старые курицы бывают вполне вкусными, если их подольше поварить.

Руссель схватил тушку за ноги и покрутил ее в воздухе, не выказывая ни малейшего уважения к дорогой усопшей, а потом протянул ее мне. Больше из вежливости, чем из любопытства я подошел поближе и понюхал, и тут он вдруг замахнулся и, не успей я увернуться, треснул бы меня курицей прямо по голове. Но даже и так острый куриный клюв больно царапнул меня по носу.

Только тут я понял, в чем будет заключаться урок. Руссель в простоте душевной полагал, что несколько ударов покрытым перьями орудием смогут выбить из меня инстинкт, вырабатывавшийся сотнями поколений моих предков. Полная глупость, конечно, но он об этом не подозревал и потому продолжал преследовать меня, размахивая курицей. Я вполне успешно отпрыгивал и уклонялся от ударов. О невероятной тупости этого человека можно судить хотя бы потому, что прошло довольно много времени, прежде чем он догадался, что попасть будет гораздо проще, если меня привязать.

В военных действиях наступил временный перерыв, и он стал искать в своем хламе какую-нибудь цепь или бечевку. Наконец здорово разозлившись, он, видимо, вспомнил, где хранит свой запас веревок — подозреваю, что в сейфе под кроватью, — и, раздраженно ворча, вышел вон из сарая, а меня оставил наедине с мертвой птицей.

В отчаянных ситуациях приходится принимать отчаянные меры. Как я уже упоминал, пол в сарае был земляным, и, воспользовавшись отсутствием Русселя, я начал поспешно рыть в углу яму, достаточную, чтобы похоронить в ней курицу. Она влезла туда почти вся, если не считать одной торчащей кверху лапки. Вероятно, у нее уже началось трупное окоченение или просто яма получилась слишком мелкой. Как бы то ни было, я решил эту проблему, усевшись на могильный холмик и скрыв под собой упрямую конечность. Так и обнаружил меня Руссель, вернувшийся с веревкой.

В моем плане имелось одно слабое место, о котором самые внимательные читатели, наверное, уже догадались: Руссель с веревкой двинулся ко мне, я отскочил в сторону и он, разумеется, тут же обнаружил торчащую куриную ногу.

Жаль, что вы не видели его лица, а вот ни одного из со-рвавшихся с его губ выражении я не решусь здесь повторить. Достаточно сказать, что Руссель был поражен до глубины души. Отбросив веревку, он бухнулся на колени и стал лихорадочно отрывать курицу, и именно за этим занятием и застала его вернувшаяся за мной Дирекция.

Что произошло дальше, я не знаю, потому что, как только приоткрылась дверь, я вырвался наружу и через поле понесся домой зализывать свой раненый нос. Дирекция вскоре вернулась, и все мои грехи, как это обычно случается, были прощены, а их столь бурно начавшаяся дружба с Русселем на этом, к счастью, и закончилась. Иногда я вижу его на горизонте, и он по старой памяти кидает в мою сторону камень, но меткостью не отличается.

Удалось ли мне извлечь из этого происшествия какой-нибудь полезный урок? Разумеется: никогда не подходите к человеку, вооруженному дохлой курицей. Кажется, подобная же мысль встречалась мне в небольшой книжке «Искусство войны», в том месте, где автор рассуждает о том, что следует избегать столкновений с превосходящими силами. Автора зовут Сунь-Цзы, если кому интересно.

Среди гостей, периодически оккупирующих наш дом, есть только один, который, подобно мне, любит отдохнуть под обеденным столом. Его тяготят чопорные светские беседы и жесткие стулья с высокими спинками. Не раз и не два, наевшись, он плавно перемещался ко мне на пол, и именно в такие моменты мы и подружились. Не верите? В доказательство могу предъявить несколько фотографий. Он уверяет, что смена позы благотворно влияет на процесс пищеварения, но я считаю, истинная причина состоит в том, что после всей этой бессмысленной трескотни за столом ему просто-напросто хочется отдохнуть в обществе молчаливого и разумного существа. Но в любом случае этот человек, несомненно, входит в избранное общество родственных душ.

А кроме того, он занимает довольно видное положение в мире британского тенниса — то ли командует мальчишками, подносящими мячи в Королевском клубе, то ли отвечает там за кормежку, точно не помню. Как бы то ни было, должность обеспечивает ему доступ в высшие круги ежегодного Королевского турнира. Он знаком как со спортсменами-участниками, так и с членами королевской семьи и даже имеет право пользоваться туалетной комнатой для ВИПов, что, насколько мне известно, считается знаком наивысшего отличия. Все это я узнал во время длинной подстольной беседы, случившейся как-то после ланча.

Кажется, я уже упоминал, что люблю время от времени что-нибудь погрызть. Разумеется, лучше всего — живое, но, к сожалению, сначала его надо поймать, а Дирекция почему-то смотрит на это косо. Поэтому по большей части faute de mieux[21] мне приходится довольствоваться неодушевленными предметами вроде палки, Лабрадоршиной подстилки или ботинка какого-нибудь гостя. Совсем неинтересная добыча, хотя однажды мне удалось в бою отбить детского плюшевого медведя. Должен сказать, баталия получилась не слишком ожесточенной, зато за ней последовали рев, истерика, катание по полу и заточение победителя в одиночной камере. Вдобавок от той гадости, которой медведь был набит, у меня случились желудочные колики. В наши дни повсюду норовят напихать искусственное волокно, а это вещь совершенно несъедобная, уверяю вас. Если вам доводилось когда-нибудь попробовать кальмара в дешевом итальянском ресторане, вы меня поймете.

Вскоре после случая с плюшевым медведем мне подарили мой первый теннисный мяч, и я немедленно проникся к нему симпатией. Он был круглым, упругим и очень удобного размера для того, чтобы держать его одной стороной пасти и при этом лаять другой. Я не расставался с ним несколько недель, и потому представьте мою обиду, когда неожиданно заявившийся к нам британский теннисный авторитет презрительно фыркнул, взглянув на мой мячик: «Качество ниже среднего! А к тому же еще лысый, грязный и бесформенный». Между прочим, в точности то же самое можно сказать про некоторую часть захаживающих к нам людей, но я ведь не перехожу на личности. По мне, пусть будет каким угодно, лишь бы не жалел собачьих галет.

Я еще не совсем забыл этот пренебрежительный отзыв о моем лучшем товарище по играм, когда — чудо из чудес! — на мое имя пришла большая посылка. Событие было настолько из ряда вон выходящим, что почтальон лично принес ее к нам в дом, отпустив при этом ряд бестактных и совершенно ненужных замечаний по поводу моего неумения расписаться в почтовой квитанции. Пока он хохотал над собственным сомнительным остроумием, я успел выскользнуть на улицу и поднять ногу на оставленный у порога мешок с почтой. Месть — это блюдо, которое лучше подавать мокрым.

Когда я вернулся в гостиную, посылка была уже вскрыта, а Дирекция изучала приложенное к ней письмо. В ящике оказалась чуть ли не сотня теннисных мячиков, почти новых, покрытых нежным, ярко-желтым пушком. И не простых мячиков! В письме сообщалось, что все они знаменитости и их даже показывали по телевизору. Именно этими мячами играли в мужском финале Королевского турнира, после чего, еще тепленькими, их специально для меня собрал наш приятель.

Для начала я просто уселся рядом с ящиком и, облизываясь, любовался на это изобилие. После того как долгое время я вынужден был обходиться одним-единственным мячиком, мне казалось, что я внезапно стал настоящим богачом. Вероятно, примерно то же самое испытывают французские политики, избранные на высокие посты и получившие вместе с тем неограниченный доступ к особнякам, лимузинам и черной икре. Неудивительно, что они так отчаянно цепляются за власть даже в том возрасте, когда давно уже пора прохлаждаться в доме престарелых. На их месте я поступал бы точно так же.

