Собирать материал для романа подобного рода трудно, а подчас и вовсе невозможно. Поскольку доступ в иные правительственные учреждения попросту закрыт, то необходимую информацию приходилось извлекать из произведений других авторов — ради достижения максимальной достоверности.

Чаще всего я прибегала к книгам «Специалист» и «Война с террористами: как ее выиграть» Гейла Риверса, «Облава» Питера Мааса, «Охотник за шпионами» Питера Райта и «Секретная война» из серии «Вторая мировая война». Материалы о воздушном ударе по Ливии, нанесенном США 15 апреля 1986 года, почерпнуты мною из отчетов, напечатанных в «Нью-Йорк таймс», «Сент-Луис пост-диспэтч» в журналах «Тайм» и «Ньюсуик». Разумеется, в интересах повествования я отступала от последовательного изложения событий, поэтому все фактические ошибки должны быть отнесены на мой счет.

Как всегда, приношу благодарность всем тем, кто помог роману увидеть свет: Марии Карвейнис, моему литературному агенту, без которой вообще ничего бы не получилось; Дамарис Роулэнд, моему редактору, которая постоянно требует от меня писать лучше; Сивил Пинкус, моему издателю, которая не позволяет мне останавливаться на достигнутом; Джони Фридману, который делает для меня обложки раз от разу все красочнее; Сабре Эллиот, которая помогает моим книгам не залеживаться на полках; Лизелле Готлиб, которая всегда обеспечивает мне великолепную рекламу; Донне Гоулд, Эми Бэррон и Кирстен Краймейер за выпавшую им непростую роль организаторов моего паблисити; а также Кристи и Кэрол из Секретарской службы Бойл, освободивших меня от самой неприятной части работы — перепечатки рукописи. Всем им моя глубочайшая благодарность.

Вашингтон, сентябрь 1985 года

Документа, удостоверяющего смерть, не было.

Джейми выключила фильмоскоп и долгое время смотрела на экран. Невероятно! И пусть никто ей не верит. Вот же она так близко — руку протянуть! — к тому, чтобы раскрыть заговор молчания, продолжающийся уже девятнадцать лет. Но никто, никто не хочет ее выслушать. Никто не воспринимает ее исступленных требований всерьез, в ней видят лишь отчаявшуюся женщину, которая не в состоянии примириться с реальностью, которая выдумала весь этот возмутительный бред о шпионах, секретных соглашениях и… Джейми в сердцах стукнула кулаком по столу. Должен же наконец кто-то выслушать ее и помочь! Но кто? Даже при всем ее упорстве Джейми вряд ли можно было надеяться на правительство — кому в высших эшелонах власти США захочется раскапывать давнишнюю историю, с которой беды не оберешься? Значит, надо действовать окольными путями. А улик более чем достаточно, да и концы с концами не сходятся. Где, например, документ о месте захоронения? Его нет. Нет и свидетельства о смерти. Грязно сработано. Очень грязно. «Боже… Неужели он жив?» — в который раз спрашивала себя Джейми. Смела ли она надеяться?

Если он и впрямь мертв, размышляла Джейми, то почему они так боятся раскрытия тайны? Неужели кому-то еще есть до этого дело? Ну не бессмыслица ли поднимать тревогу из-за попыток разузнать, что же все-таки с ним стряслось. А если он не умер? Если он жив, то почему им надо, чтобы все — даже она — думали, что он мертв? Почему они стараются запугать ее и заставить бросить свои розыски?

Что все это значит?

Джейми вынула микрофильм из фильмоскопа и убрала его в коробку, затем надела свой темно-зеленый замшевый пиджак и перекинула набитую до отказа сумку через левое плечо. Микрофильм она положила на стойку у выхода.

— Спасибо за помощь, — сказала она дежурному клерку, шаря в сумке в поисках ключей от машины.

— Нашли, что искали? — небрежно поинтересовался он.

— Надеюсь. — Она посмотрела на него. — То есть думаю, что нашла. Но точно я узнаю позже.

Он усмехнулся:

— Счастливо, мэм.

— И вам тоже, — кивнула Джейми и подумала: «Теперь уж у меня есть все основания взяться за дело».

Он провожал ее глазами: она шла к выходу, широким, быстрым шагом, соблазнительно покачивая бедрами. «Восхитительная женщина», — подумал он оценивающе. Довольно высокая, пожалуй, куда выше пяти футов, и тоненькая, как тростинка, — ну просто манекенщица. Длинные густые волосы переливались, наверное, всеми оттенками рыжины, в зависимости от падавшего на них света. Их блеск напомнил ему шерсть ирландского сеттера. А глаза у нее были темно-зеленые, как хвоя. Клерк покачал головой и положил коробку с фильмом в тележку, куда он складывал все сдаваемые материалы, чтобы потом отвезти их в хранилище. «Вот бы познакомиться с ней поближе», — подумал он.

Когда Джейми вышла из здания, на другой стороне улицы она увидела припаркованный синий «форд Эскорт» и мысленно улыбнулась. Значит, хвост на месте. Она попыталась разглядеть водителя, но он спрятался за разворотом газеты, хотя явно лишь делал вид, что читает. «Старается остаться незамеченным, — сказала она про себя и скорчила гримасу. — Кого он думает одурачить?» Она поспешила по крутым бетонным ступенькам к своей машине, запаркованной на платной стоянке, сунула ключ, открыла дверь и, бросив сумку на заднее сиденье, протиснулась за руль. «Проклятый прокат», — чертыхнулась она. Сиденья во взятых на прокат машинах предназначены для одних недомерков, она вечно чувствовала себя в них скованной. Отъезжая, она взглянула в зеркальце заднего вида. Водитель «форда» отложил газету и заводил мотор. Но лица его она и на этот раз не увидела — на нем были черные очки.

Направляясь на Вермонт-авеню к зданию Управления по делам ветеранов, Джейми размышляла о своем преследователе. Работает ли он на них? Ну, это она узнает. Он сидит у нее на хвосте с самого утра. Она заметила его на автомобильной стоянке у аэропорта Даллеса и увидела его снова, когда переезжала Потомак, — он ехал непосредственно за ней по мосту Мэйсон Мемориал. Но она и тогда не придала этому значения, пока, выходя из офиса конгрессмена Блекуэлла, не обнаружила, что он стоит на другой стороне улицы. Последние сомнения рассеялись, когда она выходила после ленча из ресторана: он был на месте! «Надеюсь, возле Управления ветеранов я не заставлю его долго ждать», — съязвила она, вновь мельком взглянув в заднее зеркальце.

В Управлении по делам ветеранов клерки помогли ей не больше, чем все прочие. Уходя оттуда, она терялась в догадках, кто побывал там до нее, кто добрался до папок раньше и ухитрился уничтожить все записи, которыми она могла бы воспользоваться, пусть хоть о назначении пенсии, или похоронные счета? Она поглядела на противоположную сторону — «форд» по-прежнему ждал. «Ах ты, сукин сын, — рассердилась Джейми, — разве я трогаю тебя? Я просто хочу знать, что же все-таки случилось с моим отцом?»

Джейми вымоталась — день получился длинным и напряженным. Ей хотелось вернуться в отель, постоять вволю под горячим душем, может быть, заказать что-нибудь в номер и пораньше лечь в постель. Но оставалось еще одно дело, не сделав которого, нельзя было считать день законченным. Нельзя было откладывать его на завтра.

Если бы не ярость, охватившая Джейми, она от души рассмеялась бы. Мысль, что власти могли установить за ней слежку, показалась ей такой нелепой, что она готова была расхохотаться им прямо в лицо! Она поймала отражение «форда» в заднее зеркальце. Когда она поворачивала на Конститьюшн-авеню, он едва не задел ее. «И ты хочешь, чтобы я тебя не заметила, кретин? — говорила про себя она, направляясь на восток, к Капитолию. — Я же не должна была обнаружить слежку! Или никто не позаботился предупредить тебя об этом?»

Все это только подтверждало уверенность Джейми в том, что с исчезновением отца не все так просто, как могло показаться на первый взгляд. Он отсутствовал девятнадцать лет. Если он умер, если все, что ей рассказывали, — правда, зачем тогда этот хвост, скажите на милость? Что он означает? Почему кого-то — и уже тем более в правительстве США — так беспокоит, что она что-то раскопает? Джейми инстинктивно чувствовала, что назревают неприятности. Большие неприятности.

Она свернула на Первую улицу и остановилась у здания, где находился офис Блекуэлла. Она было подумала, не оставить ли сумку в машине, но последние дни убедили ее в том, что, когда она вернется, сумки может не оказаться на месте, и поэтому, заперев машину, она прихватила ее с собой. Поднимаясь в старое, но по-прежнему величественное здание, где размещались офисы многих сенаторов и конгрессменов, она быстро обернулась: так и есть — «форд» припарковался неподалеку, чуть ниже по улице, а водитель снова спрятался за газетой.

Войдя в холл, она вызвала лифт и поднялась на четвертый этаж. В приемной конгрессмена Уильяма Блекуэлла секретарши не было, и Джейми посмотрела на часы. Половина шестого. Возможно, ее рабочий день кончился, и она ушла домой. Дверь в кабинет была закрыта, и Джейми тихо постучала.

— Войдите, — раздался голос из-за двери.

Джейми отворила дверь. Конгрессмен Блекуэлл сидел за столом, но его обтянутое черной кожей кресло было повернуто к окну, и конгрессмен задумчиво разглядывал купол Капитолия. Уильям Блекуэлл был джентльменом шестидесяти лет с густыми седыми волосами и седыми усами. Наружность у него была настолько характерная, что, увидев его, Джейми подумала: «Ну только что сошел со страниц иллюстрированного журнала!» Большинство политиков, она знала это, происходили из старинных, состоятельных семейств. Как правило, только очень обеспеченные люди могли позволить себе профессиональную политическую деятельность. Их обаяние и хорошие манеры культивировались из поколения в поколение.

Блекуэлл поднял глаза.

— А… мисс Линд, — поздоровался он. — Признаюсь, не ждал вас сегодня.

— Я не могла утерпеть, — призналась Джейми. — Вам удалось что-нибудь найти?

Он кивнул:

— Пожалуйста, присядьте.

Джейми опустилась в одно из кресел по другую сторону стола — жена конгрессмена привезла этот изящный антиквариат из последнего зарубежного вояжа. Чувствовать себя окруженной голубым бархатом было приятно — похожее кресло стояло в ее спальне, когда она была маленькой девочкой. Отец Джейми купил его в Париже во время одной из своих деловых поездок. «Ах, папочка, — ломала она голову теперь, — что скрывалось за этими поездками на самом деле?»

— Что вы обнаружили? — спросила она наконец.

Он смотрел на нее так, как будто ее ожидали дурные вести.

— Вряд ли вам это понравится, — начал было он.

— Мне вообще многое не нравится в этой истории, — вздохнула она сокрушенно. — Видно, наше правительство совсем прогнило! — Она постаралась улыбнуться. — До чего же мы докатились, за частным лицом устанавливается слежка. Какой-то тип преследует меня с той самой минуты, как приземлился самолет. Сопровождает меня всюду — даже в ресторан, куда я зашла перекусить. Разве только в туалет за мной не ходил.

— Думаю, вы ошибаетесь, — произнес Блекуэлл мрачно.

— Вы серьезно? — Джейми выпрямилась и впилась в него глазами. — Пожалуйста… что вы узнали?

Он помедлил:

— Вам действительно хочется это услышать? Знаете, многое лучше похоронить и забыть.

Джейми энергично покачала головой.

— Нет. Девятнадцать последних лет были для меня сущим адом. Вы даже представить себе этого не можете. Однажды отец отвез меня в школу, а сам отправился в одну из своих деловых поездок. И все, больше я его не видела. Как сквозь землю провалился. Я не знала, жив он или умер, вернется ли когда-нибудь или нет. Ничего. Разумеется, ходили всякие слухи, говорили, что он присвоил кучу денег из дедушкиной фирмы и начал новую жизнь в Европе. Но я не верила в это ни минуты. Я знала своего отца — и я уверена, что он никогда не бросил бы меня, если бы у него была хоть малейшая возможность. — В глазах Джейми стояли слезы. — Потом, когда я разговаривала с Кейт, она рассказала мне кое-что… будто отец был на какой-то нелегальной работе во время войны, будто он получил медаль за участие во французском Сопротивлении… — Ее голос пресекся.

— Все это так, — тихо произнес Блекуэлл.

Сердце у Джейми заколотилось.

— И у вас есть доказательства?

— Ну, не совсем доказательства… Скажем так, достоверные сведения.

— Расскажите же! — взмолилась Джейми. — Я должна знать!

— Ваш отец вступил в армию как раз после бомбардировки Перл-Харбора — в январе 1942 года, я полагаю. Но долго он не прослужил. Похоже, человек он был исключительный — и физически, и интеллектуально. — Блекуэлл помолчал. — Его завербовали для несения службы в СУ. Вы что-нибудь слышали об этом учреждении?

— Разумеется, — кивнула Джейми. — Что-то вроде разведывательного подразделения?

Блекуэлл кивнул и раскрыл папку, которую достал из ящика.

— Как следует из этого рапорта, во Францию его забросили в конце января — начале февраля 1943 года. Два следующих года он провел там, руководил одной из групп Сопротивления, согласовывал ее действия с происходящими в то время в Европе военными операциями. Играл заметную роль, насколько я мог понять.

— Вы хотите сказать, что мой отец был шпионом? — тихо спросила Джейми.

— Не только, он еще… — продолжал Блекуэлл. — Да, он был разведчиком во время войны… да и после нее.

Джейми покачала головой. В ее сознании это не укладывалось.

— Ну нет… тут вы ошибаетесь. Я жила рядом с ним, никто его не знает так, как я. Он рассказал бы мне, — уверенно сказала она. — Просто невозможно…

— Вы были тогда ребенком, — прервал ее мягко Блекуэлл.

Она вскочила и заходила по комнате.

— Нет, вы, должно быть, и правда ошибаетесь. Если бы он был шпионом и его поймали…

— Он был им, — сказал Блекуэлл. — А фирму вашего дедушки он использовал как прикрытие для своей основной деятельности.

Джейми надолго замолчала, пытаясь осмыслить услышанное.

— Все-таки легче, — произнесла она наконец. — По крайней мере, он не оказался растратчиком.

— Боюсь, что все гораздо серьезнее, — мягко произнес Блекуэлл.

Она взглянула на него в недоумении.

— Что вы хотите сказать?

— Ваш отец не был растратчиком. Он стал изменником. Он виновен в государственной измене.

Вашингтон, сентябрь 1942 года

— Вы спрыгнули бы с самолета за линией фронта, если бы знали, что вас могут поймать, пытать или даже убить?

Это был не праздный вопрос, хотя он и вызвал смешки и остроты у военнослужащих авиабазы Эндрюс. И не шутка. Капитан армии США совершенно серьезно пояснил, что занимается вербовкой кадров для Стратегического Управления (СУ), первого разведывательного управления в истории Соединенных Штатов. Он рассказал, что за последние несколько недель объездил военные базы по всей стране, и реакция на этот его вопрос была везде одинакова. По прошлому опыту он знал, что как раз те, кто больше всего смеялся, потом первыми стремились попасть туда, где было всего опаснее. Но он не стал им говорить, что из четырех-пяти тысяч добровольцев, отобранных во время поездок, лишь человек пятьдесят, если им повезет, признают пригодными для выполнения весьма специфической работы агента Стратегического Управления.

В самом конце переполненной аудитории сидел, чуть ли не скорчившись, Джеймс Виктор Линд. Под два метра ростом, он уже давным-давно осознал, что обычное откидное сиденье явно делали не в расчете на человека его сложения. И уж, конечно, о подобных гигантах не задумывались, когда определяли расстояние между рядами. Ноги его едва-едва умещались в проходе. Когда ему долго приходилось сидеть в такой неудобной позе, мышцы на ногах затекали и болели потом часами. Обычно это мешало ему сосредоточиться на словах говорящего, но сегодня он забыл про все неудобства. Он был готов вытерпеть любую боль, потому что мир «плаща и кинжала», каким рисовалось его воображению СУ, сразу пленил его. Сидя молча, без улыбки среди негромких смешков и острот, он был заинтригован и ошарашен открывавшимися возможностями.

