— Брать котенка мы не станем, — сказала я, выруливая на нашем «универсале» по крутому, кренделем, повороту. — Мы едем посмотреть на них, вот и все.

Дорога к дому Лены была непростой: мало того что узкая, так еще крутая и обрывистая. Она змеилась по ландшафту, который в большинстве частей света откровенно назвали бы горами. Дальше, за Лениным домом, уже почти ничего и не было, кроме пары овцеводческих ферм и каменистого берега.

— А ты говорила, что мы возьмем котеночка, — заныл Сэм на заднем сиденье, а потом повернулся за поддержкой к младшему братишке: — Правда же, она говорила?

Обычно заднее сиденье превращалось в поле боя между мальчишками. И это было вполне предсказуемо: два брата, одному почти девять, другому шесть. Сэм исподтишка пихал и толкал Роба, тот жаждал отмщения и начинал брыкаться в ответ, бросался на обидчика, а Сэм поднимал крик: «Он меня ущипнул!» — «Он сам первый меня ущипнул!» Но сейчас они были союзниками, а мне вместо обычной роли судьи и миротворца была уготована другая, попроще: врага.

— Ага, так нечестно, — вступил Роб. — Ты говорила.

— Я говорила только, что, может быть, когда-нибудь мы заведем котенка. Большой собаки для нашей семьи вполне достаточно. И как нам быть с Ратой? Ей совсем не понравится кошка в доме.

— Ей понравится! Ретриверы любят кошек, — парировал Сэм. — Я читал про это в книжке про домашних животных.

Напоминать ему, что Рата то и дело гоняла по кустам несчастных представителей кошачьего племени, не имело смысла. С тех пор как Сэм отказался от идеи сделаться супергероем и засунул маску Бэтмена в шкаф на дальнюю полку, он увлекся чтением и теперь был нашпигован фактами, позволяющими с апломбом опровергать любые мои доводы.

Я кошку не хотела. Я вообще не особо любила кошек. А уж мой муж Стив определенно их недолюбливал. Если бы Лена не улыбнулась такой очаровательной ясной улыбкой в тот день на детской площадке, когда спросила: «Вы не хотите котенка?» Если бы это не было сказано так громко и перед детьми…

— Ура! У нас будет котенок! — завопил во все горло Сэм, не успела я рта раскрыть.

— Ура! Ура! — эхом отозвался Роб, прыгая в своих кроссовках, дырки на которых я старалась не замечать.

Лена нравилась мне и внушала даже некоторый трепет еще до того, как мы познакомились. Изящная красавица со своеобразным, эклектичным стилем, она переехала в Австралию из Голландии, когда ей не было и двадцати, и стала весьма известным живописцем. Свои портреты она непременно сопровождала тонкими комментариями о жизни, сексе или религии. Художник в самом глубоком значении этого слова. А еще Лена приняла решение жить независимо от мужчин. О трех ее ребятишках в детском саду ходили разные слухи — поговаривали, будто все они рождены от разных отцов. Лично я не удивилась бы, если бы оказалось, что Лена обзавелась потомством где-то в параллельном мире, код доступа к которому есть только у нее да у Пабло Пикассо. В ее присутствии мне было неловко препираться по поводу котенка.

Растить двух мальчишек оказалось намного сложнее, чем я представляла, когда сама еще была школьницей и с наслаждением смотрела по телику рекламы детского шампуня. Если бы юным матерям вручали олимпийские медали за наивность, я точно заработала бы золото. Я вышла замуж в девятнадцать, сразу забеременела и только хмыкала, слыша о детях, что не дают спать по ночам. Это было о каких-то чужих детях. Реальность пристукнула меня с рождением Сэма. Я изо всех сил старалась скорее повзрослеть. Ночные телефонные звонки маме, жившей в трех сотнях километров, не особо помогали. («Похоже, у него режутся зубки, детка».) К счастью, надо мной сжалились другие мамочки, старше и опытнее меня. Терпеливо и ласково они помогали мне освоить азы материнства. Я постепенно смирилась с тем, что сон — это роскошь, что ни одной матери не бывает хорошо, когда ее дитятку плохо. К 1982 году я уже неплохо свыклась со своей ролью. Мальчишки подрастали классные, да и вообще, заметьте, мне уже пару лет не приходилось выбегать в супермаркет, набросив плащ прямо поверх ночной рубашки.

Жили мы в Веллингтоне, городе, который славился двумя вещами: скверной погодой и землетрясениями.

Мы умудрились выбрать жилье, которому грозили обе опасности: домик притулился на отвесной скале у обочины серпантинной дороги, и прямо под ним проходила линия разлома.

Слабые землетрясения тут были настолько часты, что, когда дрожали стены и звякали тарелки, мы и внимания не обращали. Но рассказывали, что в Веллингтоне случаются и настоящие, серьезные катаклизмы, вроде землетрясения 1855 года, когда громадные куски земли, целые массивы, обрушивались в море, а потом их выбрасывало на берег совсем в других местах.

Наше бунгало лепилось к скале, будто готовясь к неизбежной катастрофе. Черепичная крыша, темные балки и ставни вызывали смутные воспоминания о старинных сказках. Стилизация под тюдоровскую готику странно сочеталась с фольклорными мотивами, но изысканностью здесь и не пахло, дом был стареньким и запущенным. Я собиралась разбить деревенский садик, но сил хватило лишь на бордюр из незабудок у входа.

Люди, которые выстроили наше, мягко говоря, странное жилище, явно воображали себя горными козами. Гаража не было, не имелось даже фасада, смотрящего на улицу. Чтобы подобраться к дому, приходилось парковать машину выше по дороге — намного выше уровня нашей крыши — и ковылять вниз с полными руками сумок и детских причиндалов. Все остальное проделывала за нас сила земного тяготения, так что в результате мы сползали по зигзагам дороги вниз, к калитке.

Мы были молоды, и все это нас мало волновало в солнечные дни, когда внизу расстилалось море, тихое, синее и плоское, как поднос. Но если с Антарктики дул южный ветер, который с воем отрывал пуговицы на пальто и сек лицо ледяными струями дождя, вот тогда мы жалели, что не купили дом понадежнее.

И все же нам нравилось жить в двадцати минутах ходьбы от города. А при наличии скалолазного снаряжения, веревок и альпинистских башмаков путь можно было бы проделать и за пять минут. Когда мы направлялись в город, невидимая сила так и тянула двинуться вниз напрямик, срезав виток серпантина, а точнее, крутой поворот в форме зигзага. Пробравшись через кусты и заросли трав, мы останавливались перевести дух и осмотреться. Вокруг лежало кольцо аметистовых гор, отвесных и суровых. Я не могла поверить, что живу среди такой сказочной красоты.

По тропе мы выходили к старым деревянным мосткам, перекинутым через главную дорогу. Отсюда можно было либо дойти до автобусной остановки, либо продолжать вертикальное движение вниз к зданию парламента и центральному вокзалу. Обратный путь из города — совсем другое дело. Он тянулся вдвое дольше и требовал хорошего дыхания, как у настоящего горца.

Наш зигзаг отличался четкой социальной структурой. По Правой стороне располагались приличные двухэтажные дома, утопающие в садах и цветниках, выдающих мечты о Тоскане. А домишки Плохой стороны были рассеяны на краю обрыва беспорядочно, словно запоздалые раздумья. У жителей Плохой стороны произрастали не цветы, все больше сорняки.

Престижность профессий убывала в точном соответствии с положением на склоне горы. Выше всех правосторонних возвышался, подобно замку, дом мистера Батлера. Серый, двухэтажный, он излучал превосходство не только над соседями, но и над городом в целом.

Ниже мистера Батлера стоял двухэтажный особняк, развернутый фасадом в сторону залива так, словно его обитатели и не думали демонстрировать свои социальные преимущества. Под изящной крышей, напоминавшей распростертые крылья чайки, он, казалось, вот-вот взлетит с сильным порывом ветра, чтобы приземлиться далеко отсюда. В мире роскоши и гламура. Рик Десильва руководил компанией звукозаписи. Рассказывали, что его жена Джинни до замужества была известной моделью, этакой новозеландской Джин Шримптон. Супруги жили, укрывшись в зарослях растений (несомненно, при желании их можно было высушить и выкурить), и славились своими вечеринками.

Ходили даже сплетни о том, как возле их дома шатался пьяный в стельку Элтон Джон, хотя на самом деле это скорее был другой человек, похожий на него. Их сын Джейсон ходил в ту же школу, что и наши мальчишки (она громоздилась на склоне каньона примерно в полумиле вверх по той же дороге), но мы знали свое место и не делали попыток сближения. В семье Десильва ездили на спортивном автомобиле. Стив называл их слишком вульгарными. А мне неохота было с ним спорить.

С нашей стороны зигзага обитали отшельники и те, кто снимал жилье, собираясь приобрести что-то поприличнее, не такое неприступное и подальше от линии разлома. Миссис Соммервиль, школьная учительница на пенсии, была из числа старожилов Плохой стороны. Жила она в крохотном, обшитом вагонкой домишке чуть ниже нас. Жизнь среди подростков нисколько не повлияла на ее воззрения. На лице у нее постоянно сохранялось такое выражение, будто ее кто-то только что обидел.

Миссис Соммервиль уже появлялась у наших дверей с жалобами на несносную собаку, не дающую прохода ее коту. Томкин был здоровенный полосатый котяра с такой же кислой физиономией, как у хозяйки. Я всячески старалась избегать встреч с соседкой — и все равно почти ежедневно натыкалась на нее и выслушивала ее нотации. Она демонстрировала мне следы от скейтбордов, на которых какие-то мальчишки, нарушая запреты, гоняли по зигзагу, или последние граффити у нее на почтовом ящике. Патологическая неприязнь миссис Соммервиль к мальчикам распространялась на наших сыновей, она и их подозревала во всех смертных грехах. Стив считал, что я все придумываю. Хотя к мальчикам миссис Соммервиль питала отвращение, на взрослых мужчин это не распространялось, с ними она пускала в ход все свое обаяние.

Я работала на дому, вела еженедельную колонку в веллингтонской утренней газете «Доминион». Стив был неделю дома, неделю в рейсе, он служил радистом на пароме, курсировавшем между Северным и Южным островами. Мы со Стивом познакомились на увеселительной прогулке, когда мне было пятнадцать. Двадцатилетний красавец моряк поразил мое воображение. Разве можно было сравнить его с косолапыми фермерами, что увивались за нами на сельских вечеринках в окрестностях Нью-Плимута, где я выросла? Этот парень был из другого мира.

Лицо у него было белым и нежным, как персик, а руки мягкими, как у младенца. Меня зачаровали его синие глаза, мерцавшие из-под длинных ресниц. В отличие от фермеров он не пугался долгих разговоров. Мне казалось, что он, англичанин, может состоять в родстве с кем-нибудь из «Битлов», если не «Роллинг Стоунс».

Мне нравилось, как его каштановые волосы спадают сзади на воротник, точь-в-точь как у Пола Маккартни. От него пахло дизельным топливом и морской солью, ароматами большого мира, который звал меня.

Мы переписывались целых три года. Наспех окончив среднюю школу и факультет журналистики (на крепкие тройки), я отправилась в Англию. Стив был в буквальном смысле мужчиной моей мечты — лично мы общалась с ним всего две недели, а потом три года писали письма. Действительность конечно же отличалась от фантазий. Его родителям совсем не понравилась ширококостная подружка из колонии.

Мы расписались в Гилфордском бюро записей актов гражданского состояния спустя месяц после моего восемнадцатого дня рождения. Нашлось всего пять человек, кому хватило смелости присутствовать на бракосочетании. Священник откровенно тяготился церемонией и даже забыл о кольцах. Новоиспеченный муж надел мне его уже потом, когда мы вышли на террасу. Там шел дождь. В Новой Зеландии мои родители в ужасе пытались что-то предпринять, чтобы аннулировать брак, но у них ничего не вышло.

Недели через две после свадьбы в нашей съемной квартирке я рассматривала сиденье унитаза и думала, что надо бы его почистить. Тогда-то я и поняла, что наш брак был ошибкой. Но мы так его добивались и стольких людей огорчили, что отступать я не могла. Пути назад не было, это причинило бы новую боль, и единственное, что я тогда надумала, — это создать семью. Стив скрепя сердце уступил, однако честно предупредил с самого начала, что возня с младенцами не по его части.

Мы вернулись в Новую Зеландию, где я и родила декабрьской ночью. Я была так стеснительна, что не осмелилась попросить медсестру включить свет, опасаясь нарушить правила больничного распорядка. Накачанная лекарствами, я как в тумане неясно слышала, как врач напевает «Вот и заря встает». Через несколько минут она извлекла Сэма из моего тела.

Еще даже не сделав первого вдоха, он повернул голову и посмотрел на меня огромными синими глазищами. Я подумала, что сейчас лопну от любви. Все тело мое заныло от желания немедленно прижать к себе этого человечка, только что появившегося на свет. Пушок у него на голове так и светился под яркими лампами родильной палаты. Сэма завернули в одеяло — голубое, на случай, если я забуду, какого он пола, — и передали мне. Целуя его в лоб, я вдруг чуть не задохнулась от внезапного осознания: отныне мне никогда не будет покоя, ведь волноваться я теперь буду не только за себя. Я разжала крошечный кулачок. Линия жизни была сильной и потрясающе длинной.

Хоть и считалось, что это наша первая встреча, мы с Сэмом сразу друг друга узнали. Это был как воссоединение древних душ, которые никогда надолго не разлучались.

Став родителями, мы со Стивом не сблизились. На самом деле рождение ребенка произвело обратный эффект. Через два с половиной года после рождения Сэма на свет появился Роб. После этого Стив записался на вазэктомию, не спросив моего мнения. Меня больно ранило его стремление ограничить размеры нашей семьи.

Недосып и расстроенные нервы только усугубляли и подчеркивали различия между нами. Стив отпустил бороду — это как раз входило в моду — и прятался за ней. Возвращаясь после недели в море, он выходил из себя по любому поводу.

Ему казалось, будто я слишком много трачу на детскую одежду и уход за детьми, и это его раздражало. Я купила подержанную швейную машину, которая била меня током, и научилась стричь мальчиков сама. Я располнела, стала увереннее в себе и неряшливее.

Мы то спрашивали себя, долго ли еще сможем выдержать вместе, то пытались что-то спасти и надеялись на лучшее, хотя бы ради детей. Потому что, даже отдаляясь, как два айсберга, попавшие в разные течения, мальчишек любили мы оба, это точно.

— Так вот, ребята, — сказала я, останавливая машину за домом Лены и ставя ее на ручной тормоз. — Даже не мечтайте. Мы идем просто посмотреть.

Они выскочили из машины и, пока я захлопывала дверцу, были уже на полпути к дому. Глядя, как их белобрысые головы блестят на солнце, я вздохнула и спросила себя, настанет ли такое время, когда я не буду пытаться угнаться за ними.

Когда я подошла, Лена уже открыла дверь, и мальчики тут же оказались внутри. Я извинилась за их скверные манеры. Лена, улыбаясь, пригласила меня в дом, такой уютный и спокойный, что я позавидовала. Окна выходили на игровую площадку, куда я частенько приводила ребят, чтобы они выплеснули избыточную энергию.

— Мы заехали только посмотреть на… — бубнила я, входя за ней в гостиную. — Ой, котята! Прелесть какая!

В углу под книжными полками лежала на боку изящная, бронзового цвета кошка. Она глядела куда-то сквозь меня янтарными глазами. То были глаза не кошки, а избранницы, представительницы высшего общества. У ее живота копошились четыре комочка. Два были покрыты тонким слоем бронзовой шерстки. Двое других были потемней. Вероятно, со временем, когда шерсть вырастет, им предстояло стать черными кошками. Маленьких котят я и раньше видела, но таких крох, как эти, никогда. Один из темных котят, видно самый слабый в помете, был таким малюсеньким, что делалось страшно.

Мальчики, стоя на коленках, притихли. Они, похоже, догадывались, что лучше держаться на почтительном расстоянии.

— У них только что открылись глазки, — сказала Лена, оторвав одного бронзового котенка от круглосуточного обеда. Малыш свободно помещался в ее ладони. — Еще два месяца, и они отправятся в свои новые дома.

Котенок заерзал и издал тихий звук, скорее писк, чем мяуканье. Мать с тревогой глянула вверх. Лена вернула младенца в шерстяное тепло, к семейке, где он был встречен с радостью и усердно вылизан. Мать, орудуя языком, как шваброй, быстро водила им вдоль тела своего чада, а потом вдобавок облизала и голову.

— Можно, мы возьмем одного? Пожалуйста, ну, ПОЖАЛУЙСТА! — умолял Сэм, глядя на меня с таким умильным выражением, противиться которому матери трудно.

— Ну пожалуйста! — вторил брат. — А мы больше не будем бросать грязь и глину на крышу миссис Соммервиль.

— А вы бросали грязь на крышу миссис Соммервиль?

— Идиот! — прошипел Сэм, округлив глаза и пихая Роба локтем.

Но котята… Да и мама просто невероятная. Какая уверенность в себе, какая элегантность. Никогда мне не доводилось видеть подобных кошек. Сама она была меньше среднего, зато уши казались непривычно огромными. Будто две симметричные пирамиды, они вырастали из узкой треугольной мордочки. Темные полоски на лбу заставляли вспомнить о ее диких предках. К тому же шерсть короткая. Моя мама всегда говорила, что от короткошерстных кошек нет грязи.

— Она прекрасная мать, чистая абиссинка, — объяснила Лена. — Я пыталась за ней уследить, но на пару ночей она все-таки сбежала в заросли бамбука. Так что мы не знаем, кто отец. Должно быть, бродячий кот.

Абиссинка. Я и не слыхивала о такой породе. Нельзя сказать, правда, что я обладала энциклопедическими познаниями в этой сфере. В детстве мне пришлось встречаться с сиамской кошкой Лэп Чау, изнеженной любимицей моей учительницы музыки, миссис Макдональд. Наши трехсторонние отношения были обречены изначально. Больнее линейки, которой миссис Макдональд лупила меня по пальцам, если я мазала мимо клавиш, было только одно: впивавшиеся мне в лодыжки когти Лэп Чау, острые, как иголки шприца. Вдвоем они отлично постарались, на всю жизнь внушив мне нелюбовь к урокам музыки и породистым кошкам.

— Считается, что абиссинские кошки происходят от тех, которым поклонялись древние египтяне, — продолжала Лена.

И впрямь, нетрудно было представить себе эту кошачью жрицу восседающей в храме. Сочетание бродячего кота и царицы имело свои преимущества. Если котята унаследовали лучшие черты каждого родителя (утонченность и выносливость), они будут просто классными. С другой стороны, если потомству достались самые дурные свойства (истеричность и злобность), хозяев ждет веселая жизнь.

— Остался только один котенок, — добавила Лена, — маленький черный.

Разумеется. Первым делом выбирают котят покрупнее и поздоровее. Бронзовые, вероятно, больше привлекали внимание, ведь у них было больше шансов вырасти похожими на свою чистокровную маму. Я сразу решила, что выбрала бы черненького, хотя и не обязательно последыша.

— Но у крохи, похоже, сильный характер, — сказала Лена. — Она твердо намерена выжить. В первые пару дней мы уже было простились с ней, но ей удалось выкарабкаться.

— Это девочка? — спросила я, одновременно испытывая и восторг, и стыд от того, что не владею терминологией кошачьих заводчиков.

— Да. Хотите ее подержать?

Боясь, что я могу повредить это хрупкое существо, я отказалась. Лена положила крошечный живой комочек в ладони Сэма. Подняв котенка, он потерся щекой о его шерстку. Он всегда как-то по-особому относился к меху. Раньше я ни разу не видела у Сэма такой нежности, такого бережного отношения.

— У меня ведь скоро день рождения… — сказал он. Нетрудно было догадаться, что за этим последует. — Не нужно устраивать праздник, и не нужно мне никаких подарков. Я на день рождения хочу только одного. Эту киску.

— Когда у тебя день рождения? — спросила Лена.

— Шестнадцатого декабря, — ответил Сэм. — Но я могу перенести его и на попозже.

— Мне хотелось бы, чтобы котята расстались с мамой не слишком рано, когда они уже станут самостоятельными, — пояснила она. — Боюсь, это может случиться не раньше середины февраля.

— Ну и ладно, — пробормотал Сэм, глядя котенку в щелочки-глаза. — Я подожду.

Мальчики знали, что теперь лучше всего утихнуть и напустить на себя ангельский вид. Что ж, может, уход за котенком немного отвлечет их от бесконечных игр в войну и настроит их на более ласковый и чувствительный лад. Что касается Раты, придется всеми силами стараться защитить кошечку от этого зверя.

Дальнейшие препирательства были бесполезны. Разве могла я отвергнуть создание, которое так упорно цеплялось за жизнь? Кроме того, это же был деньрожденный подарок Сэма.

— Мы ее берем, — проговорила я, а рот почему-то сам собой расплывался в улыбке.

— Так нечестно! — орал Роб. — Ему в день рождения достанется котенок, да еще и электронные часы с Суперменом!

Вынимая из духовки банановый кекс, я обожгла тыльную сторону ладони и еле удержалась, чтобы не выругаться. Больно, конечно, но что толку вопить. Достаточно, что перепонки лопаются от воя циклевочной машины, а мальчишки на грани третьей мировой войны. Я поставила кекс охлаждаться и посмотрела на залив.

Опасность жить над линией разлома искупалась удивительным видом на море, окруженное цепью гор, протыкающих небо острыми пиками. Последний раз бунгало «реставрировал» лет двадцать с гаком назад безумец, который использовал доски тонкие и мягкие, как картон, но что с того? Топчась на полу, обитом лохматым ковром цвета слоновой кости, мы не обращали внимания на отвратные обои и эхом повторяли за агентом по недвижимости мантру: «Оригинально… Большие возможности…» Кроме того, оптимизм — моя вторая натура. Случись серьезное землетрясение, дом почти наверняка смоет в море, но, если повезет, мы в это время будем где-то далеко. Да, наверняка мы окажемся в городе, в одном из небоскребов, построенных на специальных сейсмических фундаментах и готовых выдержать содрогания земли.

Мы со Стивом все еще возлагали надежды на то, что наши разногласия сами собой растворятся в потрясающем виде из окна бунгало. Только попытка выжить в этих условиях и могла спасти брак людей, выросших в противоположных концах света и обладающих характерами несовместимыми, как уксус с оливковым маслом. Кроме того, Стив все стремился закончить «реставрацию», если это обойдется не слишком дорого. Последняя его затея, ободрать краску со всех дверей и зачистить доски, чтобы показать текстуру древесины, была оглушительной.

— Ты не можешь прикрутить машину, чтобы ревела не так громко? — завопила я.

— Не могу я ее прикрутить, тут звук не регулируется! — проорал в ответ Стив. — Тут уровень громкости только один, это же машина для циклевки!

— Сэму придется ждать котенка целых два месяца, — объясняла я Робу, сунув руку под холодную воду и удивляясь, почему от этого не становится лучше. — К тому же, если ты вежливо попросишь, тоже можешь получить такие часы с Суперменом на свой день рождения.

— Сэм больше не играет в Супермена, — сообщил Роб. — Только читает книжки по истории и все такое.

Он был прав. Сэм находился на новом этапе, где не было места героям комиксов. Часы с Суперменом ему были неинтересны. Однако утром, открыв коробочку с подарком, он улыбнулся и был вполне благодушен.

— Я терпеть не могу свои часы, — ныл Роб. — Их в музей пора отправить. Никто уже не носит такие часы, чтобы тикали.

— Неправда, — возразила я, — ничего плохого в твоих часах нет.

Тут, к счастью, циклевочная машина замолчала. Появился Стив, в респираторе и шапочке для душа, сплошь покрытый белой пылью.

— Ты такой смешной, пап, — сказал Роб, — как большой белый смурф.[1]

— Хорошего мало, — вздохнул Стив, — эта краска прямо въелась в дерево. Придется снимать двери с петель. В городе есть мастерская, где доски замачивают в кислоте. Иначе от краски не избавиться.

— Ты собираешься снять все двери? — уточнила я. — Даже от туалетов и ванны?

— Это всего на неделю-другую.

В кухню заглянул Сэм, привлеченный ароматом бананового кекса. За ним неслась Рата, цокая когтями по виниловому покрытию. Если вообще возможно, чтобы у мальчика и собаки были родственные души, это был как раз тот случай. Рату, щенка ретривера со светлой, почти белой, шерсткой, мы завели, когда Сэму исполнилось два года. Возможно, на ситуацию как-то повлияло то, что через полгода родился Роб. С его появлением Рата взяла на себя роль няньки. Собака растягивалась перед камином, свесив язык до самого ковра. Роб сосал молоко из своей бутылки, облокотившись на нее, как на подушку. В соседстве с ретривером были и свои недостатки — мебель и ковры были покрыты густым слоем серебристой шерсти, в доме стоял запах псины, и мне казалось, что гостей от него должно тошнить. И все же это были сущие мелочи — ведь Рата оказалась добрейшим существом, с душой, широкой, как Тихий океан. Сейчас я надеялась, что в этой душе найдется место и для крохотного котенка.

— Сэм, ты уже придумал, как назовешь котенка? — спросила я.

— Можно Чернушка или Дымка, — предложил Роб.

Сэм устремил на младшего братца взгляд голодного тигра, готовящегося схватить цыпленка.

— По-моему, Инопланетянин — отличное имя, — мрачно сказал он.

— Неееет! — взвыл Роб. — Гадость какая!

Роб до сих пор не пришел в себя после просмотра «Инопланетянина». Герой фильма Стивена Спилберга приводил его в ужас, так что у Сэма появилась масса новых возможностей издеваться над братом, пугая его. После того как Сэм сообщил, что газовый счетчик, установленный на серпантинной дороге, — это двоюродный брат Инопланетянина, Роб соглашался ходить мимо него, только крепко вцепившись в мою руку.

— А почему бы и нет? — возразил Сэм. — Котенок немного похож на Инопланетянина: почти лысый и глаза выпученные. Но он не такой страшный, как инопланетянин, которого я вчера вечером видел у нас в туалете. Он, кстати, и сейчас там, только ты не смотри на него, Роб. Если он заметит, что ты на него смотришь, может тебя съесть, а это похуже, чем аллигатор, потому что у него нет зубов и…

— Сэм, прекрати, — вмешалась я. Но было поздно. — Роб уже выбегал из кухни, заткнув уши пальцами.

— У него из носа текут зеленые сопли, он может в них растворить твои кости и так тебя проглотить! — крикнул Сэм ему вслед.

— Не смешно, — прорычала я.

Сэм уселся на табуретку и стал разглядывать свой кекс. Иногда, когда Сэм не издевался над младшим братом, он преображался, уходил в себя и становился совершенно не похож на бурного воителя, которым я привыкла видеть его большую часть времени. Мне порой становилось страшновато, когда я пыталась понять, что происходит у него в голове. Размешивая в кастрюльке глазурь, я спросила, не хочет ли он помочь мне украсить кекс. Он согласился: можно положить сверху несколько разноцветных драже.

Сэм сдержал слово, не стал устраивать большого праздника и пригласил только Дэниела, что жил недалеко от нас. Он заявил, что ему надоели «эти шумные вечеринки, на которых все с ума сходят». Я не могла не согласиться. Полчища мальчишек гоняют по дому, оставляя горы мусора, да еще связывают ваши простыни, чтобы вылезти из окна, — это нездорово, мягко говоря.

В последнюю минуту мне стало жалко сына, и я попыталась убедить его позвать еще гостей. Но Сэм стоял на своем и заявил, что ему очень нравится отмечать день рождения с лучшим другом, Робом и Ратой. Единственное послабление, на котором он настаивал, это чтобы ему разрешили самому зажечь именинные свечи. Весьма скромная просьба, как мне показалось.

Я расстелила на кухонном столе газету и начала из ложки поливать кекс светлой глазурью. По консистенции она получилась такой, как надо, — достаточно мягкая, из нее можно было лепить. Чтобы доказать себе, что я все-таки мама с фантазией, я добавила в остаток глазури порошка какао, подлила кипятка и, вылепив большую кособокую цифру «9», водрузила ее на пирог. Сэм облепил липкую поверхность яркими конфетами.

Он посмотрел на меня внезапно потемневшими сапфировыми глазами и вдруг показался мне не по возрасту мудрым, будто старец. Такое случалось несколько раз и прежде. Меня это тревожило, особенно когда при этом Сэм говорил такие вещи, которые, казалось, могли исходить только от души, уже не однажды посещавшей нашу землю и сейчас лишь в очередной раз совершавшей привычный путь.

— В какое хорошее время мы живем, — сказал Сэм, суя черный леденец под стол, для Раты.

— Мы живем в замечательное время, — уточнила я.

— А я завидую дедушке. Он жил, когда появились первые автомобили и первые самолеты начали летать. Он видел, как в города проводили электричество, как появились первые кинотеатры. Вот интересно-то было, наверное.

— Ну что ж, когда ты станешь таким же старым, как дедушка, тебе тоже будет что вспомнить. Появятся новые вещи, которые мы сейчас и представить себе не можем. И ты сможешь сказать своим внукам: «У меня одного из первых в мире появились электронные часы с Суперменом».

Он взглянул на запястье и изобразил дипломатичную улыбку. Мне хотелось обнять его за плечи, прижать так крепко, чтобы почувствовать запах его кожи.

— Я просто пошутил, не надо называть котенка Инопланетянином, — признался Сэм, чайной ложкой выскребая остатки глазури из кастрюльки и отправляя их в рот. — Мама у нее выглядит как настоящая египетская кошка. Мне кажется, нужно назвать ее Клеопатрой. А сокращенно Клео.

— Клео, — повторила я, рукой ероша ему волосы и размышляя о том, понимают ли дети, насколько, до боли, глубока родительская любовь. — Превосходное имя.

— Я очень много занимаюсь Ратой, так что она не будет ревновать к котенку. Вчера я ее два раза вычесал. Мы с ней много говорили об этом. Клео ей понравится.

Рата положила голову ему на колени, глядя на хозяина ясными глазами.

— Кажется, она понимает каждое твое слово, — заметила я.

— Животные знают гораздо больше, чем люди. Собаки могут заранее почувствовать землетрясение. Птицы пролетают половину земного шара, чтобы отыскать свое гнездо. Если бы люди чаще слушали животных, они бы не делали столько ошибок.

Связь Сэма с животными проявилась уже в младенчестве. Во время прогулок он обращал больше внимания на животных, чем на что-либо другое. Восседая в прогулочной коляске, он махал пухлыми ручонками всем собакам и кошкам на пути. Однажды, ткнув в чайку, кружившую у нас над головами, он сказал свое первое слово: «Тица!»

Животные всегда нравились Сэму и, так сказать, «на ощупь». Он обожал гладить мех или перья. Мама отдала ему древний, лоснящийся от старости коврик из белой с черным козьей шкуры. Сынишка затащил его к себе в постель и с тех пор засыпал, только прижавшись к мягкой уютной шкурке.

От рождения Сэм был наделен странным чувством юмора, с помощью которого он исследовал окружающий мир и нащупывал границы возможного. Когда он был поменьше, я изобразила ужас, услышав от него «гадкие» слова. В отместку он стал ходить за мной, бубня: «Кака, кака, какаду». Ему был не чужд и эпатаж: он запросто мог в одежде плюхнуться в полную ванну, а когда ему исполнилось восемь, настоял на том, чтобы весь день рождения проходить в костюме мартышки — маске и лапах. Жизнь была слишком великолепна, чтобы не постараться устроить из нее потеху. Мне казалось, я понимаю причину этого. Одних учителей Сэм забавлял, других раздражал, но никто из них не удивился, когда в восемь лет он сдал норматив по чтению для тринадцатилетних. Собственно, в школе он не хулиганил, но ему нравилось высказывать свое мнение, которое часто отличалось от мнения большинства. Он мог прогулять школу, не сказав мне ни слова, а мог попросить, чтобы его обрили под ноль, когда все мальчики в классе старательно отращивали волосы подлиннее.

Я знала его наизусть, знала все уголки его тела, особенно так называемые изъяны: шрамик над левой бровью — это он, учась ходить, стукнулся об угол кофейного столика; квадратные ладони, пальцы с обгрызенными ногтями, бородавку прямо посреди правой ладони. Я обожала эту щербинку на переднем зубе (падение с трехколесного велосипеда), эти крапинки в глазах, которые порой придавали ему такой мудрый вид, эти исцарапанные ноги, позолоченные солнцем и, как правило, густо заляпанные грязью. Не будь всего этого, он был бы безупречным мальчиком, херувимом, слишком совершенным для планеты Земля. Все эти царапины, синяки и ссадины составляли особый секретный код, известный только нам двоим — ведь только мы знали историю их появления. Зная, что Сэм не только любитель животных, но и прирожденный клоун и шут, я не очень понимала, как трактовать его неожиданно серьезное отношение к своему девятому дню рождения. Может, он хотел показать, что стал совсем взрослым?

Раздался стук молотка у входной двери. Сэм и Рата наперегонки бросились открывать.

Похоже, Дэниел почувствовал, что это необычный, «тихий» день рождения. Мальчики втроем чинно сидели за кухонным столом, Рата заняла стратегическую позицию внизу, ожидая с нетерпением своей доли угощения. Я сделала несколько фотографий, а именинник собственноручно зажег девять свечей. Обстановка была задушевной, теплой, но, как ни странно, немного грустной.

Через несколько недель, когда я получила фотографии из мастерской, они оказались такими темными, что изображение едва можно было различить. Хотя кухню заливал солнечный свет, фигурка Сэм была окутана густой тенью и окружена золотым ореолом по контуру. Наверное, я никудышный фотограф. А может, это было какое-то сверхъестественное явление — многие верят, что фотокамеры на такое способны.

Большая часть дней так похожи друг на друга, что их забываешь, не успеет солнце сесть за горизонт. Тысячи дней растворяются один в другом, сливаются в месяцы и годы. Мы скользим сквозь время, ожидая, что и следующий день будет похож на предыдущий. Убаюканные рутиной — одни и те же хлопья с молоком на завтрак, школа, привычные лица, — мы живем как под наркозом, полагая, что в нашей жизни так никогда ничто и не переменится.

День двадцать первого января 1983 года начинался именно так. Ничто не наводило на мысль, что эта дата обрушится на нас и навечно разрубит наши жизни надвое.

После завтрака мальчики в пижамах боролись на ковре в гостиной, Рата исполняла роль рефери, а Стив тем временем снимал с петель дверь в туалете. Последняя дверь отправлялась в город на замачивание в кислоте. Да оно и понятно: никому не хотелось писать на всеобщее обозрение.

Дверь тяжелее, чем кажется. Мы вчетвером, при поддержке восторженно тявкающей Раты, с трудом дотащили ее до дороги и впихнули в автомобиль. Стоял январь, время летних каникул, мальчишки загорели, а волосы добела выгорели на солнце. В отличие от меня им не терпелось посмотреть на загадочную кислотную процедуру. Стив закрепил дверь в машине, после чего мальчики кое-как устроились рядом с ней на заднем сиденье.

По дороге в город Стив подбросил меня к подруге Джесси, в пригород, притулившийся между холмов. Я вылезла из машины и, обернувшись, предложила Сэму перебраться на переднее пассажирское сиденье. Я улыбнулась и попрощалась «до после обеда». Его синие глаза так и сияли, когда он занимал мое место. Мы и предположить не могли, что никакого «после обеда» у нас никогда будет.

Джесси приходила в себя после тяжелого гриппа. Похожая на героиню викторианских романов в своей белой ночной сорочке, она лежала на застеленной постели, изображая полуинвалида. Мы похлебали супчика, поболтали, посмешили друг друга рассказами о детях. Ее сыновья были старше наших, старшеклассники, и уже вступали в период бунтов и мятежей. Я подумала, что не за горами время, когда Сэм и Роб тоже начнут выкидывать подобные нелепости.

Где-то зазвонил телефон. Трубку взял Питер, муж Джесси. Я еле слышала издалека его голос. Он отвечал односложно, потом вдруг вскрикнул. Видимо, ему сообщили что-то ужасное. Решив, что у них умер кто-нибудь из престарелых родственников, я постаралась изобразить сочувствие, когда он вошел в спальню. Питер побледнел и явно очень нервничал. Вид у него был как у человека, против воли втянутого во что-то чрезвычайно неприятное. Он взглянул на Джесси, потом на меня. Глаза у него были черные, как из оникса. Он сказал, что это звонили мне.

Тут явно была какая-то ошибка. Кто и зачем мог звонить мне в дом Джессики? Начать с того, что мало кто знал, что я здесь. Озадаченная, я вышла в переднюю и взяла трубку.

— Это ужасно, — услышала я голос Стива. — Сэм умер.

Его голос отозвался эхом в каждой клетке моего тела. Говорил он сдержанно, почти как обычно. Сэм и умер — эти два слова никак не сочетались. Я решила было, что Стив говорит о каком-то другом Сэме, старике, дальнем родственнике, о котором он мне просто забыл рассказать.

Я услышала в телефонной трубке свой крик. Голос Стива бил по ушам, как артиллерийские залпы. Сэм и Роб нашли раненого голубя под веревкой для сушки белья. Сэм настаивал, что его нужно срочно отвезти к ветеринару. Накануне он посмотрел мультфильм «Секрет крыс» и даже больше обычного сочувствовал животным.

Стив не мог оторваться: он готовил к обеду лимонный пирог с безе. Он сказал, что, если мальчики хотят везти птицу к ветеринару, пусть отправляются одни. Они положили голубя в обувную коробку и отправились вниз по зигзагу, через мостки и по деревянной лестнице, к автобусной остановке на шоссе. Когда мальчики были уже недалеко, они увидели, как автобус отъезжает от остановки вверх по горе. Сэм, стремясь поскорее доставить птицу к доктору, выбежал на проезжую часть, не дожидаясь, пока автобус отъедет подальше. Его сбила машина, спускавшаяся вниз по встречной полосе.

Слова рассыпались, как будто куски разных головоломок, и никак не складывались в единое целое. В трубке пронзительно вопил кошмарный голос, он не мог быть моим. Голос спрашивал, что с Робом. Стив ответил, что Роб совершенно цел, но сильно потрясен, так как все произошло у него на глазах. Я судорожно вздохнула с облегчением.

Некоторые люди, которым приходилось получать жуткие известия, рассказывают, что не сразу могли в них поверить. Возможно, дело в том, что Стив говорил очень коротко и просто, но его слова вколачивались мне в голову, как гвозди. Мой разум словно разделился на несколько отсеков. Откуда-то сверху, с высоты потолка, я наблюдала за тем, как я внизу рыдаю и кричу. Голова просто раскалывалась. Я готова была биться ею о стеклянную дверь в прихожей Джесси, только бы боль утихла.

Но в то же время я отметила несообразность ситуации. Ведь я пришла к Джесси, чтобы поддержать и подбодрить ее. А вместо этого она, в белой ночной рубашке, пытается успокоить меня. Джесси, которой приходилось работать медсестрой, быстро начала действовать. Она позвонила в больницу, в отделение «скорой помощи». Когда она переспросила: «По дороге?», я сумела сопоставить происходящее и догадаться, о чем идет речь: Сэм был доставлен в больницу мертвым. Скончался по дороге. Окаменев от полученного подтверждения, Джесси медленно положила трубку.

Я рыдала и металась, не в силах справиться с горем. Это просто невозможно, не настолько прочно человеческое существо, чтобы выдержать такую боль и не сломаться. Жизнь была кончена. Время сжалось, как пружина. Мы ждали приезда Стива и Роба. Отказавшись от чая и спиртного, я уставилась невидящим взглядом в окно и слушала мычание, раздававшееся из моего горла. Часть разума удивлялась тому, какой странный шум издает мое тело, и тому, что он не умолкает, а продолжает звучать монотонно и бесконечно, словно где-то бубнит чтец.

Мне хотелось собраться до приезда Роба. Бедному малышу и так досталось сегодня. Но мозг и тело отказывались подчиняться. Я превратилась в рычащее животное. Прошло минут двадцать, пока Стив и Роб появились в прихожей Джесси. Мне показалось, что прошло двадцать лет.

Они материализовались, как два призрака. Убитый горем мужчина, сгорбившийся, как будто его ударили в солнечное сплетение, держал за руку измученного ребенка. Подобные лица и позы мне доводилось видеть раньше, на фотографиях беженцев или жертв военных действий. Стив был бледный как полотно, с пустыми, как у мраморной статуи, глазами. Роб, казалось, стал еще меньше, он весь сжался. Я заглянула ему в лицо, оно было безучастным, замкнутым. Опустившись на колени, я крепко обняла сына, оставшегося в живых, пытаясь представить, какие страшные мысли сейчас витают у него в голове. Только что он видел, как погиб его брат. Оправится ли он когда-нибудь от этого удара?

Вцепившись в сынишку, я снова заплакала навзрыд. Все тело содрогалось. Я так крепко обхватила Роба, что, кажется, испугала. Изогнувшись, он высвободился из моих объятий. Я попыталась взять себя в руки, перестала плакать и спросила Роба, как все произошло. Он сказал, что пытался остановить Сэма, когда тот решил перебежать дорогу, крикнул, что нужно ждать на тротуаре, пока автобус не отъедет. Но Сэм его не слушал. Последнее, что он сказал Робу, было: «Тихо ты».

Сэм лежал на дороге, как ковбой, сказал Роб, с красным шнурком на подбородке. Я не сразу сообразила, о каком красном шнурке он говорит и при чем тут ковбои. Детское воображение восприняло все увиденное как сцену из фильма-вестерна. Сэм предстал в образе Джона Уэйна, упавшего навзничь после перестрелки, с гримом на подбородке. Мне раньше и в голову не приходило, до чего детское восприятие смерти отличается от нашего.

Когда мы, подавленные, уселись в машину, Роб спросил, можно ли ему будет взять себе часы с Суперменом. Просьба меня шокировала, но, в конце концов, что взять с шестилетнего ребенка.

Дорожное полотно блестело под колесами, как лакричный леденец. Дома улетали назад под немыслимыми углами, как пьяные. Я ненавидела этот городишко, его холмы и кривые улицы. Все здесь было уродливым, грубым, на грани разложения. Меня страшила мысль о возвращении домой, о том, что предстоит увидеть наш зигзаг, взглянуть на вещи Сэма. Но больше нам некуда было податься.

Когда Стив спросил, не хочу ли я посмотреть на то место у пешеходного мостика, я стукнулась лбом об окно машины и снова разрыдалась. Никогда я и близко не подойду к этому месту. Тогда он повел машину кружным путем. Там еще могли стоять зеваки и, качая головами, рассматривать пятна на мостовой.

Из моей глотки, как языки пламени, вырывались обвинения. Я кричала на Стива, требуя объяснить, как ему могло прийти в голову отпустить ребят к ветеринару одних. Он был занят, готовил лимонный торт с безе, ответил он. Свирепая, как дикий зверь, я обвинила его в том, что лимонные торты ему дороже собственных сыновей. Другая часть моего мозга, которой лучше удавалось сохранять невозмутимость, понимала, что я жестока и несправедлива.

Стив принял обвинения без возражений, которые были бы вполне уместны, только напомнил, что до ветеринарной клиники рукой подать — пешком вниз по холму. Еще он напомнил, что мальчики знали правила перехода через дорогу, только ведь Сэма было не удержать, если что-то взбредет ему в голову. И мы оба знали, как Сэм относится — относился — к животным. Обвинять Стива было просто недостойно.

Мысли расползались, как щупальца осьминога, пытаясь осознать реальность. Что, если произошла ошибка и Сэм жив? Втянуть Стива в эти фантазии не удалось: он разговаривал с водителем «скорой помощи», и тот сказал, что ему очень жаль, но наш сын отошел в мир иной.

Отошел в мир иной? Эти слова вызвали новый приступ ярости. Еще когда я училась на журналиста, преподы вбивали в наши головы, что если человек умер, то так и надо говорить: умер, а не отошел в мир иной, не преставился и не упокоился в руках Господа. Как может шофер на «скорой», который каждый день видит смерть, использовать подобные эвфемизмы?

Не обращая внимания на мой бред, Стив продолжал: дальше водитель «скорой» сказал, что, если бы Сэму чудом удалось выжить, после такой тяжелой травмы головы он на всю жизнь остался бы бессловесным инвалидом, по сути, растением. Мое подсознание впитало этот клочок информации.

Мертвый. Бездыханный. Покойник. Какие окончательные слова. Если наш сын и вправду умер, значит, кто-то его убил. Мозг плавился в тщетных попытках найти виноватых. Убийцу, которого можно было бы покарать. Фантазия породила голливудского злодея, полного ненависти, с богатым уголовным прошлым. За рулем была женщина, сказал Стив, женщина на синем «форде-эскорт». Возвращалась на работу с обеденного перерыва. Машина почти не пострадала. Только фара треснула.

Треснувшая фара против жизни моего ребенка? Я ее убью.

Я брела по зигзагу к дому и не верила, что больше не почувствую тяжести Сэма у себя на коленях, что никогда он больше не обхватит мне шею двумя руками. Никогда — такое безысходное слово. У дверей нас встретила Рата, она наклонила голову набок, заглядывала в глаза, спрашивала. Обняв ее за шею, я заревела. Собака легла на пол, опустив голову и поджав хвост. Слова Сэма эхом отозвались у меня в голове. Животные понимают…

Удерживая трубку дрожащими руками, я позвонила. Это был самый трудный звонок в жизни. Мамин голос звучал беспечно и радостно. Но я ничем не могла смягчить свое известие. Ее обожаемого внука, в котором она души не чаяла, больше нет. Я чудовище, а не мать. Я слышала, как у нее перехватило дыхание. Голос стал тише, будто сел. Какой-то уголок моего сознания удивился ее спокойной реакции. Мама из другого поколения, более крепкого, закаленного, они прошли ужасы Второй мировой и умели справляться даже с такими невосполнимыми утратами. Она велела мне перестать кричать и рыдать и сказала, что выезжает.

Я надела Робу на запястье часы с Суперменом и подошла к постели Сэма. Она была не заправлена, простыни и одеяло еще хранили форму живого тела. Я впитывала запах его одежды, мысленно слышала его голос. Стив отвел меня в гостиную и уговорил выпить стаканчик бренди. Крепкий алкоголь побежал по венам.

Через час или около того в дверь позвонили два полицейских, молодые парни, они смущенно мялись в дверях. Они сообщили, что голубь все еще жив, и спросили, что с ним делать. Ну почему жизнь такая нелепая? Неужели у птицы больше прав на жизнь, чем у нашего мальчика? Стив попросил полицейских отнести голубя к ветеринару, как хотел Сэм. Еще полиции нужно было, чтобы кто-то съездил в морг и опознал тело. Стив взял это на себя.

Домой Стив вернулся с пепельно-серым лицом. Сэм лежит там как живой, сказал он. Такой красивый. Даже не похоже, что с ним что-то случилось, только на лбу небольшая ранка. Совсем маленькая ранка. Он собирался срезать прядь волос у Сэма, но забыл захватить ножницы. Я жаждала получить эту прядку, хоть какую-то частицу Сэма, но Стив был на пределе, как натянутая тетива, которая вот-вот лопнет. Немыслимо было просить его еще раз съездить в морг.

В дверях появилась мама. Она совсем согнулась, будто несла груз втрое больше собственного веса. Мне подумалось, что она не только скорбит о Сэме, но и за всех нас переживает. Да и устала, наверное, не на шутку, после пяти часов за рулем. Я думала, что она сейчас разразится слезами, но мама распрямила плечи и подняла голову. Что-то похожее мне приходилось видеть у актеров, готовящихся выйти на сцену.

— Видела сейчас дивный закат, — сказал мама. — Великолепные вспышки и полосы, красные и золотые. Я думаю, Сэм где-то там, он часть этого.

Мой опустошенный мозг, воспринял тогда эти слова как бестактность. Разве можно сравнить собственного внука с каким-то ничтожным закатом?

Пока мама распаковывала вещи, явился распорядитель похорон. Он сел в углу гостиной, и за его спиной зловеще мигали огни гавани, пока он расспрашивал нас о мерках Сэма — его росте и объемах. Наверное, тебе не приходилось терять девятилетнего сына? Для детей, говорил он, обычно предпочитают белые гробы. Неужели и у смерти есть модные тенденции? Отпевание в церкви было выше моих сил. Слишком много вопросов появилось у меня к Богу. Кто-то посоветовал пригласить нового университетского капеллана, чтобы он провел короткую службу прямо на кладбище. Распорядитель не скрывал неодобрения. Вначале его холодность, граничащая с равнодушием, меня удивила, а сейчас я сообразила, что он, пожалуй, растерян и не знает, что сказать, оставаясь при этом в рамках профессиональной этики.

Вскоре после того как распорядитель похорон уверенно шагнул в ночь, порог робко перешагнул капеллан университетской церкви. Он был совсем юнцом, только что со студенческой скамьи, и очень робел. Он сказал, что никогда еще не хоронил детей. Мы ответили, что находимся в одинаковом положении. Когда он спросил, чего бы мы хотели, я чуть не закричала: «Неужели сам не понимаешь? Хотели бы, чтобы нам вернули сына!» Но бедняге и так приходилось нелегко. Мне хватило ума ему посочувствовать. Я попросила, чтобы он прочитал над гробом стихи, которые я напишу.

Наш семейный врач, милая женщина, тоже приехала, выписала рецепт на успокоительное. За кружкой кофе она высказывалась на тот счет, что для Сэма это, может быть, даже хорошо, учитывая, как трудно выживать взрослым в современном мире.

Стив сказал, что забрал у Роба часы с Суперменом — ему было не по себе от того, что он получил их слишком быстро. Я запротестовала, но он уверил меня, что мальчик все правильно понял. Стив положил часы в письменный стол Роба.

Рата лежала у двери в детскую. Мы попытались уложить Роба в постель, но он отказался спать в комнате, где они жили вместе с Сэмом. В глазах у него был ужас, он повторял, что в комнате живет дракон. Сэм перенес его матрасик к нам в спальню и устроил ему ложе в углу под окном. Мы встретили первую ночь без Сэма, как потерпевшие кораблекрушение моряки. Я была уверена, что не смогу уснуть, но просто выпала из реальности — сон рухнул на меня, словно топор гильотины, милостиво погрузив в небытие.

Убраться из того, во что превратился наш мир, оказалось проще простого. Вот возвращение было непереносимым. На другое утро, еще не открыв глаза, я услышала песенку дрозда, которая звонко разносилась над холмами. На миг мне представилось, что в жизни все, как прежде. Просто мне привиделся жуткий, кошмарный сон. Но тут события вчерашнего дня взорвались в памяти, отчаяние накрыло с головой.

Стиву было не легче. Через несколько дней после несчастного случая я проснулась, потому что плечо было мокрым от его слез. Прежде он никогда не позволял себе плакать в моем присутствии. Нужно было бы обнять его, утешить, но я еще не до конца проснулась и совершенно растерялась. В смятении, не соображая, что говорю, я просто велела ему перестать. Я и не ожидала, что мои слова могут быть поняты так буквально. Больше Стив никогда открыто не предавался при мне скорби.

Дом был заставлен цветами. Скоро их недолговечность начала раздражать меня, казалась омерзительной. В такую жару вода в вазах быстро стала затхлой и наполняла воздух тяжелым запахом стоячего пруда. В каждой комнате на глаза попадались поникшие стебли, лепестки падали на пол, будто слезы.

Стив решил, что цветы меня огорчают. Наверное, он был прав. Он решил спрятать только что доставленные мертвенно-красивые хризантемы, лилии и гвоздики под кустами в саду, чтобы убрать их с глаз долой. Непонятно, чье поведение было более странным — женщины, которая в своем горе не могла спокойно видеть цветы, что все продолжали приносить, или ее мужа, который распихивал букеты под кусты.

Входная дверь была открыта, поскольку все время приходили люди, многих из которых мы даже не знали. Они стекались в дом, толпились в прихожей на ковре, который мне никогда не нравился. Одни говорили банальности, цитировали Библию, а я мечтала, чтобы все наконец ушли. Единственные слова, которые во мне отозвались, были цитатой из Шекспира: «Распалась связь времен». Другие посетители сердились. Среди них некий врач, который сообщил, что видел, как все произошло. На него это ужасно повлияло, сказал он. У него у самого два сына. Его гнев показался нам неадекватным. Может, врачи вообще отличаются тем, что постоянно негодуют?

Несколько человек (в основном женщины) наперебой заявляли, что испытывают те же чувства, что и мы. Вытирая слезы, они обращали ко мне заплаканные лица, ища утешения. Их слова были верхом бестактности: «Я бы не пережила, случись такое со мной», «По крайней мере, это даст Робу возможность выдвинуться. Он ведь постоянно был в тени старшего брата». Я предположила, что так они успокаивают себя, а может, просто сошли с ума, хотя провести черту между здравомыслием и безумием мне и самой сейчас было очень сложно.

Искореженному обломку человека, который раньше был мной, хотелось истерически расхохотаться в их бледные лица и посмотреть, как они в ужасе будут кривить губы. Слыша о том, что они чувствовали то же самое, когда потеряли отца/собаку/бабушку, я с трудом сдерживалась, чтобы не отхлестать их по щекам. Как можно сравнивать смерть старика с моей потерей?

Были и еще люди, те молча стояли у окна, выходящего на гавань. Залив, безразличный к человеческим страданиям, сверкал на солнце, отливая бирюзой. Я не находила утешения в его красоте, меня отталкивало это равнодушное великолепие.

Мой друг по факультету журналистики Фил Вхаанга обнял меня, не говоря ни слова. Мы никогда не были очень уж близки, но его объятия утешали во много раз лучше, чем тысячи слов, которые мне пришлось сегодня выслушать. Фил был маори, он принадлежал к другой культуре, совсем иначе воспринимающей смерть, и не испытывал потребности во всеуслышание разглагольствовать о том, как страшно происшедшее. Я была ему благодарна.

Потом я сидела на диване, поглаживая след от ожога на руке — память о том, как я пекла кекс на день рождения Сэму. В голове не укладывалось, что этот ожог еще здесь, в мире живых, а моего мальчика нет.

Мало того что ситуация и так сложилась невообразимая, так еще и туалет стоял без двери. Да, наш туалет, прямо как наши сердца, был распахнут для всеобщего обозрения. Скорбящие гости не могли укрыться и расслабиться в одиночестве. Мы тоже были лишены этой возможности. Стив приколотил к притолоке занавеску из душа, но хлипкая, в мелкий цветочек, преграда не доставала до пола, открывая посетителей снизу до колен. Я и не думала раньше, какой это надежный, благородный предмет — дверь. Правда, сейчас я открывала для себя множество вещей, о которых раньше не задумывалась.

Спустя несколько дней после похорон мне удалось убедить маму, что у нас все будет в порядке. Она с сомнением покачала головой и уселась в японскую легковушку. Из Англии позвонила мать Стива. Я вздохнула, когда она стала рассказывать, что ходила в театр на выступление знаменитого медиума Дорис Стоукс. Как будто нам еще не все было ясно. По словам свекрови, Дорис вызвала ее на сцену и сказала, что у нее есть сообщение от Сэма. Сэм просит передать, сказала Дорис, что у него все хорошо. Я раздраженно кивнула, когда Стив рассказал мне об этом. Все эти экстрасенсы и медиумы говорят одно и то же. Дальше Дорис поведала подробности о странном новом месте, где сейчас оказался Сэм. Похоже на школу-пансион, но тут весело и здорово. Я уже собралась отпустить язвительное замечание об английских медиумах и их тенденции описывать любые ситуации, прибегая к чисто британским терминам, вроде пабов, чайных и пансионов, когда Стив добавил еще одну деталь. Его мама совершенно не поняла, о чем речь, но передала слова Дорис. Может, для нас в этом есть какой-то смысл, сказала она Стиву. Сэм сказал, что он не против. Роб может взять себе его часы.

Навсегда. Сэм ушел навсегда. Сколько это будет длиться? Существует ли бесконечность? Символ бесконечности — петля. Если я прожду достаточно долго на какой-то вселенской автобусной остановке, есть ли шанс, что Сэм вернется ко мне, сделав оборот?

Никогда. Никогда я его не увижу. Если только не верить в загробную жизнь, реинкарнацию или пансион Дорис Стоукс. Я не могла вообразить Сэма в каком-то пансионе, пусть даже заведение содержали ангелы. Он бы разобрался, какие там правила, а потом немедленно их нарушил, чтобы его исключили и отправили домой.

Даже если какие-то из этих реальностей существовали — в будущем или прошлом, — у меня туда доступа не было. Тем не менее мне нравилось думать, что я унаследовала от папы какую-то частичку его отношения к нереальному миру. Его любимой цитатой из Шекспира было: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».

Папа любил рассказывать о том, что в молодости он, лежа на операционном столе, побывал на волоске от смерти. Он несся через туннель к ослепительному свету и, вынырнув из него, встретился с какими-то удивительными людьми. Ему было там необыкновенно хорошо, но затем он услышал ласковый голос: «Прости. Ты должен отправиться обратно».

Обратный путь по туннелю в привычный мир, говорил папа, показался ему самым горьким разочарованием в жизни. В результате пережитого он всегда верил в призраков и духов, в спиритические сеансы и положительно относился к любым духовным учениям, кроме христианства. На жизненном пути ему встречалось слишком много людей, что называли себя христианами, но при этом не обладали ни одним из дивных качеств, присущих Иисусу.

Конечно, мой отец был необычным человеком. Своими синими, как фиалки, глазами он смотрел не столько на человека, сколько вокруг. Иногда казалось, что он одновременно говорит и с собеседником, и с какими-то своими невидимыми приятелями.

Кто-то мечтает умереть на поле для гольфа. Папе выпала похожая участь: скончаться во время антракта на концерте, куда он пригласил меня и маму, когда мальчики были еще маленькими. Услышав первые звуки своего любимого скрипичного концерта Бруха,[2] он повернулся ко мне и сказал: «Господи, акустика здесь просто превосходна». Вдруг он вскрикнул, как от боли, и уронил голову на грудь. Я встревожилась, тронула его за плечо и спросила, что случилось. Он приподнял голову, устремил взгляд в сторону сцены и восторженно улыбнулся.

На сей раз тот голос из туннеля, кому бы он ни принадлежал, сказал ему: «Добро пожаловать наверх!», — и папе не терпелось скорее отправиться в путь.

Это, конечно, было потрясением для нас, но прекрасной смертью для папы. Он было готов к ней и ждал этого момента. Желать, чтобы он вернулся, было бы чистым эгоизмом. Иное дело Сэм. Я искала знаков, которые указывали бы на его присутствие среди нас. Если трепетала занавеска, причиной всегда оказывался ветерок. Тень на стене напоминала по форме голову Сэма, но ее отбрасывала ветка папоротникового дерева.

Единственный знак, который мы обнаружили, было слово «дурак», нацарапанное его почерком высоко на стене в спальне. Стив обнаружил надпись, когда собрался переклеивать обои. Сэму пришлось, должно быть, влезть на стремянку, чтобы расписаться там зеленым фломастером. Совершенно типично для нашего сына — развеять надежды шуткой. Может, он и хотел сказать нам что-то, например что считает нас идиотами, увязшими в своем горе.

Никогда. Сэм никогда не вырастет, не влюбится до безумия, у него не будет своих детей, никогда он не познает этого счастья. Навсегда. Он ушел из этого мира навсегда, его навсегда запомнят золотым мальчиком, которому не суждено стать мужчиной. Единственным способом хоть как-то остановить эти слова, кружащиеся в голове, было подойти к венецианскому окну — его невозможно было отправить в мастерскую: оно просто не вынималось — и начать скоблить оконный переплет острым малиновым скребком. Никогда, навсегда, никогда — пока у меня не начинало ныть запястье, а стертые пальцы кровоточили и горели. Вид из окна — город, холмы и гавань — казался зловещим, но нужно было соскабливать краску с рамы. С каждым взмахом руки я как будто снимала новый слой боли. Может, когда останется только голое, гладкое дерево, мое сердце исцелится. Один раз (днем или уже стемнело?) Стив нежно обнял меня и увел от окна. Мои бессмысленные, навязчивые движения беспокоили его.

Время от времени я возвращалась в мир — неизбежные рейды по магазинам и офисам — и без стеснения грузила чужих людей рассказами о своей трагедии. «У меня сын погиб, — сообщила я служащей на почте. — Да-да, его сбила машина три недели назад. Ему было всего девять лет». Женщина вдруг побледнела, как-то подобралась, вытянулась. Казалось, она пытается слиться с плакатом, рекламирующим новую серию почтовых марок. Объекты коллекционирования, прекрасный подарок друзьям-иностранцам, можно использовать и по назначению. Нервно посматривая на дверь, она сказала, что сожалеет. Интонации были ровными и спокойными. Сожалеет о чем? Что я воспользовалась ей как отдушиной, чтобы сообщить шокирующую информацию, или тем, что я вообще оказалась в ее почтовом отделении?

Меня захлестнуло волной стыда. Зачем было с утра портить день ни в чем не повинному человеку, просто пришедшему на работу? У нее были все основания думать, что я сумасшедшая или лгунья или то и другое.

Кассирше в банке я тоже рассказала. У нее была похожая реакция. Что за странная потребность у меня выставлять напоказ свои раны, еще незажившие, такие болезненные? Видеть их шок и дискомфорт? Слабое утешение. Должно быть, мне необходимо было переосмыслить свое место в этом мире, определить свое положение, нацепить ярлык, чтобы незнакомые люди могли его прочитать, и, в, конце концов, попытаться все же принять неприемлемое. Может, был особый смысл в том, что в старые времена люди целый год носили траур, одевались в черное. Это был предупреждающий сигнал: скорбящий человек может оказаться, мягко говоря, неуравновешенным.

Дома я чувствовала себя отвратительно, боясь стать жертвой сочувствующих гостей, но и к общению с внешним миром я тоже готова не была. Я ходила по центральной улице, хотела купить новую одежду для нашего единственного оставшегося в живых сына — модную одежду отличного качества, чтобы навсегда защитить и уберечь его от всех опасностей, — и вдруг поняла, что заблудилась. Меня окружали лица, море незнакомых и равнодушных лиц. Я была готова расплакаться. Витрины зловеще клонились ко мне, грозя раздавить, пригвоздить к мостовой. У меня подгибались коленки. Тут меня окликнула случайно оказавшаяся там знакомая. Она проводила меня к машине. Униженная собственной беспомощностью, я поблагодарила и уверила, что дальше справлюсь сама.

Вцепившись в руль, я судорожно дышала, отлично зная, как я сейчас выгляжу. Человеческий череп, облепленный прядями волос. Взглянув в зеркало заднего вида, я увидела двадцативосьмилетнюю женщину, поразительно молодую, с красными глазами, — это показалось мне непостижимым.

Как бы то ни было, мы пытались вести нормальную жизнь. Через пару недель после похорон Стив, уставший от моих бесконечных стенаний и плача и вынужденный тайно нести собственное горе, собрал сумку и, как лунатик, отправился на недельную вахту в море. Я очень надеялась, что, погрузившись в рутину своих обязанностей и корабельных будней, он сумеет обрести покой.

Несколько дней спустя в дверь постучали. В тени коридора, за матовым стеклом двери, едва виднелся смутный силуэт. Фигура явно была женская, но ее очертания не показались мне знакомыми. Для женщины она была высоковата, волосы короткие и лохматые.

Роб оторвался от кухонного стола, на котором строил космическую станцию из нового набора «Лего». За последние недели его осыпали подарками — новыми игрушками и одеждой, всё ослепительно яркое, в нарядных блестящих обертках. Рата, некогда бдительный сторож, лишь приподняла ухо и продолжала лежать у двери в бывшую спальню мальчиков. Со дня трагедии она почти постоянно лежала там, неподвижно, безучастная ко всему. Когда ее пытались утешить, она только поднимала свои траурные глаза.

— Давай не будем отвечать, — предложила я. — Постоят да и уйдут.

Меньше всего нам нужны были очередные гости. Я, утомленная до предела, пребывала в каком-то сонном оцепенении и была неспособна поддерживать разговоры. Невозможно было снова начать обсуждать случившееся. Он — или она — будет таращиться на меня глазами-воронками, слушая рассказ о том, как из дому вышли два моих обожаемых сыночка. А вернулся только один. Я устала бесконечно повторять эту историю, декламировать ее нараспев, словно хорал в пустом соборе. Не нужны мне были их слезы, их сочувственные, разъедающие душу голоса.

Впрочем, гостья могла оказаться из тех, кто приносил нам еду. На протяжении последних недель мы то и дело находили на крыльце тарелки с сэндвичами и кексами, аппетитных жареных кур. Я была благодарна таинственным поварам за помощь и за то, что не лезли в душу. Их анонимные дары оказались желанным подспорьем и даже утешением. Я вроде бы и думать не могла о пище, однако еда куда-то девалась.

Рядом с раковиной громоздилась стопка пустых тарелок, она все росла, вызывая угрызения совести. Я понятия не имела, кто их приносит. Может, как раз сейчас у двери стоит одна из этих неведомых благодетельниц, вдруг как раз сегодня она набралась мужества войти в дом скорби и заявить права на тарелки.

Нет, не стану открывать, кто бы ни скрывался за матовым дверным стеклом. Пусть оставляют на крыльце еду, цветы или источающие патоку сочувственные записки, а затем беспрепятственно возвращаются в жизнь.

Я отступила под защиту кухни, но тут фигура подошла к двери и снова постучала. Рата вскочила на ноги и залаяла, в первый раз с момента гибели Сэма, до сих пор я только слышала, как она скулила.

— Умница! — Я ласково погладила собаку по спине, а она внезапно рванулась к двери, мотая хвостом.

Фигура за стеклом крутила головой, дожидалась. Кто бы это ни был, снаружи было слышно и рычание, и мой голос. У меня не оставалось выбора. Не открыть дверь в такой ситуации было бы просто банальной грубостью.

Удерживая Рату за ошейник, я повернула защелку. Солнечный свет прочистил мне мозги. Грациозная фигура принадлежала Лене. В ее изящную руку крепко вцепился Джейк, ее сынишка, ровесник Роба.

Большинство людей держали своих детей подальше. Почти никто из них, кроме одного-двух ближайших друзей, не общался с Робом. Это вполне понятно. Ребенку трудно вместить даже смерть деда или бабушки, что уж о говорить о сверстнике. Кто знает, как может повлиять внезапное исчезновение хорошо знакомого мальчика на их хрупкую нервную систему? К тому же, неизвестно еще, не заразны ли трагедии.

Я и сама не была уверена в том, какой может быть моя реакция на чужих детей. При упоминании имен, особенно мальчиков одного возраста с Сэмом, я чувствовала, как внутри закипает злоба и возмущение. Почему ваш сын жив, когда моего нет, какое он имеет право?

