КИЕВ

9 мая 2009 года

Мумия смеялась мне в лицо, как смеются помешанные.

За минувшие столетия кожа лица оттянулась назад и обнажила ряд зубов, которые казались теперь частоколом из клыков. Растянутые губы и провалившиеся глаза — продолговатые, больше кошачьи, чем человеческие, — придавали лицу издевающийся, зверский характер.

— Кто это был? — прошептал я. — Монах? Пилигрим? Он, скорее, похож на вампира.

Хранитель Тарас Королев перекрестился:

— Некоторые мумии действительно выглядят пугающе. Настоящими монстрами их делает естественное бальзамирование.

Снизу, из главного туннеля, из-за лент и ограждений, доносился гул голосов туристов. Чтобы показать скрытую от досужих глаз погребальную камеру, хранитель провел меня через длинные, в несколько сотен метров, узкие каменные коридоры. Королев был невысоким коренастым мужчиной с круглыми глазами и взглядом, который заставлял думать, что он вот-вот совершит эпохальное открытие. Будучи хранителем музея Киево-Печерской лавры в Украине, он давно привык общаться с умершими. В глубоких катакомбах подземного монастыря, в побеленных монашеских кельях и погребальных туннелях вечным сном покоились монахи и святые. На протяжении столетий их тела мумифицировал прохладный сухой воздух подземелья.

Никто ни в монастыре, ни в музее ничего не знал об этом монахе. Грот, где он захоронен, за стеной позади алтаря, в одном из тупиков, обнаружили четыре студента, занимавшиеся уборкой помещений.

В руках мумифицированного трупа монаха, которые были такими тонкими, что походили на клешни какой-то рептилии, находился свернутый манускрипт.

Любая мелочь может иметь значение. Легкий взмах крыла бабочки может привести к урагану. Снежинка, нарушившая равновесие, может вызвать лавину. Так математики объясняют забавный факт, что даже крохотные вариации в исходных данных динамических систем могут привести к колоссальным изменениям. Странно изъясняются они, эти математики.

Я сам был такой вариацией в исходных данных.

Хранитель Королев, стоя неделю назад в кабинете с телефонной трубкой в руке, как раз начал цепочку событий, о которых он сам, естественно, не мог иметь ни малейшего понятия. Прошло всего лишь полчаса после того, как он вытянул манускрипт из крепкой хватки мумии. Телефонная трубка застыла в руке хранителя. Кому позвонить? Начальнику — этому алкоголику? В милицию? Даже если умерший стал жертвой преступления и замурован специально, чтобы скрыть убийство, — эта смерть имела место много столетий назад. Археологические инстанции? Но кто будет заниматься этим делом всерьез, как оно того заслуживает? Кому он обязан сообщить об этом? На кого можно положиться?

И он позвонил мне, скромному археологу из университета Осло.

Я помню, как вежливо слушал, когда Тарас Королев, представившись, рассказал о своей находке. Приятным баритоном он спросил:

— Вы можете приехать в Киев, мистер Белтэ?

— Я — археолог, а не палеограф.[4]

— Ваше знакомство с древними манускриптами говорит само за себя.

— Вам надо обратиться к экспертам. У меня есть друг в Исландии, я могу дать его телефон, он — выдающийся…

— Бьорн Белтэ, правда, что вы нашли рукописный текст Евангелия Иисуса Христа?

— Это было десять лет назад. И если точно, то нашел его не я. Я только не дал ему исчезнуть.

— И разве не вы открыли папирусный манускрипт, который оказался шестой книгой Моисея?

— Случайное везение!

— И мумию Моисея?

— А может быть, это она нашла меня?

— Вы слишком скромны, Белтэ. Я читал про вас. В газетах. В международных археологических изданиях. Вы обнаружили и другие манускрипты. Я знаю, что вы — человек настойчивый.

— Настойчивый? Обычно обо мне говорят, что я упрямый.

— Вы — тот человек, которого я ищу. Я знаю. Я такой же.

— Послушайте, я всего лишь старший преподаватель, даже не профессор.

— Вы хотите мне помочь?

— К сожалению, не могу. Ищите кого-нибудь другого!

ОСЛО

22 мая 2009 года

Ни один человек не может быть готов к тому, что обнаружит труп. Поверьте мне. У меня есть некоторый опыт.

Дом был огромным и казался неприступной каменной крепостью. Со своими эркерами, шпилями, стилизованными брустверами он легко мог сойти за место событий минувших времен. Стены из красного гранита и кирпича были увиты диким виноградом и торчавшим в разные стороны плющом. Клочья травы и увядшие тюльпаны тянулись вверх на узкой полоске зелени между фасадом в стиле модерн и кованой решеткой, которая держала прохожих на подобающем расстоянии.

Лестница внутри дома носила отпечаток прежней роскоши, от которой только она и осталась, с перилами из дорогих сортов дерева, железной решеткой в стиле модерн. На потолке сохранились живописные изображения очаровательных херувимов и ангелочков с крылышками. Шаг за шагом, словно дряхлый старик, я поднимался по ступенькам лестницы. Перелет измучил меня. В руках чемодан. Каждый шаг отдавался эхом. Как будто в кино. Лицо отражалось на блестящих плитках стен. Запыхавшись, я остановился на площадке перед двустворчатой дверью из красного дерева со вставкой из матового стекла. Я позвонил. Звонок прозвучал хрипло, как будто он был не совсем здоров и хотел закутаться в шарф и проглотить лекарство, чтобы не саднило горло. У меня был ключ, и я мог отпереть дверь сам, но я всегда предпочитал звонить Кристиану. Это более естественно.

Я знал Кристиана Кайзера восемнадцать лет и никогда не слышал, чтобы он о ком-то отозвался пренебрежительно. Он легко сходился с людьми. Его юмор — суховатый, чисто британский — был элегантным и необидным. Все знают людей такого типа. Он всегда помнит ваше имя, а заодно имя вашей бывшей жены и ваших детей-бездельников, помнит о том, что ваш эрдельтерьер Трикси потерялся в горах в прошлом году. Его внешность трудно забыть. Очень худой. С заостренными чертами лица, неуклюжий, как привидение. До того как в результате несчастного случая он оказался прикованным к инвалидному креслу, к чему он так и не привык, он казался выше, чем был на самом деле. Носил модный костюм с галстуком-бабочкой. Весной обычно вставлял в петлицу только что сорванный цветок. Густые подвижные брови казались заблудившимися усами. Он непрерывно подмигивал, словно у него тик. Седые волосы были зачесаны назад, отчего он напоминал добродушного сельского священника.

Я ждал. Обычно он кричал мне:

— Открой ключом! Зачем я давал тебе ключ? — но сегодня не было слышно ни звука.

Лифт, на котором Кристиан поднимался в своем кресле, застыл на втором этаже. Значит, он был дома. Установка лифта после несчастного случая (неблагоприятное стечение обстоятельств: неосторожный вагоновожатый, подвыпивший писатель, пешеходный переход) вызвала бурю возмущения и привела к экстренному заседанию правления жилищного кооператива. Некоторые потребовали, чтобы Кристиан Кайзер съехал.

Кристиан был историком и автором научно-популярных произведений. За последние годы не вышло ни одной его книги, которая продавалась бы в количестве менее пятидесяти тысяч экземпляров. Такие книги, как «С Одином в восточных землях», «Викинги на Ниле», «Норвежское наследие тамплиеров», вызвали оживленную профессиональную дискуссию, а красноречие, остроумие и характерная внешность сделали Кайзера желанным гостем пятничных телевизионных шоу. Когда декан Трюгве Арнтцен с обычным упрямством отказал мне в просьбе профинансировать исследование киевского манускрипта, я обратился к Кристиану. На протяжении многих лет мы обсуждали с ним возможность совместного написания книги. И наконец у нас появился проект — загадочный манускрипт, который я тайно вывез из Украины, его изучение могло стать основой для нашей совместной работы. Хотя в тот момент мы почти ничего не знали о манускрипте, издательство Кристиана клюнуло на наживку — мумия! сатанинские символы! загадочные значки! — и выдало щедрый аванс. Декан с огромным удовольствием отправил меня в неоплачиваемый отпуск. И тем самым избавился от необходимости лицезреть меня.

Я позвонил еще раз. Кристиан уже должен проснуться. Он был «жаворонком». Не слышит звонка?

Вчера вечером, когда Кристиан звонил мне в Рейкьявик, он просил приехать к нему прямо из аэропорта.

— Нам надо обменяться свежей информацией, — сказал он со смехом, слегка подшофе.

Потом сообщил, что нашел в Париже женщину, знавшую о некой паре в Амстердаме, которая изучала упоминания трикветра и Малак-Тавуса в средневековых манускриптах. Многообещающее начало. Сам я тем временем встречался с одним из знаменитейших ученых — исследователем древних манускриптов. Профессор Трайн Сигурдссон не только руководил отделом манускриптов Института Аурни Магнуссона,[6] но и был моим другом, на которого я мог положиться.

Куда пропал Кристиан? Не случилось ли с ним чего? В роли ангела-хранителя я выглядел довольно жалко. После перелета чувствовал себя не в своей тарелке. Потерял способность действовать. Я вообще не люблю путешествовать. Мои чувства от этого тупеют. Душа не успевает за переездами.

Наконец я решился и отпер дверь сам. Весь в сомнениях и с опаской. Словно был взломщиком.

Квартира огромная. В такой и целый школьный класс потерялся бы навсегда. Конгломерат комнат, спален, помещений для прислуги и коридоров, которые вели в никуда.

На полу у входной двери лежала утренняя газета. Кристиан поднимал ее обычно с коврика щипцами.

Я сбросил с ног ботинки.

— Кристиан?

С некоторой задержкой ответил кот. Сэр Фрэнсис. Перс. Ужасный сноб. Хотя я и бывал здесь много лет, он так и не удостоил меня своим вниманием.

Паркет был недавно натерт. В нем можно было увидеть свое отражение. Два раза в год Кристиан нанимал людей из бюро натирать пол. Я принюхался и узнал слабый запах чего-то сладкого, пикантного, чужеродного. Благовония? Странно. Кристиан окружал себя только запахами коньяка «Мартель», сигар Алехандро Робайна и парфюма «Диор Ом».

— Кристиан?

Я заглянул в большую кухню. Пусто. Ни единого пятнышка. Как в мебельном каталоге. Терракотовая плитка. Шкаф из красного, как пламя, бука. Из окна светило солнце на мойку. Ни салфетки, ни кофейной чашки. Хлебница, в полном соответствии с предписаниями, тщательно закрыта.

В комнате с плюшевыми гардинами стоял диван, на котором сидел сэр Фрэнсис. Он смотрел на меня. Я смотрел на него. Я мяукнул. Он не ответил. Взгляд его был тяжелым, грустным, глаза желтыми. Ему явно не хватало порции джина-тоника.

Я постучал в дверь спальни:

— Кристиан?

Тишина и запах благовоний стали действовать мне на нервы.

— Ты проснулся?

Я не мог решиться. Есть что-то личное в спальне, в том, как человек спит, в запахе тела, в сновидениях, которые прилипают к стенам. Вы никогда не знаете, что увидите, открыв дверь спальни.

Я постучал сильнее:

— Кристиан?

Если бы он был моложе и здоровее, я мог бы подумать, что у него в постели группа восторженных читательниц из какого-нибудь читательского клуба. Но то время давно прошло.

Я втянул в себя слабый аромат благовоний и, задыхаясь от удушающего запаха, вдруг подумал, что случилось что-то ужасное. Я не могу объяснить это ощущение. Я совсем не провидец. Когда я был моложе, я считал, что мне по наследству достались способности моей бабушки. Говорили, что она общалась с покойниками. Сейчас я забыл обо всех этих глупостях. И все же, вспоминая секунды перед тем, как я открыл дверь, я понимаю, что уже тогда твердо знал, что Кристиан Кайзер умер. Эта мысль напомнила мне о предостережениях неизвестного мужчины, который несколько раз звонил мне на прошлой неделе. Ему было известно о существовании манускрипта. Говорил он по-английски с акцентом. Я рассказал о нем Кристиану. Мы не знали, кто это. Украинский полицейский? Исследователь из Киево-Печерской лавры, коллега Королева? Нелегальный коллекционер?

Я постучал кулаком изо всех сил:

— Кристиан?

Потом положил руку на ручку и приоткрыл дверь.

Кристиан Кайзер лежал на кровати, на гладкой шелковой простыне, голый, сложив руки на груди. Глаза закатились. Челюсть отпала, обнажив кривую усмешку покойника. Тело мертвенно-бледное. Мужское достоинство съежилось до маленького куска кожи в окружении седых волосков.

Повсюду в спальне — на полу, на прикроватных столиках, на подоконнике — горели восковые свечи. Много восковых свечей. Поразительно много.

Время остановилось. Я глубоко вздохнул и застыл на месте. Парализованный. Окоченевший. Стук сердца отдавался в груди, в ушах, во всем конгломерате артерий и вен моего тела. Колени и руки дрожали. Капли пота текли по лбу, под мышками, по спине. Мозг отказывался управлять телом. Взгляд фиксировал — не реагируя, бесстрастно, отстраненно — всевозможные детали. Солнечные лучи в щелках между занавесками. Шлепанцы рядом с кроватью. Полупустой стакан с водой на ночном столике. Баночку с лекарствами. Книгу. Одежду, аккуратно разложенную на инвалидном кресле. Скомканную и брошенную поверх пижаму. Восковые свечи. Тело.

Непроизвольный стон.

— Боже мой, Кристиан… Что случилось?

Рысцой подбежал ко мне сэр Фрэнсис. И резко отвернулся.

Очень медленно я стал приближаться к кровати. Едва не падая. Весь в поту. Я сосредоточился на запахе. Кожа у умершего была восковой белизны. Но запах шел не от тела. Пока. Кристиан умер совсем недавно. Сквозь сладковатый запах благовоний и горящего воска пробивался другой — более острый, металлический. Я никак не мог определить, что это.

Кристиан был совершенно белым. Смерть лишила его красок. Он был даже белее меня. Как смерть могла сделать тебя таким немыслимо бледным?

Кто-то его убил, это очевидно. Так люди не умирают сами. Не умирают голыми, на кровати без одеяла, с руками, скрещенными на груди, и сжатыми кулаками, в окружении мерцающих свечей. Было что-то… надо найти слово… ритуальное… в том, как он лежал. Словно агент похоронного бюро и священник уже побывали здесь и теперь уехали, чтобы привезти погребальную одежду и святую воду.

Целую минуту я стоял и смотрел на безжизненное тело моего умершего друга. Потом оно исчезло под пеленой моих слез. Я закрыл ему глаза и вызвал по телефону полицию.

Сыщик Курт Хенриксен был рослым мужчиной в очках с роговой оправой, с записной книжкой в нагрудном кармане и взглядом, от которого самый закоренелый преступник потерял бы самообладание и признался бы в совершенных преступлениях.

Полицейские в форме и в штатском заполонили квартиру, Эксперты в белых халатах ходили из комнаты в комнату, словно пингвины. А я сидел на стуле в гостиной в полной уверенности, что полицейские забыли обо мне. Один «пингвин» нечаянно наступил мне на ногу и рассеянно попросил прощения. Курт Хенриксен расхаживал отдельно от них, поглядывая на книги на полке, открывая шкаф, выясняя, на какую волну настроено радио. Он прибыл позже остальных.

— Большинство людей упускают мелочи, — неожиданно сказал он. Несмотря на пребывание в Осло в течение двадцати лет, он не избавился от мягкости согласных и картавости своего родного диалекта. — А между тем мы можем многое почерпнуть из того, что представляется несущественным. — Он протянул мне руку. — Курт Хенриксен. Инспектор полиции. Полиция Осло, второе отделение. Вот так обстоят дела. Это вы нашли умершего?

— Да, к сожалению. Меня зовут Бьорн Белтэ.

— Я так и подумал. Я про вас слышал. Читал в газетах.

Он имел в виду, что слышал об археологических находках, к которым я имел отношение несколько лет назад. О них писали газеты. Иногда меня узнают на улице.

Чтобы нам не наступали на ноги и чтобы не мешать своим присутствием колонии «пингвинов», мы переместились на кухню. Хенриксен занес мои личные данные в блокнот и спросил, почему у меня был ключ от квартиры Кайзера. Я объяснил, что мы работали вместе над одной книгой. Это его не заинтересовало. Зато он спросил, где я находился в это утро с пяти до семи.

— Его убили в это время?

— Это стандартный вопрос, я должен задать его для порядка.

— Я спал. На борту самолета между Кеплавиком и Гардемуеном.[7]

— Потрясающее алиби, — пошутил он таким тоном, как будто мы оба знали, что убийца я и что это лишь вопрос времени, когда он разоблачит мои хитрые уловки и отправит меня в кутузку. — Значит, в прихожей стоит ваш чемодан?

— Вы добьетесь в полиции больших успехов, инспектор!

— Что вы делали в Исландии?

— Я посетил Стофнун Арна Магнуссонар.

— Я не понимаю.

— Институт Аурни Магнуссона при университете Рейкьявика занимается хранением и изучением древних рукописей. Там мне помогли провести анализ одного манускрипта.

Курт Хенриксен отвел взгляд от блокнота. Хороший полицейский часто бывает вынужден опираться только на интуицию. Он сидел, вперив в меня свой взор. Я — альбинос и потому привык, что на меня смотрят.

— Какая-то книга. Какой-то манускрипт. Скажите, какая может быть связь между планами написать книгу, манускриптом и убийством Кристиана Кайзера?

Этот вопрос разрядил обстановку.

Я сделал вдох. Очень глубокий вдох. И рассказал то, что знал. Рассказал о мумии и о манускрипте. Правда, я не стал распространяться, что вывез его из Украины контрабандно, но намекнул, что в сотрудничестве с университетом Осло помогал киевским коллегам сохранить пергамент. А в качестве grand finale[8] поведал об угрозах по телефону.

— Кто звонил? — спросил Хенриксен.

— Номер не определен. Звонивший не назвал себя. Все началось неделю назад. После этого он звонил каждый день. Но сегодня звонка не было.

— Он вам угрожал?

— Послушайте сами. — Я вынул мобильный телефон.

— Вы записывали все разговоры?

— Только первый. Я стал записывать, когда решил, что он знает, что киевский манускрипт в моем распоряжении. Остальные разговоры точно такая же белиберда.

Я нашел нужное место. Запись началась с резкого щелчка, потом послышался голос незнакомца:

— «…в общих интересах встретиться для разговора. Я могу приехать в Осло. В любой момент.

— К сожалению…

— Белтэ, это чрезвычайно важно!

— Я так не считаю.

— Вы не понимаете, что вы нашли!

— Вы не представились.

— Я ваш друг, я могу оказать помощь.

— Кто сказал, что мне нужна помощь?

— Поверьте мне, вам нужна помощь!

— Послушайте, не могу же я…

— Бьорн Белтэ! Вы в опасности!

— Не смешите меня.

— Вы можете лишиться жизни, Белтэ.

— Кто вы?

— Я представляю организацию, которая готова помочь вам.

— Закончив разговор, я обращусь в полицию.

— Я на вашей стороне.

— Мне не нужна…

— Могу объяснить.

— Угрозы — не объяснение.

— Я вам не угрожаю, я…

— Я уже имел дело с такими, как вы.

— Это недоразумение. Я только пытаюсь заставить вас выслушать меня.

— Вы надеетесь напугать меня?

— Я не хочу вас пугать. Мы можем встретиться?»

Послышался треск, я выключил запись.

Я виновато посмотрел на инспектора полиции Хенриксена:

— Я не заявил об этом разговоре в полицию. Я знаю, что должен был это сделать…

— Если честно, Белтэ, он не угрожал вам. Он предостерег вас и предложил помощь. И тем не менее это многообещающий след.

Новая информация дала Хенриксену пищу для размышлений. Его глаза загорелись. К сожалению, он тут же конфисковал мой мобильник. Хотел, чтобы эксперты попробовали определить скрытый номер звонившего и изучили запись.

С чего-то начинать надо.

Потом он захотел узнать о манускрипте побольше. Он сказал, что полиция рассмотрит вопрос о конфискации пергамента как вещественного доказательства. К счастью, я отговорил его от этого. Манускрипт находился в сейфе в подвале собрания рукописей в Исландии. Но я об этом не сказал. Не хотел раскрывать местонахождение манускрипта. Я терпеливо объяснил, что это очень хрупкая вещь, имеющая огромную историческую ценность, и дотрагиваться до нее могут только эксперты, имеющие специальную подготовку. Что текст покажется в полиции совершенно бессмысленным, если только в их рядах не обнаружатся специалисты по клинописи или семиотике древних текстов. Даже для нас, ученых, объяснил я, манускрипт, которому несколько тысяч лет, представляет собой загадку. Я заверил Хенриксена, что установлению личности убийцы вряд ли помогут ряды непонятных значков.

Он сказал, что еще вернется к этому вопросу.

Один из «пингвинов» вошел на кухню и помахал Хенриксену. Несколько минут они отсутствовали. Потом Хенриксен вернулся с маленьким предметом в запечатанном прозрачном пластиковом пакете для вещественных доказательств.

— Умерший сжимал в правой руке вот это. — Он передал пакет мне. — Вы что-нибудь знаете об этих символах?

Это был бронзовый амулет.

Я покрутил его. Как дети крутят ракушки. Изучил. С каждой стороны выгравировано по одному символу.

— Первый символ — пентаграмма, — сказал я. — Второй — трикветр.

— Вас это удивляет?

Я не ответил. Если я скажу, что трикветр много раз встречается в манускрипте, он без всяких разговоров конфискует его. Хватит с него мобильного телефона.

— Вы не знаете, у Кристиана Кайзера был такой амулет?

— Совершенно исключено.

— Значит, кто-то вложил его Кайзеру в руку прямо перед смертью или сразу после нее.

— Зачем им это делать?

— Такие знаки обычно имеют особое значение?

— Все знаки что-то символизируют. Именно поэтому их используют. Пентаграмма — священный знак, который имеет отношение к чему угодно — от книг Моисея до черной магии, оккультизма и сатанизма. У пентаграммы есть много названий: ведьмин крест и печать Соломона — лишь два из них, а также несколько толкований как символа и как религиозного объекта.

— А второй знак? Как вы его назвали?

— Трикветр. Узел павших. Сердце Хрунгнира.[9] Магический и религиозный символ, известный по германским монетам, кельтскому искусству, скандинавским руническим камням. В христианской религии он обозначал Святую Троицу. В Норвегии мы связываем этот символ с королем эпохи викингов Харальдом Хардроде.[10]

Закончив записывать, Хенриксен посмотрел на свои наручные часы:

— Слишком много информации. Нам надо будет еще поговорить.

— Можно вопрос?

— Да.

— Кто позаботится о сэре Фрэнсисе?

За время возникшей паузы я успел прочитать во взгляде Хенриксена, как его мозг быстро сканирует файл с материалами о британских аристократах и параллельно проводит срочный психиатрический анализ болезненного состояния у ключевого свидетеля Бьорна Белтэ. Мозг у полицейских устроен именно таким образом.

— О сэре Фрэнсисе?

— Я про кота!

— Ах про кота. Скажете тоже. Н-да. Мы позаботимся о коте, конечно.

Он сунул мне свою визитную карточку и отпустил на все четыре стороны.

Меня уже ждали, когда я вышел из дома. Я их не увидел. Но они там были. Вероятно, стояли в толпе, собравшейся за полицейскими ограждениями. И ждали меня. Заметил я их, только выходя из такси рядом с университетом. Нужно было забежать за книгами. В тот момент, когда такси свернуло и остановилось, а я вынул бумажник, чтобы заплатить, таксист спросил меня:

— Попали в переплет?

Водитель был молодой смуглый мужчина, с черной бородкой и акцентом, который выдавал его пакистанских предков.

— В общем, да. А почему вы спрашиваете?

— Видите вон тот «лексус»?

Я посмотрел в боковое зеркало. На расстоянии пятидесяти метров от нас остановился автомобиль.

— Нехорошо, — сказал он. — Они едут за нами всю дорогу. Фараоны?

— Нет.

— Кто-то из врагов?

— Поехали! Быстро!

Он включил газ и отъехал от тротуара.

— Шантажисты?

— Хуже не бывает.

— Позвонить моему двоюродному брату?

— Лучше не надо. Могу я позвонить по вашему мобильному?

Я нашел визитную карточку Хенриксена и набрал номер. Он сразу ответил. Выслушав меня, он стал задавать вопросы, в которых ощущался элемент вновь возникшего ко мне психиатрического интереса. И пообещал прислать патрульную машину. Скорее, для того, чтобы успокоить меня, — так мне показалось. Как бы то ни было, я для него ключевой свидетель.

Я попросил таксиста поездить по университетскому городку, пока мы будем ждать патрульную машину. «Лексус» ехал за нами. Таксист провел несколько хитроумных маневров, безрезультатно пытаясь оторваться. Осознав, что разоблачены, преследователи приблизились. Я попытался разглядеть, кто они, но из-за яркого солнца и отблесков света мне удалось увидеть лишь нечеткие силуэты.

Дорога узкая, с большим количеством припаркованных автомобилей. Спидометр показывал восемьдесят пять километров в час. Теперь «лексус» был на расстоянии всего лишь нескольких метров от нас.

Я еще раз позвонил Хенриксену. Он заверил, что патрульная машина уже выслана. Открыв окно, я услышал звуки сирены.

«Лексус» исчез в одном из переулков как раз перед тем, как полицейский автомобиль, подъехав к нам, залил такси блеском мигающих огней.

ЮВДАЛ

23 мая — 2 июня 2009 года

Подобно тому как на смену любой радости рано или поздно приходит горе, каждая удача уравновешивается каким-то провалом. Свет и тьма. Инь и Ян.

Свобода и бегство.

Полиция предложила мне конспиративную квартиру и пульт срочного вызова в случае опасности. Я с благодарностью отклонил оба предложения. Не захотелось становиться рабом электроники и страха.

Вместо этого я поехал на автобусе в Ювдал. К одиночеству. К тишине. И летучим мышам. На сеновале они основали небольшое поселение.

Судьба бросила меня в безлюдное место, на отдаленное высокогорное пастбище, в окружение скал, лугов, болот, сосновых и еловых лесов.

Только два человека знали, где я спрятался. Моя подруга Кристина, которой принадлежит это пастбище. И инспектор полиции Хенриксен.

И очень хорошо разбираюсь в запахах. Зрение у меня плохое. Зато нюх как у собаки.

Любой запах может молниеносно отправить меня в детство. Малиновое монпансье… Папин бритвенный лосьон и мамины духи… Тающее во рту мороженое и крем от загара…

Я сидел на пастбище и вдыхал запахи раннего лета и гор. Каждый вдох давал море запахов. Лесная подстилка и болото, вода в ручье, дивный аромат вереска, болотная трава, лиственные деревья, полет пыльцы полевых цветов.

Люди, которые не любят свой нос, называют все это свежим воздухом.

В темноте я прислушивался к тишине и беззвучному крику летучих мышей.

Спальня моя была расположена на втором этаже, за массивной дверью, рядом со скрипучей винтовой лестницей. На полке лежали разлохмаченные дешевые книги карманного формата, несколько годовых комплектов журнала «Ридерс дайджест» шестидесятых годов и гора комиксов: «Серебряная стрела», «Темпо», «Романтика». Кровать стояла рядом с маленьким чердачным окном без занавесок. Через окно в спальню вливалась темнота.

Я не верю в привидения. Но если бы они были, они жили бы именно в этом доме. Рядом с горным пастбищем, вдали от городской суеты. Разве нельзя допустить, что место может сохранять картины и настроения прошлого, что чувства могут оставаться безмолвными криками и бесцветными вспышками с напоминанием о том, кто здесь когда-то жил и умирал? Подобного рода мысли вертелись в голове в этой темноте. Я никогда не дружил с ночью.

Только когда утренний свет стал просачиваться через оконное стекло, я заснул и увидел странный сон. Я находился в какой-то экзотической местности под ярким солнцем. Вдали, среди красноватых зарослей, разглядывая меня и словно обдумывая, не выйти ли оттуда на свет, пряталась какая-то долговязая фигура.

Тараса Королева коллеги стали искать в среду во второй половине дня, потому что он не вышел на работу. Когда через несколько дней киевская полиция вскрыла его квартиру на четвертом этаже дома на улице Ярославов Вал, он был мертв. Лежал на кровати голый, с руками, скрещенными на груди. В правой руке он держал амулет с трикветром и пентаграммой. В спальне вокруг кровати — шестьдесят шесть полностью выгоревших свечей. В квартире стоял запах благовоний и гниения.

Все это я узнал из электронного письма одной дамы — коллеги Тараса Королева. Он попросил ее написать мне, если с ним что-нибудь случится.

Она не сообщала, что кровь из тела была выкачана. Это будет обнаружено только при вскрытии.

Когда я позвонил Хенриксену и рассказал об убийстве Королева и о предполагаемом убийстве Монье, по его голосу я понял, что он изумлен. Убийство в Осло мгновенно получило интернациональную окраску. Хенриксен сказал, что свяжется с Интерполом и полицией Украины и Франции.

В последовавшие дни я продолжил охоту за информацией в Интернете. Часами я сидел у компьютера и вел раскопки. www.theology.org, www.palaeography.com, www.archaeology.org. Я просматривал англоязычные украинские интернет-газеты, но убийство хранителя практически не привлекло внимания прессы. Одновременно я пытался как можно больше узнать о Мари-Элизе Монье. Во французских интернет-источниках ничего не говорилось об ее исчезновении. В связи с отсутствием подсказок я продолжил поиски в архиве теологического форума, в котором до исчезновения Мари-Элиза Монье принимала активное участие. Я систематически изучал различные темы, которые она обсуждала. Она была первоклассным полемистом. Деловым, но агрессивным. Одним из тех, кто никогда не сдается. Чем немного походила на меня.

Целый ряд дискуссий, в которых она принимала участие, касался, во всяком случае косвенно, разных теологических тем, в частности грехопадения и поклонения дьяволу. Очень странное впечатление производила эта Мари-Элиза. Возможно, мы очень хорошо подошли бы друг другу. Она послала почти сорок писем о наличии связи между разными существами, такими как бог Вааль, демон Вааль, или Ваэль, с одной стороны, и Ваал-Зебуб, повелитель мух, более известный под именем Вельзевул, — с другой. Насколько я понял из ее увлеченных реплик, она считала доказанным наличие связи между Ваалем, вавилонским богом Мардуком и Сатаной. Все трое были одним и тем же существом, утверждала она. Другие участники дискуссии настаивали на том, что Ваэль был царем в аду, а Вааль герцогом. Вот так-то. Добравшись до 2003 года, я наткнулся на краткую и очень интересную переписку между Мари-Элизой, она же Лилит, и одним пользователем, который называл себя Моник. Нужно было иметь терпение и страстное желание, чтобы вообще обратить внимание на их не бросающуюся в глаза переписку среди обилия громкоголосых дебатов. Данные Моник были весьма скромны:

Имя: x-x-x

Ник: Моник

Профессия: x-x-x

Место работы: x-x-x

Место жительства: x-x-x

Электронный адрес: rijsewijk2000@dds.nl

Домашний телефон: x-x-x

Мобильный телефон: x-x-x

Телефакс: x-x-x

Нидерланды.

Амстердам?

Я послал электронное письмо по адресу rijsewijk2000@dds.nl, но тут же получил автоматический ответ, что аккаунт закрыт. User unknown.[23]

Моник обнаружила ярко выраженный интерес к информации Мари-Элизы, касающейся эзотерических тем. Оккультизм. Дьяволы и демоны. Вызов духов. Экзорцизм. Но если Мари-Элиза была полна юниорского упрямства, то Моник была сдержанной, скрытной, почти невидимой. У нее не было требований, аргументов, она только постоянно искала информацию. Через несколько недель их переписка на форуме прекратилась. Остановка произошла на пике обмена мнениями об ассиро-вавилонском демоне Пазузу, поэтому я предположил, что Моник и Мари-Элиза продолжили дискуссию в частной переписке по электронной почте. На этом форуме Моник больше никогда не появлялась.

ЮВДАЛ

3–4 июня 2009 года

Мари-Элиза Монье была найдена мертвой в развалинах церкви в Каркассоне, в 770 километрах к югу от Парижа, поздно вечером во вторник, второго июня. По разным причинам сообщение поступило в полицию только рано утром следующего дня. Тело обнаружили в полуразрушенной часовенке, которая простояла все послевоенное время заброшенной среди густого леса. И вот кто-то проник туда, закрыл алтарь покрывалом из белого шелка и, по сообщению полиции, зажег не менее шестидесяти шести восковых свечей.

На шелковую поверхность они положили тело Мари-Элизы. Она была обнаженной, с венком из цветов на голове. Местная полиция сначала решила, что речь идет о ритуальном сексуальном убийстве. Но судебные медики не нашли никаких признаков изнасилования.

АМСТЕРДАМ

5 июня 2009 года

Очень медленно она чуть-чуть приоткрыла дверь и посмотрела на меня.

Где-то глубоко внутри у нее зародился позыв к икоте. Как будто альбинос, стоящий на пороге, едва ли не самое жуткое зрелище, какое может увидеть женщина, целый день погруженная в собственные мысли и вдруг пробудившаяся к реальности от звонка в дверь.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами сквозь щелочку, цепочка на двери разделяла наши два мира. За моей спиной по каналу Кайзерсхрахт плыл экскурсионный катер с туристами. И сразу заколыхался ряд узких, странных каменных домов, отраженный в воде.

Мне показалось, что она моего возраста, но сохранила девичью прелесть. Карие глаза, светлые волосы с золотистым оттенком. «Ты легко могла бы меня покорить», — подумал я, как и всегда при встрече с привлекательной женщиной. Но сам я, скорее всего, напугал ее.

— Добрый день, — сказал я на своем самом лучшем английском языке, который, если честно признаться, был, скорее, ломаным, — я ищу Дирка ван Рейсевейка.

От ужаса глаза ее забегали. Она сделала попытку закрыть дверь.

— Дирк ван Рейсевейк? — повторил я. — Я пришел по правильному адресу?

Она высунула заламинированную табличку с текстом: «Aan de deur wordt niet gekocht. Ga weg!»[40] Я не совсем понял надпись на картонке. Но «Ga weg!» очень напоминало: «Катись колбасой!»

В СМС-сообщении, присланном мне Луи-Фердинандом Монье, было сказано, что нидерландским контактом Мари-Элизы является некий Дирк ван Рейсевейк, что вполне соответствовало старому электронному адресу, упомянутому среди данных этой самой Моник: rijsemjk2000@dds.nl. Я поискал адрес Рейсевейка в международном телефонном каталоге и в справочниках по Амстердаму. Дело в том, что тот номер телефона, который дала Моник, был засекреченным. Я звонил сначала из Ювдала, потом с нескольких автозаправок и площадок отдыха между Осло и Амстердамом, но так и не получил ответа. И если я вообще сумел обнаружить этот адрес, то только благодаря моему доброму старому опыту детектива. Обзванивая университеты, издательства и антикварные лавки Амстердама, я сумел установить круг общения Дирка ван Рейсевейка через его доброжелательных коллег. Они знали этого пожилого историка, который зарабатывал на жизнь переводами специальной литературы, консультациями по предметам старины и по редким манускриптам. Если верить им, он был человеком странным и нелюдимым. То, что он интересовался, в частности, сатанизмом, было не известно никому из тех, с кем я разговаривал. Дирк ван Рейсевейк жил на набережной канала Кайзерсхрахт со своей значительно более молодой женой, которая была его личным помощником. По-видимому, именно эта женщина сейчас и пыталась захлопнуть дверь перед моим носом.

— Можно встретиться с Дирком ван Рейсевейком? — еще раз спросил я.

Она стояла как каменная глыба. Может быть, она глухая?

Я крикнул:

— Дирк ван Рейсевейк?

Во взгляде ее появился гнев.

— Я пришел поговорить о Евангелии Люцифера.

Она вздрогнула, как будто я просунул в щель руку и схватил ее. Проходящие стали более внимательно смотреть на меня. Катер с туристами прибавил скорость.

Дверь захлопнулась.

В удивлении стоял я на ступеньке и смотрел на закрытую дверь. Я чувствовал себя нежеланным коммивояжером, проклинаемым миссионером, отвергнутым женихом. В конце концов я написал свое имя и номер мобильного телефона на визитной карточке моей гостиницы «Ambassade Hotel» на набережной Херенхрахт и сунул ее в щелочку для почты.

Все еще ошеломленный и растерянный из-за негостеприимного приема, я перешел на другой берег и двинулся в сторону порта. Из переполненных баров тянуло запахом гашиша, сладкой мечты. По дороге я зашел в интернет-кафе и проверил почту. Потом сел за столик на улице и заказал пиво, которое стал пить под солнышком, поглядывая на проходящих дам.

Ни одна из них не посмотрела на меня.

Не буду хвастаться, что я — Казанова. Я побаиваюсь женщин. Дело не в том, что я их не люблю. Но очень уж они навязчивые. Если ты им нравишься, то они желают обладать каждой клеточкой твоего тела. И ожидают того же с твоей стороны. Они обрушивают на тебя всю нежность и любовь. Они хотят держать твою руку в кино. Владеть тобой. Брать тебя в «ИКЕА». Те женщины, которые интересуются мной, — бог знает, что они во мне находят, — делают это скорее из сострадания, чем из страсти. Они выключают свет, когда занимаются со мной любовью, так что могут представить себе на моем месте кого-то другого. Самая долгая связь в моей жизни длилась четыре месяца. Со мной трудно жить. Некоторые люди созданы для того, чтобы жить в одиночестве. Ни одна из моих возлюбленных не сказала прямо, но все думали, что я странный. Я сам по себе. И речь не о том, как выжимать из тюбика зубную пасту. Я всегда в стороне. Не только потому, что меня долгое время выживали разные «добрые» люди, а потому, что мне там хорошо. В стороне. Я из тех, кто стоит в стороне на школьном дворе, кто с ужасом ждет урока физкультуры, кто остается невыбранным, когда капитаны отбирают себе игроков в футбольную команду. И дело тут не в альбинизме. Не в плохом зрении. Не в расшатанной психике. Просто я не хочу навязываться там, где меня не ждут.

Я допил пиво, вернулся в гостиницу и лег в постель размышлять, как мне установить контакт с Дирком ван Рейсевейком.

— Господин Бьорн Белтэ? — раздался в телефонной трубке старческий голос, тусклый и слабый.

Я прижал мобильник к уху, чтобы слышать лучше.

— Да, это я?

— Goedemiddag![41] — картаво сказал он по-нидерландски и перешел на английский. — Меня зовут Дирк ван Рейсевейк.

Я вздрогнул и вскочил:

— Спасибо, что позвонили.

— Я предполагаю, что вы — тот Бьорн Белтэ, о котором я читал в археологических изданиях.

— Это я.

— Goed![42] Я так и подумал. Прежде всего хочу извиниться за негостеприимный прием. Она очень осторожна. И подозрительно относится к посторонним. Vrouwen![43] У дверей толпится так много странных людей. Она ничего плохого не имела в виду. И все-таки приношу свои извинения. Иногда она перегибает палку.

— Забудьте.

— На вашей визитной карточке я вижу название — Евангелие Люцифера. Вот так сюрприз! Я очень давно ничего не слышал о нем.

— Вы знаете о существовании этого манускрипта?

— Natuurlijk![44]

— Я так и думал.

— Полагаю, ваш приезд связан с убийствами Кристиана Кайзера, Тараса Королева и бедняжки Мари-Элизы Монье?

— Вы осведомлены лучше, чем полиция, ван Рейсевейк.

— Я полагаю, что в вашем распоряжении есть некая копия… het handschrift?[45]

— Возможно. Я не знаю. Пытаюсь собрать нити. Понять.

— Не удастся ли мне уговорить вас посетить нас еще раз? — В голосе появились нотки доброжелательности. — На этот раз гарантирую иной прием.

Молчаливая женщина приоткрыла дверь и, смущенно улыбаясь, сняла цепочку.

— А вот и снова я! — пропел я и сладко заулыбался. Это мой обычный метод, помогающий сгладить неловкость любого положения.

Входя в квартиру Дирка ван Рейсевейка, вы словно покидали современную жизнь, брызжущую солнцем и смехом, и проникали в библиотеку, дремлющую под слабым светом пыльных старых ламп. От пола до потолка прихожая была заставлена книгами. Старыми, новыми, тонкими, толстыми. Воздух был насыщен тяжелым запахом бумажной пыли и переплетного клея и еще знаниями. Комната в конце коридора казалась складом антикварного магазинчика. Даже на маленькой кухне повсюду лежали книги.

— Сожалею, что напугал вас в прошлый раз, — сказал я. — И спасибо за то, что вы передали мою визитную карточку.

Не говоря ни слова, она повела меня по коридору, стеллажи в котором угрожали обрушиться под весом книг, потом по узкой лестнице, ступеньки которой жалобно заскрипели под нами.

Не скрою, что я представлял себе Дирка ван Рейсевейка ярко выраженным сатанистом, элегантным мужчиной дьявольского облика с проблесками седины на волосах и заостренными ногтями, сидящим в кожаном кресле с боковыми выступами вокруг головы, окруженным черными стеариновыми свечами, кошками и полуобнаженными рабынями, готовыми повиноваться любому взмаху руки этого супермена.

А действительность оказалась такой. Дирк ван Рейсевейк лежал на широкой кровати в спальне, пахнущей камфарой и болезнями. Он был тщедушным костлявым стариком, с возрастом утратившим былые силы и энергию, с бесцветными глазами и блеклой кожей. Под пушком на голове просматривалась лысина.

Занавески задернуты. Ночной столик и пол под кроватью заложены книгами и стопками бумаги.

— Господин Белтэ! — Он протянул мне руку. Его пожатие было вялым. Дыхание отдавало металлом.

— Называйте меня Бьорн.

— Я извиняюсь за все это, — он провел рукой вокруг себя, — но я очень болен. Годы похитили мое здоровье. Ну да ладно. Хватит об этом. Спасибо, что вы вернулись. Dank и![46]

— Спасибо за приглашение.

— Прежде всего позвольте вам представить Моник.

Моник…

Имя с сайта Мари-Элизы Монье…

Я удивленно оглянулся и взял ее руку. Маленькую и теплую. Когда я пожимал ее, возможно, нажал слишком сильно, она сделала почти незаметную гримасу. Как будто она не привыкла, что кто-то дотрагивается до нее.

— Она немая. Вы, наверное, удивились, почему она такая тихая.

— Бьорн, — назвал я себя. — Белтэ. Но это вы уже знаете.

— Не надо так кричать. Я сказал, что она немая, а не глухая.

— Извините.

— И кстати, она вовсе не отставшая в развитии или тупая. А совсем наоборот. — Его смех перешел в приступ кашля.

Из нагрудного кармана Моник вынула блокнот.

«Простите! Что так грубо прогнала вас!» — невероятно быстро написала она. Почерк был изящный и легко читаемый. Вперемешку английский и нидерландский языки. Я ожидал продолжения, но его не последовало.

— Все в порядке. Забудьте об этом.

Моник пододвинула мне стул. Сама осталась стоять, прислонившись к стене.

— А дьявольское Евангелие, которое привело вас сюда из далекой Норвегии? — спросил Дирк ван Рейсевейк.

Его фраза прозвучала как вопрос, но подразумевалось, скорее, что она будет воспринята мной как приглашение рассказать все, что я знаю. И я рассказал. Когда я закончил, Дирк долго общался со своими воспоминаниями.

Наконец он сказал:

— Во многих отношениях Евангелие Люцифера определило всю мою жизнь. Я не буду мучить тебя, дорогой Бьорн — позволь мне так к тебе обращаться, — своей манией. Но более всего на свете я хотел разгадать загадки, связанные с этим так называемым Евангелием. К сожалению, время и здоровье уходят от меня. Похоже, что все свои вопросы я унесу с собой в могилу. Правильно я понимаю, что текст, который ты привез из Киева, — это Евангелие Люцифера?

— Это всего лишь гипотеза. Поэтому я и приехал. Я надеялся, что вы поможете мне разобраться.

Дирк закашлялся. Моник помогла ему сесть. Когда кашель наконец кончился, она поправила подушку так, чтобы Дирк мог говорить сидя.

— Как ты нас нашел? — спросил он.

Я рассказал. Про сайт в Интернете. Про данные Моник и электронный адрес. Про письмо Мари-Элизы Монье. Про СМС-сообщение с ее телефонным номером. Про мои разыскания их адреса по телефону.

— Да, никто не может полностью защитить себя, — сказал Дирк ван Рейсевейк. — Я всего лишь хочу, чтобы меня оставили в покое. Хочу быть в стороне. Это все. Очень многие… — Он резко остановил себя. — Бедняжка Мари-Элиза. Она приезжала к нам. Много раз. Что известно о ее убийстве?

— Очевидно, Мари-Элизу убили те же люди, которые раньше убили Кайзера и Королева. Способ убийства тот же. Есть явная связь. Только я не понимаю какая.

— Трагедия! Жуткое преступление. Мне не могло прийти в голову подвергать жизнь Мари-Элизы опасности. Я чувствую себя виноватым за ее убийство.

— А убийцы, — спросил я, — сатанисты?

Дирк ван Рейсевейк долго смотрел на меня, потом ответил:

— Сатанисты? Какой странный вопрос!

— Разве? Что противоестественного в том, что охоту за Евангелием Люцифера устроили сатанисты?

— А что ты знаешь о сатанизме?

— Не очень много. Это поклонники дьявола. Служат черные мессы, в которых христианские ритуалы и символы искажаются и подвергаются насмешкам. Они приносят в жертву грудных детей, поджигают церкви и устраивают оргии…

— Если ты имеешь в виду не фильмы ужасов, то те, о ком ты только что сказал, скорее бунтовщики и клоуны, чем настоящие сатанисты.

— А кто же такой настоящий сатанист?

Дирк ван Рейсевейк поудобнее устроился на кровати.

— Для этого надо понять, что такое сатанизм? Вера в Сатану как путеводная звезда индивидуума в жизни? Сатанизм не однозначная религия, а каша из альтернативных и противоречащих друг другу верований. Поклонников Люцифера больше привлекает философия, чем религия. Они считают, что Люцифер и Сатана — разные божества, что Люцифер более позитивен, чем Сатана. Иные религиозно-философские идеи выдвигает учение Телема, созданное в 1904 году оккультистом Алистером Кроули. «Делай что хочешь!» — основной постулат Телемы. Антон Ла-Вей,[47] основавший в 1966 году церковь Сатаны, создал разветвленный аппарат верования. В своих книгах главный упор Ла-Вей делал на индивидуализм, материализм и гедонизм. Дело в том, что большинство сатанистов имеют одну общую черту: стремление к мудрости, знанию и саморазвитию.

— А как насчет поклонения злу?

— Сатанизм не занимается злом. Это ему навязывают христиане. В теистическом сатанизме Сатане поклоняются как божественной силе, подобно тому как христиане поклоняются Богу. И только ценности у них разные. Хотя сатанисты поклоняются Сатане, они больше всего уважают свое «я» и индивидуализм. Христиане любят ближнего. Сатанисты любят себя самих. Но теперь я хочу задать вопрос, Бьорн. Как ты добрался до Джованни Нобиле?