Девять месяцев назал Линд прибыл на базу Эндрюс и довольно скоро приобрел во взводе репутацию белой вороны. С первого дня он держался особняком и отвергал все попытки завести с ним дружбу, даже тех, кто делил с ним нары в казарме. Никто из его товарищей по службе ничего не знал о нем, так как ни на какие расспросы он не отвечал. Никто не знал, откуда он родом, что у него за семья, и, насколько могли судить на базе, он не поддерживал контактов с кем-то из домашних. Не было у него и постоянной женщины, хотя во время увольнений его и замечали несколько раз в компаниях, но женщины были всегда разные. Никого на базе это не удивляло, потому что Джеймс Линд был настоящим красавцем. Высокий рост, стройная, атлетическая фигура неизменно производили сильное впечатление, а серьезное строгое выражение лица дополняло облик прирожденного воина. У него были крупные правильные черты лица, по которым невозможно было догадаться о его этническом происхождении. Темно-зеленые, холодные глаза напоминали хвойную чащу, а густые волнистые волосы были рыжевато-каштановые с отливом. Линд воплощал в себе тип мужчины, которых женщины находят неотразимыми.

На базе Эндрюс знали о превосходной физической форме Линда — он ни разу не болел, казалось, насморк и он просто несовместимы. Он был метким стрелком и с невероятным искусством поражал любую мишень. За холодность и расчетливость товарищи прозвали его «Продавцом льда». Озадаченные его неизменным хладнокровием, они злословили за спиной Линда и говорили, что в его жилах течет, наверное, ледяная вода.

Но одного обстоятельства они не только не знали о Линде, но и никогда не могли бы предположить: дело в том, что в душе он был азартным игроком. Но не в том смысле, чтобы играть на скачках или просиживать за покером или рулеткой, он получал наслаждение от рискованных предприятий, когда все время надо ходить по краю пропасти. По-настоящему он любил только преодоление препятствий, и работа в разведке представлялась ему настоящим подарком судьбы. Сидя в переполненной аудитории, слушая капитана, Линд буквально облизывался, не понимая тех, кто предложения правительства считал безумством. Капитан еще не закончил свою речь перед военнослужащими, когда Линд сделал свой выбор. Он должен поступить на службу в Стратегическое Управление.

Это решение необратимо меняло всю его жизнь.

С окончанием войны СУ прикрыло свои операции, и Линд вернулся в Вашингтон безработным. Раньше он не особенно задумывался над тем, что будет с ним дальше, но теперь, когда наступил мир, отпала нужда и в разведчиках, вроде него, и потрясенный Линд осознал, что спрос на безработных шпионов невелик. По крайней мере, в его собственной стране. Разумеется, у него был диплом, который он успел получить как раз перед войной, столь резко переломившей его жизнь, но теперь он вовсе не был уверен, что сможет просидеть оставшиеся дни в какой-нибудь скучной конторе, отрабатывая положенные часы. Возможно, когда-нибудь, но не сейчас, когда он еще не остыл от напряженной схватки с немцами, где все решала изворотливость и смекалка, от нескольких лет, проведенных в оккупированной Франции, когда он все время ходил по краю пропасти. Ему нравилась такая жизнь, и понял он это только сейчас.

Как и многие американцы, сотрудничавшие с секретным управлением, Линд пришел в СУ с романтическими представлениями, что он борется за правое дело, что такие разведчики, как он, работают для того, чтобы изменить мир к лучшему. Хотя он и не был прекраснодушным идеалистом, как некоторые знакомые ему агенты, Линд тем не менее всегда считал себя патриотом. Он верил в американские идеалы и ценности. Но война основательно изменила взгляды тех, кто испытал все ее ужасы, ожесточила души. Для большинства из них война постепенно перестала быть ареной борьбы добра и зла — они просто должны были победить, чего бы это ни стоило. Победа — вот единственное, что имело смысл.

Для многих из них не было дороги назад.

— Ты уверен, что сенатор Колби здесь? — спросил Линд у Болдуина, входя с ним в переполненный бальный зал загородного клуба «У лесного озера».

— Поверь мне, — доверительно шепнул ему Болдуин. — Он не пропустил ни одного субботнего вечера в клубе на протяжении тридцати лет. Каждый, кто хоть что-нибудь значит в этом городе, непременно бывает на этих балах. Коллин Колби, жена сенатора, можно сказать, помешана на аристократизме. Похоже, эта леди приходит сюда только затем, чтобы удостовериться, появится ли ее фотография в светской хронике местной прессы. Да и сенатор не из тех, кто позволит кому-то другому быть в центре внимания.

— И все политики таковы? — улыбнулся Линд.

— Может быть… но Гаррисон Колби в большей степени, чем другие. Он человек с амбициями. — Болдуин обвел комнату цепким взглядом, затем подтолкнул Линда: — Ну, что я тебе говорил? Они здесь, вон там.

Линд посмотрел в указанном направлении. Да, это Колби. Среднего роста, но подтянутый и крепкий, с густыми волосами, слегка тронутыми сединой, с живыми, умными глазами, он очень походил на свою фотографию.

Они пересекли зал, прокладывая себе путь сквозь толпу, пока не добрались до сенатора с супругой. Колби дружески поздоровался с Болдуином.

— Где это ты пропадал, Лью? — посетовал он. — Что-то тебя долго не было видно!

— Слишком долго, — согласился Болдуин и представил Линда. — Мы с Джимом вместе служили во Франции во время войны, — пояснил он и добавил: — Его фотографии были в газетах, ведь он награжден крестом «За выдающиеся боевые заслуги».

— А, да, да! — На лице сенатора появилось приветливое выражение. — Уверен, что я их видел. Приятно познакомиться, — улыбнулся он Линду.

— Прошу поверить, мне тоже, — ответил Линд.

— А где ваши очаровательные девочки? — спросил Болдуин у Коллин Колби. — Они сегодня здесь?

— Ну разумеется! Как это вы не заметили Кетрин за роялем? — Она кивнула в сторону рояля. Оркестр отдыхал, и пальчики Кетрин Колби, наклонившей хорошенькую темноволосую головку, бегали по клавишам, а вокруг нее клубился целый рой воздыхателей. — Я иногда не знаю, что мне делать с этой девчонкой.

— А где Фрэнни? — поинтересовался Болдуин.

— Отправилась поправить свой туалет — вы же знаете этих юных кокеток, Лью. — Она улыбнулась такой обворожительной улыбкой, что Линд невольно подумал, что эта женщина все делает превосходно. Вероятно, по-другому и не умеет. Она напомнила ему… о нет, это было слишком давно, оборвал он себя. Минуту он изучал Коллин Колби. Видимо, ей было чуть за пятьдесят. Туалет ее был продуман до мельчайших деталей: нитка жемчуга на шее, маленькие жемчужные сережки и на левой руке бриллиант таких размеров, что, пожалуй, им подавился бы даже слон. Она была словно создана быть женой политика.

— Льюис Болдуин! — прозвенел позади них нежный девичий голосок. Они обернулись. Кетрин Колби, увидевшая рядом с родителями Болдуина, подлетела к ним с противоположного конца зала и радостно бросилась ему на шею. — Где это, скажи на милость, ты прятался столько времени?

— Я не прятался, Кейт! Это ты была так занята своими почитателями, что не замечала меня, — улыбнулся Болдуин, освобождаясь из ее объятий. — Джим, это Кейт Колби — Кети, это Джим Линд, мой добрый друг.

Кейт тепло улыбнулась.

— Рада вас видеть, Джим Линд, — просто сказала она. — Друг Лью — мой друг.

— Кетрин, — понизив голос, укорила ее мать.

— Ой, мамочка, не будь занудой. Если бы еще и я вела себя, как другие, здесь было бы не веселее, чем в гробнице. — Она повернулась к Болдуину: — А Фрэнни знает, что ты здесь?

— Я еще не видел ее.

— Вот обрадуется!

Линд не мог без улыбки смотреть на эту маленькую, изящную, хотя и чуть полноватую девушку. У нее были мелкие, но правильные черты лица и бархатисто-карие глаза. Блестящие черные волосы были зачесаны наверх, а подпоясанное ремешком белое платье соблазнительно облегало фигуру. Линд надеялся, что и старшая сестра не хуже.

— Я не видел еще Фрэнни после ее возвращения из Вассара, — говорил тем временем Болдуин сенатору Колби. — Боюсь, что мужчины теперь вообще разнесут вам двери.

— Ну ты же знаешь Фрэнни, — улыбнулся сенатор. — Это не в ее вкусе. Она любит тишину и покой, манеры троглодитов больше прельщают Кейт.

— Папа!

— Мы же все знаем, что это так, малышка, — нежно проговорил сенатор. — Бог знает, почему ты предпочитаешь такие романы — если их, конечно, можно назвать романами…

— Гаррисон!.. — Коллин Колби положила руку ему на плечо, словно призывая его остановиться.

— Да, дорогая, — понял ее намек Колби.

— А вот и Фрэнни, — воскликнула Кетрин, увидев идущую к ним девушку. Фрэнни была совсем не похожа на свою сестру, хотя, решил Линд, и она по-своему хороша. Фрэнсис со своей вполне спортивной фигурой была выше и тоньше. Кейт была брюнетка, а Фрэнсис — яркая блондинка с бледно-голубыми глазами. Во всяком случае обе сестры могли прельстить любого.

— Джим, это Фрэнни Колби, — представил Болдуин. — Фрэнни, позволь познакомить тебя с моим старым другом, Джимом Линдом.

— Очень рада, — произнесла она тихим голосом.

Он взял ее руку, слегка пожал и поцеловал.

— И я тем более, — галантно отозвался он.

— Ну-ка иди сюда, Кейт! — Болдуин подхватил Кейт под руку. — Пойдем покажем, как надо танцевать.

Она взглянула на него с самой лукавой улыбкой.

— Вот это мне нравится!

Когда они шагнули в круг, рука об руку, Линд спросил с улыбкой у Фрэнсис:

— Не окажете ли честь? — и протянул ей руку.

— Ужасно люблю танцевать! — непроизвольно вырвалось у Фрэнсис.

Он вывел ее на середину зала и обнял. Она была немного напряжена, но постепенно успокоилась.

— Значит, вы друг Лью, — произнесла она наконец, пытаясь завязать разговор. — И как давно вы знаете друг друга?

— Со времен войны, — улыбнулся он. — Нетрудно хорошо узнать парня, с которым день за днем воюешь бок о бок.

— Вы так говорите о войне, как будто это спортивное состязание, — заметила она, слегка усмехнувшись.

— В каком-то смысле, так оно и есть, — согласился он, — похоже на шахматы.

— Да?

— Война — это род стратегической игры, но игры скорее умственной, чем физической.

— Похоже, вам она нравилась.

— Война никому не может нравиться, мисс Колби, — ответил он.

— Простите, — смутилась она. — Я хотела сказать…

Он усмехнулся:

— Забудем об этом, ладно? — И сменил тему: — Лью говорил, что вы окончили Вассар. По какой специальности?

— История искусств.

— Вы увлекаетесь искусством?

— Очень. — И после небольшой заминки продолжала: — Было время, я сама хотела стать художником. Но мои способности оказались куда скромнее моих амбиций.

Лицо у нее при этом признании приняло скептическое выражение, и он с жаром начал ее уговаривать:

— Уверен, что вы просто умаляете…

— Ах нет, нет, — быстро отозвалась она. — Ведь, к сожалению или к счастью, я прекрасно чувствую то, что хочу выразить на полотне, а получается все не так.

— По-моему, вы слишком критичны. — Зеленые глаза его лукаво блеснули. — Я бы сказал, что искусство во многом дело вкуса, правда ведь?

— Лишь в некоторой степени.

— Ну, вот взять, например, вас с сестрой. Вы обе прелестны, но каждая по-своему, — пояснил он свою мысль. — Ваша сестра обворожительна в белом, но вас этот цвет убьет. Но вы прекрасны в сиреневом — а этот цвет совершенно не идет Кейт.

Она подозрительно сощурила глаза:

— Кажется, вы смеетесь надо мной.

— Вовсе нет. Просто пытаюсь объяснить вам, что если что-то не устраивает вас, это вполне может понравиться другому, — улыбнулся оц. — Я бы хотел посмотреть ваши работы.

— Вы что же, ценитель живописи, мистер Линд?

Их глаза встретились.

— Что же, можно сказать и так. Я бы выразился иначе — я ценитель всего прекрасного.

О помолвке Фрэнсис Колби с Джеймсом Виктором Линдом официально объявили в декабре, перед самым Рождеством. Как и ожидалось, фотографии появились в нью-йоркских и вашингтонских газетах вместе с извещением, что ее свадьба состоится в апреле, в доме Колби в Нью-Йорке, на Лонг-Айленде.

Хотя Линд предпочел бы свадьбу безо всякой помпы, он отдавал себе отчет, что у людей круга Колби скромных свадеб не бывает. Как правило, затеваются грандиозные приготовления, устраиваются пышные празднества с оркестрами, с едой из лучших ресторанов города, толпы подружек невесты, разодетых в самые модные бальные платья и шляпки. У них ведь все самое лучшее, и они приглашают полштата полюбоваться на себя. Разумеется, приходит весь высший свет, а также репортеры светской хроники, словно весь этот шикарный спектакль пропадет даром, если не попадет на газетные полосы. Как будто все время будешь находиться на экране, с неприязнью подумал Линд. Все это было ему неприятно, но он сдерживал себя, понимая, что назад дороги нет.

Линд искусно подогревал в себе интерес, которого ни в малейшей степени не испытывал, и старательно подыгрывал Фрэн, кипевшей предсвадебным энтузиазмом, обсуждал с ней фасон платья, специально придуманного для нее Себастианом, или фарфор и серебро для приданого, выбранные ею. Он ходил с нею на званые обеды, на его взгляд скучные и утомительные, и заставлял себя перекинуться словом-другим с людьми, которых — он не знал и знать не хотел. Никто даже не догадывался, насколько ему было не по себе, так мастерски он играл свою роль. Несколько раз он ездил в Нью-Йорк, встречаясь с членами правления фирмы, выбирая мебель для офиса, в котором не собирался проводить слишком много времени, и вместе с Фрэн заходил в их будущий дом посмотреть, как идет его отделка.

Колби отдавали им старинный особняк в колониальном стиле на берегу Лонг-Айлендского залива, на фешенебельном Саунд-Бич. Это был их свадебный подарок. Линд с Фрэн целый день провели на Манхэттене, выбирая обручальные кольца от Картье, обедая у Лэглона и строя планы, как проведут медовый месяц в Париже.

Вернувшись в Вашингтон, он сопровождал Фрэн в салон Себастиана и вполне толково помогал ей покупать приданое. Он встречался с ее подругами и их мужьями, бывал на вечеринках, специально дававшихся в их честь. Женщины были довольно молоды, более или менее привлекательны, сдержанно-элегантны и очень консервативны. Мужчины походили друг на друга, как братья, будто вылупились из одного яйца, — чисто выбритые, истинные американцы, и будто все, как на подбор, из Лиги Плюща. Некоторым из них, пожалуй, еще рановато бриться, подумал Линд не без сарказма. Ему вспомнилось, как он тоже был таким и как он взбунтовался против их устоев. Ирония судьбы — теперь он женился, чтобы столкнуться с этой жизнью вновь. И, главное, после того, как он здорово потрудился, чтобы из нее вырваться.

Линд стоял у окна и наблюдал за сбивающимися с ног слугами, декораторами и музыкантами. Гости уже прибывали. Из гостиной, которую он временно занимал в поместье Колби, Линд хорошо видел лужайку, на которой должна была состояться брачная церемония и прием. Отвернувшись от окна, он сделал несколько шагов по комнате, вынул из кармана золотое колечко и некоторое время разглядывал его. Обручальное кольцо Фрэн. Линд принялся перебирать причины, по которым он женился на Фрэн. С самого начала их знакомства он сознавал, что поступает безнравственно и нечестно по отношению к Фрэн. Но сейчас он напомнил себе, что, собственно, не он первый и не последний женится по расчету. Он делает всего-навсего то, что необходимо сделать, решил он и опустил кольцо в карман.

Линд помедлил у зеркала, провел нервным движением пальцев по своей густой рыжевато-каштановой шевелюре. Ладно, сказал он себе, глядя на свое отражение. Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Отправляйся сейчас вниз и дай лучшее представление в своей жизни.

Открыв дверь и ступив в холл, он заметил Коллин Колби на верхней площадке. На ней было бледно-желтое платье, чуть светлее по тону, чем у подружек невесты. Как тонко оно гармонирует с бело-желтой гаммой, выбранной Фрэн для свадьбы, усмехнулся Линд. Да, цвета на подобных церемониях всегда подбираются особым образом. Боже избави чего-то не предусмотреть!

Спустившись с лестницы, он обнаружил поджидавшего его свидетеля — Льюиса Болдуина. Линд отдал ему кольцо.

— А Гарри здесь? — спросил он.