Ленин сын не мигая уставился на меня, а Рата тем временем рвалась, пытаясь освободиться. Джейк теперь вглядывался в коридор за моей спиной. Может, визит окажется почти нормальным, может, удастся обойтись без этого ужасного: «Мне ужасно жаль. Скажи, не могу ли я хоть чем-нибудь помочь».

— Хочешь пройти к Робу? — спросила я мальчика, желая опередить Лену, если она вдруг все же решит разразиться банальностями, которые я уже привыкла слышать. — Он строит город на Луне.

Джейк стоял молча, на губах у него дрожала улыбка.

— Может, тебе в туалет нужно, я покажу, — бормотала я, пытаясь оттащить Рату, которая облизывала его слюнявым языком. — Хотя, к сожалению, им сейчас не очень удобно пользоваться. Нам сказали, что на обработку двери уйдет две недели, но, похоже, она там так и останется. У нас немного не убрано…

Лена сгибалась, как ива, под тяжестью висящей на плече сумки, точнее, здоровенного лоскутного мешка, яркого и замысловатого, — наверняка художница сама его и сшила. Сунув руку в мешок, она извлекла на свет крохотное существо с большими треугольными ушами.

Существо было черным и не особо пушистым, я бы сказала скорее, что кое-где на нем топорщились отдельные волоски. Она что, сшила игрушку, чтобы утешить ребенка, горюющего о брате?

Вдруг я насторожилась, потому что кроха повернула голову. Словно стеклянные бусины, сверкнули глаза. Четыре невероятно тонкие лапки высвободились из Лениных пальцев. Мне припомнились фотографии недоношенных детей — чтобы показать, насколько они маленькие, их клали на ладонь взрослого человека. Создание настолько слабое и беспомощное, что возникал вопрос, сумеет ли оно выжить.

— Мы принесли котенка, — сказала Лена со спокойной улыбкой.

Котенка? Какого котенка?

— Котенок Сэма! — выкрикнул Роб, вбегая в прихожую и протискиваясь между мной и стенкой.

Рата громко гавкнула, вырвалась и в прыжке чуть не сбила с ног нашу гостью. Котенок, отпрянув, прижался к Лениной груди. Должно быть, собака показалась крохотуле чудовищем. Конечно же звери не поладят друг с другом.

— Сидеть, девочка! — рыкнула я. — Она не привыкла к кошкам.

Снова ухватив Рату за ошейник, я потащила ее в дом.

— Не волнуйся, старушка, — приговаривала я, поглаживая собаку. — Мы с этим разберемся.

Рата, кажется, поняла, что в кухне ее закрывают только на время. Котенок, котенок Сэма не имел к этому дому никакого отношения. Он явился, словно инопланетянин в космическом корабле (замаскированном под мешковатую сумку Лены). Котенок был из другого времени. Мы тогда были другими людьми, Сэм был с нами, и жизни наши были еще не расколоты. А теперь все разбилось, и котенку было не место среди острых и хрупких осколков наших душ. Нечего ему было у нас делать.

Я вряд ли справлюсь с этим детенышем, я ведь ничего не знаю о том, что ему нужно. Особенно сейчас, после сокрушительного провала в роли родителя человеческого ребенка, мальчика девяти лет. Что я буду делать с такой хрупкой, беззащитной малюткой? Да и Рата, бедняга, уже достаточно настрадалась. К чему ей дополнительные стрессы, связанные с появлением в доме исконного врага собачьего племени?

Лене придется забрать бесцеремонную самозванку. Она поймет. Ей нетрудно будет найти семью, более пригодную для содержания котенка, чем наша. Зверек замечательный, красивый, а она умеет убеждать. Направляясь к входной двери, я продумывала речь. Лену отказ огорчит, но ее разочарование — ничто в сравнении с тем, что переживаем мы.

Подойдя к двери, я увидела Лену в ореоле солнечных лучей. Она укладывала котенка Робу на ладошки.

— Теперь она твоя, — ласково сказала Лена.

— Простите меня, Лена, — начала я заготовленную речь.

Но вдруг увидела лицо Роба. Он нежно рассматривал котенка, а потом пухлым пальчиком погладил его по спинке, и я увидела то, что, как мне казалось, навсегда исчезло с лица земли. Улыбку Роба.

— Вот ты и дома, Клео, — сказал он.

Роб скрылся в глубине дома со своим новым котенком, а Лена повернулась, чтобы уйти. Охваченная паникой, я схватила ее за локоть.

— Есть кое-что, что вам обязательно нужно знать, — затараторила я. — Я вообще-то не кошатница. В смысле, когда я росла, у нас были кошки, но они были скорее дикие. Просто жили под домом, а мы иногда их подкармливали. Мама провела детство на ферме, понимаете ли, и никогда по-настоящему не держала кошек. Двум-трем она разрешала входить в дом, они были немного прирученные, но не особо ласковые…

Лицо Лены омрачилось. Но мне было важно, чтобы она это выслушала. Не сказать ей было бы хуже, чем вести себя как люди, которые, заполняя бланки на таможне, пишут: «В последние тридцать дней не был в сельской местности», хотя на самом деле провели последние две недели, помогая кузену Джеффу доить его коров.

— Один кот, Сильвестр, повадился прудить в мамины туфли. Это было ужасно, потому что иногда она забывала проверить туфли, когда обувалась. Она кричала на весь дом. Она говорила, что у Сильвестра бурный темперамент, потому что в нем есть кровь персидской кошки — знаете, пушистые такие. Он был красивый, черный с белым. Все дело в том, Лена, что мы скорее собачники, мне кажется.

Лена, склонив голову, изящную, как экзотическая лилия, рассматривала наш сад, точнее, беспорядочные заросли кустарника. Поглядев на монументальные кучи экскрементов, которыми Рата усеяла весь газон, она вздохнула.

— Это очень необычный котенок, — промолвила Лена. — Так что, если вы не любите кошек, лучше…

— Да нет, я не говорю, что не люблю кошек, — возразила я. — Просто я совершенно не представляю, как за ними ухаживать. В жизни не прочла ни одной книжки о котятах, как их растить и тому подобное.

— Но… — Похоже, Лена в упор не замечала, что я твердо решила: я не хочу котенка. — Все, что ей нужно, это любовь.

Любовь. Какое простое слово из шести букв, как легко слетает оно с языка. Куда проще произнести его, чем напрягать лицевые мышцы, выговаривая «лазанья», «лотерейный билет» или «лучше отстаньте от меня все, ради бога». Мне вырвали сердце и разбили его. Разве может оно выжать из себя каплю чего-то, хоть отдаленно напоминающее слово на букву «Л» для существа, о котором я начисто забыла, и к тому же я понятия не имею, как за ним ухаживать…

Да и вообще, кошка, если даже предположить, что каким-то чудом она достаточно долго продержится в нашем обществе, это постоянное напряжение и огромная ответственность на долгие годы.

Чтобы окончательно не пасть в глазах Лены, я не стала задавать бестактный вопрос о том, сколько может прожить кошка этой породы. Насколько я помнила, те, рядом с которыми я росла, даже не до конца прирученные, были достаточно везучими и проводили я нами лет по шесть, не меньше. Обычно кончина были внезапной, родители объясняли причину исчезновения кошек серьезно и лаконично: «отравлена», «сбежала» или «сбита». Дальнейшие расспросы не поощрялись. На мои «Кто это сделал?» или «Куда сбежала?» следовал неизменный ответ: «Кто ж ее знает?»

Если каким-то чудом этой киске удастся достигнуть почтенного девятилетнего возраста, Робу к тому времени должно исполниться пятнадцать — в перспективе это выглядело как миллион лет. Учитывая, в какое месиво из-за пережитого стресса превратилась наши организмы, я сильно сомневалась, что кто-то из нас реально сумеет прожить так долго.

Лена тонко улыбнулась, и они вместе с Джейком пошли по тропинке, моментально скрывшись с глаз. Бедная Лена. Каково ей оставлять кошечку в лапах у любителей собак, которые даже не скрывают этого. Наверное, она сильно переживает. Тем не менее она решилась оставить котенка у нас. Может, пусть Роб поиграет с ней денек-другой, а потом уж вернем ее в дом, где так любят кошек.

Рата горько плакала и стенала за дверью кухни.

— Не переживай так! — окликнула я старушку. — Все устроится.

Роб уютно устроился в углу гостиной с малюткой котенком на руках. Кошечка была черной, чернее некуда. Черным было все, от коготков и подушечек лап до усов. Единственное исключение составляли глаза — два сверкающих зеленых зеркала, не похожих на обычные кошачьи глаза. Она явно позаимствовала их у инопланетянина. Роб пальцем поглаживал котенка по лбу, а тот нежно смотрел на мальчика снизу вверх. У меня екнуло сердце. Они удивительно гармонично выглядели — ни дать ни взять, умилительная сценка из рекламы 1950-х годов.

— Сэм был прав, — сказал Роб, бережно протягивая мне Клео. — Животные умеют разговаривать. Послушай ее. Она ворчит.

То ли из-за того, что невесомое тельце оказалось таким теплым, то ли потому, что лапки были такими тонкими, а шерстка удивительно мягкой, только я почувствовала, взяв ее на руки, что какая-то ласковая волна заполняет мне грудь.

— Не ворчит, — пояснила я, проводя пальцем по хрупким бусинкам хребта. — Это она мурлычет.

Я потрясенно смотрела на невинную пушистую мордочку, на эти гигантские, все затмевающие глазищи. Вы подумайте — мы лишились Сэма, я сама порой чувствовала, что моя жизнь кончена, а этой кошачьей фитюльке хватило нахальства бесцеремонно ворваться в наш мирок и даже не извиниться. Мало этого, она уютно свернулась на моих ладонях и явно полагала, что все идет прекрасно. Такая махонькая, беспомощная. Ей просто ничего больше не оставалось — только довериться нам.

Клео лениво потянулась и зевнула, показав ярко-розовый рот, усеянный довольно опасного вида острыми зубками. Она смотрела мне прямо в глаза с выражением, которое как-то мало соответствовало такому маленькому, беззащитному существу. Уверенный, спокойный взгляд говорил о том, что для нее наша встреча — это встреча равных.

— Потрогай ушки, — сказал Роб. — Они у нее такие мягкие.

Клео не возражала, когда я погладила ее ухо. Наоборот, наклонила голову и потерлась ею о мою руку, поощряя меня. Уши, тонкие и нежнейшие, как старинный шелк, скользили у меня между пальцами.

Меньше всего я рассчитывала на награду. Но она немедленно последовала: Клео лизнула меня язычком, шершавым, как наждачная бумага. Это прикосновение к тыльной стороне ладони ошеломило меня, будто первый поцелуй. Мне захотелось прижать ее и никуда от себя не отпускать. С другой стороны, измученное сердце испугалось захлестнувшей его, как цунами, нежности. Мы обречены терять любимых. Неписаный контракт между нами и четвероногим любимцем гласит, что он, скорее всего, умрет раньше нас. Чем больше мы к нему привяжемся, тем больнее будет скорбь от неизбежной утраты. Открыть для Клео сердце означало бы обречь себя на новые страдания — все равно что швырнуть эту, и без того уже травмированную, часть тела на посадочную полосу аэродрома и позволить самолетам приземляться прямо на нее.

— Давай поглядим, как она ходит, — сказала я Робу, опуская котенка на пол.

Клео заковыляла по ковру, словно заводная игрушка. Она путалась в ворсе, как в высокой траве. Помахивая похожим на червячка хвостом, она нетвердой походкой направилась к фикусу.

Я никогда не питала особой симпатии к этому фикусу. Он достался нам по наследству от хозяев нашего предыдущего жилья. Со временем мне стало ясно, почему они его не забрали. Огромные восковые листья придавали растению вид несокрушимый и какой-то ужасно скучный. Оно, как мне казалось, прислушивалось к разговорам, будто незваный гость на званом обеде, а взамен не предлагало ничего, кроме разве что небольшой добавочной порции кислорода. Переезжая сюда, на зигзаг, мы хотели было оставить фикус на старом месте, но грузчики по ошибке запихнули его в грузовик.

Я пересадила фикус в нелепую оранжевую кадку из пластика, после чего он стал выглядеть еще более самоуверенно. Во все стороны раскинулись темно-зеленые ветви, усаженные листьями величиной с тарелку, а щупальца-усики расползлись, крепко цепляясь за рамы картин и карнизы для занавесок. Превратившись из комнатного цветка в настоящее дерево, проклятое растение явно строило агрессивные планы по дальнейшему захвату территории. Я пробовала было его обрезать, но это лишь спровоцировало бурный рост боковых ветвей.

Примерно в метре от оранжевой кадушки Клео притормозила, припала к земле и, подобно льву, выслеживающему антилопу, устремила немигающий взор на добычу — покачивающийся лист, свисающий с нижней ветки. Подрагивая хвостом, она выжидала, пока лист отвернется, не подозревая об опасности. Наконец, удостоверившись, что глупая жертва полностью погружена в свои растительные мысли, Клео яростно атаковала, впилась в добычу когтями и зубами, насквозь пронзив подрагивающую зеленую шкуру жертвы.

И тут произошло нечто удивительное. Сначала раздался звук, непривычный, булькающий, он перешел в нечто, напоминающее икоту. Наши рты были открыты, ткани мягкого нёба судорожно сокращались, но на сей раз не для плача. Смех. Мы с Робом смеялись. Впервые за последние недели мы обратились к этому простейшему и самому удивительному способу исцеления из всех известных человечеству. Скорбь затянула меня так глубоко в свой склеп, что я напрочь забыла о смехе. Чтобы восстановить эту функцию, необходимую человеку для сохранения рассудка, потребовались мальчик, котенок и растение. Кошмар прошедших недель рассеялся, висящий на сердце замок страдания был отперт и свалился. Мы смеялись.

А Клео сражалась с листом фикуса, и было очевидно, кто выйдет победителем. Лист был вдвое больше по размеру и плотно крепился к стволу. Каждый раз, как она пыталась его схватить, лист выскальзывал и упруго взмывал кверху.

— А она упорная, — заметила я.

Кошечка неожиданно прекратила атаку и завалилась на бок. Взглянув на нас, она требовательно мяукнула. Перевода не требовалось. Клео надоело нас развлекать. Она желала, чтобы ее взяли на руки и погладили. Из кухни донесся тоскливый вой, напомнив, что настало, пожалуй, время представить Клео хозяйке дома.

Я велела Робу выпустить Рату, а сама взяла Клео на руки. Но что, если собака стремительно вырвется из кухни и попытается сожрать котенка? Удержать ретривера под силу только взрослому. Так что мы поменялись ролями — я пошла за Ратой, а Робу объяснила, чтобы держал котенка как следует.

Бурно радуясь освобождению, Рата всю меня вымочила слюной. Она вроде бы не обращала внимания на то, что я крепко, будто тюремный надзиратель, держу ее за ошейник.

— Ну, девочка, сейчас ты кое с кем познакомишься, — сказала я елейно. Как зубной врач пациенту, который впервые видит бормашину. — Не нервничай и веди себя хорошо.

Собаке не нужно было объяснять, куда идти. Она потащила меня в гостиную, как моторный катер с водным лыжником на буксире. Роб занял позицию у окна, прижав Клео к самому подбородку. Рата бросила взгляд на котенка, и под ошейником у нее напрягся каждый мускул. Глаза Клео расширились, превратившись в пару сверкающих драгоценных камней. Шерстка встала дыбом, так что кошечка увеличилась в объеме почти вдвое — хотя даже в этом случае она вряд ли испугала бы и чихуа-хуа. Выгнув спинку, она прижала уши к голове. В этот момент Рата зарычала и гавкнула так оглушительно, как будто выстрелили из пушки. События развивались хуже некуда. Бедный малютка котенок, решила я, сейчас умрет от ужаса.

Любое нормальное животное, настолько проигрывающее в размерах, поспешило бы надежнее спрятаться. Но Клео не была обычным животным. Отважно высунув голову из укрытия, она сузила зрачки до размеров точек и злобно таращилась на Рату. Силы этого взгляда-лазера хватило бы, чтобы привести в ужас всех собак на свете. Потом она раскрыла рот, обнажив два параллельных ряда иголок, и зашипела.

Мы замерли — Роб, Рата и я. Шипение Клео, пугающее, какое-то первобытное, будило мысли о питоне, гипнотизирующем кролика. Такое шипение было и впрямь достойно самой Клеопатры: царское шипение, убедительное, не допускавшее пререканий.

Рата обмякла в своем ошейнике и присела на задние лапы. Пораженная свирепостью котенка, старая собака опустила голову и внимательно изучала пол. Она выглядела огорченной и обескураженной.

Только тут меня осенило. Все время я неверно истолковывала поведение Раты. Она бросилась к двери, за которой стояла Лена, не злобно, а радостно. Она не собиралась нападать. Рычала и лаяла она от радостного возбуждения, приглашая поиграть. Рату огорчило мое непонимание, а вовсе не строптивый котенок размером с ее переднюю лапу.

— Все в порядке, — сказала я Робу. — Неси сюда Клео.

Роб опасливо приблизился, все еще прижимая Клео к себе. Рата осмотрела котенка с таким дружелюбным и даже ласковым выражением морды, словно позаимствовала его у матери Терезы. Все же я не отпускала ошейник.

— Видишь? Рате котенок нравится. Она просто не знает, как с ним подружиться. Поставь Клео на пол, посмотрим, что она об этом думает. Я буду держать Рату.

Роб попятился подальше от нас, потом осторожно поставил Клео на пол. Котенок опустился на все четыре лапки и, помаргивая, смотрел на монументального домочадца. Рата склонила голову, навострила уши и тихо поскуливала, пока Клео твердым шагом направлялась к ней. Добравшись наконец до передних лап собаки, Клео остановилась и посмотрела вверх, на громадную собачью морду. Потом покрутилась на месте, свернулась, как гусеница, и уютно устроилась у Раты между гигантских лап.

Ретриверша даже вздрогнула от радости: ее признали! Она была отличной няней по призванию — а я уже успела забыть, как ярко проявлялся ее материнский инстинкт, когда наши ребята были младенцами. А вспомнив, как Рата защищала и оберегала малышей, поняла, что могу совершенно спокойно доверить ей и котенка.

Не только человеческие сердца были истерзаны, когда случилась трагедия. Как бы ни были устроены собачьи мозги, Рата, без сомнения, знала, что произошло с Сэмом. В каком-то смысле ее горе было тяжелее нашего. Не имея возможности облегчить его плачем и выразить словами, она в тихой тоске лежала целыми днями на полу. Ничего другого ей не оставалось. Изредка мы гладили ее, говорили ласковые слова, но и это было только временным утешением. Однако котенок, как мне показалось, зажег в старушке Рате какую-то искорку. Может, ее сердце уже было готово открыться еще один раз, последний.

Я отпустила ошейник, и собачий язык тут же развернулся, подобно церемониальному флагу. Юная гостья позволила любовно облизать себя от хвоста до кончика носа, а потом в обратном направлении.

— А где Клео сегодня будет спать? — спросил Роб.

— Мы ей устроим постель рядом со стиральной машиной. А чтобы ей было тепло, положим бутылку с горячей водой.

— Нет, так нельзя! Она же будет скучать по братьям и сестрам. Ей будут сниться плохие сны. Пусть лучше она спит со мной.

С 21 января Роб ни разу не произнес слова «скучать» и «брат» в одной фразе. Тем не менее часы с Суперменом он не снимал, они словно приклеились к его руке. В дневные часы Роб производил впечатление вполне благополучного мальчика, ведущего безмятежную жизнь. Совсем другое дело ночь. Его постоянно преследовали кошмарные видения, снились чудовища на автомобилях. Он по-прежнему спал в углу нашей спальни на матрасе, спал нервно, то и дело просыпаясь.

— У нас в спальне не хватит места для нас троих, да еще и котенка, — сказала я. — К тому же в первые несколько ночей, пока Клео не привыкнет, она, возможно, будет шуметь.

— Ну и пусть, — заявил Роб. — Она может спать со мной в моей старой спальне.

Комната, где спали Сэм и Роб, до сих пор пустовала. Одежду и игрушки Сэма мы собрали и запихнули их в стоящий около школы контейнер благотворительной организации. День тогда стоял просто нереально мерзкий, и я представлялась себе персонажем с картины Иеронима Босха. После этого мы, вполне логично, решили сделать в комнате ремонт, изменив ее до неузнаваемости. Стив выкрасил стены солнечно-желтой краской. Я сшила занавески из ткани с гномиками, повесила на стену большой плакат с Микки-Маусом. Стив притащил разборную кровать, сколотил ее и покрасил в красный цвет. Я купила новое покрывало. Но как мы ни старались, отношение Роба к комнате не изменилось ни на кошачий волосок. Я представляла, что он будет спать в углу нашей спальни вплоть до того, как ему стукнет двадцать один, а может, и после совершеннолетия.

— Ты хочешь перебраться в свою комнату, Роб?

— Должен же кто-то присматривать за Клео ночью.

Так что в эту ночь мы устроили Роба в его старой/новой спальне. Он казался не менее растерянным, чем котенок. Запах свежей краски щекотал ноздри. Покрывало на постели сияло почти неоновым блеском. Новенькие простыни хрустели и манили прохладой.

Кое-каких любимых «сказок на ночь» нам приходилось сейчас избегать. «Зеленая яичница с беконом»[3] не годилась, из-за героя по имени Сэм-Это-Я. Я даже подумать не могла о «Самой копательной собаке»,[4] я боялась этой книги, ведь в ней описывался Сэм Браун, обожавший свою собаку. Устроившись так, что Клео лежала между нами, мы открыли «Раз рыбешка, два рыбешка», такую знакомую, со стишками, которые я знала практически наизусть.

Добравшись до последней страницы, я почувствовала, что тревога Роба растет и набирает силу, как волна на горизонте.

— Ты уверена, что здесь нет чудовищ? — спросил он, опасливо поглядывая под кровать.

— Совершенно уверена.

Не время сейчас объяснять малышу, где прячутся самые страшные чудовища. Они коварно находят укрытие в наших же головах и выжидают мгновений, когда мы бываем особенно уязвимыми, — перед сном, во время болезни или когда на душе тяжко.

— А можешь проверить?

— Я уже заглядывала под кровать. Несколько раз.

— Посмотри еще раз…

— Хорошо. — Я нагнулась и еще раз полюбовалась на клубы пыли, ловко скрывавшиеся там от пылесоса.

— А за занавесками?

Взяв Клео — что это я все время ношу ее на руках? — я отогнула угол занавески. В далеких городских огнях я впервые различила проблеск надежды. Или нет? Может, они просто жестоко издеваются, смеются над моей надеждой, что сегодняшняя ночь принесет хоть небольшое облегчение?

— Чудищ нет, — сказала я, плотно задергивая занавески. — Ну а теперь спокойной ночи, милый мой малыш. — Я потрепала его по волосам и поцеловала в лоб, вдохнула аромат его кожи.

Удивительное дело, каждый ребенок появляется на свет со своим неповторимым запахом, и каждая мать его отличает. Я подумала: интересно, понимает ли Роб, насколько сильно сейчас, в эти мгновения, моя жизнь зависит от него? Если бы не его мужество — пример для подражания — и не то, что он во мне нуждается, я бы, пожалуй, не справилась с искушением навсегда заглушить боль с помощью бренди и нескольких флаконов снотворного.

— А в шкафу ты проверяла?

— Там ничего нет, кроме футбольных мячей и курток.

— А можно мне теперь взять Клео?

Котенок. По праву это котенок Роба. Когда я опустила пушистый комок Робу на сгиб левой руки, мальчик вздохнул и поднес палец ко рту. У них с Клео много общего. Когда жена лишается мужа, ее называют вдовой. Дети, потерявшие родителей, зовутся сиротами. Насколько мне известно, нет специального слова для тех, кто потерял сестру или брата. Но если бы такое слово существовало, его можно было бы отнести и к мальчику, и к котенку.

С самого рождения их жизнь наполняли неуклюжие объятия, игры и потасовки, шум и тепло своих братьев. А теперь, оставшись без них, оба они чувствуют себя одинокими и потерянными. И все же, оба они полны жизни и храбры. Лучший выход для них сейчас — покрепче прижаться друг к другу и вдвоем нырнуть в ночь, твердо веря в то, что утро вечера мудренее.

Я выключила свет и в темноте мысленно прокрутила в голове события дня. Все было пронизано болью — острой и непреходящей болью жизни без Сэма. И все-таки, с невольным чувством вины я вдруг осознала: последние двадцать четыре часа не были сплошной мукой.

Конечно, предстоит еще уговорить Стива, но пока Клео, надо признать, показала себя очень воспитанным, достойным котенком.

— Ааааа! Помогите!

Я проснулась от того, что кто-то больнейшим образом пригвоздил мои волосы к подушке. Дикий зверь атаковал мой скальп, когтями вцепился в волосы и при этом жутковато чавкал. Не иначе, из телефильма о природе сбежал лев или тигр. Кто бы это ни был, меня явно перепутали с антилопой и готовятся сожрать. А судя по тяжелому рыбному запаху изо рта, он не брезгует и водными млекопитающими.

— Это всего-навсего Клео, — хихикал Роб.

Клео? Как же в считанные часы котенок мог превратиться в монстра, пожирающего женщин?

— Сними его скорее! — крикнула я.

— Клео не «он», а «она», — поправил Роб, выпутывая котенка из моих волос и осторожно опуская его на пол.

Едва коснувшись ковра задними лапами, Клео оттолкнулась и мигом снова вспрыгнула на кровать. И как этому мелкому существу удается подскакивать на высоту в несколько раз больше ее роста? Она была подобна олимпийскому чемпиону по прыжкам с шестом, только без шеста. Может, ей в задние лапы хирургическим путем имплантировали пружины? Со вздохом я снова поставила Клео на пол. Сверкая глазами, растопырив уши, громадные, как крылья, она снова взлетела, как мячик. Кажется, она решила, что с ней играют. Никакого уважения к тому факту, что она попала в семью, где скорбят, что едва ли мы когда-нибудь оправимся от удара, нанесенного судьбой.

— Нееееет! — заорала я, заслоняясь подушкой вместо щита.

Клео ликовала и была очень довольна собой. Глядя на нее, можно было решить, что она первой в мире изобрела игру под названием «атакуем шевелюру хозяина и запрыгиваем на кровать снова и снова». Если подумать, так оно, пожалуй, и было. Подушка не защищала: Клео просто зарывалась под нее. Я опять сняла ее на пол. Она вспрыгнула на кровать. Вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Этот танец может продолжаться все утро, если я ничего не предприму.

Если бы дома был Стив, можно было бы прикрыться им как живым щитом. Но он еще не дал формального согласия на присутствие в доме котенка, тем более такого людоеда. Клео для него была только абстрактной идеей котенка. По телефону я дала очень подробно ее описание, в мельчайших деталях. «Ты влюбишься, когда ее увидишь!» — уверяла я. Но несмотря на все мои усилия, в его голосе не слышалось энтузиазма. Я старалась не думать о том, как он встретится с Клео, вернувшись домой. Наверняка отнесется к ней примерно так же радушно, как папа Римский к буддистам.

Задумавшись, я рассеянно сползла с кровати, натянула халат. Повернувшись, я почувствовала рывок снизу. Клео висела на тесемке моего пояса, как Тарзан на лиане.

— Нехорошая кошка! — Я отцепила ее от тесемки и поставила на пол.

Как только я попыталась завязать пояс, Клео вскочила мне на бедро, погрузила в него острые коготки и, яростно размахивая хвостом, зубами вцепилась в пояс. Во второй раз за утро я взвизгнула от боли.

Отдирать котенка от ноги оказалось больнее, чем самый низкосортный бразильский воск для эпиляции. Видно, с этой юной нахалкой нужно держаться построже. Я намотала пояс на талию, завязала узлом и выпрямилась, изо всех сил пытаясь сохранять достоинство. Клео устремилась вперед, проскользнула у меня между щиколоток, потом вдруг резко затормозила. Словно в замедленном фильме, я споткнулась о выгнутую горбом спину и взлетела в воздух — в последний момент мне каким-то чудом удалось ухватиться за петлю настенного панно, чтобы притормозить и не упасть прямо на котенка.

Вися на кисточке макраме, я замерла в позе, достойной продвинутого йога, бормоча извинения. Кошечка лежала на спине, подняв согнутую лапку, и с оскорбленным видом глядела на меня. Я страшно перепугалась, что ранила ее.

Стоило мне наклониться, чтобы поднять и осмотреть ее, меховой шарик ожил, вскочил на ноги и припустил от меня. Я с облегчением двинулась за Клео — а она вновь затормозила, и я опять налетела на нее! И опять!

Похоже, Клео решила, что я какой-то нелепый зверь: на голове нечто вроде птичьего гнезда, к тому же не очень твердо стою на двух ногах. Ее задачей было привести в порядок мой мех и заставить опуститься на четыре лапы, чтобы я могла прочувствовать, какая это роскошь — быть кошкой.

Но мне не нужен был безумный котенок. Животное не имеет права выплясывать здесь, в доме траура, с таким видом, как будто жизнь — сплошное развлечение. Был бы здесь Сэм, подумала я, уж он-то знал бы, как ее угомонить. Я почти видела, как он наклоняется над ней, протягивает руку, шепчет что-то мягкими, пухлыми губами…

Я поскорее укрылась в туалете, единственном месте, где можно было втихомолку пореветь, и заперла дверь. Не нужно Робу видеть, как взрослые плачут, он и так уж насмотрелся на это. Если бы в тот день события разворачивались по-другому. Если бы только Сэм не подобрал этого голубя, если бы Стив не был занят приготовлением безе для лимонного торта, если бы я не ушла навещать подругу, если бы та женщина не возвращалась на работу с обеда… Та женщина. Это она во всем виновата. Я задалась вопросом, есть ли у нее самой дети, представляет ли она, на что обрекла всех нас. В моем воображении она была настоящим монстром.

Из горла невольно вырвались громкие рыдания. Стараясь не шуметь, я наклонилась вперед, уперлась лбом в холодные голубые плитки и вся сжалась. Мышцы грудной клетки больно ныли. Я не устаю удивляться продуктивности человеческих слезных желез. Сколько ведер слез может наполнить одна пара глаз? Когда я уже думала, что выбрала свою норму до конца жизни, новая цистерна соленой жидкости изливалась мне на щеки. Плач стал необходимой жизненной функцией, вроде дыхания, чем-то, не требующим от меня сознательного усилия.

Я склонилась над унитазом, а часть моего сознания взмыла вверх под потолок. Оттуда оно с сочувствием взирало на рыдающую женщину, переполняемую болью и ненавистью. Та, другая я, сторонняя наблюдательница, не принимала всё так близко к сердцу. Она была жутковатой, отстраненной. Может, она была со мной с самого рождения, а я тратила часть жизни, подкармливая её своими эмоциями, подчиняясь и выполняя то, чего от меня ожидали.

Это и пугало меня. Что, если это провокация, если меня подталкивают уплыть в бесконечность, с улыбкой созерцая человеческую драму внизу, как смотрит служитель зоопарка на разыгравшихся зверей? Мысль о том, чтобы покинуть свое тело и избавиться от боли, казалась невероятно притягательной. Я дотянулась до ящика шкафа, извлекла на свет флакон снотворного. Таблетки светились сквозь коричневое стекло, каждая — обещание покоя. Там оставалось еще довольно много. Запах вовсе не противный. Если запить бренди, будет вполне сносно. Я отвинтила крышку.

В этот момент дверь чуть приотворилась. Вот черт, не заперла ее как следует. Занавеска душевой пошевелилась. Решив, что это Роб открыл входную дверь и устроил в доме сквозняк, я потянулась, чтобы захлопнуть дверь. Она продолжала открываться сама собой. Опустив взгляд, я заметила в щели черную лапку. Клео продиралась вперед, скребла плиточный пол, даже мяукнула, давая мне понять, что ее нужно взять на руки. Со вздохом я водворила пилюли в ящик и тихо прикрыла его. Решиться на такой исход было бы потворством собственной слабости. Появление Клео напомнило мне об ответственности, которую я несла. Не имела я права дезертировать, ведь мальчик и котенок должны жить дальше. Кто-то же должен вырастить их, помочь стать взрослыми. Держа Клео на руках, я хлюпала, уткнувшись носом в ее мех. Она играла роль носового платка без возражений. Замурлыкала, ткнулась носом мне в шею и уставилась на меня с такой любовью, что я невольно растрогалась. С тех пор как мальчики были совсем малышами, ни одно создание не являло мне любви в таких количествах и такой концентрации. Я взяла себя в руки, поставила кошечку на пол. Она тут же улизнула, а я отправилась на поиски Роба.

За ночь дом преобразился. Прихожая стала похожа на поле сражения. Ковер был усеян обрывками пластиковых пакетов из супермаркета. Тут же были раскиданы разрозненные носки. Синие с белым спортивные носки Роба притулились рядом с одним из носков Стива. А домашний носок в радужную полоску свернулся около флакона дезодоранта, валявшегося на боку. Из-за крышки, похожей на треуголку, флакон смахивал на мертвого полководца, который, видя, что сражение проиграно, пустил себе пулю в сердце и упал на бок.

Все коврики в гостиной смяты и сбиты. Абажур съехал набекрень, как залихватский головной убор. Столы и стулья сдвинуты с мест. Фотографии с подоконника свалились на пол. Мусорная корзинка лежит на боку, из нее вывалились яблочные огрызки и обертки от жвачки.

Приспущенные жалюзи в кухне сломаны, их невозможно ни поднять, не опустить. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что шнуры не то перерезаны скальпелем, не то перекушены.

В полной уверенности, что мы подверглись нападению грабителей, я бросилась в столовую. К моему удивлению, стереосистема и колонки по-прежнему спокойно поблескивали из дешевой лакированной стенки. Телевизор тоже не тронут, а вот кипа открыток с соболезнованиями, видно, всю ночь летала по воздуху, а теперь рассыпалась по всему полу.

Фикус невозмутимо возлежал на боку, раскинув резиновые листья-маятники по дивану и журнальному столику. Земля из бочки лавиной хлынула на ковер. На оползне украшение: три мелкие какашки в форме пуль.

Я никогда не была аккуратисткой, но это уж слишком. С наступлением темноты наш котенок сбросил личину. Это не простая киска, а какой-то кошачий оборотень.

Мне предстояло провести весь день в борьбе с раскиданными носками, поваленными фикусами, пластиковыми пакетами и прокушенными щиколотками.

— Где Клео? — прорычала я, берясь за лоскутное одеяло, которое я любовно вязала и сшивала для Роба. На эту работу ушло несколько месяцев. Когда я приподняла сие олицетворение материнской любви, на пол медленно упали три полусъеденные кисточки.

Рата, дремлющая у дверей, лениво подняла одно ухо. Роб пожал плечами. В саду на папоротниковом дереве заливалась трелями птица. Из гавани доносился пароходный гудок. В доме царила полнейшая тишина. Если не считать странного побрякивания в кухне.

Я шагала по линолеуму, всерьез вознамерившись объявить войну существу, которое было меньше меня раз в десять. На своем обычном месте, над раковиной, со скучающим видом тикали часы. Капли из подтекающего крана барабанили о мойку без определенного ритма. Другими словами, тихо. Мохнатая правонарушительница, видимо, сбежала в кусты.

Без всякой логической причины я обернулась и посмотрела на плиту. Что и говорить, фотографа из журнала «Наш дом» я к себе не позвала бы. Стеклянную дверцу духовки украшали потеки жира, похожие на застывшие слезы. Надо бы отскрести, да все руки не доходят. Но я надеялась, что в этом году или в следующем все-таки наступит день, отмеченный в календаре: «Всемирный день чистки плит». Пара жаровен мрачно поглядывала на меня из духовки.

Я уж собралась было проверить шкаф для кастрюль, когда мы услышали звук, который ни с чем не спутаешь. Звон бьющихся тарелок. Роб опустил дверцу посудомоечной машины. Клео крушила собранные после ужина тарелки и была слишком увлечена, чтобы обращать внимание на нас. Мои приказания немедленно прекратить она проигнорировала. Когда же Роб попытался ее схватить, она шарахнулась и, скользнув у него между ног, припустилась наутек, так что мы не успели и пальцем коснуться ее мокрой шерстки.

Мне приходилось слышать, что котята игривы, а хлопот с ними не меньше, чем с грудными детьми. Не меньше? Я вас умоляю! Младенцы лежат себе в колыбельках. Они не вцепляются вам в волосы, не носятся как угорелые, не вынуждают вас терять равновесие, рискуя провести остаток дней в инвалидном кресле. Поведение котенка не укладывалось ни в какие нормальные рамки, человеческие, животные или растительные. Необузданный, неуправляемый разрушитель, к тому же фетишист, неравнодушный к носкам. Меньше суток потребовалось, чтобы из беспомощного, обаятельного аристократа он превратился в бешеного одичавшего зверя.

Мы гонялись за ней по дому, поскальзываясь на носках и обрывках пакетов, но Клео не было видно нигде. Мы остановились, прислушались. Нигде ни звука, не считая нашего тяжелого дыхания.

Я заглянула через щелочку в комнату Роба. Там на подушке свернулся калачиком милейший котеночек, сплошное очарование. Клео нежно мяукнула, потянулась и с невинным видом зевнула. Она вновь приняла вид прелестной киски, в которую мы безоглядно влюбились вчера.

Роб шагнул к ней. Глаза Клео расширились. Она свирепо глядела на него, прижав уши, а хвост задергался на подушке. Не успели мы и шагу сделать, как она подскочила на всех четырех и вылетела из комнаты, как застигнутый на месте преступления воришка. Роб бросился на пол, как игрок в регби, пытаясь прижать ее и схватить. Клео проскользнула у него между рук, взлетела на книжный шкаф, а оттуда перескочила на занавеску с гномиками и полезла вверх, цепляясь когтями.

Кошка продвигалась по стране гномов, не внимая моим мольбам пощадить обстановку. Но вот, подняв голову, она увидела потолок и осознала, что дальше карабкаться некуда. Смириться и отдаться в мои руки? Ну уж нет. В мгновение ока Клео прыгнула мне на плечо, толчок — и она приземлилась на пол.

Очутившись на ковре, она принялась скакать по комнате, с подоконника на книжную полку, оттуда на кровать. Не котенок, а динамо-машина. Энергии достаточно, чтобы обеспечить электричеством дискотеку. Даже просто смотреть на нее было утомительно.

Долго это продолжаться не может. Кошки — это не для меня. Дом больше нам не принадлежит. Клео захватила его, а нас превратила в заложников. Даром что такая маленькая, а заполнила собой каждый уголок в каждой комнате. Если она не ворует носки из корзины с грязным бельем и не мусолит переплеты ценных книг, значит, затаилась в хозяйственной сумке и готовится напугать меня, если я соберусь в магазин.

Надо признаться, правда, что беды, которые она творила, несколько отвлекали от тоски и боли. Каждый миг напряженного ожидания («Что еще она может выкинуть?») все-таки позволял вынырнуть из пучины скорби. Вот только я не была сейчас полноценным человеком. Совершенно выбитая из колеи, я чувствовала, что не в состоянии справиться с неуправляемым явлением природы по имени Клео.

Единственным, что нервировало меня даже сильнее ее общества, было ее внезапное, необъяснимое исчезновение. «Где Клео?» — бурчала я, водворяя на место фикус и убирая какашки. Слишком тихо в доме. Роб нашел ее поедающей картофельные очистки в помойном ведре под раковиной.

Я где-то читала, что кошки спят по семнадцать часов в сутки. Казалось бы, логично предположить, что котятам требуется еще больше времени для сна. Судя по разрушениям, причиненным нашему жилищу, Клео спала за прошедшие сутки не более трех часов. Видимо, какой-то другой котенок из идеально спокойного дома похитил у Клео время отдыха и употребил для себя. Теперь он беспардонно дрыхнет где-то на солнышке, радуется часам дополнительного сна, не причиняет никаких хлопот. А расслабленные, не знающие стрессов хозяева, любуются его пухлыми, округлыми боками и дивятся тому, какой у них пассивный кот.

Я больше не выдержу ни минуты под одной крышей с этим котенком. Я уговорила Роба выйти со мной на прогулку на часок-другой. Он согласился только при условии, чтобы мы зайдем в зоомагазин, где торгуют товарами для котят.

Маневрируя между обрывками пакетов, мы пробрались к двери. Я мягко повернула замок, стараясь не щелкнуть громко и не привлечь внимание к нашему уходу. Только я протолкнула Роба вперед себя, как ближайший к двери пакет вдруг ожил: раздулся, став раза в два больше, и издал леденящий вопль. Миниатюрная пантера, вырвавшись из его недр, вонзила зубы мне в лодыжку.

Я попыталась ее сбросить. Котята стоят намного ниже нас по эволюционной лестнице. Кошка не имеет права — не говоря уж о мозгах и достижениях технологии — нас задерживать. Однако, что и говорить, попытка оказалась весьма удачной.

Роб поднял с пола носок и потряс. Это заворожило Клео. Свирепость: 10. Устойчивость внимания: 0. Она прыгнула и заплясала вокруг носка. Когда Роб швырнул его в другой конец коридора, она вприпрыжку кинулась следом.

Мы просочились в дверь, когда хвост Клео скрылся в тени. Господи, ведь это всего лишь кошка! — раздался наставительный мамин голос у меня в голове. Но я не чувствовала себя такой виноватой с того самого дня, как оставила мальчиков в группе продленного дня, которую, похоже, вела прямая наследница Адольфа Гитлера.

По тропинке мы направились к зигзагу. Меня что-то толкнуло посмотреть на дом. Оглянувшись, я увидела Клео, выглядывающую из окна Роба. Окажись здесь у нас представитель фирмы «Открытки Холмаркс», он наверняка подписал бы с ней пожизненный контракт на умилительные фотографии. Она смотрелась бы сногсшибательно на рождественской открытке — сидящей в корзинке, цветочном горшке или выглядывающей из подарочного носка.

Вчера в ванной она спасла меня, помогла пережить ужасающий, гнетущий момент. Я должна быть ей благодарна за это. Она прекрасна, удивительна. И с ней невозможно ужиться.

Вряд ли кошки — союзники людей. Будь люди немного порассудительнее, из всего животного царства они выбрали бы себе в любимцы кого-то больше похожего на себя. Например, обезьян. Казалось бы, это очевидно: мохнатенькие, смышленые, по большей части вегетарианцы, обезьянку можно выдрессировать, научить разным трюкам. Но люди не питают никакого тепла к приматам. В обезьяньих глазах им видится отблеск собственного пикантного прошлого.

Вместо этого люди предпочли ближайших родственников своих заклятых врагов — львов, тигров и волков, которые скорее будут глодать их кости, чем смирно сидеть у ног и забавлять.

Зоомагазин вовсю потакал этому предпочтению. По привычке или инстинктивно, я направилась в секцию собак. Здесь в пещере Аладдина, полной мячей-пищалок и резиновых косточек, был рай для Раты. Роб потянул меня в другой конец магазина и ткнул пальцем в нечто подушкообразное, что, на его взгляд, могло служить отличной постелью для нашего котенка.

Покрывало «под леопарда» явно неплохо отражало индивидуальность Клео.

К нам устремилась продавщица и порекомендовала сухой корм для котят. (Особый корм для котят? Мама сильно удивилась бы. Я прямо-таки услышала ее голос: Мир окончательно сошел с ума?) Продавщица сказала, что котенку может понравиться мягкая игрушка, набитая кошачьей мятой, и заметила, что от этого запаха котята становятся очень игривыми. Представив себе Клео под воздействием кошачьего эквивалента ЛСД, я поблагодарила и отказалась.

Уже у самой кассы она уговорила нас приобрести пластмассовый кошачий туалет и упаковку наполнителя к нему. Я не хотела оставлять котенка. Стив наверняка рассвирепеет, когда вернется и увидит все фокусы Клео. Так для чего приобретать все эти прибамбасы? Роб привстал на цыпочки и подтолкнул кошачью постель к окошку кассы.

Продавщица оказалась хорошим психологом. Склонившись над мальчиком, она, сияя, поинтересовалась, как зовут его котеночка. Роб покраснел от гордости и произнес ее имя. Это, добавил он, самый лучший котенок в целом мире.

Жизнь была трудна. На обратном пути я вела машину по крутому спуску, мимо Ботанического сада, где мы с мальчиками любили кормить уток. В дни, когда из-за плохой погоды ребята сидели взаперти, кормление уток превосходно помогало им разрядиться и выпустить пар. Животные — мохнатые или пернатые — всегда были лучшим способ достучаться до них, привести в чувство и успокоить. Вид невзрачной утки, скользящей по серебристой воде, настраивал нас на мысли об огромном мире, в котором проблемы начинали казаться не такими уж неподъемными. Мы неизменно покидали пруд с утками, чувствуя умиротворение. Весной мы считали утят, а их всегда оказывалось на одного-двух меньше, чем неделю назад. Но мы особо не горевали — не получалось, особенно когда цвели тюльпаны. Мальчики (их волосы на солнце казались золотыми) бегали вдоль рядов ослепительно красных, розовых, желтых цветов.

Я спросила Роба, не хочет ли он заехать к уткам, но ему не терпелось скорее вернуться к Клео. Оно и к лучшему, боюсь, там я не смогла бы справиться с собой. К тюльпанам я в этом году тоже не наведывалась. Пришлось им цвести самим. Каждый уголок Веллингтона наполняли душераздирающие воспоминания о нашей прошлой жизни. Город превратился в исполинский мавзолей.

Но отныне дом больше не был убогим приютом для бегства от мира. За дело взялся котенок и за двадцать четыре часа сумел все изменить, превратив его в дом Клео, атаковав каждый сантиметр моего личного пространства, ловко протискиваясь между щиколоток, царапая спинку стула, на который я садилась выпить кофе, и мгновенно устраиваясь на коленях всякий раз, стоило мне зайти в туалет. Я уж молчу о носках, пакетах и прочих ночных разрушениях, с которыми мне еще предстояло разбираться. Если я хочу избежать бурных объяснений со Стивом, нужно поскорее найти в «Желтых страницах» кого-нибудь, кто починит шнурки жалюзи. И кто знает, каких еще актов вандализма можно от нее ожидать?

Может, нам вообще лучше не ходить домой. Ехать себе дальше по шоссе, мимо гавани, на север. Дом, кошка, шаткий брак, друзья с их невыносимыми изъявлениями сочувствия — все останется позади. Уедем, будем жить у мамы в Нью-Плимуте, провинциальном городке, где я росла… Нас хватит недели на две, потом мы с мамой начнем сводить друг друга с ума. Да и от городка я давным-давно отвыкла. Каждый раз, как я туда приезжала на дни рождения или на похороны, мне неизбежно задавали одни и те же вопросы: «Как пишется?» и «Когда уезжаешь?», причем на второй ответить всегда было легче, чем на первый. Я никогда не считала свою работу «писательским трудом». Скорее, я просто делилась своими мыслями с людьми, у которых в жизни тоже не все гладко, предлагала вместе посмеяться над моими историями. Читатели моей колонки были для меня друзьями, с тем дополнительным преимуществом, что почти никого из них я не знала лично. В последнее время они были ко мне поразительно добры. Их письма, в том числе от людей, которые лишились детей, поддержали меня больше, чем что-либо другое. Один листок с аккуратно напечатанным текстом я даже таскала с собой в сумке. Он был от индийской пары, чей двухлетний ребенок потерялся в национальном парке, и найти его не смогли. Прошло десять лет, писали они, они до сих пор тоскуют, но жизнь продолжается. Они были для меня живым подтверждением того, что родителям, пережившим кошмарную потерю детей (это всегда кошмар), удается существовать и дальше.

Еще более смелым решением было бы двигаться все дальше на север, пока не завидим яркие огни Окленда, города побольше. Там я могу найти работу в газете или журнале. Хотя, пожалуй, только ненормальный согласится взять на работу такую вымотанную, погрязшую в тоске мать-одиночку.

Я остановила машину у глинистой обочины, поросшей папоротниками, на самом верху зигзага. Внизу раскинулся город — серые кубики, окна блестят на солнце. В одной из тех башен в деловом центре работает та женщина, что отняла у Сэма жизнь, возвращаясь на службу с обеда. Мне стало интересно, как она выглядит, чем сейчас занимается. Достает из шкафа документ, говорит по телефону? В таком небольшом городке, как Веллингтон, у нас вполне могут найтись общие знакомые. Но никто и виду не подал, что знаком с ней. Может, чувствовали, что ей лучше не попадаться мне на глаза — слишком опасно. Скоро, уже скоро ей придется предстать перед судом и признать, что она была пьяна или вела машину слишком быстро. Наказание ее не минует.

За деловыми кварталами, за холмами, за домом Лены лежало кладбище, где покоилось тело Сэма. Еще дальше за ним, на пляжах Макера-бич, отдыхали семейства, стремясь извлечь как можно больше из уходящего лета. Мамаши расстилают на камнях одеяла, разливают оранжад и убеждают детишек, что вода совсем не такая холодная, как кажется. Мальчишки прыгают в волнах, они уже покрылись гусиной кожей, плечи блестят на солнце. Среди них и приятели Сэма. Мне не хотелось видеть ни их, ни их матерей.

Ветер с юга обжег мне ноздри. Давно ли я радовалась жизни в домике на линии разлома, старалась обустроить его, а заодно и наш брак. Сейчас это вдруг показалось непосильным.

Из машины вылез Роб, ему не терпелось скорее показать Клео новую постель. Нагрузившись кошачьим туалетом и наполнителем, я потрусила следом за ним вниз, к дому. Мысленно я пыталась подготовиться к тому, во что могла превратить дом эта чертовка, считающая себя его новой хозяйкой. По крайней мере, стены пока на месте, крашеные балки потихоньку лупятся себе на солнце. Никаких следов котенка.

Не успела я повернуть ключ, как крохотная пантера кубарем слетела к нам с лестницы, задрав хвост, как знамя. Она издавала приветственные вопли, вопросительно вздымая голос: Где же вы были? Почему так долго? Принесли мне что-нибудь? Она подпрыгивала на задних лапах, тыкалась подбородком в наши ладони, задевая зубками о наши ногти. Мурлыканье красноречиво говорило о том, что мы прощены. Мы снова сделали небо синим и приклеили солнце обратно на небосклон — просто тем, что вернулись домой. Я снова очарована. Как я могла решить, что отдам ее? Она нужна нам почти так же, как мы нужны ей.

Но когда Роб предъявил ей постель с леопардовым покрывалом, Клео выгнула спину горбом и распушила хвост ершиком. Раздалось злобное шипение. Постель для кошки испугала ее не меньше, чем настоящий, живой леопард, окраске которого подражала ткань. Клео прыгнула и яростно атаковала, нанеся удар задними лапами, после чего ретировалась под диван, не дав врагу возможности нанести ответный удар.

Клео отказывалась выходить до тех пор, пока неприятель не ретировался в ванную. Тогда нам и в голову не пришло, что это начало «истории с лежанками», которая будет длиться бесконечно. Когда постель убрали, кошка пулей выскочила из-под дивана и бросилась на пакет из супермаркета, потом забралась внутрь. Отдышавшись и успокоившись в его пластиковой утробе, она совершила внезапное нападение на телефонный шнур и поскорее укрылась от него в безопасной тиши кухонного шкафа.

Кошка была подобна натянутой струне. Ее окружали потенциальные злодеи, под подозрение подпадали все: каждая тень, катышек пыли, список покупок, старая тесемка, домашняя утварь. Любой шум заставлял ее насторожиться. Услышав скрип двери, она подпрыгивала. От пения птицы далеко в саду у нее вставала дыбом каждая шерстинка.

Ни один носок в доме отныне не мог чувствовать себя в безопасности. Она изымала их из спален, ботинок и корзины для белья, тщательно отделяла один от другого, лишая тем самым силы к сопротивлению. Затем носок таскали по всему дому, вонзали в него двойной набор когтей и безжалостно пытали, пока он не прикидывался мертвым.

У меня разболелась голова. Затевать уборку в доме было бессмысленно. Это только подвигло бы котенка на новые подвиги по разрушению дома.

— Даже думать не смей! — прикрикнула я, когда Клео вскочила на столик в прихожей и занесла лапку над высокой вазой с букетом наперстянки.

Подняв на меня голову, она встряхнула усами и съежилась. Я была серьезна. Кошка опустила лапку и покорно спрыгнула на пол. Гордиться здесь нечем, но, признаюсь, я засветилась от удовольствия. Ощущение, что тебя слушается дикий зверь, было неописуемым. Должно быть, нечто подобное испытывают учителя, страдающие манией величия. Радуясь первым шагам в роли деспота, я тихо удалилась на кухню, чтобы поставить чайник. Однако, подобно многим тиранам, я пребывала в плену иллюзий.

Ваза упала и разбилась. Наперстянки элегантно рассыпались по коридору под самыми разными углами. Я наблюдала за котенком, попавшим в переплет. Оказавшись в трубопроводе ваза — цветы, она вынуждена была спасаться бегством.

Как большинство стихийных бедствий, это тоже окончилось, не успев начаться. Дом, который несколько секунд назад выглядел как обычный жилой дом, хотя и неряшливый, теперь явно нуждался в гуманитарной помощи из США. Клео, прошлепав по приливной волне, трясла каждой лапой после каждого шага с таким видом, будто вода нанесла ей личное оскорбление. Уши прижаты, хвост опущен — в таком виде она не годилась на первое место в конкурсе красоты.

Я крикнула Робу, чтобы он принес полотенца. Вдвоем мы попытались опять превратить дом в сухопутную территорию. Я выжимала ковер, а Роб старательно вытирал кошку. В первый раз за все время она проявила некое подобие смирения.

Проведя неделю в море, вернулся Стив. Пока он чистил и приводил в порядок дом, я стояла в кухне, наблюдая за полетом чайки в восходящих потоках воздуха над скалами. Мы с птицей находились на одном уровне. Она развернула в мою сторону клюв-лезвие. Мы обменялись взглядом.

Недавно еще я любила птиц, сочувствовала их жизни-борьбе. Когда мне было лет восемь или девять, я подобрала в палисаднике дрозденка. Он не мог летать. Наш кот Сильвестр наверняка поймал бы его, нужно было что-то делать. Я взяла шарик из перьев в руки. Он без возражений схватился за мой палец жесткими, как у рептилии, лапами. Клюв и пальцы ног были великоваты для этого тельца. Этому существу далеко было до настоящей птицы. Мне ничего не оставалось, как взять его в дом. Обувную коробку выстлали ватой. Вязальной спицей проделали дырки в крышке. Дрозденыш охотно заглатывал подслащенную воду из пипетки. Уверенная, что ночью птенец подохнет, я закрыла крышку. Коробка в ответ чирикнула. Не тревожно. Просто чирикнула. Всю ночь коробка простояла на моем туалетном столике. Я с ужасом думала о том, что найду в ней наутро. Но когда я соскочила с кровати и приоткрыла крышку, птенец был жив. Он сидел прямо, черные глаза поблескивали в ожидании. Я опустила крышку и вынесла коробку в палисадник. Там я открыла ее, и дрозд выскочил на траву. Он покачался в нерешительности, а потом, шумно захлопав крыльями, вспорхнул на ветку. Там он посидел, не обращая на меня внимания. Я позвала, но птица перелетела через поляну, к соснам. Я ждала, что она вернется, поблагодарит меня за спасение. Ничего подобного, и не подумала.

Чайка метнулась прочь, нырнула вниз, к стоянке парома, полетела над портом. Пять недель прошло с того дня, как нашего первенца в белом гробу закопали в холм там, за Лениным домом. Мы навещали могилу несколько раз. Я не нашла никакого утешения на продуваемых ветром вершинах кладбища Макера с его ровными солдатскими шеренгами надгробий. Первые пару раз пришлось поплутать, пока мы нашли в этой мрачной мозаике могилку Сэма. Стив запомнил, что она находится на одной линии с туалетом. Я прямо-таки увидела Сэма, заливающегося смехом по этому поводу. Ему был не чужд грубоватый сортирный юмор. По нелепому совпадению мальчик оказался зарыт между двумя старцами под девяносто лет. Я на коленях стояла у могилы, орошая слезами траву, и пыталась найти здесь хоть что-то от него, от его сущности. Решительно ничего от него не было в этих сучковатых кустах, скрюченных и искривленных под постоянными ветрами. Облака кутались сами в себя, принимали немыслимые формы. Блеяли овцы. Сэм не имел никакого отношения к этой пустоши.

Я чувствовала себя актером, надевшим чужой костюм. Внешне мы казались теми же людьми, что и месяц назад или раньше. Ездили на той же машине, ходили в тот же супермаркет. А чувство было такое, будто все мои внутренние органы переставили, поменяли местами и расцарапали. Возможно, это шок. Я утратила уверенность в том, что быть живой — это благо. По малейшему поводу взрывалась гневом и ненавистью. Я злилась на тех, кто лежал рядом с Сэмом. Не имели они права жить так долго.

Хотя учебный год уже начался, мы решили еще недели две подержать Роба дома. Он практически не упоминал Сэма, но продолжал каждый день надевать его часы с Суперменом. Может, думал, что запястье с часами становится ниточкой, связывающей его с братом. Робу больше, чем любому другому мальчишке, требовался сейчас супергерой. Если бы только Супермен мог появиться в окне его спальни с хохочущим Сэмом на руках!

Я задумалась — в чем природа тяготения к супергероям? Похоже, дело тут не столько в совершаемых ими подвигах, сколько в их другой жизни, где они выглядят малопривлекательными типами, аутсайдерами. Большинству мальчишек близок Кларк Кент, странный парень, которого не любят девушки. В каждом мальчишке живет герой, как в Кларке Кенте. А единственная надежда в том, что он точно знает: настоящий живой Супермен непременно появится — вот такая цель, правда, впоследствии она заставляет многих молодых людей горько разочароваться. Они становятся старше, поиск Супермена продолжается. Спортивные герои, рок-звезды, миллионеры. Но реальный герой намного дальше. Он скрывается внутри.

Слишком упрямая, чтобы признаться себе в этом, я начала принимать помощь от Клео. Она, казалось, понимала, когда мне совсем плохо, когда бы это ни случилось, ночью или днем. В дверную щель просовывалась лапка, она прыгала на кровать или садилась рядом, ничего не требуя. Спокойно мурлыкала и просто ждала, пока я не вынырну со дна на поверхность.

Даже ее разрушительные выходки, казалось, были небесцельными. Благодаря им, я волей-неволей постоянно была чем-то занята. В минуты, когда я орала на нее из-за сорванных занавесок или опрокинутых фотографий в рамках, меня не грызла тоска по Сэму. Возмутительная, проказливая, невероятно нежная натура Клео во всем проявлялась по максимуму. Жизнь в ней била ключом, она переполняла ее — от усов до кончика хвоста. В ней было куда больше от Сэма, чем у могилы под пустынным небом на холмах Макера.

Но Стиву, похоже, все это виделось в другом свете. Конечно, я объяснила ему, как Сэм выбрал Клео, и все-таки мне казалось, что у него котенок ассоциируется с нашей прошлой жизнью, а не с тем нереальным существованием, которое мы кое-как пытались влачить сейчас. Завести животное, не посоветовавшись с ним? Это решение вряд ли способствовало сохранению мира в семье. К тому же в семье Стива испокон веку привечали только собак.

Под внимательным взглядом Клео Стив распаковывал свою сумку. Вид у кошки был такой, будто она мысленно составляет опись его одежды и прочего движимого имущества. Он искоса поглядывал на нее. Я точно знала, какое слово сейчас у него на уме. Бардак.

Мы с мужем смотрели по-разному на многие вещи, и одним из различий было отношение к бардаку. Меня никогда не раздражал и сейчас не раздражает определенный уровень беспорядка. Наоборот, даже интересно вдруг наткнуться на старые бумаги или одежду, о существовании которой давно забыл. Это может натолкнуть на неожиданные и свежие творческие идеи. По крайней мере, именно так я успокаиваю себя, если не нахожу времени привести дом в порядок, а я его не нахожу почти никогда.

Стив, напротив, такой аккуратист, как будто принадлежит к особой философской школе педантов. Став его невестой, я, практически подросток, билась, пытаясь удовлетворить эту его потребность в безукоризненном порядке. Накануне его возвращения с моря я носилась по комнатам, стирая пыль с плинтусов, поправляя перекосившиеся шторы и расправляя кисточки на ковре в строго параллельные линии. Я оказалась плохой ученицей. Потребовались годы, чтобы я поняла: Стиву совершенно не важно, что я довела обстановку в доме до совершенства, как казалось мне. Игнорируя мои старания, он всякий раз, будто робот, проделывал одно и то же: сначала пылесосил, потом протирал спинки стульев, даже если за полчаса до того я навела на них глянец, и только потом распаковывал свой рюкзак. Сегодня о пылесосе не могло быть и речи, учитывая горы намокшего барахла на полу. Стиву пришлось довольствоваться тем, чтобы собрать с пола носки и обрывки пакетов.

В момент, когда я начала расписывать Стиву, как Роб обожает котенка, Клео нырнула в его сумку и выпрыгнула оттуда с черным носком в зубах. Отскочив, она подбросила добычу над головой и высоко подпрыгнула. Изящно поймав носок передними лапами, она, не выпуская его, сломя голову понеслась прочь. Задняя черная лапка при этом наступила на носок, заставив котенка затормозить так резко, что он перекувыркнулся в воздухе и приземлился на спину. Я обмерла. Бедняга, она наверняка сломала себе хребет. Немедленно к ветеринару. Вот-вот начнется агония. Я этого не переживу. Клео, как ни в чем не бывало, вскочила на ноги и понеслась вскачь, не забыв прихватить носок.

Стив, на которого спектакль не произвел никакого впечатления, поплелся из комнаты за своим носком. Обычно нам со Стивом требовалось дня два, чтобы привыкнуть к друг к другу после его возвращений. Его раздражало, что я не хочу аккуратно складывать белье, а меня бесило, что он проверяет за мной, хорошо ли я помыла кастрюли и не осталась ли их обратная сторона липкой от жира. С учетом добавочного раздражающего фактора в виде нежеланного котенка гармония в нашем доме была под большим вопросом.

Я где-то читала, что после смерти ребенка распадаются семьдесят пять процентов браков. Но не хотела в это верить. Одно из моих отличительных качеств — то, что я вечно бросаю вызов статистике. Но я начинала все лучше понимать, почему так часто распадаются брачные узы.

Стив страдал ничуть не меньше моего, но у него все было иначе, он держал свою боль в себе. Моя скорбь прорывалась в диких эмоциональных срывах, я рыдала, вопила, обвиняла, нуждалась в поддержке. Горе Стива было сдержанным, тихим. Если он и произносил какие-то слова, то только тщательно выверенные и продуманные, будто несколько капелек воды на апельсине на старинном натюрморте голландского мастера.

Стив справился с тем, чего ждали от мужчины: опознать тело в морге, беседовать с полицейскими, а завтра еще и явиться в суд в связи с расследованием, — однако все, что бушевало у него внутри, было скрыто, как за крепостной стеной. Отчасти в этом была виновата я. Тогда, через несколько дней после аварии, ни в коем случае нельзя было говорить, чтобы он перестал плакать. Все это время взгляд Стива блуждал где-то, задерживаясь то на занавеске, то на ковре, на фикусе. Он ни разу не посмотрел мне в глаза. Когда он спросил, пойду ли я с ним в суд, я отказалась. Мне было даже подумать страшно о том, чтобы вновь пережить все это в присутствии чужих людей. Будь я хорошей женой, смогла бы найти в себе мужество согласиться. Нам обоим сейчас нужна была помощь, мы нуждались в ней как никогда, но ни у одного из нас не хватало сил поддержать и утешить другого.

Нас позвал Роб. Он ползал по полу в гостиной, дразня Клео отцовским носком. Роб тащил носок по комнате. Клео прыгнула, схватила носок в зубы, потом подскочила к Робу и бросила носок к его ногам. Она села рядом с Робом и замерла в ожидании, посматривая на него снизу вверх.

— Видите? Она приносит его, она делает «апорт»!

— Только собаки выполняют команду «апорт», — сказал Стив, поднимая с пола свой носок.

— Нет, ты только попробуй! — просил Роб.

Стив нерешительно подбросил носок в воздух. Клео сорвалась с места и, схватив носок, положила его на сей раз к моим ногам.

Котенок считал, что мы все имеем право поиграть с носком. Ей хотелось, чтобы игра была общесемейной.

— Клео играет в носкобол! — пошутил Роб.

А кошка не знала устали. Вскоре мы втроем, как зачарованные, следили за причудливыми пируэтами, которые она выписывала в воздухе, охотясь за трикотажной жертвой. Когда носок наконец закатился под диван, я даже почувствовала некоторое облегчение. Уж в этот пятисантиметровый зазор между диваном и полом ей не забраться.

Но я недооценивала гибкость Клео, которой позавидовал бы йог. Кошка без колебаний распласталась на полу и, извиваясь, стала ввинчиваться в узкую щель. Как будто рождение, только наоборот.

Наступившая тишина встревожила нас. Она застряла и не может выбраться наружу. В следующее мгновение из-за высокой диванной спинки мелькнула черная лапка. За ней другая. Два набора когтей уперлись в спинку, и вот уже над ними появилась мордочка, вдвое уже, чем когда мы ее видели в последний раз, глаза полузакрыты, уши плотно-плотно прижаты к голове. В зубах она победно сжимала пойманный носок.

Заходящее солнце тигровым глазом поблескивало над холмами. Небо порозовело от изнеможения. Накинув кашемировый кардиган, я отбивала куриные грудки. Ризотто из риса было достаточно нейтральным блюдом и не оскорбляло ничьих вкусовых пристрастий, так что в нашей семье его ели все.

Клео подняла нос, полузакрыв глаза, будто знаток вина, оценивающий аромат редкого бордо. Она, не отставая, бегала за мной по кухне, лапкой хватала за лодыжки и попискивала. Это не было мяуканье кошки, выпрашивающей подачку, скорее требовательный голос жрицы, негодующей оттого, что к ее ногам до сих пор не положили жертву.

Я сгребла ее в охапку, прижала к груди и уселась на кухонную табуретку. Клео тоскливо посматривала в сторону курицы, но тут ее внимание привлек мой шикарный кашемировый кардиган. Банальная овечья шерсть Клео не интересовала. Другое дело шерстинки, полученные от коз и подвергнутые долгой и сложной обработке. Она принялась, чавкая, обсасывать шерсть вокруг средней пуговицы.

Этому нельзя потворствовать. Я опустила котенка на пол. Тут же Клео снова вскочила мне на колени. Изображая изголодавшегося льва, она вонзила в кофту зубы. Я попыталась ее оторвать, но подскочила от острой боли: кошка прокусила мне большой палец. Мало того что она испортила кардиган, так еще и во мне просверлила дыру.