— В Википедии я увидел ссылку на сайт университета в Оксфорде. Так я узнал, что в 1969 году Нобиле опубликовал в «Ревиста Теологика» статью о Евангелии Люцифера, в которой выразил сомнение в его существовании.

— Вот как. Теперь понимаю. Да, я читал эту статью. Нобиле мог ошибаться. Он отрицал бы существование Евангелия вплоть до того самого момента, как ему положили бы манускрипт на колени.

— Я позвонил в университет, где он когда-то работал, и попытался связаться с ним. Я поговорил с человеком, который знал его.

— Альдо Ломбарди?

— Откуда вы знаете?

— Я знаком с ним. Хороший человек. Альдо стал профессором демонологии после Джованни Нобиле.

— Он об этом ничего не сказал.

— Поговори с ним. Ты можешь полностью положиться на него!

— Я еду в Рим для встречи с ним.

— Прекрасно. Goed! Итак. Что еще ты узнал о Евангелии Люцифера?

— Если честно, не очень много. Насколько мне известно, вплоть до 325 года существовал текст, который называли «Пророчествами Ангела Света». По-видимому, именно этот манускрипт стали позже именовать Евангелием Люцифера.

— Совершенно верно.

— Насколько я понимаю, специалисты — историки и теологи — придерживаются разных точек зрения, был ли этот еретический манускрипт — ну да, если он вообще существовал — уничтожен во время Вселенского собора в Никее или нет.

— Ты довольно информирован, как я погляжу.

— А у меня чувство, что я ничего не знаю.

— Mijn beste man![48] Позволь мне рассказать об этом мистическом манускрипте. На протяжении многих лет — начиная с раннего Средневековья — это так называемое Евангелие теологи и историки считали мифом. Когда Джованни Нобиле писал свою статью в 1969 году, он был последним в длинном ряду теологов, полагавших, что Евангелие Люцифера — мистификация или в лучшем случае апокриф, то есть не канонический библейский текст. Как бы то ни было, никто не читал его и даже не видел. Все, что мы о нем знали, основывалось на цитатах или упоминаниях в других изданиях. Дискуссия вновь разгорелась в 1950-е годы, не в последнюю очередь в связи с обнаружением «Свитков Мертвого моря». Дело в том, что во многих текстах встречались ссылки на манускрипт, который на протяжении столетий до Рождества Христова и в годы жизни Христа был известен как «Пророчества Ангела Света». Невозможно умолчать тот факт, что в исторической литературе есть целый ряд указаний на этот манускрипт. Согласно пятитомному труду Adversus Haereses («Против ереси»), написанному одним из Отцов Церкви — Иринеем Лионским,[49] который жил во втором столетии, в гностических кругах ходил список этого языческого документа. В то время считалось, что оригиналу две тысячи лет, если не больше. Мы обнаруживаем указания на него также у римского историка Иосифа Флавия[50] и в Aegyptiaca («Книга о Египте»), основанной на египетских архивах, сохранившихся в Гелиопольском храме. Историк Манетон[51] утверждал, что манускрипт находится в некоем святом месте. В переносном ларце, покрытом золотом, который более всего напоминает ковчег Завета.

— А почему этот манускрипт называется Евангелие? Принято считать, что евангелия рассказывают о жизни и учении Иисуса Христа?

— Вот именно. Отец Церкви Иоанн Златоуст[52] утверждал в 398 году, что такое название было введено еретиками для того, чтобы поиздеваться над Библией.

— Значит, текст Евангелия все-таки сатанинский?

— Nee, nee.[53] Если верно, что манускрипт был написан за две-три тысячи лет до Рождества Христова, то тогда не существовало никакого Сатаны в том виде, в каком мы его знаем по Библии. Были сомнения, не слишком ли произвольно древний манускрипт рассказывает о жизни падшего ангела. Того ангела тьмы, который со временем превратится в Сатану, каким мы его знаем. Это плохо воспринималось в некоторых кругах! Подумайте, какая еретическая мысль, что восстание ищущего истины ангела против самодовольного Бога имело под собой твердую почву! Представь себе, что Сатана стал героем в этой истории — подчиненный, который осмелился протестовать и был наказан чересчур жестоко.

— Зачем говорить о мифологии древних времен. Никто не воспринимает буквально эти сказки о богах.

— Precies![54] Это лишь одна из многих теорий. Другая, еще более пугающая, теория рассказывает, что в Евангелии Люцифера названа точная дата Армагеддона,[55] гибели Земли.

— Армагеддона? Разве это не христианское представление?

— Ты совершенно прав. А парадоксальным — и для некоторых пугающим — в этой связи является то, что Евангелие Люцифера старше христианского пророчества на несколько тысяч лет.

— Но из этого не следует, что пророчество верное.

— Конечно. Nee, nee. Но христианские пророчества базируются на более старых мифах и воззрениях. Представление христиан об Армагеддоне может быть взято из Евангелия Люцифера.

— Что же случилось с манускриптом на Вселенском соборе 325 года в Никее?

— Среди многих тем, стоявших в центре внимания епископов и Отцов Церкви, была тема ереси. То есть, в сущности, они говорили об инакомыслящих. Вселенский собор в Никее считается одним из первых форумов, где христиане обсуждали что-то коллегиально. Перед епископами стояла задача уничтожить все тенденции к отклонению от единой религиозной линии. И в частности, например, точку зрения ариан,[56] которые считали, что Иисус не был по природе своей таким же божественным, как сам Бог. Поплатились за свои взгляды и гностики. А в качестве совсем маленького довеска принято решение уничтожить древний текст «Пророчества Ангела Света». Сжечь его. Более всего это решение напоминало символический акт.

— Но его не сожгли?

— Достоверно это не известно. Но похоже, что либо весь манускрипт, либо его части сохранились.

— Откуда эти сведения?

— Упоминания о Евангелии и цитаты из него обнаружены в других источниках того времени. На протяжении всей истории в неортодоксальной религиозной среде циркулировали короткие фрагменты, предположительно копии отдельных разделов Евангелия Люцифера. Но только в 1970 году в Египте обнаружилась — предположительно — часть этого манускрипта. К сожалению, этот текст пропал в том же году вместе с Джованни Нобиле, который привез его для изучения в Рим.

— По сведениям Альдо Ломбарди, по сей день неизвестно, что стало с профессором и с манускриптом.

— Я знаю эту историю. Een tragedie. Его убили экстремисты — религиозные фанатики. — Дирк сел поудобнее. — И что же ты собираешься предпринять теперь?

— Ну, есть же объяснение всему. Манускрипту. Убийствам. Так что я буду продолжать поиск, пока не разберусь, что к чему. Надеюсь, Альдо Ломбарди мне поможет.

— Альдо, пожалуй, единственный человек на свете, так много знающий об истории Евангелия Люцифера. — Он закашлялся. Сухим надрывным кашлем. — Бьорн, могу я попросить тебя об одной услуге? Я хочу кое-что предложить.

— Что именно?

— Я хочу, чтобы Моник была с тобой.

Трудно сказать, кто из нас двоих был больше изумлен. Моник издала странный горловой звук и опустилась на край кровати. Что-то быстро написала в блокноте, показала. Дирк покачал головой. Она положила на его руку ладонь и сжала ее.

— Моник? — повторил я, вернув самообладание.

— Чтобы действовать вместе с тобой.

— Но почему?

— Она — прекрасная помощница, поверь мне, я ее знаю!

— Действовать вместе? — спросил я, затягивая время, чтобы успеть переварить предложение.

— Она может стать твоим помощником, ассистентом, называй как хочешь.

Не каждый день пожилой муж пытается навязать мне свою молодую супругу. Я не знал, что сказать.

— Мне надо ехать в Париж, Каркассон и Рим, — пробормотал я уклончиво.

— Моник тебе пригодится. Она знает эти места.

— На автомобиле!

— Моник водит автомобиль.

— На крохотном «Ситроене-2CV»!

— Белтэ… Можно ей с тобой поехать? Ну пожалуйста. Ты принимаешь мое предложение?

Я перевел глаза с Дирка ван Рейсевейка на Моник, которая что-то написала. Он прочитал, но не прокомментировал. Я не знал, что сказать. Больше всего я люблю работать один. Но в пользу Моник говорило то, что я с самого начала был очарован ею.

— Бьорн?

— Конечно, — вырвалось у меня. — Конечно.

Вот так Моник вошла в мою жизнь.

ПАРИЖ

6–7 июня 2009 года

На следующее утро я из Амстердама отправился в Париж, погруженный в болото из множества вопросов и подавленного ужаса, сопровождаемый моим вновь приобретенным оруженосцем Моник, которая молчаливо, как сфинкс, восседала на пассажирском сиденье. Она взяла с собой вязанье, целиком поглотившее ее внимание. Мне казалось, что иметь спутника во время автомобильной поездки очень приятно, но несколько мешало то, что она была немой. Иногда я пытался завязать с ней что-то вроде беседы, но трудновато читать ответы на скорости в сто километров в час. Большей скорости мой автомобиль осилить не мог. Даже на автобане. Даже вниз по склону. Даже при попутном ветре. Моя Болла — маленький «Ситроен-2CV», очень напоминающий консервную банку на четырех колесах со слабым «резиновым» моторчиком.

Моник взяла с собой много багажа. Я хочу сказать — очень много багажа. Она производила впечатление дамы, которая будет приглашена на торжественные обеды, рок-концерты, карнавалы и пижамные вечеринки и поэтому должна иметь с собой все, что нужно для каждого случая. Любая женщина хочет хорошо выглядеть, но, когда продолжительность поездки заранее не известна, знает, что обуви, косметики и парфюмерии надо брать по минимуму. В Болле места совсем немного, к счастью, в ней есть заднее сиденье. Туда-то я и сложил резервный запас чемоданов, больших и маленьких сумок и пакетов Моник. Под всей этой кучей прятался мой чемодан. В нем были смена одежды, туалетная сумочка с зубной пастой, зубной щеткой, дезодорантом и пачкой давно просроченных презервативов.

На автозаправке под Антверпеном мы заказали кофе и багеты. Сидели за пластиковыми столами в окружении семейств с кричащими детьми и пузатых шоферов-дальнобойщиков. Мы привлекли внимание. Моник имела вид очаровательной супруги изысканного посла. Я же тянул не больше чем на лакея этого самого посла. Сбежавшего с легкомысленной супругой своего господина.

Моник открыла маленький блокнот, который был ее горлом и голосом. «Waarom een auto?» — написала она, беззвучно засмеялась, зачеркнула написанное и продолжила: «Почему автомобиль? Почему не самолет?»

— Потому что они контролируют списки пассажиров!

Мой ответ прозвучал как откровенная паранойя. Я услышал это сам. Моник не стала уточнять. Она понимающе кивнула — как будто сама принимала участие в этой игре или была частью моего безумия — и смахнула что-то прилипшее к верхней губе.

Мы прибыли в Париж к вечеру и получили два последних остававшихся свободными номера в затрапезной гостинице в Клиши. Я поставил машину между черным «БМВ» и «мерседесом» цвета мокрого асфальта. Моя Болла розовенькая с черными пятнышками.

Приняв душ и отдохнув, мы встретились у стойки регистрации. Моник воспользовалась своей косметикой. Щеки и лоб напудрены, глаза и губы подкрашены, словно она боялась забыть, как она, вообще-то, выглядит. Фигурой в поблескивающем серебристом платье и прической она напоминала какую-то кинозвезду, имя которой я забыл.

— Я не знал, что ты выслала своих фрейлин вперед, — сказал я.

Она улыбнулась.

— Хорошо выглядишь! — Я слегка подтолкнул ее.

Она источала потрясающий аромат. Улыбка и взгляд говорили о чем-то игривом.

Мы прогулялись до ближайшей пиццерии и получили столик на двоих с видом на главную улицу. Когда официант спросил, не сделали ли мы свой выбор, Моник заказала каннеллони с мясной начинкой, а я — спагетти с тушеными овощами. Я — вегетарианец. Официант порекомендовал нам прекрасное красное вино. Вернулся с бутылкой и налил. Моник и я подняли бокалы. Ее волосы мерцали в неярком освещении пиццерии.

— Можно один личный вопрос? — спросил я.

Она склонила голову набок и кивнула.

— Как ты стала немой?

«Een spin!» — написала она. Потом удивленно посмотрела на нидерландское слово. «Извини. Паук. Ядовитый паук. Мраморная вдова. Обычно безопасный паук. Мне четыре года. Укусил. Аллергическая реакция. Была в коме. Очнулась немой. Голоса нет».

— Ой-ой!

Я не люблю об этом говорить. Но я всегда боялся пауков. Знаю, что это звучит смешно. Моя боязнь высоты и намеки на клаустрофобию хотя бы как-то можно объяснить. Но пауки? Если мне нужно что-то взять в подвале, и я вижу, как пугливый паук посматривает на меня из своей уютной паутины, как он, мохнатый, спускается по ниточке на пол и исчезает под диваном, то мой с трудом завоеванный контроль над собой начисто исчезает.

Она написала: «О чем ты думаешь?»

— О пауках.

«Твоя очередь. Как становятся альбиносами?»

— Это легко. Надо такими родиться.

Она беззвучно рассмеялась. Потом написала: «И из-за чего такими рождаются?»

— Генетический дефект. В теле нет пигментов. Во всяком случае, достаточного количества.

Она положила свою золотистую руку рядом с моей бледной. Я не понял почему. Потом до меня дошло. Она хотела сравнить. Пальцы ее были длинными и узкими. Как пальцы пианиста или виолончелиста. На нескольких пальцах изумительной красоты кольца. Заостренные ногти покрыты красным лаком. Я вообразил, какое ощущение должно быть у того, кого по спине царапают эти ногти.

«Получила. От мамы», — написала она в блокноте. Я подумал, что она пишет про ногти. Увидев, что я не понял, она добавила: «Кольца!»

— Кольца очень красивые.

«Почему ты смотришь на мои ногти?»

Эта ее тревожащая полуулыбка.

— Ногти тоже очень красивые.

Эх, Бьорн, покоритель сердец! Когда она встретила мой взгляд, мне показалось, что она прочитала мои мысли и увидела, очень ненадолго, то же, что я: острые ногти оставляют красные полосы на моей белой как мел спине. Она улыбнулась. Я покраснел. Я отвернулся и стал глядеть на проезжавшие автомобили. В отражении на оконном стекле обнаружил, что Моник рассматривает меня. Когда наши взгляды встретились, она отвернулась.

Я очень легко увлекаюсь женщинами старше меня. Не спрашивайте почему. Не теми, что поддались возрасту и процессу старения, а теми, кто еще помнит, каково быть молодой женщиной. Моник была такой. Чувственное соединение зрелости и молодости, опытной женщины и неиспорченной девушки. Это видно по взгляду. В глазах блестит что-то бунтующее и игривое.

— Тебе не дашь больше тридцати, — сказал я.

Она сжала мою руку.

— Это правда!

«Ты флиртуешь?» — написала она. И кокетливо нарисовала маленькое сердце.

Я смущенно поднял бокал. Мы выпили друг за друга. У меня мелькнула мысль, что ее муж болен. Но я тут же отбросил эту мысль.

Я рассказал Моник то немногое, что знал о человеке, с которым я договорился встретиться на следующий день, — об отце Мари-Элизы Монье, о том, как я с ним познакомился. Убийство Мари-Элизы произвело на нее сильное впечатление, поэтому я перевел разговор на теории, связанные с Евангелием Люцифера. Оказалось, что Моник многое знала. Не только об аккадском происхождении этого текста и параллелях с другими месопотамскими произведениями, но и о предполагаемой датировке и трудной судьбе манускрипта на протяжении истории.

— Впечатляюще! — воскликнул я наконец.

«Все благодаря Дирку, — написала она. — Он — эксперт!»

— Он, видимо, очень начитан?

«Он настоящий кладезь премудрости. Невероятно умен».

Я подумал: «Зато дряхлый супруг и увядший любовник».

— А что с ним?

«Рак легких».

Не просто дряхлый, он умирает…

Она перевернула страницу в блокноте: «Хватит про меня! Расскажи! Про себя!»

Я рассказал о моем детстве в Вороньем Гнезде в районе Грефсен в Осло, где я рос альбиносом в окружении красивых и устроенных людей, которые, хоть наверняка и неосознанно, давали мне понять, что я не принадлежу к их кругу. Я был изгоем в этом кругу, был тем, на кого дети могли наброситься, если взрослые отвернулись, тем, о ком соседки говорили своим гостям, что он ну абсолютно вменяемый, нисколько не отставший в развитии. Я рассказал о своем папе, который погиб, упав со скалы, а мама вышла замуж за его лучшего друга. Моник узнала обо всем. Включая историю о моем пребывании в клинике для психически больных. Я рассказал историю находки золотого ларца[57] и о событиях, связанных с королем викингов Олафом Святым и мумией египетского наследного принца Тутмоса, которого потомки назвали Моисеем.[58] Я говорил без остановки. Моник положила локти на стол и оперлась головой о сложенные руки. Я наслаждался неприкрытым и восторженным интересом к моему рассказу. К сожалению, официант принес заказ и прервал представление. После обеда мы остались сидеть, довольные и счастливые, и разговаривали, пока бутылка не опустела. Потом медленно пошли к гостинице. Не держась за руки, но, во всяком случае, бок о бок. Вино подняло мне настроение и пробудило желание. Мне очень захотелось обнять Моник. Я был уверен, она не оттолкнула бы меня. Но я этого не сделал. Ах, Бьорн, слабохарактерный трус! Умирающий муж Моник незримым духом оберегал свою супругу. Я готов был задушить его подушкой! Я представил себе, как ее рука двигалась по спине и останавливалась у бедра. Горячая рука с острыми красными ногтями… Мы шли очень медленно, словно оба хотели, чтобы это продолжалось как можно дольше. Или потому, что у нее на ногах были туфли на высоких каблуках. В душной синей ночи мимо нас ехали автомобили и шли прохожие, как тени из какого-то другого измерения. В моем измерении существовали только Моник и я. И желание прижать ее к себе и дать ей возможность нарисовать иероглифы страсти на моей спине. Когда мы остановились около наших номеров в гостинице, я надеялся, что она войдет в мой; не говоря ни слова, как нечто само собой разумеющееся. Но она, конечно, не сделала этого.

«Goedenacht!»[59] — написала она по-голландски и быстро поцеловала меня в щеку.

На секунду наши взгляды соединились в тихом оргазме неудовлетворенной чувственности, и мы отправились к одиночеству холодных постелей.

Луи-Фердинанд Монье напоминал отощавшее привидение. Жил он в тесной квартирке в наклонившемся многоэтажном доме, который, похоже, содержало социальное управление, а построил его Союз архитекторов-алкоголиков.

Перед домом в Клиши стояли два контейнера, битком набитые мусором, мебелью, коврами-самолетами, потерявшими способность летать, сломанными велосипедами, стиральными машинами, испорченными компьютерами, старой одеждой и дохлыми кошками. Лестница пропахла вареной капустой и рвотой. Лифт не работал, пришлось идти на шестой этаж пешком. Мы с Моник едва дышали, когда наконец взобрались наверх. На двери не было таблички, но Монье рассказывал, что живет «мимо лифта, третья дверь направо». Звонок не работал. Я постучал, очень сильно. Прошло некоторое время, прежде чем мы услышали шарканье шлепанцев и бренчание цепочки. В щели появилось мертвенно-бледное лицо. Разговаривая по телефону, я представлял себе Луи-Фердинанда Монье изысканным помещиком, сидящим в плюшевом кресле и поглаживающим за ушком фокстерьера, тоскующим по умершей дочери. В действительности колоритным был только его французский акцент. Кожа серая, тупой безжизненный взгляд. Глаза косили. Губы потрескались. Лицо перекошенное, не совсем симметричное, словно после инсульта. Редкие седые волосы торчали во все стороны. Клетчатые брюки со сломанной молнией ширинки, старые вытянутые подтяжки поверх майки-сетки.

— Месье Монье?

— Oui.[60]

— Я — Бьорн Белтэ.

— Yes, yes, yes…

— Это Моник из Амстердама.

— Yes. Oui. Yes, I understand. I see.[61]

По-видимому, он вспомнил ее имя и понял, зачем мы пришли. Кивнул сам себе и открыл дверь, чтобы впустить нас в свою нищету. Из прихожей мы прошли через тесную вытянутую кухню, где в раковине накопилась грязная посуда за несколько недель, и оказались в такой же тесной и вытянутой комнате. Но зато вид из окна был безупречным. Луи-Фердинанд Монье ходил взад и вперед по комнате, как будто не знал, куда себя девать.

— Мари-Элиза очень любила вас, — сказал он Моник.

«Спасибо. Мы тоже любили ее», — написала Моник в своем блокноте и показала ему.

Луи-Фердинанд непонимающе переводил взгляд с блокнота на Моник.

— Она немая, — объяснил я.

— Ах вот что, — пробормотал он и взял очки. — Немая? — При чтении лицо его исказилось, словно ему давно нужно было завести другие очки. — Ах так, ах так. — Он посмотрел на Моник и на меня. — Так кто же они? Говорите! Эти нелюди… кто они?

— Мы не знаем, — был вынужден признать я.

— Ну зачем все время какие-то секреты? — продолжал он, обратившись к Моник. — Всякие страхи? Боязнь чего-то? Только теперь я начинаю понимать, почему Мари-Элиза вела себя все эти годы общения с вами так, как будто кто-то за ней гонится. Какой еще чертовщиной вы занимаетесь?

«Извините. Я сожалею, — написала Моник. — Мы ничего не знали о том, что Мари-Элиза была в опасности. Я очень сожалею».

Она дала Луи-Фердинанду прочитать запись в блокноте.

— Когда вы позвонили и пригласили меня к себе, — произнес я, — то рассказали, что получили письмо?

— Я вас не приглашал. Я сказал, что вы можете прийти, если хотите прочитать письмо до того, как я отдам его в полицию. — Его упрямство выглядело искусственным, как будто он внушил себе, что должен прятать свое горе и прикрывать чувства под нарочитым возмущением. — Извините меня, — пробормотал он и бросился на кухню. Вернулся с растворимым кофе и алюминиевым чайником с горячей водой. — Мари-Элиза была очень своеобразной. — Его тон стал мягче, теплее. — С самого раннего детства она была увлечена сверхъестественными существами. Эльфами. Феями. Ангелами. Богами. Вся ее жизнь крутилась вокруг того, что нельзя увидеть, но можно почувствовать. Она осталась без матери в возрасте семи лет. Возможно, в этом и кроется причина ее пристрастий. Я нисколько не удивился, когда она решила изучать теологию.

— Что написано в письме, которое она вам прислала?

Он подошел к комоду и вытащил ящик. Письмо лежало в фотоальбоме с детскими фотографиями Мари-Элизы. Веселая маленькая девочка в песочнице.

23 мая 2009 года

— Симонетта уехала по учебным делам в Барселону, — сказал Луи-Фердинанд Монье.

Когда я отдал ему письмо, он сложил его и положил обратно в фотоальбом. Только сейчас я заметил, что он под сильным воздействием психотропных лекарств. Я понял это по тусклому взгляду, с которым сталкивался в клинике.

«Где живет Симонетта?» — написала Моник.

— В Каркассоне, конечно. Я думал, это понятно. По сведениям полиции, Мари-Элиза некоторое время ждала у квартиры Симонетты. Позже она поселилась в гостинице. И это последнее, что мы знаем. Никто, ни полиция, ни я, не имеем ни малейшего представления, что стало с Мари-Элизой после того, как она вышла на прогулку из гостиницы.

— Видимо, преследователи настигли ее, — сказал я.

— Они же не могли знать, куда она направляется.

— Они следили за ней. Мобильный телефон функционировал как устройство GPS.

— Как это возможно?

— В письме говорится о странных звуках во время телефонных звонков.

— Но что это значит?

— Они дистанционно установили шпионскую программу. GPS-навигатор. Она, очевидно, поняла, что что-то не так. А иначе зачем бы ей пересылать вам мобильный телефон?

— О боже! Девочка моя. Так вот почему она вынула батарейки. Она не глупа, моя Мари-Элиза.

«Убийцы будут найдены, — написала Моник. — И понесут наказание. Обещаю!»

— Как вы можете это обещать? — раздраженно спросил Луи-Фердинанд. И повернулся ко мне. — Почему бандиты не пришли ко мне? Сюда? Я ведь привел мобильный телефон в порядок и включил его. Почему они не явились сюда?

— Потому что они уже настигли Мари-Элизу в Каркассоне, — предположил я. — Больше им незачем было следить за телефоном.

Он покосился на меня:

— Кто эти безумцы?

— Я охотно рассказал бы вам, кто они. Но я об этом знаю так же мало, как вы.

КАРКАССОН

8 июня 2009 года

От внезапного порыва ветра полицейская лента ограждения громко хлопнула. От облака упала тень на часовню, расположенную в лесу. Дверь в часовню была заколочена. К стене под окном без стекол и рамы был приставлен деревянный ящик. Штукатурка на стенах во многих местах облупилась и осыпалась. Части стены, где кирпичная кладка выглядывала наружу, напоминали незаживающие раны. В промежутках между широкими проходами, которые полиция проложила сквозь заросли вокруг руин, пышно цвели полевые цветы.

— Вот здесь они нашли ее, — сказала Симонетта ле Телье.

Она с несчастным видом сидела на левом крыле моей Боллы. Моник, утешая, обняла ее.

— Я была знакома с Мари-Элизой двенадцать лет, — сказала Симонетта, — но в тот единственный раз, когда я была ей нужна, по-настоящему нужна, меня не оказалось рядом.

Она наклонилась, набрала горсточку песка и стала понемногу выпускать его между пальцами.

— Что это за место? — спросил я.

— Часовня была построена орденом Пресвятой Девы Марии в девятнадцатом веке. Незадолго до войны в нескольких километрах к северу отсюда построили церковь. Двери и окна часовни закрыли ставнями. Тут началась война. И в таком виде, — Симонетта кивнула, — часовня стояла, пока о ней совсем не забыли.

— Ты можешь назвать хоть одну причину, по которой Мари-Элизу нашли именно здесь?

Она снова зачерпнула горсть песка и покачала головой, ветер подхватывал песчинки, падающие из ее ладони.

«Ты была в Барселоне?» — написала Моник.

— Мне дали стипендию. Вместе с несколькими коллегами я десять дней провела в Испании, изучая архитектуру Гауди. О том, что Мари-Элиза приезжала сюда, я узнала только по возвращении, прослушав записи на автоответчике. За границей я всегда выключаю мобильный телефон. Попробовала ей позвонить. Но ответил ее отец. Она послала ему свой телефон. По почте. Не могу этого понять. Послать по почте мобильный телефон своему отцу?!

— Она думала, что за ней гнались.

— Какое отношение это имеет к мобильному телефону?

— Они выслеживали ее по мобильнику. Так убийцы узнали, что Мари-Элиза поехала в Каркассон. И конечно, они обнаружили, что она набирала твой номер телефона.

— Разве Мари-Элиза не подвергала опасности отца, посылая ему телефон?

— Видимо, она подумала, что все обойдется, если вынуть батарейку. Кроме того, она справедливо рассудила, что преследователи потеряют интерес к телефону, если схватят ее. В-третьих, отец живет в многоэтажном доме в густонаселенном районе. Тут уж никакой мобильник не выследить.

Моник написала: «И к тому же было слишком поздно! Они уже знали, что она здесь».

Симонетта откинула голову и посмотрела на кроны деревьев, росших вокруг часовни.

— Видимо, они держали ее взаперти в каком-то месте недалеко отсюда. Бог знает где. И почему.

— Кто ее нашел?

— Одна пара, которая использовала эту часовню, — несмотря на слезы, Симонетта смущенно улыбнулась, — как место свиданий.

Я посмотрел на руины и на ленту ограждения, которая колебалась на ветру. Часовня на поляне, окруженная деревьями, выглядела очень привлекательно.

— В этой местности люди живут уже более пяти тысяч лет, — сказала Симонетта, когда немного пришла в себя. — Это ведь очень давно, правда? Пять тысяч лет… Но и это ерунда. Здесь, в Южной Франции, люди и неандертальцы жили бок о бок уже пятьдесят тысяч лет. Потом неандертальцы вымерли. Люди остались.

Я ждал продолжения, но его не последовало. Симонетта задумчиво смотрела на лес:

— Сначала полиция не могла понять, кто она. Она ведь не из местных, правда? Но кто-то из полиции обратил внимание на сообщение из Парижа о поиске пропавших, в котором числилась Мари-Элиза. Мой молодой человек — полицейский. Он знал, что я ее подруга. И тогда меня пригласили на место преступления для опознания.

— Я понимаю, это тяжело, но все-таки ты можешь описать, что увидела?

Симонетта вздохнула.

— Я спрашиваю, потому что недавно сам побывал в такой ситуации.

Симонетта бросила на меня удивленный взгляд.

— Кайзер был моим другом и коллегой, — объяснил я. — Это я нашел его. — Пауза. — В квартире. Обнаженного.

Симонетта не отрывала от меня глаз. Мы оба чувствовали себя будто бы частью некоего тайного сообщества, нас связали мой умерший друг и ее умершая подруга.

— В этом есть что-то ненормальное. Совершенно ненормальное. Она лежала на алтаре. Обнаженная. Со скрещенными на груди руками. На ней ничего не было, кроме венка из цветов. На голове. Ее положили на шелковую ткань. Очистили от мусора пространство вокруг алтаря. В часовне было полно сгоревших свечей… — Она закрыла глаза. Потом открыла их, встряхнув головой, словно хотела изгнать навязчивые картины. — Ненормальное. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Что-то ненормальное!

Я люблю все старое. Прошлое рассказывает о том, откуда мы пришли. И куда идем.

Крепость Каркассон с двойными стенами и замком с башней — часть Средневековья и не может восприниматься в отрыве от истории. Когда-то давно, восемьсот лет назад, христианская секта катаров населяла этот южнофранцузский регион. Их тысячами истребляла Католическая церковь. Некоторые считают, что это истребление объясняется борьбой за огромные земли. Другие полагают, что дело исключительно в религиозных противоречиях. Католики относились к катарам как к язычникам. Третьи выдвигают теории, будто бы катары скрывали святой Грааль.

Утомленный жизнью портье в гостинице, куда вошли мы с Моник, не был похож на человека, который может во что-то верить. И уж во всяком случае, в загадки прошлого. Чуть заметный слой косметики на лице. И сколько угодно свободных номеров. После утомительной поездки из Парижа и встречи с Симонеттой у часовни, Моник и я отправились принять душ и передохнуть. К сожалению, каждый в своем номере.

На закате мы встретились в крепости с Симонеттой и ее возлюбленным, полицейским Франсуа Сарду.

Вечер был теплым, полным мошкары и запахов, долетающих от многочисленных грилей из ресторанов. С площади доносились звуки музыки чересчур громкого духового оркестра.

С Франсуа Сарду разговаривать было очень трудно. Это был полицейский до мозга костей, он все время отвлекался на разговоры с прогуливавшимися коллегами и знакомыми, которым можно было бы рассказать, кто мы и почему он с нами беседует. Сильнее преданности своей работе у него была только влюбленность в Симонетту. Она попросила его встретиться с нами, и он не мог отказать ей.

Мы устроились на скамейке в сторонке от людей, в тени деревьев за внутренней стеной крепости. И постепенно он начал расслабляться. Он рассказал, что следствие открыло не очень много нового о Мари-Элизе и ее убийцах. «Не очень много нового» — совсем не преувеличение. Допросив свидетелей и просмотрев записи камер наблюдения, они установили, что Мари-Элиза сошла с поезда на станции Каркассон 23 мая, во второй половине дня. Багажа у нее не было. На станции она отправила почтой небольшой пакет. По-видимому, мобильный телефон. В кондитерской напротив станции она купила багет, который съела по дороге к квартире Симонетты. По словам соседки, которая, вообще-то, не имела обыкновения следить за всеми приходящими и уходящими, Мари-Элиза позвонила в дверь и некоторое время ждала на лестнице. Другой сосед, который спустился, чтобы вынуть почту, сообщил, что Симонетта уехала за границу. После этого Мари-Элиза бродила по улицам, пока наконец не поселилась в средней руки гостинице на бульваре Жана Жореса. После нескольких часов, проведенных в номере, она сдала ключ портье и пошла делать необходимые покупки. По словам портье, в руках у нее была туристская карта города.

Больше ее никто не видел.

В полицию сообщение об убийстве Мари-Элизы Монье поступило утром 3 июня. Влюбленная парочка увидела труп накануне вечером. По разным причинам — из-за шока от обнаружения мертвой женщины, ужаса от возможности быть замешанными в уголовную историю и страха перед ревнивым мужем — они не сразу сообщили о находке.

— Мы тут же поняли, что это было не обычное убийство по пьянке, — сказал Франсуа Сарду. — Все говорило о ритуальном характере убийства. Обнаженная женщина лежала на шелковой ткани на алтаре в часовне. Убийцы потратили время на то, чтобы вплести цветы в ее волосы. Зажгли шестьдесят шесть свечей. Но самое страшное мы обнаружили только после вскрытия.

— Расскажи им! — тихо сказала Симонетта.

— В интересах следствия и чтобы не тревожить публику, некоторые сведения мы не передали прессе. Я попаду в неприятную ситуацию, если они станут известны.

— Мы ничего не расскажем. Мы ведем частное расследование, мы не журналисты.

— Вскрытие обнаружило некоторые странные детали.

Я начал догадываться, какие именно.

— Тело лежало со сложенными на груди руками. Руки были крепко сжаты. Но когда медик раскрыл правую руку, он обнаружил…

— …амулет!

Франсуа Сарду изумленно посмотрел на меня.

— Бронзовый, — продолжил я. — С пентаграммой и трикветром.

— Вы с кем-то уже говорили?

— Ни с кем. Моего норвежского друга и одного коллегу в Украине убили те же самые люди. Тем же способом. Я рекомендую вам связаться с полицией в Осло и Киеве.

— Мы уже обращались в Интерпол. — Он помолчал. — Но есть кое-что еще.

На этот раз я позволил ему закончить самому:

— Труп был обескровлен.

Мы пригласили Симонетту и Франсуа поужинать с нами, но он не захотел, чтобы нас лишний раз видели вместе, и вежливо отказался. В турецком ресторане на небольшой улочке мы с Моник сели за свободный столик. Поглощая чечевичные котлеты с черным хлебом и местным вином, мы обсуждали дальнейшие планы. Мы договорились ехать в Рим через Французскую Ривьеру и Геную, которая лежала точно в середине пути. Моник предложила, чтобы мы там переночевали. От Генуи до Рима, где нас ждал профессор теологии Альдо Ломбарди, примерно пять часов пути.

В гостиницу после ужина мы пошли через площадь, несколько минут постояли на ней, слушая кошмарные звуки духового оркестра, потом сбежали от них. Из гостиницы я позвонил Трайну в Исландию. Там все еще работали над текстом. Но теперь эксперты пребывали в еще большем затруднении, чем раньше. Трайн подтвердил, что на тех четырех-пяти ученых, которые помогали ему, можно положиться. Каждый вечер они запирали манускрипт в надежный сейф в подвале университета. Затем я позвонил старшему полицейскому Хенриксену в Осло. Он по-прежнему не испытал никакого облегчения, услышав мой голос. Казалось, он только и ждал, что ему сообщат о моей кончине. Удалось найти автомобиль, который арендовали убийцы. Обгоревший остов машины был обнаружен в каменоломне в Аммерюде. Личные документы и кредитные карты, которые использовали преступники, взяв напрокат «лексус», были фальшивыми.

РИМ

10 июня 2009 года

— Сатана жив!

В карих глазах профессора Альдо Ломбарди вспыхнули огоньки; признаки безумия можно увидеть во взглядах одержимых, больных людей и увлеченных профессоров академий.

Я беспокойно задвигался на стуле. Моник закашлялась.

— Если верить в Бога, — продолжил он, — то Сатана — неминуемое следствие этой веры. Гармония жизни зависит от баланса и равновеликих противовесов. Исходными камнями Вселенной были материя и антиматерия. Свет и тьма. Тепло и холод. С этой точки зрения Бог и Сатана представляют собой два неизбежных полюса. Добро против зла. Но теологический парадокс состоит в том, что именно Бог — а кто же еще? — создал Сатану. — Ломбарди разразился едва слышным смехом. — Друзья мои, я вижу, что испугал вас. Расслабьтесь, успокойтесь, я всего лишь увлеченный человек!

Его кабинет был светлым и каким-то живым, если так можно выразиться, как будто он годами впитывал в себя глубокие мысли своих многочисленных хозяев и отказывался их выпускать. На шкафу архива попыхивала колба-кофеварка. На письменном столе лежали пачки рукописей. Неровными штабелями прислонились к стенам диссертации и учебники. В любой точке мира кабинеты ученых похожи друг на друга. Кофеварка издала долгий свист, будто готовясь передать свою жизнь в руки Господа. Альдо Ломбарди снял колбу, налил кофе в белые пластиковые стаканчики мне и себе (Моник от кофе отказалась). Затем вернул колбу на место.

— Я рад, что вы приехали. Оба. Я знаю, что чересчур давил на вас, Бьорн. Но это важно. Вы поймете. Очень важно. — Он повернулся к Моник. Взгляд его подобрел. — Моник… — Он взял ее руки в свои, как это делает заботливый священник, общаясь со своими прихожанами, и повторил ее имя тихо, почти про себя. Потом отпустил руки и воскликнул: — Ну так как же? Как чувствует себя Дирк?

Моник кивнула, словно говорила: «Спасибо, хорошо», хотя это было явным преувеличением. Мне пришло в голову, что ни она, ни Дирк не хотели, чтобы люди знали, насколько серьезно он болен.

— Хорошо. Хорошо. — Когда он поворачивался ко мне, я заметил в его правом ухе слуховой аппарат. Н-да. Альбинос с плохим зрением. Немая. Тугоухий. Хорошенькая компания.

— Дирк и я, мы переписывались много лет, — объяснил Ломбарди. — Темы наших исследований часто пересекались.

Я механически подхватил:

— Он говорил.

— Дирк — прекрасный человек!

— Мне было очень приятно и полезно встретиться с ним.

— Может быть, он упомянул, что я принял кафедру Джованни Нобиле?

— Да.

— Это произошло много лет спустя после того, как Нобиле исчез. Кафедра долго пребывала без руководителя. Надеялись, видимо, что он вернется.

Внизу на улице завели грузовик. В коридоре громко заговорили студенты, словно усердные пророки захотели поделиться своими откровениями. Я пригубил кофе. «Такой вкус, — подумал я, — наверное, был бы у стен дома из просмоленных досок на горном пастбище в Ювдале, если бы я вздумал их лизать».

— К сожалению, я не был лично знаком с Джованни Нобиле, — продолжал Ломбарди. — Слишком большая разница в возрасте. Я был студентом, когда Нобиле здесь работал. Я слушал его лекции и собирался спросить его, не согласится ли он быть научным руководителем моей дипломной работы, которая отвечала на вопрос, какое влияние широко известное сочинение о ведьмах Malleus Maleficarum («Молот ведьм»)[62] оказало на понимание женской сексуальности в период 1500–1850 годов. Но, как вы знаете, мне не посчастливилось воспользоваться его советами. Джованни Нобиле исчез, а я попал к своенравному руководителю, у него пахло изо рта, и он проявлял нездоровый интерес к пухленьким студенточкам с первого курса. После исчезновения Нобиле инспектор допрашивал меня. В его кабинете нашли несколько моих писем. Но, конечно, я ничем не помог полиции.

Я с отвращением сделал еще один глоток кофе.

— С моей стороны было бы преувеличением утверждать, что нам не хватало Нобиле. Он был очень закрытым человеком, который держал все внутри себя. И после того отвратительного дела… если честно, многие предпочли забыть о нем. Знавшие Нобиле лично любили и уважали его. Но думаю, что многие студенты и коллеги — совершенно неосознанно — боялись его. Да, боялись! Очевидно, потому, что боялись тех демонов, которыми он — в профессиональном смысле — окружал себя. Сама сфера его интересов была неоднозначной. И даже больше — пугающей. В особенности в среде верующих католиков здесь, в Италии, в Риме, в собственном университете Ватикана.

В дверь постучали. Появилась голова мужчины в слишком больших очках. Он извинился, когда увидел, что у профессора посетители. Альдо Ломбарди крикнул ему:

— Витторио! Входи, входи! Помнишь, мы говорили о Бьорне Белтэ из Норвегии? Археологе? Вот он. Бьорн, это Витторио Тассо, семиотик, мой добрый коллега.

Я воспользовался моментом, чтобы отставить пластиковый стаканчик с кофе и забыть о его существовании. Мы с Витторио Тассо пожали друг другу руки и обменялись обычными при встрече любезностями. Он читал мою критическую статью в журнале «Археология» о попытках семиотиков истолковать использование викингами знаков и символов. Когда он ушел, я попробовал вернуться к старой теме:

— Так что же случилось с Джованни Нобиле?

— Да, что же случилось? — повторил Альдо Ломбарди. — Я обычно говорю, что его бес попутал. Он обнаружил древний, языческого происхождения документ — «Пророчества Ангела Света», или Евангелие Люцифера, как его еще называют, — и сошел с ума. — Взгляд Ломбарди говорил, что он погрузился в воспоминания. — Так что же случилось? Что же, собственно говоря, случилось? Я думаю, что и сегодня никто точно не знает, что случилось. Мы по-прежнему задаем вопросы, на которые ни у кого нет ответов. Все, что мы знаем: умерло много людей. Джованни и его дочь пропали.

Альдо Ломбарди покачал головой.

— Они умерли? Оба? — предположил я, но, скорее, задал вопрос.

— Вероятнее всего, простились с жизнью, закованные в цепи, на дне Тирренского моря или залитые бетоном в устоях одного из путепроводов, которые тогда строились повсюду на автострадах в нашем регионе. Трагедия, никак иначе. И самое странное… — он поискал нужное слово, — самое странное то, что происходящее сегодня является зеркальным отражением событий сорокалетней давности. История повторяется. Опять, неизвестно откуда, появился тот же манускрипт. Та же секта… Убийства…

— Секта? Вы знаете, кто стоит за убийствами?

— Кто — не знаю. Я кое-что знаю о секте, которая в этом деле замешана. Но вы слишком торопитесь. Я еще вернусь к этому.

— Подождите! Вы хотите сказать, что секта, которая была замешана в убийствах Джованни Нобиле и его дочери в 1970 году, та же самая, что охотится за манускриптом сейчас?

— Все другое было бы невероятным.

— Спустя сорок лет?

— Бьорн, манускрипту больше четырех тысяч лет. Сорок лет — это ничто.

— Что случилось с манускриптом в 1970 году?

— Он исчез вместе с Джованни Нобиле.

— Но он не мог быть тем же манускриптом, который сейчас нашли в киевской пещере!

— Конечно нет.

— Копия?

— Простите. — Он выжидающе посмотрел на меня с намеком на улыбку. — Бьорн Белтэ, вы верите в Бога?

— Нет.

— А вы, Моник?

Она кивнула. Потом написала: «Я не верю. Я знаю. — Она подчеркнула слово „знаю“. — Бог и Его ангелы существуют. Сатана и его демоны существуют. Вот так обстоят дела».

— Идемте, друзья мои, — сказал Альдо Ломбарди. Встал и положил пачку бумаг в старенький кожаный портфель. — Вот так! — Затем надел серый плащ и фетровую шляпу, которые висели на вешалке в углу за книжной полкой. — В кабинете тесно и жарко.

— Большинство людей, независимо от того, христиане они или нет, имеют искаженное представление о Сатане, — сказал Альдо Ломбарди.

Мы расположились в тихом уголке Ватикана с видом на купол собора Святого Петра. Альдо Ломбарди сидел слева, держа кожаный портфель и шляпу на коленях, Моник в центре, я справа. На деревьях щебетали птички. Листва отбрасывала тень, дающую прохладу. По дорожкам прогуливались молчаливые туристы: некоторые с восторженными взглядами, другие в глубоком раздумье, словно они наконец добрались до конца священного путешествия по своим сомнениям.

— Функция Сатаны в Библии совсем не в том, чтобы наказывать или пугать нас, — продолжил он. — Все это пришло позже, в Средние века, когда Церковь превратила падшего ангела с торчащими крыльями и увядшим сиянием в звероподобное существо с рогами и хвостом. Сатана все время был орудием Бога. До того как Отцы Церкви и священники превратили Сатану во Властителя Зла, Сатана имел четко определенную функцию, данную ему Богом, — очищать и испытывать человека, подвергать проверке его веру. Только люди, имеющие в сердце Иисуса Христа, могут противостоять соблазнам падшего ангела. Сатана — такая же часть Бога, как и все Его творения. Посмотрите по сторонам! Формально мы находимся сейчас не в Италии и не в Риме. Мы в Ватикане. И подобно тому как Ватикан одновременно является независимым государством и интегрированной частью государства, которое находится за его пределами, Сатана немыслим без Бога. Когда стены кабинета затемняют мой разум и делают работу невозможной, я обычно прихожу сюда. Здесь, рядом с Богом, мысли получают порцию кислорода. Сатана… — медленно и вдумчиво сказал он, — Сатана, по-моему, является одним из самых пленительных образов теологии.

«Когда-то был ангелом», — написала Моник.

— Не просто ангелом, а архангелом… изгнанным с небес! Иов описывает его как одного из сыновей Бога, приближенного Бога.

«Властитель ада», — написала Моник.

— Это позже, да, это появилось позже. Ни в Библии, ни в религиозной истории в целом Сатана не был завершенной фигурой. Напротив. Он постепенно возвышался до позиции властителя ада.

— На протяжении нескольких сотен лет, — вставил я.

— Возьмем, к примеру, Библию. Сатана отсутствует в книгах Моисеевых. Концепт «Сатана» еще не существовал во время их написания.

— Разве змей и Сатана не одно и то же?

— Это более позднее истолкование.

— Откуда же тогда появился этот концепт?

— Одни ответят, что Сатана — идеологическая необходимость как противоположность милосердному Богу. Другие отыщут место рождения Сатаны в различных религиях и мифах. Иудеи в период изгнания познакомились с учением персидского пророка Заратустры — зороастризмом,[63] неотъемлемой частью которого был образ Ангра-Манью, всеотрицающего духа, прародителя лжи, несправедливости и беззакония, олицетворяющего злое начало и смерть. Эта персонифицированная фигура дьявола впоследствии была соединена с вавилонскими царями, божествами и древними духами — так сформировался образ Сатаны. Впервые как представитель зла Сатана упоминается в Первой книге Царств, где он подговаривает Давида провести перепись населения. Знаменитый фрагмент Книги пророка Исаии о царях вавилонских был соотнесен с дьяволом лишь в первом столетии после Рождества Христова. — Ломбарди вынул листок из портфеля и протянул мне:

— Это только один из многих примеров того, как представление о Сатане и аде произрастало в различных местах Библии, в разных истолкованиях. Вот еще пример:

Моник протянула Ломбарди свой блокнот: «Сатана — это в первую очередь христианское представление?»