Болдуин кивнул.

— С чего тебе взбрело в голову выдавать Гарри за своего дядюшку?

— Видишь ли, — усмехнулся Линд, — разве не показалось бы подозрительным моим новым родственникам, если бы я не привел на свою свадьбу ни одного своего родича?

— А разве у тебя нет семьи?

— Никого, о ком стоило бы говорить, — холодно отрезал Линд. Он развернулся на каблуках и поспешил прочь; Болдуин пошел за ним.

Через широкие стеклянные балконные двери в задней части дома они вышли на лужайку, где Линд и Фрэн должны были поклясться друг другу в вечной верности. Гости уже расселись, и оркестр заиграл. Линд послал ослепительную улыбку Коллин Колби, сидевшей в первом ряду рядом с бабушкой Фрэн. Старушке было уже под восемьдесят, но выглядела она великолепно. Богачки — мастерицы по части непроходящей молодости, желчно заметил про себя Линд.

Шесть подружек невесты появились в одинаковых до пят платьях цвета лютика и спустились по лестнице, покрытой белым ковром. Линд переключил свое внимание на двери. В них возникла Кейт в темно-желтом длинном шелковом платье с отделанными рюшем и приспущенными с плеч рукавами. Юбку усыпали мелкие белые цветочки. Волосы ее были подняты наверх и заколоты сзади букетиком желтых цветов. Как только она приблизилась к гостям, оркестр заиграл свадебную мелодию, а из дверей вышла Фрэн об руку со своим отцом. Никогда он еще не видел ее такой прекрасной, думал Линд, пока она двигалась навстречу ему, а лицо ее под тонкой фатой так и лучилось любовью. Наряд у нее был, как у сказочной феи, — шелковое платье с высоким воротником, в викторианском стиле, отделанное старинным кружевом и жемчугом. Шею охватывала белая бархотка, сколотая золотой брошью, — Фрэн сказала как-то Линду, что ей больше века. Золотистые волосы Фрэн были подобраны сзади в тугой узел и сколоты гирляндой камелий. Он улыбнулся ей, когда она встала рядом с ним.

— Волнуешься? — спросил он так тихо, что только она могла услышать.

Она покачала головой.

— Я люблю тебя, Джим, — прошептала она.

— Я тоже люблю тебя.

Священник приступил к церемонии, но Линд погрузился в свои мысли. Он обмозговывал свою первую поездку в Советский Союз, которая наверняка скоро состоится, свое новое положение в фирме Колби на Манхэттене, свою новую роль. Он автоматически повторял слова за священником, он надел кольцо на палец Фрэн, когда его попросили об этом.

Он едва ли слышал, как священник объявил их мужем и женой.

— Можете поцеловать невесту, — сказал священник, сияя.

Линд повернулся к Фрэн, слегка отвернул край ее фаты, взял ее лицо в обе руки и нежно поцеловал.

Считай, полдела сделано.

Нью-Йорк, май 1956 года

Глядя, как его дочь пересекает зал ресторана, Гаррисон Колби вспомнил про их последний совместный ленч и поморщился при мысли, что Фрэн вновь будет давить на него, жаловаться на Джима Линда, что он чаще бывает за границей, чем в собственном доме. Но Фрэн благоразумна, рано или поздно она поймет, что значит быть женой бизнесмена; да и мать должна была повлиять на нее — так он, по крайней мере, думал. И все же Фрэн так безрассудно и упрямо стоит на своем, требуя разгрузить Джима, что Колби не могло это не беспокоить, ее состояние по-настоящему его волновало.

Он поднялся, когда она подошла. Выглядела Фрэн прекрасно, куда лучше, чем обычно, можно сказать, сияла. На ней был элегантный белый костюм и белая шляпа с широкими полями, золотистые волосы были собраны сзади в тяжелый пучок; подкрашена она была лишь слегка, и это только подчеркивало ее привлекательность, из драгоценностей на ней была лишь скромная нитка бирманского жемчуга, которую он когда-то подарил ей. Прежде чем сесть, она ласково обняла его.

— Спасибо, папа, что ты сразу согласился встретиться со мной, — сказала она. — Я ведь знаю, как ты занят.

Он тоже сел, улыбаясь.

— Для того, чтобы пообедать с тобой, у меня всегда найдется время, ты же знаешь.

— На прошлой неделе я получила длиннющее письмо от Кейт, — сказала она.

— Правда? — Брови его высоко поднялись. — Она все еще в Европе?

— Да, — кивнула Фрэн, — но скоро собирается вернуться.

— Я за нее тревожусь, — признался Колби.

Фрэн удивилась:

— Но почему? Ведь она уже взрослая!

— Я-то надеялся, что она наконец угомонится и выйдет замуж, — нахмурился Колби, — но она, похоже, сопротивляется этому изо всех сил.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь, — возразила Фрэн.

— Возможно, конечно, но что-то здесь не то.

— А от Джима у тебя нет вестей? — спросила она.

— Представь себе, есть. Он сказал, что не смог тебе дозвониться, — объяснил Колби. — Ты ходила за покупками?

Она покачала головой:

— Я была у доктора.

— Разве ты нездорова?

— Нет, у меня все прекрасно, лучше быть и не может. Так, обычный осмотр.

Подошел официант, и Колби попросил еще мартини — один стакан он уже выпил, дожидаясь Фрэн. Но Фрэн от аперитива отказалась.

— А как же дайкири? — удивленно переспросил ее отец.

— Вряд ли мне сейчас стоит его пить. — Фрэн помедлила. — Потому я и хотела видеть тебя, папа. У меня будет ребенок.

Колби смотрел на нее с явным недоверием:

— Ты и вправду беременна? Солнышко, да это же прекрасно! А Джим уже знает?

Она отрицательно покачала головой:

— Я и хотела у тебя узнать, что ты знаешь о Джиме. Когда он собирается вернуться домой? — Какое-то время она колебалась, потом все же сказала: — Конечно, его не было всего четыре недели, но для меня они тянулись, как долгие-предолгие месяцы. И он опять не вернулся к нашей годовщине — это после всех моих приготовлений! — он отправился из Парижа в Лондон. Ах, папа, я знаю, что это необходимо, но я не могу, не могу смириться с этим. Вот теперь он должен стать отцом — а он даже не знает об этом. И я иногда думаю — да увидит ли он своего ребенка до того, как тот окончит колледж?

— Фрэнни, мы столько раз говорили с тобой на эту тему…

— У тебя одни и те же отговорки! — воскликнула Фрэн. — Папа, я не могу быть теперь одна, Джим должен быть рядом со мной. Я должна знать, что он будет в соседней комнате, когда сестра выйдет сказать, кто у меня родился — мальчик или девочка. Как бы ты ни был занят, но ты же был, когда мама рожала нас!

— Да, детка, — согласился он, — но у политиков жизнь не такая, как у бизнесменов.

— Я уже не знаю, что и думать, папа, — призналась Фрэн. — Ты только скажи мне — может, Джим не хочет жить со мной и сам просится в эти поездки на другой конец света?

— Фрэнсис! Надеюсь, ты и сама прекрасно знаешь ответ! — Казалось, его поразил ее вопрос.

— Я боюсь, папа, — продолжала она, — боюсь рожать одна, боюсь, что Джим давно разлюбил меня и только делает вид, что я нужна ему, что я разочаровала его, как жена. Я твержу себе, что мое дурное настроение из-за беременности, но, сказать по правде, все это я чувствовала уже давно.

Он перегнулся через столик и успокаивающе погладил ее по руке.

— Через несколько дней приедет Джим. Подожди, посмотри. Да он с ума сойдет от радости, узнав о ребенке, и все твои страхи рассеятся сами собой. Знаешь, рождение ребенка способно потрясти не только женщину.

— Надеюсь, ты прав, — попыталась она улыбнуться.

— Уверен, что прав, — убежденно сказал он. — Подожди и посмотри.

Саунд-Бич, Лонг-Айленд, июнь 1962 года

Линд стоял в кабинете у окна и смотрел, как Джейми играет во дворе с одним из соседских мальчишек. Он довольно улыбался. Джейми была чудом, настоящим чудом! В свои пять с половиной лет она была выше своих сверстников, была шаловливой и шумной, веселой и бесстрашной. «Классная девчонка», — думал Линд, наблюдая за ней. Среди маленьких девочек она была изгоем, как и он сам когда-то в детстве. Мать совсем не интересовалась ее воспитанием, Джейми понятия не имела, как должна вести себя девочка в приличном обществе. Чем безразличнее была к своей дочери Фрэн — а ее равнодушие нарастало с каждым годом, — тем охотнее Джейми брала пример с отца. Настоящий сорванец, с волосами, собранными в два хвостика, в джинсах или вельветовых штанах вместо платьев и оборочек, которые она презрительно называла «дурацкими тряпками», Джейми лазила по деревьям, гоняла мяч, а из заднего кармана ее джинсов частенько торчала рогатка. Эта штука бьет без обмана, тихо рассмеялся Линд. А подрастет, она, пожалуй, захочет обзавестись собственным пистолетом. И он купит ей пистолет.

Линд покачал головой и вернулся за письменный стол. Забавно, как за какие-то несколько лет Джейми круто изменила его жизнь. Какое огромное место в его жизни заняла дочь при том, что он никогда не желал иметь детей и его не заботила проблема продолжения рода! Он, даже и в мыслях не представлявший себя в роли семьянина, вдруг без памяти полюбил собственную дочь, свою крошку. Маленькую копию его самого — копию, которая не могла бы быть вернее, будь она даже мальчишкой. Необыкновенная, прекрасная, строптивая Джейми разбудила чувства, спавшие в глубине души, чувства, о существовании которых он и не догадывался, пока не родилась дочь.

С ее появлением на свет он стал все больше и больше времени проводить дома. Когда Джейми исполнилось четыре месяца, Линд попросил, чтобы ему сократили нагрузку в «Компании» (это название было в ходу между сотрудниками ЦРУ), и ему пошли навстречу. Он не видел ее первых шагов и не слышал, как она пролепетала свои первые слова, но все же он проводил с ней столько времени, что стал самым близким для нее человеком. У отцов редко бывает такое взаимопонимание с детьми, какое у него было с Джейми. Им вполне хватало друг друга, они не нуждались ни в домашних, ни в друзьях, даже Фрэн была им не нужна.

Линд посмотрел на фотографию жены в бронзовой рамке, стоявшую на столе. Фрэн была по-прежнему привлекательна, красота ее стала еще мягче. Но в ней не было огня. Он взял фотографию и долго разглядывал ее. Фрэн теперь носила короткую модную стрижку; она была снята в голубом костюме и шляпке под Жаклин Кеннеди. Она могла бы быть очаровательной, но в ней не чувствовалось жизни, не было бодрости, жизнелюбия, ничего от той пылкости и силы, которую их дочь унаследовала от него. Линд нахмурился. Фрэн вечно жаловалась, что его не бывает дома, но вот теперь, когда он уезжает куда реже, она словно бы опять недовольна. Забросила дом, свою живопись и даже дочь, о которой так страстно мечтала.

Он положил карточку на угол стола. Когда они привезли Джейми из клиники, материнские заботы, казалось, полностью поглотили Фрэн. Первые три года она была преданной и любящей матерью, ничто не интересовало ее, кроме дочери. Изменения начали происходить так незаметно, что Линд сперва не придал им значения. «Я был недостаточно внимателен, — думал он сейчас с раскаянием, — я никогда не задумывался о переменах в состоянии Фрэн!» Но теперь это было уже очевидно. Большую часть времени Фрэн проводила, запершись у себя в спальне и читая душещипательные романы, вроде «Унесенных ветром». Она грезила наяву, и с каждым днем становилась все более подавленной.

«Насколько я виноват, в том, что с ней происходит?» — спрашивал себя Линд. Он женился на ней не по любви, а потому, что этого требовали интересы дела. Он знал, как горячо она его любит, и все же женился. К несчастью, его отношение к жене не изменилось за последние шесть лет, но кое-что он начал понимать, он испытывал к ней жалость и сострадание. Он уже не был так беспечно равнодушен к ее чувствам и потребностям, но…

Сердитый вопль дочери прервал его невеселые размышления. Стремительно вскочив с кресла, он подбежал к окну. Джейми, явно напав первой, дралась с мальчишкой, с которым за минуту до этого мирно играла. Она повалила его на землю и уселась на него верхом, колотя его своими крепкими маленькими кулачками. «Джейми!» — крикнул Линд. Она не отозвалась, и он опрометью кинулся вниз. Пробежав через холл и выскочив на крыльцо, он перегнулся через перила:

— Джейми! Сейчас же прекрати!

Джейми обернулась и, увидев отца, тотчас вскочила на ноги. Почувствовав свободу, мальчишка тоже поднялся и побежал что есть духу. Обнаружив его исчезновение, Джейми погрозила кулаком ему вслед:

— Только покажись тут опять, я тебе так наподдам, что всех чертей вспомнишь!

— Джейми! — вновь позвал ее отец, ошарашенный ее агрессивностью и ее словами. — Ну хватит!

Она повернула к нему свою замурзанную мордашку и сунула руки в карманы своего грязного рваного комбинезона. Ее зеленые глазенки горели огнем, она едва сдерживалась. Давно не стриженные каштаново-рыжие волосы торчали вихрами во все стороны.

— Зачем ты мне помешал? — спросила она, когда он спустился к ней. — Ведь я бы отколотила его!

Он улыбнулся, опускаясь Леред ней на колени и доставая из кармана носовой платок.

— Ты и отколотила, — усмехнулся он, бережно вытирая грязь с левой щеки. — Здорово ты ему наподдала, а? — Он старался не рассмеяться: это только бы раззадорило ее.

— Еще бы, — кивнула Джейми с довольным видом. — Я бы победила, если бы ты нас не вспугнул!

— Не сомневаюсь ни на минуту, принцесса, — все-таки рассмеялся он, подхватывая ее на руки. — Но все же тебе не следует драться со всеми соседскими мальчишками.

Джейми откинулась назад и взглянула на него — личико ее потемнело от гнева:

— Это еще почему? Я всем им могу задать перцу — от меня пощады не жди!

— Я ведь не об этом, — он взъерошил ее волосы. — Ты же знаешь, юные леди так не ведут себя.

Она недовольно наморщила носик:

— Эти задаваки?

— Называй их, как хочешь! — Он с легкостью понес ее на одной руке по ступенькам и, не отпуская, распахнул дверь. — Если ты будешь так вести себя, из тебя никогда не получится настоящей леди.

— А я и не хочу быть леди, — заявила она немедленно. — Я хочу быть, как ты! — И в глазах ее заплясали чертики.

— Боже упаси! — Линд громко захохотал.

— А я хочу! — настаивала она.

— Да ни в коем случае, — убеждал он ее, опуская на пол холла. — Ты же девочка, и я отвечаю за то, чтобы ты воспитывалась правильно. И, раз уж мы заговорили об этом, скажи, где ты набралась этих слов?

— Каких, папочка?

— Ты прекрасно знаешь каких! Что ты обещала Томми? — Сам он всегда старался не употреблять при дочери крепких выражений и сейчас говорил с ней об этом не без смущения.

— Ой, это…

— Да, это! — Линд смотрел на нее сверху вниз неодобрительно.

Она скорчила гримаску.

— Все так говорят! — пожала она плечами.

— Где? — продолжал допытываться он.

Она избегала смотреть ему в глаза, понимая, что он рассердился.

— На конюшне, — призналась она наконец.

— Они так говорят при тебе? — Ему захотелось немедленно выгнать вон всех конюхов.

Джейми покачала головой.

— Да нет же — но я все слышу, они думают, что меня нет, — она хмыкнула. — Я много слышу, когда им кажется, что меня нет поблизости.

— Что, например? — расспрашивал он.

— Да всякое.

Линд рассмеялся.

— Мне жаль твоего будущего мужа, принцесса, — сказал он. — Похоже, ты будешь сущим наказанием для мужчин.

Она засмеялась.

Линд выпрямился и громко позвал:

— Сейди!

— Да, сэр? — Наверху показалась тяжелая фигура пожилой седовласой экономки.

— Где миссис Линд? — спросил он.

Женщина нахмурилась.

— Полагаю, она в своей комнате, сэр.

«Как обычно, — подумал Линд. — И зачем я только спрашиваю?»

— Сейди, пожалуйста, умойте Джейми и приведите ее в порядок, — попросил он. — У нее тут была небольшая стычка.

— Опять? — старушка презрительно фыркнула. — Это уже четвертый раз сегодня, сэр! Боюсь, что ей и надеть-то уже нечего.