Вскрикнув, я прижала к ранке бумажное полотенце, чтобы унять кровотечение. Стив, увидев мое ранение, не особо удивился: Клео отлично удавалось доказывать, что он прав, не питая симпатии к котятам.

Вечером, когда мы сели ужинать, морщина между бровей у Стива стала еще глубже: его поразило, что упрямица Клео не желает понимать слова «На стол прыгать нельзя». Она раз за разом атаковала наши тарелки, не говоря уж о салфетках, солонке с перечницей, ножах и вилках.

У меня горел и пульсировал затылок. Больной палец ныл. Попытка расположить мужа к котенку потерпела крах. Я схватила ее и недрогнувшей рукой заперла в чулане со стиральной машиной.

— Ей там не нравится, — заныл Роб.

— Я не дам ей разрушить нашу жизнь! — крикнула я, стараясь заглушить доносящийся из чулана вой.

Слушая эти надрывные вопли, я поняла, что сейчас сорвусь. Дело было не только в котенке, пальце и муже. Наутро было назначено слушание в суде. Стиву предстояло встретиться лицом к лицу с этой женщиной. Полицейские подтвердят, что она виновна. Ее ждет тюрьма. Я наконец вынуждена буду смириться с тем фактом, что Сэм умер.

Меня била крупная дрожь. Дыхание было поверхностным и частым. «Я больше не стану ее здесь терпеть! Она отправится назад, к Лене!»

Роб уставился в свое ризотто и глотал слезы. «Ты… злая…»

Уронив стул, я выскочила из-за стола и бросилась в спальню. А там, уткнувшись в подушку, заревела во весь голос. Я понимала, что Роб прав, я злая. И не могу держать себя в руках. Плохая мать, отвратительная жена, вообще какой-то недочеловек. Мне хотелось натянуть одеяло на голову и надолго заснуть.

Не удалось: я почувствовала, как детская рука легла на плечо. «Мам, она тебя любит, — раздался шепот. — Вот слушай…»

У меня на шее угнездился меховой комок. Ритмичное утробное мурчанье раздалось прямо в ухе. Низкий, какой-то первобытный звук морского прибоя, шум волн, что накатывались на черные песчаные берега моего детства, шум, который слышит дитя в материнской утробе. Мудрый, вечный, так могла бы звучать колыбельная самой земли или голос Бога.

Говорят, что кошачье мурлыканье оказывает благотворное воздействие на организм человека. Исследованиями доказано, что мурлыканье способно снизить кровяное давление, помогает справиться со стрессом, даже лечит кости и мышцы. Лечебную силу кошек признают сейчас уже многие больницы и дома престарелых: кошки-доктора живут там постоянно, и их используют в лечении больных. Регулярные дозы мурлыканья способны врачевать и сердце. Я слушала гортанную песенку, и грудь постепенно наполнялась жидким медом.

Подпихнув голову мне под подбородок, Клео оглядела меня с материнской тревогой и вдруг, к моему изумлению, ткнулась влажным носом в щеку. Это был, явно и бесспорно, кошачий поцелуй. Свернувшись калачиком на моей шее, кошка вытянула изящную переднюю лапку и сунула ее прямо мне в нос. Я взяла лапку двумя пальцами и стала поглаживать, наблюдая за коготками, которые то появлялись, то пропадали. На сей раз мне не угрожала атака. Подушечки лапок Клео были нежней, чем кончики моих пальцев. Так мы лежали, «взявшись за руки», души наши преодолели межвидовые различия, и не нужны были слова, чтобы понять друг друга.

Я проспала много часов, а когда проснулась, Клео была рядом, она забралась под одеяло, а голову положила на подушку нос к носу со мной. Она явно считала, что находится здесь по праву. Рассматривая ее недвижное тело, остренькие ушки на белоснежной наволочке, слушая безостановочное и такое утешительное мурлыканье, я невольно подумала, что, наверное, еще ни разу, с первого дня сотворения Земли, человек и кошка не спали вот так, бок о бок.

Далеко не сразу поняли люди, насколько им в жизни необходимы кошки. Когда-то в незапамятные времена они, люди, отказались от кочевой жизни, перешли к оседлому существованию и занялись сельским хозяйством. Отныне им куда меньше грозила опасность подвергнуться нападению крупных хищников, и это было одним из важных преимуществ. На протяжении многих поколений люди радовались этому и поздравляли друг друга, не отдавая себе отчета в том, что совсем рядом, в их амбарах и закромах, процветает несравненно более опасный враг. Ничтожный грызун оказался силой куда более разрушительной, чем его отдаленная хищная родня. Полчище мышей могло запросто полностью уничтожить урожай за год, заставляя целые деревни голодать и бедствовать.

Судя по миллионам мышиных и крысиных скелетиков, обнаруженных археологами при раскопках древнеегипетских жилищ, в четвертом тысячелетии до нашей эры люди жестоко страдали от нашествия этих паразитов, не представляя, как им избавиться от этой напасти.

Вокруг поселений кружили дикие кошки, наблюдали за разгулом грызунов и глотали слюнки. Время от времени самые храбрые из них или оголодавшие настолько, что забывали об осторожности, забегали в деревни и охотились на разъевшихся крыс, мышей, а заодно и на змей. Постепенно люди начали осознавать, что вреда от кошек нет никакого. Наоборот, они приносят огромную пользу, поедая вредителей.

Кошек, любительниц комфорта, привлекало еще и тепло от костров, которые люди разводили по ночам. Те из них, кому удалось преодолеть инстинктивный страх и шагнуть из темноты к мерцающему огню, и заложили основы той связи, что становится только крепче на протяжении тысячелетий. Хотелось бы мне оказаться там, греться у ночного костра, когда первая кошка медленно, дюйм за дюймом, приближалась к нему. Вот она вышла из тьмы, ближе к освещенному кругу, улеглась, растянулась и позволила человеческой руке неуверенно тронуть мех. Уверена, почти наверняка кто-то из моих пращуров был тому свидетелем.

Люди начали замечать, что соседство с кошками взаимовыгодно для обоих видов. Они высоко оценили замечательные свойства этих существ, восхищались их изяществом, независимостью и даже тем, что, в отличие от собак или коров, кошки не желали признавать главенство человека. Древние египтяне были первыми, кого поразило, что кошка отнюдь не всегда и не обязательно является на зов.

Прекрасные и таинственные, кошки бесстрашно носились в ночи, пока все прочие прятались под одеяла и сражались с кошмарными сновидениями. В двадцать первом веке люди живут среди электрических огней, улицы и дома тонут в ярком свете, нам даже представить себе трудно, какой это ужас — настоящая тьма. Когда единственными источниками света были луна и звезды, ночь казалась нашим предкам непроницаемой. В темноте таились злобные чудовища, на каждом шагу подстерегала опасность. Ночь больше всего походила на людские представления о смерти. У кошек, наделенных чудесной способностью видеть в темноте, имелся доступ в невидимые миры. Они были бесстрашными, могущественными. Охраняя склады зерна, кошки избавляли от голода целые деревни и города, их стали почитать как спасителей жизни. Им поклонялись и даже обожествляли — поскольку люди никогда и ни в чем не знают меры.

Первым иностранцем, описавшим культ кошек у египтян, был Геродот, известный как отец исторической науки. Он родился в 490 году до н. э. в Малой Азии, много путешествовал, побывал в Египте, Африке и Греции, а свои впечатления описал в трактате «Истории».

По всему Египту Геродот видел статуэтки кошек, видел их изображенными на папирусе, на амулетах, а также множество кошачьих мумий. Ему рассказывали, что кошки наделены магической силой, что они связаны с Солнцем и с воинственной богиней Бастет (что означает «пожирательница», подходящее имя для любой кошки). Особенно Геродота впечатлил храм богини Бастет в Бубастисе, близ современного индустриального города Загазиг, в шестидесяти километрах от Каира. «Есть, правда, и другие еще более обширные и великолепные святилища, но ни одно из них так не радует взор, как этот храм», — писал он. Прошли века, и археологи при раскопках храма обнаружили больше трехсот тысяч кошачьих мумий, которые хранились в катакомбах храма. Кажется, думала я, спустя тысячи лет нам довелось жить с собственной богиней-кошкой, только не в Загазиге, а на зигзаге.

Настоящая женщина, Бастет была богиней духов и притираний. В цивилизации, где культивировали бальзамирование трупов, вещества, устраняющие неприятные запахи, играли важную роль. От внимания людей не ускользнуло и то, что кошки — ласковые и заботливые матери. Бесплодные женщины носили амулеты, изображающие Бастет в виде кошки с котятами: котят было столько, сколько детей надеялась получить женщина.

На кошек надевали золотые украшения, во время трапез им позволялось есть прямо с тарелок вельмож. Убийство животного карали смертной казнью. Нередко кошкам устраивали более пышные похороны, чем людям. Когда принадлежавшая семье кошка умирала, ее тело выставлялось у входа в дом, а все семейство выбривало себе брови в знак траура — сегодня подобные проявления траура запросто могли бы привести к звонкам соседей в муниципалитет.

В наши дни от храмов и святилищ Бастет мало что осталось, но в Британском музее красуется величественная статуя богини-кошки. Человек, создавший ее изваяние в VI веке до н. э., давно превратился в прах. И все же он знал, каково это — провести рукой, следуя знакомым изгибам любимой кошки, украдкой кинуть под стол запрещенный кусочек рыбы и услышать умиротворяющее басовитое мурлыканье.

Любовь скульптора к кошкам дошла до нас сквозь века, она жива сегодня, как и две с половиной тысячи лет назад. Он восторгался блестящей шубкой, узким язычком, шершавым, словно пемза, способностью даже во сне мгновенно настораживать уши, стоит скрипнуть половице. Как любой кошатник, скульптор не раз заглядывал ей в уши, дивясь причудливым загогулинам внутри. И зачем все-таки кошкам нужны эти маленькие кармашки на внешней стороне ушных раковин? Однако его Бастет смотрит на мир глазами богини. С золотым кольцом в носу и такими же серьгами в ушах, она царственно и спокойно сидит, поджав задние лапы.

Увидев фотографию этой статуи впервые, я ощутила холодок, трепет узнавания. Большие треугольные уши, покатый лоб, ложбинка на переносице — сходство не вызывало сомнения. Рельефный подбородок, изящные длинные ноги точно такой же формы, как у матери Клео. Единственная разница в том, что эта статуя Бастет черная — копия самой Клео.

Наши друзья с неслышной мягкой походкой не только спасли миллионы жизней, убивая грызунов, они помогали и помогают лечить израненные души. Тихонько сидя на краю постели, кошки терпеливо дожидаются, пока иссякнет поток человеческих слез. Свернувшись клубком на коленях больных и стариков, они дарят утешение, подобного которому не получить больше нигде. Они заслуживают уважения за то, что тысячелетиями помогали людям сохранять и физическое, и душевное здоровье. Правы были египтяне. Кошка — священное существо.

— Тебе нравится Клео? Нет, ну правда? — спросил Роб за завтраком на следующее утро.

Я раскрыла кухонное окно. Еще одна чайка носилась с криком в стеклянной лазури залива. Недожеванный шнурок от занавески колыхался на ветру. Стив уже повязал галстук и отбыл в суд.

— Да, — со вздохом признала я.

— Хорошо, потому что ты ей тоже нравишься.

— Конечно, нравлюсь, куда ж я денусь, — слабо улыбнулась я.

— Нет, мамочка. Она правда тебя любит! — настаивал Роб. — Она сама мне сказала ночью.

— Это хорошо, мой дорогой. Доедай свой тост.

— Она и другое мне говорила.

Роб был чувствительным мальчиком. Он перенес травму, с которой не под силу справиться такому малышу. Мы не обсуждали с ним случившееся, не рассказывали о следствии, но наверняка интуитивно он все чувствовал. Сейчас он нашел убежище в фантазиях о говорящем котенке.

— Клео рассказала, что она происходит из старинного рода кошек-лекарей, — продолжал Роб.

Бедный ребенок дал волю воображению.

— Тебе это приснилось? — уточнила я, желая вернуть его к реальности.

— Да нет, по-моему, это был не сон. Она сказала, что поможет мне найти друзей.

У кого-то из членов нашей семьи бывали экстрасенсорные способности, но разговаривать с котятами? Это уж слишком. Если в школе прознают, что Роб ведет беседы со своим котенком, беднягу засмеют, задразнят.

— Я уверена, что она сдержит слово, — сказала я, обняв сына за плечи и целуя в ухо. — Но давай пока держать это в секрете.

— Ты ведь не отдашь Клео обратно Лене? — спросил Роб.

Я опустилась рядом с ним на корточки, положила руки ему на плечи и заглянула в лицо, совершенно серьезное. Он весь напрягся в ожидании ответа.

— Нет, Роб. Мы ее оставим себе.

Плечи его обмякли. Он судорожно облегченно вздохнул и опустил голову. Волосы шевелились, как пшеница на поле. Роб задвигал руками в каком-то радостном танце. Хоть я и не видела его лица, было совершенно ясно: он улыбается.

Часы на кухне в то утро едва передвигали стрелки. Слушание затянулось. Я полагала, что это свидетели обвинения так долго дают показания против женщины, что вскрылись другие эпизоды нарушения ею правил вождения или жестокого обращения с детьми.

Стив вернулся почти в полдень, с отсутствующим взглядом и бледный до прозрачности. Наполовину развязанный галстук болтался на груди.

Жалость, которую я к нему чувствовала, немедленно растворилась в ярости и жажде мести.

— Что она собой представляет? — задала я вопрос, сама удивившись резкому тону.

— Не знаю, — пробормотал Стив, устало потирая глаза. — Обыкновенная…

Я выжала из него все, что могла. Волосы у нее каштановые или, скорее, светлые. Сложения довольно плотного. Работает в управлении здравоохранения. Была в куртке, кажется темно-синей. Стив не помнит, носит ли она очки. В суде они вообще-то старались не смотреть друг на друга. Вид у нее был расстроенный, но она не подошла, чтобы попросить прощения.

Мне нужно было знать о ней больше, больше. Форма носа, родинки, как от нее пахнет… Я жадно впитывала каждую деталь.

— Сколько ей лет?

— Лет тридцать пять, пожалуй.

— Ее посадят?

Глядя поверх моего левого плеча, Стив нехотя мотнул головой.

— Они же должны как-то ее наказать. По крайней мере, хоть штраф?

Тяжелая муха, жужжа, описала у него над головой восьмерку.

— Не за что. — Голос у Стива был мягкий и ласковый, как будто он говорил с психом. — Это был несчастный случай.

Что он имеет в виду? В каком это смысле несчастный случай?

— Она никак не могла увидеть Сэма, когда он выскочил из-за автобуса. Она в этом не виновата. Она все делала правильно, ничего не нарушила.

Мой мозг отказывался понимать. С тем же успехом мне могли сказать, что над нами небо зеленого цвета. Если смерть Сэма действительно была несчастным случаем, если та женщина ни в чем не виновата, мне некого винить в том, что случилось. Я не имею права ее ненавидеть. От меня даже могут ждать, что я ее прощу.

Сердце сжалось и стало твердым как камень. Прощать — это для богов.

Как только моя старинная школьная подруга Рози услыхала, что у нас появился котенок, ее было не удержать. Когда она позвонила в первый раз, я постаралась было от нее отделаться. Это подействовало так же, как действует банка сардин на отощавшую бродячую кошку. Через пару дней после суда она все же прорвалась через невидимые баррикады, окружавшие наш дом. Рози, общеизвестную своим напором и бестактностью, трудно было выносить в больших количествах. Стив внезапно вспомнил, что у него в городе важная встреча.

— У-ти, моя масенька, моя бедненькая, — сюсюкала она, склонившись над Клео и рассматривая ее сквозь громадные красные очки. — Каково тебе, бедняжечке, у этих людей, они же вообще ничего не понимают в кошках, не любят кошек.

— Я не говорила, что мы не любим кошек, Рози.

— И что, ты можешь с полной ответственностью сказать, что так-таки любишь кошек? — вопросила она, глядя на меня поверх алой оправы.

— Да. Может быть… Я не уверена.

— Тогда ты определенно их не любишь, ты не кошатница, — безапелляционно заявила Рози. — Ты бы не сомневалась, будь это так. Это как с верой. Если ты христианка или мусульманка, ты знаешь это о себе наверняка.

У Рози, в отличие от меня, не было опыта пребывания в англиканской церкви, который ограничивался тем, чтобы прочитать «Отче наш», спеть «Вот там вдали зеленый холм», чинно прихлебывать тепловатый чай, сохраняя независимость, старательно избегать разговора с викарием, а потом поскорее бежать домой, выбросив все это из головы.

Рози была страстной, исключительной любительницей кошек. Она подобрала шесть бродячих кошек, которых назвала Грязнуля, Рыбка, Бетховен, Сибелиус, Мадонна и Дорис, притом что невозможно было понять, какая кличка какому коту принадлежит. Подобрала — не совсем верное слово. Выражаясь точнее, Рози пригласила эту шестерку четвероногих негодяев, позволила вторгнуться на территорию своего дома и мародерствовать, приводя все в упадок. Не знающие благодарности продувные бестии изодрали ей шторы, разрушили мебель, к тому же оставляя повсюду метки с неистребимым аммиачным запахом. Если только мерзавцы не развлекали себя налетами на мусорные баки или бандитскими разборками, они занимались планомерным истреблением окрестной дикой природы. Мало кто отваживался войти под кров Рози — шесть зловещих теней тут же надвигались со всех сторон. Это, впрочем, не мешало котикам быть, по словам Рози, обаятельными, сказочно милыми и восхитительными.

Рози знала о кошках все, решительно все, без исключения. Сейчас ее радар был настроен на то, чтобы просветить насквозь юного представителя кошачьих, обреченного влачить существование здесь, с нами, на зигзаге.

— М-да… скажем прямо, это, конечно, не самый красивый котенок на свете, — продолжала Рози. — На мяче для гольфа и то больше шерсти. Она выглядит как узница концлагеря. А эти глаза. Какие-то… выпученные.

— Никто не совершенен, — возразила я, ощутив внезапную потребность вступиться за Клео. — Она еще развивается.

— Хм… — с сомнением промычала Рози, — абиссинская кровь, значит? Славятся любовью к воде и высоте.

Рози пользовалась любой возможностью продемонстрировать свою эрудицию.

— Какая-то она тощенькая, даже если учесть родство с азиатскими короткошерстными кошками, тонкокостными и легкими, что помогает им легче переносить условия жаркого климата, чем тяжеловесным европейским сородичам. Чем ты ее кормишь?

— Кошачьим кормом, — вздохнула я.

— Да, но каким именно кошачьим кормом?

— Да я не знаю. Купила в зоомагазине.

— А витаминные добавки? — спросила она тоном прокурора.

— Конечно, — соврала я и сменила тему: — Хочешь посмотреть, как она играет в носкобол?

Я помахала носком перед носом у Клео. Клео сделала вид, что впервые в жизни видит эту вещь и не желает иметь с ней ничего общего.

Рози покачала головой.

— Кошки не приносят «апорт», — сказала она и склонилась над своей красной сумкой; рыжие кудряшки упали ей на лоб. В душе у меня шевельнулось раскаяние. Да, она раздражает, но вот приходит же — и заслуживает за это тысячи очков. Большинство наших друзей избегали общения под любым предлогом.

Рози ни в чем не переменилась после смерти Сэма, осталась все тем же благосклонным и бодрым диктатором. Особенно ценно, что она не стала говорить со мной испуганно приглушенным, с некоторых пор хорошо мне знакомым, тоном, будто дающим понять, что над домом повисло проклятие.

— Тебе потребуется вот это, — сказала Рози, протягивая мне пару затрепанных книжек: «Котята и как их растить» и «Здоровье вашей кошки». — Ой, и вот эта, конечно… думаю, она тебе необходима.

Милая, сумасшедшая командирша Рози. Несмотря на все свои чудачества, несмотря на уверенность, что я желаю Клео только зла, по сути, она добрейший человек. Иначе зачем бы ей небрежно подсовывать мне «О смерти и умирании» Элизабет Кюблер-Росср[5] вместе с книгами о котятах?

Я знала про пять этапов умирания, описанных Кюблер-Росс, чтобы помочь людям иметь дело со смертью и со своим горем. Со многим я соглашалась, находила сходство с собой.

1. Отрицание. Определенно, это первые мгновения потрясения после телефонного звонка тогда, в доме у Джессики. Часть меня до сих пор продолжала отрицать очевидное. На уличных перекрестках, в торговых центрах я до сих пор видела бегающего с хохотом Сэма. Где-то в закоулках моего подсознания теплилась надежда, которая цеплялась за слова врача: если бы Сэм выжил, он остался бы на всю жизнь растением. Ночами мне часто снилось, что Сэм жив, просто от меня решили это утаить. Поняв, что мне лгут, я вскакивала, неслась по лабиринтам больничных коридоров, находила его, лежащего в полумраке, опутанного проводами, окруженного аппаратами. Он поворачивал голову и смотрел на меня своими синими глазами, точно так же, как посмотрел, когда только родился. Я просыпалась с бьющимся сердцем, на мокрой подушке.

2. Гнев. Было бы полезно, если бы я, после нескольких недель отрицания, понимала, что перехожу в стадию гнева. Каждая клеточка моего тела вскипала яростью при виде голубей, рассыпанных в небе клочками белой бумаги, при виде женщин за рулем «фордов-эскорт», на самом деле, при виде вообще всех женщин за рулем, а также приятелей и одноклассников Сэма, имевших наглость жить. Если бы я только знала, что этап гнева со временем тоже пройдет. Проблема была в том, что я отрицала и одновременно ярилась на весь мир. И надо признаться, предпринимала еще и жалкие…

3. Попытки торговаться. Время от времени, в ванной или за баранкой автомобиля, я вела односторонние переговоры с Богом, умоляя Его (или Ее, как уверяла Рози) перевести стрелки часов назад так, чтобы события 21 января развивались чуть-чуть по-другому: чтобы машина проехала на пять секунд раньше, чем нога Сэма коснется бордюра тротуара, тогда бы голубь был благополучно доставлен к врачу, а вечером мы все сидели бы за столом и пробовали испеченный Стивом торт с лимонным безе. Ну что стоит кому-то (или чему-то) такому всемогущему, как Великий Творец, чуть-чуть подтасовать события? А я взамен готова сделать все что только угодно Ему (или Ей) — уйти в монастырь, вступить в женскую команду регби или спать в палатке и притворяться, что мне это нравится. Все что угодно, лишь бы только спастись от…

4. Депрессии. В шкафу скорби нарядов много. На каждый день годится обычная старая жалость к себе, которую те, кто ею страдают, нередко именуют депрессией. Послеродовая депрессия — платьице понаряднее. Для самых торжественных случаев (с аксессуарами в виде психиатров и таблеток) предлагаются клиническая депрессия, самоубийственная тоска и, наконец, безумие.

Про моих дядюшек, вернувшихся со Второй мировой войны с душой, взбаламученной как яйца в омлете, говорили, что у них депрессия, а может, они даже сумасшедшие. Одного из них поместили-таки в психушку. Незамужняя моя тетя за много лет не произнесла ни слова после того, как мои дед и бабушка заставили ее прекратить близкие отношения с начальницей местной почты. Все обширное семейство с сочувствием и пониманием, столь типичными для новозеландской деревни 1930-х годов, называло ее святошей. Насколько я могла понять, и у тети, и у дядюшек имелись вполне логичные причины для того, чтобы впасть в депрессию.

Все эти разные фасоны скорби запихнуты в один шкаф, однако, замечу, сходства между ними не больше, чем между юбкой из небеленого холста и вечерним платьем от Диора.

Слово «депрессия» недостаточно сильно, чтобы описать океан тоски и уныния, в котором я тонула. Безбрежный океан. Бездонный. В какие-то дни я барахталась, чтобы остаться на плаву. В другие — бессильно и безжизненно дрейфовала, подобно сломанной ивовой ветке, соскальзывала в бесконечность. Со стороны Кюблер-Росс было возмутительной, вопиющей глупостью обозначить этот «этап» обычным словом «депрессия». Да еще и предположить, что за ней последует финальный этап…

5. Приятие. Никогда я не смирюсь, никогда не соглашусь, что умереть — это нормально для чудесного девятилетнего мальчишки. Кюблер-Росс перескочила, она пропустила еще несколько этапов, среди которых — чувство вины, ненависть к себе, истерия, утрата надежды, навязчивые идеи, непристойное и неприемлемое желание открыться незнакомым людям, сильнейшая потребность распахнуть дверь автомобиля и броситься под колеса встречных машин на шоссе.

Поблагодарив Рози за книги, я полистала «Здоровье вашей кошки».

— Ты прочитаешь ее внимательно, обещаешь?

— Понимаешь, Рози, до твоих стандартов мы вряд ли дотянем, но обещаю, что мы будем стараться. Убивать котенка мы не собираемся, по крайней мере, я надеюсь…

— Не волнуйся, Клео, детка, — сказала Рози, снова включив дурацкий сюсюкающий голосок и упрятав котенка между распаренными пирогами своих грудей. — Сюсечка-мусечка моя, если тебя будут обижать, можешь в любое время переехать к тете Рози и жить у нее.

Клео явно было неуютно между знойными холмами Рози. Она извивалась всем телом, а потом, в долю секунду — мне показалось, что я наблюдаю замедленную съемку, — прижала уши к голове, ощерилась, зашипела и отвесила Рози пощечину лапой с выпущенными когтями.

— ОоооооооооГоооооспооодиииииииии! — взвыла Рози.

— Прости, прости, — приговаривала я, вытирая кровь с ее щеки бумажными носовыми платками, выполнявшими в нашем доме роль столовых салфеток. — Она же не нарочно, я уверена…

Прижимая платок к щеке, Рози скосила глаза вниз, на свою обидчицу.

— Этот котенок… твой котенок… блохастый! У нее блохи, — объявила Рози, водружая на нос очки.

— Правда? — переспросила я, почесывая коленку.

Стив и Роб уже несколько дней жаловались, что «обчесались». Я списывала их нытье на расходившиеся нервы. Теперь до меня вдруг дошло, что и я чешусь все это время. Лодыжки покрывал целый архипелаг миниатюрных пылающих вулканов, цепь которых тянулась вверх по ногам.

— Да ты только посмотри, — сказала Рози, разгребая реденькие волоски на брюшке Клео. — Их тут десятки, а может, даже сотни…

На вид это напоминало фотографию, сделанную с вертолета, летящего над Манхэттеном. Не обращая на нас никакого внимания, блохи — целый город блох — сновали по проспектам и авеню между шерстинками. Так деловиты были они, так заняты, так уверены в том, что их блошиная работа, в чем бы она там ни состояла, — это самое важное занятие на свете, что ни один из жителей города не отвлекся, не поднял голову, чтобы увидеть нависших над собой великанов, напуганных до ужаса.

— Это серьезное заражение, — объявила Рози с оттенком уважения и чуть ли не восхищения в голосе.

— Как нам от них избавиться? Может, сбегать в зоомагазин за порошком?

— Слишком поздно, — провозгласила Рози. — Порошок не поможет, этому котенку нужна ванна.

Я указала ей на то, что все кошки сами проводят себе водные процедуры и запихнуть котенка в воду граничило бы с жестоким обращением, но Рози лишь пожала плечами:

— Ну что ж, если ты не желаешь брать на себя ответственность за состояние котенка…

Рози загнала меня в угол. Если я сейчас не подчинюсь ей, она настучит на меня в какой-нибудь комитет феминисток по защите животных. Они устроят демонстрацию, воткнут в наш газон горящий крест и расклеят по всей округе обличающие меня плакаты.

— Но у нас нет ванны для котенка. — Я была озадачена и почти уверена, что не встречала подобного приспособления ни в одном доме, да что там, даже и в зоомагазине. — И шампуня для котят тоже.

— Раковина в ванной вполне сойдет, — рассудила Рози, — и обычный мягкий шампунь тоже годится. А теперь дай-ка мне полотенце для рук, будь добра.

Роль полотенца была доверена выгоревшей голубой тряпице, которая прежде долго наслаждалась красивой жизнью в роли пляжной подстилки, пока мальчики и Рата не изорвали ее во время игры в войну. Ловко, словно египетский бальзамировальщик мумию кошки, Рози спеленала Клео, накинув ей тряпку на плечи и оставив снаружи только голову. Лапы (вместе с когтями) оказались плотно прижатыми к телу, так что Клео была теперь беспомощна. Ее испуганная мохнатая мордочка торчала с одного конца полотенца. Другой конец свертка терялся к складках Розиной футболки. Мне ужасно хотелось броситься на помощь Клео. Но Рози, которой больше не грозили нападения, полностью владела ситуацией.

Она велела мне наполнить раковину теплой водой, потом локтем свободной руки проверила, не горячо ли. Сочтя наконец, что температура и глубина идеальны, Рози проворно развернула полотенце и сунула Клео мне.

— А я думала… Разве ты не сама это сделаешь? — спросила я, сражаясь с лапами и хвостом, которые одновременно двигались во всех направлениях.

— Ты мамаша. — С этими словами Рози отступила в безопасное место, к вешалке для полотенец.

Наконец котенок успокоился у меня в руках. Я была страшно польщена этим знаком доверия. Со своего сухого и безопасного места Клео с интересом посматривала вниз на воду, поблескивающую в раковине. Похоже, она воображала, что там может оказаться золотая рыбка. Я тоже немного расслабилась. Может, Клео унаследовала от своих абиссинских предков любовь к воде и ей понравится купаться.

Сделав глубокий вдох, я опустила ее в воду. В этом деле требовалось сочетать ловкость рук и уважение к кошачьему самолюбию. Клео, казалось, понимала, что происходит. Она замерла как статуэтка и не шевелилась, пока я втирала в шерсть шампунь. Вскоре котенок был полностью окутан плащом из мыльной пены.

Я с гордостью следила, как смирно наша кошка сидит в раковине. К счастью, Клео не понимала, как она сейчас выглядит. Шерстка прилипла к телу, усы повисли вдоль щек — настоящая крыса. Зато Рози восхитило, что Клео так спокойно отнеслась к гигиенической процедуре.

— Умница моя, — ворковала она. — Видишь? Ничего страшного, — обратилась Рози ко мне. — Каждую кошку время от времени нужно купать.

Неожиданно Клео издала жуткий утробный мяв. Этот звук потряс меня, задел материнские струны в самых глубинных недрах души, отозвался мощно, будто плач заблудившегося в супермаркете ребенка. Головенка Клео свесилась набок, а потом, к моему вящему ужасу, она обмякла, обвисла в моих руках, как тряпка.

— Вытаскивай ее! Вытаскивай! — орала Рози.

— Я вытащила! — орала я в ответ. Я вынула тщедушное тельце из воды, голова и лапки безжизненно повисли. — Ох…

Что скажет Роб? Его сердце и так уже разбито. Он не перенесет второго удара. Я же в очередной раз доказала, что мать из меня никудышная. Разве можно было доверить мне такое хрупкое, такое беспомощное создание, этого котенка? Самое большее, на что я гожусь, это натянуть на себя одежду.

Взяв протянутое Рози полотенце, я стала кое-как обтирать бесчувственное тельце.

— О, Клео, прости! — рыдая, я направилась в кухню, на бегу продолжая вытирать ее. Я включила газовую конфорку, поднесла Клео поближе к теплу, изо всех сил массируя ее.

— Ты права Рози. Мне нельзя доверить кошку. Это ужасно!

Рози, неодобрительно поглядывая, возвышалась над нами.

— Вода была слишком холодная, — изрекла она.

— Что ж ты раньше не сказала?

— Я думала, температура подходящая. А может, этот шампунь не годится…

Щуплое тельце повисло у меня на руке. Никаких признаков жизни.

— Ты ее убила, Рози! — хлюпала я. — А она была единственной радостью в этом доме. И благодаря тебе я ее утопила! Я знаю, ты не считаешь меня кошатницей, но я уже начала привязываться к этому котенку!

Таков отныне мой удел. Все, к чему я ни прикоснусь, обречено на гибель, все скукоживается, засыхает, погибает от моих рук. Ради спасения мира я должна удалиться куда-нибудь на гору на дальнем Южном острове, забиться в пещеру и дожидаться там конца света.

Тут, к моему изумлению, тряпочка, безвольно лежащая у меня на коленях, негромко чихнула. По тельцу прошла дрожь. Котенок поднял голову, нетвердо поднялся на лапки, нерешительно отряхнулся, обдав меня брызгами.

— Ой, Клео! Ты жива! Я поверить не могу! — Дополнительный душ из потока моих счастливых слез был для нее, пожалуй, совсем не кстати.

Кошечка подняла на меня свои глазищи размером со спутниковую антенну каждый, после чего с достоинством лизнула мой палец, как будто ей снились хорошие сны, а сейчас не терпится узнать, что на завтрак. На седьмом небе от счастья, я вытирала ее чудесный редкий мех, пока он не стал совсем сухим. С тех самых пор как родились мальчики, я не испытывала такого экстатического восторга при виде живого существа.

— Слышишь, Клео мурлычет, — сказала я Рози. — Думаешь, она меня простила?

Вид у Рози был не очень уверенный.

— В конце концов, у нее ведь девять жизней, — сказал она. — Одной меньше, все равно осталось восемь. В этом доме бедняжке все они понадобятся, все восемь.

Проводив Рози, я расцеловала Клео в благодарность за то, что она вернулась к жизни, и носила ее на груди, чтобы согреть.

С этого момента мы с Клео пришли к согласию и пониманию. Купания, решили мы с ней, годятся только для птичек.

Клео оказалась неплохим учителем. Как все талантливые педагоги, она подбирала методы и подходы в соответствии с возможностями и способностями учеников. История с несостоявшимся утоплением продемонстрировала, что я все-таки не обречена угробить все, что встречу на пути. Впервые в жизни я кого-то спасла, реанимировала живое существо. И сейчас Клео давала мне второй шанс.

— Не волнуешься? — спросила я Роба, защелкивая коробочку для школьного завтрака.

Сэндвичи были с хлебом из непросеянной муки, самым здоровым хлебом, какой только появлялся на полках супермаркета. Роб, конечно, предпочел бы пышный пшеничный, но я твердо решила, что помогу ему вырасти здоровым и крепким. Пусть я не могу научить его полюбить брокколи и ростки фасоли. Все равно найду способ их в него запихнуть. Больше с этим мальчиком не должно случиться ничего плохого.

В школе с пониманием отнеслись к нашему решению подержать Роба дома пару лишних недель. Он должен был пойти во второй класс, так что знал почти всех ребят в своей группе. И все же он в первый раз отправлялся в школу без Сэма, и мы невольно беспокоились. С тех пор как Роб начал учиться, ни один его день в школе не обходился без Сэма. Во дворе, где играли в войну, эмоциональный старший брат защищал младшего, более миролюбивого братишку. Никто не осмеливался затеять с Робом драку, потому что знали, что придется иметь дело с Сэмом (который славился на всю школу своими ударами в стиле Супермена). Как только не называли братьев: Старски и Хатч,[6] Бэтмен и Робин… Они были неразлучны, каждый дополнял другого.

— Ты меня подвезешь?

— Конечно, — сказала я, застегивая ему пуговки на новенькой рубашке. Красивая рубаха, в ковбойском стиле, по белому фону летят крылатые золотые кони. Крылья и перья неотступно преследовали нас, возникали в нашей жизни на каждом шагу. Рубаха была немного кричащая, но Робу она понравилась, и я решила не мешать ему проявлять свою индивидуальность.

Стив больше не спорил со мной о том, сколько должна стоить детская одежда. С помощью Роба мне удалось обегать за последние две недели дикое количество магазинов и лавочек. В школе у Роба, как и в большинстве начальных школ в Новой Зеландии, единой формы не было. Идея была постараться создать непринужденную обстановку. На деле это приводило к тому, что большинство родителей тратили на детскую одежду больше средств и времени, чем оно того заслуживало.

В день возвращения в школу на Робе все было новеньким, с иголочки, включая башмаки с мягкими, как мармелад, подошвами. («Они скрипят, — беспокоился он, пока мы сражались с макаронинами-шнурками, — надо мной смеяться будут». — «Если и будут, так это только от зависти», — уверяла я). Нарядная одежда, модельная стрижка — все это было вызовом матери миру: этого мальчика любят, за него есть кому заступиться. Только попробуйте тронуть его хоть пальцем. Единственной не новой вещью были часы с Суперменом на тоненьком запястье.

— А вдруг ко мне пристанет хулиган? — спросил Роб, застегивая стальной браслет часов.

Я напряглась. Если бы это было возможно, я бы тенью следовала за ним повсюду, оберегала на каждом шагу, ловила каждый вздох его шестилетних легких и, уж конечно, бросалась бы на его обидчиков.

— Никто не пристанет, — ответила я, всей душой желая, чтобы мои слова оказались правдой. Но что, если я ошибаюсь? Оставшись без брата, Роб может привлечь внимание каких-нибудь эмоционально неразвитых ублюдков. — Скажи учителю, чтобы позвонил мне, если ты захочешь уйти домой раньше времени. Я сразу приеду.

— Присматривай тут за Клео, — напомнил Роб, открывая дверь холодильника и доставая кувшин с молоком, слишком тяжелый для шестилетки. Кувшин булькал, пока Роб наливал молоко в блюдце, а заодно и на пол.

При виде того, как льется ее любимая жидкость, Клео от удовольствия выгнула спину дугой. Хвост развернулся на всю длину, заработал, зацокал язык.

Перебравшись в старую комнату, Роб стал лучше высыпаться. Кошмары и страшные сны приходили все реже. Не сомневаюсь, что теплый, как батарея, котенок, притулившийся под боком, сыграл в этом решающую роль.

От резкого стука в окно я подскочила. К стеклу прижимались скулы, которые могли принадлежать только Джинни Десильва, самой гламурной женщине на зигзаге. Губы совершенной формы сложились в улыбку, достойную глянцевого журнала. Подняв три ухоженных пальца, она помахала нам блестящими ногтями и крикнула: «Приветииик!»

Джинни принарядилась: золотая виниловая курточка, накладные ресницы, серьги величиной с канделябры и длинный хвост, спадающий на одно плечо. Мои затрапезные спортивные штаны и выцветшая футболка меркли рядом с этим великолепием.

Мальчик, ровесник Роба, крепко держал Джинни за руку. Волосы торчком, хитрая мордочка.

— Это Джейсон! — восторженно завопил Роб.

— Что он за человек? — прошипела я сквозь зубы, одновременно улыбаясь и кивая Джинни.

— Он из Банды Крутых.

Ах, ну как же! Эта легендарная Банда Крутых. Я как-то слышала разговор Роба с Сэмом о том, что они скорее выкрасят себе яйца в синий цвет, чем согласятся войти в Банду Крутых. Но это только потому, что никто их туда не приглашал.

Единственная вещь на свете была круче Банды Крутых — это родители членов Банды Крутых. Сплошь врачи, юристы, архитекторы, они устраивали у себя теннисные матчи по очереди, так чтобы каждый мог похвастаться своим кортом и садом. Джинни и ее муж Рик были королем и королевой родителей Банды Крутых, потому что до них обычные профессионалы не дотягивали. У Рика была студия звукозаписи. А Джинни… ну от нее много и не требовалось — только уметь изящно драпироваться в искусственные меха и быть Джинни. Занятие журналистикой приучило меня выносить скоропалительные суждения. Топ-модель — следовательно, очень красивая и очень худая, следовательно, поверхностная, следовательно, интересуется только мужчинами и своим внешним видом, следовательно, туповатая, следовательно, мне лучше держаться от нее подальше. Джинни в том единственном разговоре, который у нас состоялся, когда наши машины столкнулись на зигзаге, сообщила мне, что она акушер-гинеколог, хотя верилось в это с трудом. Слишком нелепо, чтобы быть правдой. Я даже решила тогда, что она чего-то наглоталась.

— Привет, — сказала я, открывая входную дверь и щурясь от слепящего блеска ее каштановых волос.

— Ух ты! Котенок! — крикнул ее сын прежде, чем мы успели обменяться обычными любезностями.

Обежав мои спортивные штаны, Джейсон со всех ног бросился на кухню.

— Роб, ты мне не рассказывал, что у тебя есть котенок! — сказал Джейсон. — Какой хорошенький! Можно мне его подержать?

— Ее зовут Клео, — горделиво сказал Роб, передавая Джейсону свою любимицу. — Отец у нее необычный кот. Дикий. Мы почти уверены, что он — пантера.

— Джейсон обожает кошек, — рассмеялась Джинни, глядя, как Джейсон нежно приложил Клео к шее.

Я ждала, что она окинет критическим взглядом мой наряд и молочную лужицу на полу (которую любезно подчищала Рата), но она не обращала на наш хаос внимания.

— Я слышала, в этом году Роб будет ходить в один класс с Джейсоном, — сказала она. — Вот Джейсон и подумал — не захочет ли Роб сегодня пойти в школу вместе с ним, верно, дорогой?

Джейсон покорно кивнул. Роб пойдет в школу с Джейсоном? Но у меня уже все спланировано. Я тысячу раз прокрутила, проиграла в голове это утро: мать и сын, душераздирающее зрелище у школьных ворот.

Мать незаметно для всех старается передать сыну энергию, защитить его от всех грозящих опасностей, а потом сын храбро бросается с головой в новую школьную жизнь.

— Большое спасибо, но машину веду я. — Я тут же сама поняла, как это ужасно, резко, неблагодарно. Что ж со мной такое? Совсем недавно меня считали приветливой и дружелюбной. А когда я ходила в начальную школу, ребята звали меня Смешинкой. Больше такое прозвище мне не грозит. — Джейсон не будет возражать, если мы его подвезем?

Разумеется, она сейчас откажется. И, в отличие от меня, сделает это любезно, с уважением к скорлупе страданий, в которую я забралась, отгородившись от мира, будто рак-отшельник. Я улизну от общения, сделав вид, что предлагала всерьез. Она откажется, и мы снова заживем своими отдельными жизнями.

— Вот и чудесно! — отвечала Джинни, одарив меня взглядом карих глаз. Была в этом взоре неожиданная теплота и что-то еще — внезапная искорка мудрости? — Покааа!

Покааа? Видно, новомодная манера моделей — слова врастяжку. Я глядела, как Джинни неторопливо удаляется — ни дать ни взять картинка с обложки панк-рокерского журнала, — с ощущением, что попала в западню. Постучав в окно холеным ногтем, она нарушила мои планы.

Мало того, они с Джейсоном вторглись к нам на кухню, как будто так и нужно. Этот внезапный соседский налет вывел меня из равновесия. Она ненормальная, это точно. Или, наоборот, проявила неожиданное сочувствие и понимание, да еще с тонкостью, которой я от нее никак не ожидала. Да нет, Джинни дура и нахалка, не может она быть другой. Или… она необыкновенная умница. Иначе откуда бы ей знать, что с людьми, пережившими душевную травму, нужно вести себя именно так — обычно (пара «покааа» не в счет)? Меня застигли врасплох, я не была готова к партизанской вылазке доброты, ну не сразу же после завтрака!

Я поймала себя на том, что невольно восхищаюсь соседкой. Золотая виниловая куртка, да еще и леопардовое трико в обтяжку! А что за духи — их след до сих пор висел в воздухе, — тигриный мускус? А как получается, что эти канделябры не оттягивают ей мочки ушей? Я, тупица, тогда и не поняла, что у меня появился друг на всю жизнь.

Джейсон, со своей панковской прической, с ярко-фиолетовым ранцем, сплошь обклеенным стикерами рок-групп, был олицетворением Крутых. А Клео вскружила ему голову, он просто влюбился в нее, непосредственно, по-мальчишески.

— Это лучший в мире котенок, — заявил Джейсон, качая на руках черный комочек. — Какие вы счастливые!

Впервые за тысячи лет кто-то произнес слово «счастливый», говоря о нашей семье.

— Она любит друзей, — ответил Роб.

У меня по спине побежали мурашки. Роб помнит так называемое обещание Клео помочь ему завести новых друзей в школе. Да ведь это же ему просто приснилось.

— Можно, я после уроков зайду поиграть с ней? — спросил Джейсон.

— Конечно, приходи, — ответили мы хором.

Оставив Клео нежиться в солнечных лучах у Роба на кровати, мы направились к выходу. Рата, будто колесный пароход, шлепала за нами. На полдороге к зигзагу старая псина, похоже, выдохлась и уселась. Я немного подождала. Вроде чувствует себя нормально, по крайней мере, виляет хвостом, будто говоря: «Со мной все в порядке».

Подождав, пока Рата отдышится, мы снова начали карабкаться вверх по склону. Мальчишки с беспокойством смотрели, как собака плетется к машине. Вдруг, заметив, что на нее смотрят, Рата подобралась и, как молодая, ловко запрыгнула в кузов.

Школьные ворота были все такими же, и это казалось мне странным, если учесть, как сильно переменилась остальная жизнь. Этим воротам лет семьдесят, не меньше. Первые ребятишки, которые бежали через них в школу, давно состарились. Их тела лежат на кладбище или в домах престарелых. А ворота даже не заржавели. Несправедливость какая-то. Хотя, если бы я могла выбирать, все равно предпочла бы остаться человеком, с его ограниченным сроком горя и радости, а не воротами, хоть они и простоят здесь еще сто пятьдесят бесчувственных лет.

Дети пробегали мимо, тараторя, все еще вспоминая и пересказывая друг другу истории прошедших каникул. Гибель Сэма, конечно, обсуждалась на каждой кухне, за каждым столом. Как они отнесутся к Робу — окружат повышенным вниманием или, не зная, что сказать, оставят его в одиночестве? Я боролась с желанием бросить баранку и сопровождать его, быть рядом каждую секунду этого нелегкого дня.

Роб и Джейсон выбрались из машины.

— Я заеду в половине четвертого, договорились? — спросила я.

— Да ладно, — ответил Джейсон. — Мы сами дойдем до дому, ладно, Роб?

Роб сморщил нос на солнце, как Джейсон, и улыбнулся:

— Конечно, можем и пешком.

Пешком? Переходить через дорогу? У меня все внутри перевернулось при мысли, что Роб окажется на дороге один, выйдет из-под моей защитной тени. Но Джейсон и Джинни правы. Чем скорее Роб привыкнет к обычной жизни, может, заведет новых друзей, тем проще ему будет. Их совет был подан в самой действенной форме — в виде поступков, а не слов.

Рискуя, что Джейсон сочтет меня сумасшедшей, я нашла в сумке затрепанный листок со списком покупок и изобразила на обратной стороне подробный план дороги домой, точно указав все безопасные переходы. За пешеходным переходом у школы присматривали старшеклассники, они, надеюсь, внимательно следят за движением. Дальше по дорожке вдоль водостока, так им придется перейти только одну тихую улочку, а потом — оживленная трасса, на которой погиб Сэм. Им не следует перебегать ее у автобусной остановки, надо пройти подальше, до перехода-зебры, около бакалейной лавки Денниса и нового кафе. Вложив листок Робу в руку, я заставила его пообещать, что он не ступит на мостовую, пока не убедится, что рядом нет ни одной машины.

— И не забудь, если захочешь уйти домой пораньше, пусть учитель мне позвонит, — повторяла я, а в голосе слышались унылые нотки неуемной, удушающей материнской любви.

Но Роб уже не слушал, он был на полпути к воротам школы, смеясь каким-то словам Джейсона. Джейсон, который вприпрыжку шел рядом с Робом, обернулся и помахал мне, а потом положил руку Робу на плечо.

Днем я вышла на зигзаг и стояла там с Клео на руках, прислушиваясь, не слышны ли детские голоса. Если Джейсон и Роб пошли домой по моей карте, путь должен занять двадцать минут. Сейчас они запаздывали уже на семь минут.

В голове роились предположения «а что, если?..». Что, если Джейсон уговорил Роба пойти по другому, опасному маршруту, что, если он вообще забыл про уговор идти домой вместе с Робом и убежал с компанией крутых мальчишек… На сердце лежал не камень, а целый валун. Но тут по округе разнесся мальчишечий смех. Особые повизгивания, которые я уже не чаяла услышать, несомненно, принадлежали нашему сыну. Видимо, первый школьный день прошел куда более успешно, чем я смела надеяться.

Наконец из-за угла зеленой тропинки показались две детские головы — только не две светловолосых, как бывало, а светлая и темная.

— Ну как все прошло? — спросила я Роба.

— Отлично! — Голосок его звучал совершенно искренне.

Увидев Клео, Джейсон просиял:

— Давайте научим ее охотиться! — И он стянул со спины ранец.

— Она еще маловата, тебе не кажется? — спросила я, поглаживая черный комочек, ставший мне во сто крат дороже с тех пор, как я вернула его к жизни. — Ее только что забрали у мамы.

— Ну и что? — Джейсон зашвырнул свой ранец в нашу прихожую, как будто это был его второй дом. — У вас найдется ненужный листик бумаги и шерстяная нитка?

Что же я сама-то об этом не подумала? Горе так нас поглотило, что я даже не вспомнила о столь необходимом атрибуте развития котенка. Роб, Клео и я наблюдали, как Джейсон складывал клочок газеты, а потом перевязал его красной шерстинкой, так что получился бантик.

— Смотри, киска, — прошептал Джейсон, положив газетный бантик-приманку на пол и слегка подергивая за красную нитку. — Смотри, мышь. Лови ее!

Вид у Клео был озадаченный. Может, она и правда египетская принцесса, заключенная в тело кошки, и бегать за бумажным бантиком выше ее достоинства?

— Давай же! — Джейсон дернул за нитку сильнее, и бумажка поползла по полу в сторону фикуса. — Мышь убегает!

На отрывая глаз от движущегося по ковру предмета, Клео насторожила уши. Будто непроизвольно она вытянула вперед лапку. Лапа и газета соприкоснулись. Джейсон дернул за нитку. В котенке явно включилась программа, заложенная издревле. Припав к полу, она мерно покачивала задом, как маятником, пытаясь загипнотизировать жертву.

Почему кошки вот так раскачиваются перед атакой? Загадка. Нечто похожее я наблюдала у профессиональных теннисистов, которые тоже качаются из стороны в сторону, собираясь отбить сильный удар. Возможно, такие движения и у кошек, и спортсменов — бессознательная попытка подготовить мышцы обеих сторон тела к внезапному действию.

Под смех мальчишек Клео бросилась на газетный бантик и схватила его всеми четырьмя лапами.

— Давай теперь ты. — Джейсон протянул нитку Робу. Щедрость — вторая натура этого ребенка. — Держи повыше, тогда она прыгнет.

Клео затаилась за фикусом и ждала, как убийца. Когда бумажный бантик пронесся у нее над головой, она схватила его прямо в воздухе, вцепилась зубами и передними лапами. Приземлившись на ковер с добычей, она не ослабила мертвую хватку и оглянулась на нас с победным видом, ожидая заслуженного восхищения, а затем лапы, шерсть, бумага — все завертелось клубком.

Злополучный бантик был истерзан в считаные минуты.

Еще в больший восторг Джейсона привело то, как ловко Клео играет в носкобол. Он стал частым гостем у нас в доме, а я мало-помалу осваивалась в сверкающем мире Джинни Десильва. В первый раз отважившись пройти по дорожке белого гравия, укрытой от дневного зноя густой зеленью, я чувствовала себя невоспитанной девочкой, сбежавшей из исправительного заведения. Гардении источали одуряющий аромат. Тихо журчал фонтан. С каждым шагом я так и чувствовала неодобрение Стива. Живые и веселые Десильва были людьми не его типа.

— Входи, милая! — крикнула Джинни, распахивая настежь дверь. — Ты подоспела как раз к шипучке.

На нашей стороне зигзага никто никого не звал «милым». И уж конечно, немыслимо было назвать так почти незнакомого человека. Джинни, с ее накладными ресницами и умопомрачительными скулами, была первой из всех, кого я встречала в жизни, кто бы пил шампанское в четыре часа дня, считая это абсолютно естественным. Меня восхитило то, что она старается никогда не надевать дважды один и тот же наряд. Я пришла в восторг от белого кожаного дивана и даже от скульптуры из нержавеющей стали, торчавшей в углу гостиной, словно электрический фонарь. Джинни не могла вспомнить фамилию скульптора, по крайней мере, так она мне сказала. Я не всегда понимала, то ли она на самом деле такая рассеянная и легкомысленная, то ли прикидывается, чтобы ты не чувствовал себя скованно.

После пары часов, проведенных у Джинни, мир начал казаться мне более дружелюбным местом. Когда на улицах загорелись огни, а в городе под нами окна офисов засветились желтым светом, я поняла, что пора уходить. Я шла домой готовить ужин и кормить голодную кошку, а под ногами хрустел гравий.

Как и прочие члены нашего семейства, Клео отличалась повышенным интересом к еде и была весьма разборчива. Наполовину аристократка, она всячески давала нам понять, что считает ниже своего достоинства мириться со всякой гадостью из зоомагазина.

Поняв, что холодильник является источником отменных деликатесов, вроде лосося, она проводила долгие часы, поклоняясь великой белоснежной дверце.

Время от времени она с любопытством цепляла резиновую прокладку в надежде понять, как открывается дверь, но безуспешно.

Как-то утром я открыла холодильник, и в тот же миг мохнатое пушечное ядро просвистело через всю кухню и влетело прямиком в отделение для овощей. Я прикрикнула и велела вылезать, но Клео только глубже зарылась в гору моркови. Не иначе, решила добиться права постоянно проживать на территории этого пятизвездочного ресторана. Когда я попыталась вытащить ее, она расцарапала мне всю руку.

Я неплотно прикрыла дверцу и исподтишка заглянула внутрь. Клео выглянула из-за наростов льда и вмерзших в него картонных коробок молока и сока. Вид у нее был уже менее самоуверенный. Стоило мне приоткрыть дверцу, как она выскочила из морковного убежища и долго отряхивалась на кухонном полу, словно говоря: «Я сделала это только ради заботы об овощах».

Отказавшись от мысли о проживании в холодильнике, Клео стала разрабатывать другие способы облагородить и обогатить свое меню. Однажды, выбрасывая содержимое ее туалета, я обнаружила там две круглые аптечные резинки и длинную нитку, явно проделавшие долгий путь по ее пищеварительному тракту.

Используя мощь своих задних лап, лишь недавно ею открытую, Клео вскакивала на скамейку в кухне и с любопытством изучала, что готовилось у нас на ужин. В числе ее фаворитов были куриные грудки и рыба, однако мясному фаршу, кексам, сырым яйцам и, как ни странно, сливочному маслу тоже воздавалось должное.

Если я вовремя не убирала масло в холодильник, на его поверхности появлялись подозрительные следы. Я так и не разобралась, правда ли Клео полюбила масло или просто дразнила Рату, которая страдала внизу, на полу. Наша обжора собака была абсолютно всеядной, но отдавала явное предпочтение жирам животного происхождения. Когда мы праздновали пятый день рождения Сэма, псина сожрала здоровенный кус масла, по недосмотру оставленный на кофейном столике. Мы ждали, что она вот-вот позеленеет до кончиков усов, собирались вызывать «скорую ветеринарную помощь», но Рата была бодра и весела, как обычно. Луженый, а может, покрытый тефлоном желудок нашей собаки мог переварить что угодно, от шнурков для ботинок, до остатков пикника, включая бумажные салфетки (если повезет).

Дни становились короче, а тем временем Клео обнаружила еду, которая понравилась ей больше всего. Благодаря Джейсону и его урокам охоты, наша киска включила свои дикие гены и быстро поняла, что в самообслуживании есть своя прелесть. Она кралась по цветочным клумбам, будто пантера, выбирая себе жертву и нападая на все, что шевелилось, включая стебли растений. Даже ромашкам грозила серьезная опасность. Трещина в асфальте у калитки тоже сулила отличную добычу: муравьев. Клео мотала головой, выслеживая этих трудяг-коллективистов, занятых своими делами в саду. Они не играли с ней в игры, просто ползли себе вперед, безразличные к опасности, равнодушные к возможности поиграть.

Первым охотничьим триумфом Клео стал богомол, которого она обнаружила на оконном карнизе в спальне у Роба. Я всегда питала к богомолам слабость. Со своими выпуклыми глазами и суставчатыми конечностями, они кажутся мне пришельцами из иных миров. Непохожие на других букашек, такие тихие, безвредные (разве что для мухи или кузнечика представляют опасность), не сосут вашу кровь, не жалят и не распространяют ужасных заболеваний.

Так что, обнаружив как-то солнечным днем богомола в когтях у Клео, я огорчилась. Она издевалась над бедной тварью, вроде бы позволяя ей сбежать, но тут же снова хватая. Первым моим порывом было спасти насекомое. Но богомол уже лишился одной ноги. Надежды не было.

Впервые котенок вызвал у меня такое серьезное недовольство, даже антипатию. С другой стороны, запретить ей охотиться и время от времени убивать других животных означало бы лишить ее самой кошачьей сути. Откуда-то из закоулков памяти всплыл строгий мамин голос: «Нельзя идти против природы». Не сказала бы, что ее воспитание в духе первопроходцев в точности соответствовало этому принципу. Наши предки выжигали дотла огромные территории без малейших угрызений совести.

Чувствуя невольную вину за предательство богомола, я вышла из комнаты Роба и прикрыла за собой дверь. Через десять минут я обнаружила, что Клео дремлет на солнышке на подушке Роба. Приоткрыв один глаз, она довольно посмотрела на меня и снова зажмурилась. Безголовое туловище богомола валялось на полу под окном.

К моему полному ужасу, Клео быстро повышала квалификацию, переключившись на мышей и птиц. Обезглавленные трупики она раскладывала на коврике у двери. Я копала могилки за незабудками, это служило напоминанием о том, что для живых существ жизнь — всегда борьба. Мы, люди, лишь одни из многих, а смерти придаем незаслуженно большое значение. Изобретаем эвфемизмы типа «отойти в мир иной», стараемся не обсуждать детали превращения коровы в стойле в гамбургер. Замалчиваем существование стариков, больных и немощных, так что, в конце концов, страдание стало восприниматься как загадка, а смерть — как некая аномалия.

Люди убедили себя в том, что заслуживают легкой жизни, поверили, что если они люди, то это почему-то избавляет их от боли и мучений. Теория отлично работает до тех пор, пока мы не сталкиваемся с неизбежным. Наша политика умалчиваний и отрицания совершенно не готовит нас к трудностям, которых ни одному человеку не избежать.

Клео, кажется, жила по принципу: жизнь сурова, но это ничего, ведь она прекрасна! Люби ее, проживай ее — но не забывай, что временами каждому из нас приходится туго. Пришлось пережить трудности? С тем большим удовольствием наслаждайся, когда им на смену придет светлая полоса, — мы ведь достаточно мудры, чтобы понимать: хорошие времена — это просто здорово.

Я нередко размышляла, хватит ли мне когда-нибудь сил последовать ее примеру.

На нас спускалась осень, и холмы над гаванью, покрытые цветущим дроком, горели золотом. Шерсть у Клео, по-прежнему черная, в ожидании первой зимы стала густой и блестящей. Наша кошечка больше не была похожа на кузину инопланетянина. Скульптурная мордочка приобретала аристократические очертания, как у ее матери.

Хвост превратился в весьма элегантный аксессуар. Похожий на змею и такой же гибкий, он, казалось, обладал личностью, почти такой же яркой, как у самой Клео. Он выжидательно лежал сбоку во время ее утренних пробуждений и, подобравшись украдкой, обвивался вокруг нее, когда она засыпала. Когда бы Клео ни оглянулась, хвост всегда был здесь, змей-преследователь, он подстерегал ее на каждом шагу.

По большей части Клео относилась к своему хвосту как к товарищу по играм. Они могли провести полдня, гоняясь друг за другом, описывая бесконечные круги на полу в прихожей, пока не сваливались в изнеможении. Случалось, что хвост был не в настроении и тогда строил всяческие козни. Когда Клео дремала на наружном подоконнике, хвост мог свеситься и подергиваться, нарушая ее сон. Вот она приоткрывает один глаз, укоризненно глядит на вредный отросток. Подрагивая под ее взглядом, хвост явно напрашивается, чтобы его хорошенько поучили. Клео атакует и летит вниз с подоконника — зато ей удается вонзить в озорника все четырьмя комплекта когтей, да еще и зубы. Извиваясь и крутясь, змей храбро вступает в поединок, внезапно пронзая противницу острой болью. Клео и ее хвост напоминали чету супругов, которые непрерывно воюют, хотя потом сами не могут вспомнить поводов, успевая за день по несколько раз поссориться и помириться. Прошло немало времени, прежде чем эти двое пришли наконец к согласию.

Я боролась с искушением позвонить Рози и похвастаться ей, в какую красотку превращается наш «уродливый» котенок. Глядя на новую Клео, элегантную и изящную, я думала о двух вещах. Во-первых, опасалась, что кошка осознает, какой сногсшибательной красавицей становится, и возгордится (тщеславие может испортить жизнь куда больше, чем многие другие слабости, особенно тем, кто в прошлом страдал из-за невзрачной внешности). Во-вторых, надеялась, что теория собачников о том, что хозяева и их псы становятся похожими внешне, сработает и с кошкой. Ни тому, ни другому, по-видимому, не суждено было сбыться. Клео была игривой резвушкой, наслаждалась жизнью и явно не собиралась подражать кинозвездам. А я по-прежнему походила на перекормленного обжору ретривера.

В Робе Клео пробудила такую глубокую нежность и привязанность, о которых я прежде и не подозревала. Он всегда был в доме младшеньким, о нем заботились, за ним присматривали. Теперь, впервые, мальчик почувствовал ответственность за того, кто меньше и слабее его, и его природная заботливость проявилась в полной мере. Он кормил, причесывал, лелеял своего ненаглядного котенка (иногда Джейсон с энтузиазмом давал ему советы), а сам при этом становился сильнее, увереннее в себе. Я с восторженным трепетом наблюдала, как он находит свое место в школе, как бежит по зигзагу домой вместе с группкой новых друзей.

На нашу любовь Клео отвечала яростной взаимностью. Мы, ее благоприобретенные рабы, обязаны были посвящать и включать ее во все, чем занимались сами. Заслышав разговор в соседней комнате, кошка начинала царапаться в дверь, требуя, чтобы ее немедленно впустили. Иногда ей нравилось наблюдать за происходящим с выгодной позиции — освещенной солнцем спинки дивана. Однако по большей части она предпочитала втиснуться кому-то из нас на колени и лежать, аккуратно подобрав под себя лапы и одобрительно мурлыча.

Если кто-то решал почитать, особенно удобно расположившись на спине с книгой в руках, Клео понимала это как приглашение занять превосходную позицию между читателем и страницами. Абсолютно уверенная в том, что живая кошка неизмеримо интереснее любого печатного слова, она искренне недоумевала, когда ее аккуратно приподнимали и меняли с книжкой местами. Почему люди, эти низшие существа, бывают такими грубыми? Оказавшись на новом месте, Клео начинала изучать обложку. Этот странный предмет могли поместить сюда только для одной цели — обеспечить ей приличествующий уход. Кошкам не требуются зубные щетки, поняла Клео, раз можно потереться зубами об угол книжной обложки.

Если мы куда-то уходили, она неизменно провожала нас, сидя на оконном карнизе. Глаза ее горели осуждением. Думаете, без нас она тосковала, не зная, как скоротать время? Если бы. Стоило только нам скрыться за поворотом дороги, Клео приступала к неотложным кошачьим делам. Растение в горшке таинственным образом заваливалось набок. На кухонной скамейке возникали выразительные кошачьи следы — мечта следопыта. На ковре появлялись трупики полусъеденных мясных мух. Явно в наше отсутствие кошка времени даром не теряла, в доме дым стоял коромыслом. Когда же мы возвращались, Клео как ни в чем не бывало ожидала нас на том же карнизе. Судя по всему, она обладала встроенным радаром, который каким-то образом подавал сигнал, точно сообщая, что мы уже здесь. Клео бросалась в прихожую, терлась о ноги, высоко подняв хвост в элегантном приветственном жесте. Первый, кто успевал взять ее на руки, получал награду — поцелуй ее влажного носа.

Если бы собаки обладали даром речи, Рата много о чем бы нам рассказала. Скорбно поглядывая на нитки, выдернутые из диванной обивки, она тяжко вздыхала, будто говоря: «Чего еще ждать от кошки?» Но стоило Клео ткнуться в собачий живот, чтобы получить от ретривера порцию слюнявых поцелуев, и вот все забыто, все грехи прощены. Мы обожали эту несносную кошку за все ее своенравие, за все проделки, иногда убийственные.

По мере того, как мы влюблялись в юную кошку, нам, кажется, становилось легче открыть сердца и забыть тех странных, чужих людей, в которых мы превратились после гибели Сэма. Мы повернулись друг к другу, понемногу к нам стало возвращаться ощущение семьи, в нашем браке снова появилась вселяющая надежду теплота. Однажды вечером, опустив баррикаду своей газеты, муж посмотрел мне прямо в глаза и произнес: «Ты сейчас выглядишь ужасно грустной… и прекрасной». Эти слова нас объединили, стали мостиком, перекинутым через разделяющую нас ледяную пропасть.

Я уж и забыла, какое у Стива потрясающее, необычное чувство юмора. А ведь в свое время именно оно и нас и сблизило. Оба мы были аутсайдерами, оба безнадежно не вписывались в школьные компании, оба обладали талантом чувствовать себя чужаками в любой группе. Вдвоем мы сумели создать новую вселенную, пытаясь убедить друг друга, что такое существование — пара неудачников в стороне от бурного жизненного потока — для нас удобнее всего, лучше не придумать.

Ранимые, уязвимые, будто устрицы, вытащенные из скорлупы, мы натянули зимние куртки и вдвоем отправились в кино, в первый раз с тех пор, как наша жизнь так чудовищно переменилась. Потрясающий Ричард Гир в «Офицере и джентльмене» отвлек меня настолько, что я с удивлением, которое сменилось чувством вины, поняла, что некоторое время не думала о Сэме. Когда пошли титры, в зале зажегся свет, а Джо Кокер запел песню-лейтмотив, реальность вновь обрушилась на меня.

Вскоре после этого Стив отправился к специалисту, чтобы разузнать, нельзя ли ему избавиться от последствий вазэктомии. Это означало бы сложнейшую микрохирургическую операцию, а шансы на успех, предупредили его, минимальны, не более десяти процентов. Тем не менее, принимая во внимание наши обстоятельства, хирург был полон желания помочь нам в этом деле. Хотя мы оба и понимали, что наш брак, как и дом, находится на шаткой линии разлома, обоим хотелось еще одного ребенка до безумия. Хирург назначил дату операции.