— Ни в коем случае. Демоны и злые духи занимали иудейских святителей на протяжении столетий между Ветхим и Новым Заветом, что наложило несомненный отпечаток на восприятие Сатаны в христианской Библии. Древние мифы и примитивные представления о злых духах слились с более сложным взглядом того времени на конкретную фигуру дьявола. Но вы правы в том, что в христианстве Сатана пришелся к месту. Обратите внимание на то, насколько более дьявольским Сатана выглядит в Новом Завете христиан. В Откровении Иоанна Богослова мы встречаем Сатану, достигшего апокалипсических размеров. С течением времени Сатана становится все более злым и отвратительным. Кульминация наступает через несколько столетий после того, как Библия была окончательно написана и канонизирована. В Средние века Сатана постепенно становится все более пугающей фигурой и начинает играть роль властителя зла, который распоряжается армией демонов на земле и в аду.

— Евангелие Люцифера старше Нового Завета, — отметил я.

— И тем более оно важно для понимания образа Сатаны. Ясно, что этот текст послужил основой для формирования самых ранних мифов о Сатане.

— И что же, есть верующие, которые считают, что такая побочная линия теологии может оправдать убийство? Мы говорим о манускрипте. О тексте! Это только слова! Слова!

— Слово — это сила.

— Такая сила, которая заставляет экстремистов убивать невинных? Я этого не понимаю, правда не понимаю.

— Достойной сожаления чертой многих религий является то, что они подкрепляют в своих адептах веру, будто те могут выступать от имени Бога. Отсюда крестоносцы — христиане. Сторонники джихада в исламе. Еврейские сионисты. История полна примеров, когда человек утверждал, что он действует по велению и вместо своего Бога, и включался в процесс творения.

— Но вы говорите, что Евангелие Люцифера имеет прямое отношение к Сатане? Хотя текст написан за несколько тысяч лет до того, как Сатана вошел в сознание пророков, священников и верующих?

На лицо Альдо Ломбарди легла печать спокойствия. Его густые брови и волосы в носу хотелось бы немного подстричь. В эту минуту он походил на стареющего учителя из почти забытой сельской школы своего детства.

— Бьорн, вы не верите даже в Бога. Вы не религиозны. Для вас существует только видимое, осязаемое. Вам недоступны загадки существования. Недоступно удивление… Как же мне удастся убедить вас не только в существовании Бога и дьявола и их вечной борьбы, но и в чем-то настолько потрясающем, что может полностью перевернуть ваше восприятие мира? Удастся ли мне сдвинуть ваши сомнения в вере хотя бы на один миллиметр в сторону Бога и Его сущности?

— Можете попытаться.

Моник беззвучно кашлянула в руку.

— То, что я вам скажу, Бьорн, вы едва ли хотите знать. Если мой великий страх окажется справедливым, то эти три убийства станут всего лишь началом, не имеющим никакого значения. — Ломбарди поднял взгляд на купол собора Святого Петра. — Весь существующий мировой порядок изменится. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Вы хотите сказать, что Евангелие Люцифера — своего рода апокалипсис?[66]

— У нас есть основания считать, что Евангелие Люцифера, так же как и Священная Библия, содержит предсказание, пророчество, которое…

Внезапно он прижал руку к правому уху, как будто там возникла сильная боль. Я услышал жужжание голосов в его слуховом аппарате.

— Где? — воскликнул он. Еще жужжание. — Код красный? — крикнул он в пространство. — Трое зафиксированы около проспекта Виале Чентро-дель-Боско!

— О чем вы говорите?

— Идем! Быстро!

Он спешно повел Моник и меня к выходу. Недалеко от нас с шумом затормозил автомобиль. Я повернулся, но ничего не увидел за деревьями. Услышал какой-то шум, крик туристов, звук закрывающихся дверей автомобиля.

— Идем! Идем! — повторял Альдо Ломбарди и тянул нас через парк.

май 1970 года

Хуже всего было бессилие. Полная неизвестность. Невозможность что-то предпринять.

Джованни закурил трубку, хотя и сидел в гостиной вместе с Лучаной. Она вряд ли это заметила. Лучана позвонила в полицию, но ведь она не слышала серьезного угрожающего тона мужчины. «Если вы не выполните наши требования, вы и ваша супруга никогда больше не увидите Сильвану». Звучание голоса не оставляло никаких сомнений в том, что угрозу надо воспринимать буквально. И все же отказ от звонка в полицию казался Джованни противоестественным. Он был согласен с женой. Как бы то ни было, у полиции есть опыт расследования такого рода дел. Но кто знает? Не станет ли Сильвана жертвой некомпетентности и честолюбия какого-нибудь неопытного или же чересчур амбициозного старшего полицейского?

— Я думаю, надо звонить, — прошептала Лучана.

— Ты не поняла, что я сказал?

— Все равно.

— Не надо рисковать.

— Так что же делать?

— Ждать.

— Ждать?

— Ждать!

— Чего?

— Они свяжутся с нами.

— Ждать… А что будет, когда они свяжутся с нами, Джованни?

— Мы узнаем, чего они хотят.

— И что тогда мы будем делать?

Он попытался избавиться от ощущения, что Лучана обвиняет его. В чем? Не будь дураком, Джованни. В беспомощности. В инертности. Трусости. «Что сделал бы отец? — подумал он. — Что сделал бы Энрико?»

— Мы не знаем, чего они хотят, — произнес он.

— Ты не думаешь, что им нужны деньги?

— Деньги?

— Что же еще?

— Почему из всех людей на свете они похитили именно ее, чтобы получить деньги?

— Может быть, они думают, что мы богатые?

— Они знают наши имена. Знают наши телефоны. В какой школе учится Сильвана. Следовательно, они знают, где мы живем и чем занимаемся. Им хорошо известно, что мы не богаты.

— Тогда почему?

— Я не знаю!

Она вздрогнула.

— Извини. Я не хотел… Извини. Но я не знаю. Я знаю не больше тебя. Ничего не понимаю.

— О боже! Джованни! Вдруг это кто-то из моих клиентов?

— Что ты хочешь сказать?

— Ну, кто-то недовольный продажей квартиры.

— И он похитил Сильвану?

— Ты не веришь в это, Джованни? Что кто-то из моих клиентов решил мне отомстить?

— Конечно не верю.

— Случается, что после продажи или покупки квартиры наши клиенты бывают очень недовольны.

— И все-таки. Это вряд ли причина похищать дочь риелтора.

Белла подошла к ним и положила голову на колени Джованни. Он почесал ее за ухом. Лучана принесла стакан воды. Зазвонил телефон. Оба вздрогнули. И посмотрели друг на друга.

— Джованни…

— Да?

— Ты не будешь отвечать?

Он поднял трубку:

— Да? Квартира Нобиле.

— Джованни, это Умберто, я не помешал?

— Умберто?

— Умберто Джалли! Ты что, не узнаешь мой голос?

— Извини, Умберто. Я ждал звонка одного человека и вздремнул немного.

— Извини, что разбудил. Я хотел только сообщить тебе последние сведения. Если можно?

— Конечно. Какие сведения?

— Я извлек манускрипт и произвел внешний осмотр. Надо сказать, он в отличном состоянии.

— Прекрасно.

— Он был очень хорошо упакован. Материал кажется практически новым. И я думаю, это не фальшивка.

— Рад слышать это, Умберто.

— Что-то случилось?

— Нет-нет. Голова немножко кружится. Я еще не совсем проснулся.

— Ты слегка дернул?

— Дернул?

— Ну да. Чтобы отпраздновать. Ты заслужил!

— Совсем нет. Нисколько!

— Я не узнаю тебя.

— Говорю тебе, я спал.

— Ты говорил с деканом Росси?

Доктор теологии Сальваторе Росси был деканом факультета.

— Нет. О чем?

— Он заходил сюда сразу после того, как ты ушел.

— Из-за манускрипта?

— Он хотел что-то обсудить с тобой.

— Вот как? Что обсудить?

— Манускрипт. Он сказал, что позвонит тебе. Не звонил?

— Нет. Он очень хотел поговорить с тобой. Немедленно.

— Значит, еще позвонит.

— Ты придешь завтра?

— Завтра?

— Да?

— Не знаю… завтра… если надо будет… Может быть, я уеду…

— Да-да. Это связано с манускриптом?

— Нет. Или хотя… да. Да.

— Хорошо, не буду мешать, Джованни. У тебя, конечно, много дел.

— Спасибо за звонок.

— Забеги ко мне, когда вернешься.

— Конечно, Умберто, сразу же.

— Пока, профессор.

Положив трубку, он увидел, что Лучана смотрит на него широко открытыми глазами.

— Он что-то знает?

— Умберто? — Джованни попробовал сообразить, как этот разговор воспринимала Лучана. — Он хотел поговорить о манускрипте.

— Манускрипте?

— Том, который я привез из Египта.

— О боже, Джованни, что делать, что же нам делать?

Он закурил трубку:

— Ждать. Это мы и делаем.

— Но чего мы ждем?

— Когда они свяжутся с нами, — сказал Джованни.

— Не надо говорить со мной в таком тоне.

— Извини. Но ты должна понять.

— Понять? Что?

— У них нет иного интереса, кроме как получить за Сильвану деньги. Они будут звонить.

— О боже, Джованни, представь себе, а вдруг они… — Она не закончила.

— Ты о чем?

— Ей только десять лет. Десять лет!

— Я думаю, здесь дело иного рода.

— Ты уверен?

— Они хотят получить деньги.

— Да. Деньги.

— Они вынуждены будут связаться с нами.

— Когда?

— Я не знаю когда. Извини, я знаю не больше того, что сказал тебе. «Мы позвоним» — были их последние слова.

— Но сколько времени предстоит ждать?

— Не знаю.

— Они должны понимать, что мы тут сидим… и ждем!

— Скоро, видимо, позвонят.

Он встал и посмотрел в окно. День шел своим чередом, на улице машины, какофония звуков. Обыденная жизнь города показалась ему вдруг абсурдной. Оскорбительной. Парочка шла по улице и смеялась над чем-то. Как они могут смеяться? Мотороллер пробирался между рядами автомобилей. Пешеходы спешили по тротуару и переходили через улицу. Автомобили тормозили и подавали сигнал. Все было как всегда. Не было лишь Сильваны. Контраст между повседневными делами и драмой, которая выпала на их долю, сделал его злым, неприкаянным, испуганным. К нему подошла Белла, дотронулась лапой до ноги. В окно он увидел полицейский мотоцикл, который пробирался среди автомобилей. На лестничной клетке хлопнула дверь. Они даже не знают, что Сильвана пропала. Он положил трубку на подоконник.

— Хочешь выпить? — спросил он.

— Выпить?

— Вина?

— Спасибо, нет.

— Чего-то покрепче?

— Не хочу.

— Чтобы успокоиться.

— Думаю, это не поможет.

— Пожалуй, ты права.

Лучана посмотрела на мужа:

— А это может иметь отношение к манускрипту?

Неожиданная мысль не сразу дошла до него.

— Джованни?

— Ты имеешь в виду Евангелие Люцифера?

— Да? Ты не слышал, что я спросила?

— Я думаю. Оно не стоит таких денег. Конечно, за него можно получить деньги, если Луиджи найдет хорошего покупателя, но… Нет. Это абсурд. Я никогда не слышал, чтобы ребенка похищали ради того, чтобы получить выкуп антикварными вещами и культурными ценностями.

— Но это возможно?

— Конечно возможно. Только это абсурд!

— Почему?

— Эту редкость невозможно выставить на продажу.

— Где он?

— В университете.

— В твоем кабинете?

— У Умберто. Поэтому он и звонил.

— Ты должен отдать им его.

— Манускрипт?

— Если они ищут его. Слышишь?

— Конечно! Ты думаешь, я буду подвергать риску жизнь Сильваны из-за какого-то древнего манускрипта?

Намек на самую возможность такого развития событий оскорбил его.

— Извини, Джованни. Конечно. Я знаю. Я не хотела тебя обидеть. Прости.

Он подошел к ней и обнял.

— Я очень боюсь, — прошептала она.

— Я тоже.

Он вышел на кухню и налил себе стакан воды. Увидел под стулом пробежавшего таракана. Съел несколько сухих изюминок, сполоснул стакан под краном и поставил его назад в шкаф. Белла зевала так, словно хотела закончить свою жизнь, проглотив баскетбольный мяч. Из кухни он пошел в свой кабинет. Ему нужно было прочистить мозги. На самом верху кипы бумаг на письменном столе — подобно волшебной формуле зла — лежал один из его старых списков демонов. Джованни собирался дополнить его и объединить с каталогом демонов по регионам. В этом списке, основанном на Clavicula Salomonis («Ключи Соломона»),[67] значилось семьдесят два демона в строго иерархическом порядке. Не думая ни о чем, он смотрел на список, который несколько дней назад представлялся ему таким важным, а теперь утратил всякий смысл.

Сильное душевное волнение заставило его смять листки и бросить их об стену. Он вскочил так быстро, что закружилась голова. Успокоившись, пошел к Лучане в комнату. Сел. Некоторое время следил за движением секундной стрелки на старых дедовых часах. Лучана тяжело дышала. Через окно в комнату проникали звуки улицы. Время шло. Он попробовал представить себе Сильвану. Плакала она? Была связана? Или ее уже убили и бросили в грязь на обочину неиспользуемой проселочной дороги? И она, мертвенно-бледная, лежит среди битых пивных бутылок и пустых ведер из-под краски? Лучана пошла в туалет. Он следил за мухой, которая летала взад и вперед под потолком. Что-то в дедовых часах затрещало и щелкнуло. Лучана спустила воду и вышла. Джованни закурил, но тут же забыл о трубке и держал ее в руке, пока она не потухла.

— Все нормально прошло в Л’Акуиле?

Она непонимающе посмотрела на него.

— В понедельник ты ездила по делу в Л’Акуилу.

— Это важно?

— Я просто убиваю время.

— Все прошло как полагается.

— Хорошо. Приятно слышать. Ты ездила с Энрико?

Она еще раз посмотрела на него. Что-то было во взгляде…

— Да. Я говорила, что это было необходимо.

— Приятный парень.

— Да.

— Красивый.

— Да.

— Он тебе нравится?

— Он мой начальник.

— Но он тебе нравится?

— Конечно, он мне нравится.

— Понимаю.

— Что ты понимаешь, Джованни?

— Ничего. Просто так говорят.

Пауза.

— Может быть, поговорим о Сильване? — сказала она.

— Да, конечно.

Они посмотрели друг на друга и замолчали.

Джованни не привык молиться. Когда он был маленьким, он молился каждый вечер. Он не вспомнил, когда или почему перестал молиться. Может быть, потому, что понял бессмысленность молитвы. Как мог Бог — даже Бог! — справиться с тем, чтобы выслушать все эти молитвы? И зачем Ему это? Разве Он не подарил людям свободу? Зачем Богу вмешиваться в мелкие проблемы жизни только потому, что кто-то из этих жалких червей-людишек вдруг сложил руки и стал молить Его о помощи?

«Молитва, — подумал Джованни, — крик о помощи попавших в беду. И вот теперь Бог нужен мне».

Он посмотрел на Лучану. У него родилась мысль спросить жену, не хочет ли она помолиться вместе с ним. За Сильвану. Но эта мысль сразу умерла. Лучана была совершенно не религиозна. Когда они только съехались и стали жить вместе, они ходили в церковь каждое воскресенье. Но с годами Лучана утратила веру, во всяком случае страстную веру. Если бы он предложил ей помолиться, то даже сейчас она посмотрела бы на него пустым взглядом. Джованни был в этом уверен. Лучана выглядела очень сильной женщиной. Хотя только что плакала. Как будто она взяла себе всю силу, которой не хватало ему. Он не мог позволить ей смотреть на него, когда он молится, она восприняла бы молитву как признак его слабости. Его ничтожности. Ведь обычно он не молился. И только сейчас, придя в отчаяние, обратился к Богу с просьбой о помощи. Как трогательно! Нет. Он не будет трогать Лучану. А вот у него совесть не чиста. Он не хотел, чтобы она видела его во время молитвы. Он вошел в туалет и закрыл дверь. Прислонился спиной к стене и посмотрел на свое отражение в овальном зеркале. Лицо было мертвенно-серым. Неожиданно пришли в голову слова молитвы, которой обучила его мама, когда он был маленьким. «Дорогой Боженька, Отче наш на небесах, спасибо за сегодня, мне было так хорошо…» Он попытался сдержаться, но не получилось, он икнул. Открыл кран, чтобы Лучана не слышала, как он плачет. «…Не сердись на меня, даже если я огорчил Тебя…» Он подошел к унитазу, встал на колени, закрыл крышку, положил на нее локти. Сложил руки. «Отче наш на небесах… Дорогой, дорогой Господь… Я знаю, что не имею права просить Тебя о помощи… Я недостоин Твоей милости… Но послушай меня, дорогой Господь, ради Сильваны, дорогой-дорогой Господь, не ради меня, ради Сильваны… Она всего лишь дитя, невинное дитя… Не наказывай ее за мое тщеславие и мою гордыню… Не надо за мои слабости наказывать Сильвану… Дорогой Господь, прояви милость к маленькой Сильване…»

— Джованни?

В двери стояла Лучана.

Он оторвал пальцы друг от друга — как будто его застали на месте преступления в момент, когда он занимался чем-то постыдным, — но остался стоять на коленях.

— Джованни?

Она испуганно смотрела на него.

— Я… только…

— Что… что ты делаешь?

Он не узнал ее голос.

— Меня… тошнит.

В какой-то квартире спустили воду. Раздался шум.

— Ты молишься?

Через трубу промчалась вода.

— Я… Лучана, я…

Он замолчал.

— Ты молишься, Джованни?

— Да.

— Богу?

Он посмотрел на нее. «Богу?» Хорошенький вопрос. Кому же еще? О небеса, ну какой глупый вопрос! «Какого черта, Лучана, кому же еще я могу молиться, ты думаешь, что я вызываю всех этих мелких дьяволов, чтобы они помогли Сильване? Неужели ты всерьез думаешь, что я приглашаю сюда легионы демонов и духов?» Но он ничего не сказал.

— Ты молишься Богу?

Пауза.

— Да.

Она заплакала. Он медленно поднялся и обнял ее:

— Я не знаю, что говорить, Лучана, не знаю, что делать.

— Мы никогда ее больше не увидим, да?

— Конечно, мы увидим ее!

— Поэтому ты молился Богу. Ты знаешь, что она никогда не вернется домой!

Он не знал, что сказать.

Когда он вышел на кухню, чтобы приготовить себе кофе, Лучана сидела за столом с большой керамической кружкой чая, но чай не пила. Она не посмотрела на него и ничего не сказала. Об оконное стекло билась муха. Лучана встала и пошла в комнату со своей кружкой. Когда кофе был готов, он налил его себе и сел туда, где сидела Лучана. Стул был еще теплым. Он обмакнул кусочек сахара в кофе и стал посасывать его. Правильно ли было отказаться от звонка в полицию? Он подумал, что было бы легче передать все профессионалам, которые привыкли иметь дело с похитителями. Тем, кто знал, что надо говорить, чего нельзя говорить. Какие слова никогда нельзя употреблять в переговорах с похитителями. Тем, кто понимал: угрозы произносились только для того, чтобы напугать. Или же они были смертельно серьезными. Но он не мог рисковать и предполагать, что похитители просто блефовали. На кону стояла жизнь Сильваны. Если бы им нужны были деньги! Тогда он был бы спокойнее. Любая сумма была чем-то понятным. Осязаемым. Обычные бандиты избирают путь наименьшего сопротивления. Но похитители Сильваны не производили впечатления обычных бандитов. Они не просили денег. Они вообще ничего не просили. Почему? К чему они стремились? Неужели заполучить манускрипт? Мог ли древний манускрипт иметь такую ценность? Вряд ли. А может быть, не сам манускрипт, а его содержание? Указание на какое-то сокровище? Или какой-то связанный с религией артефакт? Крест и тело Христа? Святой Грааль? Нет, манускрипт был слишком древним. Ковчег Завета? «Не будь дураком, Джованни!» Даже если бы манускрипт скрывал расположение сокровищницы царя Вавилона, было мало оснований верить, что текст может привести разбойников к цели спустя несколько тысяч лет. Он не понимал, что хотели заполучить похитители. И от этого они казались Джованни еще более опасными и непредсказуемыми. Неужели им нужно Евангелие Люцифера? Но зачем им практически нечитаемый древний манускрипт? На нелегальном рынке коллекционеров его цена не столько велика, чтобы ради наживы похищать не имеющую отношения к делу десятилетнюю девочку. Неужели это возможно? Джованни сделал себе кофе, от крепости которого почувствовал накатывающую тошноту. Выплюнул кофе в мойку. Скоро семь часов. Вылил остаток кофе и вымыл чашку теплой водой. Пошел к окну и открыл его. Муха улетела. «Уже лето», — подумал он. Если высунуться из окна подальше и посмотреть налево, то можно увидеть собор Святого Петра. Агент по недвижимости при покупке ими с Лучаной квартиры делал на это обстоятельство очень большой упор. Джованни ни разу не проверил, правду ли говорил агент, ведь это не имело значения. Иногда лучше просто верить во что-то.

РИМ

10 июня 2009 года

Автомобиль — внедорожник с тонированными стеклами — ждал нас в воротах у Пьяцца ди Санта-Марта. Альдо Ломбарди втолкнул нас с Моник на заднее сиденье, а сам сел рядом с шофером.

— Быстрее! Быстрее! — крикнул он.

Шофер завел машину, выехал на улицу, резко остановился, включил первую передачу и рванул по Виа Аурелиа. Я пытался спросить у Альдо Ломбарди, что произошло, но он, прижав руку к своему слуховому аппарату, шикнул на меня:

— Потом, все потом.

Мы проехали по Трастевере несколько светофоров на красный свет, пересекли Тибр параллельно с железнодорожной линией и помчались через сплетение маленьких улочек.

— За нами гонятся? — спросил я.

Ни Альдо, ни шофер не ответили. Руки мои дрожали так сильно, что мне пришлось ухватиться за спинку переднего сиденья. Моник сидела бледная и смотрела в окно; она погрузилась в свой мир, заперла дверь и поставила перед дверью комод. Я не осмеливался посмотреть на спидометр. Мы промчались через Пьяццале Осиензе и Виале Авентино, проехали Циркус Максимус и оказались на обратной стороне Колизея. Только на Виа деи Фори-Империале шофер сбавил скорость.

Я наконец набрал в легкие побольше воздуху и спросил:

— Профессор Ломбарди! Что случилось?

Он повернулся и посмотрел мне прямо в глаза:

— Это они.

— Откуда они знают, где я?

— Они знают.

— Откуда?

— Потом, Бьорн, потом.

На Пьяцца Венеция нас встретили двое полицейских на мотоциклах. Я подумал, что их послали остановить нас из-за сумасшедшей езды по городу, но оказалось, что они начали сопровождать наш автомобиль, образовав нечто вроде кортежа.

— Откуда вы узнали, что кто-то охотится за нами в Ватикане? — спросил я.

— Многих из них узнали в лицо.

— Кто?

— Потом, Бьорн.

— Так вы знаете, кто они?

— Частично.

— А откуда взялся этот автомобиль?

— Он стоял наготове.

— Я думал, мысль пойти с нами в Ватикан посетила вас неожиданно. А вы, оказывается, держали наготове автомобиль, и вряд ли случайно.

— Мы опасались, что нечто подобное может произойти.

— Мы? Кто это — мы?

Он вынул из уха наушник. Из нагрудного кармана достал крохотный микрофон с передатчиком.

— Мы не хотели упустить шанс.

— С кем вы разговариваете?

— Потом, Бьорн, потом.

Два полицейских мотоцикла вели нас через перегруженные транспортом улицы.

Тот, кто отдает себя любви, говорят бразильцы, препоручает себя и страданиям. По-видимому, в глубине души я — бразилец.

За свою жизнь я любил нескольких женщин. Они не всегда отвечали мне взаимностью. Когда я изучал археологию, я был влюблен в Грету, она была профессором в нашем университете, а когда-то еще и моим преподавателем. Если Грета и испытывала хотя бы иногда по отношению ко мне порывы любви, то, во всяком случае, очень хорошо скрывала это. Много лет спустя она умерла практически на моих руках.

Не Грета ли зародила во мне любовь к зрелым женщинам? Или она просто раздула тлеющий во мне с самого рождения уголек? Марианна. Нина. Карина. Вибеке. Шарлотта. Беатрис. Каждое имя имеет лицо, аромат, запас нежности. Моник…

Только Диана был много моложе меня. Она единственное исключение. Я встретил ее в Лондоне. Мы провели вместе несколько недель. Мы расстались почти десять лет назад. Но я еще не расстался с этой любовью.

Позже — в квартире, которую Альдо Ломбарди предоставил в наше распоряжение, — мы собрались вокруг обеденного стола в большой комнате. Моник поставила кофейник, я вынул чашки и салфетки. Альдо Ломбарди все время общался с кем-то по телефону, прикрывая рот рукой, чтобы я не слышал, о чем он говорит. И совершенно напрасно, я не знаю итальянского.

Я пил кофе и пытался успокоить нервы. Моник вынула свое вязанье. На перилах французского балкона курлыкал сидевший там голубь. Я подошел к открытому окну. Голубь тут же улетел. На улице стояли наш внедорожник и еще два автомобиля, припаркованные наполовину на тротуаре. За стеклами машин я смог разглядеть лица сидящих в них людей. Альдо Ломбарди подошел ко мне и посмотрел на город, он держал в руках чашку кофе так, словно пытался согреть замершие руки.

— Кто они? — спросил я и кивнул в сторону припаркованных автомобилей.

— Не бойтесь, это наши люди.

— Но кто они?

— Они оберегают нас.

Профессор Альдо Ломбарди вернулся к обеденному столу, за которым Моник угощалась цветочным чаем. Я стоял спиной к городу, опираясь на ограду балкона. За мной с открытой площадки внизу на улице взлетела стая голубей. Моник пила чай, не глядя ни на кого из нас. Бессмысленность ситуации раздражала меня, делала бессильным. Какие-то люди — явно те же, что убили Кристиана Кайзера, Тараса Королева, Мари-Элизу Монье и бог знает сколько других, — сумели выследить меня здесь, в Риме. Альдо Ломбарди имел, судя по всему, какие-то связи с группой сил безопасности, которые наблюдали за мной. И охраняли меня. И то и другое казалось мне абсурдным. Альдо Ломбарди — профессор теологии, миролюбивый исследователь слов и мыслей.

Или все это инсценировано, чтобы обмануть меня? И Альдо Ломбарди прятался за кулисами хорошо отрепетированного спектакля, единственным смыслом которого было заставить меня поверить, что профессор на моей стороне?

— Почему им так необходимо захватить Евангелие Люцифера? — спросил я. — Вы что-то говорили о пророчестве… о секте…

— Я предлагаю продолжить попозже. Вы взволнованы и растеряны. Я хорошо вас понимаю. Все, что я рассказал вам, и все, что происходит, объясняется довольно легко. — Он отпил кофе и поставил чашку на стол. — Сейчас мы успокоимся, чтобы все происшедшее и все, о чем мы говорим, уложилось в голове. Может быть, стоит чуть-чуть поспать, если вас не пугает сон в такую жару? И потом я введу вас, насколько сумею, в закулисную историю событий сегодняшнего дня и всех предыдущих недель.

Прежде чем лечь спать, я позвонил Трайну в Исландию. Он рассказал, что манускрипт на время отложен в сторону.

Новая, ранее неизвестная версия «Саги о Ньяле»[75] была обнаружена в Скаульхольте и потребовала всех ресурсов института.

После этого я позвонил старшему полицейскому Хенриксену в Осло. Впервые за все время голос старшего полицейского звучал оптимистично. Использовав данные гостиниц региона Осло и билетный архив авиакомпаний, а также компьютерную программу службы безопасности полиции, они установили десятерых, которые прилетели в Осло на рейсах трех авиакомпаний в среду двадцатого мая, жили в пяти разных гостиницах и улетели из Норвегии: двое — на SAS в Копенгаген, четверо — на British Airways в Лондон и еще четверо — на Lufthansa в Мюнхен в воскресенье седьмого и понедельник восьмого июня. Кроме одинаковой схемы поездки, общим было то, что они приезжали с фальшивыми документами и все их следы пропали, как только они достигли цели путешествия.

— Во всяком случае, у нас есть над чем работать, — сказал Хенриксен.

«Есть над чем работать». Это стало для него спасением, иллюзией, что он продвигается вперед. Он не понимал, что каждая новая деталь не продвигала его вперед, а, наоборот, все больше погружала в болото неразберихи.

Когда я стал погружаться в сон, мне приснился снова чужеродный ландшафт под ярким солнцем. Сам сон продолжался лишь несколько секунд. Но странное состояние продлилось вплоть до момента, когда Моник слегка поцарапала мое плечо спустя час.

Вечернее солнце опускалось за силуэты крыш Рима и куполов церквей, когда Альдо Ломбарди, Моник и я собрались вокруг обеденного стола в большой комнате. Моник как раз кончила решать кроссворд, который она привезла с собой из дому. Происшествия сегодняшнего дня превратились во что-то нереальное, что-то такое, что нам приснилось или было увидено в кино. Голубь — очевидно, тот же самый, что и раньше, — как на насесте, сидел на ограждении французского балкона. Профессор успел сходить за кофе для кофеварки, Моник предпочла свой цветочный чай.

Альдо Ломбарди откашлялся и начал рассказ:

— Неверующему, как вы, человеку, Бьорн, религиозные аспекты жизни должны казаться непонятными. Я мог бы с вами согласиться. Но вера в Бога — и в Сатану — является фундаментом для взглядов миллионов людей на протяжении тысяч лет. Пророки, священники и философы старались достичь того понимания Бога, на котором мы, христиане, — и в схожем плане также иудеи и мусульмане — базируем нашу веру. Вера — это признание существования Бога. Религии приводят этот факт в систему. Вера — внутреннее пламя, убеждение. Но чтобы вы могли понять то, что я сейчас расскажу, вы должны попытаться проникнуть в сознание верующего. Хотя бы на короткое время сделать вид, будто верите, что Бог существует и является всемогущим властителем во Вселенной. Попытайтесь поверить в то, что Бог окружил себя верными помощниками, ангелами, а некоторые ангелы вдруг восстали против своего властителя и стали поклоняться тьме вместо блаженства.

Я подул на кофе, который был все еще горячим и обжигал губы. Моник сидела откинувшись на спинку стула, вязала и слушала. Она ни разу даже не посмотрела на свои две спицы.

— Две тысячи лет назад случилось чудо, в мир пришел Сын Бога, — возвестил Альдо Ломбарди. — Вы оба знаете, какое значение имел Иисус Христос. Слова и поступки, которыми Он делился с нами в течение короткого времени пребывания здесь, на Земле, все еще живут внутри нас и с нами. Он создал новый мировой порядок, новую религию, новый способ понимания старых религий.

Альдо Ломбарди вел себя как миссионер, обращающий в свою религию.

— Библия говорит о Боге и путях света. Сатана и его демоны являются всего лишь второстепенными фигурами в посланиях света и милосердия. Они служат мерилом зла и милосердия. Но то, что Сатана и падшие ангелы не занимают центрального места в Библии, не означает, что другие пророки не могут описать историю и заповеди Сатаны. Так же добросовестно, как авторы и пророки Библии, целый легион сторонников тьмы писал историю зла и восхвалял тьму. Эти письмена были спрятаны. Священники стремились уничтожить эти языческие тексты, когда те к ним попадали. Подобно тому как Библия в самое раннее время существовала во многих вариантах и экземплярах — в более или менее точных списках ранних текстов или устных рассказах, — тексты сторонников Сатаны также существовали в бесчисленных вариантах. Но со временем их выследили и уничтожили. К тому времени, когда Отцы Церкви собрали части Библии в единый авторитетный канон, существовал только один известный экземпляр текста, который сегодня называется Евангелием Люцифера.

Я посмотрел на Моник, которая поерзала, но не взглянула на меня.

— Почему Евангелие Люцифера могут в наше время воспринимать всерьез? — спросил я. — Что делает его таким опасным?

— Кто-то, может быть, скажет, что сатанинская библия сама по себе опасна, потому что дает экстремистам и заблудшим душам цель, направление, однозначный призыв, который восхваляет эгоизм, а не любовь к ближнему, зло, а не добро, тьму, а не свет. Чем были бы иудаизм и христианство без Библии? Чем был бы ислам без Корана?

— Я жду появления «но».

— Что мы знаем о Евангелии Люцифера? Этот кодекс состоит из разнообразных элементов: аллегорий и притч, гимнов, предсказаний и откровений. Вдобавок он содержит магические символы, которые нам непонятны, но содержат ответы на многие жизненные вопросы и загадки смерти. Вы, вероятно, слышали предсказания о 2012 годе?

Как школьница, Моник подняла руку и написала: «Мир переменится».

— На основе древних текстов — от пророчеств Библии до предсказаний, взятых из памятников культуры майя, — все вокруг твердят, что в этом году случится что-то эпохальное. Но что? Армагеддон, конец света, Воскресение Христово?

«Новое познание мира», — написала Моник.

— По данным легендарного календаря майя, в этом году начнется новый цикл, произойдут большие перемены в мировом порядке. Кто-то говорит, что магнитные полюса поменяются местами. Кто-то верит, что Земля начнет крутиться в другую сторону. Или что Земля пройдет мимо гипотетической планеты Нибиру,[76] которая делает один оборот вокруг Солнца за 3661 год. Может быть, откроется проход между параллельными измерениями. В общем… 2012-й — магический год, и фантасты разных калибров соревнуются в изложении разных теорий и фантастических пророчеств о том, что произойдет.

— Евангелие Люцифера тоже дает свою теорию?

— В сочинении историка Созомена,[77] относящемуся к пятому веку, цитируется отрывок из кодекса, которому тогда было триста лет. В нем говорится о том, что произойдет через 1 647 000 дней. В наше время.

— И что же произойдет?

— В Новом Завете мы находим похожее — хотя и аллегорическое — изложение в Откровении Иоанна Богослова:

666 — мистическое число. С годами создалась целая псевдонаука вокруг толкования этого числа. Почитайте только, что наш друг Джованни Нобиле написал о числе 666 в одной из своих статей.

Он передал мне машинописный листок в пластиковом файле.

— Хотя я и не силен в математике, я понял, во всяком случае, принцип. — Я протянул листок профессору обратно.

Он продолжил:

— Так вот, в старых письменах говорится, что «князь родит от женщины-блудницы сына и этот принц станет могущественным властителем земель и царств во всем мире».

— У Сатаны будет сын от женщины? От блудницы? Евангелие Люцифера содержит пророчество о том, что в 2012 году у Сатаны родится сын, который подчинит себе весь мир?

— Так написано. И в этом пророчестве высмеивается история о Боге и Деве Марии, зачавшей Сына Божия. Хотя текст написан за 2500 лет до Рождения Иисуса. Я же не говорю, что пророчество правильное, я только цитирую его. До 2012 года осталось меньше трех лет.[80] Разве так уж нелогично предположить, что те, кто убивает одного за другим ради получения манускрипта, имеют религиозный мотив? Им нужен текст, чтобы осуществить пророчество.

Я посмотрел на Моник, чтобы узнать, как она отреагирует. Вязанье, понятное дело, полностью поглотило ее внимание.

— Миллионы людей убеждены в том, что Иисус Христос воскреснет для того, чтобы судить живых и мертвых, — сказал я. — С этой точки зрения не менее вероятно, что сын Сатаны, Антихрист, тоже вернется сюда.

— Где хранится манускрипт, Бьорн?

Вопрос был простительным и вполне уместным. Как теолог и исследователь, Альдо Ломбарди, естественно, хотел бы изучить древний сенсационный манускрипт. И все же, учитывая всю совокупность фактов: ярко выраженное стремление профессора заполучить меня в Рим, охранники, которые ждали нас наготове, все рассказы и пояснения Ломбарди, — я не так уж был уверен в его мотивах.

— Манускрипт в надежном месте.

— Очень важно, чтобы вы передали его тому, кто сможет сохранить и истолковать его. Но вы это, конечно, знаете и сами. Я понимаю, что вы хотите сберечь манускрипт. И не отдадите его кому попало.

Без особого успеха он попытался обосновать свой вопрос о местонахождении манускрипта. Где-то далеко в лесу из шпилей, башен и часовен я услышал, как ни странно, церковный колокол, который пробил всего один раз. Я тут же проникся симпатией к нему. Как и я, этот колокол жил в своем собственном мире. И это когда Рим набит нетерпеливыми автомобилями и восторженными туристами, шаловливым воркованием голубей и молитвами священников, монахов и монашек, любовными стенаниями за окнами, прикрытыми жалюзи.

— Вы можете, — сказал он нетерпеливо, — оказать мне услугу и подтвердить мою правоту или неправоту? Если я прав, не будучи религиозным фанатиком, то через три года сын Сатаны придет в наш мир, чтобы уничтожить все то хорошее, что Иисус посеял на Земле, и разве не в интересах всех, даже атеистов, было бы остановить его? Помешать этой дьявольской затее?

Он продолжал обволакивать меня паутиной риторических вопросов, поэтому я не стал отвечать. Но, встретив его взгляд, не отвернулся.

— Вы помните, мы говорили об утраченном Евангелии от Варфоломея? — спросил Ломбарди. — Варфоломей был одним из двенадцати апостолов Иисуса, он называет десять демонов по именам: Халкатура, Харут, Дут, Графатас, Хоетра, Мелиот, Мермеот, Нефонос и Ономатат. Но самый интересный из них десятый — Сальпсан. Он единственный, кого в новозаветном апокрифическом источнике «Вопросы Варфоломея» называют сыном Сатаны. — Ломбарди подтолкнул ко мне лист бумаги:

— Бьорн, — сказал Альдо Ломбарди, — в вашей власти воспрепятствовать тому, чтобы сын Сатаны вернулся на Землю.

Подобно всем обезумевшим от видения, профессор Альдо Ломбарди был так поглощен пророчеством манускрипта, что не усмотрел безумства в своем заблуждении.

— Я всего лишь ничтожное орудие в борьбе за Иисуса Христа, — сказал он. — Но я представляю нечто большее. Я представляю здесь тех, кто любой ценой хочет остановить Антихриста. Мы — это группа лиц: священники, верующие, монахи, теологи — добрые люди, Бьорн, добрые люди! — которые поставили своей целью воспрепятствовать замыслу Сатаны. И чтобы остановить Сатану и помешать его помощникам из плоти и крови отыскать для него блудницу, без которой ему не обойтись при осуществлении задуманного, нам нужно знать его планы. Поэтому-то мы и должны прочесть пророчества. Целиком.

В конце его тирады так и хотелось добавить: «Аллилуйя».

— Нам нужен этот манускрипт, Бьорн. Подобно тому как Ветхий Завет был основой для прихода на землю Иисуса Христа, Евангелие Люцифера открывает дорогу сыну Сатаны. Узнав пророчество в деталях, мы будем вооружены и помешаем его претворению в жизнь. Ученикам Сатаны манускрипт нужен, чтоб осуществить волю князя тьмы. Как Богу нужна была Дева Мария, так и Сатане нужны хорошие помощники здесь, на Земле. Мы боремся за то, во что верим. Я уверен, что вы больше всех понимаете это. На протяжении многих лет мы ожидали появления Евангелия Люцифера. Мы поддерживали постоянный контакт с деканами и профессорами ведущих университетов, исследовательских центров и музеев во всем мире. И вот таким образом мы узнали — лучше поздно, чем никогда, — о находке хранителя Тараса Королева. Парадокс заключается в том, что узнали мы о находке не в музее Киево-Печерской лавры, а от нашего человека в университете Осло. — Он посмотрел на меня. — Тогда-то я и начал вам звонить.

До глубины души пораженный, я сидел и смотрел на профессора.

Я пытался переварить его рассказ о сыне Сатаны, и вдруг до меня дошло, что загадочным мужчиной, который звонил мне, когда я вернулся из Киева, и продолжал мучить меня потом, пока полиция не конфисковала мой мобильный телефон, был Альдо Ломбарди.

Я должен был узнать его голос. Или нет? Многие ли могут узнать голос незнакомца, с которым говорили только по телефону?

— Вы удивлены? А теперь представьте, каково было мое удивление, когда вы сами позвонили мне и спросили про Джованни Нобиле!

Я хотел сказать Ломбарди, что звонил вовсе не ему, что на него меня переключила секретарь, представив его как человека, который предположительно мог знать что-то о Нобиле. Но сердце билось так сильно, что я испугался потерять голос.

Моник сложила вязанье на коленях и смотрела на нас.

— А как вы узнали, что манускрипт у меня? — спросил я в конце концов.

— Один из наших контактов сообщил об этом, когда вы вернулись из Киева.

— Трюгве Арнтцен!

Это была чистая догадка. Но по выражению лица Ломбарди я понял, что попал в точку.

— Мы никогда не открываем наши источники.

«Но у них, по-видимому, не было источников в Институте Аурни Магнуссона, — радостно подумал я. — Поэтому они не узнали, что я побывал в Исландии».

Моник вынула блокнот, как будто хотела что-то сказать. Но не написала ничего. Она с подозрением смотрела на профессора Ломбарди. Когда я устремлял на нее взгляд, она отводила глаза.

— Вы, наверное, устали, — проговорил профессор. — Давайте пойдем спать. И продолжим нашу беседу завтра.

Ни я, ни Моник не сказали ему: «Спокойной ночи!»

Профессор Альдо Ломбарди — формально и церемонно — попрощался с нами, надел свою шляпу и покинул нас.

У меня нет ни малейшего представления, сколько времени прошло с тех пор, как откуда-то из бесконечной дали, из другого конца Вселенной, донеслось пение григорианского хора:

Монотонное пение входило в мое сознание и вызывало картинки из какого-то сна с монахами в длинных сутанах в монастырях прошлых веков. Я увидел сотни безликих монахов, проходивших мимо моей кровати, в которой я, как мне привиделось, лежал, обнаженный и замерзший, в заброшенном соборе, свет в который проникал через витражи.

Медленно стало затихать многоголосое пение, и с закрытыми глазами я сумел идентифицировать хор мужских голосов, которые больше говорили, чем пели:

Я застонал. От головной боли мозг распух. Во всяком случае, мне так показалось. Голова кружилась, тошнота, холод. Ощущения жуткие. В носу и в глотке жжение. Каждый раз, когда я делал вдох, легкие наполнялись жгучей кислотой. Я закашлялся. К тому же сладкий резкий запах. Прошло некоторое время, прежде чем я понял его происхождение. Ладан. Я попробовал открыть глаза. Внутри головы тут же появилось какое-то стальное раскаленное кольцо. На несколько секунд или минут я полностью отключился, мне стало хорошо. Когда я пришел в себя, однообразное пение продолжалось:

Наконец я сумел открыть глаза. Фигуры людей, стоявших вокруг меня, расплывались неясными плавающими контурами. Я попытался определить, где я, что произошло. Вспомнил, что я в Риме. Но не мог понять зачем. В сознании всплыл образ Моник, но кто она — я никак не мог сообразить.

И вдруг я вспомнил.

Все.

Альдо Ломбарди. Квартиру. Бегство. Людей в подземном гараже.

Где я? Я несколько раз моргнул, быстро и резко, пытаясь увидеть все четко и оценить, но не получилось. Альдо Ломбарди тоже здесь? Он участвовал в моем захвате? Что случилось с Моник? Ее тоже схватили?

— Моник?

Вопрос вызвал ураган боли.

Ужасно медленно окружающее приобретало четкость. Вокруг меня стояли девять мужчин. Я никого из них не знал. Все в серых одеяниях. Стояли закрыв глаза, произносили абсурдную монотонную молитву — или что там у них такое.

— Кто вы такие? — Кт… в… кие. Язык еще очень плохо повиновался.

Комната была очень большой, скорее зал, с высоким сводчатым потолком, в нишах — красочные изображения на стене.

Я попробовал подняться на локтях, но обнаружил, что привязан. Только теперь увидел, что я голый. Абсолютно голый. Моя белая кожа казалась ненормальной и прозрачной на фоне белой ткани, на которой я лежал.

Голый.

Голый — как Кристиан Кайзер. Как Тарас Королев. Как Мари-Элиза Монье.

Голый, привязанный к постели, накрытой белой тканью.

Я с ужасом начал рвать шелковые шнуры, которыми был связан. Издавая какие-то горловые звуки.

Служба внезапно прекратилась. Из-за неожиданно образовавшейся тишины ситуация стала еще более страшной. Мужчины, стоявшие вокруг меня, отступили на шаг назад. Раздался звук открывающейся двери, и я не совсем отчетливо услышал, как кто-то входит в зал.

— Господин Белтэ.

Два слова показали, что у говорящего акцент. Он оказался в поле моего зрения. Ему шестьдесят лет, может быть больше. Волосы на голове и борода седые. Во взгляде карих глаз угадывается твердость характера.

— Господин Белтэ…

В его устах мое имя звучало со скрытой угрозой. Он соединил пальцы рук, получилось нечто вроде домика. Ногти длинные и острые. Как у женщины. Без всякого смущения он окинул взглядом мое голое тело. Другие мужчины стояли неподвижно и молчали. Их взгляды были устремлены куда-то вверх.

Он сделал шаг вперед.

— Кто вы? — выкрикнул я, чтобы оставить его на расстоянии.

Если бы он сказал, что он сам Сатана, я не удивился бы.

— Я — Примипил моего святого ордена.

— Что-что?

— Ты меня слышал.

— Не имею представления, о чем вы говорите.

— Они не рассказали тебе, кто мы?

Острым ногтем указательного пальца он провел черту по моей коже от горла до пупка. Обжигающее прикосновение показалось мне непристойным. Варварским. Как будто он одним-единственным движением вспорол мой живот и извлек внутренности.

Он закрыл глаза.

— In Nomine Magna Dei Nostri Satanas.[87]

Мужчины, стоявшие вокруг, повторили эти слова. Они были безликими, как отряд кадетов.

Примипил положил руку мне на грудь, прямо на сердце, словно хотел убедиться, действительно ли оно бьется. Рука показалась холодной, словно была из металла. Когда он вонзил ногти в мою кожу, я застонал от боли и ужаса. Неужели он хотел вырвать мое бьющееся сердце?

— Ki’q Melek Taus r’jyarh whfagh zhasa phr-tga nyena phragn’glu.

Он провел рукой по телу вниз и остановился на животе, в нескольких сантиметрах от полового органа. Когда он наконец перестал до меня дотрагиваться, мне показалось, будто с меня сняли тяжкий груз.

— Ты знаешь, что нам надо. — Тон не угрожающий и не просительный. Простая констатация факта.

Я чуть не заплакал. Какой ответ предпочесть? Конечно, я понимал, что он имел в виду манускрипт. Но отпустят ли меня, если я скажу, что манускрипт — в бронированном хранилище в Исландии, или меня все равно убьют? Что сказать? Как объяснить? Как купить жизнь у этих религиозных фанатиков?

— Зачем меня связали? Почему я голый? — спросил я, скорее для того, чтобы что-то сказать и подальше отодвинуть неизбежное.

— Таковы правила.

— Какие правила?

— Те, которые установили старейшие. Где манускрипт?

— В надежном месте.

— Где?

