Женский мир… Мужчинам он частенько непонятен, порой раздражает и возмущает, но тем не менее существует независимо от желания «сильной половины» рода человеческого, подчиняясь собственным законам, логике и видению окружающего. Это целая вселенная — со своими конфликтами и дипломатией, званиями и регалиями. Есть в этом мире и свое женское оружие. Как любое оружие, оно может быть опасно, особенно если использовать его без должного умения (а ведь на владение им не требуется получать разрешение, оно у женщин всегда при себе). Освоив его в совершенстве, женщина способна самым радикальным образом изменить жизнь хоть одного человека, хоть целого государства. Не каждая владеет своим оружием одинаково хорошо, есть и такие, которые даже не догадываются о его существовании, но… тоже его применяют — порой неосознанно, не отдавая себе в этом отчета, но применяют, и успешно. Разные, одним словом, бывают женщины, двух одинаковых днем с огнем не найдешь.
1.0 — создание файла… — JonVic
Предлагаемая вам, любезный читатель, книга — попытка показать женскую часть мира, в котором живут герои книг «Отрок». До этого во всех книгах цикла господствовал именно мужской мир и мужской взгляд на него. Иначе и быть не могло — писал книгу мужчина и о мужчинах, тот мир населяющих. Однако без женщин мир «Отрока», как и любой другой, не смог бы существовать, и женщины в нем, безусловно, присутствовали, но показаны они именно глазами мужчины. Их истинные чувства, желания и стремления невольно оставались за кадром, тем более что тогда женщины знали свое место, а на мужское не претендовали.
Просим феминисток и борцов за равноправие погодить кидаться в нас тапками и туфельками, а тайных женоненавистников не спешить зачислять нас в свои дружные ряды. Вначале попробуем разобраться, такое ли уж плохое оно было — это место.
Так уж сложилось, что мы сейчас живем в мужском мире. Можно с этим спорить и протестовать, но пока что факт налицо — наш мир именно мужской. Те женщины, которые становятся в нем министрами-офицерами-президентами, чтобы преуспеть на избранном ими поприще, вынуждены принимать именно мужские правила игры. И принимают, и иной раз превосходят мужчин в чем-то, но, увы, во многом ценой ухода от своего, женского, предназначения. Впрочем, наша привычная система взаимоотношения полов существовала не всегда, и речь тут вовсе не о матриархате, однако мы не имеем в виду и полную бесправность и забитость женщины, которая тоже имела место в прошлом. Вернее, в один из периодов прошлого нашей страны.
Каждой исторической эпохе существования нашего государства — от Руси до России — соответствовала своя особая система взаимоотношений между мужчиной и женщиной, своя степень участия женщины в общественной жизни, ее роль в семье и обществе. Не всегда возможно однозначно оценить изменения в этой системе. Например, бесправие времен Домостроя одновременно освобождало женщину от множества обязанностей и возлагало на мужчину ответственность за ВСЕ, а конституционно закрепленное в XX веке равноправие вызвало к жизни такие, не побоимся этого слова, извращения, как женщина-шпалоукладчик.
Однако, несмотря на все пертурбации и извращения, женский мир продолжал существовать рядом с мужским, зачастую незримо или совершенно непонятно для сильной половины рода человеческого, повинуясь своим внутренним законам, со своими понятиями пользы и вреда, радостями и печалями, конфликтами и даже войнами. Существовал, сохраняя и оберегая то, что мужской мир либо незаметно для себя утрачивал, либо отторгал преднамеренно. Существовал, влияя на мужской мир постоянно и неотвратимо.
Не обходился без потерь и женский мир, вместе с мужским переживая все минувшие смуты и нашествия, голод и эпидемии, революции и регрессы, идеологические и религиозные потрясения. И женщины в массе своей были главной страдающей стороной на протяжении всей истории, но ведь не только страдающей! Так уж получалось, что великие деяния и подвиги, за редчайшими исключениями, совершали мужчины (или они им приписывались), зато женщины тихо и незаметно совершали главное — хранили душу своего народа. Нравственность, обычаи, преемственность поколений, понятия Добра и Зла в их ежедневной, обыденной, а потому малозаметной ипостаси. И еще они всегда были тылом — надеждой и спасением. Принимали уставших от битв и свершений мужей, лечили их раны — телесные и душевные, смягчали гнев и ненависть, не позволяя миру скатиться в бездну войн и саморазрушения. И давали надежду на будущее.
Каков же он — женский мир? Так уж сложилось (опять же исторически), что подавляющим большинством главных героев в литературе являются мужчины. Нет, есть, конечно, и женские персонажи: Вера Павловна, Анна Каренина, Наташа Ростова, Катя и Даша Булавины, мадам Бовари, Скарлетт О'Хара или мисс Марпл… — список обширен, но в большинстве случаев все героини либо действуют в «мужском мире», либо оказываются жертвами законов этого мира. А мы попытались рассказать о самом женском мире — не воюющем и не противопоставляющем себя мужскому, а гармонично дополняющем его. Авторы лелеют надежду на то, что эта книга заставит читательниц внимательнее посмотреть на окружающую действительность и почувствовать, что женский мир, несмотря ни на что, еще жив и во многих случаях может дать ответы, которые, кажется, невозможно отыскать в том, что сейчас принято называть «жизненными реалиями».
Ну а читателям-мужчинам, возможно, покажется небезынтересным и даже небесполезным путешествие по terra incognita женского мира.
Для достижения своих целей авторы сочли полезным взглянуть на мир «Отрока» женскими глазами. Это не пересказ на иной манер уже описанных в «Отроке» событий, а дополнение — то, что по разным причинам осталось за рамками повествования, но, на наш взгляд, является важным и интересным: взгляд женских персонажей на факты, события и обстоятельства, как правило, почитаемые мужчинами мелкими или несущественными, зачастую незаметные для мужского глаза, а порой и вовсе именуемые «бабьей дурью». Однако на общую жизнь и мужчин и женщин эти «мелочи» или «глупости» оказывают весьма и весьма существенное влияние.
Вот так и появилась на свет книга «Отрок. Женское оружие».
Засим остаемся в ожидании благосклонного мнения читателей.
Дубравное оказалось большим проезжим, а потому отнюдь не бедным селом. Немаловажной составляющей общего благополучия всего поселения являлся постоялый двор — добротный, окруженный многочисленными хозяйственными постройками. Видимо, раньше он исправно обеспечивал дубравнинцев дополнительными доходами за счет постояльцев, но сейчас, охваченный пламенем, превратился в очень серьезную, почти смертельную опасность.
Нечего было и думать погасить главное двухэтажное здание, оставалось только поливать водой соседние дома, рушить и растаскивать пристройки, чтобы огонь не пошел дальше, и Мишка, что называется, «с чувством глубокого удовлетворения» наблюдал за тем, как быстро и четко действуют на пожаре отроки купеческого отделения Академии Архангела Михаила. Сказались-таки постоянные тренировки, включенные им в программу обучения с благословения воеводы Корнея и при поддержке наставников — к пожарам население сплошь деревянной Киевской Руси относилось очень серьезно. Радовал и урядник десятка — двоюродный брат Петр: он распоряжался уверенно и умело, заражая убеждением в своем праве командовать даже подтягивающихся на помощь жителей села.
Постепенно становилось понятно, что распространиться огню не дадут. Хозяйский дом, на котором уже занялась огнем драночная кровля, раскатали по бревнышку и залили водой из находящегося в углу двора колодца, а на стоявшем с другой стороны не то сарае, не то складе просто провалили крышу, подрубив внутренние опорные столбы и стропила.
Среди общей суеты и криков невольно бросались в глаза своей неподвижностью две фигуры. Отрок Григорий застыл на коленях возле лежащего посреди двора тела хозяина усадьбы, а отрок Леонид стоял рядом с ним с обнаженной головой и, сам того не замечая, то крестился, то утирал льющиеся из глаз слезы.
Убитый хозяин постоялого двора был отцом Григория и братом отца Леонида — туровского купца, приятеля Мишкиного дядьки Никифора. Он единственный из обитателей усадьбы успел вооружиться мечом и щитом и, во главе четверых не то работников, не то родичей, тоже оружных, сумел дать отпор налетчикам — разменял жизнь на жизнь: рядом с пятью телами защитников лежали пять трупов разбойников. Потом, судя по всему, всех оборонявшихся положили лучники. Подло — в спину. А раненного стрелой Гринькиного отца еще и добили ударом меча.
В очередной раз Мишка убедился, насколько переменчива и непредсказуема судьба на Руси в двенадцатом веке, впрочем, как и в любом другом, наверное… А ведь даже и мысли не держал, что придется столкнуться с чем-то подобным, когда планировал этот короткий торговый поход, поддавшись на уговоры настырного Осьмы. Тот после нескольких удачных подобных вояжей по Погорынью все-таки подбил Мишку на экспедицию на правый берег Случи в окрестности Давид-Городка, ссылаясь на прекрасную возможность проверить таким образом в деле все, чему успели научиться отроки из купеческого отделения в прежних своих поездках с товарами, сопровождая приказчиков Никифора.
Такая «проверка» оказалась более или менее приемлемой версией для воеводы Корнея, для Алексея и Анны, да и для всех остальных. Впрочем, Корней с его изощренным умом мог бы, пожалуй, решить, что для такого человека, как Осьма, торговля вразнос по погорынским селищам дреговичей — слишком мелкое занятие, и опытный, ворочавший в прошлом немалыми делами купец стремится увеличить охват зарождающегося предприятия, что в общем-то можно было только приветствовать.
Мишка же увидел в стремлении Осьмы выдвинуться к местному торговому, а значит, и информационному центру — Давид-Городку совсем иное. Пока дело ограничивалось Погорыньем, оно оставалось практически в полной воле Никифора. Только его товарами торговали в ратнинской лавке, только его товары развозились по дреговическим селищам, и только в его руки уходили плоды этой торговли. В этом случае Осьма оставался приказчиком — всего лишь приказчиком! Но не того масштаба была эта фигура. Не мог предприниматель такой квалификации, как Осьма, не попытаться включить Погорынье в региональный торговый оборот. А уж в Давид-Городке можно и полезную информацию получить, и нужными знакомствами обзавестись, и собственный, помимо Никифора, бизнес закрутить. В том, что у Осьмы обязательно возникнут подобные намерения, Мишка не сомневался.
Пришлось ехать с экспедицией самому — вроде бы как оценить собственным глазом результаты «проверки» — пускать это дело на самотек Мишка не собирался ни в коем случае. Ну а раз поехал он, то, само собой разумеется, поехал и Немой. Так и получилось, что в путь собрался довольно внушительный отряд: десяток Луки, пятнадцать отроков купеческого отделения, десяток возов с обозниками под руководством Ильи и Мишка с Немым. И вот — прогулялись, называется… Проверка неожиданно оказалась более основательной, чем задумывалось, а вместо торгового получился едва ли не боевой поход, да еще и с «купчатами», коих подвергать опасности ни в коей мере не предполагалось — не за тем ребят в учебу взяли.
А началось все с того, что на дороге обнаружились следы четырех груженых возов и сопровождавших их всадников. Под присмотром следопыта из десятка Луки — Петьки Складня отроки попытались определить количество верховых. Больше для учебы, чем из осторожности — поначалу никто и в мыслях дурного не держал. Долго толклись, спорили, вспоминая занятия с наставником Стервом, и наконец пришли к выводу: конных было не меньше десятка. Складень уточнил: одиннадцать. Но и тогда еще особо не насторожились. Вроде бы ничего странного — обоз и обоз, а что в сопровождении целый десяток, так, значит, купец осторожный, на оплату охраны не скупится. Беспокойство появилось, когда нашли место их ночевки. И не то обеспокоило, что остановились путники не у дороги, а на полянке в глубине леса (решили же, что купец осторожный), а то, что спальных мест обнаружилось примерно три десятка. Получалось, что возы шли не с товаром, а с людьми! А куда и зачем можно везти под охраной около двух десятков человек, если обоз идет не к Давид-Городку, а от него?
Осьма с Лукой посоветовались, а не послать ли вдогонку странному обозу дозор, но решили зря коней не томить — непонятный караван шел впереди примерно на день пути. Решение это, однако, пришлось изменить, потому что к вечеру наткнулись на место, сильно истоптанное людьми и лошадьми, от которого уходил след уже не четырех, а пяти телег. Тут уже пошло не обучение отроков, а серьезная работа. Петька Складень чуть ли не носом рыл дорожную пыль и в конце концов объявил, что пятая телега сначала шла навстречу обозу, а после истоптанного места развернулась и пошла вместе с ним. К тому же на обочине обнаружились засохшие на траве капли крови.
— Вот глядите! — указал Складень место на дороге. — Они так старались ехать, чтобы встречный след затоптать!
— Илья! — скомандовал десятник. — Давай своих обозников, лес прочесать надо. Петр, спешивай отроков, пойдете справа от них, чтобы пошире захватить. Далеко не заходите — не дальше чем на сотню шагов. Если не найдете ничего с этой стороны, потом прочешете другую. Складень, ты — старший! Шевелись, шевелись!
Мишка сунулся было идти с отроками, но Немой удержал его, мотнув головой в сторону Луки и Осьмы, оставшихся ждать на дороге — значит, и Мишке, как старшине, место здесь, с командным составом.
Долго прочесывать лес не пришлось — из подлеска выскочил Илья и мрачным тоном сообщил:
— Баба и отрок… оба убитые. Даже ветками не прикрыли, так бросили… шагов тридцать отсюда.
Вопреки Мишкиным ожиданиям, Лука не поехал смотреть находку, а как-то весь подобрался, посуровел лицом и снова начал отдавать распоряжения:
— Отрока Григория ко мне! Быстро! Тихон, возьмешь четверых, пойдешь вперед дозором. Илья, всем верховым собери еды в торока на два дня, и все стрелы и болты, что в обозе у тебя, тоже раздай. Мы пойдем вперед, догонять… этих, а ты с обозом — за нами, и с остережением. Понял?
— Не впервой. — Илья понимающе кивнул. — Только это… ребятишкам бы убитых не показывать. У мальчишки голова, почитай, напрочь отрублена, а у бабы уши рваные и пальцы рублены, видать, кольца и серьги рвали с нее. Да и зверье уже до тел добралось… смотреть жутко…
— Наоборот! — прервал Илью злым голосом Осьма. — Пускай посмотрят да поймут, с кем дело иметь придется. Торговый поход, случается, настоящей войной оборачивается. Этому и учим! Пусть видят!
— Господин десятник, отрок Григорий…
— Погоди, Гринь, — Лука нагнулся с седла к пешему мальчишке, — что по этой дороге дальше будет?
— Версты четыре… может, пять, и будет развилка. Если по левой дороге, то к моему селу… ой!
— Тихон! Готов? — Лука обернулся к племяннику. — Тогда быстро к развилке! Разберешься, куда тати повернули, и гонца к нам! Все. Пошел, пошел!
— За мной, рысью!
— Далеко еще до твоего села? — снова обратился Лука к Григорию.
— Дня два… как идти, если поспешить, то можно и быстрее…
— Да не бойся ты, догоним татей! Оставим обоз и верхами! Успеем!
Лука Говорун ошибся — не успели. Совсем немного, но не успели, зато с тем большим ожесточением накинулись на налетчиков.
Тати, увлекшиеся грабежом, оказались совершенно не готовы к стремительной и безжалостной атаке регулярного воинского подразделения. Село к тому времени разорили уже весьма основательно, но закругляться захватчики явно еще не собирались. «Веселье» было в самом разгаре, когда на головы обнаглевших от безнаказанности разбойников свалился конный десяток Луки Говоруна при поддержке Петькиных отроков с самострелами, доказавших, что в Академии их все-таки не напрасно гоняли в хвост и в гриву эти два месяца. Так что разобрались с татями быстро, вполне профессионально и совершенно не мучаясь вопросами о превышении меры необходимой самообороны. Не успевшие разбежаться и спрятаться в лесу жители села встретили ратнинцев с приличествующим случаю сдержанным восторгом.
На усадьбу и постоялый двор Гринькиного отца — Игната Григорьевича — напали в первую очередь: наверняка основную добычу планировали взять с него, но, судя по всему, получили там достойный отпор. Крепким мужиком был Игнат, иного воина, пожалуй, стоил, даром что купец. Но вот жену свою так и не уберег: Гринькина мать лежала в глубине двора, возле калитки в ограде, — простоволосая, явно наспех одетая, со стрелой в спине — достали, видно, бабу, когда она пыталась убежать. Из полусгоревшего дома вынесли труп старой ключницы с разбитой головой да между забором и сараем нашли старика, хоть и раненого, но живого. Гринька кинулся к нему с надеждой:
— Дед Семен!..
— Гринька, ты?.. — заплетающимся языком проговорил тот, увидев парня, и, тяжко вздохнув, отвел глаза. От него-то и узнали подробности налета.
Напали на них на самом исходе ночи, когда село еще спало, так что застали врасплох. Игнат с работниками, однако, успел выскочить навстречу бандитам — собаки упредили, но, несмотря на это, не все бабы сумели спастись — ключница Параша по старости ногами слаба была, да сколько-то стрелами побили, пока они к лесу бежали. Куда делись хозяйские дочки — неведомо, бог дал — успели в лесу скрыться.
— Найдем, Гринь! — сочувственно сказал Мишка. — Мы своих не бросаем.
Он специально не стал перебивать парня, когда тот перед тем пространно рассказывал про своих погибших домашних — надо было дать Гриньке выговориться. — Сколько у тебя сестер-то?
— Трое. Старшая — Аринка… Арина, она уже взрослая совсем, вдовая, вернулась… вернули ее после смерти мужа, и две младших. Стешке семь лет, Феньке шесть…
Мишка кивал, слушая, как Гринька уже с надеждой в голосе говорил про замужество и вдовство сестры, про ее красоту да про то, какие смешные у него младшие…
— Ну если взрослая, то не пропадут, а мы их потом в лесу отыщем.
— А вы бы в охотничьей избушке у озера ее поискали, — подал голос уже заметно оклемавшийся дед. — Я так думаю, туда она пойдет с девчонками-то. Сама бы и так где в лесу пересидела тут поблизости, дождалась бы, пока тати из села уйдут. А с маленькими она рисковать не будет, уведет их. Какое-никакое там, а жилье.
— Точно, в избушке она должна быть! — оживился Гринька. — Они с отцом да вот с дедом Семеном там по десять дней, бывало, жили в охотничью пору — потом, случалось, на лошадях только и могли добычу вывезти. На всю зиму запасались птицей битой, а зимой — мясом и шкурами. Батюшка Аринку охотой от тоски по мужу погибшему отвлекал — уж очень она по нему убивалась…
— Михайла! — окликнул Мишку ратник Софрон, склонившийся над телом одного из убитых татей. — Подойди-ка сюда!
— Что такое, дядька Софрон?
— Да вот, неладное тут что-то: прочие тати одеты, кто во что горазд, а этот в полном доспехе. Еще одного доспешного наши там положили. — Софрон махнул рукой куда-то в сторону. — А строевых коней одиннадцать. Куда ж еще девять ратников делось?
— Надо Луке сказать, пусть пленных поспрашивает: и верно — нечисто тут что-то.
За околицей села Лука, не испорченный всякими либеральными глупостями вроде гуманного обращения с преступниками или общечеловеческих ценностей, деловито руководил пытками пленных и их последующим развешиванием на всех подходящих деревьях в округе.
Пытки носили не воспитательный, а исключительно утилитарный характер: Лука и Осьма желали выяснить все о схронах и заначках бандитов, которые вполне можно было прошерстить на предмет контрибуции, и о сообщниках банды в окрестных селениях, а возможно, и в самом Давид-Городке. Столь крупный торговый центр просто не мог не привлечь к себе пристального внимания здешнего криминального мира. И естественно, что каждая уважающая себя банда должна была в таком замечательном месте иметь свои глаза и уши.
К сообщению Мишки и Софрона Лука отнесся очень внимательно.
— Во! То-то я смотрю: кони строевые, а ратников нет.
— Двое-то есть, — отозвался Софрон. — Одного наши положили, а того, что у постоялого двора, кто-то умудрился охотничьей стрелой, да прямо в глаз!
— Ишь ты! — восхитился Лука. — Это кто ж тут такой ловкий? Ладно, с этим потом… Ну-ка, погодите-ка их вешать, давайте назад!
Двух пленных, похоже, уже попрощавшихся с жизнью, поволокли назад, от дерева к восседающему в седле Луке.
— Значит, так… хочу вас вот еще о чем спросить…
Самого вопроса Мишка уже не услышал, потому что его внимание привлек подъехавший Немой, державший за шиворот какого-то мелкого мужичка из местных. Как выяснилось, мужичок понадобился ему в качестве «громкоговорителя». Встряхиваемый железной рукой Андрея, тот озвучил следующее сообщение:
— Это самое… ребята ваши в лес побежали. Там один их удержать хотел, так не послушались… а потом этот, — мужичок опасливо покосился на Немого, — меня хвать и сюда поволок, чтобы известить, значить.
Андрей, словно прочтя Мишкины мысли, требовательно качнул головой в сторону леса.
Догнать ребят Мишке с Немым удалось только уже в глубине леса, примерно в версте от опушки. Они топтались на краю небольшого овражка и что-то горячо обсуждали.
— …Так она через себя погоню пропустила! — объяснял Гришка. — Отсиделись в овражке с девчонками, да как! Прикрылись листьями и ветками, подождали, пока эти вперед ушли, а сами потом тихонько в другую сторону подались. Правду Ленька сказал: как будто ее наставник Стерв научил… И по лесу шла хорошо, правильно, если бы не малые с ней — я бы и не нашел, наверное, а потом и вовсе — по ручью ушли. А тати их и не искали — сами спасались: коней своих бросили, пешими в лес подались. Так по следам выходит. Аринка девчонок, видать, к охотничьей избушке повела… Как бы тати на них не наткнулись… Надо идти выручать.
Мишка оглянулся на Немого, тот согласно склонил голову, но указал пальцем себе через плечо — назад, в сторону села.
— Урядник Петр! — скомандовал Мишка. — Одного человека послать назад, известить десятника Луку, что мы пошли к охотничьей избушке. Григорий, до вечера успеем назад обернуться?
— Нет, наверное, заночевать придется. Мы туда только к вечеру и доберемся. Для пешего короткий путь есть, но мы-то верхами.
— Значит, так и доложить господину десятнику: «Вернемся завтра».
Дорога оказалась неблизкой, и действительно, только к вечеру они наконец добрались. Зимовье стояло в таком глухом и диком месте — если бы Гринька не привел, им бы и в голову не пришло, что тут есть жилье.
Подходы к избушке загромождал почти непролазный бурелом, так что пришлось спешиться и, оставив коней с урядником Петром и десятком отроков на месте, осторожно пробираться вперед малой группой. Продравшись наконец сквозь чащу, они разглядели добротное охотничье зимовье, расположенное на небольшой полянке. Рядом стоял приземистый сарай, за ним виднелся стожок сена, под стеной сарая высилась аккуратная поленница, чуть в стороне торчал из земли колодезный сруб.
Немой подал знак «стоять» и принялся внимательно рассматривать открывшуюся картину. Мишка тоже попытался разглядеть признаки присутствия людей на зимовье. Если старшая сестра Григория добралась сюда с девчонками, то, видимо, сделала это очень аккуратно, не оставив заметных следов. Единственное, что отметил для себя Мишка, — это не подпертая колом дверь — свидетельство того, что в избушку кто-то зашел.
Немой, по всей видимости, тоже пришел к такому же выводу и, не выходя на полянку, начал осторожно смещаться влево, намереваясь обойти зимовье, не обнаруживая себя. Только Мишка собрался спросить у Григория, не может ли здесь оказаться каких-нибудь ловушек для незваных гостей, как Андрей резко подался назад, уклоняясь от непонятного предмета, упавшего с ближайшего дерева.
Ничего опасного поначалу не случилось — им под ноги, расколовшись на две половинки, свалилась сверху невесть как попавшая на дерево небольшая глиняная крынка с какой-то шевелящейся трухой внутри, способная нанести травму лишь по чистому недоразумению. Но как раз это-то недоразумение в виде целого роя разъяренных ос, устроивших в ней гнездо, и случилось. Рой явно не одобрял вмешательства спасательной экспедиции в свою личную жизнь и плевать хотел на все мечи и самострелы вместе взятые. С нарастающим гулом осы набросились на ребят, добираясь до тела и яростно жаля обидчиков. С воплями парни толпой вывалились на поляну перед домом.
— Не стрелять, вашу… мать! — Мишка сам не понимал, кого останавливает: молодую бабу с луком в руках, появившуюся в дверях дома, или своих отроков, схватившихся за самострелы. Впрочем, все уже и так поняли, что стрелять не надо, да и не до того им было, если честно.
— Бегом сквозь кусты! — опять скомандовал Мишка: Ратников еще в прежней жизни знал, что от пчел и ос надо спасаться, убегая, чтобы хлестали ветки. Отроки рванули так, как никогда не бегали на занятиях. То ли это средство подействовало, то ли ос больше интересовало их разоренное жилище, но рой довольно быстро отстал.
Потом они сидели возле избушки, и Арина пыталась снять у своих «спасителей» отеки от укусов примочками из подорожника и стеблей одуванчиков, собранных меньшими сестренками на поляне: велела мальчишкам разжевать их и прикладывать к пострадавшим местам. Мишке с Немым досталось больше всех: Мишка словил укус в самое веко, и одним глазом он практически ничего не видел, а с Андреем было и вовсе неладно — первая атака роя почти целиком пришлась ему в лицо. Сейчас у Немого явно начался сильный жар, и Мишка настороженно прислушивался, не сделается ли затрудненным дыхание — средств от аллергической реакции на яд ос он не знал. Арина, судя по всему, тоже прекрасно понимала опасность:
— Стешка, разбери постель и посмотри, чем нам воина укутать, согреть его надо. Фенька, возьми плоские камни, знаешь где, надо их нагреть на огне — к ступням ему приложим. А потом зверобоя и ромашки наберите побольше, пока не стемнело, а липовый цвет сушеный у меня есть где-то немного — отвар сделаем… Ребята, помогите мне его в избушку завести!
Здесь все было как будто в порядке — за Немым присмотрят, надо было подумать о другом.
— Трифон, тебе меньше других досталось, вернись к остальным, — начал распоряжаться Мишка, — скажешь уряднику Петру, чтобы подыскал полянку для ночлега с конями: мы все в избушку не поместимся, заночуют там. Дозор пусть Петр выставит, здесь, сам видишь, все покусанные, им ночь спокойно поспать надо. Два дозора: один будет избушку охранять, а второй — их стан. Да прежде воды из колодца натаскайте — коней напоить. И поите с бережением — в колодце, поди, вода ледяная…
— Миш, да чего там искать-то… Стешка покажет, как коней можно провести на нижний лужок, — неожиданно подала голос Арина и пояснила, не отрываясь от своих забот о лежащем почти в беспамятстве Андрее: — Там конному по тропке в обход можно пройти, завалы-то на ней не сложно растащить — это со стороны кажется, что вся чаща одинаково непролазная. А прямо за избушкой есть озерцо под пригорком и полянка, там коней и напоить, и выпасти можно — мы всегда так и делали. Чужой эту дорогу не найдет в буреломе, вы только потом за собой опять хворост натаскайте, как было — вот и след заметете.
Ночью Мишка то и дело просыпался, и каждый раз видел, как Арина хлопотала над метавшимся в жару Немым. Обычно в таком состоянии человек стонет, ругается или что-то бессвязно бормочет, а Немой не издавал ни звука, и выглядело это как-то особенно жутко.
В какой-то момент Арина, менявшая мокрую тряпицу на лбу у Андрея, увидела, что Мишка проснулся, и шепотом посочувствовала:
— Ребятам-то намного меньше досталось, и то они исстонались, а ему, бедному, все молча терпеть приходится: ни воды попросить, ни душу отвести не может.
На рассвете Мишку разбудил отрок Капитон — один из дозорных. Он тихо поскребся в заднее окошко избушки и позвал:
— Господин старшина! В лесу есть кто-то… Затаились пока…
— Что значит — кто-то? Где? Сколько? Ты их видел?
— Только слышал. Они тоже, как и мы давеча, через бурелом ломились, видно, по нашим следам. А сейчас сидят там со стороны входа за кустами, переговариваются тихо, но в обход пока вроде не пошли. Мужи. И много их. Не двое-трое, точно. Панкрат к нашим на лужок побег, а я — тебя будить.
— Придурки… Побег он! А приказ от меня получить? Что он уряднику скажет?
— Так… — Мишка высунулся в окно, насколько позволяли его размеры, и зашептал Капитону чуть не на ухо: — Дуй к уряднику Петру, скажешь, чтобы шли сюда бесшумно, себя не обнаруживали и в дело не встревали, пока я не свистну. Повтори!
— Передать уряднику Петру: себя не обнаруживать и в дело не встревать до свиста.
— Исполнять!
Отпустив Капитона, Мишка обернулся и поймал на себе вопросительный взгляд Арины.
— Арина… — Хоть она и была взрослой женщиной, вдовой, уважительно обратиться к ней «тетка Арина» у Мишки не повернулся язык: больно уж молодо она выглядела. — Поднимай тихонько ребят, но не давай им за доспех и оружие хвататься, шуметь нельзя. Не знают тати, что мы здесь, вот и пусть не знают. Андрея будить не надо.
Мишка подобрался к двери и попытался хоть что-нибудь разглядеть в узкую щелочку.
Отвернувшись от двери, Мишка обвел взглядом отроков и, по-прежнему шепотом, распорядился:
— Не шуметь, громко не разговаривать, доспех не трогать, самострелы к бою. Первые выстрелы: мой, Никодима и Григория, остальные прикрывают. Без команды не стрелять.
— В кого стрелять-то? Их же не видно, — неожиданно подсунулась к ним Арина. Мишка, отвыкший от такой вольности со стороны женщин, поморщился и отмахнулся от нее:
— Ты куда лезешь-то? Иди лучше девчонок в заднее окошко подсади, пусть в лесу спрячутся.
— Тебя дожидалась! — неожиданно дерзко ответила она. — Давно уже в схроне за домом сидят — если что, чужие не сыщут. Ты лучше не сердись, а послушай. Они ж не знают, что вы здесь? Ночью конский след могли и не разглядеть, если с другой стороны вышли, да он и не сюда ведет, вы же пешими к избушке прошли. А они сейчас сами беглые, прячутся, им поесть, отдохнуть да раненых перевязать надо. И сколько тут человек и кто они, не знают.
— Ну и что? — спросил Мишка. — Они не знают про нас, мы не знаем про них… если б они на полянку вышли, показались…
— Так и я о том же, — сказала Арина. — Выведу я их тебе. Побьешь?
— Как это выведешь? — удивился Мишка.
— Не волнуйся! Все хорошо будет. Вы только не подведите меня, ребятки, когда стрелять начнете… И сами тут не ослепните! — добавила она, непонятно чему усмехнувшись. — Сильно-то не пяльтесь…
Быстро развязала завязки на юбке, так что она упала к ее ногам, скинула одним движением верхнюю рубаху и повой с головы и — ребята и ахнуть не успели — в одной нательной рубашке, с упавшими на плечи тяжелыми косами выскользнула за дверь, едва прикрыв ее за собой. Как раз так, чтоб можно было смотреть, не высовываясь.
А посмотреть было на что. Нижняя рубашка тонкого полотна обрисовывала гибкую и весьма эффектную фигуру молодой красивой женщины при каждом ее движении. Арина, словно кошка, не спеша потянулась на пороге, будто со сна, перекинула себе на плечо вышитую ширинку,[1] прихваченную в последний момент, и, легко ступая, пошла по мокрой от утренней росы траве к колодцу, словно и не было вокруг никого в целом свете — ни настороженно смотрящих на нее из кустов татей, ни ошалевших от такого зрелища мальчишек с самострелами в избушке у нее за спиной…
— Товсь! — прошипел Мишка отрокам, догадавшись, что хочет сделать эта безумная баба. — Стреляем снаружи, сразу от двери, первым выхожу я; Леонид и Афанасий не стреляют — подают заряженные.
Тем временем Арина остановилась возле колодца, не спеша распустила лежавшие на высокой груди косы, тряхнула головой, повела плечами, перекидывая волосы на спину, потом поставила ногу на колодезный сруб, подтянула рубаху выше бедра и стала что-то там рассматривать с самым отрешенным видом.
Зрелище было еще то! Даже Мишку проняло, а уж отроков-то… Кто-то шумно сглотнул, кто-то громко засопел…
Неожиданно Мишка спиной почувствовал, что над ним кто-то навис. Оглянулся — Немой. Встрепанный, с отекшим лицом, с налитыми кровью глазами, в руке меч… А Арина наклонилась к сложенной рядом с колодцем поленнице, да так умудрилась, что обтянула рубашкой круглый зад.
И не выдержали такого издевательства тати, ну не могли выдержать! Не таясь в предчувствии скорой забавы, на поляну из кустов с гиканьем и уханьем вывалились семеро. Один — с перевязанной рукой, другой прихрамывает — и туда же! Правда, все при оружии и в доспехах, но на дверь в избушку и не обернулись — обступили Арину полукольцом, а она даже не вздрогнула, не оглянулась, как будто не слышала ничего, так и стояла, наклонившись, и что-то в поленнице искала или вид делала, что ищет.
— Вперед! — Мишка выскочил за дверь, послал болт в одного из татей, не глядя отбросил разряженный самострел в сторону, выхватил ножи, метнул один за другим. Сзади защелкали самострелы отроков. Четверо татей повалились на землю, трое же, так и не дойдя до Арины, резко развернулись, хватаясь за оружие, сразу позабыв про соблазнительницу.
Мимо Мишки, чуть не сшибив его, пролетел Немой, в несколько прыжков оказался возле татей, и тут же один из них скрючился с распоротым животом, а второй, безуспешно попытавшийся парировать удар, рухнул с рассеченной шеей. Андрей дернулся в сторону третьего, но тот уже валился на землю от Арининого удара топором в спину. Видно, в дровах у нее колун лежал, его и искала там…
Бледная до синевы Арина оседала на землю, не отрывая застывшего взгляда от колуна, которым она перешибла позвоночник татю. Немой, оказавшийся ближе всех, подался вперед и не дал ей упасть, подхватил на руки и понес к порогу избушки…
Мишка высвистал сигнал «вперед», прислушался, услышал ответ и скомандовал:
— Григорий, позаботься о сестре и наставнике Андрее, остальные — надеть доспех, вокруг осмотреться надо.
Идти осматриваться не пришлось: на поляне появились отроки под командой Петра. Тот, как и опасался Мишка, вел их в атаку очертя голову, предварительно не поинтересовавшись, что творится около избушки и почему-то совсем не с той стороны, откуда должен был.
— Отбой! Все закончилось! Выставить дозоры! Урядник Петр, ко мне!
Петька быстренько отдал несколько команд, повинуясь которым отроки двинулись в разные стороны, оглядываясь на валяющиеся возле колодца трупы татей.
— Мы тоже двоих убили, — обрадовал Мишку братец. — Я с ребятами в обход хотел, а они там в кустах в сторонке… Оба раненые были, сюда не дошли. Как ты свистнул, так мы их сразу…
— Приказ у тебя был в обход идти, козлодуй? — сразу вызверился Мишка. — Я чего велел? Или у Капитона на бегу все из головы вылетело?!
— Ну так хорошо же получилось, — сразу сник Петька. — Я думал…
— И о чем ты думал, стратег хренов? Раненые? А что, хоть одного взять живым не могли? Кого теперь допрашивать? Покойников? А сюда как перли? Как быки на случку — глаза в кучу, рога вперед и на все наплевать! А если б вас тут встретили не мы, а тати? Ты кто — урядник или кухарка? Полководец, туды тебя… Пришел, увидел, застрелил.
Петька было обиженно надулся, но все же пересилил себя:
— Виноват, господин старшина!
— Ладно, Петь, научишься еще, — остывая, Мишка махнул рукой, не в силах больше сердиться на брата — уж слишком сильно накатило на него облегчение от того, что никто из ребят не погиб. — Пока все живы — и слава богу!
Столы для поминок пришлось накрывать во дворе — хозяйский дом развален, постоялый двор сгорел, крышу амбара обрушили, а других подходящих строений в усадьбе Арининого отца не нашлось. Погода, к счастью, стояла спокойная, а со столами и скамьями помогли соседи. Хорошо хоть с угощением затруднения не было — содержание постоялого двора требовало больших запасов еды и напитков, а хранить все это уже не для кого…
День не был постным, и сельский священник отец Геронтий, строго следивший, чтобы поминки, не дай бог, не превратились в языческую тризну, благословил скоромные блюда, да и вообще проявлял меньшую, чем всегда, въедливость, потому что устал. И неудивительно: отпевать сначала в церкви, потом на кладбище пришлось не один десяток «убиенных рабов божьих», и на скамью за поминальным столом он опустился с явным облегчением.
Арина озабоченно поглядывала на брата — Григорию, впервые в жизни оказавшемуся в роли старшего мужчины в семье, пришлось нелегко. Работников осталось мало, и надо было нанять землекопов, отцу Геронтию заплатить за службу (а торговаться поп умел не хуже купца и не стеснялся этого), да и разоренную усадьбу следовало привести в пристойный вид. Ленька хоть и держался все время поблизости, подсоблял, чем мог, но ведь и у него нужного опыта мало, сам еще такой же отрок. Но и тут их выручили ратнинцы. В делах хозяйственных немало помог Осьма, быстро договорившийся о рытье могил с соседями, а переговоры с попом совершенно неожиданно облегчил Михаил, так смотревший на «батюшку» во время разговора, что тот даже утратил часть своего красноречия. И ведь ни слова не сказал, но Арине, наблюдавшей за ними со стороны, показалось, что у отца Геронтия аж руки чесались, чтобы перекрестить непонятного отрока или даже окропить того святой водой. На всякий случай.
Сейчас Гринька сидел на отцовском месте во главе стола, но вот привычного, безмолвного — одними глазами или наклоном головы — хозяйского руководства трапезой Аринин брат не только не мог повторить, но даже, похоже, и не задумывался над этим.
Сама же Аринка вполне уверенно распоряжалась обслуживающими трапезу бабами, не перекладывая эту заботу на плечи помощницы погибшей ключницы, которую покойница готовила себе на замену. Не потому что не доверяла той — просто суета позволяла хоть на время забыться и не задумываться о свалившейся беде. При всей своей занятости она тем не менее время от времени поглядывала и туда, где в стороне от остальных ратников, как будто возглавляя отроков, сидел Андрей Немой. После всего что довелось им испытать накануне, именно к нему из всех ратнинских мужей Аринка испытывала наибольшее доверие. Несмотря на его внешнюю угрюмость и то, что он совершенно не замечал ее после возвращения в село, что-то привлекало ее в этом суровом воине. Что именно, пока еще и сама сказать не могла бы.
Ухаживая за Андреем в охотничьей избушке, Арина заметила на его горле страшный шрам, а сейчас обратила внимание, что еду он пережевывал медленно и тщательно, а перед этим мелко крошил ножом.
Она перехватила одну из помогавших ей девок и, указав на Андрея, велела всю пищу подавать ему мелко нарезанной. Питье же подносила сама как самому дорогому гостю, но ни благодарственного кивка, ни какого другого знака внимания почему-то так и не дождалась. Хорошо, еще в детстве бабка-ворожея, принятая в род отцом Игната и взявшая на себя труды по воспитанию и обучению старшей внучки в семье, научила ее видеть то, что от большинства ускользает, подмечать и по едва заметным движениям понимать истинные, а не показные чувства и желания. Сейчас, глядя на сидящего за столом Андрея, Аринка уловила — каждый раз, когда она подходила, тот подбирался, будто опасность чувствовал. Это было странно и совершенно непонятно, тем более после всего, что довелось им вместе пережить.
А в конце поминок, когда гости уже начали потихоньку расходиться, к Арине неожиданно привязался отец Геронтий.
— Достойно ведешь себя, вдовица. И трапеза поминальная у тебя христианская вышла, никакой языческой мерзости не допустила. Хвалю!
— Благодарствую на добром слове, отче.
Аринка, хоть и подосадовала в глубине души на настырного батюшку — не мог для нравоучений найти другого времени, будто ей сейчас делать нечего, как с ним разговоры разговаривать, но надлежащим образом скромно потупилась. Бабка и матушка попов не любили, но вести себя так, чтобы не вызывать их нареканий, приучили, да и жизнь со строгой свекровью в православном Турове даром не прошла.
— А скажи-ка мне, вдовица, что ты про этих людей знаешь? Вроде бы и воины, и, несомненно, село наше от великой беды спасли, но… странные какие-то. Опять же отроки с оружием… и прочее…
Ну еще бы они не показались отцу Геронтию странными! Отроками безмолвно командовал немой мрачный воин с неподвижным лицом — ну вылитый скорбный лик на иконе. Старший из отроков (подумать только — подростка старшиной величают!) своим пронзительным взглядом буквально оторопь на священника нагонял. А уж воевода их… мало того, что обликом сущий язычник-нурман, так оказался еще и говорливее самого отца Геронтия! В иное время, может быть, и Аринка бы на эти странности подивилась, но сейчас могла испытывать только благодарность и облегчение от самого их присутствия, тем более что, в отличие от священника, кое-что об этих воинах она уже слышала раньше. Когда покойный батюшка решался по совету брата отправить Гриньку на обучение, он все, что мог про тех людей, кому сына доверять собирался, вызнал, а потом и им с матушкой рассказал, где и у кого отроки будут обучаться купеческому делу. И про дальнее воинское поселение, где все — ратники прирожденные не первого колена, и тем живут, и про Михайлу, внука ратнинского сотника, многое сказывал: как тот нынешней весной удивил своим умением весь Туров и даже самого князя с княгиней — молод, но разумен не по годам. Вот уж действительно — необычный отрок! И чувствуется — воин уже, мальчишкой назвать язык не поворачивается, а в глазах… в глазах вообще ей почудилось что-то такое, что мурашки по спине пробежали. А ведь кабы не этот Михайла с отроками и наставник Андрей — не жить ей с девчонками! Страшно подумать, что было бы, появись тати в избушке, когда они там с сестренками втроем обретались, без всякой защиты… Прочие же странности ее и вовсе мало волновали — если уж батюшка этим людям обучение Гриньки доверил, то на кого же еще ей теперь положиться? А что там отец Геронтий думает — ее не касается, он-то о своем печется.
Во время беседы священника и ратнинского десятника Аринка несколько раз как бы случайно прошла мимо. Сначала-то разговор вроде был понятен: батюшка деликатно намекал на десятину с захваченной добычи, но потом… Нет, видно, не зря Лука носил прозвище Говорун! Он все говорил, говорил, говорил, отцу Геронтию все реже удавалось вставлять в разговор хоть словечко, а сама беседа отклонялась в разные, порой совершенно неожиданные стороны — Лука даже что-то чертил прутиком на земле. В конце концов лицо священника начало приобретать какое-то туповато-сонное выражение, и удалялся он после окончания беседы походкой несколько нетвердой. Хоть и трезв был совершенно.
— И скаредность у них, увы, удручающая, — продолжал между тем вздыхать отец Геронтий. — Я понимаю, десятина… у них свой приход есть, свой храм, свой пастырь, но молебен-то благодарственный за одоление супостата могли бы и заказать. Ты бы, вдовица, намекнула их начальным людям.
— Намекну, отче. Не знаю, прислушаются ли, но намекну.
— А с хозяйством что думаешь делать? Братец-то твой молод еще, управится ли? Или сама вознамерилась?
— Да уж и не знаю, отче. Тягота-то какая… С братом надо переговорить, у знающих людей совета спросить…
— Истинно, истинно, вдовица. У знающих людей, да не просто знающих, а к тебе и к твоему семейству душевно благорасположенных, кто дурного не посоветует.
А святой отец явно клонил к чему-то:
— Однако же не забывай, батюшка твой, Царствие ему Небесное, пожелал, чтобы братец твой выучился, а воля покойного священна. Учебу Григорию бросать не след. А тебе самой такое хозяйство из разрухи поднимать… Мыслимо ли?
— Ой, батюшка, за хлопотами-то и подумать о том еще не успела. Гриша-то молод совсем, неопытен. Может, ты мне что подскажешь?
И сразу поняла — отец Геронтий только того и ждал. Ради этого и весь разговор затеял, похоже:
— А не продать ли вам и усадьбу, и дело купеческое? Выучится Григорий, будет с чем свою торговлю начать. Ты подумай, желающие откупить найдутся. А я прослежу, чтобы вас не обидели.
— С решением не тороплю, но ты подумай, подумай…
Ближе к вечеру, когда вымотанная тяжелым днем Аринка мечтала только добраться до постели и не знала еще, где ту постель для себя и сестренок пристроить, к ней подошел Ленька.
— Арин, ты как, на ногах еще держишься?
— Вроде стою пока. А в чем дело? Стряслось еще что?
— Да нет, ничего не случилось. Поговорить тебя зовут.
— Кто?
— Свои все: мы с Гришкой, наш урядник Петр и Михайла. Он тебя позвать и велел.
Незадолго до этого Аринка видела, как Михайла долго и серьезно обсуждал что-то с десятником Лукой, Осьмой и Андреем Немым. Видимо, они что-то решили, и теперь старшина Младшей стражи собирался рассказать об этом семейству Григория. Удивительно только было, что и ее, бабу, на совет пригласили. Хотя отроки все-таки, не взрослые мужи, и опыт Гриньки не шел ни в какое сравнение со знанием жизни Арины, успевшей побывать замужем за туровским купцом, да и разница в возрасте в шесть с лишним лет — тоже не пустяк.
— Значит, так, други любезные, — начал Михайла, дождавшись, пока Арина скромно пристроится с краешку, — не простые тати на вас напали. На вас, на вас, не удивляйтесь. Целью их было не село, а именно ваша усадьба, а остальным так, заодно уж досталось. Почему? А скажи-ка, Петя, с чего это батюшка твой послал тебя учиться водить обозы по суше, хотя главная торговля у нас всегда по рекам идет?
— Ну так по рекам-то все торгуют, иной раз на воде толкотня бывает, как на торжище. А всякому желательно торговать так, чтобы других купцов рядом не было. Оно и выгоднее, и спокойнее. Вот батюшка и измыслил ставить в конце водного пути острожек, запасать там товар и вести торговлю вдаль от воды из этого острожка. А для этого надо обозы по суше водить.
— А теперь ты, Гриша. Не тем ли самым занимался батюшка твой через свой постоялый двор?
— Ну не точно так, но похоже. Тут ведь какая хитрость была. — Григорий немного поколебался, но все-таки решился рассказать. — Примерно в неделе пути от нас, а может, днях в десяти кончаются Туровские земли и начинаются Киевские. Удобного водного пути к ним нет, и киевские купцы туда не добираются — далеко, да и не выгодно.
— Ага, а если нет купцов, то нет и княжеских мытников! — Михайла понимающе усмехнулся и неожиданно вперился взглядом в лицо Арины. — Так?
Она от неожиданности сначала кивнула головой в ответ, а потом уже подумала, что, может быть, признаваться в этом и не стоило. Михайла же, пробормотав непонятное слово «контрабанда», заговорил вроде бы совсем о другом:
— Мы с десятником Лукой и наставником Андреем коней и доспех татей внимательно рассмотрели. Очень интересная вещь получается: большая их часть — те, что на телегах приехали, — обычные разбойники, а вот те, что верхами заявились, больно уж ухожены, не на татей, а на дружинников похожи, либо княжьих, либо боярских. Вот и заинтересовались мы: чьи же это дружинники тут у вас разбоем занимались? Кто и для чего их на такое дело послал? Ну кто что по этому поводу думает?
Аринка вежливо подождала, пока выскажутся отроки, но мужская часть совета молчала, и она тихо спросила:
— Выходит, в сговоре они были?
— Верно. А в чем смысл этого сговора?
— Ну не знаю… неужто мы кому дорогу перешли? Не верится что-то.
— Понимаю. — Михайла согласно покивал головой. — В плохое всегда с трудом верится. Ну что ж, придется мне кое-что вам объяснить. Для вас тати — воплощение зла; какое б зверство они ни совершили, вас это может испугать, разозлить, возмутить, но не удивить. Тати — они тати и есть, и добра от них ждать нельзя. Для самих же злодеев все это выглядит совсем иначе. Для них грабеж — это работа. Работа лихая, но трудная и опасная, требующая умения и храбрости. Один удачный налет может ватагу долгое время кормить, а потому работу эту надо делать дружно, со тщанием и не отвлекаясь. Так что если грабить — то только грабить, молодых баб да девок помять — уже лишнее, и ватага на это смотрит недобро, ну разве что уж совсем изголодались, давно женщин не видали. Убивают же только тех, кто сопротивляется. Среди татей любителей кровь проливать мало, да и те долго не живут. А уж поджигать — все равно что резать курицу, которая золотые яйца несет, в другой раз сюда уже не придешь. Так что убивают и жгут только тогда, когда хотят, чтобы место то было пусто. Это более войне, а не грабежу пристало.
— Так ты же сам сказал, что здесь дружинники были, — недоуменно произнес Григорий.
— Да, сказал, но где жгли и убивали? Только в вашей усадьбе. По всему селу больше ни одного убитого и ни одного поджога.
— Так батюшка как раз и сопротивлялся.
— А женщины? И несколько работников ваших, которых в спину стрелами побили? Они же убегали, какая от них опасность? Значит, было где-то и кем-то решено: месту сему быть пусту. Не всему селу, а только вашей усадьбе. Выходит, что права твоя сестра, Гриша: перешли вы кому-то дорогу. Кто-то на ваше дело купеческое глаз положил и захотел от вас, как от соперников в том деле, избавиться.
— Так вот почему отец Геронтий со мной заговорил! — охнула Арина. — Кто-то наше дело откупить хочет… И не наш человек — со стороны, у нас это никому не подъемно. Только что-то уж больно быстро про нашу беду сторонние люди проведали…
Странный все-таки отрок Михайла. Вроде бы ничего особенного Аринка им и не сказала, а он глянул так, словно изумился ее уму и знаниям. Да еще и на словах подтвердил:
— Умна у тебя сестра, Гриша, умна-а…
Велика ли корысть с похвалы мальчишки? Однако услышать ее из уст именно этого необычного отрока было очень приятно… странно даже. Аринка невольно оглянулась и с некоторым удивлением поймала себя на мысли: может, наставник Андрей поблизости где, может, расслышал похвалу? А Михайла между тем продолжал:
— Только не ПРОВЕДАЛИ, как мне думается, эти самые сторонние люди про вашу беду, а ЗАРАНЕЕ ЗНАЛИ. Вот и получается, что выгоду сухопутной торговли батюшка твой, Петя, не первый понял. И еще: тот, кто задумал дело покойного Игната перехватить, крови не боится, и сила воинская у него есть. Понимаете теперь, — Михайла поочередно взглянул на Григория и Арину, — что вам здесь оставаться и продолжать отцовское дело никак нельзя? Мы же не каждый день мимо вашего села проходить будем.
От негромкого, но уверенного голоса Михайлы у Аринки перехватило дыхание.
— Значит, продавать, — сказал как отрубил Михайла. — А вас к себе заберем. Григорий пусть спокойно доучивается… ну и тебе, Арина, тоже какое-нибудь дело найдется. Пропасть не дадим.
И сама не поняла, с чего это вдруг мелькнула радостная мысль:
Вслед за тем навалилось понимание — это ж сколько хлопот-то предстоит, Господи, подумать страшно! Жизнь заново начинать придется. И тут же откуда-то накатило:
И опять:
Бестолковые и сбивчивые Аринины мысли прервал голос Григория:
— А мы вот как раз и посмотрим, кто это «со стороны» такой резвый, что наше дело перекупить уже подсуетился? Да наведаемся к нему, да поспрошаем…
Аринка взглянула на брата и передернулась — такое ожесточение звучало в голосе обычно добродушного Гриньки.
— Ну это вряд ли, — прервал изложение кровожадных планов Михайла. — Перекупать наверняка через третьи руки будут, а заправлять делом не сам хозяин станет, а какой-нибудь тиун либо купчишка из мелких, в полной власти хозяина пребывающий. Так что этих расспрашивать, скорее всего, бесполезно окажется. Однако посмотреть незаметно, в чьи руки дело перешло, нам никто не мешает. А вот когда убедимся, что виновника всего этого злодейства точно нашли, тогда и наведаемся. Мы тоже крови не боимся, а рассчитаться за своих Младшая стража своей обязанностью считает. Ну что, на том и порешим? С нами едете?
— Да, едем, — решительно заявил Григорий. — А вот когда дознаемся, кто это все сотворил… так не только с ним посчитаемся, но и с Геронтия найдем что спросить.
— А вот это ты зря, Гриш. — И снова Аринка поразилась тому, как не по-отрочески говорит и смотрит Михайла. — Пастырь ваш не только о себе печется. Подумай-ка: большинство людей занято мыслями только о себе, о своей семье и своем хозяйстве, и очень немногие способны думать о всем селе сразу. Отец Геронтий один из этих немногих, а может быть, и единственный. Да, подталкивал вас продать хозяйство и уехать, но это значит, что разбойничьих налетов на село больше не будет! Да, новый хозяин ваше бывшее семейное дело восстановит и поднимет, и выгоду, которая могла бы быть вашей, себе заберет, но ведь это не даст селу зачахнуть. Ты только прикинь, какая прибавка к благосостоянию ваших односельчан проистекает от постоялого двора и проходящих через него купеческих обозов. Ты об этом подумал? А отец Геронтий это в расчет принял!
— Так что же, ради этого сирот с родного подворья выпихивать? — возмутилась Аринка.
— Понимаю, обидно, — согласился Михайла. — Только ты положи на одну чашу весов нескольких человек, которых вовсе не оставляют нищими и не изгоняют как извергов, а на другую — благополучие всего села. Что перевесит? — Михайла обвел вопрошающим взглядом своих собеседников и опять произнес не очень понятное: — Управленцу, бывает, приходится принимать и ТАКИЕ решения.
— Но все равно… — не сдавалась Аринка. Хоть она и понимала беспощадную правоту Михайлы, но смириться так сразу с этим не могла. — Свой-то интерес он тоже не забывает!
— Само собой, — не стал спорить старшина Младшей стражи. — В благополучии села и он кровно заинтересован. Батюшка-то у вас женатый, семейством обременен. Ему нужно не только паству блюсти и храм божий в порядке содержать, но еще и семью кормить. Но и это не самое трудное. Ты попробуй каждый день, каждый час, каждым словом, каждым поступком являть окружающим пример праведной жизни. Ведь со всех сторон смотрят, все подмечают, обо всем судят. — Михайла немного помолчал и вдруг со странной злостью добавил: — И ни черта же не понимают! Думаете, хоть кто-то догадался, что пастырь ваш сейчас спасает село от повторного налета? И наплевать ему, что сам он при этом не лучшим образом выглядит! Так тоже можно себя в жертву приносить — запомните это!