Я рылся в этой сокровищнице, выбирая себе товарища на день, когда совершил одно интересное открытие — с виду совершенно одинаковые, мячи пахли по-разному. Если вам когда-нибудь случалось наблюдать за теннисным матчем — а я уверен, что многие это делают, когда не могут найти занятия поинтереснее, — вы наверняка заметили, что участники всегда держат пару запасных мячей в карманах своих трусов. В этом темном и душном пространстве происходит своего рода диффузия, и мячи впитывают в себя дух потного атлетического бедра. А если вам, как и мне, посчастливилось иметь тонкое и хорошо развитое обоняние, то вы легко сможете угадать и владельца этого бедра — не имя, конечно, но по крайней мере происхождение.

Я применил дедуктивный метод и разделил все мячи на две группы: слева — дух Старого света, выдержанный, сложный, с явственным тевтонским оттенком и слабой ноткой безалкогольного пива. Справа — явственный привет с Черного континента, сухой и жаркий, пропитанный пряным ароматом вельда. Имен я назвать, понятное дело, не могу, но уверен, если вы пороетесь в архивах, то обнаружите — в финал в том году вышли немец и спортсмен из Южной Африки. Согласитесь, очень интересное расследование.

Кроме этого ничего интересного в теннисе лично я не нахожу. По моему мнению, в основе большинства видов спорта лежит извращенный посыл. Я полагаю, суть игры должна заключаться в том, чтобы как можно скорее завладеть мячом, а потом найти тихий уголок, где никто не помешает вам спокойно растрепать его на кусочки. А что же делают эти аляповато одетые и очень высокооплачиваемые люди? Они бьют по мячу руками, пинают его ногами, ударяют об землю, швыряют в сетку и вообще всячески валяют дурака. Потом они либо начинают целоваться, обниматься и устраивать кучу-малу, либо бьются в истерике и рыдают в углу. Просто не верится, что все это вытворяют взрослые мужчины и женщины. Я знавал пятилеток, которые держали себя в руках лучше.

Не подумайте, однако, что мне совершенно чужд спортивный дух. Игра в мячик моего собственного изобретения всегда доставляет мне несколько часов самого невинного удовольствия и обеспечивает здоровым и полезным занятием остальных участников, отвлекая их от бутылок и прочих глупостей. А кроме того, я в ней всегда выигрываю, как и должно быть.

Прежде всего надо выбрать возвышенный участок — например верхнюю площадку лестницы, или невысокую каменную ограду, или приподнятый бортик бассейна, — словом, любое место, с которого я могу смотреть на остальных сверху вниз. Больше всего подходит, конечно, лестница, поскольку тогда участники получают хорошую кардиоваскулярную тренировку, но к этому я вернусь чуть позже.

Итак, я беру мячик в зубы, занимаю позицию наверху и сижу там, низко опустив голову наподобие стервятника, поджидающего, пока его завтрак испустит последнее дыхание. Рано или поздно кто-нибудь обращает внимание на мою необычную позу. «Что это с Боем?» — спрашивают они или высказывают предположение, что меня сейчас стошнит. Дождавшись, когда все взоры будут устремлены на меня, я медленно разжимаю зубы и выпускаю мячик. Он катится вниз по ступенькам и ударяется об стену или забивается в дальний угол. Я остаюсь совершенно неподвижным и не спускаю с него глаз. Это очень важный, можно сказать, критический момент.

Напряжение висит в воздухе до тех пор, пока кто-нибудь не сообразит, в чем состоит смысл игры, а именно: надо подо-брать мячик и вернуть его мне. В том случае, если подобрались особо тупые игроки, — а поверьте, я знавал и таких, что путали обед со вторником, — я коротко гавкаю, давая тем старт игре. Мячик наконец подбирают и приносят мне. Я беру его в зубы, дожидаюсь, пока утихнет радостное волнение и все опять рассядутся по местам, и повторяю все сначала.

Ранее я уже упоминал ступени. Они хороши тем, что обеспечивают игру приятным звуковым сопровождением, а участников — физической нагрузкой, гораздо более полезной, чем их обычные упражнения по поднятию стаканов, ножей и вилок. Катящийся вниз мячик, отскакивая от ступенек, издает симпатичное стуканье, а игроку, возвращающему мне мяч, приходится подниматься по лестнице. Любой врач объяснит вам, как полезно это для легких и мышц ног.

Не скрою, не всякая игра получается удачной. Бывает, что мячик упрямо летит не в ту сторону, бывает, что он и вовсе бесследно теряется, а чаще всего все идет наперекосяк, потому что другие визитеры слишком заняты выпивкой и закуской, чтобы обратить на меня внимание. Но в таком случае мне на помощь приходит недюжинное упорство и воля к победе, которой могли бы позавидовать многие чемпионы.

Помню один из таких вечеров, когда все мои попытки привлечь внимание веселящихся за столом гостей заканчивались провалом. Я долго сидел на лестнице и смотрел на них с молчаливым укором, я лаял, а они продолжали трещать, не обращая на меня никакого внимания. Я дошел даже до того, что один раз сбегал за мячиком сам, а любой теннисист знает, что унизительнее этого может быть только необходимость покупать ракетку за собственные деньги. Но я не расплакался, не закатил истерику и не стал звать своего менеджера, как делают большинство из них. У меня на такие случаи имелась особая тактика.

Все гости — их было восемь или десять, все в разной стадии опьянения — сидели вокруг низенького столика и наперебой жаловались друг другу на жизнь, уписывая при этом закуски и то и дело протягивая пустые бокалы за добавкой. Никто не заметил, как я бесшумно, точно привидение, про-скользнул через лес ног и рук к столу.

А потом — неотразимая подача — я разжал зубы и уронил мячик точнехонько в миску с тапенадом, а это, если вы не знаете, черная маслянистая паста, изготовляемая из олив. Она чудесным образом разлетелась во все стороны, и те, кто сидел поближе, с ног до головы покрылись черной сыпью.

В наступившей за этим полной тишине был слышен только стук отваливающихся челюстей, и даже суровое наказание не испортило мне удовольствия. Зато с тех самых пор стоит мне взять в зубы мячик — и мне тут же начинают оказывать знаки внимания как истинному чемпиону. И кстати, если вы никогда не пробовали теннисного мяча, приправленного тапенадом, — очень советую. Рецепт могу сообщить всем желающим.

Меня нелегко смутить. Я непринужденно чувствую себя в большом обществе, легко схожусь с незнакомцами, а комплименты принимаю с достоинством и сдержанной благодарностью. Все, кроме одного!

«Вы только посмотрите на Боя! Он выглядит совершенно как член семьи». Мне неоднократно приходилось выслушивать это идиотское замечание, и каждый раз меня внутренне передергивало. На кого из них, скажите на милость, я похож? На Мадам? Вряд ли — из-за очевидных гендерных различий. Стало быть, на Второго? Если они считают, что это комплимент, то им стоит подумать получше. Нет, я не спорю, он во многих отношениях отличный парень, любит гулять пешком и не скупится, когда дело доходит до кормежки. Но ведь никто, и даже сам Второй, не станет отрицать, что он близорук, лишен волосяного покрова на лице, крайне неуклюж, не способен самостоятельно поймать кролика и склонен к праздности и лени. Думаю, вы уже достаточно хорошо меня узнали, чтобы понять — я отнюдь не в восторге от такого сравнения.

Тем не менее я готов отчасти согласиться с теорией, что некоторые люди и некоторые собаки, живущие вместе, со временем становятся в чем-то похожи. Взять хотя бы гостивших у нас недавно карманного шведа Свена и Ингмара, его мерзкого пса породы корги. Во избежание протестов со стороны Лиги защиты шведов спешу заявить, что в целом не имею ничего против представителей этой национальности. В большинстве своем они вполне приятные ребята и умеют делать очень вкусные однослойные сэндвичи.

Свен же был чудовищен во всех отношениях, кроме размера. Он отличался агрессивностью, диктаторскими замашками, самодовольством, высокомерием, а кроме того, очень короткими ногами и смехотворно важной походкой. Если вы были близко знакомы хоть с одним корги, которых я лично считаю грубейшей ошибкой природы, то поймете, что все эти черты — от агрессивности до коротких ног — в полной мере характеризуют и Ингмара. Смотреть на то, как Свен и Ингмар вдвоем совершено одинаково семенят по дорожке и тявкают в унисон, было ужасно забавно. По-моему, Второй тоже заметил это сходство, потому что, когда он подходил к ним с рюмкой водки в одной руке и собачьей галетой в другой, то пару секунд всегда сомневался, кому что протянуть.