— Ну, вы там найдите что-нибудь, ладно? — Махнул он нетерпеливо рукой, вновь приходя в раздражение оттого, что Фрэн никогда не смотрит за дочерью.

— Хорошо, сэр, — тяжело вздохнула Сейди. — Пойдем, Джейми.

Глядя на поднимающуюся по ступенькам дочку, Линд ощутил острую обиду за ее заброшенность. Конечно, Сейди делает все, что может, но она слишком строга к девочке, неласкова, а порой и несправедлива. «Проклятье, — думал он возмущенно, — ребенку нужна материнская забота».

Черт знает, что происходит с Фрэн?

Вашингтон, апрель 1966 года

— Послушай, Гарри, да говорю же тебе, я согласен. На все сто согласен. Но одного я все же не могу понять: почему именно я должен ехать в Москву. — Линд уселся на подоконник в офисе Уорнера, почти полностью закрыв своей спиной вид на Капитолий. — Почему бы не послать Лью Болдуина или Аллена Гаррисона?

Уорнер энергично затряс головой:

— Никто не знает город — да и людей — так, как ты, Джим. — И он принялся раскуривать трубку.

— Знаю? — расхохотался Линд, уловив в словах Уорнера явное преуменьшение. — Да этот город столько лет был моим вторым домом!

— По твоей просьбе, — напомнил Гарри.

— По моей просьбе, — согласился Линд.

Уорнер встал, прошелся по комнате.

— И напомню тебе, Москву ты предпочитал своей жене. — Он налил две чашечки кофе из кофейника, стоявшего на плитке у стола.

Линд взял протянутую чашечку.

— На брак я пошел ради прикрытия, — сказал он нарочито резко. — А ты чего ожидал — цветов и вздохов?

— А ребенок? С ним ведь все по-другому, правда? — сощурился Уорнер.

Линд сжал челюсти.

— Я нужен дочери, как никогда, Гарри, — наконец произнес он. — Самоубийство матери потрясло ее. Она здоровый, крепкий ребенок, но я знаю, как она ранима и беззащитна. Даже пока Фрэн была жива, матери у Джейми, можно сказать, не было, ну, а теперь, когда она умерла… — Голос его пресекся.

— Я понимаю, тебе жаль девочку, — участливо произнес Уорнер. — Но ведь дело прежде всего, Джим.

Линд только глаза завел.

— Да, уж это мне говорить не надо! — В его голосе зазвучали саркастические ноты.

— У тебе же есть экономка?

Линд сделал несколько глотков очень горячего кофе, потом отодвинул чашку.

— Есть, — не сразу отозвался он, — но Сейди уже немолода, да и Джейми для нее — сущее наказание, она и для молодой крепкой женщины не подарок.

— Найми гувернантку, — предложил Уорнер, — с хорошими рекомендациями, умеющую обращаться с детьми…

— Ей нужен отец, Гарри. Я ей нужен, — резко оборвал его Линд. — Ей необходимо знать, что хотя бы один из ее родителей жив и любит ее. Никакая няня не заменит отца и мать — уж поверь мне, это-то я знаю! — Он и впрямь слишком хорошо это знал. В его ранних воспоминаниях не было ни мамы, укладывающей его в постель и читающей ему на ночь сказки, ни отца, который сажал бы его на плечи или играл с ним в мяч. В его детстве была лишь няня, очень добрая, но разве могла она заменить родную мать? Были лишь бестелесные голоса его родителей, звонивших из различных экзотических мест планеты, чтобы поздравить его с днем рождения или праздниками, которые он неизменно встречал один, без них. И такая же жизнь ждет его ребенка?

— Но есть же бабушка с дедушкой, свояченица! — подсказал Уорнер.

Линд отрицательно покачал головой.

— Коллин Колби ненавидит меня — она не может простить мне гибели Фрэн. Джейми оставлять с ней, даже ненадолго, нельзя, хотя ее мужа я все еще могу считать своим другом. А Кейт недавно вышла замуж за сенатора Крэга Пирсона. Она живет здесь, в Вашингтоне, и по горло занята собственными делами.

— А твое семейство?

Линд нахмурился.

— Тут ты и сам все знаешь. — Линд взглянул на часы: — Извини, Гарри. Мне надо успеть на самолет, Джейми без меня не ляжет спать. — Он набросил пальто и вышел, так ничего и не решив.

После ухода Линда Уорнер еще долго размышлял над сложившейся ситуацией. Джима он уважал, хотя мало его понимал. Твердый орешек, холодный, бесчувственный, попробуй, раскуси его. Кто знает, что он думает или чувствует на самом деле. Временами Уорнеру казалось, что этот человек вообще не способен испытывать какие-либо чувства. На первом месте у него всегда были интересы дела. Линд был одним из лучших — если не лучшим — оперативным агентом, прошедшим тренировочный лагерь СУ, и до сих пор беспрекословно выполнял любые приказы. Но отцовство переменило его, рождение дочери сделало его добрее и мягче.

Джейми молча забилась на заднее сиденье. Человек, назвавшийся ее дядей, ехал на юг по 95-му шоссе через Вестчестер. Женщина изредка поглядывала на нее через плечо, но тоже помалкивала. Джейми не хотелось говорить, ее все еще била дрожь от того, что они сказали ей в школе. Ее отец умер. Это не укладывалось в ее сознании, и все же она понимала, что если бы это было не так, он наверняка попытался бы связаться с нею. Она непременно получила бы от него какую-нибудь весточку. Так, значит, поэтому не было ни писем, ни открыток? Ей хотелось плакать, но слез не было, она была словно в каком-то оцепенении. Неужели она и впрямь упала в обморок в кабинете мисс Рейни? Она не помнила — кроме того, что случилось с ее отцом, все изгладилось из ее памяти.

Ей не хотелось уезжать из «Браер Ридж» с Харкортами, она не доверяла им. Однако она чувствовала, что теперь, когда нет отца, податься ей некуда. Бабушка с дедушкой? Но их она не видела со смерти мамы, и это наводило ее на мысль, что они, возможно, и не хотят ее видеть. Тетя Кейт? Приехать в гости — это одно, а вот захочет ли ее новый муж взять к себе Джейми насовсем? Она даже не видела его никогда. А может, он не любит детей. А может, она ему не понравится? Сколько раз ей твердила Сейди, что она не похожа на нормальную девочку?

Она тихонько приоткрыла крышку обувной коробки, которую держала на коленях. Там лежала кипа писем и открыток, которые она получала от папочки. А еще там была музыкальная шкатулка, которую он подарил ей на день рождения, когда ей исполнилось девять лет. Прелестный бронзовый конь с длинным рогом на голове. Отец сказал, что конь так и называется — единорог. В одной книжке по мифологии в библиотеке «Браер Ридж» она нашла его изображение. Осторожно вынув шкатулку, Джейми слегка нажала на одну из стенок. Единорог медленно закружился на круглом основании под звуки «Несбыточной мечты».

Джейми крепко сжала веки, потому что мелодия напомнила ей, как папочка ходил с ней однажды вечером на «Человека из Ламанчи». Перед ее глазами возник темный театральный зал и отец, сидящий рядом с ней, сжимающий ее руку в своей. А перед этим они ужинали в ресторане, и папа попросил того милого официанта принести «его девочке» еще одну порцию шоколадного мороженого.

«Неужели тебя больше нет, папочка? — горестно думала она. — Неужели ты правда умер?»

Саунд-Бич, апрель 1978 года

Джейми разгуливала по прибою в закатанных по колено выцветших джинсах и засученной до локтей кремовой рубашке. Густые рыже-каштановые кудри развевались по ветру, она то поднимала фотокамеру, ловя в фокус далекий парус и щелкая затвором, то вновь опускала ее в раздумье. Она долго вглядывалась в этот парус на горизонте, потом повернулась и побрела домой. Побережье было излюбленным местом ее прогулок, сюда она всегда приходила, чтобы побыть в одиночестве, здесь ей так хорошо думалось. Сколько раз она бродила здесь с отцом!

«Папочка, — думала она печально, — наверное, ты умер, наверное, они все же сказали мне правду, потому что я знаю, ты не мог бы оставить меня так надолго, если бы был жив. Если бы ты мог вернуться… Я уверена, ты вернулся бы».

Даже теперь, двенадцать лет спустя, боль, которая пронзала Джейми при мысли, что отца больше нет, была такой же острой, как в то страшное декабрьское утро, когда Элис и Джозеф Харкорт приехали за ней в «Браер Ридж». Ей никогда не забыть тот день.

Нью-Йорк, апрель 1984 года

Джейми перебежала Мэдисон-авеню на красный свет, полы ее огненно-пурпурного плаща разлетались под неистовым ветром и дождем. Вспрыгнув на тротуар, она ловко прорезала нескончаемую вереницу пешеходов — по понедельникам, да еще утром, их, казалось, всегда было больше, — и влетела в здание издательства Паттерсона на юго-западном углу Мэдисон и Тридцать шестой улицы. Здесь она пробилась сквозь гудящий людской муравейник к лифтам и успела вскочить в один из них прежде, чем двери захлопнулись.

Лифт поднимался с легким гулом. Джейми старалась не замечать любопытствующих взглядов пассажиров. При росте около метра восемидесяти, она была вровень с большей частью мужчин в кабине и гораздо выше всех женщин. В отличие от других высоких женщин, Джейми не стеснялась своего роста и никогда не сутулилась, ей даже нравилось, что она высокая. А независимость ее поведения в сочетании с прямым взглядом и блестящими рыже-каштановыми волосами производили потрясающее впечатление — появлялась ли она в деловом костюме или в спортивном, изумрудно-зеленом, бегая по дорожкам Центрального парка. Двадцатисемилетняя Джейми была из тех женщин, которые заставляют оборачиваться любого мужчину, где бы они ни проходили.

Лифт остановился на пятнадцатом этаже, и Джейми протиснулась в раздвинувшиеся со скрипом двери. Она деловито прошла через высокие стеклянные двери, на которых были выведены золотые с черным буквы «Уорлд вьюз мэгэзин». Проработав в газете почти шесть лет, Джейми не уставала удивляться, каким современным был их редакционный офис по сравнению с вестибюлем и лифтом. Они раскошеливаются только на то, что совершенно необходимо, насмешливо подумала Джейми.

— Привет, Холли! — помахала она миленькой девушке за громадным овальным столом в приемной, уставленным множеством телефонов, и зашагала по длинному коридору, увешанному стендами со статьями и фотографиями из последних номеров газеты. Но едва она повернула к собственному маленькому кабинету, приветливое выражение лица внезапно изменилось на гневное, и она чуть не споткнулась при виде того, что предстало ее взору за стеклянной дверью. Майк Тернер, признанный местный Ромео и заведующий отделом искусства, развалился в ее кресле, скрестив руки за головой и положив ноги на угол заваленного бумагами стола. Без всякого сомнения, в газете не было более красивого мужчины, чем Тернер, — и более отвратительного, если не считать главного редактора Тиренса Хильера. Высокий, прекрасно сложенный, с крупными правильными чертами лица, с густой копной черных, отливающих синевой волос и лукавыми голубыми глазами, Майк Тернер сводил с ума всех женщин в редакции, млеющих только от одной его благосклонной улыбки. И лишь Джейми явно не желала иметь с ним какие бы то ни было отношения — временные или постоянные. По этой причине он находил особенное удовольствие в том, чтобы неустанно изводить ее своим вниманием.

— Какого черта ты тут разлегся? — вспылила она, решительно сбрасывая его ноги со стола.

— То есть как? Жду тебя, конечно, — усмехнулся он. Встав, он достал небольшой позолоченный портсигар из кармана. — Ты пропустила редакционную летучку, — сожалеюще поцокал он языком, достал сигарету, сжал ее своими полными губами и не спеша прикурил. — По какой причине, девушка?

— Ну уж тебя это никак не касается! — Джейми сбросила мокрый плащ и повесила его на крюк у двери. Объемный темно-зеленый, как хвоя, свитер был перехвачен на талии ремешком, шерстяные брюки песочного цвета заправлены в высокие темно-коричневые кожаные сапоги, на шее небрежно повязан шарфик золотисто-зеленых тонов. Из украшений она носила лишь отцовские золотые часы и старинное золотое кольцо, принадлежавшее ее матери.

— Отбирали материалы в следующий номер, если хоть это тебя интересует, — сообщил Тернер.

— Да? И мне надлежало присутствовать? — усаживаясь, осведомилась Джейми.

— Думаю, да. Твой репортаж о беспорядках в университете Брауна не прошел.

— Конечно, ублюдок Хильер постарался, — сердито отозвалась Джейми. — С его вкусом ему туалетную бумагу выпускать.

— О, неужели хоть в чем-то мы можем прийти к соглашению? — казалось, Тернера позабавило это открытие. — Знаешь, Рыжая, вот это мне в тебе больше всего нравится — ну до чего же ты дипломатичная особа! — Он затянулся. — Послушай, если тебе нужна жилетка, чтобы поплакать…

— Что мне нужно, — раздраженно перебила она, — так это остаться одной, чтобы обдумать кое-какой материалец.

— Который Хильер несомненно зарежет, — подхватил Тернер.

Джейми в отчаянии обхватила голову руками.

— Ты не мог бы выкатиться отсюда, ну, пожалуйста? — умоляюще простонала она, борясь с желанием вышвырнуть его за дверь.

— Уже выкатился, — ответил он, ретируясь к двери. — Еще никто не обвинил Майкла Р. Тернера в том, что он не понимает намеков.

— А мне кажется, что тебя надо на грузовике переехать, чтобы намек до тебя дошел, — угрожающе сказала Джейми.

Смеясь, он удалился. Джейми вскочила, заперла дверь и снова уселась. Хильер приводил ее в такую ярость, что она с удовольствием проткнула бы его вертелом и поджарила на медленном огне. «Уже в третий раз за последние два месяца этот ублюдок режет мою статью! С тех пор, как полгода назад он стал главным редактором, крыша у человека совсем поехала. Как это там говорится? Власть портит человека, а полная власть — окончательно!» — подумала она.

Она развернула стул и села лицом к окну. Взгляд ее упал на одну из фотографий, что стояли в рамочках на подоконнике, и она задумчиво поднесла ее к глазам. Она с отцом, когда ей было восемь лет. Мамы уже год как не было… Воспоминания нахлынули на нее.

Саутгэмптон, июль 1984 года

— Знаешь, я страшно волнуюсь, — призналась Андреа. — Так и вижу, как иду по проходу в церкви, спотыкаюсь и падаю со всего размаха.

Джейми захохотала и подошла к ней, чтобы поправить фату, украшенную шелковыми белыми цветами и мелким жемчугом.

— Успокойся, — сказала она убежденно, — люди каждый день венчаются.

Андреа встревоженно взглянула на нее.

— Но я-то первый раз! — вновь запричитала она. — А вдруг я наделаю каких-нибудь глупостей?

— Смотри на это иначе, — усмехнулась Джейми. — Если ты и совершишь глупость, то по крайней мере ты сделаешь это с помпой. А зная твою мать, можно быть уверенной, что она никому ничего не позволит заметить! — Джейми поправила длинную фату.

Андреа повернулась к ней, складки белого шелка взметнулись вокруг ее ног.

— Вот спасибо!

— Стой смирно, — приказала Джейми, закрепляя вуаль большими заколками, — не то потеряешь фату.

— Не потерять бы голову.

Джейми улыбнулась:

— Может, вам с Томом стоило сбежать?

— Я так и хотела, — вздохнула Андреа. — Но родители и слушать не стали, особенно мама. Весь этот цирк — ее рук дело.

Джейми оглядела свадебный наряд подруги — на двадцать тысяч долларов шелку, жемчуга и старинных кружев. Невиданное платье, которое, без сомнения, украсит страницы библии швейной индустрии — журнала «Женская одежда». Китти Марлер может гордиться — даже подвенечное платье ее дочери будет вынесено в газетные заголовки, мысленно забавлялась Джейми.

Андреа подошла к туалетному столику, надела тройную нитку жемчуга и серьги. Джейми, стоя перед зеркалом, отразившим ее в полный рост, придирчиво осматривала собственный туалет. Энди сдержала слово — ни единой розовой нитки. Темно-абрикосовое платье из шелка, простое, приспущенное с плеч, обрамленное широкой полосой гофрированных кремовых кружев. В широкополой шляпе из оранжевого вельвета она напоминала красотку с юга. Наряд для исполнительницы роли Скарлетт О’Хара, хмыкнула она без восторга. Определенно не ее стиль, но для данного случая сойдет.