Мы не надеялись получить копию Сэма. Оба понимали, что такое невозможно. Но и в доме, и в сердцах ощущалась пустота. Я долго накрывала по вечерам стол на четверых, пока холодный удар гонга прямо в сердце не возвестил, что я до сих пор живу прошлым. Пришлось засунуть один набор вилок и ножей подальше в комод.

Я жаждала, чтобы тоска ослабела и я уплыла бы в тишину забвения. Если осенний лист мог стереть всю память о лете и улететь в никуда, бесстрашно и так грациозно, почему для меня это невозможно?

Живущая во мне материнская любовь с яростью львицы хваталась за любую мелочь, связанную с Сэмом, не желая отдать ни пяди этой территории. Оставаясь в доме одна, я набрасывала на плечи вместо пледа его синий бойскаутский джемпер. Изнутри на воротничке было неуклюже вышито его имя. Когда он заработал красные нашивки за чтение, рисование и (забавно) помощь по дому, я разделила его гордость и аккуратными мелкими стежками нашила их на рукав. Джемпер немного подсел, но хранил форму его тела. Он весь был пропитан Сэмом, а теперь еще и моими слезами.

Матери — настоящие адреналиновые наркоманы. Когда новорожденный человек покидает наше тело, мы испытываем мощнейший взрыв эмоций, равного которому не приходилось пережить ни Биллу Гейтсу, ни Пабло Пикассо. Многомиллиардный бизнес и высочайшее искусство меркнут рядом с этим чудом, рождением нового человеческого существа. Причина, по которой мало кто из женщин становится великим музыкантом, политиком или изобретателем, не столько в предрассудках (правда, и этого добра предостаточно) или в отсутствии возможностей (хотя признаемся, они действительно не льются через край). Сами посудите, ну зачем женщине писать симфонию, когда она может сотворить уникальную коллекцию клеток, которая в один прекрасный день спросит, нельзя ли одолжить ее машину?

Истоки нашей страсти к детям где-то далеко, в древних джунглях. Готов ли Билл Гейтс отдать жизнь за «Майкрософт»? Пошел бы Пикассо на преступление ради одной из своих картин?

Матери обладают властью, которая сильнее политики, искусства и денег. Мы — те, кто дает жизнь, мы кормим и растим детей. Без нас человечество зачахло бы, высохло, как медуза на камне. Мы не часто говорим о своей власти, но осознаем ее и постоянно используем.

Мы применяем свою древнюю, изначальную материнскую власть, чтобы заставить своих детишек есть зеленые овощи, ходить на горшок и каждый год вырастать на несколько сантиметров. Когда мы орем «А ну вернись сейчас же!» на весь супермаркет или детскую площадку, они застывают, поворачиваются и повинуются — ну, по крайней мере, довольно часто. Это магия. Она действует. Потому что мы так говорим.

Я дала Сэму жизнь, когда несколько лет назад он отделился от моего тела. Неужели моей материнской силы не хватило бы, чтобы снова вернуть его к жизни?

«А ну вернись сейчас же!» — орала я на всю Вселенную. Молчание в ответ было чернее полуночи. Я надеялась, что увижу призрачный силуэт в изножье кровати. Но Сэм ускользнул, улетел дальше звезд, в космическую пустоту, в никуда.

Я ужасно боялась встреч с бывшими одноклассниками Сэма. При виде их невинных лиц во мне до сих пор вспыхивала беспричинная ненависть, а потом мучительный стыд за такую реакцию. Ярость поднималась во мне при виде синих «фордов-эскорт». Тогда до меня еще не дошло, что тот день 21 января разрушил не только наши жизни, но и жизнь той женщины. Я часто задавалась вопросом: как развивались события на шоссе? Когда Сэм упал, Роб бросился по зигзагу на поиски Стива. Вышла ли она из своей машины, склонилась ли над умирающим ребенком?

Но, как бы то ни было, вид юной кошки, вприпрыжку несущейся навстречу, неизменно поднимал мне настроение. Совсем недавно слова Лены о том, что мы должны просто любить котенка, казались невыполнимыми. Но Клео так непринужденно, так естественно выражала нам свою любовь, что мы не могли не ответить ей тем же и искренне к ней не привязаться. Самый младший, самый игривый член нашего семейства, она так органично вплела свое существование в нашу жизнь после Сэма. Я уже поверить не могла, что когда-то собиралась вернуть ее Лене.

Листья березки в нашем саду превратились в роскошный занавес из золотых медальонов, поблескивающих на серебристых ветках. Запоздалая летняя роза распустила свои лепестки, не задумываясь о том, сколько ей отпущено.

Шквал, налетевший с Антарктики, расплющил гавань в стальной лист, разбросал по небу птиц. Неудивительно, что птицы с такой радостью приветствовали тихую, прозрачную зарю. Они не желали вспоминать о вчерашнем шторме. Не слышалось в их голосах и тревоги из-за скорого наступления зимы. Просто они, как чуду, радовались этому мигу, этому прекрасному осеннему утру. Мне многому предстояло у них поучиться.

Пожалуй, именно теперь, когда я знала, как до обидного коротка жизнь всякого живого существа, красота этого утра казалась мне особенно яркой и пронзительной. Возможно, исцеления нужно искать не в книгах, не в слезах или религии, а в восхищении простыми вещами — цветком, ароматом влажной травы. Любовь к котенку помогла мне снова принять мир.

Первая наша зима после утраты Сэма выдалась на редкость суровой. Снег покрыл холмы до самой гавани. Громады сине-фиолетовых, как гигантские кровоподтеки, туч с Антарктики вваливались прямо к нам в окна. Косые дожди наотмашь били по стеклам. Ветер срывал с нас куртки, пока мы пробегали по зигзагу, который превратился в настоящий водопад.

Мало-помалу я привыкла ездить под пешеходным мостом. В первый раз я затаила дыхание и, пока машина громыхала вниз по склону, не отрывала взгляда от треугольника лежащей в отдалении гавани. В следующий раз, медленно поднимаясь вверх, я позволила глазам скользнуть по автобусной остановке и бордюру тротуара, с которого сбежал тогда Сэм.

Весна явилась неохотно, незаметно, с кисточками желтых цветов. Оживляя в памяти последние шаги Сэма, я заставила себя пройти вниз по зигзагу, до обветшалых деревянных досок пешеходного моста. Задержавшись на середине, я посмотрела вниз, на дорогу.

Ничем не примечательная полоса асфальта. Ни пятен на ней, ни выбоин, никаких отклонений. Ничто не напоминает, что здесь лишился жизни мальчик. Я уповала на то, что перед смертью ему не было страшно и одиноко.

На улицах я больше не высматривала крупных тридцати-с-чем-то-летних женщин в очках или без оных, с волосами мышиного цвета. «Форд-эскорт», припаркованный у обочины, теперь не вызывал желания подбежать и удостовериться, не разбита ли фара. К тому же, в любом случае, поломку давно уже исправили, много месяцев назад. Теперь он колесит по холмам как ни в чем не бывало, делая вид, что никогда никого не убивал.

Погода становилась теплее, а нам предстояло впервые пережить целую серию событий: десятый день рождения Сэма, потом первое Рождество без него, а там и первая годовщина несчастного случая. Никогда больше я не смогу полюбить лето всем сердцем, как раньше.

Время от времени меня парализовало внезапное чувство вины, когда я замечала, что целых несколько минут прошли без воспоминаний о Сэме, без тоски по нему. Засмеявшись или чему-то радуясь, я тут же начинала стыдить себя за то, что предаю сына. Но постепенно до меня начинало доходить, что, затворившись в коконе скорби, я ничем не помогаю Робу, не воздвигаю достойного памятника нашей жизни с Сэмом, да и вообще, я должна быть благодарна судьбе за то, что до сих пор жива.

С мужеством, достойным самого Супермена, Роб заново осваивался в школе. Учителя жаловались, что он с трудом усваивает материал, но для меня главным было то, что сын обзавелся новыми друзьями. Мы со Стивом так и не пережили нового всплеска любви, но оба стали терпимее относиться к некоторым нашим различиям и теперь, по крайней мере, лучше ладили. Клео постоянно наскакивала на нас из-за углов, напоминая, что жизнь слишком сложная штука, чтобы воспринимать ее так уж всерьез. С дружеской поддержкой Джейсона и Джинни нам удалось преодолеть и следующую зиму и добраться до второй весны. Дни становились длиннее, и вечера после школы стали любимым временем, когда мы собирались все вместе, вчетвером. Мы с Джинни сидели в саду и провожали день бокалом шипучки, наблюдая, как гоняют мальчишки, освобождаясь перед сном от переполняющей их энергии.

Сначала сногсшибательный облик Джинни меня шокировал. Со своими странными серьгами и эксцентричными прическами, она казалась мне блондинкой из анекдотов, чудом попавшей в тело темноволосой женщины. Просто поразительно, насколько далека я была от истины. С удивлением я узнала, что Джинни не только дипломированный акушер, но и учится на факультете естественных наук. Но это ерунда по сравнению с остальным: она привила мне любовь к искусственному меху, давала поносить свои серьги, включая блестящие оранжевые молнии из плексигласа, которые сияли ярче электричества. Джинни научила меня наклеивать накладные ресницы поверх обычных и не бояться туфель на платформе. У меня появилась подружка, о которой я всю жизнь мечтала: сумасбродная, мудрая, добрая и наделенная способностью, почти мистической, появляться именно тогда, когда я особенно в ней нуждалась.

Роб с Джейсоном сдружились на почве любви к Клео. Им казалось, что ей пора бы уже обзавестись котятами. Когда я призналась, что наша кошка перенесла операцию, оба мальчика пришли в ужас.

— Это просто ууужас! — Джейсон недоуменно потряс головой.

— Да уж, — вступил Роб. — Почему ты не захотела, чтобы у Клео были детки?

Стоя на травке, на фоне апельсинового заката, мы с Джинни обменялись улыбками. Мы так подружились, что даже подумывали, а не устроить ли нам новозеландскую версию африканского длинного дома.[7] По короткому зигу нашего зигзага мальчишки постоянно бегали друг к другу в гости. Хотя Джинни с Джейсоном жили в роскошном двухэтажном особняке, им обоим, казалось, нравилась наша захудалая халупа.

— Понимаете, — начала я, — кошка может приносить котят три-четыре раза в год. Если бы Клео рожала каждый раз по пять котят, получается, у нас бы появилось двадцать котят за год. Представьте себе, как двадцать котят носятся по дому.

Роб решил, что это было бы просто классно. Когда я спросила, куда бы он положил их всех спать, Джейсон вызвался взять одного котеночка себе.

— Все равно останется девятнадцать, — подключилась Джинни. — А пройдет совсем немного времени, и они сами тоже начнут рожать котят. В конце концов, котят будут сотни, даже тысячи.

— Вот это да! — Роб повернулся ко мне. — Зачем, зачем ты это сделала?

Я постаралась объяснить преимущества стерилизации. Без нее Клео то и дело пропадала бы на свиданиях. Если бы мы попытались ее запирать, она грустила бы и отчаянно орала. Ветеринар объяснил, что операция сохранит ее от многих болезней, даже от рака.

— Тебе-то никто не мешал рожать детей, — выкрикнул Роб.

Этот разговор на медико-репродуктивные темы подтвердил, что верным было наше решение не посвящать Роба в подробности предстоящей Стиву операции, куда более длительной и неприятной, чем у Клео. Больной ни разу не пожаловался, хотя время от времени глаза его туманились от боли. Хирург объявил, что операция прошла удачно, но пока невозможно сказать с уверенностью, достигнут ли результат. Для этого должно пройти время. Стоически пережив период выздоровления, Стив упаковал вещи и отбыл в свой очередной рейс в море.

Клео почувствовала, что мальчики меня осуждают. Она вывернулась из рук, требуя, чтобы я выпустила ее на травку, после чего стала прогуливаться вдоль стены дома, гордая и грациозная, как Наоми Кэмпбелл. Глядя ей вслед, я почувствовала укол вины. Возможно, столь изящное и прекрасное создание, как Клео, имела право оставить в этом мире свое потомство.

— Ты должна была позволить ей иметь детей! — буркнул Роб, сплевывая на дорожку. — Да ладно, Джейсон. Пошли копать.

Мальчиков сдружило то, что оба обожали Клео, а со временем у них обнаружились и другие общие интересы. В частности, они проводили раскопки в углу нашего сада, таком заросшем и запущенном, что я туда раньше и не заглядывала. Заросший тенистыми папоротниками, окутанный запретной тайной — превосходный уголок, где мужчины могли реализовать свою извечную тягу к приключениям и открытиям.

День за днем они таскали из-под дома сначала лопату Стива, потом кирку. В их руках инструменты казались громадными и опасными. В наши дни родителей, пожалуй, привлекли бы к ответственности за то, что беспрепятственно позволили маленьким детям играть с подобной боевой техникой. Но мальчишки были по-настоящему увлечены своими раскопками.

Огненный мяч солнца тонул за горами. Долины, как шалью, покрылись инеем. Город под нами приветливо гудел. Я спросила Джинни, не позвать ли ребят в дом, ужинать, но она только пожала плечами. Копание в земле было слишком важным элементом возмужания.

Хотя я по-прежнему с трудом удерживалась, чтобы не завернуть Роба в мягкую блистерную упаковку и не сдувать с него пылинки, но, по крайней мере, начала понимать, что это ошибочный подход. Необходимо было взять себя в руки и дать свободу, столь необходимую мальчику, чтобы вырасти уверенным в себе молодым человеком. Раскопки в саду продолжались не одну неделю, к вящей радости Раты (единственному среди них эксперту в этом деле). Клео, сидя на ветке, вела наблюдение за жизнью беспечных пташек, пока внизу мальчишки, подражая ковбойской походке вразвалочку, обменивались взрослыми неприличными словечками.

Никто, в том числе и сами мальчики, не знал, зачем они роют эту яму. Ее назначение постоянно менялось. Сначала это был туннель на другую сторону Земли, но довольно скоро строители начали потеть и решили, что слишком близко подобрались к центру планеты. Несколькими днями позже замысел поменялся, и они решили, что ищут сундук с золотом, почти наверняка оставленный здесь капитаном Куком в одном из его путешествий. Еще через несколько дней под домом был обнаружен старый пружинный матрас. Ребята вытащили его и, уложив поверх ямы, соорудили чудовищного вида трамплин.

Мне казалось, что возня с тяжелой сырой землей благотворно воздействует на Роба. Видя его, перемазанного грязью, с сияющей чумазой рожицей, я вспоминала свою бабушку. Мать девятерых детей, она почти всю жизнь провела на своей ферме, небольшом клочке земли. Вот уж, должно быть, хватало ей и тревог, и разочарований. Каждый раз, когда у нее на сердце скребли кошки, она спускалась с крыльца и шла за курятник, на грядки. Любую беду можно избыть, повторяла она, как поползаешь на коленках в огороде, с тяпкой в руках. Этот ритуал, утешение, за которым она обращалась к земле, заменял ей сеансы психотерапии. Ковыряние в вулканической песчаной почве давало ей чувство единения с матерью-землей, с древними ритмами планеты.

Хотя она давно уже умерла, я только сейчас начинала лучше понимать ее, особенно с тех пор, как стала проводить больше времени вне дома, глядя на копающихся в земле ребят.

Повинуясь внезапному приступу оптимизма, я высадила на грядку луковицы тюльпанов. Засыпая их землей, я показала, что верю в будущее. Прополка, полив и подкормка спящих в земле семян — все это демонстрация доверия к матери-природе. Когда из земли появляются зеленые стрелки, огородник испытывает радостное возбуждение, которое отчасти сродни ощущениям матери, только что давшей рождение ребенку. Огородничество — занятие, лучше всего позволяющее человеку ощутить себя богом. Наблюдать, как проклевывается росток, как он развивается, превращаясь в цветок или овощ, все равно что присутствовать при сотворении чуда. Огородникам близка тема умирания, они воспринимают смерть как естественный этап покоя, почти желанный этап жизненного цикла.

С другой стороны, еще одним подспорьем в преодолении жизненных передряг была Клео. Она полюбила высокие места. Когда мы крались по тропинке, чтобы понаблюдать за ходом земляных работ, Джинни вдруг выпрямилась и направила пунцовый ноготь на крышу нашего дома. На самой верхушке печной трубы, как на жердочке, примостился знакомый силуэт.

— Что там делает Клео? — удивилась Джинни.

— Видимо, предается печали из-за стерилизации, — предположила я. — Ей там, похоже, нравится. Клео!

Но наша кошка застыла, как статуя, на фоне оранжевого неба, изящно обвивая хвостом трубу.

— Ты уверена, что это не опасно? — с сомнением спросила Джинни.

— Это у нее в крови.

Я начинала находить смысл в этом пристрастии Клео к высоким местам. Пусть даже это простое наследственное качество, передавшееся ей от абиссинских предков. Все равно это очень логично и мудро — остановиться, отступить от повседневной суеты и взглянуть на все с расстояния. Я и сама занималась тем же накануне ночью: стояла на обочине зигзага и, предоставив ветру сечь мне щеки, смотрела вниз на мерцающий город. Когда смотришь с большой высоты, боль может съежиться и утихнуть на фоне большой панорамы жизни. Со временем я научилась тому, что иногда возможно выпутаться из плена чувств и ощутить себя бесстрастной и безмятежной кошкой, созерцающей мир с крыши.

Глядя с нашей верхотуры на гирлянды уличных огней, я удивлялась тому, что там, в этих узорах, умещается множество человеческих жизней. Когда Сэму было два года, мы однажды, гуляя, добрались до живописного старого кладбища. Сэм побежал вперед и остановился у надгробия, на котором было выбито имя «Сэмюель». Малыш ткнул в камень пальцем и вдруг ни с того ни с сего разревелся. Пришлось взять его, раскрасневшегося, рыдающего, на руки и унести подальше от этого места. Он тогда не умел читать, и уж конечно, ничего не понимал в смерти и кладбищах. Неужели этот кроха был способен что-то понять, не говоря о леденящем душу предвидении? До сих пор, вспоминая об этом, я невольно вздрагиваю, как от холода.

Как известно кошкам и мудрецам, не стоит смотреть на свою жизнь свысока, это вредно. Важно, напротив, время от времени смотреть на нее с уважением, вдохновляясь увиденным. Стоя на своем наблюдательном пункте, я возвышалась над ночным городом, и в голове всплыло торжественное: «Возведи к небу очи твои». Эти слова были чуть ли не единственным наследием моего англиканского воспитания (не считая молитвы «Отче наш»), приносившим мне реальное утешение.

Ночное небо, которое еще недавно казалось мне таким ледяным и равнодушным, сейчас притягивало своим великолепием. Может, в конце концов, эта космическая мантия и вправду не пуста, а наполнена высокими энергиями, познать которые человечеству еще только предстоит. Возможно, эта гигантская чаша со звездами — не просто бесконечный вакуум, а место, откуда мы приходим в наш мир и куда потом возвращаемся. Оно так безумно далеко и так невероятно, до интимного, близко. Звездный свет отправился в путь долгие годы назад, чтобы, проделав путешествие во времени, коснуться сетчатки моих глаз и важной частью войти в мой жизненный опыт. Он сейчас был столь же близок мне, как мой ненаглядный Сэм — недостижимый, как звезды, и в то же время присутствовавший в каждом вздохе. Небо, звезды, Сэм и я были, оказывается, ближе друг к другу, чем я осмеливалась вообразить. Может быть, именно об этом говорила мама, когда сказала, что Сэм стал частью заката. Что, если это была с ее стороны не бестактность, не бесчувственность, а потрясающая, невероятная мудрость? Когда-нибудь придет мой черед, и я, вероятно, смогу убедиться, что смерть — не жуткий конец всего, а возвращение к вечной тайне, которая и есть дом.

— Тебе не кажется, что она не может спуститься? — спросила Джинни.

— Я-то надеялась, она любуется пейзажем.

Видно, для Клео было в радость забраться так высоко, но вот спуск оказался делом невозможным даже для такой ловкой и верткой кошки.

— Ну почему такие вещи вечно случаются, когда Стива нет дома? — посетовала я.

Я колупалась в поисках стремянки, и вдруг в голову пришло изречение: «Когда одним глазом глядишь на звезды, смотри другим на землю, чтобы не вляпаться в собачье дерьмо».

Джинни, с безграничным великодушием, предложила слазить на крышу за Клео. Но даже цирковой акробат не решился бы карабкаться на крышу в сетчатых чулках, туфлях на высоченной платформе и с серьгами величиной с куранты на ратушной башне.

Я поблагодарила, прислонила стремянку к стене и посмотрела вверх.

Два черных острых уха четко вырисовывались на фоне заката. Стремянка вдруг показалась до ужаса неустойчивой и шаткой — и почему-то намного выше, чем представлялось мне раньше.

Я лезла, а от обмякших коленок к шее поднималась тошнотворная волна, грозя вырваться наружу через горло. Никогда раньше головокружительная высота так на меня не действовала.

— Хочешь, я вызову пожарную бригаду? — спросила снизу Джинни.

Я глянула вниз и пожалела об этом. Джинни, задравшая ко мне лицо, полное сочувствия и желания помочь, съежилась до размеров блестящего жучка.

Добравшись до верха лестницы, я ступила на крышу. Правда, трудно было назвать крышей это поле ржавых дырок, наползающих одна на другую, — ненадежная опора для далеко не хрупкой женщины.

— Эй, кисуля! — окликнула я. Силуэт на верхушке трубы не шелохнулся. Бедная кошечка застыла и боится двинуться от ужаса. — Клео, не бойся. Сейчас я тебе помогу.

Крыша протестующее скрипела и стонала, пока я карабкалась к трубе, с трудом сдерживая бунт в желудке. В голову только сейчас пришла мысль о том, что если уж у Клео, ловкого четвероногого, возникли проблемы со спуском с этой крыши, то неуклюжей жертве морской болезни не стоило сюда и соваться.

— Держись! Я уже почти добралась, — снова позвала я.

Два светящихся глаза вспыхнули прямо у меня над головой, а затем недобро сузились. Клео раздраженно тряхнула головой, будто давая понять: она недовольна, что ей помешали. Она изящно поднялась на ноги, выгнула спину дугой и громко зевнула. А потом легко соскочила с трубы на крышу, в два прыжка пересекла ржавую жесть, перепрыгнула на ближайшее дерево и соскользнула вниз, приземлившись в паре сантиметров от платформ Джинни.

— Я боюсь, меня сейчас стошнит! — проскулила я, глядя вниз на Джинни.

— Ты справишься. Только не торопись. Сползай потихоньку к стремянке, вот так, умница. Теперь разворачивайся. Нащупай водосточный желоб… Вот молодец!

Ступив наконец на твердую землю, я успела отойти на три шага, а потом меня вырвало на куст гортензии.

— Почему же ты не сказала, что боишься высоты? — недоумевала Джинни.

— А я ее особо и не боюсь. Да меня никогда так и не мутило, только когда я была… беременна.

Губы у кошки так устроены, что с них никогда не сходит улыбка. Даже когда ей невесело, углы рта загибаются вверх. С людьми все не так, у них рот чаще кривится уголками вниз, особенно с возрастом. Человеку, у которого с лица не сходит беззаботная улыбка кошки, известен, наверное, секрет счастья.

Улыбка появилась на губах у Стива, как только он услышал новость. Он взял ее с собой в море и, вернувшись неделю спустя, по-прежнему не расставался с ней. У меня на физиономии тоже блуждала кошачья улыбка. Мы решили, что не будем никому рассказывать о беременности еще хотя бы месяц, пока не убедимся, что с ней все в порядке.

Когда мы рискнули наконец сообщить об этом сыну, его улыбка засияла, словно фонтан солнечного света.

Роб тут же потребовал себе маленького братика. Это наверняка будет мальчик, сказал он, потому что у нас в семье рождаются одни мальчики. Я согласилась с этим доводом и пообещала, что постараюсь. Тогда он побежал на ту сторону зигзага, поделиться радостью с Джейсоном, а тот, естественно, рассказал Джинни.

Она принеслась к нам со всех ног, задыхаясь от бега, и, окутав меня пряным ароматом духов «Опиум», довольно успешно притворилась, что новость стала для нее сюрпризом.

— Поздравляю, радость моя! Все будет просто отлично!

Джинни предложила, когда придет время, принять у меня роды. Мне, признаться, до сих пор трудно было поверить, что у эксцентричной моей подружки есть и другая жизнь, в стерильных перчатках. Однако мне показалась симпатичной мысль о том, каким будет первое знакомство моего ребенка с человечеством: милая особа в накладных ресницах и жакетке из искусственной зебры.

Я погрузилась в беременность, которая выражалась в тошноте, сменяемой приступами дикого голода. Казалось, не так уж давно новозеландцы довольствовались простой пищей: рыбой да бараниной. Когда я была подростком, мама впервые познакомила меня с экзотическим блюдом под названием «пицца». С тех пор наш гастрономический опыт сильно расширился и обогатился. Мы узнали, что вино не всегда продается в картонных коробках, хлеб бывает не только длинный, но и круглый, что в мире не два сорта сыра, а несколько больше. А когда за углом открылся минимаркет деликатесов, стало ясно, что цивилизация докатилась и до нас.

Профитроли. «Про-фИИт-роле», так правильно произносить, если, конечно, верить парню из минимаркета, который сам их и печет. Если покатать слово на языке, оно начинает звучать почти эротично.

Мрачный и грубоватый профитрольщик был настоящим Микеланджело в поварском фартуке. Как этому типу удавалось создавать легчайшую, воздушную, пышную — словом, лучшую выпечку в мире, было выше моего понимания. А с другой стороны, разве не удивительно, например, что невзрачный бежевый мотылек способен произвести на свет великолепную, царственную гусеницу с зелеными жвалами?

Каждое утро он выкладывал их на подносы в витрине, как обнаженных купальщиц, решивших понежиться на солнышке. Слегка загорелые, длинненькие, каждое увенчано шариком крема. Шоколадный соус стекал вниз и капал на поднос. Витрина источала аромат, зазывая меня, приглашая — нет, приказывая — войти.

— Один профитроль, пожалуйста, — просила я.

— Про-фИИт-роле! — рубил он наотмашь.

— Лучше два.

В конце концов, мне можно, это ведь мне на двоих (или даже на троих, если считать Клео).

Профитрольщик рычал. Со стороны можно было подумать, что я покупаю на съедение его детей. Что ж, в определенном смысле так оно и было.

Дальше начинались испытания. Я еще не успевала выйти из магазина, а то, что казалось таким желанным, уже начинало терять привлекательность. Ковыляя враскачку вверх по зигзагу, я чувствовала, как пирожные оседают, а крем сочится сквозь бумажный пакет.

Было сильное искушение приземлиться где-нибудь на полдороге, опустить свое округлившееся тело и поскорее затолкать в него пирожные. Но имелась опасность, что я повстречаюсь с миссис Соммервиль. Она бросит на меня один из своих фирменных взглядов. Этот взгляд Соммервиль, неодобрительный, как ледяные скалы, обладал такой силой, что вынуждал мальчишек чистосердечно признаваться, что они кидались в почтальона слизняками, а взрослые женщины под этим взглядом чувствовали себя так, будто забыли надеть нижнее белье.

Я решалась тащиться дальше. Кроме того, в семье не одна я сходила с ума по профитролям. Клео пристрастилась к профитрольному крему. Однажды она слизала капельку с моего пальца и подсела на него с первого раза, как некоторые наркоманы на героин. С тех пор она вылизывала пустые бумажные пакеты, края моей тарелки, мои рукава и любые места, где хотя бы теоретически могли остаться следы дивного вещества.

Каждое утро она дожидалась на веранде моего возвращения — ее силуэт сквозь дверь с витражом выглядел как плакат в стиле модерн. Стоило мне толкнуть дверь, Клео неслась навстречу, хвост трубой, голова чуть склонена набок. Вдвоем мы проходили в дом, усаживались в глубокое кресло-качалку, подножка вверх, подголовник вниз, и разрывали бумажный пакет.

Клео изменила мои взгляды на излишества и потворство своим слабостям. Слово «вина» вообще отсутствует в словаре кошек. Можно упрекать их или дразнить за то, что едят слишком много, спят слишком долго или выбирают себе самую теплую подушку в доме. Кошки не обращают внимания на подобные насмешки. Они наслаждаются каждым мигом удовольствия и смакуют его, пока бабочка или падающий лист не отвлечет их внимание. Они не расходуют энергию на подсчет поглощенных калорий или часов, потраченных на солнечные ванны.

Кошки не трудоголики и не бичуют себя за это. Они не вскакивают и не несутся куда-то, а, наоборот, садятся и держат паузу. Для них летаргия — это вид искусства. Со своих точек наблюдения на заборе или в открытой форточке они видят людскую суету и воспринимают ее единственно верно: всё это — не более чем напрасная трата времени, которое можно было бы употребить на сон.

Я с удовольствием предавалась безделью, не спеша прогуливалась вокруг нашего наполовину отремонтированного дома и брала у кошки уроки хладнокровия. Я научилась двигаться медленнее, рассчитывать силы и прислушиваться к своему организму. А он умолял об отдыхе, не только для того, чтобы справиться с беременностью, но и чтобы набрать энергии для более полного восстановления после той травмы. Мы превратились в беззастенчивых сонь, не упуская возможности прилечь днем или подольше поваляться утром. А однажды я приковыляла от Джинни, и Клео открыла для меня удовольствие сна ранним вечером.

Я стала для нее грелкой. То ли Клео чувствовала во мне новую жизнь и хотела к ней приобщиться, то ли ей просто нравились тепло и округлости растущего холма. Кресло-качалка, в которой мы устраивались почти горизонтально, являла идеальное уютное гнездышко для того, чтобы бездельничать неделями.

В середине беременности наша кошка пристрастилась забираться на верхушку моего живота и лежала там свесив голову, чтобы ее почесали. Клео обожала, когда я круговыми движениями массировала ей ложбинку между ушами или, для разнообразия, мерно проводила рукой от лба до кончика хвоста. Ощущения были в равной мере приятными и для массажистки, так что по ночам пальцы приятно покалывало — им снилась ее шерсть.

Срок увеличивался, рос и мой живот, и Клео вернулась к прежним привычкам, теперь она, как прежде, сворачивалась калачиком у меня под боком или снизу, под разросшимся пузом. Когти были любезно втянуты, но лишь до тех пор, пока от удовольствия Клео не начинала ритмично, будто тесто месила, выпускать их, вонзая в возмущенную живую грелку.

Кошачья шерсть бывает очень разной, от бархатистой щетинки на носу до шелковых подушечек лап; от гладкой и блестящей шерсти на спине до пушистого нежного подшерстка на животике. Странно, что этой немыслимой мягкости противопоставлены острейшие, как булавки, зубы и клыки. Но представители кошачьих вообще сотканы из противоречий — вот сейчас они очаровательно ласковы, а в следующий момент равнодушны; с одной стороны, любящие матери, с другой — хладнокровные убийцы, они не прочь поиграть со своей жертвой.

Как-то, прикорнув в качалке с Клео, я поняла, что руки соскучились по ощущению шерсти. Вывязывать тонкие, как паутинки, детские одежки было мне не под силу, поэтому я купила три мотка синей шерсти (толстой) и смешные короткие и толстые спицы и занялась изготовлением шарфа для Роба.

Спицы двигались ритмично, это успокаивало, как биение сердца. Как это обычная шерстяная нитка может изгибаться, цепляясь сама за себя и образуя трехмерное изделие? Это почти так же необъяснимо и таинственно, как превращение комочка из нескольких клеток в настоящего живого ребенка.

У вязания и беременности много общего. То и другое продвигается незаметно, без видимых усилий, однако то и другое требует терпения, веры в будущее, в обоих случаях нужно постараться, чтобы все получилось как надо. Упустила петлю, и, возможно, все придется распускать и начинать заново. Или поскользнулась на зигзаге, потому что слишком поторопилась, — и вот уже жизнь ребенка висит на волоске. В обоих случаях необходимы постоянные внимание и забота.

Тем, кому не понять чуда творения, вяжущая женщина, как и беременная, кажется нелепой. Локти торчат в стороны, будто покалеченные крылья, на полу извилистые петли пряжи. Вязальщица слишком погружена в работу, она не придает значения внешнему виду. Она может быть небрежно одета, но никто не упрекнет ее в лени. Ловко работая спицами, она свершает нечто, более значимое и важное, чем она сама, — это акт творения. В мире, где отношения более уважительны, вязальщиц бы нипочем не отрывали от дела. А у нас женщина-труженица привыкла к пренебрежению. Она откладывает работу, не довязав ряд, и, рискуя спустить петлю, втыкает спицы в клубок, чтобы открыть дверь или подойти к телефону.

Одна петля — это шаг в путешествии к новому свитеру, а может, и к новой жизни. Когда изделие будет окончено, через месяц, а то и через полгода, вязальщица будет уже другим человеком. И не только потому, что прошло столько времени, — она сделала этот мир немного богаче.

Каждая петля — произведение, но не сама по себе, а в соединении с петлями предшествующими и последующими, прошлым и будущим. Я наматывала нитку на спицу, формируя петли, а сама размышляла о Сэме и постепенно освобождалась. Спицы накрест, протягиваем, снимаем… спицы накрест, протягиваем, снимаем… Если я повторю это движение десять тысяч раз или миллион, возможно, душа моя станет такой, как прежде. Снимаем, снимаем груз…

Клео, как завороженная, водила глазами за спицами. Точно рассчитывая время атаки, она нападала, когда они оказывались перед мордочкой, и впивалась в них зубами. Война со спицами иногда так мне досаждала, что я брала Клео под брюшко и спускала ее на пол. Но это не воспринималось как наказание: синяя шерстяная змея, выползающая из-под клубка, тоже представляла отличную добычу.

Если не считать этих мелких ссор над пряжей и спицами, наши с Клео дни текли в общих трапезах, совместном сне да перемещении с места на место за передвигающимися по дому солнечными пятнами. Каждый миг ложился петлей в большом полотнище, которое постепенно наконец соединялось с другим, тем, что было раньше, при Сэме, хотя и совершенно на него не походило. Ритмы домашней жизни разворачивались так же неторопливо, как клубок пряжи. Ложки клали в ящик для того, чтобы их достать, поесть ими, вымыть, вытереть и снова убрать. Каждое утро, пока тени еще были длинными, Роб с Джейсоном отправлялись в школу и возвращались оттуда ближе к вечеру. Груды стирки ожидали, когда я их разберу, отправлю в машину, а потом буду развешивать на веревке, поглядывая вниз, на гавань и порт. Потом я сниму их, сложу, поглажу, разложу по ящикам, а еще потом мы их поносим, снимем и снова кинем в груду на стирку. Такие вот циклы, повторяющиеся, завершенные, имеющие начало, продолжение и конец, успокаивали и вводили меня в подобие нормальной жизни.

Наблюдая, как солнечный луч скользит по обоям, я размышляла, что нас заставило так спешно делать ремонт в доме. Что уж такого ужасного было в этих обоях? Они вполне могли бы еще повисеть на стенах, глядишь, и дождались бы, что орнамент в виде черных цветочных гирлянд на белом фоне снова войдет в моду. Даже потрепанный ковер на полу больше почти не действовал мне на нервы. Эйфория беременности уверяла: с чем угодно можно повременить.

Стив придерживался противоположного мнения. Каждая комната сияла свежей краской. Стремянки, расставленные по всему дому, подпирали стены, точно пьяные. Стив в лихорадочном темпе заканчивал ремонт в ванной. Он вытащил облезшую голубую ванну с безвкусными золотыми кранами и оставил валяться на газоне при входе в дом. Меня ничто не волновало, и я не обращала на нее внимания, даже когда по краям ее выросла высоченная трава.

Когда я при Джинни вслух подумала о том, уберем ли мы когда-нибудь эту ванну, она предложила оставить все как есть и устроить в ванне прудик с золотыми рыбками. Боже, как я любила эту женщину.

Мы с Клео полюбили слушать Моцарта, и не только из-за теории, согласно которой детям в материнской утробе полезно слушать классическую музыку, звуки которой якобы помогают расти клеткам мозга. Клео, кажется, всерьез нравились умиротворяющие мелодии гениального композитора, особенно вторая часть его концерта для кларнета с оркестром ля мажор. Когда кларнет вытягивал ноты из воздуха, словно из жидкого золота, глаза Клео сужались, превращаясь в серебристые щелочки. По шерсти начинали плясать радужные солнечные зайчики. Уютно приладившись к моему животу, она громко мурлыкала, аккомпанируя Моцарту. Слушая это произведение, я убедилась, что даже самую глубокую грусть можно превратить в красоту.

— Это мальчик! — кричала каждая клеточка моего тела. В том, как его ноги молотили меня по ребрам, определенно чувствовалась мужская энергия. Крошечные кулачки стучали в мочевой пузырь с силой, достойной чемпиона по боксу. «Маль-чик», «маль-чик», — отбивали мои босые пятки по темному коридору, когда я бежала в туалет, в третий раз за ночь.

Я сшила малюсенькую распашонку и вышила ее по вороту голубыми маргаритками. Мы обсуждали имена. Может, Джошуа. Определенно не Сэмюель, ну разве что, как вариант, в качестве второго имени.

Это не будет заменой Сэма, объясняла я каждому, кто интересовался. У нового ребенка будет собственная личность. Конечно, мы бы не возражали, если бы хоть отчасти ему передалось чувство юмора старшего брата, разрез глаз, может, даже особый — как у свежескошенной травы — запах кожи. Он не должен быть Сэмом, само собой. Я буду уважать индивидуальность этого ребенка. Но в то же время, независимо от того, будет он похож на Сэма или нет, благодаря ему в нашей семье снова будет четверо. Я расскажу Джошуа Сэмюелю все-все о брате, которого он никогда не видел. Связующая нить вплетется в наши судьбы и не будет прерываться.

Стив теперь чаще позволял себе улыбаться. Если вдуматься, все наши надежды расцветали вопреки здравому смыслу, спасибо хирургу с его микроскопом и искусными пальцами! Для наших предыдущих детей Стив приобрел подержанную колыбельку по объявлению в местной газете. Когда стало ясно, что прибавления семейства больше не предвидится, он избавился от нее сразу же, как только мы переложили Роба в кроватку побольше.

На сей раз мы вместе пошли и выбрали новую колыбель, украшенную желтой шелковой лентой — тактичного бесполого цвета. Разорвав блестящую упаковку, Стив собрал ее и поставил в нашей спальне. Кроватка под сетчатым балдахином была достойна принца. Я натянула на матрасик чайного цвета простынку размером с посудное полотенце.

Перебирая рукой шелковые ленты, я недоумевала про себя, как это люди растят девочек. Все эти кружевца, оборочки, куклы Барби — чересчур замысловато. Я понимала, как обходиться с мальчишками. Забота о них требовала больших затрат физической энергии — главным образом на то, чтобы постоянно догонять их и кричать. Мальчики эмоционально понятнее, проще. Они особенно крепко привязываются к матери. У нас с Сэмом была игра в поцелуйчики, почти как у любовников. Побеждал в ней тот, кто последним находил на лице второго игрока место, куда еще его не чмокнул, и обычно под конец мы оба с ним буквально валялись от хохота.

Да, думала я, знакомясь с последними веяниями моды на голубые пинетки и пушистые коврики, я бы обучила нового малыша секретной игре в поцелуйчики, даже несмотря на то что она принадлежала исключительно Сэму и мне. Я пыталась представить, понравится ли Джошуа старый деревянный паровозик Сэма, понравится ли ему хоть что-то из того, что любил Сэм. Но я ни в коем случае не собиралась повторять то, что у нас было. Не так ли?

Рата пришла в полный восторг, когда на самом верху зигзага остановилась мамина японская колымага. Машина эта ассоциировалась у нашего ретривера с вылазками на пляж, на фермы и в прочие чудесные места. Мама вызвалась «помогать», пока не родится малыш. Сколько она пробудет, мы не обговаривали, но я подозревала, что если этот визит будет таким же, как все предыдущие, то продлится пару суток, не больше. Мы с мамой очень любили друг друга, но мы обе были наделены сильными характерами и талантом театральных актрис. Обычно нам хватало нескольких дней, чтобы начать действовать друг другу на нервы и поцапаться.

Как только открылась дверца и с водительского сиденья выбралась мама, Рата, встав на задние лапы, положила передние на плечи пожилой даме и наградила ее слюнявым поцелуем, облизав щеки. Слегка согнувшись под весом Раты, мама широко улыбалась. Она всю жизнь обожала собак, а уж Рата была ее самой любимой псинкой на свете.

Позволив как следует оросить себя слюной, мама бережно опустила собачьи лапы на землю. Вперед вырвался Роб и обвил руки вокруг маминой талии. Размахивая хвостом, как приветственным флагом, Рата возглавила нашу процессию вниз по зигзагу. После Роба наша собака больше всех на свете любила мою маму.

Распаковав чемодан в свободной комнате, мамуля продемонстрировала мне предмет своей гордости — шаль, которую она связала из такой тоненькой шерсти и на таких тонких спицах, что замечательное изделие легко проходило сквозь ее обручальное кольцо. Ослепительное белая, с фестончатыми краями, это была самая Настоящая Шаль для Младенца.

После папиной смерти мама все вечера проводила у мерцающего телеэкрана, а компанию ей составляли только вязальные спицы. По большей части она вывязывала покрывала и огромные рыхлые пледы из ковровой шерсти, которую покупала прямо на фабрике. Эта детская шаль была из совершенно другой весовой категории, она была связана с такой любовью, тщанием и вниманием к деталям, что, казалось, излучала какую-то особую энергию. Такую шаль, прочитав над ней защитные заклинания, можно было превратить в волшебный плащ.

— Какое чудо! — сказала я, с восторгом рассматривая ее рукоделие. — Ему обязательно понравится.

— Почему ты думаешь, что будет мальчик? — спросила мама.

— Просто чувствую.

— В двадцатые годы кузина Ева… моя кузина, а тебе она будет, стало быть, троюродной теткой или что-то в этом роде… Это та, что поехала учиться в Сорбонну, а сама сбежала с женатым парикмахером, пока родственники ее не выследили и не вмешались. Она вернулась в Новую Зеландию в меховой шубке и с накрашенными губами. Все тогда решили, что она сделала татуировку на губах…

Бедная мамуля. Чего ей не хватало после папиной смерти, жаловалась она, так это собеседника. Печально, но из-за этого у нее развилась обычная болезнь одиноких людей — она слишком много говорила. В результате некоторые ее старинные подружки начали ее сторониться, ссылаясь на то, что очень заняты: бридж, благотворительность или внуки и тому подобное. Я их не виню. Иногда ее истории были довольно забавны, вроде этой про кузину Еву (она очень понравилась мне, когда я ее услышала в первый раз: меня поразило что в семье, чуждой светского блеска и испорченных женщин, могло появиться на свет что-то прекрасное — как Ева). Но мама — болтушка усиленного типа. Нужно было очень ее любить и обладать ангельским терпением, чтобы выдерживать поток слов, в котором к тому же заметно чувствовалось отсутствие обычных вежливых вопросов о погоде и самочувствии. Когда мама начинала свой очередной монолог, лица слушателей твердели, будто корка на пироге, на них появлялись приторные, как малиновое варенье, улыбки. Если слушательница пыталась улизнуть, погрузившись в мысли о том, что сегодня нужно купить или с каким бельем предстоит наконец расстаться, мама, заметив, резко восклицала: «Ты что, не слушаешь?»

Несмотря на то что нас разделяло расстояние в четыре сотни километров, мы с мамой все равно всегда были очень близки эмоционально. Слушая по нескольку раз на неделе ее рассказы по телефону, я всей душой желала помочь ей, как-то облегчить ее одиночество. Она всякий раз упоминала о других вдовах их городка — скопления домиков из бетонных блоков, — о том, какие они счастливицы, ведь их регулярно навещает родня. Слова попадали не в бровь, а в глаз, каждый раз вызывая у меня острое чувство вины. Живи мы хоть чуть ближе, я могла бы стать ответственной любящей дочерью, которая каждое воскресенье появляется у дверей стареющей матушки, держа в руках горячую кастрюльку с чем-то вкусным.

— Давайте посмотрим, как это будет выглядеть в колыбели, — предложила я, и мы с мамой и Робом пошли в спальню, где ждала кроватка, полупрозрачный кокон.

Расправив шаль, я собралась набросить ее на миниатюрный матрасик.

— Подожди! — взвизгнула мама.

Я застыла с поднятыми руками. Ошибки быть не могло. В глубине колыбели, свернувшись клубочком, возлежала спящая принцесса-кошка. Клео дернула ухом и приоткрыла один глаз, чтобы окинуть нас недовольным взором.

Наша киса явно решила, что колыбель под балдахином предназначена для нее. Наконец-то ее несообразительные подданные поняли, что имеют дело с особой королевской крови, и обеспечили ей надлежащий уровень комфорта.

Мама бросилась вперед, склонилась на колыбелью и замахала руками: «Брысь отсюда!» Прижав уши к голове, Клео зашипела. Я безучастно смотрела, как две самые сильные женщины в моей жизни объявляют друг другу войну.

— Да все в порядке, бабуль, — сказал Роб. — Клео просто проверяет кроватку малыша. Хочет попробовать, удобная она или нет.

— Кошкам место не здесь… — объявила мама, хватая Клео под брюшко и направляясь к двери, — а на улице!

Жестко приземлившись на веранде, Клео отряхнулась, не в силах поверить в то, что произошло. Какое право, скажите на милость, имела эта толстая тетка выбросить ее из ее кроватки?

Мама прошла на кухню и наполнила водой электрический чайник. Рата преданно плюхнулась у ее ног.

— Эта кошка придушит ребеночка, — сказала мама.

В окно мне было видно, как Клео вылизывает себя с ног до головы. Без сомнения, она вынашивала план.

— Кошек и маленьких детей нельзя держать вместе, — гнула свою линию мама. — От них столько шерсти. Ты видела? Шерсть везде, даже у Роба на наволочке. Весь дом забит кошачьей шерстью. У детей от этого развивается астма. А когти? Кошки нетерпеливы. Они бросаются и впиваются детям в лицо. Кошки — это не собаки, правда, Раточка? Они ревнуют…

— Клео не ревнует, — вмешался Роб.

— Это пока не появился ребенок, — отрезала мама.

— Клео рада ребенку, — сказал Роб. — Она сказала, что это счастье.

Мамина рука застыла на ручке чайника. Она бросила на меня тревожный взгляд.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она Роба. — Что значит «сказала»? Ты думаешь, что кошки могут с тобой говорить?

— Нет, — быстро вставила я. — Ему просто приснился сон про Клео. Не думаю, что это повод для беспокойства. Ты же знаешь, дети — такие фантазеры.

— Он ведь ужас сколько пережил, — еле слышно шепнула мама в ответ. — Тебе не кажется, что он стал немного странным, а?

— С ним все в порядке, — твердо ответила я, расставляя чашки на подносе.

— Нет, серьезно. Не понимаю, зачем было вешать себе на шею эту кошку, когда многие люди все на свете бы отдали за такую милую собаку, как Рата, — не отступала мама. — Рата — это практически… человек. Еще один член семьи.

Я и забыла, каким ярым, самозабвенным приверженцем собак была моя мама. Рата одобрительно застучала хвостом по полу. Мама права: наша Рата — самая прекрасная собака на свете.

— Когда Рата решает составить мне компанию на вечерней прогулке, мне совсем не страшно, ведь она всегда лает на чужих. Это чудный сторож. А какая шерстка шелковистая. Потрогай, неужели тебе не нравится, какова она на ощупь? А самое восхитительное — как эта собака слушает. Ты замечаешь, как внимательно Рата прислушивается ко всему, что я говорю?

У меня упало сердце. Как же получилось, что молодая женщина, сильная и энергичная, в одночасье превратилась в пожилую даму с седыми кудряшками и в бифокальных очках? Неизменные прежде остроносые туфли на шпильках уступили место практичным мокасинам из мягкой кожи с широкими носками, чтобы не давили на косточки.

Конечно, мама не опускалась и не собиралась сдавать свои позиции без боя. Благодаря природному вкусу (потрясающие жакеты с подложными плечами, массивные украшения) и коралловой помаде, верность которой она хранила всю жизнь, она была настоящей модницей, элегантной даже в свои семьдесят с гаком. И все же раньше она не была такой хрупкой, беззащитной. И самое главное, впервые за много лет она спросила меня о чем-то. Ей не хватало компании, защиты, не хватало того, кто любил бы ее и кого могла бы любить она, но самое главное — ей не хватало внимательного собеседника с парой чутких ушей.

Пока я разливала чай, мама направилась по коридору в нашу спальню, Рата следовала за ней по пятам. По сравнению с ее жизнью, моя просто бурлила — взрослые, дети, звери. А теперь еще и малыш появится. Маме требовалось нечто большее, чем телевизор и вязальные спицы. Ей, как и нам, а скорее всего, больше, чем нам, нужно было исцелиться. Горе бабушки — горе вдвойне: это и боль утраты любимого внука, и переживания за своего несчастного взрослого ребенка.

— Поверить не могу! — вопила мама.

Я поспешила в спальню на ее крик. Клео была тут как тут, она снова уютно устроилась в колыбели. Они с мамой гвоздили друг друга мрачными взглядами.

— Как это ты снова пробралась внутрь? — прорычала мама, не отводя глаз от кошки.

Клео поднялась, завернула кончик хвоста так, что он стал похож на рукоятку старинной водокачки, и зарычала в ответ.

— Может, через окно, — ответила я за нее.

— За кошку отвечаешь ты! — рявкнула мама, подхватывая Клео и недрогнувшей рукой снова выкидывая ее на улицу. — Изволь следить, чтобы дверь спальни была закрыта.

Великая Битва за Колыбель продолжалась изо дня в день. Как мы ни старались следить, чтобы дверь спальни была закрыта, она, казалось, распахивалась сама собой. Клео со своей стороны не упускала шанса проскользнуть в щелку и восстановить свои права, развалившись на новом ложе. Ну а мама постоянно была наготове, чтобы выдворить ее оттуда.

Мои попытки примирить двух разгневанных женщин не приводили ни к чему. Постоянные стычки между кошкой и бабушкой просто сводили меня с ума. Однажды ночью, около двенадцати, я, не в силах заснуть, встала с постели, спустилась в сад и впотьмах принялась искать ручную косилку. Мне нравилось косить газон по ночам, при лунном свете. Это успокаивало (и время от времени давало миссис Соммервиль повод развлечься).

— Места не находишь? — спросила мама на следующее утро. — Верный признак, что дитя на подходе. Ты бы лучше избавилась от этой кошки.

Я бросила попытки их помирить. Мама все равно уже объявила, что скоро уезжает. Прощание, как всегда, было неловким. Наше семейство никогда не отличалось умением демонстрировать чувства. Когда мама устроила чемодан в багажник и выпрямилась, она снова показалась мне такой беззащитной — одинокая старушка в коричневом пальто. Мы обнялись на миг, Рата смотрела на нас, повесив хвост, как приспущенный флаг.

— Береги себя, — шепнула я.

— Ты тоже, — сказала мама, кладя руку с синими венами на водительскую дверцу.

Ей предстоит ехать в одиночестве пять долгих часов, а потом она будет есть яичницу и тосты, сидя перед телевизором, потом возьмет в руки спицы. В одиннадцать, перед сном, выпьет чаю с бисквитным печеньем — получается, за двенадцать часов ей не с кем будет слова сказать. Но мама никогда не жаловалась.

— Ты не хочешь взять с собой Рату? Пусть бы пожила у тебя, — предложила я. — Я советовалась со Стивом и Робом. Они не возражают.

Мама резко выпрямилась и на глазах сбросила десять лет.

— Мне кажется, мы с ней хорошо поладим, верно, девочка? — ответила она, ни на миг не задумавшись.

Рата, которая не сводила с нее преданных глаз, счастливо гавкнула. Кажется, маме такой откровенный подхалимаж пришелся по сердцу.

— Подожди-ка минутку, — спохватилась вдруг мама, снова молодая, повеселевшая. Порывшись, она достала сзади одно из своих вязаных покрывал, зеленое, и разложила его на переднем сиденье. Задрав хвост, Рата вскочила на покрывало и замерла, ожидая, когда же заработает мотор.

Если животные лечат, маме такое лекарство было нужно, как никому. Женщина с серебряными волосами и золотистая собака будут отлично смотреться вдвоем, когда выйдут прогуляться.

Подняв руку, чтобы помахать им на прощание, я внезапно почувствовала острую боль — неожиданную, но хорошо знакомую. Мне стало сразу и страшно, и радостно. На планете Земля вот-вот должен был появиться новый житель.

Механизмы кошачьей любовной жизни почти столь же приятны, как хождение босыми ногами по битым бокалам для шампанского. Они настолько жестоки и болезненны, что я не удивилась бы, узнав, что их выдумал сам Джек Потрошитель. Но обо всем по порядку…

Кошки-самки долгое время незаслуженно пользовались дурной славой сексуально озабоченных созданий. Когда у кошки течка и бушуют гормоны, она готова спариваться с любым котом, не глядя, породистый он или дворовый. Был бы кот, четыре лапы да хвост, остальное неважно. Иногда сойдет даже трехногий кот с обрубком хвоста. Моногамия их не волнует, поскольку это неудобно, да и скучно. Генетикам удалось доказать то, о чем многие раньше только догадывались: котята из одного помета потому иногда так разительно отличаются по цвету и качеству шерсти, что отцы у них разные.

Из-за этого кошек иногда считают потаскушками. Однако это не совсем справедливо, если учесть, что большую часть года их образцовое поведение достойно героинь Джейн Остин. Одинокие охотницы, они и не думают заводить какие-то там романы. Брачные периоды случаются нечасто. Кошки просто вынуждены выкладываться изо всех сил, когда длинными весенними ночами гормоны бурлят в крови, как турбогенератор.

Самцы почти любого вида животных, наоборот, всегда в охоте. Если только не вмешался скальпель (и это не всегда трагедия), они на взводе двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Ни в мире людей, ни в мире животных для мужчин нет слова, подобного «потаскушке». Женщину назовут нимфоманкой, если она переспит более чем с одним партнером, мужчиной же, который спит со всеми женщинами, которых только может соблазнить, восхищаются. В его честь пишут книги и создают оперы. Фильмы, в которых изображены благодарные, покорные женщины, сняты с мужской точки зрения — сверху. Сравнительно недавно, пытаясь соблюсти политкорректность, режиссеры Голливуда начали снимать актрис в позиции сверху, они ездят на своих партнерах, как на пони. Увы, вместо того чтобы придать зрительницам сил и уверенности в себе, это возымело обратный эффект. Наблюдая, как скачут груди Скарлетт Йохансон, как ритмично, будто промышленная тестомешалка, движутся ее покрытые искусственным загаром бедра, обычная женщина слышит рядом с собой учащенное дыхание мужа. Ей уже ясно, какие сексуальные фантазии посетят его в ночь после сеанса. А между тем, как бы там ни стонала Скарлетт, как бы ни трясла буйной золотистой гривой, позиция сверху — одна из наименее привлекательных для женщины, так как не дарит ей особо богатых ощущений. Женщин по-прежнему мало кто спрашивает, да они и сами не решаются заявлять о своих предпочтениях, опасаясь показаться слишком озабоченными. Если только женщина наслаждается сексом так же, как мужчина, и не стесняется в этом признаться, ее тут же заподозрят в постыдном психологическом сдвиге.

Сами любовные игры для кошки мучительны, как агония. Кот, как только ему дали «зеленую улицу», знает, что теперь его подруге никуда не деться. Зубами он вцепляется ей в загривок, входит в нее и немедленно извергается. Не думая о том, чтобы доставить ей удовольствие — ему чужды заботы современных мужчин, — он волнуется лишь об одном, чтобы поскорей и до конца сделать свое дело. Котиный пенис снабжен крючковидными зазубринами. Когда кот его вынимает, крючки впиваются в кошку, стимулируя выход яйцеклетки. Разумеется, бедняжка орет от боли и пытается его укусить. Опытный Казанова таких вольностей не допускает. Он продолжает держать партнершу зубами за загривок, пока не будет окончательно готов к отбытию.

Когда страсти стихают, любовники разбегаются в разные стороны и начинают яростно умываться — кошачий эквивалент прохладного душа. Спустя короткое время она уже готова к новому раунду любви — как правило, уже с другим партнером.

К родам кошки относятся здраво. Вместо долгих девяти месяцев они свели всю беременность к шестидесяти трем дням. Кошачий папочка теряет интерес к потомству уже в первые секунды после соития, так что к моменту родов его нет на сцене (кот, заявляющий права на детей? Такого прецедента не было). Визиты к доктору и курсы, где учат правильно дышать во время родов, для кошек исключительная редкость. Мама-кошка — у нас принято называть ее королевой — полагается на свой инстинкт, и он не подводит.

Лично я думаю, что было бы справедливо называть Королевой каждую беременную женщину. Если сексуальные меньшинства поднимут протест, ничего страшного: мы согласимся на Баронессу, Герцогиню или Принцессу фей. Что угодно, только не эти жутковато звучащие медицинские термины «первородящая», «повторнородящая» или совсем уж кошмарное «старая повторнородящая».

Кошки рожают по пять-шесть детей за один присест. Если бы с людьми обстояло так же, количество месяцев, которые женщина проводит, задумчиво глядя в унитаз, сократились бы очень заметно. Свободное платье для беременных можно было бы покупать всего один раз. А вот детские одежки пришлось бы приобретать большими партиями. И разве это не отличный повод поторговаться на предмет скидок с производителями колясок и школьной администрацией (пятеро учатся по цене четверых)?

Беспокойство — верный признак, что беременная кошка собралась рожать. С людьми то же самое. Я ошибалась, полагая, что причиной моего газонокошения при луне была Великая Битва за Колыбель. Нужно было сообразить, что, повинуясь древнему инстинкту, организм пробуждается для более важного дела.

Кошка, собираясь рожать, ходит из угла в угол, тяжело дыша. Я и так в последнее время передвигалась с одышкой, так что этот признак не в счет. Что касается мерной ходьбы — то ночные прогулки с ручной косилкой можно считать ее эквивалентом.

Кошка может обозначить начало родов, начав усердно вылизывать себя. Особенно в районе гениталий. Чтобы я сейчас начала прихорашиваться? Исключено. Единственной попытки применить воск для эпиляции области бикини хватит мне на всю жизнь.

Кошка может еще громко мяукать, а потом начинает искать место, где ей рожать.

— Алло! Это больница? Видите ли, у меня, кажется, начинаются роды. Схватки? Ну еще не очень сильные… Интервал? Где-то минут пять. В каком смысле успокоиться и попытаться уснуть? Как я могу уснуть, когда рожаю?.. Расслабиться и принять лекарство? Вы что, шутите? И что с того, что у вас все места заняты? Могу родить и в кладовке для веников.

Когда роды начались, кошка тяжело дышит и громко мурлычет. Хотя человеческое ухо, возможно, и воспринимает эти звуки как мурлыканье, но я точно знаю: в это время кошка не мурлычет. Она жалуется.

— Да что она о себе возомнила, эта тупица медсестра, как она смела вот так отказать мне в госпитализации?

На этом этапе очень важно спокойно разговаривать с кошкой, успокаивать ее и подбадривать.

— Вот таблетка, — уговаривал Стив. — Прими и ложись, может, сумеешь уснуть.

У кошки может начаться рвота.

— По-моему, надо позвонить Джинни. Она знает, что надо делать.

— Я уже звонил. Ответила приходящая няня. Они на каком-то конкурсе рок-музыкантов.

— Рок-музыкантов?

— Все в порядке. Вернутся часов в двенадцать. Джинни встретит нас в больнице, если мы все же туда поедем. А пока ляг и попробуй уснуть.

Первый котенок обычно появляется меньше чем через час после начала родов.

— Сколько сейчас времени?

— Ты еще не легла? Пол-одиннадцатого.

— Эти схватки начались семь часов назад. Я уверена, что пора ехать в больницу.

— Они же сказали, что не примут.

— Вряд ли нам дадут от ворот поворот, если я начну рожать прямо там, а?

Кошке-матери нужно немногое. Поставьте картонную коробку в привычное место, положите на дно несколько слоев газеты — вот и все.

Честно говоря, и я бы предпочла сейчас картонную коробку. Забираясь в больничную машину, я тут же пожалела, что вызвала ее, и захотела вернуться домой. Я вообще не особо жалую больницы, особенно те, где меня не хотят видеть. Даже эта, с новым «уютным» родильным отделением, мне напоминала декорации фильма про Франкенштейна. Уютное… Как будто я слепая и не замечаю блеска аппаратуры, множества дырок в стенах для трубок и проводов, страшноватых инструментов, прикрытых зеленой хирургической тканью.

Кошке, чтобы родить всех шестерых своих котят, нужно около шести часов.

Моя родовая деятельность была существенно менее бурной. Я принимала ванну, дышала, ходила. Я пригибалась к полу, как животное, опускалась на колени, как амазонская индианка, я с радостью повисла бы вверх ногами, зацепившись за одну из безвкусных картин на стене, если бы это ускорило процесс. Ничто не помогало. Хотя схватки были весьма болезненными, при этом они, кажется, не собирались заниматься делом.

Если сильные схватки у кошки длятся более двух часов, а котята не появляются, желательно вызвать ветеринара.

Врач подоспел примерно к полуночи и отправился спать в соседнюю комнату. Мне все действовало на нервы, в том числе и я сама. Хотелось распахнуть больничные двери и убежать куда-то в ночь.

Кошкам не рекомендуется рожать вне дома. Двери могут оказаться запертыми.

Вообще-то, я собиралась рожать естественным путем, без применения болеутоляющих, но, несмотря на это, скоро превратилась в придаток маски, источающей сладковатый запах закиси азота. Никогда я не пойму, за что ее назвали веселящим газом. Со мной не происходило ничего, даже отдаленно похожего на веселье, разве что все вокруг заговорили тонкими голосками, как у Дональда Дака. Меня это только еще сильнее раздражало. Однако, как только у меня пытались отнять маску, я двумя руками прижимала ее к лицу и отказывалась выпустить.

Появился врач, сказал, что собирается рассечь оболочки вокруг головки ребенка. Ребенка? А при чем здесь какой-то ребенок? Неожиданно в комнату вплыла кипенно-белая кошечка и остановилась около меня, глядя своими прекрасными блестящими глазами. Но только это была не кошка, это была Джинни!

— Ты молодец, все идет отлично, — мурлыкнула она мне прямо в ухо. — Мы уже видим головку. У малыша густая черная шевелюра. Еще одна схватка — и ты родишь.

Почему они все говорят о ребенке? С ума сошли, что ли? Неужели я единственный здравомыслящий человек в этой комнате?

— Вот сейчас, — сказала Джинни. — Тужься…

И тут же перед глазами возник сказочной красоты водопад, глаз не оторвешь. Алмазная комета описала дугу под потолком и приземлилась где-то в районе моей правой коленки.

Еще не родившийся котенок в материнской утробе находится в наполненном жидкостью пузыре. Когда котенок появляется на свет, пузырь может прорваться.

Воздух наполнило громкое мяуканье. Хотя нет — не мяуканье. Это был громкий рев, похожий на мотор газонокосилки, нет-нет, на детский крик. Ребенок? Должно быть, тот самый ребенок, которого тут все ищут. Хорошо. Они нашли, что хотели, и теперь оставят наконец меня в покое.

Крохотные алые ножки и изящные, филигранные пяточки были обмотаны красно-пурпурным канатом, достаточно толстым, чтобы пришвартовать к берегу паром Стива. Пуповина. Малюсенькие ручки завернулись, как розовые камелии. Личико мудрое, как у гуру, свежее, как заря; глазки с любопытством осматривали комнату из-под копны черных волос. Никогда я не видела, чтобы кто-то был настолько твердо уверен, что попал по адресу. Ребенок. Наш ребенок! Волна нежности хлынула из меня, как цунами, и окутала ребенка.

— Она просто совершенство, — сказала Джинни, положив ее мне на руки. — Как вы ее назовете?

Я совершенно не строила никаких планов насчет девочки. Потаенную мечту о дочке я загнала в такие глубины, что боялась в ней признаться кому бы то ни было, даже самой себе. То, что ребенок — девочка, недвусмысленно говорило о ее намерениях: она не собиралась становиться копией Сэма. Она пристально, как близорукая, смотрела прямо мне в лицо, и была в этом лице такая неповторимая индивидуальность, что у меня не возникло искушения назвать ее Самантой. Даже в качестве второго имени.

— Лидия, — сказала я. — В честь маминой мамы. Я ее никогда не видела. Но говорят, она была сильной женщиной.

— Лидия, малышка, — нежно сказала Джинни. — Иди по жизни легко и не пугайся, если намочит дождем.

Слушая, как она произносит это импровизированное напутствие, я впервые заметила как глаза Джинни полыхнули тихой невысказанной мудростью, как у Клео.

Роб оказался прав. Клео и не думала ревновать к малышке. Без пререканий уступив ей колыбельку, наша кошка явно поняла, что Лидия — это весьма ценное пополнение семейства. Очарованная новым человечком, Клео вполне одобряла и разделяла заинтересованность Лидии в ночном бодрствовании. По сути, Клео решила, что Лидия выдумала кормление через каждые три часа специально, чтобы внести разнообразие в скуку темного времени суток, бедного событиями. Стоило ребенку зашевелиться, будь то в два часа ночи, в полчетвертого, в четверть пятого, тут же с тихим мяуканьем появлялся четвероногий силуэт — как будто кошка не спала, а лишь дремала, стараясь не пропустить развлечение. Клео вспрыгивала на качалку, чтобы приобщиться к теплому, влажному уюту младенца и матери. Иногда она перебиралась на спинку кресла и с громким мурлыканьем смотрела на нас сверху вниз огромными полупрозрачными глазами. Возвышаясь над нами, как маяк, Клео, казалось мне, отбирала у ночи ее мистическую силу и охраняла нас, окутывая нас любовью. Дух Бастет, пролетев сквозь века, буквально лучился из нашей маленькой черной киски.

Я никогда не встречала ребенка, который бы так уверенно и удобно чувствовал себя в этом мире. Обхватив меня за палец миниатюрной ручкой, Лидия, казалось, точно знала, что находится именно там, где ей надлежит быть. В голове не укладывалось, что она никогда не появилась бы на свет, если два с половиной года назад от нас не ушел бы Сэм. Я до сих пор плакала, вспоминая Сэма, и пыталась обнаружить что-то от него в форме ее головки, в глазах. Но Лидия была совершенно независимой и уверенно требовала, чтобы ее воспринимали именно так. Огромная радость не стирала грусти и памяти. Жизнь показала, что они могут существовать одновременно.