— Вы меня убьете, если я скажу.

В наступившей тишине я услышал его тяжелое дыхание.

— Ты, вероятно, думаешь, что сможешь промолчать, — сказал он терпеливо, как будто говорил с упрямым ребенком. — Ты знаешь, на что мы способны. Ты знаешь, что мы сделали с другими упрямцами. Почему ты думаешь, что сможешь устоять?

— Вы уже убили троих. По меньшей мере. И хотите убить меня и выкачать мою кровь — независимо от того, скажу я или нет! — Голос изменил мне на мгновение. — Но если вы убьете меня, вы никогда не найдете манускрипт.

— Позволь я тебе кое-что объясню. Наши предшественники, мужественные монахи, которые боролись с претензиями и ложью христианской Церкви, сделали много важных открытий во время этой борьбы с властью католиков. Одно из открытий касается магии крови.

Он кивнул мужчинам, стоявшим вокруг. Один из них подошел и стал губкой обмывать мое тело, с головы до ног, водой с благовониями. Другой принес деревянный ящик, внутри которого был продолговатый сосуд. Большой. Литров на пять крови. Третий принес серебряный ларец. На красном бархате лежали маленькие ножи, скальпели и другие инструменты.

— Мы не хотим потерять ни единой капли крови, — сказал человек, который назвал себя Примипилом. — При помощи наших инструментов и приспособлений мы можем изъять из человека всю кровь за несколько минут. Но мы можем продлить эту процедуру на часы и даже дни.

Сосуд был старый. С непонятными символами и изображениями каких-то отвратительных существ.

Монахи стали надевать продолговатый сосуд на мое правое предплечье, перехватив руку тесьмой у самого локтя. Сопротивляться было бесполезно. Кисть и предплечье оказались внутри сосуда. Потом мою кисть перехватили еще двумя тесемками. Теперь через отверстие они могли вставить в сосуд нож и пустить мне кровь.

— Белтэ, мы можем сделать это быстро и практически безболезненно. Но можем продлить твое мучение на долгие-долгие часы. Я спрашиваю тебя в последний раз: где ты спрятал манускрипт?

Время как вино: больше всего его ценишь, когда его осталось совсем мало.

Что происходит, когда ты узнаешь, что скоро умрешь? Кто-то предпочитает, чтобы смерть наступила как можно скорее. Чтобы избежать страданий.

А я буду цепляться за жизнь, пока это возможно.

— Если я умру, — взмолился я, — манускрипт будет навсегда утерян.

— Ты заговоришь. Все говорят. Рано или поздно все говорят.

— Не я!

— Бьорн Белтэ, ты — всего лишь человек.

Он кивнул одному, тот вышел из круга. Когда его подручный подошел поближе, я увидел, что он молод — во всяком случае, ему меньше тридцати — и невероятно высок. Он схватил мою левую руку и что-то сунул в нее. Амулет. Бронзовый амулет с пентаграммой на одной стороне и трикветром на другой. Чисто рефлекторно я сжал его в руке.

Примипил повторил молитву на языке, которого я не знал:

— N’kgna th ki’g Melek Tans r’jyarh fer’gryp’h-nza ke’ru phragn’glu.

Он был похож на друида.

Монахи возобновили монотонное церковное пение:

Некоторые пали на колени и начали молиться.

Из серебряного ларца Примипил достал скальпель с кривым лезвием.

— Белтэ… — Мое имя он произнес так, словно хотел удостовериться, что я готов к смерти.

— Нет! Не надо!

Он поднес скальпель к одному из отверстий в сосуде.

— Не надо! — закричал я. — Нет!

Я почувствовал, как острое лезвие коснулось кожи.

— Нет-нет-нет!

Он поднял голову и произнес как молитву:

— Ave Satanas!

май 1970 года

Джованни вошел в комнату и включил вечерние новости по телевизору. Он сам не знал, сделал он это по привычке или чтобы заполнить пустоту в комнате. Лучана так и не выпила чай. По телевизору показывали репортаж о плавании Тура Хейердала[88] через Атлантический океан на «Ра-II». Джованни не понимал, что хотел доказать норвежец. Потом был рассказ о том, насколько беспомощно полицейские вели расследование взрывов бомб в Риме и Милане в прошлом году. Он выключил телевизор, когда разговор перешел на политику. Лучана сидела неподвижная и молчаливая. Джованни перешел в кабинет и стал перелистывать бумаги, не читая их. Когда он опять вернулся в комнату, Лучана курила сигарету.

— Ты куришь?

Она посмотрела на него и выпустила дым. Она бросила курить десять лет назад.

— Мне надо. Извини.

— В гостиной?

— Не надо, Джованни. Не надо. Извини.

— Откуда у тебя сигареты?

— Из киоска.

Она сделала глубокую затяжку и, закрыв глаза, задержала дым внутри. На диване лежала сумочка. Сигареты были куплены про запас? Она покуривает на работе?

— Хочешь выпить? — спросил он.

Лучана выпустила дым через нос.

— Вина? Или воды?

— Нет, спасибо.

Кончиком языка смочила губы и сделала новую затяжку.

Вдруг у Джованни перед глазами встала картина: Лучана в постели Энрико, голая, ошалевшая от любви. Улыбающаяся, не совсем проснувшаяся. В объятиях Энрико. С сигаретой в зубах.

Поэтому у нее и были сигареты в сумке. Конечно! Чтобы курить после секса.

— Почему ты на меня так смотришь? — спросила она.

— Фруктов хочешь?

— Спасибо. Нет.

В коридоре Белла потянулась и жалобно завыла.

— В чем дело, Джованни?

— Почему ты спрашиваешь?

— Почему ты не можешь сказать, в чем дело?

— В чем дело?

Зазвонил телефон. Лучана вздрогнула. Стала смотреть на Джованни, который взял трубку.

Энрико.

Джованни протянул ей трубку. Она смяла сигарету — резко, быстро — в пепельнице, принесенной из кухни, и сказала, что сейчас не время, заболела Сильвана, она не знает, придет ли завтра на работу. Они попрощались. Лучана положила трубку.

— Короткий разговор, — сказал Джованни.

— Чтобы не занимать линию.

— Понятно.

— Сам подумай, вдруг они позвонят.

Большая стрелка на дедовых часах продвинулась вперед. Лучана сидела с закрытыми глазами. Джованни подумал, не спит ли она. От него плохо пахло. Он знал это. Может быть, принять душ? Он остался сидеть, продолжая размышлять, не принять ли ему душ. А вдруг они позвонят, когда я буду в душе? Лучана ни за что не сможет поговорить с ними. Она сложила руки. Она молится? Джованни так и не определил ее отношения к Богу. Он откинулся назад на спинку дивана. Он слышал, как Лучана дышит через нос. Сам он никогда не мог набрать достаточно воздуха в легкие при дыхании через нос. Он подумал о Сильване. «Бедная моя маленькая девочка». И не заметил, как заснул.

май 1970 года

ДОРОГОЙ БОЖЕНЬКА, ПОМОГИ МНЕ! Я НЕ ХОЧУ ОСТАВАТЬСЯ ЗДЕСЬ! Я ХОЧУ ДОМОЙ, К МАМЕ И ПАПЕ! И К БЕЛЛЕ. ДОРОГОЙ БОЖЕНЬКА, НЕ ДАЙ МНЕ УМЕРЕТЬ!

Кто они? Почему они сняли с меня одежду и положили голую в каменный гроб? Они сумасшедшие. Они хотят моей смерти?

Они ждали меня у школы. Их было четверо. Четверо мужчин в черном «мерседесе». Солнце сверкало на звезде на капоте. Поэтому я знала, что это «мерседес». Машина стояла у тротуара, мотор работал.

— Быстро проходи мимо! — сказал мне Ло-Ло, когда я приближалась к ним. Как будто он знал их или что-то про них.

Когда я была уже рядом, двое вышли из машины.

— Сильвана? — спросили они. Хотя они, наверное, знали, что это я, раз спрашивали.

— Да, — ответила я.

Они сказали, что мама и папа послали их, чтобы забрать меня домой.

— Не верь им, — шептал Ло-Ло.

Я и сама не хотела ехать с ними. Мама и папа говорили, чтобы я никогда даже не разговаривала с незнакомыми людьми. Но они втолкнули меня на заднее сиденье, и мы поехали.

— Куда мы едем? — спросила я. Я не хотела показывать, что испугалась.

— Недалеко, — сказали они.

Я спросила, кто они. Они не ответили. Я испугалась. Но, может быть, мама с папой и правда послали их за мной. Мы ехали по городу. Потом я перестала узнавать места. Мы оказались на автостраде. Затем съехали с автострады и двинулись через какой-то маленький городок, где почти не было людей. Потом поехали мимо полей.

— Не плачь, — сказал мужчина, сидевший справа от меня. Голос у него был добрый.

— Куда мы едем? — спросила я еще раз.

— Скоро будем на месте, — ответил мужчина с приятным голосом.

Другие молчали. Сидели и смотрели вперед. После долгой поездки машина остановилась у замка. Или того, что мне показалось замком. Но когда они выпустили меня из машины и я огляделась, то поняла, что это монастырь с часовней и кладбищем, окруженный высокой стеной. Ко входу в монастырь вела лестница. Над дверью я прочитала слова: кажется, «монастырь», и «синьор», и «Санто», и год — «1871». Слов было гораздо больше, но их я не запомнила. Здесь, наверное, уже давным-давно никто не обитает. Окна разбиты. Во дворе разрослись сорняки, деревца росли прямо между камнями брусчатки. Мне показалось, что я слышу пение монахов. Но, может быть, это пение звучало у меня в голове. Мы стали подниматься по широкой лестнице в монастырь. Ступени были покрыты пылью и песком, обломками разбитой черепицы. У стены вверх ногами стоял прислоненный огромный крест, видимо свалившийся с крыши. Рядом, в тени, кто-то заботливо расположил сохранившиеся статуи пророков и святых из библейской истории. Во всяком случае, я узнала Моисея, Деву Марию и Иисуса. Вместе с четырьмя мужчинами из машины я прошла по монастырю. Мужчина с добрым голосом вел меня за руку. Мы вошли в часовню. В центре на высоком постаменте стоял каменный гроб. Со всех сторон украшенный орнаментом из вьющихся растений и фигур из ада. Демонов и дьяволов. Тех, кого изучает папа. Острые лица с длинными языками и пустыми глазами. Мужчины встали вокруг гроба и запели. Как будто они были монахами. Может быть, они и правда были монахами. Мужчина с добрым голосом сжимал мою руку. Когда они кончили петь, один из них опустился на колени перед гробом. Я думаю, что он молился. Но слов я не слышала. Когда он закончил, все склонили головы и хором произнесли одно слово, которого я не поняла. Потом все повернулись ко мне. Мужчина с добрым голосом еще сильнее сжал мою руку. Я заплакала. Двое держали меня, другие двое срывали с меня одежду. Мне было страшно и стыдно. Я закричала. Попробовала сопротивляться. Но они сильнее. Потом, уже голую, они повели меня через часовню. Я не могла вырваться. Звала маму и папу. Но никто меня не слышал. Никто, кроме четверых мужчин. Они заставили меня влезть в холодный каменный гроб. Когда они сдвинули крышку гроба, посыпалась пыль. Я закашлялась. Я попробовала крикнуть. Пыль и ужас сжали горло. Наступила темнота.

РИМ

11–12 июня 2009 года

Каждый человек, который совершил дальнюю поездку на Восток, туда, где восходит солнце, знаком с тягостным ощущением потери одного дня собственной жизни. Ничто — ни логика, ни аргументы, ни тщательное изучение календарей и альманахов — не может избавить вас от ноющего чувства, что у вас украли время, что вы что-то упустили в промежутке между прошлым и настоящим.

Я с трудом открыл глаза. Каждая ресница весила много тонн.

Несколько минут я лежал тихо, как после длительной и шумной пьянки, которая закончилась полной потерей сознания. Как будто я проснулся на носилках за квадратной дверью в холодильнике морга.

Факт: Я живой. Это уже что-то. Я не в больнице. И не на вскрытии в морге. Я лежал на кровати. И не был связан. Это значило, что я не пленник. На предплечье пластырь.

Вопрос: Что случилось? Где я? Где Примипил и другие безумцы?

Неужели похищение было только инсценировкой, чтобы напугать меня до ужаса? В таком случае спектакль удался. Аплодисменты и топот ног зрителей. Но я не сказал, где находится манускрипт. Или все же сказал? Я попытался вспомнить. Крепко зажмурился и напрягся. Вспомнил седого мужчину, который назвал себя Примипилом. Вспомнил монахов в серых костюмах. Вспомнил, что они надели сосуд на мою руку. Вспомнил продолговатый сосуд и хирургические инструменты в серебряном ларце.

Но после этого? Ничего.

— Шоковая граната[97] и газ.

Мужской голос. Это американец.

Я повернул голову набок, но не увидел его.

— BZ-91,— продолжил он. — Газ поражающего действия на основе скополамина и морфина. Разработан в ЦРУ в 2005 году. Чрезвычайно эффективный. Отключает за полсекунды. Они успели вскрыть вам вену.

Я попытался сесть на кровати, чтобы увидеть говорящего. Но не смог. Со стоном откинулся.

— Головная боль и мягкая форма паралича продолжаются примерно пятнадцать часов после вдыхания газа. Сожалею. Альтернативой была бы вооруженная акция. Спорный ход. Я не сторонник вооруженных акций, знаете ли. В них погибают люди. Гранаты и газ надежнее. Через несколько часов вы будете на ногах.

Слышны тяжелые шаги. Затем появился неясный силуэт. Я прищурился, чтобы сфокусировать взгляд. Человек сел на стул около кровати:

— У нас в распоряжении была оперативная группа «Морских котиков». Элитного подразделения, одолженного нам. Они вас освободили. Реальной опасности не было ни секунды. Хотя вам так показалось. Приношу свои извинения. Этих монахов мы держим под наблюдением уже некоторое время.

Этих монахов…

Силуэт принадлежал высокому стройному мужчине лет пятидесяти, с привлекательной внешностью и бросающимся в глаза кривым носом.

— Кто вы? — Голос мой был похож на пересыпающуюся щебенку.

— Имя — Карл Коллинз. Большинство знакомых называют меня К. К. Единственное, что вам надо знать, — это то, что я хочу вам добра.

По причинам, в которых лучше разбираются психологи, я скептически отношусь к людям, которые говорят, что хотят мне добра.

— Квартира, в которой вы остановились с Моник, находилась под наблюдением. Как вы и предполагали. Не только датчики, но еще телекамеры и микрофоны. Когда вы начали писать Моник, мы решили, что вы разоблачили нас. Мы следовали за вами в подземный гараж. Но оперативная группа не была наготове, когда на вас напали. Я сожалею, что дело зашло так далеко. Но в любом случае все было под контролем.

— Где Моник?

— Здесь. Она попала к нам, когда вы вышли на лестницу.

— Что вы с ней сделали?

— Абсолютно ничего. Вы меня не поняли. Я на вашей стороне.

— Все так говорят…

— Мы сообщили обо всем инспектору Хенриксену в Осло. Вам не надо беспокоиться.

— Вы знаете Хенриксена?

— Мы в курсе событий. Вы сейчас не в себе, Бьорн. Отдохните несколько часов. Нам есть о чем поговорить.

К. К. исчез за дверью. А я исчез в темноте.

Самым первым проник в сознание какой-то странный звук. Клик-клик. Клик-клик. Клик-клик. Я попытался открыть глаза. Просыпаться после химического отравления — все равно что подниматься на поверхность в ванне грязелечебницы. Я попробовал объяснить себе кликающие звуки. Когда я наконец открыл глаза — сначала правый, потом левый, — то увидел неясный контур Моник. Она вязала, сидя у моей кровати. Звук исходил от ее спиц.

— Доброе утро, — прокряхтел я.

Она отложила спицы. Даже в состоянии полусна-полубдения я отметил, что лежал практически голый. На кровати. В комнате. Рядом была Моник.

— У тебя все хорошо? — спросил я.

Она кивнула. «А у тебя?» — написала она.

— Голова кружится. Тошнота. Кто они?

«Наши друзья».

Моник помогла мне встать с кровати и пойти в туалет. Я вымыл лицо холодной водой и оделся. Я чувствовал себя развалиной, как после одновременного употребления коньяка со снотворным. Когда я вернулся в комнату, рядом с Моник стоял К. К.

— Бьорн! — воскликнул он, как будто мы были старые друзья. — Теперь вы выглядите гораздо лучше!

— Не надо смеяться. Я знаю, как выгляжу.

Взглядом, затуманенным газом и остатками сна, я попытался посмотреть ему прямо в глаза. Не очень удачно. Когда я очень устаю или напиваюсь или же когда врачи накачают меня слишком большим количеством розовых таблеток, у меня появляются признаки косоглазия. Толстые стекла очков только подчеркивают эту беду. Косоглазие никого еще не красило.

Стремление окружить себя красивыми вещами не обязательно говорит о тщеславии. Это может означать попытку создать в своей жизни гармонию. Фэн-шуй души. Найти покой в красоте.

Профессор Альдо Ломбарди имел такой вид, словно нашел этот покой. Он принял нас в роскошной квартире с бархатными коврами, живописными полотнами и люстрами эпохи барокко.

Лжец.

— Как дела? — спросил он, накинув личину заботливости, когда я, пошатываясь, вошел в гостиную.

У меня появилось желание съездить ему по физиономии. Но я был слишком слаб.

Альдо Ломбарди виновато откашлялся:

— Сожалею, что ввел вас, в известной степени, в заблуждение. Я ни разу ни солгал. Однако и всей правды не сказал.

Старинные кожаные диваны заскрипели, когда мы сели на них. Служанка принесла поднос с кофе и чаем. Стекло звякнуло, когда она поставила стеклянный поднос с чашками на стеклянный стол с ножками из кованого железа, покрытого серебром. Она налила чай Моник и кофе — К. К., Альдо и мне.

— Кто вы? — спросил я, когда она закрыла за собой дверь. Голос мой дрожал. Это меня раздражало. — Что вы от нас хотите?

— Я прекрасно понимаю вашу подозрительность, — сказал К. К. — Вы, естественно, боитесь, что за похищениями и убийствами стоим мы.

— Такая мысль приходила мне в голову.

— За Евангелием Люцифера охотятся две группировки. Две абсолютно разные группировки. Альдо и я представляем одну из них. Другая — монахи из религиозной секты, известной под названием дракулианцы. Название можно перевести как «кровь дракона».

— Евангелие Люцифера было одним из текстов, которые легли в основу их веры, — сказал Альдо Ломбарди. — Проблема состоит в том, что дракулианцы — как и все прочие — неверно его истолковали.

«Религиозный орден? Который убивает?» — написала Моник и повернула блокнот так, чтобы мы все могли прочитать.

— Парадокс, — сказал Альдо Ломбарди. — Или нет? Такой же великий парадокс, как средневековые Крестовые походы и инквизиция. Или джихад и террористы-смертники у исламистов. В Библии можно отыскать множество примеров того, как жизнью жертвуют, чтобы достигнуть высших целей. Дракулианцы так же, как иезуиты, считают, что цель оправдывает средства. Они следуют заветам Бога и Сатаны.

— Заветам Сатаны?

— Они поклоняются Сатане, — сказал К. К. — Называть их экстремистами совсем не преувеличение. Эти монахи — фанатики, которые во всех отношениях живут в прошлом и прошлым.

— А кто вы? The good guys?[98]

— Мы — исследователи, — сказал К. К. — Ученые. Мы принадлежим к крупной исследовательской организации. Ее кодовое название — проект «Люцифер».

— Что?

— Проект «Люцифер». Группа состоит из ученых разных специальностей. Археологи. Историки. Теологи. Палеографы. Антропологи. Философы. Лингвисты. Физики. Астрономы. Биологи. Математики. Социологи. Психологи. Антропологи. Как пример…

Я посмотрел на профессора Альдо Ломбарди:

— А ваша роль?

— Я один из теологов в этом проекте.

— То, что вы рассказывали о Сатане…

— …истинная правда. В Евангелии Люцифера действительно ничего не говорится о сыне Сатаны. Однако дракулианцы верят, что это там написано. Верят! Они прочитывают древний текст таким образом. Они вкладывают такой смысл в пророчества. Подобно тому, как священники иногда неправильно истолковывают Библию, а имамы — Коран.

— Именно поэтому дракулианцы так стремятся захватить манускрипт, — сказал К. К. — Они хотят облегчить сыну Сатаны путь на землю.

— Все, что я рассказывал об Антихристе, — продолжал Альдо Ломбарди, — базируется на основах веры дракулианцев. Подобно тому как в Библии много ошибок, которые возникли, когда манускрипты переписывались, переводились и истолковывались, так и греческие и латинские переводы Евангелия Люцифера были, мягко говоря, неточны.

— Как вы можете знать, что есть в манускрипте, если вы его не читали?

— Мы прочитали большие куски из него, — сказал К. К. — И мы изучили другие тексты, где о нем говорится. Но нам нужен сам манускрипт.

— Мы вас просим, — сказал Альдо Ломбарди, — передать Евангелие Люцифера нам, мы изучим и расшифруем его.

— Что случится со мной и Моник, если я откажусь?

— Случится? — К. К. тихо рассмеялся. — Не слишком-то вы высокого мнения о нас.

— Я хочу домой! Можно мне уехать?

— Конечно, вы можете свободно ехать домой. Вы вовсе не пленник. Но мы надеемся, что вы останетесь.

— Почему?

— Потому что хотите узнать больше. Потому что вы, как и мы, хотите знать, что скрывает этот манускрипт.

К. К. подлил кофе Альдо Ломбарди и мне. Кружка с чаем Моник все еще была наполовину полной.

— Где сейчас монахи? — спросил я.

— В надежном месте.

— Что это значит?

— Они у нас.

— Я хочу с ними поговорить.

— Они не хотят ни с кем говорить.

— Позвольте мне, по крайней мере, посмотреть им в глаза.

— Почему?

— Они хотели меня убить.

— И что?

— Если бы вы не пришли на помощь, они пустили бы мне кровь. Мне кажется, что у меня есть причины встретиться с ними.

К. К. посмотрел на Альдо Ломбарди, тот покачал головой.

— Не знаю… — протянул К. К.

— Насколько я понимаю, у вас выбор такой. Вы отпускаете меня домой, в этом случае можете навсегда забыть о манускрипте. Или мы будем идти друг другу навстречу.

— Хорошо. Вы встретитесь с ними. Завтра. Но не думайте, что они что-то расскажут.

— Посмотрим. А теперь я жду рассказа о Евангелии Люцифера? Что это за текст? Как он попал в Киев?

— Не так быстро, Бьорн, — вступил в разговор Ломбарди. — Ваши вопросы требуют обстоятельных ответов. Позвольте я объясню… В 1995 году группа археологов под руководством американца Джозефа ван дер Вельта сделала находку во время раскопок в Испании христианского монастыря, который был разрушен, когда римляне потеряли контроль на Иберией в пятом веке. Археологи обнаружили папирусный текст Codex Hispania («Испанский кодекс»), в котором говорилось о Евангелии Люцифера и никейском Вселенском соборе. Проект «Люцифер» был тут же подключен к изучению этого текста. Codex Hispania содержал важные указания, которые помогли нам осуществить систематическую и целеустремленную охоту на Евангелие Люцифера, его третью часть. Именно эта часть находится у вас.

— Разве киевский манускрипт не является полным?

— Евангелие Люцифера вот уже 1700 лет не существует в виде единого документа. Манускрипт был разделен на три части во время никейского Вселенского собора в 325 году. Киевская часть — последняя из трех.

— Понятно. — С моей стороны это было преувеличением. — Позвольте задать вам вопрос. Музеи и архивы во всем мире полны апокрифическими предсказаниями и пророчествами. Почему вы тратите столько сил и денег на текст, о котором никто ничего не слышал? То, что какая-то религиозная секта верит в пророчество о сыне Сатаны, еще не является весомой причиной.

— Вы — внимательный наблюдатель, Бьорн. И обладаете здоровым скептицизмом. Вы правы. У нас есть другая, более важная и притом сенсационная причина.

С торжественным видом К. К. протянул мне папку:

— Прочитайте этот отчет. Здесь много говорится об этой причине.

Секретно — 15 января 1996 года

Евангелие Люцифера (Codex Lucem Ferre) в числе прочих сокровищ было украдено из Второго Иерусалимского храма[99] в 70 году. Манускрипт длительное время рассматривался как магический, еретический и оккультный. В христианское время манускрипт получил греческое название Σατανα Διαθηκ — Satana Diathiki (на древнегреческом «Завещание/Пакт Сатаны»), которое во время увлечения в первые столетия христианскими Евангелиями было изменено на Κατ Εωσφσπον Ευαγγελον— Евангелие Люцифера.

Этот отчет написан о манускрипте Codex Hispania, свитке с папирусным текстом, который был найден в 1995 году в глиняном кувшине на окраине раскопок руин монастыря Святого Павла в Испании. Codex Hispania, найденный американской исследовательской группой во главе с археологом Джозефом ван дер Вельтом из Котсеновского института археологии университета Калифорнии, бросает новый свет на более древний текст Евангелие Люцифера.

На основании радиоуглеродного анализа папирусного свитка мы относим происхождение папируса к 400 году (с разбросом плюс-минус 50 лет), что подтверждает датировку писца (375 год).

Текст на папирусном свитке написан на коптском языке[100] и переведен профессором Кристофером Уоттом.

Codex Hispania оценивается как достоверный рассказ монаха Пофейноса об одном эпизоде, происшедшем на никейском Вселенском соборе 325 года:

Вместе с двумя другими монахами — Никасием и Якобом — Пофейнос получил задание уничтожить еретический текст, известный под названием Евангелие Люцифера. Три монаха через несколько дней покинули Никею с манускриптом в руках.

Codex Hispania важен по нескольким причинам. Самая важная та, что он приводит цитаты из Евангелия Люцифера, которые позволяют оценить содержание, форму и природу манускрипта. Codex Hispania дает также важную новую информацию о том, что случилось с Евангелием Люцифера позже.

Многие мифы и неточные представления связаны с первым Вселенским церковным собором в Никее[101] в Малой Азии в 325 году. Например, такие: церковный собор не ввел христианство простым большинством голосов, он не принимал канон христианской Библии и не утверждал, что женщина обладает душой.

Император Константин созвал ведущих епископов на Вселенский собор в Никею. Основанием послужила, в частности, необходимость разрешить теологические разногласия с арианством — о соотношении между Богом Отцом и Богом Сыном.[102] В то же время император, несомненно, желал консолидировать силу и единство империи с помощью и при поддержке Церкви.

Количество участников точно не установлено. Император Константин пригласил 1800 епископов. По-видимому, собралось около 250 епископов. Собор был открыт 20 мая 325 года и продолжался два месяца.

Важным итогом собора стало утверждение никейского Символа веры.[103] Было также принято решение о том, когда отмечать Воскресение Христово.[104] Важным также является тот факт, что Вселенский собор в Никее стал первым форумом, на котором полномочные представители христиан различных направлений и общин собрались, чтобы прийти к единому мнению по вопросам, вызывающим различное толкование.[105]

Вселенский собор в Никее объединил также церковную власть со светской. Этот собор содействовал таким образом созданию симбиоза христианской Церкви с государственной властью.

Распространен миф о том что собор принял решение сжечь спорные апокрифические тексты. Подобное решение не зафиксировано в исторических источниках.

И тем не менее, по данным Пофейноса, узкий круг епископов решил уничтожить Евангелие Люцифера. Существует теория, что манускрипт содержал в себе формулировки, которые можно было использовать для обмана в среде епископов — противников арианской теории. Однако, поскольку Пофейнос подчинялся епископу, который не поддерживал вызывавшую споры арианскую трактовку императора Константина, такое утверждение вряд ли можно считать обоснованным. Возможно также, что решение об уничтожении было принято из-за предположительно сатанистских симпатий текста. Третья теория, основанная на одном из разделов «Истории Екклесиаста» епископа Евсевия,[106] исходит из того, что в манускрипте содержались магические формулировки, которые при злоупотреблении могли помочь вызвать Сатану. Евангелие Люцифера не упоминается в известных авторитетных источниках о деятельности Вселенского собора. По словам Евсевия, решение о сожжении принималось тайно, и присутствовали при этом лишь немногие епископы. Три монаха — Пофейнос, Никасий и Якоб — получили задание сжечь текст. Ни один из них не был формально делегатом, они были только помощниками своих епископов. О тех, кто давал задание, Пофейнос пишет:

Три монаха получили задание уничтожить еретический текст. Но через короткое время они переменили мнение. Пофейнос пишет:

Трое пришли к единому мнению, что текст надо спасти. Обоснование передается не очень отчетливо — если не считать всеобщего благоговения перед старинным Священным Писанием, — но можно предположить, что эти трое монахов (во главе с Никасием) провели обсуждение задания (подстегиваемые силами, которые выступали против уничтожения). Отсутствие идеологического обоснования наводит на мысль, что возможность подкупа исключить нельзя.

Коррупция может считаться вероятным объяснением, поскольку три монаха своими действиями порывали со своими начальниками — епископами — и тем самым теряли пропитание и статус. Большая сумма денег, возможно, давала им базу для вступления в новую жизнь.

Мотивация — идеологическая, религиозная, принципиальная или финансовая — играет в последующий период менее важную роль. Пофейнос пишет:

Монахи решили встретиться в Фивах и соединить три части манускрипта в Александрийской библиотеке. Но так как они опасались преследования, то решили двигаться тремя разными маршрутами.

Пофейнос родился в семье христиан-коптов[107] недалеко от Фив около 300 года:

В двадцатилетием возрасте Пофейнос был послан в Александрию на севере Египта. Он был монахом-слугой и личным помощником папы Александрийского.[108]

Пофейнос, который вез из Никеи первую часть Евангелия Люцифера, двигался сухопутными путями до Византии,[109] откуда отправился на торговом судне назад в Александрию. О плавании он пишет:

В Египте Пофейнос укрылся в неназванном монастыре среди пустыни, судя по всему неподалеку от Фив. На протяжении многих лет он тщетно ждал своих братьев-монахов:

Пофейнос спрятал манускрипт (первую часть Евангелия Люцифера) в пещере среди пустыни:

В конце жизни по неустановленным причинам Пофейнос перебрался в Испанию в монастырь Святого Павла. Здесь он написал Codex Hispania, о котором рассказывает наш отчет.

Первая часть Евангелия Люцифера, которую Пофейнос привез с собой из Никеи, была найдена пастухом коз в Египте в 1969/1970 годах и попала в руки итальянского теолога Джованни Нобиле в мае 1970 года при содействии местного торговца черного рынка, который имел связи с итальянцем — владельцем антикварного магазина.

Откуда Никасий — неизвестно, и мы не знаем, какому епископу он служил. Пофейнос пишет:

Имя и упоминание о способе прибытия могут свидетельствовать, что Никасий — как и его официально делегированный на Вселенский собор тезка, позже ставший святым,[110] — прибыл из Галлии.[111] Мы можем сделать предположение, что он старше Пофейноса (который говорит о Никасии как о «мудром советнике» и позже как о «старшем брате»). Многие упоминания Пофейноса о Никасии:

— дают нам возможность предположить, что именно Никасий уговорил двух своих собратьев спасти манускрипт от уничтожения. Мы не знаем, что случилось с Никасием. Пофейнос пишет:

Мы можем предположить, что вторая часть манускрипта, которую вез Никасий, была использована дракулианцами. На основании текста второй части Евангелия Люцифера дракулианцы создали религию Судного дня в полном убеждении, что два бога — Бог света, представленный Иисусом Христом, и Бог тьмы, представленный сыном Сатаны Антихристом, — вернутся на землю в физическом обличье и начнут борьбу, которая кончится Армагеддоном и спасением душ.

О Якобе мы знаем мало. Он был монахом из Сирии. Пофейнос называет его «братом». Мы не знаем, какому епископу он служил и когда родился и умер. Пофейнос пишет:

Монах Якоб должен был добираться до Александрии через Византию и Афины. О его кончине ничего не известно.

Совет получил информацию о манускрипте, найденном в Киеве, которая может прояснить судьбу монаха Якоба. Если текст, находящийся сейчас в руках норвежского археолога Бьорна Белтэ, является третьей частью Евангелия Люцифера, то возникает следующая гипотеза: монах Якоб, по-видимому, потерял манускрипт в Константинополе или в его окрестностях. Возможно, его остановили солдаты, которые охраняли императора Константина, или же ограбили разбойники. Вероятно, что затем манускрипт попал в библиотеку императоров Восточной Римской, позднее Византийской, империи.

После битвы под Стиклестадом в 1030 году Харальд Хардроде,[112] ставший позже королем норвежских викингов, бежал в Гардарики,[113] а позднее в Миклагард.[114] Здесь он был на службе Византийского императора. Император имел гвардию, состоявшую из скандинавских наемных солдат.[115] Харальд Хардроде прослужил в гвардии варягов семь лет и был назначен ее начальником. Когда он покидал Византию, у него были несметные богатства. Он не только возглавил грабительский набег на Африку, но и получил богатства во время службы при дворе.[116] Мы предполагаем поэтому, что он — сознательно или, скорее всего, не осознавая — прихватил и третью часть Евангелия Люцифера. Харальд был близким другом великого князя Киевского Ярослава[117] и женился на его дочери.[118] Мы предполагаем, что он оставил манускрипт в Киеве, потому что там было больше ученых людей, чем на его родине — в Норвегии. Эта гипотеза может получить известную поддержку в том факте, что позднее Харальд Хардроде взял трикветр в качестве своего личного символа. Трикветр как символ постоянно встречается в манускрипте.

Если наша гипотеза верна, то третья часть находится в распоряжении норвежского археолога Бьорна Белтэ. Это дополнение написано для того, чтобы обеспечить получение Советом этой части.

РИМ

12–14 июня 2009 года

Читальный зал Секретного апостольского архива Ватикана напоминал нерешительную церковь, которая хотела бы стать библиотекой, но никак не могла решиться. Здесь сидели исследователи с покрасневшими от напряжения глазами, покрытые пылью и погруженные в забытые загадки. На столах — груды книг с потрескавшимися корешками и рассыпающиеся документы, все это снятое с двухэтажных стеллажей или принесенное из подвалов со сводами потолками. Архив содержал документы, пергаменты, письма и книги, которые Католическая церковь собирала почти две тысячи лет.

Разговор с К. К. и Альдо Ломбарди и отчет о Codex Hispania с рассказом о странной судьбе трех частей Евангелия Люцифера возбудили мое любопытство. Когда К. К. и Альдо Ломбарди дали мне необходимую информацию и отправились по своим делам, я покинул здание. Никакой сигнализации. Никаких охранников. Мне кажется, никто за мной не следил, но в это трудно поверить.

Несколько лет назад, изучая исландский манускрипт «Кодекс Снорри», я познакомился с одним из сотрудников Ватиканского архива — Томазо Росселлини. Я спросил о нем в регистратуре. Через несколько минут он вышел и провел меня внутрь. После обязательного цикла притворной радости от встречи и горячих рукопожатий я объяснил, что мне надо. Он помог мне найти свободный стол и привез целую тележку книг, научных трудов и документов, которые содержали материалы о дракулианцах.

В Encyclopedia of World Religions and Sects («Энциклопедии мировых религий и сект») я прочитал, что этот монашеский орден имеет базу в румынских Карпатах. Их аналог римско-католического папы Доминус управляет советом из двенадцати епископов, которые называют себя старейшинами. И по сей день дракулианцы используют римские военные титулы. Такие как легат — командир легиона, или генерал. Оперативные подразделения дракулианцев называются декуриями, так назывались когда-то группы римских солдат из восьми-десяти человек, живших в одной палатке и возглавляемых Примипилом, самым старшим из центурионов. Перелистывая предоставленные мне книги и документы, я добрался до низа кипы и наткнулся на машинописный текст Джованни Нобиле. Как он попал в Ватиканский архив?

Целую минуту я сидел и размышлял над тем фактом, что секта лишила жизни человека, который так страстно изображал их экстремизм. И что они были близки к тому, чтобы лишить крови и меня.

Некоторое время я листал исследование Blut und Heiligkeit: Anthropologie und Metaphysik,[120] объясняющее, почему дракулианцы рассматривали принесение крови в жертву как священное действие. Они разделяли тело и кровь, поскольку этот вид жертвоприношения, по их представлениям, очищает тело и душу. Эти же представления оказали влияние на румынского князя Влада Цепеша, подтолкнувшего Брэма Стокера к написанию книги о Дракуле, и на венгерскую графиню Элизабет Батори, убившую сотни девственниц, чтобы купаться в их крови. Представления о священной и чудотворной силе крови являются, с одной стороны, не новыми и непривычными — с другой. Автор сочинения указывает, что многие христиане как ни в чем не бывало пьют «кровь Христову»[121] во время причастия. Для «свидетелей Иеговы» кровь столь неприкасаема, что они готовы умереть, но не позволят перелить себе кровь в медицинских целях. В одном пассаже о сыворотке правды Sodium pentothal я обнаружил интересное упоминание о предположении дракулианцев, будто бы удаление крови приводит к короткому замыканию в коре головного мозга и умирающий не может лгать. Необъясненной осталась информация, почерпнутая мной из фотокопии заметки из «Нью-Йорк геральд трибьюн», датированной 29 ноября 2007 года:

Я думал, что провел в архиве с полчасика, но оказалось, что прошло уже больше двух с половиной часов. Я поднял голову — и увидел перед собой человека, которого я узнал. Он был удивлен не меньше моего. Я не мог вспомнить, кто он. Но когда он снял очки, я вспомнил. Витторио Тассо. Семиотик, с которым я познакомился у Альдо Ломбарди. Ему было неловко видеть меня здесь, как будто мы, старые товарищи, вдруг встретились в сомнительном порносалоне. Мы перекинулись парой слов, потом он вернулся к своему исследованию хризмы[122] на боевом щите, принадлежавшем королю остготов Теодориху Великому.[123] Я сдал все, что брал под расписку, и не спеша пошел к подземному гаражу. По дороге с телефона-автомата я позвонил инспектору Курту Хенриксену. Он подтвердил, что знает о похищении и акции по спасению. Сказал, что все десять человек, подозреваемых в трех убийствах, были арестованы.

— Так что же все-таки происходит, Белтэ? — спросил он.

Я ответил правду: не имею ни малейшего представления.

Я трясся от страха, когда шел по гаражу и открывал дверь автомобиля. На этот раз не было никаких безумцев. Ни монахов, ни охранников. Я спокойно проехал по римским улицам. К. К. разрешил мне припарковать Боллу во дворе. Моник и я были приглашены на обед к нему в половине восьмого.

Можно быть пленником, не сознавая этого. Многие жены подтвердят, что я прав. Это обнаруживается тогда, когда ты хочешь расправить крылья свободы и тут обнаруживаешь, что кто-то их подрезал.

После хорошего вегетарианского обеда с вином и кофе мы с Моник вернулись в гостиницу. К. К. поехал по делам в посольство на машине Альдо. Я подумал, не взять ли мне бутылку вина из бара в номере и не постучаться ли к Моник. Никогда не знаешь, что нас ждет. Я открыл бар и взял в руки бутылку вина — Accordini Amarone della Valpolicella Classico Acinatico 2005 года, — но, стоило руке соприкоснуться с холодным стеклом, мужество покинуло меня. Полностью одетым я лег на кровать и уставился в потолок, размышляя, что сказала бы и сделала бы Моник, если бы я оказался в дверях с бутылкой и двумя бокалами и с глупой ухмылкой на лице. Вероятнее всего, она бы сочувственно улыбнулась и отослала меня вон. Или выпила бы один бокал, чтобы утешить меня. Я переключил мысли на то, что прочитал за день. Трудно отрицать, что загадка становилась все более увлекательной. Немного позже, размечтавшись, что смогу оказаться наедине с Моник, я собрал все свое мужество и пошел к ней с бутылкой вина и двумя бокалами. В замочной скважине был виден свет. Я постучал. Она тут же открыла и с изумлением посмотрела на меня. Как будто ждала кого-то, но никак не меня. Засмущавшись, я поднял руки с бутылкой вина и бокалами:

— Я подумал, не выпить ли нам по бокалу, чтобы успокоить нервы. Сама понимаешь… Но, может быть, сейчас некстати?

Только тут я заметил, что на ней плащ. А рядом стояли собранные чемоданы и сумки.

«Дорогой! — написала она. — Сожалею! Не могу. Уезжаю. Я думала, что это шофер».

— Куда?

«Домой».

Бутылка и бокалы стали тяжелыми как свинец. Домой… Она и не собиралась прощаться со мной.

«Дирк, — написала она. — Ему хуже. Я должна быть с ним. Надеюсь, ты понимаешь».

— Ты вернешься?

Она посмотрела на меня взглядом, понять который было трудно.

У меня навернулись слезы на глазах. Я стоял в коридоре, в дверях женщины, которую хотел соблазнить или быть соблазненным ею, с бутылкой вина и двумя бокалами и унизительным ощущением человека, которого не просто отвергли, а выбросили из своей жизни, как ненужную вещь.

Моник склонила голову, как будто обдумывая мои слова.

«Сожалею, Бьорн, — написала она. — Правда, должна ехать к нему».

Хотелось так много сказать ей. Например, что я влюблен в нее. Что она невероятно хороша. Но как это сказать женщине, которая едет домой к умирающему мужу? И которой ты, скорее всего, просто-напросто не нравишься.

— Хорошо… — Я планировал пожелать ей счастливого пути, может быть слегка рассмеявшись в конце, но понял, что не владею голосом, и промолчал.

Раньше я думал или, скорее, надеялся, что она будет сопровождать меня в этих приключениях, пока мы в конце концов не разгадаем тайну манускрипта. Но я, как обычно, раздул из мухи слона. По крайней мере, в ее улыбке была нежность. Дверь открылась. Вошел шофер.

— Такой поздний рейс? — спросил я. Больше для того, чтобы что-нибудь спросить.

«К. К. одолжил мне свой личный самолет», — написала она.

— Ну конечно. — А я и понятия не имел, что у него был личный самолет. — Спасибо тебе за все, за все. — Лучше все же мне было промолчать. Голос задрожал на последних словах.

Она погладила меня по щеке.

Чтобы скрыть блеск глаз и покрасневшие щеки, я протиснулся мимо нее в номер, поставил бутылку и бокалы на комод и помог шоферу вынести багаж. Когда вещи были погружены, мы обнялись. От нее хорошо пахло. «Шанель № 5».

«Vaarwel, Бьорн Белтэ», — написала она в своем блокноте. Я не был уверен, означало это «прощай навсегда» или только «до свидания».

Я остался стоять на широкой лестнице гостиницы, когда они уезжали. Я провожал автомобиль взглядом, пока он не исчез в транспортном потоке. Моросил мелкий дождь. Ступенька за ступенькой я стал спускаться вниз к тротуару. Мимо прогрохотал грузовик. Большая группа туристов вышла из-за угла и оттеснила меня на первую ступеньку лестницы, они проходили мимо, погруженные в облако незнакомых языков, жестов и зонтов. Внезапно мне пришла в голову мысль — пойти вслед за ними. Через несколько минут мы уже были на Пьяцца Навона. Тут группа расползлась, как будто мы попали в магнитное поле с двумя полюсами. Я стал проталкиваться через кучки влюбленных парочек, которые окружали фонтаны — под звуки смеха и поцелуев, — и продолжил свой путь до Корсо Витторио Эмануэле II. Я уже почти вышел на Пьяцца Венеция, когда длинный черный седан подъехал к тротуару прямо передо мной. Заднее окно открылось.

— Гуляешь? — спросил К. К.

— Так точно. А ты? Следишь за мной?

— Вовсе нет. Возвращаюсь из посольства. Они предложили подбросить меня домой. А я заметил тебя.

Я не стал распространяться о том, что для этого нужно было сделать большой крюк.

— Моник уехала.

— Я знаю. Дирк. Ему осталось недолго. Бедняга. Хочешь поехать со мной?

— А можно?

— Конечно нельзя.

Я сел рядом с ним. На меня напала какая-то вялость. По пути мы не сказали друг другу ни слова.

Десять монахов были помещены в камеры-одиночки ныне закрытой тюрьмы, которую К. К. разрешили использовать итальянские власти. Такие вещи у К. К. получались очень легко.

Движение по улице перед тюрьмой было перекрыто, она охранялась вооруженными карабинерами, а также транспортной и обыкновенной полицией. Военный вертолет барражировал над кварталом. Шофер, К. К. и я должны были показать паспорта и пропуск с печатью, чтобы нас пропустили дальше.

Во дворе в полной готовности находилась еще одна группа вооруженных солдат.

— Группа захвата, — сказал К. К. Словно это было самое обычное дело. — На случай, если кто-то попытается освободить наших пленников.

В слабом свете карманного фонаря указательный палец Карла Коллинза отбрасывал длинную тень, которая медленно — слово за словом, строчка за строчкой — ползла по стене с поблекшей надписью между трикветром и хризмой, когда-то давно бывшими ярко-красными.

Голос тихий, скорее шепот, когда он переводил старый текст. Он выпрямился и стукнулся головой о потолок.

— Эти катакомбы начали копать во втором веке после Рождества Христова. Но надпись датируется концом четвертого века, — объяснил К. К. — Как видишь, текст содержит явный намек на Откровение Иоанна Богослова, на христианские догмы и на слова монаха-дракулианца.

В колоссальной сети катакомб с туннелями и низкими ходами воздух был прохладный и влажный. Почти незаметный ветерок приносил слабый запах гниения.

Здесь, за пределами старых городских стен Рима, — тысячи умерших римлян и христианских мучеников. В пещерах, нишах и запечатанных надгробиях их отправляли на покой во власть веков. Узкие крутые лестницы вели все глубже в подземелье. В некоторых ходах катакомб все еще лежали тысячи черепов и фрагменты скелетов, к болезненной радости туристов, которые каждый день толпами бродили по этим коридорам.

— Текст и символы не дают логического объяснения, — продолжил К. К. и провел рукой по волосам. — Почему трикветр? Почему хризма, символизирующая Иисуса Христа? И обрати внимание на формулировку «вниз с небес». Более естественным было бы написать «вверх из ада», правда? Ни в одном библейском тексте не написано, что Сатана сходит «вниз с небес» — если не считать того несчастного эпизода, когда Люцифера вместе с его последователями выгнали оттуда. Далее писавший играет игру с Откровением Иоанна Богослова: «похожий на многоголовое чудовище с большим количеством рогов» — и уж чистое издевательство, когда «единородный», как он называет его, сын Сатаны помещается «по левую руку» от отца. Harga-me-giddo-dom означает «Судный день». Это не христианский текст, это святотатство!

Игра теней на лице К. К. делала его похожим на того дьявола, о котором он с таким увлечением говорил. От далекого звука — похожего на коллективный стон душ, нашедших упокоение в катакомбах — я вздрогнул. К. К., кажется, ничего не услышал. Он тщательно рассматривал надпись, которую перевел, глаза были обращены в сторону стены с текстом.

— Ты слышал? — спросил я.

— Слышал что?

— Звук.

— Нет.

— Как стон.

— Боишься, Бьорн?