Однако я отвлекся. Наверное, вы уже догадались, что я не слишком люблю собак, которые возвышаются над землей всего на несколько сантиметров. И в самом деле — они вечно путаются под ногами и любят ни с того ни с его тяпнуть вас за лодыжку. Но и среди них встречаются приятные исключения, и потому — не удивляйтесь! — я заметил, что мои мысли все чаще и чаще возвращаются к юной застенчивой жемчужине, маленькой соседке с прелестной бородкой. За несколько недель, прошедших со времени нашего первого знакомства, я использовал каждую возможность, чтобы заглянуть к ней и найти наконец техническое решение нашей проблемы. На пути истиной любви нередко возникают серьезные препятствия, как заметил пекинес, воспылавший страстью к диванной подушке, но я твердо верю, что старание и упорство могут все преодолеть.

Опытные полководцы и грабители скажут вам, что главный ключ к успеху — это тщательно проведенная рекогносцировка, и потому я провел не один час в кустах над фермой, наблюдая за передвижениями ее хозяев и поджидая moment juste[22]. Выяснилось, что каждое утро повторяется одна и та же процедура: хозяйка дома выводит мою любимую Фифин — если я правильно расслышал, — на гигиеническую прогулку в поле, а потом привязывает ее у задней двери. Как-то я решил проверить надежность их обороны и, притаившись за кустом, испустил исполненный тоски любовный зов. Фифин встрепенулась, навострила ушки и вроде бы даже послала в мою сторону воздушный поцелуй, и я уже успел спуститься до половины склона, когда в распахнутой двери кухни возникло грозное видение с большим тесаком в руках.

С тех пор все продолжалось примерно в том же духе: несколько наших нежных свиданий, едва начавшись, были прерваны по вине этой старой летучей мыши из кухни. А потом произошло событие, после которого мой любовный пыл угас раз и навсегда. Было время аперитива. Хозяин дома в этот час имел обыкновение отдыхать с бокалом в тени большого дерева. Иногда он спускал с привязи Фифин, и тогда они вместе любовались на закат, хотя я, убейте, не понимал, почему она остается с ним, когда у нее есть возможность пообщаться со мной. Но таковы все женщины. То они сами виснут у вас на шее, а то даже смотреть не желают в вашу сторону. Кажется, это как-то связано с фазами Луны.

Итак, они сидели под деревом, а в это время задняя дверь распахнулась, и как вы думаете, кто появился? Профессор куриных наук Руссель собственной персоной в сопровождении пса, выглядевшего так, словно в числе его предков преобладали грызуны: он был пузатым, коротконогим, узкомордым и жутко непривлекательным. Таких обычно изображают на плакатах, призывающих делать прививки от бешенства. Все четверо явно хорошо знали друг друга, потому что мужчины тотчас же углубились в беседу, а Фифин с Пузаном принялись весело скакать по травке. Эго само по себе было ударом, но худшее ждало меня впереди.

Мужчины так увлеклись своей микстурой от кашля, что не заметили событий, которые я из кустов видел совершенно ясно. Фифин, оказавшаяся весьма горячей штучкой, увлекала своего приятеля прочь от дерева за угол дома — она кокетливо подскакивала и даже перепрыгивала через него (что было совсем нетрудно), зазывно валилась на спину и тут же вскакивала и отбегала прочь. Откровенная провокация сексуального характера, иначе это и не назовешь. С таким же успехом она могла бы просто ухватить его за шкирку и уволочь в кусты. Я наблюдал за всем этим с глубоким отвращением, но знаете, как это бывает: видишь какую-нибудь гадость и оторваться не в силах.

Врожденная деликатность вынуждает меня умолчать о том, что произошло дальше. Скажу только, что за розовым кустом Фифин получила от Пузана все, что хотела, и вскоре уже вернулась к ноге своего хозяина, будто сама мисс Невинность, слегка запыхавшаяся после игры в крикет. Глубоко разочарованный, потрясенный, с разбитым сердцем отправился я домой. К счастью, там мне удалось обнаружить тайник, в котором Лабрадорша зарыла мозговую косточку, и это меня немного утешило. Однако эмоционально это печальное происшествие все-таки не прошло для меня даром и лишний раз укрепило мое недоверие к коротконогим собакам. Всех их я отныне считаю рабами своих низменных инстинктов и к тому же весьма неразборчивыми. Я навсегда вычеркнул Фифин из сердца и решил найти себе более достойную подругу. Возможно, одну из сестер-доберманш, с которыми я познакомился в лесу в прошлое воскресенье. Или даже их обеих, поскольку эгоистом я никогда не был.

Только поздней осенью мне пришлось еще раз вспомнить о Фифин, причем по самому неприятному поводу. Как-то вечером, когда у нас в виде исключения не было гостей и мы уютно проводили время en famille[23] — в камине потрескивал огонь, в кухне булькал готовящийся обед, а две суки мирно посапывали в своих корзинках, — раздался стук в дверь. Дирекция очень не любит незапланированных визитов в обеденное время; известны даже случаи, когда они прятались в спальне и делали вид, что их нет дома. Мадам закатила глаза к небу, Второй потихоньку выругался, но стук продолжался, и Второго отправили к дверям с задачей поскорее выпроводить непрошеного гостя.

Разумеется, он с ней не справился, как это обычно и бывает. Боюсь, ему не хватает жесткости, и я часто думаю, что неплохо бы научить его кусаться. Когда он вернулся в гостиную, за спиной у него маячила хорошо знакомая мне низкорослая фигура владельца Фифин. Тот тискал в руках фуражку, а увидев меня, грозно сдвинул брови.

Объявив, что его зовут месье Пуалу, он тут же напустил на себя вид человека, оскорбленного в лучших чувствах, и начал махать фуражкой и метать молнии в мою сторону. «Моя драгоценная Фифин, — возмущался он, — она как дочка для меня и мадам, ибо Господь не даровал нам своих детей, — подло обманута, изнасилована и лишена невинности! А теперь она ожидает щенков, и здесь, в этой самой комнате, я вижу похотливого мерзавца, виновного во всем этом!» Дабы не оставалось никаких сомнений, он подошел, ткнул в меня дрожащим от негодования пальцем и с пафосом продолжил: «Вот он, этот бандит, и посмотрите, какой он здоровый! Подумать только, что это чудовище и моя Фифин, такая крошечная, такая беззащитная, quelle horreur[24]… Ее жизнь навсегда изломана, а благородная леди, моя жена, пребывает в шоке, и нам уже пришлось немало заплатить доктору за визит, семья в отчаянии…»

Он замолчал, чтобы перевести дыхание и набрать воздуху на новую тираду, а я молча поражался тому, до чего же все это несправедливо. Я не только не имел ни малейшего отношения к нынешнему интересному положению Фифин (хотя, надо признаться, и не потому, что мало старался), но своими глазами видел истинного виновника и мог бы под присягой подтвердить, что если кто и лишился невинности, то уж никак не Фифин, а скорее бедняга Пузан. Я припомнил события того вечера, и все встало на свои места. Профессор Руссель, несомненно, поведал своему приятелю историю о несушке, оцененной на вес золота, и тот, не будь дурак, тоже решил покрыть за наш счет расходы на гинеколога и таблетки от мигрени для своей жены, да так, чтобы еще осталось на пару хороших обедов. Другими словами, он решил вчинить мне иск об установлении отцовства. Возможно, такое предположение покажется вам циничным, но поверьте, я достаточно долго живу среди этих людей и потому могу утверждать, что кошелек они считают своим самым жизненно важным органом.

Разумеется, Дирекция понятия не имела, как все обстояло на самом деле, и, мрачно кивая, слушала, пока Пуалу с пеной у рта возводил на меня напраслину. В какой-то момент мне показалось, что он уже готов достать из кармана выписанный заранее счет, но тут он наконец замолчал, тяжело дыша от избытка эмоций, а возможно, и от жажды. На некоторых людей длинные речи действуют именно таким образом.