Снова подкрадывалась зима. Южные шторма из пролива Кука с ревом неслись на город, превращая струи дождя в ледяные розги. На уличных перекрестках ветром выворачивало и рвало зонты. Старушки хватались за фонарные столбы, чтобы не улететь. Горожане карабкались вверх по холмам к своим жилищам, и не было среди них ни одного с приличной прической. Когда ветер наконец исчерпал свои возможности, холмы насупились и плотно укутались в пелерины из туч. Город окуклился, отгородился от всего. Но дождь все равно продолжался.

Веллингтонцы даже и не обсуждали особо эти мелкие неприятности. Да, климат тут был прескверный, а жить им приходилось на скалистом острове, прямо в челюстях у ледяного континента. Однако наградой служило возвышающее их в собственных глазах сознание того, что они живут в столице страны и потому (никак невозможно выразиться тактичнее) весьма значительны. Они, что ни говори, на голову выше всех этих оклендцев, унылых обитателей Крайстчерча и (Господи, прости) неотесанных дурил из провинции. Ненастье сильно осложняло жизнь, но город упорно ему противостоял: клубы книголюбов, всевозможные вечерние курсы и больше театров на душу населения, чем в любом другом городе. Культурные мы, вот так-то.

— Это вы привезли с собой скверную погоду, — строго говорили веллингтонцы окоченевшим, трясущимся от холода гостям. — До вчерашнего дня у нас тут был полный порядок. Две недели, не меньше, солнце светило вовсю.

Но после целых десяти дождливых и ветреных дней кряду Веллингтон должен был решиться на нечто из ряда вон выходящее. Стряхнув с себя серую накидку, город вдруг внезапно расцветился яркими красками. Улыбнулось желтое солнце, разом превратив гавань в синюю чашу. На фоне серых гор засияли алые крыши. Веллингтон повеселел и стал похож на картинку в детской книжке. И снова у местных жителей появился повод поздравлять друг друга с тем, что они живут здесь, в настоящем тропическом раю (ну почти).

Через шесть недель после рождения Лидии Робу должно было исполниться девять лет. То, другое девятилетие отбрасывало на предстоящий праздник некую тень. А вдруг девять станет несчастливым числом для всех наших детей?

— Как ты хочешь справлять? — спросила я у Роба утром. Я нервничала, боясь, что он вдруг повторит тогдашнюю просьбу Сэма и «праздник» окажется таким же мрачным и зловещим.

— Знаешь, чего мне на самом деле хочется, — произнес Роб; я затаив дыхание склонилась на мойкой, — так это позвать гостей с ночевкой.

— Джейсона?

— И Саймона, и Тома, и Эндрю, и Натана…

— Ты хочешь большую «пижамную» вечеринку? — переспросила я, представив, как от стен отражается эхо веселых голосов. — Так давай ее устроим!

— А можно, я позову еще Дэниела, и Хьюго, и Майка тоже?

— Конечно! Может, позовешь и девочек?

Роб посмотрел на меня так, словно я предложила ему позавтракать брокколи и луком.

В день рождения, ближе к вечеру, к нам начали стекаться по зигзагу мальчишки в пижамах и с улыбками такими белозубыми, что они совершенно ослепили опоссума, кормившегося на дереве у ворот. В доме их встречал Роб, в ярко-красном домашнем халате и новеньких электронных часах «касио» — разных функций в них было больше, чем у космического корабля «Спейс Шатл». (Еще утром мы отправили старые часы с Суперменом в торжественную отставку, к Стиву в комод.)

Дом наполнили шумные, голосистые, топающие мальчишки. Стены содрогались. Фикус трясся. Ковер был усыпан картофельными чипсами. Через всю кухню летали сосиски. Раньше подобная вечеринка для меня была бы невозможна. Я бы просто не выдержала. А теперь — нормально. Связать простыни и вылезать по ним в окно? Почему бы и нет? Крикет в прихожей? За милую душу! И плевать, если разобьют лампочку-другую. Натянув свой синий халат, чтобы не выпадать из общего стиля, я приготовилась к диким мальчишечьим гонкам.

Я и не представляла себе, сколько приятелей появилось у Роба за два с половиной года, после гибели Сэма. И это не были добросердечные товарищи, которые поддерживали с ним отношения из жалости или сочувствия. Они подшучивали друг над другом, хохотали и относились к Робу с неподдельной симпатией. С 1983 года он очень изменился. Пугливый малыш, прятавшийся за спину старшего брата, превратился в общительного парнишку, настоящий магнит для друзей. Я чуть не расплакалась от благодарности и уважения к своему сыну.

Кошки и младенцы плохо сочетаются с вечеринками. Клео и Лидию я решила было удалить на это время в тихую комнату, подальше от эпицентра. Но оказалось, что у них обеих гости вызывают скорее любопытство, чем страх. Тогда я позволила им выйти. Клео тут же облюбовала для себя Саймона, рыжеволосого любителя кошек, и провела большую часть вечера у него на коленях, дегустируя ломтики ветчины. Лидия, в прелестных голубых ползунках (купленных, когда еще она должна была стать мальчиком), одаривала мальчиков благосклонной улыбкой, как королева-мать своих верных подданных.

Мальчики затеяли игру в «колечко-колечко, выйди на крылечко». В их случае это было «выпрыгни на крылечко». Дождь яростно бросался на окна. Над крышей раздавались оглушительные литавры — это грохотал гром. Стук дверного молотка, закрутившегося на шарнире, совпал со вспышкой молнии.

В дверях стоял старый фокусник, с фальшивым носом и в круглых очках. С большущим чемоданом в одной руке, он не обращал внимания на грозу, как будто буря была не более чем театральным эффектом, оповещавшем о его приходе. На вид ему было не меньше восьмидесяти. Извинившись за опоздание, он снял плащ и похлопал себя по лысине. Мне стало страшновато за него. Табун разыгравшихся мальчишек — не самая благожелательная аудитория. Ребята критически следили за артистом, между тем как он решительно вошел в гостиную. Ох, чувствую, его хватит секунд на тридцать, не больше.

Руки у него были квадратные, пальцы коротенькие, как окурки. Руки каменщика. Однако они оказались неожиданно проворными. Фокусник опускал веревку в пластиковый пакет, заставляя ее становиться то длинней, то короче, а шарфы, залитые чернилами, побывав в картонной коробке, выходили из нее чистыми. Хотя мальчики и были настроены скептически, они смотрели во все глаза и невольно ахали.

Для завершения своего выступления старичок приберег цилиндр. Он попросил именинника три раза дотронуться до него волшебной палочкой. К всеобщему изумлению, в шляпе оказался живой белоснежный голубь.

Клео — она рассеянно наблюдала за представлением, лежа у Саймона на коленях, — вдруг метнулась по полу, как лакричная пуля, и прыгнула на птицу. Старик отпрянул и завалился на спину. Испуганный голубь забился, вырвался у него из рук. Мальчики затаив дух следили, как птица металась по комнате, потом неловко устроилась на фикусе. Стив схватил Клео и вынес ее из комнаты, пока я помогала фокуснику подняться на ноги.

— Вот это да! Это лучший день рождения из всех, на каких я только бывал! — выкрикнул один из мальчиков, когда фокусник достал птицу и отнес ее на кухню. Раздались одобрительные выкрики остальных, а потом все зааплодировали старому артисту.

После выступления старичок успокаивал голубя и собственные нервы на кухне за чашкой чая. Стены сотрясались от оглушительных напевов Дэвида Боуи.

— И это они называют музыкой? — вздохнул он, стягивая и пряча в карман пластмассовый нос с очками. — Лично я — почитатель Бинга Кросби.

Старик допил чай, упаковал в чемодан свой реквизит и отправился обратно в грозу, в более безопасное место. Помахав ему на прощание, я вернулась в гостиную. Еще не так давно при виде пятнадцати мальчишек в пижамах, прыгающих по диванам, свисающих с люстры и устроивших потасовку на ковре, я бы пронзительно завизжала на них и начала бы наводить порядок. Но я слишком много лет потратила попусту, пытаясь воспитывать сыновей криком… Плюнуть на шум, беспорядок и присоединиться к общему веселью было куда приятней.

Я окинула взглядом море голов, пытаясь найти Роба. Обнаружить его оказалось несложно: в красном халате и с Клео на руках.

— Во, ребята, это вам точно понравится! — крикнул он, делая звук стереосистемы еще громче.

Боуи грянул любимую песню Роба «Давай потанцуем». После этого выбора у меня не было, оставалось лишь одно — капитулировать. Пристроив Лидию на бедро, я покачивалась, изгибалась и кружилась, пока не заболели ноги. Комната светилась весельем. Я не устраивала таких вечеринок с тех пор, как умер Сэм. Нет, неверно — я их не устраивала никогда. С тех пор я не только пролила реки слез, но и много передумала о том, что на самом деле важно. Не нужно все время их воспитывать, постоянно одергивать, поучать. Дети — не монстры, которые только и ждут подходящего момента, чтобы уничтожить мебель в доме. Пара лишних царапин только украсит кофейный столик. Мы хохотали. Мы танцевали. Мы жили.

Спустя несколько недель после дня рождения Роба мне позвонил Джим Такер, редактор из газеты. Джим собрался выпускать солидную газету, «Санди Стар», и спрашивал, не хочу ли я пойти к нему работать очеркистом. Слушая Джима, который взахлеб рассказывал мне о своих планах, я изо всех сил пыталась сосредоточиться на его энергичном голосе и боролась с искушением себя ущипнуть, чтобы убедиться: это не сон. Новая интересная работа — это было то, о чем я так долго мечтала, на что уже и не надеялась. Я была уверена, что это со мной никогда не случится. Да и откуда взяться интересным предложениям? Мои еженедельные заметочки о семейной жизни в веллингтонской газете едва ли тянули на Пулицеровскую премию.

Джим предлагал мне то, о чем мечтает любая мать, — гибкий рабочий график. Но одна вещь показалась мне совершенно неприемлемой. По крайней мере, я не была готова это обсуждать. Если я соглашусь на эту работу, нам придется подняться с места и с детьми, кошкой и всем скарбом переехать на шестьсот километров севернее, в Окленд. С сердцем, выскакивающим из груди, я поблагодарила Джима и спросила, может ли он дать мне какое-то время, чтобы все обдумать.

В кухню скользнула Клео и устремила на меня взор сощуренных, как два полумесяца, глаз. Я подняла ее, запустила пальцы в шелковистую шерсть. Здесь, в Веллингтоне, у нас много друзей. Как расстаться с Джинни и Джейсоном? Роб любит школу. После успешной вечеринки его популярность еще больше выросла. Лидия переезда и не заметит, она слишком мала, зато я понимаю, как изменится ее жизнь, если я выйду на работу. А как же Клео? Кошки ведь привыкают не столько к людям, сколько к месту.

Да и сама работа. Джим уверен, что я сумею писать о чем-то, кроме младенцев, ковровых покрытий и тележек в супермаркете, но что, если он ошибается? За десять лет, проведенных на нашей окраине, я, наверное, разучилась писать, утратила большую часть своих журналистских навыков. Часть мозга определенно атрофировалась. А зачем бы иначе я корябала списки покупок непонятным кодом, который сама потом не могла расшифровать в супермаркете? А свидетелями моего фиаско станет множество народу.

Я успела полюбить Веллингтон, научилась ценить его климат, горы и землетрясения, от которых крепчал характер. С другой стороны, большой город, более теплый климат — это привлекало. Порой я задавалась вопросом: не приносит ли несчастье наш домишко на зигзаге, построенный на линии разлома, всем, кто поселяется в его стенах? Мы со Стивом, пережив период подъема, связанный с рождением Лидии, понемногу начинали снова сползать в привычную рутину обид и непонимания. Любовь снова подергивалась ледяной корочкой. Может, романтичные цветы гибискуса и долгие летние ночи дадут нам шанс, позволят в последний раз испытать ее силу.

Стив — а он всегда поддерживал мою «сочинительскую карьеру» — был готов мириться с неудобствами от переезда и даже с тем, что оттуда ему будет существенно сложнее добираться до своего парома. Принять предложение Джима было очень рискованно. С другой стороны, отказ означал бы для нас другие риски, возможно, более опасные.

В саду я наблюдала, что аналогичные дилеммы решает и Клео: уцепившись задними лапами за развилку дерева, она свесила передние далеко вниз, стараясь дотянуться до верха забора. Кошка понимала, что слезать с дерева, как ни крути, придется и помочь в этом может только забор. Однако колебания продолжались: вот, извернувшись всем телом, Клео сделала отчаянную попытку возвратиться назад, на дерево. Поздно: она уже сделала первый шаг и так сильно растянулась между деревом и забором, что обратной дороги не было. Оставалось только как следует собраться, чтобы благополучно перескочить на забор и уверенно приземлиться на все четыре лапы. Если не получится, придется на глазах у всех позорно шлепнуться на клумбу. Клео не боялась риска. Она рисковала каждый день и почти всегда побеждала.

Мы провели без Сэма уже два Рождества и два дня его рождения. Дни, когда горе ощущалось особенно остро, чередовались с днями «хорошими». Последних постепенно становилось все больше, хотя я была очень осторожна в оптимистичных прогнозах. Я напоминала себе первый весенний росток, пробивающийся после долгой зимы. Сломать его ничего не стоило.

Как-то утром я шла по центру города, взбудораженная предложением Джима, ощущая непривычный подъем сил. Валери, знакомая мне по дошкольной группе Сэма, приближалась ко мне, загодя надев на лицо особое, знакомое до боли «похоронное» выражение.

— Ну как вы? — горестно прошептала она, будто разговаривала с неизлечимой больной. — А я вас недавно вспоминала, когда умерла моя двоюродная бабушка Люси…

Выслушав историю Валери (двоюродная бабушка Люси окучивала картошку в огороде, когда ее настигла безвременная кончина в возрасте девяноста семи лет), я поспешила домой и схватила телефонную трубку:

— Джим? Я принимаю предложение.

Что оказалось для меня самым трудным, когда мы уезжали из Веллингтона, так это прощание с Джинни. Моя подруга стояла на верху зигзага, от ветра ее серьги лежали в воздухе горизонтально. Но теперь, когда дом был продан, а машина доверху забита вещами, поздно было что-либо менять. У меня было такое чувство, будто Джинни всегда присутствовала в моей жизни, что мы с ней неразделимы.

— Все у тебя будет изумительно, дорогая, — сказала она, посылая воздушный поцелуй. — Счастлиии-вооо!

Рози пророчила, что нашу кошку травмирует переезд на север. Но Клео была не настолько предсказуема. Мы относились к ней с уважением, как к человеку, и она отвечала тем, что вела себя как человек, хотя всегда была не прочь напомнить о своем статусе богини (почему, например, она должна сидеть у кого-то на коленях, если можно влезть прямо на обеденный стол и самой поискать кусочек повкусней?).

Восьмичасовая поездка в корзинке — не самый первоклассный вариант путешествия для кошачьего божества, но Клео не роптала. Большую часть дня она с довольным видом продремала в обнимку с носком, который охотно составил ей компанию.

Мы приобрели старый коттедж в Понсонби, в непрезентабельном ближнем пригороде. Я, однако, пришла в полный восторг от расслабленной атмосферы, царящей на Понсонби Роуд, где неторопливо и плавно ходили полинезийские женщины, бегали детишки, слонялись пьяницы, притворяющиеся художниками. Тут даже граффити заслуживали того, чтобы их прочесть. Тогда я еще не знала, что в самом скором будущем здесь появятся автоматы эспрессо, а этот пригород облюбуют приличные и серьезные молодые пары.

В коттедж я влюбилась с первого взгляда. Солнечный, расположенный на открытом месте, с удобным подъездом — я обнаруживала в нем все достоинства, которых был лишен наш веллингтонский домишко. Он радостно улыбался улице своими огромными окнами с подъемными рамами, своей кружевной деревянной резьбой на веранде. По резным колонкам вилась глициния. Белый заборчик из штакетника вонзил острые зубки в толстое дерево с цветами, похожими на бутылочные ершики.

Внутреннее расположение было очень разумным: три двухместные спальни выходили в центральный холл, а он, в свою очередь, — в просторную открытую гостиную. Когда-то, в семидесятые годы, дом отремонтировал и оформил на свой вкус какой-то мрачный хиппи. Должно быть, он сильно маялся от депрессии. Иначе зачем ему было застилать пол в каждой комнате темно-бурым ковровым покрытием, а кухню обивать деревянными панелями противного горчичного цвета? Некоторые характерные черты сохранились: филенчатые потолки, кирпичные камины. Но кое-где автору проекта явно изменял вкус. Я еще могла простить ему маниакальное желание выкрасить все краской под красное дерево, но вот жить в доме с дверными проемами в виде арок не хотелось решительно.

Задний двор идеально подходил для детей. За кухней имелась застекленная терраса, а с нее двери открывались на открытую веранду: деревянный настил цвета красного дерева со встроенными по периметру скамейками. Под перголой, прогибавшейся под тяжестью виноградных лоз, была предусмотрена — о радость! — ванна с горячей водой. За верандой расстилался ровный зеленый газончик не больше носового платка. Места на нем, однако, оказалось достаточно, чтобы установить батут и конструкцию для лазания. Еще дальше, за забором, рос банан, простирая над участком свои блестящие листья. Все в этом месте просто излучало радость. Стив не был в таком уж восторге, но, видя мой энтузиазм, со всем охотно соглашался.

Корзинка на заднем сиденье величественно мяукнула. Памятуя о полученных от Рози инструкциях, Роб внес в калитку Клео вместе с корзинкой. Войдя в дом, он опустил корзинку на пол. (Я поняла, что этот дом станет нашим, сразу, как только опустила взгляд на ковровое покрытие. Таков был наш удел — жить в домах с коврами отвратительных цветов.) Медленно, осторожно он приоткрыл крышку. Рози предупреждала, что переезд может так сильно повлиять на Клео, что она забьется в угол своего убежища и проведет в нем несколько дней.

Над плетеной кромкой поднялась пара черных ушей, за ними последовали два глаза, черные усы и нос. Глаза завращались, обводя захламленный холл, затем поднялись вверх, проверяя, все ли человеческие рабы на месте. После этого Клео грациозно выскочила из своего будуара и, ни дать ни взять снайпер, осматривающий вражеское поселение, бесшумно направилась в дом, обнюхивая ковер и обследуя углы в каждом помещении.

В ванной комнате поиски пауков под ветхой четвероногой ванной увенчались неплохим хрустящим перекусом. Кухня припасла еще одно сокровище — целую колонию сверхактивных муравьев под мойкой. Сразу стало ясно: дом с таким привлекательным поголовьем построен специально для нее.

Особенно одобрительно Клео отнеслась к французским застекленным дверям, беспрепятственно пропускающим в дом солнечные лучи. Зевнув, она растянулась в дверном проеме. Иссиня-черный мех блестел и переливался на солнце. Глаза превратились в узкие щелки и лениво наблюдали, как человеческие рабы таскают через порог коробки и чемоданы, изо всех сил стараясь не наступить на нашу египетскую принцессу. Наверняка ее предки так же сладко дремали в подобных обстоятельствах, во время строительства пирамид.

Рози велела нам пару дней подержать Клео взаперти, на случай, если она вдруг испугается и попытается сбежать домой, в Веллингтон. Однако наша кошка блаженствовала на солнышке и, кажется, не думала давать деру. Субтропический климат Окленда явно пришелся по душе тем генам, что помогали ее предкам переносить египетскую жару.

Я искренне надеялась, что наше семейство последует примеру Клео и столь же быстро приспособится к переменам в жизни. Однако для нашего брака попытка начать все с нуля оказалась губительной. Стив продолжал работать в Веллингтоне, это означало, что теперь он проводил вне дома еще больше времени. Мы наконец решили не лгать себе и прекратили бесплодные попытки продолжать бег по пересеченной местности наших разногласий. Нечего делать вид, что у нас есть какая-то общая жизнь, лучше и честнее, чтобы каждый из нас жил, как ему нравится. Для начала решили не разъезжаться и не разрушать видимость семьи, но попробовать жить без оглядки друг на друга. У нас образовались разные круги общения. Люди, с которыми я подружилась, казались ему слишком шумными, а мне действовали на нервы его приятели, замкнутые зануды. Стив перебрался на застекленную террасу, поставив себе там диван-кровать. Мы пока еще обманывали себя, внушая друг другу, что ради детей можем оставаться друзьями, хотя и с определенными ограничениями.

Хотя Роб в старой школе пользовался успехом у ребят, его учебные дела оставляли желать лучшего. Я уже боялась родительских собраний, на которых, примостившись на карликовом стульчике, приходилось из раза в раз выслушивать, как юные учительницы бубнят одно и то же: Роб, конечно, способный мальчик, но совсем не старается, нужно больше работать. Я сама, когда училась в школе, большую часть времени пялилась в окно, восторгаясь солнечными зайчиками на деревьях (один раз и вовсе посчастливилось: пара собак демонстрировала то, что раньше я видела только на картинке в брошюре о здоровье подростков, которую мама оставила у меня на кровати). Так что Роба я понимала и сочувствовала ему всей душой. Единственная разница между мной и Робом заключалась в том, что он действительно старательно работал в школе. Горьким разочарованием были низкие оценки, которыми его вознаграждали за поистине титанические усилия в чтении и арифметике. Хотя у его девчушек-учительниц еще молоко на губах не обсохло, они обладали властью и (как подобает диктаторам и детям) были уверены в своей правоте. Я устала слушать о том, что у Роба «проблемы», не последними из которых были гибель старшего брата у него на глазах и распадающийся брак родителей. Учителя Роба оказались не в состоянии оценить его нетривиальные способы усваивания информации, они были слишком ленивы, а может, лишены воображения, чтобы попытаться свернуть с наезженной колеи и сделать шаг в сторону.

Окленд мог дать Робу шанс: возможно, здесь в школе требования окажутся не настолько строгими и обстановка поспокойнее. Правда, я даже не ожидала, что это будет такая «расслабуха». На стенах, как внутри, так и снаружи, не было ни клочка свободного места: все завешано яркими детскими рисунками. Оснащение игровой площадки (бетонные трубы, громадные деревянные катушки для тросов) напоминало остатки крупного дорожного строительства. Новая учительница Роба, миссис Робертс, оказалась женщиной с шапкой рыжих волос и глазами цвета морской волны, в которых играли какие-то нездешние искорки. Поправив на плечах шелковую шаль с эффектными разводами, она походя, как о чем-то будничном, заметила, что у моего сына чудесная аура.

— Она сторонница нетрадиционных методов, — сказала я Робу, пока мы пробирались по гигантской трубе назад, к машине. — Со всеми вытекающими.

— Как это?

— Здесь от тебя не будут требовать слишком многого. Если не захочешь ходить на уроки лепки, тебе предложат что-нибудь другое на выбор, ну там… театр или танцы. Здесь никто не знает Сэма. Тебе здесь не придется быть тем самым мальчиком, у которого умер брат. Ты будешь просто собой.

Тогда я еще не осознавала, что подобрала крайне неудачные примеры: танцы, театр и лепка — не самые подходящие занятия для мальчика, построившего столько моделей самолетов, что его комната стала напоминать миниатюрную версию Битвы за Англию.[8] На пляже, пока другие дети беззаботно скакали в волнах, он часы напролет конструировал из песка сложнейшие города, с водопроводом и висячими мостами. Мне бы следовало догадаться, что такой мальчик вряд ли наденет трико в обтяжку, умоляя дать ему роль принца в «Лебедином озере». Тем не менее Роб решил попытать счастья в этой школе.

Теперь мне предстояло найти кого-то надежного, заслуживающего доверия, симпатичного и абсолютно безупречного, чтобы присматривать за Лидией. Хотя Джим и пообещал мне свободный график работы, я понимала, что на работу придется ходить почти каждый день. У меня сердце обливалось кровью при мысли, что придется доверить годовалую Лидию чужому человеку.

Мне нужно, объясняла я в агентстве, нечто среднее между Мэри Поппинс и Девой Марией. Служащая рассмеялась, но то не был циничный смешок злодеев, готовых подослать клиентам детоубийцу в костюме няни. Это был прозрачный, как кристалл, понимающий смех.

— В моих списках есть в точности то, что вам нужно, — сказала она. — Зовут няню Энн Мэри, и, хотя трудно в это поверить, она сейчас свободна. А ведь у нас очередь выстроилась из желающих, чтобы она работала именно у них. Вам сначала нужно выяснить, согласится ли она работать именно у вас.

Няня будет проводить собеседование с нами?

Послужной список Энн Мэри был выше всяких похвал. Она не только прошла обучение в престижной Норландской школе нянь в Лондоне, но и вырастила четырех собственных детей.

Я ощутила благоговейный трепет, когда она возникла у нашего порога, с ног до головы в белом и пастельно-розовом, без единого пятнышка. Туфли ее сияли, как пара снежков. Карие глаза излучали тепло, особенно когда она увидела Лидию (которая расположилась к новой няне с первого раза). Когда моя малышка просияла, увидев чужую тетю, подняла пухлые ручонки и обвила их вокруг шеи Энн Мэри, я почувствовала укол ревности — подобное приходится испытать любой матери, в первый раз передающей свое дитя с рук на руки тому, кто будет о нем заботиться.

Спустя день напряженного ожидания зазвонил телефон. Энн Мэри сообщила, что согласна и принимает наше предложение.

Мне даже не верилось, что меня ждет счастье — снова работать в газете. Я успела подзабыть, как сильно скучала без всех этих унылых/забавных/умных/несносных типов, населяющих редакцию. Как любой скиталец, после долгих странствий возвращающийся в родное племя, я почувствовала, что наконец попала на свое место — как и множество других неудачников, избравших журналистику, потому что ни в одной другой отрасли никто не стал бы терпеть их и мириться с причудами и антиобщественным поведением.

Мне полюбилась Мэри, очаровательная, неуверенная в себе ирландка, освещавшая в газете вопросы моды, а также Колин — он писал о рок-музыке; его меланхолия была так обаятельна, что женщины липли к нему, как к смоле. Тина, редактор отдела, всегда взвинченная, в любой момент готовая взорваться гневом. Но временами ее маска Снежной королевы таяла, открывая чудесное, неравнодушное сердце. Николь, ведущая раздела о телевидении, была эффектнейшей блондинкой с ногами, которые она явно похитила у Марлен Дитрих. Я подозревала, что Николь не тратит время на общение с простыми смертными. А оказалось, что она, как и я, почти подростком выскочила замуж, а сейчас барахталась в болоте развода и решения вопроса о попечении над детьми. Николь была такая же побитая жизнью и такая же странная, как большинство из нас, но становилась цепкой, словно терьер, когда впивалась зубами в очередной сюжет. Я всех их просто обожала.

А какое удовольствие получала я от того, что снова нужно было прилично одеваться. За последние десять лет в моем гардеробе появлялись только комбинезоны или спортивные штаны, платья для беременных да халаты (все это преимущественно серого, бурого и черного цветов). Как освежающе, как искрометно было облачиться в костюм цвета фуксии, да еще и с кобальтово-синим шарфиком (преступление против стиля, как я понимаю сейчас). Я каждое утро наносила макияж, училась ходить на каблуках — и это было захватывающе, просто классно! Я чувствовала себя Золушкой, которая только что поняла: бал не окончен, все только начинается. Музыка звучит громче, гости дурачатся и веселятся, и меня зовут, зовут снова надеть хрустальную туфельку сорок четвертого размера и вернуться в зал.

Я должна была писать очерки на общие темы и не очень заморачивалась насчет того, какие темы мне предложат. Меня вполне устроило бы, скажем, если бы мне поручили написать о постельных клопах. Но выяснилось, что Джим и Тина верят в меня сверх всякого разумения. Они рассчитывали, что я буду лихо интервьюировать заезжих знаменитостей вроде Джеймса Тейлора и Майкла Кроуфорда, они отправляли меня встречаться не только с артистами, но также и писателями, например Маргарет Этвуд или Терри Пратчеттом. Полное безумие, но мало этого, они доверили мне побеседовать со свиноподобным премьер-министром нашей страны и даже (Господи, прости) с президентом Ирландии Мэри Робинсон. Очень скоро я узнала, что чем люди выше стоят на социальной лестнице (в мировом масштабе!), тем скромнее и демократичнее они держатся, даже несмотря на усталость от многочасового перелета, без которого в нашу аграрную глубинку не добраться. Мэри Робинсон куда больше оживилась, когда разговор зашел о том, как она помогает детям с домашними заданиями, сидя за кухонным столом, чем при обсуждении всех прочих вопросов. (И это было очень кстати. Признаюсь, в международной политике я разбиралась не в пример хуже.)

Джим поручал мне также писать редакционные статьи, тогда я устраивалась поудобнее и во всех подробностях, не жалея красок, излагала взгляды нашей редакции на любые проблемы, от атомной энергии до зоопарков. Правда, сотворив такую статью и при этом уложившись в отведенные сорок минут, я чувствовала себя так, точно меня разогревали в микроволновке на максимальной мощности.

Как-то утром, рассеянная от панического страха не успеть, я накропала здоровенную страстную передовицу о вреде «алкаголя». То ли пальцы у меня отвыкли от клавиш машинки, то ли сказались наконец долгие годы, когда я весь урок смотрела в окна классной комнаты. Младшие редакторы и корректоры пропустили мою чудовищную опечатку (программы проверки орфографии тогда еще не вошли в обиход), на несколько месяцев понизив статус нашей газеты до дешевого листка. Против моих ожиданий Джим и Тина — и я по гроб жизни благодарна им за это — не выбросили меня на улицу. Они продолжали здороваться, улыбаться и подбрасывать мне самые интересные, с изюминкой, темы для статей. Может, всех настоящих журналистов выкосила какая-то эпидемия, может, они слишком много пили, напропалую спали друг с другом и потому вымерли?

Но как ни любила я свою редакцию, самое лучшее время начиналось, когда я вставляла ключ в дверной замок, входила в старенький коттедж и видела Клео, которая первой вприпрыжку неслась мне навстречу, приветственно мяуча.

Я стала замечать, что Клео расширяет свои разговорные навыки. Кроме чарующего «мяу» («привет»), который она издавала, когда кто-то из нас входил в дом, в ее лексиконе появились настойчивое «дайте же мне войти» и агрессивное завывание «эх вы, бездушные нахалы!», когда она оставалась дома взаперти. Манеры у нашей кошки были лучше, чем у нас четверых, вместе взятых. Если кто-то из нас открывал дверь, чтобы впустить ее, не было случая, чтобы она, проскальзывая мимо ног, не поблагодарила сдержанным отрывистым «мрр-яу».

В часы обеда или ужина, особенно если трапеза запаздывала, лексикон Клео упрощался до уровня уличной кошки-бродяжки. Стоя у дверцы холодильника, она стонала и завывала: «Если меня сейчас же не покормят, так и знайте, прыгну кому-то из вас на голову и выцарапаю глаза!»

Клео меняла дома и города, не моргнув глазом и не дернув черным усом. Я боялась, что, оказавшись в первый раз на улице, она может сбежать или заблудиться, особенно учитывая ее пристрастие к прогулкам в ночные часы. Кто разглядит на темной улице черную кошку? Но я в очередной раз недооценила нашу Клео. У нее имелись гены, помогавшие ориентироваться на улицах, унаследованные, без сомнения, от отца.

Однажды, подравшись с кошкой вдвое больше себя, Клео явилась домой с оторванным ухом. После этого я старалась удержать ее дома, но каждый вечер она начинала выть до тех пор, пока наконец я не открывала дверь. Хотя тот бой был серьезным и Клео понесла потери, однако в результате ей удалось отстоять свои права на территорию. Больше с тех пор никаких свар с другими кошками у нее не было.

После переезда Клео подняла на новый уровень свое искусство птицелова. Туфли в моем шкафу были набиты щуплыми трупиками и пучками перьев.

Клео наглядно демонстрировала миру, как в одном существе прекрасные манеры, тонкость и шарм могут уживаться с жизнестойкостью уличной бродяжки. Следуя ее примеру, я училась не слишком переживать по поводу своих промахов на работе. Например, когда мне потребовалось слишком много времени, чтобы сообразить, что мой пыхтящий телефонный собеседник не совершает пробежку, а занимается кое-чем другим, несколько менее полезным. Или когда, пытаясь одновременно дозвониться в десять мест и вконец замотавшись, я перепутала имена топ-моделей, назвав одну, утонченную и шикарную, именем другой, известной потаскушки. Клео, хоть и редко, тоже случалось промахнуться мимо забора и шлепнуться в куст гортензий. Подражая ей, я тоже не зацикливалась на унижении, а просто встряхивалась, говорила себе, что я не настолько глупа, чтобы повторить эту ошибку, — и молилась, чтобы обиженные не подали на меня в суд.

Прошел еще год, за который мы со Стивом научились, находясь вместе дома, не попадаться друг другу на глаза. Согласно статистике, женщины разрывают супружеские отношения куда чаще мужчин. Никогда не была поклонницей статистики. Другая теория гласит, что мужчины, когда они хотят порвать отношения, становятся просто несносными. Поэтому женщине волей-неволей приходится доводить дело до конца.

Наш брак напоминал миску с яичными белками. Мы оба старательно бились над ним, надеясь чего-то достичь, время от времени даже поднимали довольно высокую шапку пены. Иногда нам даже начинало казаться, что мы сумеем-таки сделать вполне приличное безе, но любой повар подтвердит, что, если взбивать белки слишком уж долго и упорно, если слишком стараться, пена просто опадет.

Ситуация достигла критической точки однажды вечером, когда я вернулась с работы домой. Стив стоял на дорожке у дома. Не помню, о чем шел разговор, кажется о каких-то пустяках, вроде того, что кто-то оставил пачку масла на скамейке, откуда его стянула Клео. Разговор перешел в скандал — а прежде мы никогда не скандалили. Тут-то вдруг мы оба и заговорили о разводе.

Нам обоим было ясно, что Стив не может спать на террасе до конца своих дней, это же просто глупость. Тем не менее, когда слово на букву «Р» все же наконец прозвучало, действительность потрясла нас обоих.

Стив, глядя в сторону и изучая красный цветок, похожий на бутылочный ершик, сказал, что хотел бы по возможности обойтись без вмешательства юристов. Цветок утвердительно покивал. На улице раздался хлопок какой-то машины. Палисадник явно был неподходящим местом для подобных разговоров. Но где, скажите, подходящее место, чтобы обсуждать развод? Уж точно не в ресторане при свечах и не в спальне с курящимися благовониями.

Стив сказал, что съедет от нас через неделю. Он бы хотел, если я не против, забрать пейзаж с яхтами, который висит в прихожей, и еще кое-какие мелочи. Пораженная тем, насколько детально он уже все продумал, поняв, что он годы напролет готовился к этому, я только кивнула. Он думает, продолжал Стив, что дети должны поочередно жить то у него, то у меня, а с денежными вопросами предлагает разобраться позднее.

Да, и я могу оставить себе кошку.

Считается, что кошки-матери спокойно расстаются с котятами, если одного-двух им оставить. Она спокойна и довольна, кормит и воспитывает оставшихся детей. Но если отнять у нее весь выводок, кошка тревожится. Она все время зовет детей и повсюду их ищет: в шкафах, под кроватями. Она отказывается от пищи. Шубка теряет блеск. Кроме того, она непрерывно горестно мяукает.

Дом опустел и по ночам стал похож на безмолвную пещеру: дети не вздыхали, не ворочались в своих кроватях. Я сходила с ума от беспокойства: мне казалось, что Роб не справится с домашним заданием по английскому языку, что Стив не справится с уходом за Лидией. В свои два с половиной года она была весьма решительной и совсем безответственной. Клео тоже скучала без них. Она таскала в зубах носки и спала на детских кроватях.

Я постоянно придумывала поводы повидать детей в неделю Стива — то забирала Лидию из детской группы, то отвозила Роба на занятия «Морских скаутов». Оставшись одна, старалась занять себя хоть чем-нибудь, в сотый раз прибиралась на полках в ванной, снова и снова переписывала статьи, но отвлечься, переключить мысли никак не удавалось. Мое воображение работало, как гигантский телескоп, улавливавший любое движение: внимателен ли Роб, смотрит ли он по сторонам, когда бежит к школьному автобусу? не подхватила ли Лидия какой-нибудь вирус? Я была рядом с ними постоянно — интересно, замечают ли они мое присутствие?

С фотографии на каминной полке на меня смотрел Сэм. Он улыбался весело и хитро. Та женщина на «форде-эскорт», думала я. Она запомнила его другим. Сейчас я соглашалась с тем, что ее вины в произошедшем нет. Задавала себе вопрос, что бы сделала я на ее месте. Переехала в другую страну, постаралась стать другим человеком и забыть обо всем. Однажды вечером, забирая Роба с занятий «Морских скаутов», я задавила кошку. Все произошло в считаные секунды. Белый мех, мелькнувший в свете фар, удар и глухой стук, когда колесо давило кость. У меня не было ни малейшего шанса затормозить. Та женщина, должно быть, чувствовала то же самое. Я остановила машину. От шока и угрызений совести меня даже мутило. Зверек был раздавлен, жизни в нем не осталось. Я всего лишь переехала кошку и долго не могла прийти в себя. Убить ребенка — насколько же это должно быть страшнее. Бесконечно страшнее.

Иногда я казалась сама себе кошкой, обреченной так или иначе лишиться всех своих детей. Упиваться жалостью к самой себе я никогда не любила. Утомительно, да и просто недостойно. Я начала искать способы не думать на эту тему. Например, встречаться с родителями, пережившими потерю детей, беседовать с людьми, чье горе, возможно, свежее, острее моего. Несколько раз мне удалось немного облегчить их страдания, подбодрить, а моя собственная боль уступала место чувству, что я делаю хоть что-то стоящее. За последние пять лет я много узнала о скорби и страданиях. Каждый человек переживает горе по-своему, и все же страдающего никто не поймет лучше, чем тот, кто сам пережил нечто подобное.

На столике у психотерапевта стояла коробка с бумажными носовыми платками. Слезы были по ее части. Не желая, чтобы она приняла меня за очередную плаксу, я твердо решила, что мои глаза останутся сухими.

— Вам необходимо начать все с начала, — говорила она, скрестив длинные ноги и глядя на меня сквозь очки в оправе цвета лососины. — Найти что-то, что поможет вам поднять самооценку.

Я, конечно, не плакала, но организму отчаянно требовалось выпустить влагу хоть в каком-то виде. У меня неудержимо полило из носа. Я с вожделением поглядывала на платки, но взять один означало бы признаться в собственной слабости. Пришлось терпеть и время от времени громко шмыгать.

— Знаете, что может поднять вам настроение? — спросила она, поворачиваясь в глубоком кресле, поставленном в аккурат под репродукцией Ротко[9] в пастельных желто-розовых тонах. Видимо, картина своими нежными красками должна была умиротворять нервных клиентов и поднимать настроение — по крайней мере, тем, кто не знал, что бедняга Ротко всю жизнь страдал депрессией и наложил на себя руки. — Свидание на одну ночь.

Ее слова пересекли комнату и взорвались у меня в ушах, как торпеды. Мама (правда, учитывая количество ее собственных сексуальных неудач, стоило бы, наверное, поменьше обращать внимания на ее поучения) с детства внушала мне, что мое тело — это храм и за всю жизнь я имею право впустить в него только одного, пусть неказистого и унылого, зато надежного поклонника. Я чувствовала себя виноватой в том, что с полдюжины кровожадных волков в овечьих шкурах, облизываясь, увивались-таки вокруг неприкосновенного лакомого кусочка. Считаные жалкие бедолаги были допущены до проверки и по нескольку недель подвергались тщательным, но при этом (как оказалось) совершенно необъективным отборочным испытаниям и лишь после этого узнавали, что никому из них нельзя и близко подходить к священному алтарю.

— Вы хотите сказать, найти мужчину, с которым у меня нет ничего общего, но который мне нравится, а потом с ним переспать просто из-за этого?

Психотерапевт кивнула. Она явно ненормальная. Хочет, чтобы я умерла от чувства вины.

— Это хороший, здоровый способ встряхнуться и начать новую жизнь, — повторила она.

— А как же дети? — усомнилась я.

— А им знать совсем не обязательно, — улыбнулась она. — К ним это не имеет никакого отношения. Устройте все в выходные, пока они у вашего бывшего.

Устроить это? Люди устраивают свидания на одну ночь? Она попросила меня набросать список возможных жертв. Знакомые мужики у меня были только на работе. Отпадает. Журналисты-мужчины вообще не умеют держать язык за зубами. Мне вовсе не улыбалось, что по редакции пойдут слухи обо мне и ком-то из коллег. Пару раз у нас дома неожиданно объявлялись мужья моих подруг и заботливо предлагали свою помощь, но это было бы предательством, а я не собираюсь предавать друзей. Листок так и остался чистым, список на нем не появится.

— Желаю удачи, — мило улыбнулась психотерапевт, когда я дрожащей рукой вывела свою подпись на чеке. — И запомните, вам нужно открыться.

Возможность привести ее совет в исполнение подвернулась через несколько недель, когда старая приятельница на благотворительном обеде познакомила меня с Найджелом, недавно разведенным бизнесменом. Я читала в нашей газете про то, чем занимается Найджел. Его корпорация напоминала великана с необузданным аппетитом, маниакально пожирающего маленькие компании. Незнакомый тип, к тому же, наверное, не семи пядей во лбу, а говорить может только о деньгах. Но к этому времени у меня уже появился изрядный опыт интервью с незнакомцами. Я убеждала себя, что смогу, если потребуется, разговорить даже домового паука и обнаружу в его характере интересные черты. Подружка уверяла, что Найджел классный и вообще он — то, что надо. Я не совсем поняла, что она имела в виду. У меня тысячу лет не было свиданий.

Наверное, правила давно поменялись. Сказать по правде, тогда, в глубоком прошлом, правило было только одно: не позволяй ему слишком многого, пока он хотя бы не намекнет, что хочет — или может захотеть — на тебе жениться. За годы, проведенные в захолустье, свидания, кажется, превратились в безумную помесь скотоводства с шопингом в супермаркете.

В вечер встречи с Найджелом я нервничала так, что руки ходили ходуном. Ноги тряслись и подгибались в коленках, и я опасалась, что не продержусь и не сумею дойти до цели свидания на одну ночь, если только я все правильно понимаю и встреча вообще будет развиваться именно так.

Чувствуя мою нервозность, Клео взяла на себя роль гостеприимной хозяйки: изящно закрутив хвост, вышла навстречу Найджелу и потерлась о его ноги. Кавалер оказался очень высоким, величественным, с рыжеватыми усами. Я напряглась, поскольку не была уверена, что растительность на лице входит в мой сценарий свидания на одну ночь, однако в голове эхом отозвался голос психотерапевта: «Нужно открыться!»

— Кошка! — Брови Найджела взлетели, как графики фондовой биржи. — У меня вообще-то аллергия.

Извинившись, я заперла Клео в спальне, а Найджел тем временем неловко присел на краешек дивана. Я налила ему бокал посредственного белого вина — единственного, какое смогла отыскать в буфете.

— Я люблю собак, — сообщил гость, рассеянно стряхивая с диванного подлокотника кошачьи волоски, реальные и воображаемые.

— Я тоже, — ответила я, стараясь исправить положение. — По крайней мере, теоретически. У нас была чудесная псина, золотой ретривер, но сейчас она переехала жить к моей маме. Она уже совсем старенькая. В смысле, собака.

— Собаки более непосредственны, — добавил Найджел. — Я как-то споткнулся о кошку и сломал себе лодыжку.

— Какой ужас! — Я старалась не улыбаться, представляя себе, как напыщенный Найджел летит кувырком, наступив на кошечку. Тут я заметила краем глаза, что дверь бесшумно приоткрывается. В дверном проеме появилась четвероногая тень. Мне всегда казалось, что Клео наделена врожденным талантом открывать двери — она легко справлялась с любой преградой с первого раза, когда, еще в Веллингтоне, котенком оказалась закрыта в ванной.

Осмотревшись, она, улыбаясь, как Чеширский кот, устремилась к Найджелу и в мгновение ока вспрыгнула ему на колени, сбросив на ковер бокал с вином. Найджел вскочил и принялся отряхивать брюки. Я пыталась его успокоить: брюки остались сухими, только на полу небольшое пятно от вина, вот и все. Он снова уселся, скрестил длинные ноги.

— По-моему, ты ей понравился, — сказала я, глядя, как Клео вьется и только что в узел не завязывается вокруг шеи напрягшегося гостя. — Ой, прости, я забыла про аллергию. Сейчас… Давай-ка ее сюда.

— Да нет, ничего, — пробормотал Найджел, вынимая из кармана носовой платок. — Мне вполне удобно. Может, она почуяла, что от меня пахнет Рексом. Это мой доберман. Очень сильная, непосредственная собака.

— Да, — ответила я, теряясь в догадках, удастся ли нам продвинуться в сторону чего-то хоть отдаленно напоминающего разговор. — Да, собаки такие… непосредственные.

— В этом смысле собаки больше похожи на мужчин, — бросил реплику Найджел. — Тогда как кошки скорее напоминают женщин, не находишь? Ты могла бы написать об этом книгу.

Внезапно лицо Найджела стало темно-пурпурным, приобретя цвет австралийского шираза,[10] глаза выкатились из орбит и обратились к потолку. На миг — ужасный миг! — я решила, что это аллергическая реакция, такая сильная, что он не может дышать. Нужно немедленно вызывать «скорую помощь»!

Найджел воздел руки к небу, будто проповедник. Губы его искривились от отвращения.

— Твоя кошка, — прохрипел он, — только что… меня… описала.

Когда позвонила мама, я не стала посвящать ее в историю о свидании на одну ночь. Это было неуместно в любом случае. Голос у мамы был усталый и огорченный. Прогулки с Ратой становились для нее затруднительны. В прошлые выходные они спустились вниз под горку, к пляжу, а на обратном пути собака не смогла преодолеть подъем. Мама сказала, что ей пришлось нести Рату в гору на руках. Рата — зверюга не мелкая. Как маме удалось ее поднять — для меня загадка. Ветеринар поставил диагноз: эмфизема.

На работе утром в понедельник Николь попросила сделать ей огромное одолжение. Ее сосед по съемной квартире через пару недель женится. Они с невестой оба из Штатов, и здесь у них недостаточно знакомых, чтобы достойно отметить такое событие, гостей набирается совсем мало.

— Прошу тебя, приходи, умоляю! — приставала она. — Побудь хоть часик, больше никто не просит, просто для того, чтобы комната казалась полнее.

Ее убежденность в том, что я способна заполнить собой полупустое помещение, не показалась мне лестной. И вообще мне совсем не улыбалась перспектива единолично изображать массовку. Но обе мы знали, что в этот пятничный вечер мне больше некуда пойти и нечем заняться, ну разве что поиграть в конструктор «Лего», пока дети у своего отца.

— Умоляааааю!

Церемонию молодые задумали совершить на закате, на ступенях городского музея. Солнце нерешительно топталось над горизонтом, как социофоб, когда я припарковала машину и стала карабкаться на холм, к музею. Подняв глаза, я издали увидела новобрачных. Невеста была настоящая Барби. А ее избранник выглядел как Кен. Но мое внимание привлек другой мужчина. Он был весьма привлекателен. Точнее, необыкновенно хорош собой. Не просто смазливый молодчик с рекламы лосьона после бритья, а одухотворенный, умопомрачительный — такими бывают только греческие боги. Или геи.

Разумеется, гей, думала я, любуясь копной ухоженных волос над высоким загорелым лбом и широкими плечами, которые выгодно подчеркивал костюм превосходного покроя. Или женат. А если нет, то наверняка имеется девушка.

Назвать это любовью с первого взгляда было бы преувеличением. Страсть с первого взгляда — так точнее. А когда на его очках полыхнуло солнце и я рассмотрела ярко-синие глаза, меня захлестнуло другое чувство, не такое плотское, но при этом даже более мощное — чувство узнавания. Хотя мы не встречались раньше в этой жизни, но почти наверняка знали друг друга в предыдущих наших существованиях. Да, он был незнакомцем, а мне вот казалось, что я его знаю глубоко, досконально.

Прием по случаю бракосочетания состоялся в доме сэра Эдмунда Хиллари.[11] Кажется, кто-то из коллег жениха оказался родственником знаменитого альпиниста. Сэра Эда дома не было, он, как всегда, совершал какие-то подвиги на другом конце земного шара, однако гостеприимно предоставил свой дом для свадебного приема. Непритязательный, скромный дом, такой же, наверное, как и его хозяин. Стены были приятного желтого цвета, внутреннее убранство отличали хороший вкус и чувство меры. Здесь не было ничего случайного, каждая картина, даже каждый коврик ручной работы явно хранили истории, значимые для владельца.

К тому времени, когда лучший в мире гей/женатый/ имеющий девушку мужчина подошел и представился (Филип с одним «п»), я уж и думать о нем забыла. Слишком хорош, чтобы быть реальным. Узнав, почему он так атлетически сложен (недавно демобилизовался после восьми лет армейской службы) и чем собирается заниматься (хочет попробовать себя в банковском деле), я поняла, что у нас не может быть будущего. Чтобы добить меня окончательно, он доверительно сообщил мне свой возраст. Двадцать шесть. Практически дитя, на восемь лет моложе меня. Не был женат, не разводился, детей тоже нет — он показался мне выходцем из другого мира (может, все-таки гей?). Я ему практически в матери годилась. И все равно, как же он был хорош, а главное, свободен от этих кошмарных комплексов, обременявших практически каждое знакомое мне существо мужского пола. А ведь я не забыла совет дамы-мозгоправа. Если выпить побольше вина и потом не проболтаться ни одной живой душе и если он сойдет с ума настолько, что обратит на меня внимание… Словом, это идеальный кандидат для свидания на одну ночь.

Я не особо часто выбираюсь из дома по вечерам, сказала я ему, но регулярно хожу обедать. Я написала на бумажной салфетке свой рабочий телефон и дала ему. Мне показалось, что все это его ошарашило. Хотя с чего бы! Я ведь рада буду роли мамочки-советчицы, «жилетки», в которую может поплакать бедный мальчик. Или пусть мы будем просто друзьями. Я старалась быть ОТКРЫТОЙ.

На следующий день на службе я не сводила глаз с телефона. Никто не позвонил, не считая разгневанного читателя, да еще одного психа — этот постоянно названивал и тяжело дышал в трубку. На другой день тоже ничего существенного, и на следующей неделе тоже. Настала третья неделя, и я успела уже напрочь забыть про Филипа с одним «п», так что, когда он все же объявился, пришлось напоминать мне, кто он такой и как мы познакомились на свадьбе.

— О господи, объявился тот парень из армии и банка, — вздохнула я, поговорив и положив трубку.

— Может, хочет посоветоваться, как найти ближайший детский сад, — предположила Николь.

— Он пригласил меня на спектакль.

— На детский утренник?

— Нет, на настоящий спектакль. Театральный обед или обеденный театр, что-то в этом роде.

— Хочу тебя предостеречь, — протянула Николь, нацелившись на меня авторучкой, — помимо разницы в возрасте…

— Не нужно предостережений. Ему просто не с кем поболтать.

— Он для тебя слишком консервативен.

Всего несколько раз в моей жизни, в особо важные ее моменты, раздавались тревожные звоночки, и это приводило к непредсказуемым последствиям. Один раз это было в начальной школе, когда строгая учительница рисования и лепки грозно предупредила: каждого, кто осмелится хоть пальцем тронуть ее сырую гончарную глину, ждут такие неприятности, что он и представить себе не может. Другой раз, в университете, преподаватель в недвусмысленных выражения дал мне понять, что у меня нет никаких шансов добиться успеха на поприще журналистики. Я слушала Николь, а по спине бежали колючие мурашки — ощущение, которое ни с чем не спутаешь. Я отлично понимала, что означает оно то же, что и в первые два раза: «Значит, вот так ты считаешь, да? Что ж, мы еще посмотрим, кто окажется прав».

В тот день после работы я обежала часть города, знаменитую ночными клубами и магазинами секонд-хенд, и подобрала превосходный наряд, чтобы произвести впечатление на консервативного молодого банкира: китайский брючный костюм из черного шелка, украшенный красочной вышивкой. Костюмчик был просто закачаешься.

Кошки умеют целоваться. Клео делала это постоянно. Начиналось все с того, что она нежно бодала вас головой, затем поднимала подбородочек, прищуривала глаза, а за этим следовало неуловимое прикосновение губ. Вероятно, сопровождаемое обменом гормонов. Она ничего не требовала взамен, кроме, разве что, поглаживания по спине. Поцелуй кошки — нечто завершенное и вполне самодостаточное.

Филип с одним «п» опаздывал. Настолько, что это было просто неприлично. Скорее всего, он просто забыл, что пригласил меня на какой-то дурацкий спектакль, даже не подумав, что мне пришлось из кожи вылезти, чтобы отправить детей к Стиву на эти выходные. Меня вот настолько легко забыть. Эмоции бушевали, по спине под шелковым жакетом вверх-вниз бегали злобные колючие мурашки. Ткань совсем не пропускала воздуха, она прилипла к коже, доказывая, что и рядом не лежала с натуральным шелковым волокном. Обида переросла в гнев. На что он мне нужен, я вообще не желаю его видеть. Господи, да о чем мне с ним разговаривать? Подумать только, а я еще потратилась, новый наряд прикупила зачем-то.

Если у этого Филипа с одним «п» хватит наглости объявиться, я ему покажу, что имя Хелен может писаться с двумя «ЛЛ». Николь и Мэри найдут слова, чтобы утешить меня в понедельник на работе. Плюнь, он того не стоит. Ты слишком хороша для него. Ну и сволочь же он!

Я села на кровать, стряхнула с ноги элегантную босоножку — они прекрасно шли к китайскому костюму. В голову лезли мрачные мысли. Может, он сумеет внятно объяснить, почему не явился: например, засмотрелся на собственное отражение в витрине и врезался в фонарный столб.

По сути, он мне уже ни капельки не нравится, мне вообще до него дела нет. Я совершенно счастлива — у меня есть дети, работа. То и другое составляет центр моей вселенной, вокруг них я с радостью вращаюсь изо дня в день. Если удается прожить неделю без красного горла и соплей, без школьных кризисов и ругательного письма косым паучьим почерком от возмущенного читателя, это чудо. Да, мой мирок — то, что от него осталось, — на девяносто процентов состоит из черных дыр, но что с того! Мозгоправша просто рехнулась, предлагая мне весь этот бред со свиданием на одну ночь. Господи, да у нее, видно, у самой проблемы. Это мне нужно было ее полечить, а не наоборот.

Клео вспрыгнула на кровать и, издав один из своих скрипучих звучков, свернулась у меня на коленях. «Я здесь, я здесь», — замурлыкала она. Покой разлился по всему телу, омыл меня, как детский шампунь. Боль и обида съеживались, пока не стали размером с два мыльных пузырька на дне ванны. Стряхивая с ноги вторую босоножку, я улыбнулась (и от облегчения тоже — успела стереть пятки до волдырей). Больше ничего не пострадало, кроме моего самолюбия. Проведу-ка вечер дома, посидим вдвоем с Клео у камина — а что, неплохая идея, чем не отдых после длинной рабочей недели! Нет, правда, это просто отлично.

С Клео на руках я направилась в холл. Она в предвкушении наблюдала, как я, скорчившись, вожусь с камином и неумело пытаюсь разжечь огонь. Неожиданный стук дверного молотка заставил нас обеих подскочить.

— Я колесил тут бог знает сколько времени, объездил весь район, — произнес Филип, как только я открыла дверь. — С трудом нашел дом тридцать три по Олбани-стрит: улица, которая идет параллельно этой. Открыла женщина, долго не могла понять, чего я от нее хочу. А я и сам ничего не понимал. Пришлось помучиться, пока наконец не отыскал твою Одмор-стрит…

Ну вот. Мало того что он молод и консервативен — стать победителем викторины «Самый быстрый и находчивый» ему тоже не грозит. Во мне начинало подниматься раздражение, но тут я увидела его лицо. Филип уставился на мой костюм из китайского шелка с таким видом, как будто рассматривал последствия массового теракта.

— Тебе не нравится? — вдруг спросила я. — Если хочешь, я могу переодеться во что-нибудь… более общепринятое.

Филип не возразил. Я была оскорблена, глубоко и невыразимо. Кинув Клео ему на руки, я бросилась в спальню. С другой стороны, думала я, переодеваясь в коричневую юбку с кремовой блузкой, может, это и хорошо, что он человек искренний и не стал скрывать, что проще ему снова поучаствовать в войне во Вьетнаме, чем показаться на публике со мной в этой… азиатской рапсодии.

— Хорошая у тебя кошка, — заметил Филип, когда мы направились к дверям.

На спектакль мы опоздали. Сидя в уголке и наблюдая за чудовищной, на уровне любительского театра, постановкой «Кошки на раскаленной крыше», я составляла в уме список причин, по которым мой спутник не годился даже для свидания на одну ночь: образованием он явно не блещет, в профессиональной сфере более чудовищного выбора нарочно не придумать (мало армии, так еще и банковский бизнес!), ничего не понимает в театре, раз потащил меня сюда, неспособен даже ценить мой вкус и манеру одеваться.

Меня, если разобраться, его одежда тоже не потрясла. Правда, туфли начищены так, что впору глядеться в них вместо зеркала, когда выщипываешь брови. Полосатая сорочка, вельветовые брюки, тщательно подобранный кожаный ремень. Все такое правильное, такое классическое, как в старом журнале мод.

Но — против правды не попрешь — выглядел он в этом наряде очень недурно. И пахло от него свежестью альпийского луга. Никакого сравнения с большинством моих коллег мужского пола, от которых неизменно несло спиртным, сигаретами и какими-то веществами, о природе которых я предпочитала знать как можно меньше. Его глаза сияли, как голубые огоньки газовой горелки, когда он смеялся моим остротам (может, слишком громко). Одна из моих шуток касалась ненормальных снобов, которые ездят на европейских автомобилях. Пока мы неслись в театр, я была слишком обижена и замучена, чтобы обратить внимание, какая машина у Филипа. После представления, когда, распахивая передо мной дверцу «ауди», он весело подмигнул, это показалось мне просто очаровательным.

Филип определенно был очень мил, и мне показалось, что ему сейчас требовалась не очередная партнерша по сексу, а просто внимательная и сочувствующая собеседница. В такой ситуации ничего не было страшного в том, чтобы предложить ему дружбу. Я пригласила его в дом на чашку кофе.

— Я бы с удовольствием, — сказал он, — но обычно не пью ничего, содержащего кофеин, так поздно. А какой-нибудь травяной чай у тебя найдется?

Нет, у меня, конечно, были знакомые на работе, которые увлекались травяным чаем, но я не была уверена, что он говорит именно о таком чае.

— Ой, как жалко, у меня только обычный чай в пакетиках.

Дом в отсутствие детей становился непривычно тихим. Даже когда они спали, я постоянно прислушивалась к их сонным вздохам, поправляла сползающие одеяла. Я расшвыряла туфли в разные стороны и начала шарить по кухонным шкафам в поисках пары одинаковых чашек.

— Интересная кошка, — донеслось из комнаты. — Она прямо почти как человек.

Подхватив поднос с двумя пакетиками чая, предусмотрительно упрятанными в заварочный чайник, и с двумя чашками (треснутая — с моей стороны), я вошла в комнату. Увиденное меня удивило. Клео, не переставая мурлыкать, сидела на коленях Филипа. Передними лапами она упиралась в его рубашку и, вытянувшись, лизала его подбородок. Никогда прежде Клео не выражала так явно своей симпатии незнакомому человеку.

— Прости, сейчас я ее прогоню, — сказала я.

— Не надо, у нас с ней все в порядке. — И он провел рукой по ее хребту. — Ты хорошая кошка, правда? Ну а теперь расскажи мне о своих детях.

Я похолодела. Он грубо и без предупреждения вторгся на Запретную Территорию. Конечно, я не делала секрета из факта наличия у меня детей. Они были неотъемлемой частью меня самой, как ноги и руки. И даже захоти я очень сильно, не смогла бы скрыть того, что они у меня есть. В этом доме все так и кричало: «Дети!» Гостиная по щиколотку завалена конструктором «Лего». На кухонных шкафах приклеены скотчем рисунки Лидии в духе фовистского[12] примитивизма. Школьный ранец Роба валялся, как пьяный, на полу у дверей его комнаты.

Дети — основа, стержень моей жизни, они драгоценны настолько, что ради них я готова была вырвать сердце из груди. Он не имеет права о них расспрашивать. Они не имеют никакого отношения к этой мимолетной связи, к человеку, с которым я решилась переспать один раз, причем шансы на то, что у нас это получится, стремительно падали.

— Лучше ты расскажи о себе, — ответила я. — Ты был женат?

Он поскучнел, будто я спросила, приходилось ли ему облачаться в сетчатые чулки и выходить на сцену в образе Джуди Гарланд.

— Нет.

— А дети есть?

Он смущенно заулыбался и помотал головой.

— Так ты, наверное, поссорился с невестой?

Клео, покончив с подбородком, начала вылизывать ему ухо.

— Да нет, честно говоря, у меня и не было невесты. Как насчет музыки?

Музыки? Он что, хочет поговорить о музыке? Не дожидаясь ответа, Филип обратился к моей коллекции записей и, порывшись, вытащил одно из последних приобретений, моих любимцев Эллу Фитцджеральд и Луи Армстронга. «Мы ведь можем дружить?»

У Филипа явно есть какая-то проблема, а иначе почему он здесь? Я уже собралась, включив все свои навыки интервьюера, выяснить, что с ним неладно. Поскорее бы он уже выговорился, а потом пусть собирает манатки и едет домой. Хочется наконец нормально выспаться.

— Хочешь потанцевать? — спросил он.

— Что?! Здесь?

— А почему нет?

Глупость какая-то. Все же надо согласиться: если я с ним потанцую, он, возможно, удовольствуется этим и отправится домой. Подойдя, я вложила влажную, дрожащую руку в его прохладную сухую ладонь и чуть не взвыла от боли, наступив на кубик «Лего». Если бы я могла предвидеть, что гостиная превратится в танцевальный зал, убрала бы детские игрушки и не стала бы разуваться.

Тягучий голос Эллы окутал комнату чувственной дымкой, а я отметила потрясающее чувство ритма у моего партнера (должно быть, выработал его, годами маршируя на парадах). Его тело, когда он невзначай прикасался ко мне, казалось облаченным в стальные доспехи. Но я понимала: все его изгибы слишком правильной формы, чтобы быть стальными. Доспехи были выполнены из материала, мне совершенно незнакомого: из мускулов.

— Сколько лет твоих детишкам? — спросил он.

О, нет. Какое отношение к нему имеют мои дети?

— Младшей почти три, старшему двенадцать.

Медленно, мучительно он вытянул из меня их имена, вызнал, чем они любят заниматься в выходные и как относятся к разводу родителей. Наконец мне удалось сменить тему, а потом мы немного потанцевали молча. У Филипа и впрямь была фантастическая фигура — при этом он то ли нечаянно, то ли нарочно придвигался все ближе. Помня о словах психотерапевта, я не отпрянула, когда он нагнул свою богоподобную голову и прижался губами к моим губам.

Комната завертелась в калейдоскопе игрушек, чашек и блюдец на фоне стен абрикосового цвета. Клео с одобрением наблюдала, как я отвечаю на волшебный поцелуй. Нежный, влажный, благоухающий. Он был совершенством, более чем совершенством! Слишком совершенным!

Я перестала раскачиваться в такт музыке и выпрямила спину. Ну нет, черт побери! Так дела не должны делаться. Задумка насчет ночи была моей, значит, это я должна вести партию. Этот мужчина-мальчик не имел никакого права судачить тут с Клео, а потом приглашать меня на танец. Да еще и про детей выспрашивает…

Он тоже замер. Что ж, по крайней мере, хватило чуткости заметить, что у меня изменилось настроение.

— Может, пойдем в спальню? — тихо спросил он.

Некоторое время — месяцев шесть, а может, тысячу двести лет — я пыталась собраться и что-то ответить. Мадам Невозмутимость была… потрясена — другие слова здесь просто не годятся.

— Дело не в том, что ты мне не нравишься... — промямлила я, пятясь назад.

Он напрягся и стал похож на вырезанный из картона манекен.

— Дело в том, что… На самом деле, если бы ты мне не нравился, я бы, наверное, переспала с тобой. По крайней мере, психотерапевт говорила, что именно так и надо сделать…

На лице у него был почти такой же ужас, как при виде моего черного китайского костюма.

— А ты мне слишком сильно нравишься, чтобы я смогла с тобой переспать…

Он был ошеломлен, как если бы, попав в свой лагерь, вдруг нарвался на огонь противника. Только тут до меня стало доходить, что он, наверное, никогда не встречал отказа, потому что во всей бескрайней вселенной не найдется такой женщины, которая не ухватилась бы за возможность быть рядом с таким загорелым Адонисом.

— Становится невозможно… поздно… и… не знаю, как ты, а я к концу недели совершенно вымотана.

— Можно, я как-нибудь тебе позвоню? — спросил он ледяным тоном, надевая пиджак, когда я под бдительным оком Клео вышла проводить его в прихожую.

— Нет, то есть, я хочу сказать, да. Звони. Конечно. Гхм… Спокойной ночи.

Медленно, но твердо я заперла дверь. Клео дернула хвостом и, отвернувшись, величаво прошествовала в холл.

— Он заставил тебя переодеться? — Николь попыталась смеяться потише, чтобы разговор услышала не вся редакция, а только половина.

— Он не заставлял, — хихикая, поправила я, хотя сама уже пожалела, что начала этот разговор. Да уж, мы, женщины, — немилосердные болтушки, готовые приоткрыть завесу над подробностями своих отношений с кем-то. Особенно если этот кто-то подставился и выставил себя в дурацком свете. Правда, на сей раз в дураках оказалась я сама.

Почему, ну почему было не ответить просто «хорошо», когда спросили, как прошло свидание. На том все бы и кончилось. Но тогда Николь могла бы подумать, что у нас завертелись какие-то серьезные отношения, а это было слишком далеко от правды.

— Просто у него был такой вид, будто случилось что-то ужасное, вот я и сказала… что могу переодеться.

— Серьезно? Я бы наплевала и внимания не обратила.

Самое обидное, что Николь никогда не приходилось плевать на чье-то неодобрение. Она могла пройтись по улице в пижаме своей бабушки и папильотках на голове. Все равно все мужчины на квадратную милю в окружности смотрели ей вслед, расплываясь в глупых улыбках.

— А спектакль был просто чудовищный! Играли бездарно и так переигрывали, что даже смешно. Нет, правда, он ничего не понимает…

— Может, хотел произвести на тебя впечатление. Ну а… а вы… дальше-то попробовали продвинуться?