Все присутствующие, включая Аринку, изумленно вытаращились на Михайлу, не зная, чему больше поражаться — смыслу услышанного или неожиданной горячности, с которой это было произнесено.
Весь следующий день ушел на сборы. Отроки помогли окончательно раскатать полуразрушенный дом — так в нем легче было отыскать и собрать уцелевшие вещи, необходимые для устройства на новом месте. Спасшиеся работники обоего пола сначала собирали в кучу, а потом укладывали на телеги скарб. Соседские мальчишки пригнали пару принадлежащих семье козочек редкой породы. Дело нашлось всем, но всюду требовался хозяйский пригляд, Аринка буквально сбивалась с ног, но была этому только рада — не оставалось сил и времени на горькие думки и сомнения, столько всего надо было сделать, собрать, предусмотреть да решить, как поступить с тем, что придется оставить.
С молодыми хозяевами уезжали дед Семен и Ульяна, оба теперь уже бывшие холопы, получившие вольную. Григорий при свидетелях разорвал грамотки с их кабальными записями, но они не захотели оставаться на пепелище. Дед Семен, к счастью, оказался не так уж и тяжело ранен, просто по голове получил, а потом тати про него и вовсе забыли. Муж и сын Ульяны погибли рядом с хозяином, и она до сих пор еще была немного не в себе, но в сборах все же кое-как помогала. Аринка поначалу думала попросить деда Семена, чтобы он остался присматривать за усадьбой до ее продажи, но тот отказался наотрез:
— Моя помощь вам еще на новом месте пригодится, а тут и Ипат управится.
Ипат был доверенным приказчиком Аринкиного отца, частенько именно его отправляли торговать с обозами. Бобыль, он в ту ночь дома не ночевал и потому остался жив, к тому же, зная его характер, Аринка предполагала, что и с новыми хозяевами он сумеет поладить. Дед же Семен и вправду будет незаменим при обустройстве на новом месте, ни одной мелочи не упустит. Вот и в ночь перед отъездом он подошел к Аринке со старым лаптем:
— Вот, возьми, а я горшок для угольков понесу.
Аринка настолько захлопоталась со сборами, что безропотно приняла обувку из рук Семена и только потом спохватилась:
— Ой, и правда, что это я? Совсем про домового забыла…
Когда все заснули, дед Семен вместе с Аринкой пришел к развалинам старого дома и ждал, пока она, положив лапоть под уцелевший остов печи, упрашивала батюшку-домового переехать с ними на новое место и собирала горсть еще теплых угольков из печи — взять с собой на новое место, чтобы там частица от родного очага с ними была.
Неожиданную и очень большую помощь в сборах оказал обозный старшина Илья — низенький щуплый мужичок, заросший волосом так, что лица было почти не видно, очень деятельный и разумный. Он помог и советом, и руками своих обозников, и виртуозным умением торговаться — для того чтобы увезти все нужное, понадобилось прикупить пару телег с лошадьми, благо Аринке было известно место батюшкиной захоронки с серебром. Да и не все спасенное удавалось увезти с собой на новое место — скотину да кое-какое имущество проще было обменять на что-то более полезное.
С отцом Геронтием, как с представителем будущего покупателя, тоже пришлось поторговаться, но это уже не женская забота была. С ним повели разговор сначала Осьма, а потом уже и Лука Говорун. Первым делом заспорили о месте, где будет заключена сделка. Отец Геронтий, естественно, хотел, чтобы это произошло в Дубравном, а Осьма настаивал на приезде покупателя в Ратное. Решили, как говорится, «ни вашим, ни нашим» — и покупатель, и продавец должны были приехать в Княжий Погост, где купчую грамоту надлежащим образом составил бы боярин Федор.
Потом возникло новое затруднение — некого было ввести в права наследования. По Русской Правде в случае отсутствия наследников мужского пола имущество считалось выморочным и должно было отойти князю. Вообще-то наследники мужского пола у покойного Игната имелись — сын Григорий и брат Никита, но один был несовершеннолетним, а другой проживал в Турове, да и то неизвестно, находился ли он там в настоящее время, мог и уехать по купеческим делам невесть насколько.
Выход подсказал сам отец Геронтий: Григорию и его сестрам нужен опекун. И сразу предложил на эту роль себя! Аринке от такого счастья чуть дурно не сделалось. Ратнинцев, к ее немалому облегчению, такой поворот, похоже, не сильно обрадовал. Вот тогда-то и было пущено в ход самое грозное оружие — Лука Говорун. Уже на второй сотне слов ратнинского десятника, взявшегося с подробностями разъяснять окружающим тонкости такого непростого дела, как выбор опекуна, отец Геронтий смертно затосковал, а еще через краткое время махнул рукой и со словами: «Делайте, что хотите», — отошел в сторону. И тут Аринку будто толкнул кто-то в спину — и сама не поняла, как это ее угораздило. Не дожидаясь, что решат мужи, и не спрашивая брата, она шагнула вперед и, удивляя присутствующих, а более всего — самое себя, обратилась к ратнику Андрею. Земно поклонилась ему и произнесла:
— Молю тебя, честной муж, прими на себя тяготы заботы о сиротах. Отдаемся на полную твою волю и почитать тебя будем вместо отца.
Григорий пару раз удивленно хлопнул глазами и тоже склонился перед Андреем.
Лука заткнулся на полуслове.
Михайла как-то совершенно по-стариковски не то сказал, не то кашлянул: «Кхе!»
Ратник Андрей, и без того скупой на жесты и мимику, сначала и вовсе окаменел, а потом непонятно заскреб пальцами по подбородочному ремню. Только потом Аринка поняла, что он пытается его расстегнуть. Справился наконец с пряжкой, сдернул с головы шлем и склонился в ответном поклоне.
— Он согласен, — «перевел» Михайла.
Увеличившийся на несколько телег обоз в сопровождении десятка Луки Говоруна и отроков сразу от села направился в сторону Княжьего Погоста — из-за случившегося было решено прервать торговый поход и возвращаться в Погорынье. Аринка смотрела на скрывающееся за деревьями родное село со смешанным чувством — уезжали-то навсегда. Горько было оттого что покидает могилы родителей, но… только по ним и тосковала. Даже рада была, что тут не остается — на пепелище тяжко, муторно, каждый кустик о потере напоминает… нет, как бы ни сложилась дальнейшая жизнь, прежней уже не будет. Лучше сразу обрезать — это она после прошлой своей беды поняла. Дорого ей эта наука далась, едва в себя пришла…
Возницами на телеги со спасенным добром Аринкиного семейства Михайла посадил отроков, и она, только изредка отвлекаясь на младших сестер, могла без помех присматриваться к порядкам в возглавляемом Ильей обозе, заметно отличавшимся от тех, что существовали в обозе купеческом. Строгий воинский распорядок чувствовался здесь во всем: и в том, что впереди постоянно находился дозор, и в том, как строго выдерживалось одинаковое расстояние между возами, и в беспрекословном подчинении всех без исключения приказам десятника Луки, и во многом другом.
Поначалу казался странным и даже смешным особый воинский язык, которым пользовались ратники и отроки, — четкие отрывистые команды и все эти «исполнять!», «слушаюсь!», «так точно!». Но постепенно Аринке стало ясно, что это не чья-то причуда, а строгая необходимость: именно из таких отличий и складывается разница между сборищем вооруженных людей и настоящей дружиной.
Одного никак не могла понять: отчего на нее обозники и кое-кто из ратников так странно косятся, будто не бабу видят, а какое-то чудо заморское. То, что некоторые, особенно кто помоложе, по-мужски отдают дань ее красоте — так это одно дело, к этому она привыкла, но чувствовалось, что дело не только в этом.
Осторожно попыталась расспросить братьев — в чем причина-то? А то словно она что-то не то сделала, а что именно, сообразить никак не могла. Гринька с Ленькой помялись, переглянулись. Гринька с сомнением почесал в затылке и выдал:
— Ну так из-за наставника Андрея, наверное. — Брат пожал плечами. — Да не знаю я… просто боятся его многие, особенно бабы. Я и то обалдел, когда ты его просить стала. Подумал — откажет, хотя я-то и не против совсем… С одной стороны, и хорошо оно — теперь тебя никто задеть не посмеет, мужи поостерегутся даже покоситься не так в твою сторону — под его-то защитой, а то сама понимаешь — ты вдова молодая да пригожая, мало ли… ведь он же бобыль. И женат не был никогда.
Не женат? От такого открытия Аринка обрадовалась, сама не понимая, чему именно. Почему не женат, ей сейчас было все равно.
А Андрей сам подъехал к обозу в первый же вечер на привале, как раз, когда поспела каша на костре — они ужинать собрались. Посмотрел на Аринку вопросительно. Она и без слов его сразу поняла — спрашивает, как устроились. Улыбнулась приветливо:
— Спасибо за заботу, Андрей Кириллович. Хорошо все. Присядь, отужинай с нами.
Андрей в ответ как-то странно взглянул, словно не понимая, что она говорит. Хотя чего тут такого-то? Не чужие же они теперь… Наверное, он бы и ушел, но тут вмешались Стешка и Фенька, которые совсем еще по-детски после ночевки в охотничьей избушке безоговорочно признали своими всех отроков, бывших там с ними, а заодно и Андрея. Да и неудивительно: после всех страхов, что девчонкам пришлось пережить, рядом с ними опять был большой и сильный муж, их защитник. К тому же Аринка успела им объяснить, что воин Андрей отныне их опекун и его надо почитать как близкого родича. Сказать, что как отца, не решилась — боялась лишний раз про их горе напомнить. Вот сейчас девчонки и выручили — с радостным писком повисли на Андрее с двух сторон:
— Дядька Андрей, дядька Андрей! Идем, у нас каша вкусная! Аринка готовила!
Они восторженно лепетали, уговаривая его остаться, а не ожидавший ничего подобного Андрей растерянно замер, опасаясь неловким движением ненароком зашибить мелюзгу. Впрочем, раздражения или досады в его глазах Аринка не заметила и потому кивнула сестренкам одобрительно:
— Давайте, давайте, ведите Андрея Кирилловича к нам.
Андрей помедлил еще чуть-чуть, потом подошел, кивнул ей благодарно и сел у костра рядом с дедом Семеном. И после ужина задержался — девчонки не отпускали, а он, кажется, не без некоторого интереса наблюдал за их возней. Аринка хлопотала в стороне и изредка посматривала на них. На сердце у нее было покойно, тепло и радостно — просто от того, что он сейчас рядом. Хотелось подойти, встать около, положить руки на плечи, как когда-то с Фомой. Вспомнила мужа и сама вдруг удивилась: и тому, что сравнила его с Андреем, который совсем на Фому не похож, и тому, что впервые за все время не отозвалось это воспоминание острой тоской в сердце, а только печалью и грустью о прошедшем — видно, новая беда старую боль притупила. Аринка отвлеклась, устраивая девчонкам постель на телеге, еще подумала, что поздно, им уже спать пора давно — маленькие же, как еще не заснули-то на ходу? Обернулась и застыла, поймав странно растерянный взгляд Андрея.
Сам он, боясь пошевелиться, сидел в неудобной позе, а на коленях у него, свернувшись калачиком, мирно посапывала Фенька. Стешка, уже совершенно сонная, привалилась к нему сбоку и, хотя все еще старалась таращить глазенки, но тоже явно засыпала. А Андрей смотрел на Аринку, словно о помощи просил. Как же этот взгляд ее по сердцу полоснул — столько в нем было невысказанной тоски… о чем? О семье и детях, которых у него никогда не было, о матери… возможно, о матери его нерожденных детей?
Осторожно приняв с колен у Андрея посапывающую и причмокивающую во сне Феньку, Арина кивнула ему на Стешку:
— Придержи ее, а то упадет.
— Не сплю я, — сонно пробормотала девчонка и тут же завалилась Андрею на плечо. Он неловко приобнял ее, прижал к себе, помедлил и подхватил на руки.
Аринка отнесла младшую сестренку к телеге, уложила, обернулась, чтобы идти за Стешкой. Андрей с ребенком на руках уже стоял рядом, а она и не расслышала, как он подошел. Богатырского сложения воин неловко, но бережно держал малышку — впервые в жизни привычные к оружию руки ощущали беззащитную хрупкость детского тела. Аринка почувствовала, что у нее на глаза наворачиваются слезы, непонятно, то ли от жалости к сестренкам, то ли от сочувствия к нему — обделенному столь простой человеческой радостью.
Аринка тихонечко вздохнула, закусила губу с досады.
Хоть и устали девчонки за день в дороге, хоть и не пожалела Аринка сил, устраивая им постель в телеге поудобнее, но отдохнуть в ту ночь ей не удалось: обе сестренки спали беспокойно, вскрикивали и плакали во сне, толкались и звали матушку. У Аринки сердце кровью обливалось — и сама еще не пришла в себя после похорон, и сестренок жалко было до слез. Встала потихоньку, покопалась в том узле с обгорелой одеждой, что себе под голову пристроила, вытащила на ощупь какую-то рубаху — и не понять в темноте, чья она была. Да и неважно это, главное — родительская, и родительскую силу и любовь в себя впитала, а значит, защитит детей от беды и тревоги.
Устроившись со своим рукоделием у ближайшего костра — тот давал еще немного света, она начала отрывать от подола рубахи подходящие по размеру куски ткани. Стоявший на страже Складень заинтересовался, подошел поближе, спросил, все ли в порядке.
— Сестренки мои спят плохо, хочу по кукле Бессоннице им сделать.
Ратник покивал головой:
— Верное дело, моя баба детям тоже таких делала. Только наши-то тогда еще совсем малыми были, а твои уже выросли. Поможет ли?
— Да ведь тут не в возрасте дело: столько на них за последние дни свалилось, неудивительно, что спать не могут. А успокоить их да утешить… сам знаешь — матушки нашей больше нет, — Аринка судорожно вздохнула и ненадолго умолкла. — Только любовь-то родительская жива — вот она и поможет. Куклы же эти всегда при девчонках будут — и напоминанием, и оберегом от напастей.
— Тебе света-то хватит? Погоди, сейчас еще дровец подкину. — Ратник отошел к куче запасенных для утренней готовки дров и добавил в затухающий костер пару поленьев. — Ну вот, теперь тебе все видно будет.
Аринка уверенно рвала и складывала ткань, скручивая ее нитками, вытащенными с краев лоскутьев.
— Эк ты ловко-то как! — Складень одобрительно крякнул.
— Так дело-то несложное, — пожала плечами Аринка, аккуратно свернула остатки рубахи — потом еще пригодится, последнее дело тканью разбрасываться, поблагодарила ратника за помощь и вернулась к сестрам. Девчонки в очередной раз разметались во сне, пришлось опять укладывать каждую на свое место и укутывать — ночь выдалась прохладная. Тщательно подоткнув со всех сторон одеяла, она вложила в руки Стешки и Феньки по кукле и устроилась между ними, еле слышно приговаривая:
Девчонки, видимо, почувствовали тепло ее тела, потянулись к ней, но уже не плакали, а тихо сопели, обняв кукол и привалившись к старшей сестре. Куклы ли помогли, детские ли души легче переносили боль, или просто они уже начали привыкать к изменениям, Аринка не знала, но все остальные ночи она могла спать спокойно.
В дороге Аринка изо всех сил старалась не доставлять ратнинцам излишнего беспокойства, она не хотела оказаться в тягость своим покровителям, но сама чувствовала, что вписаться в четкий воинский порядок им с семейством не удавалось. Уже одно только появление женщин в устоявшемся мужском сообществе, даже в таком жестко связанном дисциплиной, как воинский лагерь, невольно нарушало привычный уклад. Сложности и недоразумения возникали порой там, где их и ждать-то было неоткуда. На первой же стоянке им отвели самое безопасное место в воинском стане — в середине, и никто даже не задумался, насколько неловко женщинам будет оказаться в сплошном мужском окружении. Аринка уже прикидывала, как и кому это объяснить, да так, чтобы просьбу не приняли за пустую блажь, когда неожиданно подсобил молодой старшина. То, что не приходило в голову взрослым, вдруг оказалось совершенно понятным этому удивительному парню. Окинув взглядом их телеги, без лишних объяснений и разговоров Михайла приказал отрокам переместить семейный обоз Арины на край воинского стана, к густым кустам.
— Здесь вам будет удобнее, но невдалеке дозор поставлен, так что не пугайтесь.
Сказал это и отъехал, как будто сделал что-то совершенно для себя привычное, никакого особого значения не имеющее, а Аринка сразу вздохнула с облегчением, да и Ульяна проводила этого необычного мальчишку долгим задумчивым взглядом. И на всех последующих стоянках подобный порядок повторялся неукоснительно: женщин охраняли, но в то же время они располагались слегка наособицу.
На одном из привалов Арина отошла за кусты немного дальше, чем собиралась, и неожиданно услышала громкий мальчишеский голос, доносящийся с той стороны, где располагался десяток отроков. Прислушалась и поняла, что урядник Петр отчитывает кого-то из своих подчиненных. Кабы это были взрослые ратники, Арина скорее всего не решилась бы подслушивать, но тут… Да и братья где-то там должны были быть, вот она и подкралась поближе — больно уж любопытно стало, что там произойти-то могло: за время поездки ей стало интересно все, что касалось воинских порядков, — очень сильно отличались они от привычного уклада, а жить-то ей теперь предстояло именно среди воинов.
Она осторожно раздвинула кусты, за которыми хоронилась, и чуть не вскрикнула. Петька с перекошенным от ярости лицом пинал ногами лежащего на земле мальчишку — одного из своих подчиненных. Причем делал это урядник купеческого десятка напоказ: тут же в строю, не решаясь пошевелиться, замерли и остальные отроки. Избиваемый же паренек даже не пытался сопротивляться, только голову руками закрывал, дергаясь от ударов и поскуливая, а Петр ритмично, в такт пинкам, громко выговаривал:
— Ты, гнида! Смел! Языком молоть! — Голос у Петьки был злющим. — Она там вас спасала! Показывала, что одна! Что мужей нет! Чтоб они про все забыли! И под выстрелы вышли! И сама под болты шла! И сколько тех, не знала! И одного топором! Ты свой болт из поленницы выковыривал! А она даже бровью не дрогнула! А ты, гнида!..
Сколько еще продолжалось бы это избиение, неизвестно, но тут на полянку выехал Михайла в сопровождении Андрея.
— Десятник Петр! Что тут у вас происходит? — Похоже, ужаснувшая Аринку сцена избиения не сильно его удивила.
— Да вот, Минь, — Петька брезгливо пнул парня последний раз, — языком своим поганым треплет. Про то, как вы тогда татей постреляли, разговор зашел. Ну это-то ладно, но ведь он не столько про то поминал, сколько про тетку Арину. Ну как она тогда… — Петька зло сплюнул, точно попав прямо в лицо валявшегося на земле парня. — И надо же! Куда стрелять, так он не видел! Чуть ее же и не подстрелил, а что не надо, так все в подробностях разглядел, паскуда! А главное, понимаешь, сказал охальник, что с такой сестрой Гринька, коли с умом, в Турове за год серебра с охочих людей соберет поболе того, что имел. Насилу я его у братьев отнял, чтоб не убили, сам вот занялся.
— Это ты правильно, — начал было Мишка и потянулся к поясу, где у него висел боевой кнут, но неожиданно вмешался Андрей. Придержал его руку, соскочил с коня, не спеша подошел к резко, до синевы побледневшему отроку. Взял его за подбородок, сжал так, что у парня рот открылся, вытащил язык, сколько смог, и полоснул невесть как оказавшимся у него в руках ножом — только кровь брызнула ему на руку и на траву. Аринке на какой-то миг показалось, что сейчас и язык упадет, но нет, Андрей лишь слегка кровь пустил, для науки.
Хоть перед этим и вспыхнули у нее щеки от того, что услышала, и от обиды на глаза навернулись злые слезы, но от такого чуть в голос не охнула.
Тем временем Андрей обвел строй тяжелым взглядом — никто из отроков даже не шелохнулся, но видно было, как изменились лица у ребят — испугались-то не на шутку, видать, кое-кто и раньше говорил что-нибудь про нее. Похоже, теперь сами себе языки скорее откусят…
И тут Андрей вздрогнул, как от удара, — с ней взглядом встретился. Напрягся, закаменел лицом, на миг в его глазах промелькнули растерянность и боль, почти оглушив тоской и безысходностью, но тут же они сменились непроглядной тьмой — будто полог упал, погружая все вокруг во мрак… И так он полоснул яростным взглядом, что у Аринки земля из-под ног уходить начала. Если бы не бабкина наука, она, наверное, тут же и сомлела бы, да вспомнила в последний момент, как учила когда-то старая ворожея видеть не то, что хотят показать, а то, что в душе на самом деле таится. Вот она и защитилась этим умением, пропустила тот ужас мимо себя, заглянула глубже, в самую суть, на донышко… Лучше бы уж удар на себя приняла — то, что увидела, принять было не легче…
За два с половиной года она отвыкла смотреть на мужей женским взглядом, никого рядом с собой после Фомы видеть не хотела, думала уже — навсегда это теперь. А тут вдруг глаза Андреевы. И такие нежность и боль, скрытые даже от него самого, там увиделись… Утонула, пропала в единый миг и поняла: не сможет уже его забыть.
Неожиданно рядом раздался топот копыт, и с высоты седла прозвучал голос Михайлы:
— Заплутала? Стан в той стороне. Тебя проводить?
Аринка в ответ мотнула головой, дескать, не надо, повернулась и побрела в ту сторону, в которую указал Михайла.
Вечером Андрей был, как всегда, спокоен, осторожен с девчонками, вежлив с Ариной, как будто ничего не произошло, а она только о нем думала. Словно спасением и опорой после всех бед и потерь стала для нее эта нежданная нежность, растопившая заледеневшую когда-то душу, открывая ее для новой любви, давая надежду на будущее. И заглушая тот страх, который она ощутила, когда увидела, как Андрей заносит нож над лежащим отроком.
Впрочем, долго мучиться этими мыслями Арине не позволил старшина Михаил. В тот же вечер после ужина он подошел к их костру, вежливо попросил разрешения присесть, одарил Стешку и Феньку маленьким туеском с медом, вопросительно глянул на Андрея, а потом обратился к Арине:
— Ты сегодня случайно, — Михаил выделил голосом слово «случайно», — увидела то, что тебе не понравилось и даже напугало. Ну это и любого человека, незнакомого с нашими обычаями, напугало бы. Однако, если бы ты смотрела внимательно, многое бы тебе увиделось по-иному. — Михаил прервался так, что Арине стало понятно — он ждет от нее вопроса.
— Внимательно? А что я должна была увидеть?
— Ну во-первых, ты могла заметить, что Андрей этому трепачу по языку не боевым оружием чиркнул, а обыденным ножом. То, что порезал он ему язык совсем не глубоко, ты, конечно, издалека не разобрала бы, но уж хозяйственный нож от засапожника с такого расстояния отличить можно. Еще совершенно ясно видно было то, что наказуемый был в доспехе, а значит, Петькины пинки для него обидны, но не очень болезненны и уж совсем не опасны для здоровья. Ведь так? — Михаил почему-то задал этот вопрос Арине, а не Андрею, который мог бы подтвердить сказанное со знанием дела. Арина в ответ утвердительно склонила голову.
— Ну и третье. Правда, чтоб это понять, надо помнить, что наказывали-то учеников, а воин Андрей у них наставником. Он единым махом прекратил наказание, но так, что все всем стало понятно и на будущее расхотелось злословием грешить.
Только сейчас почему-то подумалось, хоть и знала уже об этом со слов Гриньки:
Но в нее словно бес вселился — тот самый, что вечно баб за язык не ко времени дергает. Да и с отроком же разговаривала, не со взрослым воином, вот и не смогла удержаться, чтобы не проговорить вслух все сомнения, что душу точили.
— А если бы не рассчитал и резанул чуть сильнее, чем надо? Или рука дрогнула бы? Или у парня от испуга сердце зашлось — ведь отрок еще?
— Это у воина-то рука дрогнула? — Михаил глянул на Аринку так, будто она сморозила невесть какую глупость. — Ты, когда прядешь, мимо веретена рукой промахиваешься? А когда лук режешь, по пальцам себе ножом часто попадаешь? А ведь от твоей ловкости, что в прядении, что на кухне, жизнь твоя не зависит. У воина же от мгновения, от расстояния в толщину волоса зависит именно жизнь! Так что силу соизмерять… да об этом даже и задумываться странно. Если от кого-то из воинов услышишь, что он мухе на лету может ноги отрубить, то не думай, что хвастается. Скорее всего, так и делал. Искусство воина во всяких, порой самых неожиданных делах проявляется. Ну а насчет «сердце бы зашлось»… ты что, думаешь, мы здоровье учеников своих не проверяем? Хлипких в воинское учение не берут.
Михаил немного помолчал, а потом заговорил о другом, вроде бы к предыдущему разговору отношения не имеющем.
— Есть у франкских бояр такой обычай: время от времени собираются они в каком-либо месте для соревнования в воинском искусстве. Называется это у них «турнир», а самих бояр франки по-своему величают «шевалье». Сражаются на тупом оружии, хотя и в полную силу, так что бывают и убитые, и покалеченные. Но немного. А победителей в тех турнирах чествуют и награждают, и уважением они пользуются великим. Впрочем, это не только у франков в обычае. И у германцев риттеры так соревнуются, и у саксов — найты… не в том суть — в каждом языке для боярина, благородного воина, свое название. Но есть на этих турнирах одно интересное правило: перед началом все участники выставляют на длинной скамье свои шлемы. И если кто-то из них злоязычием своим оскорбил женщину боярских кровей, ей достаточно просто подойти и положить руку на шлем виновного. И тогда того бесчестят: сажают его вместо коня верхом на забор, а щит его надевают ему на руку вверх ногами, так что его знамя, на щите изображенное, оказывается перевернутым. Потом изгоняют с турнира с позором, и никто из бояр его уже ровней себе не посчитает, напротив, будут всячески поносить и презирать.
Мы, конечно, не франки, турниров у нас нет, однако обычаи благородных воинов в разных местах у людей разных языков и верований отличаются не сильно. Это не случайно: для воина его женщина — не просто жена, а если угодно — боевой товарищ, прикрывающий спину от опасностей. В обычное время женщина как женщина, но случись беда, наши женщины и топором махнуть сумеют, и многие из лука не промахнутся, а в последнее время с малых лет учатся из самострела стрелять. Главное же, если что с воином случится — все ведь под Богом ходим, — есть у нас уверенность, что наших женщин наши товарищи защитят и в обиду не дадут. А от франков мы отличаемся тем, что бережем всех своих женщин, и неважно, боярского они рода или нет. Вот этому наставник Андрей не одного этого болтуна, а всех отроков поучил, да так, что на всю жизнь запомнили. — Михаил еще немного помолчал, а потом уже другим, каким-то усталым голосом добавил: — Воинское учение порой бывает жестоко, непривычному глазу может показаться страшным, но оно очень точно, недвусмысленно и являет собой не выдумку наставников, а опыт многих и многих поколений воинов, добытый кровью. В воинском учении все важно и все имеет смысл.
То, что сказал Михайла, было Арине понятно, но вся ее женская суть не позволяла ей согласиться с ним сразу же, выискивая способы избежать излишней, как ей казалось, жестокости. Тем более что сама она того мальчишку уже пожалела и простила.
— Но вы же не воинов — купцов учите.
— А что, купцы только в лавках сидят? В походы не ходят, достояние свое от татей оружием не защищают?
— Но ведь отроки же, почти дети еще! Как же можно так с ними?
— Не можно, а нужно. И именно в отрочестве — потом поздно будет. Ну представь себе, чтобы ребенку лет до десяти не разрешали ходить — чтоб не упал и не расшибся. Дескать, подрастет, вот тогда… Каждому учению — свое время. Как учишь ребенка с малых лет держать ложку рукой, а не ногой, так и воинские обычаи ко времени зрелости должны в кровь впитаться, чтобы и помыслить себе иначе воин не мог.
Арина уже набрала в грудь воздуха для следующего возражения, но Михаил, выставив ладонь вперед, не дал ей ничего сказать.
— Понимаю, сразу с этим согласиться трудно. Кажется жестоко, непосильно для незрелого разума и неокрепшего тела. Тем более женщине свойственно детей жалеть. Однако, не жалея отроков сейчас, мы, возможно, спасаем им жизнь в будущем. Поживешь у нас, оглядишься, многое тебе ясно станет.
И снова, уже из чистого упрямства, Арина хотела что-то возразить, но тут шевельнулся Андрей, до того сидевший неподвижно. Сначала ей показалось, что этот жест напоминает попытку успокоить норовистую лошадь — Арина даже обиженно отшатнулась, но потом вдруг поняла, что Андрей просто хочет удержать ее от глупого и бесполезного препирательства. Михаил глянул на Аринку с Андреем, неожиданно улыбнулся и, уже поднимаясь на ноги, произнес:
— Я же сказал — мы защищаем СВОИХ женщин.
Повернулся и пошел куда-то, оставив после себя ощущение беседы с умудренным старцем, а не отроком. Арина некоторое время пораженно смотрела ему вслед, и только когда он скрылся в темноте, до нее дошел смысл его последних слов — «Своих женщин»! Растерянно обернулась к Андрею и тут же получила безмолвное подтверждение: «Да, ты своя!»
Аринка едва сдержалась, чтобы вслух этого не сказать. Они с Андреем вообще про это больше не говорили, но появившаяся было между ними отстраненность пропала после разговора с Михайлой. Удивительный отрок — воистину удивительный! Ведь он нарочно такое время выбрал, когда и Андрей тут — он-то сам все это сказать ей не мог.
Ночами Аринке не спалось: и про Андрея непрестанно думала, и одолевали мысли о том, как устроится их будущее на новом месте. Она попробовала расспрашивать о жизни в воинском поселении братьев. Толку от них было мало — они все больше толковали об учебе, о том, какой умный Михайла, какой сильный наставник Андрей, какой строгий какой-то старший наставник Алексей. Единственной женщиной, о которой они охотно говорили, была мать Михайлы боярыня Анна Павловна, да и та в их рассказах представала чуть ли не святой.
В конце концов Аринка решила порасспрашивать обозного старшину Илью Фомича, благо поговорить он был большим любителем, а к ней относился вполне доброжелательно.
— Дядька Илья, а как вы у себя Ратном живете, сильно у вас там все от обычного села отличается?
— Да так и живем, Аринушка, как все: землю пашем, охотимся, бортничаем, детишек растим, ну еще службу ратную несем и за то податей не платим. Вот в том, наверное, главное отличие и есть.
— А женщины? Их жизнь у вас чем отлична от обыкновенной?
— Да как тебе сказать, Аринушка… О том тебе, конечно, лучше бы у баб поспрашивать. А я тебе скажу так: жены наши не просто жены, но супруги воинов, надежная их опора и прибежище в крайности. А еще страдалицы они. Сама посуди — чуть не каждый год мужей, сыновей, братьев в поход провожать и не знать, вернутся ли живыми. Ну и еще отличие есть. Уж не знаю, как ты там у себя в Дубравном или в Турове привыкла, а у нас бабе можно все, что и всем прочим бабам, пока это не идет во вред воинским надобностям и обычаям. А тут все — край. Ратниками у нас все начинается, ратниками же и заканчивается. Как им без Ратного не жить, так и Ратному без них. Так что хоть и есть у нас староста — Аристархом зовется, а последнее слово всегда за сотником Ратнинской сотни — Михайловым дедом Корнеем Агеичем Лисовином.
— Вот как? Это что же, — попробовала пошутить Аринка, — сотник у вас и над бабами начальствует?
— Над всем! — отрубил Илья. — Однако же и среди бабьего сословия начальные люди есть. Начальные бабы, хе-хе…
— Это как же?
— Ну перво-наперво, есть у нас старостиха Беляна. Баба знающая, разумная, опять же из-за спины мужа выглядывает, порой даже и грозно. Есть у нас и лекарка Настена. Она, чтоб ты знала, не только лекарскими делами ведает, а и многим другим, в бабьих интересах… и то сказать, знает обо всех столько, что люди порой и сами о себе не знают. Ну и… сама понимаешь. Была у нас еще старуха Добродея. Не то чтобы начальный человек над бабами, но за советом, утешением, справедливостью в бабьих делах ходили к ней. Мудра-а была… Жаль, в моровое поветрие померла.
Впрочем, ты-то ведь не в Ратном жить будешь, а в крепости, где Младшая стража. А там начальствует боярыня Анна Павловна. И скажу тебе, Аринушка, не только над бабами начальствует. Как уж у нее так выходит, не знаю, а только и мужи смысленные, даже и воинского звания, ей поперек стараются не идти. Строга, нет слов, строга, но и справедлива, и милосердна, отроки ее чуть не как святую почитают.
— Выходит, что почти все вятшие люди у вас — Михайловы родственники?
— Выходит, что так.
— А сам Михайла? Необычный он какой-то. Давеча про татей объяснял, как будто бы сам в разбойной ватаге обретался, да не один год.
— Хе-хе… это он может! Он тебе так же и про князей расскажет, и про старцев ученых… да хоть про девок гулящих, хотя сам, как ты понимаешь, ни в одном из сих достоинств не состоял. — Илья сделал строгое лицо и назидательно вздел к небесам указательный палец. — Наука книжная — великое дело! А Михайла ее насквозь превзошел!
— Так книжной науке учиться надо, — заинтересованно заметила Аринка. — Неужто в Ратном такие наставники есть?
— У-у-у, это у нас, как нигде! Один отец Михаил чего стоит! Святой, истинно святой! Постами и молитвенными бдениями себя изнуряет, порой и излишне, погани языческой, как истинный воин Христов, противостоит, детишек наукам учит. Да если б только он Михайлу учил! Есть у нас еще… — Илья неожиданно заткнулся, словно чуть не ляпнул то, о чем следовало молчать, но потом бодренько продолжил: — Вот, к примеру, Андрюха Немой Михайлу сызмальства воинскому делу учит.
— А почему он не женат?
— Кто, Михайла?
— Да нет, Андрей.
— Ну… как тебе сказать… тут дело такое… — Илья на некоторое время примолк. — Ты ведь и сама, Аринушка, не знаешь, как удачно опекуна выбрала. Ты не смотри, что Андрюха безгласен да увечен, сестренки-то твои враз к нему привыкли. Детишки — они такие, будь даже у нашего Бурея дети, и то бы батюшку самым красивым да ласковым считали.
— А кто такой Бурей?
— Хе-хе… да есть у нас один… красавец писаный, ни в сказке сказать ни пером описать. Горбун. Бабы от одного его взгляда столбенеют. Вот и от Андрюхи тоже шарахаются…
— Так что ж ты Андрея с каким-то уродом равняешь? — не удержалась Аринка, задетая тем, как Илья это сказал. — С чего бы от него-то шарахаться? Он же добрый. А увечья… Мало ли воинов шрамами изуродовано, у Михайлы и то уже есть…
Илья поглядел на нее внимательно, усмехнулся:
— Правда твоя, Аринушка! Только вот ты это увидела, а другие и замечать не желают. Ну да это я так, к слову просто пришлось.
Так вот, об Андрюхе. Он ведь тоже из рода Лисовинов будет. Родство, правда, дальнее, но живет он в доме сотника Корнея как свой, семейный. Вернее, жил, сейчас-то он в крепость перебрался, наставничать в Младшей страже. Но случись что — на защиту твою и всего твоего семейства поднимется самая страшная сила в Погорынье во главе с самим сотником Корнеем. А это имя не только в Ратном уважением пользуется, но и язычников по лесам трепетать заставляет…
Слушая все это, Аринка хоть виду и не подавала, но чувствовала — не договаривает что-то обозный старшина. Уж больно часто разговор в сторону уводит и от вопросов, совершенно невинных и естественных, уклоняется. Неспроста это. То ли не хотел рассказывать какие-то подробности чужому человеку, то ли просто боялся. И все больше и больше склонялась к мысли, что он именно боялся. Не то чтобы дрожал от страха, но так… опасался. Для проверки своей догадки спросила:
— А к старым богам, славянским, у вас как относятся?
— Ну ты, баба… — Илья оглянулся, будто опасался, что их подслушают. — Ты лучше кого другого об этом спрашивай, да поосторожнее, не первого попавшегося.
Так Аринка ничего толком и не узнала: ни про жизнь женщин в воинском поселении, ни про Андрея. Одно только стало понятно — есть у них там нечто такое… ну как у нее с бабкой было — посторонним знать незачем.
А мысли продолжали одолевать.
Ворочаясь в ту ночь на телеге, Аринка снова и снова вспоминала все то немногое, что сказал про Андрея Илья, и решила, что непременно еще поговорит с обозным старшиной. Человек он вроде как болтливый, не злой, да и проговаривается, бывает. А еще прикидывала, что и как ей придется делать на новом месте, как станет она устраивать быт свой и своих родных, обдумывала предстоящие хозяйственные хлопоты. И пыталась прогнать внезапно появившуюся мысль о том, что судьба дает ей возможность как-то изменить свою жизнь. Казалось бы, все в бабьей доле предусмотрено, налажено, заповедано поколениями предков — какие там изменения, что менять-то? А ведь все два с половиной года, прошедшие после смерти Фомы, не покидало ее ощущение никчемности своего бытия, постоянно грызло и не давало опять выйти замуж и на этом успокоиться. Да и не думала Аринка, что сможет после Фомы кого-то еще полюбить, а без любви — не хотела. Терзалась из-за этого порой, сама себя убедить пыталась, что блажь это — живут же другие, ни о чем таком даже не помышляют, а дети пойдут — не до любви будет, не до раздумий о смысле своего бытия, но… легче было в полынью головой кинуться, чем против себя пойти! Уж такая уродилась, наверное… Спасибо, батюшка с матушкой не неволили, единого раза не попрекнули, хоть видела — переживают за то, что их дочь любимая себя словно заживо похоронила. Ведь бабий век-то короткий, и так уже не девочка — долго ли еще на нее глядеть будут? Вокруг девок молодых полно… Может, теперь, на новом месте, в окружении других, таких странных и непривычных людей, рядом с человеком, о котором она сейчас постоянно думала и который стал таким родным и близким, поймет она, в чем оно — ее жизненное предназначение.
И одновременно с этим на задворках сознания мелькало, что ее Андрей (она и боялась, и хотела назвать его своим, хотя бы в мыслях!), со всеми его странностями — не последний человек в таинственной пока крепости. Уважают его и побаиваются, к жене его относиться будут тоже с уважением, и за ним она будет воистину как за каменной стеной.
Аринка отгоняла от себя такие недостойные, как ей казалось, мысли, но ничего поделать не могла, а потом вдруг вспомнила то, что говорил ей как-то покойный муж: «Расчет чувствам не помеха. Расчет чувства подкрепляет, но чувства расчет направляют. И не дай бог начать какое-то дело, если чувства с расчетом не в ладах — добра не жди».
Обоз тем временем шел и шел, переправился через Случь и миновал Княжий Погост. Наконец Илья, с которым Арина с тех пор частенько беседовала при каждом удобном случае, сообщил ей:
— Ну все, последняя ночевка. Завтра после полудня в Ратном будем.
Утром Гринька, как обычно, подошел к сестре:
— Арин, Михайла сказал, сегодня на ночь мы в Ратном остановимся, в усадьбе Корнея Агеича. Утром в церковь сходим, а после обеда уже в крепость двинемся. Там и будем окончательно на житье устраиваться. Так что завтра, считай, на место прибудем.
Хоть и понимала Арина, уезжая из родного села, что прежняя жизнь ушла безвозвратно, но только сейчас осознала окончательно — все, пути назад нет. Новую начинать надобно… До этого она думала все больше об Андрее. Снова и снова возвращалась в мыслях к своей просьбе об опекунстве, переживала насчет правильности такого решения, а главное, терзалась вопросом: почему он согласился? То ли из одного чувства долга, то ли ухватился за возможность получить семью — хоть таким способом, то ли… Свои надежды она и про себя не решалась проговорить.
А вот теперь к ней пришли другие сомнения и переживания: каково им на новом месте будет? Как-то их в Ратном встретят, как на нее — чужачку, под влиянием мгновенного порыва напросившуюся в подопечные к члену рода Лисовинов, посмотрит глава этого рода — суровый и властный Корней Агеич? И дело даже не в его доброй или злой воле: к чужакам везде настороженно относятся, потому как непонятно — польза или вред от них будет роду. А ведь всяко еще обернуться-то может. Примут ли их в общину или прогонят прочь, а если примут, то кем, на каких условиях? Одиночке не выжить — это она знала твердо, так что хочешь — не хочешь, а приспосабливаться к новой жизни ей придется, если не ради себя, то ради своих близких. И… ради Андрея.
С этими мыслями она и въехала в широко открытые по случаю их прибытия ворота в высоком тыне, окружающем сгрудившееся на пригорке у реки то самое удивительное и пока непонятное ей воинское поселение — Ратное.
Пока обоз продвигался к центру села, Аринка, сидя в телеге с девчонками, с любопытством осматривалась вокруг.
Село как село — побольше, чем Дубравное, но обособленнее, что ли. Чувствуется, тут люди более закрыто живут, своим обычаем и порядком. Да и чужие, наверное, редко здесь появляются — уж очень далеко от проезжих путей. Оттого и тын вокруг села высокий, словно тутошние обитатели к обороне всегда готовы. Но в остальном — ничего особенного. Дома за крепкими высокими заборами приземистые, основательные, словно они, как и хозяева, настороже и в любой момент готовы от чужих защищаться.
Бабы толпились возле колодца на самом въезде, встречали обоз, но смотрели издалека. По лицам некоторых заметно было, что узнали своих, рады, но никто не подбегал к конным ратникам и телегам, не кидался на шею мужьям и сыновьям, не нарушал строгого воинского порядка, которому все здесь, похоже, так или иначе подчинено. Все терпеливо ждали, пока начальствующие позволят разойтись их родным по домам, тогда уж и поздороваться можно как следует, а пока изредка кто-то из женщин, просияв лицом, как будто ненароком взмахивал рукой, но и только.
Аринку с сестренками в телеге конечно же заметили сразу — видно, прочие были всем хорошо знакомы, а тут — бабы с детишками, посторонние, явно чужие.
Первой на них обратила внимание какая-то тетка с любопытными быстрыми глазами, вытянутым, по-своему красивым лицом, но необъятными телесами. Она стояла впереди всех и жадно рассматривала приехавших, словно боялась пропустить или не заметить даже самую пустячную мелочь. И ведь не выискивала глазами в строю или на телегах никого из своих, просто шарила взглядом, умудряясь, кажется, одновременно держать в поле зрения весь обоз, и буквально лопалась от любопытства — даже рот был слегка приоткрыт. Когда она разглядела наконец телегу, где ехала Аринка, то вытянула шею и затопталась на месте от нетерпеливого любопытства. Оглядела Ульяну, деда Семена, девчонок наконец зацепила взглядом Аринку, да так и впилась в нее глазищами, казалось — сейчас дырку протрет. Потом пихнула локтем в бок свою соседку, быстро затараторила ей что-то на ухо, и та тоже уставилась на чужаков, а за ними — и прочие.
Ох и неласковыми были эти взгляды! Ну да иных Аринка и не ожидала — чужаков ласково не встречают, да и знала уже от Ильи, что здесь холостых мужей не хватает, а молодых вдов и девок в избытке. Еще одна молодая да красивая вдова вряд ли кого обрадует. Впрочем, мужские глаза говорили совсем иное: пусть и много баб в селе, да все равно новая, собой пригожая равнодушной никого не оставит. К тому же почти все здешние, как приметила Аринка, были светловолосыми, оттого и ресницы с бровями казались белесыми, лица смазанными. А ее темные косы, с рыжевато-красным оттенком (как батюшка посмеивался — гнедой масти), хоть и не видны из-под повоя, зато издалека бросались в глаза темные, будто нарисованные брови и такие же ресницы, словно тонким угольком очерчивающие синие глазищи вполлица.
Знала она, что красива, другое дело, что после смерти Фомы красота эта ей больше неприятностей доставляла, чем радости. Вот и здесь — будь она неприметной серенькой мышкой, не смотрели бы сейчас мужи так откровенно, но и бабы на нее уже заранее не злобились бы. С некоторой тревогой Аринка подумала — какова-то окажется боярыня Анна Павловна? А вдруг тоже так же ревнива, как ратнинские? Илья-то сказывал, что в Михайловском городке она всем заправляет…
В этих тревожных думках и не заметила, как до усадьбы лисовиновской добрались.
Андрей подъехал, спрыгнул с коня, кивнул ей, снял с телеги девчонок. Аринка заметила, как потрясенно смотрят на эти, казалось бы, самые обыкновенные поступки многочисленные домочадцы, что вышли во двор навстречу прибывшим.
А вот главу рода Аринке разглядеть как следует не удалось. Видела, конечно, как он на порог вышел, с Михайлой и Андреем поздоровался, с Осьмой и Лукой заговорил, но невместно было его глазами протирать, даже и издалека, тем более что приметила — он-то на нее внимательно смотрел. И не понравился ей этот взгляд — добра в нем не было… То есть вначале-то Корней взглянул в ее сторону с удивлением и явным интересом, совсем по-мужски, хоть и не было в том интересе ничего зазорного. Просто дань отдал ее красоте, не более, а потом… словно переменилось что-то, не просто муж уже на нее смотрел — сотник. Настороженно, цепко. Так врага оценивают, не бабу. И хуже всего было, что взглядом этим он ее полоснул как раз после того, как Андрей к ним подъехал…
И еще одно поразило Аринку во внешности Корнея — увечье. Как-то и в голову не приходило, что сотником может быть одноногий калека. Невольно подумалось: это ж какой духовной силы человек, что смог такое преодолеть и во главе сотни удержаться? Такой ведь и к чужим слабостям снисхождения проявлять не станет. Так что, по всему видать, суров сотник Корней Агеич.
Вдобавок ко всем тревогам еще и с девчонками сразу пришлось разлучиться. Ключница Листвяна, которая устраивала их в большой и многолюдной усадьбе, подошла к их телеге с девкой-холопкой. Та сразу же увела деда Семена и Ульяну, покосившись с опаской на Андрея, стоявшего рядом. Листвяна же, с виду вполне приятная, аккуратная и крепенькая бабенка лет тридцати, беременная, как приметила Аринка, наученная бабкой различать такие вещи, хоть срок и небольшой еще, почтительная, как и подобает холопке к хозяйским гостям, первым делом сказала:
— Детишек велено к хозяйской внучке Елюшке свести, с ней побудут, пусть познакомятся. Не бойся, не обидят их у нас: сами и в баньку сведем, и накормим. А тебя я устрою в горнице, идем, скоро баня готова будет — с дороги помыться…
Аринка хотела было попросить, чтобы девчонок все-таки с ней разместили, но Андрей увидел ее обеспокоенное лицо и только кивнул успокаивающе. А потом легко подхватил на руки Феньку со Стешкой и сам их понес куда-то, не обращая внимания на то, какое потрясение вызвал этим среди и без того изумленно наблюдающих за ними домашних — даже Корней на крыльце замер, глядя ему вслед.
Ну зато хоть тут можно было не волноваться — плохого с девчонками уж точно ничего не случится, коли Андрей с ними…
Ключница Листвяна, надо отдать ей должное, свои обязанности выполняла безупречно: в доме царили чистота и порядок, горница, отведенная Аринке, была прибрана, постель застлана. Даже поинтересовалась, есть ли во что переодеться после бани — слышала уже, видно, что они погорельцы, да и решила, что вовсе без вещей остались. Ну так Аринка в дороге время зря не теряла — перешивала и переделывала кое-что из того, что в сундуках уцелело, да пересматривала то, что только слегка попорчено огнем — что-то можно было переделать для девчонок, с чего-то можно было спороть уцелевшие кружева, дорогие пуговицы и тесьму и перешить потом на новое платье. Но только тут она сообразила — добро-то их на телеге осталось! Пришлось идти во двор, искать свою поклажу. Листвяна предлагала проводить, но Аринка отказалась — сама, что ли, дорогу не найдет? Да и не пришлась ей эта баба по сердцу — что-то в ней хищное чувствовалось, на холопку не очень похожа, вот и хотелось от нее отделаться поскорее.
Телеги, что должны были идти дальше, в крепость, не разгружали, только коней выпрягли. Козочек их, что дед Семен привел-таки с собой, временно пообещал взять к себе на подворье Илья, пока у них самих с жильем не прояснится.
На нее никто внимания особого вроде бы и не обращал, хоть во дворе много народу толклось, включая и знакомых обозников, но все были заняты делом. Аринка шла между телег, высматривая свою, и вдруг прямо перед собой увидела самое настоящее чудище, словно ожила страшная сказка про лешего, что ей в детстве рассказывали. Она отпрянула, сердце оборвалось от ужаса: косматый горбун с висящими почти до земли руками, больше похожими на лапы, и страшный лицом, черный, заросший всклокоченной бородой. Главное же — глаза его: маленькие, глубоко посаженные, как у медведя-шатуна. Что-то звериное ей в тех глазах почудилось: кровь, смерть, жгучая ненависть. Он смотрел прямо на нее и чему-то злобно усмехался — до самого нутра пробрали ее тот взгляд и усмешка. Никогда и никто на нее так не смотрел! И главное, с чего бы? Ведь она ему не то что ничего не сделала — и слова сказать не успела. А вместе с тем видела Аринка, страх ее перед ним он явственно ощущал и получал от этого страха удовольствие. Захотела было крикнуть, на помощь позвать, убежать прочь, но тут вдруг поняла, кто это — рассказывал же Илья про ратнинского обозного старшину Бурея. Должно быть, это он и есть, небось пришел Илью проверить как старший — тот что-то поминал об этом в разговорах. И сразу успокоилась: каким бы злодеем он ни был, но ведь не чудище же, действительно, да и по делу тут, не за тем же, чтоб ее убивать в конце концов! И она хороша — шарахнулась от него. Негоже так. Взяла себя в руки, поклонилась, хоть сердце и колотилось где-то у самого горла, выдавила из себя улыбку как можно приветливее и, чтобы свой страх скрыть, заговорила:
— Здрав будь, муж честной. Прости, напугалась — не слышала, как ты подошел. Вот свою телегу найти не могу никак — не заметила, куда поставили…
Тут-то он и удивился: почти человеческое выражение в его медвежьих глазках промелькнуло.
— Ты кто? — не спросил, а прорычал.
— Ариной меня зовут. С обозом в Михайловскую крепость еду. Брат у меня там учится.
— Да это с Илюхиными отроками баба едет — у татей отбили их с сестренками! Михайло их к себе берет, — подал голос возница с соседней телеги и, не удержавшись, добавил: — Андрюха Немой над ними опекунство взял, так что теперь, считай, не чужие…
Если до того она своим обращением Бурея просто удивила, то сейчас, похоже, тот и вовсе обалдел. Даже рот приоткрылся, что, впрочем, не сделало его приятнее или добрее — таким он Аринке еще безобразней почудился, хотя казалось до этого, что больше некуда. Ох, и страшен Бурей! Не так внешностью своей страхолюдной, как душой. Страшен и темен…
Потом она видела издали, как горбун в стороне говорил с Ильей, похоже, распекал того за что-то. И Илья был мрачный и злой — впервые за все время…
Пока в баню сходила да поела — Листвяна принесла ужин ей в горницу, а не на кухню позвала, — уже совсем вечер наступил, но спать ложиться было еще рано, да и неспокойно на сердце — неопределенность какая-то чувствовалась. Что-то там сотник еще решит? И Гринька с Ленькой где-то пропали — не пойдешь же их по усадьбе искать? Да и не дело шастать вот так в незнакомом доме… Оставалось только сидеть и ждать, но вдруг нарочито громко, чтоб и она услышала, хозяин гаркнул где-то в глубине дома:
— Листя! А ну-ка… эту ко мне приведи!
Аринка сразу подобралась — вот оно, то, чего ждала… Ну сейчас все решится… Что ж, она была готова на любые вопросы отвечать — ей скрывать нечего.
В горнице сидели два немолодых мужа. Очень немолодых — наверняка имели уже взрослых внуков, но стариками их назвать язык бы не повернулся. Сила и бодрость в обоих не просто чувствовались — в глаза бросались. Оба, без сомнения, воины — осанку мужей, привыкших держать на плечах тяжесть доспеха, не спрячешь.
Одного из них Аринка уже видела — сотник Корней, во Христе Кирилл. Могучий муж, бывший когда-то синеглазым золотоволосым красавцем, легко заставлявшим трепетать девичьи сердца. Заматерел, как видно, уже в зрелые года, ибо в кости не широк, гибким и стройным был, а еще… живым и проказливым. Ох, и наплакались от него в свое время девки! Еще и сейчас чувствовалась в нем неуемная мужская сущность. По всему видать, погулял сотник на своем веку — не только с мечом лих…
Но и жизнь с ним неласкова была, от души побила, не только сединой да морщинами — вон, вместо правой ноги деревяшка, а левая половина лица от брови до самой бороды изуродована шрамом от рубленой раны, и как глаз-то уцелел?
И грозен, ох грозен — воплощенная смерть. Не страшен, а именно грозен — не пугает, а таков по жизни.
Второй… а вот этот страшен! И тоже не пугает, но… Не бывала Арина на языческих капищах, не видала идолов, а сейчас поняла: вот такие они, идолы, и есть. Каменное спокойствие и полное равнодушие — решит, по каким-то своим, совершенно непостижимым причинам, что должна ты умереть, и умрешь, а он и не вспомнит о тебе через миг; решит оставить жить — просто оборотится к чему-то другому, будто и нет тебя вовсе!
Но собой тоже хорош, хоть и не так, как Корней. Еще и сейчас видна в нем суровая красота, какой и года не помеха. Тоже обилен сединой, тоже могуч, но в кости широк, хотя и не кряжист. И есть в нем что-то такое… Непонятно как, непонятно чем, но дополняют они друг друга: чего недостает у одного, того в избытке у другого. Счастлив Корней, щедро его одарила судьба: этот-то грозный муж не просто друг и соратник, а вторая половина его сущности! Наверняка с детства соперничали, ссорились, дрались, но друг без друга не могли. И сейчас ей перед обоими, а не перед одним только сотником стоять придется!