Но к моему удивлению, Дирекция на этот раз не поспешила прибегнуть с спасительному успокаивающему из бутылки, а начала задавать вопросы. Видел ли Пуалу сам акт? Когда именно это произошло? Почему он так уверен, что отец именно я?

Пуалу принялся излагать дело в таких подробностях, будто лично наблюдал за всем с блокнотом в руках, но потом совершил серьезную ошибку, вновь упомянув о миниатюрности Фифин. Видимо, таким образом он надеялся возбудить в аудитории еще большее сочувствие к бедняжке. Наконец Дирекция задала вопрос, которого я уже давно дожидался. Насколько же все-таки она мала?

— Да совсем малютка, такая сладкая крохотулечка. — И руками Пуалу изобразил нечто размером с упитанную золотую рыбку.

— Но в таком случае, — возразила Дирекция, — не совсем понятно, каким именно способом могла осуществиться их любовь с Боем. Он, как видите, довольно крупный пес, намного больше вашей Фифин и как минимум в два раза ее выше. При таких обстоятельствах физическая связь между ними едва ли возможна.

«Вот именно!» — хотелось крикнуть мне, потому что воспоминания о множестве бесплодных усилий были еще очень свежи в памяти. Мне уж было показалось, что вопрос таким образом разрешен и матч вчистую выигран домашней командой, а Пуалу разоблачен как бессовестный вымогатель, каким он, собственно, и являлся. Я зевнул и лениво перевернулся на спину.

Но не тут-то было. Пуалу не собирался сдаваться так быстро. Он потребовал принести ящик и, когда Второй сбегал за ним в гараж, поставил его кверху дном на пол, а сверху положил свою фуражку.

— А теперь, — сказал он, — будьте добры, познакомьте своего пса с моим головным убором.

Не знаю, кто был больше удивлен — я или Дирекция, но они, вероятно, решили не спорить со старым жуликом, и меня подвели к ящику. Фуражка оказалась примерно на уровне моей груди, и этот факт почему-то привел Пуалу в восторг. Он пару раз с довольным видом кивнул, ткнул в меня пальцем и воскликнул:

— Так я и думал! Теперь представьте себе, что фуражка — это моя маленькая Фифин. Вы видите, что теперь она почти одного роста с вашей собакой, а значит, все именно так и случилось!

Я не верил своим ушам, и даже Дирекция с трудом удерживалась от смеха. Казалось, еще минута — и Пуалу поклянется, что сам видел, как я крадусь к их дому с ящиком или стремянкой в зубах. Он наверняка так и сделал бы, но тут Мадам вспомнила о стоящем в духовке rôti de porc[25]. Как правило, она женщина очень спокойная, но только не в тех случаях, когда что-то угрожает ее стряпне.

— Полная чушь! — возмущенно заявила она и убежала на кухню.

Второй с Пуалу препирались еще минут пять, но наконец последний сообразил, что компенсация ему не светит.

— Мы еще вернемся к этому вопросу, — грозно посулил он, схватил свою фуражку и удалился, гордо потрясая кудрями.

Однако к этому вопросу мы больше никогда не возвращались, потому что вскоре после этого визита Фифин разродилась кучей существ, назвать которых собаками можно было только от слепой материнской любви. На днях, прогуливаясь со Вторым, мы видели ее выводок: все они были точной копией своего папаши — такие же серые, пузатые, коротконогие уродцы. Вопрос исчерпан, иск отклонен.

Ну вот, снова-здорово. У нас опять намечается вечеринка, можно сказать, званый обед, собрание высококультурных и воспитанных людей, которые весь вечер будут обмениваться изысканными эпиграммами и умело поддерживать утонченную светскую беседу. На это, по крайней мере, надеется Дирекция. Ну что ж, поживем — увидим.

Сама Дирекция уже пребывает в состоянии паники, что нередко бывает перед прибытием гостей, и глядя на всю эту суету, невольно начинаешь сомневаться в пользе гостеприимства. Второй таскает из погреба бутылки с вином и развлекается, отпуская не совсем корректные замечания о том, как именно оно подействует на приглашенных. Мадам, в муках творчества создающая soufflé, наконец возмущается и напоминает ему, что он смеется над их лучшими друзьями. Второй фыркает и заявляет, что хорошо бы, среди их друзей нашелся хоть один трезвенник. Мадам тоже фыркает, и перебранка продолжается, а мне очень ясно дают понять, что в данный момент я на кухне липший. И действительно, тут везде мелькают ноги, а они, как известно, могут что-нибудь отдавить. Поэтому я удаляюсь в сад, чтобы предаться там размышлениям.

Зачем люди, для того чтобы поесть, сбиваются в стаи? Откуда берет начало эта привычка? Точно не из детства, потому что младенцы обычно едят в одиночестве, и это, кажется, единственное, за что их можно похвалить. Ну и, пожалуй, еще за то, что они делают это крайне неряшливо и часть еды всегда оказывается на полу. Во всем остальном я согласен с У. К. Филдсом, который на вопрос, любит ли он детей, ответил: «Да, особенно вкрутую». Молодец! Дети — это маленькие и совершенно непредсказуемые мартышки, вечно норовящие вырвать у вас усы или открутить уши. Впрочем, я готов закрывать глаза на эти недостатки при условии, что они будут ронять на пол побольше пюре из телятины.

К счастью, детей у нас в гостях сегодня не будет. Я это точно знаю, потому что обычно перед их прибытием из комнаты убирается все, что может упасть и разбиться, и она становятся голой, как операционная. На этот раз ничего подобного не происходило, а значит, придут одни взрослые. Они тоже не подарок, но исходящую от них опасность по крайней мере можно предугадать.

Скорее всего, как только алкоголь подействует, у нас начнется обычный цирк: оглушительная трескотня, опасное для лап и хвоста неуклюжее топтание, клевета на отсутствующих друзей и в лучшем случае пара оброненных крошек для молчаливого меньшинства под столом. А некоторые еще называют званые обеды одним из самых больших удовольствий в цивилизованном мире. Впрочем, ничего удивительного, так как те же самые люди голосуют за насквозь коррумпированных политиков и записываются в кружки аэробики. Чего уж от них ждать?

Ну ладно, все рано или поздно заканчивается, а когда все наконец уходят, начинается самая приятная для нас, собак, часть обеда. Мы собираемся на руинах кухни и угощаемся тем, что не доели гости. Все это происходит под аккомпанемент жалоб радушных хозяев, подсчитывающих пустые бутылки, и под их клятвенные заверения никогда больше не устраивать ничего подобного.

Иногда во время таких обедов происходит и кое-что по-настоящему интересное. За столом разыгрываются высокие драмы и низкие комедии, льются слезы, летают упреки, оскорбления и взаимные обвинения, а один раз имел место даже случай рукоприкладства. Расскажу о нем поподробнее.

Миссис Франклин, важная американка, раз в год удостаивающая нас визитом по дороге в Антиб, выразила желание познакомиться с каким-нибудь коренным провансальцем, homme du coin, истинным туземцем. Осуществить это оказалось не так-то просто, потому что все местные хоть с каплей мозгов в голове стараются на летние месяцы спрятаться в каком-нибудь сыром и прохладном месте вроде Шотландии, где мужчины могут носить юбки, не привлекая к себе повышенного внимания. Перебрав все оставшиеся кандидатуры, Дирекция остановилась на местном политикане Рауле и не без труда уговорила его на время оставить баррикады Авиньона, чтобы украсить наш стол своим небритым ликом.

Надо сказать, со стороны Дирекции это была серьезная жертва, потому что ни Мадам, ни Второй не любят Рауля, который отличается крайне сварливым характером и пьет как лошадь. Но выбора у них почти не оставалось, а он все-таки был самым настоящим местным, о чем не уставал сообщать всем и каждому. И не просто местным, а еще и ярым защитником великого культурного наследия Франции (которое, по моему мнению, состоит главным образом из многочисленных музеев, преувеличенной жестикуляции и высокоорганизованного обжорства, но это так, к слову). Итак, Рауль согласился облачиться в свой наименее засаленный кожаный пиджак, и миссис Франклин, ради него надевшая лучшее крепдешиновое платье, была очень довольна.