Я и в самом деле испугался. Не говоря уже о моей клаустрофобии. Как бы то ни было, мы находились у погребений под землей, которая могла в любой момент обрушиться. Хотя катакомбы и простояли без изменений почти две тысячи лет.

— Я слышал звук.

В мелькании карманного фонаря я увидел, что К. К. рассмеялся.

Шофер, который нас привез, ожидал на площади перед базиликой Святого Себастьяна, построенной над самыми старыми римскими захоронениями.

На обратном пути к Виа Венето мы с К. К. задремали в машине.

«До нашей следующей встречи, — написал К. К. на листочке самоклеящейся бумаги, — ты должен это прочитать».

Листочек был прикреплен к стопке пожелтевшей от времени бумаги.

Я отложил стопку в сторону.

Конечно, я понял, чего добивался К. К. Он хотел, чтобы я сделал разминку. Подготовился к разностороннему анализу ада. Но я не такой наивный. Сочинение Джованни Нобиле сорокалетней давности не поколебало ни моего здравого смысла, ни восприятия реальной действительности.

— Скажи мне, — произнес я и посмотрел прямо в глаза К. К., который закуривал сигару, большую и черную, как гнилой банан, — ты пытаешься убедить меня в том, что вы опасаетесь скорого появления сына Сатаны?

— Совсем нет.

К. К. сосал сигару как грудной ребенок, пока она не задымила. Мы вдвоем сидели в его кабинете. Не особенно большом. С окнами во двор. Между двумя высокими книжными стеллажами висела карта мира, в которую было воткнуто много разноцветных булавок.

Я был растерян. В голове у меня вертелось множество мыслей и гипотез.

— Итак, Бьорн, — продолжил К. К., сигарный дым выходил у него из носа, как у огнедышащего дракона, — я прекрасно понимаю, что тебя не обманут ни старые профессора, ни еще более старые надписи на стене. Позволь мне напомнить, что это ты захотел пойти в катакомбы.

— Из-за монаха! Почему ты показал мне рассуждения об аде Джованни Нобиле?

— Чтобы ты имел как можно более широкое представление о его взглядах. — Он втянул грозовую тучу сигарного дыма и стал выпускать его маленькими порциями. — Не исключено, Бьорн Белтэ, что ты тоже можешь что-то узнать для себя.

— Если только пойму, что происходит вокруг меня.

— А чего ты до сих пор не понял?

— Например, вот чего. Ты говоришь, что вы представляете группу ученых. И тем не менее у вас есть группа захвата, которая больше всего напоминает элитное военное подразделение.

— А это и есть элитное подразделение. Проект «Люцифер» имеет в своем распоряжении не только элитное подразделение, но еще и секретных агентов и самое современное разведывательное оборудование, какое только существует. Все имеет свое объяснение. Без этого подразделения и секретных технологий мы никогда не освободили бы тебя. Не многие из нас, — К. К. поднял вверх обе руки с обезоруживающим смехом, — смогут вступить в физическую конфронтацию с кем бы то ни было. Мы — ученые, а не боксеры.

Что-то в его взгляде сказало, что сам К. К. это высказывание к себе не относит.

— Почему ты не расскажешь мне, что мы ищем? Я хочу знать больше!

— Бьорн, есть люди, очень много людей, которые верят в пророчество о сыне Сатаны. Они верят, Бьорн! Они готовы пойти так далеко, насколько понадобится, чтобы пророчество сбылось. Они ждут Сатану и его сына! Вот так христиане ждут второго пришествия Иисуса Христа уже две тысячи лет. Но все это побочная линия по отношению к теориям и гипотезам, над которыми мы работаем уже несколько лет. — К. К. подул на кончик сигары. — Позволь предупредить. Эти теории комплексные и — для постороннего — маловероятные.

— И секретные?

— Ты получишь ответы на свои вопросы. — Тление постепенно съедало сигару. — Мы разрабатываем три гипотезы. Они основаны на знании, полученном из двух первых частей Евангелия Люцифера, и на упоминании в других сочинениях о третьей части.

— Подожди-ка, подожди-ка… Ты хочешь сказать, что у вас есть две первые части?

— Да. Мы этого и не скрываем.

— Они же были утрачены? Исчезли?

— В свое время — да.

— А теперь нашлись?

— Мы имеем первую и вторую части Евангелия Люцифера. Ты, мой дорогой, имеешь третью.

— Первая часть была у Джованни Нобиле…

— Специалисты в университете успели сделать с нее фотокопию.

— А вторая часть?

— Мы нашли ее в монастыре дракулианцев.

Я вспомнил газетную заметку, которую читал в тайном архиве Ватикана.

— Так это были вы? Вы украли манускрипт в монастыре?

— Да. — К. К. посмотрел на меня подчеркнуто снисходительно. — Бьорн, мы украли его у группы религиозных фундаменталистов, обладавших примерно таким же чувством чести и теми же взглядами, которые были у «Аль-Каиды». Можешь сравнить это с кражей лома у вора-домушника. Или компьютера у распространителя компьютерных вирусов.

— Тогда зачем дракулианцам мой манускрипт, если они лишились своего?

— Можно предположить, что они сделали копии.

— Вы смогли прочесть первые части?

— Да. И, впервые ознакомившись с содержанием первой и второй частей вместе, мы увидели, как филигранно и сложно они соединены. И как многое зависит от третьей части, чтобы получить общий смысл. Поддающийся чтению текст в левой колонке — это одно дело. Пророческий и мифологический апокалипсис, включающий биографию автора. Но символы и значки во второй колонке не могут быть прочитаны таким же образом. Они бессмысленны без третьей части. Мы думаем, что ее надо читать вертикально, с самой первой страницы до последней. На основании того, что мы уже прочитали, мы создали три главные гипотезы, которые проверяем. Есть ли среди них верные, мы узнаем, — тут он посмотрел на меня, — когда ты передашь нам третью часть.

Пока я размышлял над тем, почему К. К. сказал «когда», а не «если», он глубоко втягивал дым в легкие.

— Что же ты молчишь, К. К.?

Полночь. Мы сидели на узкой террасе рядом с гостиной. На улице стояла тишина. Изредка проезжал автомобиль или мотоцикл. К. К. принес бутылку «Asti» и два высоких бокала. Я рассказал ему о своем детстве и приключениях в разных концах света.

— Позволь, я отвечу вопросом на вопрос: почему ты мне не веришь?

Мы посмеялись. Друг над другом. Каждый над собой.

— Ты делишь истину на маленькие порции, — сказал я. — Прячешь от меня карты. Ты делаешь вид, будто делишься со мной, но фактически рассказываешь о мелочах. Что ты скрываешь? Какой тайной ты не хочешь со мной поделиться?

— Тайна — уже не тайна, если она известна.

— Возможно, от меня будет больше пользы, если ты мне все объяснишь. Я археолог, К. К. Моя профессия делает меня любопытным. Я хочу знать. Ты должен мне открыться.

— Что ты хочешь знать?

— Ты обо мне знаешь все. Я о тебе ничего. У тебя степень доктора астрофизики Стэнфордского университета. И ты — исполнительный директор проекта «Люцифер». Вот все, что мне известно.

— Во многих отношениях я похож на тебя, Бьорн. Я человек, который любит делать дело.

Белое вино серебрилось в бокалах. Вокруг лампы на террасе с шумом летал большой жук, наконец он наткнулся на лампу и хлопнулся об пол с сухим фатальным стуком.

— Ты женат? — спросил я.

Вопрос удивил его. Он посидел немного, глядя перед собой, потом ответил:

— Был женат. Я женился на моей Сью, нам было по двадцать. К тому времени мы встречались уже пять лет. Правда, мило? Она оставалась в Канзасе, когда я получал образование в Калифорнии. Все закончилось так, как и должно было. Когда я наконец получил докторскую степень, мы развелись. Сью снова вышла замуж и родила двоих детей от парня, который до сих пор торгует скобяными товарами на главной улице в Форт-Скотте. Он — председатель приходского совета, масон, президент торговой палаты в городе. Чарли. Чарли Менкрофт. Чертовски славный парень. — К. К. поднял бокал и посмотрел на меня через стекло, глаз стал большим. — Но вот что кошмарно и так патетически банально, Бьорн, — я так и не смог забыть эту даму. Ты не находишь это смешным? Она уже бабушка. Я не видел ее двадцать пять лет. Вот так. Были другие женщины. Но… ты сам знаешь, как это бывает.

Я прекрасно знал, как это бывает.

— Так ты из Канзаса?

— Мой брат до сих пор владеет фермой, которую завел еще прапрадед в 1856 году. — Он опять прикрыл глаза. — Канзас… Более типичного сельского штата в США нет. Вечерами я любил гулять в темноте. Отсюда интерес к астрономии. Я мог часами сидеть в темноте на пшеничном поле и смотреть на небо. Какое зрелище! Большинству людей хорошенько разглядеть небесный свод мешает свет. Свет большого города, свет на ферме, свет от автомобилей — мир загрязнен светом. Но в Канзасе в пятидесятые годы было темно. Темно, друг! Казалось, я мог протянуть руку и снять с неба звезду.

— Ты часто бываешь дома? В Канзасе?

— Я не был там двадцать пять лет. С тех пор как умер отец. — Он покосился на меня. — Зачем тебе это?

— Хочу узнать тебя поближе.

— Почему ты думаешь, что я тебя все время обманываю?

— Потому что это твоя работа.

— А почему я должен доверять тебе, Бьорн?

— Я не просил тебя доверять мне. — Пауза. — Ты ничего мне не рассказываешь, — продолжал я наседать на него.

— Разве? Мне кажется, я рассказал очень много.

— Я хочу знать больше!

— Давай я скажу тебе вот что. Мы пытаемся понять Евангелие Люцифера и для этого проверяем три гипотезы. Теперь ты знаешь больше, чем половина тех, кто участвует в проекте «Люцифер».

— Какие три гипотезы? Я знаю только об одной: текст предсказывает о пришествии сына Сатаны.

— Придет время.

— Ну вот опять. Ты обещаешь ввести меня в курс дела — и снова ничего.

Несколько минут мы сидели молча.

— Где ты живешь? — спросил я наконец К. К.

— Где живу? М-да, как бы это объяснить? Мой дом — скажем так — расположен под Вашингтоном, округ Колумбия. Но я много путешествую. Рим. Лондон. Хьюстон. Стэнфорд. Поэтому мой дом едва ли можно назвать постоянным местом жительства.

— Место, где мы живем, говорит о нас как о людях. Я живу в многоэтажке в Осло. Это мой дом. Трехкомнатная квартира в многоэтажке.

— А теперь мы здесь. Оба. В Вечном городе.

Мы подняли бокалы и посмотрели в темноту. Я наслаждался виртуозным вкусом «Asti».

К. К. указал на небо:

— Видишь звезды вон там, над крышами? Это Орион. Название происходит, по-видимому, из аккадского Уру-анна — небесный свет. Созвездие возникло полтора миллиона лет назад и будет видно на протяжении еще стольких же. Потом перестанет существовать. Не потому, что звезды погаснут, а потому, что взаимное расположение звезд, наблюдаемое с Земли, изменится. Орион — самое стабильное созвездие в истории человечества. Человечеству только двести тысяч лет. Для нас Орион существовал всегда. Но, как и все другие созвездия, Орион не более чем иллюзия. Мысленное представление, основанное на силе света различных звезд и их взаимном расположении, рассматриваемое с определенной точки зрения в мировом пространстве: с Земли. Зачем я это рассказываю тебе? Не потому, что я астроном. Это хороший пример. Он показывает нам, что ничто в мире не является таким, каким оно нам представляется. Созвездия. Люди, которых ты встречаешь на дороге. Ничто не является таким, каким тебе кажется. И я тоже. Ты видишь лишь маленькую толику меня. А я — тебя. Самое главное, Бьорн, чтобы мы иногда брали на себя смелость доверять друг другу. И если мы не всегда знаем друг о друге все или чего-то не рассказываем, это не обязательно означает, что нам есть что скрывать.

Чтобы не показать, будто меня это совершенно не интересует, я сидел и смотрел на Орион. Или делал вид, что смотрю на Орион. Зрение у меня не из самых лучших. Для меня звездное небо — просто туман.

В свете уличного фонаря я увидел летящее насекомое, может быть цикаду, которая по ошибке залетела сюда из ближайшего парка. Я узнавал себя в ее состоянии отчаяния, в панике, в бегстве от невидимых преследователей, которых вы только ощущаете. Вы знаете, что они есть, но не видите их. Когда насекомое улетело в темноту, за ним бросились две птицы.

Так что же ты таешь, Карл Коллинз? Чем ты не хочешь поделиться со мной?

К. К. допил вино из своего бокала:

— Спокойной ночи, Бьорн. Подумай об этом. Хорошо? Не только ради меня. Но и ради себя самого. Очень важно доверять людям.

май 1970 года

Лучана пришла домой после часа. Вопросительно посмотрела на Джованни: есть какие-нибудь новости? Он покачал головой. Лучана повесила пальто и вошла в гостиную. Даже несмотря на запахи шампуня, мыла и духов, исходящие от нее, Джованни услышал запах лосьона после бритья и сигарет. Или он это внушил себе. Подозрительность была его чертой. Ни один мужчина, имея молодую красивую жену, не может жить, время от времени не испытывая приступов ревности.

— Где ты была?

— Там.

— Там?

— Я не могу быть здесь.

— Они могли позвонить.

— Я больше не в состоянии, Джованни.

— Да-да, конечно. Я понимаю.

— Не в состоянии сидеть и ждать, и ждать, и ждать, когда этот чертов телефон зазвонит.

«Но ты почему-то уверена, что я в состоянии», — подумал он.

— Непривычно слышать проклятия из твоих уст, Лучана.

— Тебе так кажется? Кто-то украл нашу дочь! Джованни! Слышишь ты! Черт! А ты никогда не свирепеешь, да? Черт бы их побрал! Черт, черт, черт! — Она заплакала. — Извини. Я…

Он сказал:

— Тсс!

Она успокоилась.

— Где ты была — там? — Он попытался придать голосу естественное бытовое звучание.

— Я была… на работе.

Пауза длилась не более десятой доли секунды, но он уловил ее.

На работе…

— Три часа?

Она поймала его взгляд; не сейчас, умоляли ее глаза, пожалуйста, не сейчас.

— Ты не рассказала им о Сильване?

— Конечно нет.

— Как дела у Энрико?

Снова этот… взгляд.

— У него… хорошо. Почему ты спрашиваешь?

— Меня интересует все, что важно для тебя, ты же знаешь.

Она взглянула на него, явно не будучи уверенной, как истолковать такую двусмысленность.

— Я кажусь тебе тряпкой? — Он поднял ее подбородок указательным пальцем и посмотрел прямо в глаза, словно его взгляд мог объяснить ей все, что он вынашивал. — Скажи все как есть, Лучана.

— Джованни, ты меня пугаешь.

— Во мне сохранилось не слишком-то много мужского, да?

— Почему ты это говоришь?

— Тебе кажется, что я должен относиться к сложившейся ситуации как-то иначе?

— Перестань, это неправда.

Приступ гнева и жалости к самому себе улегся. Он вышел на кухню и выпил стакан воды.

— Ты раздобыл манускрипт? — спросила она, когда он вернулся в гостиную.

— Нет.

Он рассказал, что произошло. Лучана опять заплакала.

РИМ

14 июня 2009 года

Белые как мрамор, в страшных позах, словно фигуры из подвала ужасов музея восковых фигур, обнаженные монахи купались в крови в лучах утреннего солнца.

Смерть всегда приходит неожиданно. Лобовое столкновение автомобилей на шоссе. Инфаркт. Лопнувшая артерия, лезвие ножа, огонь, опухоль. Даже для безнадежно больного, который неделями и месяцами пытался ускользнуть от нее и теперь собрал вокруг себя всех близких — шепчущихся, ожидающих, — смерть наступает неожиданно. Сейчас? Уже сейчас? Такова смерть.

Но это?..

— О боже! — простонал К. К.

Кровь была повсюду. На полу. На стенах. Даже на потолке. Утреннее солнце вливалось через продолговатые окна камер вверху на стене. Свет отражался в крови, которая застыла темно-красными узорами.

Я быстро отвернулся. Икая, оперся о стену обеими ладонями. Закрыл глаза, борясь с ощущением тошноты и невероятности случившегося.

Голос К. К.:

— Во имя Господа, что тут произошло?

Голос начальника охраны:

— Мы не понимаем!

Резня. Кровавая баня.

Я подумал: «Неужели в человеческом теле столько крови? Пять литров… Неужели пять литров крови — это так много?»

Все, кого отталкивает кровь, думают о цвете, консистенции и о том, что кровь должна быть внутри тела, а не снаружи. Очень немногие думают о запахе. Резком запахе, отдающем металлом. Я очень чувствителен к запахам. Я узнал запах крови задолго до того, как открыли дверь в коридор с камерами. Все время пытался дышать через рот. Девять трупов из десяти лежали на топчанах, каждый в своей камере. Казалось, они спали. Некоторые сложили руки на груди. Один широко раскрыл рот, застыл в беззвучном крике. Другой тупо уставился в пространство. Словно для того, чтобы помешать им убежать, они все еще были прикованы к стене. Тюремная одежда была разодрана на полосы и брошена в угол.

— Все до единой двери, — заверил начальник охраны, — были надежно заперты, когда заключенные были обнаружены мертвыми в положенное время завтрака, в половине восьмого.

Мы перешли в дежурную комнату в коридоре. Даже сюда доходил запах крови.

— Может быть, они убили друг друга? — спросил я.

— Двери были заперты снаружи. Двумя ключами.

— Ну а если кто-то сумел украсть комплект ключей?

— Невероятно!

— А если?

— В камерах нет оружия, ножей, даже бритвенных лезвий.

— Сколько человек дежурило в ту ночь?

— Три группы. Восемнадцать вооруженных мужчин. Двое в коридоре. Четверо в дежурной комнате. Шестеро во дворе. Шестеро на улице.

— Мог ли кто-нибудь суметь пройти мимо всех охранников, войти в запертые камеры, убить монахов, снова запереть двери и исчезнуть?

— Нет.

— Тогда это значит, что охранники были соучастниками?

— Ни в коем случае! Проверенные, надежные люди.

— Профессионалы?

— Самые лучшие.

— Каждого наемника можно купить…

— Только не моих!

— …если заплатить побольше.

— Я предпочитаю пропустить оскорбление мимо ушей.

— Их допросили?

— Конечно. Все, кто дежурил сегодня ночью, на местах. Если бы они участвовали в убийствах, уже давно сбежали бы.

— Если только не остались, чтобы на них как раз не подумали.

— Вы не просто подозрительны. У вас слишком бурная фантазия.

— Когда наступила смерть?

— По предварительному заключению врача, все умерли с пяти до половины шестого утра.

— На рассвете, — сказал К. К. — В это время дракулианцы обычно отнимают жизнь у своих жертв. На рассвете или в сумерках на исходе дня.

В череде охранников, врачей и полицейских был один человек, который резко отличался от остальных.

Крупных размеров, с лысеющей головой, в белой рубашке и синем галстуке с монограммой. Несмотря на толстый живот, редкие волосы и круги пота под мышками, он напоминал хулиганистого мальчишку, который забрался в построенный в буковой кроне деревянный домик и оттуда планировал налет на соседние участки.

— Марк! — окликнул его К. К.

Марк задыхался и двигался рывками, чем походил на фигурку из узкопленочного фильма, пленка которого застревала в кинопроекторе. Обернувшись и обнаружив К. К. через толстые стекла очков, он так и засиял во всем своем добродушии. Можно было подумать, что резня его никак не касалась.

— Это Бьорн, — представил меня К. К., — Бьорн Белтэ.

— А! Археолог! Человек с манускриптом! — Марк встретил мой взгляд с обезоруживающей улыбкой и взял меня за руку. — Маркус Вандерлейден Третий. Все зовут меня Марк, просто Марк. Моего деда назвали в честь Марка Аврелия. Знаешь такого? Это император? Marcus Aurelius Antonius Augustus! — Он провозгласил это имя так громко и торжественно, что привлек по-утреннему недовольные взгляды нескольких охранников. — Что касается «Третьего», обвинять меня не надо. Мой отец — сноб. Единственная причина, по которой меня назвали в честь деда и отца, была та, что он мечтал иметь сына по имени Маркус Вандерлейден — проклятие! — Третий. Как король или кто там еще. Они надеялись, что я унаследую банк. И тогда я встряхнул это чертово благородное генеалогическое древо от самых его снобистских корней до аристократической кроны, приступив к изучению международной политики, а затем внедрившись в сферу государственного управления. Они до сих пор не отошли от шока. Вот я и рассказал свою биографию в самом сжатом очерке.

— Что вы здесь делаете?

— Здесь? Здесь, в тюрьме? Здесь, в Риме?

— Марк входит в мой штаб, — сказал К. К. — Он…

Громкий крик прервал К. К.:

— Мистер Коллинз!

Начальник охраны поманил К. К., и они вошли в камеру Примипила.

— Так что же вы делаете в тюрьме?

— Хороший вопрос. Дьявольски хороший вопрос. Какого черта делаю я здесь? — Он остановился, размышляя, как будто вопрос касался загадки Вселенной. Потом он как бы пришел в себя. — Я вам кое-что покажу.

Он потянул меня в первую камеру.

Монах с большим носом спал мирным сном в луже застывшей крови. Обнаженный. Окровавленный. Белый. Он казался ненастоящим, как будто его тело заменили куклой.

На стенах кровь. Впечатление ужасное. Поэтому на слово я обратил внимание только тогда, когда проследил за взглядом Марка.

На стене кто-то нарисовал трикветр и кровью написал большими рукописными буквами:

Я почувствовал ужас и отвращение.

Кто написал его? Монах перед смертью? Убийца?

— Подобные слова написаны во всех камерах, — сказал Марк.

— Что написано в других камерах?

— Не знаю. Разные слова.

— Что это значит?

— Мы еще не знаем. Сначала надо перевести. Мы думаем, что это по-румынски. Монахи написали какое-то сообщение своей кровью и умерли.

— Зачем?

— Для всех дракулианцев написанное кровью имеет сакральное значение. Кровь священна. Если написать сообщение кровью многих умирающих, то это придаст особую силу молитве. Точно так же у христиан молитва всей собравшейся общины, по-видимому, имеет особый вес у Бога. Идем!

Во второй камере монах лежал лицом к двери, как будто ему больше всего хотелось увидеть реакцию тех, кто войдет. На лице жуткая гримаса: глаза широко раскрыты, губы оттянуты назад, зубы обнажены. На стене он написал:

Под буквами и трикветром стекавшая кровь застыла темно-красными полосами.

— Ужасно, правда? — прошептал Марк.

— Сначала sfant. Теперь sange. Их монастырь называется Sfant sange.

— Так оно и есть. По-румынски это значит примерно «святая кровь».

Только камера Примипила была недоступна, там работали техники. Марк и я записали разные слова, переходя из камеры в камеру. В конце концов мы получили такой список слов:

— О чем тебе говорят эти слова? — спросил Марк.

— Не очень о многом, если не считать «святой крови». Я предполагаю, что Satana — это Сатана. Harma-me-giddo-dom означает «Судный день», Армагеддон.

«Но почему именно эти, на первый взгляд бессмысленные, слова?» — подумал я. Почему они не написали, кто их убил? Этот вопрос дал толчок внезапному и дикому предположению. Против своего желания я понял, что произошло. Я взглянул на Марка:

— Вы ведь тоже поняли, что произошло?

— А вы?

— Думаю, что понял.

— Нам надо поговорить. Можем мы встретиться в посольстве через несколько часов?

— В посольстве?

— Я там работаю.

— Вы дипломат?

— Скажу правду: я работаю в ЦРУ.

— Бьорн…

Если крик может быть замедленным, то это был замедленный крик.

К. К. стоял перед камерой Примипила. Голос звучал странно. Как будто у него была плохая новость, которую он очень не хотел мне рассказывать. Он помахал мне, мягко взял за руку и ввел в камеру.

Трупные судороги — каталептические спазмы — один из самых жутких феноменов судебной медицины. Человек, умирающий в экстремальном физическом или психическом напряжении, может застыть в самой неестественной позе в момент смерти.

Примипил был единственным монахом, из десяти, кто не лежал на топчане. Он молился, стоя на коленях.

Он умер — обнаженный, стоящий на коленях, молящийся — с кровью, вытекающей из тела. Так он и застыл. Голова направлена вверх. Как будто он искал того бога или дьявола, которому посвятил свою жизнь. Колени на полу. Локти опирались на матрас. Руки и длинные пальцы прижаты друг к другу. Рот приоткрыт.

Если бы я приложил ухо к его губам, я услышал бы, возможно, эхо его последней молитвы…

На стене почти исчезли под стекавшей кровью трикветр и шесть слов на краске цвета беж.

К. К. положил руку мне на плечо. Как отец.

Долго стоял я, читая слова:

Аналогично рептилии — из тех, у которых невероятно длинный язык, а глаза смотрят во все стороны, — Маркус Вандерлейден III был помещен в стеклянную клетку, которая очень напоминала террариум. Охранник проводил меня от входа до стеклянной клетки Марка в большом конторском зале. Мы пожали друг другу руки.

— Уже готов перевод, — сказал он и пододвинул мне стул.

— Что там написано?

— Собственно говоря, слова не имеют смысла. Переводчик говорит, что предложений там нет. Между словами нет грамматической связи. Переводчик думает, что люди писали слова независимо друг от друга. И все же… Если соединить слова хронологически и логически, забыть о грамматике и добавить порцию здравого смысла, то получится сообщение примерно такое… — Он поднял листок с письменного стола. — «Святая кровь! Господин Сатана спит, как труп, в пирамиде и проснется в Судный день. Бьорн Белтэ! Манускрипт! Сейчас! Слава тебе, Сатана!»

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы переварить эти слова. Даже с переводом сообщение казалось бессмысленным. Сатана спит, как труп? В какой пирамиде?

— Почему они называют меня?

— Это приказ. У вас манускрипт. Они хотят заполучить его! С помощью Сатаны!

— Чем им поможет то, что они написали мое имя? Кровью? На стене?

— Написав священное послание кровью, они надеялись вызвать Сатану. Они пытались призвать тебя отдать им манускрипт. Магия крови, Бьорн. Молитва, обращенная к Сатане.

Это было смешно. И в то же время довольно пугающе. Любой человек, имя которого было написано кровью умирающим сатанистом, поймет, что я хочу сказать.

— Подействовало? — спросил он наполовину шутливо. — Если подействовало… хоть немного… можешь передать манускрипт К. К.

— Вы на него работаете?

— Yes, sir! Строго говоря, я сотрудник ЦРУ. Но в последние годы я вхожу в состав проекта «Люцифер». — Марк изобразил пальцами когти и сделал страшное лицо. — Формально в посольстве я руковожу отделом геополитического анализа. Но сейчас я полностью занят делами К. К. Раньше я сидел в Лэнгли и в ЦРУ занимался сообщениями, которые «Аль-Каида» передавала через Интернет.

— Так вы тайный агент?

Марк рассмеялся.

— Как видите, — он похлопал себя по животу, — я не агент. Не работаю в поле. Я — бюрократ. Аналитик, работающий за письменным столом. Человек, читающий документы и отчеты и пишущий свои отчеты. Бьорн, давайте обменяемся мячами. Что вы думаете о сообщении, которое они написали на стене?

— Примипил, видимо, знал о предстоящей резне. Он упоминал о сообщении, когда мы с К. К. приходили вчера к нему в камеру. Все было спланировано заранее.

— Интересно. Вы сказали, что поняли, как были совершены убийства?

— Конечно. Но этой информацией я поделюсь с К. К. И он уже решит, надо ли передавать ее ЦРУ.

Маркус поудобнее уселся на стуле, который скрипнул под ним.

— Я расскажу вам, чем мы тут занимаемся. В ответ вы должны будете поделиться со мной информацией, которой у меня нет. Я знаю, что Альдо и К. К. рассказали вам о пророчестве насчет сына Сатаны — Антихриста. Увлекательно. Но притянуто за уши. Чистой воды «Ребенок Розмари», «Изгоняющий дьявола», «Предзнаменование».[133]

— Какое дело аналитику ЦРУ, работающему против «Аль-Каиды» до теологических теорий о сыне Сатаны?

— Для начала надо расширить перспективу. Вера в Сатану, демонов и злых духов широко распространена в некоторых религиозных, особенно фундаменталистских, кругах. Как бы то ни было, о них написано в Библии, Коране и других религиозных книгах. Если человек предпочитает верить в священные книги буквально, как это делают многие, то дьявол и его демоны непременно должны быть обнаружены. В некоторых сектах и общинах стремление к гибели мира, к Армагеддону глубоко укоренилось. Эсхатология. Учение о конце света.

— В древнескандинавской мифологии это называется Рагнарок,[134] — добавил я. — Там были боги и йотуны — злые великаны, — которые сражались друг с другом.

— Рагнарок состоит в родстве с Армагеддоном христиан — представлением об окончательной битве между Богом и Сатаной. Это не какие-то пустяки. Почитайте Откровение Иоанна Богослова! Настоящее светопреставление из града, огня и крови, молний и грома, смерти и разрушений! Горячие схватки! Религиозные фанатики воспринимают этот текст буквально — не как аллегорию. Во многих религиях, не в последнюю очередь в христианстве и исламе, Судный день — фундамент веры. Без Судного дня жизнь будет протекать без цели и смысла. Судный день, как ни парадоксально, — ультимативная цель религии.

— Какое отношение все это имеет к Евангелию Люцифера?

— Дракулианцы верят, что Евангелие Люцифера предсказывает не только дату Судного дня, но и его протекание.

Манускрипт, по сути, каталог и руководство к действию. Проблема состоит в том, что очень важные детали описываются только в третьей части. А не в первых двух. В первой части есть формулировка: «Через 1 647 000 дней Земля родится после harga-me-giddo-dom». Как понять такое предсказание? 1 647 000 дней, как ни крути, очень точное указание времени. Евангелие Люцифера было написано 4500 лет назад. «Через 1 647 000 дней» — это ведь наше время. Это может случиться в любой день, строго говоря. Manana?[135] В 2012 году? Самое позднее — в 2024? Но вообще, что такое harga-me-giddo-dom? Армагеддон придет в виде атомной войны на Среднем Востоке? Какие страны будут вовлечены? Иран? Ирак? Пакистан? Израиль? Нападение террористов начнет третью мировую войну? Такие вопросы и смутные толкования получат разъяснение в тексте. Это одна из причин, почему ЦРУ участвует в охоте на загадочный древний манускрипт.

Он продолжил раньше, чем я успел задать вопрос:

— Дракулианцы прочитали текст с точки зрения Сатаны и всеми силами пытаются приблизить конец света. В монастыре в Карпатах они подготовили не только зал, где Сатана оплодотворит блудницу, но еще и родильную комнату и очаровательную детскую, где ребенок дьявола будет расти. Если бы они остановились на этом! О дракулианцах мы все-таки кое-что знаем.

— Разве еще кто-то замешан в этом деле?

— Одна из соперничающих с «Аль-Каидой» экстремистских группировок называет себя «Яум аль-Киямах», что означает «Судный день». Группировку возглавляет исламист-фанатик, сторонник джихада, располагающий огромными финансовыми ресурсами. Как и в случае с дракулианцами, поддерживающие его теоретики нашли в священных текстах многочисленные упоминания о том, что Аллаху нужна помощь правоверных, чтобы Судный день настал.

— Ничего удивительного. Коран почти каждый мулла толкует по-своему.

— Есть и еще много общего. В пятом веке дракулианцы создали понятие sanctus bellum — священная война, аналогичное джихаду у исламистов. Сейчас две экстремистские группировки: дракулианцы и «Яум аль-Киямах» — нашли друг друга. Можно говорить о партнерстве, пришедшем из ада! Они считают, что Судный день не произойдет сам по себе как результат каприза богов. Поэтому хотят осуществить его от имени богов.

— Как? При помощи террора?

— Очевидно. Но что может быть целью террористической атаки, которая начнет мировую войну? Взорвать бомбу в «Куполе над скалой»?[136] В здании ООН? На нефтяной платформе? Во время вручения премии мира в Осло? На спортивных соревнованиях вроде Олимпийских игр, чемпионата мира по футболу или Суперкубка?[137] Устроить химическую или радиоактивную атаку на один из западных мегаполисов? Взорвать, например, «грязную бомбу»[138] в Нью-Йорке?

На протяжении долгих секунд я представлял себе жуткие картины, одну за другой. Марк перестал говорить.

— Вы молчите, — констатировал он.

— Я размышляю.

— О чем?

— То, что вы мне рассказали, по-видимому, секретно. Совершенно секретно.

— Конечно.

— И тем не менее вы рассказываете это мне. Ни с того ни с сего. Почему?

Марк с удивлением посмотрел на меня:

— Потому что К. К. попросил меня об этом.

— Ты просил Марка встретиться со мной?

К. К. бросил на меня усталый взгляд, тяжело вздохнул. Он опустил в своем кабинете жалюзи. Вместо резкого утреннего света комнату наполнял мягкий свет настольной лампы.

— Да? — сказал он. — Что-то не так?

— Почему ты не рассказал мне, что это ты организовал нашу встречу?

Он негромко рассмеялся:

— Ты что же думал, что можешь встретиться с Марком за моей спиной? Что он доверит тебе какие-то секреты, а я не буду об этом знать?

За стеной звонил и звонил мобильный телефон. Лицо К. К. было серым, он явно устал. Слишком долго я видел в К. К. только противника, потенциального врага, того, кто пытается меня обмануть и захватить манускрипт. Ну а вдруг все мои подозрения напрасны и являются лишь последствием моих неврозов? Я не допускал мысли, что К. К. может оказаться четным и искренним человеком.

— Ты очень устал, — сказал я.

— Спасибо за сочувствие. Все хорошо.

— Я знаю, как умерли монахи.

— Неужели знаешь?

— Ты ведь тоже догадался?

— Результаты вскрытия ожидаются с минуты на минуту. Какая теория у тебя?

— Самоубийство.

— Я думаю так же. Вопрос в том, как они его осуществили.

Кто-то стал стучать в дверь так сильно, словно хотел проломить ее. Кулаком.

— Входи, Дик! — крикнул К. К.

Шефа безопасности проекта «Люцифер» звали Дик Стоун,[139] именно так он и выглядел. Он был такой широкоплечий и мускулистый, что я забеспокоился, достаточно ли ему места в дверях, или он разнесет в пух и прах и дверь, и часть стены, проходя внутрь.

— Что стало известно? — спросил К. К.

— Самоубийство.

— Способ?

— Зубы.

— Зубы?

— Они прокусили вену у кисти.

— Друг у друга?

— Каждый сам себе.

Пауза.

Я содрогнулся и попытался избавиться от картины, которая появилась перед глазами.

— Боже милосердный… — сказал К. К.

— Разве это возможно? — спросил я.

Дик Стоун стоял не шевелясь, будто вопрос касался не его.

— Они принесли себя в жертву, — сказал К. К. — Как мученики sanctus bellum.[140] Они пожертвовали собой, чтобы достичь вечного блаженства.

— Сэр? — нетерпеливо сказал Дик Стоун, как будто больше не мог ждать и хотел вернуться в зал вскрытия и рассмотреть все раны подробнее.

Когда Дик покинул нас, я остался сидеть и смотреть на К. К. Наконец я выкрикнул предположение, которое жгло меня с того момента, как К. К. и я стояли в камере Примипила:

— Сообщение монахов тебе о чем-то говорит, ведь правда? О чем-то большем, чем ты мне рассказал?

К. К. пожал плечами, придав лицу притворно равнодушное выражение. Вот теперь я начал узнавать его.

— Мне сообщение кажется непонятным. Но ты что-то знаешь, К. К., я вижу это. Ты знаешь, на что они намекают.

— Если бы я был тобой, я тоже гадал бы и строил предположения.

— Ты рассказывал мне, что у вас есть три гипотезы о содержании Евангелия Люцифера. Три гипотезы. Три части. Три монаха. Три — везде. Ты попросил Марка рассказать мне об одной из гипотез. А как насчет двух других?

— Тебе придется подождать, Бьорн.

— К. К., ты хочешь иметь манускрипт. Но ты ничего не рассказываешь. Я такой же упрямый, как ты.

— Что правда, то правда.

— У меня есть манускрипт. У тебя есть тайны. Если ты хочешь иметь то, что есть у меня, ты должен поделиться со мной. Рассказать все, что ты знаешь!

Под толстыми стеклами очков мои глаза с красными прожилками выглядели, вероятно, ужасно настойчивыми.

— Бьорн… — сказал он, словно добродушный папаша своему строптивому сыночку.

— Я ведь могу уехать домой, чтоб ты знал!

— Не надо упрямиться.

— Я хочу узнать о двух других теориях!

К. К. тяжелым взглядом посмотрел на меня:

— Их изучают в Англии, а не здесь, в Риме.

— Тогда поехали туда!

— В Англию?

— Конечно.

— Бьорн, так дело не пойдет…

ВИНДЗОР

15 июня 2009 года

По небесному своду пронеслась падающая звезда. Далекие галактики и звезды поблескивали в темноте Вселенной. Слабо мерцая, Млечный Путь вплывал в неясные очертания тумана.

— Роскошно, правда? — спросил К. К. в восторге. — А как насчет спутника? — Запрокинув голову, уперев руки в бедра, он следил за полетом кометы через небесное пространство. А я полулежал на диване с откидывающейся спинкой и наблюдал за хищной атакой черной дыры на близлежащие вселенные. — Джофф! Спутник!

Через десять секунд в поле зрения появился спутник связи. Медленно и грациозно он проплывал мимо нас, на блестящей поверхности его вспышками отражались солнечные лучи.

— Как видишь, Бьорн, мы можем…

К. К. вдруг замолчал. На заднем плане из глубин космического пространства показался квазар.[141]

— Джофф? Что это значит? Джофф?

Квазар во всем своем великолепии приближался к нам. Я прилип к стулу. Когда он подошел к нашей Солнечной системе, случилось то, что должно было случиться: квазар взорвался в ослепительной и совершенно беззвучной вспышке света, которая уничтожила Солнечную систему и ее окрестности за десятую долю секунды.

— Опа! — сказал чей-то голос. Это был Джофф. — Прошу прощения.

— Квазар? — воскликнул доктор Ян Максвелл. Он все время стоял, прижавшись к стене в темноте, позади К. К., а теперь выступил вперед, как бог, которого вызвали навести порядок в космическом хаосе. — Извините меня, — сказал он нам. — Одну секунду. Джофф? Джофф! Какого черта появился этот квазар?

Доктор Максвелл был научным руководителем Виндзорского астрономического института. Рыжие волосы, веснушки, круглые очки. И пластырь на лбу. Во время перелета из Рима К. К. рассказывал мне, каким уважением доктор Максвелл пользуется в астрономических кругах.

В этот момент включили свет.

— Sorry, sorry, sorry, — продолжал повторять бормочущий голос, целый поток извинений. Голова Джоффа выглянула из высокотехнологичного центра управления планетарием в углублении в центре пола. — Sorry! Я работал над взрывом квазара до поздней ночи. И по ошибке, видимо, скопировал весь файл в папку нашей Солнечной системы. Позор мне!

— Джофф! — сказал доктор Максвелл с наигранным терпением. — Ты знаешь, так же как и я, что квазар в нашей части Вселенной…

— Знаю, знаю, — прервал его Джофф. — Извините, я немедленно уничтожу этот файл.

К. К. добродушно подмигнул мне:

— Наш планетарий может показывать картины и анимации, рядом с которыми другие планетарии выглядят как домашние кинопроекторы восьмидесятых годов. — Он сел на диван рядом со мной. — Как видишь, Евангелие Люцифера можно прочитать самыми разными способами. Доктор Максвелл несет ответственность за одну из гипотез. Ян, продолжишь?

Моложавый рыжий мужчина подошел и встал перед нами:

— Наше исследование текста связано с теорией, направленной в сторону — скажем так — космического пространства. Мы говорим по-прежнему про Судный день. Но в другом смысле. Некоторые формулировки Евангелия Люцифера заставляют думать о столкновении Земли с астероидом.

Несколько секунд было тихо.

— Бьорн? — позвал меня К. К.

В отличие от большинства людей нам, альбиносам, трудно бледнеть. Я не знаю, где в этот момент была моя кровь, но в головной мозг она точно не поступала.

Я не мог думать ясно. Поднял руки в знак того, что мое сердце все еще билось и мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя.

— Что именно, — спросил я наконец, — заставило вас думать о страхе перед таким конкретным явлением, как астероиды?

— Дело в двусмысленных формулировках исследуемого манускрипта. Текст написан на чужом для автора языке, которым он к тому же владел не очень хорошо, — сказал К. К.

На экране под потолком появился текст:

— Это из первой части Евангелия Люцифера, — сказал К. К — Той, которую нашли в пещере в Египте в 1970 году. Ее привез в Италию профессор Джованни Нобиле. Слова harga-me-giddo-dom мы встречали раньше. «Судный день». Аккадское слово «восстанет» можно также перевести как «расцветет» или «проснется».

— А остальное?

— «Небесный объект» немного расплывчато, потому что на аккадском языке это значит всего лишь «что-то, находящееся на небе» или «что-то, пришедшее с неба». «Небесный объект» может быть истолкован как «комета» или «астероид», но может означать и «божество». Нюансы утрачиваются при переводе. Аккадский язык красочен и метафоричен по сравнению с сухими современными языками. Так какое слово выбрать для перевода? Большой объект на небе — это астероид или бог?

Я ничего не сказал. Абсолютно ничего. Когда тишина стала гнетущей, К. К. продолжил:

— Так что, возможно, речь в Евангелии Люцифера идет не об Армагеддоне, вызванном человеком, а о природной катастрофе апокалипсических размеров.

— Астероид, — ответил с опозданием на вопрос К. К. доктор Максвелл. — Если на Землю попадет астероид достаточно больших размеров, то последствия будут катастрофическими. Цивилизация будет уничтожена.

— Почему в 2009 году мы должны учитывать астрономические пророчества тысячелетней давности? — спросил я.

— Наши предки были выдающимися астрономами, — сказал доктор Максвелл. — Астрономия была одной из первых наук, из которой потом выросли философия, математика, физика, химия. Ну и религии тоже. Но это совсем другая история.

— Вопрос хороший, — сказал К. К. — Зачем тратить время, силы и деньги на гипотезу, основанную на манускрипте того времени, когда у людей не было даже бинокля? Как, доктор Максвелл?

— В узком смысле — так. Астрономы в прошлом, возможно, наблюдали комету или траекторию полета астероида и точно зафиксировали время и место его прохождения по звездному небу, так что мы можем использовать данные для вычисления этой траектории. Мы будем знать, когда она столкнется с Землей. Эти траектории могут быть определены по третьей части Евангелия Люцифера. — Доктор Максвелл нажал на кнопку пульта, у которого был вид, по меньшей мере, пульта авиалайнера. Свет стал приглушенным, на своде планетария опять появилось звездное небо. — Есть много видов метеоритов, астероидов и комет. Метеориты — самые маленькие. Большинство имеет размер с песчинку или с камешек, самые большие — до десяти метров.

На экране планетария возникло метеоритное облако, которое превратилось во вспышку пламени и пыли.

— Астероиды — каменные глыбы, пойманные притяжением нашей Солнечной системы, — продолжил доктор Максвелл. — Самые большие — в диаметре достигают нескольких сотен километров.

Появился астероид, неровная гигантская скала, плывущая по космическому пространству.

— Некоторые астероиды пересекают траекторию Земли при ее вращении вокруг Солнца, — сказал К. К. — И среди них очень немногие иногда проходят в опасной близости.

— Кометы, — сказал доктор Максвелл, — еще более проблематичны. — Пультом он вызвал комету с хвостом из пыли и газа. — От астероидов кометы отличает наличие хвоста.

Изображение Вселенной задрожало и сменилось другим, которое было почти таким же.

— Вот так, — сказал доктор Максвелл, — космическое пространство выглядело в Китае 2250 лет назад. Видите комету справа? Комета Галлея — такой ее видели китайские астрономы. В последний раз мы ее наблюдали в 1986 году. В следующий раз это случится в 2061-м.

Изображение на звездном небе дрогнуло, как это бывает при переключении каналов телевизора, — появилась новая комета.

— Комета Галлея вполне предсказуемая, но другие появляются совершенно неожиданно. Комета Хейла — Боппа была обнаружена в 1995 году. Она вернется в 4377 году. Комета Хякутаке прошла мимо Земли в 1996-м. Ее ожидают через сто тысяч лет или около того.

— Как велик риск столкновения кометы с Землей? — спросил я.

На своем пульте доктор Максвелл вызвал анимацию траекторий планет Солнечной системы и перекрещивающихся с ними траекторий астероидов и комет.

— Мы знаем примерно 5500 астероидов около Земли и до 4000 комет, проходящих в окрестностях Солнца.

— Неопасные метеориты встречаются нам все время, — сказал К. К. — Раз в тысячу лет на Землю попадают крупные объекты вроде того, который упал в районе Тунгуски в России в 1908 году. Совсем недавно, в марте этого года, подобный астероид прошел рядом с Землей на расстоянии всего в шестьдесят тысяч километров.

— А в будущем? — спросил я.

— Самый большой и опасный астероид, о котором мы знаем, называется 2007 VK184. Он пройдет мимо Земли или попадет в нее в 2048 году. Проблему составляют не астероиды и кометы, о которых мы знаем. Проблема с теми, о которых мы не знаем. И возможно, Евангелие Люцифера могло бы нам дать предварительную информацию.

— А зачем? Разве можно сделать что бы то ни было, чтобы помешать столкновению?

— Конечно, — сказал доктор Максвелл. — Но нам нужно время. Время планировать защитные мероприятия. Все зависит от размера астероида. Мы можем взорвать его с помощью ядерного оружия. Мы можем помочь ему изменить траекторию. Но чтобы подготовить подобную акцию спасения, нужны годы. Поэтому нам надо знать, когда ожидать такой визит.

— Вот для чего, — сказал К. К., — нам нужна полная версия Евангелия Люцифера.

Я смотрел на небесный свод надо мной. Внезапно мне пришла в голову мысль — любознательность у меня в крови, — и я спросил:

— Как вы думаете, есть там жизнь?

— Жизнь? — переспросили К. К. и доктор Максвелл в один голос.

— Да. Разумная жизнь.

— Бесспорно! — сказал доктор Максвелл.

— Конечно, — сказал К. К.

— Фактически астрономы всего мира ищут разумную жизнь изо всех сил, — сказал доктор Максвелл. — Уже в 1960 году астрономы из Корнуэльского университета начали ловить сигналы из района звезд тау Кита и эпсилон Эридана. При помощи радиотелескопа в последующие годы был осуществлен целый ряд проектов SETI — Search for Extra-Terrestrial Intelligence.[142]

— Более вероятно предположение, что жизнь где-то в космосе есть, чем то, что ее там нет, — сказал К. К. — Только на небольшом пятачке Млечного Пути астрономы идентифицировали четыреста экзопланет, то есть планет, которые вращаются вокруг своего солнца. В марте этого года НАСА запустила космический зонд «Кеплер» с телескопом и спектрофотометром, который должен помочь нам найти другие экзопланеты. Во Вселенной их миллион миллионов.

