Страна Каффа, родина кофе, до сих пор одна из наименее изученных областей Эфиопии, расположенная в юго-западной ее части.
1.0 — создание файла by Indigo
Слово, происходящее от названия этой страны, не подозревая о ее существовании, ежедневно упоминают миллионы людей. Знают о ней только немногие. Не более десяти европейцев побывали там до конца минувшего века, да и то только в пограничных районах. И только одному — русскому путешественнику, офицеру А. К. Булатовичу, удалось в 1898 г. пройти ее из конца в конец. Впрочем, и сейчас о ней и ее жителях, их древних верованиях и обычаях не так уж много известно. Страна эта — Каффа, родина кофе, до сих пор одна из наименее изученных областей Эфиопии, расположенная в юго-западной ее части.
Здесь, в Каффе, высокие горные хребты с поросшими лесами склонами перемежаются с долинами. Многочисленные реки — Чому. Килу, Мения, Бука и другие, текущие с гор, впадают в Белый Нил, в значительной степени обусловливая его разлив в период половодья.
Дожди обильны. В некоторых местах они выпадают большую часть года. Обилие влаги и плодородие почвы позволяют снимать до трех урожаев в год. Богата и разнообразна растительность лесов. Деревья достигают огромной величины. На вершинах хребтов произрастают бамбуковые рощи, а внизу, в долинах рек и ручьев, — финиковые пальмы.
Населяющие эту страну каффичо принадлежат к так называемым народам сидамо, которые живут в области среднего течения реки Оромо. По этническим признакам они родственны некоторым народам Эфиопии. Язык гонга, или каффичо, относится к кушитским языкам, или, как их иногда именуют, северо-восточной группе хамитических языков. В нее включаются, помимо каффичо, еще языки галла, оромо, данакиль и другие.
Народ каффичо состоит из четырех основных племен — григичо (гонга), гурабе, гиннаро, тедживо, — которые в свою очередь подразделяются на многочисленные роды, ведущие свою родословную от общего легендарного предка. Кроме них, имеются еще амаро — каффичо-христиане, исповедующие значительно выродившееся под влиянием местных верований христианство, — и нагадо — мусульмане, потомки мусульманских купцов, переселившихся в Каффу. В большей или меньшей степени эти племена или группы отличались друг от друга антропологическими признаками, а также верованиями, но они были едины в отношении языка, нравов, многих обычаев, одежды, занятий.
Древнейшее население этих мест — негроидные племена мандшо были покорены каффичо. Оставаясь формально свободными, они считались рабами царя Каффы и обязаны были охранять границы страны. Отряды мандшо всегда несли караульную службу у сторожевых вышек и у ворот, на путях, ведущих в Каффу.
В лесах Каффы, как полагают, — родина кофейного дерева. Впрочем, сами каффичо называют его буно. Настоенный на измельченных зернах его плодов горячий отвар местные жители пьют с незапамятных времен.
Однажды, рассказывает арабское предание, козы наелись кофейных бобов. После этого они всю ночь бегали и резвились. Так пастухи обратили внимание на кофейное дерево. Об удивительном его свойстве проведали потом и абиссинские монахи. Чтобы подкрепить себя для ночных бдений и молитв, они стали пить кофе. Из Эфиопии кофе распространилось и в другие страны. В IX веке его начали заваривать в Персии. Отсюда (а не наоборот, как думают некоторые) оно перешло в Египет и Аравию. К концу XVII века кофе пили во многих европейских странах, — конечно, только очень богатые люди, ибо ценилось оно буквально на вес золота. Но никто не подозревал, где его родина, — ведь драгоценные зерна покупали у арабских купцов. О Каффе в Европу проникали самые смутные, неопределенные и отрывочные сведения. Правда, путь туда был далеким и трудным. От моря ее отгораживали степи, пустыни и горы Эфиопии, раздираемой постоянными войнами, далее жили племена галла (оромо), не признававшие ничьей власти. Реки, степи и горы служили естественными защитными рубежами, преодолеть которые было нелегко, а законы страны строжайше запрещали чужеземцам нарушать ее границы.
Государство Каффа возникло, вероятно, в конце XIII века. Оно было основано народом гонга, который с тех пор стал называть себя каффичо. О предшествующих судьбах, этого Народа, месте его первоначального обитания, путях странствия сохранились только смутные предания в устной традиции.
Вторгшиеся в XVI веке на Абиссинское нагорье племена оромо (галла) отделили Каффу от Эфиопии, которая в это время с огромным напряжением сил едва отстояла свою независимость от полчищ султана Сомали Мухаммеда Гранье. Разоренная Эфиопия, раздираемая к тому же соперничеством феодалов, была надолго ослаблена. Политическая обстановка способствовала не только длительной изолированности Каффы, но и ее усилению. В начале XIX века ее Царю Хотти Гаочо подчинялось около сорока выплачивавших ему дань правите ей разных стран — Конта, Куло, Куча, Тамбаро, Гамо и др. Каффа в эту пору — высокоорганизованное централизованное государство, центр торговли в южной части Абиссинского нагорья. Вступивший в 1854 г. на престол царь Кайе Шерочо объявил себя богом.
Государственный строй Каффы и господствующие в ней социальные отношения были чрезвычайно своеобразны, чему в значительной степени способствовало переплетение нескольких сосуществовавших укладов. Тщательно поддерживаемая на протяжении многих веков изолированность страны привела в конце концов к тому, что здесь сохранились многие пережитки далекого прошлого.
Царь являлся верховным собственником всей земли, имущества и всех своих подданных, и поэтому мы можем говорить, что Каффа представляла собой восточную деспотию. Подобные права царя характерны именно для ряда стран древнего Востока, в первую очередь Египта и государств древнего Судана — Напаты и Мероэ. Однако власть Царя ограничивалась советом семи микиречо, состоявшим из старейшин, представителей семи наиболее влиятельных племен. Они образовывали верховный совет, без которого царь не имел права принимать ни одного важного решения. Более того, микиречо контролировали царя, следя за тем, чтобы он соблюдал все нормы обычного права и предписанные ему религиозные обязанности и ограничения. Ведь царь являлся не только верховным жрецом, но и сам считался живым богом. Поэтому со строгим выполнением им соответствующих обрядов связывались представления о благополучии и безопасности страны. Из сыновей умершего правителя микиречо выбирали ему преемника. Таким образом, в организации государства значительной степени сказывались пережитки родового строя.
Народ в Каффе, объединенный в родовые и сельские общины, никакого участия в управлении страной не принимал. У него было лишь одно право — подчиняться. Старейшины общины собирались только для решения местных дел, например распределения податей.
Широко было распространено рабовладение, особенно среди знати. Однако и рядовые каффичо имели по два-три раба. По мнению Ф. Бибера, до половины всего населения Каффы составляли рабы, которые наряду со свободными земледельцами были основными производителями. Рабы и их дети считались членами семьи, жили на земле хозяина и могли даже вести собственное хозяйство с его разрешения. Это типичные формы примитивного, патриархального рабства, характерные для большинства древневосточных рабовладельческих деспотий. Нет никакого сомнения в том, что более основательное изучение отношений, бытовавших в Каффе, поможет лучше понять многое из того, что до сих пор остается для нас неясным в социально-экономических отношениях древнего Египта, Напаты или Мероэ.
Правители и царьки покоренных царем Каффы племен и народностей считались его вассалами и выплачивали определенную дань. Здесь — конечно, не без влияния Эфиопии — складывались в самом примитивном виде и феодальные отношения.
Стремясь закрепить существующие порядки, господствующая прослойка во главе с царем всеми силами противодействовала проникновению чужеземных влияний. Только торговцы могли находиться в специально предназначенном для этого приграничном городе Бонга, и то лишь с разрешения царя.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что первые более или менее определенные сведения об этой стране достигли Европы только в XVII веке. По существу это было только название страны «Cafa». О ней писал португалец Бальтазар Теллсз в изданной в 1660 г. истории Эфиопии. Он использовал сообщения португальского иезуита миссионера патера Антонио Фернандеша, который в 1613 г. побывал в соседних с Каффой странах, не дойдя, однако, до ее границ. Затем о ней забыли. Молчание длилось сто тридцать лет. В самом конце XVIII века известный английский путешественник Джемс Брюс, открывший область истоков Голубого Нила, называет Каффу в описании своих странствий и сообщает о ней некоторые подробности.
Положение меняется в середине XIX века, когда местоположение Каффы с большей или меньшей степенью точности обозначается на картах. Француз Т. Лефевр, много лет проведший в Эфиопии, пытается подвести итог всему, правда, очень немногому, что стало к тому времени известно о Каффе преимущественно из расспросов побывавших там эфиопов.
Наконец, в 1843 г. Антуан д'Аббади, известный французский исследователь Эфиопии, двенадцать лет путешествовавший по этой стране и сделавший очень многое для познания ее, переступил заветные границы Каффы. Его пребывание в Каффе длилось всего 11 дней, и далее Бонги проникнуть ему не удалось. Но и за этот более чем краткий срок он сделал ценные геодезические наблюдения. Кроме того, немало сведений о Каффе д'Аббади собрал во время своих длительных странствий по Эфиопии.
Почти два года (с октября 1859 по август 1861 г.) прожил в Бонге монах ордена капуцинов, впоследствии кардинал Лоренцо Массаи, глава католической миссионерской миссии. Однако чрезмерное рвение по обращению в «истинную веру» местных жителей заставило правившего тогда царя Кайе Шерочо попросить Массаи оставить пределы страны значительно раньше, чем последний рассчитывал. Двенадцать томов написал впоследствии, будучи уже в Риме, кардинал Массаи о пребывании в Эфиопии. Из них один целиком посвящен Каффе, ее жителям, их обычаям и нравам. Эти записи, хотя и сделанные по памяти (дневники Массаи пропали), имеют значительную ценность, так как относятся к тем годам, когда Каффа была еще независимым, самостоятельным государством.
Не одна попытка проникнуть в запретную страну была предпринята во второй половине минувшего века. Особенное рвение проявляли итальянцы. И в этом нет ничего удивительного. «Обделенный» более сильными соперниками при разделе колоний в Африке, итальянский капитал стремился урвать все, что было возможно. Эфиопия и прилегающие к ней страны представлялись наиболее лакомым и доступным куском, и под видом «научных экспедиций» в них велась усиленная разведка. Однако только нескольким европейцам довелось побывать в Каффе, да и то недолго.
Капитан Антонио Чекки и доктор Кьярини после утомительного, полного опасных приключений путешествия достигли лежащей к северу от Каффы области Гера. Здесь их задержали, С трудом, сочетая хитрость с силою, удалось им освободиться, и в течение недели в июне 1879 г. они прошли по северным районам страны, минуя Бонгу, и проникли в область Каро, что находится северо-западнее Каффы. Не выдержав трудностей пути, доктор Кьярини скончался в октябре того же года. Что касается А. Чекки, то он издал подробный отчет о путешествии, где привел довольно точное описание Каффы и ее жителей. Отчет содержал также словарь и грамматику языка каффичо.
Последним из немногих европейцев, которым довелось побывать в запретной стране в последние годы перед утратой ею независимости, был француз Пьер Солейе. Но и его пребывание в Каффе длилось всего десять дней (с 12 по 23 декабря 1883 г.), после чего он вынужден был покинуть страну, также ознакомившись только с ее северной окраиной. Все же П. Солейе посчастливилось увидеть то, чего после него уже никто не видел, — Каффу во всем ее древнем великолепии. Свои впечатления и наблюдения он опубликовал сначала в журнале географического общества Руана, а потом выпустил отдельной книгой, ныне чрезвычайно редкой.
Наконец, известный итальянский путешественник Витторио Боттего, исследовавший течение реки Омо и установивший, что она не является притоком Нила, как ошибочно считали в то время, прошел в июле 1896 г. по ее течению вдоль гор области Каффы Читта. Таким образом, в самой Каффе он не был, хотя кое-какие сведения о ней и приводит.
Итак, до конца XIX века в Каффу посчастливилось проникнуть лишь пятерым европейцам: трем итальянцам и двум французам. Только одному, Л. Массаи, удалось задержаться там более двух недель, но никто из них не попал в глубь страны. Им довелось ознакомиться только с ее окраинами, преимущественно северными.
Казалось, что Каффа еще надолго сохранит свои тайны от любопытных глаз европейцев. Но грозные и неотвратимые события положили конец многовековой замкнутости Каффы и раскрыли некоторые ее загадки.
В 1895 г. Италия, забыв о свободолюбии народов Эфиопии и не рассчитав собственных сил и возможностей, без предупреждения начала военные действия, стремясь превратить Эфиопию в колонию и осуществить, таким образом, давно лелеемые замыслы. Все население страны поднялось на народно-освободительную войну. Захватчики, несмотря на огромное преимущество в вооружении и технике, терпели одно поражение за другим. После полного разгрома при Аду а в мае 1896 г. итальянцы вынуждены были отказаться от своих планов и заключить мир с Эфиопией. Победителям достались огромные трофеи, в первую очередь современное оружие.
Война сыграла огромную роль в истории Эфиопии. Она не только укрепила национальное самосознание, но во многом способствовала усилению и сплочению этого феодального государства. В результате увеличилась и его военная мощь. Помогли, конечно, и захваченные у итальянцев военные трофеи. Таким образом, Эфиопия, по существу, впервые доказала империалистическим державам, что народы Африки могут отстоять свою независимость и имеют все права на самостоятельное существование. Этот исторический урок сыграл огромную роль в борьбе африканских народов против колониального гнета.
Отразив опасность с востока, Эфиопия столкнулась с новой угрозой, на сей раз у южных и западных границ, — угрозой, на первый взгляд, и не столь явной, но могущей иметь далеко идущие последствия, что не осталось незамеченным таким дальновидным политиком, каким был правящий тогда негус Менелик II: В это время Англия стремилась претворить в жизнь свои давно уже вынашиваемые планы — захватить области Центральной Африки, которые отделяли ее колонию Уганду от подвластного ей Судана, и таким образом соединить в единое целое все свои владения и зоны влияния на «Черном континенте» от Средиземного моря до мыса Доброй Надежды. В Судане, охваченном тогда национально-освободительным движением, имевшим религиозную окраску, — так называемым восстанием Махди, — к Хартуму двигался двадцатитысячный корпус генерала Китченера. С юга, из Уганды, ему навстречу должен был выступить отряд майора Макдональда, которому предписывалось овладеть верхним течением Нила, рекой Джубой и устьем реки Омо, впадающей в открытое незадолго до этого озеро Рудольф. Таким образом, в руки англичан попали бы не только все земли, прилегающие к среднему и верхнему течению Нила, но и области, непосредственно граничащие с Эфиопией. Однако этим замыслам не было суждено тогда осуществиться, и не только потому, что взбунтовались солдаты Макдональда. Возможное усиление Англии отнюдь не возбуждало чрезмерной радости у французов, имевших свои, и притом немалые, интересы в Африке. Трезво отдавая себе отчет в том, что при создавшемся положении им ничего не удастся заполучить в Африке, — впоследствии это было достаточно наглядно и убедительно подтверждено знаменитым «фашодским инцидентом», — они предпочитали иметь своим соседом эфиопского, а не британского льва. Поэтому французские представители при дворе негуса Эфиопии Менелика II без лишних церемоний дали ему понять, что Франция не будет слишком огорчена, если он продвинет свои границы на юго-западе вплоть до их собственных владений, а также до Бельгийского Конго. Пути англичанам на юг, таким образом, оказались бы отрезаны.
Впрочем Менелик не нуждался ни в намеках, ни в поощрении, ни в подстрекательстве. Он уже давно с тревогой следил за интригами колониальных держав и за тем, как они порабощали один за другим свободные племена и народы. Еще в 1891 г. негус весьма энергично заявил, что не останется сторонним и пассивным наблюдателем того, как другие страны будут делить между собой некогда принадлежавшие Эфиопии земли. Менелик твердо решил восстановить древние границы страны на западе и на юге вплоть до правого берега Белого Нила и озера Виктория. Было совершенно очевидно, что, предоставив свободу действия англичанам, он тем самым поставит под угрозу независимость своей родины. Победа над Италией, с одной стороны, и реальная угроза на западе вследствие активизации военных действий в Судане, с другой, способствовали решению Менелика перейти от слов к делу. Он решил качать военные действия с целью присоединить к Эфиопии области на юго-западе государства — Каффу и Дженджеро, земли галласов, конта, куло и многих других племен и народов. Но были и другие причины, предопределившие это решение. В случае успеха Абиссинское нагорье объединялось в единое административное и экономическое целое, чему в значительной степени способствовали природные и географические условия. Кроме того, нельзя забывать, что Эфиопия была типичным феодальным государством, а в условиях феодальных отношений войны и сопряженный с ними грабеж являются обычным средством пополнения и государственной казны и доходов отдельных феодалов. Молва о сказочных богатствах Каффы, которые якобы наполняли сокровищницы ее царей, разжигала воображение и алчность эфиопских феодалов и их воинов.
Таковы вкратце причины, приведшие к тому, что в марте 1897 г. три эфиопские армии общей численностью 31 000 человек под командованием раса Вольде Гиоргиса вторглись в пределы Каффы. О ходе войны и ее последствиях читателю расскажет автор книги. Здесь мы приведем только некоторые отсутствующие в ней подробности.
Еще до 1897 г. Менелик неоднократно пытался овладеть Каффой. С 1881 г. семь раз выступали против нее военачальники негуса с целью заставить каффичо выплачивать дань, однако решающего успеха им добиться не удалось.
Положение резко изменилось после победы над Италией, когда в руки эфиопов попало превосходное вооружение. Достаточно сказать, что две трети эфиопов имели винтовки, в то время как у каффичо было всего триста устаревших ружей.
Первоначально Менелик предполагал присоединить Каффу к своей империи на правах вассального государства, с тем чтобы царь каффичо Гаки Шерочо сохранил все свои права и прерогативы. Однако длительное и упорное сопротивление населения, затянувшее войну на восемь месяцев, возбудило опасение, что каффичо при первой возможности поднимут восстание. Поэтому негус присоединил Каффу к Эфиопии, назначив туда правителем ее завоевателя Вольде Гиоргиса, а Гаки Шерочо разлучили с его подданными, отправив в плен. Страна была почти совершенно опустошена. Тысячи воинов пали в боях, защищая родину. В Европе эти события прошли совершенно незамеченными. Ведь о существовании Каффы знали лишь немногие географы, этнографы и другие специалисты. Только парижская газета «Тан» сочла возможным поместить небольшую заметку, в которой к тому же имелись неточности.
Так исчезло государство, просуществовавшее почти шесть столетий. Однако с точки зрения объективного развития истории нельзя не признать, что, невзирая на все жестокости, допущенные завоевателями, несмотря на нищету и голод, воцарившиеся в Каффе после ее поражения, присоединение Каффы к Эфиопии имело несомненно прогрессивный характер. Это прекрасно понял еще в конце минувшего века посетивший Каффу русский путешественник А. К. Булатович. Он указывает, что Менелик II, выражая в данном случае интересы своего народа, «вступает в отчаянную борьбу за существование своего государства, его свободу и самостоятельность, одерживает над врагом ряд блестящих побед и этим самым доказывает неопровержимым образом, что в Африке есть черная раса, могущая постоять за себя и имеющая все данные на независимое существование. В стремлении расширить пределы своих владений Менелик выполняем лишь традиционную задачу Эфиопии как распространительницы культуры и объединительницы всех обитающих на Эфиопском нагорий и по соседству с ним родственных племен, и совершает только новый шаг к утверждению и развитию могущества черной империи… Мы, русские, — пишет далее А. К. Булатович, — не можем не сочувствовать этим его намерениям не только вследствие политических соображений, но и из чисто человеческих побуждений. Известно, к каким последствиям приводят завоевания европейцами диких племен… Туземцы Америки выродились и теперь почти не существуют… черные племена Африки стали рабами белых. Совсем иные результаты получаются при столкновении народов, более или менее близких друг другу по своей культуре. Для абиссинцев египетская, арабская и, наконец, европейская цивилизация, которую они мало-помалу перенимали, не была пагубной»[1]. Действительно, в Каффе не только исчезли многие примитивные, варварские обычаи и обряды, в том числе связанные даже с человеческими жертвоприношениями, но и открылись возможности для проникновения более совершенных орудий производства, более прогрессивных социально-экономических отношений, свойственных более передовой по сравнению с Каффой Эфиопии.
Завоевание положило конец вековой изолированности и помогло проникновению туда западного капитала, что в данных конкретных условиях сыграло несомненно положительную роль, способствуя оживлению хозяйственной жизни страны и возникновению более передовых видов собственности. Впервые можно было, хотя и не без трудностей, попасть в области, манившие исследователей своей недоступностью и таинственностью. И первый, кто вступил в эту неведомую страну, прошел ее из конца в конец и оставил подробное, полное ценных наблюдений и дотоле неизвестных фактов описание Каффы, был выдающийся русский путешественник, штаб-ротмистр лейб-гвардии гусарского полка Александр Ксаверьевич Булатович.
С покорением Каффы цель, к которой стремился Менелик II — оградить свою страну от посягательств Англии, — не была еще достигнута. Следовало присоединить к Эфиопии огромную территорию, простиравшуюся от горных хребтов Каффы до озер Альберт и Рудольф. И вот к началу зимы 1898 г. три новые эфиопские армии, полностью снаряженные и укомплектованные, готовились к выступлению в эти почти неисследованные земли с целью достичь берегов Нила в его верхнем течении.
А. К. Булатович, входивший в состав специальной миссии, посланной из Петербурга в Аддис-Абебу, решил воспользоваться благоприятным случаем и отправиться вместе с войсками негуса туда, куда еще не ступала нога европейца. Наиболее интересным в этом отношении был маршрут армии покорителя Каффы раса Вольде Гиоргиса. Ведь еще никому не удавалось проникнуть южнее северных границ каффичо. А. К. Булатович был уже опытным путешественником. Еще в 1896–1897 гг. он предпринял экспедицию в малоизученные области Западной Эфиопии и перешел реку Баро, дотоле не исследованную ни одним европейцем. На обратном пути он побывал в долине Голубого Нила[2].
Вторая экспедиция А. К. Булатовича длилась полгода — с января по июнь 1898 г. Здесь нет ни необходимости, ни возможности останавливаться на ней. Подробное описание открытий и наблюдений А. К. Булатовича вполне заслуживает отдельной книги. Достаточно сказать, что он окончательно опроверг ошибочное мнение, что река Омо является притоком Нила, им точно были определены и впервые нанесены на карту истоки важнейшего притока Белого Нила — Собата, а также открыт большой горный хребет, тянущийся на несколько сот километров с севера на юг вдоль русла Омо. Отдельные вершины его достигают трех тысяч метров. Этот хребет является водоразделом между бассейнами Нила и озера Рудольф. Можно прямо сказать, что А. К. Булатович был пионером в области картографических, гидрографических, орографических и климатологических исследований этой обширной территории. Его деятельность вызвала восторженные отзывы Русского географического общества, присудившего ему серебряную медаль имени П. П. Семенова-Тян-Шанского.
Роль и значение А. К. Булатовича в исследовании Каффы превосходно определил Фридрих Бибер, который, в отличие от автора настоящей книги, отнюдь не замалчивал заслуг предшественников. «Первым европейцем, вступившим в страну Каффу после ее завоевания и присоединения и имевшим возможность свободно путешествовать по ней, был русский, А. К. Булатович, капитан царской лейб-гвардии… О своем путешествии А. К. Булатович издал книгу с многочисленными редкими иллюстрациями и большой картой. К сожалению, для нерусских она недоступна. В ней он приводит подробные сообщения о стране и населении Каффы. Сначала описывается страна в географическом и геологическом отношениях, причем особенно упоминаются ее лесные богатства… Далее он описывает население Каффы, его происхождение и прилагает к этому историю страны до ее завоевания, причем сч пользуется преданиями каффичо и амхарцев… Затем описывает придворный церемониал, управление и законы государства, его административное деление, племена, населяющие страну, происхождение земельной знати, одежду, пищу утварь, дома и погребения… положение женщин, верования и мировоззрение каффичо и в конце касается экономических отношений»[3]. Ф. Бибер прямо признает, что некоторые сведения, например о завоевании Каффы, он заимствовал у А. К. Булатовича[4], правдиво передававшего все, что он видел, и отнюдь не скрывавшего, невзирая на симпатии к Эфиопии, разорения Каффы, вызванного войной и ее последствиями. Велика заслуга русского путешественника и в изучении малоизвестных племен, обитавших южнее каффичо, которые незадолго до него посетил только итальянец В. Боттего. Наконец, А. К. Булатович первый правильно определил, что в Эфиопии преобладают феодальные отношения, а не рабовладение, как это было общепризнано до него.[5]
Прочтенное им на заседании Русского географического общества в начале 1899 г. сообщение о сделанных открытиях и результатах наблюдений и исследований получило очень высокую оценку. Вторая экспедиция А. К. Булатовича «по собранным материалам и по длине маршрута (около 8000 км)… является одним из наиболее выдающихся путешествий в Эфиопию конца XIX века» 6. Недаром его отчет, представленный в Русское географическое общество, незамедлительно перевели на французский и итальянский языки и поместили в специальных журналах.
Последующая судьба А. К. Булатовича была необычна и загадочна. Блестящий кавалерийский офицер, превосходный спортсмен, талантливый и наблюдательный исследователь, чьи заслуги были общепризнаны, перед которым открывалась многообещающая, по представлениям его круга, карьера, он вскорости после возвращения в Петербург по остающимся до сих пор неизвестными причинам решил отказаться от «мира» и уйти в монастырь. Пробыв некоторое время послушником, бывший гусар принял постриг под именем Антония. Впрочем и в новых условиях он преуспевал и довольно быстро стал иеромонахом. Переменив несколько обителей, «отец Антоний» обосновался в подворье Важеозерско-Никифоро-Белозерского монастыря, что находилось за Невской заставой в Петербурге. В марте 1913 г. он таинственно исчез. Некоторое время монахи скрывали столь прискорбное для их репутации обстоятельство. Однако, когда через несколько дней распространились всевозможные слухи, им пришлось передать дело в полицию, но розыски оказались безуспешными. Отец Антоний пропал бесследно. Говорили, как сообщалось в одной из газет, будто он отправился на Афоч. Так ли это, пока установить не удалось. Начатые, но пока не завершенные поиски следственного дела об этом во всех отношениях загадочном факте результатов не дали. Возможно, когда его удастся обнаружить в наших архивах, мы узнаем о последующей судьбе этого несомненно выдающегося путешественника.
В печати недавно промелькнуло сообщение о том, что авторам «Золотого теленка» И. Ильфу и Е. Петрову была известна судьба А. К. Булатовича[6], которого они вывели во вставном «Рассказе о гусаре-схимнике» графе Алексее Булатове, «помогавшем абиссинскому негусу Менелику в его войне с итальянцами». Действительно, многие совпадения в деталях, начиная с фамилии, не оставляют сомнений в том, что писатели были достаточно хорошо осведомлены о биографии путешественника. Однако каким образом они ее узнали, также пока не выяснено.
Но А. К. Булатович не был единственным русским путешественником, посетившим Каффу. Следует наполнить еще об одном человеке, который был в числе первых исследователей Каффы и о котором автор настоящей книги упоминает только мимоходом и в таких выражениях, что создается совершенно ошибочное представление о его значении и роли в экспедиции Фридриха Бибера. Это Евгений Всеволодович Сенигов, также офицер русской армии, талантливый художник, великолепный знаток Эфиопии, где он прожил почти всю свою жизнь, чья биография также ждет своего исследователя.
Отто Бибер мимоходом говорит о «переводчике и проводнике Сенигове», который поступил на службу к его отцу перед путешествием в Каффу. У читателя создается впечатление, что это был технический исполнитель, предназначенный выполнять всевозможные мелкие и не очень ответственные поручения. В действительности дело обстояло далеко не так. В порыве легко объяснимой сыновней привязанности, но явно в ущерб истине, автор искажает факты. Подпоручик русской армии Е. В. Сенигов попал в Эфиопию в составе военной миссии Н. С. Леонтьева (1899 г.). Он происходил из вполне обеспеченной и достаточно родовитой дворянской семьи и получил, видимо, хорошее образование. Восприняв кое-какие весьма неопределенные народническо-демократические идеи о свободе и равенстве, заставившие его весьма отрицательно относиться к господствующим в царской России порядкам, горячо полюбив Эфиопию и ее народ, Е. В. Сенигов решил навсегда остаться в этой стране, что он без излишних колебаний и осуществил. Усвоив все нравы и обычаи местного населения, в совершенстве овладев несколькими диалектами, он даже внешне мало отличался от коренных амхарцев, носил их одежду и не признавал никакой обуви. Средства для существования Е. В. Сенигов добывал, выполняя всевозможные поручения как переводчик. Кроме того, он был чрезвычайно одаренным художником, и его портреты и композиции легко находили покупателей среди европейцев. Менелик II подарил Сенигову небольшое имение вблизи Аддис-Абебы, где он жил, женившись на эфиопке. И, конечно, такой превосходный знаток страны, как Е. В. Сенигов, побывавший в Каффе за несколько лет до Ф. Бибера, — в 1899 г. — оказал ему существенную помощь и поддержку.
Таким образом, мы вправе утверждать, что роль наших соотечественников в изучении этой малоизвестной страны была значительно большей, чем это отмечалось до сих пор, в особенности в настоящей книге. Детальное и всестороннее исследование всех материалов, касающихся деятельности А. К. Булатовича и Е. В. Сенигова, несомненно, подтвердит справедливость только что высказанного положения.
Однако все это ни в коем случае не принижает значения трудов Ф. Бибера, которые до сих пор являются основным пособием по истории, этнографии и языку каффичо и некоторых соседствующих с ними племен. Ф. Бибер был и остается лучшим знатоком Каффы, и его двухтомная монография, вышедшая около сорока лет тому назад, до сих пор никем не превзойдена, хотя, конечно, наука располагает некоторыми новыми, правда весьма скромными материалами. Австрийский ученый — этого также ни в коем случае нельзя отрицать — был подлинным энтузиастом, и кое-что в его биографии напоминает жизнь другого энтузиаста, старшего его современника, выдающегося немецкого археолога Г. Шлимана. Их с раннего детства увлекала одна идея, оба они страстно стремились всеми силами ее осуществить, обоим приходилось преодолевать огромные трудности — прежде всего бедность — на пути к осуществлению заветной цели, оба были самоучками, и оба достигли того, чего добивались. Конечно, открытия Г. Шлимана имеют неизмеримо большее значение для истории человечества, но и Ф. Бибером сделано немало. Он сохранил для будущего многое от гибнущей на его глазах древней и самобытной культуры.