Сначала оба почетных гостя вели себя крайне дипломатично, соблюдали приличия и выказывали вежливый интерес к мнению друг друга относительно высоких цен на дыни и новой дурацкой манеры носить бейсболки задом наперед. Казалось, обед так и закончится на этой скучной ноте, но тут Второй — который, я подозреваю, иногда специально провоцирует скандалы, чтобы не заснуть, — насильно накачал их коньяком, а потом завел речь о парижском Диснейленде. И тогда в воздух полетели пух и перья.

Рауль едва не задохнулся от возмущения. Quelle horreur! Великая французская культура, главный бриллиант в короне цивилизации, гибнет в результате бесстыдного американского вторжения — le Coca-Cola, les Big Mac, и тут еще этот отвратительный Микки-Маус со своими огромными ушами. Де Голль никогда бы не допустил подобной вульгарности на французской земле.

Полная чушь, заявила миссис Франклин. В смысле вульгарности Диснейленд даже тягаться не может с Лазурным Берегом. А кроме того, добавила она, громко стукнув донышком бокала по столу, там хотя бы нормально работает канализация, чего нельзя сказать обо всей остальной Франции.

Рауль завелся так, точно она предложила мистеру Микки-Маусу занять место в Енисейском дворце. Не знаю, имелись ли среди его предков воротилы сантехнического бизнеса, но по какой-то причине замечание о канализации его окончательно взбесило. Он вскочил, ударил кулаком по столу и произнес пламенную обличительную речь о зле, распространяющемся из Америки на весь мир, особенно напирая на жевательную резинку и Сильвестра Сталлоне (и то и другое, надо заметить, весьма популярны во Франции). Однако этого показалось ему мало, и, брызжа слюной, Рауль перешел на внешность миссис Франклин. «Взгляните только на это платье, — презрительно скривив губы, процедил он. — Вот вызывающий образец американской вульгарности». Конечно, тут он перегнул палку, но уж если приглашаешь Рауля, этого следует ожидать. Собственно, именно поэтому его и не приглашают.

Миссис Франклин приняла это бестактное замечание близко к сердцу. Она вскочила, обогнула стол, двигаясь очень проворно для дамы ее возраста, и со всей силы треснула Рауля по носу своей сумочкой. Видимо, в ней было что-то тяжелое — возможно, запас ювелирных украшений на весь уик-энд или полдюжины банок кока-колы, — потому что из носа тотчас же хлынула кровь. Ее вид еще больше распалил миссис Франклин, и она начала гонять Рауля по всему дому, время от времени испуская пронзительный боевой клич и, должно быть стремясь завершить поединок нокаутом.

И как вы думаете, что делала в это время вся остальная культурная и цивилизованная публика? Ровным счетом ничего, и из этого я заключаю, что люди придерживаются того же принципа, что и мы, собаки: никогда не стоит вмешиваться в честное выяснение отношений. А тому, кто все-таки вмешается, обычно достается от обеих сторон.

Из всего вышесказанного можно сделать вывод, что вечеринки с многонациональным составом участников иногда бывают довольно забавными. Я очень надеюсь, что сегодня все тоже пройдет живенько.

Я слышу, как гости приближаются — уже на взводе, хотя еще не зашли в дом. Вам приходилось слышать, какой шум поднимают ослы в период гона? Сплошной рев и топанье копытами. Так вот, это очень похоже. И, что гораздо хуже, все они проходят в дом, даже не взглянув на меня и не сказав ни одного приветливого слова. Наверняка спешат первыми добраться до бутылки. Я прохожу в дверь следом за ними и придирчиво осматриваю дамские сумочки, оценивая их пригодность в качестве оружия. Гости тем временем исполняют ритуальные танцы, с которых обычно начинается любое серьезное дело.

Я всегда наблюдаю за ними с интересом. Мужчины пожимают друг другу руки, а дамы слегка касаются щеками, но во всех этих телодвижениях нет и следа того, что я называю информативным физическим контактом. Они сгибаются в районе талии, подпрыгивают и кивают, но, по сути, это им ничего не дает. В их приветствиях отсутствует настоящее содержание. Как, скажите, пожалуйста, можно узнать что-нибудь интересное, если вы касаетесь ладонями, находясь друг от друга на расстоянии вытянутой руки, или едва задеваете одна другую сережками?

Мой метод приветствия выгодно отличается от всех этих ужимок искренней сердечностью, а кроме того, он очень познавателен. Уже на подходе я начинаю энергично махать хвостом. Это подбадривает робких, создает теплую обстановку и подготавливает почву для более интимного знакомства, заключающегося в обнюхивании центральной части гостя. Тут я хочу обратить ваше внимание на то, что мой рост дает мне возможность осуществлять его без всяких унизительных и угодливых скачков, во время которых собака становится похожей на мохнатый мячик-попрыгунчик. Итак, я решительно тыкаюсь носом в паховую область гостя. Дамы в такие моменты обычно ахают и взвизгивают, а мужчины стараются делать вид, что это просто еще один забавный деревенский обычай. «Мальчик есть мальчик», — бормочут они или испуганно справляются, не кусаюсь ли я.

Должен признаться, что время от времени я испытываю сильный соблазн пустить в ход зубы — особенно если меня называют Бобиком или проливают мне на голову джин. До сих пор мне удавалось сдерживаться, но думаю, что такой день когда-нибудь наступит. Рано или поздно всякому терпению приходит конец.

Первичное исследование занимает всего несколько секунд, но дает мне массу материала для анализа этнических различий. Сегодня, совершая обход, я обнаружил, что к нам явились представители нескольких стран, и задумался о том, насколько личный букет каждого соответствует национальным стереотипам.

Вот Джереми, идеально вписывающийся в общепринятое представление об англичанах. Он пахнет сыростью и чуть отдает хересом, старым твидом и не справившимся с задачей шампунем от перхоти. Несмотря на теплый вечер, на нем плотные брюки, напоминающие об осени и бродящих по лесу охотниках. Он называет меня «милым мальчиком» и искренне огорчается, когда я отхожу от него к следующему гостю.

Жюль и Джим, торговцы антиквариатом из нашей деревни, как обычно возбужденно болтают и подпрыгивают.

От них, как и от большинства моих соотечественников, исходит острый, пикантный запах: смесь пронзительного одеколона с отголосками чересчур острого ланча. Чеснок, разумеется, а также анчоусы, черный перец и совсем слабый привкус аниса и лакрицы от выпитого за завтраком пастиса. Комбинация, которая заставляет меня чихнуть прямо на их белые сандалии.

Юная Линда и ее сестра Эрика из Вашингтона пахнут так же, как все американцы. Они напоминают мне свежевыстиранные рубашки, с которыми я однажды немного поиграл со скуки. Еще от них слегка припахивает средством для полоскания рта. Мне не нравится этот гигиенический букет, и я обычно не завожу тесных контактов с американцами. К тому же мне кажется, они рассматривают меня как серьезную угрозу своему здоровью.

И наконец, почтенный Ангус, старый друг Дирекции, прибывший из Шотландии. Я не оставляю надежду, что однажды он заявится к нам в килте и с отороченной мехом сумкой через плечо, но сегодня, к сожалению, он опять облачился в вытертый вельвет, пропахший пролитым виски, бордер-терьерами и сигарным пеплом.

Вот и все персонажи сегодняшнего спектакля. Интересно, дойдет ли этим вечером дело до ругани и оскорблений действием? Надеюсь, что да — я уже давно заметил, что, когда кипят страсти, вкусные куски падают на пол гораздо чаще.

Протрещав около часа, гости по команде хозяйки двигаются в столовую, а я, перед тем как отправиться под стол, успеваю доесть канапе, которые какая-то добрая душа оставила для меня на ручке кресла, и поразмышлять над поразительным ароматическим разнообразием населения нашей планеты. В настоящий момент я с нетерпением жду встречи со своим первым австралийцем.