Выглянув в окно, она увидела собирающихся на лужайке гостей. Образцовый сад, как на картинке, был разукрашен белыми широкими лентами, и кругом, куда ни кинешь взгляд — белые цветы. Белый ковер тянулся от дверей во внутренний дворик, куда должны были выйти невеста со своей свитой, до алтаря, где уже дожидались священник и жених. С противоположной стороны стояли стулья для приглашенных. Джейми вспомнились свадебные фотографии ее родителей.

Нью-Йорк, август 1984 года

Такси притормозило возле одного из длинных черных лимузинов, припаркованных напротив отеля «Плаза» на углу Пятой авеню и восточной Пятьдесят девятой улицы. Джейми выбралась с заднего сиденья и взбежала по ступенькам к парадным, отделанным бронзой дверям. Приветливо кивнув швейцару, любезно придержавшему перед ней дверь, она скользнула мимо него, пересекла многолюдный холл и поднялась в Эдвардианский зал — высокая, прямая, с болтающейся на боку фотокамерой. Метнув быстрый взгляд на часы, она обнаружила, что уже 11.15. Она опаздывала на целых четверть часа! Вероятно, уже началось, огорченно подумала она.

Подлетев к дверям и озираясь по сторонам, она столкнулась с господином, выходившим из зала. Вскинув голову, она наткнулась на взгляд таких небесно-голубых глаз, каких она никогда не видела. Да он и сам не так плох, решила она в ту же долю секунды, пробежав взглядом фигуру стоящего перед ней мужчины. Очень высокий — на добрых шесть дюймов выше ее самой, худощавый, наверное, даже чересчур для его сложения, с твердыми чертами лица и ослепительной улыбкой под густыми, аккуратно подстриженными усами. Темные, волнистые волосы, пожалуй, чуть длиннее, чем нужно. Но к чести его парикмахера, выглядело это довольно стильно. А он куда лучше в жизни, чем на экране телевизора, решила Джейми, узнав в нем Мартина Кэнтрелла, ведущего вечерних новостей Ти-би-си.

— Простите… — выдохнула она.

— Простите… — выпалил и он в то же мгновение.

И оба рассмеялись. Он сделал шаг назад, пропуская ее в зал, и пошел за ней, сопровождаемый телеоператором с аппаратурой.

— Здесь не получится хорошей записи, Марти, — услышала она голос оператора.

— Похоже, ты прав, — согласился тот.

— Вот что получается, когда опаздываешь, — шутливо посетовала Джейми.

— Я попал в пробку, — сказал он с улыбкой. — А вы почему?

— По той же причине, — призналась Джейми. — Вы, по крайней мере, приехали на телевизионном автобусе, а мне пришлось буквально оттолкнуть двух милых старушек, чтобы схватить такси! Вы себе представить не можете, как тяжело было сегодня поймать машину!

— Очень даже могу, — кивнул он. — Я битый час простоял утром на пороге своего офиса, прежде чем подрулила хоть какая-то машина, и решил, что ночью наверняка опять началась забастовка таксистов.

— Есть только один выход, — поделилась своим опытом Джейми, — подземка. Наверняка я не опоздала бы, если бы поехала на метро.

Он поднял брови.

— Подземка? — понимающе усмехнулся он. — Здорово! Вами нельзя не восхититься! На подземку отваживаются лишь самые мужественные женщины.

Джейми оглядела зал.

— Кажется, мы не самые последние. Даже почетных гостей еще нет, — сказала она.

— Сенатор попал в пробку по дороге из Ла-Гуардии, — отозвался репортер, стоящий справа от Джейми. — Говорили всего о «нескольких минутах», но, откровенно, я что-то начинаю в этом сомневаться.

— Это ужасно! — Джейми завела глаза в притворном расстройстве.

Мартин Кэнтрелл хмыкнул.

— Не знаю, приезжает сенатор ли Марлоу вовремя хоть когда-нибудь, независимо от того, есть ли пробка на дороге или нет, — доверительно сказал он Джейми. — Во время последних выборов о нем даже ходила шутка — дескать, сенатор Марлоу приходит поздно, но не в последнюю минуту. Все еще гадали, успеет ли он выставить свою кандидатуру.

— На выборы политики никогда не опаздывают, даже если они способны опоздать на собственные похороны, — умудренно заметила Джейми.

— У вас что, есть опыт в подобных делах? — спросил он с некоторым любопытством.

— Пустяки, — качнула она головой. — Мой дедушка занимался политикой.

— И кто же это? — заинтригованно спросил он.

— Гаррисон Колби.

Толпа беспокойно зашевелилась, когда один из помощников сенатора Марлоу вышел на сцену и подошел к микрофону.

— Сенатор уже здесь, — возвестил он. — Через минуту он к нам присоединится.

— Эту песню мы уже слышали, — буркнул какой-то репортер с дальнего конца зала.

Джейми снова повернулась к Кэнтреллу.

— Может быть, день и не будет вовсе потерянным.

— Для меня-то во всяком случае, — улыбаясь, заявил он. — По крайней мере, я надеюсь на это, если вы, конечно, не откажетесь поужинать со мной сегодня.

— Поужинать?.. Но ведь мы не знакомы! — Она сделала вид, что шокирована его приглашением.

— Ну, это можно легко исправить! — Он немедленно протянул ей руку. — Я Мартин Кэнтрелл, Ти-би-си, программа новостей.

— Вы всегда так представляетесь? — засмеялась она. — Как в концовке телепередачи?

— Только когда хочу произвести должное впечатление, — сказал он.

— Ах так. — Она медленно кивнула. — В таком случае должна признаться, что я вас узнала: каждый вечер вижу вас на экране. А я Джейми Линд, еженедельник «Уорлд вьюз».

Он усмехнулся:

— А вы всегда представляетесь подобным образом?

— Ну нет, — засмеялась она. — Только когда пытаюсь произвести впечатление. Кстати, об ужине…

Нью-Йорк, апрель 1985 года

Джейми стояла напротив фирмы О’Доннелл-Колби на Уоллстрит и, запрокинув голову, разглядывала двадцатисемиэтажное здание из стекла и стали, сверкающей колонной возносившейся к небу из скопления серых низких домов. Слепил глаза отблеск вечернего солнца. Ее отец уже не служил в фирме, когда построили это здание, хотя на фасаде висела табличка: 1974. Интересно, много ли осталось людей — если вообще осталось — из тех, с кем он работал.

Она вошла в холл. Впечатляет, подумала она, мельком оглядывая гигантские растения в горшках и окна от пола до потолка. В голове у нее родился замысловатый образ — как будто она, в своих коричневых брючках и длинном свитере цвета слоновой кости, словно рыба, попала из свободной стихии океана в аквариум. Но я тут не затем, чтобы очаровываться, рассудила Джейми. Здесь есть люди, обвинившие моего отца в растрате. Каблучки ее рыжевато-коричневых кожаных сапог процокали по блестящим черным с серым плитам вестибюля к лифтам. Там она надолго задержалась, отыскивая знакомые фамилии в списке сотрудников фирмы. Они работали в одно время с отцом, — обрадовалась она, записывая их имена в блокнот. Значит, у нее есть, по крайней мере, три возможности докопаться до истины — или хотя бы ухватиться за ниточку к ней.

Она поднялась на лифте на шестнадцатый этаж. Первым в ее списке значился Джон Мэтьюз, он сейчас заведовал кадрами.

На лице у строго одетой секретарши, седовласой, с тяжелыми чертами, было выражение ястреба, выслеживающего добычу. Едва Джейми переступила порог приемной, ей показалось, что та сделала движение, чтобы клюнуть ее. При ближайшем рассмотрении Джейми решила, что секретарша злоупотребляет косметикой и что возникшая в ней неприязнь взаимна.

— Чем могу служить? — бесцветным голосом спросила секретарша.

— Мне бы хотелось поговорить с мистером Мэтьюзом, — Джейми изо всех сил старалась быть любезной.

— Вам назначено?

«Цербер у врат Ада», — подумала Джейми и тут же солгала:

— Да.

— Как ваше имя? — Секретарша открыла книгу предварительной записи.

Мимо нее и муха не проскочит, вздохнула про себя Джейми.

— Вообще-то мы точно не договаривались, но дядя Джон сказал, чтобы, когда я бываю в городе, я непременно звонила, а я приехала так неожиданно… — залепетала Джейми.

— Так вы его племянница?

Джейми кивнула. Врубается с ходу.

Тут открылась дверь в дальнем конце приемной и появился высокий грузный господин с редеющими седыми волосами и усами. Очки у него были с толстыми стеклами, а костюм, как определила Джейми, стоил страшно дорого.

— Кора, я… — заметив Джейми, он замолчал и долгое время разглядывал ее. — Джейми? — спросил он. — Джейми Линд?

Она кивнула.

— Господи, как же ты похожа на отца, — покрутил он головой.

Она выдавила улыбку.

— Все так говорят.

— Как давно все это было. Что тебя привело сюда?

— Мне нужно поговорить с вами, мистер Мэтьюз, о моем отце, — тихо произнесла она. — Это очень важно.

Он поколебался, раздумывая, но все же кивнул.

— Пойдем в кабинет.

Джейми торжествующе взглянула через плечо на секретаршу, обескураженно наблюдавшую, как Джейми входит в кабинет, а хозяин его закрывает за ней дверь.

— Садись, — пригласил он, показывая на кресло напротив своего стола.

Джейми уселась и бегло оглядела комнату: ультрасовременно… стекло, хромированный металл… абстрактная живопись на стенах… Неплохо для его положения. Все выдержано в одном стиле, но ничего не говорит о самом человеке.

— Чем я могу быть тебе полезен, Джейми?

Джейми в упор посмотрела на него.

— Расскажите мне про отца, мистер Мэтьюз! — попросила она прямо, опуская светские условности.

Ему не пришлось спрашивать, что она имеет в виду.

— Ты уверена, что хочешь услышать все? — Он взглянул на нее с сомнением.

— Я уже взрослая, — кивнула она. — Выдержу.

Он глубоко вздохнул, помедлил, потом качнул головой.

— Незапятнанная репутация, один из лучших сотрудников, успех за успехом, — припоминая, он в задумчивости покусывал губы. — И вдруг разрыв с Гаррисоном, твоим дедом, когда он застукал его с какой-то женщиной.

— С женщиной? — У Джейми вырвался возглас удивления.

Мэтьюз кивнул.

— Похоже, Колби вбили себе в голову, что на их дочках женятся исключительно ради денег и связей, — продолжал он. — В конце сороковых у твоего отца грудь была в орденах и медалях и диплом имелся, однако не было ни работы, ни опыта. Женившись на дочери Гаррисона Колби, он получил место здесь, в этой фирме. Поговаривали, что ему нравилась младшая дочка, но он женился на Фрэнсис, потому что с ней было проще договориться, особенно если собираешься иметь кого-то на стороне, что, как я слышал, он и делал.

Мысленно Джейми перебирала прошлое, стараясь припомнить хоть малейшую деталь, подтверждавшую слова Мэтьюза. Ничего, ни одной зацепки. Она помнила, как после маминой смерти обострились отношения между отцом и дедом, но до этого все было прекрасно. Конечно, теоретически она допускала существование другой женщины, но не верила в это совершенно, хотя последние годы ее мать и отошла от отца, вечно сидела запершись в своей комнате…

— Мне говорили, его подозревали в растрате, — сказала Джейми, не желая больше ничего слушать о похождениях своего отца.

Мэтьюз нахмурился.

— Я рассказываю тебе все это только потому — тогда об этом ходило много сплетен, — что это было причиной того, что он совершил. — Он закурил толстую сигару.

— Ясно. И все же — что он совершил?

Мэтьюз помолчал, затягиваясь.

— Он разошелся с Гаррисоном сразу после смерти твоей матери. Всем было известно, что она покончила самоубийством, и это только подлило масла в огонь, — вспоминал он. — Гаррисон готов был дать ему под зад коленкой, а над единственной внучкой — над тобой — взять опеку. Джим Линд знал, что проиграет, если дело передадут в суд — с деньгами-то и влиянием Колби! — но все же согласился, чтобы заставить Гаррисона раскошелиться. Линд должен был лететь в Париж, где в декабре шестьдесят шестого ему предстояло заключить важную сделку. Но на встречу он не пришел, и больше его никто не видел.

— И вы во всем этом уверены? — разочарованно спросила Джейми. Он ее не убедил. О размолвке между отцом и дедом она ничего не знала. Вот бабушка — та действительно ненавидела Линда после самоубийства мамы.

— Ну, не совсем. Я же говорю — ходило множество слухов, толков, догадок. Но одно известно всем вполне достоверно: Джеймс Линд исчез с громадными деньгами, и с тех пор его уже никто никогда не видел, — заключил Мэтьюз.

Джейми медленно поднялась.

— Мистер Мэтьюз, долгие годы мне твердили, что отец умер, — сказала она ровным голосом. — Кажется, целую книгу можно составить из всевозможных баек о нем, чего только я не слышала. Но ваша версия, должна признаться, по смелости вымысла достойна премии Пулитцера!

Не сказав больше ни слова, она повернулась и вышла из кабинета.

В четыре утра Джейми проснулась, примостилась на диванчике тут же в спальне и выпила чашку давно остывшего чая с травами. Она вглядывалась в темноту, силясь разобраться, что же происходит вокруг нее и почему. У нее по-прежнему не укладывалось в голове, что Кейт погибла, но еще больше не устраивала официальная версия: несчастный случай. Гибель Кейт не была случайной; в этом у нее не было сомнений. Кейт убили, и Джейми все сильнее склонялась к мысли, что это как-то связано с ее приездом и, возможно, даже с исчезновением отца. Доказательств у Джейми, само собой, не было, а без них нельзя было и думать соваться к властям. Нет, рассказать ей было бы нечего, но она знала так же твердо, как собственное имя, что не успела она с Кейт поговорить, как Кейт тут же погибает. Совпадение? Нет. В совпадения Джейми никогда не верила. И уж тем более сейчас. Кейт пообещала ей разыскать армейского приятеля ее отца. И разыскала Льюиса Болдуина, после чего ее убили. Болдуин, которого Кейт не видела много лет, появляется в ту самую минуту, когда нужно обнаружить ее тело. На мелководье. Может быть, она и утонула, размышляла Джейми, только не в результате несчастного случая.

Как часто в последние дни бралась она за телефонную трубку, чтобы позвонить мужу Кейт, Крэгу Пирсону, и обсудить с ним все это, но лишь только раздавался первый гудок, опускала трубку на рычаг. Что она ему скажет? И что он станет делать, если вдруг поверит ей — хотя вряд ли он поверит. Горы нужно своротить, чтобы докопаться до истины, с горечью подумала Джейми.

Она поднялась с дивана и пересекла комнату; в углу, на столике стояли самые дорогие ей фотографии в маленьких бронзовых рамках. Взяв в руки любимую фотографию отца, она долго разглядывала ее в неверном свете, падающем из кухни. И все это как-то связано с тобой, папочка, думала она. Не знаю как, но связано. И у меня такое чувство, что если я раскопаю правду, то я найду тебя — или во всяком случае узнаю, почему ты меня оставил.

Может быть, тогда мы оба успокоимся.

Вашингтон, сентябрь 1985 года

Джейми прошла через запруженный людьми терминал Международного аэропорта Далласа, одетая в свою излюбленную «униформу» — просторный свитер, перехваченный на талии ремешком, и узкие джинсы, заправленные в высокие сапоги. Она пробралась через толпу с тяжеленной сумкой на левом плече к багажному отделению. На ходу она достала билеты и теперь выискивала на ленточной карусели свои сумки. Да где же они, черт побери, — волновалась она: сумки всех размеров и цветов кружились у нее перед глазами, и ни одна не походила на ее собственные. А, вот они, обрадовалась она, когда рыжевато-коричневая сумка появилась на ленточном конвейере. Она бросилась к ней, но в то же мгновение высокий, необычайно худой мужчина лет сорока с небольшим, лысоватый, в очках, в безупречном синем костюме от «Братьев Брукс», перехватил ручку.

— Разрешите, это моя, — быстро сказал он, сравнивая зажатый билет с ярлыком на сумке.

Она осознала свою оплошность и отдернула руку.

— Прошу прощения, — извинилась она.

После того, как она наконец выловила свои вещи, она остановилась у конторки проката машин. Как назло, все предлагаемые машины были малогабаритными. Она выбрала розовую, как яблочное варенье, «тойоту» и устроилась на ее сиденье даже лучше, чем рассчитывала, хотя конечно, не так удобно, как в просторном салоне своего «джипа». Производители самолетов и автомобилей явно не симпатизируют высоким людям, сварливо подумала Джейми.