Правда, Ф. Бибер работал в значительно более легких условиях, чем его предшественники. Границы Каффы открылись, и она уже несколько оправилась после войны. Старые порядки и обычаи еще не исчезли, в памяти стариков сохранялись древние предания и легенды, свежи были впечатления от церемоний и обрядов, справлявшихся при дворе. Кроме того, и это чрезвычайно важно, Бибер в течение долгих лет упорно и систематически готовился к экспедиции, что позволяло ему действовать по определенному плану. Доступными для исследования оказались и запретные прежде древние погребения и культовые памятники. Все это позволило Ф. Биберу собрать огромный материал, несмотря на то что ему приходилось уделять довольно много времени делам, с «чистой наукой» ничего общего не имеющим. По существу обе его экспедиции состоялись только потому, что австрийское правительство стремилось закрепить в Эфиопии свое политическое влияние и расширить область применения отечественного капитала. Впрочем, О. Бибер сам пишет об этом как о вполне естественном явлении, в чем его трудно обвинить, ибо подобное переплетение науки и погони за прибылью действительно вполне естественно в условиях капиталистического общества. Двухтомная монография Фридриха Бибера — это настоящая энциклопедия в отношении всего, что касается Каффы и ее населения. В ней впервые даются ответы на многие основные вопросы, относящиеся к прошлому этой страны и ее жителей. Тем не менее кое-что, и притом весьма существенное, до сих пор остается неясным, во всяком случае требует дополнительных изысканий. С некоторыми положениями просто трудно согласиться.
Важнейшая из этих спорных проблем — проблема происхождения гонга, или каффичо, и связи их культуры с культурой древнего Египта и царств Напаты и Мероэ, существовавших в VIII в. до н. э. — VI в. н. э. на территории современного Судана.
Ф. Бибер совершенно прав, указывая, что древние предания связывают каффичо с долиной Нила и что места их первоначального расселения и пути странствий, приведшие на Абиссинское плоскогорье, покрыты непроницаемой завесой забвения, сквозь которую проступают только очень смутные воспоминания. Он сам отмечает, что государство Каффа возникает только в XIII–XIV вв. и что для восстановления истории предшествующего периода отсутствуют какие-либо определенные факты. Тем не менее он считает возможным утверждать, что гонга (каффичо) в VIII в. н. э. вышли из области Алоа (современный Сеннар — в Восточном Судане) и что они являются прямыми потомками подданных царей Напаты и Мероэ, впоследствии смешавшихся с племенами негров, обитавшими в долине Нила. Более того, опираясь на очень недостоверные предания, сохраненные «отцом истории» Геродотом, посетившим Египет в середине V в. до н. э., Ф. Бибер выдвигает предположение, что предки гонга были потомками воинов египетского фараона Псамметиха I (VII в. до н. э.), переселившихся сюда в обиде на то, что он предпочел им греческих наемников.
Конечно, нет никакого сомнения в том, что каффичо сохранили ряд обычаев и верований, восходящих к Египту и царствам Напаты и Мероэ. Как известно, культура Напаты и Мероэ формировалась под значительным, можно сказать, даже решающим влиянием великой древней цивилизации долины Нила, однако говорить о прямом наследовании, опираясь при этом на труды, которые устарели уже тогда, когда Ф. Бибер писал свою работу, разумеется, не следует. Для восстановления прошлого гонга, или каффичо, необходимо не только привлечь огромный эпиграфический и археологический материал, ставший достоянием науки в течение последних десятилетий в результате интенсивных и систематических раскопок в Судане и в районе между первым и вторым порогами Нила, не только приступить к археологическому изучению Каффы, которая в этом отношении остается совершенно неисследованной, но и собрать и тщательно проанализировать все легенды и предания, сохранившиеся среди местного населения. Тогда многое станет яснее. Мы узнаем, восходит ли к древнему Египту распространенное и сейчас у ряда племен Северо-Восточной Африки обожествление царя или вождя, можно ли связывать с Напатой и Мероэ человеческие жертвоприношения, почему в старой столице Шадде каждый год убивали мальчика с целью продлить жизнь правителя, является ли политическое влияние жречества также пережитком древности. Возможно, удастся проследить и пути, которые привели каффичо на Абиссинское плоскогорье, и точно определить местонахождение их родины. Может быть, тогда докажут, что каффичо только восприняли отдельные элементы древнеегипетской цивилизации, и притом не непосредственно, а через другие племена и народы. Очень важно при этом определить, когда и при каких условиях появляются те или иные обряды, обычаи и церемонии.
Увлекательная книга Отто Бибера только вводит в некоторые из этих проблем.
Ее автор — не специалист по истории и этнографии Африки; он лишь ставил перед собой задачу популяризировать труды своего отца. Материал для книги О. Бибер почерпнул из упомянутого двухтомника своего отца и его дневников. Читая ее, необходимо помнить, что автор, как уже отмечалось выше, несколько преувеличивает заслуги Ф. Бибера, замалчивая обычно достижения предшественников отца. Несомненно, несколько идеализируются и негус Менелик II и плененный им царь Каффы Гаки Шерочо.
Вместе с тем нельзя не признать и значительной познавательной ценности этой книги, содержащей большой и почти совершенно неизвестный массовому читателю фактический материал. Ведь после А. К. Булатовича, который выпустил давно ставшее библиографической редкостью описание своего путешествия ровно шестьдесят лет назад — в 1900 г., у нас о Каффе никто ничего не писал. Да и знал о Каффе А. К. Булатович значительно меньше, чем Ф. Бибер, который посвятил ее изучению всю жизнь.
Каффа и сейчас продолжает оставаться одной из наименее исследованных областей Эфиопии и хотя уже не столь ревниво, как прежде, но продолжает хранить многие из своих тайн. Раскрыть их смогут планомерные, систематические и дружные усилил археологов, этнографов и лингвистов всех стран. Только тогда мы сможем восстановить загадочное прошлое народа гонга и их страны, в изучение которой значительный вклад внесли и русские путешественники.
Это произошло во время одной из прогулок по Венскому лесу. Отец взял с собой только меня, моя мать и брат Фриц остались дома. Тогда — а это было вскоре после окончания первой мировой войны — времена стояли тяжелые: нужда, голод.
Мы с отцом собирали грибы и ягоды, скромное добавление к нашей семейной трапезе. Наступал вечер. Мы сидели на опушке леса. Отец рассказывал историю своей жизни, богатой приключениями, и о милой его сердцу Каффе. Не часто удавалось его близким слушать такие рассказы. Работа, отнимавшая все его время, не оставляла досуга для семьи. Предчувствовал ли он в тот день, что часы его сочтены, что нужно спешить, если он хочет вовремя завершить дело всей своей жизни?
Тогда в Венском лесу отец рассказал мне о своем заветном желании: по окончании большого научного труда написать книгу о себе и о Каффе. Книга эта должна укрепить у молодежи веру в цель жизни, показав на его собственном примере ясную и твердую целеустремленность с детства, преодолевшую все трудности. Пусть история его жизни и стремлений послужит наглядным примером, чего может добиться человеческая воля.
Когда я вспоминаю эти часы беседы с глазу на глаз, предо мною, тогда четырнадцатилетним мальчиком, встаешь ты со своей седоватой бородой клинышком и добрыми голубыми глазами. Тебе хотелось — так говорил ты мне — на судьбе Каффы и ее обитателей показать всему миру настоящую Африку, которой ты посвятил весь свой труд, свою жизнь.
Я слышу, как ты рассказываешь о горах и долинах, о девственных лесах и населяющих их животных, о нравах этой необычной горной страны, расположенной в глубине внутренней Африки, об этом волшебном государстве царей-богов, где до наших дней сохранялись обычаи древнего Египта, его культура и последний фараон.
Я слышу твой рассказ о том, что «шути» — украшенную перьями священную корону древних египтян — носил до наших дней как «шаудо» — царскую корону Каффы — непрерывный ряд властителей, и о том, как эта золотая корона из неизведанных глубин внутренней Африки попала в сокровищницу одного из швейцарских банков. Ты говоришь о строгой изолированности от всего мира, сохранившей неизменными обычаи и нравы этого горного народа, потерянных братьев древних египтян, таких же как и они, кушитов[7], прародиной которых был Нил. Очень редко и совершенно искаженными приходили в Европу известия об этой сказочной стране. Каффа — область истоков священного Нила — оставалась на протяжении веков недоступной, своего рода «Африканским Тибетом». Ты был первым исследователем-европейцем, проникшим в эту страну[8], ты спас для науки в высшей степени интересную культуру, познакомившись с ней незадолго до ее окончательной гибели. Свою мечту — рассказать современникам о Каффе и о своей жизни — тебе не удалось осуществить. Смерть слишком рано взяла перо из твоих рук.
Твой голос как будто снова звучит в моих ушах, мой добрый милый отец. Рассказ, услышанный однажды, жил во мне на протяжении всех этих лет. Поэтому я попытался объединить в одно целое мимоходом оброненные тобой мысли и фразы о твоей жизни и труде с тем, что я нашел впоследствии в твоих многочисленных дневниках и заметках.
Две причины способствовали тому, что уже теперь имя Фридриха Юлиуса Бибера окружено почти легендарным ореолом.
Во-первых, история его жизни. С раннего детства и до смерти он знал только одну цель — стать исследователем Африки. И, во-вторых, Каффа, страна царей-богов, погибшая на рубеже последних двух столетий. В своей упорной целеустремленности Бибер кажется нам вторым Шлиманом.
Как древнее сказание звучит история Каффы и ее храброго народа. Героическому эпосу подобна гибель этого царства. Исследования Бибера сделали Каффу, наряду с Египтом, одной из интереснейших областей Африканского континента.
Фридрих Юлиус Бибер умер в 1924 г. После его смерти человечество, второй раз в этом столетии, перенесло много страданий. Войны, жестокости и ужасы, каких не знала история, пронеслись над миром. Многое раз и навсегда стерто, забыто, пропало без вести или уничтожено. Люди, в том числе и молодые, преждевременно устали, вера в идеалы и высшие задачи, побуждавшие к выдающимся поступкам, значительно ослабела. Поэтому я поставил перед собой задачу написать книгу о моем отце и о Каффе.
Эта книга не просто биография или описание экспедиции в Африку. Прежде всего она должна служить путеводителем и добрым примером для всех, кто хочет бескорыстно служить благу и прогрессу человечества.
Она будет скромным вкладом в укрепление веры в высшее призвание человека. Эта книга расскажет читателю о неизведанном мире.
В печке потрескивали дрова. Жаркие языки пламени согревали классную комнату. Ноябрьская непогода хлестала лизнем в окна. Малыши, укрытые от холода и бури, разыгравшейся с раннего утра, внимательно слушали учителя.
Он рассказывал так интересно… Он говорил о далекой Африке, о ее людях, о неграх, их нравах и обычаях, о девственных лесах, о горах, реках к пустынях, о периодах сильной жары и долгих дождей. Затем он показал благоговейно слушавшим его мальчикам оружие, которое принес с собой. Фантазия мальчуганов превращала маленькую классную комнату в пустыню, где, потрясая этим оружием, воевали между собой черные люди. Какие тут были длинные копья с отравленными наконечниками и железными кольцами на древках!.. Каждое из колец обозначало убитого врага! А щиты!.. Они были особенно интересны — сделанные из кожи бегемотов, с ремнями для рук на внутренней стороне. Дикие воины далекой Африки защищали ими свое тело во время боя.
Малыши трепетали… Какими храбрецами должны быть люди, которые покидают свою родину — богатую Европу, чтобы исследовать чужую страну! И снова рассказывал учитель об огромном труде этих исследователей, об опасностях, которым они подвергались… Слушать можно было часами. Неожиданно раздавался звонок. Как быстро проходит урок!
На короткой перемене мальчики возбужденно обсуждали услышанное. Только один из них молчал. Для него слова учителя звучали как откровение. Он понимал теперь своим детским умом, во имя чего хотел бы пожертвовать жизнью. Мальчик еще не мог постигнуть всего того огромного, что скрывала эта таинственная часть света. Однако в тот час, хотя он и не сознавал этого, начала формироваться его судьба. С этих пор он твердо решил усердно учиться, чтобы потом, позднее, самому свершить нечто великое, стать исследователем Африки.
Догадывался ли этот мальчуган, что судьба предназначила ему собрать и привезти на родину драгоценную жатву с черного континента?
Маленький Фриц был необычным ребенком. В То время как его младшие братья и сестры играли, как все дети, ссорились и жизнерадостно шумели, он тихо сидел в каком-нибудь уголке, погруженный в свои мысли. Игрушки его мало интересовали. Зато сказки и книжки с картинками околдовывали мальчика, весь мир исчезал вокруг, а мысли шли дорогою мечты, которую он искал.
Маленький Фридрих Юлиус Бибер — таково было его полное имя, — невзирая на своеобразный характер совсем не был нелюдимом или чудаком. Конечно, подобно искателю, он предпочитал оставаться наедине со своими мыслями, но он любил своих близких и заботился о младших братьях и сестрах.
Родительский дом Фрица находился в Вене, в Видене. Там он и родился 24 февраля 1873 г. Его родители были маленькими людьми, и поэтому детство мальчика протекало скромно и бедно. Госпожа «Забота» была хозяйкой в доме Биберов и правила со всей строгостью.
Так, с борьбы и лишений начиналась жизнь маленького Фрица. Судьба как будто хотела особенно закалить мальчика для предстоящей деятельности: он часто страдал от тяжелых болезней. Для рано созревшего ребенка школа была величайшим событием. Однако способный мальчик вовсе не был хорошим учеником и должен был снести не одно наказание. Но что все это значило, если можно было читать! Постепенно книги стали его любимыми спутниками; прежде всего это были описания путешествий и экспедиций во все страны света. Тот урок, когда прозорливый учитель открыл своим ученикам чудесный африканский мир, стал для мальчика истинным часом судьбы. То, что первоначально захватило его без остатка как детски наивная мечта — отправиться в Африку и стать ученым-исследователем, — определило его жизнь и однажды воплотилось в действительность… Это было начало.
С той поры прошли недели. Негостеприимная осень уступила место суровой зиме. Сугробы в человеческий рост лежат на улицах Вены. Так много времени остается для размышлений, когда приходится сидеть дома, если даже рождество стоит у порога! Все детские помыслы Фрица Бибера теперь только об Африке. У него одно-единственное желание: найти на столе для рождественских подарков книгу — книгу об Африке.
И в самом деле, чуткий отец выполняет его заветную мечту. Эта книга, как и все в доме Биберов, очень скромна: описание путешествия в Эфиопию. Тем не менее в течение многих недель она остается верным спутником ребенка, становится книгой его судьбы. Детская мечта облекается в плоть и кровь: Эфиопия — вот цель его желаний. Все его думы посвящены ей; детские планы приобретают определенные очертания. Этой цели Фриц Бибер остается верен и в последующие годы. Первая ступень школьного обучения подходит к концу, но уже давно условлено, что он будет продолжать образование. Однако судьба решила иначе. Она поведет его к цели извилистой тропой. Он еще только заканчивает начальную школу. Однажды мальчик спешит домой из школы, он голоден. Как всегда, перескакивает через две ступеньки по лестнице родительского дома. Стучит в дверь. Ему долго не открывают… Мать в слезах и совершенно растеряна. Отец, его наставник, защитник и опора, внезапно скончался, совсем молодым.
Как молния поражает его эта страшная весть. Все детское сразу исчезло. Перед матерью стоит мгновенно возмужавший юноша, старший из пяти детей, готовый тотчас прийти ей на помощь. Только похоронив отца, тихий мечтатель осознает весь ужас своего положения. Все планы рушатся! Нет средств, чтобы продолжать образование!
Со школой покончено. Фриц покидает отцовский дом и поступает в обучение к ремесленнику. Теперь все мечты об Африке погребены: Он стал учеником сапожника…
Проходят недели и месяцы в однообразной работе. А вечерами, после работы, Фриц вновь наедине со своими планами. Он сидит над книгами и читает, читает…
Снова наступил вечер. Давно закончена работа. В домах гаснут огни. Наступает ночь. За окном монотонно шуршит теплый весенний дождь. Город погружен в глубокий сон. Только ученик сапожника Фриц ворочается в своей постели. Одна мысль быстро сменяет другую, он в сильном волнении. Прорывается все, что мальчик до сих пор подавлял в себе. Дальше терпеть невозможно. Неужели он, с раннего детства лелеявший такую возвышенную мечту, обречен прозябать всю жизнь сапожником? Он знает, что беден, как церковная крыса. Но разве не читал он очень часто в книгах, как иные без средств и основательных знаний избороздили и исследовали весь мир?
Смелые мысли и планы теснятся в его мозгу. Вдруг он срывается с места. Ему становится ясно: только в том случае, если он наберется мужества и покинет родной город, осуществится его мечта — он увидит Африку.
Конечно, он любит свою мать, сестер и братьев больше всего на свете. Но желание бежать — как внутренний приказ, которому он не смеет противиться.
Тихо, чтобы никого не разбудить, он одевается и не раздумывая, без всякого плана покидает дом своего хозяина, следуя непреодолимому стремлению — отправиться в далекий путь.
Он почти еще дитя, ему неполных пятнадцать лет.
Так ночной порой Фридрих Бибер покидает свой родной город.
Одиноко спешит он по знакомым улицам и переулкам как человек, который бежит от самого себя. Дождь бьет ему в лицо, скудная одежда промокла насквозь. Так, один как перст, начинает юный Фриц свое первое большое путешествие.
Он осматривает свой провиант и капиталы. Бутерброд, который он не съел вечером, и один гульден — все его сбережения! Ни один путешественник не отправлялся в путь беднее…
Неутомимо и усердно идет он час за часом на восток. Далеко, бесконечно далеко Африка! К утру дождь перестал. Тут и там разошлись облака, и на небе вскоре засияло солнце. Ясный солнечный день победил мрачную ночь. Юноша увидел в этом хорошее предзнаменование. Это был первый день его большого путешествия в Африку.
Через несколько недель Фриц пересек уже Венгрию, Сербию и большую часть Румынии в своем неустанном марше. Он достиг низовий Дуная.
Чего только не пережил и не испытал он за время своего странствия!
В Оденбурге, вскоре после своего прощания с Веной, мальчик перешел границу Венгрии. Белая, казавшаяся бесконечной однообразная лента дороги вела его по плоской Венгерской равнине. Здесь Фриц пережил несколько хороших часов. Большей частью люди были добры к нему. Щедро и гостеприимно они делились с юным путешественником всем, что у них было, давали на ночь приют. Все же часто, не найдя крыши над головой, он был вынужден ночевать на голой земле, на каком-нибудь заброшенном поле, среди стеблей кукурузы или зарывшись в сено. Когда он отправлялся в путь, начиналась весна. С того времени прошли недели, месяцы. Крестьяне закончили полевые работы, давно уже скосили пшеницу и свезли ее в амбары. Всюду было много разнообразной работы, и он помогал туг и там, где только мог, чтобы прокормиться.
Так Фриц добрался до Тиссы. Однажды утром он раскрыл глаза, и ему показалось, что он видит чудо. Река сверкала слепящей белизной. Миллионы крошечных белых бабочек покрывали спокойно текущие воды. Это необычайное явление природы венгры называют «цветущей Тиссой». В этот вечер мальчик заснул на берегу реки. Но ночь, последовавшая за этим чудесным днем, приготовила для него неприятный сюрприз.
В горах прошел проливной дождь, и река зловеще быстро поднялась. Не успел Фриц оглянуться, как хлынувшая вода настигла его. Он был смыт потоком. Часто, уже будучи взрослым, Бибер рассказывал об этих минутах смертельного ужаса, когда он отчаянно боролся за свою жизнь. Его спасло растущее над водой дерево. Руки судорожно схватили сук. Ветви выдержали, Фриц был спасен. Постепенно неприятное приключение было забыто. Его заслонили будни путешествия.
Люди, к которым он приходил в поисках заработка, расспрашивали его, интересовались целью его путешествия. Однажды мальчик сказал, куда он идет. Его высмеяли. Поэтому впоследствии он уклонялся от ответа, охотно соглашаясь на любую работу. Когда же все было сделано и еды хватало, Фриц снова шел дальше.
Наконец, он вышел к низовьям Дуная. По воле случая с ним заговорил какой-то шкипер и осведомился о цели его путешествия. И тут удача улыбнулась Фрицу: шкипер тоже направлялся в Рущук, и ему нужен был мальчик на кухню. Теперь юный путешественник мог проделать остаток своего трудного пути к морю на судне.
Это первое плавание казалось юному Биберу выдающимся событием! То, о чем он так часто читал в книгах, наконец, осуществилось. Под грохот и монотонный стук старой судовой машины, звучавших для него как чудесная мелодия, его детская фантазия далеко обгоняла путешествие. «Гигантскими» шагами он двигался на Восток. Может быть, и до Африки — его цели — теперь не так уж далеко…
После четырехдневного плавания он сошел на берег в Рущуке. В ту же ночь Фриц пошел по направлению к Варне, городу на берегу Черного моря. Спустя несколько дней он Достиг и этой цели. Мягким осенним утром с небольшого холмика мальчик увидел у своих ног берег, а за ним широкое, бесконечное море.
Море, о котором он так много мечтал, стало явью в это прекрасное осеннее утро на побережье у Варны. Мальчику казалось, что он грезит. Бот лучи восходящего солнца окрасили в пылающий багрянец необъятные воды Черного моря. Куда бы он ни посмотрел, берега не было видно. Слабый бриз с востока дул ему в лицо. Мальчик глубоко вдыхал чудный пряный морской воздух. Все предстало перед ним в розовом свете. Снова ближе к цели! Когда же, наконец, Африка?
Проходили дни, недели. Фриц не считал их, не знал, сколько их было. Давно уже он в Турции и идет все дальше и дальше на Восток. Он почти утратил счет времени. Вперед. Только вперед.
Трудности путешествия по турецким горам не прошли для него даром, тяжело отразились на его здоровье. Тем не менее он тащился дальше, пока, наконец, зимнее время не принудило его осесть в маленьком турецком местечке. На постоялом дворе, «каффене», он стал прислугой «за все».
Так шло время. Миновали октябрь, ноябрь. Он сжился с мусульманами, начал говорить на их языке, понимать их нравы и обычаи. Турки полюбили мальчика из Вены, обходились с ним, как с собственным ребенком, заботились об его одежде, пище и всем необходимом. Но однажды наступил для мальчика решительный час. Он получил от матери нежное письмо. Живя в Турции, Фриц написал домой, — пришел ответ. Мать, братья и сестры просили его вернуться.
Случилось то, чего и следовало ожидать: ведь Фрицу едва исполнилось шестнадцать лет, и «большого» маленького путешественника охватила непреодолимая тоска по дому. Снова мальчик проводит ночи без сна. В сердце разгорается тяжелая борьба. Он прошел уже так много! Только зима принудила его к более долгому привалу. Весной он хотел отправиться дальше! Все дальше на Восток — до самой Эфиопии…
Мальчик борется с мыслью отказаться от всего! Но он просто не может поступить иначе: он не может не вернуться назад к матери, к своим братьям и сестрам, на родину.
Спустя несколько дней Фриц, решившись, укладывает свой заплечный мешок и, сердечно попрощавшись, уходит. На родину, на запад, вопреки холоду и зиме, ведет его дорога. И снова изо дня в день, с раннего утра до поздней ночи он в пути.
Где-то в Турции с ним опять случилось неприятное происшествие. Доброжелательные люди приняли его и на этот раз, приютили на ночь. Исполненный благодарности, мальчик утром отправился дальше. Вдруг дикие вопли: за озадаченным юношей гонится ревущая от ярости толпа. Его хватают и без всякого объяснения, без единого слова бросают в деревенскую тюрьму. Мальчик еще не представляет себе, в каком ужасном преступлении его обвиняют. Ночью был убит житель деревни. Подозрение пало на юного пришельца. Начинаются бесконечные допросы, которые ни к чему не ведут. Юноша борется за свою свободу. Его клятвам не хотят верить. В это время преступник выдает себя, его арестовывают. Фриц снова свободен. С ним поступили несправедливо и теперь соревнуются друг с другом, стремясь загладить обиду. Его хорошо угостили, надарили ему подарков. И юноша, довольный, продолжает свой путь.
Иногда ему кажется, что трудности зимнего странствия превосходят его силы. Действительно, ведь он еще ребенок, одиноко бредущий домой через опасности и невзгоды!
Наконец, после долгого утомительного пешего перехода — Босфор. Отсюда юноша направляется к Дунаю. По железной дороге он доехал бы от Босфора до Дуная за столько же часов, сколько дней он должен потратить, чтобы пройти это расстояние пешком. Но у Фрица нет денег на другой способ путешествия.
Фриц прощается с тысячью красот священной Византии, с узкими переулками древнего города, храмом святой Софии и Золотым Рогом. Грустное расставание с турецкой землей!
В конце зимы он снова пересекает Балканы и спустя несколько месяцев приходит, наконец, в свою родную Вену. С высоты холма «Spinnerin am Kreuz» он глядит на раскинувшийся перед ним город. Он снова дома. Ничего, что он «совершает свой въезд» изголодавшийся и в лохмотьях! Ничего, что его усталые ноги, которые он обморозил в Болгарии, не в башмаках, а закутаны в старые тряпки! Боль и холод, которые он перенес, — все забыто. Разве этот юноша, почти мальчик, не вправе гордиться тем, что так много видел и пережил? Чего только он не сможет рассказать! Вот Фриц дома, у своей матери, с братьями и сестрами. Ликующее чувство счастья охватывает его. Может быть, теперь утихла тоска, погребены мечты этого юноши о далеком мире? Ни в коем случае! Африка остается его мечтой. Но она далеко, дальше, чем когда-либо…
Судьба сначала благосклонна к юному Фрицу. Вот уже несколько недель, как Фриц Бибер нашел скромную должность у книготорговца. Отныне он в своей стихии. Едва лавку закроют, он роется в книгах. Здесь он счастлив. Книги, только книги! Упрямо ищет он среди них сочинения об Африке, прежде всего об Эфиопии. Более чем когда-либо он вбил себе в голову, что поедет со временем в Абиссинию и станет исследователем Африки. Однажды в руки ему попало нечто особенно интересное. Это — старинная книга. В ней рассказывается о путешествии по Эфиопии и о легендарном царстве, которое на юге граничит с Эфиопией. Он еще не подозревает, какую роль сыграет эта книга в его дальнейшей судьбе, но сразу же узнает из нее много интересного.
Эта легендарная страна, названная в книге Каффой, по слухам, велика, чрезвычайно богата и обладает интересной древней культурой. До сих пор, говорится в книге, еще ни одному белому и даже ни одному негру и абиссинцу не удалось проникнуть в нее. С незапамятных времен это царство — жители его зовутся каффичо — совершенно недоступно для любого пришельца. Каффа в дебрях внутренней Африки — загадочное царство, существующее много столетий!
Об этой стране — сообщается в книге далее — известно только, что она представляет собой плоскогорье высотой до 3000 м над уровнем моря, поросшее непроходимым девственным лесом и полностью отрезанное от внешнего мира бесконечно длинной линией укреплений, идущей вокруг всего огромного Каффского царства. Все, кто до сих пор отважился приблизиться к его границе, были либо изгнаны, либо безжалостно убиты.
Для Фрица Бибера каждое слово, каждая строчка становятся откровением. Медленно вырисовывается его цель из смутных мечтаний, начинает формироваться дело его жизни. С тревожной силой овладевает им сознание того, что судьба, вероятно, призвала его отправиться в Каффу и исследовать эту страну.
С тех пор Фридрих Бибер начинает систематически искать в книгах, которые рассказывают об Африке, сообщения или упоминания о Каффе.
Что за люди живут там, наверху, у истоков Нила, в Каффе? Какая там культура, обычаи, нравы, вера? Почему это племя, эти каффичо, так упорно обособляются от внешнего мира, от остальных людей? Здесь — это становится все более ясно охваченному неукротимым исследовательским порывом Биберу — должна быть совершенно особая причина. Кропотливо разыскивая, он действительно находит то тут, то там очень скудные сообщения и сведения о Каффском царстве. Он заботливо собирает их.
Юный Фриц поистине одержим своей идеей. Он начинает тайком после повседневной работы долгими ночами изучать амхарский язык, национальный язык абиссинцев. Одновременно он обрабатывает записи с своих приключениях во время большого пешего перехода от Вены через Венгрию, Румынию до Турции Он очень много работает, он находит, наконец, ясную цель.
Он читает доклады, в которых сообщает обо всем испытанном, обо всем, что еще ребенком видел и воспринял у различных народов. Одновременно он углубляет знание языков, которое он приобрел во многих пройденных им странах.
В 1892 г. — Фрицу Биберу исполнилось к тому времени девятнадцать лет — он видит цель своей жизни — попасть в Эфиопию, а оттуда в Каффу — очень близкой к осуществлению. На одном из своих докладов он знакомится с молодым офицером, который, чрезвычайно увлекшись рассказами Бибера о Каффе, решает избрать Абиссинию целью путешествия в Африку и взять с собою Фрица в качестве провожатого. Решившись, Бибер отказывается от места. Ему еще кажется непостижимым, что исполнится его желание.
Вскоре они покидают Вену, располагая очень скромными средствами. В Триесте начинается первое морское путешествие Бибера. Путь лежит через Александрию, Суэц, по знаменитому каналу к Красному морю. Мечта осуществляется! Ему кажется, что великая цель близка. Он уже видит себя вступающим в Каффу в качестве первого исследователя этого загадочного царства… Но тут судьба отбрасывает его еще раз назад, снова лишает уверенности и надежды.
Деньги на исходе уже в Адене, на южной оконечности Аравии. Тайком покидает его неверный товарищ по путешествию. После нескольких недель бесполезного ожидания Бибер вынужден примириться с горьким сознанием, что ему опять приходится отправиться домой. Как бы в насмешку его приветствуют с африканского берега горы Эфиопии. До желанной цели рукой подать. Он же должен от всего отказаться, начинать все сначала. Так безжалостна к нему судьба.
Последние деньги забрал с собой исчезнувший «друг». Снова Фрицу Биберу предстоит длинный тяжелый путь пешком. А до родины много сотен километров. Снова идет он, испытывая ужасные мучения, «а этот раз по страшной жаре. Конечно, используются все мыслимые, иногда весьма авантюрные возможности проезда. Он пересекает Аравию и за время долгих недель перехода изучает арабский язык… Спустя много месяцев он, наконец, дома — еще беднее, чем раньше, зато существенно обогащенный знаниями. Но Африка, Эфиопия, Каффа — дальше, чем когда-либо.
Забота о куске хлеба снова вынуждает его к оседлости. Вскоре Фриц находит службу: он становится государственным чиновником… Круг деятельности мал, а жалованье скудно. И, конечно, эта работа не может удовлетворить такого человека, как Бибер, который знает и любит далекий мир, стремится в дальние страны.
Вопреки всем трудностям, он остается верен своим планам. Добросовестно наблюдает Бибер из своего родного города за всеми событиями в далекой Эфиопии. Он собирает все сообщения об этой стране.
Это было время, когда Менелик II, негус-негести — «царь царей», император амхаров завоевал и подчинил себе все соседние с абиссинским государством земли и племена и возродил великое древнее Эфиопское царство. Каждый день газеты помещали подробные сообщения об этом далеком царстве и великом завоевателе, абиссинском Наполеоне, Менелике II.