У людей имеется множество самых странных причуд — у взять хотя бы диеты, танцевальные залы, коллекционирование марок или трогательную веру в возможность заработать на акциях, — но одна из самых необъяснимых — это нежелание наслаждаться теми радостями, что дает нам прогулка. По крайней мере раз в день мы с Дирекцией отправляемся в лес на поиски приключений и здоровой физической нагрузки. Эго очень любезно и предусмотрительно с их стороны, хотя, честно говоря, иногда я предпочел бы спокойно поваляться на коврике у камина. Но им, судя по всему, эти прогулки доставляют огромную радость, и потому я тоже изображаю энтузиазм. В конце концов, лес у нас большой, и я вовсе не хочу, чтобы они в нем заблудились.

Все эти годы меня не переставала поражать их странная безынициативность во время этих вылазок на природу. Знай себе топают по тропинке — ничего не обнюхивают, не бегают кругами, не гоняют птиц, не орошают стволы деревьев, не сидят в засаде, ничего не отрывают и не зарывают, не демонстрируют ловкость, прыгая с камня на камень. Я пытаюсь за-разить их личным примером, но они изо всех сил сопротивляются дрессировке. Возможно, тут дело в возрасте. Говорят ведь, что старого человека не научишь новым трюкам.

Так вот, именно во время одной их таких прогулок и произошла встреча, давшая начало моей недолгой карьере в мире искусства. Расскажу о ней хотя бы ради того, чтобы напомнить вам старую истину: ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

Мы поднялись довольно высоко по склону, и Дирекция, как всегда, тащилась далеко сзади, когда я услышал впереди какой-то треск. В надежде, что его производит кролик, я бросился вперед, продрался через кусты и, к своему разочарованию, обнаружил за ними человека, к тому же очень хорошо мне знакомого. Это была Элоиза, художница, которая будто призрак бродила по прогалинам и фотографировала сучки. На ней был характерный наряд акварелистки: струящиеся одежды, сандалии из вышитых ремешков, такой же ремень фотоаппарата и живописная шляпа. Надо полагать, она искала в лесах вдохновение, которое, по моим сведениям, вот уже несколько лет пряталось от нее. Меня художница встретила радостными возгласами.

«Ах, c'est magnifique![26] — ворковала она. — Не двигайся! Оставайся там — в рамке зелени, словно один из образов „Таможенника“ Руссо. Каков sauvage!»[27]

Не замолкая ни на минуту, она вытащила камеру и сделала фотографию. Помню, к уху у меня пристал обрывок дикой жимолости — вероятно, именно это ее так и возбудило. Чудные они люди, эти художники.

Наконец пробившись через кусты, к нам присоединилась и Дирекция. Они тут же начали целоваться с Элоизой так пылко, точно не виделись с ней несколько лет. На самом же деле она вечно шастает к нам в дом, будто подозревает, что забыла у нас в каком-нибудь пыльном углу свою музу. Однако когда хорошо знакомые люди встречаются неожиданно, они по какой-то неведомой мне причине любят устраивать из этого целое представление. Но меня-то этот обмен любезностями нисколько не интересовал, и я уже собирался оставить их, чтобы пробежаться по интересному и очень пахучему следу, оставленному, возможно, лисой или стариной Русселем, но тут прислушался к болтовне Элоизы и остановился как вкопанный.

Когда она увидела, как я выхожу из кустов, вещала художница, и грудь ее вздымалась от волнения, ее осенило.

Это был момент истины, ослепительная вспышка вдохновения. С ее глаз упала завеса, теперь она ясно видит свой путь, и так далее все в том же роде.

Дирекция кивала и вежливо шаркала ножкой, но, видимо, как и я, ничего не понимала, и Элоизе пришлось расшифровать для нас свои загадки. Делала она это не слишком внятно, и я попытаюсь коротко перевести для вас тот бред, что нам пришлось слушать добрые десять минут. Выяснилось, что она уже давно планировала сделать серию акварелей на тему паутины — теперь стали понятны камера и фотографирование сучков, — но работа почему-то никак не шла. Добавлю от себя, что она у нее никогда не идет. Элоизу скорее можно назвать будущим, чем настоящим художником. По-моему, ее саму это совершенно устраивает: свободного времени так гораздо больше и светская жизнь нисколько не страдает.

Однако теперь, в результате озарения в кустах, она решила забросить паутину, забыть об акварелях и взяться за масло и холст — плоть и кровь всякого серьезного художника, по ее собственному выражению. Надо хорошо знать Элоизу, чтобы понять, сколько иронии кроется в этом необдуманном высказывании. Продолжая кивать, шаркать ножкой и сохранять серьезное выражение лица, Дирекция терпеливо ждала, когда же от Пикассо и Сезанна художница перейдет к сути дела.

Предприняв еще пару коротких отступлений на тему фовизма и влияния абсента на творчество Ван Гога, наша акварелистка наконец-то добралась и до своего плана. Выяснилось, что она намерена создать шедевр, большой портрет Повелителя лесов, выпрыгивающего из кустов во всем своем неукрощенном великолепии. Обычно я сразу же ухватываю суть беседы, но на этот раз мне понадобилось несколько минут, чтобы понять, о чем лепечет Элоиза. Оказалось, она хочет написать мой портрет!

Мною овладели смешанные чувства. С одной стороны, мне, несомненно, льстило такое признание моих достоинств и радовал шанс получить пропуск в бессмертие, а также не-сколько хороших косточек, которыми, вероятно, станут подкреплять силы натурщика. С другой — я испытывал сильнейшее недоверие к способности Элоизы осуществить задуманное. Подумайте сами, если эта женщина, по ее собственному признанию, каждое утро по полчаса выбирает губную помаду, то сколько же времени займет осуществление такого грандиозного проекта, как мой портрет в полный рост? Мы застрянем в ее мастерской на годы, вся жизнь пройдет мимо, а когда картина будет закончена — это в том случае, разумеется, если она будет начата, — мне, скорее всего, потребуется помощь квалифицированной сиделки, потому что самостоятельно я уже не смогу даже задрать ногу на дерево.

Дирекция, однако, не испытывала подобных опасений. Они уже представляли себе, как их Бой висит в Лувре в отделе животноводства бок о бок со старыми мастерами и толстыми херувимами, которыми все почему-то так восхищаются, и эта идея им явно нравилась. Опасная вещь энтузиазм, особенно если в дело ввязывается Элоиза. Но не буду забегать вперед.

В лесном совещании был объявлен перерыв, и Элоиза помчалась разыскивать набор портретиста, а Дирекция принялась радостно прикидывать сроки окончания работы. Я лично считал, что года полтора Элоизе потребуется только на то, чтобы закупить материалы, а потому за несколько следующих дней и думать забыл о портрете. Я был уверен, что он никогда не будет написан, и, честно говоря, меня это нисколько не огорчало. Все-таки я не создан для долгих часов неподвижности.

Что ж, всякий может ошибиться. К моему величайшему изумлению, неделю спустя Элоиза позвонила нам и сообщила, что готова к первому сеансу. Я этому отнюдь не обрадовался, поскольку у меня уже имелись планы на этот день, и, кроме того, как вы помните, не испытывал особого оптимизма по поводу этого проекта. Но Дирекция была в восторге, и, чтобы не портить им удовольствия, я не стал спорить. После совершенно излишнего мытья и расчесывания бакенбард меня доставили к дверям домика, который Элоиза называла своим atelier.

Оно находилось в самом конце сада и, судя по запаху, было совсем недавно переоборудовано из сарая для коз.

В дверях нас встречала верная продолжательница дела Рембрандта и Джорджа Стаббса, облаченная в полную боевую форму. Сандалии, струящиеся одежды и игривые шляпы остались в прошлом. На новой Элоизе был комбинезон наподобие тех, что носят сварщики, резиновые сапоги, а на голове — алая бандана.

Она провела меня внутрь, рассуждая о том, как вместе мы станем создавать шедевр — обычный разговор между художником и моделью, — а я занялся осмотром помещения. Мне еще никогда не приходилось бывать в мастерской художника, и все здесь казалось новым и интересным. Посредине на мольберте стоял большой черный холст, рядом с ним, на длинном столе, — тюбики краски, банки с кистями, палитры и телефон — вещь совершенно необходимая любому великому живописцу, помнится, подумал я тогда. Перед мольбертом возвышалось нечто похожее на искусственный грот.