Вырулив на шоссе, ведущее от аэропорта в Вашингтон, она поймала себя на мыслях о Марти. Как она ни старалась выкинуть его из головы — и из сердца! — ей это плохо удавалось. Она чувствовала себя последней идиоткой. Она любила его, любила настолько, что всерьез собиралась выйти за него замуж! И он запросто обманул ее! Ради чего? — думала она сейчас. Что они ему предложили? И как быстро он сдался, хотелось бы ей знать. Слезы невольно полились у нее из глаз, потекли по щекам. После того, как отец бросил ее, она дала себе слово, что отныне никому никогда не позволит причинить ей боль, но с Марти она утратила бдительность, дала волю своим чувствам и потеряла голову. Будь он проклят! — твердила она себе. Больше такое никогда не повторится, — никогда!

Снова и снова она возвращалась к последним шести месяцам, отданным погоне за призраками. Удалось ли ей узнать что-нибудь новенькое о целях последней поездки отца в Париж? И что из найденного ею было специально сфальсифицировано, чтобы сбить ее со следа? Был ли ее отец растратчиком — или Марти говорил правду, что отец выполнял секретную работу для правительства? Как бы неправдоподобно это ни звучало, шпионская версия вносила хоть какой-то смысл во всю эту историю. Кому-то любой ценой нужно было удостовериться, что она не сможет узнать правду. Кому-то понадобилось прятать в воду концы заурядной растраты, если, конечно, тут не замешан сообщник, что маловероятно.

В зеркало заднего вида она увидела синий «форд Эскорт» — машина отъехала со стоянки у аэропорта сразу за ней. Да и на шоссе она попалась ей на глаза уже несколько раз. Господи, я и впрямь схожу с ума! Она глубоко вздохнула. Нужно взять себя в руки. Нельзя падать духом. Дорога, которую ей предстояло пройти, долгая и очень трудная.

Как полоса препятствий.

— Я же сказала, что не хочу тебя видеть. Ни сегодня, ни завтра, вообще никогда. Нам не о чем говорить, и, пожалуйста, избавь меня от своего голоса в моем автоответчике. Удивляюсь я, ей-богу, как у тебя хватает наглости показываться мне на глаза.

Джейми быстрым шагом шла по Мэдисон-авеню, клетчатый шарф развевался у нее за спиной. Марти пристроился сбоку, и определенно не собирался исчезать, пока она его не выслушает. Догнав ее, он схватил ее за руку.

— Если бы ты только позволила мне объяснить…

Она вырвала руку быстрым, яростным движением.

— Плевать я хотела на твои объяснения! — отрезала она, и лицо у нее покрылось красными пятнами. — Мне плевать на все, что ты можешь сказать!

Он так и застыл на месте.

— Джейми — я люблю тебя! — выпалил он ей вслед.

Она внезапно остановилась и гневно повернулась к нему:

— Не надоело врать, Марти? Да имей же мужество оставить меня в покое! Ну что ты в меня вцепился? Что они тебе обещали? Деньги? Сенсацию? Может быть, программу?

— Но я не хотел…

— Конечно, — ядовито перебила она. — Они приставили дуло тебе к виску и заставили, да? Вы делаете успехи, мистер Наглый телеведущий, валяйте дальше. Но уж от меня отвяжитесь я на эту удочку больше не попадусь!

Он шагнул к ней, голос его упал до шепота.

— Мне сказали, что тебе угрожает страшная опасность, если ты не бросишь все это, — сказал он. — Я совершил ошибку теперь я это понимаю!

— Я тоже, — спокойно сказала она. — Я тебе верила — и в этом моя очень большая ошибка! — Она пошла своей дорогой, больше уже не оглядываясь.

Париж

На Джейми, стоявшую у регистрационной стойки на первом этаже отеля «Георг Пятый» в своем обычном свитере и заправленных в сапоги джинсах, в ожидании дежурного клерка, нельзя было не обратить внимания. Все в ней было броско, ярко, все привлекало взоры. Она, конечно, могла выбрать менее дорогой отель, но сочла необходимым остановиться именно в «Георге Пятом». Ведь здесь останавливался отец в тот раз, когда не вернулся. Здесь обрывался его след — и отсюда она начнет свои поиски. С этими мыслями она вытащила ручку и подписалась на регистрационном бланке точно так, как это всегда делал ее отец: «Д. В. Линд». По ее разумению, если ее отец занимался шпионажем, то этот отель всего вероятнее служил местом его таинственных встреч. И если до сих пор парни из Лэнгли не потеряли к отцу интерес, смело можно гарантировать, что и агенты другой стороны — все равно какой — тоже его не забыли. И чем дольше она будет стараться привлечь к себе внимание, тем скорее что-то произойдет.

Такое ощущение, как будто я вступила в контакт с НЛО, думала она, понуро шагая в свой номер. А может быть, так оно и есть на самом деле.

Номер оказался роскошнее, чем она предполагала: мебель в стиле восемнадцатого столетия, на стенах живопись, по крайней мере, прошлого века, фламандские гобелены, даже превосходные антикварные часы. Осматриваясь, Джейми поймала себя на мысли о том времени, когда в отеле останавливался отец. Кто оплачивал ему счета, банк О’Доннелл и Колби или ЦРУ?

Отпустив сопровождавшего ее служащего гостиницы с весьма щедрыми чаевыми, Джейми принялась распаковывать вещи и устраиваться. Ничего не поделаешь — с тяжелым вздохом взялась она за чемоданы. При иных обстоятельствах она наслаждалась бы своими великолепными апартаментами, наслаждаясь поездкой в Париж, она осмотрела бы все то, о чем так много слышала от отца, зашла бы во все маленькие кафе и бистро, где редко бывают туристы, побывала бы в совсем неизвестных галереях и театрах, познакомилась бы с Парижем художников. Ну, это в другой раз, успокоила она сама себя и подняла шторы. Что за необыкновенный город… Затаив дыхание, она замерла у окна. Внизу, на другой стороне улицы, у газетного киоска прогуливался человек, время от времени он поглядывал на окна отеля, ей показалось, что он смотрит прямо на нее. Однажды она уже видела его в Нью-Йорке. Это был тот самый человек, что несколько месяцев назад шел за ней по пятам, когда она возвращалась домой из «Уорлд вьюз». Несомненно он, она не могла ошибиться. Джейми быстро опустила шторы и зарылась в постель.

Значит, они все-таки за ней следили.

Звонок телефона нарушил ее сладкий сон. С опухшими глазами, не понимая, что происходит, она села в постели и торопливо прижала трубку к уху:

— Алло?

— Джейми.

— Да.

— Это я, Николас. Разбудил тебя?

— Да, но ничего, — уверила его она, убирая со лба гриву каштановых с рыжиной волос. — А сколько сейчас времени?

— Четверть одиннадцатого. — Подумав, он сообразил: — Ты еще живешь по нью-йоркскому времени?

— А, ну да, конечно, — протянула она и вдруг спохватилась: — Ты что-нибудь узнал? Так быстро?

Не отвечая на ее вопрос, он спросил:

— Мы можем сегодня вместе пообедать?

— Разумеется. Когда и где?

— Совсем недалеко от тебя на Елисейских полях есть чудесная кафешка, — сказал он. — Кормят хорошо, а вид еще лучше. Двенадцать пятнадцать тебя устроит?

— Конечно.

— Тогда встретимся в холле, хорошо?

— Хорошо, до встречи. — И она медленно повесила трубку.

Как это у него все так быстро получается — или за этим кроется что-то другое? В самом деле он хочет ей помочь — или приставлен следить за ней?

Поставив свои длинные стройные ноги на пол, она распустила по плечам волосы. Как бы ей хотелось ему поверить! Довериться, знать наконец, что есть человек, на которого можно положиться. И еще ей хотелось, чтобы этим человеком оказался Николас Кендэлл, хотя в глубине души по-прежнему таилась ее обычная подозрительность. Каждый, с кем она встречалась в эти дни, казался ей подозрительным.

И не без причины.

— Я просмотрела все письма, которые получала, когда училась в частной школе, — рассказывала Джейми, прогуливаясь с Николасом по набережной Сены на закате солнца. — Где бы он ни был, он всегда мне писал, даже если уезжал всего на неделю. В крайнем случае посылал открытки. — Она задумчиво глядела вдаль на что-то, доступное только ее взгляду, губы ее приоткрылись. — В этих письмах, мне кажется, есть что-то такое, что приведет меня к нему.

Хмурясь, Николас поднял воротник пальто — дул пронзительный ноябрьский ветер.

— Джейми, ты уверена, что тебе непременно нужно знать правду?

Вопрос удивил ее.

— Разумеется, уверена. Я должна знать правду, — повторила она.

Ветер трепал ее роскошные длинные волосы, и закатные лучи солнца играли в отдельных прядях, окрашивая их в сотни оттенков — от медно-рыжих, красно-оранжевых до пшенично-золотистых. Краски осени, как часто говорил ее отец.

— Моего отца в чем только не обвиняют, от растраты до измены. Я должна или разыскать его, или восстановить его доброе имя.

Он все еще колебался, сраженный ее неуклонной решимостью.

— А что, если все это правда? Что, если он двойной агент или растратчик? Ты можешь открыть ящик Пандоры…

Мгновенно ее лицо стало темным от гнева.

— Я никогда в это не поверю, — резко сказала она, — что бы они ни говорили.

Николас мягко взял ее за руку.

— Ты веришь в него, потому что это был твой отец, — возразил он. — Разве ты можешь быть объективной?

— Не «был», — вспылила она, — а есть, потому что для меня отец жив — доказательства его смерти я пока не нашла. Но, помимо прочего, я верю в него, потому что знаю, что он за человек.

— Человек, который бросил свою дочь.

Не раздумывая, она вырвала руку и с размаху ударила его по щеке.

— Ты его не знал, поэтому держи свое мнение при себе! — бросила она.

Прижав ладонь к щеке, он долгое время молчал.

— Прости меня, — произнес он. — Кажется, я это заслужил.

— Без сомнения, и ты еще мало получил! — Она перегнулась через парапет набережной, не желая на него смотреть.

Он все еще колебался, стоит ли говорить ей про факты, которые он почерпнул в обнаруженной на своем столе папке, и наконец решился.

— Вчера я нашел в посольстве одну папку, — осторожно начал он. — Личные записи посла — того, который работал тут во времена твоего отца.

Она невольно взглянула на него:

— Ну?

— Это можно назвать компроматом.

— Компроматом на моего отца?

Он кивнул.

— А ты и поверил.

— Я отношусь к этому осторожно, — признался он. — Тут не все чисто. Мне это совсем не нравится.

Глаза ее опять блуждали по темной воде.

— Мне это не нравится вот уже скоро двадцать лет, — тихо произнесла она.

— Согласен.

— Тебе ведь это тоже показалось уткой?

— Как из магазина — готово к употреблению, — мрачно сказал он. — Уж слишком все просто. Папка лежала и словно ждала, чтобы ее открыли. — Он помолчал. — Там работают профессионалы, Джейми. Они не могли совершить такую непростительную ошибку, — а это непростительная ошибка, если, конечно, папку не подложили намеренно. Они, видимо, решили, что ты бросишь это дело, если им удастся убедить тебя, что твой отец — перевертыш. — Он с трудом подбирал слова, а ветер тем временем ерошил его темные волосы.

— Тут они ошибаются, — строптиво заявила Джейми. — Я не верю их вранью и не отступлюсь, как бы им этого не хотелось.

Он пристально вглядывался в нее.

— Ты что, собираешься положить на это свою жизнь, Джейми? — спросил он. — А ведь к этому все идет. Ты же сама рассказывала, что они не останавливаются перед убийством, лишь бы все было шито-крыто. Тебе не приходило в голову, что они и тебя могут убить?

— Они-то? Конечно, могут, — согласилась она, и ее зеленые глаза сверкнули от гнева. — Но это значит только то, что дело и впрямь чертовски серьезное, да и к тому же, Николас, все уже зашло слишком далеко.

Он вопросительно посмотрел на нее.

— Уже не важно, брошу ли я свои поиски, даже если откажусь от них прямо сегодня. Они никогда не прекратят следить за мной, все время будут начеку, не обнаружила ли я чего-нибудь нового. — Взгляд ее был устремлен далеко за реку. — Назад дороги нет, — произнесла она, как о чем-то давно раз и навсегда решенном.

Лион, ноябрь 1985 года

Джейми шагала по узким улочкам квартала Круа-Русс, который уже несколько столетий был центром шелкоткачества города, пытаясь представить, как он выглядел во время войны, когда Участники Сопротивления, ускользая от фашистов, прятались в лабиринте этих улочек и двориков. Вторая мировая, французское Сопротивление. Бывал ли здесь когда-нибудь ее отец?

Жюльен Арман обитал по соседству с Круа-Русс, в старинном доме с высокой крышей и длинной трубой, похожем на все остальные дома Гран-Кот. Овдовев, он больше десяти лет жил один и выглядел слишком худым и слабым для своего громкого имени.[6] Волосы у него были редкие и совсем седые, а аккуратная бородка — еще черная, с проседью. Хотя время — ему было под семьдесят — смягчило черты его лица, было видно, какими твердыми и острыми были они когда-то, а взгляд голубых глаз и сейчас поражал прямотой и ясностью. Несмотря на то, что миновало столько лет, Джейми узнала в нем человека со старой фотографии, которого отец считал другом. Человека, который, как она надеялась, поможет ей найти отца.

— Даже если бы я случайно встретил вас на улице, то все равно непременно бы узнал вас, мадемуазель, — сказал он, ведя ее в комнату. — Вылитый Джеймс, вы похожи, как две капли воды.

Джейми опустилась в потрепанное кресло в небольшой гостиной.

— Спасибо, мсье Арман, — поблагодарила она, мельком оглядывая комнату.

Улыбнувшись краешком рта, он догадался, о чем она думает.

— Род Арманов всегда процветал, — ответил он на непрозвучавший вопрос, — но все, что у нас было, мы отдали Сопротивлению.

Кивнув, она смущенно помолчала, недоумевая, как это он прочел ее мысли.

— Когда вы в последний раз видели моего отца? — спросила она наконец.

— Давным-давно, — нахмурился он. — А почему вы спрашиваете?

— Я не видела отца почти двадцать лет, мсье Арман, — грустно призналась она и принялась рассказывать старую историю, как отец оставил ее однажды в «Браер Ридж», да так за ней и не вернулся; как Харкорты прятали от нее письма отца; как она начала свои поиски, что ей удалось узнать.

— Но я не верю этим россказням и вообще не знаю, можно ли еще кому-нибудь доверять, — закончила она свой рассказ. — Я должна разыскать отца — или хотя бы узнать, что с ним произошло.

Все больше хмурясь, Арман качал головой.

— Мне неизвестно, какое задание у Джеймса, но, должно быть, что-то очень важное, — сказал он.

— Задание? — недоуменно переспросила она.

— Разумеется, ведь он же разведчик, мадемуазель, — пояснил он.

— Так вы верите, что он еще жив?

— Совершенно убежден в этом, — уверенно заявил Арман. — Видите ли, ваш отец был одним из лучших разведчиков во время войны, и я не сомневаюсь, что его не отпустили со службы, он им нужен — и тем более сейчас, когда поднялась вся эта кутерьма и усилились антиамериканские настроения на Ближнем Востоке.

— И все же почему вы так убеждены, что он жив? — допытывалась Джейми.

— Он держит со мной связь, — ответил Арман. — Он мне, конечно, ничего не сказал о том, где находится и чем занимается, но он держит со мной связь.

— Но почему же… — Джейми не находила нужных слов.

Он понимающе улыбнулся:

— То, чем занимался твой отец, требует «крыши», — пояснил он. — К сожалению, во всех секретных службах происходит утечка информации и агентов разоблачают. Чтобы обезопасить их от разоблачений, организуют их фиктивную «смерть» или заставляют сделать вид, что они изменили своему государству.

— А в случае с моим отцом — и то, и другое, — с глубоким вздохом произнесла помрачневшая Джейми. Ее собеседник кивнул.

— Единорог всегда занимался делами государственной безопасности, — сказал он.

Джейми недоуменно вскинула на него глаза.

— Единорог?

— Это была его подпольная кличка, — объяснил Арман. — Все мы во время войны обзавелись псевдонимами, это было необходимо для связи и передачи информации. Джеймс был Единорогом, Джек Форрестер — тоже один американец, часто работавший вместе с вашим отцом, — был Минотавром. Меня тогда звали Кентавром, а Лоренса Кендрика — англичанина из МИ-6 — Язычником. Мы осуществляли связь между отрядами французского Сопротивления, британской спецслужбой МИ-6 и американским Стратегическим Управлением.