Все это Арина охватила единым взглядом, едва войдя в горницу (спасибо бабкиной науке), глаза же на мужей поднять поостереглась: невместно, грубость — перед старшими в землю смотреть надлежит, пока не спросят о чем-либо, а уж тогда, отвечая, открыто глядеть. Неизвестно, как у них тут заведено, но старый обычай не подведет, он повсюду в силе, да и новый ритуал ему не прекословит.
Аринка перекрестилась на красный угол и склонилась в поясном поклоне, коснувшись пальцами правой руки пола.
— Здравы будьте, честные мужи!
— Кхе! Крестится, а на одеже знак Лады… И у Андрюхи глаза… не то шалые, не то пьяные. Приворожила, что ли? А? Аристаша, что скажешь?
— Не шалый он — томный.
— Томный, едрена-матрена… А не один хрен? Уехал Андрюха обычный, а вернулся… Ты его таким видал хоть раз?
В горнице повисла тишина, только время от времени раздавался какой-то непонятный звук, словно скребли деревом по дереву. Аринка слегка подняла глаза и увидела, что это Корней елозит по полу деревяшкой, заменяющей ему правую ногу.
То, что мужи не ответили на ее приветствие, Арину не обидело и не напугало — старшие в своем праве. То, что разговор начался с обвинения в ворожбе, тоже не удивило. Принять в общину чужого человека — дело непростое. Сначала смотрят не на то, чем он может быть полезен, — это выяснится потом, а на то, не несет ли он какого-то вреда или опасности. Это все Арина понимала и была готова, но вот то, в чем именно ее заподозрили…
И не за себя даже испугалась — за него…
Деревяшка снова поскребла по полу, а с той стороны, где сидел второй, названный Корнеем Аристашей, распространялось…
Учила бабка Аринку чувствовать окружающие предметы, не прикасаясь к ним и не глядя на них. Учила долго и говорила, что умение это важно. И вот сейчас исходило от Аристарха ощущение не как от живого существа, а как от остывшей печи — холодной, пустой, очищенной от золы, с выветрившимся запахом когда-то готовившейся в ней пищи. Неколебимое спокойствие, холод и пустота. Даже не просто пустота, а темная глубина ловчей ямы: сама не набросится, но терпеливо ждет, когда в нее свалится неосторожная добыча.
— Ну чего молчишь-то, Аристаш?
— Смотрю…
— Кхе! И чего видишь?
— Ничего… пока. А ты чего узнать хочешь-то?
— Я хочу знать: хозяин ли себе Андрюха или эта его уже…
— Вот и звал бы Андрюху…
— Репейка!!! А ну кончай выдрючиваться! Я вас всех сейчас…
— Угомонись. Я же тебя не учу, как сотню водить, вот и ты меня…
— Учишь!
— Ага. А ты меня так всегда и слушаешься.
— Бывает, что и слушаюсь…
— Вот и сейчас послушайся, Кирюш… Погляди-ка на нее сам… внима-ательно так погляди, умеешь же.
— Кхе! Ну… гляжу.
— И чего видишь?
— Баба, вдова… молодая, пригожая, ликом приятственна… Кхе! Даже очень приятственна! Шея, гляди-ка, без морщин, свеженькая еще… грудь высокая, налитая… упругая вроде бы… Кхе!
— Стан тонок, гибок… — продолжал Корней таким голосом, что казалось, вот-вот причмокнет губами от удовольствия. — Бедра широки, ноги длинные… э-хе-хе…
Корней по-стариковски закряхтел, и Арина догадалась, что он склонился на сторону, пытаясь разглядеть ее сбоку. Не удержалась и стрельнула глазами на сотника. Лучше б не смотрела, аж передернуло от отвращения! Знала она такие мужские взгляды — словно раздевают грязными липкими руками. Так и хочется после этого чистой водой омыться. Но Корней-то на первый взгляд вроде бы не из таких…
— Кхе! Не рожала еще… но сласть плотскую познала… позна-а-ла! — Корней заметил, что Арина подглядывает, и его взгляд мгновенно переменился — так смотрят, когда выбирают место для удара. Видят все сразу: на какую ногу тяжесть приходится, куда взгляд направлен, какая часть тела напряглась, обозначая начало движения… На врага так смотрят! Тело сработало само (опять наука пригодилась) — приготовилось уйти от удара, как только станет заметно его начало.
— Но с норовом бабенка… с норовом и… Андрюха, не суйся! Пшел вон, я сказал! — Позади Арины стукнула закрывшаяся дверь. — И под дверью не топчись, на двор ступай! Не, ты видал, Аристаша? Ты вообще себе представить мог, чтобы Андрюха когда-нибудь под дверью подслушивал? Едрена-матрена, да что ж это делается?
От одной мысли, что Андрей слышит все это, у Аринки сердце зашлось.
— Что делается, то и делается, Кирюш… Ну? Нагляделся или до дыр просматривать будешь?
— А вот и не нагляделся! Приятно больно. Когда еще доведется… Кхе!
— Ну гляди дальше, нам ведь не к спеху?
Арине показалось, что в спокойном почти до безжизненности голосе Аристарха послышалась насмешка.
— Дальше, дальше… едрена-матрена. Тоже мне, таинства великие! Горда, но не заносчива — себя понимает. Не ломали ее… или не смогли. Страха умеет не показывать — телу воли не дает, держит в узде. Учили, видать, хорошо, да и наставник хорош был… очень хорош, едрена-матрена. Да, так вот… Руки… руками не суетится, голова, шея… Кхе! Ну прям, царица — умеет держать. Стоит… едре… Аристарх, да она же не стоит — струится, как воин! Вроде и неподвижна, а постоянно перетекает!
— Вот-вот… А ты: «грудь налитая»… Ты бы еще про лоно мне рассказал, вот бы я заслушался!
Теперь насмешка в голосе Аристарха была уже совершенно явственной.
— Ну и язва ты, Аристаша… А ну-ка, девка… Тьфу, баба… как тебя… Арина, ну-ка, глянь-ка на меня.
И не надо бы, но Аринка не удержалась и, глянув Корнею в глаза, попыталась «прочитать» его, как обычно делала это с незнакомыми. И… если и «перетекало» что-то в ней, как сказал сотник, то мгновенно заледенело: смерть в тех глазах была! Ужас и тоска умирающего… нет, умирающих — десятков поверженных воинов!
— Кхе! Ишь разбежалась курочка… Не ждала такого? Познать она меня собралась, едрена-матрена… — Корней неожиданно перешел на крик: — Дура!!! Девчонка безмозглая!!! Меня еще сопляком в глаза умирающим глядеть заставляли!!! Ну? Понравилось?!!
Мог бы и не рвать горло, по сравнению с увиденным (или почувствованным?) никакие слова страшными быть не могли.
— Гляди, стоит. — Корней снова заговорил нормальным голосом. — Аристаш, ты только глянь: себя не помнит, а не сомлела!
— Хм… А на меня? На меня глянь, вдовица Арина!
Не подчиниться было невозможно. Казалось бы, страшнее быть уже не может, но это только казалось. Из глаз Корнея Ужас на Арину кинулся, а через глаза Аристарха Ужас Арину к себе потянул. Не было там смерти, не было страданий умирающих, не было вообще ничего, и это НИЧТО тянуло, засасывало… Как удержалась, откуда взялись силы сопротивляться притягивающей бездне?..
И вдруг отпустило ее. И оказалось, что на месте той жути, от которой тянуло холодом и хищной пустотой ловчей ямы, сидит обычный немолодой муж и весело (ВЕСЕЛО!) подталкивает сотника Корнея локтем в бок.
— Поляница![2] Слышь, Кирюха: поляница!
— Кто? Она?
— Да не сама она, конечно, но в роду поляницы точно были! Давно, но были.
— Ну?.. Кхе! Вот оно, как, значит… То-то я гляжу… Слушай, а знак Лады?
— Да я тоже поначалу засомневался, а как ты сказал, что ее хороший наставник учил, так и дошло наконец. Учил ее кто-то от Лады. Как уж так получилось, сказать не возьмусь, но думаю, что жрицу Лады из нее делать и не собирались, нет в ней ведовства, даже не начинали учить. Другое тут. Понимаешь, Кирюша, это ж редкость по нынешним временам — наследственный дар поляницы. Пусть и слабый, неполный, но ведь от рождения же, в крови растворенный! Видать, узрела какая-то жрица цветок редкостный, да и решила не дать ему дичком вырасти — взлелеяла, хоть и не на ее стезе тот цветок проклюнулся.
— Кхе… значит, не ворожея. А Андрюха-то? Неужто сподобился наконец?
— Повезло, видать… поляница-то в ней не все время видна.
— Да-а, повезло, узрел Андрюха в ней богатырское начало. Был там случай один, Аристаша… потом расскажу.
Корней на краткое время замолк, словно что-то обдумывая, потом заговорил снова:
— Вот что, Арина. Какими мы можем быть, ты поняла. Вижу, что поняла. А потому стращать тебя не стану, но помни: за Андрея с тебя спрошу, как за родного сына. Молчи, не отвечай! М-да… Кхе! Ну а ежели сладится у вас… одним словом, если, в общем, хорошо пойдет…
— Одним словом, — перебил Корнея Аристарх, — если осчастливишь нам парня…
— Да, верно! Так вот: дочерью родной для меня станешь! Ни в чем тебе отказа не будет! И опять молчи! Не надо ни отвечать, ни обещать ничего. Не порти нам с Аристашей… Кхе! Трепалом бабьим… Короче, ступай и помни. Ступай, я сказал!
На негнущихся ногах, забыв поклониться на прощанье, Арина вышла из горницы, но соображения не притворять до конца за собой дверь у нее все же хватило. Остановилась и замерла, прислушиваясь.
— Кхе! Ну и на хрена тебе весь этот циркус понадобился? А, Аристаш?
— Так скучно же, Кирюха, в кои-то веки лицо новое увидишь, а тут такая жемчужина, едрена-матрена!
— Эй-эй! А ну не трожь чужого!
— Едрена, Кирюха, матрена! И никак иначе! Нет, ты понял? В самый раз баба для Андрюхи! Я уж и надеяться перестал…
— Кхе! Я тоже… По этому бы случаю… А?
— А что? Можно! Даже нужно!
Дальше слушать стало уже неинтересно, да и ледяной холод в груди, оставшийся после «разговора», оттаять можно было только возле НЕГО.
И только тут до Аринки дошло, что она услышала.
Хотя сердце все еще колотилось от пережитого и ноги были словно чужие, но Аринка собрала все оставшиеся силы и взяла себя в руки, перед тем как выйти на крыльцо хозяйской избы. Негоже Андрею даже намек дать на то, что ей довелось пережить в горнице наедине с двумя этими мужами — не надо ему того знать.
Андрей, как и было велено, стоял во дворе возле самого крыльца. Увидел Аринку — к ней подался. И в глазах тревога такая, что ей жутко на миг стало: ко всему он готов. Но это напряжение почти мгновенно сменилось облегчением.
И опять не за себя — за него испугалась, хоть уже и задним числом. И ей бы не помог, и сам бы пропал.
Шагнула к нему навстречу, улыбнулась, отвечая на вопрос в его глазах:
— Хозяин-то ваш… строгий, но добрый. Расспрашивал меня самолично… Ну так и понятно, мы-то люди чужие, незнакомые, да с Гринькой он, наверное, уже побеседовал. Спасибо тебе, и впрямь как родных нас здесь принимают. — Увидела, что совсем Андрей от этих ее слов успокоился, и перевела разговор на другое: — А как девчонки?
Андрей коротко глаза прикрыл.
— Спят уже? — догадалась Аринка. — Поладили они с Елюшкой?
Андрей кивнул, и в глазах словно солнце отразилось — такими яркими они стали.
Ноги все еще плохо держали Аринку — и неудивительно после пережитого-то в горнице, но рядом с ним это тяжелое и страшное воспоминание отступало, отпускало, и приходило ему на смену осознание того, что приняли ее. Приняли!!!
И вроде все уже сказано, но она медлила, не хотела уходить — уж больно хорошо ей рядом с ним было.
И Андрей не уходил, смотрел на нее… И как смотрел! Не отпускали ее эти глаза… Но сам и шага навстречу не сделал.
Она чувствовала, что слишком долго медлит, уже и неприлично оно — так-то вот стоять, а сделать не могла ничего. И не хотела!
Вдруг что-то с грохотом покатилось по двору. Аринка вздрогнула и невольно взглянула в ту сторону, да и Андрей тоже обернулся. Оказалось, девка-холопка какая-то, споткнувшись, упала и выронила ведро, которое несла, оно и загромыхало. Аринке показалось — это потому, что их увидела, не иначе, оттого, должно быть, и споткнулась. А с чего бы тогда холопка эта, стоя на четвереньках, пялилась в их сторону с открытым ртом и вытаращенными глазами, но под взглядом Немого тут же побледнела, ойкнула и поспешно кинулась поднимать свое добро.
И вдруг с тихим ужасом поняла — не одна эта девка… во дворе же народу полно. И все на них смотрят, да как… Это что же, значит, они у всех на глазах так-то стоят незнамо сколько? Даже при воспоминании об этом у нее щеки огнем загорелись, хоть лицо платком закрывай да прочь беги. Только бабкина наука и выручила — справилась с собой, улыбнулась как ни в чем не бывало.
— Пойду я, Андрей, поздно уже…
Он тоже словно очнулся, кивнул ей в ответ. С тем и разошлись.
Если бы даже и не сказал вчера ничего Корней, оставил Аринку в неведении об ее дальнейшей судьбе, то сегодня по одному только обращению с ней холопов да приветливости прочих домочадцев все стало бы понятно. Но КАК при этом на нее смотрели! Еще бы — наверное, уже все слышали про их с Андреем вчерашние гляделки во дворе. Но ведь здесь-то он среди своих, а что же будет, когда и прочие узнают? В том, что узнают, и сомневаться не стоило, вчера уж, поди, постарались и обозники, и ратники, которые в походе были.
Что она не ошиблась, стало ясно сразу же, когда пошли в церковь. Хоть и много собралось народу — все домашние, уже знакомые отроки, Илья с семейством, Осьма — всех не перечислишь, и Аринка надеялась, что затеряется среди них, однако взгляды ратнинцев, встреченных ими на улице, безошибочно вылавливали именно ее и жадно ощупывали, она кожей их взгляды ощущала. Спасибо, с двух сторон братья Ленька с Гринькой были, да и Андрей тут же поблизости от них шел и, если ловил косой взгляд, брошенный в ее сторону, то так отвечал, что кое-кто и крестным знамением себя осенить норовил.
Да и свои тоже косились, хотя и исподтишка. Впрочем, свои больше с любопытством, кроме разве что Татьяны — невестки Корнея Агеича. Вот она явно отнеслась к новообретенным членам рода без восторга. Скрывала свою неприязнь, не смела, видно, свекру перечить, но такое Аринка всегда чувствовала. А вот мужа ее почему-то не было. Где он, интересно? Жена беременная, видно же, что трудно ей ходить — хоть и срок небольшой еще, а уже отекла вся, отяжелела. Листвяна-то тоже беременная, а будто летает.
Поймала себя на этой мысли и тоскливо вздохнула — сама-то судить не может, беременной так и не была, а ведь как мечтала родить Фоме сына! Бабка ей говорила, что рожать будет много и легко. Неужто ошибалась старуха? Нет, не могла! Уж это-то она точно знала и без ведовства — к ней за помощью все село тайком от попа бегало, особенно с женскими недугами. Почему же так и не родила? Неужто в Фоме дело было? Такое тоже случается, да ни один муж в том никогда не признается, даже самому себе.
В церковь пришли и все знакомые уже Аринке ратники с семьями. Благодарственный молебен по случаю удачного возвращения из похода, внезапно обернувшегося из торгового почти что воинским, грех было пропустить. А Аринка и за погибших родителей, и за прочих домашних еще раз хотела помолиться перед иконами, свечку за упокой поставить. К тому же здесь, в Ратном, в церкви не было отца Геронтия, которого она и раньше не жаловала, а уж теперь и вообще видеть не смогла бы. Хоть и стала, благодаря Михайле, несколько иначе глядеть на то, что он делал, но все равно не примирилась с этим, а потому радовалась, что теперь не придется каждый раз при входе в храм встречать неприятного попа. Вера-то Христова ей была близка и понятна — мать из книг церковных много читала, да и бабка не отвращала, наоборот, всегда говорила: вера Христова и есть Любовь, и Любовь эта миром правит. А церковь… что ж, церковь — это только люди…
Ратнинский пастырь — отец Михаил оказался совсем не похожим на тех, что довелось Аринке встречать раньше, хоть дома, хоть в Турове, где тоже приходилось каждое воскресенье ходить на службу, а раз в полгода — к исповеди. Да и Илья в дороге рассказывал, что отче человек достойный, ученый, а главное, его Михайла чтит как учителя. Аринка уже убедилась, что этому необычному отроку вполне можно доверять — в людях он разбирается так, что иному взрослому мужу недоступно.
Не то чтобы она так уж сразу доверием к батюшке прониклась, но почувствовала — искренен отец Михаил. Не по обязанности произносит заученные слова молитвы, а с душой и трепетом, все сказанное через свое сердце пропускает. И голос у него приятный, душевный, вот только сам он бледен, сух и немощен совсем — наверняка болен.
Впрочем, она и половины не слышала. Хоть и тесно было в церкви, но с того места, где она стояла, был виден Андрей. И хотя явно на него глядеть невместно было, но не могла удержаться, чтобы не покоситься в его сторону. И его взгляд на себе чувствовала, или это ей казалось только? Но только о том и могла думать, а потому почти и не заметила, как служба закончилась и все стали потихоньку расходиться.
Она и сама уже стала к выходу пробираться вслед за братьями и Андреем, да тут к ней Татьяна подошла и тихонько головой в сторону священника качнула:
— Отец Михаил тебя позвать велел… поговорить хочет. Мы тебя на улице подождем.
Аринка кивнула согласно и пошла к попу, досадуя про себя — не ко времени… Ей и вчерашней беседы хватило, отойти бы… Конечно, отец Михаил все равно захотел бы с новой прихожанкой поговорить, но она надеялась, что он не приметит ее сразу в толпе, дождется следующего прихода, но пастырь не стал откладывать в долгий ящик встречу. Аринка, грешным делом, думала, что и он привяжется к знакам Лады на вышивке, однако отец Михаил заговорил о другом:
— Слышал я уже, дочь моя, о беде, постигшей вас, — с искренним сочувствием сказал отец Михаил, когда Аринка, смиренно опустив глаза в пол, подошла к пастырю. — И молился уже о душах невинно убиенных рабов божьих. Перечисли мне их имена, данные при святом крещении, чтоб я в поминальник включил. Надеюсь, все они христианами были?
Аринка искренне поблагодарила, назвала имена родителей и домочадцев, погибших при налете, немало при этом удивившись — не ожидала, что здешний священник окажется столь заботливым и будет так печься о совершенно неизвестных ему людях, даже и не его прихожанах. Попросила только поминать отца ее, раба божьего Игната как воина. Бился он с татями оружно, при мече и щите и умер как воин.
Отец Михаил поглядел на нее удивленно и без одобрения, вздохнул:
— Ты, я вижу, дочь моя, убийство за доблесть почитаешь? Но ведь если бы он не поднял оружие, глядишь, столько невинных душ и не погибло бы. Тати грабить шли, бог дал бы, пощадили бы и твою матушку, и прочих ваших домашних… да и он бы сам, может, жив остался…
Аринка почувствовала, как при словах, которые уж никак не ожидала тут, в воинском поселении услышать, пусть и от попа, в душе у нее поднимается раздражение, но понимала — невместно спорить со священником, тем более в церкви, на людях, да и не докажет она ему ничего… Потому глаза спрятала, промолчала. А он продолжал:
— Да и сама не хочешь, вижу, в грехе человекоубийства раскаяться. Двоих ты убила, две души нераскаянные погибли.
Тут уже она не выдержала, хотя тоже ответила не так, как рвалось с языка:
— Защищалась я, отче. Один был убийцей моего отца, а второй… второй меня бы убить мог, кабы не опередила я его. Грех ли это?
— Грех! — убежденно сказал священник. — Убийцу отца твоего ты убила, когда он тебе самой уже не угрожал ничем, а мстить христианам не должно. Ибо сказано: «Мне отмщение, и аз воздам»! И тебе ли постичь промысел Божий? Вдруг да раскаялся бы убийца, душу свою спас? Ты же его этого лишила… А второго… Защищалась, говоришь? А не ты ли тех татей сама раздразнила своим непотребством?..
Ух, как Аринка разозлилась! И обидно стало до слез. Ну да ее поступок по достоинству только воины и могли оценить, а этот только подол задранный и увидел. Кабы не люди вокруг, она бы попу ответила. Но нельзя было, нельзя…
— Юдифь, чтобы голову своего врага добыть, и вовсе прелюбодеяние с ним совершила, и не считается то грехом…
— Так ты Юдифью себя возомнила? — поджал губы батюшка. — Гордыня…
— Даже в помыслах не было, — скромно потупилась Аринка, хоть внутри у нее все кипело от злости на этого святошу. — Но ее пример, отче, дал мне силы решиться на этот шаг.
— Сама не ведаешь, что говоришь! — Отец Михаил сурово покачал головой, но тему сменил. — Знаешь ли ты молитвы какие?
— Да, отче. — Аринка стала перечислять молитвы, какие заучила еще с матерью. Перечень был солидный, и отец Михаил явно подобрел. Но епитимью наложил — сколько-то поклонов отбить, молитв прочитать да поститься три дня. Аринка и не спорила.
Наконец она смогла выйти из церкви и даже дух перевела с облегчением — ну все, кажется… Поп ее разозлил своими нравоучениями и разочаровал. А она-то вначале понадеялась, что хоть тут священник окажется не похожим на ранее ею виденных, даже какое-то расположение к нему почувствовала. Но теперь он ей сразу отца Геронтия напомнил — видно, все они одинаковые. Конечно, чтобы не навлечь беду на себя и на всех вокруг, очиститься-то от пролитой крови надо было, раз больше не у кого, тут уж ничего не поделаешь. Но почему она должна еще и раскаиваться в убийстве татей, Аринка понять никак не могла. Хорошо, что церковь в Ратном, а они будут жить в крепости. Нечасто, должно быть, туда пастырь-то наведывается. Ну и слава богу! А молиться… молиться она и так сможет; Гринька сказал, часовенка там есть, да и священные книги и несколько икон уцелело из отчего дома, с собой привезены.
К счастью, едва выйдя из церкви, которая уже не казалась ей такой уютной и благостной из-за неприятного осадка от слов отца Михаила, первое, кого Аринка увидела на улице — Андрея и своих девчонок возле него. И сразу так легко и покойно на сердце стало, что сама себе удивилась. Впереди еще была дорога в Михайлов городок, там предстояла встреча с боярыней Анной Павловной, о которой ей братья все уши прожужжали, но почему-то теперь она была уверена — наладится их жизнь, ну не может не наладиться!
Ехать в крепость предстояло только после обеда, а из церкви они вернулись еще до полудня. Стешка с Фенькой переглянулись и наперебой затараторили:
— Арин, можно мы с Елькой пойдем поиграем?
— Ой, Аринка, а у Ельки та-акие куклы есть — мы таких никогда и не видели!
— Она нам вчера обещала показать, какие она наряды своим куклам сшила!
— Арин, а можно нам тоже будет таких сделать?
— Ну если вас хозяйка позвала, то отказываться негоже. — Аринка обняла младших сестер, прижала к себе на миг, потрепала их по волосам. — Идите, играйте, только из усадьбы не уходите, нам скоро дальше ехать.
Обрадованные сестренки чмокнули ее — одна в щеку, другая чуть не в ухо, и убежали, продолжая что-то возбужденно щебетать про необыкновенных кукол и их наряды.
Не успела, однако, Аринка дойти до телеги, как ее окликнул Илья. Он стоял в воротах лисовиновской усадьбы рядом с женой Ульяной — невысокой полноватой женщиной, которую она уже видела сегодня в церкви и еще там разглядела внимательно. Илья и сам ей понравился, и жена его была какой-то… основательной, что ли, надежной. Веяло от нее домашним уютом и теплом, хоть и заметно было, что жизнь бабоньке давалась нелегко: не старая еще, но лицо покрыто густой сетью морщин, на руках жилы выделяются — следы тяжелой работы, да и одежда не то чтобы небогатая, а совсем простая.
На круглом добродушном лице жены обозного старшины сейчас откровенно читались неуверенность и смущение. Она оглядывалась вокруг, как будто впервые здесь оказалась, нервно теребила в руках концы нового платка и заметно жалась к мужу, который и сам-то не слишком свободно чувствовал себя на лисовиновском подворье.
— Ну что, Арина Игнатовна, говорят, поздравить тебя можно? Все Ратное от слухов бурлит: сотник Корней чужачку в род, почитай, принял.
Аринка, однако, ответила на шутливую подначку Ильи неожиданно серьезно:
— Да нет, дядька Илья, не принял, просто дал понять, что препятствий чинить не будет, а уж как оно дальше сложится — от меня самой зависит. Покажу себя достойной, тогда и о приеме в род разговор можно будет заводить. Только вот…
— Что — только? — не замедлил с вопросом старшина обозников.
— Понимаешь, дядька Илья, сомнение меня берет. Слов нет, быть принятой в род Лисовинов — честь немалая, но не хочу я, чтобы девчонки и про свой род, про родителей наших забывали! Вот и ломаю голову, как тут быть.
— А что тут думать? — удивилась молчавшая до сих пор Ульяна. — Испокон веков бабы из рода в род переходят, чего ж тут такого-то?
— Ну если только за этим дело стало, — понимающе усмехнулся Илья. — Да, а чего это ты одна по двору бродишь? Сестренки-то твои куда делись?
— К Ельке побежали — кукол каких-то смотреть.
— На них уж все село насмотрелось, — засмеялась Ульяна. — Ну да они того стоят: их Михайла измыслил да сам же и сделал: деревянные, внутри пустые, друг в друга вкладываются — ну прям семья целая. Сейчас похожие, попроще только, у нас в лавке стоят.
— В какой лавке?
— Так у нас недавно туровский купец Никифор, Михайле нашему родной дядька, лавку завел, его приказчик здесь распоряжается, — с гордостью, как будто лавка была его собственная, ответствовал Илья. — У нас хоть и не город, но все ж таки и не дыра глухая.
Ульяна дернула мужа за рукав рубахи, он на мгновение сбился, нахмурился, но потом кивнул жене:
— Да помню я, помню все… Арина, баба моя совсем меня извела: скажи ей да скажи, чем это таким козочки ваши, что я вчера на подворье привел, от всех прочих отличаются, да как за ними ухаживать, да чем кормить. Расскажи ты ей, Христа ради, а то ведь я сам от таких расспросов козлом заблею.
— Да уж, козы у нас редкие. Батюшка самолично их откуда-то издалека привез, сказывал, еле сговорил хозяина продать ему такое диво. Не будут они вам в тягость-то? Уход за ними особый и не требуется, да и ненадолго это — всего на несколько дней только, пока на новом месте не устроимся.
— Да что ты, какая там тягость. Я о другом думала — у нас в Ратном таких никогда не было, не загубить бы ненароком.
— Ладно, бабоньки, вы тут и без меня языки почешете, а мне недосуг — Корней поговорить о чем-то со мной хотел за обедом, а то уж ехать скоро, — с важным видом заявил Илья и скрылся за дверью избы.
— Не покажешь мне, где у вас лавка-то? — Аринка обернулась к Ульяне. — Посмотреть хочется. У нас в селе не было; батюшка, ежели кому что надобно, привозил из города по заказу, да коробейники захаживали.
— Так и у нас раньше не было. Сотник устроил! — с явной гордостью похвалилась Ульяна. — Теперь не хуже чем в Турове — завсегда надобное купить можно. Я вот собиралась зайти сегодня — соли прикупить перед переездом да еще кое-что по мелочи. Из крепости-то не наездишься, а все с собой туда тоже не перевезешь — здесь у нас холопы остаются за хозяйством присматривать, пока урожай не убрали.
— Я тоже, может, чего пригляжу в хозяйство, собирались-то впопыхах, — оживилась Аринка.
— А что ж? Пойдем, конечно! — Видно было, что тут, на лисовиновском подворье, Ульяна чувствовала себя немного не в своей тарелке, ну и показать Ратное приезжей, о которой все село гудело, ей было лестно: то-то сплетницы обзавидуются.
Перед тем как уйти, Аринка остановила пробегавшую мимо холопку:
— Передай ключнице, что я с Ульяной в лавку схожу, вернусь скоро. Пусть сестренки мои не тревожатся, если что…
Девка только кивнула, а обе женщины вышли за ворота и не торопясь пошли по улице, продолжая вроде бы пустой, ни к чему не обязывающий разговор, после которого, однако, многие становятся подругами на всю жизнь.
— Так что там ты про кукол начала рассказывать?
— Ну как же: как сделал их Михайла да подарил Ельке, она с ними, почитай, и не расстается: постоянно возится, спать, говорят, с ними ложится, разве что в бане их не моет, боится — краска облезет.
— И что тут такого? Все девчонки с куклами играют, мои сестренки тоже…
— Э нет, тут другое дело — куколки-то те семью изображают, специально так сделаны, от старшей до самой маленькой. А Елька с теми куклами не расстается… Бабы-то как приметили это, так у колодца языками и заработали: понятно же, что неспроста это — детская душа чистая, безгрешная, вдруг да наворожит она в семью еще младенцев.
— Ой, и вправду! — От удивления Аринка даже остановилась. — Татьяна-то, невестка Корнея Агеича, в тягости. Видела я ее сегодня.
— И не только она, — многозначительно отозвалась Ульяна. — Листвяна тоже.
— Вот оно как… Значит, не забылась еще эта детская ворожба, помогает бабам. У нас-то в селе про нее, почитай, и не вспоминали, поп бы замучил укорами да епитимьями… а мне бабка моя сказывала… Ну так и дай бог им обеим здоровых младенцев.
Аринка с Ульяной одновременно перекрестились, переглянулись с улыбкой и пошли дальше.
Надо заметить, что с появлением в Ратном лавки жизнь завзятых сплетниц несколько затруднилась. Если раньше собирать новости можно было у колодцев, у церкви да на мостках, где белье стирали, то теперь к этим местам добавилась еще и лавка, возле которой даже по летнему времени, несмотря на страду, почти всегда было с кем от души почесать языком. Варвара, самая главная ратнинская сплетница, после ее открытия буквально разрывалась на части, ежедневно решая очень непростую задачу: куда пойти в первую очередь? Вопрос: «А надо ли идти?» — перед ней не стоял никогда. В тот день она угадала правильно. Во всяком случае, сначала она подумала именно так…
Далеко идти и не надо было: лавка, оказывается, располагалась совсем рядом с лисовиновской усадьбой, в бывшей избе Андрея — Ульяна мимоходом упомянула об этом, и у Аринки от одного этого, совсем пустякового вроде бы замечания потеплело на сердце. Хоть и не его уже это дом, но ведь она войдет туда, где был ЕГО родной очаг… словно благословения попросит. Может, когда-нибудь и доведется самой для него огонь развести? Дай-то бог…
Долго радоваться, впрочем, ей не пришлось: стоило им только подойти к распахнутым воротам, как Ульяна замедлила и без того небыстрый шаг, прервалась на полуслове и совсем уж было собралась поворачивать обратно, да Аринка придержала ее за рукав.
— Ты из-за этих, что ли? — кивнула она в сторону нескольких баб, которые что-то весьма оживленно обсуждали, стоя у входа в лавку, но, завидев их, замолчали и уставились во все глаза. — Кто-то из них тебя задевал, да?
— Да не то чтобы задевали, — неохотно ответила Ульяна. — Они все жены ратников, а Илья мой еще совсем недавно обозником был, так они никак привыкнуть не могут, что я им ровней стала. Ведь привяжутся сейчас… Варвару еще не ко времени принесло — уж она-то не смолчит.
— Ну если так уж считаться, то это они тебе не ровня. — Аринка скептически поджала губы, разглядывая уставившихся на них баб. — Ты повыше их будешь, твой муж — обозный старшина и наставник, и Лисовину крестный брат. Так что не робей — задевать меньше будут. А мне сворачивать и подавно нельзя: хочешь не хочешь, а придется сразу же показать, что не дам я себя в обиду, иначе заклюют. Ну да ладно, сейчас увидим, у кого язычок-то острее заточен.
Первой голос подала та самая баба, которая вчера смотрела из толпы на приезжих жадным взглядом завзятой деревенской скандалистки. Видно, это и была главная местная сплетница Варвара, которую Ульяна опасалась.
— Ты, что ли, будешь та самая вдовица Арина, которую Немой в походе подобрал? — протянула она насмешливо, окидывая чужачку оценивающим взглядом.
Аринка напустила на себя простодушный вид, даже рот чуть приоткрыла, захлопала глазами с выражением наивной невинности на лице и спросила с искренним удивлением:
— Не тво-о-ой? А что, там и твой был? Прости, не заметила. У нас в Дубравном дубов много, одним больше, одним меньше. Да и не знаю я, который из них твой-то был?
Аринка еще только начала говорить, а на лице Варвары уже появилось выражение презрительной жалости, ведь судьба пришлой была предопределена заранее: быть обсмеянной и униженной, чтоб сразу место свое поняла и не заносилась. Смысл ответа до первой ратнинской сплетницы дошел только тогда, когда вместо поощрительных смешков она услышала за спиной тишину. Бабы, затаив дыхание, ждали продолжения, прекрасно понимая, что первый отпор Варвару, при ее-то опыте, смутить не должен. Наоборот, только раззадорит, а значит, забава удастся на славу!
Аринка тоже в этом не сомневалась, но совершенно не боялась. Варвару она поняла прекрасно, случалось и не таких окорачивать в Турове — там ей не раз приходилось за себя постоять. Красивая молодая чужачка, не городская, а из дальнего села, да замужем за красавцем Фомой, по которому, что уж там говорить, сохли и девки, и молодые вдовы. Спасибо бабкиной науке — отбилась, а уж тут-то…
— Да уж! Конечно не мой! — Варвара тем временем задорно подбоченилась и оглянулась на подруг: — Уж мой-то тебя, бесстыдницу, в чем мать родила на руках таскать не стал бы. Тем более на глазах у отроков.
— Так это ты про Андрея Кириллыча, что ли, любопытствуешь? — просветлела лицом Аринка, будто только сейчас догадавшись, о чем ее спрашивают. — А я-то не пойму никак… Ну да он уж точно не твой! — согласно кивнула она Варваре. — Ты-то ему зачем? — И, критически осмотрев соперницу, проговорила вроде как про себя: — Да такое не то что поднять — волоком дотащить не всякому под силу! Если перекатить только…
В толпе баб кто-то прыснул, видимо представив себе описанную Аринкой картину. Варвара снова выдержала удар: хоть кровь и прилила к щекам, но ни голос, ни осанка ее не изменились:
— А ты и обрадовалась! Хоть какой, да все ж таки муж потрогал, не побрезговал… после других.
— Ну так ежели ему другие все, как ты, попадались… — сочувственно покивала ей Аринка. — А я-то удивлялась, что он не женат… Ну да такой воин, из рода высокого, на кого ни попадя и не посмотрит…
— Ну ты, потас…
— И как твой-то муж справляется, даже удивительно, — продолжила Аринка, словно не слыша противницу. — Это ж от такого счастья и очуметь недолго!
Оглушительный хохот прервал ее на полуслове. Некоторые даже слезы утирали, так их пробрало. Какие-то слова Арины явно попали в «убойное место»: Варвара побагровела и, набрав полную грудь воздуха… выдохнула его, так и не произнеся ни звука.
Причины этого Аринка не поняла, но воспользовалась представившейся паузой, чтобы оглядеться. Во дворе заметно прибавилось народу: кто-то вышел из лавки, да так и остался на крыльце, стараясь не пропустить ни слова, кто-то мимо ворот проходил да подошел поближе, привлеченный собиравшейся толпой. Мужи, правда, до сих пор делали вид, что их мало интересуют бабьи перепалки, хотя некоторые уже посматривали с интересом, ухмылялись в усы и явно ждали продолжения. Несколько баб, подошедших чуть позже, собрались вместе и тихо переговаривались, но что-то не спешили поддержать Аринкиных противниц и стояли хоть и близко, но все-таки особняком. Они и до этого откровенно посмеивались, глядя на односельчанок, а сейчас хохотали громче всех.
Чтобы оценить все это, Аринке хватило нескольких мгновений — тех самых, когда, оглушенная ее отповедью и хохотом односельчан Варвара хлопала глазами и разевала рот, впервые, вероятно, не находя слов в ответ. Она давно привыкла, чтобы смеялись не над ней, а вместе с ней, и теперь совершенно от того растерялась, не зная, как быть. К тому же ее сбивало с толку по-прежнему приветливое, немного сочувственное выражение лица Аринки, совершенно не соответствующее тем словам, что как будто отхлестали ее по щекам у всех на виду. Да и произнесены они были не в запале и не со злом — будто мимоходом, с милой улыбкой, слегка снисходительно. ТАК скандалить Варвара не умела и была совершенно выбита из колеи, это сразу в глаза бросалось. Остальные бабы тоже замолчали, пытаясь осознать происходящее: они привыкли к стычкам с криками, бранью, взаимными обвинениями, порой совершенно нелепыми, но сейчас скандал получался какой-то… неправильный, непонятный, так что даже те, кто уже был готов заклевать пришелицу, примолкли.
Возможно, Варвара и попыталась бы продолжить, но неожиданно у нее из-под локтя вывернулась какая-то мелкая бабенка весьма неряшливого вида.
— А-а-а! Потаскуха!!! Блудить сюда приперлась!!! Мужей наших… — заголосила она с такой неподдельной злобой в голосе, что Аринка удивилась. Остальные, да хоть вот и Варвара, тоже неласково смотрели, но не так: их неприязнь была как раз вполне объяснима и вписывалась в обычай, но не больше. А у этой все так и кипело внутри, словно приезжая ей самой в чем-то поперек встала.
— Ой, а что это такое? — с искренним интересом спросила она, одарив распустеху лучезарной улыбкой.
— Где? — Та от неожиданности обернулась назад — посмотреть, что это там углядела ненавистная чужачка.
— А что это у вас такое крикливое и чумазое? — поверх головы новой противницы поинтересовалась Аринка у тех баб, что громче прочих смеялись над Варварой.
— Да это Лушка Безлепа! — весело ответила ей одна из них, явно наслаждаясь происходящим — судя по всему, эта самая Безлепа давно тут была всеобщим посмешищем. Оттого, видать, и к Варвариной компании примкнула, чтоб прочие не заклевали.
— Ты дурочкой-то не прикидывайся… — вякнула было Безлепа, растеряв первоначальный разгон, но не желая останавливаться. Опыт Варвары ее ничему не научил; остальные-то, кто поумнее, помалкивали.
— Так приходится под тебя подстраиваться, — ласково улыбнулась ей Аринка, — у тебя-то оно само получается.
— Умная больно! — снова срываясь на возмущенный визг, выпалила Лушка в лицо Аринке, опять распаляясь. — Ежели на Немого нацелилась, так того добра и не жалко! Этого лисовиновского цепного пса бери, а других не замай!
Хоть и разозлилась Аринка, что эта баба смеет так Андрея задевать, но даже бровью не дрогнула, наоборот, улыбнулась ей еще ласковее, словно дорогой подруге. И не сказала — пропела в ответ:
— Преданность да верность мужу не в укор, а воину цепь не наденешь. Вот иных кобелей шелудивых только на цепь и сажать, да и то без пользы: все на сторону смотрят. Но ты не кручинься, мне такие без надобности, только под ногами путаются. Хотя… — Аринка окинула задохнувшуюся от ее слов бабенку жалостливым взглядом, вздохнула с сомнением и покачала головой: — Ведь все равно по чужим дворам бегать не перестанет. Может, где и пожалеют, кость какую кинут, раз дома-то помоями потчуют. Вон, я гляжу, у голубка-то твоего ненаглядного и клюв уже заржавел от такой жизни собачьей, — и кивнула на пояс своей противницы.
И опять ее слова были встречены дружным хохотом со стороны тех баб, что стояли чуть в стороне; Варварины подружки и те уже откровенно усмехались. Веселились и зрители, собравшиеся поглядеть на бабий скандал; даже мужи теперь не скрывали своего интереса, а некоторые так и вовсе глядели с одобрением на Аринку, которая продолжала сохранять на лице откровенно сочувственное выражение.
Безлепа же вспыхнула до корней волос, растерянно оглянулась на товарок, ожидая от них поддержки. Те, однако, ей на выручку не спешили, зато со стороны второй стайки баб раздался задорный голос:
— Эй, Безлепа! А ведь угадала вдовица Арина про помои-то! Недаром твой Прокоп миску с подгорелой кашей намедни в сердцах тебе на голову надел!
— А у голубка-то твоего и правда нос заржавел. Смотри, скоро и хвост заржавеет! — сквозь смех выкрикнула другая.
— Заржавеет и отвалится, — добавила еще одна бабонька к всеобщей радости.
— Хво-о-ост, говоришь? — не выдержала Лушка, оборачиваясь к последней насмешнице. Мгновенно позабыв про Аринку и явно вспомнив старую обиду, она заголосила уже в ее сторону:
— А ты-то куда лезешь, коза блудливая?! Думаешь, не знаю, с кем ты на сеновале кувыркалась?!
— Ты лучше за своим обормотом следи, помойка ходячая! — тут же раздалось в ответ. — Тебе недостает, так другим не завидуй! Сама виновата!
Видать, намек пришелся не в бровь, а в глаз, Лушка опять развернулась и накинулась на другую бабу, стоявшую до того прямо у нее за спиной:
— А тебя я и вовсе в нужнике утоплю, кикимора рыжая! Если еще хоть раз рядом с моим…
— Да он тебя раньше утопит в тех помоях, что ты на стол подаешь! — не осталась в долгу та.
— Потаскухи!!! — сорвалась на визг неряха. — Все знают — и ты, и твоя сеструха на передок слабы! А ты, Глашка, только и думаешь…
— Сама ты муха навозная! Да кому твой опарыш лысый надобен! — насели те на Лушку уже вдвоем.
Аринка успокоилась и отшагнула немного в сторону. Дело было сделано. Бабы сцепились между собой, позабыв про нее. Обычное дело — чтобы посильнее уязвить обидчицу, в ход идут как справедливые, так и выдуманные обвинения и попреки, ни малейшего отношения к тому, с чего началась ругань, не имеющие. Да и неважно уже бабам, что говорить, главное — высказаться.
Скандал, как костер, продолжал разгораться, уже чуть ли не в десяток голосов оповещая округу о подробностях ратнинской жизни за последние несколько лет. У кого-то свинья в чужой огород залезла; у кого-то капуста аж в позапрошлом году, вместо того чтобы закваситься, стухла; у кого-то дочка хромая и ни в жизнь замуж не выйдет; кто-то с мужем в погребе любился (другого места не нашли); кому-то ворона на голову нагадила (знает, куда гадить, птица мудрая).
Аринка некоторое время поколебалась — уходить от греха или остаться, а потом склонилась к уху Ульяны:
— А чего это я сказала такого, что над Варварой все хохотать начали?
— Да мужа ее как раз и кличут Чумой, — усмехнулась Ульяна. — Угадала ты ловко — и правда совсем чумовой он у нее. Да и она… У нас ее еще никому не удавалось заткнуть. Как ты-то умудрилась? — начала было Ульяна, но вынуждена была прерваться, потому что крики и визги переросли уж и вовсе в дикие вопли. Оказывается, Лушка, не выдержав словесного поединка со своими противницами и исчерпав все слова и оскорбления, вцепилась ближайшей в физиономию, за что тут же получила затрещину от второй. Пострадавшая от нее баба, издав протяжный вой, еще и добавила, так что Безлепа отлетела на несколько шагов и со всего маху наступила на ногу стоявшей в стороне дородной бабище — широкой в кости и сложения весьма не малого.
— Куда прешь, лягуха тухлая?! — рявкнула та на скандалистку и отвесила ей такой мастерский удар кулаком по уху, что несчастная Лушка, запутавшись в юбке и споткнувшись, полетела дальше, но уже вперед головой, и врезалась в трех молодух, до этого не принимавших никакого участия в драке.
— Бодаться вздумала, коза безрогая?
— Ах ты, корова мокрохвостая! Я те щас хвост-то на рога живо накручу!
А молодуха, сбитая Лушкой с ног, падая, заверещала и, широко взмахнув руками, задела ожерелье на груди Варвары. Нитка лопнула, и бусины рассыпались прямо в пыль.
— Ты чего, курица ощипанная, творишь?! — ахнула та и, мимоходом пнув ногой упавшую бабу, рванулась на Лушкину обидчицу:
— Из-за тебя все, кобыла лядащая!
— Катьку не тронь, беременная она! — взвизгнули сзади сразу две бабы, кидаясь на свою лишенную украшения товарку.
Вскоре перед крыльцом сельской лавки кричала, визжала и крутилась, словно в хороводе, безобразная бабья драка, втягивая в свой круговорот все новых участниц. Одна рванулась было вытащить из этой кучи-малы пострадавшую то ли дочь, то ли сестру, но ненароком встряла между двумя вцепившимися друг в дружку противницами и только успевала отмахиваться от них. Еще одной, по неосторожности подошедшей слишком близко, неожиданно заехали по носу, она рванулась дать сдачи, да так и растворилась в свалке. На кого-то упала вырвавшаяся из этого кипящего котла молодуха с совершенно безумными глазами, в растерзанной одежде, пытаясь устоять на ногах, дернула за руку, ее оттолкнули, но через мгновение обратно в толпу влетели уже двое.
Растрепанные бабы в запале сыпали проклятиями и обвинениями, рвали друг с дружки платки, вцеплялись в косы и норовили выцарапать противницам глаза, да и кулаками махали вполне споро — уже кое-кто выл в стороне, держась за разбитое лицо или еще какую пострадавшую часть. Раскатились в пыли еще чьи-то порванные бусы, трещали рубахи, а наблюдающие за этим буйным весельем многочисленные зрители не торопились прекращать побоище — себе дороже будет.
В общем, бабы самозабвенно выясняли отношения, напрочь забыв про Аринку, а она по-прежнему стояла в сторонке с невинным и немного отстраненным видом, удивленно наблюдая за происходящим — такого она еще не встречала.
Ульяна, хоть ей такое и не в диковинку было, откровенно маялась и высматривала кого-то, кто смог бы остановить побоище — может быть, именно потому, что не раз видела, до чего оно в конце концов довести может.
— Слава богу, что не у колодца мы сейчас!
— А чем здесь лучше-то? Думаешь, в колодец могли кого-то ненароком толкнуть?
— И это тоже… Был у нас случай… Баба одна непутевая с пьяных глаз младенца своего в колодце утопила.
— Батюшки-светы! Это как же надо было упиться-то? — Аринка ахнула и перекрестилась.
— Ну… в семье не без урода… Есть у нас такая, Донькой зовут. Увидишь — сразу ее узнаешь, не ошибешься. Бабы, когда услышали про такое, ее коромыслами чуть насмерть не забили, с трудом растащили их. Потом полсела в синяках да царапинах ходило. И сейчас, боюсь, разойдутся бабоньки… Ну наконец-то, вот он-то и управится!
После такого невнятного восклицания Ульяна решительно направилась в сторону ворот. В них, сложив руки на груди, щерилось в страшной ухмылке вчерашнее чудовище, так напугавшее Аринку, — ратнинский обозный старшина Бурей. Что уж ему говорила Ульяна, не давал услышать шум драки, заметно было, что Бурей сам удивлен Ульяниной смелостью, однако же выслушал ее, ухмыльнулся еще шире, кивнул и… как-то вмиг оказался рядом с визжащей и орущей бабьей свалкой. От свиста заложило уши, но увлеченные друг другом бабы не сразу сообразили, что происходит. Тогда Бурей не глядя схватил двух ближайших к нему кумушек за шкирку и, будто кутят, швырнул в самую кучу-малу, сбив ими еще нескольких.
— Р-р-разойдись! — рявкнул он на оглядывающихся в недоумении баб, которые по одной вываливались из общей толпы.
Какая-то молодка, разгоряченная дракой, попыталась было огрызнуться в ответ, но Бурей только ощерился и зарычал уже совершенно по-медвежьи. Вот тут-то до баб и дошло, КТО стоит рядом. Драка, будто по команде, прекратилась, а ее участницы, разом забыв все свои споры, как переполошенные куры бестолково заметались по двору — казалось, в ужасе они не сразу сообразили, в какой стороне ворота. Пораженная Аринка, не веря своим глазам, смотрела, как они дружной толпой (и не подумаешь, что только что от души метелили друг друга) наконец рванули на улицу. Визг при этом стоял такой, что свист Бурея тихим шелестом казался.
Бабы, не успевшие в числе первых выскочить со двора, с испуганными криками вдруг шарахнулись в сторону, прижимаясь к одной из створок. Ульяна с Аринкой изумленно глядели на происходящее, не понимая причины столь странного поведения, но в следующее мгновение в опустевшем проеме ворот показался Андрей Немой. Бабы с опаской проскакивали на улицу, стараясь держаться подальше от него и обмахивая себя на ходу крестным знамением.
— Господи, Пресвятая Богородица! Что деется-то! — Ульяна изумленно переводила глаза с Аринки на Немого и обратно. — Арина, да ведь он… он за тобой сюда пришел!
А Андрей и правда поверх голов мелькающих перед ним баб глядел на нее. Неужто, заслышав шум драки, решил, что и она в нее встряла? Аринка успокаивающе улыбнулась ему в ответ, заметив краем глаза, как уставились на нее при этом окружающие, даже у Бурея лицо как будто вытянулось и ухмылка пропала.
Из-за скандала Аринка с Ульяной в лавку так и не зашли, после всего случившегося посчитали за лучшее вернуться от греха подальше. Андрей все-таки проводил их обратно на усадьбу, чем окончательно поверг в столбняк всех присутствовавших перед лавкой односельчан. Впрочем, сам он будто и не замечал потрясенных взглядов зевак, да и Аринка сделала вид, что внимания на них не обращает.
А в воротах лисовиновской усадьбы на нее налетели сестренки и затеребили:
— Ой, Аринка, а каких кукол нам показала Елька!
— У нее каких только нету!
— Аринка-а, ну Аринка же!
Пришлось на ходу распрощаться с Ульяной, поблагодарить Андрея и, подхватив сестренок за руки, идти на женскую половину дома — обед уже был готов.
— Ну так что там за куклы, а? Деревянные да складные?
— Ой, а ты откуда знаешь? Тебе тоже их показали? — с подозрением протянула Стешка.
— Нет, не показали, а рассказали — жена дядьки Ильи, тетка Ульяна.
Девчонки с облегчением вздохнули, переглянулись и опять задергали Арину за рукава рубахи.
— Деревянная куколка у нее есть, да… А еще… ой, Арин, мы та-акую видели…
— Да ладно, рассказывайте уж, не томите, — подыграла им Аринка, и довольные сестренки захихикали, а потом одновременно выпалили:
— У Ельки кукла с нарядами есть!
— И что? Они же все одетые делаются, — не разделила их восторга Аринка.
— Да нет же, ты же ничего не понимаешь! — возмущенно загалдели малявки. — У этой куклы наряды СНИМАЮТСЯ! И их много — разных! Правда-правда! Ты таких никогда и не видела!
— Как это — снимаются? — Аринка и в самом деле ничего не понимала: куклу-то шьют вместе с ее нарядом, он — часть самой куклы, сними его — и что останется? А девчонки продолжали щебетать:
— Ой, Арин, а какие лоскутки там у нее есть! Елька говорит — у нее матушка лучше всех здесь шьет, а ткани ей аж из самого Турова привезли.
— Арин, а нам можно будет таких же кукол? Мы сами сделаем, правда-правда! Ты нам только… это… лоскуточки дашь, а? — Фенька на ходу забежала вперед и, умильно улыбаясь, просительно заглянула в лицо старшей сестре, а Стешка потерлась носом о ее руку. У Аринки слова комом в горле застряли.
Молодая женщина остановилась, обняла обеих сестренок сразу, прижала их к себе и серьезно сказала:
— Будут у вас такие куклы, как вы захотите! Обязательно будут! Дайте только до крепости добраться и на месте устроиться — вместе сделаем! — сказала, как зарок дала, только сама не поняла, кому она это пообещала, им или себе.
После обеда заметно уменьшившийся обоз двинулся в сторону крепости. Аринка, сидя на телеге, проезжающей, как и вчера, через село, снова ловила на себе взгляды встречных ратнинцев. Пожалуй, пялились на нее теперь больше, но… совсем иными уже были эти взгляды. Любопытные и заинтересованные мужские, порой не ласковые бабьи — вон и Варвара с подругами стоит, косится… У многих морды поцарапанные, да синяки уже наливаются… Лушке-то больше всех досталось, но тоже здесь отирается, злобится.
Но кое-кто из баб смотрел весело, даже с одобрением, а на сгрудившихся возле Варвары подруг поглядывали и посмеивались. Но не в этом даже дело-то, просто НЕ ЧУЖАЯ она теперь для них, вот что главное! И в усадьбе… Вспомнила, как перед самым отъездом, когда первые телеги уже трогались со двора, поймала на себе взгляд Листвяны. Утром ключница совсем иначе смотрела, не так равнодушно, как вчера, а с интересом, словно только что увидела. Но теперь и еще кое-что появилось в ее взгляде: как будто старая волчица оценивала молодую, не соперничая, нет, скорее признавая.
— Матушка! Мишаня с Осьмой возвратились!
В горницу к Анне Павловне влетела Машка, с порога сообщила новость и явно собралась добавить что-то еще, но ее перебила заскочившая следом Анька-младшая:
— И бабу какую-то с детишками привезли! В телеге на пароме сидят!
Встревоженная Анна отстранила продолжающих тараторить дочерей и вышла из горницы. На крыльце она появилась как раз в тот момент, когда в крепостном дворе раздался громкий голос дежурного урядника:
— Академия, смирно!!! Господин старшина! За время моего дежурства никаких происшествий не случилось…
Анна всмотрелась в сына, принимающего доклад дежурного урядника, и в Андрея Немого, с обычной своей невозмутимостью возвышавшегося в седле рядом с Мишаней.
— Вон баба-то! — раздался за спиной голос Аньки. — Гляди, вон в телеге сидит…
— Молчать! Команда «смирно» была! — бросила Анна Павловна через плечо, но глазами невольно повела в сторону въезда в крепость. Там действительно стояли телеги, которыми правили отроки с купеческого отделения. На первой из них за спиной возницы сидела молодая женщина с двумя девчонками.
— Академия, вольно!