1896 год. Мировая пресса сообщает, что Менелику II удалось победить в битве при Адуа даже могущественную европейскую державу — Италию, у которой были пограничные конфликты с Эфиопией[9].
На седьмой день после возвращения полководцев и воинов с великой битвы с итальянцами при Адуа император Менелик II праздновал знаменательную победу в столице своего царства Аддис-Абебе. В несколько дней бесчисленные гонцы распространили по всей стране весть о том, что император приглашает свой народ на великий праздник. Сегодня он предстанет перед народом, чтобы чествовать полководцев и воинов и восславить их перед своими подданными.
Несколько дней собирались со всех концов страны стар и млад, воины с женами и детьми на великий праздник в Аддис-Абебу. Все они хотели увидеть не только победоносных полководцев, но и своего владыку Менелика II, поклониться ему, вознести хвалу.
С тех пор как начал собираться народ, прошло уже несколько часов, а поток новых гостей все не убывает. Солнце близится к зениту. Скоро полдень.
За городской чертой, на широком поле естественного стадиона, собрался народ. Это пестрая смесь рас, народов и племен. Шум, восклицания, крики перекатываются по толпе. Подобно красочной игре морских волн колышется оживленная толпа в роскошном многообразии пестрых одежд. Чарующее зрелище, словно из «Тысячи и одной ночи».
Вдруг с вершин холмов, окружающих город, раздался гром пушек. Ужас охватил толпу; такого многие еще никогда в жизни не слышали. Это отважные победители хвалились пушками, против которых они шли на штурм в битве при Адуа. Большую их часть они захватили у побежденных итальянцев.
Замолк гром и рокот пушек, и только от стены гор отдается эхо. Говор народа растворяется в глубокой торжественной тишине.
Из Гиби, императорской резиденции Менелика, раздались звуки фанфар: негус только что покинул свой дворец и следует к месту великого празднества.
Появляются бесчисленные воины, они идут стройной колонной. Во главе колонны большой отряд барабанщиков. Затем в пестрых пурпурно-красных и зеленых, как смарагд, мундирах, украшенных золотом, с львиными гривами на головах и позолоченными мечами и щитами — победоносные полководцы императора. Все на великолепных, убранных богатой сбруей лошадях. На расстоянии, предписанном строгими традициями этикета, следуют министры, в одеяниях, соответствующих их сану. Они исполнены достоинства.
Снова барабанщики и трубачи! Барабанная дробь и звуки фанфар оповещают народ о прибытии императора. Вот вереница пажей и придворных, затем чиновники и священнослужители, все пешком, но каждый соответственно рангу и положению, с большой свитой.
Наконец, среди многочисленных князей обширного эфиопского царства с высоко поднятой головой появляется на великолепно убранном белом коне царь царей негус-негести — император Менелик II.
Колонна воинов выстраивается на площади; все сходят с коней. Только император остается верхом. Замолкают фанфары и барабаны, и многоголовая человеческая толпа с нетерпением ждет преисполненной значения речи своего господина и повелителя. И он говорит в полной тишине. Подобны звенящей меди, падают слова из его уст.
В сильных, ясных выражениях славит он своих полководцев и храбрецов-солдат. Менелик описывает собравшемуся народу великую, единственную в своем роде победу, сражение при Адуа. Никогда еще — так говорит Менелик — ни один африканский народ не мог победить ни одну европейскую державу. «Мои полководцы, мои солдаты свершили великое. Силы были неравны, тем ценнее победа. Наши воины, как и в давние времена, вооружены лишь копьями, мечами, луками и стрелами. Щиты были их единственной защитой. Враг же сражался современным европейским оружием — их винтовки еще издали делали бессильными наших воинов, а снаряды пушек пробивали бреши в наших рядах. Но это оружие, против которого не было защиты, не смогло сломить мужества и силы наших храбрецов. Героизм солдат выдержал испытание, и в конце концов мы одержали заслуженную, беспримерную победу».
От имени народа, от имени абиссинского царства Менелик благодарит полководцев и воинов за их небывалый подвиг.
Едва Менелик замолк, гигантская толпа, ликуя, начала бить в ладоши, танцевать и славить в импровизированных гимнах императора. И снова с вершин холмов загремели, загрохотали пушки, и снова отвечало им многократное горное эхо.
Опять бой барабанов — знак, что император снова желает говорить. Мгновенно смолкла многотысячная толпа. Император, возвысив голос, сообщает своему народу важное известие. Менелик повелевает воинам выступить в новый поход. Теперь его победоносные полководцы и солдаты должны завоевать и подчинить ему Каффу — до сих пор непокоренную, непобедимую страну. Ибо это последнее независимое государство в горах представляет собой постоянную угрозу новой Эфиопии[10].
«Шесть раз, — продолжает Менелик, — вы, мои полководцы и воины, уже пытались вторгнуться в эту страну, чтобы завоевать ее, но до сих пор вам не было дано одержать победу. Еще наши предки хотели покорить Каффу в бесчисленных войнах. Сегодня я именем нашего великого царства, именем моего народа повелеваю вам выступить против Каффы[11] и покорить эту страну! Победа за вами!»
Мертвая тишина воцаряется на площади. Только ветер неслышно пролетает над толпой, раздувая одежды. Благоговейно, исполненные доверия внимают собравшиеся речам своего властителя. И вновь говорит Менелик. «Рас Вольде Гиоргис, — взывает он громогласно, — ты вернейший, способнейший из моих испытанных воинов, тебя избрал я полководцем, первым воином в грядущей борьбе с великим Каффским царством. Отправляйся туда со своими храбрыми солдатами и принеси мне победу над этой страной!»
Рас Вольде Гиоргис делает несколько шагов по направлению к своему императору. В кратких верноподданнических выражениях сулит прославленный вождь грядущую победу. Менелик милостиво отвечает. Он передает расу Вольде Гиоргису для предстоящей войны пушки, захваченные у итальянцев в битве при Адуа. Снова гремят орудийные залпы с вершин холмов. Салют в честь Менелика, в честь великого императора, в честь его полководцев и воинов. Воодушевляющее мгновение… Это чувствуют все.
И снова строится праздничная колонна, как в начале государственной церемонии. Окончен праздник победы над Италией, оповещено о грядущей войне с Каффой…
Через несколько месяцев рас Вольде Гиоргис заканчивает все приготовления к будущему походу. И вскоре, весной 1897 г., наступил день, когда Вольде Гиоргис во главе громадного войска двинулся на юг к до сих пор непобедимому царству Каффа.
Граница Каффы. Великолепный солнечный день приближается к концу. Огненно-красный диск солнца опускается за темные горы. Здесь, в горах, ночь мгновенно окутывает девственный лес.
Пограничная служба на рубежах Каффы организована превосходно. Ворота и рвы охраняют отборные воины. Отданный еще во времена Миндшо — первого властителя Каффы — приказ остается в силе и по сегодня: ни один чужеземец не смеет приблизиться к границам страны. Без пощады, без снисхождения он должен быть уничтожен.
В отблеске лагерного костра виден силуэт одной из многочисленных пограничных сторожевых башен, на которой изо дня в день, следя за вражеской страной, несут дозор два воина. Они должны сообщать обо всем, что грозит опасностью для государства.
Оружие, всегда готовое к бою, — копья, стрелы, луки, дубины и щиты из кожи бегемота — лежит подле воинов. Таково строгое предписание, и бесчисленные воины по всей границе охраняют великое священное царство царя-бога.
Будто священная тайна окутывает страну. В демоническую темноту тропических зарослей врывается рев и шум пограничной реки. Неприступно вздымаются к небу высокие горы. Круто падают пропасти и ущелья вниз, в долины, к реке. Когда засвистит и завоет ураган над вершинами гор, еще страшнее становится ночной лес, окаймленный шумящим потоком. И множит его ужасы крик голодного зверя. Такою предстает эта страна всякому, кто приближается к ней.
Вокруг согревающего пламени костра лежат сменившиеся с дозора воины. Вдруг из темноты леса по мосткам, наведенным через глубокое ущелье, скатывается запыхавшийся, покрытый потом разведчик. В отрывистых, взволнованных словах сообщает он старшему караула известие о грозящей гибели: к границе с дикими воинственными криками приближаются бесчисленные полчища эфиопских солдат.
Поистине, ужасная ночь! Гонец за гонцом прибывают с роковым сообщением к границам Каффы. Весть о вражеском нашествии с быстротой молнии передается от одного сторожевого поста к другому.
После шумного, сопровождаемого дикими жестами совещания принято решение. И вот старшина спешит в темноту леса к ближайшему сигнальному барабану. Сильные грубые руки хватают тяжелые деревянные палки — звучит барабанная дробь в ночном лесу, и так же глухо откликается эхо с гор и долин. Лишь смолкли барабан и эхо, как множество военных барабанов, расположенных далеко в глубине страны, передали ужасную весть дальше, через ущелья и горы. В кратчайшее время известие о великой опасности достигает столицы царства, и мгновенно, несмотря на поздний ночной час, в древнем священном городе Андераче начинается тревожное суетливое движение.
Царь, который олицетворяет в Каффе высшую власть и которому поклоняются как богу[12], лишь в исключительных случаях покидает ночью свой дворец… Теперь же, окруженный жрецами, он торопится в священный храм бога солнца Хекко, чтобы там в молитве испросить у бога совета, а затем дать особые повеления своему народу. Похожий на привидение, как всегда скрытый за белыми развевающимися покрывалами, невидимый для своих подданных, он проходит мимо собравшейся возбужденной толпы.
Спустя немного времени бог и государь Каффы Гаки Шерочо после великой молитвы, вознесенной к богу-творцу Хекко, принял решение: Каффа должна встретить приближающееся эфиопское войско во всеоружии, готовая к отпору. Затем он, в развевающихся одеяниях, окруженный жрецами, возвращается в свою резиденцию.
У входа во дворец терпеливо ждет народ.
Появляется верховный жрец в сопровождении старших и младших священнослужителей. Быстрыми шагами подходит он к древнему громадному барабану — в незапамятные времена бил в него легендарный Миндшо, первый властитель Каффы. Точными, размеренными ударами жрец призывает собравшийся народ и всех подданных обширного царства к священной войне. Верховный жрец по повелению царя-бога Гаки Шерочо объявил о великой войне. Это древняя священная формула призыва к оружию:
«Войеботе! Внимайте! Все мужчины, независимо от возраста, призваны к оружию. Всякий, кто достиг восьмидесяти лет, а также мальчики до восьми лет должны и могут остаться дома. Все прочие да придут Слушайте! Мы снова отправляемся на войну, священную войну с эфиопами, которые вновь хотят покорить, подчинить нас, уничтожить и поработить нашу страну. Мы же будем бороться по примеру и во славу нашего праотца Миндшо, нашему народу и государству на благо. Мы будем бороться до тех пор, пока священная война не завершится нашей славной победой!»
И все дальнейшее совершается по священному древнему религиозному ритуалу: один из старших жрецов протягивает верховному жрецу горящий факел, который зажжен от священного огня дворцового очага. Верховный жрец, грозно размахивая факелом войны, идет от ворот дворца к середине площади и зажигает перед безмолвной толпой высокий, сложенный из дерева костер. Ярко вспыхнуло пламя. По знаку верховного жреца гонцы подносят к огню пропитанные маслом факелы. Затем они устремляются в разные стороны через окружающий лес, неся великое повеление царя-бога по всей стране, до вершин ближних гор. И тотчас повсюду ярко запылали приготовленные для особого случая костры. Несколько часов спустя на всех горных вершинах горят священные огни войны. Так народ оповещают о призыве царя-бога к оружию, для защиты родины от воинственных племен амхаров.
В ту же ночь огни медленно гаснут. Это со времен Миндшо — священный обычай страны. Только когда война будет закончена и царь-бог со своими воинами победит врагов, зазвучат победные барабаны, и на всех высотах вновь загорятся огни, как символы победы.
Новый день находит всех занятыми приготовлениями к священной войне с эфиопами[13]. Всюду, в городах И селах, в маленьких и больших общинах, в каждом дворе, в самой бедной хижине, все каффичо старательно заняты одним — они испытывают и улучшают свое оружие, а старики варят яды для наконечников стрел и копий.
Храбрейшие из воинов прикрепляют знаки отличия за свои прежние подвиги в постоянных битвах с эфиопами, нередко подступавшими к границам Каффы. Это золотые фаллосы, символы мужества; знаки отличия и белые колышущиеся султаны из перьев привязываются ко лбу. Золотые украшения — с времен седой древности символ храбрости и неуязвимости их владельца — ярко сверкают в лучах восходящего солнца.
На заре из городов и деревень, с хуторов и хижин, с полей и лесов, долин и гор собираются воины. Их тысячи и тысячи. Внушая ужас, вооруженные копьями, луками, стрелами, дубинами и щитами, группируясь вокруг храбрейших носителей золотого знака фаллоса, сопровождаемые юными сыновьями, которые служат им в бою оруженосцами, они отправляются к растянувшимся на огромное расстояние границам их священного царства[14].
Итак, война с Каффой началась: четыре большие эфиопские армии подходят к границам страны. Неисчислимые полчища надвигаются все ближе и ближе через горы, долины, ущелья.
Военные действия против Каффы, начавшиеся в марте 1897 г., когда эфиопы впервые в своей истории применили захваченное у европейцев огнестрельное оружие, становятся потрясающей трагедией целого народа. История этой неравной борьбы в первобытных лесах Каффского нагорья подобна героическому эпосу времен Монтесумы[15].
В первый день рокового сражения пошел дождь, и тяжелые клубы тумана тянулись с горных вершин вниз, в глубокие отвесные ущелья. Но уже прошедшей ночью каффичо, собравшиеся вблизи границы в дремучем лесу, видели отблески бесчисленных лагерных костров, слышали шум приближающегося врага.
Противник после суровых дней похода расположился на краткий привал. Повсюду в лагерях абиссинцев готовились к предстоящей битве. Рас Вольде Гиоргис отдавал последние приказания.
Каффичо были готовы к встрече. Они предполагали биться так, как всегда, — копьями, дубинами, кинжалами, мечами, луками и стрелами, прикрываясь щитами. Их строй сплотился в несокрушимую фалангу.
Заклятый враг подходит ближе и ближе. Прозвучали слова команды. Точно возродились дни старины, времена властителя Миндшо. В ожидании стояли храбрейшие из воинов, воплощение силы и героизма, украшенные золотыми символами своей неуязвимости, осененные блестящими султанами из перьев, окруженные верными дружинниками — залог силы, мужества, внутреннего спокойствия в грядущей битве.
Вдруг — вопль, ужасный, краткий, подобный крику смертельно раненного зверя. Тотчас падает один из храбрейших. Он повержен невидимой демонической силой. Из раны на лбу хлещет кровь. Отличный боец, пример доблести, мертв. И вновь тот же отрывистый звук. Падает следующий. Затем снова оглушающий свист, и мешком валится еще один из бойцов. Вскоре многие каффичо лежат без движения на земле. Они мертвы… Остальные воины, заняв их места, рвутся в бой. Но все напрасно. Воин падает за воином. Воздух наполнен свистящими звуками выстрелов винтовок эфиопов.
Там, за рекой, по ту сторону границы, в тропическом лесу расположились эфиопы. Под защитой деревьев они невидимы для построенных в боевые колонны каффичо. Только вспыхивают огоньки выстрелов, резких, как удар бича, и слышен свист пуль. Метко стреляют эфиопы из засады по незащищенной толпе каффичо. Парализованные ужасом, стоят каффичо над своими мертвыми воинами.
Когда закончился первый день войны, каффичо все еще удерживали границы своей страны и ни одной пяди ее не уступили врагу. Но панический ужас уже охватил всех оставшихся в живых бойцов. Они были недостаточно или совершенно незнакомы с оружием врага, беспомощны, сломлены страхом, а иные даже верили в колдовство. Ночью, когда битва затихла, в лагере, каффичо возбужденно обсуждали ужасное положение. С печальным донесением об исходе первого дня битвы были отправлены проворные гонцы в столицу, где царь с нетерпением ждал сообщения о битве на границе. Несколько часов спустя последний гонец достиг цели.
Как только было получено ужасное известие, царь-бог повелел всем вельможам явиться на совет в храм великого древнего бога Хекко. После усердных молитв он через верховного жреца отдал ждущим гонцам приказ, который сулил спасение.
Вначале — повелел царь-бог — храбрейшим бойцам, отмеченным священными золотыми знаками, следует снять и спрятать их на время войны в надежные укрытия. Всем воинам необходимо затем отойти от границ в глубь страны. Но не сразу, а постепенно, чтобы сторожевые посты врага не смогли ничего заметить.
Только хитростью можно добиться победы над эфиопами, хотя на этот раз с большим трудом и с большими жертвами, чем обычно. Враги — так предсказывал царь-бог — со всех сторон устремятся вдогонку отступающим. Верные же воины его должны, укрывшись под защитой деревьев, в оврагах и лощинах, ждать приближающегося врага. Когда же противник подойдет совсем близко, его следует поражать со всех сторон: из оврагов, лощин, из густой листвы высоких деревьев хорошо нацеленными отравленными стрелами и копьями.
Этот наказ царя-бога гонцы должны были передавать дальше.
И еще одно особое повеление передал царь через своего верховного жреца. Он назначил Габадо Рашо, одного из преданнейших жрецов, хранителем золотой короны государства на время войны. Габадо Рашо должен тотчас захоронить в надежном месте, в глухом лесу, по возможности близко от священной горы, где с незапамятных времен погребали царей-богов, священную корону и царские регалии: зеленую затканную золотом мантию и золотой священный меч.
Так предполагали сохранить корону, о которой пророчество Миндшо — первого государя Каффы — гласило: пока священная царская корона с золотым о трех концах фаллосом, символом мужества, силы и неуязвимости, находится в стране, Каффа останется свободной и сильной. И доколе драгоценные регалии царства остаются у каффичо, ни один чужеземец не овладеет страной, и никто из каффичо не покорится. Поэтому со времен Миндшо царская корона считалась священ ной. Лишь тот, кто ею владеет, может быть богом царем великого плодородного Каффского царства.
Еще до рассвета нового дня гонцы передали воина повеление Гаки Шерочо о новой хитроумной военно тактике. Как было приказано, воины сняли свои священные знаки, зарыли их в лесу и медленно отступил в глубь страны.
Тогда эфиопы, продвигаясь очень осторожно, пер шли границу. Когда же они приблизились к каффичо те по тайному знаку принялись осыпать незащищенных эфиопов из своих надежных укрытий отравленным стрелами и копьями.
Среди вражеских войск возникло смятение. Жертвы были многочисленны, ряды врагов поредели. Но каффичо не ожидали, что войско эфиопов так громадно Теперь, когда первый страх миновал, враги рвались вперед. Снова и снова пополнял противник свои ряды. Стрелы и копья каффичо скоро кончились, и собирать их не было времени. Полчища врагов быстро продвигались от границ в глубь страны. Снова со всех сторон затрещали их ружья, засвистели пули, закричали воины. Лес наполнился диким шумом войны.
К концу этого дня положение каффичо снова ухудшилось. Они проиграли и второй день войны. Тысяч из них остались лежать на поле боя. Только отлично знакомство со своей страной, знание всех укромны убежищ и еще большая хитрость могли помочь против чужеземных захватчиков. Вместо того чтобы отдохнут перед завтрашней битвой, каффичо ночью отступили.
На третий день воины Менелика заметили, что окне встречают более ни одного вооруженного каффичо. По следам уходящих каффичо они проникали все дальше и дальше в глубь громадной страны. Всюду, куда они приходили, горели деревни, хутора, погибали пламени города. Плодородные поля превращались в пустыни. В горах, ущельях и долинах эфиопов встречал ожесточенное сопротивление. И все же воины Менелика проникали все глубже внутрь страны.
День за днем гонцы сообщали царю-богу об ужасающих событиях, о бегстве его воинов. Мудрый Гаки Шерочо быстро осознал безнадежность положения. Тогда он отдал строгий приказ: все женщины с детьми, все мужчины старше восьмидесяти и мальчики до восьми лет, остававшиеся дома, со своим скотом и всеми необходимыми вещами должны немедленно укрыться от эфиопов в тропическом лесу.
По уединенным дорогам под защитой огромного бамбукового леса тянулись в глубь страны неисчислимые вереницы людей. Это был лес царя-бога. Там было спасение. И сам царь-бог Гаки Шерочо укрылся глубоко в лесу со своими жрецами и сотней отборных воинов. Остальные же, кто не бежал и кого захватили врасплох вторгшиеся эфиопы, пали от руки врага, который в своем захватническом походе все дальше и дальше неудержимо продвигался по священному царству каффичо.
Жестокая война длилась уже пять месяцев. У эфиопов от болезней пали все мулы. Поэтому они остановились в городе Андераче до прибытия подкрепления, запасов продовольствия и средств передвижения.
Царская резиденция погибла в огне. Рас Вольде Гиоргис выступил, разделив свое войско на четырнадцать отрядов. Каффичо теряли область за областью. Города Дулла, Голла, Аддо, Татмара пали. Выли взяты штурмом Бошо, Боррето и Дечо. Величайшее несчастье случилось в Шуббо; это было одиннадцатого сентября. Враг открыл в лесу на реке Восса тщательно охраняемое убежище Гаки Шерочо. С сотней испытанных воинов царь-бог хотел сменить свое убежище. Когда он приблизился к мосту через Восса, эфиопы со всех сторон окружили маленький отряд. Они схватили Гаки Шерочо на мосту. И в то время как они с дикими радостными криками завладели своей драгоценной добычей, в то время как человеческие руки срывали покрывала с тела избранного царя-бога, того, кто постоянно оставался невидимым для своего народа, каффичо упали ниц. Они закрывали свои лица, ибо их бог, их царь стоял обнаженным. И в таком положении, лицом к земле, они застыли надолго, пока эфиопы не увезли плененного царя и его жрецов.
Но с пленением Гаки Шерочо война не кончилась. Теперь начал борьбу весь народ. Даже женщины, дети и совсем древние старики сражались с проникавшим все дальше врагом и умирали за свою родину. Между тем противник захватил священный древний город Шадду. Воины Менелика сожгли старый, чтимый народом царский дворец, разграбили храм, который в незапамятные времена был посвящен самим Миндшо и его жрецами Хекко. И хотя ружья и пушки врагов уничтожали поистине каждого десятого из вооруженных лишь копьями, кинжалами, дубинами и мечами воинов каффичо, последние все же были полны надежды. Они еще обладали своей священной царской короной, они еще владели и другими государственными регалиями. Только тот, кто владел короной, был господином страны. И поэтому народ пока еще верил, что он свободен.
От Шадды эфиопы, путь которых отмечали вздымающиеся к небу клубы дыма, выступили по направлению к священной горе — усыпальнице царей-богов Каффы. Не испытывая ни ужаса, ни священного трепета, они взяли штурмом святыню, куда, кроме немногих избранных, не смел ступить ни один каффичо. Они вскрыли гробницы усопших царей-богов. Вероятно, эфиопы нашли здесь некоторые ценности. Но то, что они искали — священную царскую корону, — они не могли найти. Да и как бы это было возможно, когда Габадо Рашо, назначенному Гаки Шерочо хранителем государственной сокровищницы, удавалось со своей ценной ношей ускользать от врага. Без сна и отдыха, день и ночь, сопровождаемый небольшим отрядом, он все время находился в пути. Недели и месяцы напролет он метался из конца в конец, преследуемый эфиопами. Время от времени, при приближении врагов, он зарывал корону и другие сокровища в лесу, как повелел царь-бог.
Но трагедии народа скоро суждено было завершиться. Однажды несколько воинов Менелика из надежного укрытия увидели Габадо Рашо за работой. Едва он спрятал свое сокровище, как эфиопы перестреляли Габадо Рашо и его немногочисленный отряд. Так амхары захватили священную царскую корону Каффы и другие царские регалии.
В чаще тропического леса рас Вольде Гиоргис именем императора Менелика II принял во владение царскую корону Каффы. Только теперь его победа была полной. Исполнилось древнее пророчество. Потерей короны ознаменовалась гибель государства. Лишь теперь, после того как всякая надежда была потеряна, а половина воинов пала в бою, каффичо подчинились превосходящим силам врага.
Восемь долгих ужасных месяцев безжалостно бушевала над Каффой война. Выжженная и опустошенная лежала некогда недоступная страна. Победитель же, рас Вольде Гиоргис, возвращался в Аддис-Абебу, добавив новые лавры к венцу своей славы, во главе своих победоносных воинов, с захваченной короной и царскими регалиями Каффы. Плененного царя-бога и его жрецов он вел с собой.
1897 год кончается. Уже ноябрь месяц! С каменных ступеней Гиби — императорского дверца в Аддис-Абебе — взгляд скользит по зеленым кронам высоких эвкалиптов, по бесчисленным крышам круглых хижин, вдаль, до отвесных темных гор, которые мощным изгибом ограничивают далекий горизонт и, как верные стражи, охраняют столицу страны.
Сегодня здесь в день праздника победы над Каффским царством негус-негести в окружении своих князей и вельмож примет отречение Гаки Шерочо — последнего царя-бога Каффы.
Снаружи, на большом поле перед королевским дворцом, ждет, теснясь, народ. Длинными рядами стоят шеренги солдат и стражи Менелика.
В императорском дворце, в длинном тронном зале, ждут избранные. Они получили разрешение Менелика быть свидетелями единственного в своем роде государственного акта отречения. Перед тронным залом стоят громадные, богато инкрустированные королевские литавры. В первом и втором дворах императорского дворца тоже полным-полно народу. В основном это солдаты, особо отличившиеся в походе на Каффу. Широкий проход оставлен свободным, он ведет сквозь толпу, наполняющую дворы, вверх по ступеням в тронный зал.
Князья, военачальники и вельможи в пестрых, богато расшитых одеждах с золотыми щитами и львиными гривами на головах, и народ, одетый в белые с яркими красными полосами шама[16], скрепленные жемчужными нитями или шелковыми шнурами, — все это являет собой многокрасочную картину, исполненную великолепной восточной роскоши. Горячее солнце Африки освещает своими лучами праздничное великолепие. Словно нарочно к празднику дождь прекратился накануне.
Большой тронный зал украшен сегодня особенно празднично. Над высоким инкрустированным золотом резным троном, обитым зеленым и красным бархатом, нависает тяжелый бархатный балдахин с золотой каймой. Высокую спинку трона венчает золотая корона Эфиопской империи. Справа, слева и позади трона у стены стоят пажи, мальчики из знатнейших фамилий страны; в их руках — горящие свечи.
Толпа ожидающих приходит в движение. Глухо гремят удары королевских барабанов. Они оповещают о приближении императора. Несколько мгновений спустя, окруженный своими ближайшими сподвижниками, появляется Менелик. Тотчас дворцовые слуги натягивают перед золотым троном большие белые занавеси, которые скрывают трон от всех. Это означает, что император Менелик занимает свое место. Строгий этикет требует, чтобы народ никогда не видел, как его господин опускается в кресло, садится в седло и сходит с лошади. Император должен являться своим подданным в точно рассчитанной картинной, величественной позе.
Слуги опускают белые полотнища. На золотом троне неподвижно сидит император в короне. А над ним в знак его высокого достоинства четыре пажа держат красный, вышитый золотом балдахин. По правую сторону императора сидит в полном военном облачении его победоносный полководец Вольде Гиоргис. А вокруг них группируются остальные князья, полководцы, вельможи, чиновники и придворные.
Вновь загремели барабаны. Сильные, долгие раскаты возвещают о начале великой церемонии.
У первых, закрытых сейчас, ворот императорского дворца появляется необычная процессия. В последний раз украшенный регалиями своего погибшего царства, со священной древней короной на голове, в зеленой мантии, вышитой чистым золотом, с золотым мечом у пояса движется навстречу своему отречению и порабощению скрытый от человеческих глаз ослепительно белыми шама, окруженный жрецами, последний царь-бог Каффы — Гаки Шерочо.
Медленными шагами процессия подходит к первым воротам императорского дворца. Верховный жрец, шествующий во главе маленького отряда, трижды, громко просит разрешения войти. Трижды с длительными паузами стучит он кулаком в большие ворота, которые медленно открываются. Появляется камерарий Менелика. Из уст верховного жреца он выслушивает мольбу царя-бога Каффы Гаки Шерочо, желающего войти, чтобы испросить свое низложение, подчинить императору свою страну и вымолить его милость.
Камерарий, сопровождаемый несколькими придворными служителями, спешит сообщить императору о прибытии царя Каффы. Вот камерарий возвращается. Он подает знак процессии — жрецам и царю-богу, все еще скрытому за белыми покрывалами, — войти в первый двор императорского дворца.
Достойно, размеренными шагами пересекает группа жрецов с Гаки Шерочо в середине первый двор и подходит к массивным воротам второго. Они тоже закрыты. Опять верховный жрец просит позволения войти. А затем церемония повторяется. Вход жрецам и царю-богу вновь разрешен. И перед третьими воротами верховный жрец взывает к камерарию и в третий раз просит отворить ворота. И снова повторяется эта своеобразная восточная церемония.
Наконец, Гаки Шерочо, окруженный жрецами, стоит перед великим царем-царей — негусом-негести, императором Менеликом II. В громадном зале царит тишина: все под впечатлением великого события. Едва слышно дыхание множества людей. Жрецы отступают в сторону. Белые покрывала, скрывавшие Гаки Шерочо, падают на землю. Одиноко стоит царь-бог, ранее всегда скрытый от человеческих глаз, теперь предоставленный любопытным взорам толпы непосвященных.
Важно поднимается рас Вольде Гиоргис и медленно подходит к Гаки Шерочо. Он снимает древнюю царскую корону с головы царя-бога, зеленую вышитую золотом мантию с его плеч, священный золотой меч А пояса и с торжественными жестами передает все эти регалии царства Каффа своему императору. Один из пажей передает расу Вольде Гиоргису большую черную, шама, знак порабощения, и тот набрасывает это унизительное покрывало на плечи низложенного царя-бога.
Затем жрецы снова окружают Гаки Шерочо и в полной тишине выводят его через два внутренних двора на площадь перед императорским двором. Там уже давно приготовлен для него мул. Царь должен сесть в седло. Теперь на нем наброшено лишь черное покрывало порабощения, голова непокрыта, а на шее камень. Камень — знак рабства. Неописуемо унижение, почти непереносимы позор и страдание этого человека. Но вопреки всему высоко и гордо несет свою голову Гаки Шерочо.
Теперь начинается второй акт великой церемонии отречения. Гаки Шерочо один. Жрецы покинули его, они вынуждены были остаться в первом дворе императорской резиденции. Он трижды сам стучит в первые ворота дворца и молит открыть их. Затем низверженный царь-бог просит камерария сообщить императору, что он, государь Каффы, готов подчинить ему себя и свою страну. Гаки Шерочо сходит с мула и низко склоняется к земле.
Через некоторое время появляется камерарий и разрешает ему войти. Царь-бог садится в седло и медленно проезжает через ворота в первый двор императорского дворца. Теперь он перед вторыми воротами. И снова он слезает с мула и трижды стучит в громадные тяжелые деревянные створки, испрашивая у камерария разрешения войти. И снова ждет, низко склонившись к земле, пока камерарий через определенное время не передаст ему императорского разрешения подняться и войти во второй внутренний двор императорского дворца.