Доктор Максвелл продолжил:

— Уравнение Дрейка было создано Фрэнком Дрейком в 1960-е годы, чтобы установить вероятность жизни в нашей Галактике. Не просто жизни, а разумной жизни. Данные ошеломляющие. Джофф! — крикнул он. — Ты можешь вывести на экран уравнение Дрейка?

Вместо звездного неба на потолке появилась формула:

— Я не буду входить в детали…

— Ладно-ладно.

— …но ограничусь тем, что скажу, что N определяет шансы появления разумной жизни в какой-то вселенной. Отсюда N — функция таких астрономических параметров, как количество звезд с системой планет, количество планет, которые потенциально могут развить примитивную и разумную жизнь, и так далее.

— И что в итоге?

— Итог не подлежит обсуждению: абсурдно предполагать, что Земля — единственная планета Млечного Пути, на которой есть разумная жизнь.

май 1970

Ожидая, Джованни прислонился к фонарному столбу. В фетровой шляпе и серой хлопчатобумажной куртке, он имел вид безработного исследователя, который бродит вокруг Григорианского университета в надежде устроиться на работу. Велосипед он оставил в узком переулке, таком узком, что преследование на автомобиле было бы невозможно. Темные очки скрывали глаза, которые внимательно наблюдали за всеми входящими и выходящими. Университетский представительский автомобиль «Фиат-2300» подъехал к тротуару, двигатель продолжал работать. Джованни оторвался от фонарного столба и стал медленно приближаться ко входу. Декан Сальваторе Росси вышел вместе с двумя египтянами. Один нес дипломат из черной кожи. Росси сказал что-то, отчего египтянин рассмеялся. Джованни продолжал приближаться. Шофер в униформе, увидев Росси и египтян, вышел из машины и открыл заднюю дверь. Декан ужасно стремился показать уважение к гостям и стал извиняться за убожество автомобиля. Джованни услышал, что он сказал что-то про аэропорт Фьюмичино.

— No problem, — ответил один из египтян, — we have plenty of time.[143]

Джованни подошел и встал перед ними. Росси и египтяне остановились.

— Джентльмены, — сказал Джованни и сжал рукоятку пистолета в кармане, — мне очень жаль, но я вынужден просить вас отдать мне дипломат с манускриптом.

— Профессор Нобиле? — произнес Росси, ничего не понимая.

— Манускрипт! — потребовал Джованни.

— Это два представителя из Каирского музея, — объяснил декан, как будто Джованни не понял, что тут происходит.

— Я вынужден по причинам, о которых расскажу позже, просить отдать мне манускрипт.

— Не будьте смешным!

Джованни вынул из кармана пистолет.

Египтяне отступили назад.

— Профессор! — воскликнул декан.

— Примите мои извинения.

— Вы сошли с ума?

— Прошу отдать мне манускрипт!

Египтяне обменялись репликами на арабском языке.

— I am very sorry,[144] — обратился декан к египтянам. Потом обернулся к Джованни, негромко и зло сказал: — Боже милосердный, профессор Нобиле, что вы тут вытворяете?!

— Сейчас я не могу этого объяснить. Но мне нужен манускрипт.

— Какая чушь!

— Дело идет о жизни и смерти.

— Уберите пистолет!

— Я не шучу!

— Возьмите себя в руки, профессор Нобиле! Это очень серьезное дело!

Джованни направил пистолет в сторону египтянина с дипломатом. Тот испуганно подскочил на ступеньку вверх.

— The manuscript! — крикнул Джованни и помахал пистолетом.

Несколько прохожих, увидев пистолет, постарались скрыться побыстрее.

— Профессор! Джованни! Нобиле! — резко произнес декан с ударением на каждом слове.

Джованни подошел к египтянину с дипломатом. Испуганный египтянин поставил дипломат на ступеньку и поднял вверх обе руки. Джованни схватился за ручку. То же самое сделал второй египтянин. Они стали тянуть дипломат каждый в свою сторону. Свободной рукой египтянин попытался ухватиться за пистолет. Джованни отдернул руку. Египтянин стал трясти его за куртку.

— Отпусти! — закричал Джованни по-итальянски.

Египтянин замахнулся.

Выстрел прозвучал, когда кулак египтянина ударил Джованни по плечу. Многочисленные туристы на Пьяцца делла Пилота закричали. Египтянин отпустил дипломат. Распространился резкий запах пороха. Сначала Джованни решил, что выстрел был в воздух. Чуть не попал! Египтянин опустился. Сел на ступеньку. Тут Джованни увидел, что на блейзере египтянина чуть ниже левого плеча появился кровавый след. Кровь закапала на серые брюки. Египтянин съежился и застонал. На ступеньке стала расти лужа крови.

— Извините, — пробормотал Джованни.

На Пьяцца делла Пилота все замерли. Потом, как по команде, пустились бежать. Кто-то закричал. Раненый египтянин упал на бок.

— Остановите кровотечение! — сказал Джованни второму египтянину. Тут до него дошло, что сказал он это по-итальянски.

Декан Росси стал пятиться по ступенькам, предостерегающе держа руки впереди. Шофер «фиата» давно скрылся где-то на площади. Джованни спустился по лестнице, бросил дипломат на заднее сиденье «фиата», захлопнул дверь, обошел машину и сел за руль. В открытое окно он уже слышал сирену полицейских автомобилей. Поставил первую скорость и попробовал дать газ. Двигатель взвыл. «Фиат» медленно тронулся. Запахло жженой резиной. Тогда он понял, что включен ручной тормоз. Он опустил его. «Фиат» выехал на площадь. Быстро проехал по Виа деи Луччези, потом направо по Виа делла Датариа. По всему Риму звучали сирены.

Выехав на Виа Национале, он встретил несколько полицейских машин и карет «скорой помощи». Но у них, конечно, еще не было информации об автомобиле, скрывшемся с места преступления.

А если его преследовали эти, похитители, то он избавился от них уже давно.

В нескольких кварталах от дома, за одним мусорным контейнером на сонной боковой улочке, он оставил «фиат». Мотор продолжал работать. Если немножко повезет, то какой-нибудь вор угонит машину и выведет полицию на ложный след. Джованни выбежал на главную улицу и открыл дверь табачного торговца, которого тоже звали Джованни и который поэтому не только стал для него постоянным поставщиком свежего трубочного табака, но и провозгласил себя верным другом и закадычным приятелем на всю жизнь. Дверной колокольчик радостно зазвенел. Торговец, который при росте сто двадцать сантиметров был примерно такой же ширины, сидел на табуретке за прилавком.

— Джованни! — сказал Джованни.

— Джованни! — сказал Джованни.

У них это была любимая шутка.

— Что случилось с твоей шляпой и курткой?! — воскликнул торговец.

— Ты должен мне помочь.

— Всегда готов!

— Я говорю серьезно. Все зависит от тебя!

— Тем более приятно быть в твоем распоряжении.

— Речь идет о жизни и смерти Сильваны. Я не шучу.

Лицо торговца — комплект из седых усов, густых бровей, носа картошкой и глубоких морщин — стало серьезным.

— Что-то случилось с ангелочком? — Он был одним из немногих, кто был очарован Сильваной.

Нобиле протянул Джованни дипломат:

— Можешь спрятать это до тех пор, пока я не приду за ним?

— Конечно, друг мой, конечно.

Торговец взял дипломат.

— Спрячь его получше.

Он вошел в соседнее помещение и спрятал чемодан в шкафу.

— Никому не отдавай, кроме меня.

— Конечно.

— Никому — абсолютно никому, — кроме меня, не отдавай его.

— Понял, друг мой.

— Даже полиции.

Торговец как бы засмеялся, но только одной бровью.

— Потом я тебе все объясню. Я тебе верю!

— Конечно, конечно.

Нобиле вышел через заднюю дверь во двор, потом через подвал на боковую улочку в нескольких кварталах от своего дома. Натянул поглубже шляпу и перебежал на другую сторону улицы. Он предполагал, что эти держали под наблюдением вход, но он их не видел. Возможно, они сняли квартиру на той же улице и сейчас наблюдали за ним из-за занавески. Он вошел в подъезд и стал подниматься, прыгая через ступеньку. Было без пяти минут четыре.

Лучаны дома не было. Ну как ей не стыдно! Она положила на кухонный стол записочку: «Дома нет! Л.» Он подошел к окну в гостиной и посмотрел на улицу. Полиция должна уже быть где-то близко. Он услышал сирену. «Звони! — подумал он. — Звони, звони, звони!» — Сирена приближалась, потом прекратилась. Полицейский автомобиль выехал из-за угла и остановился перед входной дверью. — «Звони же, черт бы тебя побрал!» — Телефон зазвонил в шестнадцать ноль-ноль. Он схватил трубку.

— Времени болтать нет. Полиция поднимается по лестнице. Встреча через полчаса на лестнице Испании! — Джованни повесил трубку в тот момент, когда полиция стала звонить и стучать во входную дверь.

— Полиция! — кричало одновременно несколько голосов, как будто Джованни жил с ложным убеждением, что они были очень усердными миссионерами. Он открыл окно во двор и выбрался на узкий карниз. От балкона соседа перебрался на пожарную лестницу. Он был уже внизу, когда услышал, что полиция взломала дверь квартиры. Он забежал в подворотню, оттуда вышел на боковую улочку подальше от входной двери. Никто его не ждал.

Когда появился черный «мерседес», он стоял, спрятавшись за припаркованными автомобилями в тени колонны Девы Марии на площади Тринита деи Монти напротив лестницы Испании. Он сразу увидел, что это они. Великий Магистр сидел на пассажирском сиденье впереди. Один из молодых монахов был шофером. Они ехали так медленно, что Джованни успел на ходу открыть заднюю дверь и заскочить внутрь, на заднее сиденье, — туда, где сидели гигант и Примипил. Никто не сказал ни слова. Шофер прибавил скорость. Сильваны в машине не было. Он этого и не ожидал. Он только надеялся.

— Я вижу, у вас в руках ничего нет, профессор Нобиле, — сказал Великий Магистр.

— Я не дурак. Где Сильвана?

Они молча проехали несколько кварталов.

— Вы взялись за дело очень профессионально, профессор. Производит впечатление. Мы слышали о происшествии в новостях по радио. Мне и в голову не могло прийти, что вы на это способны.

— На что способен?

— Стать убийцей.

— Он умер?

— Не удалось спасти. Потеря крови, сами понимаете. Человеческое тело очень хрупкое. Оно не создано для того, чтобы в нем пистолетом делали дырки.

Джованни почувствовал пустоту, но эта смерть не слишком взволновала его. Пока… Пока Сильвана не спасена. И все же… «Я убил человека. Из-за меня умер человек. Я — убийца».

— Вас ищет полиция. Но вы об этом, конечно, знаете.

— Я не хотел его убивать. Это получилось случайно.

— Приберегите извинения до суда.

Они въехали на автостоянку.

— Так что мы делаем? — спросил Великий Магистр.

— Я получаю Сильвану, вы получаете манускрипт.

— Должен вам сказать, что я не считаю вас глупцом, профессор. Я надеялся, что вы тоже уважаете меня.

— В одном вы можете быть уверены: если бы полиция знала, где я, я бы давно был арестован.

По улице проехал полицейский мотоцикл с сиреной.

— Я предлагаю следующее, — сказал Джованни. — Мы едем за Сильваной. Вас в любом случае больше. Вместе с Сильваной мы едем и забираем манускрипт.

Двое на переднем сиденье переглянулись. Великий Магистр кивнул:

— Мы согласны. Хочу подчеркнуть, что и вы, и ваша дочь будете убиты при малейшем отклонении от договоренности. Вы поняли предупреждение?

— Конечно. Для меня лишь Сильвана имеет смысл. Как только увижу, что она невредима, я привезу вас к манускрипту.

Великий Магистр еще раз переглянулся с шофером. «Как будто такая возможность уже заранее была взвешена и обсуждена и все подготовлено», — с беспокойством подумал Джованни.

ОКСФОРД

15 июня 2009 года

Лаборатория по изучению Евангелия Люцифера располагалась в скромном кирпичном здании, примыкавшем к парку на окраине университетского кампуса в Оксфорде. После долгой поездки из Виндзора я был разбитым и сонным. Наконец К. К. свернул с тихой улочки и остановил автомобиль у невысокого дома, который выглядел как трансформаторная станция, пожелавшая слегка приодеться. Окна были узкими — скорее щели, чем окна, — и «сидели» высоко на стене. Выглядевшая здесь совершенно неуместно решетка окружала дом. Входная дверь была стальной.

Пройдя через ни много ни мало два шлюза безопасности, мы попали в приемную, потом спустились на лифте на третий подземный уровень, где начальник отдела по исследованию текста Евангелия Люцифера Элис Гордон ждала нас у своего кабинета. Ей было чуть за сорок.

— Хотя вы меня не знаете, я о вас хорошо осведомлена, — сказала она, когда мы пожимали друг другу руки.

— У Элис большой опыт по изучению древних манускриптов, — объяснил К. К. — Она работала со «Свитками Мертвого моря» и «Библиотекой Наг-Хаммади», а также с Евангелием от Иуды.

Доктор Гордон провела нас по коридору в пустую аудиторию, которая амфитеатром спускалась вниз еще на два этажа. Откидные стулья мягкие и удобные, как в кинотеатре класса люкс. Свет приглушенный. Доктор Гордон пошла вниз к подиуму, сверху спустился большой экран.

— Карл Коллинз попросил меня познакомить вас вкратце с работой нашей лаборатории и с той гипотезой, которой мы занимаемся. Фактически вы первый посторонний, которому мы рассказываем об этом.

На экране появилась картинка. На ней была изображена первая часть Евангелия Люцифера.

— Как видите, хотя манускрипт напоминает любой другой дохристианский текст, он все же очень сильно отличается от всех остальных. Аккадский текст в левой колонке рассказывает, если его упростить, о жизни иноземца в Вавилоне.

— Сбежавшего туда иудея?

Доктор Гордон покачала головой:

— Он прибыл в Вавилон откуда-то издалека и полностью обосновался в своей новой стране. Он изображает людей и культуру Месопотамии и Среднего Востока с примесью пророческих и апокалипсических видений мифологического и религиозного характера.

Красной лазерной указкой доктор Гордон выделила в правой колонке непонятные символы:

— Мы не знаем, как читать или как истолковывать эти значки. Мы ничего не можем извлечь из них. Решить что-либо без полного комплекта манускрипта — это все равно что решать математическое уравнение, где третья часть знаков отсутствует. Совершенно определенно этот язык не является ни одним из известных в настоящее время древних языков. Что представляют собой значки? Буквы? Числа? Символы? Пиктографические знаки? Идеографические, как в китайском языке? Фонетический алфавит? И вообще, как его читать? У нас есть туманные предположения, но без полного текста они так и остаются предположениями. Есть гипотеза, что символы представляют собой числа или среднее между буквами и числами, — неизвестная нам форма математики, основанная на тексте, а не на числах.

— Многое свидетельствует о том, что автор Евангелия Люцифера имел хорошие знания в области математики, — вставил К. К.

На экране изображение манускрипта сменилось фотографией глиняной дощечки.

— Математика — очень старая наука, — сказала доктор Гордон. — Среди старейших математических текстов, которые нам известны, есть вавилонская глиняная дощечка, которой почти четыре тысячи лет, ее называют «Плимтон 322». Вавилоняне использовали старую, шестидесятеричную систему шумеров, основанную на числе «шестьдесят», остатки которой мы видим сегодня в измерении углов и при указании времени.

На экране появилась новая картинка — крупное изображение символов из правой колонки. Доктор Гордон показала на некоторые значки лазерной указкой:

— Мы попытались предположить, а не являются ли символы закодированным текстом? Но даже самые совершенные компьютеры и шифровальные машины не смогли обнаружить какую-то закономерность при замене символов буквами.

— Наша самая увлекательная теория, — сказал К. К., — имеет связь с гипотезой, выдвинутой в книге The Bible Code («Код Библии»), вышедшей в 1997 году. Она была написана американским журналистом Майклом Дроснином, но основывается на работах известного израильского математика профессора Элияху Рипса из Еврейского университета в Иерусалиме.

— В своей книге Дроснин — используя многочисленные таблицы, разработанные Рипсом, — утверждает, что пять Моисеевых книг содержат тайный код со скрытыми предсказаниями, — сказала доктор Гордон. — Рипс берет в качестве исходного материала оригинал Торы, написанный на древнееврейском языке. Ликвидировав пробелы между словами, все гигантское количество слов поместили в компьютер на матрицу — сетку, заполненную знаками. Компьютер обрабатывает текст. С использованием математической систематики удаляется определенное количество знаков. Например, удаляется десять знаков, остается один, удаляется еще десять знаков, остается один. Или удаляется каждый седьмой. Или каждый тринадцатый. И так далее. Во всем тексте. Предположительные предсказания становятся читаемыми, когда мы — горизонтально, вертикально или по диагонали — читаем знаки, которые остаются на своих местах в сетке.

— Кажется невероятным, какое количество сообщений Рипс нашел в книгах Моисеевых, — сказал К. К. — Во многих случаях они говорят о современных нам событиях — например, об убийстве Кеннеди[145] и столкновении кометы Шумахера — Леви с Юпитером.[146]

— Математики и статистики называют метод Рипса чистым вздором, — сказала доктор Гордон. — Они утверждают, что подобные сообщения и предсказания можно найти также в «Войне и мире»[147] и «Моби Дике».[148]

— И все-таки увлекательно читать, какие предсказания они обнаружили при дешифровке, — сказал К. К. — Даже израильская разведка МОССАД заинтересовалась их теорией.

— Автор этой книги в 1994 году поехал в Израиль, чтобы предупредить тогдашнего премьер-министра Рабина,[149] — сказала доктор Гордон и вывела на экран текст.

В письме Рабину Дроснин написал:

— Ни МОССАД, ни Рабин не восприняли предупреждение всерьез, — сказал К. К. — Мы знаем, чем это кончилось. Рабина застрелили год спустя.

— И тогда Рипс и Дроснин обнаружили еще одну сразу обеспокоившую их деталь: имя убийцы — Игаль Амир, которое тоже встречалось рядом с именем Рабина в тексте Ветхого Завета, — сказала доктор Гордон. — В своей книге Дроснин задает вопрос, не на этот ли «код», «печати» Библии дается намек в Откровении Иоанна Богослова.

Доктор Гордон вывела на экран новый текст:

— Или возьмите Книгу пророка Даниила в Ветхом Завете, — вставил К. К.

— На какие скрытые сообщения и свитки указывают пророки? — спросил К. К. — Дроснин размышляет, не намекают ли письмена, запрятанные в запечатанную книгу или же в свиток, на существование тайного кода в Библии. Он спрашивает, не является ли современная наука с ее электронными вычислительными машинами ключом, который откроет нам печати. Нельзя ли предположить, что Евангелие Люцифера содержит ключ к тому коду, который необходим, чтобы прочитать скрытые сообщения в Библии?

— Каким образом пророки, которые писали Моисеевы книги, могли иметь хоть малейшее представление о том, что произойдет спустя много тысяч лет после них? — спросил я.

К. К. пожал плечами:

— Если Бог существует, он знает все. И под этим я подразумеваю все.

— А если Бога нет?

Доктор Гордон поспешила дать изящный уклончивый ответ:

— Чтобы исследовать все гипотезы, касающиеся Евангелия Люцифера, мы создали комиссию, состоящую из представителей разных наук. И теперь разбираемся.

После рассмотрения вопросов в аудитории мы спустились еще на один этаж вниз, пройдя через три стальные двери с кодовыми замками и проверкой отпечатков пальцев. В сводчатом помещении-сейфе с черными стенами и неярким освещением — за дверью такой толщины, как будто здесь охраняется американский золотой запас в Форт-Ноксе,[153] причем дверь открылась только после того, как доктор Гордон набрала две бесконечно длинные цепочки цифр и подошла вплотную к аппарату, который считывал информацию с радужной оболочки глаз входящего, — на полу в центре стояли три металлических пьедестала. Все разной высоты, на каждом — купол из тонированного стекла.

Мы вошли в помещение. Датчик тут же замигал и запищал.

— Температурный контроль, — объяснила доктор Гордон. — Наши тела оказывают влияние на температуру и влажность воздуха. Устройству потребуется несколько секунд, чтобы учесть наше присутствие.

Писк прекратился.

— Даже освещение здесь подобрано специально, — сказала доктор Гордон.

Под стеклом на двух пьедесталах лежали два манускрипта. Третий был пуст.

— Первая и вторая части Евангелия Люцифера, — сказал я.

— Дотроньтесь до стекла, — предложила доктор Гордон.

Я вопросительно посмотрел на К. К., он кивнул и положил мою руку на стекло.

За полсекунды все три пьедестала опустились в шахты под полом, появился стальной лист, который выдвинулся со стороны и закрыл три отверстия. Металлическая решетка опустилась и закрыла выход. Главная дверь захлопнулась. Сквозь звучание сирены я услышал рычащий звук мотора, который запирал дверь. Доктор Гордон открыла дверцу пульта на стене и набрала код. Сигналы прекратились, и теперь они продолжали звучать лишь в моих ушах в виде эха. Металлическая решетка поднялась, дверь тоже пошла вверх, три пьедестала медленно появились из шахт.

Я стал изучать первую страницу манускрипта под стеклом малого пьедестала. Вторая часть Евангелия Люцифера. Даже через толстое прочное стекло я видел, что пергамент такой же, как у третьей части. Мягкий, вечный.

— Вы узнали, как был изготовлен этот пергамент? — спросил я.

— Мы продолжаем наши анализы, — быстро парировала доктор Гордон.

— Но у вас есть какие-то догадки?

Взглядом она попросила у К. К. помощи, тот сказал:

— Главное внимание мы обращаем на содержание. Нас особо не интересовали ни качество пергамента, ни техника его обработки.

— А как с датировкой манускрипта?

— Исходя из содержания, мы думаем, что…

— Я имею в виду радиоуглеродный метод датировки пергамента.

Доктор Гордон переглянулась с К. К.:

— С этим ничего не получилось.

— Чудно как-то.

— Да, это действительно странно.

Они опять переглянулись.

ОКСФОРД

15–16 июня 2009 года

Я думал, что мы вернемся в Лондон, но К. К. настоял на том, чтобы переночевать в Оксфорде. В нескольких кварталах от лаборатории руководство проекта располагало аристократической виллой с квартирами и гостиничными номерами люкс. К. К. поселился в трехкомнатной квартире на втором этаже. Я получил гостиничный номер люкс на третьем.

С нового адреса Hotmail я послал электронное письмо Трайну, чтобы убедиться в том, что с ним и с манускриптом все в порядке. После этого я рассказал инспектору Хенриксену обо всем происшедшем, включая мое нынешнее местопребывание. Он ответил сразу же. Норвежская полиция, написал он, получила информацию от итальянской уже вчера утром. Полный отчет итальянской полиции ожидается в течение ближайших недель. Расследование убийства Кристиана Кайзера было приостановлено. «По-видимому, виновные избежали наказания», — лаконично написал Хенриксен. «Или наказали себя сами», — подумал я.

Закончив переписку, я уничтожил все ее следы в памяти компьютера. На всякий случай.

Когда через три четверти часа я вошел в гостиную, там сидела Моник с рюмкой шерри, а К. К. вводил ее в курс событий последних дней.

— Моник! — воскликнул я с плохо скрываемым восторгом.

«БЬОРН!» — написала она неровными заглавными буквами в своем блокноте.

Радость от встречи с ней была огромной, я хотел прижать ее к себе и, как щенок, виться у ног, виляя хвостом. Но ограничился тем, что слегка обнял. Потом придал лицу сочувственное выражение и спросил, как дела у Дирка.

«Не очень хорошо».

— Ему хуже?

Еще до того, как я задал вопрос, я знал, какой будет ответ. Моник кивнула. Посмотрела на меня. Как будто ей не хотелось говорить.

— Говори-говори, — сказал К. К. и тут же поправился: — Напиши.

«Дирк хочет с тобой поговорить».

— Дирк? О чем?

«Сам знаешь».

У Моник был с собой ноутбук со встроенной веб-камерой, она поставила его на стол перед нами. Включив скайп, вызвала Дирка по списку контактов и открыла окно диалога. Установилась связь. Я увидел на экране ноутбука руку, которая покрутила, настраивая, камеру. Хриплый голос Дирка произнес:

— Вот так. — Изображение сбилось, теперь экран показывал стену и спинку кровати. Дирк еще покрутил камеру, и в центре кадра появилось его лицо. Лицо умирающего. — Привет, Моник. Вот так свидание! Модерновые технологии! Привет, Карл!

— Дирк! — поздоровался К. К.

Они знакомы?

Дирк откашлялся, чтобы прочистить горло.

— Бьорн, спасибо, что согласились поговорить со мной. Как вы знаете, я болен.

— Знаю, Дирк. Знаю.

— В будущем году мне исполнилось бы восемьдесят лет. Подумать только! Но у меня нет будущего года. Я не хочу быть слишком сентиментальным и вызывать к себе жалость, Бьорн, однако каждый день может оказаться для меня последним. Так обстоят дела. И я примирился с судьбой. Все мы умрем. Рано или поздно приходит наш черед. Жизнь — всего лишь оттягивание неизбежного. Мне не страшно.

Никто из нас ничего не сказал. Моник тихо плакала и шмыгала носом.

— Verdorie,[154] — продолжил Дирк. — Я не собирался быть таким помпезным и мелодраматичным, простите.

— Все в порядке, Дирк, — сказал К. К., — не думай об этом. Ты хотел сказать что-то Бьорну?

— У некоторых из нас есть в жизни миссия. Цель. Смысл всей жизни. Для меня таким смыслом было Евангелие Люцифера. Я понимаю, Бьорн, что вы не хотите отдавать манускрипт. Вас терзают всякого рода сомнения. И они должны быть. Это неизбежно.

Я ничего не смог ответить на его слова. Когда слышишь такие вещи, волнуешься. Дирк, что говорить, был на пороге смерти.

— Я вас умоляю, Бьорн.

Он смотрел на меня с экрана:

— Я прошу вас отдать манускрипт К. К. — Карлу Коллинзу. Он — человек, которому можно доверять.

Что-то оборвалось во мне и покатилось куда-то в пропасть. Прозрение. Прозрение…

Отдайте манускрипт К. К.

Карлу Коллинзу…

Он — человек, которому можно доверять…

Дирк… К. К…

То, что они знали друг друга, было очевидно. Они знали друг друга все это время.

Если Дирк действовал заодно с К. К., означало ли это, что Моник тоже действовала с ними заодно? Я долго думал. Пытался разобраться. Посмотрел на Моник. Она отвернулась.

— Вы знаете друг друга? — спросил я, обращаясь наполовину к Дирку, наполовину к К. К.

— В некоторой степени, — сказал Дирк.

К. К. молчал.

В некоторой степени.

Признание Дирка вмещало бесконечно много, гораздо больше, чем эти три слова. Существовала связь между Дирком и К. К. и тем самым между ними и Моник.

Моник положила свою руку на мою. Я отодвинул ее.

— Бьорн, — сказал Дирк, даже не догадываясь, какой душевный хаос вызвало его признание во мне. — Я понимаю, что мы знаем друг друга недостаточно долго для того, чтобы я осмелился просить вас отдать манускрипт ради меня. И все же я сделаю это. Поверьте, я готов молиться на вас, если бы это помогло делу. Я выполз бы из этой кровати и на коленях стал бы молить… если бы только молитва умирающего могла вас тронуть. Но я знаю, что вы крепкий орешек, Бьорн. Некоторые называют вас упрямцем.

Последние слова он произнес с обезоруживающей улыбкой. Он, конечно, был прав.

— Много лет тому назад, в другое время, в другом мире, я был точно таким же, как вы, — продолжал Дирк. — Честолюбивым, любознательным, уверенным в себе. Я понимаю, почему вы медлите. И тем не менее умоляю вас. Я посвятил свою жизнь Евангелию Люцифера и хочу увидеть загадку разгаданной до того, как умру. Я так хочу узнать… — Пауза. — Я готов пойти на обмен, если угодно. Я могу рассказать, почему Джованни Нобиле, итальянский демонолог, вел себя так иррационально. Вам пригодятся эти сведения. В качестве обмена любезностями вы выполните и мою просьбу. — Дирк не стал ждать моего ответа. — Я могу рассказать вам о Нобиле и просто так. Вы, должно быть, слышали, что его сочли сумасшедшим. Он застрелил четверых. После этого он исчез вместе с Евангелием Люцифера. Вот то немногое, что мы знаем. Но никто не спрашивает, почему он это сделал. Почему, Бьорн? Почему Евангелие Люцифера превратило уравновешенного теолога Джованни Нобиле в убийцу? Почему он стрелял и убил четверых? Почему манускрипт был для него таким важным? Никто не задавал этот напрашивающийся сам собой вопрос. Почему? Полиция, СМИ, публика — все спрашивали, что случилось. Как? Где? Но никто не спросил: почему?

— И почему?

Дыхание Дирка стало похожим на шелест листьев под дуновением осеннего ветерка.

— Ты уже знаешь, что дочь Джованни Нобиле исчезла вместе с ним. Ее звали Сильвана. Очаровательная маленькая девочка. Десяти лет от роду. Сильвана… Никто не знает, что религиозные фанатики похитили ее.

— Дракулианцы?

— Конечно.

— Из-за манускрипта?

— Чтобы заставить Джованни Нобиле отдать его им.

— Он отдал?

— Нет.

— Что с ней стало?

— Они похитили ее около школы и спрятали в гроб, в саркофаг, находившийся в заброшенной часовне при монастыре на окраине Рима.

— Что вы такое говорите? Десятилетнюю девочку? В гроб?

Как люди, даже если это дракулианцы, могли опуститься так низко?

— Что с ней случилось? Не говорите, что она умерла в гробу!

Дирк продолжил, не обращая внимания на вопрос:

— Для ордена дракулианцев все это было извращенной формой религиозной церемонии, осуществлением древних пророчеств. Вера ослепила их. Сделала беспощадными.

Я перевел взгляд с экрана ноутбука на К. К., который смотрел на меня бесстрастным взглядом ученого.

— Не могу поверить, жизнь не может быть такой жестокой… — бормотал я.

— В гроб… — повторил Дирк.

— Но что случилось с девочкой? Вы расскажете, чем все кончилось? — Во рту у меня пересохло. — Девочка умерла? Что стало с Джованни Нобиле?

Через сеть кабельных линий между Амстердамом и Лондоном Дирк смотрел на меня отсутствующим взглядом умирающего человека.

— Об этом, — сказал Дирк ван Рейсевейк со вздохом, сопровождаемым хлюпающими звуками, — история умалчивает.

— Я должен задать тебе вопрос, Моник.

К. К. покинул нас. Его вызвал начальник службы безопасности. Мы с Моник остались сидеть в гостиной. Она взяла блокнот и вопросительно посмотрела на меня.

— Я ничего не понимаю, — признался я. — К. К. и Дирк знают друг друга?

«Да», — написала она. Буквы на бумаге словно плясали, — если бы она могла говорить, вероятно, голос Моник дрожал бы.

— Это значит, что ты все это время знала К. К. и Альдо Ломбарди?

«Немного».

— В чем заключалась твоя роль?

«Ты мне не доверяешь?»

— Зачем Дирк попросил тебя сопровождать меня?

«Ему было трудно отослать меня. Но он знал, что ключ к загадке у тебя».

— И поэтому он был готов использовать тебя? Чтобы ты со мной…

«Дирк уверен, что ты человек достойный».

— Но… зачем?

«Его удерживает в жизни только одна вещь — надежда узнать!»

— Что узнать?

«Нужно ли было это все?»

— Что — все?

«Исследования. Самоотречение. Весь этот труд. Из года в год. О господи! Как я ненавижу этот манускрипт! — Восклицание было неожиданным. Буквы стали большими, кончик пера застрял в бумаге. — Дирк может умереть в любую минуту…» — продолжила она. Перо стало писать спокойнее.

— И поэтому ради душевного покоя Дирка я, по-твоему, должен отдать ему манускрипт?

«Они… — написала она и зачеркнула. — Мы — не злодеи. Мы хотим добра. Все до одного. Верь нам. Верь Дирку. Верь К. К. и мне».

Кончик пера повис над бумагой в нескольких миллиметрах, потом она продолжила: «Где манускрипт?»

Вернувшись, К. К. рассказал, что были замечены четверо мужчин в подозрительном автофургоне, который стоял чуть дальше по улице. Когда к ним приблизились два охранника, фургон рванул с места и заехал в соседний тупик, выезд из которого был заблокирован мусоровозом со спущенным передним колесом. Из фургона начали стрелять в охранников К. К. Когда позже на место происшествия прибыла полиция, все четверо уже были мертвы — выстрелили друг за другом себе в голову. Из одного пистолета.

На шее каждого были обнаружены бронзовые амулеты, с отчеканенными на них трикветром с одной стороны и пентаграммой с другой.

Моник уехала к Дирку на следующий день утром.

Я не знаю, был ли причиной ее отъезда страх, что Дирк умирает, или же они поняли, что ее пребывание рядом со мной больше ничего им не даст.

Или же она просто не хотела меня видеть.

Когда я спустился из номера, направляясь на завтрак, она стояла в вестибюле, уже в пальто и с чемоданом.

Дежавю.

Я остановился и несколько секунд смотрел на нее, пока она меня не заметила. Она кивнула в качестве безмолвного подтверждения того, что, покидая меня, оставляет и охоту за Евангелием Люцифера. И, вновь почувствовав, что не смогу совладать с голосом, я ничего не сказал ей. Лишь подошел к ней и похлопал ее по плечу.

«Мне надо домой!» — написала она.

— Понимаю.

«Дирк».

Вошел К. К.:

— Автомобиль подан. Доброе утро, Бьорн.

Он понес ее чемодан на улицу.

— Вы в безопасности в Амстердаме? — спросил я. — Ты и Дирк?

Она кивнула.

«Еще одно, — написала она. — Не важно, что ты думаешь обо мне. Я всегда буду твоим другом. Всегда. Ты мне очень дорог».

Я не ответил.

«Ты не доверяешь людям, Бьорн. Ты всегда противопоставляешь себя другим. Бьорн против черни! Если есть возможность что-либо понять неправильно — намерение, мотив, — ты обязательно выберешь самый худший вариант. Но ведь не всегда окружающие тебя люди — твои противники и враги. Мы, другие, не всегда имеем злой умысел. Подумай об этом».

Это была самая длинная запись, которую я до сих пор видел в ее исполнении.

Она встретилась со мной взглядом. Ее глаза были полны слез. Мои — тоже.

«Может быть, уже очень скоро ты начнешь верить людям, Бьорн Белтэ».

Она печально улыбнулась и протянула мне руку. Я пожал ее нежную маленькую ручку.

— Прощай! — сказал я.

РЕЙКЬЯВИК-ОКСФОРД

17–24 июня 2009 года

На следующий день, в среду, К. К. и я вылетели в Исландию. Вместе с нами в самолете «Гольфстрим» находилось два телохранителя. Дуг и Дункан из «Морских котиков». Ни тот ни другой за все время не сказали ни слова.

Трайн встретил нас в аэропорту. Дуг и Дункан ехали на машинах сопровождения, предоставленных американским посольством. На «форде-бронко» Трайн провез нас по пустынному, продуваемому ветром лунному ландшафту между аэропортом Кеплавик и Рейкьявиком. В страшном волнении он рассказывал об оригиналах, найденных в саркофаге в Скаульхольте. Исландские археологи нашли не только утраченный текст «Саги о Гуннаре» и первоначальный вариант «Саги о Ньяле», которые в XIII веке были соединены в то, что мы теперь знаем как «Сага о Ньяле», — но еще и большое количество других, ранее неизвестных и очень интересных и важных для становления исландской культуры текстов.

В Институте Аурни Магнуссона Трайн провел нас по винтовой лестнице к хранилищу манускриптов в подвал. За толстой тяжелой стальной дверью с кодовым замком сохранялись письменные свидетельства истории Скандинавии и самые старые из рукописей Исландии.

Манускрипт, который я ему доверил месяц назад, был спрятан в картонной коробке, предназначенной, судя по надписи на ней, для «Саги об Эйнаре Скуласоне». Трайн открыл плоскую коробку и отодвинул слой защитной шелковой бумаги.

Евангелие Люцифера.

— Узнали что-нибудь новое? — спросил Трайн.

— Не очень много, — сказал я уклончиво. Дозированная информация…

— Как вы знаете, — он перевел взгляд с К. К. на меня, — мы подвергли анализу материал.

— Да, и что? — спросил К. К. с заметным беспокойством.

— Раньше мы предполагали, что материал — пергамент. Обработанная шкура животного. Но оказалось, это не так.

— Но что же это тогда? — спросил я.

— Понимаю, что звучит это довольно странно, но наши химики говорят, это синтетика.

— Синтетика? — повторил К. К. раньше, чем я успел отреагировать.

— Я же сказал, видимо, в анализы вкралась какая-то ошибка. Но мы не можем понять, в чем она.

Он снова положил шелковую бумагу на манускрипт и закрыл картонную папку.

— Спасибо за доверие, — сказал Трайн, протягивая мне папку с манускриптом.

Честно говоря, вид у него был радостный: наконец он отделался от всего этого.

В тот же день к вечеру мы вернулись в Англию. Вертолет доставил нас из Хитроу в лабораторию в Оксфорде.

Все сотрудники лаборатории — три палеографа, математик, специалист по шифрам и кодам, лингвист, два географа, семиотик и историк — стояли в ряд, нетерпеливые, с горящими глазами, когда мы передавали текст доктору Гордон.

Мгновение было торжественным. Впервые после Вселенского собора в Никее, проведенного семнадцать столетий тому назад, манускрипт, текст Евангелия Люцифера, был воссоединен.

Задание для коллектива сотрудников, как мы понимали, было эпохальным — расшифровать значение древних непонятных символов.

В тот вечер, когда доктор Элис Гордон позвонила К. К. и пригласила нас в лабораторию в Оксфорде, шел дождь. Ехать надо было немедленно.

Они разгадали код.

— Все так, как мы и думали, — сказала доктор Гордон К. К., встречая нас перед шлюзом безопасности. Она тяжело дышала, раскраснелась, волосы в беспорядке, как будто после страстного свидания. — При наличии третьей части манускрипта дешифровка прошла необыкновенно легко. Все сразу прояснилось.

Сияя от восторга и усталости, доктор Гордон подвела нас к лифту, потом проводила до подземной аудитории. Мы с К. К. промокли насквозь при пробежке от автомобиля до входа. Пока мы стряхивали воду с одежды, Элис Гордон готовила к работе аудиовизуальную установку и уменьшала освещение. С жужжанием опустился большой экран. Доктор Гордон показала на экране картинку.

Земной шар.

— Нам посчастливилось, — объяснила она, — преобразовать древнюю систему координат в современную, с градусами долготы и широты.

Складывалось впечатление, будто она сама не может поверить, что такое могло свершиться.

— Прекрасно! — сказал К. К.

— Как вы это сделали? — спросил я.

К. К. дал знак доктору Гордон продолжить рассказ.

— Я не знаю, насколько детально надо рассказывать, — проговорила она, поворачиваясь к К. К.

— Сейчас деталей не надо, — ответил К. К.

— Как вы, конечно, знаете, земной шар делится современной наукой линиями по вертикали и по горизонтали на градусы, минуты и секунды.

На экране быстрая анимация рассекла земной шар вертикальными и горизонтальными линиями, которые иллюстрировали современную систему координат.

— Если число по десятеричной системе будет достаточно длинным, мы можем обозначить расположение с поразительной точностью. Северный полярный круг, например, проходит параллельно экватору по 66°33′ 39'' северной широты. Вертикально к параллелям находятся меридианы, или градусы долготы. Так называемый нулевой меридиан проходит через обсерваторию, расположенную в лондонском пригороде Гринвич. Но это, понятно, только один из возможных способов разделить земную поверхность. У вавилонян была другая система.

— А вы не можете рассказать нам по-простому, что вы нашли? — нетерпеливо попросил я.

— Вавилонская система координат, которая возникла в глубокой древности и на которой базируется дешифровка, использует ту же самую главную мысль, что и наша сегодняшняя. Горизонтальные и вертикальные линии, базирующиеся на числе «шестьдесят». И все-таки расхождения между системами настолько велики, что…

— К какому выводу вы пришли? — спросил К. К.

Взгляд доктора и крохотная пауза говорили, что ей не по душе наше нетерпение, и она сделала попытку скрыть раздражение.

— Что ж, как угодно! Если перевести на современную систему координат, то Евангелие Люцифера создано здесь.

На экране появилась вереница цифр, доктор Гордон прочитала каждую из них:

— Где это? — спросил я.

Доктор Гордон нажала на пульт. На экране карта мира начала видоизменяться, увеличивался масштаб. Вот уже различим Ближний Восток… Ирак… Багдад… Аль-Хилла…[158]

Остановка.

Аль-Хилла. Ирак.

— Теперь понял? — спросил К. К.

— Да, — выдохнул я. Хотя в действительности ничего не понял.

Аль-Хилла вряд ли известна каждому. Город расположен в десяти милях к югу от Багдада, он долго был центром исламистского учения. Здесь пророк Иезекииль в ссылке закончил свои дни, здесь же он похоронен. Но Аль-Хилла на протяжении тысячелетий носила совершенно другое название.

Название, окутанное мистикой и мифами.

Вавилон.

Легендарный город-государство между реками Евфрат и Тигр в Месопотамии. Колыбель цивилизации.

— Феноменально, что вавилоняне имели знания, которые давали им возможность определять расположение с такой точностью, — сказала доктор Гордон.

— Каким образом нам помогут координаты? — спросил я. — И без того довольно понятно, что Вавилонская башня была расположена в Вавилоне. А что Аль-Хилла скрывает руины Древнего Вавилона, было известно и раньше.

— Придется прочесывать огромную территорию, — сказал К. К.

— Координаты не имеют отношения к расположению Аль-Хиллы, — объяснила доктор Гордон. — Они показывают точку, находящуюся на границе между пустыней и плодородной местностью вдоль реки Евфрат.

— Это и есть место, где находилась Вавилонская башня? — спросил К. К.

— Добрейший Моисей — или кто бы там ни написал Первую книгу Моисееву, — наверняка потирал руки, когда передавал миф о разрушении Вавилонской башни, — сказала доктор Гордон.

Она нажала на пульт. На экране я увидел:

Babylon

Babilu

Bab-ilu

בבל

Babel

Balbal

— Babylon — греческое название того, что называется Babilu или Bab-ilu на аккадском языке. На иврите пишется בבל. Это слово очень похоже на слово иврита Balbal, которое означает «вводить в заблуждение». Вот так возник миф о том, что Бог ввел в заблуждение человечество, дав людям разные языки. В Первой книге Моисеевой Ветхого Завета написано так:

— Вот так, — сказала доктор Гордон, — звучит миф Ветхого Завета о Вавилонской башне. Но проблема состоит в том, что оригинальное название Bab-ilu не является аккадским вариантом Balbal, как думал автор Библии. Bab-ilu значит не «вводить в заблуждение» на аккадском языке. Настоящее значение могло бы стать исходным пунктом для еще одного грандиозного библейского рассказа.

— Какого же?

— Bab-ilu, — сказала она, — значит «ворота Бога».

Ворота в Божье царство…

май 1970 года

АЛЬ-ХИЛЛА, ИРАК

23–27 августа 2009 года

В облаке песка и пыли вертолет «апач» взлетел с вертолетной базы временного аэродрома. Со стрекочущим звуком вертолет помчался навстречу слепящим лучам света. Вдали, почти полностью скрытые поднимаемым ими облаком пыли, двигались колонной окрашенные в цвета камуфляжа джипы «хамви», танки М-1 «Абрамс», несшие патрульную службу вдоль границ территории раскопок. Ветер пустыни нес с собой горячие песчинки, которые больно били и приклеивались к коже, образуя что-то вроде засохших ран. Я прикрылся от яркого солнца рукой. На небе ни облачка, невыносимая жара. Под одеждой цвета хаки, под перчатками и накидкой на голове, которые оберегали мою белоснежную кожу, я весь взмок. Утром кто-то измерил температуру: сорок пять градусов. В тени! Горизонт плавал в мареве жары. «Такое ощущение, — подумал я, — должно быть у того, кто попадает в ад».

Евангелие Люцифера находилось в защищенном хранилище лаборатории в Оксфорде. К. К. счел это место наиболее надежным. Он усилил охрану на случай нападения дракулианцев. Чтобы ввести в заблуждение монахов, неясные тени которых мелькали вокруг нас все лето, К. К. постарался создать впечатление, будто мы взяли манускрипт с собой в лагерь в Ираке.

Совсем близко от площадки, где я сидел в тени от натянутого под углом брезента, толпились археологи и инженеры со своими теодолитами[161] и другими инструментами, необходимыми для изучения ландшафта. Итальянский археолог, жестикулируя, вел дискуссию с американским. Несколько человек, протягивавших ленты от одной точки до другой на колоссальной территории раскопок, погрозили кулаком еще одному вертолету, типа «Супер Кобра», который, пролетая, завис над нами и поднял в воздух столько песка, что стало трудно дышать. Один из пилотов открыл дверь и сделал несколько снимков, после чего вертолет подлетел к посадочной площадке и приземлился в середине круга с большой буквой «H». Из-за барака-терминала выехал стоявший в ожидании бронированный «хамви». Из кабины вертолета выпрыгнул человек и побежал, наклонившись, под крутящимися крыльями к «хамви». «Супер Кобра» взлетела. «Хамви» поехал в сторону полевого военного штаба, над которым на высоком флагштоке развевался американский флаг.

Я надел черные очки, которые купил в Аль-Хилле и окинул взглядом всю территорию, которая получила название Вавилон-II. Где-то здесь мы должны были найти остатки Вавилонской башни.

Американские солдаты, в задачу которых входило охранять нас и археологические раскопки, уже успели развернуть лагерь и организовать контроль всей территории. Въездная часть состояла из высокого ограждения из колючей проволоки, стальных ворот и шлюзов безопасности. Все как в тюрьме, только главным было не допускать сюда посторонних. Поставленные под углом стальные балки и полутораметровые бетонные блоки торчали из земли вокруг всего лагеря. Внешняя ограда из колючей проволоки высотой в четыре метра. Внутренняя двухметровая ограда поставлена под напряжение. Ходили слухи, что десятиметровой ширины полоса между внешней и внутренней оградой заминирована. Ночью весь периметр ярко освещался, отчего лагерь становился центром притяжения для мириад насекомых и пресмыкающихся. Самые опасные из них — верблюжьи пауки — были размером с ракетку для настольного тенниса. То, что, строго говоря, они не были пауками, меня утешало мало.

Все гражданские сотрудники жили в бараках, находившихся в стороне от военного городка и общего командного центра. Моя комнатка была так мала, что напоминала, скорее, ларек. Раскладушка. Стол. Стул. Военный алюминиевый шкаф. К счастью, глава нашей администрации Кэролайн Олссон выделила мне комнату на одного. В большинстве комнат стояли двухэтажные кровати.