Доклад закончился, Андрей махнул конным отрокам, указывая им путь к казарме, Илья что-то скомандовал возницам, и телеги одна за другой начали заезжать на крепостной двор. Все занялись привычными и понятными делами, лишь один Григорий, въехав в крепость, остановил телегу, явно не зная, что делать дальше.
Привычно цыкнув на дочерей, чтобы не бежали, а выступали степенно, Анна Павловна спустилась с крыльца и пошла навстречу спешившемуся сыну. Выглядел Мишаня бодро и что-то оживленно объяснял недовольному Алексею. Приблизившись на несколько шагов, Анна начала разбирать его слова:
— Да помню я, что купеческих в бой пускать нельзя, но не было никакой опасности! Сам же видишь: никто даже не ранен, да и вояки там были еще те! Вон, даже Арина, — Мишаня мотнул головой в сторону телеги Григория, — двоих уложила! Одного из охотничьего лука, а второго топором… Здравствуй, матушка! — Мишаня поклонился матери.
— Здравствуй, сынок! — Анна сделала последние два шага и, притянув к себе голову сына, коснулась губами его лба. — Вы что там — воевали? Кого это топором зарубили?
— Да ничего особенного, мам! Мы в село к Грише заехать решили, а там как раз разбойники; ну мы их и того… Да не было никакого риска! — Мишка, видимо, продолжал свой спор с Алексеем. — Их и ратники Луки сами перебили бы, но надо же было ребятам дать попробовать по-настоящему пострелять! Я внимательно следил — никто в отроков из лука не целился, а до рукопашной мы не допустили. Матушка, — голос у Мишани вдруг стал приглушенным, а с лица сошла улыбка, — у Гриши беда случилась. Разбойники его родителей убили и дом сожгли. Я сестер его велел с собой сюда привезти. Старшую Ариной звать, вдова она, а младших… запамятовал. Ты бы присмотрела за ними, а, мам? Гриша — парень старательный и способный, негоже ему учебу бросать, может быть, решим дело как-нибудь? — Мишка просительно заглянул матери в глаза.
— Ну конечно, придумаем что-нибудь. Правильно сделал, что велел их сюда везти. Анна! Ну-ка быстро! Горницу для сестер отрока Григория приготовить! Мария, скажи дежурному уряднику, чтобы отроков прислал, пожитки с телеги выгрузить! Гриша! Правь сюда!
Анна раздавала указания, а сама отмечала краем глаза, как Алексей увлекает Мишаню в сторону, продолжая обсуждать схватку с разбойниками. От ворот к крыльцу, уже заранее улыбаясь, подходил Осьма с каким-то свертком в руках.
Купец помнил просьбу боярыни присматривать для нее в дальних поездках изделия искусных рукодельниц. Вот и сейчас, видимо, привез что-то. Анна с улыбкой приняла от него сверток.
— Благодарствую, Осьма, что помнишь мою просьбу и радуешь меня, моим прихотям потакая. Сейчас, сам видишь, не до разговоров мне. Вот примем людей, устроим их на новом месте — тогда милости прошу в гости с рассказами твоими.
Андрей тем временем подъехал к телеге, на которой сидел Григорий и его сестры, спешился, кивнул отроку и…
…по очереди снял девчушек с телеги. Те заулыбались, защебетали что-то, называя его дядькой Андреем, а он внимательно посмотрел на старшую сестру и кивнул в ответ на какие-то ее слова.
Анна неторопливо подошла к телеге, которой правил Григорий. Тот спрыгнул с передка и поклонился боярыне.
— Здравствуй, Гриша! Слышала я уже о твоей беде. — Женщина поднялась на цыпочки…
…и коснулась губами его лба — точно так же, как всего несколько минут назад приласкала сына. Парень на мгновение оторопел: никогда боярыня Анна Павловна, за которую все они каждый день Бога молили, ни с кем из них так ласкова не была. Он дрогнул, собираясь было еще раз поклониться, но руки боярыни удержали его.
— Родителей ваших и сам Господь теперь не вернет, а что в человеческих силах, мы все сделаем. Не беспокойся, не дадим мы твоей семье пропасть. Правильно поступил, что сюда всех привез. Пока вас здесь, в крепости, устроим, а уж решать что-то завтра будем, твои сейчас устали с дороги-то.
Последние слова Анна говорила, уже повернувшись к прибывшим и внимательно рассматривая их.
Андрей все не уходил, стоял тут же и выжидающе глядел на Анну.
— Здрав будь, Андрей! — Анна приветливо кивнула Немому. — С благополучным возвращением тебя!
Андрей ответил Анне легким поклоном и тут же покосился на маленьких девчонок, которые повторили его поклон, настороженно глядя на незнакомую женщину.
Удивленная и встревоженная странным поведением Андрея, Анна внимательно оглядела приезжую.
Взгляд Анны уткнулся в вышивку на платье Арины.
Арина уловила настороженный взгляд Анны, скользивший по знакам на ее одежде, обернулась к часовне и размеренно, напоказ осенила себя крестным знамением. Вслед за ней послушно замахали руками девчонки.
Когда новоприбывшие повернулись обратно к Анне, перед ними стояла уже приветливо улыбающаяся добросердечная хозяйка. Она подошла к ним вплотную, приобняла девчонок за худенькие плечики и, глядя в настороженные детские лица, сказала ласково:
— А что это за красавиц ты нам, Гриша, привез? Здравствуйте, девоньки! — И краем глаза заметила, как старшая сестра едва приметно выдохнула с облегчением.
— И ты здравствуй, Арина.
— И тебе поздорову, боярыня, — отозвалась та.
— С приездом вас! Мы добрым людям всегда рады, — сохраняя на лице радушное выражение, Анна еле заметно выделила голосом слово «добрым» и взглянула Арине прямо в глаза — поняла ли та намек?
— Поначалу поселитесь с сестренками в девичьей избе, где все девки живут. Анна, — боярыня подозвала дочь, — проводи и проследи, чтобы ни в чем нужды не было.
— Благодарствую, Анна Павловна, но у нас не все в пожаре сгорело, и на первое время самое необходимое есть. Хороший сын у тебя, заботливый — дал нам время собраться. А Андрей Кириллович попечение о нас на себя взял.
При последних словах самообладание чуть не изменило Анне.
Андрей коротко кивнул, подтверждая сказанное Ариной, а она придвинулась к нему поближе и добавила:
— Он опекунство над моим братом на себя принял.
Глаза Анны сами собой вернулись к вышивке на одежде приезжей.
Но, как ни велико было ее удивление, ни голосом, ни выражением лица она этого не выдала.
— Ну что ж, значит, не чужие вы нам теперь, — и кивнула Андрею. — Не волнуйся, устроим мы твоих подопечных. — Обернулась к гостье: — Я вижу, Арина, с тобой не только сестренки твои приехали.
— Да, это дед Семен и Ульяна — холопы наши бывшие. Мы им вольную дали, но они с нами ехать решили: нас вырастили, а сейчас своих родных потеряли. Так что мы теперь одной семьей жить будем.
И завертелась суета: набежали отроки дежурного десятка, подхватили узлы со спасенными пожитками, поволокли их в девичью. Холопка постарше увела деда Семена с Ульяной: им в горнице с хозяевами делать нечего, но устроят их не хуже остальных. Пусть тоже отдохнут, силы, чай, не молодые, вымотались за несколько дней пути.
— Дочь моя сейчас покажет, где ты с сестренками первое время поживешь. Пока осмотритесь да расположитесь, как раз и банька вам будет готова — с дороги помыться. Пирогов и молока детишкам прямо сейчас принесут — проголодались ведь, да и ты тоже перекуси немного, а уж вечером, когда девчонки спать улягутся, мы с тобой и поговорим.
«Вот после этого я и решу, что с тобой делать», — осталось непроизнесенным, но от этого не менее понятным обеим женщинам.
Телега с пожитками опустела, Григорий развернул коня в сторону загона, успев напоследок еще раз поклониться. Его «благодарствую, матушка-боярыня» прозвучало с облегчением, парень улыбнулся сестрам, кивнул ободряюще и тронул поводья. Арина же пошла ко входу в девичью, девчонки хвостиками — за ней.
И уже вдогонку к этим размышлениям мелькнуло:
Проводя глазами Арину, Анна подозвала ожидавшую ее распоряжений девчонку-холопку:
— Найди-ка, Жива, обозного старшину Илью да скажи ему, чтоб пришел ко мне, как телеги разгрузят. Разговор у меня к нему есть.
Девчонка убежала, а боярыня не спеша пошла обратно к себе.
Илья явился на зов Анны довольно скоро: то ли так быстро управился с разгрузкой, то ли перепоручил это дело кому-то другому.
— Здрава будь, Анна Павловна! Звала?
— И ты здравствуй, Илья. Проходи. Разгрузились уже?
— Заканчиваем. Там Осьма приглядывает, а мне и отдохнуть не грех, помоложе меня найдутся мешки таскать.
Илья покосился на кувшин, стоявший на столе на расписном подносе: медовый дух от него он учуял еще на пороге.
— Ну тогда чарочка тебе не помешает. — Анна подошла к столу, налила медовухи и поднесла. — Испей, господин обозный старшина.
Илья насторожился: боярыня угощала его собственноручно, хотя обычно у нее всегда наготове были холопки для разных мелких услуг. Значит, беседа не для посторонних ушей будет. Впрочем, он догадывался, для какого именно разговора Анна Павловна позвала его — что уж тут долго думать-то, и так все понятно.
— Выгодно ли съездили? Торговля удачная была?
— Грех жаловаться, боярыня. — Илья опрокинул чарку. — Прибыльный поход, ничего не скажешь, Осьма свое дело знает. Только окромя торгового прибытка и еще есть… да не тот, которого ждали.
— Вот и рассказывай, — улыбнулась Анна. — Ты же наверняка все вызнал, всех расспросил, все рассказы сравнил и собственные мысли про все имеешь.
— Ох, все-то ты, боярыня, про нас, грешных, знаешь, — заговорил было шутливо обозный старшина; но Анна слегка нахмурилась — не время, дескать, балаболить, и он опять посерьезнел. — Тебя же, Анна Павловна, вдовица эта заинтересовала, которую Михайла в крепость привез. Так?
— Так, — кивнула Анна. — Откуда она взялась-то?
— Ну тут дело такое вышло. — Илья явно настроился на долгий, с подробностями, рассказ — в этом он был мастер. Анна с интересом слушала, а он разливался соловьем: в дороге все у Григория с Леонидом выспросил — и про сестру, и про замужество ее, и про то, почему в род вернулась. (
— За рассказ спасибо, Илья, но как же это вы так оплошали, за отроками не уследили, а, старшина?
— Ну так, понимаешь, Анна Павловна… — смешавшись, начал оправдываться недавний обозник, но боярыня его перебила:
— Ладно, то дело прошлое, обошлось — и слава богу. Продолжай.
— А чего продолжать-то? Михайла решил, что надобно им всем с нами ехать, вот они и собрались. Ну мы им подмогли, конечно, не без этого. — Илья степенно пригладил роскошную бороду. — А в пути я, боярыня, примечать начал…
— Значит, было что примечать? — От резкого вопроса обозный старшина на мгновение запнулся. — Что не понравилось?
— Почему не понравилось? На красоту ее любому мужу смотреть приятно, даже если у него своя жена красавица писаная.
— Не о красоте сейчас речь. — Анна предупреждающе нахмурилась. — Ты и сам все понимаешь.
— Да как не понять, — Илья поскреб затылок и хмыкнул, — понимаю, конечно…
Раздраженный взгляд подтолкнул рассказчика.
— Тут, боярыня, вот что интересно: не простая это бабенка, ох и непростая. Ты присмотрись к ней внимательно, а я пока вот тебе что скажу… Я было и сам себе поначалу не поверил, приглядываться стал да примечать…
— Ну!
— Не поверишь, боярыня: Андрюха Немой на нее глаз положил.
— Сам положил? Без ворожбы обошлось?
— По всему видать, что сам, матушка. Да и сестренки ее… Он от них прям таял — я и сам удивлялся. Не зря же говорят, что и на старуху бывает проруха. Крепко она его зацепила. Видать, срок ему пришел, не все ж бобылем вековать.
— Уверен? — Анна сама удивилась своему тону — Мишаня так отроками в строю командует; Илья аж выпрямился на скамье и подтянул живот.
— Уверен. Хошь верь — хошь не верь, а смотрит он на нее… уж прости, но… как Алексей на тебя, аж завидно становится!
— Налей-ка себе еще чарочку. — Анне вдруг понадобилась пауза в разговоре, да такая, чтоб на нее никто не смотрел.
Илья тоже это почувствовал. Не спеша, с преувеличенной аккуратностью налил себе медовуху, медленно выпил, потом тщательно устроил на подносе кувшин и чарку, старательно утер усы, глядя куда-то в стол. Так и не поднял глаза, пока не услышал следующего вопроса:
— А она?
— Вот то-то и оно, что она! Ты ж, матушка, сама знаешь, как от Андрюхи бабы шарахаются. А тут… прям краше его и на свете нет. А как понимает его! Он вроде и пальцем не шевельнет, она только глянет и уже знает, что ему надобно. Моя Ульяна так лишь через несколько лет после свадьбы научилась, а эта уже умеет!
— Значит, не боится она его, говоришь… — задумчиво произнесла Анна и поощрительно кивнула Илье, чтобы продолжал.
— Какой там — боится! — усмехнулся тот. — Был там один случай. Я сам не видал, но мальчишки рассказывали, что одному из них, который об Арине непотребно языком трепал, Андрюха чуть тот самый язык и не отсек, в последний миг руку удержал. И не знал он, что Арина сама это все видела. А как заметил, вот тут-то и глянул своими глазищами страшенными. Ну знаешь ты про взгляд-то его особый. А ей хоть бы что! В ответ только уставилась. Сам не видел, врать не буду, а отроки углядели. Каждый на свой лад рассказывал, но все про одно и то же.
— Язык, говоришь, за нее чуть не отсек…
— Так мало того, я тебе и еще про нее расскажу! И тоже дело небывалое, хоть сам не сподобился посмотреть, а Ульяна моя рассказала…
— Ульяна? — удивилась Анна. — Она-то когда успела с ней познакомиться?
— Так мы же в Ратном останавливались на ночь. Сегодня утром после церкви баба моя и повела эту Арину в лавку, а там к ним Варвара со своими подпевалами и привязались. Арина-то, не поверишь, при всем честном народе Варвару заткнула! Варвару! — Илья многозначительно вздел указательный палец к потолку. — Вот уж дал Господь язык бабоньке! Что твое шило! И наших ратнинских она там так стравила — те аж передрались, только Бурей и разогнал! А сама в сторонке осталась.
— Умна, ничего не скажешь.
— Да, умна… и разного в жизни, видать, хлебнула. Да только пришелся ей наш Андрюха по сердцу, по всему видать.
— Еще что-то заметил?
— Ну… и сам в дороге примечал, и холопы на лисовиновском подворье сегодня с утра шушукались: вчера вечером вышла Арина за каким-то делом во двор, а там Андрей был — похоже, ее и дожидался. О чем-то она с ним переговорила, а потом как прикипели глазами друг к другу, так и стояли, пока кто-то не шумнул да не спугнул их. Вот так-то, Анна Павловна! — Указательный палец Ильи на этот раз уставился на собеседницу.
Забыв о том, что хотела расспросить обозного старшину о других подробностях поездки, Анна одарила его еще одной чаркой и отпустила.
Мишаня на зов Анны явился распаренный, благостный после бани, отяжелевший от неумеренно выпитого кваса, плюхнулся на скамью и, не дожидаясь материнских слов, поинтересовался:
— Об Арине спрашивать будешь?
И вдруг защемило сердце — вспомнилось, как когда-то приходил после бани Фрол, точно так же шлепался на лавку и благодушно гудел что-то в бороду. Только пахло от него не квасом, а чаще пивом. Хоть и не простой у мужа был нрав и все бывало — и плохое, и хорошее, но десять с лишним лет прожили, своим он стал уже, родным…
— О ней, сынок. Ты же все видел, все у тебя на глазах происходило. Что скажешь-то?
— Ну смотря что ты хочешь узнать. — Анне показалось, что Мишаня вот-вот хитро подмигнет. — Каков вопрос, таков ответ, матушка.
— Все тебе шуточки. — Анна с трудом сдержалась, чтобы не улыбнуться в ответ: уж очень довольный вид был у сына. — А мне знать надо, кого вы не просто в крепость привезли, но и в род наш ввести собираетесь. У нас новая родня появилась, а я ни сном ни духом?
— Да-а, не понравилась она тебе, матушка… Чем не угодила-то?
— Пока ничем, но непонятно в ней многое.
— А непонятное опасно. Так?
Анна ненадолго задумалась, мимоходом отметив, что опять Мишаня сумел повернуть разговор так, будто разговаривать ей приходится со зрелым мужем: хорошенько подумаешь, прежде чем отвечать.
— Пожалуй, что и так, сынок. Против чего-то знакомого средство найти нетрудно, а вот против непонятного…
— Значит, все-таки «против»? Не понра-авилась она тебе, не понравилась.
— Сынок, не до шуток мне! — Голос Анны построжел. — Говорю же: мне ее понять надобно, а я не пой-му!
— А что именно непонятно-то?
— Столько в ней всего намешано — сразу и не разберешь, что за человек-то! А мне знать надо!
— А более всего знать хочется, чем ОНА Андрея взяла, да что ОН в ней нашел. Так?
— Дурень ты, Мишаня. Кровь молодая играет, и все мысли только об одном. Коли нашел Андрей себе бабу по сердцу — так и слава богу, давно пора, но что она роду нашему несет — вот в чем моя главная забота.
— Угу. — Мишаня покивал головой, будто мать сказала именно то, чего он от нее и ожидал. — Вот и дед аж взвился, когда на Андрея-то глянул, как он на нее смотрит… За дядькой Аристархом послал.
— За Аристархом? — Анна насторожилась. — И что?
— Да ничего. Поговорили они с Ариной. Уж о чем — сама спрашивай, если хочешь, мне не рассказывали, но оба довольны были. Пива потом им Листвяна до ночи подносила. А Арину дед принять повелел.
Мишаня между тем усмехнулся, хитро взглянул на Анну и добавил:
— Ну так и понятно, чего бы ему Арину-то не принять? Вторая в нашем роду женщина из купеческого рода, вторая из Турова, вторая с сильным характером. Все, как у тебя, матушка. От тебя роду много вреда было?
От такого поворота разговора Анна на какое-то время оторопела: сравнивать Арину с собой ей и в голову не пришло — она-то своя, лисовиновская, а эта пришлая… Но ведь и она сама когда-то была пришлой.
— А ведь уел, поганец. — Анна улыбнулась и заметно расслабилась. — Ох и язык у тебя, Мишаня…
— Ну-у, я тебе еще и больше скажу, матушка. — Сын улыбнулся ей в ответ. — Не вторая Арина, а третья. Ты бабку Аграфену-то вспомни. Видать, Лисовинам на роду написано ТАКИХ женщин в семью приводить.
— И верно, сынок. У этой — знак Лады, та княжьей дочерью была…
— У каждого свои недостатки, — тут же вставил Мишаня. Вот теперь Анна уже не смогла сдержать смеха.
— Болтун, ох и болтун! — Мать потянулась через стол и потрепала за волосы рассмеявшегося вслед за ней сына. — И в кого ты только такой?
— В тебя, матушка-боярыня, в кого ж еще?
— Не-а! В деда — тот тоже на язык востер.
Некоторое время мать и сын, улыбаясь, молча смотрели друг на друга, а потом Мишаня продолжил:
— А я ведь не случайно Арину с тобой и бабкой Аграфеной сравнил. Помощь-то какая тебе от нее может получиться!
— Помощь? В чем?
— Не сердись, матушка, но зайду я издалека. Помнишь, как мы в Туров ездили и как прежние подружки тебя поначалу знать не хотели? А вот когда нас князь Вячеслав обласкал…
— Да уж, такое забудешь. — В голосе Анны прорезались язвительные нотки. — У меня сразу столько «старых подружек» объявилось — я и половины из них вспомнить не могла.
— Угу. — Мишка опять покивал головой. — А еще ты мне тогда рассказывала, что княгиня Ольга боится с детьми вдовой остаться и из Турова куда-нибудь в глухомань отправленной быть.
— Помню, говорили о чем-то таком. К чему ты клонишь-то?
— Погоди, матушка, еще напомнить хочу. — Мишаня вдруг превратился в Михайлу: лицо серьезное, ни следа недавней веселости. — Весной сестер в Туров повезем, замуж выдавать, а может, и не только сестер. Не складывается все вместе?
— Ты про что?
— А про то, матушка, что вдовствующая княгиня Ольга только в том случае может остаться на Туровском столе, сохраняя его для наследников князя Вячеслава, если вокруг нее соберется сильная дружина сторонников. «Дружина» — не значит воины, вернее, не только воины. Друзья, наперсники, советники, верные и преданные люди, из боярства и купечества — сила града Турова и Туровских земель. И первая среди них — наперсница и советница княгини сама выбирать сможет, каких подруг ей вспоминать, а каких и на порог не пускать.
— Я-то тут при чем? Где княгиня и где я…
— Золото и железо! — В голосе Мишки будто зазвенело то самое железо, которое он помянул. — Золото — твой брат дядька Никифор, друзья и знакомцы покойного мужа Арины, родители купеческих отроков, которых мы учим. Если суметь собрать их воедино, показать им единую цель, уверить в выгодности для них сего дела — купят все! Продадут, снова купят, снова продадут, но уже дороже. Купеческая община, купеческий суд, Туров — торговая столица Руси. Мы с дядькой Никифором об этом уже говорили, и разговор тот ему понравился и запомнился. Железо — боярство и воинство. Привезем в Туров полтора десятка девок, да таких, каких нигде не видывали. Это значит, что полтора десятка боярских семей нашей родней станут. А без князя, при вдовой княгине и малолетних наследниках, какую силу обрести это содружество может! Да еще при золоте купеческой общины. А если мы к тому времени выучим в Академии сотен пять воинов, кто в том сообществе главной силой станет? Не знаю, кто из мужей все возглавит, не берусь загадывать. Но кто возглавит жен — а это тоже сила великая. Теперь понятно?
— Ты в своем уме? На что замахиваешься?
— Я в твердой памяти, матушка, а потому помню твои слова: «Возле князей — возле смерти». Но что на другой чаше весов? Здесь доживать? Да думать о том, как те самые подружки хихикают над дурой Анькой, себя в глуши похоронившей?
Анна отпрянула, как будто ей в лицо кипятком плеснули, глаза сузились, рука сама собой дернулась — пощечину дать. Мишаня даже не попытался отстраниться или закрыться рукой, как это делают дети, а, наоборот, подался вперед и ожег взглядом. Да таким, что рука у Анны сама собой опустилась. Перед ней сидел старик. Лицо — сына, тело — сына, глаза…
— Успокойся, матушка, мы же просто разговариваем.
И опять глаза стали Мишаниными — хитрыми, насмешливыми и еще бог знает какими.
Анна несколько раз перекрестилась, не глядя на сына. Задумалась, склонившись над столом.
Когда же Анна Павловна подняла голову, пришел Мишкин черед изумляться: матушки не было. Перед ним сидела боярыня, да что там боярыня — царица.
— Продолжай. Слушаю тебя.
— Гм… Кхе! Да-а… Это я удачно зашел… Так вот, матушка… Про Арину, значит… Ты ведь знак Лады на ее одежде наверняка увидела. Да не ворожила она, не ворожила, я бы заметил — отец Михаил с Нинеей хорошо учат. Я не о том. Понимаешь, матушка, она не знаю как, но примирила в себе обе веры: новую — греческую и древнюю — славянскую.
— Примирила?
— На вороте у нее — знаки Лады и православные кресты, но не просто так: между ними знак Мировой Горы — высшей силы. Это что значит? А значит это, что и Иисус Христос, и Лада для нее одинаково важны, никого из них она над другим не возвышает, но и не принижает.
— Да? Значит, ты это ТАК прочел?
— Можно, конечно, и иначе прочесть, но мне так кажется правильнее всего. Я за ними в пути внимательно наблюдал: домового они с собой на новое место взяли, берегиням на стоянках подношения делали, другие древние обычаи блюли, однако же без молитвы православной не трапезничали и ко сну не отходили. И со священником у нее отношения особые были. Как бы это объяснить? — За отсутствием бороды Михаил просто потер рукой подбородок. — Понимаешь, матушка, нет в ней страха Божия. В Бога верует, а страха нет. Мне Нинея как-то объясняла разницу между рабами божьими и внуками божьими. Так вот, Арина — не раба! Со священником вежество блюдет, но по всему видно, что напугать ее карой божьей или вечными муками пастырь их давно надежду оставил. А уж про «сосуд греха» и вовсе речи быть не может. Ну и еще одно, матушка. Припомни-ка, что делают бабы или девицы, когда Немой их своим взглядом хлестнет? Ты же такое видала, да не раз?
— Пугаются… ахают, охают… Кто-то и сомлеть может.
— Да не о том я, матушка. Не что чувствуют, а что делают?
— Как что? С перепугу-то? Крестятся, конечно!
— Вот! — Михаил, словно подражая деду Корнею, выставил вперед указательный палец. — Крестятся! А у Арины, когда Андрей на нее зыркнул, рука ко лбу даже не дернулась! Она ему взглядом на взгляд ответила! Но не грозным, не злым и не испуганным — она его ПОНЯЛА! Поняла и пожалела! Это я сам видел, не с чужих слов тебе передаю. И никакой ворожбы! Все женщины так умеют, или почти все — понять и пожалеть.
— Господи, тебе-то откуда об этом знать?
— А что, я не прав?
— Да прав-то ты прав, только не так все просто, как со стороны кажется.
Мишка помолчал и снова вернулся к разговору о возможной помощи Арины.
— Я ж тебе не зря сказал, что учениц твоих в Туров привезем таких, каких нигде нет. Ведь старый мир рушится, новая вера его на свой лад переиначить желает. Но выросла-то эта вера на иных корнях, в других землях, обыденная жизнь там совсем иная, а потому многие требования новой веры, если и не вредят, то уж пользы-то точно не приносят, ибо заставляют забывать старые обычаи, кои помогали выживать многим поколениям наших предков. Как сохранить обычаи, не входя в противоречие с требованиями христианства? Как сохранить многовековой опыт обыденной жизни? Ведь хранителями-то обыденной жизни являются женщины, это женский мир. А вот Арина, как я понимаю, это знает — приглядывался я к ней по дороге. Не сама, скорее всего, выдумала — научил ее кто-то, но она это знает и другим передать сможет — сестренкам-то своим уже передает. И если полтора десятка боярских жен окажутся в Турове с такими знаниями… Как ты думаешь, как к ним остальные разумные жены отнесутся? А, матушка?
— Я думала, ты мне новыми платьями Туров удивлять посоветуешь.
— Платья — само собой, но ведь по одежке-то только встречают, а провожают по уму. — Михайла немного помолчал, причем Анна почувствовала, что молчат они с сыном как-то согласно, будто думают об одном и том же. Потом совершенно неожиданно сказал: — Давай-ка на этом и завершим разговор… пока. Подумать еще о многом предстоит. Но если примешь и не убоишься ныне сказанного, найди случай с Нинеей обо всем этом потолковать.
— С Нинеей?
— Да, матушка. Мнится мне, что она не только одобрит нашу задумку, но и помочь захочет. Они с княгиней Ольгой друг друга хорошо знают, и княгиня Великую Волхву уважает. Тогда, весной, она через меня Нинее поклон передавала, а Нинея, сама мне в том признавалась, за княжича Михаила душой болеет. Найдем мы у нее и совет, и помощь, я уверен. Так что переговори с ней.
— Вот только ее нам не хватало! Великую Волхву в Туров тащить! А епископ? А Иллариона ты, сынок, не забыл? «Для чего такая музыка вам надобна да чем вы от скоморохов отличаетесь?» А тут еще платья новые будут…
— Ну что ж ты, матушка, прямо как… как баба. Ну будто важнее платьев ничего на свете нет! Платья — дело десятое. Да не смотри ты на меня так, понимаю, что для тебя — не десятое, но мы же в мужские игры влезть собираемся! При чем тут тряпки — в корень зреть надо!
— Да? — Анна с трудом сдержалась, чтобы не подбочениться, как скандалящая у колодца баба. — И в чем же здесь корень?
— А в том, матушка, что в Туровской земле слишком долго своего князя либо не было вообще, либо он был неполноправным — на кормлении сидел. При таких делах епископ, хочешь не хочешь, должен был властными делами заниматься. А власть засасывает, отказаться от нее потом ох как не просто и ох как не хочется.
— А мы-то тут каким боком?
— А таким, что вдовствующей княгине опора на мужскую руку все равно понадобится, и у епископа снова появится возможность не только делами своей епархии заниматься, но и на все дела княжества влиять. Так что, если в корень зреть, его интерес с нашим совпадает. И не удивляйся, пожалуйста, тому, что намерения Великой Волхвы могут совпасть и с желаниями епископа, и с выгодами туровского купечества, и с надеждами нас, многогрешных. Великие дела только тогда и свершаются, когда множество разных людей в них свою выгоду или удовольствие видят. Тогда никого и заставлять не приходится, более того, многие вообще уверены бывают, что по своей собственной воле поступают. Ну а новые платья… ты как сама думаешь, этим нарядам языческие вышивки пристали?
— На корове седло и то уместней будет. — Анна ответила уверенно, потому что не раз уже голову ломала, пытаясь соединить привычные узоры с невиданным покроем. — Для новых нарядов и новые узоры потребны.
— Вот и ответ! Одежды, в пику языческим нарядам измысленные, церковь не только порицать не станет, но и благословит. А уж чем твое шитье будет противостоять языческому, тебе, матушка, виднее. Найдешь, что попам сказать. Арина-то для своего попа нашла резоны, а он у них не дурак… отнюдь не дурак.
После того как за сыном закрылась дверь, Анна еще долго сидела в одиночестве, задумчиво постукивая пальцами по столешнице.
Однако же мысли мыслями, но проверить, как гостей устроили, было нужно. Да и поговорить обстоятельно тоже. Конечно, если Аристарх с ней говорил, о ворожбе можно было бы и забыть, но… Анна усмехнулась про себя:
Младшие сестренки Арины после бани и сытной еды, умаявшись, уже заснули, а сама она сидела на скамье и что-то шила. Обернулась на звук открывшейся двери, встала и поклонилась, а потом, не дожидаясь, когда боярыня сама начнет разговор, указала глазами на рукоделие, которое держала в руках:
— Вот, только сейчас руки дошли, в дороге-то не до того было.
— Это ты правильно — долг умершим отдать надо, родителям — тем паче, — с одобрением кивнула Анна и сразу же, без перехода, спросила: — А муж твой когда умер?
— Два с половиной года назад его со свекром в торговой поездке убили, — спокойно и обстоятельно, будто только и ждала такого вопроса от боярыни и готовилась к нему, ответила ее собеседница. — Они уже домой возвращались, два дня пути всего до Турова оставалось, когда на их обоз тати напали. Обоз разграбили, а свекра и мужа моего убили — они вместе с охраной своей отбиться пытались. Хорошо хоть спасшиеся возчики их тела смогли домой доставить… чтобы похоронить достойно, по христианскому обычаю.
— Да, купеческое дело такое — опасностей не меньше, чем на войне, а порой и больше… — После приличествующей паузы Анна продолжила: — А у родителей как оказалась? Неужели у мужа совсем родни не осталось, некому о тебе позаботиться было?
Арина аккуратно отрезала нитку, слегка разгладила шов и тщательно свернула работу — все это молча.
— Из близких родственников наследников по мужской линии не оказалось… Дальние нашлись, конечно. А меня за бездетностью в род вернули. Детей у нас с Фомой так и не было…
Теперь Анна спрашивала, не прикрывая допрос вежеством и гостеприимством:
— Значит, два с лишним года уже вдовеешь?
— Да.
— И не сватались больше? Почему? Из-за бездетности?
— Сватались, но я сама не хотела, а батюшка меня не неволил.
— А почему не хотела? Вдруг да родила бы деток?
Арина впервые запнулась, будто не зная, что сказать, но все же ответила:
— Я от любимого детей хотела, Анна Павловна, а после Фомы… видеть мужей рядом не желала… не могла себя переломить.
— Так мужа любила, что от детей готова была отказаться?
— Очень любила… Будто часть себя с ним похоронила. Долго как не в себе была, только дома и оттаяла немного, спасибо батюшке. А деток я всегда хотела, да не дал Господь.
— У нас в Ратном лекарка есть, очень хорошая. — Голос Анны смягчился, будто и не было только что строгой боярыни. — Если ее попросить, она посмотрит, что с тобой. Может, подскажет что.
— Благодарствую, боярыня. Непременно схожу, коли примет она меня.
— Настена в помощи никому не отказывает… — И опять резкий вопрос: — А чем же ты в родительском доме занималась, коли деток-то не было?
— Матушке помогала хозяйство вести… а еще батюшка, чтоб меня от черных мыслей отвлечь, к охоте пристрастил. Он и сам лес любил, душой там отдыхал, вот и мне помогло.
— Значит, это батюшка твой так тебя из лука стрелять выучил? Лука Говорун и то дивился, сказывают, как ты татю в глаз стрелой попала.
— И батюшка учил, и побратим его, дядька Путята, что у нас тогда почти год жил. Вот он искусный лучник, он мне и лук потом подарил за успехи мои, и хвалил очень… Он для всех нас как родной дядька был. — Арина грустно улыбнулась своим воспоминаниям. — Жаль, не знаю, как ему весточку передать, сообщить, что с нами случилось. Батюшка знал, конечно, но мне не сказывал.
— А татя… случайно получилось, от отчаяния больше стреляла. Хоть и не метила я именно в голову, но тут повезло — повернулся он… — Арина вздохнула, вновь переживая тот ужас, и добавила тихо: — Это он как раз перед тем батюшку мечом добил…
Анна чуть губу с досады не закусила. И жалко ей было молодую женщину, пережившую такой ужас, и до смерти хотелось выспросить у этой странной вдовы все подробности того, что произошло тогда в лесу, узнать, как она решилась подставиться татям и под болты отроков. Да не просто подставиться, а выйти практически раздетой и выманить на себя убийц, лишив их осторожности.
Вопросы прямо-таки жгли язык, но… боярыне невместно проявлять подобное бабье любопытство, да и дело, за которым она пришла сюда, было очень уж важным.
— Про то, что в лесу было, мы с тобой в другой раз поговорим, — вернулась Анна к тому, что волновало ее больше всего. — Ты мне лучше вот что скажи: Андрея у нас в Ратном и жены, и девки стороной обходят, глядеть на него лишний раз боятся, а ты, говорят, сама ему поклонилась, когда об опекунстве речь зашла. Там же не один он был — и Лука, и другие ратники… Почему же ты именно ему доверилась?
Арина при имени Андрея еле заметно напряглась, но и в этот раз не замялась, твердо взглянула в глаза боярыни — только щеки слегка порозовели — и решительно сказала:
— Сама не ведаю… Я тогда его одного из взрослых мужей и знала хоть немного — он за нами с отроками приезжал, и поняла — надежен. А что боятся его все, так я только потом узнала… и до сих пор дивлюсь, почему даже родня его не видит. — Голос Арины дрогнул, но она договорила: — Он же одинокий очень. А душа — добрая и… трепетная. Я такого еще среди мужей и не встречала…
— Другие на него годами смотрели и не замечали ничего, а ты, почитай, с первого взгляда разглядеть сумела, — задумчиво, словно себе самой, проговорила Анна. И тут же хлестнула вопросом, как давеча: — Кто тебя так видеть научил?
Арина — по глазам ясно было — поняла, О ЧЕМ ее боярыня спросила. И ответила обстоятельно.
— Бабка у меня была… не кровная родня, ее еще до моего рождения прадед в род ввел. Она и научила замечать не только то, что в людях на поверхности видно, но и то, что у них в глубине скрывается, — и, чуть помедлив, добавила почти что с вызовом: — Знаки Лады у меня на одежде — о ней память.
— Только этому учила? И ничему больше? — Вопрос опять прозвучал резко, но Анна видела — Арина прекрасно понимает, ЧТО ИМЕННО ее интересует и почему. Понимает — и не обижается.
— Почему же только этому? Разному научила, она ведь много чего умела, ее у нас ворожеей считали. Вот только меня ворожить она даже и не начинала учить, говорила, что я свое счастье и без ворожбы встречу. Да и не бывает счастье навороженным… Жаль, до моего счастья она не дожила…
— Бабка крещеной была?
Тут Арина слегка смешалась, затрудняясь с ответом:
— Не знаю… никогда не спрашивала — я ведь тогда еще девчонкой была. От православной веры она меня не отвращала, наоборот, учила любую веру уважать. И с попом нашим мирно уживалась.
Анна вспомнила, что Илья рассказывал про того попа, улыбнулась и, заметно расслабившись, заговорила уже гораздо мягче: строгая боярыня опять уступила место доброжелательной и гостеприимной хозяйке.
— Ну даст бог, и найдешь ты у нас свое счастье. — Анна внимательно и со значением посмотрела на Арину и кивнула на ее пояс, где среди различных мешочков и привесок блестел одинокий серебряный голубок на конце серебряной же радуги. Видно было, что второго, парного к нему, с противоположного конца радуги когда-то отломили. — Я гляжу, голубок-то у тебя пару себе не ищет… Аль все еще не хочешь нового сватовства? До сих пор по мужу убиваешься?
Молодая женщина склонила голову и прикрыла глаза, как будто прислушивалась сама к себе, потом глубоко вздохнула, кивнула в ответ то ли на слова Анны, то ли на какие-то свои мысли и решительно сняла с пояса символ своего вдовства.
— Что со мной дальше будет — не знаю пока, да и не хочу далеко загадывать. Твой сын, Анна Павловна, нас в беде не оставил, Андрей Кириллович под свою опеку взял, Корней Агеич принял… Век за то им всем и тебе за ласку благодарна буду. Нам теперь новую жизнь начинать надо, а уж какая она сложится… Бог весть. Поживем — увидим.
Ужин Анна распорядилась принести Арине в горницу, хоть сестренки ее и спали уже, а сама она сказала, что ей многого не надо — три дня поститься будет в соблюдение епитимии. Да и не дали бы девки ей спокойно поесть на кухне за общим столом. С расспросами приставать не посмели бы, но уж пялились бы во все глаза непременно — любому кусок поперек горла встанет. Ну и помимо этого рассуждение имелось: и без того приезд этой странной вдовы вызвал сумятицу и нездоровое оживление и среди отроков, и среди девиц, правда, совершенно различного свойства. После того же, как отроки купеческого десятка языками поработали, и вовсе не остановить было разговоры. Хватит — одному уже Андрей язык порезал; пусть лучше нынешним вечером Арина в девичьей посидит, от греха подальше. Заодно и отдохнет.
Впрочем, эта предосторожность особого успеха не принесла: Анна отметила, как возбужденно переговаривались отроки, что толпились перед ужином возле девичьей. Да и девки, сбившись в стайки, усиленно чесали языками и пребывали в крайнем возбуждении, особенно Анька.
А Анька и правда пребывала в состоянии тихого бешенства, вызванного приездом в крепость этой непонятной бабы. Возненавидела она ее мгновенно, еще до того, как услышала все те невероятные рассказы, что с совершенно непонятным ей восторгом отроки купеческого десятка успели поведать всем желающим, хоть и «по секрету», с оглядкой. Аньке хватило единого взгляда на шалые лица мальчишек, хлопающих глазами вслед наглой чужачке. На нее, боярышню, небось так не смотрели! А эта ведь старая совсем, овдоветь успела, а туда же!
И совершенно невдомек было Анне-младшей, что все эти чувства спокойно мог прочитать на ее лице любой, кого они хоть сколько-нибудь интересовали. Уж мать-то запросто. Анна-старшая внимательно оглядывала своих подопечных, отмечая на лицах то нарочитое презрение, то искреннее возмущение, то просто извечное женское любопытство.
Не одна Анька была взбудоражена появлением Арины. Ее чувства вполне разделяла и Прасковья, Анькина соперница в деле сокрушения мальчишечьих сердец. Проська — до крещения звавшаяся Пригодой — была младшей дочерью старшей невестки Славомира — Дарены. Она считалась в Куньем завидной невестой и первой красавицей, и уступать это место без боя, даже и ратнинским боярышням, совершенно не собиралась. Так что поначалу отношения сестер с новой родственницей были отнюдь не благостные. С Машкой до сих пор такими и оставались, хотя и не были уже столь обострены — та Проську мигом окоротила. А вот с Анькой они в конце концов сошлись. Правда, как оно часто в таких случаях и бывает, девчонки то ссорились, то мирились, выясняя извечный вопрос — «кто на свете всех милее», но неизменно объединялись против тех, кто пытался у них это первенство оспаривать. А сейчас им обеим был брошен вызов: нахальная баба, не прилагая для этого ну совсем никаких усилий, вдруг оказалась настолько привлекательнее для отроков, что они мгновенно и напрочь позабыли о существовании подруг! Остальные парни возбужденно переговаривались с «купчишками», восхищенно таращили глаза и то и дело посматривали на дверь девичьей, явно ожидая появления Арины. Это было ужасно обидно и крайне возмутительно. Да и у прочих девок приезжая восторга тоже не вызвала.
За ужином, в отгороженном от остальной кухни помещении, где за большим столом сидели девицы, Анна не столько ужинала сама, сколько внимательно следила за своими ученицами.
— За столом разговоры прекратить! — шикнула она на дочь, которая не столько в миску смотрела, сколько стреляла глазами по сторонам и что-то пыталась обсуждать с соседками — Проськой и Лушкой, а те в ответ согласно кивали. Да и Машка, обычно не слишком жаловавшая сестру, сейчас глядела на нее почти что с одобрением.
— Анюта! Я кому сказала!
— Да поела я уже, мам! — дернула плечом Анька.
— А поела, так сиди смирно, другим не мешай, — нахмурилась Анна. — Уважение к подругам имей!
— Некоторые так вообще уважения ни к кому не имеют… и за столом сидеть с нами брезгуют! — выпалила Анька. И добавила ядовито: — Хотя в родню пролезть так и норовят…
— А вот это не твоего ума дело! — оборвала ее Анна и обвела взглядом остальных — все смотрели на боярыню выжидающе, явно ждали, что та ответит. — И не вашего тоже! Вы все уже наши новости слышали… Так вот, вдова Арина теперь будет жить в девичьей, пока дом для них не построен. Над ее братом наставник Андрей опекунство принял, так что более она нам не чужачка. Все уяснили? А если кому не нравится, что чужих в род приняли, — Анна посмотрела на дочерей так, что они аж к столу пригнулись, — все вопросы Корнею Агеичу зададите, коли смелости на то хватит… или дури.
Вспыхнувшая Анька рванулась было из-за стола к двери, но ее остановил окрик матери:
— Куда?! А молитву прочесть? А за ужин поблагодарить?
— Было бы за что! Подумаешь — репа с рыбой, — пробурчала Анька, но за стол вернулась.
— Вот, значит, в следующий раз ты сама ее нам и приготовишь. А мы посмотрим, получится ли у тебя так же вкусно.
— Ой, мам, да умею я, сколько раз уже эту репу тушила, и с рыбой, и с мясом, и с грибами…
— Готовить-то ты ее готовила, не спорю, — согласилась с ней мать, — а на сколько человек? Самое большее — горшок, так?
— Ну… да… на семью же, — недоуменно пожала плечами Анька. — А какая разница-то? Репа — она репа и есть.
— Кто еще так думает? — Наставница обвела глазами сидящих за столом девиц. Те заерзали, не понимая, что задумала боярыня на этот раз, а одна из них, Галка, вдруг подалась вперед:
— Говори!
— Еда всегда вкуснее получается, когда ее немного готовишь.
— Верно. А почему?
— Не знаю… Только матушка моя говорит, что в малом горшке каша завсегда вкуснее будет.
— И это верно. А сколько народу Плава кормит? Хоть раз невкусно было? — Девицы замотали головами. — То-то же! Вот и поучитесь у нее, чтобы у вас пища всегда вкусная была — и в малом горшке, и в большом котле.
Стоявшая в дверном проеме Плава слушала этот разговор и откровенно расцветала от удовольствия.
— Благодарствую, Плава, ужин сегодня отменный был, как и всегда, — с улыбкой поблагодарила повариху Анна после молитвы, когда девицы чинно потянулись к двери.
Боярыня и мать старшины Младшей стражи с первых дней признала авторитет старшей поварихи во всем, что касалось продуктов, их заготовки и использования, и без нужды не вмешивалась в кухонные дела, соблюдая должное расстояние. Хоть и числилась Плава вольной, и на кухне царила безоговорочно, но невместно было боярыне ставить себя на одну доску с бывшей холопкой. Правда, холопкой Плава пробыла недолго, всего-то несколько дней, и холопским духом пропитаться не успела, однако же и тонкостей в обращении с женами ратников и обозников тоже не понимала, потому и попадала временами впросак. Вот как сейчас.
— Анна Павловна, да что ж вы такое делаете-то?
— Что такое? — Боярыня строго свела брови.
— Ну как же! Молодую красивую бабу, почитай, девкам твоим ровесницу, во власть немого калеки отдать… Хоть и родич он вам, но нельзя же так!
— Та-ак… — Куда только девалась строгая, но справедливая наставница, которая только что хвалила повариху! Перед Плавой стояла хозяйка крепости, сердитая до крайности. — Запомни: семейные дела Лисовинов тебя не касаются. Твоя забота — кухня, только для этого тебя из холопства выкупили и сюда привезли.
Не ожидавшая такого резкого и совершенно, по ее мнению, незаслуженного выговора Плава вспыхнула, развернулась и скрылась на кухне. Анна слышала, как по дороге она обругала кухонную девку, не успевшую убраться с ее пути, что-то пнула и загремела утварью, бурча себе под нос.
На посиделках в тот вечер отроки с девицами конечно же бурно обсуждали события торгового похода, но когда Анна наконец освободилась, Андрея, к ее огромному облегчению, рядом с ними не было. С самых первых дней заведено было строгое правило, чтобы на таких сборищах обязательно присутствовал кто-то из взрослых. Вот и сейчас среди молодежи сидел Илья, а чуть в сторонке, прислонившись к стене плечом, стоял Алексей. Илья, по своему обыкновению, вещал:
— Подъезжаем мы, значит, к селу… По всему видать, сеча тут произошла жуткая: где-то дом горит, прям посреди улицы тать убитый валяется, Петруха с выпученными глазами куда-то во главе своих отроков бежит. И вижу я, что бежит-то он не просто так. Вот, ей-богу, прям на лбу написано: «Щас убью!» Меня аж дрожь пробрала: а ну как своих не узнает и на нас свои кровожадные желания исполнять станет? Но Бог миловал — до нас не добежали, куда-то за угол свернули. Однако же народ у нас в обозе насторожился — мало ли что? Потихонечку оружие, у кого какое было, вытянули и по сторонам внимательно поглядываем.
Илья сделал паузу и оглядел слушателей — достаточно ли те прониклись напряженностью ситуации.
— И вдруг… — присутствующие замерли, раскрыв рты. — Из-под забора курица ка-ак выскочит! Да прямо под ноги Архиповой кобыле. Кобыла в сторону ка-ак сиганет, Архип из телеги ка-ак выпадет, да ка-ак заорет… Ну чего он орал, отроки догадываются, а девицам про то знать не надобно… А на тот крик из-под того же забора собака ка-ак кинется, да ка-ак начнет Архипа драть. Ну сами понимаете, я такого стерпеть не мог: ухватил дрын да ка-ак хрястну! Точно убил бы животину, да она, зараза, такая шустрая оказалась… В общем, ребятушки, попасть-то я попал, да только по Архипу. Как он, бедолага, жив остался, до сих пор сам понять не могу.
Илья переждал взрыв хохота молодежи и продолжил:
— И тут, как на грех, десятник Лука как раз мимо проезжает. То ли по делу какому, то ли полюбопытствовать, кто это так орет, то ли просто из вредности. И спокойно мне так говорит: «Этого больше не бей — он наш». Вот ведь паскудник — что ж я, своих обозных не знаю, что ли?
Слушатели были так увлечены рассказом Ильи, что не заметили прихода Анны, и ей захотелось постоять в сторонке, не привлекая к себе внимания, и просто посмотреть на веселые молодые лица, послушать смех, разговоры — в конце концов, нельзя же вечно быть только надзирательницей за благонравным поведением молодежи. Да и присутствие Алексея на посиделках ее заинтересовало — обычно он там появлялся редко, общения с отроками ему хватало и без того, а девицы, как сильно подозревала Анна, ничего, кроме раздражения, у него не вызывали. Открыто он этого не показывал, но занятия с ними всегда перепоручал другим наставникам.
Когда стих очередной взрыв хохота, Петька, без сомнения, чувствующий себя героем дня, посчитал своим долгом тоже высказаться:
— Да-а-а, дядька Илья, попасть-то ты попал, да только не туда, куда целился. Вот бы тебе такую меткость, как у вдовы Арины. Это ж надо — поболее чем с сотни шагов охотничьей стрелой да доспешного воина уложить! Ведь прямо в глаз попала!
Анна заметила, как при этих словах Аньку перекосило — словно незрелое яблоко надкусила.
— Не тем восхищаешься, урядник, — неожиданно подал голос Алексей. — Оно, конечно, для бабы попасть в человека за сто с лишним шагов — уже хорошо, но на этом все ее искусство лучницы и кончается. Все остальное — либо суматошность, либо везение.
Все головы сразу же повернулись в сторону старшего наставника, а он, отлепившись от стены, сделал несколько шагов, по привычке встав так, чтобы держать в поле зрения всех слушателей.
— Суматошность, простительная конечно же и понятная, в том заключалась, что вдова Арина, выскакивая из избы, не посмотрела, какой колчан хватает — кто ж при нападении татей стрелы на птицу берет? Но, повторяю, в тот миг для нее это было вполне простительно. Ну а насчет того, что прямо в глаз попала — чистое везение. Отрок Никодим!
— Здесь, господин наставник!
— Расстояние, скажем, сто сорок шагов. Сколько времени стрела в полете находится?
— Не меньше чем два счета. А то и три — как стрелять.
— И что же, тать доспешный так все это время и стоял, замерев, морду под выстрел подставляя? Вы себе такого воина представить можете?
Ответа на свой вопрос Алексей, разумеется, не ждал, но все равно некоторое время помолчал, давая слушателям возможность осмыслить сказанное, а потом сам же на свой вопрос и ответил:
— Ну конечно же такого быть не может. Скорее всего, дело было так: вдова Арина выстрелила просто в фигуру чужака, возможно даже именно в голову и целила, а тот во время полета стрелы повернулся, глянул на убегающих в лес баб, вот стрелу в глаз и поймал. Все понятно?
— Так точно, господин наставник! — привычно отозвались хором отроки. Анька немного повеселела и усмехнулась, пренебрежительно глядя на Петьку.
— То-то же! А теперь о том, чем действительно вам стоило бы восхититься, если бы взяли на себя труд хоть чуть-чуть подумать. Отрок Афанасий, о чем я говорю?
— А-а-а… э-э-э… не могу знать, господин наставник!
— Врешь! Прекрасно знаешь, да только говорить не решаешься, потому что наставника Андрея боишься — как бы язык не отчекрыжил. А вот как раз об этом поговорить следовало бы. Между собой-то наверняка шепчетесь, да и девкам уже… нашептали.
Судя по смущенным физиономиям отроков и зардевшимся лицам некоторых девиц, Алексей был прав.
— Да, да! — продолжал тем временем Алексей. — Об этом говорю, об этом: как вдова Арина татей на открытое место выманивала. Отроковица Аксинья!
— А?
— Что значит «а»? Как отвечать положено?!
— Ой… Здесь, господин наставник!
— Представь себе, отроковица Аксинья, что то же самое пришлось бы делать тебе. Смогла бы ты ни движением, ни наклонением головы, ни выражением лица не выдать того, что знаешь о татях? Смогла бы ты вести себя так, чтобы они ни о чем не догадались?
Вместо ответа Аксинья густо залилась краской, да так, что заалело не только лицо, но даже шея.
— Понятно… С-садись. — Алексей досадливо махнул рукой. — Отроковица Мария!
— Здесь, господин наставник!
— Смогла бы ты точно рассчитать место, на которое надо выманить татей, чтобы и отрокам стрелять удобно было, и самой под выстрелы не попасть?
— Не смогла бы, господин наставник.
— Вопрос всем девицам: а вообще вы на такое решиться смогли бы? Да не сдуру, а хорошо подумавши? Отвечать не надо, и так все понятно. Поняли теперь, чем восхищаться надо?
— Так точно, господин наставник!
— Врете! Ни хрена вы не поняли.
— Истинная сила воина, — продолжал Алексей, четко разделяя каждое слово, — не в оружии и не в броне, а в том, что он сам по себе оружие, а острое железо — лишь его режущая кромка. Женщина же, истинная ЖЕНЩИНА, боевая подруга, прикрывающая спину воина, тоже сама по себе оружие, но совсем другое. Не колющее, не режущее и не рубящее, а притягивающее и завораживающее, лишающее разума и осторожности. Защитить от него не может даже самая крепкая броня — одни лишь опыт и здравомыслие. Холодный рассудок, если угодно. Те, у кого их нет, перед женским оружием бессильны, как овца под ножом забойщика.
— Вы, — Алексей выставленным указательным пальцем обвел сидящих перед ним девиц, — уже начали становиться таким оружием. Действенно оно пока только для отроков, да и то не очень, ибо не только пользоваться им вы не умеете, но даже и слышите о нем впервые. Научиться же им пользоваться будет потруднее, чем разить острым железом. Топором махать и дурень может. Женское же оружие без разума и знания жизни более опасно для самой хозяйки. Так, Анна Павловна?
Анна от неожиданности вздрогнула.
— Так, Алексей Дмитрич, истинно так. — Анна сделала несколько шагов и встала рядом с Алексеем. — Поняли, как об ЭТОМ говорить надобно, чтобы языка не лишиться? — Вопрос был обращен ко всем девицам, но смотрела Анна на снова скривившуюся от такой похвалы ненавистной чужачке Аньку. Та перехватила взгляд матери, презрительно фыркнула и возмущенно отвернулась.
Алексей же досадливо дернул плечом, и Анна поняла, что он ожидал от нее совсем других слов, отчего вдруг ощутила себя такой же глупышкой, как сидящие перед ней девицы, только что в краску не бросило. Ничего не придумала, чтоб исправиться, и стала ждать, как Алексей сам скажет то, что ожидал услышать от нее. Он же покосился на Анну, ощутил ее растерянность и снова заговорил:
— Бога молите, чтобы Арина Игнатовна согласилась вашей наставницей стать. Наука эта не просто вас выручать в случае опасности будет, а всю вашу жизнь устроить может, если хорошо ее усвоите.