Гаки Шерочо подымается, вновь садится на своего мула, едет верхом через второй двор, и перед третьими воротами вновь разыгрывается мучительная церемония. В последний раз появляется камерарий и ведет его, наконец, в тронный зал императора, заполненный людьми. В зале, освещенном множеством горящих свечей, царит устрашающая тишина.
Сам император Менелик поднимается теперь со своего трона. Вместе с ним в напряженном ожидании встает вся свита. Гаки Шерочо стоит, выпрямившись, на расстоянии нескольких шагов от императора. Затем он падает ниц. Его плечи обнажены, на шее камень, символизирующий рабское смирение.
Менелик, исполненный торжества, величественно мерит взглядом распростертого перед ним царя. Теперь Гаки Шерочо должен ждать, пока Менелик не вынесет великого приговора ему и побежденному Каффскому царству. Немногими словами Менелик призывает Гаки Шерочо подняться и сбросить тягостный камень. Этим священным актом низложен царь-бог Каффы, последний из династии легендарного властителя Миндшо. Каффское царство, с незапамятных времен свободное и непобедимое, теперь потеряло все свои права и включено в состав Эфиопии.
Император Менелик и с ним все его гости снова заняли свои места. Но Гаки Шерочо еще предстоит самое тяжелое. В тронный зал дворцовый слуга вводит раба, рас Вольде Гиоргис еще раз подходит к Гаки Шерочо и накладывает тяжелую серебряную цепь на шею низложенного царя-бога в знак окончательного порабощения. И затем эта же цепь накладывается на стража Гаки Шерочо — раба Арару.
Гаки Шерочо, последний царь-бог Каффы, отправляется в свой позорный плен.
Несколько месяцев спустя в Гиби царит величайшее возбуждение. Все безмерно смущены. Минувшей ночью несколько мужественных каффичо похитили царскую корону, зеленую вышитую золотом мантию и золотой священный меч плененного царя-бога Каффы Гаки Шерочо, которые, как полагали, были надежно спрятаны. Теперь Менелик знает, что презирающие смерть каффичо пытаются восстановить священное Каффское царство. Ему ясно, что потеря царских регалий Каффы может уничтожить все результаты победоносного похода его талантливого полководца раса Вольде Гиоргиса. Он понимает, что каффичо, как только корона вновь окажется в Каффе, постараются воссоздать свое древнее царство, несмотря на то, что Гаки Шерочо в плену в Аддис-Абебе. Ибо лишь тот, кто владеет короной, может быть господином и повелителем Каффы.
Менелик в волнении призывает своего военачальника Вольде Гиоргиса и приказывает как можно скорее во что бы то ни стало доставить корону обратно в Аддис-Абебу.
Рас Вольде Гиоргис собирает своих солдат и с лихорадочной поспешностью выступает к границе Каффы. Следуя обычным путем, он одновременно посылает несколько отрядов кружной дорогой через тропический лес. Но беглецов и след простыл.
Две недели прошло с тех пор, как рас Вольде Гиоргис покинул Аддис-Абебу. Уже вечер, но, несмотря на поздний час, один из многочисленных отрядов все еще торопливо пробирается по узкой темной лесной тропе. Несколько часов назад молодой негр из племени галла рассказал Гобана, начальнику отряда, что он видел, как небольшая группа каффичо поспешно двигалась к югу. Гобана подозревает, что царская корона Каффы находится у этих беглецов.
Инстинктом истинного сына природы он выслеживает место привала каффичо. По приказу Гобаны, его воины, рассыпавшись, подкрадываются все ближе к ничего не подозревающим людям. И затем, внезапна появившись со всех сторон, атакуют маленький отряд. Борьба длится недолго. Лишь несколько выстрелов нарушают глубокую тишину ночи.
Но вскоре ночь как эхом наполняется громким, радостным ревом эфиопов. Царская корона Каффы и другие сокровища добыты вновь.
В ту же ночь Гобана со своим отрядом и драгоценной добычей без отдыха спешит к расу Вольде Гиоргису. На востоке занимается новый день. Но прежде чем солнце опалило землю зноем, Вольде Гиоргис велит солдатам выступать и отдает приказ возвращаться в Аддис-Абебу. Повеление Менелика выполнено. Вольде Гиоргис назначает Гобану до прибытия в Аддис-Абебу временным хранителем добычи — регалий Каффы… Несколько недель спустя с помощью верного и хитрого воина Гобаны он вновь вручает негусу царскую корону и другие сокровища Каффы.
В тот же самый день Менелик спешно принимает быстрое решение — отправить корону в Европу, с тем чтобы раз и навсегда лишить каффичо возможности вернуть эту корону и восстановить свое царство. Менелик вызывает к себе на аудиенцию одного из своих самых преданных друзей — государственного советника, швейцарца Альфреда Ильга. В благодарность за все заслуги негус дарит этому государственному деятелю королевскую корону вместе с другими сокровищами. С этим ценным даром он связывает одно условие — надежно хранить сокровище в сейфе какого-нибудь европейского банка.
В скупых газетных строках приходят в Европу сообщения об ужасном истребительном походе Менелика на гордую Каффу. Фридрих Бибер, у которого с ранней юности была только одна цель — отправиться в Каффу и исследовать ее. — глубоко потрясен. Он боится, что с уничтожением Каффы, с включением ее в большое эфиопское государство погибнет древняя культура. Он содрогается при мысли, что немногие еще сохранившиеся после войны с Менеликом памятники культуры этой страны могут вскоре навсегда исчезнуть с лица земли, скрытые пышной растительностью тропического леса. Более чем когда-либо прежде Бибера воодушевляет единственная мысль — достичь наконец Африки, Каффы…
Императорское и королевское дворцовое управление
Вена, июля 30 дня 1904 г.
Господину
Фридриху Ю. Биберу
Министерство торговли
Вена I
Императорское и королевское дворцовое управление просит Вас явиться 3 августа 1904 г. в 10 часов утра в императорский замок Шенбрунн на аудиенцию к Его Величеству Императору Францу-Иосифу.
За министра императорского и королевского дворцового управления подписал: [подпись неразборчива]
Форма одежды: мундир.
Вручено через императорского курьера.
Наконец это стало действительностью! Осторожно, еще не смея поверить, держит Фридрих Бибер в дрожащих руках столь важный для него драгоценный документ.
Неужели его старания, его труд все-таки принесут плоды после долгих лет, полных лишений и травли со стороны невежд и придир, которые высмеивали его как беспочвенного мечтателя, фантазера-авантюриста и бедного глупца? Неужели ему действительно еще суждено добиться успеха?
Он, маленький младший чиновник, поедет в Эфиопию по поручению Австро-Венгерской монархии? В многочисленных докладах и сочинениях Бибер постоянно указывал на то, что Эфиопия становится страной с великим будущим.
Эфиопия, ставшая великой державой африканского континента, Эфиопия, с которой заигрывают теперь все великие державы мира, вдруг оказалась и для императора Франца-Иосифа на переднем плане с точки зрения выгодных экономических связей. Все, даже всезнайки, сразу изменили свое мнение, и поэтому Фридрих Бибер был вызван к императору Францу-Иосифу.
Наконец наступает момент, когда они оба стоят лицом к лицу: отягощенный годами властелин могущественной империи и упорный младший чиновник, у которого нет ничего, кроме знаний и священного воодушевления своей целью — Каффой.
Это — великое мгновение в жизни сапожного подмастерья. Из уст Франца-Иосифа в большом аудиенц-зале императорского замка Шенбрунн Бибер получает почетное задание отправиться к негусу Эфиопии Менелику II и известить его, что Австро-Венгерская монархия желает установить торговые связи с Эфиопией.
Несколько дней спустя Бибер покидает Вену; в третий раз он отправляется в Африку. И теперь он попадет туда…
Из Триеста путь Бибера в Африку ведет морем. Его непоколебимое желание — выполнив высокое поручение, проникнуть из Аддис-Абебы в Каффу. Плод долголетнего труда и стремлений должен теперь наконец созреть.
Снова Бибер видит Александрию, снова пересекает Суэцкий канал, снова, двенадцать лет спустя, страдает от ужасной жары в Адене; а через несколько дней во французском порту Джибути впервые в своей жизни вступает наконец на землю Африки.
Бибер пьян от счастья. Первые дни в Джибути становятся для него истинным праздником братания С Африкой. Но знакомство с местным населением, пестрая сумятица портового города, все эти разнообразнейшие впечатления не заслоняют от него высокой миссии. Вскоре подготовлена небольшая экспедиция — немного местных жителей, несколько мулов и все необходимое.
Затем экспедиция выступает из Джибути, через пустыни и степи, день за днем под палящим солнцем. Мысли Бибера опережают караван. Вечером, когда после дневного перехода расставлены палатки, он задумчиво глядит на чудесное тропическое звездное небо, а фантазия уносит его далеко вперед, в горы Каффы. И как предвещающее счастье предзнаменование светит с ночного неба созвездие Южного Креста, пока монотонное пение негров у лагерного костра не усыпляет его. В глубоком сне он черпает необходимые силы для грядущего дня пути.
Харар — древняя столица Восточной Африки. Здесь уже настоящая Африка. На главной площади древние львиные ворота еще времен господства Португалии, рынок с его пестрой жизнью, суетой и шумом — все это полностью овладевает Бибером.
В городе, опоясанном стеной, коричневые домики-кубики окружают минареты большой мечети и белоснежный дворец раса Макконнена, губернатора Менелика. Вокруг простираются зеленые сады: на востоке — до Эррерской долины, начинающейся от мощного Кундуту и вершин нагорья Кондела, на юге — до ущелий, сбрасывающих свои воды в Веби Шебели. Харар и Тимбукту — два священных города африканских мусульман.
Скоро Харар остается позади, и отряд движется дальше, через безлюдные каменистые степи, через плоские равнины: Бибер пересекает безрадостную Данакильскую пустыню. Там почти неограниченно владычествуют кочевники-данакиль, или данакильцы, — свободные сыны степей, лишь номинально подчиненные императору Эфиопии. На верблюдах они привозят товары в Аддис-Абебу. Ежедневно кочевники подъезжают к лагерю и показывают свои дикие военные танцы.
Четырнадцатидневным маршем к горам Асабот, мимо гор Гумби, через реку Хаваш отряд следует по направлению к нагорью Шоа. Иногда Биберу встречаются караваны навьюченных мулов и верблюдов, тянущиеся из центра страны. Наконец после нескольких дней отдыха маленький караван достигает плодородного оазиса. Все чаще ему попадаются эфиопские крестьяне, которые обрабатывают свои поля самыми примитивными орудиями, и многочисленные стада пасущегося скота.
Каменистая тропа становится круче. Конечно, это не совсем удобная дорога. Однако здесь тысячелетиями проходили караваны из глубины страны к побережью и обратно. Это единственный путь, связывающий многие племена страны — миллионы людей — с внешним миром.
Прошли недели. Наконец, достигнута цель путешествия — Аддис-Абеба, столица Эфиопского царства, основанная императором Менеликом в конце прошлого столетия. Еще совсем недавно этот город был всего-навсего большой деревней. Только теперь, после больших успехов и многих побед, Аддис-Абеба выросла в столицу Эфиопии, великой африканской державы.
Среди тысяч круглых хижин с соломенными крышами, похожими на кегли, возвышаются многоэтажные дома в индийском или даже в европейском стиле. Сады и рощи придают городу цветущий приветливый вид. Поэтому кажется вполне оправданным название Аддис-Абеба — «Новый цветок».
Едва ли в каком-либо ином городе мира можно увидеть такие противоречивые картины, как в Аддис-Абебе. Здесь стрелой проносятся роскошные современные автомобили, там едет верхом гордый эфиопский вельможа, окруженный толпой слуг, к императорскому дворцу Гиби, который со своим тронным залом, вмещающим тысячи людей, является одним из интереснейших ансамблей города.
В раздумье останавливается Бибер перед Гиби. Так вот где несколько лет назад разыгрались величайшие события, связанные с Каффой! Здесь, в этой императорской резиденции, семь лет назад был низложен Менеликом последний властитель Каффы Гаки Шерочо, и отсюда он, царь-бог, отправился в свое позорное заточение. Осторожно, чтобы не вызвать ни малейшего подозрения, Бибер снова и снова осведомляется о теперешнем местопребывании Гаки Шерочо. Недоумевая, люди смотрят на него и, не ответив, идут дальше своей дорогой. Но Бибер твердо убежден, что последний царь-бог должен находиться в непосредственной близости от столицы, правда, под надежной охраной. Он понимает, что местопребывание низложенного царя известно лишь самому Менелику и некоторым высокопоставленным вельможам страны и его хранят как важнейшую тайну.
Через несколько дней Бибер несколько приближается к своей цели: рано утром в его доме появляются гонцы императора и передают ему приглашение на прием к негусу-негести.
В назначенный час Бибер прибывает к первым воротам императорского дворца. В сопровождении двух пажей и нескольких слуг императора он пересекает первый и второй двор императорской резиденции. Этой же дорогой семь лет назад следовал в заточение Гаки Шерочо. В императорском дворце немноголюдно; здесь находится лишь несколько чиновников и вельмож, составляющих постоянное окружение императора.
Бибер ждет недолго. Его вводят в большой зал и тотчас с обычными пышными восточными церемониями представляют Менелику II. С темно-коричневого, изрытого оспой лица, обрамленного короткой белой бородой, на Бибера смотрят проницательные ясные глаза… Черная шелковая мантия окутывает невысокую коренастую фигуру императора. На голове поверх снежно-белого муслина — калабрийская шляпа, давно уже ставшая знаменитой в народе.
Бибер стоит перед императором амхаров. Менелик тотчас забрасывает его вопросами. Бибер почти не в состоянии этому поверить: Менелик, оказывается, очень хорошо осведомлен о некоторых важных делах, которые заботят императора Франца-Иосифа. В заключение Бибер с небольшим пояснением передает негусу послание Франца-Иосифа. На этом прием заканчивается.
В свободное время Бибер осматривает город. Обряды эфиопской церкви с ее причудливым смешением христианских и иудаистских обычаев чаруют его своей прелестью. На широкой площади перед большим шатром Менелика, где негус устраивает приемы и трапезы для своих подданных, Бибер наблюдает древний танец священников коптской церкви. Под грохот барабанов и хоровое пение все быстрее и быстрее кружится хоровод. Этот культовый обряд напоминает танец царя Давида перед скинией завета.
Через несколько дней Фридрих Бибер вновь стоит перед Менеликом. И снова торжественная церемония, обстоятельная, в восточном стиле беседа о многих вещах, так интересующих Менелика. Негус с видимым удовольствием отвечает на приветствия и пожелания Франца-Иосифа. Затем один из высших сановников по поручению Менелика передает Биберу необходимые полномочия — письмо императора — основу будущего торгового договора с Эфиопией.
Под впечатлением необыкновенно благоприятной обстановки Бибер хочет просить Менелика разрешить ему отправиться в Каффу. До сих пор для поездки на юг необходимо разрешение императора. Строжайше запрещено выходить за пределы города и совершать поездки в глубь страны. Бибер понимает, что он должен говорить сейчас, если хочет добиться цели. Скромный чиновник из Австро-Венгрии чувствует, что ему удалось завоевать особые симпатии императора. Однако Менелик опережает Бибера и сам обращается к нему. Видно, обрадованный тем, что может разговаривать с Бибером на языке своей страны, он приглашает ученого на торжественную трапезу, которая состоится завтра в тронном зале. Раз в неделю император приглашает свой народ сюда или в большой шатер за городом.
Из длинного тронного зала доносятся глухие удары барабанов. Вокруг суета тысячеголосой толпы. В этом тронном зале по субботам и в дни больших праздников император угощает мясом, хлебом и превосходным медовым вином до четырнадцати тысяч гостей.
Со всех сторон великого царства стремится сюда народ, чтобы увидеть императора и принять участие в этой трапезе, Пиршество начинается рано утром: семь тысяч человек одновременно размещаются в большом тронном зале. С восьми часов утра и до заката пируют у императора тысячи людей. В такой день расстаются с жизнью до восьмисот быков. Бибер так описывает этот пир:
«Еще с большим трудом, чем два дня назад, паж проложил мне сегодня дорогу через ворота и дворы к большому, празднично украшенному тронному залу. Вокруг множество людей. Тесно прижавшись друг к другу, они терпеливо ждут, пока наступит их черед. Все празднично одеты в белые шама с широкими красными полосами.
Сквозь пеструю мозаику оконных стекол в зал попадает лишь рассеянный солнечный свет. Слева нежно расцвеченный шелковый занавес ограждает высокую эстраду. Там на полу лежат бесчисленные ковры и подушки… В этой части большого тронного зала толпятся пажи, придворные, чиновники, священники и вельможи. Захватывающая роскошь красок! Картина, словно из восточной сказки.
Внезапно наступает полная тишина: Менелик входит в обширный тронный зал. И, как этого требует строгий обычай страны, пажи скрывают трон покрывалами, пока император занимает свое место. Он вновь доступен взорам лишь тогда, когда опустится в кресло.
В черной широкой шелковой мантии, с белым платами вокруг головы, император величественно покоится на красных подушках. Он неподвижен. Справа и слева от трона пажи ожидают его повелений. Рядом с Менеликом сидит надменный рас Вольде Гиоргис, которого сегодня я вижу впервые. Так вот он каков, победоносный полководец, уничтоживший Каффское царство! Меня, посланника австрийского императора Франца-Иосифа, рас Вольде Гиоргис едва удостаивает единственным взглядом!
Рядом с ним дедшас Ванау Саггарт. Он еще совсем ребенок. По амхарскому этикету его никто не приветствует, никто не замечает. Но со временем, когда Менелик умрет, он станет великим и могущественным. Он — будущий властелин. Теперь же ни один из тысячной толпы не обращает на него внимания. Это было бы величайшим оскорблением для Менелика, царствующего императора.
Я сам, как европейский сановник, сижу на маленьком деревянном табурете слева от императора. Напротив меня — первосвященник из Аксума. Рядом — единственный министр-европеец, верный советник Менелика, швейцарец Альфред Ильг. Еще вчера мне представился случай коротко переговорить с ним. Я рассказал ему о своих планах и работах, о моем горячем желании поехать в Каффу, чтобы сохранить все, что возможно, для науки. Министр проявил исключительно глубокое понимание. Он обещал мне свою помощь, и я уверовал в успех. Подле трона и повсюду на разных подставках возвышаются серебряные канделябры с горящими свечами. За ними следят пажи.
Меня подавляет эта восточная роскошь. Вот слуги императора ставят передо мной великолепный плетеный стол. На нем несколько ломтей хлеба, молоко и кувшин, наполненный отличным медовым вином — теджем.
Затем начинается трапеза по строгому эфиопскому этикету. Никто из вельмож не произносит во время еды ни слова. Подле моего стола стоит слуга с большими кусками сырого мяса. Вот он протягивает мне нож, и я пытаюсь по примеру других, есть сырое мясо на эфиопский манер. Против ожидания, очень вкусно. Так нежно это мясо, что оно буквально тает на языке. Теперь мне протягивают тедж, затем трапеза продолжается. Все происходит быстро и беззвучно. И все же я сижу за столом почти целый час.
Наконец все встают. Император омывает руки за занавесями, которые держат пажи. И нам подают воду для омовения и платок, чтоб вытереть руки. Снова открываются занавеси. Свечи и стол, за которыми обедал император, исчезли. Уносят прочь и мой стол, и теперь мне виден огромный зал.
Император приглашает придворных к себе и удостаивает их беседы, а в зале слуги и служанки накрывают столы и наполняют сотни и тысячи кубков превосходным теджем.
Внезапно снаружи раздается дробь барабанов, и зал наполняется тысячами людей, преимущественно солдатами. Все усаживаются. Чаши тотчас идут по кругу. Истребляются горы мяса. Слышится чавканье, чмоканье, прихлебывание и рыганье.
Под грохот тромбонов, звуки скрипок, лютен, свирелей входит Оркестр императора. Шествие замыкают многочисленные фанфаристы. Музыка доводит шум и суматоху в зале до оглушающей какафонии.
Сам император сидит на троне величественна и неподвижно, как статуя. Но тем живее его глаза. С видимым удовлетворением наблюдает он за своим народом.
Тем не менее я чувствую себя весьма неуютно. Я отлично понимаю, что Менелику доставляет особое удовольствие продемонстрировать это торжественное пиршество мне, посланнику Франца-Иосифа. Но мне ясно также и то, что сейчас как никогда близок решительный момент, который определит мое будущее. Теперь я должен решиться изложить мою просьбу императору.
Сейчас или никогда — это я ясно чувствую представится случай добиться цели. Даст ли Менелик разрешение мне, ученому? И точно по мановению волшебной палочки вскоре появляется чиновник Менелика, чтобы позвать меня к императору. Великий момент наступил!
Менелик снова благосклонно расспрашивает меня о том и о сем. Сдерживая возбуждение, я по возможности отвечаю на все его вопросы… Ильг сидит рядом С нами и слышит нашу беседу.
Осторожно, чтобы не возбудить у Менелика малейшего недоверия, я рассказываю о своем детстве, юности, о своих планах, о приключениях и разочарованиях. Менелик, видимо, увлечен моим рассказом и слушает с величайшим интересом. И вот теперь я здесь, — говорю я, — в Аддис-Абебе и прошу великого негуса-негести дать мне разрешение отправиться в его провинцию Каффу. Я хотел бы исследовать ее древнюю культуру, сохранить ее для народа Эфиопии и науки.
Я кончил. Теперь моя просьба была высказана. Я понимал, что сейчас, именно в эти минуты, решится судьба моего путешествия.
Менелик, видимо, был тронут моей длинной речью. Он долго молчал. Затем я испытал жестокое разочарование. Менелик подозвал меня еще ближе к себе. В нескольких словах он объяснил, что мою просьбу выполнить невозможно. Он, сам император, строжайшим образом запретил всем чужеземцам выезжать из Аддис-Абебы в глубь страны.
Я понял: напрасен был мой путь, напрасной была моя просьба. Не помогли мои мольбы, я должен снова вернуться обратно в Вену, так и не увидев Каффы! Будучи так близко к цели, я вновь вынужден возвратиться, ничего не добившись, должен покинуть Эфиопию!
Вчера еще преисполненный надежды, сегодня я совершенно разочарован. Итак, я снова уеду обратно, покину Аддис-Абебу, вернусь домой в Вену, к Францу-Иосифу, и передам ему от имени Менелика проект будущего договора между обоими государствами. Я выполнил возложенное, на меня поручение, но снова не достиг своей цели — тщетны моя работа, мои старания, стремления!»
Как явствует из приведенных страниц дневника, Бибер глубоко потрясен. Попадет ли он вообще когда-нибудь в Каффу?
Хотя он все еще находится в Африке и Каффа лежит от него на расстоянии нескольких сот километров, теперь она гораздо более недостижима, чем когда-либо…
Аддис-Абеба, 1905 год! Солнце пылает над огромным широко раскинувшимся городом. С раннего утра на улицах царит особенное оживление. В течение нескольких дней из уст в уста переходит известие, что от побережья вот уже неделю сюда движется множество белых людей с носильщиками, мулами и верблюдами. Сегодня караван ждут в Аддис-Абебе.
Хотя еще очень рано, мужчины и женщины собираются группами и обсуждают предстоящее событие.
Как всегда в особых случаях, сверху, из императорского дворца Гиби, слышна барабанная дробь. Менелик раньше обычного покидает дворец со своими многочисленными спутниками. Теперь возбуждение тысячеголовой толпы достигает своего апогея. Менелик и его свита едут навстречу каравану.
Далеко за городскими воротами приветствует негус посланную Францем-Иосифом большую торговую миссию. Церемониям нет конца, и народ, свидетель обмена приветствиями, полон воодушевления. Сенсацией дня для Менелика и его подданных становится дорожный каток, посланный в дар Францем-Иосифом. Это первый каток в Эфиопии. С радостным любопытством толпа глазеет на чудо. Мужчины и женщины накидывают ковры и расшитые покрывала на тяжелый каток, который с этого момента станет их помощником в дорожных работах. С радостным гулом, криком и песнями тысячи эфиопов вкатывают его в город.
После возвращения Бибера из Аддис-Абебы Франц-Иосиф принял решение направить в Эфиопию большое посольство во главе с капитаном фон-Хенелем, открывшим озеро Рудольф, чтобы как можно быстрее заключить торговый договор между Австро-Венгрией и Эфиопией. Бибер, как человек, уже имеющий опыт, становится провожатым, переводчиком, проводником.
Снова он, неутомимый, целеустремленный, в Африке. Он счастлив сверх всякой меры, горд и радостен одновременно. Он одержим все той же мыслью: на этот раз он должен увидеть Каффу, исследовать ее.
На первых порах его одолевает суета придворной жизни: большим приемам, банкетам, торжественным речам, пожеланиям счастья и тостам нет конца. Бибер подавляет свое нетерпение. На четвертый день пребывания миссии в Аддис-Абебе в большом тронном зале Гиби в присутствии всех членов австрийского посольства, всех вельмож и придворных Менелика заключено важное торговое соглашение между Австро-Венгрией и Эфиопией. Таким образом, труд Бибера — его прошлогоднее путешествие — увенчался для его страны величайшим успехом.
На прощание Менелик приглашает торговую миссию присутствовать на военном параде на площади перед императорским дворцом.
Со всех сторон спешат военачальники Менелика с золотыми щитами, с львиными гривами на головах, герои-воины, князья и вельможи. Они собираются на обширной площади естественного стадиона Аддис-Абебы. По краям ее быстро выстраиваются десятки тысяч воинов, вооруженных до зубов. Под грохот барабанов, звуки труб и флейт император приветствует своих высоких гостей из далекой европейской страны.
Как сказочный король, восседает он на золотом троне в окружении князей, военачальников и вельмож своего государства, с золотой тиарой на голове, одетый в белое, украшенное бриллиантами императорское одеяние; множество драгоценных камней искрится в лучах солнца. В то время как снаружи, за городской чертой, грохочут пушки в честь послов европейской державы, Менелик, занятый дружественной беседой с участниками торговой миссии, принимает большой военный парад.
Для Менелика Бибер теперь уже старый знакомый. Он должен присутствовать при всех беседах. Он не только переводчик; с ним советуются, он принимает участие в важных переговорах.
Время истекло. Парад окончен. На площади перед императорским дворцом снова пустынно и тихо. Наступил вечер. Размышляя Бибер сидит у своего дома. Мысли сменяют одна другую. Он знает, утром — обратно на родину, назад к жене и ребенку, к своей службе, к своим занятиям. Но как ни манит его родной город, Бибер совсем не рад такому быстрому возвращению. Не совершил ли он ошибки? Почему не нашел он вчера мужества и не искал случая еще раз поговорить с негусом, еще раз не попросил разрешения поехать в Каффу? «За» и «против» борются друг с другом.
Внезапно решение найдено. Он не вернется в Европу, в Вену! Он останется в Аддис-Абебе…
Между тем настала глубокая ночь. Несмотря на поздний час, Бибер разыскивает в будит одного из членов миссии, барона Альфонса фон Милиуса. На пути каравана из Джибути в Аддис-Абебу он всегда был верным спутником Бибера. Милиус, страстный охотник, с удовольствием останется, ему не хочется возвращаться домой, не приняв участия в охоте на крупную дичь.
В лице Милиуса Бибер находит усердного слушателя, когда он снова и снова рассказывает о Каффе. Проходят часы. Сна как не бывало. Бибер и Милиус решают остаться в Аддис-Абебе.
Рано утром миссия покинула Аддис-Абебу. Бибер и Милиус, оставшись вдвоем, решают просить Менелика об аудиенции. Получить ее им удалось лишь через несколько дней. Министр Ильг добился для них особой аудиенции. Менелик готов принять обоих. Он еще не забыл прошлогодней просьбы Бибера. Бибер вновь просит императора дать, наконец, разрешение на поездку в Каффу.
Негус, на которого подобное упорство произвело глубокое впечатление, совещается со своими приближенными, прежде всего с министром Ильгом. Неожиданно он зовет одного из своих писцов и приказывает ему выдать Биберу и Милиусу следующую грамоту: «Я, победоносный лев, Менелик II, милостью божьей царь царей Эфиопии, даю господину Фридриху Биберу и барону Милиусу из страны Австрия мое разрешение проследовать в Каффу и возвратиться обратно. Они вольны ходить, куда им вздумается; не запрещайте этого им; относитесь к ним дружелюбно. Я даю им свое разрешение охотиться на всех диких животных, исключая слонов; не запрещайте этого им. Слона они могут убить только одного. Написано в 16-й день месяца мегабит в год 1905 в городе Аддис-Абеба».
У Бибера кружится голова. Все ликует в нем; он еще не в состоянии постичь, что теперь действительно находится на пути к цели своих стремлений — исследовать погибшее государство царей-богов, окутанную легендами Каффу; что, наконец, после долгих лет упорной борьбы осуществляется дело его жизни.
Внутреннее возбуждение и трепетное ожидание, владевшие Бибером в те дни, сквозят в страницах его дневника.
«18 апреля. Наконец, все позади. Вчера я уже думал, что приготовлениям к нашему большому путешествию в Каффу не будет конца. Следовало позаботиться о многом: все запаковать, приобрести мулов, нанять погонщиков и носильщиков. Наш отряд состоит из сорока амхаров, или галла. Багажом навьючены более двадцати мулов. Кроме того, мы поведем с собой семь верховых животных. Вчера, наконец, мы оба, Милиус и я, избавились от главной заботы — найти добросовестного переводчика и проводника. Император лично прислал нам одного из своих надежнейших людей, который, конечно, имеет задание наблюдать за нами. Это бывший русский офицер, давно осевший в стране и превратившийся в настоящего эфиопа — Евгений Сенигов. У него небольшое имение внизу, в Дауро; он одевается, живет и мыслит, как амхар.
Теперь все готово. Сегодня я еще раз посетил многочисленных знакомых и друзей, которых приобрел в Аддис-Абебе, и попрощался с ними. Теперь я хочу отдохнуть, хотя боюсь, что мое внутреннее беспокойство, моя радость по случаю завтрашнего выступления экспедиции не дадут мне заснуть.
Итак, мне все-таки дано ступить на землю Каффы первым белым исследователем, изучите страну, людей, культуру. Что увижу и испытаю я там? Какие сведения привезу я об этом царстве, лишь гибель которого приподняла немного завесу над великой тайной, окутывающей страну?
Я все еще не могу до конца поверить, что Менелик действительно дал нам обоим разрешение поехать в Каффу. Неужели он боится, что белые могут узнать слишком многое из его тайн и сообщить об этом в Европу?!
19 апреля. Пока со всем было покончено, наступил полдень. Затем мы наконец-то отправились из Аддис-Абебы на юг! Только теперь началась для меня настоящая Африка. Свободная жизнь в глуши, с разнообразными радостями и лишениями лагерного существования, которое длится месяцы. Мой караван в пути. Медленной рысцой продвигаемся вперед. Милиус, Сенигов и я обычно в голове каравана.