— А допускаете ли вы хоть малейшую возможность подозревать моего отца в предательстве? — спросила Джейми.

— Ни малейшей! — воскликнул он без колебания. — Мадемуазель, ведь мы с Джеймсом были на войне рядом. Когда плечом к плечу глядишь каждый день в лицо смерти, человека нетрудно узнать, уверяю вас. Вместе с вашим отцом мы добывали и передавали информацию, вместе участвовали в подготовке вторжения союзнических войск в Нормандию, вместе спасали людей во время оккупации — ведь нацисты безжалостно мучили и убивали людей, и вы думаете, здесь, в Лионе, мало пострадавших от палачей, вроде Клауса Барбье? И если бы ваш отец попался в руки гестаповцам… Но Джеймс был смелым, мужественным и ловким разведчиком, он сделал больше многих других для того, чтобы фашисты убрались из Франции.

Признательно улыбнувшись, Джейми вздохнула с облегчением.

— То, что вы рассказываете, совсем не похоже на то, что я слышала о нем раньше.

— Это неудивительно, — сказал он. — Но я говорю искренне, поверьте, мадемуазель.

Джейми, подумав, вспомнила:

— А вы знали Льюиса Болдуина?

— Болдуина? — Он нахмурился. — Нет, не знал. Но я знаком с теми, кто знал его. Мы воевали в Нормандии, а он был в Провансе, Но даже они знали о нем немногое.

— То есть?

— Это был крайне скрытный человек, очень себе на уме, — пожал плечами Арман. — Он хорошо делал свое дело, но не обзавелся здесь ни друзьями, ни иными связями, какие дали бы ему повод возвращаться сюда.

— Так он не работал вместе с моим отцом?

— Нет, — Арман отрицательно повел головой. — А это важно, да?

Джейми задумчиво кивнула.

— Он представил отца моей матери, и мне говорили, что они якобы вместе сражались во время войны.

— Я об этом не слышал, — сказал Арман, — а я был с Единорогом почти все время.

— Тогда зачем они говорят это? — воскликнула она. — Для чего, что это меняет?

— Жаль, но об этом я ничего не могу вам сказать, — посетовал Арман. — Ваших родителей познакомили не без причины, и там понамешано столько лжи, что нам с вами в ней не разобраться.

Она глядела на него во все глаза.

— Что вы имеете в виду?

— Да ничего, пустяки, — пожал он плечами, — зря я сказал об этом.

— Нет уж, договаривайте, я хочу знать все! — потребовала она.

Он глубоко вздохнул и нехотя начал:

— Ваши родители познакомились не случайно, дело в том, что отец Фрэнсис Колби, сенатор и глава финансовой фирмы, давал Джеймсу прекрасную «крышу», обеспечивал поездки вашего отца за границу. И жена, собственно, была частью его «крыши».

Ошарашенная Джейми глядела на него во все глаза. Она была уверена, что ее мать страдала от неразделенной любви к ее отцу, но чтобы такое… Она отказывалась верить.

— Кто вам это сказал?

Не отводя взгляда, Арман тихо произнес:

— Ваш отец.

«А ведь это так и есть, — подумала Джейми. — Он не может лгать».

— Разыщите Джека Форрестера, — посоветовал Арман, печально качая головой, — разыскав его, вы найдете своего отца.

— Ты что, не соображаешь, чем могли кончиться твои ночные прогулки, если к тебе уже залезли в номер? — ярился Николас, даже не стараясь скрыть свой гнев. — Тебя могли убить!

Они ехали по Парижу с вокзала в отель «Георг Пятый». Как только Джейми позвонила из Бона и рассказала, что произошло, Николас потребовал, чтобы она немедленно бросила арендованную машину и возвращалась первым же поездом.

— Я же не круглая идиотка, — сердито ответила Джейми. — Я прекрасно понимаю, что могло случиться, — и, пожалуйста, перестань, я не хочу ни думать об этом, ни тем более обсуждать.

Но Николас не собирался молчать.

— Ты пешка в большой игре, Джейми, — втолковывал он. — Тебе их не переиграть.

— И Давиду то же самое говорили о Голиафе, — раздраженно возразила она.

Оторвав на миг глаза от дороги, он взглянул на нее.

— Ты не ребенок, чтобы стрелять по людоедам из рогатки, — сказал он. — Ты песчинка, а пытаешься противостоять такой серьезной и опасной махине, что и представить себе не можешь.

— А ты можешь? — вспылила Джейми.

Он зло засопел и отрезал:

— Да, черт побери, могу!

— Ну тебе-то что за дело? Чего ради ты так беспокоишься обо мне? — возмутилась она.

— Я люблю тебя!

Она фыркнула.

— Чего? — переспросила она, уверенная, что не расслышала.

Неотрывно глядя на дорогу, он тихо повторил:

— Я сказал, что люблю тебя.

Она отвела глаза.

— Ну, и очень жаль.

— Что жаль?

— Что ты меня любишь.

— Это еще почему?

— Лучше бы нам держаться подальше друг от друга.

Он снова взглянул на нее.

— М-да, этого ответа я как-то не ожидал, — сказал он ненатурально веселым голосом.

Потирая виски, она произнесла:

— Не могу я тебя любить. Ну как, скажи, мне думать о будущем и тем более как-то устраивать его, если я никак не расквитаюсь с прошлым?

— Если бы ты побольше думала о будущем, прошлое, вероятно, перестало бы так мучить тебя, — предположил он, машинально двигаясь в плотном потоке машин. Она не дала ему договорить, качая головой.

— Такого я не допускаю, — призналась она.

На секунду он опять забыл о дороге.

— Тогда скажи, Джейми, что ты думаешь обо мне, о нас?

Она по-прежнему качала головой.

— Не знаю, — честно призналась она, — ты нравишься мне. И боюсь, даже больше, чем я хотела бы.

— Что значит — больше?

— Видишь ли, по некоторым причинам я боюсь пережить все снова.

Выйдя из себя, он со всего маху шлепнул ладонью по рулю.

— Черт побери, но, Джейми, я не твой отец — и уж тем более не Мартин Кэнтрелл! — рявкнул он. — Я люблю тебя и вовсе не собираюсь тебя обманывать! — Закусив губу, он некоторое время молчал. — Жаль только, что ты этого почему-то не понимаешь.

— Ты совсем рехнулась?

— Об этом ты уже спрашивал. Разве ты не знаешь ответа? Джейми стремительно шагала по вестибюлю «Георга Пятого» с кейсом в руках, Николас тащил за ней чемодан.

— Подожди до выходных, и я поеду с тобой, — на ходу уговаривал он, но она лишь качала головой.

— Я ждала слишком долго. — Швейцар распахнул перед нею двери, и холодный ноябрьский ветер мгновенно растрепал ее огненную гриву. — Задержись я хоть на день, и они, как всегда, доберутся до него раньше меня. Я должна лишить их этой возможности. Теперь я должна их опередить.

Он засунул чемодан на заднее сиденье своей машины.

— Да они наверняка знают, где он, тем более если он один из них, — возразил он, открывая ей дверцу. — А если ты и доберешься первой, он не станет с тобой разговаривать.

— Ты твердишь мне это в сотый раз, — возмутилась Джейми, захлопывая дверцу.

— Тебе бесполезно говорить об этом и в тысячный! — Он дернул дверцу с ее стороны, хотя она уже была закрыта, и сел на водительское место.

— Одного не пойму — зачем я-то во все это ввязался? — сокрушенно сказал он, кладя руки на руль.

— Признаться, я тоже.

— Не хочу с тобой спорить, но… — Он мельком взглянул на нее.

Она сразу перебила его.

— И не стоит. Ладно?

С глубоким вздохом Николас нажал на стартер.

— Все равно ведь бесполезно, — согласился он, выруливая на улицу. — Давай, продолжай, мои предостережения тебе ни к чему.

Она кивнула.

— Ну и отлично.

— Хорошо, — сдался наконец он. — Только, ради Бога, не заставляй меня умирать от беспокойства в Париже и воображать всякие ужасы, которые с тобой происходят. Звони мне каждый вечер, чтобы я был уверен, что у тебя все порядке, — сердито попросил он.

Едва удержавшись, чтобы не рассмеяться, она кивнула. Он всерьез волновался за нее, и ей это доставляло несказанное удовольствие.

— Я подумаю, — произнесла она вслух.

— Спасибо и на этом, — не без ядовитости поблагодарил он.

— Ты же сам говорил, что мы все обсудили, так что не будем к этому возвращаться, — предложила она. — Когда я попросила у тебя помощи, я не ожидала, что ты начнешь качать права.

— Иногда мне кажется, что тебя необходимо держать в ежовых рукавицах.

— Оставь свое мнение при себе, пожалуйста, — резко ответила она, задетая его замечанием.

— Позволь мне все же иметь его! — возразил он, маневрируя в потоке машин. — Черт его знает, какие преступления за этим кроются, и я не понимаю, почему любимая женщина должна рисковать из-за них жизнью!

Джейми в изнеможении откинулась на спинку сиденья.

— Но мы же договорились…

— Я обещал не давить на тебя, — сердито напомнил он. — Но я не обещал перестать любить тебя, мои чувства не регулируются, как вода — водопроводным краном. — Он едва успел затормозить перед светофором.

Джейми нахмурилась, но предпочла промолчать. Ведь и она не в силах прикрутить свои чувства.

Разомкнув слипшиеся веки, Джейми не могла понять, где она находится. Похоже на больницу. Все плыло перед глазами, но то, что она видела, было белым. И запах был больничный, если, конечно, ее не подводило обоняние. Она слабо пошевелилась, но почувствовала, что ее что-то удерживает, и тут же ее пронзила боль в левой кисти. Голова разламывалась, ей казалось, что в затылок непрестанно забивают молотком гвозди. Она попробовала что-то сказать, но своих слов не услышала. Она еще раз попробовала пошевелить рукой, боль снова усилилась. Господи, где же я? — подумала она наконец в тревоге.

— Джейми!

Какой знакомый голос… Ну, конечно, это Николас. Но где же он? И голос его звучит так странно, так глухо, как будто он зовет ее с другого конца длинного тоннеля. Она хотела ответить ему и снова обнаружила, что ее не слышно.

— Джейми? Ты меня слышишь?

Да… конечно, это Николас! Да, Николас. Я тебя слышу. Но почему ты меня не слышишь?

— Моргни два раза, если ты слышишь меня, Джейми.

Я моргаю, Николас, мне кажется, я моргаю.

— Доктор! Она пришла в себя! Она меня понимает!

Ну, разумеется, я понимаю тебя, Николас, почему только ты меня не понимаешь!

Ее глаза начали кое-что различать, она увидела его лицо, склоненное над ней. Она хотела дотянуться до него, но не смогла. Боже, Николас…

— Ты можешь говорить, Джейми?

А что я делаю, как ты думаешь? Но почему губы не слушаются? Почему ей не удается прбизнести ни одного звука? Она с усилием открыла рот:

— Где… я…

— Она заговорила, доктор!

— Николас…

— Да, Джейми, я здесь! — Он взял ее руку и прижал к себе. — Я с тобой.

— Почему… почему я не могу двигаться? — произнесла она, запинаясь на каждом звуке.

— Трубки, — ответил он. — Ты подключена к разным приборам и машинам, а в руке — капельница для внутривенного вливания. — Он дотронулся до ее лица. — Но все позади. Все хорошо.

Хорошо? Я вся в трубках и проводах, как чудовище Франкенштейна, а ты уверяешь, что все хорошо?

Над ней склонился еще один мужчина в белом халате. Ну, здесь все ясно — доктор, конечно. В руках у него был офтальмоскоп. Потом он послушал ее, касаясь груди холодным стетоскопом.

— Вам невероятно повезло, мадемуазель, — сказал он по-французски.

— Повезло?

— Повезло, что вы остались живы, — пояснил он. — Ужасная катастрофа.

— Катастрофа? — Теперь она все вспомнила. Машина с ревом неслась по крутому холму… спуск все круче, скорость увеличивается… она врезается в высокий забор…

Стало быть, мне повезло и я осталась жива, поняла она.

— Я давно здесь лежу?

— Четыре дня. — Доктор снова проверил ее глаза. — Вы все время были без сознания.

— Что со мной случилось? — осторожно спросила она, не в состоянии вспомнить подробности.

— Автомобильная авария, мадемуазель, — печально сказал он. — Только Богу известно, каким чудом вас выбросило из машины до того, как она взорвалась.

— Взорвалась?

Он кивнул.

— Вас обнаружил какой-то мотоциклист, — он-то и сообщил в полицию. — Помолчав, он продолжал: — Вас привезли сюда без сознания. Вы были контужены, и поначалу мы даже думали, что у вас серьезная черепно-мозговая травма.

— Четыре дня… — произнесла она удивленно.

Образовалась гематома, — продолжал рассказывать со скорбным лицом доктор.

Но Джейми взглянула на Николаса:

— Ты все время был здесь?

— Почти, — кивнул он. — Известий от тебя не было, и я запаниковал. Вылетел сюда, но в отеле мне сказали, что ты не возвращалась. Тогда я позвонил в полицию, и там мне сказали, что с тобой приключилось.

— Ты же потеряешь свою работу! — сказала она.

Он покачал головой.

— Не волнуйся, тебе это вредно.

— Тогда она снова повернулась к доктору:

— Когда вы меня выпишете?

— Об этом мы поговорим позже, мадемуазель.

Напевая себе под нос какую-то веселую мелодию, Николас направился в ванную и стал под душ. Ночь с Джейми превзошла все его самые смелые эротические фантазии. Даже в ее нынешнем состоянии она была такой же страстной и неутомимой, как во всем, что она делала. Он предполагал это, и все же был поражен и обрадован. Но чувствовал он себя счастливым не только поэтому. Ощущение счастья давала ему любовь, которую они пробудили друг в друге и которая вспыхнула так же ослепительно и внезапно, как и связавший их случай. Никогда прежде он никого так не любил и, собственно, не представлял, что способен на такое сильное чувство к женщине. Да, дорогая, твое безумие заразительно, думал он с улыбкой.

Горячие потоки воды, струящиеся по счастливо утомленному телу, снова разгорячили кровь в его жилах — или это сделали воспоминания о минувшей ночи? Ему стало совсем весело. Она призналась, что любит его, и он не мог не верить ей. В своей любви он был уверен и готов был взять на себя любые обязательства, прямо здесь и сейчас. Только бы она больше не отталкивала его. Признаваясь, что любит его, она добавила: «Ничего не обещаю». Но почему? Почему все нужно усложнять? Это не укладывалось в его голове. Теперь он знал только одно — он не отступится от нее, даже если очень постарается.

Отныне он с ней и душой, и телом.

— Ваш отец как нельзя лучше подходил к тому образу жизни, который приходилось вести. Он был авантюристом до мозга костей, — вспоминал Джек Форрестер. — В старые добрые времена СУ и французского Сопротивления мы работали с ним вместе, и не было такого дела, с которым бы он не справился. Однажды он придумал, как передавать радиограммы в Англию под носом гестапо. Он прятался вместе с радиопередатчиком внутри здоровенной винной бочки, а я возил ее по улицам Гавра. В другой раз он надел униформу немецкого генерала и проник прямехонько в штаб-квартиру гестапо в Париже. — Форрестер немного помолчал. — После войны жизнь стала другой, уже некому было бросать вызов, не с кем меряться хитростью и ловкостью…

— И потому он снова, как только появилась возможность, занялся этим, — закончила Джейми, пододвигая к нему чашечку дымящегося кофе. Форрестер кивнул.

— Никто так не приветствовал создание управления разведки, как ваш отец, — продолжал он свой рассказ: — В эпоху «холодной войны» он то и дело мотался в Россию — под видом бизнесмена, разумеется.

— Разумеется, — отрешенно повторила Джейми.

— Когда в шестьдесят первом началась заваруха на Кубе, его отправили в Гавану следить за Фиделем Кастро и этими ракетами, которые русские доставляли на остров.

— А сейчас? — спросила Джейми.

Форрестер надолго замолчал, потом, кинув на нее осторожный взгляд, произнес:

— Ваш отец — специалист по борьбе с терроризмом.

— Но что это значит?

— Какое-то время он работал инструктором, натаскивал контртеррористов для специальных подразделений США и Великобритании, — ответил Форрестер, отпивая маленькими глотками густой ароматный кофе. — А сейчас он находится в специальном лагере террористов в Ливии. Но он невероятно засекречен.

— Ливия! — воскликнула Джейми потрясенно.

Он кивнул.

— Линд уже там довольно давно.

— Но зачем вся эта ложь? — допытывалась Джейми. — Почему даже вы сказали мне, что он изменник? Почему все меня старались уверить в том, что он предал родину?