Возвращаясь к себе после посиделок, у самого входа в девичью Анна натолкнулась на Андрея: он явно собирался навестить своих подопечных.
— Андрей, ты же знаешь — наверх у нас мужи не ходят, — мягко укорила его.
Он остановился, но разворачиваться и уходить не спешил. Прочесть что-то по его лицу, как всегда, было невозможно, но уж больно удобный случай подвернулся.
— Девчонки-то спят давно, а вот Арину я тебе сейчас позову.
И не ожидая согласия Андрея, оглянулась, ища, кого бы послать наверх.
Она окликнула одну из девок, стоявших в стороне и с опаской посматривавших на Андрея.
— Полина, сбегай в горницу, где вдову Арину с сестренками устроили. Скажи, боярыня зовет, пусть она вниз спустится. Да тихонько в дверь поскребись, девчонок не разбуди!
Андрей невозмутимо замер на месте. Доволен он был или нет таким решением, Анна так и не поняла, а вот Арина… Боярыня специально не спускала глаз с дверного проема, желая увидеть ее лицо в тот момент, когда она выйдет и увидит Андрея.
Ждать пришлось недолго, Арина появилась на пороге, явно успев только накинуть на голову платок. И — Анна сразу же убедилась — его первого и увидела, причем его одного — так мгновенно вспыхнули радостью глаза молодой женщины, и лицо словно внутренним светом озарило:
— Андрей!
И только потом она обернулась к Анне:
— Звала, Анна Павловна?
— Да вот, Андрей проведать вас пришел, да у нас мужам в девичью хода нет, — улыбнулась боярыня. — Я за тобой и послала.
— Благодарствую, — слегка поклонилась в ответ Арина и снова взглянула на Андрея.
— Спят девчонки уже, умаялись, — сказала, будто отвечая на только ей одной понятный вопрос. Нахмурилась вдруг, будто силясь понять что-то. Андрей вздохнул едва заметно, не зная, как объяснить, но Арина вдруг переспросила, еще не очень уверенно:
— Спрашиваешь, не испугаются ли, если одни проснутся?
Анна с удивлением увидела, что он кивнул — угадала вопрос!
— Да нет, им тут покойно. Не проснутся теперь до утра, крепко заснули. А про тебя спрашивали, — добавила Арина и улыбнулась. — Привыкли, что каждый вечер ты рядом был. Я уж им сказала, что ты с отроками занят. Ну да еще увидитесь.
Уже у себя в горнице, укладываясь спать, Анна перебирала в памяти то, что увидела сама и услышала про Арину от других.
После всех неожиданностей и волнений прошедшего дня спала Анна плохо, почитай, и вовсе не спала. Полночи сама ворочалась с боку на бок, и точно так же мысли в голове ворочались — то перекатывались лениво, перетекая из одной в другую, то прыгали и толкались: не успеешь одну додумать, а ее уже следующая вытеснила и тут же сама вслед за ней куда-то убежала.
Анна встала, подошла к иконе, перекрестилась несколько раз, зашептала слова молитвы, но все это привычно, не вдумываясь в заученные с детства слова, которые ложились на язык сами собой. Мысли же снова вернулись к разговору с сыном.
Анна вспомнила, как она готовилась к тому разговору о Перваке, как старательно подбирала слова, чтобы убедить Алексея в опасности старшего сына Листвяны и необходимости эту опасность устранить. Спрашивается, стоило ли так мучиться — Алексей понял ее с полуслова и не посмеялся над «бабьими страхами», как она опасалась, а согласно кивнул и уверенно сказал:
— Не тревожься, Аннушка, не соперник он твоему сыну. Михайле и делать ничего не придется, без него все сделают, а он в стороне останется, может, даже и не догадается ни о чем.
И таким запредельным смертным знанием повеяло от его слов, что она почла за лучшее не задавать никаких вопросов: ни к чему ей во все вникать. Вот уж воистину — во многих знаниях многие печали.
Анна хмыкнула, вспомнив, как в Ратном она однажды утром подала умывающемуся Алексею рушник. Не простой — она специально припасла его для такого случая: новый вышивать ей было некогда, пришлось выбрать из готовых. На нем уже был выткан обычный рисунок — поперечная полоса из чередующихся символов крепкой семьи и благополучия. Вот чуть выше этой полосы Анна и вышила накануне двух идущих друг за другом голубков — символ зарождающейся любви.
Время от времени Анна то на короткое время погружалась в сон, то как будто выныривала из него, а мысли все так же кружились, скакали и уплывали прочь.
Анна рывком села на постели, сна ни в одном глазу.
Устраиваясь поудобнее, Анна подтянула колени к груди, обхватила их руками, привалилась спиной к поднятой подушке и замерла, уставившись в светлеющее окошко.
Анна встала, от души потянулась, разминая затекшее за ночь тело, оглядела себя со всех сторон, насколько смогла выгнуться и повернуть голову.
Усмехаясь таким мыслям, Анна не торопясь совершала привычный утренний ритуал, одеваясь, как она завела с недавних пор, не в будничное платье, а в нарядное, с украшениями, которые в Ратном и не подумала бы носить, и не потому, что там кто-то злословить стал бы, нет. Просто здесь, в крепости, она была ПЕРВОЙ — и должна была не только БЫТЬ, но и ВЫГЛЯДЕТЬ первой — во всем.
Оглядев себя в последний раз, Анна перекрестилась на икону Богородицы, вздохнула поглубже, открыла дверь и вышла из опочивальни — как на поле боя. Вышла и чуть не столкнулась с идущей навстречу Ариной: та уже была опрятно одета и прибрана — готова к новому дню.
— А ты у нас, оказывается, ранняя пташка, — приветственно кивнула Анна. — Что, не спится на новом месте?
— Я привыкла вставать рано, — слегка поклонившись, улыбнулась та в ответ. — Да и выспалась уже. В постели после баньки сладко спится, не то что на телеге в обнимку с девчонками.
— Ну пойдем, коли так. Вместе день начинать будем. Что сегодня делать думаешь? — Вопрос прозвучал небрежно, но смотрела боярыня внимательно — что-то ей ответят.
— Если ты позволишь, Анна Павловна, я сначала оглядеться хочу, — нерешительно начала Арина.
— Оглядись, конечно, — кивнула Анна и коротко задумалась. — Сейчас у меня нет никого свободного, каждая пара рук на вес золота, а после завтрака поглядим.
— Так, может, я чем помочь смогу? — спросила Арина с надеждой. — Между делом и осмотрюсь, и с людьми познакомлюсь. Ой, что это?
То ли показалось Анне, то ли и в самом деле в это утро рожок звучал особенно задорно, но привычный уже сигнал только добавил ей бодрости.
— Дударик подъем играет. — Анна усмехнулась. — Ты, поди, вечером и внимания не обратила, что отбой так же объявляют, только музыка другая. Мишаня мой придумал, удобно очень: сигналов разных не так много, ты быстро привыкнешь. Одна беда — иные девицы спят крепко, не добудишься их утром. Отроки-то быстро выучились вскакивать — наставники с ними сурово обходятся.
За разговором они поднялись по лестнице, и Анна прошла по светлице, решительно распахивая двери выходивших в нее девичьих опочивален.
— Эй, засони! Подъем! Отроки уже на зарядку побежали, а вы спите. Хорошая жена раньше мужа подниматься должна! Вставайте!
Из опочивален послышались охи, вздохи, шлепанье босых ног по полу и прочие утренние звуки.
— Быстрей шевелитесь! — командовала Анна. — Веселее глядите — не мухи сонные!
То ли и впрямь сегодня девки не торопились, то ли после ночных размышлений Анне только казалось так, но вся эта утренняя суета и бестолковщина раздражали ее не на шутку. И не то чтобы девки вообще были непослушны или ленивы, за исключением разве что толстухи Млавы да строптивой Аньки — не могло быть лентяек в крестьянских семьях, — но, по большей части привыкшие к неспешному укладу жизни в лесном селище, они никак не могли освоиться с обычаями воинского поселения. И если отроков удалось привести к порядку железной рукой и строгостью наставников, не скупящихся на «наряды», как здесь говорили, по чистке нужников, а то и весьма чувствительные тычки или удары Андреева кнута, то девиц пока что жалели. Но сегодня привычная утренняя суета раздражала разлетевшуюся в своих ночных размышлениях Анну не на шутку. Может, и присутствие Арины, наблюдавшей за девками с легкой улыбкой, сыграло свою роль, но, глядя на зевающих девчонок, еле передвигающих спросонья ноги, Анна потихоньку начинала свирепеть.
И тут в привычные звуки просыпающейся девичьей неожиданно вплелось совершенно неуместное тявканье, затем девичий визг, подкрепленный взвизгом уже собачьим. Оказывается, Роськин щенок каким-то образом умудрился просочиться в девичью, хотя двери на улицу еще вроде и не открывали. Врожденная шкодливость вкупе со щенячьим энтузиазмом внесли в бестолковую суету полусонных девиц дополнительное разнообразие. Ворон пробрался в одну из опочивален и принял самое деятельное участие в побудке, видимо решив, что это новая и чрезвычайно занимательная игра.
Привлеченный непонятными запахами и теплом, он уже успел сунуться под одно из одеял, надеясь то ли найти что-то съедобное, то ли просто украсть чего. Прошелся холодным мокрым носом по горячему со сна телу и, спасаясь от пронзительного визга разбуженной таким образом Евы,[3] забежал в другую опочивальню. Там, правда, соревнование с Проськой в перетягивании одеяла он позорно проиграл, но расстроился не из-за этого, а оттого, что получил от рассерженной соперницы пяткой по носу — та, не открывая глаз, пыталась отбрыкнуться от наглого воришки, за что и была в эту же пятку укушена. Сопровождаемый оглушительными воплями щенок проскочил дальше, где ему наконец-то повезло: соседки как раз пытались растолкать Млаву — основную, наряду с Анькой, претендентку на звание «головная боль боярыни». Эта толстуха каким-то образом умудрялась припрятывать еду, чаще всего куски хлеба, а потом ночами энергично грызла сухари, не давая заснуть своим соседкам. Но в это утро их страдания были отомщены Вороном. Пройдоха учуял запах еды, поднялся на задние лапы, засунул нос к Млаве под подушку и стащил сухарь чуть ли не из зажатого кулака. Разъяренный вопль моментально проснувшейся обжоры поднял на ноги всех, а щенок, отскочив в сторону, стал, давясь и урча, поспешно глотать героически добытое лакомство прямо на глазах у ошалевшей от такого нахальства Млавы. Пока она выпуталась из одеяла и подскочила к наглецу, от сухаря остались лишь жалкие крошки, рассыпанные по полу. Но Ворон не собирался уступать законной владелице даже их. Грозно рыча и отчаянно огрызаясь на толстуху, он подобрал их, чуть не тяпнул при этом попытавшуюся схватить его за загривок Млаву и пронесся у нее между ног к двери, каким-то чудом не запутавшись в подоле ее рубахи. Продолжая вопить, отроковица тяжело затопала следом, но догнать шустрого воришку ей было явно не по силам: он, лавируя между ногами уже вышедших из своих опочивален девиц и смешно скользя лапами на поворотах, помчался к лестнице. Красная от гнева Млава в одной рубахе неслась за щенком с изяществом борова, попавшего в курятник. Девки еле успевали отпрыгивать в сторону с ее дороги: затопчет и не заметит, а к общему шуму добавились вопли наименее проворных. Привлеченные криками, из опочивален стали выскакивать и остальные ученицы Анны, принимая живейшее участие в происходящем. Их смех, трубный рев ограбленной обжоры и собачий лай слились в единый гомон, наполнивший светлицу. Причем, судя по репликам и хохоту, сочувствовали все скорее удачливому Ворону, чем его жертве. Картина сама по себе была очень забавная, и в другое время Анна и сама бы посмеялась, но не в это утро…
Тут, в довершение всех проказ, почти добежавший до лестницы Ворон подбил под ноги выскочившую из двери Евдокию, и та с визгом полетела на пол. Что там произошло дальше, Анна разобрать не успела, но моментально образовавшаяся куча-мала из барахтающихся девок разъярила ее окончательно. Последней каплей стали причитания Млавы, умудрившейся во всей этой неразберихе как следует ушибиться.
— Уй-юй-юй!!! Убилася-а-а-а-а!!! Развели тут кобеле-е-ей!!! Все ваша Академия дурацкая-а-а-а!!!
Вой этой дурищи, смеющей походя поносить Академию, хлестнул Анну, словно пощечиной.
— Молча-ать! — Резкий окрик Анны прозвучал как удар хлыста. Девки мгновенно замерли, кто-то аж присел с перепугу. Сейчас боярыню можно было назвать только «воеводой в юбке»: плечи расправлены, к спине хоть доску прикладывай — прилипнет, глаза чуть прищурены, черты лица затвердели, даже стали какими-то хищными. И взгляд такой, что, кажется, полоснет — зарежет. Девчонки, ошарашенные столь резким окриком, мгновенно притихли; видно было, что ТАКУЮ боярыню они боятся не на шутку.
— Это что за курятник? Раскудахтались! — Анна уже не кричала, но слова ее по-прежнему звучали, как резкие команды. Только Млава продолжала причитать, даже не пытаясь сползти с придавленных ею девиц. Вид ее обтянутого рубахой обширного зада, похожего на мешок со свеклой, вызвал у боярыни приступ брезгливости. Она решительно подошла к копошащейся на полу куче, выхватила из стоящего в углу у лестницы поганого ведра веник, выдернула из него три хворостины и врезала с оттяжкой прямо по этому недоразумению, вложив в удар все накопившееся у нее раздражение.
— Встать! — рявкнула Анна так, что Млава, взвывшая было от ожегшего ее удара, тут же захлопнула рот, чуть не прикусив себе язык. Молча глотая слезы и потирая пострадавшее место, толстуха поспешно сползла с придушенных подружек, пыхтя, поднялась на ноги и тут же получила звонкую пощечину. — Цыц, дура! Розог захотела?!
Боярыня окинула взглядом своих подопечных, замерших в полном обалдении: полураздетые нечесаные девки совсем не походили не то что на дружину прекрасных дев, коих она представляла себе в ночных мечтах, но и вообще ни на что путное. Выплеснув на Млаву часть своего раздражения, Анна было успокоилась, но сейчас опять стала закипать.
— Забыли, что вы в воинском поселении? Ну так я напомню! Ты, — Анна в упор глянула на Млаву, — за поносные слова на Академию Архангела Михаила — без завтрака. Молча-ать! Вас сюда зачем прислали? — продолжала она, давя девок тяжелым взглядом. — Перед отроками задницами вертеть? Вы у меня на те задницы сесть не сможете! Всем молчать! Строиться! Последняя в строю вечером на посиделки не идет! Нале-во! В умывальню бегом!
Переполошенные неожиданными строгостями девчонки рванули в умывальню, устроенную внизу у центральной лестницы, чтоб неумытые и нечесаные девицы не показывались на людях. Обалдевшая от свалившегося на нее несчастья Млава попыталась было в одной рубахе выскочить в нужник, но ее в четыре руки остановили и с воплем: «Оденься, дура!» — отправили вверх по лестнице. Тем не менее, несмотря на всеобщую панику, Анна с удовлетворением отметила, что сегодня девчонки покончили с умыванием-одеванием гораздо быстрее, чем обычно.
Выяснить, которая из девиц была последней, так и не получилось: к Анне-старшей подошла Анна-младшая, легкомысленно не принявшая во внимание нынешнее настроение боярыни, и проскулила, страдальчески морщась и неприязненно косясь на Арину.
— Ма-ам, можно я не пойду сегодня с собаками? У меня живот болит, не могу я…
На этот раз хлесткое: «Молча-ать!» — вырвалось у Анны само собой.
— Я тебе разрешала рот открывать? Что велю, то и сможешь! На псарню бе-егом! А чтобы впредь дурью не маялась — без завтрака сегодня! — Боярыня отвернулась от Аньки, которая от такой резкой отповеди только рот разинула, и обвела глазами сгрудившихся девиц. Тишина в светлице стояла мертвая. — С сегодняшнего утра те, кто не управится на псарне до завтрака, есть не идут… Молчать! — заглушая поднявшийся было ропот, Анна повысила голос. — И завтракать в обед будут. И не надейтесь, что Плава пожалеет и какой-нибудь кусочек до обеда подсунет. Я с нее за это спрошу, а вам еще добавлю. А ты, — повернулась она к Млаве, — не вздумай из собачьей миски чего-нибудь съесть.
— Да когда я…
— Молчать! Вы — воспитанницы воинской Академии, такие же, как и отроки. И послабления ни в чем не ждите! С завтрашнего дня, кто по рожку не встанет и для построения не спустится — без завтрака. Все проспите — все голодными и останетесь! Больше половины проспит — тоже весь десяток без завтрака. И впредь порядок такой же будет! С псарни возвращаетесь сюда, переодеваетесь — на молитву и на завтрак… те, кто успеет. Позавтракаете — и опять к Прохору. А потом у вас стрельба с Артемием, — девицы было заулыбались, подталкивая друг дружку локтями, но стоило Анне нахмуриться, как они тут же затихли. — Сегодня старшей у вас Мария будет.
При этих словах Машка разом приосанилась, свысока оглядывая своих сегодняшних «подчиненных».
— Проследишь, чтобы все всё успели и чтобы вид у всех был опрятный и благолепный. А теперь построились, как я вас учила, и пошли.
Без сутолоки, конечно, не обошлось, но строй девки уже худо-бедно соблюдали. Как только последняя из них скрылась за дверью, Анна повернулась к все так же невозмутимо наблюдавшей за этой картиной Арине и сказала с легкой усмешкой:
— Их счастье, что не воевода Корней Агеич их будил, а я его личину надела. Зато теперь поймут, что такое порядок воинский. Никак привыкнуть не могут после жизни в семье… Ладно, у меня с утра хлопот по хозяйству много, а ты, если хочешь, можешь пока осмотреться в крепости. У нас тут каждый день что-то меняется — строимся, так что ты осторожно, как бы не зашибли ненароком. Сестренки-то твои спят еще? Не испугаются на новом месте, если проснутся, а тебя рядом не окажется?
— Да вроде бы не должны, — с сомнением сказала Арина.
— А то, если хочешь, задержись пока здесь. Скоро мой племянник Кузьма подойдет, кое-что для нашей мастерской обещал принести. У нас мужам в девичью хода нет, только Кузьме и разрешаем в пошивочную и обратно пройти; так, может, и проследишь за этим? Отрокам-то надо не надо, а любопытно заглянуть туда, куда ходить не велено. Ну и познакомишься заодно, он парень занятный. Словом, осматривайся пока, а я пошла.
С этими словами Анна заторопилась к выходу. Ежедневные хозяйственные дела навалились на нее тяжким грузом с первого же дня жизни в крепости. И дома, в Ратном, владение было не маленькое, после смерти свекрови ей, как старшей женщине в семье, многое приходилось на себе тащить, но ни в какое сравнение со здешними заботами это не шло. На ее плечи легло огромное, немыслимое до сих пор бремя. Почти полторы сотни отроков, наставники, девки — и всех накормить, одеть и обуть, обстирать и обиходить. А помощников раз-два, и обчелся.
Множество мелочей, из которых и складывается повседневная жизнь любого поселения, требовали хозяйского глаза, причем именно женского, поэтому Анна отправилась в привычный утренний обход крепости. Вчерашний разговор с сыном и ночные мысли, которые так и не дали ей уснуть, придавали силы и одновременно показывали в новом свете то, что до сих пор казалось обыденным. ТАК она раньше еще не смотрела. Вот и в бане, проверяя, как холопки приготовили отвары да травяные настои для волос, лица и тела, все о том же думала. Даже вспомнила изречение древнего мудреца, которое Мишаня по своему обыкновению как-то к слову привел: «В человеке все должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли».
За этими хлопотами Анна немного успокоилась, отошла от того приступа ярости, который охватил ее, когда она поняла, с кем ей придется воплощать в жизнь свои ночные мечты. Но, возвращаясь к девичьей, она увидела идущий от псарни десяток во главе с Машкой. Девки сегодня не брели вразнобой, как обычно, толкаясь, пересмеиваясь и переругиваясь, а изо всех сил старались подражать отрокам. Правда, держать строй и шагать в ногу у них получалось пока очень неуклюже, точнее, не получалось совершенно, но они еще издалека приметили боярыню и, чтобы не нарваться на еще большие неприятности, сейчас старались вовсю. Поравнявшись с матерью, Машка, явно пытаясь изобразить выправку и повадку брата, молодцевато скомандовала:
— Десяток, стой! Нале-во! Равняйсь! Смир-рна!
Девки под строгим взглядом наставницы добросовестно попытались замереть в неровном строю. Машка подошла к матери и отчеканила:
— Девичий десяток с утренних работ вернулся! За время работ никаких происшествий не было!
— Ну да, не было! — тут же фыркнула Анька. Свое наказание на сегодня она уже получила и полагала, что бояться ей теперь нечего — второй раз завтрака не лишат, а обед и ужин… так далеко она не заглядывала. — Ты уж все докладывай… урядница.
Остальные, не выдержав, захихикали.
— А чего Демка дерется? — довольно своеобразно доложила сразу надувшаяся и растерявшая всю важность Машка. — По шее… ты же меня старшей назначила на сегодня? Значит, урядницей…
— По шее, значит? За что?
— Так за урядницу как раз! — затараторила неугомонная Анька. — Она с Прошкой спорила из-за Маньки с Полькой. Те щенков своих отпустили с поводков раньше времени, им Машка разрешила. И своего тоже спустила, говорит, им побегать хочется. А Прошка ругаться стал, что непорядок: гадить приучатся везде, надо вести выгуливать в собачий загончик. А Машка и говорит: меня мать урядницей назначила, так я лучше знаю! А тут сзади Демка подошел и дал ей по шее. Говорит, раз урядница, то и огребай за весь десяток.
— И правильно дал, — сдвинула брови Анна. — Это когда я тебя урядницей назначала? А? Такими словами не бросаются! Слышала бы я, еще бы и сама добавила! Урядник — от слова «уряд», порядок. Ты порядок удержала? Демьян — комендант крепости и урядников за непорядок в десятке наказывать имеет полное право. Ты же сама напросилась: если уж берешься командовать, то и отвечать будешь за всех. А за самоуправство и разгильдяйство ты и Манефа с Полиной — без завтрака! Молча-ать! — уже привычно оборвала она задохнувшуюся от обиды Машку. — А сейчас все бегом наверх, чтобы к молитве пристойно смотрелись.
Девицы со всех ног рванулись к дверям, явно опасаясь замешкаться и попасть в ряды наказанных, которые пополнялись сегодня слишком уж стремительно. Только Манька, Полька и совершенно несчастная Машка, никак не ожидавшая от матери такого подарка, понуро тащились следом, шмыгая носами от обиды. Зато Анька почти открыто торжествовала и, улучив момент, не преминула показать сестрице язык.
Анна проводила глазами девчонок и снова почувствовала нарастающее раздражение:
Однако разговор с Алексеем пришлось отложить — после завтрака надо было проводить вновь прибывших в лазарет. Порядок есть порядок, всех новоселов в крепости должно представить для осмотра лекарке Иулии. Правда, она по строптивости нрава недавно насмерть разругалась с Мишаней и убралась к матери, в Ратное, а в лазарете нынче распоряжался Юлькин помощник Матвей.
Рожок Дударика пропел команду «Приступить к занятиям», на него тотчас откликнулись голоса урядников, потом раздалось дружное топанье отроков, откуда-то донеслась ругательная скороговорка Сучка… Очередной день жизни Академии покатился по указанной в расписании занятий колее. Анна привычно проверила котел с пищей для отбывающих наказание в темнице (а что там проверять-то — репа да вода) и вместе с Аринкой и ее сестренками пошла в сторону лазарета.
Дед Семен, как выяснилось, уже побывал там с утра пораньше. Осматривать же саму Арину, ее сестер и Ульяну мальчишке, конечно, не позволили бы. Анна-то и пошла с ними как раз, чтобы проследить за этим, а то ведь от Матвея можно было ожидать любой неожиданности, как правило — не самой приятной. Только неприятность, хотя и несколько иного свойства, поджидала их еще по пути — из-за угла прямо на них вышел наставник Глеб. Анна ожидала этого еще вчера, но в хлопотах как-то из виду упустила. Да и предотвратить, к сожалению, была не в силах — ну разве же пропустит обольститель и причина слез чуть ли не половины всех девок и молодух Ратного прибытие в крепость молодой и красивой вдовы?
— Здрава будь, Анюта, — голос Глеба, едва только он увидел Арину, сделался каким-то мягким, глубоким и призывно-тягучим, — и ты, Аринушка.
— Глеб! — предостерегающе прикрикнула вместо приветствия Анна. — Даже и не думай!
— А что такое, Анюта? — Глеб вздернул брови в притворном изумлении. — Я что? Я ничего!
И тут же, в полном противоречии со своими словами, выпятил грудь, заложил большие пальцы рук за пояс и окинул Арину масленым взглядом, слегка поводя плечами из стороны в сторону.
— На эдакую красу поглядеть с приятностью вовсе и не грех.
Слова были обращены вроде бы и Анне, но глядел наставник при этом только на Арину. Анна снова было собралась прикрикнуть, хотя уже и чувствовала, что криком здесь не поможешь, да и само повышение голоса — свидетельство беспомощности (ну нет у баб средства против Глебовых «заходов»!), как вдруг…
Что-то пошло не так. Вернее, «не так» было все! Обычно, когда муж вот эдак заложит пальцы за пояс, да поведет плечами, да глянет, женские руки в ответ сами собой тянутся оправить волосы, головной убор или одежду — «древнейший разговор на языке без слов». Не разумы — тела разговаривают. Плоти нет дела до приличий, запретов и обычаев, она свое дело знает — лучшее потомство от лучшего самца рождается, и ответ на его призыв проистекает помимо разума. А как самец Глеб был хорош, слов нет, как хорош! Но ТАКОЕ Анна наблюдала впервые.
Не любила боярыня сквернословия — и грех это, да и просто не нравилось, но сейчас чуть было не произнесла вслух любимое Фролово: «Вот те и хрен — не болит, а красный!» Руки Арины даже и не дернулись ответить на «языке без слов». Она смотрела на Глеба спокойно, даже доброжелательно, но так, как смотрят, к примеру, на петуха, дерущего глотку на заборе: перья яркие, голос звонкий, кур топчет исправно — значит, в котел пока ему рано, пусть красуется. А что еще возьмешь с петуха? Ну разве что перед соседями погордиться — вот, мол, у нас какой красавец, не то что ваш заморыш!
— Здрав будь и ты, муж честной, — не сказала — пропела Аринка в ответ на его приветствие, вроде и ласково, но так, что уважительное «муж честной» прозвучало чуть ли не издевкой, словно обращено было к безусому мальчишке, вздумавшему изображать из себя зрелого мужа. Сказала и глянула вопросительно на Анну: «Мы куда-то шли? Идем дальше или задержимся с ЭТИМ?»
И Глеб это почувствовал. Нет, он не прервался на полуслове — слова о безгрешном любовании договорил до конца, но потом умолк и как будто угас — руки по-прежнему на поясе, одно плечо чуть вперед, а вот рубаха уже грудь и плечи не обтягивает, хотя вроде бы и не ссутулился. И глаза… не вызов и соблазн, а недоумение и даже, кажется, растерянность. Да, в самом деле растерянность — именно такое выражение лица Анна частенько видела дома у Мишки, когда Андрей начал учить его воинскому делу, а уж в крепости-то это зрелище постоянно перед глазами было. Девицы время от времени хихикали, вспоминая, как особо непонятливые отроки раз за разом грозно замахивались на наставника деревянным мечом и тут же совершенно непонятным образом оказывались на земле.
Зато в лазарете все прошло спокойно. Мотька встретил их привычно хмурым взглядом, хотя и поклонился с вежеством, задал несколько вопросов про то, чем болели, да нет ли у них насекомых, да не тяжки ли животом, в конце концов заявил, что все в порядке, и с явным облегчением выпроводил. А на пороге лекарской избы их уже поджидала Ульяна, бывшая Аринина холопка. Она чинно поздоровалась с боярыней, но к своей хозяйке обратилась прямо-таки со слезами в голосе:
— Аринка, бога ж ради, дай мне дело хоть какое. Я тут с утра как неприкаянная мыкаюсь, не знаю же здесь ничего.
Арина вопросительно посмотрела на Анну:
— Ты говорила, Анна Павловна, за прачками присмотр нужен? Может, Ульяну к этому делу пока приставить? Она, если какой непорядок заметит со стиркой или с починкой, спуску лентяйкам не даст. Дома, случалось, гоняла нерадивых, как старшая. А сейчас и вовсе вольная, заставит холопок себя слушаться.
— Ну, значит, одной заботой меньше, уже хорошо. Все равно дом вам в посаде еще не готов, а в крепости хозяйство общее, — объяснила хозяйка. — Значит, так, — обернулась она к Ульяне, — холопки со стиркой на реку пошли, их сразу от ворот видно. Скажешь им, боярыня Анна тебя старшей прислала, да не бойся построже быть с ними — это бывшие холопки бунтовщиков, их Мишаня крепко пугнул, так что они уже ученые.
— И Ленька с Гринькой жаловались, что иной раз рубахи плохо простираны, — неожиданно для Анны добавила с озабоченным видом Арина. — Гринечка наш дома-то к чистоте приучен. Рубах у него вдосталь было всегда, а сюда несколько штук всего взял, да и те не всегда дочиста отстираны — холопки, бывает, ленятся.
— Все сделаю! — закивала Ульяна. — Уж я их! — И поспешила на берег к прачкам.
— Теперь она твоим холопкам спуску не даст, — усмехнулась ей вслед Аринка. — Ну как же — Гринечку обижают! Он ведь у нее сызмала любимчик.
— То-то я удивилась, что ты про грязь заговорила, — засмеялась Анна. — Чуть не обиделась. За чистотой мы здесь сурово следим.
— Ладно, за стирку я спокойна, но у меня и других дел хватает, а надо еще и за девицами приглядеть, — сказала Анна, не откладывая в долгий ящик проверку Арины. — Им сейчас опять на псарню надо, Прошка с ними там собак обучает. Пса своего каждый хозяин сам воспитать должен, чтоб только его одного слушался. Так что девок Прохор гоняет не меньше, чем отроков, и так же сурово. Сумеешь проследить, чтобы они от учебы не отлынивали? В девичьей могут остаться только Анна моя, Аксинья и Катерина — дни у них тяжелые, но рукоделие им все равно по силам, так что пусть без дела не болтаются. А все остальные должны в собачьем загоне быть, да идти туда строем, чинно, а не толкаться и не кричать, ровно бабы на торгу.
Арина уверенно кивнула:
— Прослежу, не тревожься. Я и сама с ними схожу — осматриваться-то мне здесь надо. Девчонок своих только найду чем занять… — поглядела она на крутившихся возле нее сестренок.
— Девчонок? — Анна на мгновение задумалась. — Аксинья вон сегодня на занятия не идет, ты их ей поручи, как раз по силам дело. Ксюша у нас тихая, глаз не поднимает — отец, говорят, дуролом был редкостный, совсем дочь зашугал, зато с детьми она ловко управляется. И крепость им покажет, и делом потом займет. А я к вам попозже подойду.
С этими словами Анна повернулась и поспешила прочь — дел у нее и вправду хватало.
Проходя мимо кузни, где хозяйничал племянник, Анна в который раз увидела привязанного у двери понурого Уголька — черного с рыжими подпалинами Кузькиного щенка.
— Кузьма, ну сколько раз тебе повторять — нельзя его здесь держать на привязи! Ну ты сам посмотри, он же грохота пугается, да и жарко ему здесь, сторона-то солнечная, а ты ему даже миски с водой не поставил! Тебя так посадить на жаре да без воды! Твое счастье, что Прошка этого безобразия не видит…
— Да ставил я ему плошку с водой, — попытался оправдаться Кузька, когда уразумел наконец, чего хочет от него рассерженная тетка. — Ставил. Он все вылакал, да играть с ней затеял, под ноги подкатил, помощник мой из-за этого упал да чуть руку не сломал. Пришлось его тут привязывать — нечего псу в кузне делать, он, чуть что — от шума шарахается, в ноги бросается… Далеко ли до беды?
— А ты что хотел? Необученную животину да в кузню тащить? С ним же заниматься надо, учить его! Прошка говорил, ты занятия у него пропускаешь. Испортишь ведь пса!
— Тетка Анна, ну некогда мне с ним возиться! И так продыху нет, пожрать еле успеваем, а тут еще пса учить… Ну зачем он мне, скажи, а? Пользы от него в кузне никакой — стамеску или еще какой инструмент в зубы не дашь, молоток в лапу не сунешь, а время и внимание он отбирает. Забрала бы ты его у меня, Христа ради, а? — Кузька просительно смотрел на Анну, разве что сам хвостом не вилял.
— Как это — «забери»? Пес одного хозяина знать должен.
— Ну так и возьми его себе. У всех девок псы есть, ты вон боярыня, а у тебя нету. Непорядок это! — На лице у Кузьки, почуявшего возможность избавиться от нешуточной докуки, появилось совершенно прохиндейское выражение. Не раз видевшая точно такое же у его отца, Анна махнула рукой:
— Отвязывай! Отведу его к Прошке, а там посмотрим.
Обрадованный Кузьма торжественно вручил тетке поводок Уголька, бросился было искать злополучную плошку, но, остановленный Анной, моментально сменил тему.
— А я с утра в пошивочную заходил к вам… бабу, что обещался сделать, занес… Красивая!
— Я или баба деревянная? — усмехнулась Анна, приподняв брови.
— Нет, Арина эта… — простодушно ляпнул Кузька и тут же «поправился»: — Ну ты тоже, конечно, но она молодая… — Он смутился и покраснел. — Просто она такая… как девка совсем… и со мной приветливо говорила. А слушала как! Я ей наш утюг показал и наперсток. А бабу, что я принес, она рогожей накрыть велела… Сначала не поняла, а потом, гляжу, сообразила, что не для баловства это. Да, я еще придумал приспособу одну, покажу сейчас!..
Тут уже постороннему человеку впору было бегством спасаться, ибо любого мало-мальски внимательного слушателя Кузька был готов заговорить до полусмерти, взахлеб рассказывая про свои задумки, как уже осуществленные, так и пока еще смутно витающие в голове.
— Недосуг мне сейчас слушать тебя, Кузенька. В другой раз расскажешь. — И, повернувшись, боярыня пошла к псарне со щенком на поводке. Уголек, увидев сородичей, оживился и попытался присоединиться к ним, но Анна шикнула на него, кое-как заставив сесть у своих ног.
Зрелище перед ней разворачивалось презабавное. Отроковицы ходили по кругу друг за другом, волоча за собой щенков. Девки еще как-то выдерживали строй и пытались идти чинно, а вот их будущие охранники совершенно не были расположены поддерживать своих хозяек в этом начинании. Они явно считали все происходящее возмутительным недоразумением и в зависимости от настроения и темперамента выражали свой протест девкам, заставляющим их ходить по кругу мерным шагом: рвались с привязи или волочились следом, упираясь всеми лапами, и от всей собачьей души громко и возмущенно тявкали, жалуясь друг другу на такое несовершенство мира и своих юных хозяек. Прошка был очень серьезен и из-за этого выглядел потешно — при его-то простецкой курносой физиономии. Он склонен был обвинять в нарушении порядка не четвероногих воспитанников, а исключительно их хозяек, которые безуспешно пытались образумить своих питомцев.
— Ну сколько разов вам говорить-то можно! — страдальчески зудел на одной ноте отрок, наблюдая, как девки, пыхтя, стараются удержать рвущихся с поводков щенков. — Они ж у вас так и приучатся душиться, а толку-то не будет… Прасковья, не тяни! Не тяни, кому говорено? Тебя бы так-то… Они сами должны понять… Приотпусти и дерни… не сильно, но уверенно, чтоб понял… еще раз… Да что ж ты его так-то!
Проська натянула поводок покороче, потому как ей надоело постоянно одергивать щенка, и тот почти повис рядом с ней на ошейнике.
— Да у меня рука уже болит дергать, — надулась она. — Сколько можно-то?!
— Да сколько нужно, столько и можно. Тебя бы так грамоте учить — подвесить над столом… много бы научили… — ворчливо начал было Прошка, но его речь была прервана щенком Евы, которому тоже не нравилось, что его свободу пытаются ограничить. Он выразил свой протест тем, что плюхнулся на задницу и тащился за хозяйкой почти волоком. Наконец, мотнув башкой, он вывернулся из слишком свободного ошейника и, почувствовав долгожданную волю, рванул в сторону.
— Рыжик, рядом! Рядом, кому сказано! — заорала Ева и со всех ног бросилась догонять щенка, а тот, приняв это за новую игру, с радостным лаем помчался от хозяйки, время от времени задорно на нее оглядываясь и пребывая в совершенном восторге от такой забавы.
— Ну куды побегла-то? — завопил Прошка уже ей вслед, оставив в покое Проську. — Я ж говорил — не догонять, а убегать надобно! Он тогда скорее подойдет — тебя станет ловить… Играет же он, маленький еще… И не кричи… Ласково зови, ласково…
Ева вняла Прошкиным указаниям и развернулась прочь от Рыжика, да и строгости в голосе поубавила. Щенок счастливо тявкнул и в самом деле побежал уже за девкой, а не от нее.
Поймав подбежавшего к ней щенка, Ева схватила его за шкирку и шлепнула по заднице:
— Ах ты, негодник…
— Ты что творишь? — взвыл Прошка. — Говорил же я… Он же не пойдет к тебе в другой-то раз. Приласкать его надо, похвалить. Тогда он на твой зов с радостью бежать будет!
Он обернулся к остальным девкам:
— Ну-ка, постойте, послушайте, что я вам скажу… — Прошка дождался, пока его ученицы замрут на месте, выдержал еще паузу, для солидности — не иначе, и зажурчал на одной ноте, прохаживаясь вдоль строя. — Вот вы все время жалитесь: щенки глупые, щенки непослушные, щенки такие, щенки сякие… — При этих словах Прошка поочередно тыкал указательным пальцем то в одну, то в другую девицу, которые, видимо, чаще других выражали вслух свое недовольство поведением подопечных. — А знаете, что умные люди-то говорят? — Мальчишка обвел взглядом послушно смотрящих на него девок и наставительно изрек: — Умные люди говорят: «Каков хозяин, такова и скотина». И что же тогда получается? А получается, что вы про самих себя и говорите: глупые, непослушные, даже злые да упрямые. — Прошка поглядел на девок и сокрушенно покачал головой. — Вы сами рассудите, вот услышит кто-нибудь ваши причитания, возьмет да и подумает: глупы, мол, девки. А нешто вы глупы? Вы же не глупы совсем, а по сравнению со щенками так и вовсе мудры. Мудры, мудры, и не спорьте! Ну вот, сами посудите: речь человеческую понимаете и сами говорить способны, дрянь всякую прямо с земли не жрете и из луж воду не лакаете, посередь улицы не гадите и срам одеждой прикрываете… — Среди девиц послышалось фырканье и хихиканье. — Да и много еще всякого умеете, даже грамоту знаете! А кто-то посмотрит на ваших щенков, да из-за них подумает про вас: «Дуры». Ну а вы-то и не дуры вовсе…
— Что это ты с собакой стоишь, Аннушка? — раздался сзади родной голос. — На девок загляделась или Прошку заслушалась?
— Ох, напугал! — Анна резко повернулась и чуть не уткнулась лицом Алексею в рубаху. — И как это у тебя каждый раз получается? Ну ничего не слышу…
— Так ведь я воин, а не скоморох, как этот… — Старший наставник кивнул в сторону собачьего загона.
— Почему — скоморох? — оторопела Анна.
— А ты послушай, что он говорит и как…
Тем временем Прошка с некоторым сомнением оглядел девиц и переспросил:
— Не дуры же?
Девки молча глядели на малолетнего наставника, словно завороженные его неторопливым монотонным голосом, и в ответ только замотали головами.
— Ну вот, я так и знал, что не дуры… — удовлетворенно кивнул им мальчишка и продолжил: — Даже и не вовсе чтобы глупые, только слушать не желаете, что вам говорят да чему учат. Так и щенки ваши тоже такие же — всем хороши, только слушаться не желают! Вот и выходит, что вы и впрямь про себя рассказываете. А чего ж тогда людям-то про вас думать, коли «каков хозяин, такова и скотина»? Так вот кто-то и решит, что ежели Проськин щенок живьем лягушек жрет, то и она тоже, только косточки похрустывают, да лапки подергиваются… — Проська вдруг позеленела лицом и выпучила глаза. — А ежели Дунькин щенок чего-то у хозяйки под подолом унюхал, да почти целиком туда и залез… — Прошка немного помолчал, а потом, словно сам возмутившись высказанными предположениями, возопил: — Так неправда же все! Вы же не дуры какие непутящие!
На противоположном краю собачьего загона Анна увидела Арину, которая внимательно слушала Прошкины откровения, временами кивая или покачивая головой.
— А чего ж тогда у вас щенки-то дурные такие? — почти шепотом закончил очередную тираду мальчишка.
Над местом занятий разлилась тишина. Девицы уставились на наставника, ожидая продолжения, и даже щенки, видимо проникшись напряженностью момента, поутихли. Прошка же, выдержав длиннющую паузу, заговорил негромко, будто бы сам с собой:
— Глупость-то их, она же не со зла и не от желания досадить вам. Вот вы, к примеру, неужто мне желаете досадить? Ведь не желаете же, правда ведь, не желаете? — Он с надеждой поглядел на своих слушательниц. — Так и щенки вам досаждать не хотят! Они же еще маленькие совсем и просто не понимают, что от послушания им же самим польза будет, так же, как и вы не понимаете, что если делать, как я вам говорю, а не как вам самим хочется, то учеба у щенков сразу лучше пойдет. Но они-то глупые, слов не понимают, а вы-то слова разумеете, вам и объяснить можно. Ведь просто же все — надо только так сделать, чтобы щенку от выполнения приказа радость была… удовольствие какое-нибудь. Тогда и послушание ему в радость станет, и привыкнет он подчиняться тому, кто разумнее его, то есть вам, девоньки. И не будет он думать: «Зачем это мне?» да «Неохота что-то приказ исполнять», а будет думать: «Хозяйка мудра, ей виднее, а мне ей услужить в радость». Хорошо ему должно быть от исполнения приказа, а вот от неисполнения — плохо.
Прошка опять помолчал, в очередной раз переменился в лице и заговорил, будто купец, расхваливающий свой товар на торгу:
— А если кто из вас считает, что у щенков жизнь лучше вашей, раз им все только в удовольствие, ну так переходите тогда и вы к нам — в дураки! Дураком-то быть хорошо — беззаботно и весело. Вот вернемся мы вечерком в свое жилье, набегавшись, утомившись, проголодавшись, а там уже миска с едой нас ждет и другая — с водой чистой, прохладной. Поешь досыта, напьешься, да и спать завалишься — никаких тебе забот! Правда, спать в клетке приходится, и ночью по нужде не выйдешь, а если нагадишь, то утром носом в свое же добро тыкать станут, ну так и потерпеть можно. И так каждый день — побегал, потявкал, ежели повезло, так поймал и съел кого-нибудь, а вечером покормился и спать. Хорошо-то как! Ни тебе забот, ни хлопот и отвечать ни за кого не надо… Правда, убьют потом, — напевный говор Прошки вдруг стал резким и лязгающим, — если ничему путному не выучишься или хозяин по лености своей не выучит. А вырастешь бесполезным, так убьют и шкурку на забор повесят — сушиться.
В голосе Прохора явственно чувствовались слезы, да и девчонки подозрительно зашмыгали носами.
— Но это когда еще будет, да и будет ли? А если мысли все же одолевать станут, так можно ночью и на луну повыть. Сядешь этак в клеточке, морду к небесам задерешь и… — Прошка вдруг перешел на тоскливый крик, чуть ли не вой: — «Не убива-айте меня, лю-юди до-обрые! Что ж вам, пары мисок еды жалко? Ну не виноват же я, что не выучился ничему! Не убивайте, я же такой хороший, ласковый, веселый! А ежели вам дурное настроение сорвать не на ком, то меня и побить можно, я стерплю, только не убивайте. Вы же мудрые, сильные, добрые! Не убивайте! Вас-то, если ничему не выучитесь, никто не убьет, и шкурку вашу на забор не повесят, так за что же меня-то? Неужто из-за пары мисок еды? Вины-то моей в моей никчемности нету никакой! Это девки меня не научили… Ну что вам стоит? Не убивайте, а?»
У Анны от таких слов мороз по коже пополз.
— А утречком опять, как всегда, — голос Прошки снова стал веселым и зазывным, — из клеточки выпустили, под кустиком опростался, миску с едой опорожнил да вылизал, и гулять! Легка жизнь наша и завлекательна! Переходите, девоньки, к нам — в дураки! Дураком быть хорошо — беззаботно и необременительно… если… — Прошка опустил голову и уставился в землю, — если не думать. Это легко — у дураков оно само собой получается, без усилий.
И снова тишина, только слышно, как шмыгнула носом одна из девиц, да, почуяв настроение хозяйки, заскулил тихонечко щенок. Малолетний наставник, громко сглотнув, поднял голову и обвел девиц таким взглядом, словно только что проснулся и еще не понимает, где он очутился и что надо делать.
— Вот так вот. Уяснили наконец? Вас-то наказывать, если щенки ничему не выучатся, никто не станет, это они за вашу дурость и леность расплатятся. Шкурой на заборе. А теперь щенков напоить надо — жарко же. Пошли к реке, а то в колодце вода ледяная, застудим еще скотинку. В колонну по одному! Щенки слева! Команда «Рядом!». Шагом… ступай!
Алексей взял поводок из рук у задумавшейся и забывшей о притихшем возле ее ног Угольке Анны и вручил его Прошке, не вдаваясь в объяснения. Парень солидно кивнул и каким-то чудом сразу окоротил шкодливого щенка, так что тот засеменил рядом. Прошкин же голос снова стал тягучим и занудливым:
— А я вам уже сколько раз говорил: собаки не потеют, шкура у них завсегда сухая, а то, что жарко им, по языку видно. Чем сильнее он из пасти вывален…
Анна махнула рукой Арине, подзывая ее к себе — та все еще стояла в стороне, не желая мешать разговору боярыни и старшего наставника. Арина подошла, поклонилась Алексею, поздоровалась с ним, но совсем иначе, не так, как давеча с Глебом, а приветливо и с уважением. Анна в который раз подивилась тому, как она умеет без слов выразить так много.
— Ну что, удивил тебя наш мудрец?
— Вот же… какой отрок интересный. — Арина посмотрела вслед Прошке, шедшему сбоку от неровной цепочки девок со щенками. — Ведь мальчишка совсем, а как он их! И говорил вроде шутейно, про скотину бессловесную, а словно про людей.
— И что же ты услышала… про людей?
— Да вот подумалось, — вздохнула Арина, — что не только щенки за леность хозяев поплатиться могут. Порой за неразумность или леность властителя его люди своей шкурой расплачиваются. А за нерадивость наставников — ученики.
Она улыбнулась немного смущенно, будто извиняясь, что сказала что-то лишнее, и добавила:
— Видела я людей, что, как щенки эти, не могут или не желают думать, а главное, решения сами принимать. Проще им, когда за них кто-то другой решает. Князь там или боярин… или просто хозяин. Самим-то за себя отвечать — оно хлопотно и страшно, чужим умом и волей жить проще. И на ум им не приходит, что так и их шкурка на заборе может оказаться, а не только собачья.
— Да не на ум не приходит — там и приходить-то некуда! — Алексей перебил ее мысли, как будто отвечая на них, но при этом в голосе прозвучала даже не досада, а ожесточение. — Такие одним днем живут, о будущем не думают. В колыбели бы их давить…
— Да ты что? — вырвалось у Анны. — Души ведь живые.
— Да! — Теперь в голосе Алексея звучала уже откровенная злость. — Души-то живые, но это все, что у них есть, да и то без труда, само по себе досталось. Ни учиться, ни трудиться не хотят или неспособны, а требуют себе всего того же, что и у остальных есть, — того, что трудами добыто! Почитают себя ничем не хуже других и ненавидят тех, у кого есть что-то, чего у них недостает. Один разговор: дай, дай, дай! Не получится выпросить, возьмут обманом, а коли выйдет, так и силой. Взамен же чуть что — «а почему это я должен?».
Несмотря на то что Алексей отвечал вроде бы Анне, смотрел он на Арину. Смотрел в упор, не отрываясь, а та… нет, она не смутилась и не отвела взора, но и даже тени вызова в нем не было, только удивление и беззащитность. И совершенно непонятно, почему Анне при этом показалось, что требовательный и подавляющий взгляд разозленного Алексея не мог преодолеть какой-то невидимый и неосязаемый рубеж, гас, не достигая цели.
— И очень любят слово «мы», хотя думают всегда только о себе, — продолжал Алексей. — Мы — ратнинцы, а остальные — дикие лесовики. Мы — славяне, а остальные — инородцы. Мы — христиане, а остальные — иноверцы поганые. И этим самым «мы» они уравнивают себя со всеми другими: ратнинцами, славянами, христианами. Себя ставят вровень с людьми труда, разума и воли! А раз мы одинаковые, то и блага нам положены одинаковые, значит, дай, дай, дай! И хотя в голове все время держат «я», «мне», «мое», вслух «я» не говорят, потому что этим сразу покажут разницу между собой и остальными — между теми, кто только требует, и теми, кто ДЕЛАЕТ. Прохор все верно сказал — не «мы щенки», а «я щенок». У всех сразу шкуры на заборе не повиснут, кто-то же и выучится. Может, и не понимает еще парень этого по малолетству, но чувствует все правильно — дар от Бога!
Мысль Анны прервалась, потому что она вдруг поняла: Алексей уже умолк, но они с Ариной все так же смотрят друг на друга в упор. И глаза у Алексея стали яростные, аж жуть брала. Раскрыла рот, чтобы прервать это неприятное, даже враждебное молчание и… сама смолчала. Поняла: слова здесь неуместны.
Прервал затянувшуюся тишину Алексей. К удивлению Анны, голос его прозвучал ровно, будто и не было ничего, хоть у самого из глаз разве что искры не сыпались:
— Ты куда-то шла, Арина?
— Да мне сестренок найти надо. — Арина, словно очнувшись, оторвала взгляд от Алексея, на мгновение опустила глаза в землю, снова подняла и… Анна чуть не улыбнулась — Аринино лицо враз преобразилось, словно погасло в ней что-то.
— Пойду я… — проговорила молодая женщина и добавила покорно: — Прости, наставник.
— Ступай, Аринушка. — Алексей расслабился, будто добился именно того, чего и хотел.
Анна проводила взглядом Арину и обернулась к Алексею:
— Леш, ты чего?
— А ты не поняла?
— Чего не поняла? Ты чего взъелся-то?
Лицо Алексея на мгновение сделалось таким, будто он собирался наказать провинившегося отрока, но только на мгновение. Старший наставник улыбнулся и, словно извиняясь за свою горячность, слегка прикоснулся к плечу Анны — будто пылинку стряхнул.
— А как ты думаешь, Аннушка, с чего бы это купеческой вдове, совсем молодой еще бабе, рассуждать о том, что властитель в ответе за благополучие подданных? Не странно ли?
— Ну так… — кивнула Анна, не желая снова раздражать Алексея: видела, что он еще не до конца сердцем отошел.
— Вот именно! Не со своих мыслей она сейчас тут нам вещала. Учил ее кто-то, в том числе и таким мыслям, которые ей по жизни, как ни глянь, в общем-то и ни к чему. Так?
— Ну так… И что?
— Учили ее, и, по всему видать, хорошо учили. — Алексей слегка напряг голос. — И мы здесь тоже УЧИМ.
— Она ПОСМЕЛА! — между тем продолжал Алексей, подтверждая догадку Анны и снова распаляясь, хоть уже и не так яростно. — Она посмела нам напомнить, что за нерадивость наставника расплачиваются ученики! Так прямо и сказала!
— Да не выдумывай ты, Леш. Вечно вам, воякам, драка чудится — если не кулачная, так словесная. Просто к слову пришлось… — попыталась успокоить его Анна.
— Нет, не просто! Если бы просто, то у тебя с утра девки галопом с перекошенными рожами не носились бы. Что, Арина на подъеме была? Ты у нее на глазах девок вразумляла?
— Да при чем тут Арина? Роськин щенок к девкам в опочивальню залез, ну и устроил…
— На все у тебя причина… — Алексей запнулся, явно удерживая внутри бранное слово. — Ты хоть видала, КАК она на меня смотрела, когда я ей объяснял, что мы тоже кой-чего соображаем и не ей нас поучать? Видала глаза ее? Слыхала, как она прощенья у меня попросила? За что она, по-твоему, извинялась? Почему такой безропотной вдруг сделалась?
— Перестань! Нечего тут войну устраивать! Я сама разберусь.
— Ну как знаешь, Анюта, я тебя предупредил. Не война, конечно, это ты того… но запомни: Арина умна и знает много такого, что простой купеческой вдове неведомо. Сумеешь это на пользу нашему общему делу обернуть — честь тебе и хвала, а не сумеешь… М-да, сам займусь.
— Да не смотри ты так! — Заметив что-то в ее взгляде, Алексей сбавил тон и заговорил уже примирительно: — Не желает она нам зла, знаю я! И что у нее сейчас один Андрюха в голове, тоже вижу. Но сила в ней чувствуется, понимаешь? И немалая сила! И не влиять на наши дела, хоть бы на обучение девиц, она не сможет — не живут такие только домашними заботами, мало им этого.
— Да это-то понятно, Леш…
— Еще бы непонятно! — Алексей неожиданно улыбнулся. — Ты ж и сама из таких, ненагляда моя… Я сегодня вечерком, после отбоя, загляну?
— Заглянешь? И все? — Анна насмешливо вскинула брови, высвобождая свои пальцы из мужской ладони: невместно, отроки с любопытством поглядывали. Но слов-то им издалека не слышно. — Ну хоть в гляделки поиграем, если тебе ничего больше в голову не придет.
— Ох, Аннушка, и язык у тебя, — усмехнулся Алексей. — За что и люблю. Так я зайду?
— Ну если за язык, — протянула Анна и окинула Алексея таким взглядом, что он аж подобрался. — Язык-то у меня и впрямь… умелый… — хохотнула она тихонько. — А не забоишься ко мне на язычок попасть?