Далеко на юге — черные тучи. Мы слышим непрекращающиеся громовые раскаты, и, хотя над нами ярко светит солнце, мы видим, как сверкают молнии у далекого черного горизонта. Там, на юге разбушевалась природа. Но мы непреклонно движемся все дальше и дальше — к Каффе.
Неожиданно издали слышится страшный шум. Сначала мы не в состоянии понять, что это за необычайный визг и вопли. Вот!.. Недалеко от эфиопской деревни под высоким деревом сидит несколько судей в исполненных достоинства позах, окруженных своими прислужниками. Мы становимся свидетелями сцены суда. Привязанные друг к другу преступники ждут приговора. А вокруг — как повсюду на земле — толпятся любопытные, желающие быть свидетелями судебного разбирательства и немедленного приведения приговора в исполнение согласно обычаям страны.
Вот стоит перед судьей первый обвиняемый, длинный, как жердь, амхар. Как он дрожит! Рядом с ним — истерично кричащая женщина, его жена, с целой кучей родственников и знакомых. Она, захлебываясь от рыданий, пытается объяснить судье, спокойно глядящему перед собой, что ее муж нарушил супружескую верность.
Женщина кончила свою жалобу. Судья несколько оживился. Теперь следовало бы дать слово обвиняемому для защиты. Ничуть не бывало! Обвиняемый не имеет права защиты. Судья объявляет приговор: "Двадцать пять ударов кнутом, — говорит он, — справедливое наказание для мужа, нарушившего супружескую верность".
В этот момент на бедного преступника накидываются четверо стражников, которых позднее богато вознаградят милая супруга, ее родные и знакомые. Тотчас он связан по рукам и ногам. Они грубо бросают его на землю вниз лицом, за руки и за ноги плотно прижимают к земле. Начинается ужасная пытка. Пятый стражник стегает кнутом. Шестой считает удары. Слышно, как кнут, свистя в воздухе, бьет по обнаженному телу. Уже на пятом ударе смолкают ужасные крики наказываемого. Несмотря на это, палач продолжает безжалостно стегать по окровавленной спине преступника.
В Эфиопии законы неумолимы. За кражу вору по приговору судьи отсекают правую руку до запястья. За убийство существует лишь одно наказание — смертная казнь. Если кого-либо уличат в клевете, то нередко случается, что в наказание у виновного вырывают его согрешивший язык. Есть, однако, и такие преступления, которые караются тюремным заключением. По желанию виновного, тюремное заключение может быть заменено бичеванием. Вместо года тюрьмы — двадцать пять ударов по обнаженному телу в качестве выкупа. После этого преступника отпускают на свободу. При осуждении на два или три года тюрьмы повышается и такса. Но разве человек вынесет пятьдесят подобных ударов?
27 мая экспедиция перешла реку Авиету, отделяющую Галла от Джимма-Кака. Мы въехали в Джиррен — столицу Джиммы. Джимма-Кака — последнее и единственное государство галла, которое сохранило известную независимость под протекторатом Эфиопии.
Почти все жители провинции Джимма-Кака — галла из племени мета. Они в большинстве своем приверженцы пророка.
Наши парни принарядились. Еще за несколько дней стало известно о нашем приближении к Джиррену. На вершине холма, откуда открывается замечательный вид на юг, в конце города находится Массера — окруженный частоколом лабиринт крыш, кровель и крон деревьев, настоящая королевская резиденция. Здесь правит рас Абба Джиффар, губернатор провинции Джимма, назначенный Менеликом. Джимма главный складочный пункт кофе и хлопка.
Милиус и я, окруженные нашими носильщиками, как того требует обычай, подъехали на лошадях ко дворцу Абба Джиффара. Верхом мы миновали главные ворота его резиденции и обшитый кожей частокол, а затем вошли в главный двор, образованный кругом зданий. Слева и справа возвышались круглые портики. Я был изумлен представшим передо мной зрелищем. Нас провели между шеренгами солдат по каменные ступеням в открытый зал, посреди которого в большой железной жаровне горел огонь. Бесчисленное множество скамей стояло вокруг, а в нише главной стены среди цветных подушек, пестрых ковров и покрывал, закутанный в тонкую тогу, восседал рас Абба Джиффар. Приветствие, как это и предписывает этикет, было отменно учтивым и скучным. Прежде всего мы выразили радость по поводу прибытия в его прекрасную страну и поблагодарили за гостеприимство. Абба Джиффар велел принести нам несколько чафчафе[17]. Затем он подозвал свою главную жену Гемме Лиммити, юную изящную светлокожую женщину, одетую в красное платье, затканное серебром на груди и плечах: огромная митрообразная прическа, подобная убранству древнеегипетских цариц, венчала ее голову. Рас Абба Джиффар повелел сфотографировать себя и жену вместе с нами.
Мы принесли нашу аптечку, и я с полной серьезностью начал осматривать раса Абба Джиффара, выстукивать, выслушивать, затем массировать измерять его температуру, в то время как Милиус выдавал лекарства.
В нашу честь рас Абба Джиффар устроил охоту на слонов. В Эфиопии на слонов охотятся особым образом. Берут сто или больше солдат и нанимают, кроме того, несколько местных жителей для облавы. Охотник устраивается удобно и безопасно где-нибудь на отвесных скалах посреди равнины и ждет, пока не пригонят на эту равнину стадо слонов, которое травили целыми днями. Когда стадо пробегает мимо засады, охотник стреляет первым, за ним — солдаты, которые его охраняют.
Если зверь падает, беспорядочная стрельба повторяется еще раз или два. Чем больше выстрелов, тем прекраснее охота. При таком способе охоты ранят множество животных, которые бесцельно гибнут в укромных уголках леса, но это никого не заботит. Наоборот, убийца слонов, так называют того, кто делает первый выстрел, слывет великим героем, Убийство слона в Абиссинии приравнено к убийству сорока врагов. Убивший слона имеет право носить в ухе золотое кольцо, а хвост убитого зверя вывешивается перед домом охотника. Неделями восхваляют пением и танцами его героический подвиг. Один бивень остается охотнику, второй (тот, что при падении зверя первым коснулся земли), получает император. После всего сказанного можно себе представить, как удивился рас Абба Джиффар, когда Милиус и я объяснили ему, что мы хотели бы одни застрелить нашего слона.
От обязательной облавы мы не могли уклониться, ибо туземцы получили строгий наказ: не служить никому проводниками к слоновым пастбищам. Выследили стадо слонов и погнали его на нас, но животные убежали от облавы. И вот нам пришлось два дня подряд по мокрому от дождя лесу, задыхаясь и обливаясь потом, бегом догонять удирающее стадо, чтобы затраченные усилия не были напрасны. Наконец сотне туземцев удалось снова окружить стадо. Двадцать огромных животных вырвались из леса на поляну, где находились мы. Точно прицелившись, Милиус свалил самца. Остальные спаслись бегством в лес. Эфиопы остолбенели от изумления, увидев, как Милиус убил своего слона.
Возвращение с охоты превратилось в настоящий триумф. Празднествам, туземцев, связанным с обязательным пиром, не было конца. В то время как я здесь пишу эти строки, я слышу монотонное пение и радостные восклицания наших бравых амхаров, сидящих вокруг лагерного костра. Это заставляет меня вспомнить о детстве, о дне, когда мой учитель впервые рассказал мне об Африке.
3 июня, после прощального визита к Абба Джиффару, мы покинули Джиррен. Рано утром ушли навьюченные мулы, а в одиннадцать часов отправились верхом и мы — через большую базарную площадь, через реку Кито, сначала на юго-запад, затем на юг по направлению к Каффе.
Однажды мы стали свидетелями потрясающего события. Вскоре после того как мы расположились на полуденный отдых, тишину тропического леса прорезал шум голосов, который приближался к нашему лагерю и становился все громче. Время от времени говор прерывался звуками команды. Вдруг на узкой лесной тропе с юга показалось необычное шествие. Впереди — несколько эфиопов верхом на мулах, вооруженные до зубов, за ними — сотни людей. Изнуренные и жалкие, они тянулись один за другим.
Это были первые встреченные мною каффичо Мое сердце сжалось. Так вот какими впервые увидел я их, некогда столь гордых господ сказочного царства Каффы, к которому меня тянуло с детских лет… Рабов, плетущихся в столицу поработителя!
Наш поход продолжался. По необитаемой земле через реку Чодкозе, а затем вверх в горы по протянувшемуся от Боре хребту Белата.
Наконец первый взгляд на окутанное легендами царство Каффу! Бесчисленные горы, хребет к хребту возвышающиеся до трех тысяч метров, поросшие густым девственным лесом, — грандиозное зрелище. И над всем — таинственный могильный покой царства мертвых…
Носильщики с мулами следуют за нами вниз к Годжебу, пограничной реке Каффы. На берегу реки сегодня разбит лагерь. Наконец-то достигнута граница страны моих мечтаний!»
Бибер долго еще сидит над своими заметками. Наступает тихая ночь. Палатки давно разбиты. Но он знает: сегодня он не сможет заснуть. Вокруг палаток и лагерного костра еще слышны голоса. Ученый отдыхает в стороне от лагеря, сидя на дереве, поваленном молнией. Задумавшись, он смотрит на другой берег реки. Там, в грозном зловещем лесу, начинается великая тайна, которая ждет его.
Завтра он ступит на желанную землю…
Ночь готовит Биберу горькое разочарование. Все новые вереницы облаков плывут мимо полного месяца, пока лик его не исчезает целиком, и наступает полная темнота. Воцаряется устрашающая тишина. Даже крики зверей не нарушают ночного покоя. Сковывающий зной висит над палатками. Бибер входит в свою палатку и ложится спать. Вдруг — что это? Кап! — раздалось внезапно вблизи. Затем снова тишина. И вновь тот же звук — кап! И все чаще слышится стук падения тяжелых дождевых капель наверху, в густых кронах деревьев и по крыше палатки. Бибер понимает — наступило время дождей. Теперь, когда он так близок к стране своих грез, снова неудача! Уже несколько дней его беспокоило, что близится пора дождей. Караван, выступив из Аддис-Абебы, двигался точно наперегонки с хорошей погодой. Но уже в последние дни появились угрожающие признаки: освежающая ночная прохлада сменилась давящим зноем.
Шумящим водопадом хлынул дождь с неба, которое, казалось, открыло все шлюзы. Льет часами, точно начался потоп. Бибер глубоко обеспокоен. Ко всем трудностям добавляются еще неудобства периода дождей.
Неужели природа, дождь станут теперь неодолимой преградой и помешают его проникновению в тайны страны? С испугом вслушивается Бибер в постепенно нарастающий шум реки.
Воздух наполнен ревом, слышен дикий шум и рокот Годжеба, превратившегося в бурный поток, несущий с собой вырванные с корнем деревья. Длинная, бесконечная ночь. Оглушительно барабанит дождь по крыше палатки. Но вот наступило утро, и дождь прекратился. Но как изменилось все вокруг!
Пограничная река Годжеб, вчера еще такая безобидная, — скорее даже широкий ручей, а не река, — сегодня катит с бешеной скоростью огромные глинистые волны рядом с лагерем. В эту ночь высоко поднялись ее воды. Теперь нечего думать о том, чтобы перейти реку вброд с многочисленными вьючными животными и ценными грузами. Снова нужно ждать в надежде, что новый день не задержит переправы. Еще раз должен Бибер сдержать свое желание ступить, наконец, на землю Каффы.
Полдень. Проходит час за часом. Уже давно лучи солнца пробили облака. И воды Годжеба начинают медленно, но непрерывно спадать. Наконец, время настало.
Бибер первый переходит на противоположный берег. Теперь он в Каффе. Но он еще не может отдаться целиком этому моменту, которого ждал в течение всей жизни. Нужно еще о многом позаботиться. Проходят часы, пока все участники экспедиции и мулы с тяжелым грузом перебираются на другой берег.
Между тем Бибер быстро делает краткую запись. Об этом знаменательном дне он пишет в своих заметках: «7 июня я вступил в овеянное преданиями погибшее царство Каффа. Годжеб, имеющий здесь около 12 метров ширины, слывет опаснейшей рекой, изобилующей водоворотами и мелями. Говорят, что вблизи места нашей переправы однажды завязло в иле девять слонов. Никогда еще нога какого-либо исследователя не ступала на эту землю![18] Совсем близко от границы я нашел остатки пограничного вала каффичо. Можно было ясно различить стены сторожевого помещения. Даже двое подъемных ворот еще хорошо сохранились. Здесь в январе 1897 г. началась истребительная война Эфиопии против Каффы. На этом месте пали от европейского оружия эфиопов первые каффичо. Здесь началась трагедия каффичо и гибель их государства.
Наш путь через густой непроходимый лес все дальше в гору. Хотя мы находимся в Каффе уже несколько часов, мы не видели еще ни одного местного жителя. Страна кажется вымершей. Тем не менее я инстинктивно чувствую, что в непосредственной близости должны находиться люди. Однажды мы даже заметили неподалеку человека, который немедленно исчез».
Чувство, что за ними наблюдают, не покидает Бибера. И действительно, совсем близко внезапно показался человек и снова пропал, а затем вновь мелькнул — там, за группой деревьев. Но не было слышно ни звука.
Раньше, чем обычно, разбит сегодня лагерь. Все полны напряженного ожидания. Палатки готовы, и каждый из участников экспедиции занят своей обычной работой. Бибер сидит несколько поодаль и, как всегда по вечерам, записывает виденное и пережитое за день. Собираясь с мыслями, он задумывается и глядит в бесконечную глубину леса.
Сначала ему показалось, что он грезит, однако он быстро очнулся. Перед ним, точно вызванная заклинанием из-под земли, стоит группа людей: более пятидесяти мужчин, женщин и детей. Ведомые старцем, они медленным шагом приближаются к поднявшемуся Биберу. Их поведение исполнено боязни, на лицах написан ужас. Внезапно они бросаются на землю и начинают рвать траву, сопровождая свои странные действия громкими протяжными восклицаниями.
Бибер пытается их понять. Наконец, это ему удается. Люди, которые распростерлись перед ним на земле, выкрикивают все время имя Миндшо. Что же связано с этим словом? Внезапно его осеняет догадка. Гаки Шерочо, последний плененный царь-бог Каффы, как Биберу рассказывали еще в прошлом году в Аддис-Абебе, ссылался на свое происхождение от Миндшо, первого властителя Каффы.
Только сейчас Бибер замечает камень на шее предводителя группы — знак покорности или подчинения Разве не так в Аддис-Абебе должен был покориться Менелику Гаки Шерочо? Бибер подает знак старцу сбросить камень с шеи. Старец повинуется. Люди вздыхают облегченно, подымаются с земли и начинают смеяться, кричать, обнимать Друг друга, прыгать и танцевать, радуясь оказанной милости.
Лишь теперь замечает Бибер, что стоящие позади него Милиус и другие участники экспедиции вместе с ним переживают первую встречу с каффичо. Вскоре каффичо окружают их, и все быстро становятся добрыми друзьями. Вновь и вновь удивляются каффичо цвету кожи Милиуса и Бибера. Это для них новость. С любопытством ощупывают они одежду пришельцев и множество вещей, которые лежат на земле и в палатках.
Биберу в первый раз представляется случай изучить эту расу, господствовавшую в Каффе до ее подчинения Менелику[19]. Это красивые, прекрасно сложенные люди. Цвет их кожи не такой, как у негров, — коричневый, серый или черный. Кожа их — цвета корицы, профиль лица и очертания головы необычайно благородны.
Бибер тотчас же принимается за работу. Он делает первые обмеры черепов и точно записывает полученные данные.
Одежда каффичо единообразна. Мужчины носят пс преимуществу длинные шама, а женщины — одеяния из луба или кожи, чудесные ожерелья из жемчуга, раковин и различных металлов. Прически их весьма различны. Дети в основном голые, волосы у них почти полностью острижены, за исключением небольшого хохолка на темени.
Богатый гласными язык каффичо очень звучен. В их речи поразительно часто повторялось слово «Миндшо». По-видимому, они приняли Бибера и Милиуса за посланников этого великого легендарного царя.
Бибер пополняет свои ценные записи. Давно уже каффичо вновь исчезли в темноте леса, а ученый все еще сидит над своими заметками.
Так проходили дни. Однажды вечером издалека послышался шум и плеск воды. Бибер записывает:
«На следующий день Милиус и я приказали переводчику и нескольким нашим носильщикам проводить нас к этой реке. Но они отказались сопровождать нас. Сенигов, проводник нашего каравана, объяснил нам, что все местные жители боятся подходить к этому водоему (по всей вероятности, это большой водопад), так как там якобы собираются души их предков. Никто не смеет взглянуть на водопад, о нем даже избегают говорить. Он рассказал нам, что в непосредственной близости от водопада находилось судилище. Поэтому Милиус и я последний отрезок пути шли одни. Мы были поражены прекрасным видом, который открылся нам. С базальтовой стены, двадцати метров высотой и восьмидесяти шириной, с оглушительным шумом в обширную чашу низвергался поток, подобный Ниагарскому. Необычайно богатая лесная растительность — пальмы и высокие лиственные деревья — покрывала берег. Я добросовестно занес положение водопада на мою карту; в честь матери Милиуса мы назвали его "Дю Мон".
На одном из холмов мы нашли место древнего судилища каффичо. Кроме нескольких обуглившихся стволов деревьев и разбитого барабана, не на что было смотреть. Здесь, наверху, судили всех каффичо, которые преступили железные законы страны, и подготавливали их к последнему пути в загробный мир, чтобы затем с камнем на шее сбросить вниз, в поток, с высокой базальтовой стены. Видеть водопад разрешалось только верховным судьям и их слугам».
Какие же непостижимые тайны исчезнувшего мира скрывали эти воды, которые с громовым шумом низвергались в широкое ложе реки!
Мучителен путь каравана по тропическим джунглям. Тропа то и дело исчезает, и не легко отыскать ее. С раннего утра до поздней ночи длится ежедневный переход. Часто приходится пересекать реки, подыматься по отвесным горным хребтам и снова спускаться вниз, в долины и ущелья.
Только сейчас начался по-настоящему период дождей. Почти ни одного часа не обходится днем без дождя. Туманы окутывают леса, а тропинки становятся все более непроходимыми. Но экспедиция идет все вперед, о возвращении не может быть и речи. Уже несколько дней Бибер замечает необычный кустарник, растущий в тропическом лесу. Здесь, наверху, в горах Каффы, этот драгоценный кустарник кофе растет совершенно дико. Каффа — его родина. Внезапно Бибера осеняет догадка[20], что от названия этой страны, Каффы, происходит и название напитка, любимого во всем мире — кофе.
На протяжении около двухсот километров всюду, дуда ни бросишь взгляд, подлесок состоит из дикого кофейного кустарника. В период созревания кофе каффичо, а с некоторых пор и эфиопы, без особого труда собирают его; конечно, только в необходимых количествах, все остальное гибнет. Миллионы тонн превосходного кофе истлевают, гниют здесь наверху, у подножья тропического леса.
Бибер без отдыха занят своими исследованиями. В его дневнике мы читаем:
«Сегодня мы расположились на обеденный отдых вблизи деревушки. Следуя своей привычке, я посетил местных жителей, чтобы разузнать обо всем, что еще сохранилось от прежнего великолепия Каффского царства. Незаметно для них я зарисовывал на своем тропическом шлеме их хижины, фотографировал и наблюдал, как старик каффичо двумя шероховатыми камнями растирает поджаренные кофейные зерна в тонкий порошок. Затем он смешал его с густым медом диких пчел и, сделав из этой массы маленькие шарики, бросил их в кипящую воду.
Меня угостили, и мне очень понравился поданный напиток — предок современного кофе. С давних времен здесь, в горах Каффы, принято пить отвар из кофейных зерен. И в то время как я с удовольствием потягивал вкуснейшее кофе, старый каффичо рассказывал:
— Однажды, много лет назад, стадо овец и коз полакомилось бобами, лежавшими на земле в лесу, а потом, ночью, вместо того чтобы спать, животные весело прыгали. Так пастухи обратили внимание на необычное действие маленьких зерен. А когда они сами их попробовали, у них тотчас прибавилось силы и выносливости, и ночью не хотелось спать. И позднее — так рассказывал старик — они поджаривали зерна кофейного кустарника в маленьких сосудах на открытом огне. Эти зерна они назвали "буна".
Родиной кофейного кустарника несправедливо считается Аравийский полуостров. Арабские купцы вывезли из Каффы кустарник, который назвали каффским, или кофейным, деревом, в Йемен, откуда он начал свое победоносное шествие по всему миру. Каффа — истинная родина кофе».
Снова караван целыми днями в пути. Дождь, который идет часами, днем и ночью, еще более затрудняет путь. Нет почти никакого разнообразия в монотонном движении вперед. Все же ученый основательно изучает страну и людей.
«Со времени своего поражения каффичо стали крепостными амхарских господ. Они только получают наделы и обязаны работать на амхаров, которые пользуются результатами их труда. Дань, которую каффичо должны доставлять зерном, скотом и всеми другими продуктами земли, определяется эфиопами. Здесь, в горах Каффы, деньги неизвестны. Мерой стоимости для каффичо служат бруски соли.
Сегодня я снова стал свидетелем незабываемой сцены. Женщина каффичо сидела на корточках на земле и пальцами обеих ног прижимала к земле деревянную палочку. На эту палочку она перпендикулярно поставила вторую, которую быстро вращала обеими руками. Десятилетний мальчик сидел рядом и внимательно наблюдал за работой своей матери. Вдруг обе палочки задымились, мальчик начал дуть, а затем спустя мгновение подкладывать на дымящиеся палочки сухую, тонко растертую кору. Скоро вспыхнули маленькие языки пламени. Огонь был разожжен.
Воистину, древняя страна погибла навсегда. Мало осталось от былого величия Каффы. Перед завоеванием страна со своими царскими дворцами и многочисленными цветущими городами, окруженными лесом, представляла собой огромный сад, защищенный пограничным рвом и высоким валом. В нее можно было проникнуть только через несколько ворот. Африканский Тибет… До разгрома Каффского царства более миллиона людей жили здесь на плоскогорьях в этой многовершинной горной стране, более чем на три тысячи метров вздымающейся над Суданской низменностью. Многочисленные реки с незапамятных времен несут всемогущему Нилу свои воды. Каффа, благодаря его многочисленным притокам, является источником плодородия Египта.
Крупных животных Африки здесь почти совершенно нет. Для защиты населения последний царь-бог Каффы Гаки Шерочо приказал истребить в своей стране всех хищников. Только павианы и другие обезьяны живут в лесах, завывает вдали по ночам гиена, которую и сейчас еще каффичо считают оборотнем, перевоплощением злого человека. В пограничных областях еще и сегодня, как некогда, бродят большие стада слонов и буйволов и бесчинствует лев. Но пройдет очень немного времени, и крупные хищники африканских лесов снова появятся на беззащитной земле Каффы».
Девственные леса Каффы производят на Бибера необычайно сильное впечатление. Они почти подавляют его своей мощью. Лес кажется единой огромной массой, хотя состоит из деревьев различных пород: здесь есть великаны, могучие, с массивными ветвями, есть и похожие на девушек, нежные, с многочисленными тонкими ветками. Беспорядочно перепутаны корни. Этим диким чудесным миром владеют особые настроения: кажется, что слышишь дыхание леса в бесконечной тишине. Будто ощущаешь в ушах биение пульса, точно оно поднимается снизу, из земли, вверх по корням и стволам, сучьям и мельчайшим веточкам самой листвы. В период дождей с монотонной равномерностью тяжелые капли падают с крон деревьев. Как тонкие нежные покрывала, тянутся по лесу клубящиеся туманы, опускаясь с крон до земли. Лес Каффы — неописуемо прекрасный мир.
Он еще был свидетелем могущества и великолепия погибшего царства.
Тринадцатого июня экспедиция входит в город Бонга. Вместе с Мандиро, древним торговым предместьем, Бонга расположен на северном склоне горы Гидо, у слияния рек Шатти и Чинша. Древняя царская резиденция была полностью сожжена и уничтожена в 1897 г. Место, где находился дворец царя — Уттеро, ныне полностью распахали. Маисовое поле простирается на месте Тронного зала. Кустарник скрывает развалины царского гарема — мадшилати. Отсюда видна роскошная долина реки Чинша и раскинувшийся на холмах город Андерача.
Царь не всегда жил в Шадде, древнем священном городе, некогда основанном Миндшо. Большую часть года он проводил в пути от одного племени к другому, творя правосудие. Поэтому в каждом большом городе, и в Бонге и в Андераче, с течением времени были сооружены царские дворцы. Здесь, в Бонге, ничего более не осталось от прежнего великолепия. Только несколько больших фиговых пальм, посаженных жрецами для царя-бога, — немые свидетели прошлого величия, — пережили гибель царства.
Повсюду каффичо с радостью и сердечностью встречают караван Бибера и Милиуса. Известие о том, что идет караван с вьючными животными и множеством необычных вещей, опережает их. И удивительно, как быстро Бибер завоевал любовь и уважение каффичо. Бибер беседует с ними, расспрашивая о прошлом, об обычаях, нравах и культуре.
Услышанное Бибер тотчас записывает. Вскоре его начинают называть только «аба китаба» — «отец книги». Бибер добросовестно заносит на свою географическую карту все горы, долины и реки, названия городов, деревень, поселений и многих племен. При этом он прилежно собирает всякие предметы, которые каффичо либо дарят ему, либо обменивают на зеркала, дешевые часы и гребни. Вскоре Бибер становится обладателем обширного собрания: в нем есть щиты и копья, принадлежащие различным племенам; ножи, кинжалы; булавы, луки и стрелы. Это разнообразное оружие каффичо употребляли с давних времен для защиты своей страны и для охоты. — Они приносят ему ценные украшения из серебра и золота, а также из свинца, латуни и других металлов; одежду, набедренные повязки из лыка, травяные плащи, защищающие от дождя, и тяжелые, огромные, широкие покрывала, мужские шама.
Наконец к вечеру караван достиг Андерачи, древней столицы Каффского царства. Здесь находилось «татэ котэмо» — жилище царя Каффы, а со времени завоевания Каффы — резиденция наместника Каффы раса Вольде Гиоргиса. Город расположен у впадения реки Чинша в реку Гумма, на холме, где ранее был царский дворец, и на южных склонах гор Гидо и Шаппа. На Бибера он производит глубокое впечатление. «Мы разбили наш лагерь рядом с рыночной площадью. Местоположение города на широкой вершине холма перед узкой речной долиной, окруженной лесом, чудесно. Скрытые в пышной зелени группы домов придают городу вид сада. Но все же я увидел множество изгородей, за которыми стояло лишь несколько обугленных древесных стволов. Они свидетельствуют о прежней величине города. Население вымерло или переселилось. Теперь здесь живут преимущественно эфиопы, хотя год назад многие из них переехали в новую столицу — Шерада.
Несколько сотен строений, скрытых в зелени, окружают обширный дворец, обнесенный частоколом, и рыночную площадь, круто обрывающуюся к востоку. На узком лугу происходили все великие государственные церемонии: здесь царь, невидимый народу, творил суд, здесь победоносное войско праздновало свои победы, сюда собирался народ Каффы на ежегодные празднества.
После длительного пребывания мы, наконец, покинули Андерачу. Караван нам пришлось разделить и поболее близкой дороге отправить все ненужное в Шераду. Милиус, я и двадцать носильщиков с пятнадцатью мулами отправились к Шадде. День за днем — тяжелейшие переходы, во время которых от истощения пало несколько мулов. Лихорадка, связанная с удушьем, убивает животное в несколько часов. По-моему, причиной смерти всех животных, не происходящих из Каффы и Дауро, является укус мухи, родственной «цеце». Мы идем все дальше то вверх то вниз по ужасным каменистым и глинистым тропам. С одной из вершин мы впервые увидели Шадду и поздно вечером въехали в древний город. Шадда была первым и древнейшим городом Каффы. Расположена Шадда на холме у слияния рек Биттино и Мерро. Здесь короновали царей Каффы, после того как умершего царя-бога погребали на священной горе Шоша, которая находится к северо-западу в часе пути отсюда. Когда пришли эфиопы, здесь еще стояли сотни домов. Я нашел лишь немногие. В Древнейшая резиденция царя, расположенная на самом высоком месте города, сожжена. И здесь, в Шадде, только несколько обуглившихся балок говорит о великом прошлом. Величие Шадды погибло и кануло в вечность.
Ранним утром один из наших каффичо показал мне дорогу к храму Хекко в ближайшем лесу. В этом святилище веками короновались правители Каффы. Здесь каждый год в жертву царю-богу приносили мальчика-каффичо. По рассказам, воссоздается такая картина. Царь-бог Каффы был преемником первого властителя Каффы Миндшо и, таким образом, потомком царя-первосвященника страны Куш. А Хекко — бог солнца — не что иное, как Хеху — «Высокий», один из четырех космических богов древнейших египтян, который назван в надписях на стене гробницы Сети I в Фивах бессмертным и вездесущим, царем богов[21]: Древний обычай жил здесь, в Каффе, еще совсем недавно, подобно тому как он жил тысячелетия на священном Ниле в древнем Египте, от погибшего и забытого великолепия которого остались немые свидетели — пирамиды и засыпанные песком пустыни руины.
Словно чудом сохранилось у Шадды огромное круглое здание самого значительного, самого священного из храмов Хекко».
Тихо и осторожно входит Бибер в святилище[22] и долго стоит там. Он весь под впечатлением святости и значительности этого места. Вздохнув, он выходит. После долгих дождей наступил чудесный солнечный день! Кажется, будто сам бог солнца Хекко начал свое триумфальное шествие по стране.
Среди каффичо, умудренных опытом мужей, стариков с лицами настоящих Рамессидов[23], которых в Андераче привел в лагерь к ученому переводчик каравана Маттеаш и которые с тех пор постоянно сопровождали экспедицию, был один старец. Бибер завоевал доверие старика и, осторожно расспрашивая, кое-что узнал от него. Говорят, он был придворным сказителем у последнего царя-бога Каффы. Когда заговариваешь о прошлом, глаза каффичо начинают блестеть, а лицо принимает торжественное выражение.
В сознании захваченного рассказом ученого услышанное, предполагаемое и изученное сплетается в эпос проникновенной красоты, в сказание о великом переселении сынов Нила в страну Каффа, в котором смешались мифы и исторические факты, в гимн Миндшо, первому властителю Каффы.
Старец начинает рассказ.
Слушай! Случилось так, что в давние времена, более семидесяти поколений назад, когда царствовал великий фараон[24], жил в стране Оки-Амаро[25] мальчик по имени Аргепо. От самого рождения ему было предназначено черпать воду, дающую жизнь, воду священного Нила, как это делали в его роду отцы и деды.