На полу были с большим вкусом разложены булыжники, а в щели между ними воткнуты увядшие кустики. При наличии близорукости и богатого воображения можно было углядеть во всей этой декорации некоторое сходство с живой природой, но лично меня она не убедила. Правда, на одном из камней я обнаружил собачьи галеты и занялся ими, пока Элоиза звонила по телефону. Потом она набрала еще один номер. И еще. Каждый раз повторялась одна и та же история: она обзванивала своих друзей с просьбой не звонить ей и не отвлекать от работы, что было довольно забавно, потому что сама она только и делала, что отвлекалась. Тем не менее она с жаром рассказывала всем о грандиозной задаче, муках творчества и необходимости полной изоляции от мира до тех пор, пока шедевр не будет закончен. А я про себя размышлял о том, как же обходились без телефона старые мастера. Наверняка рассылали во все стороны посыльных с записочками.

Примерно через полчаса я начал проявлять нетерпение и чувствовать, что оказанная любезность еще выйдет мне боком. Помните, что я говорил о добрых делах? За них приходится дорого платить — в этом нет никаких сомнений. Под аккомпанемент очередного телефонного разговора я глазел в окно и уже сожалел о том, что при рождении был наделен столь выдающейся наружностью. Пусть творцы сами страдают ради искусства, но зачем же мучить нас, моделей?

Наконец Элоиза отложила телефон и взялась за дело. Она отвела меня к гроту, поставила на булыжники и после долгой возни выбрала позу, причиняющую мне максимум неудобств. Так я и должен стоять, объявила она, и не двигаться, невзирая на острый камень, впившийся в тело в районе хвоста. Потом художница отошла назад, вытянула вперед руку, подняла палец и задумчиво уставилась на меня на манер Дега, оценивающего перспективу. Нет. Так не годится. Чего-то не хватает. Мне разрешили стать по стойке «вольно», а сама Элоиза унеслась зачем-то в сад.

Скоро она вернулась, триумфально потрясая пучком сорняков. Я не силен в садоводстве и не могу сказать вам, как они называются, но вы наверняка с ними сталкивались: у них отовсюду торчат колючие усики, которые так и норовят прицепиться к вам. Избавиться от них очень трудно, а потому все, у кого есть мозги в голове, держатся от этого растения подальше. Но Элоиза, разумеется, в эту категорию не попадала.

Она стала цеплять эту гадость мне на голову и плечи, бормоча какие-то глупости о зеленом венце, завершающем эффект. Когда дело было закончено, я выглядел совершенно по-идиотски и напоминал спешно изготовленный, неряшливый куст. Но Элоизу результат явно удовлетворил, и она опять загнала меня на булыжники, приговаривая:

— Да, да! Я уже вижу это! Голова, обрамленная зеленым символом плодородия.

Я же, напротив, практически ничего не видел, потому что липучая растительность лезла мне в глаза, и именно в этом кроется причина того, что случилась потом. В моих действиях не было никакого преступного умысла, что бы там ни говорила Элоиза.

Прошу заметить, что до сих пор еще ни одного мазка краски не легло на холст. Я чувствовал ужасный дискомфорт, причем с обоих концов, на три четверти ослеп, и мое терпение быстро подходило к концу. В это время опять зазвонил телефон.

Стал бы Пикассо снимать трубку? Разумеется, нет. Сняла ли Элоиза? Разумеется, да. Как-то я подслушал довольно злое, но абсолютно верное замечание, что, для того чтобы отделить трубку от ее уха, потребуется хирургическое вмешательство. Вот и теперь она устроилась поудобнее и начала захватывающий и явно не короткий разговор о липосакции с одной из своих страдающих ожирением подруг, и тогда я решил, что с меня хватит. Соскочив с пыточного ложа, я направился к двери с намерением немедленно сорвать с себя дурацкий венок, но, к несчастью, мое зрение было ослаблено, и потому я врезался в мольберт. Холст свалился мне на голову, и, повинуясь инстинкту, я стал защищаться.

Это был самый восхитительный момент дня, с лихвой возместивший мне все предыдущие неудобства. Не знаю, случалось ли вам когда-нибудь нападать на холст размером четыре на четыре фута, но если нет, рекомендую этот метод как отличное средство от депрессии. Он чудесным образом рвется и при этом совершенно неопасен. Я, будто тигр, раздирал его на мелкие куски и полоски, а Элоиза, ни на минуту не умолкая, истеричным голосом комментировала по телефону все происходящее своей подруге: «Он превратился в кровожадного убийцу, моя работа погублена, я опасаюсь за свою жизнь, немедленно звони в полицию». Могу добавить, что к этому моменту она уже забралась на стол и теперь топала по нему своими сапогами, давя тюбики с аквамарином и охрой, часть содержимого которых выстреливала в меня.

Думаю, вы уже догадались, чем все кончилось. Примчалась вызванная телефонным звонком Дирекция и в ужасе замерла на пороге, увидев поразительную картину: я, украшенный обрывками зеленых веток, клочьями холста и разноцветными кляксами, скребу дверь в тщетной попытке выбраться, а Элоиза на столе прижимает к груди телефон и готовится падать в обморок. Мне-то самому было не с руки всем этим любоваться, но уверен, нашлось бы немало людей, готовых отдать за такое зрелище небольшую входную плату.

Эта история закончилась довольно печально для всех участвовавших сторон. Дирекция пообещала выслать художнице чек в качестве компенсации за понесенный ущерб. Меня долго мучили ножницами и растворителями краски. А Элоиза, по ее собственным словам, еще несколько месяцев не могла оправиться от шока. Вот, собственно, и все, что я могу рассказать вам об искусстве. На мой взгляд, не стоило оно всех этих неприятностей.

Даже если я доживу лет до шестнадцати, то и тогда вряд ли до конца разберусь в сложностях и причудах человеческой натуры. Да не очень-то мне и хочется в них разбираться. Это занятие на всю жизнь, и к тому же довольно вредное для здоровья. Посмотрите, чем, как правило, кончают философы: они либо спиваются, либо попадают в сумасшедший дом, либо читают лекции об экзистенциализме в каком-нибудь заштатном университете.

И все-таки не стану отрицать, что, проведя много счастливых лет рядом с Дирекцией и их порой очень сомнительными друзьями, я пришел к некоторым важным заключениям относительно этого зверя на двух ногах. Случались моменты, когда мне удавалось проникнуть в самую суть их натуры, что смогли бы сделать и вы, если бы, подобно мне, умели наблюдать, молчать и слушать. Поучительные события застревают в памяти и складываются в копилку мудрости. Взять, к примеру, день, когда я узнал о святости человеческих детенышей.

Дело было после обеда, в тот чреватый опасностями час, когда сидящих за столом так и тянет отпускать нескромные замечания или даже — in vino veritas — резать правду. На следующий день они об этом жалеют, и тогда начинаются звонки с извинениями, но, к счастью, уже поздно.

В тот вечер наш дом осчастливила своим присутствием Мать Всего Сущего. У нее было трое детей, и она ни на минутку не позволяла присутствующим забыть об этом: фотографии деток — к коктейлю, рассказы об их успехах в освоении слюнявчиков и погремушек — к первому блюду, а за этим длинное повествование с огромным количеством ненужных подробностей о последних прорезавшихся зубках и достижениях в области физиологических отправлений. Я и то выносил все это с трудом, хотя в то время ничего не ел, а уж бедные гости с видимым трудом запихивали в себя жареную баранину. Наконец закончив с последними известиями, она выдвинула оскорбительную теорию о том, что собаки заменяют некоторым людям детей. Мысль глубоко ошибочная и даже бестактная, но далеко не новая, и потому я полагал, что никто и внимания на нее не обратит.