— Неужто ты сомневаешься? — Алексей с загоревшимися от ее игры глазами подшагнул вплотную и снова попытался взять Анну за руку.
— Лешка! А ну прекрати! — Анна немедленно отстранилась и мотнула головой в сторону: — Иди… вон, тебя отроки заждались. А вечером… я еще поду-умаю, — добавила она с усмешкой.
— Вот и ладно, значит, жди, — выдохнул он в ответ. Потом тряхнул головой, словно сбрасывая морок, резко повернулся и зашагал в сторону места для занятий, на ходу надевая шлем, который до того висел у него на локте, словно корзинка, с уложенной внутри бармицей. Принял у одного из отроков деревянный меч и махнул рукой другому, задающему ритм движений ударами колотушки в щит. Отроки один за другим принялись повторять уже привычные упражнения, нападая на наставника, а Алексей, почти не пользуясь деревяшкой, уклонялся от их ударов, изредка награждая нерадивых или неловких ударами дубового «клинка».
Анна невольно залюбовалась своим мужчиной — несмотря на почти двухпудовую тяжесть доспеха, движения его больше напоминали танец, а не воинское упражнение: ноги стояли на земле вроде бы и твердо, но в то же время легко, стан сгибался и поворачивался без видимых усилий, быстро, но плавно. Тяжелая деревяшка словно сама по себе перелетала из руки в руку и постоянно находилась в движении, ни на миг не останавливаясь.
Отроки рядом с наставником действительно напоминали неуклюжих щенков — большеголовых, толстолапых, неловких, но настырных и азартных.
И только уже направляясь следом за Ариной, Анна вспомнила, что хотела посоветоваться с Алексеем про учебу девок.
Арина, как оказалось, ушла совсем недалеко — просто завернула за угол и неспешно направлялась в сторону девичьей, так что боярыня быстро догнала ее.
— Что, глянулся тебе наш Прохор? — Разговор о местном малолетнем мудреце показался сейчас Анне наиболее безопасным. — Ведь мальчишка еще совсем, а такое иногда скажет, что наставники в затылках чешут. И в кого только уродился? Отец-то его как раз из таких был… из бездумных. Ладно, он с девицами скоро закончит, но сразу же после этого у них стрельба из самострела будет, а это надолго, — пояснила Анна, увлекая Арину к девичьей. — Пойдем-ка в пошивочную, поговорим, пока я свободна, там нам никто мешать не будет. Да и посмотрю я наконец, что это за бабу деревянную племянничек мой мне подкинул. И тебе будет на что поглядеть. Ты, я приметила, хорошо рукодельничаешь, но того, что мы тут делаем, ты и в Турове не видела.
С этими словами Анна распахнула дверь в особую светлицу, которую с самого начала присмотрела себе под мастерскую, и обомлела.
За спиной послышался резкий вздох — и тут же оборвался. Посмотреть и правда было на что: напротив висящего на стене большого овального посеребренного блюда, отполированного и начищенного до блеска, в одной нижней рубахе стояла Анька. Застигнутая их появлением врасплох, она испуганно замерла, не успев изменить старательно, но неумело принятую позу, неприличную и смешную одновременно. Так и стояла враскорячку, поставив ногу на лавку, отставив зад и нелепо изогнувшись. На лице ее еще держалось выражение, должное, видимо, изображать невиданный соблазн и плотский грех — эдакая личина застывшая. Впрочем, выражение это стремительно оплывало, уступая место паническому ужасу: как ни глупа была Анька, а то, что влипла она на этот раз основательно, уяснила моментально. Одного взгляда на мать хватило.
А та и сама не могла понять, ЧТО поднималось у нее в душе и невольно отражалось в глазах — так, что даже Аньку проняло. Вид бесстыже кривляющейся девчонки — ее дочери! — вызвал уже не гнев, а ярость и… боль. Когда-то юную Анну очень сильно обожгло этой болью, хоть она и постаралась запрятать те постыдные воспоминания как можно глубже, забыть, похоронить их. Вместе с болью подступил ужас — тоже давно спрятанный, но от этого не менее жгучий. И уже не она, а именно этот ужас заговорил сейчас вместо нее.
— Та-ак… — От тихого голоса, почти шепота, Анька вздрогнула, как от окрика, попятилась, чуть не споткнувшись, и испуганно залепетала, стремительно бледнея:
— Мам…очка… я не то… я не за тем… я поглядеть хотела… — Суетливо потянулась за сброшенным платьем и замерла, настигнутая резким окриком.
— Стоять! — Боярыня, словно кнутом щелкнула, подошла к дочери, оглядела с ног до головы и брезгливо бросила: — Ну, насмотрелась?
— Ты не поняла… просто я… у меня… прыщик тут… — Всегда бойкую и скорую на оправдания Аньку сейчас было не узнать.
И прогоняя невесть откуда всплывшие слова, гася боль и слепую ярость, но распаляя гнев, появилось уже осмысленное понимание:
— Одевайся… — все тем же чужим голосом проговорила Анна, — в Ратное поедешь.
— Как — в Ратное? Зачем? — ахнула Анька.
— Пусть дед решает, что с тобой делать. Все равно пользы от тебя роду нет, один укор и поругание.
— Матушка, да я же только…
— Молчи! — оборвала ее боярыня, да так взглянула, что Анька замолкла на полуслове и испуганно присела. — Видела я все. Делай, что велено!
Если бы мать кричала или хлестала ее по щекам, Анька бы не так испугалась, как вот этим в самом деле усталым и холодным словам. Мама, такая привычная, понятная, временами суровая, куда-то пропала, а вместо нее над Анной-младшей возвышалась совершенно чужая женщина. Она не скрывала своего презрения и смотрела на девчонку с брезгливостью, как на случайно попавшегося под руку слизняка, и слова, вроде бы негромкие, отзывались похоронным звоном.
— Моя вина, что дуру такую вырастила, — сама перед родом и отвечу, — уже как будто и не с дочерью, а сама с собой, продолжала говорить Анна. — Но большей беды не допущу. На выселках твоя дурь роду не так опасна будет.
— На выселках? — взвыла Анька. — Ты же про Ратное сказала…
— Это уже как дед решит… — Боярыня ухватила провинившуюся дочь за косу и деловито, будто веревку для какой-то мелкой хозяйственной надобности, накрутила на руку. — Когда остриженную увидит…
Обернувшись, Анна поискала глазами ножницы, увидела их на противоположном краю стола, поняла, что не дотянется и нетерпеливо кивнула Арине: — Подай!
Та, однако, не спешила выполнить приказ боярыни, положила на ножницы руку — то ли взять их хотела, то ли прикрыть. Посмотрела вопросительно:
— Зачем?
— Давай сюда, раз велю! — повысила голос Анна, начиная сердиться уже на Арину — не понимает она, что ли?
Арина только брови подняла, спокойно и рассудительно проговорила (тоже словно и не с Анной, а сама с собой):
— Косу-то отрезать легко, вот обратно потом не приставишь. Что же это будет за боярышня без косы?
— Да какая из нее боярышня. — Анна, досадуя на неожиданную помеху, в сердцах рванула Аньку за косу, та дернулась и коротко всхлипнула. А Арина только головой покачала и отодвинула ножницы подальше:
— Как это — «какая?» Анна Фроловна из рода Лисовинов. Твоя дочь.
С непонятной для Арины болью Анна выкрикнула:
— В том-то и дело, что моя! Ты что, не видела?
— Да что там видеть-то было?
— Да мерзость всю эту… — Анну передернуло от отвращения. — Грех-то какой!
Тут уж ее собеседница не на шутку удивилась:
— Да бог с тобой! Какой же это грех? Обычное дело…
— Обычное?! Это непотребство — ОБЫЧНОЕ?! В молодой девке? Да что с ней дальше-то будет?! Она же весь род опозорит! Не приведи Господи, увидит кто — сраму не оберешься. Всё… всё прахом пойдет из-за одной дурищи! — почти выкрикнула Анна, глядя с негодованием на Арину, которая смотрела в ответ со спокойным недоумением, будто и не замечая, как трясет Анну от ярости.
— Ну да, на людях так не стоит, но мы-то не чужие. Неуклюже, конечно, у нее получилось, но это как раз от неумения да невинности. Вот кабы она это с УМЕНИЕМ проделывала… Отроки вон тоже себя пробуют, да еще как дерутся-то, и никто это грехом не считает.
Тут уже оторопела Анна:
— А отроки-то при чем?
— Так ведь они воинскому искусству учатся, а девки — женским хитростям. Поначалу оно всегда потешно выглядит, ну так иначе и не научишься.
Боярыня потрясенно замерла, с недоверием глядя на Арину.
— А разве ты сама в ее годы… — закончить Арина не успела — Анна дернулась, как от пощечины:
— Откуда ты… — Взглянув на осевшую у ее ног Аньку, которая испуганно притихла и затравленно переводила взгляд с матери на свою нежданную защитницу, боярыня выпустила наконец из рук злополучную косу.
— Живо к себе! Там жди! Да платье надень! — Анька кое-как, путаясь, натянула на себя платье, всхлипывая, выскочила за дверь, и вскоре ее топот затих наверху. И только тогда Анна снова повернулась к Арине:
— К чему ты это сказала?
— Что? — неподдельно изумилась ее собеседница.
— Ну про меня… в ее возрасте…
— Да неужто тебя такое минуло? — Арина пожала плечами и улыбнулась: — Так оно у всех бывает в отрочестве. Разве тебе не хотелось понять, как это у баб взрослых получается — мужей разума лишать? — она хихикнула. — Да я и сама уж чего только не воображала в думках тайных! Спасибо бабке, объяснила, что к чему.
— Тебе, значит, бабка объяснила… — Анна тяжело опустилась на лавку. — А меня матушка по щекам отхлестала да выпорола так, что я несколько дней сидеть не могла. А потом заставила неделю целыми днями на коленях стоять — поклоны отбивать да грех смертный замаливать. — Она говорила монотонно, размеренно, как будто о чем-то совершенно отвлеченном, а не о том, что мучило ее много лет.
— Как же так можно-то? За что? Что тут грешного?
— За что? — переспросила с горечью Анна, сама удивляясь своей откровенности, но уже не в силах держать ЭТО в себе. — Ты что же, думаешь, я по своей воле в Ратное замуж пошла? Я ведь тогда в Турове первой красавицей была, батюшка — купец не из последних, а меня сюда, в глушь, подальше с глаз и от соблазнов отдали, ибо порочна есмь… чтобы всю жизнь грех отмаливала… А за что? Анюта моя сейчас и то смелее меня тогдашней оказалась.
Анна с силой провела по лицу ладонью, будто приставшую грязь счищала.
— Ладно, то дело давнее, в Ратном об этом ни одна живая душа не знает, — она вскинула голову, будто возвратилась наконец из прошлого, — а вот с Анютой и в самом деле что-то делать надо. Кабы она просто была упряма или злонамеренна… Упрямство и розгами выбить можно в конце-то концов. Но ведь она даже не понимает, что делает! Разума Бог не дал — такое уже не исправишь.
— Прости, Анна Павловна, не знаю я ее — о чем ты говоришь-то?
— В делах обыденных она иной раз дура дурой, а как парней на веревочке водить, так откуда что и берется. И знаешь, что самое скверное? Она уже распробовала это удовольствие и теперь от него не откажется!
— Правда твоя, неладно это, конечно, но ты уж не обессудь, не верится мне, чтоб у твоей дочери и сестры Михайлы совсем разума не было, — усмехнулась Арина. — Ты, конечно, мать, твоя дочь в твоей воле, но свое слово ты всегда сказать успеешь. Дозволь мне с Аней твоей переговорить, может, я чем помочь сумею? В конце концов, к сегодняшнему поступку именно я ее своим примером подтолкнула, хоть и невольно, — значит, мне это и исправлять.
— Ты? — Анна оглядела нежданную советчицу с ног до головы, невесело усмехнулась. — Я не смогла, так думаешь, ты ее в разум приведешь? Впрочем, — она вздохнула, — попробуй, хуже уже не будет.
— Тогда я прямо сейчас к ней пойду, пока она еще чего не сотворила. Дозволишь?
Анна откинулась на стену, прикрыла глаза и только махнула рукой: иди, мол.
От сцены, только что разыгравшейся у нее на глазах, Аринку поначалу оторопь взяла. А тут еще со старшим наставником неладно получилось, так и не сумела она его успокоить, он еще сильнее разъярился, уж больно непреклонен. И не то что власти, а даже намека на власть чужой — любой — воли над своей не потерпит и не примет. Вот и ее попытку смягчить его гнев он тоже как вызов понял. Ей в какой-то момент дядька Путята в нем почудился. Потому-то в его душу заглянуть даже и не пробовала, сразу поняла: такое там увидеть можно, что ужас, который она испытала, взглянув в глаза Корнея Агеича да Аристарха позавчера в Ратном, доброй сказкой покажется. Нелегко с таким, наверное, но… другой бы, поди, рядом с Анной быть не смог. Ей только такой и надобен!
Не просто было решиться Аринке спорить с боярыней сразу после этого, да и невместно перечить материнской воле, но не вмешаться не смогла. Анну надо было как-то остановить, чтобы не совершила непоправимого. Ведь отчасти и Аринино присутствие стало причиной столь буйного гнева, и боярыня бы потом ни себе, ни ей такого не простила. Ну так не зря бабка учила ее людей чувствовать и понимать, а с Анной это проще оказалось, чем даже со свекровью. С той они изначально уж больно разные были, и то получалось иной раз ее так-то успокаивать. А к Анне Павловне Аринка еще вчера начала приноравливаться, попробовала осторожно протянуть между ними незримую ниточку, чтобы вначале самой за ней пойти, а потом и ее повести. И с радостью поняла — получается! Нет, Анна не размякла, не стала смотреть добрее, но словно они в лад запели и начали слышать друг друга. Не было тут ворожбы, да и насилия над волей другого человека тоже — это умение только помогало друг друга лучше понимать, но, конечно, про ТАКОЕ знание приходилось помалкивать. Вон дубравненский священник, отец Геронтий, тоже умел так, но костьми бы лег, а не допустил, чтобы среди его паствы оно распространялось.
На Аринкин взгляд, выходка Аньки такого уж сурового наказания не заслуживала, но слова Анны Павловны дали понять, что было в ее собственном прошлом что-то тяжелое и трудное, от чего она и сорвалась, будто поступок дочери содрал присохшую корку с очень давней и очень болезненной раны. Впрочем, хоть и удержала Аринка боярыню, не дала погубить девчонку, лишить будущего, Анна-то во многом права была! И не только как боярыня, как мать — тоже права. Жалость да материнское всепрощение могут тут нешуточной бедой обернуться, и в первую очередь для самой девки — уж больно боярышня своенравна. Такая и род сдуру опозорит, и себя погубит, коли не образумится. В Турове-то у нее тем паче глаза разбегутся, там ведь только оступись, особенно если на виду будет…
А еще Аринка почувствовала: вот она — властительница… и через дочь перешагнет, коли та во вред роду поступит. Когда утром Анна устроила девкам нагоняй, она тоже сердилась, но не так, скорее нарочно их строжила, а тут… Вспомнились боярин Корней с Аристархом — такие же… Но то мужи, а оказывается, и жена тоже так может. Еще вчера поняла — боярыня Анна Павловна весьма не проста, а сегодня убедилась окончательно.
Впрочем, что тут просто и кто тут прост?
Накануне, когда переправлялись через реку да въезжали в крепостные ворота, сердце зашлось от предчувствия — вот она, новая жизнь. И неважно, что внутри будущей крепости перекопано все, бревна кучами навалены — оно и понятно, стройка в разгаре. Гринька успокаивал: дескать, в посаде почище будет. Но Аринка только отмахнулась тогда — стройка рано или поздно окончится, грязь уберется и будет здесь… Ох, даже представить удивительно — крепость с высокими стенами, с башнями. А внутри — дома. И тоже невиданные. Вот казарма — новое слово, а запомнилось и даже понравилось своей необычностью, а уж девичья изба-то… Это ж надо — даже девок здесь учат!
И братья, и Илья в один голос говорили, что крепость устроил Михайла, и все остальное вокруг измыслил тоже он. Аринка диву давалась: как же так? Не по летам разумен отрок, но все равно мальчишка же еще, братьям ее ровесник — и все это строит? Ну не сам, конечно — велит строить, но это еще труднее, чем самому делать. И ведь не дед его научил. Корней Агеич в крепости бывает только наездами, хоть внука и наставляет — преемника в нем видит. В Ратном Аринке, впервые оказавшейся в воинском поселении, все было внове, но чувствовалось, что там все устроено старым обычаем, а в крепости как-то по-своему, совсем уж непонятно. Собиралась-то она в дальнее село, затерянное в лесах, а приехала… Сама еще не знает куда, но уж точно не в тихое захолустье.
Вот и Анна тоже ее удивила. Хотя и по рассказам братьев, и по тому, как уважительно отзывался о матери Михайлы Илья, Арина уже заранее ожидала от встречи с боярыней чего-то необычного, и не ошиблась. Не юна была Анна Павловна — как-никак мать пятерых детей, но хороша собой, сразу чувствуется — любой молодухе не уступит, а по повадке — княгине впору. Не всякая княгиня столько власти имеет, сколько она в Михайловом городке. А как держит себя! Если бы не бабкина наука, Аринка и не заметила бы, какое смятение вчера вызвал у боярыни их приезд. Даже и не приезд сам по себе, а то, что Андрей о них так заботится. Хоть и ожидаемо оно было после того, как их принимали в Ратном, но все равно странно: уж больно все всполошились. Ну ладно, ратнинские кумушки рты пораскрывали, но родня-то Андреева отчего так дивится и беспокоится, хоть вроде бы и не против? Корней Агеич так даже и обрадовался, когда убедился, что она не ворожея. Да чего там — обрадовался! Пообещал вон дочкой назвать, если сладится у них. С чего бы это так? Чужачку, которую увидел первый раз… Сразу-то, оглушенная всем, что случилось, она и не задумалась об этом, а теперь…
Вот и боярыня вчера… При известии об опекунстве ее будто водой ледяной окатило, но ведь даже бровью не дрогнула, словно иного и не ждала. Только глаза и выдали, да и то Аринке одной это ясно стало, хоть и не подала виду, что заметила — понимала, ТАКОГО знания ей боярыня не простит. Не может она позволить свои потаенные страхи и сомнения кому-то показать. А за сегодняшний день Аринка еще раз наглядно убедилась, как нелегко жене бремя боярское на себе нести — оно и мужам не всем дано. Права была бабка — люди у власти особые. И они для власти — всё, и власть для них — всё, и властвовать им надо не только над другими — над собой в первую очередь, над своими чувствами, привязанностями и страстями, не давать им воли. Вот и с Анькой сейчас не мать говорила — боярыня, а мать в это время горючими слезами умывалась, жалела, что ее дочь неразумная сама себя губит…
Аринка поднялась по лестнице и остановилась возле двери в опочивальню, где ждала решения своей судьбы Анна-младшая. Хоть и обнадежила Анну Павловну, но что скажет девчонке, и сама не знала. Просто жаль ее стало — почувствовала, что не шутила боярыня, и правда готова была отрезать дочери косу, а значит, не просто наказать — отринуть. И, видимо, не только за одно это кривляние — еще утром Аринка приметила, что Анна-младшая не в меру строптива. И на нее, Аринку, косилась с чисто бабьей неприязнью, даже смешно тогда стало: никак ревнует девчонка к ней кого-то? Вот дурочка — мальчишки на приезжую просто от любопытства пялятся, а эта всерьез ее за соперницу приняла! И мать на дочь смотрит с явным неодобрением, не то что на Марию. Как там боярыня сказала? В обыденных делах дура дурой? Видно, все уже привыкли к тому, что Анютка у них дурочка. Но что-то не верилось Аринке, чтобы дочь Анны и сестра Михайлы совсем уж без ума была — не в кого. Утром, когда стояла за спиной у боярыни и разглядывала девок, Аринка особое внимание обратила как раз на боярышень — Анну с Марией. Мария явно умна и честолюбива, решительна, как иной отрок, пожалуй, даже и чересчур. Движения резкие, смотрит прямо, будто нет в ней ничего девичьего, хотя хороша собой. Ей бы мягкости добавить, плавности движений, мечтательности, что ли, а то что за жена из нее будет?
Если к самой Анне присмотреться, то строжила она сегодня девок — ну чистый воевода, однако видно же было — нарочно, чтоб проняло их. Сама-то она, пусть и властна, но мужского ничего в ней нет — истинная женщина по повадке. Аринке, правда, показалось, что излишне строго она за дело взялась, девки все-таки.
Вон Мария — каждое слово ловит и к себе примеряет, матери подражает, старается, а меры пока не чувствует. А Анютка, напротив, все материны строгости мимо себя пропустила, будто и не слышала, а глаза… мечтательные у девки глаза, и сама она мыслями где-то далеко-далеко. Вот за это-то и получила сразу же — без завтрака осталась. Но самое главное, глупости Аринка в ней и не увидела. Дури, правда, много…
Аринка улыбнулась про себя: по малолетству обижалась, думала — дразнит ее старуха: какое же чудо любовью или добротой можно сотворить? Все казалось, что чудо — это когда среди зимы сад зацветет или на ковре-самолете, как в матушкиных сказках, над землей полетишь. Только потом, уже замужем поняла — какое… Ведь то, что Фома, уже взрослый, совсем разумный муж, ее, тогда еще совсем сопливую девчонку, стал почитать любимой женой да с ней советоваться — чудо. Да то, что забросил к удивлению многих свои бесшабашные гулянки и к жене домой рвался — чудо. Свекровь все равно заподозрила что-то, уж больно Фома изменился после свадьбы, пусть и в лучшую сторону те перемены оказались. Спасибо, свекровушкин скандальный нрав всем был хорошо известен, оттого домашние да соседи и отмахивались от ее слов. Сочли, что просто ревнует молодую невестку, а свекор покойный так только умилялся и радовался, что сын за ум взялся. Аринка все равно сторожилась — уж попы бы точно в чародействе обвинили, хоть и не было в этом ворожбы, только ответные любовь и понимание. Да и Андрей… Его ведь тоже только с их помощью увидела… даже страшно подумать, что могла мимо пройти! Разве это не чудо?
А Анютку сейчас было жалко, ведь пропадет девка — ни за что пропадет! И не дура она совсем, и сердце у нее доброе. В этом-то Аринка не ошибалась. Конечно, косу ей резать боярыня сгоряча схватилась, чуть охолонет и сама испугается, что чуть было непоправимого не совершила, а вот прочее… Побоятся такую шалую выдавать в Туров, тут подыщут мужа строгого да серьезного. Или как ее саму — подальше куда-нибудь, чтоб не позорила… Ой ты, Господи, да за что же так? Вон Анна-то какая сейчас — неужто тоже дурой слыла? Значит, пришлось учиться, а жизнь такая штука — не выучит, так сломает… Вот и Анютку сломать может, трудно ей придется с таким-то характером. Но как помочь, Арина пока что не знала. А главное — как слушать себя заставить? Утром еще поняла: не слышит Анна-младшая ничего и никого! Не слышит, и все тут. Но достучаться до нее надо было обязательно, не зря же училась понимать в людях потаенное, скрытое порой от них самих. Вот и пришла пора ту науку использовать.
С Анькой же явно было неладно. Аринке одного взгляда на нее хватило, чтобы понять — не опамятовалась еще, не в себе она: сидела с ногами на своей лавке и мелко тряслась, тихонечко поскуливая. При звуке открывающейся двери вздрогнула и отшатнулась к стене, испуганно уставившись на входящую Аринку. Видно, поняла там, в пошивочной: если мать ТАК заговорила, то все — не отступится. Хоть валяйся в ногах, хоть топиться беги.
И еще ясно стало Аринке — непременно сейчас девка сорвется! Вопреки своей воле и себе во вред, не думая о последствиях — вон глаза-то какие шалые. Испуг и унижение, что ей пришлось пережить, никуда не делись и не прошли бесследно. Чувствовалось — вот-вот все это закипит и выплеснется наружу.
Анька будто услышала Аринкины мысли — прорвало ее. Взвыла, сорвалась с лавки, затопала ногами и зло и бессвязно стала выкрикивать то, что накопилось в душе, словно хотела освободиться наконец от чего-то, что ее жгло изнутри, накатывало застилающим глаза отчаянием.
— Из-за тебя все! — заголосила она, глядя на Аринку почти безумными сухими глазами. — Принесло тебя на мою голову! Ну как вы все не понимаете?! Не хочу я так жить! Чего хорошего-то? Ах, воинское поселение! Ах, седьмое колено воинов! Доблесть да слава! Да мне-то с этого что?! Мать вон вдовой осталась, работала сама как последняя холопка, пока дед снова в сотники не выбился. А я так не хочу-у! Ну почему одним все дадено, а другим ничего?! Почему я не княжна какая-нибудь? Все здесь меня дурой обзывают!
А Анька продолжала бесноваться:
— Сами дураки! Сидят в глуши и счастливы. Вот и пусть радуются, а я не хочу-у-у! Машка и та с детства задавалась! Один Минька понял, что не жизнь здесь, выбираться надо! Только тогда и до остальных дошло, чего мы лишены… Я-то всегда знала! Да если не в Туров, так лучше в петлю… А теперь… Из-за тебя-а-а-а!!!
— Все высказала или еще что осталось? — насмешливо спросила Аринка, не повышая голоса, когда стало понятно, что девка наконец выдохлась.
До этого она даже не пыталась остановить Анькины излияния: не услышит, хоть кричи на нее сейчас, хоть по щекам хлещи. Да и что толку от крика? К крику да ругани она уже давно привыкла.
— Будешь и дальше на весь белый свет яриться? А может, попробуешь понять, что ты не так делаешь?
Анька хотела фыркнуть, но, видно, вспомнила холодное чужое лицо матери да то, как она косу на руку намотала, и снова у нее глаза слезищами налились…
— Да что вы все ко мне пристали?.. — не выдержала и завыла она снова, но уже скорее горько, чем зло и неистово, не так, как раньше.
Вот тут-то говорившая перед этим тихим голосом Аринка и хлестнула Аньку, как кнутом, рявкнув почти так же, как Анна утром на девок:
— Молча-ать!
Девчонка аж подпрыгнула и удивленно вытаращилась на нее — только что эта баба, что ей на голову навязалась, говорила, словно Юлька с ранеными, и молчала, пока она выкрикивала ей все свои жалобы и обвинения, будто ей и ответить нечего. А Аринка усмехнулась и уже спокойней, но совсем не сочувственным тоном, а с язвительной насмешкой, бьющей каждым словом наотмашь, как пощечинами, продолжила:
— Сопли подбери и себя жалеть прекращай. Если хочешь в Туров за женихами ехать, конечно. А нет, так можешь и дальше тут причитать, а я пойду. Коли даже этот раз мать тебе спустит, так до Турова времени много — успеешь еще чего-нибудь натворить, да не единожды, а меня или кого другого, кто боярыню остановит, рядом может и не оказаться… Так будем разбираться или пойду я?
— А? — Анька, кажется, даже не поняла, о чем ее спрашивают.
Прикрыв на миг глаза, Аринка вспомнила, как старая ворожея при ней одну молодуху от испуга лечила. Та раз по какой-то нужде ночью во двор выскочила, и то ли мышь летучая ей в волосы вцепилась, то ли банник озоровал, но с тех пор она не в себе была — и днем-то за порог выходила с опаской, а чуть смеркаться начинало, и вовсе себя пересилить не могла. Свекровь ругалась, муж поколачивать начал — блажью сочли. Спасибо, кто-то из соседей к бабке присоветовал обратиться. Та ее за один раз от того страха избавила, Аринка ТАК не смогла бы, конечно, но ведь не все же старая ворожбой, кое-что и простым умением делала. Вот это и Аринке сейчас пригодится, только бы не перепутать ничего.
Она присела рядом с Анькой, взяла ее за руку; пришлось взять жестко: перепуганная девчонка попыталась руку вырвать.
— Тише, тише, девонька, — успокаивающим голосом, словно младенцу, проговорила Арина. — Ничего страшного я с тобой делать не собираюсь. Успокойся, позади уже все. Матушка ушла, мы тут с тобой вдвоем, никто нас не видит и не слышит. Вздохни глубоко, как только можешь… А теперь еще раз, только обратно воздух выпускай медленно… еще медленнее… Чувствуешь — вдыхается воздух холодный, а выдыхается теплый… изнутри горло греет… А я тебе еще ладонь на шею положу, от нее тепло на затылок идет… ты дыши, дыши… И вниз тепло от моей ладони по спине растекается… Спину-то распрями, дышать легче станет… Вот так, умница.
И сама не заметила, как заговорила певучим голосом, невольно подражая не только словам, но и интонациям старой ворожеи — так и вспоминать было легче. Анька в самом деле задышала ровнее, Арина расслабила пальцы — девчонка уже не вырывала из них свою ладонь.
— Хорошо, хорошо… ты в слова не вникай, ты голос мой слушай; он успокаивает, расслабляет… нету больше страха, нету злости, нету никого и ничего вокруг, только мы с тобой, и никто не придет и не обидит, а придет, я оберегу, заговорю… Ты же умница и красавица, только не видит этого никто, не понимает… Вот, вот так, правильно, расслабься, прильни ко мне…
Она притянула к себе Аньку, погладила по голове, а та в ответ, доверчиво прижавшись к незнакомой, только вчера впервые увиденной женщине, протяжно, со всхлипом, вздохнула.
А сама продолжала говорить с Анькой монотонным голосом, переходящим почти в речитатив. И слова-то откуда-то взялись, словно старая ворожея сейчас ей те слова на ухо шептала — помогала.
— Ты поплачь, девонька, поплачь милая… тихонько так, незаметно, одними глазами. Слезы-то облегчат и утешат, тоску и горечь унесут и избудут… Дай всему, что накопилось, что тебя томит и терзает, со слезами вытечь — сразу легче станет… Вот так… вот так… тихонечко… Не спеши, милая, не спеши… ты почувствуй: внутри тебя сейчас комок сжатый, но он размягчается потихоньку, уменьшается… ты слушай меня, слушай…
Анька шмыгнула носом и утерла лицо рукавом.
— Ничего, ничего, пусть текут, пусть текут… Выпускай из себя все горькое, тоскливое, злое, — говорила Аринка все тем же размеренным голосом, словно продолжая читать наговор, но уже видела — Анютка расслабилась, обмякла, отпустило ее напряжение.
— Матушка меня в Ратное не отправит?.. — чуть слышно всхлипнула девчонка, явно с трудом выговаривая ужасные слова, и прижалась к Аринке еще сильнее, словно ища защиты; видно, эти сомнения терзали ее до сих пор.
— Погоди, дай матушке тоже успокоиться. — Аринка погладила ее по голове. — Ты думаешь, ей легко было? Она за тебя перед родом в ответе. Она же тебя наказать ОБЯЗАНА была. Но ты — ее дочь, и от твоей боли ей вдвойне больнее. Поговорю я с ней потом, попрошу за тебя… только ведь этот раз не первый, наверное, и не последним может оказаться?
— Да не знаю я, что делать-то. Не знаю, как ей угодить! Что ни сделаю — все не так… Может, я и правда дура? — тоскливо проговорила Анька. Впрочем, слез на этот раз в голосе не слышалось, но звучала такая обреченность и покорность судьбе, что Аринка аж поежилась — совсем ведь разуверилась в себе девка.
— Я же не зря тебе помощь предлагала. Правда, ты тогда не услышала, — улыбнулась она Аньке. — Только тут дело такое — слушаться меня придется. Будешь слушаться-то? Слушаться и слушать?
— А ты и вправду научишь? — Теперь Анька глядела на Аринку с надеждой и вниманием. Та с облегчением перевела дух — получилось! Слушает ее девка. Возможно, впервые слушает кого-то столь внимательно. Теперь уже и серьезно с ней говорить можно было.
— Научу, — пообещала Аринка, глядя в переполненные надеждой глаза. — Вернее, разбираться мы с тобой вместе будем. А то один раз научу, а в другой меня рядом и не окажется. Так что давай думать.
— О чем думать-то? — с сомнением прогундела Анька и шмыгнула носом. — Я уж думала…
— И чего надумала? Говори, говори, не бойся, — подбодрила она девку, видя, что та не решается продолжать.
— Да не любит меня тут никто! — вздохнула та. — Даже Машка с детства задается и дурой обзывается! Вон, сейчас мы с ней боярышнями стали, а толку? Она-то боярышня, а я — дура Анька… Алексей и то… — Анька вспыхнула, спрятала глаза, заерзала на лавке и сразу как-то засмущалась.
— Ну и что Алексей? — подбодрила она Аньку.
— Он… он говорил, что у овцы разума больше, чем у меня-а-а-а… — В голосе Аньки явственно послышалось подступающее рыдание.
— Много мужи про наш разум знают, — усмехнулась Аринка. — Ну-ка, хватит скулить! Слышишь меня? Я зачем здесь? Для разговора или причитания твои слушать? Ну-ка, выпрями спину, дыши, как я тебе говорила! Ну! Вдохнула… медленно… медленно, я сказала! Выдохнула. Еще раз! Спину, спину держать! Да не вздыхать, а дышать! Ты же из рода Лисовинов — не кто-нибудь! Подбородок выше, гордость боярскую почувствуй и сразу ныть расхочется. Еще раз, так, чтобы со стороны не слышно было… Голову высоко держи, гордо, глазами вокруг обведи, будто непорядок какой высматриваешь. Вот так. Чувствуешь, что сразу полегчало?
— А… да, вроде бы…
— А теперь все с таким же гордым видом… руки еще в бока упри… ага, так, правильно. А теперь голоси: ой, бедная я несчастная, разума меньше, чем у овцы…
Анька, только что балансировавшая на грани истерики, неожиданно для самой себя смешливо фыркнула.
— Неужто не выходит? — с изумлением вскинула брови Аринка и улыбнулась Аньке. — А ну-ка, попробуй теперь так: встань гордо, глянь вокруг свысока, да строго этак… можешь еще ногой притопнуть: «Пошто порядка нет?!»
Анька попыталась изобразить предложенную сцену, получилось совершенно ненатурально, но плаксивые нотки из ее голоса исчезли совсем.
— Так, молодец! — подбодрила Арина. — А теперь сдвинь брови, и еще строже: «Как посмел меня, боярышню, дурой обозвать?!»
— Как посмел боярышню дурой обозвать? — Теперь у Аньки получилось уже лучше.
— А вот я сейчас братьев покличу да велю тебя самого уму-разуму поучить! — снова подсказала Арина. — И ногой, ногой не забывай!
— А вот я сейчас… — Анька явно входила в роль.
— Ну и самое главное: «Ой, бедная я, несчастная, разума меньше, чем у овцы!» — Арина изобразила на лице плаксивое выражение, заломила руки, будто в отчаянии, и закатила глаза к потолку.
Анька, начавшая было повторять: «Ой, бедная я…», поперхнулась и скорчилась от хохота.
— Умница, Аннушка! — с чувством сказала она зардевшейся от нежданной и непривычной похвалы девке. — Теперь на тебя и смотреть приятно, и дурой обозвать ни у кого язык бы не повернулся. Садись-ка снова рядом. Про спину, про спину не забывай, и про дыхание тоже. О чем это мы говорили? Об Алексее?
Аринка увидела, как сразу вспыхнули Анькины глаза. Видно было — интересно девчонке поговорить про него. Да еще с новым человеком и внимательным собеседником.
— Алексей… — Даже имя старшего наставника Анютка произнесла с явным уважением, но дальше затараторила, восторженно округлив глаза и сразу теряя степенный вид боярышни. — Да такого, как Алексей, больше нигде и нет! Ты просто не знаешь! — Она оглянулась на дверь и хихикнула. — У нас в Ратном и то не все слышали, а я подслушала, как дед про это говорил… Он знаешь кто? Он — Рудный воевода! Тот самый… Слыхала, может? Его даже половцы похлеще нечистой силы боялись! Вот!
— А ну стой! — усмехнулась Аринка. — Остановись, я сказала! А ну-ка теперь попробуй сказать: «Кто посмел боярышню дурой обозвать?!»
Анька открыла рот, попыталась было что-то из себя выдавить и тут же замолчала. Мордаха при этом у нее стала растерянная и немного несчастная, а рот удивленно приоткрылся…
— Ну что? — насмешливо поинтересовалась Аринка. — «Бедная я, несчастная, разума меньше чем у овцы!» теперь лучше выговаривается?
— Ой, а как же это? — Анька изумленно уставилась на Арину и захлопала глазами.
— А вот так! — Аринка оценивающе оглядела Аньку и покачала головой. — В том-то и дело, что была ты перед этим боярышней с виду — и повадка, и движения, и взгляд, вот и слова выговаривались как раз те, что боярышне впору, а жаловаться да плакать тебе расхотелось, смешно стало. Так?
— Ага… — растерянно подтвердила Анька.
— Вот и я перед собой боярышню видела и с боярышней беседовала. А забылась ты, так сразу передо мной деревенская баба-сплетница появилась. Вот как ты думаешь, тот же Алексей стал бы боярышню — просто так, к слову — дурой обзывать?
— Не-е-ет, наверное…
— Вот и я думаю, не стал бы. Не потому что побоится, а потому что дуры-то и не увидит. А бабу-сплетницу или девчонку сопливую?
Анька промолчала, только глаза отвела со вздохом.
— Ага, и сама понимаешь, — удовлетворенно кивнула Аринка. — А потому запомни: кем себя чувствуешь, та ты в этот миг и есть! И другие тебя такой видят. Ощущаешь себя боярышней, а не плаксой сопливой и не дурной бабой-сплетницей, так и вид у тебя становится боярышне приличный, и слова ты говоришь, какие боярышне произносить пристало — глупости всякие на язык не ложатся, сама же только что почувствовала. Да и другие в тебе именно боярышню увидят. А боярышню-то дурой обозвать не всякий отважится. А потому… встать!
— А? — Анька аж вздрогнула от неожиданного окрика.
— Встать, я сказала! Спина, голова, голос, взгляд — все, как у боярышни! Не топчись буренкой на лугу, с ноги на ногу плавно переступай. Теперь оглядись… да не глазами елозь, а голову поверни… не верти, а степенно поверни, оглядись. Подбородок выше, в глазах властность. Ты в своем праве! Ощутила себя, кем надлежит?
— Да вроде бы…
— Вот и это запомни: кем тебе хочется себя почувствовать, тем и держи себя. Внешнее и внутреннее накрепко связаны. Если твоя неуверенность наружу прорывается и ты с этим совладать не можешь, то и другие в то, что ты показать им желаешь, не поверят. И любой, кто собой владеет, сильнее тебя и сможет себе подчинить. Хочешь, чтобы другие в тебе боярышню признали, сама в себе должна ее ощущать, а для этого и выглядеть должна боярышней. И помнить об этом постоянно, и держать себя так, чтобы иного никто и помыслить не мог. Постепенно привыкнешь, и оно само собой получаться станет, по-другому уже и не сумеешь. А значит, и глупость ляпнуть или дурь какую сотворить тебе уже намного труднее будет — это тебе даже на ум не придет и не выговорится, и заставлять себя не придется. Запомни, затверди как молитву и все время про себя повторяй: как женщина себя чувствует, так она и выглядит, как выглядит, так и чувствует! Запомнила? Повтори!
Анька повторила, потом, по требованию Арины еще раз, и еще… Постепенно речь ее становилась размеренной, плавной, даже напевной — заучиваемое правило начало превращаться в наговор, безотказно действующий помимо сознания. Арина этого и добивалась — девчонку нужно было довести до того, чтобы уже первые слова: «Как женщина себя чувствует…» — заставляли ее переходить в «состояние боярышни». Разумеется, получится это не сразу и, скорее всего, не быстро, но начало было положено. Анька ее услышала и, главное, ПОВЕРИЛА!
Аринка незаметно перевела дух. Это перед своей негаданной ученицей она уверенность изображала, а у самой только что поджилки не тряслись — впервые она кого-то УЧИЛА… до этого разве что сестренок. Но тут иное было: оказалось, это новое, увлекательное и неожиданно очень интересное дело. С Анькой сейчас она словно по тонкому льду шла и с радостью видела — получается! Девчонка на глазах будто другим боком поворачивалась: совсем не дура ведь! Вот и ее тут, как и Андрея, НЕ УВИДЕЛИ. Понятно, для того чтобы Анютка изменилась и усвоила то, что ей сейчас рассказывала Аринка, одной этой беседы недостаточно, за один раз не научишь, но все-таки, все-таки!
И еще одно. Как бы увлеченно ни занималась Аринка с Анькой, а то, что от нее про Алексея услышала, мимо не пропустила… еще бы! Рудный воевода!
Эти мысли даже тенью не отразились на Аринином лице, выражавшем в этот момент только доброжелательное внимание к девчонке, которой это было явно в новинку.
— Так… — Арина оглядела Аньку с головы до ног. — Вижу, снова боярышня передо мной, бабу-сплетницу прогнали. Легко тебе наука эта дается. Ну так оно и понятно — лисовиновская кровь свое берет!
Непривычная к похвалам Анька тут же зарделась, открыла рот, чтобы что-то сказать в ответ и осеклась — не то чтобы задумалась, что и как надлежит отвечать боярышне на похвальные слова, а просто побоялась ляпнуть какую-нибудь глупость.
— Ну вот, совсем ты умница теперь, Аннушка! — снова похвалила Арина. — Язык за зубами держать не все умеют. Речь-то разумная — сила великая, ею с умом пользоваться надо. Если умеешь, то словами и заворожишь, и слушаться себя заставишь, а нет — так только себя перед чужими наизнанку вывернешь да свою слабость покажешь. Потому привыкай свои чувства и страсти в себе держать, а не выплескивать, как это у баб обычно водится. Да и у мужей некоторых тоже. Впрочем, мужей достойных от непутевых как раз по пустозвонству и можно отличить, примечай только, кто языком впустую работает, а кто дело говорит. Только тут тоже внима-ательно надо глядеть, — усмехнулась Аринка, вспомнив Илью. — Иной вроде и говорит много, а не столько скажет, сколько сам услышит: собеседника своими словами так опутывает и завораживает, что тот и не заметит, как проговорится, а кто болтал вроде как неумеренно, ничего лишнего и не скажет.
— Ой, а как это?
— Это тоже умение великое, но про него — потом. А пока вспомни, кто у вас из девок самая говорливая и как к ней прочие относятся?
Анна-младшая призадумалась, мысленно перебирая подруг.
— Только не путай разговорчивость и трепливость. Помни про разницу между тем, кто собой владеет, и тем, кто внутреннее выплескивает, раскрывается и оттого беззащитным делается.
— Так все наши, чуть что, так языками трепать начинают, такого наговорят… — начала было Анька.
— А ты в ответ еще пуще! — насмешливо кивнула Арина. — А вот если бы ты ощущала себя боярышней, так ли было бы?
— Н-не знаю… не так, наверное.
— Вот-вот. Попробуй как-нибудь вместо ответа на болтовню девчоночью промолчать по-боярски. Увидишь, что получится. Заодно и время выгадаешь, чтобы достойный и краткий ответ дать.
— Ага, попробую.
— Попробуй, попробуй, случай-то сегодня выдастся непременно, и не один, а мы с тобой потом обсудим, что и как получилось, — заговорщицки подмигнула она Аньке.
— Ой, сейчас уже девки придут, я и попробую! — оживилась Анька. — Обед скоро. Слышишь, вон за окном отроки шумят, тоже в казарму возвращаются…
Аринка оглядела Аньку и покачала головой:
— Ну нет — ТАКОЙ боярышне на глаза лучше никому не показываться. Лицо-то у тебя…
— А что с лицом? — испугалась Анька, хватаясь за щеки.
— Да то… опухшее и красное, словно ты на нем сидела! — Аринка решительно кивнула. — А ну-ка пошли ко мне в опочивальню! Я с боярыней поговорю, чтоб обед тебе ко мне туда же и принесли. А впрочем, сама и схожу на кухню! Заодно прихвачу там капусты и огурцов.
— Зачем? — не сразу поняла Анька, торопясь вслед за Аринкой к лестнице — ей и самой не хотелось попадаться на глаза подружкам в таком виде, особенно Машке: уж сестрица не пропустит случая ее уколоть, она еще за утреннее не рассчиталась, когда Анька матушке про ее «урядничество» рассказала.
— Ну совсем ты про все забыла, — усмехнулась Аринка. — Лицо твое в порядок приводить будем!
Оставив Аньку сидеть в своей опочивальне с рукоделием, чтобы меньше маялась неизвестностью и хоть чем-то себя заняла, Аринка пошла искать Анну. Надо было спросить у боярыни дозволения принести обед Анютке туда же, в опочивальню, да и разговор с девчонкой нельзя было прерывать, а для его продолжения тоже требовалось разрешение. Аринка волновалась, не сочтет ли Анна, что она излишне своевольничает и не потребует ли, чтобы Анютка шла со всеми на кухню, а потом на занятия. Хоть и позволила с дочерью побеседовать, но казалось, она просто ждет, когда Арина уйдет и ее в покое оставит, а в помощь не слишком-то и поверила. Зато Аринкиными словами про то, что ТАКОЕ для девок дело обычное, потрясена и смятена была так, что, забывшись, проговорилась про свою старую боль. Видно, всю жизнь свой девичий интерес к своему телу считала чем-то ужасным и стыдным, а потому решила, что и Анютка такая же, в мать пошла — как наказание за прошлый грех. А тут оказалось, что зря себя терзала, потому и рвала сейчас душу, что ни за что наказана, что малая шалость ей всю жизнь поломала. Да-а, с таким открытием свыкнуться надо. Проговорилась, а теперь наверняка жалеет, недаром потом предупредила, что про то никто тут не знает. Ну так Аринка-то не дура, и без того сразу понятно стало, что о таком забыть надо, как не было, и никогда даже намеком не поминать.
Действительно, Анна, выслушав Аринку, даже не поинтересовалась подробностями беседы с дочерью и только кивнула согласно:
— Скажи на кухне — я велела. А после обеда… все равно я тебе обещала провожатую по крепости дать… ну вот пусть и проводит… — И как стояла у окна, так и не обернулась.
На кухне царила суета — холопки под грозным взглядом Плавы заканчивали последние приготовления к обеду. Шутка ли — единовременно накормить такую ораву? Даже на постоялом дворе столько человек разом за стол не садилось. Сама Плава и не взглянула в сторону гостьи, продолжая следить за своими помощницами, и, выслушав ее слова, недовольно поджала губы. Но тут же прикрикнула на засмотревшихся было на Аринку трех молодух, помогавших ей до этого у печи:
— Чего уставились? Матреха, бегом за капустой, она в погребе в корзине лежит. Евдоха, живо на огород, сорви огурец да сюда тащи! Катька! Не толкись тут, отнеси миски с едой боярышне и вон… Арине, куда велено, да не задерживайтесь — сейчас все обедать придут, подавать кто будет?
Холопки, словно очнувшись, метнулись в разные стороны: видно было, что на кухне старшая повариха явно распоряжалась не хуже, чем Анна в остальной крепости, и помощницы перед ней трепетали.
— Простыня, ты чего тут отираешься? — неожиданно устало и совсем не так сурово, как перед тем холопкам, проговорила вдруг Плава, глядя куда-то за спину Аринке. Та непроизвольно обернулась и вздрогнула. Не от испуга — от того, что увидела. В кухонных дверях, полностью заслоняя их, стоял муж. Высокий, широкоплечий, даже как будто и красивый, но… такое детское неосмысленное было у него лицо, что Аринке даже не понадобилось смотреть в голубые широко распахнутые глаза, чтобы понять — муж-то он только с виду, а по разуму — сущий младенец…
А Простыня все стоял, по-детски улыбаясь чему-то, и переводил бессмысленные до жути, хотя и совершенно не злые, а скорее беззащитные глаза с Аринки на Плаву и никак не уходил, загораживая собой дверной проем. Впрочем, Плава тут же шагнула к нему мимо Аринки и добавила в голос суровости:
— Ты чего в дверях встал, я спрашиваю? Рано еще обедать, погоди. Иди вон лучше воды колодезной принеси, горюшко мое.
Простыня в ответ что-то гугукнул, просветлел лицом, закивал, будто наконец понял, чего ему не хватает для счастья, с готовностью подхватил стоящие у порога ведра и затопал прочь.
— Видала? Муж мой… — глядя ему в след, неожиданно сказала Плава бесцветным и совершенно безжизненным голосом. Аринка даже на миг растерялась, не сразу поняв, что это самое «видала» предназначено именно ей — ведь до этого Плава на нее и не взглянула ни разу.
— Давно он… такой? — спросила она осторожно, чтобы хоть как-то ответить на вопрос.
— С детства, — отрезала повариха так, что стало ясно — больше лучше не спрашивать. Впрочем, у Аринки и желания не было. Зато сама Плава неожиданно заговорила, повернувшись наконец лицом к собеседнице и впервые взглянув ей в глаза, да так, что Аринка аж опешила — настолько истовым и почти злым был этот взгляд.
— Что, испугалась? — словно уличив ее в чем-то неблаговидном, с напором спросила Плава и, не дожидаясь ответа, зло усмехнулась. — Испугалась! Я же видела… Вот, выдали меня за такого! Не сама же… Он-то у меня хоть беззлобный совсем, как дитя. Не то что руку поднять — сам у меня защиты просит порой. И то тебя жуть берет — ведь телок телком, и мыслей-то, как у цыплака в голове, а тебя заметил! И смотрел… во-о-он как смотрел! Уж что-что, а тут сообразил. А ты что делаешь? — вдруг резко, словно обвиняя, бросила она Аринке в лицо. — Что творишь-то? Понимаешь?
— Я?! — все еще ничего не понимая, изумилась Аринка. — Неужто я тебя чем-то обидела?
— Да меня уже ничем не обидишь, вот с собой ты что делаешь? — Плава поджала губы и сокрушенно покачала головой. — Нашла с кем играть! Чего добиваешься? Думаешь, ОН лучше? И тот, и другой — скоты бессмысленные. Только мой — телок, а этот — волчара, вот в чем разница. Если волка с рук кормить, он тебе и оттяпает их рано или поздно. Ты хоть понимаешь, с кем связалась? Зверь он лютый и кличут его Лютом. Не слыхала еще? Говорили у нас в Куньем, что Корнею демон служит, так он это и есть. Сколько народу положил!.. Даже умирают от его взгляда, слыхала? И сила в нем нечеловеческая. Думаешь, просто так? Недаром от него свои же ратнинские бабы шарахаются и в глаза смотреть боятся. Демон он! — выдохнула Плава. — Думаешь, приручила урода и вертеть им будешь, как хочешь? Не позволят тебе того! Он-то, даром что зверь, а тут тоже сразу сообразил — в ЭТОМ они все разбираются. И на тебя-то как смотрит… А зверя не остановишь и не уговоришь, он свое возьмет. Уж поверь мне, я-то знаю, что говорю, со своим счастьем пятнадцать лет маюсь!
Аринка от этих слов дернулась, как от пощечины. Неужто Плава это про Андрея?! Зверь и урод… это он-то? Сравнила… с кем? Со своим мужем, вот с этим, с Простыней? И кого? Андрея?! Воина из боярского рода? Да что ж это здесь творится-то?! Даже она, вчерашняя холопка, не то что за хозяина, за человека его не держит?! Со злости в ответ заговорила вроде бы спокойно, но уже не как с равной — как хозяйка с зарвавшейся холопкой. Плава невольно подалась назад — окатило ее Аринкиным высокомерием, словно водой из проруби.
— Ты что, у печи тут угорела, что ли? Ты с кем Андрея Кириллыча сравнить посмела?! Тебе ли его судить? Кто ты, а кто Лисовины? Забылась? — Она окинула Плаву презрительным взглядом и проговорила с сомнением: — Говорят, вроде недолго ты в холопках пробыла, а обычай холопский — хозяев за глаза поносить — подхватить успела. Андрей Кириллыч не кто-нибудь — Лисовин, чтоб про него всякие языком…
— Дура! — перебивая Аринку, то ли сказала, то ли плюнула опомнившаяся от внезапной перемены в собеседнице Плава. — Лисовины, говоришь? Хозяева? Вот именно, они тут хозяева. Всем и всему! Как захотят, так и сделают. Ты что, не поняла? В жены они тебя ему присмотрели! В жены! Пожизненно обузу повесят. Обвенчают и тебя не спросят, потом будешь локти кусать, да никуда не денешься, не выпустят уже. И Анна… добрая-то она добрая, а тебя этому зверю на потеху отдаст и не поморщится. — Плава тяжко вздохнула и как-то бессильно опустила руки. Проговорила с затаенной болью, будто сама с собой: — Я-то тебя понимаю и не осуждаю, ты на это ради своих идешь — девчонки у тебя на руках малые, брат еще отрок. Но пойми ты: одно дело год какой возле него потерпеть, а другое — навсегда ярмо себе на шею надеть. Беги отсюда, пока не поздно. Доберешься до ближайшего села как-нибудь, соврешь там про себя — сообразишь что. Брата и девчонок они не обидят, не посмеют, а ты спасайся!
Аринка растерянно взглянула на Плаву. Ее так оглушила сама мысль о том, что повариха сравнила — посмела сравнить — Андрея с Простыней, что от обиды и возмущения не сразу и сообразила: да ведь это Плава ЕЕ пожалела и упредить решила. Видно же, что боится, да и несдобровать ей, если Анна об этих словах узнает, а все равно упреждает — пожалела, что силой замуж за Андрея ее отдадут. Ее за него СИЛОЙ? От одной мысли об этом Аринка заливисто рассмеялась, так что Плава, продолжавшая что-то говорить, замолкла на полуслове и изумленно уставилась на нее. Вспыхнувшая злость и обида неожиданно прошли, и сейчас Аринка смотрела на насупившуюся Плаву с жалостью: ну да, она-то со своим нахлебалась, конечно, бедная, — подумать страшно, такой судьбы врагу не пожелаешь. Но нашла с кем Андрея сравнивать! Да с чего они смотрят-то на него все как… как на нелюдя! За что! Он же умный, сильный, добрый. Словно на глазах у всех пелена какая-то. Ну так она эту пелену разгонит!