Так сидел он день за днем у старого водяного колеса. Аргепо — самый молодой работник в деревне — следил за тем, чтобы волы, размеренно шагая, вертели колесо. Посреди большого колеса сидел он на скамье. Равномерно поворачивалось колесо и так же равномерно плыли мимо него берега Нила. Всегда та же самая земля. С запада на север, с севера на восток, с востока на юг и с юга снова на запад. Так проходил месяц за месяцем. И по-прежнему текла предписанным путем всеоживляющая священная вода на все поля по всем каналам, из сакиэ[26], которое охранял мальчик. И земля была плодородна и благословенна.
Но горе, если великий бог солнца Хекко гневался на страну и иссякали священные воды Нила! Тогда высыхала земля, и ее плоды погибали, наступали голод и жестокие муки: всякий скот, и женщины, и мужчины, и дети гибли без числа. И рыбы гибли в реке, и воды издавали зловоние. И растерянные люди молили Хекко о милости.
Каждый год, когда священное солнце входило в созвездие Льва, наступала роковая
В эту ночь подымались воды Нила и покрывали высохшую землю драгоценной влагой. Но всего лишь несколько дней держалась вода. Затем она вновь уходила в свое старое русло и спадала. Если вода не подымалась в эту ночь, грозили засуха, голод и смерть.
И вот опять солнце вошло в созвездие Льва. Наступала ночь Капли. В эту ночь со страхом ждал народ небесного знамения. Мужчины и женщины все приготовили: увели детей и животных, унесли домашнюю утварь в расположенные выше комнаты своих жилищ. Но воды Нила на этот раз не поднялись. И когда пришла к концу ночь Капли, великое отчаяние охватило всех, кто с надеждой ждал на берегу чуда. Люди взывали к божеству, но неумолимо катились мимо них воды к морю.
И когда взошло солнце, оно осветило отчаявшихся и подавленных. Повсюду поднялся ужасный вопль. Казалось, Хекко гневается. Ибо поднялся ветер, который становился все сильнее. И он превратился в бурю. И буря — в ураган. И затмилось солнце. И случилось так, что пашни вместо дающей жизнь влаги Нила покрылись приносящим смерть песком пустыни. Люди спрятались в своих домах и взывали к богам. Величайшее несчастье пришло в страну.
Аргепо упрямо сопротивлялся дикой буре на своем водяном-колесе; он крепко уцепился за колесо, не в силах постичь, что эти краткие часы принесли его родным нужду и горе. Желто-коричневые от песка, окрашенные грязью, гонимые бурей, катились мимо него волны по опустошенной земле. Он понял: наступили
Проходили недели. Все более пустели поля и пашни. Во всей стране не осталось ни листа на дереве, ни травинки в поле. Но люди еще надеялись, что выпадет дождь. Ибо раз в десять-двенадцать лет бог посылает его земле. Но не упало ни капли, и земля с ее детьми напрасно молила об избавлении. Уже многие умерли от голода, и скот ревел в хлевах, требуя воды и пищи. А все закрома были пусты.
Когда нужда стала велика, а дни страданий умножились, только у одного лишь Аргепо оставались сила и надежда. Внутренний голос подсказывал ему, что люди сами должны помочь себе в ужасной нужде. Когда же умер от голода его отец, он понял, что ничто более не заставит его выжидать у колеса. И внутренний голос сказал ему: «Иди в страну, что богата сокровищами и благословенна плодами. И возьми своих ближних с собой, мужчин, женщин и детей, и всякого скота, что еще в силе». Свой план он поведал друзьям; они должны были созвать народ и рассказать о его решении. Каждому дается три дня времени, чтобы собрать все необходимое для великого странствия. Да последует за ним каждый в обетованную землю.
И люди говорили друг другу: «Можем ли мы покинуть наш дом и наше поле и нашу пашню?» И возгорелся жестокий спор. Большинство же решило следовать зову Аргепо.
И настал день, когда было назначено великое
Множество мужчин, женщин и детей пришло из разных концов страны. Они теснились на дорогах и собирались на открытом поле перед постройками. Ибо далеко проникла весть о великом странствии. Каждый взял только самое необходимое из своего добра. И все они хотели следовать за Аргепо, невзирая на его юность.
Воцарилось молчание, когда он появился перед ними. И сказал он им: «Я ручаюсь, что мы поднимемся, отправимся в путь, и будем жить, и не умрем». И спросил он их: «Где остались старые и дряхлые и больные?» — «Они слишком слабы, чтобы идти со всеми», — отвечали ему. И Аргепо повелел: «Идите обратно и привезите из ваших сараев, кладовых и дворов все телеги и повозки. Положите на них больных и слабых, и детей, и женщин, что ждут детей, и тех, кто их кормит грудью, и всю нужную домашнюю утварь, дабы все пошли с нами и не остался ни один». И сделали они, как он приказал им. И когда собрались они снова, вселил он в них глубокую надежду. Разве лодочники, что подымаются вверх по Нилу, не удивляются и не восхваляют обширную плодородную страну наверху, в горах? Там в году выпадает достаточно дождей и можно всегда напоить животных и обильно орошать поля. Он поведет их и приведет в благословенную землю.
И они упали ниц и молили богов о помощи и милости. И началось тогда великое
Точно змея, зашевелилась огромная толпа, двинулись бесчисленные телеги и повозки и животные.
Все шли вверх по Нилу, по направлению к югу, постоянно вдоль берегов реки, воды которой спали. Ни одно дерево, ни один куст — ничто зеленое не радовало глаз. И еще многие погибли в пути.
Когда же вечером караван остановился и был приготовлен ночлег, Аргепо приказал одним носить из болота воду или копать глубокие колодцы до тех пор, пока земля не даст воду, ибо величайшей заботой было напоить людей и животных. Другим же он приказал охотиться на всякую дичь, чтобы накормить голодных. А третьим велел ухаживать за слабыми и хоронить мертвых. И души всех были едины.
Ежедневно Аргепо обходил караван, смотрел, чтобы сильный не обижал слабого, и выслушивал желания и нужды своего народа. И эти затерянные в песках дети Нила называли его тайно «царем», чье приближение дарует им мощь и силу. Он шел во главе каравана, окруженного облаком пыли. И под палящим солнцем пыль эта делала жару еще невыносимее, жажду еще мучительнее. И молили люди богов
Уже недели длился их путь через пустыню. Как только разбивали лагерь, все засыпали мертвым сном.
Однажды ночью (а дней странствия никто не считал), когда бледный лунный свет серебрился над лагерем, а по звездному небу тянулись клочья облаков, теплое влажное дуновение коснулось спящих. Надвинулась туча, и внезапно наступила полная тьма. Беспокойство охватило животных. Стада грозно ревели. Тут низверглось на землю холодное голубое пламя. И темнота сменилась тотчас ослепительным светом. Гром загрохотал так, что все содрогнулось. Казалось, что разверзлись хляби небесные, вода водопадом хлынула с неба. Молния следовала за молнией, гром за громом. Разгневанные боги мчались над землей, даруя, однако, благодать. Подобно потопу полилась на жаждущую землю вода. И буря несла и смешивала воедино воду, свет и тьму. Аргепо и его люди подняли к небу чаши, горшки и сосуды, чтобы наполнить их драгоценною влагой. И приняли они дождь за священное знамение: Хекко был с ними. Они пили драгоценную влагу и дали напиться животным. Прежде чем поднялся Хекко на востоке, замкнуло небо врата свои. И по всей земле повеяло ароматом, пришедшим издалека. И поднялись воды реки.
Когда Хекко — священное вечное солнце — одело всю землю в золото своих лучей, вознесли ему молитвы Аргепо и его спутники:
И пошел Аргепо дальше со всем, что имел. Час за часом. День за днем.
И случилось так, что один из посланных им разведчиков вернулся и сообщил: «Далеко, далеко, там, где небо касается земли, показались зеленые пятна». Придя туда, люди увидели маленькие чахлые кустарники и траву. Земля зеленела. И просияли глаза людей. Ночью, располагаясь на ночлег, они ложились на землю, покрытую травой. Самая тяжелая часть их пути осталась позади.
День ото дня земля становилась все плодороднее. Там были зеленый орешник и каштаны, пальмы и разные кусты, много дичи и зрелые плоды. И люди ели и пили и долго отдыхали. Вдали голубели горы. И люди знали, что там лежит обетованная земля. Это был единый большой
Никто не знал, как долго они шли. Но рассказывают, что длилось это странствие поколениями. Возмужал Аргепо и стал мужчиной, и породил сыновей, и, наконец, состарился. Когда же почувствовал он приближение смерти, призвал к себе своего первенца, также Аргепо по имени, и благословил его, передал посох странствия в его руки и поручил народ его попечению. И умер Аргепо и был похоронен на пути в обетованную землю, что называют ныне Каффой. И вырос Аргепо младший и повел дальше народ, доверенный ему отцом. И когда он обессилел, то поступил так же, как и отец его, и призвал своего старшего сына, которого звали Аргепо. Так переходил посох странствия из рук прадеда в руки внука и наследовался из поколения в поколение. Правил же всегда род Аргепо, который и в стране Каффа остался могущественным и поныне.
Не спрашивай обо всем, что случилось в те дни. Никто не сможет дать ответа. Мрак покрывает то время. Да и к чему вопросы? Разве на таком пути один день не подобен другому, а поколение поколению? Сто лет в таком странствии минуют как один день, и один день — как сто лет. Рождение и смерть — вечная цепь, которую никогда не порвать. И едины Аргепо, потомок и предок. Кто сумеет различить их?
Дети вырастали в воинственных мужчин и зрелых женщин и порождали потомство, которое никогда не смешивалось с чужими. И поколения шли дальше на юг и становились оседлыми, лишь пока земля, по которой они шли, их кормила. Горы придвигались все ближе и ближе, а дороги становились все круче. И люди благодарили Хекко молитвой и жертвой за то, что он защищал их.
С плоской степной равнины народ попал в страну, которую покрывал непроходимый тропический
Подобно великанам, грозно вздымались к небу могучие деревья. Вокруг каравана бродили пугливые и злобные звери. Потревоженные стада огромных слонов преграждали путь людям, растаптывали всех, кто попадался им на пути. По ночам кричала гиена, издающая зловоние, и вокруг лагеря визжали на деревьях обезьяны. И люди защищали себя, как могли. Непроходимыми становились тропы в обетованную плодородную горную страну. Но люди прокладывали дорогу через густую поросль, пока караван не пришел к цели, к которой стремились поколения, и эта цель была
Окруженная горами, покрытая густыми лесами, перед ними лежала обетованная земля. Им улыбались сочная зелень и голубое небо. Они отдыхали на широких лугах. И люди избрали себе вождя из рода Аргепо и совет при нем из семи старцев, посланцев семи древнейших родов, дабы они следили за тем, чтобы старая вера и древние обычаи хранились в чистоте. И совершили старейшины жертвоприношение Хекко, чтобы и впредь он был милостив к людям. Животворный, золотил он землю своими лучами. И сказали старцы: «Узнайте все об этой стране! Вы пойдете на запад, а вы — на восток, вы — на север, а вы — на юг. Будьте внимательны и не спешите! Осмотрите воду, лес и луга, горы и долы, где смогли бы мы поселиться и возделывать свое поле!»
И мужчины сделали так, как им было приказано. Когда отправились они в путь, наступило время дождей. С трудом пробирались они через болота и трясины. И случилось так, что однажды встретились им необычные существа.
передается из поколения в поколение. Были ли те существа обезьянами или людьми? Они были наги, сплошь покрыты волосами и издавали зловоние, а ухватки их были подобны повадкам лесного зверя. Но они искусно изготовляли острое оружие со страшными наконечниками. Закалив на огне, они обмазывали наконечники смертельным ядом. С этим оружием охотились они даже на великанов леса — слонов. И когда слон, пораженный ядом, валился на землю и бил хоботом вокруг себя, мужчины, женщины и дети кидались на умирающее животное и забивали его насмерть палками и камнями. А затем вырывали из тела куски дымящегося мяса и, подержав над огнем, ели чавкая, пока не наедались до отвала. Случалось, что они ссорились из-за кости, покрытой мясом. Тогда женщины визжали и вцеплялись друг другу в волосы.
И вот посланцы Аргепо встретились с ними: в тишине леса вдруг что-то зашипело, затрещали ломающиеся ветви. Под ноги людям полетел камень, затем еще один. Все чаще проявлялась эта враждебность, однако ни одного из этих коварных существ нельзя было поймать. Но люди насторожились: они узнали, что их окружают враги.
Вот весть, которую принесли они своему народу: «Войеботе! Внимайте! Необычайно плодородна земля этой страны. Куда ни кинешь взгляд, повсюду зреют плоды. Лес покрывает землю. Высоки там горы и бесконечно глубоки долины с текущими быстро реками; и живут там зловонные существа, подобные диким зверям, которые враждебны нам».
И сказал Аргепо и повелел: «Войеботе! Внимайте! Я хочу поселить вас в этой стране. Но дикие жители все еще владеют ее горами, лугами и долинами. Их страна должна принадлежать вам. Отправляйтесь к ним и оповестите их: я хочу жить с ними в согласии и мире. Я хочу утвердить порядок во всей стране. Если же они не захотят мирно жить с нами, меч нашего мщения падет на их головы. Опоясайтесь мечами и возьмите щиты ваши!»
Но случилось, что, когда повелел так Аргепо и хотел уже послать воинов, почувствовал он усталость и смертельную слабость. И вознесся он к Хекко. И, казалось, осиротел народ, ибо сын Аргепо был еще мал и слаб. Тут послал Хекко стране благородного
родоначальника царской династии Каффы. Говорят, что он происходил из рода Бушашо. В действительности же Миндшо не был сыном человека. Он был больше, чем человек. Он поднялся из-за скал. Он вышел из пещеры. Хекко дал ему землю Каффы, дабы он сделал ее великой и могучей. И повел он народ, который был ему покорен, чтобы исполнить волю Аргепо. Но люди не рассчитали коварства жителей леса, которым они дали имя «мандшо», что означает «нечистый». И прежде чем тот или другой успевал оглянуться, его поражал сзади отравленный дротик, и он умирал мучительной смертью.
Тут воззвал Миндшо к народу своему и, собрав его вокруг себя, повелел: «Войеботе! Внимайте! Вы не должны погибнуть от козней этих нечистых, против которых могут помочь лишь лукавство и хитрость. Пусть караульные укроются на высоких деревьях вокруг лагеря и, невидимые для врагов, вовремя оповестят об их приближении. А тогда мы поспешим им навстречу и накажем за коварство».
И воины расположились так, точно они охвачены сном, а караульные на деревьях насторожились. И медленно зашевелился древний дикий лес. В беззвучной тишине то тут то там трещали ветки, ломаясь под ногами крадущегося врага. Шорох время от времени нарушал мертвую тишину. Тихо подали сторожевые с деревьев сигнал предупреждения. И засвистели над лагерем первые ядовитые дротики. Но Миндшо, предупрежденный караульными, приказал своим воинам незаметно окружить толпу врагов и напал на коварных. Меч его неистовствовал среди них, и пало их без числа. Сеча была коротка и решительна. Вскоре привели в лагерь первых пленных. Они были наги и издавали зловоние, а взгляд их был испуганный и дикий. Их гнали вперед, как стадо зверей. Спросили у них, кто их повелитель. Но не смогли от них ничего узнать. Ибо их языка никто не понимал: это были невнятные звуки, хрипение и лепет, мычание и бормотание. Миндшо приказал дать им еды и питья. Омерзение охватило его народ, когда эти изголодавшиеся набросились на еду, прищелкивая языками, чмокая и рыгая. Однако
были веселыми и добрыми существами. И спустя недолгое время из зарослей толпами вышли жены и дети пленных. И всем им Миндшо дал обильную пищу.
Миндшо шел все дальше и дальше в глубь страны. И за ним следовала вереница его воинов и пленников. Если коварный враг приближался, Миндшо побеждал его хитростью, многих убивал и брал в плен. Постепенно во всей огромной стране воцарилась тишина и мир, только теперь богатая и просторная горная страна стала новой родиной пришельцев.
И вот пришел день, когда Миндшо собрал вокруг себя всех, и свободных и покоренных, и сказал своему народу:
«Войеботе! Внимайте! Теперь вы станете господами на земле врагов ваших! Когда мы пришли, мы хотели жить с ними в мире. Они же встретили нас не братским приветом, а хитростью и коварством. Поэтому вспыхнула война. Победили ваш ум и мужество. Вероломство же противника было наказано. Но все же не отверг я тех, что остались в живых, и не испытываю к ним отвращения. И хотя у них нет вождя, все же мы заключим с ними союз.
Вот права и запреты, которые я ставлю между вами и ими:
Мы примем их как наших слуг, но ни один из них да не имеет ничего общего с нами теперь, ни в будущем. Обязанности у них должны быть следующие: дубление кожи, чистка шкур и всякая нечистая работа.
Ни один же из вас, ни дети ваши, ни внуки не должны жить вместе с ними. Изгнаны они из хижин наших и наших домов. И в хлеву с нашим скотом не смеют они спать и лишь днем могут приближаться к нашему жилью. Сыновья же и дочери ваши не должны смешиваться с их женщинами и мужчинами, ибо они нечисты. Но жизнь их должна быть для вас священна! Да будет порядок и мир во всей стране!»
И народ Миндшожил по его заветам и постепенно создавал себе на обширном плоскогорье новую родину.
Люди образовали племена и роды и избрали старейшин, которые творили справедливый суд.
Ни один не был богаче другого, и ни один не был беднее. Все были равны и свободны.
Так повелел Миндшо. А над страной сиял
Случалось иногда, что ночами Миндшо в уединении размышлял и беседовал с богами.
Желтыми, красными, голубыми кристаллами сверкают звезды в темном ночном небе. Погруженные в глубокое молчание стоят исполинские деревья и высокие горы. И вечность говорит с уединившимся. Искрами рассыпается, падая с неба, звезда. Боги посылают людям предзнаменование. Доброе оно или злое? Никто не знает этого, и Миндшо вверяет добрым силам свою судьбу и судьбу своего народа.
Тихая утренняя заря застает Миндшо бодрствующим в одиноких раздумьях и молитвах. Сияя, подымается на востоке Хекко — творец мира, властелин богов, святейший и величайший из четырех великих древних богов, вездесущий и бессмертный. Ибо Хекко — это солнце.
Так Миндшо благодарил Хекко за божественную помощь и силу. И созвал он народ свой и говорил Хекко его устами: «Войеботе! Внимайте! Таков закон благодарственной жертвы! И он священен! Воздвигнем храм Хекко, величайшему из богов. И пусть мудрые старцы окропят алтарь кровью жертвенных животных. Да будет милостив к нам Хекко».
И сделали так, как повелел Миндшо. И весь народ возносил хвалы богу.
Казалось, что Хекко особенно милостив к этой стране. Пашни приносили богатые плоды, повсюду радостно трудились люди. То здесь то там возникал поселок, поселки превращались в села, вырастали города. Наполнялись зерном амбары, а на сочных лугах пасся скот. Казалось, наступил золотой век.
В эти дни миролюбивый Миндшо, наслаждаясь величайшей любовью и уважением своего народа, созвал на пир всех старейшин и вождей. И уже подавали на стол драгоценный напиток, приготовленный женщинами, как, запыхавшись, вбежали гонцы. Так в мирную мелодию, которую на пиру исполнял флейтист, вторгся недобрый звук; и казалось, что должны загреметь
Ибо таково было сообщение гонцов. Чужеземцы ворвались в страну, они берут все, что им нравится от плодов полей, режут скот и посягают на честь женщин. Черна, как ночь, их кожа; головы, руки и ноги разрисованы устрашающими знаками, а в волосах торчат пестрые развевающиеся перья.
От имени старейшин своих племен просили гонцы о немедленной помощи.
В возбуждении вскочил Миндшо и повелел: «Идите и принесите мне священный барабан войны, который предки наши взяли с собой со своей родины!»
И он созвал свой народ и сказал:
«Войеботе! Внимайте! Мужчины и женщины, молодые и старые! Гонцы принесли нам ужасную весть: чужеземцы, темнокожие и черные, как ночь, вторглись в нашу страну с юга. Они грабят поля и загоны для скота и посягают на честь наших женщин!
Внимайте! Я призываю вас к оружию, независимо от возраста! Лишь самые юные да дряхлые старики пусть останутся дома. Я провозглашаю войну!»
И Миндшо, взяв тяжелую деревянную колотушку, размеренно бьет в древний барабан. Далеко отдается эхо, и барабаны в глубине страны подхватывают его и передают дальше. С угрожающей скоростью летит их зов через долины и горы: «В стране война! К оружию, воины!»
Наконец, барабан замолк. Миндшо хватает правой рукой горящий факел и бросает его в приготовленный костер. Ярко вспыхивает священный огонь войны. И гонцы окунают в пламя пропитанные маслом деревянные палки и с пылающими факелами в руках спешат на север и юг, на восток и запад. И скоро на окрестных горах полыхают огни войны. Они пылают по всей стране, оповещая:
Таков древний закон страны Нила, и его придерживается Миндшо. Он быстро гасит пламя; теперь его зажгут лишь тогда, когда барабанная дробь победы снова зазвучит в стране.
День за днем стекается огромная армия. Когда же собралось войско, стали воины молить Хекко о благом предзнаменовании.
И случилось так, что рассеялась дымка утреннего тумана — период дождей уже наступил — и восходящее солнце залило своим светом собравшийся народ. Благоговейная дрожь пробежала по толпе. Уверенные в победе, отправились воины в бой.
Из темноты леса, со всех сторон ринулись навстречу враги в неистовом и яростном порыве; Дикие крики издавали черные, как ночь, дикари. Упорно и монотонно моросил дождь. Молча и ожесточенно сражались Миндшо и его воины. Видимый всем Миндшо являл образец мужества. Но чем может помочь даже самое храброе сердце, если противник намного сильнее?! Сраженные герои один за другим падали на землю, и победа, казалось, клонилась на сторону чернокожих. Ожесточенно сопротивлялись поредевшие ряды воинов Каффы. И в минуту величайшей опасности, преисполненный веры в победу, призвал к себе Миндшо лучших из своего народа и отдал им такой приказ: «Ворвитесь в передние ряды, увлеките за собой храбрейших! Ищите боя с вождями врагов! Вы должны их повергнуть, — сломить их силу! Пробейтесь к черным вождям! Лишите врагов руководства! Убитых же лишите мужественности, ибо в мужественности — сила мужчины. Кто отнимет мужественность, тот возьмет и силу. Если враг потеряет ее, перейдет она к вам. И возьмите себе видимый знак мужественности врага. Вот что повелеваю я вам!»
В шуме боя громкие повеления Миндшо смешивались с последними криками пораженных насмерть и стонами умирающих. Он увлек воинов своей верой. И началась такая сеча, какой еще никогда не бывало. Земля обагрилась кровью. Миндшо и его воины творили истинные чудеса храбрости. Искалеченные вожди чернокожих издавали предсмертные стоны. Лишившись вождей, дикари разбежались в паническом ужасе. И когда день склонился к вечеру, Миндшо стал хозяином окровавленного поля битвы. А победители привязали ко лбам видимые знаки мужественности врагов.
Затем Миндшо созвал свой победоносный народ из всех областей страны на
праздник мира. Снова, как в те дни, когда окончилось великое странствие, весь народ, мужчины и женщины, старые и малые, расположились на огромном лугу. Необозримая толпа с нетерпением ожидала своего повелителя. И снова воздвигли огромный костер и поставили рядом большой старый священный барабан.
Смотри! Вот появляется торжественная процессия старейшин, сопровождающих Миндшо. Один из них знаком призывает к молчанию и говорит: «Войеботе! Внимайте! Весь народ возносит хвалу богам и непобедимому, что привел нас к победе, — Миндшо!» И они преклоняют колена, воздевают руки к небу и возносят хвалу.
А Миндшо думал о том, что победу добыли герои, и о том, какую скорбь принесла стране смерть лучших из них. И он опустил глаза к земле, чтобы никто не видел, как наполнились они слезами. Призвал он потом героев и повелел народу: «Благодарите тех, кто боролся с врагом и поверг его». Затем назвал он храбрейших по имени и велел подойти к нему, чтобы каждый их видел. И застенчиво подымались один за другим и подходили к нему герои, пока число их не стало велико, и ни один не был пропущен.
«Внимайте! Отныне это должно иметь силу и повсеместно соблюдаться по всей стране: да прослывут первые и лучшие воины в веках образцами мужества и силы. Мы же наградим их, когда сможем. И свой второй завет даю я вам сегодня: возвращайтесь домой и воздвигните всюду святилища во славу Хекко. Берегите их от взоров нечистых. Скоро придет время, когда из ваших племен мы изберем слуг господних и посвятим их ему!
И мой третий завет даю я вам, моим воинам! Да будет отныне мир в Каффе и на границах ее. Идите к рубежам страны и соорудите там сторожевые башни, которые задержат любого врага. Поставьте в них часовых, будущих пограничных стражей, чтобы они день за днем охраняли страну, дабы ни один враг не проник в нее. Пусть каждый однажды в своей жизни сторожит здесь, от полнолуния до полнолуния. Каждого, кто попытается проникнуть в страну, следует убить без снисхождения и жалости. Чтобы далеко было видно вокруг со сторожевых башен, следует всюду, где они стоят, вырубить деревья. И мир сохранится в стране Каффа на печные времена!»
Снова подходит Миндшо к священному барабану, и грохот его оповещает, что война окончена и во всей обширной стране вновь наступил мир. И грохоту барабана отвечает эхо, и мчится оно через всю Каффскую землю. И снова загораются костры, и несут гонцы факелы мира через долины и горы.
И начался великий праздник, пение и танцы, и весь народ ел и пил три дня подряд.
Когда же пришло назначенное время, Миндшо отправился в путь и посетил границы страны.
была организована по всей стране. К небу подымались сторожевые башни. Там, где издавна через непроходимый лес и ущелья в глубь страны вели тропы и тропинки, построили ворота. Особенно же были защищены мосты и пограничные реки. Похвалил Миндшо народ свой за то, что тот все сделал по его повелению. Когда же полная луна сменялась новой, один караульный вставал на место другого, всегда готовый в случае необходимости рассыпать тревожную барабанную дробь. Казалось, точно навеки обеспечены Каффе тишина и мир.
По всей стране старейшины родов и племен начали возводить храмы творцу мира Хекко. И случилось так, что на юге страны строившие храм рабочие испугались сильного дождя и спрятались в соседнем селении от потопа, что хлынул с небес. Вода превратила все дороги в топкие болота и, размыв землю, обнажила фундамент храма. Когда же они начали снова забивать столбы в землю, один из строителей воскликнул: «Смотрите, что я нашел!» Точно сам Хекко укрыл в земле один из своих золотых лучей. В яме, размытой дождем, мерцало и лучилось сверкающее
И нашли его там около ста лот[29] и отослали Миндшо ценную находку.
Миндшо полагал, что сам Хекко подарил им этот блестящий металл для вящей славы своей и страны. Повелел он поэтому копать всюду и собирать его: «Смотрите! Скоро наступит время освятить храмы Хекко. Мы сделаем из золота ценные украшения для жрецов. Пусть Хекко всегда отражается в них сиянием своим. Сделаем из золота символы мужественности и силы для храбрейших из наших сынов, чтобы всегда служили они примером в бою. Отныне храбрецы будут носить на лбу золотой символ продолжения рода, мужественности и доблести. Когда изготовят эти уборы, посвятим жрецов и победоносных героев!»
Месяц сменился месяцем. Наконец священные уборы жрецов и символы храбрости были готовы. И пришло время начинать
Снова огромная толпа заполнила луг, который давно уже стал священным местом. Все облеклись в праздничные наряды и ожидали с нетерпением.
Глухие раскаты далекой барабанной дроби. Звуки труб. Торжественно приближаются старейшины племен. Во главе их Миндшо. Закутанные в развевающиеся белые одеяния, которые ослепительно блестят в лучах солнца, они сегодня впервые возложили на себя золотые цепи, знаки будущего жреческого сана. Избранные народом, они стали хранителями святилищ и слугами Хекко. По проходу, образованному толпой, они медленно и важно пересекают луг и исчезают в темноте могучего леса, где вблизи поселения племени, скрытый от глаз людей, воздвигнут храм Хекко. Это — простое здание с круглым основанием. Но его крепкие стены сделаны из плотно пригнанных друг к другу мощных древесных стволов. Отвесно подымается остроконечная крыша, похожая на пирамиду.
В храме жрецы простираются пред ликом Хекко. Таинственное пение сливается с громкой молитвой. Затем сверкающие жертвенные ножи опускаются на связанных быков, и кровь с журчанием течет из их вен.
Таков обряд посвящения жрецов, избранных отныне оберегать храмы от взоров толпы, поддерживать в народе соблюдение священных законов и строго карать всякое нарушение их.
Закончив жертвоприношение, жрецы, пройдя через лес, снова появились на лугу. Благоговейная тишина встретила посвященных. Затем все громко вознесли хвалы Хекко и богам. Тут на середину выступил Миндшо и провозгласил: «Войеботе! Внимайте! Праздник посвящения еще не окончен. Мне предстоит еще одна благородная задача. Украсим храбрейших из наших воинов. Пусть они приблизятся».
И, как на празднике мира, подымался то один то другой из толпы, и вскоре все они окружили Миндшо, и ни один не отсутствовал. Громко назвал он но имени первого. Твердым шагом подошел к нему герой. Так подозвал всех их Миндшо к себе и сказал: «Вы будете для нас всегда образцами мужества! Мы, ваши жрецы, хотим наградить героев! Возложим на лбы их знак мужества, золотой символ продолжения рода и мужской силы».
Жрецы и Миндшо укрепили на лбу избранных знаки мужества; а в волосы воткнули белые султаны из развевающихся перьев. Громко зазвучали фанфары и трубы, сопровождая обряд посвящения; раздались глухие удары барабанов. Весь народ ликовал.
Приходили и уходили годы. Страна цвела.
жили на благословенной земле. Они возделывали поля, сеяли и складывали урожай в закрома, пасли скот, занимались ремеслом и торговали на рынках. Женщины мололи зерно и пекли в горячей золе тонкие лепешки. Мальчики собирали мед диких пчел, высоко в ветвях подвешивая корзинки. Нелегкое дело управляться с дикими пчелами. Зато очень приятно запивать жаркое и рыбу чудесным медовым вином.
Девушки возились дома со всякой утварью. Равномерными движениями ноги вертели они гончарный круг, формуя из глины и земли удобные сосуды, а отец семейства обжигал на пылающем огне горшки, чаши, бутыли, кувшины.
Когда муж уходил на охоту или рыбную ловлю, хозяйка сидела за старой прялкой и своими проворными умелыми пальцами сучила нити из толстого пучка хлопкового волокна; из них женщины ткали замечательно красивые покрывала и платья.
Различной была одежда мужчин, женщин и детей. Большие белые покрывала мужчин но обычаю были затканы пестрыми полосами. Дорогие платья женщины, легкие и воздушные, не стесняли стройного стана. Ремень из кожи или лента на поясе дополняли их убранство. Вокруг бедер женщины носили передники, сделанные из лыка или листьев. С большим искусством изготовлялись из высушенной травы плащи для защиты от дождя. Плотно сплетены были волокна, и никакой ливень не мог проникнуть сквозь бесчисленные сухие травинки плаща.