— Конечно нет! — возмутилась я, чувствуя, что лицо горит, как в сауне. Тот поцелуй не в счет. Случайность, о которой надо поскорее забыть и не проболтаться. — Я думаю, ему просто было одиноко. В любом случае, больше я не собираюсь с ним видеться. Слишком молод и скучный какой-то.

— Я тебе сразу сказала, — кивнула Николь, а ее пальцы запорхали по клавиатуре. — Кошмар, материал нужно сдать к одиннадцати, а у меня еще ни слова не написано.

— Вообще, что может быть общего у такого мужчины с немолодой разведенной матерью двоих детей? — бормотала я себе под нос, пытаясь расшифровать свои каракули в блокноте. А ведь на той неделе, когда я записывала беседу с автором международных бестселлеров, все было кристально ясно. Сейчас заметки смахивали на древние арабские письмена.

— Видно, у него не все дома…

— У кого? — переспросила Николь, не прекращая поисков домашнего телефона неуловимого телережиссера, у которого ей предстояло брать интервью.

— У мальчика.

— А… Игрушечный мальчик… Забудь его.

Да. Вот это верно. Игрушечный мальчик — превосходное, незатасканное выражение, с запечатанной пробкой, как полоскание для рта. С таким ярлыком его можно упаковать в целлофан, уложить в коробку и запереть в дальний ящик как один из самых неудачных и плачевных жизненных экспериментов.

Тина положила мне на стол список предлагаемых тем для статей. Внизу списка она приписала от руки: «Статья о Хеллоуине. Постарайся придумать что-нибудь интересное. О тыквах уже писали в прошлом году. Ужас!»

Работа. Что бы я без нее делала? Лучшей анестезии и придумать нельзя.

— Хелен! Тебя к телефону, — гаркнул через всю комнату Майк, один из наших шумных политических обозревателей. — Какой-то надутый типчик. Не знаю, почему звонок попал на мою линию. Сейчас переведу на тебя.

Для женщины-журналиста отвечать на телефонные звонки — особое искусство. Голос должен звучать бодро и приветливо: а вдруг звонящий предложит сюжетец, достойный обложки «Ньюсуик»? Правда, это примерно так же вероятно, как то, что динозавры вдруг оживут, начнут выбираться из-под земли и через предместья потопают к городу. Одновременно с этим в голосе должен звучать ледяной холод, на случай, если звонит псих или маньяк.

— Благодарю тебя за вчерашний вечер. — Голос был уравновешенным и любезным.

— О! — только и смогла сказать я от неожиданности.

Прервав полет над клавишами, пальцы Николь замерли в воздухе. Склонив голову набок, она прошептала: «Кто это?» Нюх на сюжеты у нее был, как у ищейки.

Придерживая трубку подбородком, я пальцами изобразила «одну П».

— Мне он очень понравился, — продолжал он.

О боже. Ну и враль. Да он, пожалуй, больше развлекался, проливая кровь.

— Да, мне тоже.

Николь округлила глаза и, глядя на меня, медленно покачала головой.

— Извини, что постановка оказалась неудачной, — сказал он.

— Да что ты, нормальный спектакль, правда-правда…

Схватив со стола шариковую ручку, Николь чиркнула ей, как скальпелем, себе по шее.

— Я хочу спросить, мы не могли бы вместе поужинать в следующие выходные? — спросил он.

Потрясение волной пошло по телу и осело в ногах, как пара свинцовых башмаков.

— В следующие выходные дети будут со мной, — ответила я, само благоразумие.

Николь одобрительно кивнула и вернулась к клавиатуре. Вот и все. Конец. Ничего у нас не выйдет, игрушечный мальчик.

— Ну тогда через неделю? — спросил он.

— О!.. — Мои свинцовые башмачки начали плавиться. — Знаешь, нет. Я кажется, ничем не занята.

Николь снова воззрилась на меня, я практически видела, как из ноздрей у нее, клубясь, вылетает пар.

— Хорошо. Как насчет субботы, в семь тридцать?

— Мне подходит.

— Тогда до встречи.

— Черт! — пробормотала я, бросая трубку на рычаг.

— Что ж ты не отказалась? — спросила Николь, недовольный мной учитель жизни.

— Не знаю. Не смогла придумать предлог.

— Ты что, не знаешь разве, что «нет» — это лучше, чем «да»? Если ты скажешь «нет» чему-то, чего сейчас не хочешь, это предохранит тебя от всевозможных разочарований и неприятностей в будущем. Ты серьезно хочешь пойти на свидание с человеком, который заставил тебя переодеться?

— Что же делать?

— Позвони ему за день-два до свидания и объясни, что у тебя умерла тетушка и нужно ехать домой на похороны.

— Неплохая идея. Я так и сделаю.

Но я не сделала этого. По многим причинам. Во-первых, обманывать вообще нехорошо; к тому же не хотелось врать про смерть тетушки — как бы не накликать беду на тетю Лилу; да и Клео он понравился… четвертой причины, строго говоря, не было, если не считать воспоминаний о том поцелуе.

Учитывая, как нелепо и ужасно все сложилось на том, первом свидании, он, похоже, полный идиот, раз решился на еще одну попытку. Видимо, с головой у него не все в порядке. А может, он просто необыкновенный? Ну или все же ненормальный, только на свой манер… или еще на какой-нибудь.

Я часто говорила детям: затевать что-то стоит лишь в случае, когда шансов на успех у вас побольше, чем на выигрыш в лотерее. А вероятность того, что под глянцевой ухоженной наружностью Игрушечного мальчика скрывается хоть что-то стоящее, равнялась нулю. С другой стороны, может я его недооцениваю: пару раз он уже выводил меня на чистую воду, не поверив моему блефу.

Хотя Николь продолжала уверять, что у нашего знакомства нет будущего, ужин стал первым из многих. Теперь я стояла перед дилеммой. Общество разностороннего Филипа начинало мне нравиться. Если нашим отношениям суждено продолжаться, они переставали подпадать под категорию «свидания на одну ночь» даже в самом расширительном значении. В конце концов, весь смысл упомянутого свидания в его безличности, неопределенности — провели вместе ночь и разбежались навеки. А если все получилось не очень удачно, так это даже хорошо: не захочется повторения. Улечься с ним в кровать теперь было прямым нарушением инструкций психотерапевта.

Помимо этого, приходилось брать в расчет и другие, даже более неудобные обстоятельства. Женщине, которая три раза рожала, ужасно неловко демонстрировать свое тело. Это просто безумие, особенно если учесть, что женщина эта сторонилась тренажерных залов и бассейнов. У названия диет «похудей на размер за неделю» имелось неизбежное завершение: «а еще через неделю поправишься на два». После рождения ребенка организм женщины начинает возводить курганы и насыпи, он окружает себя складками и рытвинами, которые из жалости можно назвать привлекательными — но разве что для некоторых живописцев, вроде Рубенса и Ренуара. После рождения трех детей тело отдаленно напоминает скульптуру Генри Мура, вырезанную из губчатой резины. У молодого мужчины, самым большим физическим несовершенством которого был слегка искривленный нос (травма во время игры в регби), имелись все основания насторожиться при мысли об опасном путешествии по обширным территориям дрябловатой женской плоти. А он, как ни странно, не хотел сдаваться — ну прямо Ливингстон, исследующий истоки Нила.

Постепенно я начала догадываться, для чего изобретены двуспальные простыни. Они служат западным женщинам эквивалентом мусульманской чадры. Если как следует подготовиться и все тщательно рассчитать, такая простыня способна прикрыть все тело с головой, так чтобы только глаза сверкали в щелке. «Ну что ты будешь делать, — говорит такая женщина, пытаясь придать голосу непринужденность, а сама разглядывает в щелку потрясающий загар на мужском торсе, — эти простыни, похоже, живут собственной жизнью». Еще одним милосердным изобретением оказался выключатель лампы. Свет непременно нужно выключить, поскольку женщина с детства страдает странной хворью, называемой «повышенная чувствительность глаз к искусственному освещению». Мое тело более не было святилищем. Оно превратилось в сад для слепца.

Во время одного из таких свиданий вслепую Филип пригласил меня провести уик-энд в загородном коттедже его семьи, на берегу озера Таупо. Это прозвучало пугающе: поездка грозила усложнением отношений, их переходом из категории «свидания на несколько ночей» в какую-то новую.

— Но у меня же…

— А ты выбери уик-энд, когда дети будут у отца.

Он смирился наконец с тем, что дети — заповедная территория, часть моей отдельной жизни, к которой он не был допущен.

— Но… за кошкой некому присмотреть.

— Клео может поехать с нами, если ее не укачивает в машине.

Я призналась, что Клео обожает кататься на машине. И вот, через пару недель, в пятницу вечером после работы, она с радостью впрыгнула на сиденье старенькой «ауди». Устроившись у меня на коленях, она наблюдала, как катится назад сельский пейзаж. Пока мы добирались до озера, горы вокруг нас стали золотыми, потом алыми, прежде чем насквозь пропитаться фиолетовой чернотой.

До коттеджа мы добрались уже затемно. Ночь окутала нас черным бархатом, ослепив, но обострив при этом все остальные чувства. Воздух был тяжелым от смолистых ароматов. Ветерок нес с гор холод далеких снегов. Слышно было даже, как с тихим плеском волны лижут берег. Силуэт деревянного дома был простым и скромным. Хоть я и не могла разглядеть его как следует, однако безошибочно почувствовала: у этого места есть душа. Словно дитя из сказки, полной тайн и приключений, я пошла на свет фонарика, который зажег Филип, и оказалась у двери, затянутой противомоскитной сеткой.

— Сейчас, минутку, — сказал он. — Тут где-то есть тайник для ключа.

Он исчез за углом дома и почти сразу вынырнул с ключом.

— Ну вот, — бормотал Филип, вставляя ключ в замок. — Черт!

— Что случилось?

— Все нормально, — сказал он. — Я просто сломал ключ.

— Ой! И это нормально?

— Он застрял в замке.

— Может, разбить окно?

— Сначала надо отключить сигнализацию.

— Так сделай это.

— Я забыл код.

Мы стояли рядом в темноте, мне показалось, что прошла вечность. Клео свернулась у меня на руках. Наше романтическое путешествие — если это было оно — начиналось с осложнений.

— Придется переночевать в мотеле, — вздохнул Филипп. — А утром я вызову слесаря.

Табличка у входа в мотель гласила: «Вход с домашними животными запрещен». Клео проделала путь до комнаты в моей сумочке, не издав ни единого мява. Наутро мы встретили у коттеджа хитро улыбающегося слесаря.

Старый домик у озера принадлежал семье Филипа на протяжении трех поколений. Застекленная дверь выходила на травку, дорожка вела к белоснежному пляжу. Выглядело все это невероятно живописно, прошлой ночью я даже отдаленно не могла представить себе эту красоту. Поблескивало озеро, синее, как шриланкийский сапфир. Вдали, будто запоздалая мысль, всплывал серовато-зеленый островок.

Клео блаженно растянулась перед костром, который Филип развел из плавника, а мы тем временем решили прогуляться вдоль речушки. Ближе к вечеру мы на лодке ловили рыбу на фоне конфетно-розовых гор, окрашенных закатом. Упитанная радужная форель стала достойным ужином для всей нашей троицы. Мы пили красное вино и веселились. На первый взгляд у нас не было ничего общего, а на самом деле нас объединяло нечто, что Филип смог различить с первой же встречи. Мы оба обладали слишком выраженными индивидуальностями и потому не хотели или просто не могли вписаться в тусовку, в узкий круг «своих». А мне было неуютно и в широком круге, и даже в толпе.

Только сейчас все это было неважно. Я поняла, что пора уже себе признаться: я влюбилась всерьез.

Иметь роман и сохранить его в секрете в редакции — все равно что работать на шоколадной фабрике и при этом оставаться стройной.

— Тебя к телефону… кто-то по имени Дастин. — Голос Николь звучал невозмутимо и слегка насмешливо.

Чтобы оправдать в собственных глазах нашу разницу в возрасте, я теперь выискивала истории о таких романах всевозможных исторических персонажей и знаменитостей, где женщина была намного старше своего возлюбленного. Клеопатра и Антоний, Йоко и Джон и, разумеется, миссис Робинсон и Дастин Хофман в «Выпускнике».

Филип, когда звонил в редакцию, назывался псевдонимом Дастин. Я, звоня ему на работу, оставляла сообщения от миссис Робинсон.

— Что за Дастин? — начала разведку Николь.

— Дальний родственник.

— Вот и хорошо, похоже, конфетный мальчик наконец забыт.

Время, проведенное с Филипом, становилось для меня все большей ценностью. Я ждала наших встреч так же, как ребенок, который считает дни до Рождества. После двух месяцев тайных свиданий я начала задавать себе вопрос, долго ли еще сумею вести такую двойную жизнь. Когда в отсутствие детей Филип оставался у меня на ночь, я всегда будила его ни свет ни заря и следила, чтобы он выскочил из дома, не попав им на глаза. Меньше всего на свете мне хотелось, чтобы дети узнали о случайной связи матери с молодым парнем. Правда, в дни, которые мы с ним проводили вместе, я глядела, как он гладит Клео, развалившуюся у него на коленях, и у меня возникало чувство, что он всегда был частью моей жизни. «Всегда» — опасное слово на любом языке.

— Так когда же ты познакомишь меня с детьми? — спросил Филип. — Ты мне о них столько рассказываешь, что мне кажется, я уже их знаю.

— Скоро уже.

Клео, оторвав голову от его коленей, посмотрела на меня и мигнула.

— Лет через двадцать?

— Ну не в этом же доме. Я не хочу, чтобы им показалось, будто ты вторгаешься на их территорию.

— Идет. Давайте встретимся на нейтральной территории. В городе, кстати, открылась новая пиццерия.

Он все продумал. Что я могу возразить против случайной встречи в пиццерии? Я любила Филипа, но знала, что такая романтическая любовь опасно похожа на плавательный бассейн. Упав в него, вылезаешь весь мокрый, дрожа, — хорошо еще, если ничего себе не повредишь.

Моя любовь к детям — совсем другое дело, это любовь пылкая, безумная и на всю жизнь. Я за них умереть готова. Кроме того, он ведь не мог разделить моей неизбывной тоски по Сэму. Нет, я не требовала, чтобы он подставил плечо и нес мое горе вместе со мной, но если уж он собирается стать частью нашей жизни, то должен как минимум знать об этом и с этим мириться.

У Филипа есть все основания развернуться и дать деру. С другой стороны, если он собирается ворваться в жизнь моих детей и потом исчезнуть, разбив их сердца, я же его порву в клочья, причем медленно и без всяких обезболивающих.

Роб натянул любимую трикотажную фуфайку, которая была ему велика на несколько размеров, с надписью «США» на груди. Я помогла Лидии надеть красные туфельки, поплевала на салфетку и стерла таинственное пятно у нее на щеке.

— Пожалуйста, веди себя как следует, — предупредила я. — Он не умеет обращаться с детьми.

— Странно как-то, он что, детей не видел? — спросил Роб. — Да и вообще, я-то уже не ребенок.

Пиццерия располагалась в подземном этаже торгового центра. Мы спустились по лестнице из фальшивого мрамора, с коваными перилами, на детей это великолепие произвело впечатление. По крайней мере, здесь тихо. Я порадовалась, что заведение еще новое и в нем не воняет перекаленным маслом. По колоннам из пластика вился искусственный плющ. Скатерти в красно-белую клетку, сверкающий кассовый аппарат. Все было, как в кино, а мы — труппа бесперспективных актеров, изображающих семью.

Мне стало немного легче, когда официантка провела нас к укромному столику под лестницей. В таком бойком месте нас в любой момент мог увидеть кто-нибудь с работы. И тогда в редакции — а новости у нас распространяются быстрее ветряной оспы — уже к понедельнику разнесется: «Браун и Конфетный мальчик: пикник или семейный тест-драйв? Не выжила ли она из ума?»

Мы заказали пиццу и колу. Роб уже не был пухлым мальчуганом. К тринадцати годам он превратился в долговязый сосуд, переполненный тестостероном. Сегодня он был мрачен, молчалив и явно не интересовался типами, не умеющими ладить с детьми. Я предупредила Филипа, что у него сейчас трудный возраст. Лидия, настоявшая на том, чтобы я позволила ей надеть на шею три нитки разных бус, с помощью трубочки опустошила свой стакан почти до дна. Филип, как мне показалось, немного занервничал, когда хлюпающие звуки эхом разнеслись под пластиковыми сводами.

— Перестань, — зашипела я на дочку.

— Почему? Это здорово!

— Это неприлично.

— Очень даже прилично, — возразила она, вынимая трубочку из стакана, так что остатки колы вылились на ее клетчатую юбочку.

— Вовсе нет. — Я промокнула ее юбку бумажной салфеткой.

Я украдкой бросила взгляд на Филипа, изучавшего меню так, будто это важный юридический документ. Теперь-то он наконец поймет, почему я так противилась столкновению этих двух реальностей.

— У тебя нет мамы? — поинтересовалась Лидия, лягнув ножку стола, отчего столовые приборы жалобно звякнули.

— Есть, — ответил Филип, откладывая меню и с готовностью вступая в контакт.

— А почему ты не пойдешь домой и не побудешь с ней?

Тишина. Сейчас Филип оттолкнет стул и спасется от нас бегством.

— Она сегодня уехала по делам.

— Скажи ей, что так не надо делать. У нас вот есть наша мама. А у тебя — своя. Зачем же тебе еще и наша мама?

С соседней колонны полился голос Фрэнка Синатры. Нетренированному уху казалось, что запись делали в корабельном трюме, а музыканты играли на консервных банках. Здешний динамик отлично справился с задачей заполнять неловкие паузы.

Внимание Филипа привлекли бумажные салфетки: на них были нарисованы настольные игры. Филип предложил Робу сразиться в «змейки и лестницы».[13] («Только не „змейки и лестницы“! — мысленно взывала я. — Роб давно их перерос, он считает их забавой для сопливых малышей!») Но Филип был не виноват, что не разбирался в этапах возрастного развития. Я затаила дыхание, ожидая, что вот-вот заряд ехидства и недоброжелательства пронесется над столом.

— Я бы лучше сыграл вот в эту. — Роб показал на массу каких-то точек, вписанных в прямоугольники. Этой игры я раньше не видела, и она показалась мне весьма агрессивной. Каждый играющий имел право за один ход соединить две точки, проведя карандашом линию между ними. Постепенно игроки расширяли свои территории, занимая полностью заштрихованные прямоугольники. Выигрывал тот, у кого окажется больше заштрихованных прямоугольников. Это была не игра, а ресторанная версия войны.

Игра, как мне показалось, началась довольно мирно, так что я, откусывая от треугольника гавайской пиццы, успевала следить, чтобы у Лидии рот был все время занят, не давая ей еще раз попробовать себя в разговорном жанре.

Я нашла в меню и начала читать, для поддержания дружественного духа за столом, рассказ об истории пиццы. Оказывается, украсить плоский круглый хлеб придумали давным-давно древние греки.

— Настоящая революция произошла в начале девятнадцатого столетия, когда неаполитанский пекарь по имени Рафаэль Эспозито захотел создать хлеб, непохожий на все остальные. Сначала он положил на него сыр…

Читая, я, естественно, внимательно следила за ходом сражения между двумя мужчинами моей жизни. Роб отбил несколько прямоугольников в правом углу. Филип заполнил полоску с другой стороны. Пока все было похоже на ничью.

— …спустя некоторое время Рафаэль придумал намазать хлеб соусом, а сыр класть сверху…

Территория, захваченная Робом, расширялась. Филип довольно вяло штриховал свой край листа. Губы у меня расплылись было в улыбке, но я согнала ее с лица. Филип демонстрировал неожиданную зрелость, позволяя Робу выиграть. Чем черт не шутит, может, из него и впрямь выйдет хороший отчим? Вполне себе папочка, в своих вельветовых брюках и джемпере крупной вязки.

— …всем так понравилась пицца дона Эспозито, что его попросили приготовить ее для короля и королевы Италии. Он приготовил пиццу, использовав цвета итальянского флага: красный соус, белый сыр, зеленый базилик…

Два блока прямоугольников сближались. Карандаши летали, как два меча. Игра все сильнее походила на турнир. Все обойдется, думала я, лишь бы Робу удалось сохранить достоинство. На листе почти не осталось свободного места.

— …он назвал пиццу «Маргаритой» в честь королевы…

Напряжение было невыносимым.

— …новая «Маргарита» всем очень полюбилась…

Я не находила в себе сил взглянуть, как развиваются события. Я поняла, что все закончено, услышав, как они положили на стол карандаши.

— Вы выиграли, — сказал Роб, мужественно улыбаясь.

— Ты выиграл? — Я повернулась к Филипу.

— Трудная была игра, — сообщил он и пожал плечами, не скрывая удовлетворения.

Трудная игра? Он что, не понимает, что не может быть никаких трудных игр, когда речь идет о детях, особенно о моих детях? Моим детям в жизни и так досталось, не хватало им только, чтобы пришел придурок, псевдопапочка в вельветовых штанах, и унизил, нанес удар по чувству собственного достоинства!

Никогда больше даже близко к ним не подпущу Филипа. Ведет себя как ребенок. Хуже ребенка. А мне меньше всего нужен еще один ребенок. Наши отношения обречены. Роб, бедняжка, долго теперь будет страдать после проигрыша.

Домой мы ехали молча, у ворот сухо попрощались.

— Хорошо, что он поехал домой, — сказала Лидия, вторя моим мыслям. — Его мама будет без него скучать.

— Ну что скажешь? — отважилась я спросить Роба после того, как накормила Клео и уложила Лидию.

— Он крутой.

— Да уж, мог бы быть и помягче.

— Да нет, мне он понравился.

— Понравился… тебе? Но он же выиграл у тебя в эту проклятую игру.

— Меня тошнит от взрослых, которые поддаются и притворяются, чтобы только дать мне выиграть, — заявил Роб. — Думают, я ничего не замечаю. А он со мной играл как со взрослым. Он крутой. Ты давай приглашай его еще.

Мамин голос в трубке дрожал. Она начала с того, что попросила меня не волноваться. Я приготовилась к дурным вестям. Она снова водила Рату к ветеринару. Старушка совсем сдала, не могла ходить. Ветеринар — чудесная молодая женщина. Она подружилась с Ратой. Вся покраснела и чуть не расплакалась, когда они с мамой приняли это решение. Мама была рядом и все время гладила Рату по голове. Она отошла в мир иной, виляя хвостом.

У меня в голове прокручивались кадры кинопленки с Ратой. Рата и Сэм прыгают в волнах прибоя, Рата помогает мальчикам рыть ямки и разбрасывает песок во все стороны, к возмущению отдыхающих. Сэм швыряет палку, и Рата несется ее спасать. Рата отряхивается после купания, обдавая всех нас морской водой. Рата бежит по зигзагу. Клео свернулась клубочком между гигантских передних лап Раты. Любящей, преданной Раты.

Роб, когда я ему сообщила, ничего не сказал. Мы с ним обнялись. Он так вытянулся. С отъездом нашей старой псины оборвалась еще одна ниточка, связывавшая нас с Сэмом. Мама тоже почувствует это. Я пригласила ее пожить с нами какое-то время, хотя она никогда не выдерживала долго в нашем «беспокойном хозяйстве».

Точнее было бы назвать его безумным. Те недели, когда дети были со мной, сливались в калейдоскоп: школа, домашние задания, бег домой с работы, поспешное приготовление спагетти, сказки перед сном, рассказанные на бегу. Вечером, рухнув в постель, я нередко обдумывала статью, которую собиралась писать назавтра. Я слишком уставала, чтобы смотреть телевизор.

Я бы, наверное, вообще рухнула, если бы не Энн Мэри, которая невозмутимо стирала и пылесосила, готовила бутерброды, убирала за детьми игрушки и делала еще уйму вещей, которые, как она говорила, никогда не делают няни. Иногда после моего возвращения с работы она задерживалась выпить кофе. Мы научились уважать сильные стороны друг друга и терпимо относиться к различиям. Иногда я приходила с работы такая усталая, что ложилась на пол и дремала на солнышке — Энн Мэри признавалась, что никто из ее прежних нанимателей так никогда не делал. Однажды она заметила, что не встречала раньше таких усталых женщин. Но мне все же хватало сил и энергии на то, чтобы сшить Лидии крылышки феи и показать Робу, как готовить суши. До совершенства нам было далеко, но все же мы как-то жили. Я даже заподозрила, что у одиноких матерей есть своя богиня-покровительница, которая и давала мне сил, когда я уже совсем выдыхалась, а еще делала так, чтобы в нужное время на моем пути оказывались нужные люди. Если такая богиня и впрямь существовала, думалось мне, она должна выглядеть как кошка.

Стив строил новую, самостоятельную жизнь в коттедже в пяти минутах езды от нас. Мне было приятно услышать от детей, что у него появляются подружки. Я надеялась, что счастье еще повернется к нему лицом, он этого заслуживал.

Хотя в тот день в пиццерии Филип понравился Робу, я не была уверена, что и у него впечатления такие же приятные. Кто его знает, как он представлял себе эту встречу и соответствовали ли мы с детьми его ожиданиям. Он увидел нас как единое целое и теперь, несомненно, начал понимать, насколько это немыслимо — пытаться войти в жизнь нашей тройки (плюс еще кошка). Телефон молчал несколько дней. А потом, к моему удивлению, раздался звонок. Очевидно, Филип оказался мазохистом. Он приглашал нас всем семейством, включая Клео, провести выходные на озере.

При дневном свете, с двумя дополнительными пассажирами (один из которых молчал, а вторая постоянно ныла), дорога показалась длиннее. Шоссе вело то вверх, то вниз, извивалось, будто агонизирующая кобра.

— У меня животик болит, — заскулила Лидия, когда машина преодолевала очередной подъем.

— Ничего у тебя не болит. — В отличие от многих добросовестных матерей, я относилась к детским жалобам как к выдумкам до тех пор, пока не подтверждалось обратное.

— Меня сейчас стошнит.

— Сделай глубокий вдох. — Я обернулась, чтобы осмотреть пациентку на заднем сиденье. Ее личико, обычно розовое, как мармеладка, приобрело угрожающий лиловый оттенок.

— Нам лучше остановиться, — обратилась я к Филипу. Я-то давно привыкла к адской смеси запаха рвоты и прочих телесных жидкостей в своей собственной машине, но едва ли Филип психологически готов ароматизировать салон своей «ауди» нашим фирменным «семейным одеколоном».

Он свернул к обочине на вершине холма. Пока Лидию рвало в канавку, я любовалась живописным видом, открывавшимся внизу.

Когда машина была припаркована под серебристой березой, коттедж окутывала туманная дымка. Признаюсь, на дождь я рассчитывала меньше всего. Филип сказал, что это не страшно — на озере найдется занятие в любую погоду. Влажный воздух усиливал запах листвы. Клео безошибочно узнала место и с довольным видом выскочила из машины в заросли папоротников — предположительно, территорию, занятую множеством мышей.

Дети пока что не демонстрировали восторга. Роб со спальником под мышкой поплелся в дом, громко хлопнув дверью. У Филипа был совершенно безмятежный вид. В армии он, наверное, вдоволь нагляделся на всякого рода проявления мужского поведения. А может, если учесть, что и сам он повзрослел всего несколько лет назад, не успел еще забыть, что значит быть подростком. Как бы то ни было, жуткие тинейджерские взбрыки, от которых у меня просто руки опускались, на Филипа явно не действовали.

Я помогла Лидии вылезти из машины на сырую землю.

— Это лес, — объявила она, задрав голову и глядя на дерево.

Мы втащили сумки в дом, где моих ноздрей коснулся знакомый аромат водорослей и жженого плавника. Я остановилась у доски, густо увешанной семейными фото. Открытые, улыбающиеся лица — встреча Рождества на озере. В семье Филипа все были загорелыми, подтянутыми и красивыми, с такими белыми зубами, что они наверняка светились в темноте. В их кружке явно не было толстяков, нерях, геев, чернокожих или психически неуравновешенных людей. К тому же, судя по фотографиям, семья состояла из одних олимпийских чемпионов. Водные лыжи, теннис, горные лыжи, спортивная рыбная ловля. Чтобы научиться всему этому, мне никогда не хватало времени и денег, не говоря уж о плохой координации движений.

Были на фотографиях и молодые женщины. Стройные, отлично сложенные, загорелые красавицы в бикини, скорее всего, юристы или дантисты. В списке требований к невесте у таких по всем пунктам будут стоять плюсики. Стало быть, ему было из кого выбирать, подумала я. Именно на таких правильных девушках должны жениться Филип и два его брата. А почему нет? Любая из улыбающихся красоток стала бы первоклассной невестой. Но на мой прямой вопрос Филип ответил, что они никуда не годятся, слишком скучные.

«Пожалуйста, используйте толькомаленькие кусочки туалетной бумаги», — гласила надпись в сортире. Я забеспокоилась, сумеем ли мы с детьми соответствовать этому требованию.

— Поплавать не хочешь? — спросил Филип Роба.

— Дождь идет.

— Я бы помог тебе спрыгнуть в воду из лодки, если хочешь.

— Слишком холодно.

Сказать, что этот человек настойчив, значит ничего не сказать.

— Кроватки! Тут кроватки! — позвала Лидия. Я вошла в комнату с двухъярусной кроватью. Роб зашвырнул свой спальник на верхнюю. Лидия прыгала на матрасе нижнего яруса, размахивая пухлыми ручками.

Озеро раскинулось, как мятый лист фольги. По запотевшему окну стекали капли. Филип согнулся над камином и мял газетные листы, делая из них шарики. После нескольких неудачных попыток все же появилось пламя, и комната ожила. Клео бросилась на паука, скрывавшегося в дровах, и смаковала его лапки с задумчивым выражением ценителя. Только после дегустации она заняла обычное свое место у огня. Устремив на меня взгляд полуприкрытых глаз, она позевывала и, казалось, хотела сказать: «Вот так все и должно быть. Не волнуйся. Все уладится».

— Сейчас вернусь, — сказал Филип.

Усадив Лидию к себе на колени, чтобы почитать ее любимую книжку про слона и непослушного ребенка, я на всякий случай вытерла ей руки. Конечно, коттедж по-деревенски прост и бесхитростен, но здесь явно давным-давно не оставляли следов детские пальцы. Мне ужасно не хотелось обвинений в том, что мы захватали мебель чем-то липким.

В окно постучали: Филип звал нас выйти. Дождь почти прошел. Я натянула на Лидию резиновые сапожки. Она подхватила Клео и потащила ее за собой вверх ногами (поза, которую Клео безропотно принимала с тех пор, как Лидия научилась ходить). Мы открыли дверь и… увидели сокровище более прекрасное, чем комната, полная алмазов. Филип закрепил веревку на толстом березовом суку, а внизу продел ее сквозь старую автомобильную покрышку.

— Ух ты! Дерево-качели! — запела Лидия.

Остаток дня она провела, требуя, чтобы ее раскачали. Она качалась, лежа на животе и болтая в воздухе ногами, сидя на покрышке ногами вперед, стоя в ней и держась за веревку. Мне никогда не доводилось видеть мужчины, который бы так терпеливо возился с ребенком, который не был его собственным. И все же что-то меня удерживало. Может, все это не видимость, а правда, и он впрямь такой чудесный, с душой глубже этого озера, и все же перспектива включить в свою жизнь нас троих, да еще и кошку — определенно, это слишком даже для него.

Когда на коттедж опустилась ночь, дождь стих настолько, что Филипу удалось развести костер в кирпичном очаге для барбекю и нажарить сосисок на гриле. Было слишком сыро, чтобы ужинать на свежем воздухе, так что я поставила пластмассовый стол в доме. Мы ужинали под назойливо-пытливым взглядом электрической лампочки.

— Как ты смотришь на то, чтобы покататься завтра на велосипедах? — спросил Филип Роба. — Тут есть шикарные маршруты, выше в горах.

— Не хочу.

— Можно в теннис поиграть…

Роб внимательно изучал лужицу томатного соуса на своей тарелке. Опытный родитель, закаленный в подобных сражениях, сейчас умолк бы, отвернулся и сменил тему разговора. Я изо всех сил надеялась, что Филипу хватит ума поступить именно так.

— А что, если утром взять каяк и махнуть на озеро? Спасательный жилет для тебя найдется.

— Все-то у вас так хорошо, просто здорово! — выпалил Роб в лицо Филипу. — Конечно, вы-то не видели, как вашего брата на шоссе задавило насмерть!

Шумно отодвинув стул, мальчишка выскочил из-за стола и юркнул в спальню, а над нами осталось висеть облако ошарашенного молчания.

— С ним такое случается, — спокойно произнесла я. Хотя на сей раз это была не обычная подростковая вспышка.

Коттедж на озере, просторный гараж, битком набитый лыжами, каяками и байдарками, — все это слишком явно подчеркивало разницу между нашими семьями. Ведь и у меня создалось впечатление, что Филип легко скользит по жизни, окруженный бесконечным летом, загорелыми красавицами и белоснежными яхтами. Наша жизнь по сравнению с этим праздником казалась непрерывной борьбой за выживание, омраченной к тому же смертью и разводом. Разве мог кто-то с жизненным опытом Филипа хоть отдаленно представить себе все наши беды, все несчастья, память о которых мы делили с Робом.

— Я с ним поговорю, — сказал Филип, вставая из-за стола.

— Нет, не нужно. Пусть побудет один.

По правде говоря, меня подростковые вспышки Роба пугали, я не представляла, как себя вести с ним в такие моменты, и просто ждала, пока все уляжется, на что иногда требовались дни.

Не вняв моим поучениям, Филип открыл дверь и вошел в спальню. Из-за стенки послышался его голос. Он спокойно говорил что-то Робу. Различить слова я не могла, но по тону можно было все понять. Филип нашел в себе мужество согласиться с Робом, он сочувствовал его переживаниям, успокаивал, подбадривал.

— Все нормально, — шепнул Филип, появившись спустя какое-то время. — Сказал, что будет спать.

На следующее утро мы проснулись от стука дождя, барабанившего по крыше. Лидия в пижамке обследовала дом. Обнаружив в одном из шкафов большую коробку с кубиками, она пришла в полный восторг.

— Здесь были дети! — восклицала она.

Клео смачно дожевывала останки ночной бабочки, а Лидия тем временем занялась постройкой дворца для слона с пристройкой для маленьких слонят.

— А где Роб? — спросила я.

— Не знаю, — бросила Лидия.

Филип тоже ничего не знал. От страха у меня сжался желудок. Если Роб сбежал ночью, он мог сейчас быть где угодно. Мог отправиться автостопом назад в Окленд, туда по большому шоссе день и ночь идут грузовики с пиломатериалами. А может, отправился бродить по лесу. Это же очень опасно, особенно в грозу. Нужно позвонить его отцу, а потом, наверное, в полицию. Вот ужас. Это катастрофа. И почему все в моей жизни должно оканчиваться именно катастрофами?

— Смотри, — сказал Филип, положив руку мне на плечо и медленно развернув лицом к стеклянной двери.

Сквозь капли дождя на стекле я разглядела набегающие на берег волны, огромные, как океанский прибой. Лиловые тучи окутали остров. Вдалеке еле виднелась одинокая фигурка на каяке.

Волна подбросила каяк и, казалось, накрыла фигурку с головой. Но человек вынырнул, опустил в воду весло и развернул каяк навстречу следующей волне. Бесстрашный гребец был определенно намерен не поддаваться стихии и оставаться на плаву.

— Вы все здесь ненормальные, — вздохнула я. — И кому только в голову пришло поплавать в такую погоду?

— Робу, — ответил Филип, загадочно улыбаясь. — И должен сказать, у него просто отлично получается.

К тому времени, как я осталась без мужа, Клео вдруг особенно увлекло охотничье искусство. Может, она почувствовала, что у нас в семье станет на одного добытчика меньше, или решила, что я недостаточно хорошо справляюсь с ролью поставщика бекона. Мало того что я была жалким двуногим с отвратительным (по крайней мере, я ее точки зрения) голым телом, мне оказалось не под силу поймать и жалкую мышку, даже если бы от этого зависели судьбы мира. Клео снисходительно отнеслась к моим недостаткам и в полной мере их компенсировала, выкладывая целые ковры из мохнатых и пернатых тушек у входной двери, в спальнях и по всему холлу до кухни. Дом наш стал напоминать мастерскую таксидермиста-любителя. Чтобы прекратить поток насилия, я надела на Клео ярко-розовый ошейник со стразами и бубенчиком, в надежде, что его звон отпугнет потенциальные жертвы.

— Кошки не носят ошейники, — высказалась мама безапелляционно, словно только что явила миру Одиннадцатую заповедь.

Нет, мы с детьми всегда искренне радовались приездам мамы, но меня напрягало, когда из раза в раз она непременно находила в нашем домашнем укладе что-нибудь требующее критики. На сей раз объектом оказался кошачий ошейник.

— Она убивает слишком много животных, — ответила я, застегивая пряжку на шее сопротивляющейся Клео. — И вообще, ты посмотри, как ей идет. Настоящая Одри Хэпберн, не находишь?

— Выглядит омерзительно, — рассудила мама. — А что она ловит мышей, так для того кошки и нужны.

Впервые Клео была согласна с мамой. Кошка яростно трясла головой, звеня, как рождественский колокольчик.

— Видишь? Твоей твари не нравится эта вещь!

— Клео не тварь. Клео — умница, — отвечала я. — И она привыкнет.

Но нам с Клео пришлось-таки повоевать. Это было нешуточное столкновение двух характеров. Она возненавидела ошейник ожесточеннее, чем что бы то ни было еще, включая даже людей, не любящих кошек. Все время с утра до вечера она пыталась содрать его с шеи или разгрызть. Три чудесных страза были выковыряны и слетели. Шикарный ремешок розового цвета поблек и потерял форму, превратившись в уродливую волокнистую повязку. Клео сверлила меня укоризненным взглядом, словно говоря: «Как только ты осмелилась унизить меня этим позорным ярмом? Почему ты считаешь, что имеешь на это право? Уж не решила ли ты, что я — твоя собственность?»

— Это и есть твой новый кавалер? — театрально шептала мама на кухне. — Когда я открыла ему дверь, решила, что к нам явилась полиция. Такая короткая стрижка, а сам весь аккуратный. Не твой тип, по-моему, а?

Меня никогда не радовали мамины критические отзывы по поводу моих личных дел. Наблюдательная и беспощадная, она не упускала ни единой детали, вплоть до запаха лосьона после бритья. Появление в нашей жизни Филипа подбросило ей массу свежего материала.

— Только что демобилизовался из армии, вот как? Ну что тут скажешь, замужем за моряком ты ведь уже побывала. Кто следующий — военный летчик?

На работе мне было не легче. На каждом шагу меня встречали брови, поднятые высоко, как своды готического собора. Шуточки по поводу конфетных мальчиков так и летали из одного угла комнаты в другой. Журналисты гордятся широтой взглядов и терпимостью, но тут у меня появилась возможность убедиться, что эта широта проявляется не во всем. Узнай они, что я пристрастилась к бутылке или завела интрижку со старым патлатым наркоманом, никто бы и ухом не повел. В фильмах было (и сейчас по-прежнему есть) полно уродливых, как бульдоги, пожилых мужиков, которые крутят напропалую с красотками младше их лет на двадцать пять. Всем казалось ужасной несправедливостью, даже непристойностью, что женщина встречается с молодым, моложе себя, коротко стриженным парнем. Я отбивалась и отшучивалась, как могла, стараясь убедить коллег, что все это не всерьез. Но ни от кого не могло укрыться, что наше «несерьезное» знакомство затянулось и продолжается уже на месяц-другой больше, чем можно было ожидать.

Для Филипа все тоже было непросто. Люди его круга, красавицы и полубоги, не могли поверить, что он способен на такое безрассудство. Его настойчиво продолжали приглашать на обеды и вечеринки с целью познакомить с «правильной» девушкой с плюсиками по всем пунктам. В округе оказалось изрядное количество высокообразованных красавиц без единой морщинки, и все они так и стремились найти мужчину, а Филип интересовал их больше других.

Влюбившись в того, с кем собиралась провести одну ночь, я до сих пор не могла прийти в себя от удивления — это был самый большой сюрприз в моей жизни за долгие годы. Я узнавала его все ближе, и этот процесс был похож на путешествие вглубь пещеры. Поначалу она показалась темной, неглубокой и обманчиво пустой. Но стоило пройти чуть дальше, углубиться, завернуть за угол, и вот уже открылось огромное пространство, полное изумительных, редкостных драгоценных кристаллов. Мало того что Филип был хорош собой, мало того что мне было комфортно с ним и он превосходно ладил с детьми, но он еще был неравнодушен к духовным материям. Это был первый мужчина в моей жизни, которого искренне интересовали мои странные сны и случавшиеся время от времени мысленные эксперименты, когда мне казалось, что я покидаю пределы планеты. Нам явно суждено быть вместе, думала я, накидывая на него невидимую версию розового ошейника Клео (согласна, не розовый — возможно, камуфляжной расцветки и уж конечно без бубенчика).

— Неважно, в какую обертку человек завернут, — отвечала я тем, кто ставил под сомнение наш союз. — Главное, что внутри.

Мне стали симпатичны те свойства Филипа, из-за которых я поначалу отказывалась рассматривать его всерьез. Разница в возрасте казалась забавной и даже любопытной (не считая тех случаев, когда он спрашивал: «А кто такая Ширли Бэсси?»). Он не настолько держался за свои консервативные манеры, чтобы я не могла позволить себе время от времени над ними подтрунивать. И мне предстояло еще очень много узнать об армии и банках. Наши отношения были подозрительно близки к идеальным.

Одной из многих черточек, восхищавших меня в Филипе, был неизменный, безукоризненно выглаженный носовой платок в кармашке пиджака. Платок всегда был наготове, чтобы смахнуть слезинки с глаз женщины, а иногда, очень редко, служил более низменной цели, осушая ей нос. Еще удивительнее, когда бы мы ни вышли вместе на прогулку, он всегда настаивал на том, чтобы идти по внешней стороне тротуара. Единственным мужчиной из всех, кого я знала, который так же твердо соблюдал этот старинный рыцарский обычай, защищая даму от несущихся коней и от грязи, летящей из-под каретных колес, был мой отец. С самого первого раза, когда Филип, мягко придержав меня под локоть, медленно обошел сзади и положил вторую мою руку себе на сгиб локтя, так что я оказалась ближе к витринам, а он — к обочине, я поняла: с этим мужчиной я буду рада провести всю жизнь до гробовой доски.

Но… вот интересно, почему всегда обязательно появляется это «но»? Почему нельзя рассказать историю так, чтобы бедняжка одинокая мать просто встретила своего принца, полюбила, прошла по проходу в ослепительно-белом свадебном платье, а потом они жили бы долго и счастливо? Ответ очевиден: жизнь — не мюзикл Роджерса и Хаммерстайна.[14] У реальных людей есть прошлое, у них имеются всевозможные комплексы, фобии, навязчивые идеи, амбиции, не говоря уже о верных друзьях, приятелях и родственниках, которые только и ждут высказать свое суждение.

Мы уже не изощрялись, как вначале, чтобы не попадаться с детьми на глаза знакомым. По крайней мере, я думала, что этот этап позади. Поэтому, выбравшись в город субботним вечером, чтобы купить несколько футболок, мы припарковали машину на центральной улице и все вчетвером высыпали из нее. Филип двигался по тротуару с обычной элегантностью, оберегая меня от грязи. Дети вскачь устремились к магазину. Я чувствовала себя героиней фильма, у которой в жизни все сложилось просто чудесно, зрители дожевывают свой попкорн и вот-вот появятся заключительные титры.

— Я выбрала вот эту, — объявила Лидия, демонстрируя футболку с плюшевыми мишками в костюмах фей. Цвет было нетрудно угадать.

— У нее сейчас розовый период трехлетних девочек, — объяснила я Филипу, — я ей не перечу. Мне кажется, если я стану возражать, в один прекрасный день она будет лежать на кушетке у аналитика и жаловаться, что мать лишила ее необходимой фазы развития личности.

Он не засмеялся. На самом деле он замер, застыл на месте, точно кот, завидевший ротвейлера.

— Сара! — окликнул он, широко улыбаясь мне через плечо.

Я обернулась. Рядом с примерочной кабиной, в бикини настолько миниатюрном, что впору было спутать его с зубной нитью, стояла блондинка с ногами длиннее, чем у Бэмби. Я видела ее на фото в доме у озера — одна из пресловутых «скучных» девиц. Да, у нее уж точно по всем пунктам стоят аккуратные плюсики. Или галочки.

— Филип! — просияла она. — Где ты пропадал? Мы целую вечность не видели тебя на теннисе! Мы так скучали.

Я ждала, что Филип нас познакомит, представит меня, но он словно завернулся в целлофан и отгородился от меня так, что сигналы не проходили. Я была просто покупательницей, случайно оказавшейся рядом. Дети превратились в невидимок.

— На работе замотался, — говорил Филип, подходя к ней. — Ты же знаешь, в это время года всегда так.

— У нас в клинике то же самое. — Девица округлила глаза и тряхнула золотистой гривой. — Столько операций, особенно косметических. Каждому хочется иметь безупречные зубы. А ты отлично выглядишь!

— Ты тоже.

Его голос рикошетом отскочил от стены, ударил прямо мне в уши, врезался в мозг, пробежал вниз по хребту и взорвался в грудной клетке, разбив там что-то вдребезги.

— А твои родители? Как они?

Их разговор становился все более сердечным и интимным, а я все стояла, будто героиня Чарльза Диккенса, которая, дрожа от снега, глядит в окно на счастливые лица у домашнего очага.

— Пошли отсюда, — тихо сказала я Робу.

— Но я же выбрала вот эту розовую кофточку, — возмутилась Лидия.

— Не сейчас, — отрезала я, швырнув футболку на аккуратно сложенную стопку.

Схватив дочку за руку, я выскочила из магазина, за мной, стараясь не отстать, вприпрыжку несся Роб.

— Мы разве его не подождем? — спросил Роб, когда мы выбрались из людского моря.

— Он и не заметит, что мы ушли.

Какая же я дура. Законченная, патентованная идиотка. Почему я не слушала Николь и маму, да и всех остальных, а они же предупреждали! Конечно, они были правы, правы во всем. Конфетный мальчик и я — это не могло быть всерьез, мы из разных миров и одному не место в мире другого. Он никогда не смог бы поладить с моей журналистской братией, а мне не превратиться в двадцатичетырехлетнюю Барби-дантистку. Я уж не говорю о детях. Для того чтобы разделить будущее с моими детьми, нужен кто-то другой, совсем другой.

Как я ошибалась, познакомив их с этим человеком, поверхностным, незрелым. И кстати, консервативным. Консервативным и недалеким настолько, что может еще начать курить трубку и жениться на дантистке, а что? С него станется.

— Подожди! — Филип, еле переводя дух, догнал нас и тронул меня за плечо: — Что случилось?

Я отправила Роба в «Макдоналдс» купить себе и Лидии по набору с неуместным названием «Хэппи мил».[15]

— Стыдишься нас, да? — проскулила я.

— В каком смысле? — спросил он, прикидываясь невинной овечкой.

— Почему ты нас не познакомил?

— Подумал, что это тебе будет неинтересно.

— Ты хочешь сказать, подумал, что ей будет неинтересно!

— Слушай, я…

Любопытная покупательница приостановилась, стараясь уловить как можно больше из нашей перебранки.

— Мне казалось, ты говорил, что с Сарой тебе скучно. — Я ненавидела себя за мстительные нотки в голосе. Это звучало отвратительно, я чувствовала, что теряю сейчас последние плюсики, если они у меня вообще были. — Но по всему было видно, что тебе нисколечко не скучно.

— Она… просто друг.

— И поэтому ты сделал вид, что нас тут нет?

Филип рассматривал неоновую рекламу над нашими головами. По жестокому закону совпадений там вспыхивали слова «Обручальные кольца».

— Ты думаешь, мне все это так легко? — взорвался он. — Да, я люблю детей. По-моему, они замечательные. Просто…

Я ждала, пока тысячи покупателей окрашивались в разные цвета под мигающей рекламой.

— Я не уверен, что готов вот так сразу стать отцом.

Он отвез нас домой, а когда уехал, я обнаружила, что на Клео нет ошейника. Она все-таки изжевала его и сбросила, объявив, что хочет быть свободной.

Много ли вариантов у женщины с разбитым сердцем? Ничего ей не остается, разве что стать ведьмой. Ведьмы умеют отгонять от себя проклятия. Они могут обеспечить себе удачу. Вообще, у ведьмовства большие возможности. Клео, с ее способностью почти одновременно появляться на крыше и у зажженного камина, была бы образцовой ведьминой кошкой, особенно если учесть подходящую окраску.

Помещение кажется красивее, если его украшает своим присутствием кошка. Ее элегантные, вкрадчивые манеры преобразуют беспорядочный набор стульев, сломанных игрушек и тарелок с крошками в храм, посвященный умягчению души. Восседая, подобно богине, на оконном карнизе, бесстрастно созерцает она людей со всеми их пороками и слабостями, людей, которых она благословила своим присутствием. Бедняжки, сколько же ошибок они совершают, отчаянно цепляясь за прошлое и пытаясь повлиять на будущее. Чтобы понять, что все это не нужно, что следует просто жить, им необходима кошка.

Кошачьи уши чутки, они улавливают стук школьного ранца, брошенного на пол в прихожей, слышат, как чертыхается мать семейства, снова обнаружившая в сахарнице муравьев. Ее забавляют люди с их склонностью все драматизировать и преувеличивать. Они не способны вывести ее из душевного равновесия — ну разве что молодые особи, когда они в своем развитии проходят ужасную стадию, пытаясь нарядить ее в кукольное платьице, чепчик и запихнуть в игрушечную колясочку.

Кошачьи лапки отзываются на легчайшие колебания земной тверди. Глаза ее всегда настороже, видят и замечают больше, чем человеческие. Когда кошка спит, глаза ее затянуты третьим веком, полупрозрачным экраном. Благодаря этому ни одно движение от нее не ускользает. Кошка всегда начеку, все примечает, но она достаточно мудра, чтобы не высказывать свое мнение.

Черные кошки приносят удачу, а иногда наоборот — в зависимости от того, по какую сторону Атлантики вы рождены. В Англии, если черная кошка перешла вам дорогу, это к счастью. А в Северной Америке черная кошка — плохая примета.

Когда-то давным-давно черных кошек с их искрящимся мехом и глазами-зеркалами принимали за злых духов. Они сливались с темнотой, а суеверным невеждам этого было достаточно, чтобы считать их олицетворением зла — их принимали за слуг дьявола, а то и за самого дьявола, бродящего ночами по крышам невинных крестьян.

Опять бежать к психотерапевту не было никакого смысла. Она снова насоветует мне свидание, одну ночь с незнакомым мужчиной. Только теперь мы уже знаем, чем это кончается. Я не собираюсь повторять ту же ошибку. Лучше воздержусь от ненужных встреч и постараюсь впредь быть умнее. Я стала превращаться в бледную копию собственной мамы, приобретя привычку рассказывать людям одно и то же по несколько раз. Заметив, что глаза слушателей туманятся, я спохватывалась: «Я уже тебе это говорила?» Особо вежливые утверждали, что слышат мой рассказ в первый раз.

На все вопросы я отвечала, что чувствую себя счастливее некуда. А что? У кошки, например, улыбка вообще никогда не сходит с губ. Я изо всех сил старалась стать самодостаточной ведьмой, которой вообще не нужны никакие мужчины. Слово «компромисс» улетучилось из моего лексикона. Китайский брючный костюм регулярно проветривался, к нашему обоюдному удовольствию. Я прибила на стену аляповатых глиняных уток, я пила вино и пукала, когда мне этого хотелось. По ночам, иногда, когда дети были у своего отца, я врубала стереосистему достаточно громко (так, что соседям было слышно) и танцевала в полуголом виде под Марвина Гэя (и никогда под Эллу и Луи!). Друзья-женщины меня одобряли. Они говорили, что я повышаю свою самооценку.

Высокая самооценка — вещь хорошая, но, честно признаюсь, ее благотворное влияние на жизнь сильно преувеличивают. Хотя ведьма, конечно, в состоянии управляться со своей жизнью, есть у нее неустанный, упорный преследователь: одиночество. Уложив детей, я наливала в бокал вина. Клео спрыгивала на пол и подходила ко мне. Тень ее хвоста, двухметровая извивающаяся змея, плясала на стене. Я водила рукой по ее шерсти, высекая снопы электрических искр. Подхватив ее под животик, я выходила с ней на заднюю веранду. Мы вдвоем сидели под звездами, рассматривая прыщавую луну.

— Никому не суждено тронуть сердце ведьмы, — шептала я, уткнувшись носом в бархатную шубку Клео.

Это не мешало мне нестись к телефону на каждый звонок. Всякий раз это оказывался не он. А с чего бы это быть ему? Он достаточно ясно выразился, когда мы расставались. Сказал, что «не готов», чтобы это ни значило. Если бы люди всегда дожидались, пока будут готовы, в жизни вообще ничего бы никогда не случалось. Жизнь — не ресторан: не получается заказывать блюда из этого меню именно тогда, когда готов к приему пищи. Я вот не была готова потерять Сэма. И не была, кстати, готова распрощаться с Филипом. Слова его резали, как скальпель хирурга, но глаза-то, глаза были печальными и любящими. Хотя я пыталась поверить его словам и принять их, глазам я все равно верила больше. Почему же он ушел?

Мне не хватало его невозмутимости, голоса, теплого, как костер из плавника, его забавного консерватизма в одежде, перебитого носа, кустиков волос в ушах. Кое по чему я скучала особенно сильно, например по его запаху. Хотя Филип довольно редко пользовался лосьоном после бритья, от него всегда пахло, как от рощи кипарисов. Как это вышло, что почти не написано сонетов, воспевающих запах возлюбленного? Робу его тоже недоставало. Филип стал для подростка мужским идеалом, а на поверку оказался фальшивкой, бездушным картонным манекеном. Что я за дурра! И я поклялась себе, что никогда больше не допущу, чтобы какой-то мужчина заставил Роба страдать.

Филип не давал мне покоя. Чем он сейчас занят? Выбросил нас из жизни, как один из своих итальянских пиджаков? Его, наверное, сейчас раздирают на части белокурые глупышки, дантистки и юристки. Если бы мы были не из таких разных миров, пара телефонных звонков — и я получила бы ответы на свои вопросы. Но у нас не было общих друзей. Он с тем же успехом мог улететь на Плутон. Недели текли, сливаясь в месяцы.

Если уж я собираюсь становиться ведьмой, нужно выглядеть соответственно. Я научила Клео сидеть у меня на плече. Первые попытки были суетливыми и болезненными. Но Клео оказалась прилежной ученицей, с чувством равновесия, достойным цирка Дю Солей. Вскоре она научилась выпускать когти ровно настолько, чтобы усидеть на месте, держась за одежду, но при этом не расцарапать мне кожу. Я наслаждалась, глядя, как вытягиваются лица людей, когда я открывала им дверь с черной кошкой на плече. Несмотря на все достижения техники и прочий прогресс, люди остаются существами примитивными. Они по-прежнему верят в ведьм. В недавнем прошлом соседи, дождавшись темноты, подкрались бы, пожалуй, к моему белому штакетнику и оттащили и меня, и кошку на ближайший костер.

— Женщине нужен мужчина, как бабочке глубоководный скафандр, — сказала я Эмме, которая с некоторых пор стала появляться у нас в доме регулярно.

Я познакомилась с ней на книжной ярмарке: мы разговорились в очереди в туалет. Эмма работала в феминистском книжном магазине. Она помогла мне разбить сад трав и познакомила со своими друзьями-женщинами. Их объединяло весьма неодобрительное отношение к мужчинам. Слушая, как они, подогревая себя вином, обсуждают этот биологический вид, я энергично кивала головой. Мужчины — низшие существа, обреченные на вымирание, презренные рабы до мозга костей, до пузыря в штанах.

Хоть я и не собралась так же коротко остричь волосы и обесцветить их до серебристой белизны, как сделала Эмма, ее стиль меня восхищал. Ее цветом был бирюзовый. Только женщина без детей могла посвящать этому столько времени: обследовать сотни магазинов, бутиков, лавочек и рынков и находить такое количество бирюзового барахла — браслетов, шарфиков, даже очков в бирюзовой оправе. В числе ее самых любимых аксессуаров была бирюзовая подвеска с перьями — подарок индейского вождя племени хопи. Вождь чистил ей ауру, жег шалфей, дымом отгоняя злых духов от ее дома, и определил, что ее тотемное животное — пума.

Эмма частенько приносила мне книги из своего магазина: «Почему женщины истекают кровью», «Одноразовый мужчина» и прочее в том же духе. Не измученная материнством, она стала для детей достойной тетушкой. Я завидовала кипучей энергии, с которой она прыгала вместе с Лидией на батуте или гоняла мячик с Робом. Мне было лестно, что Эмма удостаивает нас своим обществом.

Отрадой была для меня шумная, раскованная атмосфера редакции. Постоянная суета, гонка со сдачей очередного материала, коллеги с их вечными подковырками оказались неплохим средством для «заживления» дыр в разбитом сердце. Я была благодарна за то, что ни от кого, даже от Николь, ни разу не услышала:

«А ведь я предупреждала». Шутки по поводу конфетных мальчиком со временем иссякли и прекратились. Меня без долгих слов приняли обратно в стаю. За это я любила их всех.

Хотя я не очень близко знала Тину, у нее обнаружились явные признаки ведьмы, ратующей за расширение возможностей женщин. Однажды она вызвала меня в свой кабинет и предложила подать документы в аспирантуру по журналистике в Кембриджский университет в Англии. Шансов на то, что меня примут, практически не было, но я все же заполнила анкеты, решив, что нужно практиковаться в подаче подобных заявок. В анкете просили указать сферу интересов. Уверенная, что все равно пролечу, я изобрела прикольную тему: «Исследования окружающей среды с духовной точки зрения».

Следующие выходные без детей тянулись как бескрайняя пустыня. Меня обрадовало, когда впереди показался оазис: Эмма пригласила меня к себе в субботу на пиццу с салатом. Спасибо Господу (Ему или Ей, как утверждала Рози) за друзей-женщин, думала я, подруливая к оригинальному Эмминому дому, угнездившемуся среди холмов за пределами городка.

— Привет, как твои дела? — спросила она, открывая дверь.

Эмма была одной из тех немногих людей, с которыми я могла быть честной.

— Хорошо. Не очень… Не знаю… Устала.

Она плеснула мне вина в бокал. Старое доброе австралийское красное вино. Мы ужинали в саду под убаюкивающий перезвон музыкальных подвесок.

— Ты настоящий друг, — говорила я, выскабливая из своей тарелки остатки домашнего лимонного пудинга. — Это просто удивительный подарок: у тебя так здорово, и еда изумительная. Просто волшебно. Я не могу в себя прийти. Мне не пришлось чистить картошку.

— Рада, что тебе понравилось, — блеснула резцами Эмма. Индейский вождь не ошибся. Было в ней что-то от пумы, особенно при вечернем освещении.

Когда я поднялась, чтобы помочь убрать со стола, Эмма взяла меня за руку.

— Сиди, — распорядилась она. — Сегодня — твой вечер. Я знаю, как ты много работаешь, как это трудно одной растить детей. Сегодня я буду за тобой ухаживать.

От этих слов я чуть не растаяла от благодарности. Наконец хоть кто-то понял.

— Что там за звук? — спросила я. — У тебя что, есть еще и декоративный фонтан?

— Я наполняю для тебя ванну, — был ответ.

Ванну?! От меня так плохо пахнет? Я приняла душ перед тем, как выйти из дому.

— Ты говорила как-то, что хорошая ванна лучше всего помогает тебе расслабиться, — пояснила Эмма.

— Да, но это, когда я дома, одна, — пробурчала я.

— Моя понравится тебе больше, чем все домашние, — посулила Эмма. — У меня есть просто необыкновенная французская пена для ванн.

— Это… очень… любезно, — протянула я, а сама подумала: почему бы ей просто не отдать мне флакон с пеной для ванн и не отпустить домой?

— Я приготовила для тебя халат. — На миг Эмма показалась мне еще больше похожей на пуму. — Он там, в ванной.

Я вдруг почему-то покраснела и смутилась. У меня было в жизни немало знакомых женщин, чудесных подруг, с сильным характером, таких как Джинни, которым я бы без колебаний доверила свою жизнь. Мы хохотали и грустили вместе, ругали мужчин и обменивались самыми интимными деталями насчет отправлений наших организмов. Эти женщины помогали мне в радости и горе, они были рядом, когда я тосковала и когда рожала, поддерживали, когда разваливался мой брак, смеялись вместе со мной над несуразностями жизни. Но никогда еще ни одна из них не предлагала мне принять ванну. Тем более с французской пеной.

— Не беспокойся, — улыбнулась Эмма. — Это же твой особенный вечер.

Ну и ладно. В том, чтобы принять ванну, нет никакого криминала. А если откажусь, она еще сочтет меня невоспитанной дурочкой. Эмма очень симпатичная. Она явно старается мне помочь. Мне не хотелось ее обидеть или показаться неблагодарной.

Французы знают толк в пенистых расслабляющих ваннах. Над водой вздымались громадные радужные купола. Вдоль края ванны горели разноцветные свечи. Ситуация пожароопасная. На туалетном столике был аккуратно сложен махровый халат. Я протянула руку, чтобы запереть дверь. Замка не было.

Утопая в пузырьках, я рассматривала рекламный плакат на стене: «Женщины могут все». Может, я как-то неправильно повела себя с Эммой? Надеюсь, я не подавала ей никаких ложных надежд. Она точно знает, что я натуралка. Наивно считать и ее такой же. Она, однако, не афишировала своих пристрастий, никогда не рассказывала о своих романах. Я с уважением относилась к скрытности Эммы. А может, надо было проявить настойчивость, полюбопытствовать? Она как-то однажды упоминала мужчину, говорила о женщинах-друзьях. Но я-то вкладывала в слово «друзья» совсем другой смысл. Может, я стала плохо понимать родной язык. Если я говорила, что люблю женщин, мне не казалось, что нужно непременно уточнять: «Но не в этом смысле». За дверью, которую я постаралась прикрыть как можно плотнее, раздались какие-то странные звуки.

— Это пение китов, — крикнула Эмма. — Оно несет обращение на подсознательном уровне.

— Да? — беззаботно отозвалась я. — В каком смысле?

— На песню китов наложена запись, которую обычное ухо не слышит. Это обращение воздействует на наши взгляды, меняет образ мыслей.

Неожиданно встревожившись, я вытянула шею из мыльной воды, пытаясь уловить скрытое сообщение за переливчатыми голосами китов. Там явно слышалось какое-то бормотание. Уж не пытается ли Эмма промыть мне мозги и втянуть в какую-то религиозную секту?

— И о чем оно? — крикнула я, стараясь скрыть беспокойство.

— Ну, расслабься, выбрось все из головы, все такое.

Если когда-нибудь у меня будет хор и на прослушивание явится кит — белуха, финвал или кашалот, неважно, — я его не приму. Эти твари напрочь лишены музыкального слуха. Я нырнула в пузыри и попыталась расслабиться.

— Тебе не холодно? — спросила Эмма, врываясь в ванную и так приблизив свое лицо к моему, что я почувствовала запах чеснока.

— Нет, спасибо. — И я погрузилась в пузыри как можно глубже, стараясь не захлебнуться. — Все прекрасно. Я думаю…

— Что? — спросила Эмма. Ее лицо, подобно солнцу, восходило над краем ванны.

— Мне кажется, пора вылезать.

— Ох, а как же массаж? — вскрикнула Эмма, запуская длинные, умелые пальцы мне в шею.

Массаж?! Неохотно, скрючившись, я принимала этот знак ее внимания, словно собака, которую хозяева решили вымыть. Эмма жарко и громко дышала мне в самое ухо. От ее резких духов, определенно мужских (лосьон после бритья?), меня слегка замутило.

В голове молнией пронеслись картины жизни в увитом розами особняке с отлично сложенной женщиной и ее бирюзовой коллекцией. Когда я ходила в школу, у нас были две такие училки. Чтобы избежать сплетен, они ездили в школу каждая на своей машине, но все и так всё знали. Рассказывали, что они завещали похоронить их вместе.

Теоретически я допускала, что такая возможность существует. Жизнь с Эммой помогла бы избежать тех жестоких обид, которые наносят нам мужчины. Нет тестостерона — нет связанных с ним неприятностей, нет (почти наверняка) соревнования с блондинистыми дантистками, зато есть море любви и нежности, которую так любят все женщины. Объятия, поглаживания… все довольно похоже на то, что можно получить от кошки. Мне нравилась Эмма. Проблема была только одна. Я ее не любила. Не в этом смысле.

Когда Эмма взяла мое лицо в руки, повернула к себе и прижалась мокрыми губами к моим, я мгновенно поняла: это не мое.

Прошло полгода с нашей последней встречи с Филипом. Я его забыла, по крайней мере, успешно притворялась, что это так. Зачем мне этот мужчина, когда я еле управляюсь с детьми и работой, на которой, кстати, я постепенно становилась авторитетом в «женских вопросах». Эмма познакомила меня с местной колдуньей, которая согласилась нанести визит в редакцию и дать интервью насчет духовного начала у женщин. Оказывается, ведьмам нужна известность не меньше, чем всем остальным. Если не считать хрустальных подвесок, позвякивающих на шее, да лейкопластырей на шишковатых пальцах ног, выглядывающих из сандалий «Биркеншток», она ничем не отличалась от любой пожилой женщины из тех, с кем мы регулярно сталкивались тележками в супермаркетах. Мы разулыбались друг другу. Мне было интересно, заметит ли она скрытый во мне потенциал ведьмы. Потом она меня удивила, спросив, есть ли у меня дома животные. Когда я рассказала о Клео, она резко наклонилась ко мне, так что хрусталики забряцали.

— Черные кошки ведьмам хорошо знакомы, — сказала она. — Через черных кошек часто является дух, он держится рядом с ведьмой и помогает ей, на нематериальном уровне, разумеется.

— Вы хотите сказать, что Клео, возможно, помогает моим мечтам сбываться? — спросила я.

Ведьма рассмеялась — это было не скрипучее хихиканье. Обычный смех обычной старушки.

— Если очень упростить, думаю, так оно и есть, — ответила она.

Разговор был прерван стуком в дверь. Тина — это была она — окинула ведьму профессиональным взглядом журналиста. По одному этому взгляду я поняла: ей достаточно исходных данных, чтобы накропать материал на тысячу слов.