— Ой, Плава… ну уморила. Ты что же думаешь, МЕНЯ за НЕГО силой выдавать придется? — покачала она головой и улыбнулась прямо в лицо обалдевшей от такого заявления собеседницы. — Да если он только позовет, пальцем поманит, меня не то что силком под венец, а не остановит никто, хоть даже и Лисовины, кабы они против были, сама за ним побегу! Какой демон? Глупости бабы болтают! Лицо его… голоса нет… разве в этом дело-то? Да добрее и лучше его я в жизни еще не встречала! Люблю я его, больше жизни люблю! А ты… меня спасать решила… — И, махнув рукой, Аринка пошла прочь, оставив изумленную до глубины души и оглушенную ее признанием Плаву стоять с открытым ртом на пороге кухни…
Что бы там повариха после этого разговора ни подумала, а холопки все необходимое — миску с огурцами и капустными листами, бадейку холодной воды и кувшин воды горячей — принесли в опочивальню раньше Аринки. Миски с едой тоже стояли на столе и дожидались ее, прикрытые рушниками, как и кувшин с молоком. Анька свое уже доела и сейчас лежала на лавке, обложив лицо капустными листами и прикрыв глаза огуречными кружочками.
— Ты хоть умылась сначала? — озаботилась Аринка.
— Угу, — пробурчала девчонка, придерживая рукой поползшую с лица капусту.
— Ладно, лежи, пока я поем.
После обеда, когда затихли на улице шум и голоса — отроки и девки опять разошлись на занятия с наставниками, Аринка вместе с заметно успокоившейся и повеселевшей Анькой собрались на улицу: надо было продолжить разговор, а заодно и крепость повнимательнее рассмотреть.
— Матушка тебя и отпустила с занятий, чтобы ты мне тут показала все, — пояснила она девчонке. — Я у вас человек новый, в воинских поселениях и не бывала никогда, ни обычаев, ни людей ваших не знаю. А ты мне все и расскажешь.
— Да что тут рассказывать! — скривилась Анька. — Да и показывать особо нечего пока — стройка, бревна набросаны да песок с глиной везде насыпаны. Развел Сучок тут грязюку! Как дождь прольет, так ног не вывезешь!
— Сучок?
— Ну да, — ухмыльнулась Анька. — Закуп он… вся артель плотников — закупы, а он у них старшина. Они эту избу себе построили, да их матушка выгнала, велела тут перестроить да нас поселила… у них внизу мастерская осталась, но и оттуда к зиме она их выставить хочет — я слышала, она Миньке говорила…
— Погоди! — оборвала ее Аринка. — Забыла? Всего ничего — только обед прошел, а ты уже и забыла?
— Что? — испуганно захлопала глазами Анька.
— Где боярышня? Ну-ка — как женщина себя чувствует…
— …так она и выглядит, как выглядит, так и чувствует! — с готовностью подхватила ее провожатая, сразу принимая требуемый вид и старательно подражая при этом Аринке. — Так?
— Так, — кивнула та в ответ. — Только про себя привыкай теперь это говорить — незачем всем наши тайны-то слышать. А так хорошо, — одобрила она Анькино прилежание к ее немалой радости. — Только вот руками ты суетишься пока излишне, старайся их в покое держать. Пошли, но помни: это боярышня мне крепость показывает и про всех рассказывает. Вот и держись соответственно… Ну так что Сучок-то?
Анька, которая потихоньку входила в понравившуюся ей роль боярышни и хозяйки крепости, показывающей новому человеку свои владения, и идти сейчас старалась совсем иначе, чем обычно. Она внимательно смотрела на свою молодую наставницу и невольно копировала ее походку, да и говорить начала не привычной скороговоркой, глотая окончания слов, а вполне солидно и взвешенно.
Про Сучка и его буйный нрав Анька рассказывала, пока они спускались вниз по лестнице. Чувствовалось, что ей он не очень и интересен, тем не менее Аринка отметила — девчонка-то весьма наблюдательная: старшину плотницкой артели описала очень образно — так и представился лысый скандальный коротышка. И, судя по тому, что выходило из-под его рук — хотя бы та же девичья изба, — закуп этот дело свое знал хорошо.
— А как же твой брат с таким строптивцем управляется? — спросила Аринка, воспользовавшись паузой, чтобы оглядеться вокруг и решить, откуда начать прогулку по крепости.
— Ой да Минька! — Анька всплеснула руками и тут же, спохватившись, вернула их на место. — Он с кем хочешь управится! Он знаешь какой? Он… ну… он хоть и младше нас с Машкой, а иногда совсем как старик бывает. И добрый такой, вроде жалеет нас всех, даже матушку. Я один раз подслушала, как она сама Настене сказала, что он с ней, как с дочкой разговаривал. Говорят, — Анька настороженно оглянулась, словно опасаясь чужих ушей, — это Нинея, волхва Велесова в нем кого-то из пращуров пробудила, и тот из Миньки иногда стариковскими глазами глядит.
Голос Аньки дрогнул, было видно, что она не на шутку боялась того, о чем рассказывала.
— Постой, ты же сказала, что он добрый?
— Конечно! Он же…
— Спина! Голова! Дыши ровнее! — напомнила Арина. Анька, принявшая было привычную расслабленную позу, мигом встрепенулась и выпрямилась. — Боярышня Анна степенно беседует, то есть говорит только то, что считает нужным сказать. И не более того!
— Ага… — Было очень заметно, что Анька с трудом удерживается от жестикуляции и от того, чтобы не сбиться на привычную скороговорку, стараясь угодить Арине. Похоже, внимательный и доброжелательный собеседник был для нее внове, и ей явно нравилось, что с ней разговаривают столь серьезно, даже украдкой глазами по сторонам шарила — видит ли кто, как степенно она водит по крепости приезжую. Ну и про разговор не забывала. — Он вообще-то ругается часто или насмешничает так, что лучше бы отругал, но не бьет отроков почти никогда! А девиц и вовсе ни разу за все время! Даже пальцем не прикоснулся! Мне Никола рассказывал, если кто-то из отроков затоскует или еще чего-то… ну бывает же такое… не знаю, как сказать…
— Понятно, понятно! — откликнулась Арина. — И что же Михаил?
— А он сядет с таким отроком где-то в уголке и разговаривает, но сам почти ничего не говорит, а только слушает. Долго так сидят, а отроку потом сразу легче становится. В общем, добрый он… — в голосе Аньки снова послышались слезы, — а меня не любит. Дурой набитой считает.
— Опять про то, что ты боярышня, позабыла, — тем не менее насмешливо напомнила она Аньке, отвлекая девчонку от нахлынувшей жалости к себе. — Ничего, ничего, это не сразу дается, привыкнешь понемногу… Ну так что? Неужто Михайла за тебя бы в случае чего не заступился? Ну хоть вот даже и перед матушкой?
— Да ну его… Он бы и заступаться не стал — просто оборотил бы все в смех или вовсе в несуразицу какую. Так, что потом и вспоминать стыдно было бы.
— Но заступился бы?
— Да разве ж так заступаются? Так… вроде бы играючись, мимоходом.
— А тебе обязательно надо, чтобы со страстями, с криками, со слезами, а еще лучше, чтобы с рукоприкладством?
— Не-ет, зачем с рукоприкладством?
— А как же? Витязь прекрасный Зло поверг, а тебя на руки поднял, перед собой на коня усадил и повез куда-то туда, где все будет сказочно и чудесно.
— Ну-у-у… когда ты так говоришь… — Анька залилась румянцем, и даже дураку стало бы понятно: именно такую картину она себе в мечтах и представляла.
— В твои годы, Анюта, это каждая девица воображает. — Арина вздохнула и вдруг поймала себя на том, что говорит совершенно старушечьим тоном, копируя свою наставницу.
— Только вот что я тебе скажу, — усмехнулась она, глядя на насупившуюся сразу Аньку, — мечты эти сладкие, конечно, но сама подумай: а что потом будет? Ну в сказке, после того как этот самый витязь тебя куда-то привезет. Ведь не вечно ты в его объятиях на коне сидеть будешь?
Анька смущенно фыркнула и закусила губу.
— Ну… ну наверное замуж возьмет, — подумав, нерешительно сообщила она.
— Угу, наверное. — Аринка оценивающе оглядела Аньку с ног до головы. — Замуж возьмет, привезет в свой терем и скажет: иди-ка, голуба, обед сготовь да в избе приберись… Чего скривилась-то? Неинтересно сразу стало?
— Ну так то сказка… — обиженно протянула Анька. — В сказках так никогда не бывает…
— То-то и оно, что не бывает! — кивнула Аринка. — И в жизни, как в сказке, не бывает. Витязь-то твой, он живой должен быть. А живой витязь и есть-пить захочет, и нрав у него всякий может оказаться. Он же не чурбан деревянный. И не хмурься ты, не разбиваю я тебе мечту. Просто мечтать надо правильно. Тогда и мечта сбудется, а то так и останется… пустой сказкой.
— Так какая же это мечта, если как в жизни? — разочарованно протянула Анька. — Мечта она… такая… там все само получается…
— Вот именно, что само получается! — улыбнулась Аринка. — Но и в жизни ведь тоже получиться может, но только не само. В мечтах твоих, да и других девиц тоже, сами вы ничего не делаете, а просто ждете чего-то прекрасного. Делают же все другие — тот же витязь, к примеру. Выходит, что не хозяйками своей жизни вы мечтаете стать, а игрушками в чужих руках и плачетесь потом, что не выходит так, как мечталось. А витязь… Ну так живого витязя-то полюбить и его любви добиться интересней, чем истукана безликого, — усмехнулась она. — Если хочешь, чтобы все действительно волшебно и прекрасно было — пусть даже и не все, так хоть что-то, то это самой надо ДЕЛАТЬ! Именно делать, и начинать с малого: учиться людей других видеть и понимать, и себя переделать так, чтобы тот витязь в тебе боярышню узрел, а не девку бестолковую, и чтобы ему с тобой было хорошо не только… верхом на коне прокатиться. Так что давай-давай… Спина, голова, дыхание… И пошли, чего мы тут стоим?
— Ну-у-у-у, это и матушка все время твердит… ну про то, что спину там держать и выступать чинно, — разочарованно протянула девчонка и вздохнула с сожалением. — Я-то думала, ты еще чему научить можешь…
— Могу и еще кое-чему, — усмехнулась в ответ Аринка, — не сразу только, а когда это усвоишь. А вот чему… — Она огляделась вокруг. — Ну вот, смотри — видишь, двое стоят?
Анька послушно повернулась в указанную сторону и открыла было рот:
— А-а, это…
— Нет, не говори ничего. Я их в первый раз вижу, но кое-что про них уже знаю и тебе рассказать могу.
— Двое мужей, один начальствующий, второй — ему подчиняется. Мастер и подмастерье, наверное. Мастер хочет уйти… но ему не нравится то, что он услышал. Он не верит подмастерью, и правильно делает: тот ему врет… или не говорит всей правды. Ну вот — слышишь, он уже и ругаться начал. Сейчас и по шее ему даст. А чего это ты рот-то раскрыла, а? Куда опять боярышню дела?
Скептически хмыкнувшая при первых словах Анька и в самом деле стояла, приоткрыв рот, и смотрела на Аринку с изумлением.
— Ой… это… что это, ворожба такая, да? — с некоторой опаской спросила она.
— Раз непонятно, так сразу и ворожба? — покачала головой Аринка. — Да нет тут ее, знание это. Не все про него слышали, не всем оно дается, но нет в этом умении ни ворожбы никакой, ни колдовства. Просто внимательно на людей смотреть надо, да знать, на что при этом внимание обращать и какие знаки как толковать можно.
— А-а… как это ты сейчас… ну… все про мастера Нила и Швырка поняла?
— То, что это мастер с подмастерьем, которые вашу крепость строят, и без всяких знаков понятно: у одного в руках рейка мерная, а второй пальцем в сторону нового сруба тычет. Один старше, второй молодой совсем. У мастера, видишь, руки за спиной; это поза начального человека, он в себе уверен — на носках покачивается, голову набок склонил — слушает, что ему подмастерье говорит.
— Ой, а о чем они разговаривают, ты можешь отсюда узнать? — загорелась Анька.
— Нет, точно не скажу, но вот то, что разговор мастеру… как, говоришь, его зовут? Нил? Так вот, мастеру Нилу разговор неинтересен. Он шел куда-то, подмастерье его по пути перехватил, мастер-то хоть и остановился, слушает, что ему говорят, но к Швырку так и не повернулся — носки сапог у него в другую сторону направлены. А когда подмастерье говорить стал, мастер Нил сначала подумал немного — подбородок он потирал, а голову немного опустил и смотрел исподлобья — не нравилось ему то, что услышал. Ну и еще кое-что, мелочи всякие.
— А откуда ты поняла, что Швырок врет мастеру?
— Он руками суетился: то за нос себя трогал, то щеку почесывал. Когда человек врет, он всегда рукой около лица водит — как будто старается прикрыть губы, которые ложь произносят.
— Так просто? — захлопала глазами Анька.
— Ну не очень просто, но научиться можно. Не сложнее, чем грамоту освоить, да чтобы не по слогам читать, а бегло; но и не проще, пожалуй. Знаков-то много и надо все их запомнить, да знать, как они друг с другом сочетаются, и правильно толковать научиться. А главное, привыкнуть все примечать, чтобы сразу видеть, что тебе надобно — и как руки у человека сложены, и куда глаза смотрят, да как ноги стоят… ну как, просто? — с усмешкой спросила она у девчонки.
— У-у-у! — сразу сникла та и отвела глаза. — Разве же этому научишься… Я так и не смогу никогда.
— Это почему же? — Аринка обняла поскучневшую Аньку за плечи и притянула к себе. — Во-первых, всего можно добиться, когда старание и желание приложишь, а во-вторых… тебе же не с самого начала начинать придется, не как безграмотному буквы учить. Ты кое-что уже умеешь, только сама себе в том отчета не отдаешь и потому даже не пытаешься применить.
— Я? — захлопала Анька глазами. — Чего же это я умею-то?
— Людей видеть, — серьезно сказала Аринка. — Только не всегда… а когда сама себе не мешаешь.
— Это как? — заинтересовалась Анька.
— Да вот так, — усмехнулась Аринка. — Утром, когда матушка на вас серчать стала, ты о чем думала?
— Да о чем? — Девчонка враз поскучнела и отвела глаза. — Ни о чем я и не думала…
— Неправду говоришь. — Аринка улыбнулась. — Я же все понимаю, забыла? Ты о своем думала, хорошем таком, правда? Я же за тобой наблюдала.
— Ну да, — вздохнула Анька. — Сон мне снился, вот и вспоминала.
— Вот именно, — кивнула ее наставница. — А матушку и не слушала, и, что она сердита нынче не на шутку, не поняла.
— Да она всегда сердита! Не одно, так другое…
— Ага, и потому, когда матушка серчать начинает, ты сразу ее слушать перестаешь и свое что-то вспоминаешь, приятное… так?
— Ну-у-у…
— И когда тебе наставники что-то говорят, учат чему-то или за что-то отчитывают, тоже так, правильно? Потому что не нравятся тебе их слова, слушать их неинтересно, а часто и неприятно совсем. А от того, что ты их наставлений не слышишь, ты и делаешь все невпопад, они еще больше сердятся, а ты их еще меньше слушать хочешь. Вот и получается, что ты не глупая вовсе, а просто не слышишь их. Не слышишь да и не слушаешь, оттого и все твои беды. А когда тебя никто не ругает и не сердится, так ты очень даже приметливая и смышленая становишься. Как ты мне про Сучка и брата рассказывала — все приметила и оценила правильно.
— Ну так этак и каждый бы… чего тут хитрого? — В голосе Аньки явственно сквозило разочарование. — Про них-то я и так знаю, а вот кабы так, как ты, — поглядела и сразу сказала все… Вон хоть про ту бабу я уже и не скажу ничего. Знаю только, что холопка новая на кухне. Я в Ратном ее и не видела, а сюда ее всего неделю как прислали. — Анька кивнула на молодую холопку, идущую куда-то по двору с корзиной. Аринка вспомнила, что именно она крутилась на кухне у Плавы с двумя другими молодухами, даже имя вспомнила — Евдоха.
— Так ли уж ничего? — улыбнулась Аринка. — Ну-ка, давай проверим…
Тем временем Евдоха поравнялась со Швырком, который только что огреб по спине той самой рейкой, которую мастер Нил все это время держал в руках. Сам же мастер, отведя душу, сплюнул себе под ноги и поспешно скрылся за углом, погрозив Швырку на прощание — видно, спешил куда-то и пока что отложил подробное разбирательство со своим подручным.
— Ты ведь уже начала про нее рассказывать — бабой назвала, не девкой. Почему?
— Как это почему? У нее же волосы закрыты — значит, была она замужем.
— Верно. А почему была?
— А потому что матушка говорила, что сюда только вдов прислали.
— То, что вспомнила это, молодец, но ты лучше на ее одежду посмотри внимательнее. По одежде можешь сказать, долго она замужем была или нет?
— Ну-у, понева у нее яркая, пестрая… Ой, у женщины же, чем темнее понева, тем она старше… ой, наоборот, чем старше, тем понева темнее. Я слыхала, как в Ратном бабы про матушку говорили, что ей уже пора в печальной поневе ходить, а она… — Анька запнулась, но Аринка, словно не замечая ее заминки, заметила:
— Погоди-погоди… забыла? При чем тут матушка да бабы ратнинские? Ты же вот про эту молодуху знать хочешь? Тогда все прочее из головы выкини, лишнее оно. Да и про нее говори только то, что видишь.
— Значит, не очень долго замужем, — продолжила Анька.
— А дети у нее есть?
— Есть, наверное. Знаки, что у нее на рубахе вышиты, похожи на те, что у нас в Ратном молодые матери на своей одежде носят. Только знаки-то все равно не совсем такие, как у нас, Куньево-то вовсе в глуши стояло, в лесах.
— Вот видишь, в точности понять, кто перед тобой, можно, только если хорошо знаешь все знаки, что в разных местах на одежде встречаются. А то у стороннего человека иной раз и не разберешь ничего. И все-таки — что еще ты в ее одежде прочитать смогла? — продолжала урок Аринка.
— Ну-у… не все дети у нее выжили, — неуверенно предположила девчонка.
— А это ты как узнала?
— У нее в вышивке черный цвет есть. Был бы белый — значит, родители умерли…
— Все правильно говоришь, Аннушка. Видишь, как много ты про эту холопку рассказать смогла.
«Хорошо, не все ты видишь. Я-то много чего могла бы добавить про этих двоих, не просто так они переглянулись и словами перекинулись. Вон он как откровенно на нее смотрит, приосанился и про мастера забыл, да и она… И оба друг перед другом прямо кричат для понимающего человека о плотском желании. Ну и бог им в помощь, дело молодое. А девчонке про то пока знать и не надобно».
Анька оказалась неожиданно хорошей провожатой. Про крепость она, как выяснилось, знала многое: где пролезть между досками, чтобы оказаться в потаенном уголке да посидеть вдали от чужих взглядов на кем-то заботливо положенном бревнышке; где лучше не ходить, чтоб не свалиться в закиданную мусором яму, что устроили артельщики; откуда, оставаясь невидимой, можно при случае и подглядеть за тем, что делается на плацу или возле девичьей избы. А по дороге и про обитателей крепости рассказывала — про тех, кто к слову пришелся. Помянула, кстати, зазнобу Михайлы, которой сейчас в крепости не было, ту самую лекарку Юльку, о которой Аринке уже говорили братья, да и боярыня утром.
— Ведьма она, — убежденно сказала Анька, поежившись; видно было, что особой любви к лекарке она не питает. — И чего Минька в ней нашел? Ни кожи, ни рожи, а как засядут вдвоем где-нибудь — и воркуют, и воркуют, а Минька потом благостный такой… Опаивает она Миньку, вот те крест! Он за нее кого хочешь порвет… И возле лекарской избы сидит, ее дожидаясь, а она все не выходит. Ну дурак дураком.
— Но она и вправду лечить способна или только так называется, что лекарка?
— Умеет, — врать Анька не стала. — Лечит хорошо, и отроки ее слушаются. Ну так чего удивляться-то? У нее же в роду невесть сколько колен лекарок было! Но все равно, с нечистой силой она знается! Ты Бурея видала? Горбун, страшный такой, носа почти нету, волосом диким зарос.
— Довелось лицезреть. — Арина передернула плечами. — Да уж, не красавец.
— Его все боятся, а Юлька нет! Как к родному к нему. А он ее ягодкой величает, гостинцы носит, и вообще ласковый с ней!
— А Прошу нашего ты уже тоже видела?
— Довелось утром, — улыбнулась и Аринка, вспомнив занятного мальчишку.
— Знаешь, Проша — он такой… он всех любит и всех понимает. Скотий язык разумеет… — Анька на секунду задумалась. — Он ведь заговорить может не хуже Юльки иной раз; его если не перебивать, то заслушаться напрочь можно. Проша так девок успокаивает, когда разозлятся или обидятся сильно. У нас одна никак со щенком поладить не могла — он ее кусал, она его била. Так Проша ее под руку взял, ходит с ней и говорит чего-то, ходит и говорит, ходит и говорит… а потом к клеткам собачьим увел. Мы подкрались, смотрим, а она на полу в клетке сидит, по кусочку еду из миски берет и щенку в пасть кладет, а сама почти Прошкиным голосом что-то приговаривает. А щенок еду у нее принимает и жмурится от удовольствия. Кто-то из девок шумнул, так и она, и щенок вздрогнули, будто проснулись. Смотрят друг на друга, и заметно, что ни ему кусаться, ни ей драться уже неохота.
— А в роду у Прохора ни ведуний, ни ворожей не было? — поинтересовалась на всякий случай Арина.
— Не-а! Матушка нарочно у Настены спрашивала — никого и ничего! Сам по себе дар откуда-то взялся! Минька его как-то углядел да в крепость и забрал…
— Я гляжу, у вас тут у всех дар… — улыбнулась она, — особенно у родни твоей… А Андрей… Кириллович… он же вам тоже родня?
— Кто? — захлопала было глазами Анька, но потом сообразила, как-то сразу поскучнела и отвела глаза. — А-а-а, Немой… Ну да… А правду говорят, что ты сама его попросила опеку над вами принять? — помявшись, спросила она. — И не испугалась?
— Попросила, — кивнула Аринка. — И пугаться его мне не с чего. Он же нас с сестренками спас.
— Да, конечно. — Девчонка явно не хотела продолжать, даже поежилась, но все-таки решилась. — Он странный. Нам какая-то родня дальняя, а дед к нему как к своему всегда. Когда у него мать умерла, он вообще с нами жить стал, да я плохо помню, что тогда было. А в Ратном все бабы его сторонятся — боятся. И в глаза ему смотреть нельзя — говорят, дурной у него глаз, особенно для баб и девок. Мы с Машкой его тоже боялись раньше, потом привыкли, конечно… Ты у матери спроси, она знает, наверное. И не боится его, хотя один раз он по дедову приказу ее в чулан запер. Но то дед велел — его не ослушаешься. А так, разве что она одна его не боится, и Настена еще с Юлькой, а прочие — шарахаются. Ну так зато Миньку он учил воинскому делу с детства и сейчас при нем безотлучно, и дед говорил, что вернее и нет никого.
Аринка, возможно, стала бы расспрашивать Аньку про Андрея и дальше, но та задумалась, и видно было — хочет о чем-то спросить, аж язык чешется, а не решается. Аринка замолчала, не стала отвлекать или спрашивать, поняла, что все равно сейчас спросит — не утерпит. Так оно и вышло.
— Арин… — наконец выдавила из себя девчонка. — А знаешь, Алексей-то вчера про тебя говорил… так… ну уважительно, как про воина… вернее — про подругу воина. И он то самое… ну чем ты татей выманивала, оружием женским назвал! А я вот все думаю, какое же оно оружие? Оружием пораниться можно. А ЭТИМ?
Аринка обернулась, приподняла брови, взглянула удивленно. Анька насупилась — не иначе, ожидала, что сейчас опять ее дурой обругают. Но вместо этого услышала:
— Умница, Аннушка! Хороший вопрос задала. Сама догадалась?
На Анькином лице отчетливо читалось, что она, испуганная собственной смелостью, даже не поняла вначале — кому это Арина так ответила? Кого умницей-то назвала? Чуть не оглянулась. И вдруг дошло — ее, Аньку, за вопрос об ЭТОМ не дурой обозвали, а умницей? Издевается Арина над ней, что ли? Но нет, непохоже, смотрит совсем не насмешливо, по-доброму. И вдруг слезы на глаза навернулись…
Не ожидавшая такой реакции, Аринка растерялась.
— Ты что, Ань? Ты молодец, правильно спросить догадалась. Но про такое по дороге и наспех говорить не получится. Сейчас мы с тобой до девичьей дойдем, поднимемся ко мне в опочивальню и тогда уже и про это поговорим, хорошо? Но ты права, можно тем оружием пораниться. Да так, что иная рана телесная ерундой покажется. Потому и матушка твоя рассердилась — она же за тебя испугалась. Так что ты на нее сердца не держи.
— Да она всегда сердится, — жалобно протянула было Анька, но тут же встрепенулась, видно, вспомнила уроки про то, как боярышне себя держать и говорить надлежит. Тон сменила, но, должно быть, пожаловаться кому-нибудь очень уж захотелось.
— Вечно все ей не так, — хоть уже и без слез в голосе, просто с грустью проговорила она. — Говорит, без души я работу делаю. А какая душа-то нужна? Ну ладно, шить или вышивать… хотя тоже — иголку любить, что ли? Все пальцы исколоты от нее. А если, как в Ратном приходилось, навоз выгребать или полы скоблить? Их что, тоже любить надо было? Это мы только недавно перебрались из Ратного сюда, в крепость, а там, знаешь, тоска какая смертная была? Ты вот хоть в проезжем селе выросла, на постоялом дворе. Там-то небось людей разных видела, потом в самом Турове жила, а я? Сижу в этой глуши, каждый день одно и то же, раз в год на ярмарку только и можно съездить, да и там… лесовики одни. А я так не хочу! И замуж за воина — не хочу! Навидалась! Им бабы и девки только для хозяйства надобны. Чтоб было где отлеживаться, если ранят. Какая разница — десятник он будет или даже сотник, если мне тут пропадать всю жизнь? Хоть как назовись… И слова поперек не скажи никому… И если бы дед в бояре не выбился, да Минька новые порядки не завел, так бы и не вылезли мы с сестрой из навоза. И это — жизнь? Зря ты сюда приехала. Еще наплачешься. Вот упроси мать с нами в Туров поехать — там ты себе хоть жениха путевого найдешь…
— Главное, чтоб ты себе там нашла путевого, — засмеялась Аринка. — Я-то уж как-нибудь. Только напрасно ты так про работу. Душа же не иголке с ниткой нужна и не скребку, а людям — тебе самой в первую очередь. Ты же не просто так полы скоблила, а чтобы в доме чисто было. Значит, для родных своих старалась. Вот и с вышиванием то же самое. Если бы ты не на иголку с ниткой злилась, а подумала, как близкие твои будут радоваться той красоте, что из-под твоих рук выходит, то и получалось бы лучше. И иголка с ниткой не кололась бы так. Ой! Гляди, вон мои сестренки с кем-то играют!
— Дударик это, — сообщила Анька, поглядев на стоящую в сторонке Аксинью, которая с улыбкой наблюдала, как девчонки бегали за Дудариком, смеялись, а он вроде бы и давал им себя догнать, да в последний момент уворачивался. И чувствовалось, что он тоже получает удовольствие от этой игры.
— Нечестно! — кричала Стешка, потешно сердясь, что в очередной раз не смогла поймать Дударика. — Нечестно ты! Я тебя почти засалила!
— Так почти не считается! — Дударик в очередной раз увернулся, но видя, как расстроилась девчонка, все же дал ей себя поймать. — Сдаюсь, сдаюсь! — засмеялся он, когда и Фенька на него насела, но все-таки вывернулся от них и рукой помахал: — Потом еще поиграем! А то некогда мне, — и побежал куда-то.
— А мы Дударика поймали! — затараторили девчонки, увидев старшую сестру и кидаясь ей навстречу. — А мы его поймали! Нам Ксюша с ним поиграть разрешила.
— Дурочки, — усмехнулась Анька. — Он же вам поддался.
— Ничего и не поддался! Я его поймала! — надулась Стешка. — Он вначале нечестно уворачивался, а я его все равно поймала!
— Конечно, поймала! — подтвердила Аринка. — Ты же у меня умница! Смотрите-ка, Аксинья вас уже заждалась, идите к ней, а у нас с Анютой тоже дело есть.
Когда девчонки ушли, Аринка спросила:
— А как ты поняла, что Дударик им поддался?
— Ну как? — хмыкнула Анька. — Он же мальчишка и старше. Просто с мелюзгой играл.
— То есть девчонки всерьез его ловили, а он баловался?
— Ну конечно! — Анька недоуменно уставилась на Аринку. — Ты что, и правда решила, что они его поймать могли?
— Я-то нет, — усмехнулась Аринка. — Это ты с чего-то взяла, что я твоих отроков увести хочу. И не понимаешь, что тебе со мной всерьез соперничать так же смешно, вон как Стешке Дударика вашего ловить. Мне-то твои игрушки без надобности.
Анька как на стену с разбегу налетела: стояла и глазами на Аринку хлопала. Ей и в голову не приходило, что та сразу поняла, отчего она так злилась. И Анька вдруг в первый раз в жизни и вправду себя такой дурой почувствовала… как ведро ледяной воды на голову ей внезапно вылили. Ведь совсем о другом же говорили!
— Ты к чему это? — спросила она хмуро.
— Да к тому, — вздохнула Аринка, — что напрасно ты во мне соперницу видишь. Мне твои женихи, как вот Дударику моих девчонок игрушки… — И опять за плечи Аньку обняла. — Идем-идем, бедолага! Хватит дуться-то. Ты, девонька, одного не понимаешь — между нами с тобой не пять лет разницы, а замужество мое, смерть мужнина да вдовство… а это не годами измеряется. Вот поживешь, поймешь, о чем я… Самой смешно тогда станет.
До ужина время еще оставалось — остальные девки пока что были где-то на занятиях с боярыней, так что можно было спокойно продолжить разговор.
— Ты про женское оружие спрашивала, — напомнила Аринка. — Как им пораниться можно…
Анька кивнула и вся обратилась в слух. Было видно — вот это-то ее интересует по-настоящему!
— Вот скажи, часто отроки на занятиях ранятся оружием воинским? Ножами там или еще чем?
— А то! Юлька с ног сбилась, и Матвей тоже. Каждый день что-то… И такие бывают случаи! Даже и непонятно порой, как им удалось так-то исхитриться…
— Ну так раны отроков по сравнению с тем, на что ты по незнанию нарваться можешь, — сущие пустяки… — Аринка вздохнула. — Тем, чем я татей дразнила, лучше мужей вообще не соблазнять, а уж мужа любимого при чужих так дразнить — это надо совсем ума не иметь!
— А ты зачем тогда?
— Так я же не любимого мужа, а ворогов! — Аринка горько усмехнулась. — Я в них не любовь вызывала, а похоть звериную, чтоб они разума лишились. Ты знаешь, как бывает, когда у зверей гон идет или когда свадьбы собачьи? В это время кобелей или лосей лучше не трогать, даже случайно рядом оказаться опасно. Они и друг друга поубивать могут, и того, кто к ним подойдет. Но в то же время и не слышат ничего вокруг, не сторожатся. Вот я тем и воспользовалась. Играла я с ними, понимаешь? Дразнила их. А для этого рубашку скидывать не обязательно. Я бы и в платье могла выйти, да все то же проделать, только мне надо было наверняка их разума лишить, ну и показать, что нет мужей в доме — одна я там. Но представь, если ты или кто еще по незнанию ТАКОЕ в муже своем возбудит. Кем ты для него потом будешь? Сучкой течной, добычей, а не любимой женой. И ревность, и злость, и недоверие его терзать будут. И все это потом непременно на тебе скажется, когда его душу разъест, как ржа железо. И добро бы, если только для него одного это покажешь, да шуткой, но если ты с ним при людях так играть будешь или с кем-то у него на глазах… Он же поймет, что не он один это видит и не он один это чувствует, а для мужа это хуже ножа острого. И еще. Даже если ты сама одного кого-то завлечь пожелаешь, то случайно и посторонний это увидеть может. Видела я — ты тут с отроками играешь… Не в полную силу — не умеешь ты пока это применять, но они уже и от этого ведутся за тобой. Тебе оно нравится, конечно, кажется, что это тебе власть над ними дает, хотя и тут ты ошибаешься. Не ты власть над ними получаешь, а они тобой овладеть хотят, и желание это у них сильнее разума бывает. Но отроки — свои, да и воли им тут не дадено, и сами они тебя вряд ли тронут, как бы ни припекало их, побоятся. Но ведь в Турове чужих много, проезжих. На что они способны? Ты их и не заметишь, а они охоту начнут. На тебя. Ты знаешь, что с полонянками бывает?
Анька вспыхнула, кивнула испуганно.
— Вот и ты для них та же полонянка будешь! Пусть ненадолго, пока в воле их окажешься. А потом как жить станешь? И это еще не все. Знаешь, наверное, закон воинский — в битве оружные мужи сходятся, а кто не сопротивляется, тех и не убивают, в полон берут. Но если баба меч или топор в руки возьмет, то ее не пожалеют, как воина. Вот и ты — как только женское оружие применять начнешь, ты для мужей сразу противником, а потом и добычей станешь. Против воинского оружия защиту у родни можно найти, а вот против иного… не всегда нас железом в полон берут. У мужей на наше женское свое тайное оружие имеется, и они им тоже неплохо владеют. Не все, к счастью, но тебе и тех, что есть, хватит. В Турове, в других городах и селах кого только не встретишь — опытных, хватких; они таких, как ты, молодых дурочек, за версту чуют, не заметишь, как в их сети попадешь. Да и у вас тут такие тоже есть, вон хоть наставника Глеба взять — сколько девок да баб по нему слезы тайком льют? Думаешь, от великой радости? Вот это — самое страшное. Потому как тут тебя железом ни брат, ни муж, ни дед не защитят. Только ты сама за все в ответе останешься…
В тот вечер за столом Аньку было не узнать. Сидела тихая и задумчивая, глаз не поднимала от миски. Впрочем, не одна Анька: все девицы были словно пришибленные, а кое-кто так и вовсе аппетита лишился. Оно и неудивительно — устроила им Анна сегодня. С утра они от нее получили хорошую взбучку, а перед ужином боярыня еще добавила, да как…
Когда после дневных занятий девчонки привели себя в порядок и собрались в общей светлице, Анна, как и утром, велела им построиться, внимательно осмотрела кривоватый строй и нахмурилась. Под ее суровым взглядом девицы ежились и поневоле подтягивались, недоумевая, что же сейчас-то надобно боярыне: вроде особых происшествий за день не было, все шло как обычно. И невдомек им было, что дело как раз в этом «как обычно».
Аринка, стоя рядом с Анной, разглядывала девчонок, слегка посмеиваясь про себя: уж больно у тех были мордахи вытянутые. Только Фенька со Стешкой, тоже с позволения Анны вставшие в конец строя, сияли от удовольствия — нравилось им, что стоят наравне со старшими.
Первые слова Анны Павловны, к облегчению девиц, не предвещали никаких неприятностей.
— Зачем вас сюда привезли, все знают? — негромко спросила она, обращаясь сразу ко всем подопечным.
Те вразнобой закивали, заулыбались, а самая бойкая на язык выпалила:
— Чтобы весной в Туров везти, женихов нам искать.
— Женихов вам, значит… — Боярыня помолчала, кивнула и с улыбкой оглядела девок: — Ну да… Представьте только: вот въезжаете вы в Туров — все верхами, да в платьях невиданных, пятнадцать дев, и у каждой пес обученный на поводке, да отроки оружные охраной вокруг… То-то там рты пооткрывают! Весь город небось сбежится посмотреть на ваш выезд. Туровские-то невесты слезами горючими умоются. Как ратнинские девки да отроки на вас смотрят по воскресениям, помните?
Голос у Анны был — ну хоть вместо меда на хлеб намазывай. Девчонки совсем успокоились, глаза у них разгорелись, словно уже видели свое будущее торжество, стали переглядываться и друг друга локтями подталкивать. Аринка смотрела на оживившихся девок, слушала, как боярыня расписывает им будущее покорение Турова, и только губу закусила, чтоб не рассмеяться:
А Анна продолжала говорить тем же ласковым, зазывным голосом:
— Ох, поди все плетни да заборы женихи снесут, как вас узрят! А когда вы начнете умение свое в верховой езде показывать да из самострелов стрелять, так и княжьи дружинники сбегутся подивиться. Ух вы им покажете! Покажете ведь?
От дружного вопля «Покажем!» у Арины аж в ушах зазвенело.
— Вот именно, покажете! — неожиданно резко меняя тон и окатывая девиц презрительным взглядом, боярыня зло усмехнулась. — Покажете, как дуры деревенские, лесовички чумазые народ лучше скоморохов потешить могут! Приехали из глухомани распустехи, на конях сидят враскорячку, самострелы, как грабли держат, кобелей брехливых за собой на привязи волокут. Не дай бог, какой сорвется, облает, а то и покусает кого… А ну посмотрите на себя! Смотрите, смотрите! И что видите? А? Не слышу!
Ничего не понимающие девчонки вертели головами, рассматривая себя и стоящих рядом подруг со всех сторон, пока наконец Мария, помявшись немного, не проговорила:
— Да вроде ничего такого особенного нету, матушка…
— В корень зришь! Именно что ничего особенного! Туров шапками собрались закидать? Да там невест, как грибов в лесу, и все не вам чета! — Анна демонстративно обвела глазами сломавшийся строй. — Запомните: такие, как вы есть сейчас, вы никому в Турове не нужны. Вас там даже и соперницами не сочтут — за досадную помеху примут, но на всякий случай вредить вам станут всеми силами. А сил там много найдется. И уж языки-то у них отточены, такую вам встречу устроят!
— Да мы им… — запальчиво вякнула какая-то девка, видимо, не в силах так сразу смириться с внезапным крушением всех надежд.
— Ничего вы им сделать не сможете — такие, как есть! — припечатала Анна Павловна. — И никому вы там не нужны — такие, какие есть! Род наш — Лисовины — пока только в Погорынских лесах известен, а в Турове мы никто и звать нас никак! Там своих бояр хватает. Приданого богатого за вами не дадут, а иные так и вовсе бесприданницы. Значит, и купцам вы не нужны! Красавиц писаных, таких, чтобы дух от лицезрения захватывало, среди вас нету! Нету, я говорю. Это для Ратного вы хороши. Волосенки сальные да редкие, носы репками, глазки поросячьи. Одна расплылась — квашня квашней, — Анна стеганула взглядом Млаву, — другая горбатится, ходить прилично не можете — ногами загребаете да косолапите, сопли подолом утираете. Глядеть противно! Держать себя не умеете, вежеству не обучены! Грамоте и то из-под палки учитесь. Ну и кто на вас польстится? А? А уж бабы да девки туровские вас так встретят — Варвара наша ратнинская родной тетушкой покажется. У Арины Игнатовны спросите, каково ей там пришлось по первости, — а уж она-то не вам чета!
На девок было жалко смотреть — кое у кого от обиды аж слезы на глазах выступили. Машка, надувшись, глядела на мать исподлобья; Анька, и без того пришибленная, теребила косу и прятала глаза, прочие реагировали по-разному, но счастья ни у кого на лицах не читалось. Только Млава с недоумением таращилась на Анну — она просто не понимала, что здесь происходит и почему боярыня снова сердится.
Анна выдержала паузу, давая время девчонкам осознать суровую правду, разбивающую вдребезги все их девичьи грезы, и усмехнулась:
— Даже и не мечтайте о Турове! Вас — таких, как сейчас, — нельзя туда везти, опозоритесь! И ладно бы сами — весь род опозорите! Вас в род приняли, значит, за вас всех род теперь и отвечает. А вы отвечаете перед родом! За вас же за всех перед родом отвечаю я! И я из вас СДЕЛАЮ таких невест, что женихи туровские толпами валить будут! Даже против вашей воли сделаю! Ваша забота — только слушаться да выполнять то, что я и другие наставники велеть будут. Дала я вам время привыкнуть друг к другу, к новому месту, и хватит, с завтрашнего дня только-только учеба настоящая и начнется, и не жалуйтесь. Спуску и поблажек не дам никому! И не надейтесь, как наказанные отроки, в темнице отсидеться и отдохнуть. Розгами надо будет вам науку вбивать — вобью! — Теперь Анна говорила жестко, словно вколачивая каждую фразу прямо в головы несчастных девок, которые смотрели на нее почти что с ужасом. — Слышала я, вы над отроками потешаетесь, когда их наставники наказывают? Еще завидовать им будете! Вас наказания ждут не меньшие. Розги с завтрашнего дня стоять будут замоченные в умывальне и без дела не останутся! За лень, небрежность, неряшливость будете пороты!
Девки, кажется, и дышать перестали, задохнувшись от открывшихся видов на их ближайшее будущее. Млава и та наконец сообразила, что дело плохо, когда услышала про розги. Даже Фенька со Стешкой перестали улыбаться и захлопали испуганными глазенками на Анну. Аринка успокаивающе кивнула им из-за ее плеча, дескать, все в порядке — к ним слова боярыни не относятся… пока.
— Ваше дело — только слушаться, а не рассуждать, — продолжала между тем чеканить слова Анна. — Что вам делать — решать я буду! Прикажу нагишом по крепости бегать — побежите! Молча-ать! — рявкнула она уже почти машинально, хотя тишина и так стояла звенящая. — Рот держать закрытым, пока я открыть не велю. Вы — девичий десяток и никак иначе! А в десятке главное — единство! Так что свар между вами не потерплю! Разбираться, кто виноват, мне недосуг. Выпорю всех, кого в том замечу!
И последнее: в Туров поедут не все, а самые лучшие! Молча-ать! — Девичий ропот заглох, не начавшись. — Растяп, лентяек, неумех не возьму, дабы и род не позорить, и самой не позориться. Чтобы Туров покорить, надо из кожи вон вылезти, выше головы прыгнуть — вот вы у меня и попрыгаете!
При этих словах Анька побледнела и закусила губу. Аринка поняла — не выдержит!
— Дозволь и мне слово молвить, Анна Павловна, — едва опередив Аньку и кланяясь обернувшейся к ней Анне, сказала Аринка. Та, кажется, готова была и ей в запале рявкнуть свое уже привычное: «Молча-ать!» — но наткнулась на серьезный и доброжелательный Аринкин взгляд и сдержалась. Не иначе, поняла, что не просто так та влезла сейчас со своим вопросом.
— Говори, — дозволила боярыня. — Не лишнее им послушать будет.
— Прости, что вмешиваюсь, но вижу, не понимают они еще до конца-то всего по молодости, кое-кто, поди, и обиделся. А ведь твоя правда — в Турове им поначалу очень нелегко будет, да и замужем обвыкаться придется. Потом в ножки тебе поклонятся за науку и строгость. Но ты уж скажи, сделай милость, как решать будешь, кто достоин окажется, чтобы им знать, к чему стремиться.
Тут, как на грех, Стешка, испугавшаяся за старшую сестрицу — уж больно грозна была боярыня, — ойкнув, выронила из рук шуршалку — туесок с сухим горохом. Девчонки уже похвастались Аринке, что им его Дударик подарил, вот и не выпускали из рук новую игрушку даже в строю. С перепугу лица у Феньки и Стешки стали совсем несчастными, на глаза навернулись слезы, и девчонки захлюпали носами. Анна повернулась на шум:
— Это что там такое? — Но перепуганные детские мордашки отрезвили боярыню, и она сразу убавила суровости в голосе, не желая пугать маленьких. — Вы-то что расстроились? Вас это все не касается. Дайте-ка лучше мне забаву вашу поглядеть.
Она внимательно, будто впервые осмотрела малый закрытый туесок, наполненный сухим горохом — поданную ей Стешкой шуршалку, — и с усмешкой показала ее девкам.
— Вот и ответ вам. Чтобы каждая завтра к вечеру себе изготовила такую же, но побольше раза в два. Наберете мешок желудей и возьмете у Плавы гороха. Я и наставники будем вам кидать туда — за провинности горох, за успехи — желуди. А потом и посчитаем… Вот у кого желудей окажется меньше… А будете сами тайком в туеса что-то подкладывать, я — горсть гороха сыпану, не пожадничаю. Ясно?
Девки вразнобой закивали, но Анна нахмурилась и снова гаркнула:
— Как отвечать надобно, дурищи сиволапые? Голос пропал? Ясно, я вас спрашиваю?
— Так точно, ясно… — все еще вразнобой загалдели потрясенные новшествами девчонки.
— Не слышу! Ясно?!!
— Так точно! — На этот раз ответ прозвучал почти слаженно. Анна вздохнула и не стала настаивать дальше, видно решив, что на первый раз и этого достаточно.
Аринка про себя решила, что непременно поговорит об этом с Анной при случае, а пока просто прижала к себе все еще испуганных сестренок.
— И еще, — уже напоследок вспомнила Анна, — больше я вас по утрам поднимать не буду. Старшая этим займется — каждый день другая. Она за всех передо мной и ответит. И за проспавших, и за непорядок. И за нерадивость или лень вашу вместе с провинившимися ей отвечать, если не пресечет. Она же с вечера проследит, чтобы в умывальню воду натаскали. А вы ей подчиняться будете, как отроки урядникам: все в этой шкуре по очереди побываете. Ясно?
— Так точно!
Анна оглядела девок, на миг задержалась глазами на Машке, проскочила мимо поскучневшей лицом Аньки и остановилась на Проське:
— Прасковья!
— А?.. То есть слушаюсь… — поспешно откликнулась та, не слишком радуясь вниманию боярыни.
— Завтра старшая ты. За подъем и построение тоже ты отвечать будешь. За проспавших и сама без завтрака останешься, если растолкать не сподобишься. Ясно?
— Так точно! — Проська ответила бодро, но на лице явно читалось сомнение — счастья по поводу своего завтрашнего старшинства девка, видимо, не испытывала…
Вот эти-то новшества и лишили девиц аппетита. Даже Плава заметила и встревожилась — уж больно вяло девчонки ковыряли ложками в мисках. Одна Млава уплетала за обе щеки, посматривая голодными глазами в сторону общего котла. Но Анна категорически запретила давать ей добавку.
— И так уже порты на заднице трещат! Чтобы я тебя рядом с кухней и не видела! А ну пошла на улицу!
Стешка с Фенькой хоть и рвались на посиделки со старшими, но заметно было — клюют носами, устали уже от новых впечатлений, от беготни и игр. Аринка проследила, чтобы они умылись на ночь, уложила спать, а сама вдруг поняла — не заснет. Рано еще, на улице светло по-летнему, до отбоя, как тут называют отход ко сну, далеко, да и маетно как-то на сердце. Не тревожно, как было в дороге или по приезде в Ратное, когда ожидала решения старшего Лисовина, нет. Скорее радостно и спокойно, и чувство такое, словно не в чужом она месте, а дома. Сама себе подивилась, но ощущение это не проходило — будто она из долгого странствия к родному порогу вернулась, и не новое вокруг узнает, а забытое вспоминает. И главное — Андрей здесь. Вот он-то и правда — родной и близкий теперь, будто всю жизнь только его искала и ждала.
Не сиделось ей в горнице, вышла на улицу и повернула в ту сторону, откуда слышалась удивительная музыка и звонкие голоса.
Вечерние посиделки с песнями поразили Аринку несказанно, не просто поразили — околдовали! Она раньше не только не слыхивала ничего подобного, но даже и не подозревала, что такое вообще может быть! Ничего похожего на тот напевный речитатив, к которому она привыкла — размеренный, неторопливый, продолжительный, под который так хорошо долгими вечерами рукодельничать или заниматься какой-нибудь другой домашней работой.
Да и само пение было необыкновенным. Начать хотя бы с того, что руководил пением (именно водил руками) отрок Артемий. Его руки не просто двигались в лад с песней, а постоянно подавали какие-то знаки, заставляя поющих изменять тон голосов, приказывая умолкнуть какой-то части хора, а то и оставить только один голос. И певцы эти знаки понимали и беспрекословно им подчинялись, так же, как и музыканты, столь ловко подыгрывающие поющим, что порой и не различить было, где голоса, а где музыка. То укорачивая, то растягивая звуки, то возвышая, то понижая тон, хор выводил нечто такое… Аринка и слов не знала, чтобы даже не описать, а хотя бы правильно назвать получающееся… волшебство. Да, именно так — волшебство, иначе и не скажешь.
Можно было бы сравнить это чудо с церковным пением, но смысл выпеваемых слов был не возвышенным, обращенным к Небесам, а наоборот — земным, говорящим об обычной жизни обычных людей, но тоже диковинным. Вместо привычных, подробных, повторяющихся описаний и повествований слова этих чудесных песен были удивительно емкими, вмещающими в несколько фраз так много смысла, что размышлять над каждой песней можно было бы, наверное, целыми днями. Одна беда — коротки были те песни. Только заслушаешься, только переполнишься чувствами, которые несут музыка и слова, а уже и конец! Но и огорчаться долго не приходится — звучит новая песня, творится новое волшебство.
У отроков, правда, получалось похуже, чем у девиц. Ну да оно и понятно — возраст такой, голоса ломаются.
Занятая этими раздумьями, Аринка и не видела, как он подошел. Не было его на посиделках, вот только что в ту сторону глядела — один Алексей скучал у стены, а теперь рядом с ним Андрей стоит. И смотрит на нее, и словно спрашивает о чем-то. Нет, не спрашивает, просто смотрит, как тогда на крыльце. А девки тем временем выводили чудные и складные слова очередной песни:
А ведь словно про нее поют! Не так ли и было у них с Фомой? Ведь и верно: его любви уступала и отвечала на его любовь. И в голову тогда не приходило, что иначе быть может. А вот Андрея… его не в ответ, не за что-то полюбила, просто потому, что есть он на свете. Пересеклись в единый миг нити их судеб, связались в узелки, словно плетение в руках мастерицы, и стали единым узором. И не распутаешь уже их, не расплетешь.
Судьбу? Судьбу благодарила — самой себе врать смысла нет, а волшебный сон… Только сейчас и поняла, что это такое!
Аринка даже вздрогнула, так созвучно было то, что выводили сейчас сладкоголосые певуньи, ее думкам. И сама не поняла, в ответ на что — на эти слова или на Андреев взгляд — чуть ли не вслух произнесла:
Вот так и началась для Аринки жизнь в крепости. Всего несколько дней прошло, но вместилось в них столько, что иной раз и за год не случается и не узнается. Самый первый, тот, когда нежданно-негаданно ей в обучение попала Анютка, Аринке и вовсе показался нескончаемым. Оно и неудивительно, на новом месте часто так бывает, но ведь и дальше дни короче не стали. Вечером перед сном даже поражалась иной раз — сколько, оказывается, всего может произойти за столь малое время — от рассвета до заката. Возможно, оттого так получалось, что все ей тут было внове: и суровые законы воинского поселения со строгим, общим для всех распорядком дня и столь непривычными и нигде ранее не виданными ею обычаями — построениями, занятиями, обучением девок, ежедневными рапортами отроков на плацу и утренней зарядкой, когда полуголые мальчишки в любую погоду выбегали на рассвете из казармы к берегу реки и там словно играли в какую-то забавную игру: наклонялись, приседали, размахивали руками и ногами.
Но не только это. Аринку не покидало ощущение, что и сама жизнь была здесь совсем новая не только для нее, а вообще — новая. И все вокруг словно впервые тут делалось — самое начало, как при сотворении мира. Иначе и не скажешь. Жаль только, поговорить про это было не с кем. Братья-то и не понимали даже, о чем она толкует, — какое сотворение? Пыталась она им про это сказать, мальчишки только недоуменно плечами пожимали: ну дело тут новое затеяно, но мало ли, кто чего замыслит? У кого получится, тот и на коне будет, потом другие переймут, и станет оно обычным и привычным; ну а кто не сумеет, так и пропадет. Но на то он и риск. Это как в купеческом деле — кто смел, тот и с прибылью, но уж если не повезет — все потеряет. Только рисковать тоже с умом надо, а то вон один купец в Турове года три назад затеялся в дальний северный край идти, основывать там поселение, чтобы самому пушного зверя бить, а не у перекупщиков новгородских покупать. Да еще про злато в речном песке ему какой-то заезжий краснобай сказок наговорил — посулил место показать. Погнался купец за невиданной прибылью, да так и сгинул без вести где-то вместе со всеми своими людьми. А Михайла что? Он все осмысленно делает, и советчики у него дельные. И полагается на себя прежде всего и на свой род, а не на пустые посулы и несбыточные мечты. Но при чем тут сотворение какое-то?
Аринка им про сотворение хотела было объяснить, да братья уже о своем заспорили — врал или не врал тот приблуда сгинувшему купцу про золото в северной реке. Ясное дело — мальчишки, у них свое на уме.
С Анной про такое говорить было и невместно, и некогда — у боярыни и так дел невпроворот, вздохнуть не успевала, ей еще только задушевные беседы вести! И так она к Аринке с добром и доверием отнеслась. Про наставничество и помощь в обучении девиц им даже говорить не пришлось — само собой вышло. На следующее утро, второе в крепости, Анна, встретив Аринку, как и накануне, в светлице еще до сигнала рожка, только кивнула одобрительно:
— Поднялась? Ну пошли.
А к вечеру девчонки к Арине уже иначе как «наставница» и не обращались, а все с Анюткиной легкой руки. Она первая ее так назвала, остальные глазами похлопали и тоже подхватили. Анна, когда это услышала, только хмыкнула, но ничего не сказала и вроде как одобрила.
А больше и не с кем тут было беседы вести, разве только с Андреем. Вот он-то про сотворение сразу понял, и объяснять ничего не пришлось — в первый же день, после ужина. Он стоял возле дверей в трапезную, сестренки выбежали следом за Аринкой из кухни, тут же подлетели к нему, повисли, по своему обычаю, с двух сторон, стали, перебивая друг друга, взахлеб что-то рассказывать. Андрей, как всегда в таких случаях, замер на месте, стоял, не шевелясь, но уже как-то привычно расслабленно. Видно было, что доволен. И ей, кажется, тоже обрадовался. Ну хоть чуть-чуть. Она шагнула ему навстречу, слегка поклонилась, улыбнулась:
— Здрав будь, Андрей… Кириллович.
Он кивнул, усмехнулся глазами, когда она его по отчеству назвала, и посмотрел вопросительно. Ей одного взгляда хватило, чтобы понять — рад он ее видеть… вернее, их — с девчонками. Но и ее тоже! А вот о чем спрашивает, сразу не уразумела.
— Ты что-то узнать хочешь?
Андрей увидел, что она силится его понять, коротко обвел вокруг себя глазами и снова на нее поглядел.
— Спрашиваешь, как мне здесь, в крепости, показалось? — догадалась Аринка. Он кивнул. — Дух захватывает! — честно призналась она. — Необычно. Интересно очень, незнакомо и… будто начало это, понимаешь? Как… — Она замялась, подбирая сравнение, и вот тогда-то и вырвалось у нее это: — Как… сотворение.