Однако я не учел того эффекта, который ее монолог произведет на Второго. Кажется, я уже упоминал, что из состояния послеобеденной мечтательности его может вывести только событие, по масштабу близкое к землетрясению, но на этот раз он почему-то проснулся, навострил уши и показал зубы, то есть дал глупой мамаше достойный отпор. Суть его сводилась к тому, что в нашу эпоху перенаселенности многие пары живут в маленьких квартирках, где им не разрешают держать собаку. От безысходности они заводят себе либо волнистого попугайчика, либо младенца — в зависимости от размера свободной площади. Таким образом, можно с равным успехом утверждать, что дети заменяют некоторым людям собак. Не хотите ли еще выпить?

Второй уже неоднократно наживал себе неприятности по причине чересчур фривольного отношения к священным коровам, но столь драматичной реакции мне еще никогда не доводилось видеть. Дрожа от возмущения наподобие бланманже, Мать Всего Сущего вперила в него свирепый взгляд.

— Это возмутительно! — прошипела она. — Вы что же, сравниваете моего маленького Томми с волнистым попугайчиком?

Над столом повисло тяжелое молчание — все с волнением ждали, как Второй станет выкарабкиваться из неловкой ситуации. Но в него в тот вечер словно черт вселился.

— А почему бы и нет? — спросил он, явно не собираясь идти на примирение. — Оба маленькие. Оба производят много шума. Оба разбрасывают вокруг себя пищу. И оба совершенно не управляют своим кишечником.

Все это, разумеется, было чистой правдой, но матерям такое говорить не рекомендуется. На этом обед и закончился. Оскорбленная сторона швырнула на пол свою салфетку, схватила в охапку семейный альбом и (упруга и гордо удалилась в ночь, громко клянясь, что больше никогда в жизни не заговорит с этим ужасным человеком, который не уважает материнства.

Ну и слава богу, с облегчением вздохнул Второй и в наказание был немедленно сослан на кухню.

Я затаился под столом. Вся эта сцена доставила мне огромное удовольствие, но демонстрировать свое ликование чересчур откровенно не стоило.

Парой часов позже, когда свет уже был потушен, я лежал в своей корзине и размышлял о том, как часто непопулярная позиция или сгоряча сказанное слово приводят к обидам, недоразумениям и даже разрыву отношений. Таких деликатных тем у людей множество: от политики, которую некоторые все еще принимают всерьез, до вопроса о роли презерватива в современном обществе. Мне приходилось слышать чрезмерно горячие споры и по тому и по другому поводу и видеть, как в целом мирные и хорошо воспитанные люди ведут себя, будто хорьки в мешке. Все дело в том, что они любят выигрывать и начинают сердиться, когда им это не удается. Странные все-таки существа эти люди.

Памятуя об этом, несколько дней я перебирал в памяти свои заметки, дабы убедиться, что не забыл ничего важного и представляющего интерес для читателей. При этом мне бросилось в глаза одно важное упущение: похоже, я чересчур мало внимания уделил интересам своих собственных сородичей. Как помочь им, молодым и неопытным, вынужденным выживать в странном мире, где сами люди оправляются в доме, но наказывают собак, когда те пытаются подражать им. Логика тут бессильна, рассчитывать можно только на опыт. Посему напоследок предлагаю несколько советов. Возможно, кому-то они покажутся просто беспорядочным набором pensées[28], но это нисколько не умаляет их полезности. Судите сами.

1. Бойтесь Рождества. Это то время, когда люди любят дарить друг другу щенков. Если тем в первую неделю удается выжить на диете из индейки, сладких пирожков, оберточной бумаги и елочных украшений, они быстро растут. Почему-то этот факт вызывает удивление и беспокойство у старших членов семьи, хотя, казалось бы, они должны были этого ожидать. Но почему-то не ожидали, и к весне, как правило, начинаются поиски человека, готового забрать у них собаку и избавить от неудобств. Рождественским щенкам лучше не строить долгосрочных планов. Печально, но факт.

2. Даже не пытайтесь понять, в чем состоит исключительная привлекательность телевизора. Я не без основания считаю себя умудренной и знающей жизнь собакой, способной понять людей, принадлежащих к самым разным социальным группам, но тут даже я теряюсь. Ящик, набитый маленькими шумными людьми, неприятный запах нагретой пластмассы, полная темнота в комнате, запрет на всякие разговоры, чье-то похрапывание в дальнем углу — и это они называют удовольствием? Такого я не в состоянии понять. Вы видели когда-нибудь кролика, загипнотизированного светом фонаря? По-моему, то же самое воздействие производит на людей телевизор. По мне, для развлечения или познания нет ничего лучше муравьев.

3. Однажды ночью вас могут разбудить джентльмены, тихонько забирающиеся в дом через окно. Потом они начинают на цыпочках бродить по комнатам. Это воры. Ни в коем случае не лайте на них. Они совершенно не уважают права животных и могут прибегнуть к насилию. Шум надо поднимать только после того, как они выберутся из дома и отойдут подальше. Если повезет, они могут забрать с собой телевизор.

4. Этикет омовения — очень сложная штука, и я сам не мог разобраться с ним несколько месяцев, но наконец сформулировал следующие правила. Люди принимают ванну каждый день, и это считается у них делом приятным и достойным похвалы. Они поют, забавляются с мылом и появляются оттуда розовые, блестящие и довольные собой. Заметив это, неопытная и желающая угодить собака может искупаться, например, в луже. Этого не стоит делать. Не стоит также, вымокнув, отряхиваться в гостиной или вытирать испачканную чем-нибудь морду о ковер. Здесь, как и во многих других областях жизни, люди используют двойные стандарты.

5. Учитесь различать, кто вам друг, а кто — враг. Я, на-пример, испытываю теплые чувства к садовникам, потому что они, как и я, любят копать; к неуклюжим людям, роняющим под стол еду; к тем, кто понимает, что лучший способ добиться от меня хорошего поведения — это взятка; и к людям с искусственной челюстью, которые не могут сами грызть печенье. Относиться с осторожностью советую ко всем, кто одет в белое; к гостям, покровительственным тоном задающим вопросы о вашей родословной; к старым ворчунам с палочками; и к вегетарианцам, делая исключение лишь на время обеда, когда они стараются потихоньку избавиться от положенного им на тарелку мяса. Любыми способами избегать следует женщин, таскающих с собой фотографии своих кошечек. Это совершенно безнадежная порода людей.

6. Научитесь отличать моменты, когда необходимо демонстрировать послушание. При обычных обстоятельствах вы можете делать практически все что угодно. Человек склонен к праздности и обладает очень непродолжительным периодом концентрации внимания, что спасает нас от чересчур суровой дисциплины. Но случаются кризисные ситуации, когда следует немедленно откликаться на зов Дирекции. Отличить их не-сложно. Обычно такие команды подаются повышенным голосом, в котором слышны истерические нотки, и нередко к ним добавляются различные ругательства. Когда они кричат заглавными буквами — «БОЙ! ЧЕРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ!» — немедленно возвращайтесь на базу и сделайте вид, что первый раз вы просто не расслышали. Поэнергичнее махайте хвостом, и все будет в порядке.

7. Не приводите домой приятелей противоположного пола. Это приведет только к нескромным предположениям относительно ваших намерений и, вполне возможно, к домашнему аресту. Романтические свидания, по моему мнению, лучше проводить на нейтральной территории, где вас не могут застать с поличным, и вы сохраняете возможность хотя бы все отрицать. В этом случае следуйте примеру наших государственных лидеров: ни в чем не признавайтесь, пока вас не припрут к стенке.

8. Никогда не кусайте ветеринаров — даже тех, что втыкают вам в зад ледяной термометр. Намерения у них добрые.

9. И наконец, запомните, что наш мир несовершенен, а люди нередко совершают ошибки. Коктейль-приемы, мебель пастельных цветов, трансплантация волос, канун Рождества, таблетки от глистов, одежда из пронзительно-оранжевой лайкры, ошейники со стразами, бег трусцой, собачьи парикмахеры, секс по телефону, эпиляция ног — их список бесконечно долог, а жизнь коротка. Советую вам пользоваться ею на всю катушку и учиться быть снисходительными. Человеку свойственно ошибаться. Собаке свойственно прощать.

А кстати, никто не хочет прогуляться?