— Разве не удивительно думать, — сказал К. К. в первый вечер, когда мы сидели под звездным небом на площадке перед штабом руководителей раскопок, — что мы находимся в овеянном славой Вавилоне?

Когда солнце заходило, воздух пустыни быстро становился холодным. С темнотой появлялись всевозможные насекомые и незнакомые запахи. От поселения и возделываемой земли к востоку от нас доносился запах гниющей капусты и клоаки.

Я смотрел в темноту и думал об истории области, где мы находились. Шумеры. Аккадское царство. Вавилон. Ассирия. Цари Навуходоносоры…[162]

— Да, удивительно. К. К., может быть, ты можешь мне объяснить, как вавилоняне умудрились разделить земной шар на градусы широты и долготы?

Не знаю, сколько раз уже я пытался заставить К. К. объяснить мне, каким образом вавилоняне за несколько тысяч лет до нашего времени были в состоянии создать примитивный код и систему координат, которые мы смогли расшифровать в 2009 году.

— Вернемся к этому позже, — ответил К. К.

Вот опять. Эту фразу он повторял часто. Дозированная информация…

Хотя я и стал частью проекта, хотя я и был теперь своим, К. К. по-прежнему придерживал часть информации. С безразличием, которое я давным-давно истолковывал как притворное, он пытался обойти вопрос о присутствии военных. Я, конечно, понимал, что война в Ираке привела к необходимости военной охраны. Копать там, где, с точки зрения многих, была историческая Святая земля, рискованно. Один грузовик, загруженный взрывчаткой, легко мог уничтожить всех нас и дать дешевую пропагандистскую победу иракским мятежникам.

Но даже в правде могут быть недоговоренности и неясности.

В лагере была расквартирована целая военная бригада. Несколько тысяч солдат, чтобы охранять археологические раскопки?

Раскопки в пустыне — комплексное испытание из пыли и песка и жары такой интенсивности, что ты в припадке сострадания к самому себе легко начинаешь воображать, как испаряешься, превращаясь в лужу кипящего жира, водяного пара и подгоревших снов.

Хотя мы находились в пустыне, тишины не было. Огромные бульдозеры кормили непрерывный поток грузовиков просеянным грунтом, который оставался после работы строительных рабочих и археологов. Над территорией летали вертолеты. Огромные гудящие дизель-генераторы подавали электричество. Руководитель раскопок отвечал за координацию работы экскаваторов, бульдозеров и бригад рабочих, которые удаляли землю. Только если обнаруживалось что-то требующее более тщательного рассмотрения, приступали к работе археологи с лопаточками, кисточками и своим бесконечным терпением. Используя нивелиры, теодолиты, спутниковые фотографии, компьютерные программы и угловые измерители, мы поделили большую неровную поверхность пустыни на квадраты и теперь изучали их метр за метром. Даже имея в своем распоряжении очень точные координаты вавилонян, мы должны были применять новейшее высокотехнологичное оборудование, чтобы осуществилась наша надежда найти руины самой башни. Из самолетов переносными измерительными инструментами мы отсканировали поверхность лазерным лучом. Разведывательный спутник делал очень точные фотографии с использованием инфракрасных лучей и видимого света. В компьютер эти спутниковые фотографии были введены с подключением результатов сейсмических и геомагнитных измерений. В итоге появились трехмерные фотографии с поразительной глубиной и богатством деталей. Главный археолог и его штаб очень быстро обнаружили большую подземную структуру в четырехстах метрах к северу от нас. Она имела три острых угла и вполне могла рассматриваться как фундамент. Но я был убежден, что это всего-навсего скрытая почвой скала. Геологи и бурильные установки подтвердили правоту моих слов. Меня же больше заинтересовало возвышение на местности в пятидесяти метрах к северо-востоку от городка из бараков. Главный археолог и главный геолог считали, что возвышение создано природой и не представляет интереса для нас. Но оно напомнило мне древнескандинавский погребальный холм, который мы раскапывали в Ругаланде. Правда, здесь мы искали не погребальный холм, но ведь хороший археолог всегда должен верить своей интуиции и способности читать местность.

— Возвышение на местности — это остатки обрушившейся башни, — заявил я. — Квадратная структура в подземных осадочных отложениях, по-видимому, является фундаментом зиккурата.

— Да нет же, — сказал главный геолог и заслужил одобрительный смешок главного археолога, — это каменный холм.

— Подобные возвышения нехарактерны для данной местности.

— Посмотрите! Вокруг полно таких холмов.

— У этого совершенно другой вид.

Взгляд. Кривая усмешка. Глаза к небу. Ко всему этому я привык.

Главному археологу пришлось скрепя сердце признать мою правоту, когда позже мы получили трехмерные фотографии и результаты исследований георадара, который посылает на землю сигналы высокой частоты, магнитометра, регистрирующего магнитные изменения при активности человека, и измерителя сопротивления, который фиксирует электрическое сопротивление: под холмом действительно находилась прямоугольная структура площадью в несколько сот квадратных метров.

— Вавилонская башня, — сказал я с весьма заметной гордостью К. К.

Главный археолог не был ни злопамятным, ни мстительным человеком. С новыми силами при моей активной поддержке он составил план вскрытия возвышения. Чтобы сэкономить время и сделать работу более эффективной, мы разделили археологов и землекопов на три группы. Одна отвечала за удаление земли, другая — за прорытие шурфов, третья — за просеивание и анализ массы почвы и песка.

Мы осторожно продвигались вниз. Метр за метром. Час за часом.

Двое суток без остановок шла работа. Под палящими лучами солнца. В ночной холод.

Наконец мы нашли то, что искали.

Фундамент.

Фундамент такой прочности и таких размеров, что сомнений не оставалось.

Мы нашли Вавилонскую башню.

Чтобы попасть на вскрытую часть фундамента, нам пришлось спуститься по четырем алюминиевым лестницам, вмонтированным в леса шахты. Сухой воздух внизу был насыщен песчаной пылью и солнечным теплом. На земле полно строительного мусора, разбитых горшков и разгневанных скорпионов. Огромная резиновая труба подавала охлажденный воздух беднягам из бригады землекопов, которых, казалось, вполне можно было отжать и повесить на просушку. Когда К. К., главный археолог, главный инженер и я собрались внизу шахты, бригада землекопов успела отрыть несколько метров фундамента. Базовая стена состояла из колоссальных квадратных каменных блоков, обтесанных и подогнанных другу к другу с ювелирной точностью. И вот что удивительно. Такого рода камня в регионе не было.

К. К. похлопал по стене ладонью:

— Солидная кладка!

— Странно, — сказал главный археолог. — В Первой Моисеевой книге сказано, что Вавилонская башня построена из обожженных кирпичей с земляным скреплением.

— Я не стал бы принимать на веру высказывания Моисея по вопросам строительных технологий, — возразил я.

— Так строили в те времена, — ответил главный археолог.

— Невероятно, — сказал К. К., — насколько плотно каменные блоки примыкают друг к другу.

Я провел пальцами по поверхности базовой стены. Можно было представить себе, что рухнувшая башня полностью рассыпалась. Я все время представлял себе, что предмет наших поисков — как бы его ни называли — превратился во фракции песка, земли и камней. Но этот фундамент был твердым как гранит.

Не знаю, что навело меня на мысль о том, перед чем мы сейчас стояли. Может быть, это было зародившееся абсурдное подозрение насчет секретов, которые скрывал К. К. Может быть, воспоминание о семинаре по вопросам строительства в древности, в котором я участвовал в Турции в 2003 году. А может быть, чистая интуиция.

— Это не камень, — заявил я.

— А что? — спросил К. К.

— Конечно, это камень, — сказал главный инженер.

— А чем еще это может быть? — спросил главный археолог.

— У вавилонян, которые строили башню, был один выбор, — объяснил я. — Они могли перевозить эти огромные каменные блоки из каменоломни. Расположенной в сотнях километров отсюда. Жара в пустыне. Невероятный труд. Или же делать фундамент там, где предполагалось построить зиккурат. Что сделали бы вы?

— Вопрос не в том, что сделали бы мы, — парировал главный инженер. — Вопрос в оборудовании и технологиях, которые были в их распоряжении.

— Что ты хочешь этим сказать, Бьорн? — спросил К. К.

— Эти блоки отливали.

— Отливали?! — воскликнул главный инженер.

— Отливали, — повторил я. — Они сделаны из бетона.

К. К. и главный инженер в изумлении уставились на меня.

Главный археолог положил руку на поверхность базовой стены:

— Интересная мысль. Но бетона в те времена еще не было.

— У них не было ни знаний, ни техники, чтобы делать супербетон, — подтвердил главный инженер. — Тот цемент, который в те времена могли изготавливать, был очень хрупким. Ненадежным. На короткое время. Если это бетон, то качество и твердость свидетельствуют о технологиях, которым мы позавидовали бы даже сегодня.

— Вы забываете, насколько продвинутой была культура строительства в древности, — возразил я. — Вавилоняне, египтяне и римляне великолепно владели техникой отливки. Многие их постройки стоят и сегодня.

— Как руины, — уточнил главный археолог.

— Подождите, — сказал главный инженер. В нем проснулся профессионал, готовый поставить на место зарвавшегося археолога. — Если это бетон, — он похлопал по фундаменту, — как объяснить, что он так же прочен спустя 4500 лет?

— Я думаю, что это лучше всего объяснит К. К.

К. К., защищаясь, поднял вверх руки:

— Даже не подозреваю. Но у Бьорна есть интересная мысль. Как они могли доставить сюда этот камень?

Я еще раз провел пальцами по поверхности.

— Бетон! — сказал я.

— Это же очень просто выяснить, — обратился к главному инженеру К. К. — Проведите анализ материала…

— Ничего себе, К. К.! — воскликнул главный инженер.

— …а мы продолжим копать. Где-то вдоль этой стены должен обнаружиться вход.

АЛЬ-ХИЛЛА

28–29 августа 2009 года

— У меня была встреча с начальником службы безопасности, — сказал К. К. — Он опасается, что произошла инфильтрация раскопок.

Он только что постучал в дверь моей комнаты, где я читал лежа, сел на единственный в комнате стул — венский стул из самых дешевых, — и сел грудью к спинке. Я заложил книгу разворотом суперобложки и положил роман на стол рядом с кроватью.

— Почему он так думает?

— Кто-то попытался проникнуть в сенситивные части компьютерной системы.

— Кто?

— Неизвестно.

— Я думал, что всех работающих предварительно проверили?

— Не только проверили, каждого рекомендовал также ответственный работник проекта «Люцифер».

— Каким образом стало известно о проникновении?

— Компьютерная система разделена на несколько уровней безопасности. Кто имеет допуск к каким уровням, зависит от оценки службой безопасности функции того или иного сотрудника на раскопках. Лингвисты не имеют доступа к файлам археологов, и наоборот. Инженеры имеют доступ к сведениям, которые недоступны биологам. Можно войти в систему под своим собственным логином и паролем или можно войти как члену группы под общим паролем. В этом случае ты получаешь допуск к общим файлам — к спискам работающих по сменам, к персональной информации и к тому подобным вещам, — но не к файлам, имеющим гриф секретности. Лишь те, кто имеет самый высокий уровень допуска, знают, что мы ищем. Большинству работающих известно только, что мы раскопали Вавилонскую башню.

— А что же мы на самом деле ищем?

К. К. сделал вид, что не расслышал вопроса.

— Мы никого не проинформировали о том, что служба безопасности регулярно просматривает все включения и весь трафик в Интернете. Вот так они обнаружили, что кто-то заходит в сеть как член группы и систематически пытается путем взлома перейти на более высокий уровень безопасности.

— Что это значит?

— Пробует разные сочетания знаков, чтобы обнаружить пароль.

— Но это же почти невозможно.

— Все зависит от пароля. И соответствующего оборудования. Код, конечно, не был взломан. Но служба безопасности докладывает, что последняя попытка проникновения была осуществлена при помощи чрезвычайно современного генератора. Он имеет ресурс, сопоставимый с космическим шаттлом, рядом с ним самые совершенные гражданские взламыватели кажутся давно устаревшими. В течение тринадцати минут машина перебрала несколько миллиардов комбинаций знаков.

— В какой группе находится этот человек?

— В группе ученых.

— И сколько же подозреваемых?

— От 125 до 150.

— Подозревается кто-то конкретный?

— Нет. Речь идет о ком угодно — от археологов и историков до теологов и лингвистов… из многих стран… из разных учреждений…

— Один из них — «крот».

— Строго говоря, мы не знаем. Но многое говорит за то, что так оно и есть. Если бы не генератор, мы могли бы думать, что кого-то просто разбирает безумное любопытство. Но данная машина стоит много миллионов, так что этот человек выполняет чье-то задание. Тех, у кого огромные ресурсы. Например, разведки.

— Или же на раскопки проник дракулианец.

— Или дракулианец…

Что такое жизнь, как не длинная цепь случайностей и совпадений?

Много лет спустя после того, как мой друг Эскиль сбежал из клиники нервных болезней, перерезав себе вены, я понял, что демон, который вошел в его тело и душу, — Пазузу — был тем же, который издевался над одержимой злыми духами девочкой Рейган в фильме «Эскорт». Никто из смотревших этот фильм ужасов не может забыть эти кадры. Сам я видел его на видео, когда мне было пятнадцать лет. И до сих пор не могу забыть. Несколько раз, когда я пытался успокоить Эскиля до прихода санитаров, я буквально видел демона, смотревшего на меня из испуганных глаз Эскиля.

Ужас, как говорят, большее зло, чем то, чего боятся. Сам я боюсь невидимых совпадений в жизни, невидимые нити судьбы обвивают нас, хотя мы не понимаем, что они есть. Как Пазузу. Видел ли Эскиль этот фильм? Читал ли книгу? Или это чистое совпадение?

Пазузу — отсюда. Из Месопотамии. Я находился в его родных местах. Где он свой. Это все равно что оказаться лицом к лицу с заклятым врагом. Врагом, которого я уже видел в глазах моего друга.

Даже сквозь стену и шум вентиляторов я слышал возбужденные голоса.

Я раскачивался на стуле в штабе, положив ноги на стол, и читал последний отчет руководства раскопок. В середине дня, после ленча и брифинга, я решил спрятаться от удушающей жары пустыни в штабе, где работал кондиционер. Поскольку К. К. и другие руководители подразделений в это время обычно инспектировали работы на территории, я приходил сюда на полчасика, чтобы побыть одному под прохладным ветерком кондиционера.

Главный инженер ворвался в штаб, окруженный облаком жары.

— Черт меня побери, ты оказался прав! — воскликнул он и взмахнул отчетом, представленным инженерами и химиками, которые провели анализ каменных блоков, из которых был сделан фундамент.

— Бетон?

— Это невероятно! Материал состоит из ранее неизвестного типа цемента, песка и каменной пыли, пепла, щебня, керамических шариков, стекла, волокна, гипса, извести и других веществ, анализ которых еще не закончен. — Судя по тону, он сам не верил своим словам. — Этот состав отличается от тех, которые известны в технологиях древности. Материал в десять раз прочнее современного супербетона.

Он положил на стол отчет, насыщенный схемами, кривыми и терминами: мегапаскаль, единица С для измерения сопротивления давлению и износу. Довольно непонятно, но результаты произвели впечатление на экспертов.

— Эта смесь сделала бетон таким крепким, — продолжил главный инженер, — таким износоустойчивым, что он превосходит самый лучший, самый дорогой и самый современный промышленный бетон, который производится сейчас в мире. Даже на нефтяных платформах и в конструкциях мостов нельзя найти такой прочный бетон.

— Тогда почему же рухнула башня?

— Из этого бетона был отлит только фундамент. Пол, стены, потолок. А сама башня поверх фундамента была возведена из очень непрочного материала. — Главный инженер посмотрел на свои схемы. — В высшей степени непостижимо!

Пропажа Кэролайн Олссон обнаружилась вечером, в половине десятого.

Я ее не знал. Правда, я с ней поздоровался в июле, когда помогал К. К. планировать раскопки, и еще раз, когда по прибытии в лагерь она определила мне комнату и выдала пропуск. Кэролайн была американкой, но вышла замуж за англичанина и поселилась в Ливерпуле. Ее представили как главу администрации и правую руку К. К. по организационным, логистическим и практическим вопросам. Кэролайн отвечала за все — от выплаты заработной платы до заказа продуктов питания.

Когда она не пришла на совещание, которое проводилось каждый вечер, и не ответила на звонки по мобильному телефону, ближайшие коллеги начали поиски, Кэролайн не была легкомысленной женщиной, которая забывает про совещания.

Кэролайн Олссон не нашли ни в ее комнате, ни в столовой, ни в комнатах отдыха, ни в штабе. И она не покидала лагеря. Все входящие и выходящие с территории раскопок обязательно регистрировались.

Примерно через час информация об этом поступила к К. К. и начальнику службы безопасности Дику Стоуну.

Сотрудники службы безопасности и подразделение солдат и военной части лагеря обследовали все помещения жилого комплекса и другие места.

Кэролайн Олссон нигде не было.

Ее нашли через час.

Она лежала в пустом бараке на окраине лагеря, в северо-восточном углу, где лагерь соприкасался с бесконечной пустыней. Барак остался после отъезда рабочих, которые сооружали ограду.

Два солдата, отправленные на джипе проверить, не заблудилась ли она, вопреки ожиданиям, на пустынном участке раскопок, нашли ее совершенно случайно. Никто не говорил им, что надо проверить заброшенный барак. Но солдатам вдруг пришла в голову мысль остановиться и посмотреть.

К. К. стоял, прислонившись плечом к стойке двери, когда я подбежал к нему. Увидев меня, он выпрямился. Он выглядел бледным и потрясенным. И неудивительно. Он работал с Кэролайн на протяжении многих лет.

«Они?» — спросил я взглядом.

К. К. только кивнул.

Кэролайн Олссон умерла.

Была убита.

Она лежала обнаженная на раскладной кровати в середине барака.

Руки сложены на груди. В одной руке был бронзовый амулет, который начальник службы безопасности Дик Стоун в этот момент вынимал.

— Трупное окоченение еще не наступило.

Он показал амулет К. К. и мне.

Даже на расстоянии я увидел, что он такого же типа, как и те, что раньше.

К. К. отвел начальника службы безопасности и меня в сторону:

— Что мы знаем?

— Пока не очень много, — сказал Дик Стоун. — Она умерла не очень давно.

— Причина смерти?

— Надо произвести вскрытие, чтобы что-то сказать. Внешних повреждений не видно.

— Кровь выкачали? — спросил я.

— Этого мы пока не знаем.

— Почему Кэролайн? — спросил К. К. — Почему она?

— Она знала код сейфа в штабе. И пароль для выхода на высший уровень безопасности в компьютерной системе.

— Она могла что-то сказать?

— Сейф открыт и обыскан. Но мы не знаем, что там искали.

— Манускрипт, — сказал я.

— Но он же в Англии, — сказал К. К.

— Об этом знаем только мы, — сказал начальник службы безопасности. — Только самый узкий круг.

— Что будем делать?

— Для начала мы отключились от сервера и создаем новые пароли для всех.

— Пойду звонить ее мужу, — сказал К. К. — Ее вдовцу.

май 1970 года

Боюсь.

Не хочу умирать.

Прислушиваюсь к своему дыханию. Но мне кажется, что дышит кто-то другой. Короткие, быстрые выдохи. Не мое дыхание. Со свистом.

Не хватает воздуха.

Боюсь.

Стучу по боковой стенке, пинаю ногами крышку. Я очень ослабла. Получается — шлеп-шлеп.

Прикладываю рот к резиновому шлангу, который вдувает воздух в гроб. Делаю глубокий вдох. Но это не помогает.

За стенками гроба слышу звуки подземелья: крики и смех, плач и хлопки. Кто-то поет.

Или все это мне снится. Я надеюсь, что снится.

Ни один звук не кажется настоящим.

— Сильвана, — шепчет Ло-Ло.

Открываю глаза.

Он лежит рядом со мной. В нескольких сантиметрах от моего лица. Добрый, милый, хороший Ло-Ло.

— Сильвана, — шепчет он.

Он кажется озабоченным. Я никогда не видела его таким. Ло-Ло почти всегда веселый. А сейчас печальный.

— Ло-Ло, — пробую я шепнуть.

Не получается. Слова не выходят. Как будто в горле застрял кусочек мяса. Дыхание мое похоже на дыхание бабушки. Она умерла в ту ночь, когда мы к ней приходили. Наутро меня разбудила мама. Она сказала, что бабушке хорошо. «Она может теперь дышать?» — спросила я. «У Бога все могут дышать», — сказала мама. И тогда я поняла, что бабушка умерла.

АЛЬ-ХИЛЛА

30 августа 2009 года

Бригада землекопов отбрасывала камни и песок на протяжении десяти часов, начиная с шести утра, пока наконец не добралась до входа. Дело было в воскресенье.

Внушительный вход шириной в четыре и высотой в три метра. Полотна двустворчатых дверей, выполненных из какого-то металлического сплава, украшал символ — треугольник с кругом-солнцем внутри — на всех трех пластинах каждой из створок.

Треугольник Осириса.

Странно. Треугольник Осириса был египетским, а не вавилонским символом.

Петли на дверях отсутствовали. Инженеры утверждали, что створки дверей должны открываться каждая в свою сторону. По-видимому, они должны раздвигаться. Открыть двери не представлялось возможным. Несколько часов инженеры искали механизм, который отвечал за их открытие. И ничего не нашли. Поскольку на дверях не было ручек или замков, во всяком случае снаружи, инженеры предположили, что они открываются и закрываются только изнутри. Что само по себе странно. Это означало, что некто закрылся внутри — с очевидными последствиями для себя. Или же где-то в другом месте был оставлен проход, который впоследствии замуровали. Тоже нелогично.

Просвечивание специальным военным оборудованием — К. К. что-то говорил про оптические и инфракрасные сигналы, нейтронное излучение и ультразвуковые волны — обнаружило шедевр механики из шестеренок, запоров, болтов и металлических крюков, которые опирались на металлические стойки.

— И как же нам открыть эти двери? — спросил К. К.

— Выбора нет, — сказал главный инженер. Голос его приобрел мощную, почти звериную окраску. — Этот запор и эти створки прочны, как банковский сейф. Если мы хотим попасть внутрь, следует применить силу.

— Но как?

— Можно попробовать приоткрыть створки при помощи домкрата. Гидравлики. Или срезать запоры сварочным аппаратом, лазерным резаком или супердрелью.

Он был полон энтузиазма, идеи били ключом.

— Да что с вами, инженерами, такое, откуда эта страсть к разрушению? — спросил я наполовину шутя, наполовину серьезно. Я представил себе, как двери будут поддаваться резакам в какофонии хруста, дребезжания, скрежета и свиста. — Эти двери — культурное достояние, — продолжал я. — Посмотрите, какие они красивые! Нельзя их разрушать, их непременно надо сохранить для будущего!

— У вас есть ключ?

— Фактически есть.

— Рад буду воспользоваться им.

Я повернулся к К. К.:

— У меня есть мысль, как открыть эти двери.

— Да, и какая?

— Я весь внимание, — сказал главный инженер.

— Треугольник Осириса символизирует трех египетских богов: Осириса, его жену Исиду и их сына Гора. Треугольник Осириса был обнаружен археологами лишь в двух местах в мире — в Египте, среди настенной живописи и барельефов, а также на наскальных рисунках греческой префектуры Магнезия. Именно из Магнезии египетские мудрецы привозили свои магические камни.

— Магические камни? — спросил главный инженер.

— Сегодня эти магические камни называются магнит. Слово происходит от греческого magnitis lithos, что значит «камни из Магнезии». Там есть месторождения магнетита, или магнитной железной руды.

— И археологи знают о таких вещах? — спросил К. К.

— Ну да.

— Зачем вы нам это рассказываете? — нетерпеливо спросил главный инженер.

— В древности треугольник Осириса был символом магнетизма. Теперь понимаете?

— Нет, — хором сказали главный инженер и К. К.

— Посмотрите на дверь. Вот треугольник Осириса. Каждая створка двери состоит из трех металлических пластин. Для посвященных этот символ означал ключ.

— Что за ключ? — спросил К. К.

— Если поместить на каждую пластину по мощному магниту посредине треугольника, то возникнет магнитное поле, замкнется электрическая цепь, которая и откроет замок.

Где-то в районе военного лагеря завели грузовик.

Главный инженер снисходительно улыбнулся:

— Интересная теория, Белтэ. Действительно интересная. Но есть несколько моментов, которые опровергают ее. Магнитный замок был запатентован в 1989 году. Такой замок состоит из электромагнита и арматурной платы и зависит от наличия электричества. Я, конечно, не археолог, но, насколько я понимаю, этой пирамиде 4500 лет.

— Не разрушайте эти прекрасные двери, — обратился я еще раз к К. К.

Я знал, как хотелось К. К. проникнуть внутрь, поэтому не верил, что он послушается меня.

Но он послушался.

— Бьорн прав, — сказал он. — Двери сами по себе являются большой культурной ценностью. Давайте сначала испробуем другие возможности, чтобы открыть их.

К. К. и я почти дошли до штаба, когда нас нагнал начальник службы безопасности Дик Стоун. Мы заперлись в прохладной комнате, взяли в холодильнике по банке пива. Даже начальнику службы безопасности захотелось «будвайзера».

— Какие новости? — спросил К. К. после первого глотка.

— У Кэролайн не выкачана кровь.

— Уже хорошо.

— Убийца вряд ли взял с собой в лагерь ритуальное оборудование.

— Причина смерти?

— Передозировка. Коктейль из наркотических лечебных препаратов. Темазепам, транквипам и флунитразепам. Пентотал натрия.

— «Сыворотка правды».

— Она умерла, не чувствуя боли, — сказал Дик Стоун. — Заснула и не проснулась.

— Вы знаете, кто это сделал? — спросил К. К. — Вы его уже нашли?

— Поиски продолжаются. Мы надеемся, что вскоре вычислим его. К сожалению, у него в распоряжении первоклассные технологии. Мы не понимаем, как он уничтожает следы. Нам осталось проверить пятьдесят человек — у них нет бесспорного алиби. Но это ничего не значит. Кто-то спал. Кто-то работал один. Мы прорабатываем все свидетельские показания, все алиби и делаем хронологические компьютерные графики, чтобы установить, где каждый потенциальный преступник находился в момент убийства. Это касается, между прочим, и вас, достопочтенные господа, что лишь подчеркивает основательность нашего подхода к делу.

— А что, если он или они уже сбежали? — спросил я.

— Это невозможно. Никто не покидал лагерь после убийства.

— Значит, убийца по-прежнему среди нас, — констатировал К. К.

— Да, и не просто живет среди нас, он еще продолжает общаться с кем-то извне с помощью электронной почты.

— Что он пишет?

— Прочитать невозможно. Тексты зашифрованы — превращены в электронный код, который может расшифровать только адресат, — и посланы с портативного компьютера. Мы установили сам факт отсылки электронных писем, но мы не знаем, о чем они. Мои люди осматривают все помещения, чтоб найти это оборудование. По-видимому, оно хорошо спрятано. На это уйдет время.

— У нас нет времени!

— Ирония судьбы, — заметил я. — Монахи религиозной секты, которой тысяча лет, переписываются при помощи кодированных электронных писем…

— То, что их вера и образ мышления страшно древние, не означает, что их методы и технологии не могут быть современными, — заметил Дик Стоун.

— И что же нам делать? — обратился к нему К. К. — Отложить работу и ждать, пока вы его не поймаете?

— Мы усилили охрану и наблюдение. Нам нужно еще совсем немного времени.

— Считаешь, что мы можем продолжать?

— Если остановить работу, это нисколько не поможет нашему расследованию и не ускорит поиск.

— А ты что скажешь, Бьорн?

— Если альтернатива — сидеть в своих комнатах и ждать, когда служба безопасности найдет «крота», то я предпочитаю работать. Он или они не осмелятся напасть на большую группу людей средь бела дня.

Когда Дик Стоун ушел, я решил бросить К. К. вызов. Взял в холодильнике еще одну банку пива и открыл ее.

— Кажется, я понял, что скрывается в зиккурате.

— Вот как? — Голос его дрогнул.

Я обдумывал это долго и тщательно. Начиная с июня. Пытался догадаться, как можно объяснить все то, что мне рассказал К. К. И чего не рассказал.

Я сделал еще глоток и рыгнул в кулак.

Идея исходит из книги Герберта Уэллса.[163] Я читал ее в подростковом возрасте. В шестнадцать-семнадцать лет я глотал все, что мне попадалось из научной фантастики. Подобно Жюлю Верну,[164] Уэллс умел предугадывать будущее.

— И что же это? — спросил К. К.

Моя теория была такой абсурдной, что граничила с помешательством. Я сам это понимал. И все же в ней была своя логика. В четырехугольной Вселенной нужна смелость, чтобы думать кругами. Как бы то ни было, всему, о чем говорил К. К. и что пытался скрыть, должно быть какое-то объяснение, пусть даже самое невероятное. И вот теперь я наконец разоблачу его тайну. Так мне казалось.

— Машина времени.

К. К. посмотрел на меня, как будто я только что признался, что в свободные минуты охочусь на фей, усыпляю их эфиром и прикрепляю иголкой к стене.

— Хм… — только и сказал он. Взгляд забегал, как стрелка компаса, потерявшая направление.

— Я прав?

Ни слова. Только этот… взгляд.

— Машина времени объясняет все! — продолжил я. — Компьютерную программу Евангелия Люцифера. Координаты, которые привели нас сюда. Все содержащиеся в тексте предсказания будущего и пророчества. Код Библии. Синтетический материал, на котором написан манускрипт. Магнитный замок. Невероятный интерес американских властей.

— Машина времени…

Никакой реакции. Он был похож на голограмму самого себя.

— Вы думаете, что кто-то — в каком-то будущем — совершил путешествие во времени? В прошлое? На машине времени? И оставил вам сообщение? Здесь, в Вавилонской башне?

Он продолжал смотреть на меня.

— Когда-нибудь это станет возможным, — сказал я. — Если можно путешествовать на Луну, то когда-нибудь станет возможным путешествовать во времени.

— Вот это да, Бьорн!

Он сказал только это.

Вот это да, Бьорн!

И с этими словами он встал, улыбаясь, и взял следующую банку пива.

АЛЬ-ХИЛЛА

30 августа — 1 сентября 2009 года

Было уже поздно, когда я лег спать.

Мы потратили несколько часов на то, чтобы найти фирму, которая могла бы поставить необходимые нам магниты. К. К. и я встречались с главным инженером и главным археологом, потом с начальником службы безопасности Диком Стоуном и его ключевыми сотрудниками. На обратном пути, шагая к нашему царству бараков, я потребовал от К. К. ответа на свои вопросы. Он был крайне нелюбезен и молчалив. К. К. категорически отказался обсуждать мою теорию о машине времени.

— Интересная гипотеза. — Это все, что он изрек.

Но было ли это подтверждение или опровержение моей теории?

Десять вооруженных солдат, охранявших нас, казались силуэтами на фоне слепящего солнца и бесцветной глубины неба.

Пятнадцать человек, включая К. К. и меня, присутствовали при открывании дверей с помощью магнитов. Инженеры называли этот способ «магическим методом Белтэ».

— Готовы? — спросил К. К.

Он заметно нервничал и был крайне напряжен. Как это не похоже на него!

— Конечно.

Я проследил взглядом за змеей, извивавшейся между камнями. Потом отвел К. К. подальше от других:

— Ну уж теперь-то ты можешь рассказать мне, что мы найдем внутри?

— Давай сначала откроем двери, а?

— К. К.!

— Я хочу, чтобы ты увидел это собственными глазами.

— Я правильно угадал? Машина времени?

Змея исчезла в щели. Под землей.

— Я прав, К. К.?

Он молчал.

— К. К.? — Я продолжал напирать.

— Я тебя слышу.

— Ты знаешь, что ждет нас за закрытыми дверьми. Ты знаешь!

— Да. Или лучше так. Я не могу знать этого наверняка. Но у меня есть обоснованное предположение.

— Там машина времени?

— Нет.

Я взглянул на него. Он лгал. Дозированная информация?

— К сожалению, нет, — продолжил он. — Ты изложил очень привлекательную теорию — должен отметить. Я понимаю, почему ты так решил. Но — нет.

Ответ разочаровал меня. Неужели я ошибся?!

— Нет? Не машина времени?

— Нет.

— Так что же, по-твоему, мы тут найдем? Бога?

— Вот это, — сказал К. К., — уже недалеко от истины.

Работа началась ровно в десять часов.

С застывшей улыбкой главный инженер приказал своим людям поднести к дверям шесть мощных магнитов, которые были вынуты из специальных ящиков.

— Есть какие-нибудь особые ритуалы, связанные с этой церемонией, маэстро Белтэ? — спросил главный инженер. Кто-то из инженеров захихикал. — Магический танец, например?

— Предполагаю, вы знакомы с вуду?[165]

— Тихо, тихо, парни, — вмешался в перепалку К. К. — Приступайте!

Первый магнит прилип к символу солнца с такой силой, что неосторожный бедняга, державший его в руках, вывихнул два пальца и помчался в санчасть.

— Аккуратнее, ребята! — наставительно сказал главный инженер. — Нет никакой спешки.

Если говорить правду, сила магнита оказалась для него такой же неожиданностью, как и для всех нас.

С большой осторожностью один из инженеров расположил оставшиеся магниты на символах солнца. Один за другим.

Каждый магнит прилипал к металлу со щелчком, который подкреплял мою теорию.

«Магический метод Белтэ».

В конце концов три магнита прилипли к правой створке дверей и три — к левой.

— Сезам, откройся! — пробормотал один из инженеров.

Ничего не происходило.

Негромкий смех.

Далеко вдали залаяла собака.

Ничего.

Абсолютно ничего.

Теории хороши, когда в них есть логика, — хороши чисто теоретически. Лучше всего им оставаться гипотезами. В головах. Там им и место.

У меня появилось желание отправиться за змеей. Под землю.

К. К. вздохнул. Не знаю, относилось это ко мне или к нему самому. Или к обоим.

Главный археолог сказал:

— Ну, мы должны были попробовать.

— Ты так считаешь? — сказал главный инженер. — Должны были?

— Идея была прекрасной.

Кто-то из инженеров хихикнул.

— Да-да-да, — произнес главный инженер, обращаясь к К. К. — Будем пробовать еще раз?

— Еще раз? — задумчиво спросил К. К.

— Или используем домкрат?

К. К. молчал.

— У нас нет другого выхода.

В этот момент раздался жалобный скрип.

Мы все повернулись к дверям.

Медленно, бесконечно медленно створки дверей стали расходиться в стороны.

«Магический метод Белтэ».

К. К. улыбнулся. Я улыбнулся.

Главный инженер раскрыл рот.

— Какого дьявола! — воскликнул он. — Как это может быть?

Створки открывались сантиметр за сантиметром.

— Сработало! — лаконично констатировал К. К.

— Магнитные замки действуют по-другому! — продолжал настаивать главный инженер. Он старался не смотреть на меня. — Какой механизм открывает двери? Где-то внутри есть противовес?

Он посмотрел на меня. Как будто я должен был дать ему ответ. Я развел руками. У меня много идей, но мало ответов.

— Так как же он работает? — продолжал он. — Магниты пустили в ход механизм замка, который высвободил внутренний противовес? Но как такой механизм может работать спустя 4500 лет?

— Магия… — предположил я.

В конце концов двери раскрылись полностью, движение створок прекратилось.

К. К. сделал знак человеку в защитной одежде с противогазом и фонарем. Словно космонавт, нетвердой походкой тот отправился в темноту проверять качество воздуха аппаратом, который держал в руках. Анализ не установил наличия в спертом воздухе ядовитых газов или бактерий. На всякий случай внутрь внесли две пластиковые трубы, подсоединенные каждая к своему вентилятору, чтобы внутрь закачивался охлажденный свежий воздух.

Зал оказался намного больше, чем я его себе представлял. От дверей шел уклон вниз на четыре-пять метров. Крыша, на которой когда-то раньше стояли надстройки зиккурата, покоилась на четырех массивных рядах колонн.

На первый взгляд зал разочаровывал пустотой, был похож на подземную парковку без автомобилей. Серый. Голый. А я-то представлял себе сокровищницу, полную золота, статуй, сундуков со сверкающими драгоценными камнями, позолоченных фигур богов и рельефов на мифологические сюжеты.

Между тем все было серым, бесцветным.

Мы шли по широкому длинному уклону. Поскрипывали наши тонкие защитные накидки. Бригада, которая была направлена сюда прямо перед нашим приходом, смонтировала прожекторы на высоких стойках. Перед отверстиями вентиляционных труб метался песок и пыль. Вдоль стен — частично закрытых тенями колонн — можно было видеть тупики и боковые камеры. Хотя прожекторы очень хорошо освещали большую часть зала, чтобы заглянуть в боковые камеры, нам приходилось зажигать карманные фонари. В некоторых местах мы замечали что-то прикрытое брезентом или плетеными матами, на расстоянии это было не очень хорошо видно.

В конце зала карманные фонари и прожекторы осветили каменный портал. Подойдя ближе, мы увидели, что за порталом из художественно обработанного камня открывалась широкая лестница, которая вела куда-то в глубину.

Две высокие каменные статуи — обе представлявшие грозных, похожих на демонов ангелов — охраняли спуск. Трех-четырехметровые статуи изображали очень худые, костлявые и согнутые фигуры. На пьедесталах мы заметили надписи.

— Стойте! — приказал К. К. и помахал главному палеографу.

Они присели на корточки и осветили надписи.

— Аккадская клинопись, — уверенно проговорил палеограф.

— Что тут написано?

— Мне нужно время, чтобы перевести весь текст. Но на самом верху написано… — он прищурился, чтобы лучше прочитать надпись, — Иркалла…

— Иркалла! — повторил К. К.

— …охраняется… ангелом Света.

— Ангел Света… Люцифер, — сказал К. К. так тихо, что я почти не услышал его.

Из черной глубины поднимается холодный влажный воздух с тошнотворным запахом.

Широкая каменная лестница привела нас вниз, на каменную площадку перед огромным гротом, откуда доносился шум воды в невидимой реке.

— Это подземная река, ответвление Евфрата, — сказал К. К.

Та часть грота, которую мы видели с площадки, резко уходила вниз. Грот был минимум сто метров глубиной и двадцать-тридцать метров высотой. Чуть поодаль я различал какие-то торчащие камни. Дрожащие лучи карманных фонариков прорезали темноту. От влажного воздуха мои очки запотели, и я стал видеть неотчетливо.

— Господи боже, — пробормотал К. К.

Я направил луч фонарика на камни, на которые светил К. К. Но никак не мог понять, что это такое. Деревья? Окаменевшие деревья с ветками?

— Скелеты! — выдавил из себя в ужасе К. К.

И только тогда, когда К. К. произнес это слово, мои глаза и голова свели воедино впечатления.

В гроте было множество человеческих скелетов.

Тысячи скелетов.

Они лежали на возвышениях, на камнях, в нишах, на площадках и уступах. Какие-то сидели, прислонившись к стене, другие уже рассыпались, превратившись в кучку костей. Скелетов было так много, что они сливались с камнем стен и образовывали каменные глыбы.

— Что это за место? — прошептал я.

— Хочешь верь, хочешь не верь, Бьорн, но ты находишься в аду.

Я посмотрел на него. Он не смеялся.

— В аду?

— Помнишь, я давал тебе почитать одну из рукописей профессора Джованни Нобиле насчет различных представлений об аде? Он считал, что может доказать, что наше иудейско-христианское представление об аде происходит от некрополя в вавилонском гроте. Вот он!

— Это не очень похоже на ад.

— Конечно нет. Тысячи лет ушли на то, чтобы превратить эти захоронения в пылающую преисподнюю Сатаны.

Я посмотрел по сторонам.

В аду…

— Каково, — сказал К. К., и на этот раз его голос приобрел игривость, — каково это — побывать в аду?

Я снова взглянул на выступы скал, на скелеты, нагромождение которых образовало нечто более похожее на каменные глыбы.

Неужели это подземное кладбище, эти имеющие естественное происхождение вавилонские катакомбы могли послужить источником для ужасных средневековых представлений об аде?

Не хватало пламени. И конечно — Сатаны. Люцифера, князя ада. А также Вельзевула и его демонов. И криков многих миллионов грешных душ, испытывающих вечные страдания.

С открытым ртом я смотрел в темноту грота. И вдруг начал смеяться. Очень странная реакция. Как бы то ни было, я оказался в аду. Но это казалось нереальным. Непостижимым. «Каждый из нас носит в себе свой ад», — писал римский автор Вергилий. У меня же их несколько. Увидеть, как твой папа падает со скалы в пропасть, увидеть, как твоя мама выходит замуж за своего любовника, — и то и другое событие не прошли для меня бесследно. Все эти годы я старался подавить безумные картинки, звуки и мысли. Крик папы. Измену мамы. Мой собственный ад. С годами не стало лучше. Врут те, кто говорит, что с годами становится легче. Не становится. Когда мои нервы завязывались в узел, мне негде было искать утешения. Только в темноте и тишине.

Как здесь.

В аду.

И вдруг я повернулся и побежал вверх по каменной лестнице.

— Бьорн? — крикнул мне вслед К. К.

Но я остановился только в большом зале. Здесь я ловил губами воздух, я был один на один со своим дыханием и страхом.

Услышав шаги других на лестнице, я ринулся в тень. Я освещал карманным фонариком самые темные углы пещеры и уходил все дальше. Пол был покрыт толстым слоем пыли, камешков и песка. Я заглядывал в каждую камеру, мимо которой проходил.

Вход в одну из них был выполнен в виде каменной арки. Я остановился и посветил внутрь.

И застыл.

Сначала я подумал, что меня вводят в заблуждение тени и луч карманного фонарика. Наверное, глаза и мозг неправильно истолковывают то, что никак не может находиться передо мной на расстоянии нескольких метров.

Но наконец, ужаснувшись, я понял, что вижу.

Шатаясь, сделал рывок назад.

Я слышал шаги остальных, шедших за мной следом: шарканье, хруст резиновых подошв по камням и песку на каменном полу.

Ничто — ничто из того безумия, которое я пережил на протяжении последних месяцев, — не подготовило меня к этому зрелищу.

май 1970 года

Когда они проехали по узким улочкам Трастевере, появились тучи. Небо приобрело угрожающий серый оттенок. «Тучи, — подумал Джованни, — похожи на плохо выкрашенный хлопок». Они пересекли Тибр, миновали центр и выехали на окружную дорогу. Все время казалось, что небо вот-вот обрушит на них проливной ливень. Они ехали в сторону Неаполя. У Сан-Чезарио полиция контролировала скоростной режим, но их не остановили. Транспорта было немного. Джованни, зажатый между Примипилом и дверцей, смотрел на голову шофера и красную игральную кость, которая тряслась под зеркалом заднего вида. Над горизонтом поднималась зарница. Джованни показалось, что это пламя, вырвавшееся из стволов огромных пушек. Он услышал звуки далекого грома. Или это не хватало воздуха в шинах? Через несколько километров они съехали на второстепенную дорогу, развернулись и поехали на север, к Риму. «Это они проверяют, нет ли за нами слежки», — подумал Джованни.

Вдоль дороги росли высокие деревья. Аллея была с километр в длину. Джованни подумал, что когда-то раньше она вела к помещичьей усадьбе, давно снесенной. Никто в автомобиле ничего не говорил. Они проехали мимо фермы с брошенными на поле тракторами и какой-то конной повозкой — свидетельством давно ушедших времен. Джованни думал о Сильване. Думал о раненом египтянине и декане Росси. О Лучане. И Энрико. Он думал о том, как за несколько часов его жизнь превратилась в руины. Убийство. Брак. Манускрипт. Он займется этим потом. Когда Сильвана будет в надежном месте. Все это было сейчас не важно. Главное — спасти Сильвану. Они проехали через маленький городок с узкими улочками. Около каменного дома стояла группа мальчишек, игравших мячом о стену. Они довольно равнодушно посмотрели вслед проезжающему автомобилю. Когда они ехали по безлюдной площади, Джованни бросил взгляд внутрь церкви, двери которой были открыты. Увидел крест со Спасителем Иисусом Христом. Незаметно скрестил руки в молитве. «Бог мой! Дорогой Бог! Прости меня. Прости меня за мои сомнения. Прости меня за то, что я думал, что Ты меня покинул. Ты можешь простить меня? Пусть с Сильваной ничего не случится. Она всего лишь ребенок. Господи на небесах, Ты нам нужен больше, чем когда-либо раньше. Помоги нам. Помоги Сильване. Услышь мою молитву, Господи. Во имя Иисуса, аминь». Они продолжали двигаться на северо-восток. Джованни никогда раньше не ездил по этой дороге. Небо становилось все чернее.

— Монастырь, куда мы едем, — сказал Великий Магистр, и слова его прозвучали так неожиданно, что Джованни вздрогнул, — был построен в Средние века. В 1423 году. Монахи покинули его во время войны. В 1942 году. «Покинули» не совсем верное слово. Монашеский орден был уничтожен фашистами. Хрупкий баланс между Католической церковью и фашистским движением был нарушен. Орден Святой Девы Марии представлял собой религиозную идеологию, которая угрожала фашистской идеологии Муссолини.[166] В последующий период никто не осмелился воспользоваться имуществом монастыря: католики — из чувства религиозного уважения, а государство — из опасения, что в худшем случае это могло бы привести к глубокому конфликту с более умеренными секциями ордена Святой Девы Марии.

— Ради всего святого, какое отношение к этому имеет Сильвана?

— Орден Святой Девы Марии был одной из общин в Риме, которая имела тесные контакты с нашим орденом.

Джованни не подозревал, что дракулианцы были связаны с итальянскими орденами и мужскими монастырями. Он всегда считал, что дракулианцы — маргинальное движение, не имевшее особой поддержки. Мысль о том, что такой известный орден, как орден Святой Девы Марии, имел с ними связь, напугала его. Какие еще общины и секты — не афишируя — черпали вдохновение у таких экстремистских фундаменталистов, как дракулианцы? И почему? Кто их поддерживает сегодня? «Похоже, мир сошел с ума».

Они продолжали ехать в темноту навстречу непогоде.

АЛЬ-ХИЛЛА

1 сентября 2009 года

Скелет лежал на возвышении из красноватого гранита, которое напоминало алтарь. Четыре колонны с высеченным орнаментом, напоминавшим переплетенные цветы, стояли по углам каменного цоколя. Гранитный фундамент был декорирован рельефами и надписями, вырезанными на камне.

Череп был развернут таким образом, что казалось, будто покойник смотрит на нас. Глазные яблоки превратились в два черных шарика. Тонкая погребальная ткань давно сгнила, обрывки и нити лежали вперемешку с остатками костей. На макушке сохранились тонкие, как шелк, волосики. Значительные части скелета все еще были покрыты кожей и мускулами. Большая часть внутренних органов сохранилась. Зубы были очень маленькие, плоские, похожие на молочные. Вероятно, он лежал, сложив руки на груди, когда умирал, так как правая рука застыла на изогнутых ребрах. На среднем пальце красовалось золотое кольцо с драгоценным камнем. Толстые черные как уголь ногти казались когтями хищника. Левое предплечье и ладонь провалились между ребрами. На шее висела цепь с подвеской в виде трикветра.