Дети обычно ходили без всякой одежды. Волосы на головах у них были полностью острижены, лишь на темени оставляли маленький хохолок. Девочки, достигнув зрелости, убирали свои волосы на особый манер: два валика из волос тянулись, подобно гребню, от уха до уха. С затылка падало вниз множество мелких косичек. Женщины заплетали волосы в длинные тонкие косы и укладывали их вокруг головы, умащая драгоценными благоуханными маслами. В прическу втыкали красивые резные гребни из ценного дерева. Волосы мужчин вились. Некоторые имели бороды; если они вырастали слишком длинными, их подкручивали к подбородку. Мужчины и женщины носили остроконечные шляпы из листьев[30].
Женщины любили дорогие и изящные украшения: ожерелья из дерева, разных металлов, серебра, красивые узкие тонкие и толстые широкие браслеты, часто даже несколько подряд, украшали их изящные руки. Охотники, напротив, предпочитали грубые браслеты из подошвенной кожи убитых слонов; владельца такого браслета называли убийцей слонов. И на ногах носили всяческие украшения: обручи с подвешенными на цепочке колокольчиками, чтобы отгонять злых духов, подымающихся с земли. Таким образом, украшения защищали людей от несчастья и черной магии.
Когда заканчивались дневные работы, вечером или по праздникам раздавались звуки труб, лютен и флейт; и все кружилось в ритмичном танце.
Рядом со свободными жили рабы, нечистые. Не смели они, как повелел Миндшо, переступать порога жилищ своих господ. Они искусно дубили кожу.
Разрастались поселки, деревни становились все больше, и города постепенно получали устав и название.
Если возникали внутренние ссоры и раздоры, жрецы быстро восстанавливали покой и мир. Когда же враг приближался к границам страны, караульные предупреждали об опасности, и их барабаны призывали героев и их дружины к оружию. Тогда привязывали герои золотые знаки силы и мужества ко лбу и отправлялись в бой, всегда одерживая победу во всех стычках и войнах.
Каффы, точно огромного счастливого острова, не касалось течение времени. Так убедился весь народ, сколь многим он обязан Миндшо.
Шадда — священный город — начала готовиться к празднику благодарения. Его справляли там, где Миндшо как верховный жрец служил в храме, на обширном поле, где закончилось великое странствие. Это была освященная земля. Разве не стала Шадда местом паломничества всех каффичо? Разве не была призвана она блистать среди городов Каффы? Чтобы придать ей ослепительное сияние, недоставало лишь коронованного владыки.
С незапамятных времен бывало так, что лучший становился господином над ними. Потому выбор пал на Миндшо. Племена избрали его своим вождем. Не было более достойного в стране, чем спасший ее от смертельной опасности, установивший мир и спокойствие. Хекко воплотился в нем, говорил его устами. С коронованием осенит его божественная сила. И готовился город к великому торжеству, и не было конца приготовлениям.
Точно из-под земли вырос за несколько дней огромный дворец — резиденция будущего владыки. С раннего утра до позднего вечера и даже глубоко за полночь раздавались стук молотка и визг пилы. Едва ли урывал кто-нибудь несколько часов для сна.
В потаенном месте избранные изготовляли священную корону. Она должна была походить на древнюю священную корону египетских фараонов[31]. Золото и серебро, нужные для работы, доставляли племена со всех концов Каффской земли. Подобным пирамиде сделали золотых дел мастера остроконечный шлем, они составили его из шести пластин чистого золота и шести пластин чистого серебра. Также из чистого золота был изготовлен трехконечный символ мужской силы и укреплен на лобовой стороне электроновой[32] короны. И изрекли мудрые старцы пророческие слова о короне: «Кто владеет короной Каффы, тот законный ее повелитель. Пока вы владеете короной Каффы, никакой чужеземец не станет господином страны. И никому не должен будет подчиниться народ Каффы». Из чистого золота были сделаны вокруг шлема бесчисленные тонкие цепочки с колокольчиками, чтобы отгонять злых духов. Месяц продолжались поиски султана из развевающихся перьев. Три пучка перьев цапли прикрепили к короне и белое перо героя.
Из чистого золота изготовили золотых дел мастера государственные регалии: подвески, браслет и перстень, цепь на шею, жезл и меч. И чистым золотом вышили зеленую мантию владыки.
Миндшо же, победоносного, избранного, народ не видел. Он жил в одиночестве, подготовляя душу свою для великой миссии. В непроходимом лесу ему и его юному спутнику построили жилище. Этот юноша, почти мальчик, готовил себя к жертвенной смерти. Его удостоили великой чести при короновании пожертвовать своей юной жизнью во имя здоровья избранного. Таков был древний закон, и он жил до нашего времени.
И случилось так, что в эти дни прибыли в священный город Шадду вереницы паломников. Паломничество не прекращалось ни на час — как днем, так и ночью. Паломники с севера и юга, с запада и востока собирались перед городскими воротами. Каждое племя и каждый род несли с собой свои трубы, рожки и свирели. И в городе и за его стенами слышались громкое пение и молитвы.
Каждый паломник клал на большой площади перед дворцом принесенное им из родного села полено, пока не вырос на этом месте огромный костер, чтобы возжечь
Зашло солнце. Когда ночь окутала своей тенью дворец, его ворота открылись. Это было накануне великого посвящения царя. В высоко поднятых руках нес старейший из жрецов, избранный верховным жрецом, горящий факел, который зажгли в храме Хекко. Весь народ склонился до земли, когда толпа жрецов приблизилась к костру. А верховный жрец молился и пел:
Верховный жрец поднес факел к костру. Высоко взметнулись языки пламени. Ночь озарилась сияющим светом. И зажег верховный жрец новый факел и понес его во дворец к большой жаровне, дабы никогда не гас там священный огонь. Ибо пока жил царь, этот огонь был символом божественной силы Хекко.
А народ молился и пел и возносил хвалы создателю всего сущего, пока заря не заставила померкнуть сияющий огонь и не наступил священный час начать
Кроваво-красным солнечным диском поднялся Хекко на небосводе, как будто еще пылали в нем раскаленные огни ночи. Глубокое возбуждение овладело сердцами всех.
Глухо зазвучали удары барабанов. Им подпевали кроткие свирели и нежные флейты. И сзывали на праздник звонкие голоса труб. В воздухе стоял необычайный ликующий звон.
Ворота дворца распахнулись. В роскошных одеяниях появился верховный жрец со своей свитой. Все пали ниц и приникли к земле. Верховный жрец нес золотую корону Каффы; и она горела, как рубин, под лучами солнца, и легкий ветерок шевелил великолепные перья. Далее следовали жрецы, несшие государственные регалии: золотой меч и зеленую мантию, скипетр и золотые украшения. Затем в сопровождении двух жрецов шел юноша, предназначенный для жертвоприношения. Счастливыми глазами смотрел он на громадную толпу; ведь он был отмечен могущественным Хекко. Снова следовали ряды жрецов. Наконец, появился он, великий Миндшо, избранник своего народа. Гробовая тишина воцарилась на громадном лугу. Только приглушенное птичье щебетанье неслось из ближнего леса, в котором медленно скрывалась процессия.
В тихом ожидании народ поднялся. Гремели барабаны, оглушительно пели трубы, звенели флейты и свирели.
Площадь вокруг храма была пуста. Лишь жрецы имели право присутствовать при священном обряде коронования. На страже стояли древние исполинские деревья. Внутрь храма вошли лишь верховный жрец с золотой короной в руках, жрецы, несшие государственные регалии Каффы, и мальчик, предназначенный в жертву.
Жрецы начали молиться. Верховный жрец отвел мальчика в сторону, в таинственную темноту храма. Наступила бездыханная тишина, когда сверкнуло жертвенное копье. Еще раз, прежде чем погаснуть навсегда, блеснули глаза мальчика. А верховный жрец вышел на середину храма и возвестил, что душа юноши перешла в тело избранника, дабы он был здоров и жил долго.
И увенчал жрец священной короной главу избранника, и возложил ему на плечи зеленую вышитую золотом мантию, и подал золотой меч и другие регалии. Трижды громко провозгласил жрец его имя. Теперь избранный превратился в Великого, которому принадлежала вся власть над Каффой. Он обладал божественной силой: отныне Хекко говорил его устами. Жрецы бросились ниц и взяли в руки пучки травы в знак смирения и покорности. Они закутали Великого в драгоценные покрывала. Отныне никто не смеет видеть его. Тот, кто взглянет на владыку Каффы, будет убит привратниками и скороходами. Владыка всегда должен оставаться скрытым за покрывалами. Его не видит никто, он же зрит всех. Только через своего верховного жреца будет Великий отныне говорить с народом.
Медленно движется процессия со скрытым за покрывалами повелителем Каффы через толпу, которая благоговейно простирается на земле. Ворота дворца закрываются за процессией. Лишь когда верховный жрец снова появляется перед воротами и останавливает дикий грохот барабанов, свист флейт и рев труб, народ поднимается. От имени Великого, который сейчас вкушает первую трапезу, жрец оповещает, что отныне Великий будет держать суд и расправу согласно обычаям и законам страны. Весь народ приглашен сегодня и на последующие два дня быть гостем на площади перед дворцом.
Тут всюду поднялся сильный шум. Толпа танцевала и пела под звуки литавр и свирелей, труб и флейт. Народ кормили и поили превосходным медовым вином три дня, с раннего утра и до глубокой ночи. После этого все разошлись по домам, восхваляя Великого.
Великий был первым царем Каффы и дал стране это имя. И Хекко говорил его устами. Народ не забыл Миндшо. Он был основателем царствующей династии Каффы, которая названа по его имени Миндшилаш, или род Миндшо. И вот какие
были после него, и вот их имена: Гирра был второй царь[34], он жил в городе Шонга, поэтому его называли государем Шонги; третий царь жил в Аддо[35], четвертый — государь Шадды[36]. Пятый был Мади Гафо, или царь Боррето[37]; шестой был царь Бонги[38]; седьмой назывался Гиба Нечочо[39]; восьмой царь был Гали Гафочо[40]; девятый — Гали Гиночо[41], он был тем, кто сделал великим государство Каффы, он покорил многие страны и возвысился до титула царя царей, он стал царем царей, или императором многих царей, и был первым императором Каффы: после этого титул императора стал титулом всех правителей Каффы. Десятого царя звали Гаки Гаочо[42]; одиннадцатого — Галли Гаочо[43]; двенадцатым был Шаги Шарачо[44]; ему наследовал Беши Гиночо[45]; четырнадцатым царем и шестым императором Каффы стал Хотти Гаочо[46], под его властью царство превратилось в великую и непобедимую державу. За ним следовал Гаха Нечочо[47]. Шестнадцатым царем был Гави Ночочо[48], которого сменил Кайе Широчо[49], и он стал Хекко, который в нем воплотился. Царь Каффы с тех пор и на все времена стал Аттиочо, или царь-бог. Восемнадцатый царь Каффы носил имя Галли Шерочо[50]; последний назывался Гаки Шерочо[51], вместе с ним в наши дни[52] исчезло великолепие Каффы. Наша надежда — его возвращение!
Бибер в волнении. Только теперь понял он смысл и значение всех обычаев страны. Лишь теперь ему полностью открылась тесная связь жителей страны с их божественными повелителями. Путь к гробницам царей богов превращается в увлекательное паломничество.
22 июня Бибер на пути к горе Шоша, священной горе, где находятся гробницы царей-богов Каффы. Группа сопровождающих его каффичо осталась внизу, у подножия горы Шоша; еще и теперь каффичо избегают священных мест, куда они, как требует того строгий запрет, никогда не смеют ступить. Только некоторым избранным да диким зверям не возбраняется приближаться к усыпальницам царей-богов Каффы. Милиус и Бибер продираются сквозь лес по узкой, едва различимой тропинке на вершину горы. В величественном уединении девственного тропического леса располагаются здесь погребения царей-богов. Под скрывающей все лесной растительностью Бибер в состоянии различить восемнадцать склепов[53]. Большей частью это обвалившиеся шахты, которые тянутся по прямой линии с запада на восток. Отчетливо видны лишь две могилы: царей Кайе Шерочо и Галли Шерочо.
К своей большой радости, Бибер находит здесь бесценные сокровища. В одной из ям он обнаруживает гондо, драгоценный кувшин, из тех, что ставились в усыпальницу царей-богов при погребении. А вскоре он держит в дрожащих от волнения руках ценнейшую находку — золотой фаллос; он будет уникумом в его богатой каффской коллекции. Под глубоким впечатлением покидают оба друга священное место.
Как всегда, Бибер добросовестно записывает события дня. В нем пробуждается горячее желание узнать, как погребали последнего умершего царя-бога, пережить хотя бы по рассказам древние обряды. Старый певец каффичо может выполнить и это его желание. Вдохновенно начинает он рассказывать, медленно, с достоинством, нараспев. Но на этот раз отсутствует высокий пафос легендарного прошлого. В его словах отражаются только личные душевные переживания.
«Умолк большой царский барабан. Весь народ в каффской стране, все мы теперь знали, что царь-бог Кайе Шерочо умер. Начался траур по великому усопшему. Весь народ постился, и никто не спал в своей постели. Из городов, деревень и поселков страны, ведомый жрецами, стекался в Андерачу народ. И воины во главе с носителями фаллосов шли туда же.
На лугу перед городом воздвигли большой шатер. Там а тяжелом саркофаге покоился усопший царь-бог[54]. Для того чтобы никто из народа не мог приблизиться к великому покойнику, перед шатром соорудили бамбуковый забор. Необозримой толпой стоял народ Каффы в Андераче и вокруг нее. Все молчали; тихий гул огромной толпы был едва различим.
На третий день после сообщения о смерти началась великая тризна. С безоблачного неба Хекко, бог солнца, посылал на землю свои раскаленные лучи, воздух был недвижим.
Мужчины и женщины в едином порыве скорби обнажили до бедер свои тела. Мужчины обрили головы, а женщины рвали волосы, раздирали свои одежды и до крови бичевали себя и мужчин колючими ветками. Сетования собравшегося народа, громкий плач и причитания оповещали о глубокой скорби. Так закончился первый день заупокойных торжеств. Ночью никто не думал о сне. Зажгли множество факелов, которые светились сквозь ночную тьму над горами и долинами.
Подобно веренице блуждающих огней тянулись мимо погребального шатра скорбящие с факелами в руках. В шатре жрецы бога солнца несли стражу подле покойного. Непрерывно произносили они заупокойные молитвы. А перед шатром по обеим сторонам входа выстроились двенадцать жрецов с золотыми щитами Каффского царства, символами двенадцати месяцев года.
Только на утро четвертого дня началось погребальное шествие, из Андерачи через Буну в Шадду, к горе Шоша. С сетованиями и плачем извещали евнухи о приближении траурной процессии.
Впереди вели мула, увешанного драгоценными покрывалами. На спине его были укреплены древние царские барабаны. С каждой стороны шел жрец Хекко. Время от времени звучал могучий двойной удар. Затем следовали двенадцать щитоносцев с двенадцатью золотыми щитами царя-бога. Тяжелый саркофаг тоже несли жрецы Хекко. Мертвый царь-бог и теперь оставался невидимым для всех. Тяжелая вышитая золотом зеленая царская мантия покрывала гроб, рядом несли священную древнюю царскую корону Каффы, золотой меч и регалии.
Непосредственно за гробом, ослепляя роскошью одеяний, шел великий жрец со своими старшими и младшими жрецами. Среди них — будущий царь-бог, одетый, как простой крестьянин. В последний раз мог видеть его народ. Шестнадцать жрецов Хекко вели за собой шестнадцать жертвенных быков. Затем следовало множество воинов и, заключая шествие, удерживаемый на предписанном расстоянии скороходами и евнухами, плачущий и причитающий народ. Так в Каффе сопровождали к могиле отошедшего к праотцам царя-бога.
Неподалеку от города процессия остановилась. Народ собирался. Один из шестнадцати жрецов Хекко вывел вперед своего быка, которого заклали сверкающим мечом. Кровь собрали в глиняный сосуд. Жрец Хекко с громкими восклицаниями и поклонами окропил дорогу справа и слева, чтобы искупить грехи, очистить и осветить путь похоронной процессии. Жертвенной кровью оросили гроб и чело покойного.
В городе Буна принесли в жертву следующего быка, а третьего — на могилах матерей царей-богов[55]. Так приносили жертву за жертвой.
Все далее через тропический лес, через горы и долины к Шадде шел народ за гробом царя-бога. Снова наступила ночь. Бесчисленные факелы пронизывали тьму. Наконец процессия подошла к подножию горы Шоша. Отсюда к ее вершине, где находятся древние места погребений царей-богов, через непроходимый девственный лес вела просека. Народ и воины не смеют ступить на этот последний отрезок пути к месту погребения. Даже будущий царь-бог не имеет права приблизиться к могилам своих предков. Окруженный шестью из своих будущих приближенных жрецов, он остался с народом.
Кругом царило глубокое молчание. Мул с царскими барабанами, оба барабанщика, жрецы и щитоносцы медленно поднимались в гору, окружая тяжелый саркофаг.
Наверху несколько избранных из народа накануне вырыли могилу для усопшего царя-бога. Глубокая шахта была облицована доставленными со всех концов страны деревянными досками, которые народ, шедший на тризну в Андерачу, сложил у подножия горы Шоша. Вместе с деревом для царской могилы были приготовлены мантии — священные подарки от всех племен Каффы. Ими было увешано внутреннее помещение усыпальницы. Процессия с тяжелым саркофагом достигла вершины горы. Тут барабанщики с большими интервалами начали бить в царские барабаны, по два тяжелых удара через определенные промежутки.
Вот верховный жрец подошел к саркофагу, медленно снял зеленую царскую мантию, золотой меч и священную царскую корону Каффы. Тело усопшего царя-бога было закутано в драгоценные покрывала. Взяв государственные регалии, верховный жрец и сопровождающие его два старших жреца по специально проложенной дороге покинули место погребения. Они отправились вниз, к храму Хекко, в Шадду, где происходила коронация. Тяжелый саркофаг на канатах опустили в могилу.
В это время жрецы Хекко закололи двенадцать жертвенных быков. Их сердца положили в могилу царя-бога, мясо осталось диким зверям. Затем могилу засыпали землей. Длинный полый бамбуковый ствол воткнули в шахту, чтобы умерший царь-бог и в будущем был связан со своим народом.
Торжественно приблизились жрецы Хекко к могильщикам, удостоенным великой чести копать могилу царя-бога. Могильщики, совершенно нагие, шагнули навстречу жрецам, готовые принести усопшему царю-богу величайшую жертву — свою жизнь.
Барабанщики бешено били в барабаны, несколько факелов засветилось в глубине тропического леса. Так оповестили народ о предстоящем великом жертвоприношении.
Начались еще более громкие причитания, крики, восхваления покойного царя-бога. Дикий погребальный плач вознесся к вершине горы Шоша. Там стояли наготове жертвы — каждого могильщика окружали трое жрецов Хекко. Несколько мгновений спустя обряд совершился. Смолкли царские барабаны. Замолчал и народ внизу, у подножия горы. Жрецы Хекко похоронили принесенных в жертву в яме напротив царской могилы. Они остались слугами царя-бога и в загробном мире.
Из приготовленных досок над местом погребения царя-бога жрецы построили шатер и поставили туда в качестве жертвенных даров большие наполненные медовым вином глиняные сосуды, принесенные из разных концов страны. Уже рассветало, когда жрецы Хекко покидали священное место. Начинался новый день.
Народ встретил жрецов Хекко, окружающих будущего царя-бога, который все еще был одет простым крестьянином, и все медленно отправились к Шадде. Там, на огромной площади, перед царской резиденцией, установили царский барабан. Вновь собралась большая толпа людей. В сопровождении своей свиты появился верховный жрец и дал обоим барабанщикам приказ сообщить народу Каффы об окончании тризны и всенародного траура. Двенадцать мощных ударов оповестили о конце погребальных торжеств. Едва лишь они отзвучали, как сигнальные барабаны распространили это известие по всей стране. Теперь народ мог снова прикрыть свое тело, снова вкушать пищу и снова спать в своих постелях…»
Так рассказывал старый каффичо, который пережил дни величия царей-богов Каффы.
На следующее утро Бибер настаивает на быстром выступлении каравана. Его охватило беспокойство: предстоит дальняя дорога, и так много еще нужно изучить! С вершины холма он еще раз глядит на священное место погибшего Каффского царства, на развалины Шадды, на скрытые дикими зарослями таинственные могилы царей-богов Каффы.
Все время глухо звучат деревянные барабаны. Они вызывают крестьян из их домов, когда караван приближается к селениям. С пугливым любопытством или робкой доверчивостью встречают каффичо обоих белых, цвет кожи которых их удивляет.
Так, по дорогам, которые становятся все глуше, караван проникает в бамбуковый лес Бади. Здесь — рассказывает переводчик и проводник каравана — в 1897 г., когда война была проиграна, Габадо Рашо, хранитель короны, назначенный последним царем-богом Шерочо, скрывал от эфиопов священную царскую корону Каффы и другие государственные регалии. Убив Габадо Рашо, эфиопы захватили корону и прочие сокровища.
Сам Гаки Шерочо с сотней своих самых храбрых воинов скрывался здесь, в бамбуковом лесу. Недалеко отсюда, на мосту через реку Вошо, он был взят в плен. Почти никаких следов не осталось в лесу от жестоких боев. Только изредка Бибер находит то сломанное копье, то скелет павшего воина…
Когда навстречу каравану попадались типичные каффичо, их лица постоянно напоминали Биберу изображения времен фараонов. Снова и снова укрепляется его убеждение, что каффичо безусловно родственны древним египтянам. Высокая культура, обычаи и нравы, которые эти люди сохранили с незапамятных времен в горах Каффы, вновь и вновь убеждают его в обоснованности этого заключения[56].
Караван достиг горной страны Отта и после нескольких часов трудного перехода поднялся на вершину. Экспедиция находилась теперь на высоте трех тысяч метров над уровнем моря.
Вдруг, точно из-под земли, перед путешественниками предстало несколько убогих фигур; почти голые, только лохмотья или связанные листья прикрывали их тела. Без сомнения, это были не каффичо, с которыми у них не было ничего общего. Они были много меньше ростом, выражение их лиц поражало необычайной примитивностью. Вопреки всем стараниям, Бибер не смог договориться с этими существами. Не помогли ни крики, ни кивки, не помогли и подарки, которые предлагали дикарям издали.
Переводчики, находившиеся в караване каффичо, знали людей этого типа; это — рассказывали они — древнейшие обитатели Каффских гор. Назывались они мандшо, и область их расселения была обширна. Миндшо первый столкнулся с ними, и большинство мандшо бежало сюда, в высокогорные леса Отта. Этот рассказ совпадал со сказаниями древности, которые поведал исследователю придворный певец Гаки Шерочо.
Каффичо не считали мандшо равными себе. Мандшо были и оставались в течение веков слугами каффичо. Они были и оставались нечистыми, рабами; многих из них оскопили и использовали на самых грязных работах.
Хотя Биберу посчастливилось еще раз приблизиться к группе мандшо, он не смог узнать от них ничего существенного, несмотря на доброжелательные уговоры. Условия жизни мандшо необычайно просты. Они не живут, как каффичо, в прочных домах. Яма, вырытая в лесу и искусно прикрытая листвой и высохшей травой, — вот и все. Одну из таких ям Бибер открыл случайно, однако, к сожалению, она оказалась брошенной обитателями. Мандшо — кочевники, они постоянно кочуют по джунглям гор Отта. Наряду с ямными жилищами мандшо сооружают временные жилища на толстых сучьях деревьев.
Несмотря на длительное сосуществование с культурными каффичо, мандшо остались примитивным древним народом.
Караван вышел на берег большого озера. В непосредственной близости от него Бибер открыл другое. Названий у них не было. Каффичо называли оба озера, которые где-то сообщались, «вармо», что значит «вода» или «озеро». Так как ничего другого нельзя было установить, одно из них было названо озером Милиуса, а другое — озером Бибера. Их положение Бибер точно нанес на карту Каффы. Здесь, на берегу озера, выпал, наконец, Милиусу случай поохотиться на бегемота. Это такое же волнующее событие, как и охота на слонов. Бибер фотографировал, находясь в непосредственной близости к Милиусу. Бибер вообще добросовестный хроникер экспедиции. Каждый вечер он записывает и зарисовывает все события минувшего дня.
Однажды ночью сквозь монотонное шуршание дождя Бибер слышит глухое пение: погребальный плач каффичо по одному из близких. Таинственно и зловеще звучат эти протяжные напевы; удары барабана смешиваются со стонущими звуками рогов.
Рано утром, несмотря на непрекращающийся дождь, Бибер отправляется на звуки погребального плача в расположенный поблизости дом. Со стропил свешивается шама, огромное белое покрывало, которое носил умерший. Перед домом из жердей построен шатер, в котором кругом сидят обнаженные до бедер женщины, в то время как мужчины тесной группой с запевалой впереди ходят взад и вперед, сопровождая отчаянными воплями звуки своих инструментов. Почти все они остригли волосы, за исключением маленького хохолка на затылке, и обнажены до пояса. Лица мужчин, женщин и детей, их спины и плечи измазаны кровью: в знак глубокого траура они расцарапали себе кожу колючками. Старый погребальный обряд сохранился здесь до сегодняшнего дня. Приход Бибера не нарушил траурной церемонии, каффичо, казалось, сочли посещение чужих людей за особую честь и спокойно позволили себя сфотографировать. Затем обряд продолжался.
Часто над горными вершинами раздавались звуки длинных пастушьих рогов, похожих на свирели.
Путь каравана Бел вперед через зеленые заросли и гряды холмов, разделенные ручьем, к реке Зиггина. Бурная река высоко поднялась, и переправа казалась невозможной. Только двое носильщиков едва осмеливаются ступить в воду; тогда Бибер подает пример и начинает переправу. Гэбре Мариам, его верный слуга-негр, следует за ним. Желтый поток выносит обоих на берег. После трех часов труда грузы и мулы переправлены. Люди и животные совершенно измучены.
Когда экспедиция вышла к притоку Годжеба, названия которого нельзя было установить, Бибер занес его положение на карту; он и Милиус решили назвать этот приток в честь жены Бибера рекою Берты.
В эти дождливые дни пути, когда они приблизились к границе Каффы, вопрос о вьючных животных неожиданно становится вопросом жизни и смерти экспедиции. Два мула пали, а предстоит еще тяжелейший отрезок пути. Ни одно из оставшихся животных не было вполне здоровым. Некоторые имеют ужасный вид: они гниют заживо. Ко всему прочему дождь и не думает перестать. Это рок. Бибер видит цель своих мечтаний Каффу все время в сетке дождя и тумана. После многих дней похода экспедиция снова пересекает Годжеб, границу страны. С тихой грустью расстается Бибер с Каффой. Точно прощаясь, рассеялся туман, и последние солнечные лучи пронизали облака. Покрытая зарослями кофе от Дуллы до далекой Тшатто, предстала Каффа его глазам. В зареве заката вдали он увидел горы Бутто, освобожденные от облаков.
Несмотря ни на что, Бибер удовлетворен результатами экспедиции. Он — первый белый исследователь, получивший право проникнуть в эту страну[57], изучить ее историю, описать ее язык[58]. Ему удалось спасти важнейшие для науки сведения после гибели Каффского государства и его культуры.
«Месяц продолжалось наше пребывание в Каффе. То, что можно было собрать об обычаях и нравах этого народа, об его истории, я взял с собой, дабы спасти от забвения эту своеобразную погибшую культуру. И сама Каффа, с ее темными лесистыми горами, шумящими реками, опустевшими пограничными укреплениями и жалкими остатками царских дворцов, со все канувшим в вечность царственным великолепием, будет жить в моих воспоминаниях. Тайная тоска снова потянет меня сюда, в сказочные дали…»
Так Бибер прощается седьмого июля с Каффой и возвращается в Аддис-Абебу. На обратном пути участников экспедиции всюду приветствуют старые знакомые, с которыми они встречались по дороге в Каффу несколько недель назад.
И теперь ежедневно приносят местные жители «дерго», дар гостеприимства Менелика, который он гарантировал европейцам в своем сопроводительном письме. Местные жители поставляют его вместо подати. Каждый день наблюдалась одна и та же картина: женщины по двое несут на своих плечах покрытые платком корзины. Почти всегда «дерго» состоит из одного жирного быка, трехсот хлебов, корзины ячменя, трех вязанок хвороста, свыше сотни яиц, семидесяти кувшинов медового вина, десяти кур и большой миски, полной меду. В то время как Бибер и Милиус торжественно принимают подношение и распределяют между своими людьми, вокруг лагеря кричат нищие. Милиус одаривает местных жителей несколькими зеркалами и особо ценным подношением — будильником. У главного повара Юсуфа каждый раз после очередного приема «дерго» очень много хлопот. Искусный и прилежный Юсуф — настоящее сокровище. Каждый его обед состоит из четырех перемен, хотя очагом ему служат лишь четыре простых камня.
Так проходят дни и недели. Наконец, двенадцатого августа экспедиция возвратилась к своему исходному пункту — Аддис-Абебе. Ее въезд в город превращается в триумфальное шествие. Об ужасных трудностях, которые испытала экспедиция в неисследованной стране Каффа, о тяготах и опасностях, о потерях, причиненных убийственным климатом и ужасными дождями, лучше всего рассказывает официальное сообщение: «Из шестидесяти мулов, которые вышли с экспедицией, пало пятьдесят пять. Из сорока носильщиков-эфиопов обратно в столицу вернулись только четыре. Прочие заболели, отстали или заблудились».
Неукротимый исследовательский пыл помог Биберу счастливо преодолеть все трудности. Он привез в Аддис-Абебу богатую этнографическую коллекцию, состоящую из тысячи фотографий, рисунков, карт, и ценные записи о Каффе — тысячи описаний обычаев, нравов и языка каффичо и более пятидесяти документов.
Неутомимый исследователь тотчас начинает сличать добытые сведения и приводит в систему собранное. Одновременно он хлопочет через посредника об аудиенции у негуса. Ему приходится ждать несколько дней.
Наконец, в одно прекрасное утро он добился своего. Менелик предоставляет ему специальную аудиенцию. Как месяцы тому назад, он должен и сегодня вновь подчиниться утомительному церемониалу, прежде чем предстать перед Менеликом.
Император сидит в своем большом кожаном кресле, его тело почти исчезает среди горы подушек. Он выглядит больным. Менелик с трудом поднимается, когда Бибер подходит к нему. Во время рассказа Бибера он сидит погруженный в свои мысли. Но интерес негуса быстро пробуждается, и он живо осведомляется о результатах поездки ученого в таинственную Каффу. Бибер обо всем обстоятельно рассказывает. Вместе с тем это сердечное прощание, ибо исследователь расстается с Менеликом. Спустя несколько дней он покидает Аддис-Абебу и отправляется на родину.