— Извините, что помешала, — обратилась она к нам. — Но там внизу какой-то человек, он хочет тебя видеть. Просил передать, что пришел Дастин.

— Они там в Кембридже сошли с ума! — сказала я, протягивая Филипу официального вида конверт, который только что извлекла из почты. — Меня приняли в качестве стипендиата-исследователя.

Он засмеялся и, обхватив меня неправдоподобно мускулистыми ручищами, заявил, что никогда и не сомневался. Известие подоспело на редкость вовремя, трудно было подгадать лучше. Филипа только что приняли в Ай-Эм-Ди,[16] знаменитую бизнес-школу в Швейцарии, где ему предстояло учиться на МБА[17] (иногда мне казалось, что Филип вот-вот утонет в море аббревиатур). После того как мое трехмесячное обучение в Кембридже завершится, мы с детьми сможем присоединиться к нему и провести в Лозанне остаток года.

Кембридж. Швейцария. Это не может быть правдой. Роба и Лидию мне придется оставить в Новой Зеландии на целых три месяца — а Клео на целый год! Это было невозможно. Напишу в университет, поблагодарю за великолепное предложение и откажусь.

Но Филип уговаривал меня не делать этого. Когда еще в жизни подвернется подобная возможность? Стив и мама были с ним согласны. Мама предложила присмотреть за детьми в первый месяц моего отсутствия, а Стив согласился взять их к себе на оставшиеся два. Клео не сводила с меня пристального взгляда. Что она советует, ехать или оставаться?

Через три месяца Лидия будет со мной в Швейцарии, выучит французский (все уверяли, что это будет для нее пустяковой задачей). Роб сказал, что не хочет бросать свою школу, так что учиться он будет в Новой Зеландии, а к нам приезжать на каникулы. План был дико сложный, просто нереальный, опасностей и угроз в нем скрывалось побольше, чем на минном поле Анголы. Мы решили попытаться его воплотить.

Клео помогала нам беседовать с людьми, которым мы собирались сдать дом на время нашего отъезда. Джефф, бухгалтер, показался мне очень милым, но Клео зашипела на него и спряталась под стул. Андреа, врач, уверила нас, что обожает кошек, и пообещала, что они с Клео будут жить душа в душу. Когда Андреа поднялась, чтобы уходить, Клео подошла к ней, выгнув спину дугой, и попросила ее погладить. С одобрения кошки мы сдали дом Андреа.

Я знала, что Клео не только нежное, любящее создание — она крепкая, несгибаемая. И все равно я страшно волновалась за нее. Кутая нос в ее благоухающий мех, я молилась (несмотря на то, что большая часть моих разговором с Богом происходила, к сожалению, в одностороннем порядке) о том, чтобы мы увиделись снова. Мне казалось, что расстаться с детьми на три месяца — все равно что ампутировать руку и положить ее в морозильник. Я старательно внушала себе, что эта ампутация не такая же необратимая, как потеря Сэма, что сейчас отрезанную руку всего лишь поместят в лед на три месяца. Мама со Стивом убеждали меня, что с детьми все будет нормально, особенно если учесть, что им будет помогать Энн Мэри. А я понимала, что, хотя эти трое взрослых любят Роба и Лидию, они все же не в состоянии дать им ту гремучую смесь истерики и обожания, которую называют материнской любовью. Все говорили мне, что три месяца пролетят незаметно. Филип обещал, что поднажмет и постарается за два года пройти трехгодичный курс обучения на МБА. И все же в сердце мне вгрызался еще один злобный терьер — кто его знает, сколько симпатичных, правильных по всем пунктам девушек поступили на учебу в бизнес-школу Швейцарии, рассчитывая заодно поохотиться на мужчин.

Кембридж испокон веков был домом для лучших в Англии образчиков серого вещества. Будучи людьми умными, его обитатели позаботились о том, чтобы сделать свой город одним из живописнейших и уютнейших в мире. Его колледжи, старинные и современные, числом тридцать один, вольно раскинулись по берегам реки Кем, которая становилась то романтично-бурной, то медлительной — по настроению. Даже в самый первый день, когда студеный январский ветер резал меня не хуже ножа, красота Кембриджа заставила меня забыть обо всех переживаниях и тревогах. К небу тянулись ажурные башенки капеллы Кингз-Колледжа, такие хрупкие, будто их возводили не люди, а пчелы.

— Мисс Браун, мы вас ждем, — воззвал ко мне голос откуда-то с неба. Знание, властность, сила слышались в этом голосе, принадлежавшем распорядителю колледжа.

Скоро я узнала, что распорядитель колледжа действительно наделен нешуточной властью. Он не только хранит ключи от всех помещений, но к нему еще приходит адресованная в колледж почта, и он может читать ваши факсы, если, конечно, заинтересуется. Надзиратели колледжей знали все и всех.

Увидев распорядителя, я почему-то сразу поняла: я на месте, теперь все будет хорошо. Показав мне просторную, удобную комнату с окном, выходящим на четыре плодовых дерева, он степенно удалился, а я первым делом расставила всюду, где можно было, фотографии детей, Филипа и Клео. А потом залилась слезами.

Все в Кембридже было мне непривычно. Начать с того, что дома у нас январь — самый жаркий месяц года. Конечно, я знала, что в Англии зима, но даже представить себе не могла этого промозглого, пронизывающего холода. Он проникал повсюду, от него не защищала никакая одежда и обувь. Солнце — красный прыщик на небе. Мне с трудом верилось, что всего за несколько часов до того та же самая больная шизофренией звезда сияла ослепительной улыбкой над пляжами у антиподов. Английская версия солнца с трудом выползала из постели в половине восьмого, неохотно висела в воздухе, как двадцативаттная лампочка, чтобы к трем часам исчезнуть, погрузив мир в сумрак.

Зато мне пришлась по душе архаичность Кембриджа. Булыжные мостовые, скрипучие колледжи, летящие к небесам мальчишеские дисканты, когда в капелле Кингз-Колледжа служат вечерню. Я полюбила причудливый Кембридж с его приверженностью странным правилам, таким древним, что никто не помнит, почему они существуют. Только старшим членам колледжа разрешается ходить по газонам (на меня разрешение как будто распространялось, но я ни разу не рискнула — вдруг я недостаточно старший член колледжа?). После ужина портвейн полагается поставить перед хозяином дома, который сначала наливает гостю по правую руку, потом передает графин гостю слева от себя, а тот уже пускает его дальше влево, и графин идет по кругу, пока не вернется к хозяину. Именно потому, что по большей части эксцентричные кембриджские правила не служили какой-то явной практической цели, приятно было им подчиняться. К примеру, профессор является на официальный прием в гидрокостюме и маске (рассказывали, что однажды такое случилось), и оказывается, что он лишь следует некой традиции, о которой другие просто не помнят.

Я подружилась с Харджитом, сикхом из Малайзии (он носил тюрбан), Томом, немолодым профессором математики из Торонто, и с замечательной Бронвин, моей землячкой, аспиранткой по экономике. Мы с Томом регулярно совершали вылазки по снежку в ближайший паб. Харджит в день св. Валентина угостил меня чаем в отеле «Савой» в Лондоне. С Бронвин мы нарядились в пластиковые мешки для мусора и отплясывали до упаду на студенческом «помоечном балу». Завести знакомство с англичанами оказалось не так просто, возможно, они не одобряли, что мы, жители колоний, на время вторглись в их мир.

Куда бы я ни пошла в Кембридже, повсюду и на каждом шагу были кошки. Страдая безнадежной кошконостальгией, я попыталась подружиться с жирным апельсинно-рыжим котом, сидевшим на кирпичной стене за плодовыми деревьями. Стоило мне подойти, как он дал деру.

Однажды я увидела, как за углом старинной церкви исчезает черный хвост. Сердце екнуло — я узнала. То есть я понимала, что по логике это не может быть Клео, но что, если ее дух вселился в это существо? Правда, к тому времени, как я доковыляла до угла по скользкой мостовой, кошка давно скрылась.

Аккуратная полосатая кошечка, лежащая перед профессорским камином, потянулась и зевнула. Приоткрыв один глаз, она облизнулась, лениво провела лапой по уху и погрузилась в сон. Хвост у нее подрагивал. Наверняка снится мышь.

В первые недели постоянная тоска по дому занимала меня настолько, что для научной работы времени почти не оставалось. Я писала Филипу, ежедневно посылала детям открытки и звуковые письма. Клео регулярно навещала меня в снах. Один раз мне приснилось, что она раза в три больше нашего дома на Ордмор-роуд. Положив голову на трубу, она лапами обнимала дом на уровне окон и мяукала. Мяуканье напоминало рык льва с заставки «Метро-Голдвин-Майер». Может, этим она хотела сказать мне, что здорова и выполняет свои прямые обязанности, охраняя наш дом. Я не могла заснуть, натянула две пары носков и спустилась по лестнице. Единственный черный телефон, бывший в распоряжении жильцов нашего дома, был, к счастью, свободен. Я слушала пульс гудков на том конце земного шара и уже готова была положить трубку, когда кто-то ответил.

— Андреа? — закричала я.

— Который час? — прошептала она голосом, хриплым со сна.

— Простите. Я вас разбудила?

— Ничего страшного. — Черт, конечно, я разбудила ее. — Я что-то заспалась. Сегодня суббота, утро. Вы где?

— Все еще в Англии. Просто хотела узнать, как Клео, то есть как вы поживаете. Все ли в порядке с кошкой, в смысле, с домом?

— Сегодня у нас была бурная ночка, — поведала Андреа. — Клео прыгнула из верхнего окна прямо мне на кровать, когда я только задремала. Это было ужасно. Спросонья я решила, что это насильник.

Хотя Кембридж открыл для меня новые удивительные миры, ничто не могло сравниться с радостью, когда через три месяца мы воссоединились с Лидией и Филипом. Лидию привезла из Новой Зеландии дорогая, чудесная Мэри, наш светский репортер, под тем предлогом, что у нее какие-то дела в Ирландии. Лидия в награду заблевала ей жакет апельсиновым соком, когда они летели из Окленда.

Мы встретились в аэропорту Хитроу, оттуда долетели до Женевы и, пересев на поезд, поехали вдоль берега огромного озера. Поезд останавливался в городках с домиками, будто нарисованными на конфетных коробках, пока не доставил нас в средневековую Лозанну.

Я уверяла пятилетнюю дочку, что ей понравится новая школа, что она и сама не заметит, как начнет болтать по-французски. Я ошибалась в обоих случаях. Швейцарская школа стала для Лидии настоящим кошмаром, и не только из-за школьного распорядка, твердого и непоколебимого, как Швейцарские Альпы. Ребенок не понимал ни единого слова. Каждое утро, когда мы преодолевали вертикальную дорожку, ведущую к школьному подъезду, я пыталась отвлечь внимание Лидии, показывая ей тюльпаны, рядами растущие вдоль дорожки, и снежно-белые вершины Альп по ту сторону озера. К школьным воротам она неизменно добиралась с «больным животиком». Я чувствовала себя ужасно, оставляя ее, красную и всю в слезах, на попечение учительницы. Доброта мадам Жюйяр оказалась ненамеренной жестокостью. Она говорила с классом по-французски и, из самых лучших побуждений, все повторяла потом для Лидии на английском. В результате Лидия так и не сумела общаться с одноклассниками.

Так и не освоив французский, Лидия безропотно сносила все странные требования швейцарского начального обучения. В конце учебного дня она вместе с другими детьми выстраивалась в очередь, чтобы пожать руку и попрощаться с мадам. В отличие от ее школы в Новой Зеландии, швейцарская школа ощетинилась бесконечными правилами и требованиями, которым явно недоставало логики. Правилами было регламентировано абсолютно все, от определенного типа обуви, которую дети должны были надевать на уроки гимнастики, до количества матерей, помогающих детям сушить волосы в дни занятий в бассейне. Да, там существовало расписание, список матерей, сушащих детям волосы. Для матерей тоже имелись неписаные правила. Я не могла понять, в чем мое преступление, да только, куда бы я ни пошла, меня сопровождали неодобрительные взгляды. Одна из матерей, англоговорящая, отвела меня в сторонку, когда мы пришли за детьми, и спросила, не смущает ли меня, как другие матери на меня смотрят. Я испытала облегчение, услышав, что они вправду смотрели на меня как-то странно, что у меня это не паранойя. Когда я спросила, в чем же проблема, она таинственно понизила голос: «В ваших спортивных брюках».

Единственным предметом, в котором Лидии удалось блеснуть, оказалось плавание. Сказались долгие летние месяцы, проведенные на новозеландских пляжах. Швейцарскую учительницу физкультуры даже заинтриговал головастик-антипод. Невзирая на унизительный душ перед началом сеанса и на требование носить, не снимая, резиновую шапочку, Лидия легко преодолела дорожку шикарным глубоководным кролем. Бессильная даже представить себе ту дикую волю, которая рождает юных сёрфингистов, учительница позабавила нас, предположив, что Лидию ждет большое будущее в синхронном плавании.

Если бы состоялся конкурс на место на Земле, где сложнее всего заключить брак, Швейцария получила бы главный приз. У нас с Филипом был определенный талант — мы во всем выбирали трудные пути. Вот и сейчас мы решили, что страна часов и шоколада идеально подойдет для соединения узами брака. Не нашлось никого, кто бы нас предостерег. Поэтому мы совершили очередное безумство.

В те моменты, когда Филип не изучал хитросплетения международного бизнеса, он воевал с мелкими бюрократами, желавшими заверить и проштамповать все документы, на которых только встречались наши имена (от свидетельств о рождении и документа о расторжении моего брака до грамоты за победу на соревновании девочек-скаутов по штопанью носков). После долгих недель телефонных переговоров и пересылки факсов из полушария в полушарие швейцарские власти, казалось, были удовлетворены. Каждый клочок бумаги был заверен, перезаверен и размножен в трех экземплярах. Но этим дело не кончилось. Теперь они хотели знать, сколько зубов мудрости было у наших родителей и у их родителей, в каком возрасте каждый из них впервые занимался сексом и на каком боку они спали ночью. На самом деле швейцарские власти не хотят, чтобы люди женились в их стране, и делают все от них зависящее, чтобы этого не допустить. Они не одобряют священный союз. Слишком много бумажной волокиты. Пусть уж лучше люди живут во грехе.

Моя задача была найти викария, в достаточной степени владеющего английским, чтобы сочетать нас браком. Это оказалось не проще, чем сыскать белого медведя на Таити. Из англиканской церкви мне не перезвонили. По-видимому, поняла я, они не понимают моего французского, вынесенного из средней школы. А может, они утратили ко мне интерес, услышав мой порочный голос и сразу догадавшись, что я разведена.

Несколько недель я билась головой об стену, прежде чем раздобыла все же мрачного пресвитерианского священника. Шотландец, сухой и жесткий, как трехдневная ячменная лепешка, он согласился обвенчать нас в изумительной готической церкви на берегу Женевского озера.

Самое лучшее в женитьбе за границей — это гости: случайные люди не поедут в такую даль, а делают это усилие те немногие, кому вы действительно небезразличны. Свадьбу устроили в сентябре, когда у Роба были каникулы, так что и он, и остальные члены семьи смогли присутствовать на торжестве. Я купила кремовый костюм и шляпку в тон. Потом мы на целый день отправились в городок Эвиан, чтобы купить для Лидии нарядное платьице с сиреневым бантом на поясе и крахмальной нижней юбкой, в точности как в «Звуках музыки».

Гостей на свадьбе набралось человек сорок. Большинство из них планировало остановиться в нашей небольшой квартирке. Людей приходилось размещать чуть ли не по шкафам. Мама и Роб ночевали в комнате Лидии. Мама без труда контактировала с дружелюбными швейцарцами. Когда вечером она вывезла наш переполненный мусорный мешок на обочину, к ней пристал сосед, заявив, что собирается «chercher le police»[18] и что маму следует арестовать, так как она вывезла мусор не в свою очередь.

Из Кембриджа прилетела Бронсвин, чтобы быть подружкой невесты. Питер, наш новозеландский друг, режиссер с телевидения, помог украсить машину розовой лентой и вызвался отвезти нас в церковь. Питер вел автомобиль по булыжным улочкам, таким узким, что на них трудно было бы разъехаться двум лошадям, а водители-швейцарцы на встречной полосе вовсю дубасили по своим клаксонам. Питер так нервничал, что чуть не лишился сознания. «Что за дела, что им от меня надо?! Я что-то не так делаю? Может, еду не по той стороне?» Позднее мы узнали, что салют был приветственным: это швейцарская традиция сигналить при виде свадебного кортежа.

Я нисколько не покривлю душой, сказав, что это была лучшая свадьба из всех, на каких я в жизни побывала. Медовый месяц, а точнее, уик-энд тоже прошел прекрасно. В сопровождении матери новобрачной, детей и еще пары гостей мы отправились на сказочное побережье озера Маджоре на севере Италии. Для полного счастья не хватало только маленькой черной кошки.

После того как гости разъехались, Филип вернулся к своим потогонным занятиям. Золотую осень сменили серые слякотные дни. Булыжные улочки, летом поражавшие яркими красками, теперь напоминали рисунки углем.

— Идет дождь из цветов! — воскликнула Лидия, увидев первый снег.

Пришлось объяснить, что снежинки — это не весенние цветы. Мы так и не смогли привыкнуть к суровым европейским морозам. Какие толстые носки ни надень, пальцы все равно оставались ледяными.

Когда закончился наш год в Швейцарии, я уезжала без сожаления. По-моему, чувство было взаимным. В Женевском аэропорту наша троица показалась служащим настолько неприятной, что в нас заподозрили террористов. Попросив отойти в сторонку, нас подвергли допросу. Как могло оказаться, что мы женаты? Чей это ребенок? Когда я поклялась, что мы не везем с собой оружия, они с радостью поняли: преступников удалось уличить. Нас сопроводили в комнату, где меня попросили открыть чемодан, и торжественно извлекли грозное оружие минимального поражения — мой зонтик.

По пути домой мы на несколько дней задержались в Нью-Йорке, у моего старого друга Ллойда. Он, как оказалось, знал наперечет все места, куда можно было повести девочку. А разве не все мужчины-геи таковы? Лидию до глубины души потрясла эта рождественская феерия, включавшая выступление «Рокеттс»[19] в «Радио-Сити», конькобежцев, кружащихся в сказочном танце под гигантской елкой в Рокфеллер-центре, и новый диснеевский мультик «Красавица и Чудовище».

В какой-то момент я взяла тайм-аут, заглянула в аптеку и купила тест на беременность. Дома у Ллойда я резво поднялась по лестнице, пронеслась мимо коллекции африканских масок и заперлась в ванной. Когда я подносила полоску к свету, руки у меня так дрожали, что я не сразу рассмотрела результат. Вот это да! Полоска окрасилась в синий.

— Сколько-сколько лет Клео? — переспросила Рози по телефону.

— Десять, — ответила я.

— Потрясающе! — сказала Рози. — Никогда не думала, что она проживет так долго.

— Проживет с нами, хочешь сказать?

— Ну если честно, да. Похоже, ты все делала правильно.

Одно из серьезных преимуществ представителей кошачьего племени по сравнению с людьми — это их умение мастерски управляться с временем. Не пытаясь расчленять годы на месяцы, дни на часы, а минуты на секунды, кошки избегают многих бед. Свободные от этой кабальной потребности отсчитывать каждое мгновение, кошки не боятся опоздать или прийти слишком рано, не переживают, что слишком юны или слишком стары, не задумываются, что Рождество прошло полтора месяца назад, — просто наслаждаются настоящим во всем его многомерном величии. Они никогда не переживают из-за начал и концов. С их парадоксальной точки зрения, конец нередко оборачивается началом. Удовольствие греться на солнышке, возможно, кажется им вечным, хотя в человеческом исчислении все это заняло каких-нибудь презренных восемнадцать минут.

Если бы только люди смогли как-то себя перепрограммировать, чтобы забыть о времени, какое море удовольствий и возможностей открылось бы перед ними. Исчезли бы сожаления о прошлом, а также и тревоги о будущем. Мы бы стали обращать внимание на цвет неба и освободились настолько, чтобы ощутить эту радость, просто быть живыми — здесь и сейчас! Если бы могли больше походить в этом на кошек, жизнь казалась бы нам вечной.

Я не представляла себе, какой прием нам окажет Клео. Год — большой срок для разлуки с теми, кого любишь. У меня было подозрение, что кошка нас просто не узнает. Наверняка за это время она подружилась с Андреа, привыкла к ней. Что ж, если она ее предпочтет, это можно будет понять. Нас где-то носило, пока Андреа ее кормила.

Такси остановилось на улице у ворот нашего дома, и я с облегчением увидела, что он все такой же: светлый и широкий, будто улыбка за белозубым штакетником. Кусты в палисаднике немного вытянулись вверх. Глициния сильнее прежнего душила в объятиях столбики веранды. Я пробежала глазами по окнам и крыше, ища следы черной кошечки. Ничего. Андреа (она съехала накануне) убеждала меня, что наша кошка жива-здорова. Может, она тактично решила не упоминать, что Клео убежала?

С тяжелым сердцем я помогала Филипу и Робу выгружать чемоданы из багажника. Со знакомым жалобным скрипом приоткрылась калитка. Ветер, ерошивший красные цветы-ершики, затаил дыхание.

— Клео! — окликнул Роб хриплым мужским голосом, который нет-нет да и вырывался в последнее время из его горла.

Черная фигурка трусила от дома в нашем направлении. Я совсем забыла, какая она крошка. Она бежала с деловым видом, как если бы собиралась обследовать почтовый ящик на предмет пауков. Затем притормозила, навострила уши и сердито уставилась на нас. Мне показалось, что сейчас она подожмет хвост и нырнет под дом.

— Мы вернулись, Клео! — крикнула Лидия.

Кошка ликующе мяукнула и галопом понеслась к нам. Побросав на дорожке багаж, мы бросились к ней, отталкивая друг друга. Каждому не терпелось подержать и осыпать поцелуями мурлычущий комок. Она помнила каждого из нас, несмотря даже на то, что Роб и Лидия за год сильно вытянулись.

Когда мы вошли в дом, настроение Клео изменилось. Кошка решила наказать нас холодностью за столь долгое отсутствие. Она попросилась наружу и несколько часов провела на крыше. После того как мы распаковались, я сманила ее вниз, наполнив мисочку любимым лакомством — куриной грудкой, поджаренной на гриле. Опустошив миску наполовину, она подняла голову и подмигнула, точно хотела сказать: «Что, опять беременна? Неужели вы, люди, не способны себя контролировать? Ну да ладно. Придется потерпеть еще несколько лет, пока меня будут одевать в кукольные одежки и катать в игрушечной колясочке».

Мы никогда не были сторонниками домашних родов. На раннем сроке беременности я была у врача и спрашивала, нельзя ли мне рожать четвертого ребенка с полным обезболиванием с самого начала до конца. Он разрешил. В свои тридцать восемь лет я обзавелась титулом: «старая повторнородящая» (на латыни последнее слово звучало еще внушительнее: Multigravida — превосходное, между прочим, название для начинающей рок-группы). Я и так всего боялась, но, чтобы запугать меня еще больше, доктор познакомил меня со статистикой, согласно которой число детей с врожденными дефектами у матерей в возрасте около сорока лет намного выше. Я покинула его кабинет, чувствуя себя глубокой старухой. Старая и больная. Я последовала его совету и прошла разные обследования, в том числе инвазивные, одно из которых вызвало у меня сильные схватки. Обследования показали, что ребенок здоров. И что это девочка.

Как-то вечером, сидя с Клео на коленях, я позвонила Джинни в Веллингтон. Я ждала, что она посмеется и развенчает мое отношение к родам с применением высоких технологий, ко всем этим ярким огням и скальпелям. Вместо этого Джинни порекомендовала потрясающую акушерку, Джилин.

Когда я открыла дверь и увидела Джилин, дитя взыграло в чреве моем. У Джилин были добрейшие карие глаза и маленькие ручки, уютно сложенные на животе. С первого мига мне стало ясно: эта женщина и примет у меня роды.

Облако, похожее на кляксу, расплылось поперек луны. Комнату обволакивала нежная музыка Шуберта. Огонь в камине отбрасывал на стену пляшущие тени Филипа, Клео и Джилин. Время исчезло. Мы встречали каждое сокращение мышц, как сёрфингист встречает океанскую волну — сосредоточенно и внимательно. Когда схватки достигли апогея, Джилин показала Филипу, как снимать боль круговыми поглаживаниями живота. Катарина, розовая, как поросенок, и недовольная, выскользнула в этот мир около двух часов ночи в комнате своего старшего брата. Команда поддержки (включавшая Энн Мэри и нашего местного врача) сияла, на лицах было выражение удовлетворения и восторга — такое можно видеть у человека, который только что совершил прыжок с моста, привязав себя за щиколотки эластичными лентами. К счастью для Роба, он ночевал у отца. Мы даже не хотели сообщать шестнадцатилетнему сыну, где именно появилась на свет его сестренка, боясь, что он откажется когда-либо еще спать в этой комнате. Наши планы сорвались, поскольку Роб обнаружил у себя на покрывале акупунктурную иглу и потребовал правды. К моему удивлению, он совсем не возмутился тем, что его комнату использовали в качестве родильной палаты. На самом деле он, как мне показалось, этим почти гордился.

Говорят, что время лечит все. Наши жизни и впрямь складывались хорошо, по крайней мере, внешне все было безмятежно. Я с некоторых пор перестала бояться собеседований с учителями Роба. Он очень старался. Тон учителей постепенно переменился. Мне больше не рассказывали, что ему трудно учиться, а вместо этого заговорили о выборе профессии, предлагая подумать о медицине или инженерном деле. Оценки за выпускной класс были настолько высокими, что он легко получил стипендию для обучения в университете на инженерной специальности.

Я тоже была всем довольна и благодарна Филипу за ту стабильность, которую он нам принес. И все же оставалось в нашей жизни то, о чем мы с Робом никогда не могли бы забыть, что мы изредка обсуждали с ним, только оставшись наедине.

— Иногда мне кажется, что наша жизнь состоит из двух частей, — признался как-то Роб, когда в доме не было ни звука, не считая мяуканья Клео, бродившей возле холодильника. — Одна с Сэмом, а другая — когда он умер. Это почти две отдельные жизни.

Я не могла с ним не согласиться. Эти две жизни, два мира мало что связывало — горстка родственников, знакомых, да еще черная кошечка, которую много лет назад выбрал для всех нас Сэм. Да, мы смеялись, работали, играли, но, несмотря на это, горе наше оставалось реальным, неизбывным, мы не смогли осмыслить его до конца и просто спрятали поглубже. Никто из нас ведь не обращался к профессиональным психологам, не проконсультировался, как нужно правильно горевать. Иногда я заводила разговоры на тему: «А помнишь, как Сэм…», — чтобы поддержать Роба и показать, что наша прошлая жизнь не забыта. Мы листали альбомы с фотографиями, разговаривали, улыбались. Мы уже осознали чудовищную потерю, но даже сейчас, спустя столько лет после утраты Сэма, оставались калеками в эмоциональном смысле. С его смертью мы лишились чего-то важного, такого же важного, как рука или нога. Прошло много времени, и невидимую культю уже почти никто не замечал, кроме Роба и меня.

Роб вытянулся за эти годы, стал высоким, красивым юношей. Он отлично плавал, а благодаря помощи Филипа стал еще троеборцем и яхтсменом. Если его эмоциональное состояние время от времени меня тревожило, то к физическому здоровью никогда не было никаких претензий. Ему требовалось не больше суток, чтобы отделаться от любой простуды или вирусной инфекции.

Любуясь Робом, резвящимся в волнах прибоя, я часто представляла рядом с ним его старшего брата. Как бы сейчас выглядел Сэм? Пожалуй, чуть пониже ростом, чем младший братишка, но с правильными чертами лица и, уж точно, очень симпатичный. Я задавала себе вопрос, не мог ли Сэм пойти по какой-нибудь кривой дорожке, ведь в современном мире столько искушений. Что, если он заставил бы меня преждевременно поседеть, подсев на наркотики, или подался бы в сомнительный кинобизнес? А может, наоборот, стал бы истинным утешением для матери, окончил с отличием юридический факультет и уже накопил половину суммы на шикарный дом в престижном пригороде? Бесполезные, никчемные фантазии.

Вскоре после того, как Роб окончил первый курс в университете, мы с ним и Филипом отправились зачем-то в местный торговый центр. Внезапно Роб сказал, что ему нехорошо. Побледнел он при этом ужасно.

— Тебя тошнит? — забеспокоилась я. — Тебя вроде никогда не тошнило.

Роб и сам растерялся. Он настолько не привык болеть, что понятия не имел, что нужно делать в таких случаях, как себя вести, если вот-вот вырвет в публичном месте. Вместо того чтобы наклониться над обочиной, он завертелся как волчок, с ног до головы обдав нас тем, что съел на завтрак. Я предположила, что ему попался несвежий гамбургер и это простая случайность. Предположение оказалось неверным.

Роб слег в постель, несколько дней он не мог ни есть, ни пить. Врач, которого мы вызвали, уверил, что ничего серьезного нет, недомогание скоро пройдет. Но через несколько дней Роб был настолько обезвожен, что его положили в больницу. Там поставили диагноз: язвенный колит — воспалительное заболевание кишечника, причину возникновения выяснить не удалось. Состояние Роба врачи расценили как тяжелое.

Я часами сидела у его кровати, не зная, чем помочь, и просто смотрела, как он слабеет день ото дня. Я опять страстно желала, чтобы моему мальчику стало лучше, я вкладывала в это пожелание всю животворную энергию, которой, по-моему, наделены матери. И снова, как в первый раз, дело грозило закончиться провалом. Время от времени я под благовидными предлогами отходила от его ложа, чтобы поплакать в сторонке. Перспектива потерять и второго сына была просто невыносимой.

У кровати стоял хирург в зеленом операционном костюме, совсем молоденький, только-только со студенческой скамьи. Если Робу не поможет лечение и воспаление в кишечнике распространится еще хоть на сантиметр, сказал он, тогда весь толстый кишечник (больше двух метров длиной) придется удалить. Хирург охарактеризовал это оперативное вмешательство как объемное.

Из окна Робовой палаты видно было, как строят высокую башню. Как мне хотелось перенестись в будущее, когда все уже будет в порядке, здание достроят, а Роб (благодаря всем и любым божествам, какие только существуют) будет здоров. Чем больше я поторапливала минуты, чтобы они скорее превращались в часы, тем медленнее они ползли. Иногда мне казалось, что они вообще остановились, застопорились, как упрямые ослы на горном перевале.

Мы с Робом заново переживали его младенчество. Я гладила его по волосам, помогала глотать противную, но питательную жидкость, содержащую необходимые вещества. Я изо всех сил пыталась придумать что-то, чтобы он лучше себя почувствовал. Особенно трудно было успокаивать его, отметать все страхи, учитывая, что сама я была в полном ужасе. Большой кристалл розового кварца, положенный на живот, вроде бы помог, облегчая приступы сильной боли. Лицо Роба светлело, когда ему говорили, что кто-то молится за него или медитирует, передавая ему свою энергию. Роб согласился, чтобы его навестил Патрик, целитель-экстрасенс. Когда тот взял Роба за руку, сын сказал, что почувствовал: невидимая сила держит его вторую руку.

Я прикрепила над его больничной кроватью фотографию горной вершины на рассвете, розовой от солнечных лучей. Роб ее рассматривал, говорил, что когда-нибудь там побывает. Он всегда мечтал взять тайм-аут и вместо работы и учебы заняться горными лыжами.

По утрам вокруг Роба проплывали флотилии терапевтов и хирургов. Они говорили, что решают, нужна ли Робу операция, изучая анализы крови и рентгеновские снимки. Мне показалось, что это не так, что они больше смотрят, как Роб выглядит и как он с ними общается.

Когда они совсем уже были готовы принять страшное решение, я уговорила Роба подняться с постели и выйти в коридор как раз во время обхода. Преодолеть пятьдесят метров оказалось задачей нелегкой. Роб едва ходил, к тому же к нему была прицеплена капельница на колесиках. Когда мы хоть и с трудом, но прошествовали мимо шеренги докторов, они застыли в изумлении, с вытянутыми лицами. Для Роба это был триумф поважнее, чем победа в олимпийском марафоне.

Операцию отложили. Состояние Роба понемногу улучшалось. Мы поняли, что дело пошло на поправку, когда вечером застали его сидящим у телевизора.

— Как я выгляжу? — спросил он Филипа.

Неважно, честно говоря. За время болезни Роб похудел на десять килограммов. Лицо было совершенно белым, особенно на фоне красного халата, к тому же он все еще был на капельнице. Но то, что в нем проснулись мужское тщеславие и интерес к собственной внешности, показалось мне прекрасным, обнадеживающим знаком.

Робу прописали, чуть ли не пожизненно, основательные дозы стероидов и предостерегли, что в будущем операция по удалению кишки может все же потребоваться. Когда наконец Роба разрешили забрать домой, он больше всего был похож на свой же собственный скелет. А ведь всего несколько недель назад он катался на водных лыжах, вздымаясь из волн и брызг, как юный Аполлон. Трудно было поверить, что загар и накачанные мышцы этого цветущего юноши могли так быстро куда-то улетучиться. Сейчас Роб был слишком слаб, чтобы дойти самостоятельно до автомобильной стоянки. Пришлось посадить его на скамейку у больничного входа, там он и ждал, пока я заберу машину.

Мы прибрали и привели в порядок его спальню, но Роб сказал, что больше всего ему хочется в сад. Я поставила для него удобное кресло с одеялом, и не успел Роб устроиться, как к нему присоединилась Клео.

— Никогда не думал, что небо такое ярко-синее, — протянул Роб, а кошка тем временем уютно угнездилась в складках его брюк, которые стали велики ему на несколько размеров.

Роб рассматривал траву, деревья, цветы, явно только сейчас осознавая, как близко к смерти он подошел.

— Какие же краски яркие, — говорил он. — Птицы, букашки. Я к ним так привык, что даже не замечал. Это просто чудо. Вот бы и дальше всегда видеть мир таким красочным.

Едва набравшись сил, Роб забил свою старенькую машину до самой крыши и отправился на юг. Удивительным образом колымага не развалилась и благополучно доставила его на край Южного острова. Зиму Роб провел, катаясь на лыжах возле Квинстауна, там же, в маленьком кафе у лыжной трассы, он подрабатывал, варил кофе. Там он набрался достаточно сил, чтобы вернуться в университет и закончить обучение на последнем курсе.

И все же состояние его здоровья оставляло желать лучшего. Время от времени болезнь снова обострялась. Правда, благодаря стероидам ничего подобного той, первой вспышке ни разу не повторялось, но я замечала — и внутри все сжималось от страха, — что дозу стероидов приходится увеличивать каждые несколько месяцев, а иначе с болезнью не справиться.

Видимо, боясь, чтобы мы не впали в заблуждение и не сочли жизнь скучной и однообразной, судьба совершила очередной кульбит. Однажды Филип, вернувшись вечером с работы, сообщил, что получил повышение по службе. Единственное осложнение — новая работа была в Мельбурне. Нам предстояло перебираться в Австралию.

Мой привычный страх перед полетами на сей раз был вытеснен новым психозом: я тревожилась за кошку в багаже. Как там Клео, вдруг замерзла? Что, если ее переноску поставили по соседству с каким-нибудь питбулем, не обученным сдерживать злобу? Уши у меня буквально стояли торчком, готовые отреагировать даже на самое тихое мяуканье из хвостового отсека самолета. Две стюардессы знакомили пассажиров с аварийно-спасательным оборудованием, жестикулируя не хуже кордебалета из «Присциллы, королевы пустыни»:[20] «Когда сверху на вас вывалится кислородная маска, похлопайте ресницами, покрутите эту пластиковую трубочку и повертите бедрами!» Грохот тележек, детский плач и постоянные объявления пилота уничтожили всякую надежду, что я сумею расслышать крики Клео о помощи.

Я старалась не нервничать. Может оказаться, что она вообще летит в другом самолете. Нас предупредили, что она может прибыть на сутки позже нас.

Будто гигантская чечевичная лепешка, расстилался под нами выжженный континент. Когда мы совершали посадку в Мельбурне, моторы жалобно взвыли. Я мгновенно переходила от страха к восторгу и обратно. Пока мы усаживались в такси, я пробовала на вкус сухой воздух, рассматривала бескрайнее синее небо. Словно я смотрела на Австралию через лупу, все было какое-то преувеличенное, яркое, ослепительное. Я надеялась, что на ее выжженных просторах нам удастся как-нибудь потихоньку устроить свою жизнь.

Девчонки отнеслись к переезду без всякого энтузиазма, почти как осужденные, которых полтораста лет назад высылали туда на каторжные работы. В отличие от британской пенитенциарной системы, мы не стали прибегать к насилию и пытались изыскать собственные способы убеждения. Короче говоря, мы попросту пошли на подкуп. Торговались нещадно, так что Катарина, клянчившая вначале кенгуровую ферму, удовольствовалась домиком Барби с лифтом на батарейках. Лидия пока еще не выдвинула окончательных требований, на данном этапе она настаивала, чтобы в новую школу ее возили в конном экипаже. Она видела, как на таких возят туристов по центру города («Та, где еще у лошадки пучок красных перьев на голове»).

Такси остановилось около нашего съемного дома в Малверне, утопающем в зелени пригороде. Я продолжала беспокоиться о кошке. Бедная старушка Клео. Страдает в какой-то немыслимой транзитной тюрьме для животных. Может, нужно было согласиться на предложение Рози и оставить кошку ей. Рози напомнила мне, что Клео пятнадцать лет, что по человеческим меркам соответствует семидесяти пяти годам. Это настоящее чудо, объяснила она, что Клео дожила до столь почтенного возраста в нашем суматошном семействе. Жизненно важные органы несчастной кошки, пугала она меня, уже так изношены, что не вынесут длительного перелета. Позволить Клео уйти на заслуженный отдых, перебравшись в кошачий приют Рози, — это ли не самый гуманный вариант? Может, она и была права, но Клео за годы стала неотъемлемой частью семьи, вошла в нее так же прочно, как въелась кошачья шерсть в мое любимое одеяло. Мы не были идеальными родителями для кошки. Но бросить ее, не взять с собой было бы просто немыслимо.

Многое изменилось с тех пор, как пять лет назад мы вернулись из Швейцарии. Получив стипендию на обучение, Роб закончил университет и решил начать трудовую деятельность в качестве инженера в Мельбурне. Лидия была уже почти подростком. Катарине предстояло идти в школу. Стив женился на Аманде, у них родилась дочь. Были события и грустные: у мамы развился рак кишечника, она угасла за какие-то несколько недель. Ужасно было видеть ее страдания в последние дни, но она прекрасно держалась и мужественно встретила смерть. Внешняя ее оболочка увяла и засохла, зато душа, казалось, очистилась до сияющей белизны и светила из каждой поры ее тела. Она страшно мучилась, и я пыталась хоть как-то облегчить ее страдания. Я была рядом с ней до последнего вздоха. Как мне не хватало телефонных разговоров с ней, ее поддержки и утешений, ее решительного нежелания видеть жизнь с сумрачной стороны.

Кое-что в нашей жизни было, впрочем, неизменным. Клео оставалась в доме неоспоримой королевой.

— Там что-то на ступеньках, — сообщил Роб.

В тени на крыльце стояла большая коробка. Видимо, мусор, который не вынесли за собой прежние жильцы. Одна сторона коробки была затянута металлической сеткой. Мы осторожно приблизились. Из-за сетки сверкнула пара знакомых зеленых глаз.

— Смотри-ка, кто здесь! — обрадовался Филип.

Глаза уставились на него, словно говоря: «Что ж ты зря время-то теряешь?»

— Клео! Ты уже здесь! — хором закричали девочки.

В типичном для нее стиле Клео прибыла в новую страну, опередив нас на несколько часов. Видно, где-то в пути она поразила царственным взглядом служащего в карантине. Распознав египетскую богиню, он и обслужил ее по первому классу.

С первой своей австралийской трапезой Клео разделалась в считаные минуты. Вообще, к новой обстановке она приспособилась быстрее всех нас, вместе взятых. Первым делом я бросилась к телефону, чтобы обзвонить бесчисленных друзей в Новой Зеландии и сообщить, что мы доехали. В их голосах звучали тепло и радость за нас, но я безошибочно ощутила: мы стремительно становимся для них частью истории.

Звонить домой было самым простым. Сложности поджидали дальше: предстояло все начинать с чистого листа, все осваивать и искать заново, от врачей и парикмахеров до торговых центров и детских площадок. Самым трудным, даже пугающим, пожалуй, была для меня перспектива поиска новых знакомств. Впервые до меня дошло, что круг знакомых необходим, когда я заполняла анкеты, оформляя девочек в школу.

В графе «Кого можно оповестить в случае необходимости: друзья, соседи и т. п.» пришлось поставить прочерк. Мы оказались на необитаемом островке. Если уж нельзя было вот так сразу найти новых друзей, следовало их выдумать. Вообще-то, я собиралась работать на дому, высылая колонки в новозеландские газеты и журнал «Некст». Конечно, мне хотелось продолжить общение с читателями-земляками, но, сидя перед экраном компьютера в пригородном доме, я вряд ли имела шансы в обозримом будущем встретить родственную душу.

Продержав Клео для порядка два дня внутри, я открыла для нее задний ход. Любопытный нос высунулся наружу. Усы зашевелились. Клео нерешительно подняла лапу. Австралия пахла иначе: тут и мех опоссума, и эвкалипт, и перья попугаев. Я не успела ничего понять, а она скользнула, как лосось, задев мою щиколотку, и нырнула в куст цветущей стрелиции.

— Все нормально, — успокоила я Катарину. — Клео просто осматривается. Она вернется к обеду.

Обеденное время наступило и прошло. От Клео — ни шороха. За все пятнадцать лет она ни разу от нас не убегала. Стемнело. Небо потемнело, как фингал под глазом, начал накрапывать дождик. Клео ненавидела дождь. Мы звали ее. Никакого ответа.

— Возможно, она прячется под домом, — сказала я, надеясь, что это так и есть. — А утром объявится.

Всю ночь дождь стучал по крыше. Это было неправильно. Австралия же славится своими пустынями и засухами, а не затяжными ливнями. Как только рассвело, я выскочила из постели и бросилась проверять окна и двери — не просится ли домой промокшая кошка? Никого. Потерять Клео, нашу любимицу, в самом начале жизни в Австралии — дурной знак. Филип отправился на свою новую работу с отсутствующим, встревоженным взглядом. После завтрака мы с девочками надели плащи и отправились бродить по окрестным улицам, наперебой выкликая имя Клео. Из одного окна выглянула недовольная белая кошка. По ту сторону дороги слышался собачий лай. Конечно, Клео была уже не та, что в юности, но все же пребывала в хорошей физической форме. Но вдруг у австралийских зверей форма еще лучше? Вдруг, столкнувшись с каким-нибудь ротвейлером, она не сумела сразить его своим взглядом египетской царицы? Тогда она могла бы постараться дать деру, да ведь годы уже не те, олимпийских достижений в беге ждать не приходится.

Вечером, укладывая девочек, я попробовала подготовить их к возможному удару.

— Клео прожила длинную, интересную жизнь, — завела я.

— Ты думаешь, она умерла? — спросила Лидия.

— Нет, — ответила я. — Нет у меня чувства, что она умерла. Мне кажется, она знает, что нужна нам, так ведь?

Я гнала дурные мысли, но понимала, что все против нас. Один шанс против тысячи, что старенькая кошка, потерявшаяся в незнакомой местности, выживет. С каждым часом надежда на благополучный исход становилась все более призрачной.

На другой день дождь поутих. Мы еще раз обошли округу. Я сорвала голос, выкликая ее имя. Мы бродили по задворкам и каким-то складам. Облазили детскую площадку в конце улицы. Мне казалось, что нет смысла идти к оживленной автостраде в каких-нибудь двух домах от нашего. Если уж Клео побежала в том направлении, думала я, нам никогда больше ее не увидеть.

С тяжелым сердцем мы повернули назад, вошли в ворота. Как я ругала себя сейчас за то, что не согласилась на предложение Рози, что не позволила ей встретить закат жизни в обществе признанной любительницы кошек. И что за идиотское решение уехать из страны? Совсем выжили из ума, вообразили, что мы так обаятельны и энергичны, что обживемся здесь, найдем новых друзей. Глотая слезы, я обняла девочек за плечи и выдавила последнее безнадежное «Клееееееееео!» из охрипшего горла. Дома и деревья в нашей новой округе ответили молчанием.

В подвале дома на противоположной стороне улицы, того дома, из которого доносился лай собаки, мелькнула тень. Она метнулась вперед, протискиваясь сквозь густые заросли гардении. Сначала я подумала, что это какое-то экзотическое австралийское животное, может быть вомбат. Но у тени вырисовались уши, усы… и, к нашему несказанному облегчению, Клео, перебежав дорогу, прыгнула прямо мне на руки. Мы так никогда и не узнали, где она побывала, не пытались ли какие-то люди прельстить ее содержимым своего холодильника. Как бы то ни было, в результате она приняла решение в нашу пользу.

Все в Австралии было более резким, более ярко окрашенным, в том числе и местные птицы. Я ждала, что, как только Клео оглядится и освоится, она и здесь установит над пернатыми власть террора. Но оказалось, что с австралийскими птицами просто так не сладишь. Воинственные и напористые, как Дама Эдна[21] на Эйч-Ар-Ти,[22] они вовсе не собирались сдаваться без боя и становиться завтраком для кошки.

Клео приворожили яркие краски оперения радужных лорикетов, стайка которых облюбовала грушевое дерево на заднем дворе. Облизывая губы розовым язычком, она предвкушала, какие чудненькие зубочистки выйдут из их красных и зеленых перышек. Но попугайчики дружно ополчились на старую черную кошку. Из их шумного квохтанья стало ясно: Клео лучше к ним не приближаться, а не то они разорвут ее на клочки крепкими клювами, а потом острыми когтями размечут останки по всему двору.

Потом вендетту от имени всего птичьего рода объявила пара сорок. Однажды утром, выглянув в кухонное окно, я увидела Клео. Опустив голову и поджав хвост, она опрометью неслась к дому. Словно пара самонаводящихся торпед, ее преследовали сороки, они то пикировали, то взмывали вверх, издавая пронзительные воинственные кличи. Я бросилась к двери и подоспела вовремя, чтобы впустить бедняжку Клео.

Но даже стены дома не способны были уберечь нас от всех напастей. Как раз когда нам начало казаться, что мы привыкли к жизни на новом месте, нас пришибло сорокаградусной жарой. Я всегда считала себя теплолюбивой. Если столбик термометра поднимался на несколько делений вверх, я это только приветствовала. Я росла в местности, где теплые дни ценились, как редкость, а потому радостно распахнула окна и откинула занавески навстречу солнцу. Лучше бы я этого не делала. Солнце воспользовалось моим гостеприимством — казалось, пылающая алая звезда расположилась прямо в нашей гостиной. Зной захватил дом, как фантастическое чудовище. Никаких приятных дуновений теплого воздуха, которых я так ждала. Жара вела себя агрессивно, проникнув в каждый уголок дома, она распространялась, как некий фантом, пока не заполонила каждый уголок, поднялась до потолка, так что не было от нее спасения.

Руки и ноги у меня отекли, раздувшись вдвое против обычного. Волосы повисли прядями, по ним тек пот. Сердце колотилось, отдаваясь в ушах. Я еле двигалась, по большей части лежала на диване как парализованная. С трудом дотащилась до веревки, на которой сушилось выстиранное белье. Оно так раскалилось на ветру, что могло, наверное, загореться.

Жара была мучительной для всех нас. Но особенно скверно приходилось Клео. Ее черная шкурка поглощала тепло и распространяла его по всему телу, подобно миниатюрной системе центрального отопления. Наша кошка, для которой всегда любимым удовольствием было греться у камина, сейчас валялась на боку, как неживая, вытянув негнущиеся лапы и свесив язык, как сигнал о капитуляции.

Жаркие дни наступили и ушли, а болезнь Роба тем временем прогрессировала, изнуряя его и лишая последних сил. Приступы становились все более частыми и сильными. В двадцать четыре года он получил диплом инженера, но говорить о нормальной работе было немыслимо. Я с ужасом осознала, насколько он ослабел, когда мы как-то с ним вышли, точнее, попробовали прогуляться, — он мог пройти без отдыха только от одного фонарного столба до другого. Гастроэнтеролог, который им занимался, сказал нам, что дозы стероидов, которые принимает Роб, непомерно высоки и так дальше продолжаться не может. Роб согласился обратиться в хирургическую клинику.

Меня много что беспокоило в жизни Роба, в частности невозможность полноценно общаться со сверстниками. Школьные и университетские друзья остались в Новой Зеландии, а здесь, в Австралии, он не знал практически никого из ребят своего возраста. Как-то я поделилась этим с Труди, одной из мамаш в школе Катарины, и вскоре она зашла к нам в гости со своей племянницей Шантель. Прелестная яркая брюнетка, Шантель, казалось, заполнила нашу кухню своей кипучей энергией. Забавно, что, увидев ее, я ощутила то же странное чувство узнавания, что при первой встрече с Филипом. Я отнесла это на счет ее общительности. Она была из тех людей, рядом с которыми чувствуешь себя легко. Шантель пригласила Роба на футбольный матч и познакомила со своим младшим братом Дэниелом. Я почти наверняка знала, что Робу понравилась девушка, но рассчитывать на что-то большее, чем дружба, не приходилось. Уж во всяком случае, не накануне серьезнейшего хирургического вмешательства, а сейчас речь шла именно об этом.

Я места себе не находила от беспокойства. Меня пугала, смертельно пугала одна мысль о том, что Робу придется вынести такую тяжелую операцию. Никому не хочется, чтобы его дитя страдало. А вдруг операция пройдет неудачно? С другой стороны, если не делать операцию, тогда перед Робом маячила еще более зловещая перспектива. Одного взгляда на его лицо, бледное, отечное из-за сумасшедших доз гормонов, было достаточно, чтобы меня убедить. Я вдруг ясно поняла: он же умирает на наших глазах.

Как-то утром, открыв кухонную дверь, я обнаружила взъерошенного птенца дрозда. Он был оглушен и лежал на спине посреди кирпичной дорожки. Клео теряла хватку. Еще совсем недавно она разила наповал и не допускала таких промахов. Птенец открыл блестящие глаза и испуганно озирался. На заборе прямо над местом происшествия сидели родители, взрослые птицы. Они подняли страшный гомон, на который я, собственно, и вышла.

Клео подбиралась, готовая нанести решающий удар, а у меня от возмущения даже мурашки побежали по коже. Как это так? Как может она, такая любящая и ласковая, быть хладнокровной убийцей, разрушителем семей? Наконец у меня появилась возможность хоть раз помешать ей совершить ритуальное убийство. В сердцах я подхватила кошку и унесла ее в дом, громко захлопнув за собой дверь.

Все утро мы с Клео наблюдали в окно, как взрослые птицы снуют между разросшимся кустом камелии и забором. В их резких криках слышалось отчаяние. Я понимала, как они страдают, призывая своего птенца не сдаваться и бороться за жизнь. Теперь им хотя бы не приходится в бессилии наблюдать, как над их ребенком измывается хищник. В то же время эти два коротких слова «хотя бы» всегда несут с собой мрачную тень ужаса.

Клео была в ярости из-за моей сентиментальности. «Такова природа, дура ты несчастная, — казалось, говорила она. — А ты только все портишь. Дай же мне выйти и добить его».

Я не выпустила ее во двор и на следующее утро. Птенец неподвижно лежал на том же месте. Глаза его затянулись пленкой, сжатые лапки были воздеты вверх, словно он о чем-то вопрошал. К моему изумлению, обе взрослые птицы все еще несли караул, сидя на кусте камелии и недоверчиво поглядывая на трупик. Я и подумать не могла, что птицы могут тосковать по умершим детям точно так же, как тоскуют люди. Сэм часто повторял мне, что мир животных намного сложнее и прекраснее, чем думают люди, что мы их просто не понимаем.

Наблюдая за печальной сценой из соседнего окна, Клео с царственным равнодушием вылизывала лапы. В этот момент я даже не могла заставить себя ее любить.

Причины, по которым в организме развиваются язвенный колит и его грозная родственница — болезнь Крона, до конца неясны. Никто не знает, почему это жестокое изъязвление кишечника особенно часто поражает молодых людей от пятнадцати до тридцати пяти лет (хотя в случае с Робом я не могла отделаться от чувства, что тут дали себя знать все переживания и страдания, связанные с Сэмом). И эффективного лечения пока тоже не выдумали, кроме хирургической операции по удалению кишечника.

Роб не хотел поднимать шума. Мы отправились в больницу буднично, как будто это обычный день и мы просто собрались в город пообедать. Дорога, по которой мы ехали, повторяла изгиб реки, а я думала о руках хирурга. Я надеялась, что они не подкачают. Мы молчали. А что бы вы сказали сыну, ожидающему тяжелую операцию, которая радикальным образом изменит (искалечит?) его организм?

— Какие красивые блики света на воде, правда?

Он что-то промычал, соглашаясь. Если случится чудо и операция пройдет успешно, она подарит Робу новую жизнь. Я гнала от себя мысли о масштабах предстоящего события. Предстояло удалить восемь футов кишечника, почти два с половиной метра. Домой он вернется с колостомой — кишкой, выведенной в отверстие на животе, — и с мешком-калоприемником. Это казалось мне ужасной несправедливостью, так не должно было случиться. Он появился на свет совершенным, без каких-либо дефектов. Я использовала все свои возможности, все материнские силы на то, чтобы он таким и оставался. Я была полна решимости вылечить его без операции — у меня ничего не вышло. Если все сейчас пойдет хорошо, месяца через два будет вторая операция, чтобы убрать колостому и мешок. Это даст ему хотя бы (хотя бы, хотя бы — опять эти жуткие два слова) видимость физически нормального человека.

Мы почти не разговаривали. Зубная щетка. Есть. Бритва. Есть. Почему нельзя было так же легко взять с собой то единственное, что действительно имеет значение? Хорошее здоровье. Нет. Лифт поднял нас на седьмой этаж, где для Роба была приготовлена отдельная палата. Маленькая серая комната. Распятие на стене напомнило о молодом человеке, который когда-то безвинно подвергался ужасным страданиям. Роб сел на стул, который, несмотря на наличие подлокотников, на звание кресла не тянул. Хорошо хотя бы, что из окна открывается вид на город.

— Шантель сейчас там… — Роб показал на серый куб здания. — В университете.

У меня захолонуло сердце. То, что молодой мужчина двадцати четырех лет, со всеми желаниями и потребностями, соответствующими возрасту, заключен в тело, отказывающееся ему служить, казалось вопиющей жестокостью. Возраст всех остальных пациентов на этаже был от семидесяти и выше.

Тишина в палате была не напряженной, скорее плотной, ее можно было пощупать.

— Я так тебя люблю, — сказала я. Слова не могли передать и сотой доли моих чувств к такому замечательному, красивому, чуткому сыну.

— Ну ладно, ты иди, — сказал Роб, не отводя глаз от окна.

— Ты не хочешь, чтобы я осталась, помогла тебе устроиться?

Роб помотал головой.

— Передай там Клео, что я скоро вернусь, — сказал мой кошколюбивый взрослый ребенок.

Выходя из палаты, я взглянула на него еще раз — одинокая фигура на стуле у окна.

Я спустилась на лифте, вышла на улицу и перешла на другую сторону, увидев невдалеке маленькую церковь. В колониальном стиле, обшитая досками, она напомнила мне ту, в которой я в детстве так прилежно старалась запомнить Божьи заповеди. Я попробовала помолиться, но разговор с Богом, как всегда, показался мне односторонним.

Большее утешение принесла прогулка по парку, где ко мне ласково склонялись мощные ветви огромных деревьев. Было легче представить себе Бога среди листьев и цветов, дышащих жизнью. Смерть и разложение преобразовывались, рождая красоту, здесь это казалось естественным и обнадеживало.

Набирая полные легкие свежего воздуха, я мысленно благодарила тех, кто в свое время разбил парк рядом с больницей. Трава и деревья поглощали, смягчали людские тревоги, помогали с надеждой смотреть в будущее.

Через шесть часов я схватила сумочку. Рука так тряслась и была такой скользкой, что я чуть не выронила телефон, поднося его к уху. Голос хирурга звучал устало, буднично, но я различила в нем нотку оптимизма.

— Все прошло удачно, — сообщил он.

Мы с Клео вместе заботились о Робе, пока он восстанавливал силы сначала после первой операции, а потом, спустя два месяца, после второй. Ему нравилось укладывать Клео себе на живот, кошка утробно мурлыкала, и вибрация благотворно влияла на операционные раны. Хотя ученые и сейчас уже сходятся во мнении, что кошки помогают людям жить дольше, но целительные возможности мурлыканья еще предстоит изучить. Древний, первобытный напев, ритм волн, бьющихся о берег. В нем таится особая, могущественная магия.

Известно, что кошки мурлычут не только от удовольствия, но и от боли. Кошек колыбельная успокаивает, возвращая в те времена, когда они слепыми котятами лежали, свернувшись, в уютном тепле маминого меха. Я не очень удивлюсь, если когда-нибудь выяснится, что мурлыканье — не просто колыбельная, что его вибрации на самом деле способны восстанавливать поврежденную живую ткань.

— Ты только послушай, — как-то обратился ко мне Роб. — Это что-то среднее между мурлыканьем и рычанием. Мырчание.

— Помнишь, когда ты был маленьким, говорил, что Клео с тобой разговаривает? — спросила я. — Это была правда?

— Тогда мне казалось, что правда.

— А она и сейчас с тобой говорит? — Задавая свой вопрос, я больше не опасалась за рассудок Роба. Для меня уже давным-давно было очевидно, что у Роба с Клео действительно установилась какая-то особая связь, и ничего, кроме хорошего, от нее не было.

— Иногда… во сне.

— И что же она говорит?

— Она в последнее время не столько говорит, сколько показывает мне что-то. Иногда мы возвращаемся в то время, когда был жив Сэм. Мы с ним играем, бегаем по зигзагу. Этим она обычно хочет мне сказать, что все будет хорошо.

Клео вытянула передние лапы, изогнула спину и сладко зевнула во весь рот. Появляться в снах Роба для нее было просто забавой.

С какой радостью я поменялась бы с Робом местами, чтобы взять на себя его мучения. Но сын только плечами пожимал, когда я говорила ему что-то подобное. Во многом, отвечал он, болезнь была для него подарком судьбы. Когда я это слышала, у меня пробегал холодок по спине. Роб рассуждал, как старик. Явно, все пережитое сделало его не по возрасту мудрым.

— Мне пришлось испытать и хорошее, и плохое, — объяснил Роб. — Уж поверь, хорошее намного лучше. А как придется поглодать черствых корок, вот тут-то и оценишь всю прелесть свежевыпеченного пышного хлебушка.

Организм Роба постепенно опять привыкал переваривать и усваивать съеденную пищу, хотя мой мальчик до сих пор еще выглядел как узник концлагеря. Если бы возникли какие-то осложнения, не знаю, откуда он взял бы силы бороться. К счастью, осложнений не было — Роб был совсем молод и настроен на то, чтобы как можно скорей наверстать упущенные годы.

Клео, более внимательная и заботливая сиделка, чем я, трусила за Робом по пятам, когда он ходил по дому, уютно устраивалась на простыне, а время от времени баловала его подарочками — обезглавленной ящерицей или еще чем-то в таком роде — с пожеланием скорейшего выздоровления.

Теперь мы проводили дома вместе долгие дни, и у меня появилась благословенная возможность поближе узнать сына. Это большая редкость, чтобы двадцатилетний парень делился мыслями с матерью. Вот так — не было бы счастья, да несчастье помогло — болезнь Роба сблизила нас больше прежнего.

— Раньше я мечтал о легкой жизни, — задумчиво говорил он. — Есть же люди, которые идут себе по жизни, и никакие неприятности их не касаются. Никаких трагедий, вообще ничего серьезного не происходит. Они довольны, распространяются на тему, что им везет. А мне почему-то кажется, что они живут только наполовину. Когда что-то пойдет у них наперекосяк, а ведь это рано или поздно случается, их потрясение будет намного сильнее. Раньше ведь с ними ничего такого не происходило. А пока им кажется, что всякие глупости… ну там, потерять кошелек — это серьезная неприятность. Они расстраиваются, день испорчен. Они и представления не имеют, что такое по-настоящему тяжелый день. Им будет гораздо труднее, когда придет время это узнать.

Еще Роб разработал целую теорию о том, как по максимуму использовать каждую минуту.

— Благодаря Сэму я еще в детстве понял, как быстро все может измениться. Из-за него я тогда уже научился ценить каждое мгновение и не откладывать, если хочешь что-то сделать. Тогда жизнь становится интересной и более насыщенной. Это как йогурт, который портится через три дня. Он намного вкуснее, чем фигня с консервантами, у которой срок аж три недели.

Теории, которые развивал мой юный философ в пижаме, вполне могли бы поспорить с идеями восточных мистиков. И все же, если копнуть поглубже, желания и мечты у него были такими же, как у любого молодого человека. Больше всего ему хотелось любви и счастья.

Душа кошки связана с миром куда более сложным образом, чем мы можем себе представить. Она может скользнуть к нам на кухню или, с такой же легкостью, в наш сон. Растянувшись на любимом оконном карнизе, дремлющая кошка точно знает, когда ее рабы подходят к дому. Страж потусторонних сил, она удерживает защитный щит над человеческим домом, который благословила своим присутствием. Мало кто осведомлен о ее способности скользить между мирами. Большинству об этом неизвестно ничего.

Через два месяца Роб оставался все таким же худеньким и хрупким, как росток, вылезший из-под снега. Мне, пребывающей, как большинство матерей, в постоянной тревоге, казалось, что сын не долечился до конца. Несмотря на это, он настаивал на том, что хочет совершить поездку на автомобиле по Аутбэку,[23] в компании давних школьных друзей — «мальчиков». Они задумали проехать через пустыню до красного сердца Австралии, скалы Улуру. Путешествие должно было занять три недели. Сказать, что я волновалась, значило бы не сказать ничего. И все же, хотя и скрепя сердце, я вынуждена была согласиться с тем, что Роб не собирается носить ярлык инвалида до конца своих дней. Он, молодой человек, стремился к нормальной жизни и приключениям. Все верно, но рисковал он серьезно, и материнское сердце тряслось, как желе.

Я читала мальчикам целые лекции о том, что Аутбэк — огромный зоопарк с воинственными и опасными обитателями. Все они, от крокодилов и акул до змей, пауков и муравьев, только и ждут, чтобы напасть на человека и убить. Даже кенгуру, бывает, становятся опасными убийцами, если на закате случайно врежутся в машину.

Они слушали и кивали с мудрым видом. Зачем им сталкиваться с опасными животными — они же не глупцы и не собираются рисковать жизнью.

Единственное, чего я боялась сильнее, чем диких животных, была авария или поломка машины. После операций Робу необходимо было получать достаточное количество жидкости и ни в коем случае не допускать обезвоживания организма. Если машина застрянет где-то в глуши, посреди пустыни, отсутствие воды может слишком дорого ему обойтись. Мальчики уверили меня, что берут с собой основательный запас влаги. Вообще-то, это были уже не мальчики, а крепкие молодые парни, давно вышедшие из возраста, когда спрашивают разрешения у мамы. Мне ничего не оставалось, как довериться им.

— Что ты так нервничаешь? — спросил Филип ночью, когда я никак не могла уснуть. — У Роба потрясающие друзья. И надежные, ты знаешь… вспомни, как они каждый день навещали его в больнице. Они не хуже нас знают обо всех его проблемах. Не дадут они ему пропасть.

Помятый джип не казался мне идеальным для путешествия по бескрайним просторам Центральной Австралии. Ребята уверили меня, что они берут с собой новейшее туристское снаряжение и палатки с защитой от змей. Представляя, как они будут тащиться по выжженной земле под громадной чашей безжалостно ясного неба, я больше всего хотела броситься на колени и умолять их остаться. Ведь можно же заняться чем-то разумным и безопасным — записаться на кулинарные курсы, брать уроки танцев. Да что угодно, лишь бы не эта поездка. Но я была уже достаточно опытным родителем и понимала: нередко лучше бывает промолчать. Мне казалось, это как раз такой случай.

Прошло три недели. В день, когда они должны были вернуться, Клео с утра нервничала, бегала по холлу из угла в угол. Время от времени она вскакивала на оконный карниз, выглядывала на улицу, потом снова спрыгивала на пол и начинала мерить шагами холл, настороженная, как кобра на пустынной дороге. Когда я до нее дотронулась, обе мы получили по электрическому разряду. Клео прижала уши и стала нетерпеливо извиваться, выворачиваясь из рук. Я опустила ее на пол, и она снова забегала.

— Не волнуйся, старушка, — говорила я не то кошке, не то самой себе. — С ним все будет в порядке.

Облегчение обрушилось на меня прохладным водопадом, когда из-за угла показался джип, весь красный от пыли. Подхватив на руки Клео, я выбежала навстречу. Роб выбрался с заднего сиденья (что было непросто, учитывая его рост) и покорно нагнулся, давая мне себя обнять. Удивительно, как это ребенок, когда-то встававший на цыпочки, чтобы поцеловать маму, сейчас наклонялся и сгибал голову, чтобы я могла до него дотянуться. Окинув придирчивым взглядом его шесть с лишним футов, я отметила, что физическое состояние Роба, по крайней мере, не стало хуже.

— Ну как все было? — спросила я.

— Фантастика!

Мы уговорили ребят не уезжать сразу, а остаться с нами на барбекю. Греясь у тлеющего костерка, мы смотрели на первые звезды.

— Ничего похожего на ночное небо, — вздохнул Роб. — Когда мне бывает туго, я просто представляю себе звезды… и как они смотрят на нас оттуда, сверху. Здесь, на Земле, нам кажутся важными всякие мелочи. А на самом деле мы крошечные искорки во Вселенной, хоть и являемся ее неотъемлемой частью.

Клео улучила возможность и слизывала томатный соус с его тарелки.

— Знаете, со мной в пустыне произошла странная вещь, — продолжал Роб. — Один раз ночью мы остановились на привал у Кэтрин-Гордж, и мне во сне приснился белый кот. У него было семь сердец, и сидел он на берегу озера.

— Кот был зловещий? — спросила я.

— Да нет. Мудрый такой, как учитель. И он с мной разговаривал.

— Ой, только не это… — Я рассмеялась. — Опять? Что же он сказал?