Но более всего на меня произвело впечатление другое.

Непостижимым, поразительным, тем, от чего у меня захватило дыхание, был его размер.

При жизни это существо было, видимо, высотой более четырех метров.

Гигант. Титан.

Все в нем — нижние и верхние конечности, а также позвоночник — было длинным и как будто растянутым. Череп, большой и круглый, имел такую форму, что у меня возникло подозрение, что лицо этого переростка было скорее ужасным, чем некрасивым.

— Боже милосердный, — прошептал я. Мой голос дрожал, а дыхание прерывалось.

К. К. подошел вплотную к останкам урода и стал изучать, не дотрагиваясь. За спиной у нас молча полукругом выстроились остальные.

— Что с ним? — спросил я. — Почему он такой огромный?

К. К. осмотрел череп существа, потом повернулся ко мне.

— Это, — сказал он, — нефилим.

Впервые за все время голос К. К. дрожал.

— Нефилим? — вскрикнул я. — Гигант из Библии?

— Друзья, дорогие коллеги, — торжественно произнес он, обращаясь ко всем присутствующим, и несколько раз прокашлялся, — этот скелет принадлежит представителю рода легендарных гигантов, которые, по рассказам Ветхого Завета, жили среди людей до Потопа.

май 1970 года

Дыхание прерывается. Все тело дрожит. Сейчас ты умрешь, Сильвана.

Странно, что мне все равно.

Я больше не могу.

АЛЬ-ХИЛЛА

1 сентября 2009 года

Вечернее солнце бросало через прямоугольный портал зиккурата приливно-отливные волны света. Звуки снаружи — от генераторов, бульдозеров, грузовиков — были почти не слышны и сливались в далекий неясный гул.

К. К. осторожно взял меня за рукав:

— Пойдем, Бьорн?

Хотелось пить — от жары и пережитого испуга, я мечтал о прохладном воздухе в штабном бараке.

— Да, идем.

И мы вместе пошли навстречу слепящему серебристо-белому свету.

В моих фантазиях я вижу его, испытывающего жажду и измученного, он моргает из-за сверкания света, прикрывает рукой глаза. Воздух горячий и сухой. Высоко над ним, почти невидимый на расплавленном небе, парит сокол. Пастух Мухаммед эд-Дхиб бросает камень в пещеру, чтобы выгнать оттуда козу, которая заблудилась в темноте ночи.

Раздается звук разбиваемого кувшина…

Может быть, его звали и не Мухаммед эд-Дхиб. Истории самые разные.

После того как пастух коз нечаянно разбил кувшин, было найдено еще много глиняных сосудов в дальних пещерах и гротах вокруг Кумрана на Западном берегу. В кувшинах, запечатанных для будущих поколений, скрывалась почти тысяча древних манускриптов. Некоторые были папирусными, другие пергаментными.

Тексты, которым было две тысячи лет, оказались сокровищницей для исследователей. Написанные на папирусе и на выделанной коже, создававшиеся иудейской сектой ессеев[175] на протяжении трехсот лет, они бросали новый свет на возникновение Библии.

Некоторые свитки содержали в себе фрагменты из Ветхого Завета, комментарии к Библии и религиозные трактаты. Археологи, теологи и другие ученые смогли прочитать рассуждения древних авторов по поводу веры, дисциплины и общественной жизни. Своды законов. Была найдена копия Десяти заповедей. Свиток «Война между сыновьями Света и сыновьями Тьмы». Часть текстов была апокрифами, не включенными в библейский канон. К их числу принадлежала знаменитая Книга Еноха.

Собрание текстов, которое Мухаммед эд-Дхиб нашел в 1947 году, известно сейчас всему миру под названием…

АЛЬ-ХИЛЛА

1 сентября 2009 года

— «Серебряный свиток», — сказал К. К., — был написан здесь, в Месопотамии, в Вавилоне, более 4500 лет назад.

Снаружи доносились обычные звуки строительных работ: шум бульдозеров, стуки по металлу, крики, треск улетавших и прилетавших на базу вертолетов.

Я попросил:

— Объясни мне, как мифологический текст может привести к тому, что спустя 4500 лет будут созданы проект Blue Book и проект «Люцифер».

К. К. крепко сжал ладони:

— Давай прежде всего вспомним, что есть поразительное сходство между шумерскими и вавилонскими мифами, с одной стороны, и возникающим иудаизмом — с другой. Мы видим воспроизведение вавилонских мифов в Моисеевых книгах. Возьмем «Эпос о Гильгамеше». Так называемая стандартная версия этого текста была найдена…

— …археологом Остином Генри Лэйардом[179] в 1849 году, — продолжил я. Археологам это хорошо известно. — В руинах библиотеки Ашшурбанипала в древнем городе Ниневии — неподалеку от современного города Мосул в Ираке — он наткнулся на тысячи глиняных табличек с древними мифами и эпосами о богах. В «Эпосе о Гильгамеше» мы можем прочитать о наводнении и об одной супружеской паре, которая пережила наводнение благодаря содействию богов, — поразительное сходство с библейским Всемирным потопом.

— Это не просто сходство. Герой эпоса встречает, как и в рассказе о саде Эдема, хитрую змею, которая ворует источник вечной жизни не только у царя Урука, но и у всего человечества. В эпосе мы читаем, как Энкиду — друга Гильгамеша — создают из глины, в точности как Адама. Оба являются точными копиями бога-создателя. В поисках вечной жизни Гильгамеш встречает человека по имени Утнапиштим, единственного человека, жившего вечно. От своего бога Утнапиштим получил совет построить ковчег и взять с собой членов своей семьи и еще по паре всех животных. Потом бог вызвал поток воды, в котором утонули все люди. Даже в истории об Иове, которого мучит Сатана, можно найти аккадские истоки в месопотамской поэме Ludlul bel nemeqi («Восславлю владыку мудрости»). В этой поэме предшественник Иова подвергается в точности тем же испытаниям.

— И вавилонский миф о Сотворении мира «Энума элиш» имеет поразительное сходство с последующими религиями, — добавил я. — В «Энума элиш» и в Библии Вселенная и ее обитатели появляются в результате того, что Бог поочередно создает небо и землю, свет и тьму, воду, море и твердь, флору и фауну, и человека. И в обеих версиях Бог должен отдохнуть, завершив созидание. Но в этом нет ничего нового, К. К. Отзвуки шумерских и вавилонских мифов мы находим и в более поздних религиях.

— Интересно, что ты упомянул именно «Энума элиш». — К. К. достал из папки листок, который протянул мне через стол:

— Ветхозаветное понимание земли, неба и моря, — сказал К. К., — имеет много общих черт с «Энума элиш». Строго говоря, «Энума элиш» был не повествованием о создании мира, а литературным произведением, предназначенным поставить бога Мардука выше всех других месопотамских богов.

— Явная параллель с книгами Моисеевыми, которые начали создавать на триста-четыреста лет позже. Но там, где «Энума элиш» выделяет Мардука как важнейшего из богов, книги Моисеевы делают еще один шаг вперед, называя Бога единственным истинным богом. Не важнейшим, а единственным! Всемогущим!

— Версия, обнаруженная Лэйардом, относится к 700 году до Рождества Христова, другие варианты эпоса на пятьсот-семьсот лет старше. Значит, эта мифология родилась в тот же период, что и иудейская мифология. Насколько случайны черты их сходства? Бог Адапа, который позже стал более известен как Оаннес, дал людям мудрость. Он научил людей создавать цивилизации. А Мардук? Он правил пятьюдесятью основными шумерскими богами, функции которых — например, управление городами — чрезвычайно напоминают о задачах христианских святых.

Я усиленно пытался понять, куда клонит К. К.

— Не хочешь же ты объяснить интерес проекта к Евангелию Люцифера и «Серебряному свитку» тем очевидным фактом, что мифы и религии мира имеют общее происхождение?

— Объяснение еще более простое, и связано оно с тем, кто писал «Серебряный свиток».

— И кто же?

— Он прибыл в Месопотамию более пяти тысяч лет назад. Прибыл вместе с группой соотечественников. Их было около двухсот. Они были не такие, как все. И их восприняли как богов.

— Нефилимы на гастролях? — пошутил я.

— Они были очень рослыми, что в последующем послужило основой для рассказов о нефилимах.

— Написавший «Серебряный свиток», — это его скелет мы нашли?

— Именно так.

— И кто же он?

— Его имя Оуэх, и он прибыл из космоса.

май 1970 года

Очень высоко, в конце туннеля, сверкает свет, такой сильный, что я не могу смотреть на него.

— Ло-Ло, — шепчу я, а может быть, это я только думаю, а не шепчу, — что это за свет?

— Какой свет? — спрашивает Ло-Ло.

— Яркий свет.

— Дружок, ты лежишь в гробу в полной темноте с закрытыми глазами.

— Ты не видишь свет?

— Нет.

— И ангелов ты тоже не видишь?

АЛЬ-ХИЛЛА

1 сентября 2009 года

Когда тебя охватывает безумие, ты можешь найти спасение во многих вещах. Кто-то находит его в смехе. Кто-то совершает бегство в надежную гавань отрицания всего. А кто-то сует пальцы в уши и кричит как можно громче: ЛА-ЛА-ЛА-ЛА-ЛА-ЛА-ЛА-ЛА-ЛА-ЛА-ЛА-ЛА-ЛА-ЛА-ЛА-ЛА-ЛА! — чтобы в результате перекричать тех, кого не хочет слушать. Такими уж мы созданы. Во всяком случае, некоторые из нас. Я именно из этой породы людей. Я убегаю или прячусь от того, чего не хочу знать. Я внимательно смотрел на К. К., чтобы найти какой-то признак, что он пошутил. Но его лицо не менялось. Губы не дрожали от едва сдерживаемой улыбки. Глаза не щурились, предвещая взрыв веселья. Взгляд К. К. был совершенно спокоен. Он ждал, что его слова войдут в меня и взорвутся внутри моего сознания.

«Его имя Оуэх, и он прибыл из космоса».

АЛЬ-ХИЛЛА

1 сентября 2009 года

— Оуэх?

Я попробовал произнести имя, как его произнес К. К.

К. К. посмотрел на меня взглядом, которым отец подбадривает своего растерявшегося сына. С искренним сочувствием.

Смириться с абсурдным — значит опрокинуть все, на что ты потратил жизнь. Никто из нас не берет в расчет непостижимое, неведомое.

— Оуэх из космоса?

Мой голос выдал мучившее меня сомнение.

К. К. подошел к кухонному столу и налил еще стакан воды. Ни слова не говоря, протянул его мне. Я жадно выпил.

— Ты, вероятно, думаешь, что я не понимаю твоего состояния? — сказал он. — Прекрасно понимаю.

Я отставил стакан и вытер рот.

— В первый раз, когда я услышал об этом, я ушел из конференц-зала злой как черт. Я решил, что коллеги издеваются надо мной.

Я все еще не знал, что сказать.

— Все наши взгляды на жизнь опираются на предположение, что мы, жители Земли, одиноки в космосе. Что мы уникальные Божии создания. — Он помолчал. — Довольно высокомерное предположение, если хочешь знать мое мнение. Только в Млечном Пути имеется сто тысяч миллионов звезд. Млечный Путь — всего лишь одна из многих миллиардов миллиардов галактик. А мы, такие наивно самодовольные, воображаем, что мы уникальны в непостижимо огромной Вселенной?

Я снова промолчал. Только покачал головой, пытаясь умножить сто тысяч миллионов на миллиард миллиардов; получилось много-много нулей.

— Если что-то кажется непостижимым, — сказал К. К., — это означает, что наш мозг не может оценивать. Насколько вероятным показалось бы римскому легионеру или крестьянину в восемнадцатом веке, что астронавт может ходить по Луне? Что это показывают по телевидению в прямом эфире по всей Земле? Мог ли человек каменного века понять концепт мобильного телефона? Мог ли фарисей во времена Иисуса представить себе компьютер или атомную бомбу? Они жили в другое время. Но и мы живем в другое время. Точно так же ты и я ограничены представлениями нашего времени.

Я выпил остаток воды, а К. К. продолжил:

— Мы, люди, допускаем ошибку, когда оцениваем все с позиции знаний и опыта своего времени. Вряд ли мы можем представить себе технологии, которые выходят за рамки того, что мы сами в состоянии понять. Я и ты, Бьорн, подобны двум обитателям пещер, которым предлагают разобраться в загадках квантовой физики.

— Я готов допустить, что на других планетах есть жизнь. Но вот посещали инопланетяне Землю или нет?

— Именно! Вопрос связан с расстояниями. Космическое пространство невероятно велико. Звезда проксима Центавра расположена от нас на расстоянии четырех световых лет, тау Кита — двенадцати световых лет. А это самые близкие к нам звезды.

— В таком случае как пришельцы попали сюда?

— Мы не нашли их космического корабля. Поэтому остается только гадать. Наша проблема в том, что мы слишком примитивны. По сравнению с Оуэхом наши выдающиеся астрономы и физики — всего лишь полуголые охотники джунглей, которые пытаются понять лазерное оружие. Концепты будущего, такие как ядерная пульсация, фузионные ракеты, световые паруса на лазерном топливе, уже намечены.

Все двигается невероятно быстро. Нужно думать совсем по-другому. Мы говорим о таких понятиях, как тахионы — которых, строго говоря, вообще не существует, — тахионные поля и тахионное конденсирование. О суперструнах. Теория босонских струн. Теория квантовых полей. Теория Гауге.

— Э-э…

— Я даже не буду пытаться объяснить, Бьорн. Это сферы, которые являются абстрактными даже для физиков. Здравого смысла в квантовой физике вообще нет. Для путешествий между звездами мы должны найти новую космологическую модель. Должны освободиться от таких ограничений, как время, пространство, скорость света и законы природы, как мы их знаем.

— Я не способен освободиться от всего этого.

— Мы должны думать по-другому. Должны найти короткие пути. В промежутках между измерениями. Найти змеиную пещеру, которая связывает время и пространство. Туннели между многочисленными вселенными. Физики считают, что параллельных вселенных несколько, они существуют наряду с нашей. Все они были созданы Большим взрывом[181] четырнадцать миллиардов лет назад. И стали развиваться параллельно друг с другом. И в каждой из этих вселенных, Бьорн, есть эхо от тебя и от меня.

АЛЬ-ХИЛЛА

1 сентября 2009 года

К. К. вынул из холодильника банку пива. Вопросительно посмотрел на меня: «будвайзера»? Я покачал головой. У меня голова и без пива шла кругом.

— Если Землю посещали пришельцы, — сказал я, — то должны же быть доказательства этого?

— Ты хочешь сказать — кроме Оуэха?

— И что же они оставили тут?

Он открыл банку, поднялась пена. Со смешком сказал:

— Ты знаешь, что многие рассказывали даже гораздо более невероятные истории о доисторических астронавтах, которые осуществили необъявленные визиты на Землю. Иммануил Великовски[182] отнес библейские истории и мифы к тому времени, когда произошло столкновение между Землей, Венерой и Марсом в доисторические времена. Захария Ситчин[183] утверждал, что в нашей Солнечной системе есть планета Нибиру, на которой существует очень продвинутая цивилизация, и что представители этой цивилизации посещают Землю каждый раз, когда эта планета проходит по своей орбите достаточно близко от нас. Дэвид Айк[184] говорит, что Землей управляет Вавилонское братство — раса человекоподобных рептилий, возглавляемая королевой Елизаветой II,[185] Джорджем Бушем[186] и Крисом Кристофферсоном.[187]

— Думаю, что я один из них. Во всяком случае, я чувствую себя рептилией, когда просыпаюсь по утрам.

— Самый знаменитый астроархеолог из всех — швейцарец Эрих фон Дэникен.[188] В своих многочисленных книгах он утверждает, что инопланетяне прилетали на Землю в древности, что мир полон археологических доказательств этих посещений. Проблема состоит в том, что инопланетяне не были на Земле уже четыре-пять тысяч лет. Чтобы обнаружить их следы, нам приходится читать между строк мифы и документы религий. Именно в передаваемых веками религиозных памятниках еще живут свидетельства о загадочных небесных богах.

— В виде аллегорий?

— Да. В виде мифов, притч, видений, откровений. Даже в Библии ты можешь найти изображение космического корабля, приземлившегося прямо на глазах восторженного пророка, который решил, что стал свидетелем некоего религиозного видения.

Он перекинул мне через стол исписанный листок:

— Вот откровение из Ветхого Завета. Проведи эксперимент: прочитай текст глазами современного человека. И ты обнаружишь, что Иезекииль описывает астронавтов в непривычных одеяниях, пламень и рев тормозных двигателей приземлившегося корабля. Ты поймешь намеки на металл, стекло, механику, электронику, выхлопы.

— Как это истолковать? — спросил К. К. — Как религиозное видение, экзальтированный и религиозный сон? Как Божественное откровение? Или как описание прибытия кабины, отправленной с основного корабля, находящегося на околоземной орбите? Фактически в мифологии имеется несколько подобных описаний. Иезекииль был не единственным, кто видел космический корабль. В «Эпосе о Гильгамеше» Энкиду носят над землей «крылья орла». Енох тоже летал на космическом корабле. В своей книге Енох описывает свою встречу с астронавтами, которых он воспринял как ангелов. Именно Енох дал первое в истории описание Земли с высоты птичьего полета.

— Верящие в палеоконтакты — посещение Земли в древности инопланетянами — демонстрируют что угодно: от живописных изображений похожих на астронавтов существ в пещерах вплоть до совершенных пирамид, — сказал К. К. — В лучшем случае мы говорим о косвенных доказательствах. Или о возможных истолкованиях.

— О каких косвенных доказательствах?

— О, сам знаешь. Стоунхендж. Пирамиды Гизы. Линии Наски в Перу. Календарь ацтеков. Математика майя. Астрономия китайцев. Багдадский аккумулятор. Антикитерская машина, механическое устройство, которому почти две тысячи лет, которое считается самой первой в мире аналоговой вычислительной машиной. Список длинный, очень длинный. Но речь все время идет об истолкованиях. Никто не предлагал считать косвенные доказательства прямыми. До настоящего момента. Теперь у нас есть доказательства! Речь идет об объектах, которые совершенно очевидно имеют внеземное происхождение. А теперь у нас появился еще и скелет.

Я наполнил легкие воздухом и медленно выдохнул.

— Я понимаю твой скептицизм, Бьорн. Но я знаю, что Оуэх прибыл с другой планеты. Я не фанатик. Я даже не любитель научной фантастики. Я никогда не смотрел Star Trek, Babylon 5, X-files,[190] или как еще там называются все эти телевизионные сериалы. Я рассказываю тебе это, потому что я знаю. Потому что мне известна вся история. И даже древняя история, если угодно.

К. К. несколько раз глотнул пива, потом присел к столу:

— Давай вернемся к найденным в 1947 году «Свиткам Мертвого моря» и обнаруженному в 1952 «Серебряному свитку». «Серебряный свиток» поведал нам историю астронавта, прибывшего с другой планеты. Подписавший назвал себя Оуэхом. В «Серебряном свитке» Оуэх рассказал, откуда они с товарищами прибыли, что увидели на Земле. Его формулировки — окрашенные символикой и лексиконом, характерным для жрецов, у которых он научился языку, — содержат многочисленные раздражающие двусмысленности. Те, кто на протяжении десятилетий пытался прочитать и истолковать «Серебряный свиток», не понимали, что это рассказ астронавта, прилетевшего из космоса. Они воспринимали его как историю падшего ангела. Они поставили знак равенства между Оуэхом и Сатаной. Ничего странного. В «Серебряном свитке» он говорит о себе и своих астронавтах то как о живших в небе, то как об изгнанных с неба. Вероятнее всего, это не слишком удачный способ сформулировать, что их послали в экспедицию с их родной планеты. Очень типична формулировка мы с крыльями, упавшие с неба. Нечеткая, плохая формулировка. Когда Оуэх говорит о крыльях, он имеет в виду полет, то есть космический корабль. Но читавшие эту фразу понимали ее буквально. Ангелы упали с неба. Текст не очень хорошо написан. Как будто его писал ребенок. Или тот, кто недавно выучил местный язык. Аккадский. В аккадском языке сложная грамматика. Ты можешь представить себе, что изучаешь язык другой планеты? Фонетику. Значки. Грамматику. Орфографию.

— У меня были большие проблемы с немецким языком.

— О себе он написал, что пришел с небесного моря. Он имел в виду космическое пространство. В тексте много таких двусмысленностей и странных формулировок. Поэтому его можно прочитать по-разному. В том числе и как религиозное пророчество или апокалипсис. Точно так же Нострадамуса[191] можно читать сотнями разных способов. Как бы то ни было, текст написан существом, которое привыкло думать и формулировать свои мысли по-другому, чем это делаем мы, люди. Когда Оуэх говорит о себе как о небесном боге, который упал подобно горящей звезде с неба, мы не можем воспринимать его слова буквально. Он позаимствовал красочный словарный запас у жрецов, которые обучили его языку и поклонялись ему как богу. Собственно говоря, Оуэх вел себя очень по-человечески — если только это слово применимо к нему, — он трудился, чтобы овладеть аккадским языком. Ничего удивительного, что он усвоил аллегорические формулировки жрецов.

— Непостижимо…

— Удивительное повествование, — продолжил К. К. — Оуэх рассказывает о группе из двухсот астронавтов — ангелов, — которые прилетели со своей родной планеты к нам на Землю. Хотя у них было много человеческих черт — это существа, созданные на основе, углерода, с двумя ногами, двумя руками, головой с глазами, носом и ртом, — генетически они не были похожи на нас, людей. Они были вдвое выше. Жили гораздо дольше. У нас, людей, потенциальная продолжительность жизни примерно сто — сто двадцать лет. Соплеменники Оуэха могли прожить несколько тысяч лет.

— Разве это возможно?

— Когда мы получим ответ на этот вопрос, мы сумеем разработать методику для продления нашей жизни.

— Но некую теорию вы, вероятно, уже имеете?

— Биологи должны найти объяснение в ДНК Оуэха. Теории у них, конечно, есть. Автоматически возобновляемые ДНК. Присутствие каких-то других энзимов, антиоксидантов и свободных кислородных радикалов. Что-то воздействующее на обмен веществ, замедляющее пульс, но при этом сохраняющее необходимый кровяной обмен в сердце и в мозгу. Автоматически обновляемые митохондрии. Что-то очищающее биологию всего организма. Все это в совокупности. Есть много теоретических способов продлить жизнь. Раса Оуэха была создана так самой природой.

— Представь себе — дожить до возраста в несколько тысяч лет.

— Даже останки его удивительно хорошо сохранились. Что-то препятствует старению. И распадению тканей. Ты видел это собственными глазами.

— Если честно, вид у него был непривлекательный.

— Я думаю, что мы полюбили бы его, Бьорн. Хотя он был высоким и очень непохожим на нас.

— А зачем он вообще написал эти тексты?

— Мы думаем, что Оуэх и его люди хотели нам помочь. Поделиться своими знаниями. Технологически цивилизация Оуэха опережала человечество на много десятков тысяч лет. Однако они обнаружили, что люди слишком примитивны, чтобы использовать то, чему они могли нас научить. Знания, принесенные Оуэхом со своей планеты, были слишком продвинутыми для человечества. И все же он хотел, чтобы последующие поколения людей знали, что они побывали здесь. Поэтому Оуэх позаботился о том, чтобы он и свитки, которые приведут к нему, были сохранены до поры до времени в тайне, дабы быть найденными, когда человечество достигнет определенного уровня развития и будет способно расшифровать и истолковать их. В дополнение к «Медному свитку», который Оуэх оставил здесь, в Вавилонской башне, он написал еще два текста — «Золотой свиток» и «Серебряный свиток», — которые могли гарантировать, что место его захоронения будет найдено и мы поймем, кем он был, — но только тогда, когда мы будем к этому готовы.

— Подожди-подожди. «Золотой свиток»? Ты ни слова не сказал о нем.

— «Золотой свиток», к сожалению, утрачен. Он был, как говорит название, написан на чистом золоте. В нем указывалось точное расположение Вавилонской башни с помощью геометрических и математических координат. Но как ты понимаешь, эта информация была бессмысленной для его современников, впрочем и для наших тоже. Только когда мы получили полный текст Евангелия Люцифера, доктор Гордон и ее штаб смогли расшифровать код, который необходим, чтобы найти координаты Вавилонской башни.

— «Серебряный свиток»… «Золотой свиток»… Что же такое Евангелие Люцифера?

— Я знаю, что это прозвучит странно, но Евангелие Люцифера можно охарактеризовать как резервную копию. Не так, как в компьютерах, конечно, но аккадский текст левой колонки представляет собой копию «Серебряного свитка». Символы и знаки в правой колонке — копия «Золотого свитка». Евангелие Люцифера написано на имеющем внеземное происхождение материале, который не поддается разрушению. Это дополнительная мера, предпринятая Оуэхом для обеспечения сохранности. На случай, если что-то произойдет с оригинальными текстами. А ведь так и произошло.

— И где он прятал свои свитки?

— Он спрятал «Золотой свиток» и «Серебряный свиток» в надежном укрытии.

— И тем не менее его нашли?

— Укрытие, которое он приказал построить, было самым надежным и неприступным из всех. И оно существует до сих пор. Ты сам его видел. Собственными глазами.

— Где? Когда?

— Поставь себя на место Оуэха. Вот сидит он в зиккурате в Вавилоне. Каждый день, каждую ночь он пишет послание потомкам. Все другие, прибывшие с ним, умерли. Ему поклоняются как богу. Но он знает, что все преходяще. Новые властители могут разрушить все, что построили их предшественники. Он знает природу человека. Поэтому он должен себя обезопасить. Зиккурат, в котором он живет, практически неприступен для грабителей гробниц. Ты сам знаешь, как мы вскрывали двери. У примитивных грабителей гробниц не было никаких шансов. Оуэх понимал, что надстройка башни, стоявшая на крепком фундаменте, рано или поздно разрушится и еще лучше прикроет его тайник.

Но если он будет слишком хорошо спрятан, ни Оуэх, ни «Медный свиток» никогда не будут обнаружены. Поэтому он искал другое место, где он мог бы разместить «указатели», то есть «Серебряный свиток» и «Золотой свиток». Ему требовалось солидное сооружение, которое проживет тысячелетия, это сооружение должно было быть настолько внушительным, чтобы будущие поколения обязательно начали его изучать. И таким образом, рассуждал Оуэх, человечество рано или поздно обнаружит тайник — желательно на такой стадии развития цивилизации, когда люди смогут осознать, что им досталось. Об остальном ты, вероятно, догадался сам.

— Нет.

— Подумай. Какая цивилизация была самой могущественной во времена Оуэха?

— Примерно 2500 лет до Рождества Христова? М-да… Египет?

— Именно.

— Одна из пирамид в Гизе? Большая пирамида Хеопса?

— Совершенно верно. Большая пирамида была идеальным местом для Оуэха. Он самолично прибыл в Египет и уговорил Хеопса — или Куфу, как его называли египтяне, — воздвигнуть монументальное сооружение и сделать вид, будто оно будет местом его захоронения. Пирамида так и не стала местом захоронения Хеопса, это был тайник. Тайник Оуэха.

— Благородство могущественного властителя…

— Фараон считал Оуэха богом. Для них он был не астронавт из космического пространства, он был бог! А если бог стучится в дверь и просит помочь ему в чем-то, то даже язычник Бьорн будет рад согласиться, чтобы заработать свою порцию вечного блаженства, ведь так? Фараон Хеопс не медлил ни секунды. Он построил пирамиду, о которой попросил его Оуэх.

— И там Оуэх спрятал свои свитки?

— Оуэху нужны были три камеры. Главная камера, которая впоследствии получила название камеры Фараона, была расположена в центре пирамиды. От камеры Фараона две шахты указывают на гигантскую звезду зета Ориона и на альфа Дракона — Полярную звезду древности Тубан в созвездии Дракона. У нас есть гипотеза, что одна из шахт указывала на звездную систему Оуэха. В камере Фараона он положил в каменный саркофаг «Золотой свиток», который хранился в ларце из дерева акации, покрытого золотом. Ларец в саркофаге имел сто тридцать сантиметров в длину и семьдесят восемь сантиметров в ширину. Между прочим, эти размеры указаны в Библии для ковчега Завета.

Я промолчал.

— «Серебряный свиток» спрятали в камере Царицы. И по сей день египтологи не пришли к общему мнению, а лучше сказать, не знают предназначения этой камеры. И есть еще резервная копия, собственноручное творение Оуэха. Евангелие Люцифера. Копия «Золотого свитка» и «Серебряного свитка». Оно было спрятано в камере, расположенной на глубине почти в тридцать метров. Невероятное свершилось. Грабители сумели проникнуть через многочисленные системы защиты, которые блокировали проходы к камерам. Оуэх думал, что священный статус пирамид и камни, скрывавшие ходы к камерам, защитят манускрипт от грабителей. Но не вышло. Египетские грабители — большие хитрецы. В период Среднего царства египетской истории сокровища пирамиды были разворованы. «Золотой свиток» исчез навсегда. Мы можем только догадываться, что с ним случилось. Грабители, которые ничего не поняли из текста, вероятнее всего, раскололи его на маленькие кусочки и продали по отдельности. Судьба второго свитка была удачнее. Ларец из дерева акации без золотого покрытия появился у царя Соломона в его легендарном храме в Иерусалиме. То же самое произошло с «Серебряным свитком» и Евангелием Люцифера.

К. К. подошел к окну, посмотрел в него, потом продолжил:

— Римляне, разрушившие Второй храм в семидесятом году, похитили много сокровищ и святынь. Но при странном единодушии жрецов и ессеев «Серебряный свиток» избежал этой участи и был спрятан в пещере, где его нашли наши археологи в 1952 году.

— Которым, вероятно, показалось, что «Серебряный свиток» — фальшивка?

— Как ты думаешь, разве это не первая реакция любого, кто прочитает его? Поначалу главной целью нашего проекта было доказать, что Оуэх — сказочный персонаж, а «Серебряный свиток» — доисторическая фальшивка.

— И что же вас переубедило?

— Оуэх оставил предметы внеземного происхождения. Материал, на котором написано Евангелие Люцифера, например. Материал может, правда, напоминать шкуру животных, но в действительности — как это увидели твои друзья в Исландии — он синтетический. В ларце с «Серебряным свитком» лежало также что-то органическое — листок, — имеющее внеземное происхождение. Свежий красный листок. Каким-то образом его сохранили для вечности. Биологи, химики и все другие ученые исследуют этот листок почти шестьдесят лет. Он все еще не завял.

Только я собрался спросить, как мог листок не завянуть, когда распахнулась дверь штабного барака. К нам ворвался Дик Стоун:

— Мы знаем, кто он!

За ним в щели между прямоугольным очертанием двери и его силуэтом темнела чернота пустыни.

— Вы его поймали? — спросил К. К.

— Еще нет. — Начальник службы безопасности прикрыл дверь. — Его нет у себя в комнате. Но он не мог далеко уйти. Мои люди ищут его.

— Кто он?

— Один из тех, кто даже не был в списке подозреваемых, — сказал Дик Стоун и присел к столу. — За него поручился профессор Альдо Ломбарди.

Когда он увидел нашу реакцию, он, словно защищаясь, поднял руки:

— Профессор вне подозрения. Я говорил с ним по телефону несколько минут назад. Его нельзя ни в чем обвинять. Его ввели в заблуждение, так же как и вас. Ломбарди взял этого мерзавца на работу в Григорианский университет задолго до того, как его самого приняли в проект «Люцифер».

— Кто? — повторил К. К.

— Итальянец. Витторио Тассо. Семиотик.

Я вздрогнул. Витторио Тассо. Впервые я поздоровался с ним, когда пришел в кабинет профессора Альдо Ломбарди. Мы сталкивались с ним в секретном архиве Ватикана. Здесь, в лагере, он всегда держался в стороне — в столовой, в общих помещениях — и редко разговаривал с кем-либо. Я пытался пару раз обратиться к нему, но он не проявил интереса.

— Все это очень печально, — сказал Стоун. — Тассо — протеже профессора Ломбарди.

— Он все время был «кротом» дракулианцев, — задумчиво сказал К. К. — Поэтому они были хорошо информированы. Они знали, где мы. О чем мы думаем. Из-за Витторио Тассо информантом дракулианцев стал, сам того не ведая, и Альдо Ломбарди.

— Вместе с итальянскими спецслужбами мы изучаем его прошлое. По словам профессора Ломбарди, Витторио Тассо был принят в Григорианский университет в 1998 году. До этого он провел много лет, имея самые лучшие отзывы о работе, в университетах Болоньи, а еще раньше Турина. Докторскую степень получил в Кембридже.

— А когда он стал дракулианцем? — спросил я.

— Очевидно, он был им все время. Мы подозреваем, что он так называемый спящий агент. По документам, он родился в Бреши. Но его бумаги — свидетельство о рождении, свидетельство о крещении, школьный аттестат — фальшивые. Мы уже получили данные от местных органов власти и школьных управлений. Впервые след Витторио Тассо появляется в официальных итальянских регистрах, когда его приняли в университет Турина. Они основывали свои записи на фальшивых документах. Не сочли необходимым свериться с исходными документами. Мы проверяем сейчас, не прибыл ли он из Румынии, где у дракулианцев главная база, и…

— Великолепно!

Витторио Тассо был невысокого роста, невзрачный мужчина, с редкими волосами и в старомодных очках, отчего производил впечатление стареющего интеллигента. И вот теперь он стоял в дверях между штабом и коридором и выглядел кем угодно, только не интеллигентом. Никто из нас не слышал, как дверь открылась.

— Встать! Всем встать!

Голос был слишком гнусавым и писклявым, чтобы внушать естественное уважение, которое должно быть связано с докторской степенью, его биографией и пистолетом «глок», который он направил на нас.

Мы встали. Начальник службы безопасности сделал шаг в сторону.

— Стоять спокойно!

— Витторио… — начал говорить К. К.

— Нет! В сложившихся обстоятельствах вы должны обращаться ко мне, используя мое настоящее имя. Брат Рац.

— Брат Рац… — повторил К. К. — Как хотите. Вы являетесь, судя по всему, дракулианцем?

— Я стал монахом-дракулианцем, когда мне исполнилось тринадцать лет. К этому времени я прожил в монастыре Сфант-Санж десять лет. Монахи воспитали меня.

— Вы ищете манускрипт?

— Да.

— Я должен вас разочаровать.

— Где он?

— Манускрипта в лагере нет.

— Вы недооцениваете меня.

— Брат Рац, манускрипт служил только одной цели. Он должен был показать, где находится Вавилонская башня. Зачем он вам теперь? Пророчеств, которые, как вы думали, находятся в третьей части, нет. Вы не найдете там ни слова о Боге, Сатане или Костхуле. Вы неправильно поняли текст. Послушайте меня! Вы…

— Где манускрипт?

— В надежном месте. Ни вы, ни ваши начальники не получат его.

Брат Рац вошел в комнату:

— Тогда мы сделаем таким образом. Сначала я застрелю Белтэ. Потом я застрелю начальника службы безопасности. В самом конце я выстрелю в тебя. Сначала в одно колено, затем в другое. И наконец — в живот. Говорят, выстрел в живот ужасен, это самый тяжелый способ умирать. Может, ты все же предпочтешь сообщить, где он.

Тассо, брат Рац, направил взгляд и оружие на меня.

Я — тряпка. От страха перед болью и перспективой смерти колени мои задрожали. Я схватился за спинку стула, чтобы не упасть.

— Так что будем делать? — спросил брат Рац у К. К.

К. К. сказал, что он, конечно, может рассказать, где находится манускрипт, — если уж нужен такой пустяк. В ушах у меня звенело, я не уловил, что он говорит. На несколько секунд я потерял сознание. А может быть, в меня выстрелили.

— Где? — крикнул брат Рац так громко, что едва не сорвал голос.

Только теперь я заметил две красные точки, которые танцевали на лбу брата Раца. Я подумал, что мне это мерещится.

— Где? — крикнул он еще раз.

— Конечно, послушайте меня… — начал К. К.

Снайперы, как я узнал позже, уже лежали в прикрытии грузовика, который стоял около штабного барака. Через микрофон на одежде начальника службы безопасности они слышали каждое сказанное слово.

— Мы знали, что он понял: мы его разоблачим и вы являетесь самой естественной целью для него, — объяснил начальник службы, когда все кончилось. — Мы все предусмотрели. Сделав шаг в сторону, я дал снайперам возможность беспрепятственно стрелять.

Когда две лазерные точки нашли друг друга на потном лбу брата Раца, взорвалось окно, а потом голова монаха. Зрелище не из приятных. Мне до сих пор мерещится эта картинка. Я бросился на кучу осколков стекла. Но все уже кончилось. Останки брата Раца лежали в той крови, которую он считал священной.

май 1970 года

Свет.

Интенсивный, слепящий свет.

И воздух.

Я икаю. Кашляю. Хватаю воздух ртом.

Воздух…

Закрываю глаза локтем. Плачу. Кашляю.

Они кладут крышку на пол. Свет режет глаза. Меня вынимают из гроба. Часть меня осталась там. В гробу. Меня моют. Одевают. Мужчина с добрым голосом дает мне кекс и стакан сока.

Сильвана сидела на стуле в большой пустой трапезной монастыря. Ее ранец лежал рядом со стулом. Блузка приклеилась к тщедушному тельцу девочки. Лицо было бледным, вспотевшим.

Джованни расплакался:

— Сильвана!

Его голос заставил ее посмотреть вверх. Слабая улыбка. Но она не встала. Не бросилась ему навстречу. Она осталась сидеть на стуле, склонив голову набок.

Что они с ней сделали?

— Сильвана! Девочка моя!

Папа…

Вижу его, солнце светит мне в лицо.

АЛЬ-ХИЛЛА

2 сентября 2009 года

Когда солнце взошло над пустыней, возникло ощущение, будто накануне ничего не случилось.

В шесть часов утра я проснулся, как всегда, при сигнале побудки из военного лагеря. Я побрел вниз по лестнице, заглянул в туалет и продолжил путь к большому общему душу, где брился К. К.

— Все хорошо? — спросил К. К.

— У меня перед глазами все еще стоит картина смерти Тассо.

— Я знаю, какие у тебя ощущения. Пообщайся с военным врачом. Говорят, это помогает.

Ученые работали в три смены с пяти часов утра. Каждый квадратный метр зиккурата был сфотографирован, снят на видео, зафиксирован на планах и описан словами. Защитный каркас из пластика был сооружен над останками Оуэха. Часть большого зала была отгорожена, так что биологи могли беспрепятственно проводить анализы. В походной лаборатории, где проводилась классификация и каталогизация всего доставленного из погребального зала, работа шла круглые сутки. После регистрации артефакты упаковывались в алюминиевые ящики с пенопластом, имеющим форму каждого предмета. Алюминиевые ящики погружались в специальные контейнеры и отправлялись в США для более детального анализа.

Около входа в лагерь вырос городок средств массовой информации. Многие крупные телеканалы переместили своих военных корреспондентов и спутниковые передатчики из Багдада. Несмотря на большие газетные материалы и длинные телевизионные репортажи о Вавилонской башне, новость об Оуэхе еще не просочилась в прессу. К. К. очень боялся, что факт обнаружения Оуэха станет известным. Такая новость, думал он, должна быть представлена миру с тем уважением, которого заслуживает. План его состоял в том, чтобы президент США доложил о находке на заседании Генеральной Ассамблеи ООН в речи, которую будут транслировать в прямом эфире на весь мир.

Журналисты оценили открытие местонахождения Вавилонской башни как нечто среднее между историческим курьезом и военно-политическим осложнением. Никто из них не догадался, чем мы на самом деле занимались. Но в конечном счете это не играло никакой роли.

Я увидел ее, когда шел из столовой в штабной барак. Она только что покинула территорию автостоянки и, окруженная облаком пыли, направлялась по узкой пешеходной дорожке к барачному городку.

Моник.

Увидев меня, она остановилась. Ветер трепал ее волосы. Они больше не были светлыми. Они были жгуче-черными.

— Моник! — пробормотал я, сам себе не веря.

Глаза ее распухли, покраснели, стали будто стеклянными. Только тогда я понял. В другом мире, в своей постели в Амстердаме, Дирк ван Рейсевейк перестал бороться.

Я похлопал ее.

— Прими мои соболезнования, — шепнул я.

Она прижалась к моему плечу.

«Спасибо», — сказали ее губы.

Я неловко обнял ее, — это было что-то среднее между жестом утешения и лаской. Она вынула блокнот. «Я сидела рядом, когда он уходил», — написала она. Ее взгляд обеспокоил меня. Казалось, она хочет написать еще что-то. Она помедлила. Видимо, какая-то мысль, пришедшая ей в голову, успокоила ее. И она написала: «Я хочу пить!»

«Я приехала, чтобы рассказать тебе кое-что», — написала Моник.

Мы сидели на скамейке перед бараком, держа стаканы лимонада с кусочками льда. Я принес два вентилятора — один для Моник, другой для себя. Поток воздуха шевелил листки ее блокнота.

В глубине души я надеялся, что она напишет, что любит меня. Что она хотела бы, чтобы мы состарились вместе. Что она наконец освободилась от брачных цепей, связывавших ее с Дирком, и может теперь отдаться чувствам. Ко мне. Что-то в этом духе. Бьорн, романтик.

«Я знаю, что ты разочарован, — написала она. — Не делай вид, что не понимаешь. Ты думаешь, что я тебя обманула».

Я не мог полностью отрицать этого. Она на самом деле обманула меня. Она все время была заодно с К. К.

«Я не могла говорить. Тогда, — написала она. — Теперь Дирка нет… Это он настаивал. Все время. У него была мания анонимности. — Она вопросительно посмотрела на меня. — Ты действительно этого не понял?»

Я не имел ни малейшего представления, о чем она говорила.

Десять-пятнадцать секунд она рисовала в блокноте каракули. Потом написала: «Кем был Дирк?»

— Дирк был твоим мужем.

Она вздрогнула, словно Дирк вдруг стал полтергейстом и воспользовался возможностью дать ей пощечину.

«Моим мужем? Почему ты так думаешь?»

Выражение неподдельного искреннего изумления не могло быть комедией.

— Это… я всегда воспринимал как данность. Кто-то мне сказал. А вы не были женаты?

«Женаты? Никогда! Это абсурд!»

Она покачала головой.

«Я тебе никогда не давала повода так думать».

— Извини. Я так понял. Видимо, это недоразумение.

Она еще помедлила, потом написала: «Задай себе вопрос, почему Дирк и я жили скрываясь?»

— Потому что вам больше нравились деликатность и скромная жизнь?

«Добрый, милый, наивный Бьорн».

Поток воздуха от вентилятора щекотал мою спину.

«Дирк ван Рейсевейк не был голландцем, — написала она. — Он был итальянцем. Его настоящее имя — Джованни Нобиле».

Джованни Нобиле…

Итальянский теолог. Демонолог.

— Я думал, что Джованни Нобиле был убит!

«Он хотел, чтобы все именно так и думали».

Я взглянул на нее.

И понял. Наконец.

Все понял. Глупый, глупый Бьорн.

Я посмотрел на ее красивое лицо, золотистый оттенок кожи, карие глаза.

— Ты — его дочь.

Она кивнула.

— Ты никогда не была его женой. Ты — дочь Джованни Нобиле.

Она кивнула.

— Ты — Сильвана.

Она продолжала кивать.

«Да, — написала она. — Я — Сильвана Нобиле».

И она стала рассказывать.

Она писала. Долго. Я читал ее историю — листок за листком.

Я прочитал о том дне, когда ее похитили рядом со школой. Как ее положили в гроб. Я читал о бесконечных часах, когда она была там в заточении.

«В гробу я потеряла способность говорить, — написала она. — Врачи ничего не могут объяснить. Папа водил меня к специалистам. Голос остался там. В гробу. Я не жду, что ты поймешь. Слова не идут из меня. Насчет паука — вынужденная ложь. ГРОБ сделал меня немой. Гроб!»

Мы смотрели друг на друга. Я ощущал поток воздуха от вентилятора и слабый аромат «Шанель № 5».

«Мы с папой бежали. Сначала из Рима. От полиции. От монахов. Все они охотились за папой. Полиция. Секта. Университет. Антиквар Луиджи. Мы прожили несколько недель у папиного друга в Орбетелло. Несколько недель в Градо. В Триесте. У папы много друзей. Людей, на которых он мог положиться. Они нам помогли получить новые имена. Фальшивые паспорта. Удостоверения личности. Украли у одного умершего. Голландца. В Амстердаме папе помог обустроиться один коллега».

— А твоя мама?

На лице боль.

«Она приезжала в Орбетелло. Тайно. Этого мама не смогла перенести. Мне трудно объяснить. Она не хотела вечно жить в бегах. Может быть, в отношениях между ними были проблемы. Не знаю».

— Но она разрешила папе увезти тебя?

«Она хотела, чтобы я осталась с ней. Вернулась в Рим. Папа сказал „нет“. Это было опасно».

— Понятно.

«Мама сказала, что она потом приедет. Когда все успокоится. Но этого так и не произошло».

— Что потом?

Моник долго смотрела в пространство. Как будто хотела у себя самой получить точный ответ.

«Итальянские власти объявили папу умершим. Много лет спустя. Мама снова вышла замуж. За своего начальника. Энрико. Родила двух сыновей. Я никогда не встречалась с ними. Моими сводными братьями».

Я подумал про собственную маму и своего сводного брата. Судьба Моник неким образом была связана с моей судьбой.

«Я встречалась с мамой пять раз до ее смерти», — написала она.

— Каким образом проект «Люцифер» нашел вас в Амстердаме?

«Наоборот. Это папа нашел их. Он никогда не переставал заниматься Евангелием Люцифера. Следил за развитием событий. В среде специалистов. В журналах. Спустя несколько лет он понял, что не только дракулианцы, но и международная группа исследователей ищет манускрипт. Устроил ловушку. И заманил К. К. — Она перевернула страницу. — Когда папа проникся доверием к К. К., то рассказал ему о себе. И отдал манускрипт, который оберегал начиная с 1970 года. Стал частью группы исследователей. Очень нужным человеком. Как ты».

Она открыла сумку, вынула конверт и протянула его мне.

«От папы. Мне пришлось принести с чердака старую пишущую машинку. Пробовала научить его пользоваться моим ноутбуком. Но нет. Ему был нужен только „Ремингтон“. Который прислала нам мама вместе с коллекцией грампластинок и моими игрушками, когда переехала из нашей квартиры в Риме».

Ее перо застыло.

«Папа умер на следующий день после того, как написал это письмо».

АМСТЕРДАМ

30 августа 2009 г.

АЛЬ-ХИЛЛА

3 сентября 2009 года

Ночью я лежал в постели и думал о том, что мне нужно было все понять намного раньше. Неужели я такой легковерный, как мне намекнула Моник? Да, может быть. Очевидно, что так.

Моник уехала домой в день приезда. Нужно было уладить все дела с похоронами. Я обещал ей писать.

«Прекрасно», — ответила она в блокноте.

И что-то было во взгляде…

Прекрасно…

Надо называть ее Сильвана. Но для меня она навсегда останется Моник.