Спустя два месяца, после многих трудностей и приключений, он попадает в свою родную Вену. Теперь перед ним необозримый труд — использовать собранный материал для науки. Но и здесь Бибера не покидает горячее желание — снова увидеть Африку.
Заветное желание Бибера исполнилось. Четыре года спустя, в 1909 г. он снова едет в Африку. Четырнадцатого февраля вместе с крупным промышленником Эмилем Герхардтом Пиком Бибер сходит на берег в Джибути. Отсюда по железной дороге через степи и пустыни Исса-Сомаль они попадают в эфиопский город Дире-Дауа, тогдашнюю конечную станцию эфиопской железной дороги, расположенную у подножья плоскогорья Харар. Третьего марта с караваном из двадцати вьючных животных и четырнадцати погонщиков Бибер покидает Харар. Дорога пересекает страну афаров вдоль гор Асабот и Гумби и через реку Хаваш выводит на плоскогорье Шоа.
Уже в пограничных областях исследователя встречают тревожные слухи. Говорят, что в стране начались волнения; государство, которое сеновал Менелик в неустанном труде и в бесчисленных войнах, колеблется, и многие из назначенных негусом наместников начали править на свой страх и риск. А император? Что происходит с ним?
Император болен, император стар, император слаб! Император мертв! Он уже давно похоронен, только об этом не смеют сказать народу! Такие слухи разносятся непрестанно. Никто не знает ничего определенного. Даже амхары, занимающие привилегированное положение охвачены беспокойством. Люди не доверяют близким. И все интригуют друг против друга. Бибер не может не хочет верить, что колеблется власть Менелика II, которого он несколько лет назад покинул в Аддис-Абебе полновластным хозяином. По-видимому, все эти волнения преднамеренно разжигаются враждебными государствами.
Через четырнадцать дней они добрались до Аддис-Абебы. Город приветствует Бибера как старого знакомого. Он не изменился за годы отсутствия ученого.
Однако кажется, что и город и страну объяло скрытое волнение[59]. Но император еще жив. Это несомненно. Каждый человек из непосредственного окружения негуса знает больше другого, и снова Бибер слышит разные речи: Менелик здоров, Менелик болен и даже давно умер. Бибер терпеливо, день за днем ждет, что Менелик позовет его.
Уже пять недель ученый живет в столице Эфиопии. Попасть к императору не так легко. После того как негус назначил особого «министра» по государственным делам, о которых до сих пор заботился сам, пришел конец быстрым решениям. Теперь все происходит по-восточному церемонно.
Страх перед ответственностью — вот причина всех оттяжек. Наконец из рук министра иностранных дел Хайле Гиоргиса Бибер получил охранное письмо императора. В конце концов Менелик принимает ученого и в высшей степени дружественно его приветствует! «Ведь это мой друг Бибер!»
Бибер глубоко поражен. Как изменился император за четыре года его отсутствия! Менелик действительно тяжело болен, Бибер едва слышит его голос. Прежними остались лишь глаза императора. Он живо интересуется подарками Бибера — переносным телефоном и картой Каффы — и милостиво предлагает исследователю показать известные ему в Каффе места и дороги туда. На этот раз аудиенция коротка. Однако император обещает еще раз пригласить к себе Бибера. Пусть он подождет. Он призовет его через своего гонца.
Снова проходят дни, Бибер ждет императорского посланца. Он уже думает, что должен отказаться от мысли об аудиенции, как вдруг однажды утром — он едва верит своим глазам — внезапно появляется не один гонец, а целая свита. Для такой необычной торжественности должна быть особая причина!
Но впрочем сегодня, по-видимому, все изменилось. В последнее время императорский дворец казался вымершим, а теперь в Гиби появилось множество вельмож, великих полководцев Менелика и сам покоритель Каффы — рас Вольде Гиоргис.
А как же император? Его опять едва можно узнать. Еще несколько дней назад угасший, ушедший в себя, сегодня он полон сил. Выпрямившись, сидит он в своем большом кресле, как всегда в торжественных случаях окруженный своими министрами. Бибер поражен, даже испуган; он не понимает, что с ним творится: он видит себя в центре происходящей по воле императора церемонии. Снаружи, с высокого помоста, находящегося перед дворцом, доносятся четкие, сильные удары императорских барабанов. Затем наступает тишина. Никто не нарушает молчания.
В просторном, громадном помещении тронного зала один из министров, что стоят справа от императора, трижды громко выкликает имя «Фридрих Бибер». И вот один из пажей ведет ученого к императору. Затем другой министр оглашает декрет на амхарском языке, в котором царь царей Менелик II назначает Бибера «шамбаром» — полковником — эфиопской армии.
Менелик с улыбкой наблюдает за растерянностью Бибера и делает знак своему полководцу расу Вольде Гиоргису вручить исследователю почетный золотой щит и меч.
Но праздник еще не кончен. Едва лишь Бибер освоился со своим новым положением, как министр снова трижды называет его имя и вновь оглашает декрет на амхарском языке. Менелик II награждает Бибера орденом рыцарской звезды. Затем негус подзывает Бибера к себе и вручает ему большой орден, звезду Эфиопии. Торжество на этом заканчивается, «шамбар» Бибер, самый молодой кавалер ордена Эфиопской звезды, милостиво отпущен. В заключение звучат глухие удары королевских барабанов.
После нескольких дней напряженного труда Бибер готовится к отъезду на родину. Перед отъездом его вызывают на прощальную аудиенцию к императору.
Менелику, кажется, стало еще хуже, он снова выглядит обреченным. Негус полулежит на своем ложе. Несмотря на сильную боль, беседа с Бибером его занимает. Он снова направляет разговор на Каффу. У негуса, должно быть, особый интерес к этой стране самой южной провинции его большого государства. Бибер высказывается с полной откровенностью. Менелик благодарен «своему другу» за искренность, ибо он ценит прямоту и откровенность. В благодарность за обстоятельный рассказ Менелик разрешает ученому посетить на следующий день последнего царя Каффы Гаки Шерочо.
Бибер тронут и потрясен. Никогда бы он не осмелился высказать императору свое заветное желание. Ученый не надеялся на выполнение подобной просьбы. Простыми сердечными словами благодарит он императора за милость и высокое доверие. Затем Бибер прощается с негусом.
Следующий день Бибер не забудет в течение всей своей жизни. Рано утром, задолго до восхода солнца, за ним послан особый гонец, который ведет его в императорскую резиденцию. Глубокая тишина еще царит во внутренних дворах и обширных залах величественного здания.
Трое особых уполномоченных императора встречают его в вестибюле. После обычного обстоятельного приветствия четверо мужчин спускаются вниз, в первый внутренний двор. Там они садятся на лошадей и в окружении пажей и слуг едут через город, еще пустынный в этот час. Скоро всадники оставили позади себя последние хижины. Давно уже их путь лежит через горы и ущелья под раскаленным тропическим солнцем.
Наконец группа всадников подъезжает к одинокому ущелью. Как правильно догадывается Бибер, здесь, в этом ущелье, находится место заточения последнего государя Каффы Гаки Шерочо[60]. Император Менелик принял все возможные меры, чтобы Гаки Шерочо никогда более не смог получить свободу. Еще издали увидел Бибер сторожевые башни, окружающие тюрьму. Высокие частоколы охранялись воинами.
Итак, отряд добрался до цели путешествия. Слуги увели лошадей. Открывается подъемная дверь, Бибер и его спутники проходят в первый двор. Через несколько шагов — вторые ворота. Каждого тщательно обыскивают в поисках оружия и только после этого вводят во второй двор.
Здесь, в центре второго двора, стоит тюрьма — невзрачная хижина, круглый дом, построенный из толстых брусьев, покрытый соломой и, как все эфиопские жилища, без окон, с одной дверью.
В этом доме живет последний царь-бог Каффы. Здесь он влачит свои дни пленником Менелика. Проходит довольно много времени, но Бибер вынужден ждать, несмотря на ужасную жару. Вокруг множество воинов: Гаки Шерочо хорошо охраняют. По-видимому, Бибера заставляют ждать намеренно. Может быть, Гаки Шерочо готовят для аудиенции.
Наконец все в порядке. Бибера зовут в дом. В первый момент он совершенно не в состоянии что-либо различить, его глаза еще ослеплены ярким солнцем. Однако постепенно они привыкают к темноте, и предметы обретают свою форму.
Об этой встрече глубоко потрясенный Бибер пишет: «Внезапно передо мной предстал последний царь-бог Каффы Гаки Шерочо, подобно последнему живому фараону. Я не мог вымолвить ни слова. Двенадцать лет прошло с тех пор, как Гаки Шерочо в плену. И, несмотря на долгие годы, он не потерял своего царственного вида. На нем была черная мантия, скрывавшая руки. Вокруг шеи серебряная цепь, которой он все еще скован со своим рабом Арару. Его прекрасная голова с высоким лбом обрамлена ореолом черных густых волос. С гордого, неподвижного лица, точно отлитого из бронзы, на меня вопросительно смотрят ясные, мудрые, почти добрые глаза. Конечно, он впервые видел белого человека».
Бибер сбрасывает оцепенение и начинает говорить. Уже по дороге сюда он глубоко обдумал все, что скажет Гаки Шерочо. В нескольких словах — насколько он владеет языком каффичо — Бибер рассказывает пленному царю-богу обо всем, что он видел и пережил в Каффе. Когда он описывает тоску каффичо по пленному царю-богу, глаза Гаки Шерочо начинают блестеть.
Все с большим интересом он слушает стоящего перед ним человека. Когда же Бибер рассказывает об угоне пленных каффичо в рабство, по телу Гаки Шерочо проходит дрожь. Он бессилен, находясь полностью во власти эфиопов, не может защитить себя, не может помочь своему народу. Несмотря на все его самообладание, заметно, как ему тяжело.
Затем говорит Гаки Шерочо. Его немногочисленные слова убеждают Бибера в том, что царь-бог Каффы все еще верит в восстановление своего погибшего царства. Он, некогда могущественный, окруженный почестями государь, а ныне пленник Менелика, влачит жалкое существование и ждет своего освобождения.
Вероятно, слова Гаки Шерочо адресованы Биберу, но мысли пленного царя в ином мире. Он взывает об избавлении, затем начинает молиться. Он обращается к Хекко, к высшему существу. Да поможет ему Хекко, творец мира, Хекко великий, который некогда вел его народ через все опасности в спасительные горы. Да освободит он его и дарует вождя своему царству и своим подданным.
Подобно ожившему фараону древнего Египта, точно статуя, отлитая из бронзы, демоническая и таинственная одновременно, стоит Гаки Шерочо. Скудный свет проникает в хижину сквозь маленькую дверь.
Царь-бог окончил. Бибер взволнован. Кому, кроме него, было еще дано наслаждаться неправдоподобным счастьем — узреть последнего живого фараона!
Глубокая печаль охватила ученого, сознание того, что здесь, в этой убогой хижине, вместе с Гаки Шерочо погибает великое дело властителей Каффы.
Гаки Шерочо никогда более не увидел своей Каффы. Спустя двадцать два долгих года, в 1919 г., смерть освободила его из мучительного плена.
Через несколько дней после посещения плененного царя-бога Бибер покинул столицу эфиопского государства.
Двадцать второго апреля началось его путешествие к Нилу, через седловину Короода к реке Сукуала. В середине мая экспедиция достигла гор Буно, которые образуют северную оконечность Каффского нагорья. Буно — плоскогорье, покрытое болотами и лесом, прорезанное горными цепями и скалами. Это древняя Иннареа, бывшая ранее частью Каффы. В восьмидесятых годах XIX века ее завоевали амхары и присоединили к империи Менелика. На реке Баро Бибер попадает в подлинную Африку — в страну негров. Он видит первые негритянские деревни. Здесь, в болотах Баро, ученый заболевает тяжелой формой малярии, болезнь длится месяц. В Гамбела он садится на канонерскую лодку «Эль-Хафир». которая, минуя Фашоду, доставляет его в Хартум. Из Джибути до Хартума экспедиция прошла около 2653 километров. 7 июня Бибер покидает Хартум. Экспедиция отправляется по Суданской государственной железной дороге вдоль Нила, через пески и пустыни, мимо пирамид Мероэ, через древнейшую Нильскую Эфиопию, прародину кушитов… агау и каффичо, обитающих ныне в нагорьях Хабеша и Каффы. Далее железная дорога ведет через Нубийское нагорье, пустынную горную страну, которая подобна области между Джибути и Дире-Дауа, вниз к Порт-Судану, конечной цели путешествия.
Постоянно во время экспедиции ученый сравнивает культуру древнего Египта с культурой каффичо. Он мог теперь безоговорочно доказать, что жители Каффы не негры, а потомки древних египтян[61] и, подобно последним, обожествляют своих правителей.
Однако в своих исследованиях он остается точным и строго критичным. «Было бы, вероятно, ошибкой искать в Каффе, одиноко затерявшейся среди лесов, исчезнувшее величие древнего Египта. Окружающая среда многое изменила, влияние соседних народностей в течение тысячелетий многое уничтожило. Каффичо принесли с Нила в свои горы только отблеск древнеегипетской культуры. Но то, что сохранилось от повседневного обихода древних египтян, — украшения, домашняя утварь, инструменты, — очень мало или почти не отличается от того, что еще и сегодня употребляют и применяют в Каффе: прежде всего это мотыга, которой египтяне обрабатывали свои поля».
Исследования и раздумья восстанавливают перед глазами Бибера ясную картину того, как много веков назад египтяне поднялись вверх по священному Нилу в глубь страны, в горы Каффы. Он как бы видит постепенный захват страны, вытеснение коренного населения, мандшо, создание и расцвет «Африканского Тибета».
По возвращении в Вену Бибер с лихорадочным усердием принимается за свои заметки. Он приводит в порядок и систематизирует сведения, собранные во время путешествий по Африке. Только теперь, за письменным столом, происходит основательная научная обработка материалов исследований.
Их результат — двухтомный труд Бибера «Каффа, древнекушитская народность в Центральной Африке» стал одним из основных руководств по африканистике. Его географическая карта Каффы, его словарь языка каффичо — сам он владел более чем двадцатью местными диалектами и пятью основными современными языками, — множество публикаций и докладов об Эфиопии и Каффе создали Биберу в научном мире имя, которое с полным основанием можно поставить в один ряд с великими именами в области этнографии и этнологии. Из книг об Эфиопии, и в особенности о Каффе, Бибер с бесконечным прилежанием составил специальную библиотеку, в которой насчитывается более 5 тысяч томов. В ней хранятся все публикации об Эфиопии и Каффе, вышедшие с начала XV века.
Наряду с этим единственным в своем роде подбором книг по африканистике Бибер собрал большую и ценную коллекцию разного рода предметов утвари каффичо: оружия, одежды и предметов культа. Ему удалось привезти с собой очень редкие и ценные вещи.
Бибер всегда желал быть только скромным и неустанным исследователем почти неизвестной культуры. Лучше всего он чувствовал себя в глуши Африки, вдали от европейского мира, и в тишине своего рабочего кабинета.
При этом он не обладал хорошим здоровьем. Жестокая малярия, которой он заболел во время своего последнего путешествия в Судан, окончательно подорвала его силы. Но он достиг цели своей жизни и мог спокойно умереть.
В первые годы после войны Бибер разрабатывал новые планы. Его неутомимый дух стремился преодолеть слабость тела Весной 1924 г. заново подготовленная экспедиция в Африку должна была покинуть Вену. Но случилось иное. 3 марта 1924 г., 51 года от роду, Ф. Ю. Бибер отправился в путешествие, из которого еще никто не возвращался.
А. К. Булатович, С войсками Менелика II, Дневник похода из Эфиопии к озеру Рудольф. Спб., 1900, стр.4
Это путешествие А. К. Булатович описал в книге "От Энтото до реки Баро", Спб., 1897 г.
F. Bieber, Kaffa. Ein Altkuschitisches Volkstum in Inner-Afrika, Bd I, Munster i. W., 1920. S. 19–20.
Ibid., S. 100.
М. П. Забродская, Русские путешественники по Африке М., 1955, стр. 62.
В. Карташов, Географ, гусар, схимник, — сб. "На суше и на море", Гос. изд-во географ. литературы, М., 1960, стр. 549 и сл.
Кушиты — племена северо-восточной Африки, говорящие на так называемых кушитских языках, входящих в семито-хамитическую языковую семью, к которой принадлежали и языки древнего Египта и Нубии. К кушитам относятся, например, бедавне, обитающие между Красным морем и Суданом, амер, хадендоа и из горных районов Эфиопии галла, оромо, каффичо и многие другие. (Прим. ред.)
Ты был первым исследователем-европейцем, проникшим в эту страну… — О. Бибер искажает истину. Его отец был далеко не первым исследователем Каффы. Еще в середине XIX в. в ее приграничных областях побывал французский путешественник А. д'Аббади. До границы страны — города Бонга — дошли итальянцы Чекки, Кьярини и Л. Массаи, а также француз Солейе. Боттего, руководитель итальянской экспедиции, исследовал течение р. Омо. В 1897 г. русский офицер А. К. Булатович сопровождал войска Менелика II, присоединившие Каффу к Абиссинии, и вместе с ними прошел позже всю страну. Он оставил описание своего путешествия, содержащее весьма ценный материал. К сожалению, оно осталось почти неизвестным зарубежным ученым. См. также предисловие. (Прим. ред.)
…конфликты с Эфиопией. — В 1895 г. Италия, не объявляя войны, начала военные действия против Эфиопии, стремясь превратить ее в свою колонию. Народы Эфиопии, поднявшиеся на национально-освободительную войну, несмотря на то что итальянцы значительно превосходили их вооружением, нанесли им сокрушительные поражения в битвах при Амба-Алаги в декабре 1895 г. и особенно при Адуа в марте 1896 г. В результате Италия признала полную независимость Эфиопии и обязалась выплачивать репарации. (Прим. ред.)
…представляет собой постоянную угрозу новей Эфиопии. — Это утверждение автора ошибочно. Русский путешественник А. К. Булатович, сопровождавший эфиопские войска при их походе в Каффу, совершенно правильно отметил, что Менелик II стремился присоединить к Эфиопии соседние племена и народы прежде всего для того, чтобы оградить Эфиопию от проникновения с запада агрессивных империалистических колониальных держав Англии и Франции, соперничавших за обладание средним течением Нила и прилегающих районов. См.: А. К. Булатович, С войсками Менелика II. Дневник похода из Эфиопии к озеру Рудольф, СПб., 1900. (Прим. ред.)
…выступить против Каффы… — Название Каффа было первоначально названием той области, где расположен город Шадда и которая стала центром Каффского царства. Название этой области «Каффа» было перенесено с каффичо на страну, а затем на все царство Каффа.
…поклоняются как богу… — Царь Каффы, которого его подданные не видят иначе как скрытым за покрывалами, не имеет права собственной рукой коснуться чего-либо, даже своей пищи. Его руки всегда скрыты под мантией. Царь Каффы может пользоваться ими только во время боя. «Габи речо», хранители трона, обязаны следить за тем, чтобы царь не нарушал традиции, и подавать ему еду и питье.
Новый день находит всех занятыми приготовлениями к священной войне с эфиопами. — Когда на Каффу совершалось нападение, пограничные ворота, «келло», брались под особую охрану: никто более не имел права покинуть страну.
…они отправляются к границам их священного царства. — Каффичо во время военных походов не раскрашивали лица и тела. Государь отправлялся в поход всегда в полном облачении — со священной короной (тате уко), под царским зонтом (татен тибабо), который служил знаком высочайшего сана и в Эфиопском царстве. К началу войны у каффичо было лишь около трехсот устаревших ружей, в то время как амхары имели европейское вооружение.
Монтесума — последний правитель государства ацтеков на территории современной Мексики. В 1519 г. он был взят в плен испанцами, завоевавшими страну под предводительством Кортеса, и казнен в 1520 г. (Прим. ред.)
Шама — прямоугольная накидка, обычно белого цвета, которую носят некоторые племена Эфиопии, преимущественно амхары, в качестве верхней одежды. (Прим. ред.)
Чафчафе — вышитые тоги.
Никогда еще нога какого-либо исследователя не ступала на эту землю. — Это утверждение неверно. В исследовании «Kaffa. Ein Altkuschitisches Volkstum in Inner Afrika» Ф. Бибер сам отметил, что первым европейцем, вступившим в Каффу после ее присоединения к Эфиопии, был А. К. Булатович (см. предисловие к настоящему изданию, стр. 15). (Прим. ред.)
…до ее подчинения Менелику. — Население восемнадцати областей Каффы (общая численность которого после завоевания страны составляла 550 тысяч) делится на знать, свободных и рабов, — соответственно на четыре касты: каффичо, или гонго (хамиты, миграция около 1300 г.); амаро (вторая миграция 1500 г.) и нагадо (мусульмане, миграция 1600 г.), которые восприняли язык и обычаи каффичо и смешались с ними; мандшо (остатки древнего населения) являются париями.
Внезапно Бибера осеняет догадка… — То, что слово «кофе» происходит от названия страны — Каффа. — было известно задолго до Ф. Бибера. (Прим. ред.)
Царь богов. — Древние египтяне, действительно, верили, что восемь, а по другим представлениям, четыре бога Хех воплощали бесконечность пространства. Одновременно они олицетворяли четыре подпорки неба. Впоследствии, в эпоху Нового Царства, в Фивах образ этих богов, которых там представляли в образе одного бога, слился с образом главного бога Египта — Амоча. В надписи фараона XIX династии Сети I речь идет о Хехе как одном из воплощений Амона. (Прим. ред.)
Святилище. — Внутреннее помещение храма Хекко разделялось протянутым посередине занавесом «мачшилато», который состоял из трех или четырех соединенных концами полотнищ. За занавесом напротив двери, у стены, в темноте стояло деревянное ложе — «кено». Богослужение состояло в том, что жрец, заняв место на этом ложе и повернувшись лицом на север, взывал к Хекко и изо всей силы начинал петь и кричать, пока его не осенял дух Хекко, т. е. пока он не впадал в транс. Тогда он выходил к народу, собравшемуся перед храмом, и передавал ему «волю Хекко».
Рамессиды — XIX и XX династии, правившие в Египте в конце эпохи Нового Царства (1337 — ок. 1050 г. до н. э.). (Прим. ред.)
Великий фараон — Псамметих I (665–611 гг. до н. э.), первый фараон XXVI династии.
Страна Оки-Амаро. — Нижний Хабеш (Нижняя Эфиопия). Отсюда, из современного Сеннара, и последовало переселенце в Аддио или Коро. Как государство вышедших из нижнего Хабоша кушитов-гонга, которые под именем каффичо стали правящим народом, Каффа является собственно древней Эфиопией, хотя правители семитов хабеши, подчинив себе кушитов-агау в горах Хабеша, стали называть Эфиопией свое царство.
Сакиэ — водяное колесо. (Прим. ред.)
…послал Хекко стране благородного Миндшо… — По другому преданию, каффичо Миндшо был родственником императора Зара Якоба, который правил Эфиопией под тронным именем Константиноса III между 1434–1468 гг. и, следовательно, жил после Миндшо; каффичо считают, что последний царствовал с 1390 по 1425 г. Согласно этой же традиции, царство Каффа было основано переселившимися из Аддио или Коро гонга. Это переселение, вероятно, шло через реку Годефу и горы Бутто в нынешнюю область Каффы — Шадди Мага, или Шадда, расположенную на реке Мерро.
Нечистые — остатки этого древнего населения, аборигенов, которых каффичо называют мандшо, амхары — вуато, а оромо — фуга, сохранились, кроме Каффы и земель Конта и Дауро, повсюду в горах Хабеша и на земле Галла. Их избегают как нечистых. Еще теперь, как и в былые дни, орды этих охотников-кочевников селятся по низменностям рек и лесистым горам. Они происходят из долины Нила, несмотря на то что цвет их кожи темен и они похожи „на негров. Однако ни каффичо ни оромо не считают их неграми. У них нет ничего общего с этими народами, и смешения рас здесь также не наблюдается. Своего языка у мандшо кет, они говорят на языке тех народов, в районе расселения которых живут.
Лот — мера веса, около 12,8 г.
Остроконечные шляпы, в пядь высотой, скрепленные нитями и похожие по форме на конус, характерны для одежды каффичо и придают ей особый отпечаток.
Она должна была походить на древнюю священную корону египетских фараонов. — Золотых дел мастера Каффы, конечно, не могли сознательно подражать при работе над короной регалиям египетских фараонов, о которых не имели ни малейшего представления. Это натяжка автора. (Прим. ред.)
Электрон — сплав золота и серебра.
Государи Каффы. — У царя Каффы постоянно было пять, семь или девять «медше», т. е. жен. Это были дочери царей соседних стран Мало, Куча, Гера и Гумма или девушки из родов Аргепо и Дукко. Его сыновья носили титул «татемо бушо» (т. е. царский сыч, принц) и как законные сыновья царя принадлежали к роду Миндшо. Дочери носили титул «тшибете», т. е. принцессы. Их выдавали замуж за юношей из рода Аргепо или царей Дауро, Гера, Гумма, Мало или Куча.
Гирра правил с 1425 по 1460 г.
Царь Аддо (1460–1495 гг.). Захватил страну Аддио.
Государь Шадды (1495–1530 гг.). Сделал Шадду своей резиденцией.
Мади Гафо (1530–1565 гг.). Резиденция его находилась в городе Боррето. При нем в страну проникли первые мусульмане, произошло вторжение оромо Шипенао, а также поселились первые беглецы-христиане — амаро.
Царь Бонхи (1565–1605 гг.). Захватил землю Бонга, разделил свою страну на двенадцать областей, поставив во главе каждой правителя — «вораборашо» — «герцога». Число их позднее возросло до восемнадцати. Им подчинялись «графы» — «рашо». Во времена его правления были построены первые христианские церкви. Говорят, он умер ста двадцати лет от роду.
Гиба Нечочо (1605–1640 гг.). При нем был установлен строгий культ Хекко.
Гали Гафочо (1640–1675 гг.).
Гали Гиночо (1675–1710 гг.). Дал стране новое государственное устройство.
Гаки Гаочо (1710–1742 гг.). Народ Каффы дал ему имя «великий», при нем было основано царство оромо Джимма-Кака.
Галли Гаочо (1742–1775 гг.). Ему дано прозвище Галло.
Шаги Шарачо (1775–1795 гг.). При нем был бунт народа Дауро.
Беши Гиночо (1795–1798 гг.).
Хотти Гаочо (1798–1821 гг.). Ему были подвластны сорок царей и царств.
Гаха Нечочо (1821–1845 гг.). Прозвище Беддо. При нем царство Дауро стало независимым.
Гави Ночочо (1845–1854 гг.).
Кайе Широчо (1854–1870 гг.). Прозвище Камо. Изгнал христианских священников. Начиная с него, все цари носили титул Аттиочо, царя-бога, и жили в многоженстве.
Галли Шерочо (1870–1890 гг.). Прозвище Галлито. При нем были гонения на католиков; он постановил, что ни один из рода Миндшо не имеет права стать христианином («критино») или мусульманином («нагадо»). Народ стал называться с тех пор «хеккитино», т. е. последователями культа Хекко. После того как Каффа была присоединена к эфиопской империи, культ Хекко отступил перед эфиопской формой христианства «карра хаимонот», государственной религией Эфиопии.
Гаки Шерочо (6. IV 1890-10. IX 1897). Прозвище Тшинито. Приказал истребить в стране всех львов, чтобы обезопасить крестьян. Умер в изгнании.
В наши дни — т. е. в дни рассказчика. (Прим. ред.)
…восемнадцать склепов. — Царские усыпальницы достигали каждая двух метров в ширину и длину и семи метров в глубину. На восьмой день после торжественного погребения над могилой строили круглый шатер «годо» 6 метров диаметром без срединной балки. Основание шатра уставляли глиняными кувшинами «гондо», наполненными медовым вином. Полый бамбуковый ствол вел из шатра сквозь грунт к покойнику. Обычно у каффичо не было общих мест погребения. Каждая семья хоронила своих покойников вблизи поселения. Эти могилы представляют собой шахтные захоронения. Могила каффичо, как и древнего египтянина, имеет вид отвесной шахты трех метров глубины, от которой по основанию отходит штольня — два метра в длину и два метра в ширину. Во время похорон только шахта засыпается землей. Вокруг могилы выращивали живую изгородь из кустарника, однако не насыпали ни кургана, ни даже земляного холмика.
…покоился усопший царь-бог. — Тело покойного царя натирали благовонными маслами, облачали в царские одеяния, на палец надевали перстень и клали в «дуе гоно» — саркофаг из полого древесного ствола, который ставили на возвышение.
Матерей царей-богов хоронили на лесной просеке, окруженной кольцом высоких деревьев, возле Буны, на северном склоне горы Дурра. Тело погребали в саркофаге, над могилой возводился круглый шатер, стены которого увешивали покрывалами. Впоследствии место погребения покрывалось дикой растительностью.
…вновь и вновь убеждают его в обоснованности этого заключения. — Догадки Ф. Бибера до сих пор не подтверждены специальными исследованиями; см. прим. к стр. 136 (Прим. ред.)
Он — первый белый исследователь… — Первым исследователем, проникшим в Каффу с разрешения Менелика II, как отмечалось выше, был русский путешественник А. К. Булатович. (Прим. ред.)
…описать ее язык. — Каффичо не умеют ни читать, ни писать, так как не имеют знаков для письма. Сообщения, приказы, законы, объявления передавались и передаются устно через гонцов — «вочемо», или глашатаев. Все понятия, относящиеся к чтению и письму, каффичо обозначают словами, заимствованными из амхарского языка.
…город и страну объяло скрытое волнение. — После смерти Менелика (28 октября 1910 г.) действительно начались междоусобицы, в результате которых в 1916 г. был низложен его внук и наследник Ясу, а дочь Менелика Заудигу была провозглашена императрицей амхароз; однако она вскоре отреклась от престола. После нее в марте 1917 г. на трон Эфиопии с титулом царь царей вступил покоритель Каффы, рас Вольде Гиоргис.
…место заточения… Гаки Шерочо. — Сначала Гаки Шерочо содержался в плену в Анкобере, затем рас Микаэль перевез его в Дебра Сайт, или Десси. В 1909 г. его перевели в государственную тюрьму вблизи горы Амба Гешен (в области Амхара). С 1910 г., после смерти Менелика, он жил в изгнании в Аддис-Абебе, где и умер в 1919 г. Его сыну, который носил имя Босабо, как наследнику Гаки Шерочо, было возвращено его наследственное владение Каффа в качестве лена абиссинской короны Оставаясь номинально царем и не имея подлинной власти, он пользовался, однако, царскими привилегиями.
Потомки древних египтян. — Вопрос о связи древних египтян с каффичо далеко еще не изучен. Безоговорочное утверждение автора, что последние являются потомками древних обитателей долины Нила, по меньшей мере рискованно. Вопрос о преемственности культур также не исследован до сих пор, хотя, вероятно, некоторые обычаи и религиозные представления каффичо могли быть заимствованы у египтян. (Прим. ред.)