— Он сказал, что меня много лет оберегала кошка, что она, эта кошка, помогала мне встретиться с хорошими людьми. Сказал еще, что наш мир будет и впредь страдать от боли и печали, пока мы не усвоим самый важный урок. Чтобы добиться всего, на что мы способны, нужно забыть о страхе и жадности и любить — самих себя, друг друга и планету, на которой живем… Белый кот, — говорил Роб, — рассказал, что кошка помогала мне найти любовь на самых разных уровнях. Осталась всего одна форма любви, которой ей осталось меня научить, и я уже дальше продвинулся на этом пути, чем сам догадываюсь. Когда эта любовь мне откроется, миссия кошки-защитницы в нашем мире будет завершена.

По небосклону скатилась упавшая звезда. Я не могла подыскать слов.

— И знаете, вот что любопытно, — продолжил Роб, — сон был такой нелепый, что я утром рассказал про него мальчикам. Я описал форму лагуны и окрестных холмов. Ну они, ясное дело, долго смеялись и прикалывались насчет говорящих кошек. Но в тот же день, ближе к вечеру, мы приехали на место, точь-в-точь такое, как мне приснилось. Лагуна, холмы. Все так и было. Если бы я раньше не описал его ребятам в мелких подробностях, они бы мне ни за что не поверили. Потом к нам подошел абориген, мы разговорились, и он рассказал нам про это место. Сказал, что это священная земля, наделенная целебными свойствами. Потом он показал нам семь скал, торчащих по краю лагуны. И говорит: с незапамятных времен местный народ называет эти скалы кошками.

Удобно устроившись у Роба на плече, Клео обвела взглядом все человеческие лица в пляшущих тенях от пламени костра и мигнула.

Один из недостатков в переезде из одной страны в другую — то, что мы лишились тесной связи с надежными друзьями, которым бы не составило труда присмотреть за Клео и отпустить нас отдохнуть.

Конечно, мы уже познакомились с новыми соседями, но не настолько, чтобы повесить на них эту обременительную обязанность — пригляд за кошкой. Прежде мы никогда не отдавали Клео в кошачью гостиницу. Меня это беспокоило, было непонятно, как будет такая свободолюбивая натура целую неделю томиться в кошачьем аналоге тюрьмы Гуантанамо. С другой стороны, Клео всю жизнь была крепким орешком, да и приспосабливалась всегда легко. Я предположила, что все обойдется и на этот раз.

Предположения — вещь скользкая, опасная. Через два дня после того, как мы забрали кошку домой, у нее загноились глаза, из них полилась клейкая жидкость. Клео стала отказываться от еды, закашляла. Впервые за всю свою долгую жизнь она тяжело захворала.

Ветеринар, к которому мы обратились, полный, краснолицый, с хохолком седых волос, брезгливо потыкал Клео толстыми, как салями, пальцами.

— Сколько ей лет? — спросил он, посматривая на нашу драгоценную кошечку, будто на какую-то грязь, которую он соскоблил со своих ботинок.

— Шестнадцать.

Он глядел на меня с изумлением и недоверием:

— Вы уверены?

— Мне совершенно точно известен ее возраст. Нам ее принесли сразу после того, как умер мой старший сын.

— Ну если вы не сомневаетесь, что она такая старая… — Врач вздохнул. — Я бы не слишком надеялся на благополучный исход. Ей полагалось бы умереть лет шесть назад, учитывая среднюю продолжительность жизни кошек.

Жесткий ветеринар, ничего не скажешь. Мне его холодные речи категорически не понравились. Наверное, когда-то давным-давно он сочувствовал животным, раз уж сделал такой выбор, посвятив им свою жизнь. Но с каким бы состраданием он ни относился к животным в юности, за годы оно иссякло. А может, просто мы ему чем-то не понравились. Возможно, ему, как и Рози, показалось, что мне нельзя доверять кошек. Или от него сбежала жена, ушла к соседу — зубному протезисту. Я бы не стала ее винить.

— Ничего не могу обещать, хотя можно, конечно, попробовать поколоть антибиотики, если хотите.

Если хотим? Этот тип что же, всерьез думает, что мы не станем бороться за ее жизнь?

— Да уж, пожалуйста. Она — член нашей семьи.

Он остался равнодушным к моим словам, да и где ему было понять главное: Клео так долго была хранительницей нашего очага, что мы не собираемся ее от себя отпускать.

— В таком случае советую вам, вернувшись домой, подготовить семью к худшему.

Девочки ударились в слезы, когда я повторила им слова ветеринара. Обе они помнили, как Клео заглядывала к ним в колыбельки. Практически Клео была им второй матерью.

— Это жизнь, — сказала я, и это прозвучало более наставительно, чем мне хотелось бы. — Нам и так повезло, что она была с нами так долго.

К нашему восторгу, еще через пару дней глаза у Клео очистились и стали ясными, а от кашля даже следа не осталось. Не прошло и недели, как к ней вернулся прежний аппетит, наша любимица стала такой же прожорливой и всеядной, как раньше. Снова смертельная опасность грозила всем мухам, аптечным резинкам и носкам в доме. Ее шерсть снова лоснилась. Клео вскакивала на кухонный стол, карабкалась по шторам. Это была настоящая Клео, наша задорная, нахальная кошка. Плевать, что ветеринар объявил ее ходячим трупом, Клео ясно дала нам понять: она по-прежнему в отличной форме.

Все-таки кое-какие признаки старости можно было заметить. Хотя ей прекрасно удавалось скрывать свои годы, кое в чем возраст все же брал свое. Клео теперь больше спала и явно стала чувствительней к холоду.

Надо сказать, свой возраст она несла с величием и даже апломбом, достойным герцогини. Ее мелодичное, уютное «мяу» превратилось в настойчивый властный крик. Клео на ее веку довелось столкнуться с самыми разными формами человеческого поведения. Она изучила нас досконально и знала, когда можно настаивать на своем, а когда лучше поскорее исчезнуть. Как и куда скрыться, тоже было ей превосходно известно. В более молодые годы она и усом не вела, если Лидия таскала ее вверх ногами по всему дому. А совсем недавно, на День Кубка Мельбурна,[24] позволила Катарине нарядить себя в шляпку и специально связанные к празднику перчатки. Можно было расценить это только как знак любви и редкостного терпения со стороны Клео.

Из уважения к ее возрасту мы решили, что пора произвести кое-какие преобразования. С самой юности Клео всегда настаивала на том, чтобы проводить ночи отдельно от всей семьи, на крыше дома, под луной. Даже в ненастье она предпочитала ночевать не в доме, а под ним, прижимаясь боком к системе центрального отопления. Заботясь о ее здоровье, мы с девочками решили, что пора изменить эту традицию. Настало время Клео стать комнатной кошкой. Сложность состояла в том, чтобы подыскать для нее такое ложе, которое бы она одобрила.

Я сочла, что Клео понравится громадная мягкая подушка — целое кресло, набитое мелкими пластиковыми шариками, приобретенное специально для нее в зоомагазине, — особенно если учесть, сколько подобных подушек она приватизировала и перепортила на своем веку. Правда, в магазине подушка числилась собачьей, но Клео никоим образом не могла об этом знать.

Однако Клео обладала встроенным радаром, способным за тысячу миль от конуры учуять все, имеющее отношение к собакам. Новенькая, из магазина, подушка никак не могла пахнуть псиной. Разве что Клео сумела уловить мысли ее создательницы. Та, видно, размышляла за швейной машинкой, к собачке какой породы попадет ее подушка, кто будет на ней спать — далматинец, немецкая овчарка или обычная беспородная шавка.

Итак, несмотря на все наши уговоры и демонстрации (а мы поочередно укладывались на подушку, чтобы показать, как на ней удобно и приятно лежать), Клео наотрез отказалась к ней приблизиться. Мы переносили подушку с места на место, выбирая самые привлекательные и уютные — перед камином, на островке солнца в кухне. Бесполезно. Клео твердо решила, что иметь дело с собачьей подушкой ниже ее достоинства.

Я сдалась и отнесла подушку в подвал, для крыс (или кто еще грыз там все подряд). Видимо, одного ложа мало. Наверное, Клео дает нам понять, что ей нужны разные постельки — дневная и ночная. Я вновь устремилась к зоомагазин (продавщица обращалась со мной, как со сбежавшей пациенткой сумасшедшего дома). Мы выбрали пышную розовую подушечку и коричневый стеганый матрасик, и то и другое специально создано для кошек.

Розовую подушку мы положили между двумя диванами в комнате, где семья собиралась по вечерам. К ней отнеслись с презрением (которого подушка, впрочем, вполне заслуживала). Клео предпочитала балансировать на подлокотнике дивана или, еще лучше, устраивалась на животе негодующего человека, который только что собрался почитать. Такое положение не только давало ей тепло и ощущение превосходства, но и позволяло заодно почистить зубы о кромку книжных страниц. Единственной лежанкой, к которой она питала немного меньше ненависти, оказался невзрачный коричневый матрасик. Мы устроили его в комнатушке, где стояла стиральная машина, и Клео нехотя согласилась оставаться там на ночь. Туда же перемещались ее кормушки и (это вызывало особое негодование) туалетный лоток.

Каникулы и отпуска стали проблемой. Рисковать, отдавая Клео в кошачий приют, мы больше не могли. Единственным решением было уговорить кого-то пожить у нас в доме. Первой нянькой Клео согласилась стать наша подруга Магнолия.

Магнолия — одна из лучших в мире поварих. Она росла на Самоа, в краю, где эталон красоты — живот величиной со стратостат. Уж она-то понимала, что такое хорошая порция. Но этим все не ограничивалось, потому что качество ее готовки удовлетворило бы и самого придирчивого гурмана. Рецепт своего кокосового торта она, как мне кажется, похитила у ангелов. А мясо по-бургундски… Сама Джулия Чайлд[25] от зависти позеленела бы, как шпинат. Так что Клео начала одобрительно облизываться при появлении Магнолии, которая прихватила с собой несколько лишних кастрюлек и сумки с какими-то таинственными свертками.

— Вы за нас не беспокойтесь, — сказала Магнолия, надевая через голову фартук. — Поезжайте, развлекитесь. Мы тут тоже славно время проведем. Ты же знаешь, кошек я люблю. Не в кулинарном смысле, конечно.

Я поцеловала Клео в крохотный лоб, но ее эти церемонии не интересовали. Все внимание было привлечено к Магнолии — та как раз ставила на плиту внушительных размеров тазик. Уезжая, мы тревожились за Клео.

— Она такая чувствительная, — причитала я на плече у Филипа. — А тут новый человек в доме. Клео это может вывести из равновесия.

Мы позвонили Магнолии, и она сообщила, что с нашей кошечкой все отлично. Я сомневалась, верить ли. Отлично могло означать что угодно, от «отлично, правда она тут гонялась за сороками, и они ей выклевали глаз» до «отлично, только без вас она отказывается хоть что-нибудь съесть».

— Сейчас не могу больше говорить с тобой, — добавила Магнолия. — У нас в духовке буйабес, он уже почти готов, правда, Клео? А потом я собираюсь на рынок за свежими креветками.

— Вы думаете, с Клео все в порядке? — перебивая друг друга, спрашивали нас девочки.

Мы ответили, что, скорее всего, так и есть, но откуда же нам знать наверняка?

Девочки уговорили нас вернуться на день раньше: Клео, наверное, там с ума сходит от тоски по нам. Магнолия отворила дверь, и наших ноздрей коснулся щекочущий аромат. Это было что-то фантастическое — мясное, горячее, нежное, явно с добавлением вина и трюфелей. Со сгиба локтя у Магнолии подняло голову какое-то небольшое жирное животное. Выражение морды у этого существа было, как у номинированной на «Оскар» кинозвезды, которая небрежно кивает поклонникам, проходя по красной дорожке: «Я вас вижу, но вы из другого мира. Если уж вам так хочется, обратитесь к моим ассистентам, они выдадут мою фотографию с автографом».

— Клео! — заорали мы, все одновременно протягивая к ней руки.

Она колебалась дольше, чем позволяли приличия, а потом Магнолия сама опустила ее на руки Катарине.

— Поесть она любит, — рассмеялась Магнолия.

Клео потребовала, чтобы ее опустили на пол, и трусцой направилась на кухню. За прошедшие две недели она не только располнела, но и задрала нос.

— Я буду скучать, уж очень уютно спать с Клео под боком, — прибавила Магнолия. — Она так забавно забирается под простыню и кладет голову на подушку.

Видимо, во мне до сих пор оставалось слишком много от деревенской девчонки — мне совсем не хотелось спать на одной подушке с кошкой, даже с нашей обожаемой кошачьей богиней. И я не умела готовить, как Магнолия.

Уж не знаю, достаточно ли это были веские причины для того, чтобы нас наказывать. Возможно, Клео просто рассердилась на нас за то, что мы уехали без нее. Скорее всего, проступков с нашей стороны накопилось много. Во всяком случае, она совершенно определенно продемонстрировала свое отношение, оставив аккуратную кучку посреди покрывала на нашей кровати.

И все же с тех пор у нас так и повелось, что, уезжая из дома, мы приглашали для кошки няню с проживанием. Во время одной из таких отлучек кухонный табурет упал на хвост Клео, навсегда оставив на нем вмятину у основания. Няня рассыпалась в извинениях и рассказала, что ранка была глубокая, до крови. Катарина обливалась слезами над раненой. Но хотя кончик хвоста Клео теперь безжизненно свисал, сочувствия наша кошка не искала. Она гордо несла свой погнутый хвост, как вояка-кавалерист — свои боевые шрамы. Прощать за постоянно причиняемые ей неприятности было для нее естественно и так же просто, как дышать.

Я даже завидовала ей, мечтая позаимствовать это ее умение, это искусство прощать. Мы, люди, держим в сердце свои обиды, лелеем их, даже не сознавая, что это разрушает нас же самих. Чуть что, мы с наслаждением примеряем на себя роль жертвы. А вот вам кошки: с древнейших времен люди обращались с ними просто безобразно, да и сейчас это продолжается. В Средние века в Европе кошек уничтожали тысячами, считая, что в них живет нечистая сила. В Париже шестнадцатого века массовое сожжение мешков с кошками собирало тысячи зрителей, которых радовала жестокая забава. Даже сегодня повсеместно принято топить новорожденных котят. Кошек всех возрастов мучают, производя над ними эксперименты во имя так называемого научного прогресса. В некоторых азиатских странах кошачье мясо считается полезным для пожилых женщин.

Человечество принесло кошкам столько страданий, что удивительно, как они вообще до сих пор не стали нас сторониться. Кошки давно могли бы озлобиться. Однако, поколение за поколением, продолжают нас прощать. Каждый раз, как на свет появляется новый помет, беспомощные котята, жалобно мяукая, предлагают нам начать все с чистого листа, дают возможность людям подтянуться и исправить свои ошибки. Наше прошлое свидетельствует о том, на какую жестокость мы способны, но кошки продолжают ожидать от нас лучшего. Не могут, не должны люди высокомерно считать себя венцом творения, по крайней мере до тех пор, пока не сумеют оправдать доверие и надежду, что светятся в глазах котенка.

У меня все не выходила из головы женщина, сбившая тогда на своей машине Сэма. Порой это походило на наваждение. Мой гнев давно отбушевал и угас, как пожар. Тогда, много лет назад, читая газетные истории о родителях, прощающих убийц своих детей, я считала, что они грешат против правды, потому что не могла в такое поверить.

Может, время и не лечит все, но оно, по крайней мере, помогает объективно воспринимать произошедшее. Давным-давно вышли из моды «форды-эскорт», так что я почти их не встречала, тем более синих. Та машина, что сбила Сэма, тоже, наверное, много лет валялась на свалке. Улицы были теперь заполнены совсем другими автомобилями, с четырьмя ведущими колесами. Я наконец до конца осознала, что смерть Сэма была трагедией и для той женщины. Тот январский день 1983 года, должно быть, навсегда врезался в ее память, оставив в ее душе такие же глубокие шрамы, как и в моей. Всякий раз, садясь за руль или просто заметив светловолосого мальчика, перебегающего дорогу, она, думаю, видела перед собой призрак.

В конце концов я почувствовала, что выдержала бы встречу с этой женщиной, будь такое возможно. Я могла теперь вычеркнуть несколько строк из мстительной памяти. В интервью для одного журнала я упомянула об этой своей готовности. Мне хотелось положить руки ей на плечи, признавая боль, которую она испытывала все эти годы, и сказать, что я простила ее. До конца.

Ответ пришел по почте, но совсем не тот, которого я ожидала.

Я снова и снова перечитывала письмо. Для меня было настоящим потрясением спустя столько лет пережить события того дня, увидев их с точки зрения другого человека, чужого, но великодушного. В своем ответном письме я даже и не надеялась выразить всю глубину моей благодарности. Быть рядом с умирающим ребенком — этот поступок требовал большого мужества, почти такого же, как и письмо его матери. Прочитав письмо, я ощутила, что меня «отпустило». Чувство завершенности было невероятно сильным, я не могла и надеяться на что-то подобное, даже в случае знакомства с той женщиной.

Это письмо я храню, как драгоценность, до сего дня. Теперь, когда я знала наверное, что Сэм уходил не в одиночестве и что ему не было больно, камень у меня на душе стал неизмеримо более легким, а печаль по нему — светлой.

Должно быть, в мире много таких безвестных героев, как этот, написавший мне человек, людей, которым хватает мужества оставаться на местах трагедий до тех пор, пока это кому-то нужно. Жертвуя своим личным спокойствием, они дарят величайшее утешение из всех, какие только может дать один человек другому: помогают не умереть в одиночестве. А потом, словно ангелы, они исчезают, не оставив следа.

— Ой, вы только посмотрите, какой прелестный котеночек! — воскликнула гостья, впервые оказавшаяся у нас в доме, увидев лежащую в позе сфинкса Клео.

— Она не котенок, — пояснила я. — На самом деле она уже совсем старушка.

— Правда? Надо же, а выглядит такой… юной.

Если бы нам удалось выделить у Клео тот ген, благодаря которому она чем старше становилась, тем моложе выглядела, мы уже были счастливыми обладателями нескольких вилл на побережье, яхт и постоянного пропуска для увеселительных полетов на «Спейс Шаттл». Наша кошечка вообще игнорировала старение как таковое.

Любая женщина климактерического возраста перестала бы нервничать и бояться старости, если бы только увидела, как охотно Клео сбросила с себя легковесную молодость, какой она становилась властной, уверенной — настоящей хозяйкой дома. Верховная жрица нашей семьи, она имела мнение по любому вопросу — скажем, насколько тщательно должна быть размята для нее рыба или в котором часу утром должны просыпаться ее человеческие рабы. Тех, кто не успевал встать достаточно рано, поднимал пронзительный, заменяющий будильник вопль Клео у дверей спальни.

Вступила и я в тот возраст, когда испытываешь потребность излагать свое мнение всем подряд. Давно оставив всякую надежду изменить этот мир, я все же чувствовала, что он — мир — непременно должен узнать, что я думаю по любому поводу, начиная с политики президента и заканчивая тем, что блондинок ни за что нельзя пускать за руль внедорожников. Мне не хватало только громкоговорителя на крыше машины, чтобы постоянно напоминать водителям и пешеходам, какую угрозу все они представляют для окружающих, для самих себя и для планеты в целом.

События разворачивались естественным образом, и наше гнездо постепенно пустело. Лидия взяла академический отпуск в университете и уехала в Коста-Рику преподавать английский. Роб надолго переехал в Лондон, где нашел работу в магазине вин. Если бы потребовалось наглядно продемонстрировать, какая удивительная, сверхъестественная связь существует между Робом и мной, достаточно было бы наших с ним телефонных звонков друг другу. Находясь на разных полушариях земного шара, в разных часовых поясах, мы поразительно часто начинали звонить одновременно. Вот и сегодня, когда я позвонила, его линия была занята, потому что как раз в это время Роб набирал мой номер.

— Никогда не угадаешь, кого я встретил, — сказал он в один прекрасный день, и я услышала, как его голос в трубке дрожит от радостного возбуждения. — Шантель. Она тоже здесь, преподает в какой-то хулиганской школе в городских трущобах.

Я немного огорчилась, услышав, что у Шантель есть молодой человек. Хороший парень, сообщил Роб, австралийский серфингист. Правда, нам обоим было трудно себе представить, чтобы человек, привыкший кататься верхом на волнах, сумел справиться с погружением в сумрачную английскую зиму. Роб, впрочем, был не один: он жил с медсестрой из Квинсленда. В любви многое зависит от стечения обстоятельств и удачно выбранного момента: хоть я и знала, что Робу нравится Шантель, вероятность того, что они будут вместе, казалась мне ничтожно малой.

Спустя несколько месяцев меня совершенно потрясло известие о том, что Дэниел, младший брат Шантель, умер — внезапно и без видимых причин. Всем мы понимаем, что беда рано или поздно может наведаться в любой дом, но от этого не становится легче. Неподъемное горе навалилось на Шантель и ее родителей. Я надеялась, что именно Робу удастся поддержать девушку, помочь ей справиться с чудовищным шоком и с тоской, которую она сейчас переживала.

Единственным ребенком, оставшимся в доме, была тринадцатилетняя Катарина, она-то и стала главной помощницей по уходу за Клео. «Посмотри, что мои подружки натворили вчера вечером! — со слезами на глазах сказала она мне как-то утром, после того, как подруги оставались у нас с ночевкой. — Вот злюки! Выкрасили Клео всю грудь белой краской».

Внимательный осмотр показал, что девочки тут ни при чем. Белоснежную шерстку не красили, она побелела от естественных причин.

Походка у Клео стала старческой, лапы с трудом сгибались в суставах — и я тоже, к сожалению, уже начинала сталкиваться с этой проблемой. Клео отказалась от носкобола, но сохранила спортивный носок Роба, который лежал в ее постели. В кухне она перестала вскакивать на скамейку. Мои суставы тоже страдали от недостатка эластина. Скрипучие связки молили о пощаде, заставляя отказываться от подъема по лестнице, если лифт соблазнительно распахивал двери.

Наши шкурки тоже менялись. Парикмахерши-подростки считали своей обязанностью поучить меня, что нужно делать, чтобы мои редеющие волосы выглядели густыми и объемными. («Просто втирайте в голову этот мусс, в день по маленькому комочку, с орех величиной. Я понимаю, вам кажется, что сто двадцать пять долларов — это дорого, но одного флакона хватит на целый год».) Их старшие сестры инструктировали меня, как ухаживать за кожей. («Стакан черники в день, и кожа у вас всегда будет выглядеть, как моя. А вы ни за что не угадаете, сколько мне лет. Я правда старая. Мне уже двадцать пять!»)

Не обремененная вниманием малолетних парикмахеров и косметологов, Клео повсюду оставляла черные восклицательные знаки: мы обнаруживали ее шерсть у себя на простынях, на белье и даже в еде.

Черные усы поседели. А я обнаружила у себя на подбородке пробивающиеся уродливые щетинки.

Мы с Клео всегда обожали греться у камина. Теперь, если я садилась слишком близко к огню, ноги начинали выглядеть как карта Марса. Клео тоже утратила свою жаропрочность. Пролежав у камина минут десять, не больше, она убегала из пекла и отдыхала, вытянувшись вдоль прохладной стены.

Оказалось, что качество вещей и вообще качество жизни важнее, чем мы полагали раньше. У меня вдруг развился иррациональный интерес к постельному белью из плотной и мягкой ткани, а еще к итальянским канцтоварам.

Зрение у нас обеих тоже было не блестящим. Окулист рекомендовал мне приобрести очки для чтения (кому — мне?). Я выбрала самую эпатажную оправу, какая только нашлась в магазине, сине-зеленую, металлическую.

— Ну, что скажете? — спросила я, демонстрируя ее Филипу и Катарине.

По их реакции я все поняла. Именно такие очки надевает старая дама, если хочет выглядеть эпатажно.

В глазах у Клео появились странные кляксы, от них ощущение, что наша кошка напрямую общается с другими мирами, еще усиливалось. Я нашла ветеринара, не такого злого, как первый, и понимающего, насколько она нам дорога. Ветеринар сказал, что катаракты у Клео нет. Кляксы — следствие естественного процесса старения. Добрый ветеринар, однако, был не в восторге от ее почек. Он предложил отправить ее самолетом в Квинсленд, где ей могут сделать операцию по трансплантации почки, хотя процент успешных операций не так уж высок. (Кошка летит за тысячу миль ради пересадки почки, которая, скорее всего, не приживется! Я прямо-таки слышала, как мама взывает ко мне из своей пластмассовой урны, захороненной на кладбище Плимута. Мир окончательно съехал с катушек.)

Зацикливаться на неприглядных чертах старения, исправить которые было мне не по силам, я не хотела и потому решила сосредоточиться на тех частях тела, которые, если постараться, еще могут выглядеть пристойно. Я отыскала дивный маникюрный салон, который держала вьетнамская семья. Меня приводило в восторг, что они едва могли связать два слова по-английски. О, радость! Это означало, что здесь со мной не будут вести светскую беседу и не смогут поучать, как сохранить руки и ноги молодыми. Когда мы познакомились поближе, они приветствовали меня радостными улыбками и кивками. Меня они называли Херрон, такое стильное имя мне страшно понравилось, я даже подумывала, не закрепить ли мне его за собой официально.

Приблизительно в то же время Клео начала цокать когтями по полу, как копытцами. Раньше, в ее киллерской юности, такого не бывало. Когти стали тоньше и слоились, будто тесто круассанов. Мне очень польстило, что Клео сама перевернулась на спину, когда я, взяв ее на колени, стала приводить когти в порядок, вооружившись маникюрными кусачками Филипа. Нацепив на нос очки для чтения, я с трепетом принялась за работу, ужасно боясь сделать ей больно. Ведь я не особенно уверенно управлялась даже с садовыми ножницами, что же говорить о кусачках для ногтей, да еще в применении к таким миниатюрным лапкам. Нежными покусываниями Клео мгновенно обращала мое внимание на любую промашку или неловкость. После первых нескольких попыток Клео стала доверять мне настолько, что даже мурлыкала во время процедур. Я была удостоена почетного титула придворной маникюрши и (удачно подобрав сухой кошачий шампунь, оптимальный для ее шерсти) косметолога. Короче говоря, личной служанки.

Мы так много времени проводили в обществе друг друга, что я теперь назубок знала все ее интересы и слабости. Многое, очень многое мы с Клео пережили вместе, и вот сейчас, кажется, обрели мир, не только по отношению друг к другу, но и внутри себя. И вдвоем мы раскрыли один секрет: если забыть о нескольких мелких неудобствах, со старыми кошками куда веселее.

Появились у нас с Клео и свои прихоти, капризы в еде: я пристрастилась к шоколаду, темному шоколаду, если быть точной. Желательно, чтобы он был с содержанием какао не меньше семидесяти процентов, производства Швейцарии и в глянцевой обертке с живописными горными пейзажами. Пытаясь хоть как-то отвлечься от навязчивого интереса к итальянской писчей бумаге и сверхплотному простынному волокну, я не нашла лучшего заменителя, чем шоколад. Клео в своих гастрономических капризах зашла даже дальше моего. Слово «нельзя» вообще никогда не пользовалось у нашей кошечки успехом. Теперь же она вообще перестала его понимать. В свои зрелые годы она, однако, прекрасно выучила значение слов «куриный дядька».

Услышав, что кто-то из нас собирается навестить «куриного дядьку» (то есть сходить в азиатский магазинчик за углом и принести курицу-гриль на ужин), Клео семенила к двери и не отходила от нее, пока не появлялся долгожданный гонец с ароматным свертком.

Вообще, Клео стала разборчива в еде, предпочитая то, что ей удавалось украсть или убить самой. Но «куриный дядька» принадлежал к другой весовой категории и был вне конкуренции. Запах свежезажаренного куриного мяса приводил ее в исступление, заставляя ронять слюну. Тот, кто, зазевавшись, отворачивался от своей тарелки, рисковал. Любовь, верность, старые привязанности — все меркло, стоило начаться куриному джихаду.

У нас вошло в привычку перед началом ужина запирать ее за дверью, чтобы успеть первыми съесть по куску.

— Бедняжка Клео! — всякий раз вздыхала Катарина, когда в щель под дверью просовывалась элегантная черная лапка.

Какая уж там бедняжка! Если дверь не была как следует заперта, лапа скользила к ее краю и толкала изо всех сил, а потом… кости и промасленные салфетки летели во все стороны, тарелки катились по полу. Началась куриная охота — спасайся кто может.

Наши пищевые пристрастия не делали нас обеих более симпатичными в глазах окружающих. Единственное различие состояло в том, что я еще и поправлялась. На самом деле Клео даже как-то уменьшалась в размерах. Кости грудины теперь торчали, линии черепа стали более угловатыми. Шерсть на выступающих частях потерлась, так что теперь наша кошка немного походила на чучело, изготовленное любителем.

Не могу сказать, впрочем, что мы совсем остепенились. Время от времени я, убедившись, что шторы плотно задернуты и в радиусе пятисот метров нет ни единой человеческой души, порой отплясывала буги-вуги под мелодии Марвина Гэя.

Клео тоже случалось порезвиться. После дождика она могла шустро, как котенок, полезть на дерево — пока на полдороге возраст не напоминал о себе. Тогда она без лишних церемоний сползала на землю.

Ноги Клео, некогда такие изящные и узкие, вздулись в суставах там, где (будь она человеком) располагались колени и щиколотки. Впрочем, она никогда не роптала и не жаловалась. Я начала ходить в тренажерный зал и поднимать тяжести, чтобы справиться с болями в шее и спине, которые, кстати, никогда бы не развились, ходи я, подобно Клео, всю жизнь на четвереньках. И страх упасть, такой распространенный среди пожилых людей, был бы нам неведом, если бы мы твердо стояли на своих четырех. Вновь кошка демонстрировала нам превосходство своего вида.

Итак, наши тела явно и недвусмысленно старели, а характеры тем временем портились. Обе мы становились раздражительными, даже сварливыми. Раньше в супермаркетах люди всегда чувствовали, что передо мной можно пройти без очереди. Все кто угодно, и стар и млад, бесцеремонно пролезали вперед, ничего не опасаясь. Теперь же новая, сварливая сущность заставляла меня упираться намертво, если кто-то делал попытку встать передо мной. Отныне я даже была способна на возмущенный окрик: «Извините!» Я без колебаний заполняла бланки рекламаций и даже научилась сразу бросать трубку, если раздавался звонок непрошеного торговца откуда-нибудь из Мумбаи.

Клео и в том меня превзошла, возведя бесцеремонность в принцип. Когда ко мне в гости пришла подруга Пенни, инвалид по зрению, вместе с собакой-поводырем по кличке Мишка, я поставила на пол две миски с водой: побольше для Мишки и поменьше для Клео. Клео, уставив на золотисто-желтого лабрадора немигающий взгляд, тут же заявила права на большую миску. Бедная Мишка сжалась так, что стала вдвое меньше, и ретировалась, уступив.

Пенни посмеялась и приняла мои извинения за негостеприимное поведение кошки. Я объяснила, что, еще будучи котенком, Клео точно так же обращалась с Ратой. Кивнув с улыбкой, Пенни села на пол. Мишка радостно угнездила у нее на коленях свою мощную корму. Вместе они являли чудесное зрелище: хозяйка и преданная собака. Для Клео это было слишком. Впившись сверкающими глазами в Мишку, она так испугала беднягу, что та, пятясь, отползла в угол, после чего торжествующая Клео немедленно заняла ее место на коленях Пенни.

— Ну, а что случилось с бедной малышкой Клео? — спросила Рози, неожиданно позвонив нам после долгого перерыва.

— О, с ней все прекрасно.

— Ну да, в самом лучшем из миров, — вздохнула она. — Я всегда была уверена, что там, в кошачьем раю, им каждый день дают сардины.

— Нет, Рози. Я имею в виду, все действительно прекрасно.

— ВСЕ ЕЩЕ ЖИВА? Ты шутишь! Сколько же ей сейчас?

Меня уже тошнило от бестактных вопросов о возрасте Клео, на которые я устала отвечать.

— Двадцать три.

— Но это… Постой, дай сообразить… примерно сто шестьдесят один год по человеческим меркам. Ты уверена, что это та же самая кошка?

— Абсолютно.

— Как тебе это удалось? Чем ты ее кормишь? Какие лекарства она принимает?

— Да практически никаких. А как поживают Рыбка, Грязнуля, Бетховен и Сибелиус?

Молчание.

— Да, знаешь, Грязнуля пропал, у Бетховена оказалась почечная недостаточность. Сибелиус и Рыбка отправились в кошачий рай уж лет десять назад. А ведь я всегда заботилась о том, чтобы у них было все самое лучшее, самое необходимое, не то что у твоей малютки Клео. Ты ведь никогда не была кошатницей, правда?

— Да нет! — ответила я. — Думаю, ты ошибаешься. Если бы я ей не была, Клео не жила бы с нами столько лет. Кроме того, мы за это время так сроднились, что Клео и я практически стали одним существом. Нет, Рози. Ты неправа, черт возьми, я — самая настоящая кошатница!

Вскоре после этого мы с Филипом сидели в ресторане, отмечая четырнадцатую годовщину нашей свадьбы.

— Никогда не забуду тот день, когда ты пригласил нас в пиццерию и обыграл Роба в какую-то ужасную игру с заполнением квадратиков.

— Мне казалось, это были «змейки и лестницы», нет? — спросил он, отпивая шампанское.

— Это были «квадраты». Ты тогда сильно упал в моих глазах. Надо же, не дал мальчику выиграть. Я уж собралась давать тебе от ворот поворот.

— Правда? — подмигнул мне Филип. — А я всегда вспоминаю, как Клео носилась по всему дому с таким видом, как будто она его владелица.

— Так оно и есть. Она в доме хозяйка. Мало кто согласился бы взвалить на себя такую обузу, — сказала я, меняя тему разговора. — Мать-одиночка, на восемь лет старше тебя, двое детей.

Роб однажды сказал, что появление в нашей жизни Филипа — везение почище большого выигрыша в лотерею. Меня восхищала любовь Филипа ко всем трем нашим детям и то, что он никогда не выделял среди них Катарину, свою биологическую дочь. Их ответная любовь к отцу тоже была крепкой и искренней. Мне и впрямь просто невероятно повезло: это настоящее счастье жить много лет с таким открытым, преданным, редкостным человеком.

— Неужели опять с работы? — вздохнула я, когда он вытянул из кармана звонящий мобильник.

— Это Катарина, — ответил он. Из трубки неслось ее возбужденное стаккато. Филип посерьезнел: — Пойдем-ка домой. У Клео какой-то припадок.

К моменту, когда мы оказались дома, Клео уже оправилась и полностью пришла в себя.

— Так страшно было! — рассказывала Катарина, еще не оправившаяся от шока. — Она вдруг как-то завыла, зарычала, а потом упала и выгнулась вся. Все тело свело судорогой. Как же, наверное, было больно.

Слушая этот рассказ, Клео спокойно и невозмутимо вылизывала лапы. Не понимаю, из-за чего весь этот шум и тарарам, казалось, говорила она. Это было просто легкое недомогание.

На следующее утро после завтрака у нее приключился новый ужасный приступ. Я бросилась к телефону и набрала номер Доброго ветеринара. Его секретарша приторно-медовым голоском сообщила, что доктор будет только к вечеру.

— Но ее нужно срочно показать врачу! — возопила я.

— В таком случае обратитесь к другому ветеринару, — последовал резкий ответ.

Для Доброго ветеринара секретарша была, пожалуй, слишком уж жестокосердной. Единственный доктор, с которым мне довелось познакомиться, был кошмарный Злой ветеринар.

— Если вы завернете ее в одеяло и привезете, доктор осмотрит ее прямо сейчас, — ответила его ассистентка.

По дороге в ветеринарную клинику Клео ожила настолько, что с интересом рассматривала небо и машины на дороге. Я прижала ее к груди, и она в ответ тихонько замурлыкала. Может, обойдется? Дадут ей какую-нибудь пилюлю, глядишь, и выздоровеет. С другой стороны, я же не полная идиотка. Кошке двадцать три с половиной года.

В клинике Злого ветеринара нам все было не по душе. Нам не понравился запах анестезии в приемном покое и огромные пакеты с кошачьим и собачьим кормом, сложенные в углу, словно надгробия. Особенно Клео негодовала по поводу большого черного лабрадора, бесстыдно вывалившего изо рта ярко-розовый язык. Невозможно было не заметить нечто вроде пластикового ведра, надетое ему на шею. Я точно могла сказать, о чем сейчас думает Клео: «Как это типично для собаки, позволить нацепить себе на шею такую унизительную и совершенно не элегантную штуку».

В дверях операционной появился Злой ветеринар и пригласил нас войти. Клео с вызывающим видом стояла на столе из нержавейки, пока доктор осматривал и щупал те части, которые леди ни за что по доброй воле не показала бы незнакомцу. Почечная недостаточность и дисфункция щитовидной железы — таков был его диагноз.

— И долго вы хотите еще ее тянуть с таким букетом? — Его голос звучал сухо и невыразительно.

Я слышала его слова и понимала, что они означают, но никак не могла взять себя в руки, чтобы хоть что-нибудь ответить.

— Я мог бы усыпить ее прямо сейчас, если хотите.

Сейчас? Вот так сразу? Должно быть, он увидел на оем лице смятение.

— Знаете что, я подержу ее здесь несколько часов, понаблюдаю, а вы тем временем поговорите с семьей, обсудите все, — предложил он. — Позвоните мне в пять часов.

Я чуть было не сгребла Клео в охапку и не сбежала отсюда подальше. Но, представив, как буду в полном бессилии наблюдать за ее мучениями, поняла, что не смогу этого вынести. Направляясь к двери, я всеми фибрами души ненавидела Злого ветеринара — но тут он меня окликнул:

— Вы бы оставили здесь ее одеяло.

Он понимает, что старому больному животному будет легче успокоиться, если под боком у него будет частичка родного дома. Может, этот Злой ветеринар, в конце концов, не такой уж монстр.

Дома я начала стаскивать с кресел и диванов грязные покрывала и коврики, пытаясь убедить себя, насколько чище и красивее будет жизнь без дряхлой слюнявой кошки, повсюду теряющей шерсть. Увидев матрасик Клео в комнатке со стиральной машиной, я хотела было вынести провонявшую тряпку в мусорный контейнер — но просто не смогла этого сделать.

Невозможно, чтобы она вот просто так исчезла, ушла дымом в трубу в клинике Злого ветеринара. Если уж пришло время ей обрести могилу, пусть над ней стоит усыпанный дивными цветами куст волчника у наших ворот.

Филип приехал с работы пораньше, чтобы вместе со мной звонить врачу в пять часов. Злой ветеринар пригласил нас приехать к нему. Плохой знак. Катарина осталась дома и демонстративно уткнулась в телевизор, а мы поплелись выполнять тягостную миссию.

На сей раз Злой ветеринар был куда приветливее. Я решила, что это маска, которую он надевает, сообщая людям о необходимости умертвить их любимца.

— В течение дня приступы больше не повторялись, — сообщил он. — Она ничего не ела, но жизненные функции в норме, да и сердце у нее крепкое. Для своего возраста кошка находится в удивительно хорошей форме.

Огонек в его глазах все нам объяснил. Даже в плачевном своем состоянии Клео исхитрилась очаровать своего доктора так, что он и думать забыл обо всякой ерунде вроде таблицы средней продолжительности жизни кошачьих, висящей на стене его кабинета.

Завернув Клео в синее одеяльце, он вернул ее нам, дав еще и лекарство для стимуляции аппетита.

— Ну, а если вы хотите, чтобы она действительно поела с аппетитом, тут через дорогу превосходное кафе с курами-гриль, — добавил доктор. — Не знаю, что они там в них кладут, но все кошки с ума сходят от одного запаха.

Клео мурлыкала без остановки до самого дома.

Я снова закутала диваны и кресла старыми покрывалами и ковриками и как следует взбила вонючий матрасик. Мы сейчас жили в долг, но после смерти Сэма я поняла одну важную вещь: мы всегда живем в долг. В любой момент жизнь может необратимо измениться. Помня об этом, я теперь, собираясь выйти из дому, наводила порядок у себя на туалетном столике. Конечно, чистюлей я не была и никогда не гонялась за каждой пылинкой, но все-таки, случись что, войти в историю неряхой мне не хотелось.

Я позвонила Робу в Англию, чтобы сообщить последние новости о приключившейся с Клео беде.

— Я как раз тебе звонил, только линия была занята, — сообщил сын.

— Ну да, потому что я звонила тебе, — ответила я, изо всех сил оттягивая момент, когда придется заговорить о Клео. — А что ты хотел мне сообщить?

— Я понял, что не выдержу еще одной английской зимы. Люди здесь живут, как кроты, все время в темноте или под землей. Мне предложили инженерскую должность в Мельбурне. По-моему, место отличное, я рад ужасно. Так что к Рождеству ждите меня домой.

Вскоре после возвращения Роба у наших дверей появился совершенно неожиданный гость. Этот высокий темноволосый молодой человек, как мне показалось, позаимствовал все самые привлекательные черты у Брэда Питта и Джонни Деппа разом. Я внимательно присмотрелась к его волевому подбородку, красиво очерченным бровям. Но никак не могла узнать, пока не посмотрела ему прямо в глаза.

Маленький Джейсон, детский друг Роба с зигзага, превратился в великолепного мужчину. Визит сына Джинни был приятнейшим сюрпризом. Он расцеловал меня в обе щеки, окончательно меня ошеломив. Да, трудно было найти что-то общее между этим Джейсоном и тем рыжеватым мальчишкой с миндалевидными глазищами и лукавой улыбкой. В последний раз, когда я его видела, он был мне примерно по пояс. Меня растрогало то, что воспоминания о нас оказались достаточно сильными и теплыми, раз он столько лет спустя решил нанести этот визит.

— Только не говорите, что Клео до сих пор жива! — сказал он.

— Жива, но едва-едва, — уточнила я.

Я позвонила Робу и назначила ему встречу в кафе возле его работы, пообещав сюрприз. Робу и секунды не понадобилось, чтобы узнать старинного друга. Я была горда и счастлива, обедая в обществе двух молодых людей, которые выглядели как рок-звезды. Так вот каково это — иметь двух взрослых сыновей. Если бы Сэм остался в живых, спросила я себя, часто ли мы обедали бы вот так, вместе. Неизвестно еще, сохранилась ли бы между нами теплота, какая ощущалась между ребятами и мной сейчас. А вдруг все сложилось бы не лучшим образом и между нами ничего не было бы, кроме раздражения и претензий, как часто случается в семьях.

— Знаете, о чем я особенно часто вспоминаю? — спросил Джейсон, изучая карту вин.

— Как мы рыли яму. — Мальчики произнесли это хором.

Вид у меня, наверное, был глуповатый.

— Помните запущенный участок в саду перед вашей калиткой? Мы с Робом решили выкопать там яму. Мы рыли ее несколько лет, а она почему-то так и не становилась глубже.

Передо мной возникла отчетливая и яркая картинка: два мальчугана копошатся в глине в тени папоротникового дерева.

— Верно-верно, — сказала я. — У вас был лопаты и тяжеленная кирка. Сейчас за такое меня отдали бы под суд.

— Так в этом-то и было все дело, — подхватил Джейсон. — Мы себя чувствовали мужчинами, мы делали что-то опасное. Помните, однажды мы нашли старый проржавевший пружинный матрас? Мы положили его поверх ямы и некоторое время прыгали на нем, как на батуте. Потом нам это надоело. Мы его оттащили в сторонку и снова принялись копать.

Даже сейчас, сказал Роб, он время от времени задается вопросом, почему яма не становилась глубже. Если сейчас он, взрослый человек, смог бы туда вернуться, сделал бы эту работу за полдня.

— Может, вы с самого начала сделали ее слишком широкой? — предположила я. — Да и какой глубины вы, вообще-то, хотели достичь?

— Хотели солидную яму приличной глубины, — ответил Джейсон.

Я почувствовала смутную вину из-за того, что мальчики не могут вспомнить, как я учила их китайскому языку или, скажем, пению средневековых григорианских хоралов. Если Джейсон унаследовал хоть часть мозгов Джинни — которая, как он рассказал, заканчивала сейчас докторантуру по акушерству, — он должен быть чрезвычайно способным и восприимчивым к учению.

У меня по-прежнему в голове не укладывалось, что эти элегантные молодые люди с непринужденными манерами, достаточно взрослые, чтобы пить со мной красное вино, — это те же мальчишки, что жили когда-то на зигзаге. Я любовалась ими, а на ум невольно пришел австралийский буш и его чудесная способность восстанавливаться после пожара. На фоне почерневших силуэтов более высоких деревьев появляется свежий подрост: банксии и австралийские акации. Так и эти мальчики выросли, преобразились, стали сильными, красивыми юношами. Тогда, на зигзаге, в тяжелейшие дни своей жизни, я недооценивала великую силу природы, ее способность к обновлению.

Очень просто полюбить котеночка. Все они такие пушистые, милые, так и хочется приласкать, погладить. Взрослую кошку можно любить за лоснящуюся шерсть, за силу и грацию. Но чтобы любить старую кошку, необходим развитый вкус. Она пускает слюни на подушки и прибегает к рвоте как к форме мирного протеста. Люди, у которых живут старые кошки, многое им прощают. Даже те, кто никогда не отличался любовью к чистоте, вынуждены прикрывать мебель старыми одеялами и накидками.

Шерсть у Клео совсем вылезла, а запах от нее был, как от египетской гробницы. Она долго примеривалась, прежде чем вспрыгнуть на любимую низенькую кушетку. Когда в дом приходили незнакомые люди, я видела, что у них вытягиваются лица, когда Клео, с трудом ковыляя, выходила их поприветствовать. Наша древняя кошка больше не была красавицей, но наша любовь к ней становилась только крепче — ведь мы понимали, что ей совсем уже недолго осталось быть рядом с нами.

Однажды правая сторона мордочки у Клео распухла так сильно, что заплыл глаз и она не могла его открыть. Я завернула ее в одеяло и отправилась к Злому ветеринару. Правда, теперь мы его уже так не называли, наше отношение к нему изменилось после последнего визита.

— Хм… — сказал он мрачно, — абсцесс зуба. Могу прооперировать и удалить ей зуб, но она такая слабенькая, что, мне кажется, она вряд ли перенесет операцию.

Врач рекомендовал мне очевидное. На этот раз он говорил мягко и сочувственно, ласково поглаживая Клео по спине.

— Я понимаю, что это такое, когда животное живет с вами столько лет, что становится членом семьи.

Он отпустил нас домой, чтобы мы все обдумали. Клео была личностью, и мы не хотели заставлять ее страдать и мучиться от «естественной» смерти, как это происходило с моей мамой. Я насмотрелась тогда, как болезнь берет верх над человеком и как ее жертва попадает в отвратительное серое царство боли, ожидая смерти, будто желанного гостя. Может, таким образом природа помогает смириться с естественным концом. Если бы у меня был выбор, я не хотела бы страдать и пережить то, через что прошла мама. К счастью, Клео по своему статусу не обязана была все это переживать. Смерть — одна из тех немногих областей, в которых животным дарованы привилегии.

Катарина, с лицом мокрым от слез, охотно согласилась, что это верное решение. Филип помог нам в последний раз завернуть Клео в ее одеяльце, чтобы отвезти ее к Злому ветеринару, который, как я теперь понимала, совсем не был злым.

— Ну пора, старушка, — сказал он, втыкая тонкую иголочку ей в бедро. Движение было таким плавным, что Клео даже не вздрогнула. Пока мы прощались с ней, Клео лежала на боку, свернувшись полумесяцем. Вдруг голова ее поникла. Клео ушла.

Ветеринар уложил ее в непрозрачный пластиковый мешок, и мы повезли ее домой, завернув в полотенце.

Филип начал копать яму под кустом волчника, рядом с палисадником. Лопата с глухим, размеренным постукиванием входила в мягкую почву. Глядя на его затылок, я видела, что он очень расстроен. Не так, как герои телепрограмм, те горюют картинно, со слезами, которые в последние годы вошли в моду у представителей обоих полов. Его горе было сдержанным, достойным — именно так и вели себя в трудные минуты мужчины, пока им не внушили, что сдержанность вредна для здоровья.

Мне хотелось подойти сзади, отобрать лопату, обнять — но так было бы только хуже. Мужчинам становится легче, когда они заняты каким-то делом. Кроме того, мне еще нужно было справиться с собственными, совсем никому не нужными слезами.

Мне показалось, что прошло очень много времени, пока Филип остановился и отставил лопату. Мы постояли, глядя в яму. Она, пожалуй, была глубже, чем требовалось, но таков уж мой Филип — человек, который всегда делает для своей семьи все и немного больше. А Клео была неотъемлемой частью этой семьи.

— Вряд ли мы захотим хоронить ее в одеяле, — сказал он.

Он развернул одеяло, и безжизненное тельце Клео выскользнуло из пластикового мешка на землю. Прежде чем опустить ее в яму, Филип наклонился и поцеловал ее в голову.

— Она прожила в этой семье дольше, чем я, — вздохнул он.

Птицы пели реквием, пока, горсть за горстью, земля покрывала ее тело.

Мне приходилось слышать о культурах, представители которых хоронят своих мертвецов в саду. Сейчас я начала понимать, какой в этом смысл. Каждое утро я шла к почтовому ящику и по дороге здоровалась с Клео. Садовник посмотрел на меня с тревогой, когда я попросила не копать слишком глубоко вокруг куста волчника. Нашу драгоценную кошку не следовало беспокоить.

Клео правила нашей семьей в течение почти двадцати четырех лет. Она помогла затянуться ранам, от которых я не чаяла излечиться. Может, ее работа была завершена, исцеление произошло, и теперь нам было по силам обходиться без нее. Если не считать того, что ее уход сам по себе был горем. Я вдруг стала понимать древних египтян, которые в знак траура сбривали себе брови, если в семье умирала кошка.

Нас все время спрашивали, когда мы заведем новую кошку. Люди говорили так, как будто одна кошка неизбежно тянула за собой другую. Подруга вытащила меня в зоомагазин. Мы смотрели на котят, копошившихся в вольере, в основном пестрых и полосатых. Очаровательные. Одни, играя, катались, сцепившись в пушистые шары. Другие дремали. Прелестные, просто прелестные. Маленький серый котенок карабкался по проволочной сетке, цепляясь лапками и поднимаясь все выше. У клетки собралась группа покупателей, с умилением на лицах, будто на портретах да Винчи. Среди них я увидела взъерошенного, неопрятного мужчину, которого еще раньше заметила на улице. Выражение лица у него было таким злобным, что люди сворачивали в стороны, стараясь с ним не столкнуться. И вдруг агрессия, которая расходилась от него волнами, начала таять: он увидел котенка. Небритая челюсть дрогнула, на лице показалась улыбка. Опершись на проволочную стенку, он наблюдал за ними с самым добродушным видом. Сейчас он следил за серым малышом, который как раз сообразил, что спуститься вниз с верхотуры будет куда сложнее. Зверек беспокойно посмотрел вниз, на пол, потом вверх. Дальше вверх ходу не было. Выбора не оставалось. Котенок исполнил что-то вроде кувырка назад и благополучно приземлился на пол клетки. Мужчина расхохотался. Возможно, котенок напомнил ему его самого, устремляющегося в небеса, но лишь затем, чтобы опять шлепнуться на землю.

— Может, возьмем одного домой? — обратился мальчик-подросток к своей матери. Он тоже не мог отвести глаз от котят. Если сумеет уговорить маму взять котенка, на долю того выпадет благородная миссия. Мальчик был умственно отсталым.

Печальная женщина указала пальцем на симпатичную пятнистую кошечку. Может, ее дом пуст и с нетерпением ждет, когда его пола коснутся подушечки бархатных лапок.

У каждого котенка в вольере было свое предназначение, им предстояло излечивать разбитые сердца, обучать людей истинной природе любви. Не было среди них ни одного, кого бы мне не хотелось прижать к груди, согреть, приласкать. Но в тот день я не собралась брать себе котенка.

Кошки — не какие-то предметы, которые можно «брать» или «заводить». Кошки появляются в человеческой жизни, когда они необходимы и с определенной целью, которая на первый взгляд может быть незаметна и непонятна. Я определенно не собиралась заводить котенка сразу после смерти Сэма. По крайней мере, мне так казалось. Жизнь — штука противоречивая. Иногда то, чего, как нам кажется, мы совсем не хотим, оказывается именно тем, что нам больше всего нужно. Клео, такая уютная, непоседливая, несносная, ласковая, оказалась как раз тем, в чем нуждалась наша семья. Она вырвала нас из бездны горя и скорби, напомнила о том, как радостно жить и дышать. Она научила нас раскрепощаться, смеяться и быть собранными, когда это необходимо.

Хранительница нашего очага, Клео внимательно следила за каждым этапом нашего долгого путешествия. Она оставалась с нами до тех пор, пока мы в ней нуждались: на десять, а то и двадцать лет больше, чем предполагала. Не знаю, кто нам ее послал — Сэм или древняя египетская богиня-кошка, — но она, не скупясь, отдавала нам свою целительную силу, делилась ею с такой щедростью, которой даже трудно требовать от кого бы то ни было.

Как только к нам начала робко возвращаться вера в жизнь, в ней стали происходить настоящие чудеса. Изумительные люди, такие как Джинни, Джейсон, Энн Мэри и Филип, появлялись точно в нужное время. Клео контролировала каждую встречу, каждое знакомство.

Иногда даже создавалось впечатление, что она их каким-то образом и организует. Я навсегда сохраню благодарность всем тем, кто помог нам прийти в себя и восстановиться после потери Сэма. Я, впрочем, до сих пор не могу сказать с уверенностью, что мы восстановились окончательно. Мы изменились, выросли, повзрослели. Но Сэм, его жизнь и смерть, всегда останется неотъемлемой нашей частью.

Гнев постепенно уступил место пониманию и прощению, а спустя много лет я с огромным облегчением узнала, что Сэм умирал не в одиночестве и не страдал от боли. Я, в конце концов, узнала, что Супермен — это не выдуманный, а реальный персонаж. Это тот герой, который останавливается, увидев, что произошло несчастье, и помогает жертвам как может. Для нас Суперменом оказался человек по имени Артур Джадсон.

На протяжении многих лет я не хотела возвращаться на веллингтонский зигзаг. Джинни, с характерной для нее чуткостью, понимала это и никогда не настаивала. Мы с ней встречались в Австралии или других районах Новой Зеландии, да везде, где есть приличный совиньон. Но любопытство в конце концов взяло верх, и я собралась в путь. Взятая напрокат машина ползла вверх по холму к Вейдстауну, а я собиралась с духом, готовясь к душераздирающим сценам узнавания. Вот первый поворот, потом второй. За ним, как и раньше, небольшой общественный сквер, даже мини-парк, с видом на гавань. Когда-то мне хотелось установить здесь памятник Сэму, скульптуру в память о нем, но в бетоне и нержавеющей стали нет тепла. Бывают и лучшие способы увековечить память о потерянном ребенке.

Дорога выпрямилась, сузилась и круче пошла вверх, приближаясь к пешеходному мостику — он все так же висел над автострадой, выгнувшись дугой. Сбросив скорость, я жадно всматривалась в знакомые места, охваченная возбуждением. Вот деревянная лестница, вот тротуар и то место, где много лет назад Сэм оглянулся на брата и сказал: «Тихо ты». Вот шершавый асфальт на том месте, где растеклось пятно крови. У меня сжалось сердце. Зачем только я решила еще раз заново пережить все это?

С тех пор, как мы уехали, улица наша будто помолодела: дома были ярче покрашены, сады — лучше ухожены. В конце дороги я остановилась ошеломленная: зигзаг исчез. Джинни как-то упоминала, что соседи вскладчину наняли бульдозер и тот проложил прямой путь с удобным доступом к каждому дому, но я и представить не могла, что перемены настолько разительны. Старого зигзага с его поворотами и извилинами не было в помине. Вместо него с холма во весь опор неслась вниз самая настоящая асфальтированная дорога. Я стояла на самом верху бывшего зигзага, теперешней дороги, глядя вниз на город. Там появилось множество современных многоэтаэжных административных зданий. С юга налетал свирепый ветер.

— Как насчет шипучки, дорогая? — раздался знакомый голос. Мы с Джинни крепко обнялись. Морщинки в уголках глаз и несколько седых волосков только придали выразительности ее красоте. Леопардовые лосины и причудливые серьги уступили место струящейся юбке и шелковой блузе, в которых было бы не стыдно пройтись и по улицам Милана.

Вместе мы не спеша спустились по дороге — раньше это был бы один зиг и еще один заг — до дома Джинни. Я старалась не смотреть в ту сторону, где когда-то было наше бунгало. Боялась, что этот взгляд может выпустить на волю целую армию демонов. Буйных джунглей, окружавших когда-то дом Десильва, уже не было, но дом выглядел все таким же безмятежным и спокойным. Хлопнула пробка от шампанского, а Джинни тем временем рассказывала, что они с Риком пытались присмотреть квартиру в городе, но ни одна не могла сравниться с этим домом, который казался им самым удобным и красивым. Да и вид отсюда был удивительный.

Кивнув, я осмотрелась. Вкус Джинни претерпел изменения, шик восьмидесятых сменился европейской строгостью. Их с Риком, продолжала Джинни, местные жители причисляют к элите — как-никак, они прожили здесь больше тридцати лет. Батлеры переехали лет десять назад. Миссис Соммервиль переселилась в небесную учительскую.

— А как наш старый дом? — осторожно поинтересовалась я.

— Там недолгое время жил один футболист со своей девушкой, — сказала Джинни. — Потом кто-то начал его перестраивать, да не довел дело до конца, так дом и стоит на том же месте. Да ты сама взгляни. У нас сверху его отлично видно, помнишь?

Следом за ней я нерешительно поднималась по лестнице, успокаивая себя тем, что, если упаду, Джинни сумеет оказать помощь, как никто другой. Она отдернула штору и подтолкнула меня к окну. Я с трудом узнала наш старый домик. Палисадника, тропинки к дому, грядки с незабудками не осталось и в помине.

Это место, как и яма, которую рыли мальчишки, было забетонировано и превращено в ровную площадку достаточного размера, чтобы вместить два легковых автомобиля. Разумно, конечно. Живущим там больше не придется тащиться с тяжелыми сумками по раскисшей от дождей глинистой тропинке. Темные панели перекрасили в белый цвет, закрасив заодно и «тюдоровские» балки, некогда придававшие постройке своеобразие и «характер». Кто-то извел ведра белой краски, решив таким образом изгнать из дома призраки прошлого. Дом стал более конкретным, прозаичным. Окно спальни Роба, на карнизе которого так любила дремать Клео, осталось таким же, крыша высилась под тем же углом, но это был уже не наш дом. Как зигзаг и многое другое в округе, он отошел в мир иной.

Я долго внутренне готовилась к этой поездке, опасаясь встречи с прошлым. Только вышло все не так: глядя из окна Джинни вниз на наш дом, я ощутила то, чего никак не ожидала, — облегчение и умиротворение. Круг замкнулся, цикл был завершен. Наша жизнь на зигзаге поблекла, выцвела, точно старая фотография. Остались только воспоминания. Единственным, что действительно имело значение, была наша теперешняя жизнь.

Даже после смерти Клео продолжала напоминать нам о своем присутствии. Черные волоски — их ни с чем невозможно было спутать — по-прежнему были повсюду у нас на одежде и постельном белье. В морозильной камере лежали сверточки с замороженным кошачьим кормом. Вытащив из подвала отвергнутую Клео кошачью лежанку, я решила позвонить Робу. Разумеется, линия оказалась занята.

— Ты мне дозванивался? — спросила я.

— Нет, я разговаривал кое с кем.

— Это с кем же?

— С Шантель. Она вернулась в Австралию.

— О, это замечательно. Со своим молодым человеком?

— Она с ним рассталась.

После смерти Дэниела дружба Роба и Шантель окрепла. Гибель Сэма настолько до сих пор помнилась Робу, что он оказался способен понять боль девушки. Отныне оба они принадлежали к не имеющему имени объединению тех, кто лишился своих братьев. Они с год пожили вместе, потом решили пожениться и начали обсуждать, каким бы котенком им пополнить свое хозяйство. Поиски велись через Интернет. Может, выбрать британскую короткошерстную? Или даже сиамскую?

Как-то они гостили с ночевкой у Труди, тетушки Шантель, той самой, что познакомила их почти десять лет назад. Бирманская кошка Труди настояла на том, чтобы спать с ними в одной кровати.

— Ни за что не заведу породистого котенка, этот вариант не рассматривается, — заявил после этого Роб. — Эта кошка всю ночь со мной говорила, требуя, чтобы я освободил ее кровать.

— Господи, да что ж такое у тебя происходит с кошками? — изумилась я.

— Не знаю. Но думаю, что это передала мне Клео.

Я улыбнулась, вспомнив, как шестилетний Роб не спускал с рук только что появившегося у нас котенка, как Клео помогла ему в первый раз провести ночь в своей комнате без Сэма, как «разговаривала» с ним во сне или в мечтах, как помогала найти друзей. Проведя с нашим семейством без малого четверть века, кошачья богиня Клео занимала почетное место на бесчисленных деньрожденных вечеринках и выхаживала Роба в тяжкое время болезни. Даже сейчас, покоясь под кустом волчника, Клео продолжала присматривать за нами.

Если они с Шантель все же решат завести кошку, сказал мне Роб, это будет обычная беспородная «дворняжка». Но я нисколько не удивлюсь, если в ней окажется хоть волосок от абиссинки.

История Клео никогда не родилась бы без помощи множества прекрасных людей. Не могу не поблагодарить Писательский центр г. Виктории за возможность прослушать курс по документалистике. Без поддержки автора курса, Мими Макдоналд, я нипочем не отважилась бы отправить по электронной почте идею этой книги в издательство «Аллен & Энвинн Фрайди Питч». Не знаю больше ни одного солидного издательства, которое бы так поощряло начинающих авторов, предлагая присылать на рассмотрение рукописи, да еще и обещая дать ответ через несколько дней. «Фрайди Питч» — просто дар божий для авторов-одиночек, такой подход к работе можно назвать революционным. По решению литературного редактора Луизы Тертелл Клео спланировала прямиком в руки Джуд Макджи. Великолепная Джуд с самого начала поверила в историю нашей кошки. Она поддерживала и подбадривала меня, отметая все колебания и сомнения, особенно во время болезни, которая неожиданно на меня свалилась во время работы над книгой.

Хочу выразить благодарность также Родерику и Джиллиан Дин, которые первыми подсказали мне идею написать о Клео. И еще спасибо Дугласу Друри за успокоительные ланчи на протяжении месяцев работы над рукописью, которые казались ужасно долгими поверхностной журналистке, раньше писавшей не более пятисот слов за один присест.

Джулия Уэнтворт, лучший в мире преподаватель йоги, также заслуживает упоминания. Это удивительно, но цветы от нее появляются и телефонные звонки раздаются всегда именно тогда, когда они больше всего нужны. Огромное спасибо Саре Вуд, с которой так хорошо можно похихикать за чашкой кофе, Хезер и Мано Теватсанам — за их бесконечную доброту. Крепко обнимаю свою сестру Мэри, люблю ее и благодарю за трогательную заботу и помощь во время моего выздоровления. И Морин Ристерер — за сообщения по электронной почте, которые меня очень поддержали. Еще спасибо Лиз Паркер, чей непогрешимый вкус и точный глаз помогали в работе. Хочу тихонько благодарно мурлыкнуть вам, Дженни Уиллер, Джуди Макгрегор, Бренда Уорд, Линдси Доусон и другие потрясающие редакторы и сотрудники издательства.

От всего сердца говорю я спасибо Филипу, Робу, Лидии, Катарине, Шантель и Стиву за то, что позволили мне явить миру мою собственную версию нашей общей истории. Я совершенно уверена: представься каждому из них возможность описать те события с их точки зрения, все рассказы получились бы разными, и каждый из них осветил бы эту историю с другого ракурса. Доверие и великодушие моей семьи оказались безграничными. Пятерка с плюсом Филипу и Катарине за то, что готовили, ходили в магазин, стирали и делали все по хозяйству, а Лидии — за ее божественные массажи.

Низкий поклон от всех нас Клео, которая так долго любила нас всем сердцем.

Смурфы — синие гномы, герои комиксов, мультфильмов и детских компьютерных игр.

Макс Брух — немецкий композитор (1838–1920).

«Зеленая яичница с беконом» (1960) — популярная американская детская книга Теодора Сойчас Гайзела (д-р Сойс).

Детская книга Эла Перкинса.

Элизабет Кюблер-Росс (1926–2004) — американский психолог швейцарского происхождения, создательница концепции психологической помощи умирающим больным.

«Старски и Хатч» — криминальный сериал, популярный в 1970-е годы. В 2004 году снят одноименный римейк.

Автор ошибается — длинными домами, или длинными вигвамами, назывались большие многосемейные дома не у африканских племен, а у североамериканских индейцев — ирокезов и др.

Битва за Англию — воздушные бои над территорией Великобритании в 1940–1941 гг.

Марк Ротко (1903–1970) — американский художник-абстракционист.

Шираз — сорт красного винограда и вина.

Эдмунд Персиваль Хиллари (1919–2008) — новозеландский исследователь и альпинист, первый покоритель Эвереста.

Фовизм — направление во французской живописи и музыке конца XIX — начала XX века.

«Змейки и лестницы» — популярная детская настольная игра.

Ричард Чарльз Роджерс (1902–1979) и Оскар Хаммерстайн II (1895–1960) — композитор и поэт, авторы ряда известных мюзиклов, среди которых «Оклахома!» и «Звуки музыки».

«Happy Meal»(англ.) — веселая, приятная еда.

Ай-Эм-Ди — Международный институт управленческого развития (англ. IMD — International Institute for Management Development).

МБА — магистр бизнес-администрирования (англ. Master of Business Administration) — квалификационная степень в управлении.

Chercher le police (франц.) — обратиться в полицию.

Постоянный ансамбль кордебалета, выступающий перед киносеансами в киноконцертном зале «Радио-сити».

«Приключения Присциллы, королевы пустыни» (1994) — австралийский фильм-мюзикл.

Дама Эдна Эверидж — персонаж австралийского комика Барри Хамфриса, пародия на типичную австралийскую домохозяйку.

Эйч-Ар-Ти (HRT) — спутниковый канал вещания в Австралии и Новой Зеландии.

Аутбэк (англ. Outback) — отдаленные пустынные засушливые области Австралии.

Кубок Мельбурна — скачки, проводящиеся в Мельбурне каждый год в первый вторник ноября. В этот день у жителей Мельбурна выходной.

Джулия Чайлд — ведущая кулинарных шоу на американском ТВ, автор книг, посвященных французской кухне.