— Чтобы обеспечить его безопасность, — коротко сказал Форрестер.

Двадцать четвертого марта, в тот день, когда Джейми с Николасом, сопровождаемые Джеком Форрестером, вылетели из Парижа, эскадра Соединенных Штатов в составе тридцати боевых кораблей и двухсот военных самолетов, пересекла «Линию смерти» Каддафи и начала маневры в заливе Сидра. Каддафи не зря грозился расстреливать каждое неливийское судно, которое посмеет пересечь эту границу, и, действительно, открыл огонь ракетами класса «земля-воздух». Перестрелка продолжалась меньше суток, и за это время американская сторона всеми своими снарядами и ракетами потопила два ливийских патрульных катера и три сильно разбила, а кроме того, уничтожила береговую станцию радарной защиты.

Трое путешественников пережидали военный конфликт у границ Ливии в Алжире. Форрестер доставил их в маленькую гостиницу неподалеку от Эджеле, пограничного городка, и несмотря на нетерпение Джейми, уговорил оставаться в алжирской гостинице, пока не кончатся военные действия.

— Сейчас они наверняка перебьют всех, кто хоть отдаленно напоминает американцев или имеет к ним малейшее отношение, — объяснял он Джейми ситуацию. — А тебе, видит Бог, ни за что на свете не сойти за арабку.

— А вы не торопитесь божиться, — с вызовом ответила Джейми.

— Ну что ты еще задумала? — взмолился Николас, подозрительно поглядывая на нее, когда они остались в номере вдвоем.

Джейми загадочно улыбнулась.

— Увидишь.

Когда, спустившись к ужину, они присоединились к ожидавшему их Форрестеру, тот был потрясен — настолько изменилась внешность Джейми. На ней был длинный свободный кафтан из хлопка, излюбленная одежда арабских женщин северной Африки, белый с неярким зелено-коричневым узором. Рыже-каштановые волосы она подобрала и обмотала тюрбаном из белой ткани, глаза насурьмила, на ноги надела бабуши — остроносые, с загнутыми кверху носами кожаные туфли без пятки.

— Ну, признаюсь, я ни за что не узнал бы тебя, если бы не Кендэлл, — Форрестер одобрительно кивнул.

Николас глядел на него вопросительно, и тот продолжил:

— У меня здесь есть связной, он снабдит нас одеждой, едой и всем необходимым и переведет через границу в Триполи — отсюда это примерно пятьсот километров. Все будет выглядеть так, как будто самые что ни на есть настоящие арабы решили предпринять спокойное путешествие — хотя и в опасное место.

— Прекрасно, — быстро отозвался Николас.

Ливийская граница, пятница, 11 апреля, 5.36 утра

— Пригнитесь и сидите тихо, как мыши, — приказал Форрестер Джейми и Николасу, — я обо всем договорюсь.

— Придется покориться, — хмыкнул Николас, стукнувшись головой, когда Рашид затормозил. Схватив Джейми за руку, он заставил ее пригнуться тоже.

Однако Джейми все же сумела разглядеть троих мужчин в военной форме, быстро приближающихся к машине. Один из них по-арабски что-то спросил Рашида. Тот ответил, затем в разговор вступил Форрестер. Он вновь говорил на безупречном арабском. Как хорошо он говорит на арабском, подумала Джейми, вспомнив, что кто-то предал ее отца и сейчас, возможно, готовится убить его. И можно ли быть уверенным, что предатель не сам Форрестер, закралось вдруг подозрение в ее мысли, но она поспешила прогнать его прочь. Этот человек пытается помочь нам, он привез нас сюда, чтобы отыскать отца. И все-таки столько людей делали вид, что собираются помочь! Господи, кому верить?

Еще двое мужчин подошли откуда-то сбоку, оба с ружьями за спиной. Джейми затаила дыхание, но сердце ее бешено колотилось. Она инстинктивно прижалась к Николасу, который обнял ее одной рукой.

— Извини, — прошептала она.

— И не подумаю, — ответил Николас, и она поняла, что он хотел сказать.

Они слышали разговор снаружи, расстроенные, что ни слова не понимают, о чем те говорят. Наконец один из ливийцев махнул Рашиду, что он может ехать, и Джейми перевела дух.

Прильнув к плечу Николаса, она услышала, как мотор снова заработал и машина тронулась дальше.

Никто из них больше не сомневался: они были на вражеской территории.

Триполи, вторник, 15 апреля, 2.05 ночи

Оглушающий свист и грохот падающих и рвущихся бомб заставили проснувшихся ливийцев выбежать на улицу, пешеходы и автомобили запрудили столицу, повсюду слышались гудки машин, возникали пробки и давка. Высоко над городом летели реактивные самолеты «Захватчик» «А-6» и «Корсар» «А-7» с тяжелыми бомбами, снабженными лазерным управлением на борту.

В отдалении слышалось уханье снарядов противовоздушной артиллерии, небо прочерчивал трассирующий огонь. Город заволакивал дым от рвущихся бомб и пылающих домов. Повсюду как из-под земли замельтешили солдаты Революционной гвардии Каддафи.

Когда дребезжащая, разваливающаяся на ходу машина вырвалась, наконец, из запруженного людьми и автомобилями города, Форрестер приник к окулярам бинокля, пытаясь разглядеть, что происходит к западу от Триполи.

— Ничего не видно, — доложил он остальным, — сплошной дым.

Машину трясло на ухабах, да еще при каждом новом взрыве земля содрогалась под колесами. Рашид искусно лавировал среди каменных груд, направляя машину прочь от города. Закутанная в теплое одеяло Джейми, сидя на заднем сиденье, наблюдала, как Николас перезаряжает револьвер. Отец крутил портативный приемник, безуспешно пытаясь оживить его и выжать из него хоть какой-то звук.

— И почему все всегда упирается в такое дерьмо? — в сердцах пробормотал он.

Наконец старый приемник заговорил, на фоне ужасающих помех они расслышали мужской голос, быстро говорящий по-арабски.

Николас отложил револьвер, который только что перезарядил, и нагнулся вперед, напряженно вслушиваясь.

— Что он говорит? — спросил он.

— Город сильно не пострадал, — перевел Линд. — Но главный военный аэродром разрушен и морская тренировочная база тоже, разбиты казармы Азизья. — Он замолчал, продолжая вслушиваться. — Взрыв произошел на ракетном складе в Бенгази.

— А что с Каддафи? — спросил Форрестер. — Удалось добраться до этого ублюдка?

— О нем ни слова, — ответил Линд. — Резиденция разрушена, но неизвестно, есть ли там убитые или раненые.

— Кто-то должен шлепнуть этого гада, — сердито проворчал Форрестер.

Рашид пытался извлечь из машины все, что можно было, учитывая ее состояние и плохую дорогу, с удивительной виртуозностью. Форрестер держался за свое сиденье обеими руками, а сзади Линд, Джейми и Николас держались друг за друга.

Глядя на дочь в темноте, Линд устало улыбнулся:

— Что за черт дернул тебя ехать сюда, а?

— Как только я узнала, что ты жив, я решила, что должна повидаться с тобой, — недолго думая, ответила Джейми.

— Не проще ли было послать Джека за мной и повидаться в более тихом месте?

Джейми улыбнулась в ответ.

— И пропустить такое удовольствие?

Впервые за все это время отец расхохотался.

— Да, ты моя дочь, это точно, — признал он. — Да поможет тебе Бог!

Висбаден, Западная Германия, суббота, 19 апреля, 15.35 дня

— У него все в порядке, — сказал врач в госпитале военной базы США в Германии. — Конечно, крови он потерял много, ему надо хорошенько отдохнуть, и он снова будет как огурчик.

— А когда он сможет покинуть госпиталь? — спросила Джейми, беря за руку Николаса.

— Завтра, — сразу ответил доктор. — Я подпишу все документы утром.

— А сейчас можно с ним повидаться? — спросил Николас.

— Разумеется.

Врач отошел в сторону и пропустил их в палату.

Линд, казалось, спал. Джейми присела в кресло около кровати, Николас стал рядом, положив руки ей на плечи. Она вглядывалась в лицо отца. Только теперь, после потрясений, пережитых в Ливии, она наконец-то осознала, что нашла его, что вот он, рядом, живой.

— Где Джек?

Джейми удивилась.

— Папочка… я думала, ты… а ты, значит, не спишь?

— Я проснулся, когда вы вошли, — слабым голосом сказал он. — Так где же Джек?

— Уехал сегодня утром, — ответил Николас, — к себе в Бельгию. Сказал, что мы с Джейми надоели ему, что ему надо взбодриться.

Линд не мог не улыбнуться.

— Ох уж этот Джек, любит напускать на себя хладнокровие в таких обстоятельствах! — Он помолчал. — Когда мне позволят катапультироваться из этого чертова медицинского гнезда?

— Завтра, — с готовностью ответила Джейми. — Доктор сказал, что утром подпишет все бумаги.

— А мне бы хотелось прямо сейчас.

— И мне, — согласилась Джейми. — Вот когда мы вернемся в Нью-Йорк…

Он поднял руку, прерывая ее.

— Я не собираюсь возвращаться в Нью-Йорк, принцесса, — тихо сказал он.

Потрясенная, она смотрела на него, не зная, что сказать.

— Но я думала… — начала она жалобно.

Он взял ее за руку.

— Я знаю все, о чем ты думаешь, принцесса, — сказал он. — Мне нужно было предупредить тебя заранее.

— После стольких лет разлуки, папочка? Ведь я ждала так долго! — Голос у Джейми дрожал, она едва не плакала. — Я так надеялась, что ты поедешь с нами домой…

— Да, я позволил тебе поверить в это. Вот в чем моя ошибка. — Он задумался. — Послушай, принцесса… Последние дни я валялся здесь и все время думал. Думал о тебе и о том, как я виноват перед тобой.

Она энергично замотала головой.

— Ни в чем ты не виноват…

— Дай мне закончить, — твердо сказал он. — Я плохо с тобой поступил — оставив тебя так внезапно, да еще с такими представлениями, каким не в силах соответствовать ни один другой мужчина.

— Папочка, я…

— Ты всегда считала меня необыкновенным человеком, да?

Поколебавшись, она кивнула.

— Боюсь, что ты прав.

— Ну, а я никогда им не был, — честно признался он. — Я был отвратительным отцом и совершенно негодным мужем. Я любил тебя, хотя и знал, что не смогу вырастить тебя. — Он помолчал. — В глубине души я понимал, что мне нельзя привязываться к тебе, и тем более позволить тебе привязаться ко мне, я ведь знал, что в любую минуту ты можешь остаться одна. Даже тогда эта мысль сводила меня с ума. Когда я отправлялся в свой истинный мир «плаща и кинжала», я попросту сбегал от тебя.

— Сбегал? — Джейми мельком взглянула на Николаса, потом снова перевела взгляд на отца.

— Да, — и от тебя и от себя самого, если ты сумеешь это понять. — Он вздохнул. — Как ты думаешь, почему твоя мать покончила с собой?

— Я знаю, почему умерла мама, — тихо сказала она. — Она думала, что ты ее не любишь.

— Она знала, что я не люблю ее, — поправил он. — Твоя мать стала жертвой системы, она оказалась в нужное время там, где надо, и попалась на крючок. Ей выпала роль, для которой она не была создана, и она не вынесла.

Джейми казалась смущенной.

— Вот как все было, принцесса, — сказал он. — Мне была нужна «крыша», и Фрэн Колби должна была создать мне ее.

— А я? — с опаской спросила Джейми. — Я тоже была частью твоей «крыши»?

— Ответ ты и сама прекрасно знаешь, — хриплым голосом ответил он. — Тебя я всегда любил. Хорошего отца из меня не вышло, до твоего рождения я вообще был убежден, что дети — совершенно лишнее в моей жизни. Но все изменилось в тот миг, когда я впервые взял тебя на руки. Ты была единственной отрадой этого брака.

Джейми, моргая, отвела глаза в сторону.

— Мама так не думала, — мрачно заметила она.

Линд слегка сжал ее руку.

— Твоя мать заболела, принцесса! Не ее вина, что она не смогла быть тебе настоящей матерью.

— Я убеждала себя в этом все годы, — запинаясь, сказала она. — Она не знала, что делает, она не виновата, но и я не виновата…

— Ты и не была ни в чем виновата, — резко оборвал ее отец. — Разве твоя вина, что мать заболела. Я подозреваю, что все началось еще до твоего рождения.

— Я так мучилась, думая, что это я такая плохая, — сказала Джейми. — Сначала мама, потом ты…

— У меня не было выбора, — нахмурился Линд. — Такая уж у меня работа. Мне пришлось это сделать, ведь я давно влез в эту шкуру.

— Но я же этого не знала, — сухо заметила Джейми. — Я знала только одно — мама оставила меня, а потом и отец бросил. Сперва мне говорили, что ты умер, потом — что растратчик, что ты скрылся в Европе с дедушкиными деньгами. Но я ничему не верила, не мог ты натворить все это и запросто кинуть меня, оставить одну… а потом я нашла твой рундук…

— Рундук?

— Да, твой армейский рундук, — подтвердила она. — Он стоял на чердаке нашего дома. Однажды я случайно наткнулась на него — там было полно писем, открыток, подарков, словом, все, что ты посылал мне, а они прятали в этот сундук. В тот же день я ушла из дома. И больше туда не возвращалась.

— Это твой дом, — напомнил он.

Она покачала головой:

— Ну и что? Это ничего не значило, да и не значит. — Помолчав, она добавила: — У меня был твой рундучок, он и сейчас, представь себе, у меня.

— Правда? — Он не знал, что и сказать.

Джейми кивнула.

— Он всегда был со мной. Ведь это было единственное, что осталось мне от отца, до той ночи в Триполи.

— Зато теперь у тебя есть я, — сказал он.

— Надолго ли?

— Навсегда, — ответил он. — Не важно, где я и что со мной, сердцем я всегда с тобою.

— Значит, домой ты не вернешься, — заключила она с горечью.

Покачав отрицательно головой, он сказал:

— Не могу, такая уж у меня работа, Джейми. Это единственное, что я умею делать. Я такой, какой есть, тут уж ничего не поделаешь.

Джейми была готова разрыдаться.

— Ну, если ты не собираешься возвращаться с нами в Штаты, куда же ты поедешь?

— На Ближний Восток, — без колебаний ответил он. — Я отдал ему много лет и не могу позволить, чтобы партию разыграли без меня. Кроме того, я, знаешь ли, обнаружил, что уже куда лучше говорю по-арабски, чем по-английски.

— Но неужели ты вернешься в Ливию? — ужаснулась Джейми.

— Нет, конечно! Но ведь есть еще Ливан, Иран, Сирия, да и другие страны с сильными террористическими традициями.

— И ты даже не приедешь на нашу свадьбу?

Он улыбнулся.

— Я буду там, принцесса, душою. — Он перевел взгляд на Николаса. — Присматривай получше за моей дочуркой — я ведь проверю.

— Буду стараться, — пообещал Николас.

— А я-то надеялась, что ты будешь с нами в этот торжественный день и отдашь меня в руки счастливому жениху, — сказала Джейми.

— Да разве у меня поднимется рука — отдать тебя кому-то? — пошутил Линд.

Джейми медленно встала.

— И мы больше никогда не увидимся?

— Посмотрим, — сказал Линд и повернулся к Николасу: — Когда вы улетаете?

— В конце недели, — ответил Николас. — Остановимся ненадолго в Париже, чтобы решить кое-какие дела и кое о чем позаботиться.

— Позаботься о ней.

— Конечно.

Когда Линд, устало откинувшись на подушки, снова забылся сном, они тихо вышли из комнаты.

— Я и не думала, что снова потеряю его так быстро, — призналась Джейми, когда они с Николасом шли по длинному коридору. — Я так хотела, чтобы он был на нашей свадьбе…

Улыбнувшись, Николас обнял ее.

— Мне почему-то кажется, что он будет, — сказал он. — Так или иначе.

Лига Плюща — союз студентов старейших университетов, выпускники которых на протяжении ряда поколений составляют деловую и правящую (чиновную) элиту США.

Газеты. Старые (фр.).

Да, да, мадемуазель. Старые (фр.).

Спасибо. Большое спасибо (фр.).

Законы Мэрфи — в России существует иное название этих саркастических законов — Законы подлости; как известно, первый из них гласит, что бутерброд всегда падает маслом вниз (примеч. перев.).

Арман — имя Armande и слово armande в переводе с французского означают большой, огромный (армада) (примеч. перев.).

Герой (англ.).

Нуль, ничто (англ.).