Само выговорилось. Она даже усомнилась, поймет ли он, что она пытается объяснить? И увидела — понял, кивнул ей с одобрением. Вот только поговорить подольше у них никак не получалось. Днем Аринка и сама старалась ему на глаза не лезть, и сестренкам строго наказала не приставать — при деле он тут, а вечером… вечером разве что вот так — мимоходом возле трапезной или на посиделках. Но разве же поговоришь обстоятельно на ходу да на виду у всех? Кабы Андрей ее позвал куда… просто пройтись. Но он ни разу даже единым движением глаз на это не намекнул, а сама она не решалась! И вроде ничего особенного в этом и не было — свои теперь они, а… не могла! Как же все просто казалось тогда, в Дубравном, когда она ему с опекунством-то поклонилась! А сейчас…
И еще Глеб этот частенько поблизости вертелся и смотрел так… со значением. Подходить уже больше не решался — в первый день она его хорошо окоротила, вот и не желал снова нарваться, но, видно, именно пренебрежение его и задело. Ведь красавец, нет ему у баб отказа, и уверен, что любая по его кивку побежит и счастлива будет, вот и неймется ему теперь самому себе доказать, что и она такая же, как все, просто цену себе набивает. Фома тоже таким был, честно сказать. Ну пока ее не встретил. Только Фома действительно полюбил, а у Глеба сейчас ретивое взыграло, азарт, как у заядлого охотника, привыкшего любую добычу без труда получать и даже скучать от того начал, а тут вдруг не дается красная дичь в руки, и все тут! Вот и заело его. А впрочем, оно так и лучше, ей спокойней. Кабы она в его взглядах что-то большее увидела, так жалеть бы стала и этим невольно могла ему надежду или хоть намек на надежду подать. А тут надо сразу отрубать — ответить ему все равно нечем, нет и не будет у нее в душе места для другого, не существует для нее никого на свете, кроме Андрея, и ничего с этим уже не поделаешь. Даже если с ним не сладится, с другим и не надо теперь!
Но долго раздумывать над этим Аринке было некогда — ежедневные дела и заботы девичьего десятка теперь занимали ее целиком, словно попала в бурный поток после застоявшегося озера обыденной и привычной жизни. И закружило на стремнине, понесло неведомо куда, но это не пугало — наоборот, только сил придавало. Глаза горели, усталости и не чувствовала. Не знала раньше, даже помыслить не могла, что такая стезя для бабы возможна, а тут словно прозрела — именно этого ей и не хватало! Да ведь чего-то такого она внутренне ждала с самого начала, когда только приехала сюда и, сидя на телеге, потрясенно оглядывалась вокруг, понимая даже не умом, а нутром, что не просто в иное место попала — в иную жизнь.
Пока что Анна не очень-то доверяла ей самой с девками заниматься — больше приставляла за порядком следить, в помощь старшей, которую, как и обещала вечером первого дня, назначала на каждый день новую. Назначать-то назначала, но первое время толку с этого было мало. Девки, конечно, старались, но уж больно для них необычно и непривычно своими подружками командовать, а тут еще строгости воинские — от этого они порой вообще столпами соляными застывали. Первой Проське досталось этого «счастья». И, конечно, она сразу же впросак и попала.
В то утро боярыня, как и обещала накануне, после рожка Дударика не пошла наверх будить девок, а ждала их в просторной светлице, язвительно усмехаясь — наверху было тихо, хотя на улице уже вовсю слышались утренние звуки просыпающейся крепости.
Подождав немного, Аринка вопросительно взглянула на Анну:
— Может, я?..
— Не лезь! — одернула ее та. — Спать долго они все равно не приучены, дома тоже вставали с петухами, сейчас кто-нибудь спохватится.
И тут, как будто подтверждая ее слова, сверху послышался протяжный испуганный вопль. Что-то с грохотом обрушилось на пол — Арине показалось, что сейчас потолок рухнет — и тяжелый топот, напоминающий конский, понесся к лестнице. Позже выяснилось, что первой спохватилась та, от кого меньше всего можно было этого ожидать — засоня и лентяйка Млава. Она проснулась, мучимая голодом, — накануне так и не удалось выклянчить добавки у Плавы, а есть ей хотелось отчаянно еще с пропущенного завтрака, вот и вертелась сейчас с боку на бок, ожидая, когда пройдет по коридору сердитая боярыня и начнет будить девок. Еще и радовалась, что можно поваляться в постели лишнее… Анна все не шла, соседки сладко сопели, а с улицы уже доносились бодрые голоса отроков. К тому же в животе было по-прежнему пусто. Вспомнив свои вчерашние мучения — еле дотерпела до обеда, — Млава с тоской подумала, что боярыня лишилась ума и желает ее смерти — вон вчера вечером грозилась опять всех без завтрака оставить, коли не встанут сами. Вот тут-то до нее и дошел весь ужас происходящего — ПРОСПАЛИ! Весь десяток. Результатом размышлений толстухи и стал тот стремительный прыжок с кровати, от которого затряслась и заходила ходуном если не вся девичья изба, то настил пола точно. Почти обезумев от мысли, что опять завтрак безвозвратно потерян, Млава, чуть не вышибив дверь, с воем понеслась вниз — умываться, то ли в надежде, что удастся разжалобить боярыню своим рвением, то ли просто в ужасе от неизбежного наказания. Зато и прочих девок она сразу разбудила своей пробежкой. Проська, ошалевшая от испуга не хуже Млавы, когда осознала, как она опростоволосилась с самого утра, бестолково заметалась по опочивальням, поднимая подружек. Те, испуганные не меньше ее, и сами уже вскочили с лавок и тоже, натыкаясь друг на друга, мчались вниз по лестнице в умывальню, галдели и суетились. Словом, переполох с утренним построением получился не меньше, а кабы не больше вчерашнего. Весь десяток остался без завтрака, а Проська, к немалому торжеству своей соперницы Анны-младшей, еще и первую горошину в «копилку для наказаний» за сегодняшнее заработала. Потерявшая от расстройства всякое чувство осторожности Млава, когда до нее дошло, что ее худший кошмар таки сбылся, попыталась возмутиться и что-то вякнуть, за что тут же была лишена и обеда. Не предвидевшая такого толстуха едва чувств при этом не лишилась, разрыдалась, но Анну не смягчила:
— Сопли подбери, а то и без ужина оставлю! — безжалостно отрезала она. — Тебе воздержание полезно. А выть станешь — к деду отправлю, он тебя накормит… березовой кашей!
При упоминании ее деда Млава сразу испуганно притихла и потом только изредка всхлипывала. Так и пошла на утренние работы с несчастным лицом, хлюпая носом, но слезы при боярыне старательно сдерживала и оговариваться или даже смотреть исподлобья уже не решалась.
При слове «дед» Аринка подумала было, что речь шла про Корнея, но Анька, которая так и вертелась возле нее и при каждом удобном случае старалась затеять разговор, позже просветила:
— Эта коровища — Млава — не нашего рода. Остальные все свои, она здесь одна такая, двоюродная внучка Луки Говоруна. Он у деда правая рука и тоже боярин — дед его и пожаловал, — с гордостью сообщила Анька.
Аринке в очередной раз пришлось напомнить ей про вид и речь боярышни, да и потом постоянно одергивать, так как девчонка, явно недолюбливающая толстуху, все время сбивалась на скороговорку, хоть и рассказала все обстоятельно.
— Не знаю, как матушка Млаву согласилась взять сюда — ее же все в Ратном знают как облупленную! Отец у нее давно погиб, Лука о них заботится, а тетка Антонина сызмала с Млавы пылинки сдувала, с нами ее никуда не пускала — в лес там или на речку. Все говорила — болезненная она… Зато и имечко ей выбрала при крещении — Мастридия! — Анька закатила глаза. — Вот уж отчудила! Даже матушка ее здесь домашним именем зовет, хотя всех куньевских — только по крестильному величает. Но такое-то сразу и не выговоришь, а отроки сразу ее в Масрадию, а потом и Насрадию перекрестили, — девчонка хихикнула. — Да как привязалось-то, само на язык ложится… Вот и работать эту свою Насрадию тетка Антонина совсем не приучила. Ничего не умеет толком! С какого бока к скотине подойти — не знает, лошадей боится, от лягушек на реке шарахается… ворона и то ее в лоб клюнула! Зато и не объедешь ее… Тетка Антонина так и говорила все время — растет красавица, как лепёха сдобная! Их так и прозвали через то — Лепёхи. И эта корова себя тоже красавицей считает. Ты бы видела, как она перед отроками-то выступает! Должно, белой лебедью себе кажется, а сама, если на кого и похожа, так только на гусыню раскормленную — так же переваливается. Артемию глазки строит, не кому-нибудь. И про Алексея говорит — ах, какой… ну когда матушка не слышит, — презрительно скривилась Анька. — Губа-то не дура. Отроки все равно над ней потешаются, смеются ей вслед. Насрадией звать, конечно, остерегаются — православное имя коверкать грех, за это отец Михаил епитимиями со свету сживет — Роська-то ему все докладывает… Ну так теперь Буренкой зовут и Кауркой — за масть. Матушка услышала — запретила, но они все равно от нее тайком только так и говорят. А то, что эта Мастрадия-Насрадия блажная такая, всем в Ратном известно давно, и через то сговоренный жених от свадьбы отказался — что это за жена, если делать ничего не способна? Позорище-то какое было! Лука ей потом устроил за это, да так, что Млава на все село голосила, а потом два дня лежала поротая, и матери ее тоже досталось. В Ратном эту дурищу точно никто замуж не возьмет, вот теперь наша матушка с ней и мучается, с Кауркой этой. Как будто она кому-то в Турове нужна!
Но про Млаву к слову пришлось, а так все больше Анна-младшая рассказывала про свою сестру Марию. С одной стороны, вроде как жаловалась, что задается и вперед лезет, нравится ей быть на виду и в почете, даже и за счет сестры, иной раз прямо из кожи выпрыгнуть готова, чтоб похвалили ее; если Анютку ругают, та тут как тут — а вот я! И тоже взяла обычай свысока разговаривать и поучать, как будто старшая младшую, а ведь еще вопрос — кто старше-то, матушка сказывала, что Анютка первая на свет появилась.
И тут же, заметно было, словно с гордостью говорила — Машка у них умная больно, даже Минька иной раз удивляется и хвалит за разум, говорит — не всякий отрок так-то способен. А вот когда в крепость переехали и тут стали жить, выяснилось, что отроки на нее, Аньку, больше внимания обращают. Машку весьма уважают и слова плохого не говорят, но так, как на сестру, ни один не смотрит! Машка-то вид делает, что и наплевать ей, что глупости все это, вроде как она такая гордая, еще и сестру осуждает, губы поджимает, а сама — Анютка видела — злится и завидует.
Но и про прочих девок Анька рассказывала понемножку, если повод подворачивался. Аринка слушала внимательно — знать про своих воспитанниц (теперь она их уже считала своими) было необходимо, да и заниматься с девчонкой не переставала, понемногу, исподволь продолжала начатое. Напоминала ей про «образ боярышни» да учила внимательно смотреть на людей, видеть их, хоть и предупредила, чтобы такие знания та пока при себе держала. Собственно, сама она только с ней и занималась, в остальном все больше боярыне помогала, особенно на уроках грамоты и счета — уж очень тут дело туго шло, потому что грамотны все были по-разному. Одни едва-едва буквы в слова складывали, другие читали бойко, но писать не могли, третьих чуть ли не с самого начала учить приходилось. Только Анна-младшая и Мария превосходили в этом остальных девиц на голову — и читали, и писали, да и счет знали.
Во время занятий грамотой боярыня пристально следила за Аринкой: как она себя держит, как с девками разговаривает, да понимают ли они ее объяснения. А когда в первый раз увидела за столом рядом с Аксиньей и Стешку с Фенькой (та продолжала их опекать с первого дня), поинтересовалась у Аринки:
— Не заскучают твои сестренки здесь? Мы же долго сидеть тут будем. Может, займешь их пока каким рукоделием?
Повернувшись к девчонкам и подмигнув им, Аринка ответила:
— Да, правда твоя, заскучают… буквы-то в слоги они уже умеют складывать. Но им интересно мелом по аспидным доскам водить — раньше-то такого не видали. Вот я им и велела знакомые слова по памяти писать.
И порадовалась, когда увидела одобрение на лице Анны.
— Вот видите, — наставница не упустила случая ткнуть девок носом, — намного младше вас, а уже грамоте разумеют да учатся прилежно и не ноют — зачем, мол, она нам нужна?
Стешка с Фенькой порозовели от гордости, а парочка старших девиц вспыхнула — боярыня явно кого-то из них передразнивала.
— А станете и дальше лениться, я вас им в обучение и отдам — будете под присмотром младших науку перенимать, если сами не в силах справиться. Ну как, пойдете в наставницы? — Анна улыбнулась сестренкам. Стешка только кивнула, а младшая, Фенька, неожиданно пискнула:
— А можно и нам тогда туески? Ну для желудей…
— Ну если только для желудей, то можно, — засмеялась Анна Павловна. — Горох у нас и так найдется кому сыпать.
К вечеру про свою новую «должность» гордые сестренки успели рассказать всем, кого видели, дядьке Андрею и братьям — в первую очередь, конечно. Андрей, к немалой Аринкиной радости, с интересом выслушал их щебет, нерешительно и совсем неумело погладил Феньку по голове и замер, словно сам себе удивился. У Аринки в который раз сердце зашлось от сочувствия, хоть себя и не выдала.
В первые же дни Аринка всю крепость вдоль и поперек исходила. Спасибо Анне-младшей и ее рассказам — не путалась и не блуждала, хотя и не всегда самую короткую дорогу выбирала: находила возможность пройти мимо площадки, на которой Андрей с отроками занимался, если они из крепости не выезжали. Это ей никогда не надоедало. Пусть поговорить с ним не удавалось, даже близко подойти она не решалась — негоже наставника от дела отвлекать, но лишний раз увидеть его было в радость. Но однажды еще издалека она поняла, что там что-то неладное творится — вместо того чтобы заниматься, все отроки топтались у края площадки и что-то громко обсуждали. Тут же был и Андрей, то ли раздосадованный, то ли растерянный, а прямо на Аринку налетел спешащий куда-то сильно встревоженный Дударик, да так торопился, что чуть с ног ее не сшиб. Ойкнул, остановился, торопливо извинился:
— Прости, тетка Арина! Беда там с Радой… к матушке я…
— Что с сестрой? — озаботилась Аринка. Дочь Плавы Раду, робкую девчонку лет двенадцати, она уже видела на кухне, хоть и не говорила с ней.
— Опять трясет ее всю, — все так же торопливо проговорил Дударик, маясь от того, что приходится задерживаться, но не смея уйти от старшей без дозволения. — Матушку хочу позвать…
— Да погоди ты, пока еще до кухни добежишь… Может, я помогу. — Аринка решительно тряхнула головой. — Где она? Ну-ка пойдем, поглядим, что с ней. Испугалась чего-то?
— Да отроков же. — Дударик смотрел на Аринку уже с надеждой. — С тобой-то ей не страшно, а то там одни отроки и наставник Андрей. Рада у нас мужей дюже боится, а с кнутами так и вовсе…
По дороге парнишка торопливо объяснял, что случилось.
— Да это я виноват, — честно признался он. — Надо было в обход, а я торопился, думал — пройдем там стороной, совсем чуть-чуть мимо них пройти надо было, все равно отроки своим заняты. А они с наставником Андреем там, как назло, с кнутами все… мы только подошли, а они ка-ак защелкают! Да весь десяток разом! Рада затряслась, в бревна вжалась, даже меня не видит и не слышит. Хотел к матушке ее отвести — так от стены оторвать не могу, а если отроки или дядька Андрей только приближаются, она и вовсе заходится…
Под этот мало понятный пока для Аринки рассказ они, обходя бревна и оскальзываясь на кучах глины, добрались наконец до собравшихся у незаконченного сруба отроков. Аринка протиснулась между ними и увидела Раду — та вжалась в бревна и тряслась, как в ознобе, с полными ужаса глазами оглядывала растерянных отроков и, кажется, действительно была совершенно не в себе. Озадаченные мальчишки топтались на месте, не понимая, что происходит, и Аринку заметили не сразу, а она поймала взгляд Андрея и окликнула его. Увидела появившееся в его глазах облегчение, коротко улыбнулась ему — не смогла удержаться — и попросила:
— Убери отроков. Видишь, она вас боится. Я сама тут…
Наставник кивнул и привычно взялся было за кнут, но остановился, едва приметно вздохнул и вдруг пронзительно свистнул, привлекая к себе внимание ребят. Махнул им рукой, приказывая отойти, и увел в другой конец учебной площадки. Аринка же подошла к Раде, присела возле нее, взяла ее ладони в свои, не обращая внимания на то, как та вздрогнула и отшатнулась. Заговорила, вспоминая, что делала бабка в таких случаях. Недавний опыт с Анькой придал уверенности в своих силах, да и во второй раз легче уже получалось.
То, что Рада находилась в более тяжелом состоянии, чем Анна-младшая, и что не случайный то был испуг, а застарелый и оттого более глубокий, ей сразу стало ясно. Конечно, вылечить ее полностью у Аринки сил не было — тут для опытного лекаря работа, да еще время помочь могло, но прогнать страх нужно было попытаться. И, в отличие от Анютки, Рада к Аринке враждебно не относилась, наоборот, ее присутствие подействовало успокаивающе. А когда молодая женщина обняла ее за плечи и прижала к себе, девка вцепилась в нее, как в родную, спрятала лицо у нее на груди и, всхлипывая, затихла. Аринка гладила Раду по голове, успокаивала, заговаривала бабкиным голосом. Не сразу, но девчонка стала приходить в себя. Вертевшийся рядом с ними Дударик с явным облегчением перевел дух, а когда сестра опамятовалась настолько, что стала ему улыбаться, совсем успокоился.
— Давайте до матери вас доведу, — предложила Аринка. — Мне все равно по пути.
Рада согласно кивнула — она уже не прижималась к своей спасительнице, но по-прежнему держала ее за руку, будто боялась отпустить. Дударик тоже закивал, немного опасливо поглядывая в сторону отроков, — Андрей сейчас занимался с ними чем-то другим, благоразумно отложив упражнения с кнутом на потом. Увидев, что Аринка, Дударик и Рада собираются уходить, что-то показал отрокам коротким жестом, словно команду отдал, и направился в их сторону. Рада вздрогнула и спряталась за Аринку — Андрея она явно боялась; впрочем, кажется, она тут исключений не делала и опасалась всех мужей. А он и не стал к ним приближаться, остановился на вполне приличном расстоянии, глянул вопросительно.
— Все в порядке уже, Андрей, — улыбнулась ему Аринка, отвечая на незаданный вопрос. — Не волнуйся. Я ее Плаве с рук на руки передам.
Андрей кивнул, повернулся и пошел назад к отрокам, а Дударик, посмотрев ему вслед, удивленно спросил:
— Надо же… выходит, ты тоже дядьку Андрея понимаешь?
— Немножко понимаю. Если в глаза ему гляжу.
— И я понимаю, — улыбнулся мальчишка. — Он добрый на самом деле. А мне говорят — выдумываю все. А у него в глазах все ясно видно. И музыку любит и понимает. Когда мы играем, всегда слушает, как не многие умеют…
Аринка бы с радостью с ним про Андрея еще поговорила. Надо же — этот паренек тоже видит в нем то, что и она. Но тут к ним подлетела встревоженная Плава.
— Рада! — Повариха выглядела взъерошенной и обеспокоенной не на шутку, впервые Аринка ее такой видела… — А мне холопки сказали, что тут снова с Радой беда…
— Да ничего страшного, мам! — поспешил ответить Дударик. — Тетка Арина ее уже успокоила, почти как Юлька!
Плава всплеснула руками и строго взглянула на дочь:
— Зачем же ты одна пошла так далеко?
— Она не одна, она со мной, — вздохнул Дударик, — но их много было, отроков-то, вот она и испугалась. Но они же не нарочно.
— Да понятно, что не нарочно, — вздохнула Плава. — А кабы опять с ней худо стало? Помнишь, что Юлия говорила? И ее в крепости сейчас нет, как назло…
— Ну не случилось же ничего! Я ж тебе говорю — тетка Арина вон помогла не хуже Юльки. И наставник Андрей отроков увел…
Плава коротко зыркнула в Аринкину сторону и насупилась:
— Немой? Сколько раз тебе говорить — не лезь ты к старшим!
— Мам, не сердись на Любимку, он не хотел… — тихо подала голос и Рада, а Аринка уж было подумала, что она и говорить не умеет.
— Ладно! Пошли домой, — скомандовала детям повариха и неожиданно повернулась к собравшейся уходить прочь Аринке: — Арина, не договорили мы с тобой прошлый раз… Время есть?
— Да не особо. Занятия с девками сейчас начнутся, тороплюсь я, — извиняясь, улыбнулась Аринка.
— Ладно, — кивнула повариха. — Вечером поговорим.
После ужина она и в самом деле зазвала Аринку к себе на кухню, предложила сесть, вздохнула и сказала, хмуро глядя в окно:
— Спасибо тебе за дочку. Рассказали они мне, как дело было. Не хотели, понятно, мальчишки ее напугать, им и в голову бы не пришло, но ей и того хватило. Пуганая она у меня, не знаю, что и делать. От моего Простыни, сама знаешь, толку никакого — ни защиты, ни помощи…
Аринка молча слушала, понимала — не на Простыню жаловаться собиралась повариха. И действительно, Плава завела речь совсем о другом.
— Не знаю, слышала ты или нет, но не ратнинские мы — из Куньева городища. Была такая весь.
— Была? — со значением переспросила Аринка.
— Да, еще зимой — была. Сейчас, поди, одно пепелище и осталось. А жителей всех в Ратное пригнали — холопами… кто жив остался.
От этих слов словно дымом повеяло с того пожарища, что Аринка в Дубравном оставила. А тут вся весь… Значит, Лисовины и так вот могут? Только и смогла спросить одними губами:
— За что вас так?
— Нас — ни за что… за то, что были соседями Славомиру, отцу Татьяны. Ну так по-хорошему, конечно, не Лисовины это начали. Ты же Татьяну в Ратном видела, да? — Аринка молча кивнула. — Когда Лавр ее увозом замуж взял, Славомир до небес взвился, хотя и по обычаю это, и выкуп ему привозили, все честь честью. А его заело, вишь, так очумел, что дочь проклял и покойницей считать велел.
— Как это — покойницей? Как так можно-то — свое же дитя?
— А вот так. За то, что замуж в христианское село пошла и сама окрестилась. Вражда меж их родами давно была. Сколько лет уж прошло, а он так и не простил. Говорят, напал в лесу на лисовиновский обоз, вот и потерял все. И сам погиб, и всех мужей, что с ним ушли, там же положил. Они-то сгинули, а ответили за все мы — Корней сотню поднял и Кунье городище разорил. Воины! — зло усмехнулась Плава. — Они воюют, а бабам расхлебывать. Вот и за Славомирову месть сколько народу расплачивается — почитай, одни бабы и детишки. Всех в полон взяли.
— А стариков куда дели? — медленно спросила Аринка, уже со страхом ожидая ответа. Впрочем, хоть тут самого страшного не услышала.
— А не осталось у нас стариков — моровое поветрие всех подчистую вымело. Остались только мужи постарше, которые со Славомиром не пошли — вот они и выжили. Всех в Ратное привели — холопами. Вот так вот: жили — хозяевами себе были, а сейчас та же Загляда боярыней стала, а ее подружки закадычные — холопки на соседнем подворье.
— Загляда? Кто это?
— Ой, да Татьяна — она же крестилась, как вышла замуж за Лавра, за сына Корнеева. Ее снохи — жены… — Плава запнулась, — вдовы ее братьев боярыней ее величают, ластятся к ней — сотник их семью, весь Славомиров род к себе на подворье взял, родней объявил, а их прежние соседи теперь у них же в холопах. Вот так вот, Арина: один старый пень ума лишился, а у скольких семей жизнь поломалась. И у меня — тоже.
— Но вы же сейчас вроде вольные?
— Сейчас — да. Только не все. У меня ведь две дочки было, две… всего полгода назад…
Ох и сильна была повариха духом! Даже лицом не дрогнула, словно окаменела, а у Аринки комок в горле стоял — чувствовала, про страшную беду сейчас услышит. Поняла внезапно — как бы не впервые Плава об этом сейчас вслух будет говорить. От ее рассказа выть хотелось, а та продолжала все так же внешне спокойно, словно рассказывала о чем-то обыденном:
— Старшая в меня была. И повадкой тоже. Хозяин полез к ней под юбку… по праву своему. Не стерпела — в рожу ему вцепилась, жаль, глаз совсем не выцарапала… А по закону, знаешь же, наверное, как с холопами, поднявшими руку на хозяина, поступают? Вот и с ней… И нас смотреть заставили, как Бурей ее кнутом забил да в прорубь скинул. Она у меня красивая была, не хуже вон тебя…
А Рада с тех пор никак от ужаса не отойдет, от мужей и отроков шарахается, боится всех, а пуще того — щелчков кнута не переносит, совсем тогда с ней плохо становится. Хорошо еще здесь мы живем, не там… Да еще лекарка здешняя, Иулия, помогла. Раньше-то Рада даже на улицу боялась выходить, но Иулия ее из страха как-то потихоньку вытягивает. Ее сейчас здесь нет, кабы не ты, уж и не знаю, что делать бы тогда, хоть в Ратное вези… Молода у нас лекарка, совсем еще девчонка, но не проста — некоторые отроки ее больше, чем наставников боятся. Сам Михайла с нее глаз не сводит…
— А как же вы вольными-то стали? — тихонько спросила Аринка. О казненной дочери, поняла, лучше сейчас не заговаривать.
— Как освободились? — Плава невесело усмехнулась. — Михайла и помог, выкупил нас, как узнал, что случилось. Да не просто так, а оружный приехал, чуть не пришиб того гнуса. И Корней Агеич поддержал его. На них я зла не держу — Корней по закону рассудил, не мог он иначе. А потом Роська… видела отрока? — Плава улыбнулась уже по-доброму. — Хороший он парнишка, только уж больно в Христа уверовал… истово. Он Михайлу и упросил нас освободить, потому как сам из холопов. Его Михайла раньше выкупил, окрестил, а уж Роська — нас, вроде как в память о своем освобождении, в благодарность своему Христу. Потом нас сюда определили, в крепость. Жаловаться вроде и не на что — боярыня не обижает, да вот Рада моя… Спасибо тебе еще раз за дочку! — и поклонилась низко.
В тот вечер они долго просидели вдвоем. Аринка свою историю Плаве тоже рассказала. И тоже впервые заговорила про ту боль, что мучила ее со дня смерти родителей. Высказалась, и как будто отпустило ее немного. Они с поварихой не плакались друг другу, не утешали одна другую, даже не искали утешения, но словно две беды свои сложили и разделили, и оттого хоть чуть-чуть, но обеим легче стало. И пусть про Андрея на этот раз не было сказано ни слова, но Аринка об заклад могла побиться — сейчас уже Плава его зверем бессмысленным не назвала бы.
А вот про свою встречу с Простыней, случившуюся в тот же день вскорости после истории с Радой, Аринка Плаве рассказывать не стала. Да и никому вообще. Не из-за самого Простыни, конечно, другое там было. И вот это-то другое ее встревожило не на шутку, так как чувствовала — не кончится на этом, да и она сама не промолчит, но вот как с боярыней о таком поговорить, чтобы та услышала ее и поверила — еще не знала.
Тогда от кухни, торопясь вернуться в девичью, она пошла коротким путем, меж завалов бревен, что возвышались по всему крепостному двору, как телеги на торгу, и недостроенных изб. И, завернув за угол какого-то сруба, наткнулась на очень неприятную картину. Аринка аж передернулась от внезапно нахлынувшего на нее чувства тревоги.
Возле бревен стояла весьма странная троица: девчонка лет восьми, мальчонка чуть постарше с робким выражением лица и Простыня. Взрослый муж, и так производивший тягостное впечатление из-за своего бессмысленного взгляда, сейчас был не на шутку испуган: стоял, как-то нелепо сжавшись, втянув голову в плечи, и беспомощно хлопал полными слез глазами. Еще чуть-чуть — и тихо заскулит, как обиженный щенок. И самое главное — его взгляд был намертво прикован к лицу девчонки, а та явно наслаждалась происходящим, как злой ребенок, забавляющийся живой игрушкой. Да и мальчик, стоящий рядом с ней, кажется, получал удовольствие от такой жестокой игры. Аринке даже показалось, что его подружка все как раз для него и затеяла. И будто подтверждая ее мысли, она повернулась к своему приятелю и хихикнула:
— Саввушка, чего его еще заставить? Хочешь, он порты сейчас обмочит?
Этих двух детей Аринка уже видела, издалека правда, а Анютка тогда пояснила:
— Это Саввушка — сынишка Алексея. Он блажной, испугали его сильно, теперь не разговаривает и боится всех. А с ним Красава — внучка Нинеи, волхвы, она ее к нему приставила, чтоб лечила его. И он при ней присмотрен. Матушка попросила.
Еще тогда Аринке подумалось:
Но не стала в тот раз лезть к Анне с вопросами — не учить же боярыню, а при случае решила исподволь все-таки выяснить — понимает ли та до конца, КАК и ЧЕМ волхва лечит, а уж потом решать — говорить с ней про то или нет. Однако то, что сейчас происходило, ни в какие ворота не лезло! Не могла этой поганке бабка такого позволить, никак не могла!
— Ты что же это делаешь?! — не выдержала она. Шагнула к девчонке и схватила ту за ухо. Крутанула не сильно, но вполне ощутимо — так разозлилась на маленькую негодяйку, да и отвлечь ее надо было, чтобы с несчастного Простыни морок сняла. Может, и подзатыльник бы дала, да увидела испуганные глаза Саввушки и его пожалела, отпустила охнувшую от неожиданности девчонку. — А ну прекрати!
Та зашипела змеей, отскочила и, скривив губы, не столько испуганно, сколько с вызовом уставилась прямо в глаза совсем не детским обволакивающим взглядом.
Аринка, погасив гнев, усмехнулась прямо в лицо нахальной девчонке и не подумав отводить глаза.
— Так это ты волхвы внучка? А она знает, чем ты тут развлекаешься? Да еще и без умения!
Мысленно представила каменную стену: еще в детстве училась защищаться от таких взглядов. Поставила эту стену между собой и Красавой и увидела, как глаза у нее сразу вспыхнули удивлением и наконец стали обычными детскими, обиженными, словно ее подразнили забавой или лакомством, да в последний момент их отобрали. И еще — испугалась она. Особенно когда Аринка ее бабку помянула — глазенки забегали растерянно. Совсем нехитрый Аринкин прием ее смутил, хотя ведовской взгляд она уверенно применяла, не первый раз, видно, людей морочит, не только несчастного Простыню. Понятно, своевольничает малявка, да и не сталкивалась еще ни разу с тем, что кто-то может ей не подчиниться, тем более вот так — когда с ней, как с обычной нашкодившей девчонкой обошлись. И, похоже, именно это на нее подействовало отрезвляюще, а вовсе не сильный щипок за ухо.
А девчонка-то не просто испугалась и растерялась — разозлилась и обиделась, как капризный ребенок, привыкший добиваться своего и впервые столкнувшийся с запретом. Глаза сузила, смотрела зверенышем. Казалось, протяни руку — укусит.
Аринка в порыве хотела было заговорить с Саввушкой, который растерянно хлопал глазами, не разумея, что происходит, увести его с собой, но понимала, что не стоит этого делать — такое самоуправство может и не понравиться боярыне. Красава же резко развернулась, схватила своего друга за руку и юркнула вместе с ним куда-то меж завалов бревен.
В тот же день Аринка строго-настрого наказала своим сестренкам, чтобы не смели даже приближаться к маленькой волхве, да на всякий случай повторила им то, что уже рассказывала как-то про ведовской взгляд и как от него можно защититься. Впрочем, беспокойство за них не отпускало, ведь малы еще — не сумеют пока сами справиться, если что. Но и к боярыне с разговором про Красаву спешить не стала — стоило разобраться, своей ли волей Анна так благоволит этой маленькой мерзавке? Иначе говорить с ней будет бесполезно, только хуже сделать можно. Нет, тут очень осторожно надо было действовать.
Не зря Аринке Дударик сразу приглянулся — не простой парнишка, совсем не простой: хоть и годами мал, а сердце, сразу видно, чуткое. Андрея тут только он один разглядеть и сумел.
Она жалела, что не удалось поговорить с ним обстоятельно в тот раз — не до того было, да и на ходу неудобно. Так что когда увидела, как он сидит на бревнышке в стороне ото всех и что-то наигрывает на дудочке, подошла к нему. Дударик вскочил, поклонился уважительно, разулыбался:
— Здрава будь, тетка Арина! А мы с Радой тебя поминаем.
— Здравствуй и ты, Любим, — улыбнулась Аринка. — Спасибо на добром слове, только ничего особенного я не сделала. Тебя матушка не сильно ругала?
— Да нет, она обрадовалась, что обошлось все. Раньше-то Раду из такого испуга выводить приходилось по нескольку дней. А у тебя вон как получилось, — кивнул Дударик и вдруг сам заговорил на интересующую Аринку тему. — И про наставника Андрея в этот раз ничего не сказала. Матушка раньше меня ругала, что я про него хорошо говорю, сердилась, запрещала даже и приближаться к нему. — Мальчишка вздохнул и солидно, как взрослый, покачал головой. — Она никак поверить не может, что неправду в Куньем рассказывали про дядьку Андрея… только имени не поминали… говорили, что на подворье у воеводы Корнея демон с застывшим ликом живет. Личина у него неживая, а под ней морда нелюдя скрыта. Я тоже его представлял таким… ну страшным, а он вовсе и не такой оказался!
— А какой он, Любим? — спросила Аринка, присаживаясь рядом с мальчишкой. — Расскажи мне про него, а то тут о нем все, как твоя матушка, думают. Один ты сказал, что добрый он. А я вот тоже чувствую — добрый.
— А ты его не боишься совсем, — улыбнулся ее собеседник. — Я же вижу. Только ты меня Любимом не зови — лучше, как все, Дудариком. Я уже и привык. Дядька Андрей говорит, что у меня душа в дудочке живет…
— Говорит? — вскинула брови Аринка.
— Ой, ты не проговорись только никому, — мальчишка испуганно оглянулся — не слышит ли кто. — Мы с ним разговариваем, только про это не знает никто… да и не поверят они, а тебе можно.
— Он что, говорить может? — недоверчиво переспросила Аринка. — А почему тайна?
— Потому что со мной он не так, как все, разговаривает, и о другом… И не хочет, чтоб про то знали. Говорит, прочие его и так понимают.
— Я не проговорюсь, — пообещала Аринка серьезно. — Ты только мне расскажи. Может, он и со мной когда-нибудь так говорить начнет?
— С тобой? — хитро поглядел на нее Дударик. — Может, и начнет. Ты ему нравишься.
— Это он тебе говорил? — Аринка с трудом сдержалась, чтобы не схватить мальчишку за руку, так у нее сердце ухнуло при этих словах.
— Нет, я сам вижу, я же не дурной. Он, наоборот, о тебе не говорит. Ты думаешь, я мал, так и не понимаю ничего, да?
— А как ты его понимаешь? Ну что запретил? У вас знак есть какой-то, чтобы слова обозначать или что?
— Да не знак — музыка. Музыкой все передать можно, только это не все чувствуют, понимаешь? Вот слушай…
Дударик поднес к губам свою дудочку и сыграл на ней коротко, словно одну фразу произнес. Аринка прислушалась и сказала нерешительно:
— Будто ты приветствуешь кого-то?
— Да, и ты слышишь, — кивнул мальчишка. — А если привыкнуть, так все понимать можно. Мы с дядькой Андреем уже знаешь как наловчились? Что угодно он мне сказать может, а я — ответить… и слов не надо.
— Так он что, тоже на дудочке играет? — изумилась Аринка. Андрея, играющего на дудочке, она совсем представить себе не могла.
— Нет… — покачал Дударик головой. — Это я на дудочке. В первый раз совсем случайно получилось. Я-то давно понял, что дудочкой говорить можно. Ну и когда, бывает, словами нельзя сказать, а душа просит, я так и говорю. Вот как-то раз сидел так же, как сейчас и… — Мальчишка засмущался, но признался: — Мамка меня в тот раз наказала зазря, не виноват я был. И так обидно стало, но нельзя же показать — мальчишки задразнят. Вот я и жаловался, чтобы никто не слышал. А дядька Андрей подошел и понял все. — Дударик улыбнулся. — Ну почти… всё мы уже потом с ним научились. А я тогда хотел и его научить на дудочке, ну чтобы и он мне отвечать мог, а он свистеть хорошо умеет — с переливами, щелчками разными. Если он захочет, то на его свист даже птицы откликаются.
— И о чем же вы беседуете?
— А! — Дударик махнул рукой. — Так просто болтаем.
— А все-таки о чем? Ну, к примеру, в последний раз?
— Ну я, например, говорю: «Хорошая погода, солнышко», — а дядька Андрей отвечает: «Жарко, в доспехе свариться можно». Я ему: «Так хорошо же, ни дождя, ни грязи», — а он говорит: «От нужников воняет».
Аринка прыснула, представив этот разговор, да и Дударик засмеялся.
— Да? И как же по-вашему будет нужник?
— Никак, я ж тебе говорю — мы не словами разговариваем… — Дударик умолк, затрудняясь объяснить свои ощущения. — Тут чувствовать надо. Вот ты же почувствовала, что я приветствую кого-то.
— Да, свистел ты приветливо, — улыбнулась Аринка. — Словно увидел кого-то, кто тебе мил… И что же, вы так о чем угодно говорить можете?
— Ага! Мне вот бабушка покойная рассказывала, что у древлян все воины умели свистом разговаривать. Враг по лесу идет, думает, это птицы поют, а на самом деле это древляне между собой перекликаются. Воеводу, который это придумал, Соловьем прозвали.
— Молодец, Дударик, здорово ты рассказываешь, только… — Аринка замялась, — этому все могут научиться? А я смогу?
— Вообще-то не все, — мальчишка погрустнел. — Мало кто может. Больше всего просто что-то улавливают, но мало совсем. Тут ведь такое дело… тут не умом понимать, а нутром ощущать надо. На всю воинскую школу чуть более десятка, наверно, наберется, даже музыканты не все могут. А есть еще такие, кому медведь на ухо наступил. Для них даже музыка — просто шум. А еще такие есть…
Дударик задумался, пытаясь подобрать определение, потом сам себе кивнул:
— Бесчувственные, вот! Которые ни радоваться, ни огорчаться по-настоящему не умеют и чужой радости или горя не понимают.
— И много таких?
— Ну всех я не знаю. — Дударик пожал плечами. — Но многие. К примеру, Первак тот же. Он вообще как истукан деревянный… Нет, не так. Он и смеется, и разговаривает, ну как… — Мальчишка растерянно поводил в воздухе руками, не находя слов. — Не знаю, как сказать… — И вдруг проиграл что-то на своей дудочке. Аринка нахмурилась, вслушиваясь в переливчатые трели и пытаясь сообразить, и вдруг сама догадалась:
— Как по приказу?
Дударик удивленно уставился на нее, словно с запозданием осознал смысл «переведенной» фразы.
— Ой! Правильно сказала! Надо же, тоже понимаешь! — тут же разулыбался. — Вот даже сейчас поняла лучше меня. Он будто думает: «Вот сейчас надо засмеяться», — и смеется, а самому, может, и не смешно. Сам себе приказывает! Вот!
— А кто лучше всех тебя понимает? Ну кроме Андрея.
— Лучше всех — Прошка. Так он и скотину, и зверей понимает, а те тоже говорить не могут, — и тут же смутился, поняв, что ляпнул. — Я не про то, ты не подумай…
Аринка кивнула — поняла, что не хотел мальчишка Андрея обидеть.
В тот раз они с Дудариком хорошо поговорили. И сестренок ее помянули — Дударик сказал, что Андрей его просил за девчонками при случае присмотреть, он и Аринке это пообещал, — она бы и про Андрея хотела еще расспросить, но тут уже и на ужин пора было сигнал давать. Дударик спохватился, когда услышал, что дежурный отрок у казармы кричит, его зовет, и убежал. Но прежде пообещал ее научить их язык понимать. Тоже — тайком от прочих…
Вот так почти незаметно и подошла суббота. Это только первый день Аринке нескончаемым показался, остальные будто в единый миг пронеслись. В субботу у всех женщин крепости был банный день. В прочие дни, кроме воскресенья, две бани, расположенные в дальнем конце острова на берегу Пивени, топились для мужей и отроков — их было в Михайловом городке не в пример больше, и приходилось строго соблюдать очередность. О строительстве дополнительных бань уже подумывали — больше трех заходов не сделаешь, всем известно, что четвертый пар — для банника, вот и теснились. Хорошо хоть плотники поставили себе еще одну в посаде, а то совсем беда была бы. Сейчас же в одной бане мылись холопки, в другой — вольные: девки из девичьего десятка, сама Анна и Плава, а теперь и Аринка с девчонками и Ульяна. Пока что больше вольных женщин в крепости не было, но скоро сюда семьи наставников должны были перебраться. Правда, надеялись, что на усадьбах в посаде у всех тоже свои бани будут.
Еще накануне Аринка, узнавшая про банный день, стала готовить смеси, потребные для мытья волос и для прочего ухода за собой, без которого не обходится ни одна разумная баба, желающая сберечь свою красоту как можно дольше. Хотя замоченная зола всегда исправно стояла в постоянно топящихся банях, женщины редко ограничивались этим — имелись и дополнительные способы, хотя бы тот же корень мылянки или горицвета — их Ульяна нашла на берегу Пивени и припасла как раз для такого случая. Анна живо заинтересовалась их приготовлениями и предложила сравнить составы с теми, которые и они с девками готовили для себя. Оно и понятно — в каждой веси свои секреты и излюбленные средства. Основа, как водится, одна, но и различия нашлись. Так, к удивлению Аринки, в Ратном совершенно не использовали в подобных снадобьях мед и конопляное масло, ограничиваясь только огурцами и молоком со сметаной, зато вовсю применяли отвары ромашки и мелко рубленную петрушку, и ноги парили не с клевером, а с подорожником. А вот что отвар той же петрушки добавляет волосам блеска, а для густоты волос можно применять репейник и липовый цвет с медом, то ли не знали, то ли просто не привыкли использовать. Словом, было о чем поговорить и чем заняться, приготавливая и так и этак различные настои и смеси в горшочках — увлеклись все не на шутку и не опоздали на ужин только потому, что и так занимались этим на кухне. Плава хоть и ворчала для вида на суету и толкотню, но и сама вспомнила кое-что из того, чем пользовались в ее родной веси. Так что к субботе все результаты их бурной деятельности, в горшочках и мисках, явно превосходящих своим числом обычный набор, с утра были отнесены холопками в баню, где и ждали своего часа. Первыми в два захода мылись девки; взрослые бабы и Аринкины девчонки должны были идти третьим, последним паром.
Когда Анна, Аринка, Ульяна, Плава с Радой и Стешка с Фенькой неспешно подходили к бане — девки должны были уже заканчивать свое мытье, — от реки до них донесся отчаянный то ли вопль, то ли рев, переходящий в обычный многоголосый девичий визг. Анна с Аринкой забеспокоились и ускорили шаг, Ульяна испуганно перекрестилась — нянька до жути боялась банника, удушившего, как говорили, когда-то накануне свадьбы ее младшую сестру. Плава тоже посуровела лицом и подобралась, хотя креститься не спешила: обращенная в христианство почти насильно, она не особенно полагалась в таких вопросах на святое крещение. Девчонки, наслышанные про банников, испуганно вцепились в Аринкину юбку.
— А вдруг там правда ОН? — пискнула Стешка.
— Да что вы, ополоумели? — рассердилась Анна, а Аринка осуждающе покачала головой:
— Да какой банник? И время еще раннее, и бани всегда протоплены стоят, да и веник с хлебушком ему оставляют тут каждый день — я спрашивала. Ульяна, не пугай детей-то!
И тут из-за угла ближайшей бани — той самой, в которой они должны были мыться, вылетел мохнатый черный комок, пронесся у них под ногами и помчался в сторону жилой части крепости.
— Ворон! — ахнула Анна. — Да когда же Роська… — договорить она не успела. Следом за щенком из-за того же угла вылетел, размахивая руками, его хозяин, всклокоченный и красный, с выпученными глазами, и с разбега влепился в Анну. От неожиданности она с трудом сохранила равновесие, ухватившись за плечи совершенно ошалевшего отрока: тот хоть и остановился, но продолжал таращить глаза и беззвучно открывать и закрывать рот, в смятении оглядываясь по сторонам.
— Роська!!! — хором воскликнули все четыре женщины, а Анна еще и встряхнула мальчишку за плечи. Стешка и Фенька, разом забывшие все свои страхи, захихикали.
Всегда серьезный и основательный Роська сейчас был явно не в себе. Благодаря своему ревностному стремлению к соблюдению христианских заповедей он снискал себе прозвище «святоша». Обычно он носил на своей физиономии немного постное выражение, должное, видимо, олицетворять всякую христианскую добродетель, и прежде всего смирение, но сейчас парню было не до того. И уж конечно, меньше всего его можно было ожидать встретить возле бани в женский день — он и от девичьей-то избы предпочитал держаться подальше, а на посиделках хранил суровую неприступность перед девичьими чарами.
Впечатленный рассказами отца Михаила про «сосуд греха» и дьявольское искушение, всех женщин и девок он именно с этой точки зрения и рассматривал, чем только вызывал у девиц азарт и повышенный интерес к своей персоне. Это пугало его чрезмерно и заставляло еще сильнее сторониться коварных соблазнительниц, создавая тем самым замкнутый круг, так как интерес отвергнутых красавиц от этого только усиливался. Единственная, после боярыни, особа женского пола, которая однажды снискала его одобрение, была Млава, и то по недоразумению. Роська искренне принял ее показное жеманство за скромность и невинность и имел глупость как-то поставить ее в пример прочим девкам, за что и поплатился — толстуха безоговорочно причислила его к числу своих обожателей.
Сейчас с ним творилось что-то неладное. Только затратив немало усилий, женщинам удалось наконец вытрясти из него членораздельные звуки, но происходящее от этого не прояснилось.
— Узрел… Видение мне сейчас было, матушка… Грех чревоугодия во плоти мне явился! — пафосно провозгласил отрок и троекратно размашисто перекрестился. — Истинно воочию видел, Анна Павловна! — истово выдохнул он, заметив, что женщины с сомнением переглядываются. — Зело огромен, красен, наг и страшен! Телесами колышет, пасть вот такая… — Роська развел руки чуть ли не на ширину плеч, — в предбаннике сидит и жре-о-от! Меня увидел и ка-ак зарычит, ка-ак завоет! — Отрок с опаской обернулся назад и поежился. — Насилу я убежал. Слышите, девки визжат? — заволновался он. — Может, позвать кого, спасать их надо.
— А чего ты в предбаннике-то забыл? — подозрительно спросила Аринка, с облегчением отметившая, что в доносящемся от бани шуме отчетливо слышен усиливающийся и постепенно заглушающий все остальные звуки девичий хохот.
— Ро-оська?!! — с веселым напором спросила и Анна, тоже, видимо, уже расслышавшая, что девицы в бане больше резвятся, чем пугаются, а Плава только хмыкнула, насмешливо рассматривая мальчишку.
Парень залился густым свекольным цветом и стал путано и поспешно объяснять, что помывшиеся раньше девок холопки видели, как Ворон крутится возле бань. Зная характер мохнатого друга, бедняга заволновался не на шутку — щенок вполне мог отмочить самую немыслимую каверзу. Справедливо считая себя ответственным за своего воспитанника, хоть и терзаемый сомнениями, парень отправился к баням. И к своему ужасу увидел, как Ворон с помощью лап и носа умудрился-таки приоткрыть дверь и протиснулся в щель. Обладавший богатым воображением Роська живо представил себе последствия развлечений щенка с девичьими одежками, включая — страшно подумать! — исподнее, и решился на героический поступок: приоткрыв дверь, последовал за Вороном, легкомысленно понадеявшись, что успеет поймать преступника и выскочить с ним прочь до появления из мыльни первой девки. Но, едва просунув голову в темноватое помещение предбанника, он увидел нечто, что сейчас и пытался добросовестно, но безуспешно описать.
— Банник никак? — охнула доверчивая Ульяна, хватаясь за грудь и начиная усиленно креститься. — Ох, истинно — банник.
— Не-е-е, — помотал Роська головой, — нешто я не знаю: банник — мужик с черной бородой, вонючий, а банница — баба голая, а тут… — он поежился, — и не поймешь что… Огромное, слюни на пузо необъятное стекают, чавкает, рыгает утробно… Истинно говорю — грех чревоугодия!
— Веселый он какой-то, грех твой, — улыбнулась Аринка. — Слышишь, девки как хохочут?
Смущенный Роська с сомнением посмотрел на баню и прислушался к громкому заливистому смеху. Вид у него при этом стал совершенно растерянный и несчастный.
— Ладно, иди ищи своего Ворона, — сжалилась над отроком Анна. — А мы посмотрим, что там за грех.
Подгоняемые любопытством, женщины застали в предбаннике веселье в самом разгаре. Девки хохотали от души, несмотря на то что одежда валялась на полу в жалком виде, а большая часть снадобий, заготовленных накануне, оказалась безнадежно погибшей. Зато эту потерю им вполне возместило зрелище Млавы, запутавшейся распущенными волосами в чем-то под лавкой. Места там было немного, но толстуха с перепугу умудрилась втиснуться туда почти целиком — наружу торчал только необъятный голый зад. К тому же она, пытаясь высвободиться, дергалась в разные стороны и неуклюже елозила пузом и коленями на размазанных по полу мазях, вернее, их остатках, и черепках от разбитых горшков.
— Это что такое?! — рявкнула Анна на развеселившихся полуодетых девиц. Те разом притихли, вскинулись и уже привычно попытались принять положение «смирно», но Анна только махнула рукой. — Одевайтесь! — И брезгливо покосилась в сторону Млавы, невнятно замычавшей что-то из-под лавки. — Да-а, похоже, и правда Роська грех чревоугодия узрел.
Аринка с трудом удерживалась, чтобы не расхохотаться в голос, да и боярыня сердилась только для виду, вернее, старалась за напускной строгостью скрыть усмешку. Плава откровенно ухмылялась, сестренки хихикали, даже Ульяна посмеивалась, прикрыв рот ладонью.
Машка, кусая губы и давясь смехом, рассказала, как было дело.
Еще вчера терзаемая голодом Млава с тоской смотрела, как безжалостно переводятся такие вкусные сметана, молоко и мед. Да и прочие составные части мазей и растирок у нее отвращения отнюдь не вызывали. Видимо, мысль о пропадающей втуне еде не давала ей покоя и в бане, тем более что горшочки со всем этим добром стояли на виду. Были пусты или начаты лишь некоторые из них, и чувствовалось, что добра останется много: в запале, желая попробовать все предложенные Аринкой новые средства, девки накануне приготовили больше потребного, боярыня даже предупредила, что в другой раз такого не допустит. Вот этого-то зрелища несчастная Млава уже совсем вынести не могла — еда, такая вкусная и недоступная, непременно должна была пропасть или пойти на корм скоту. И она не выдержала.
Рассудив, что никто не будет считать использованные горшки, она, наспех помывшись, выскочила в предбанник раньше всех и, даже не накинув рубаху, пока ее не застали на месте преступления и не отобрали пищу, стала есть из ближайшего горшка, хватая вязкую сладковатую массу прямо руками, отправляя ее целыми горстями в рот, не замечая, что полужидкая зеленоватая смесь стекает ей на грудь и живот, и давясь, совершенно как Ворон несколько дней назад.
Остальные девки вот-вот должны были выйти из мыльни, да и Анна с прочими женщинами могла появиться в любой миг, и Млава ужасно торопилась, но, не в силах оторваться от еды, забыла про осторожность и не услышала, как открывается дверь. Проникновение в предбанник Ворона тоже благополучно ускользнуло от ее внимания, а вот невольно ойкнувший от неожиданности несчастный Роська, не опознавший ее в полутьме и принявший за неведомое чудище, поразил до глубины души. Млава уронила горшок и с воем заметалась по тесному предбаннику, попутно смахнув на пол еще несколько плошек, оставленную подругами одежду и почти потеряв всякое соображение от страха. Как потом выяснилось, ей на ум прежде всего пришел банник: Роську она, так же как и он ее, просто не разглядела, против света-то. Лишившись от обуявшего ее ужаса последних остатков разума — всем известно, что может сделать рассердившаяся банная нечисть, — она и попыталась в панике забиться под лавку.
Несмотря на строжайший наказ Анны никому сие не рассказывать, уже к вечеру вся крепость была извещена о случившемся в красочных подробностях, одна живописней другой. Девки, естественно, не удержались и поведали банную историю кому могли, разумеется, «по большому секрету». Позже выяснилось, что даже Стешка с Фенькой внесли тут свою лепту — рассказали братьям, так что и участие Роськи в этой истории не осталось тайной. Над незадачливой Млавой и хозяином Ворона потешались все. Даже подошедший вечером к девичьей Алексей, разогнавший перед этим назревающую драку между Роськой и тремя насмешниками, сплюнув в сердцах себе под ноги, сказал Анне:
— Вот же задурил поп мальчишке голову! Вместо голой девки ему уже грех мерещится, и добро бы хоть плотский, а то — чревоугодия! Хотя… — хмыкнул он, провожая глазами выскочившую из дверей и спешившую к нужнику Млаву (лишенная ужина и выпоротая разозленной ее дуростью и жадностью Анной, она, в довершение всех своих несчастий, еще и отчаянно маялась животом от поглощенных впопыхах смесей, которые для еды никак не предназначались), — тут и правда отличить трудно. Одно брюхо до колен, да пасть во всю морду… тьфу!
Старшему наставнику и в голову не пришло умерить голос, и, судя по тому, как при этих словах дернулась Млава, словно ожженная кнутом, расслышала она все великолепно.
Во время посиделок к Аринке подлетели встревоженные Анька с Машкой. Против обыкновения, сейчас сестрицы были заодно, отчего стали почти неотличимы.
— Арин! — зашептала Анька, подсунувшись к самому ее уху. — Мы матушке говорить не хотим, да и не знаем, где она… Тебе вот пока… Млава, кажись, сбежала… Она из нужника вышла, нас увидела, да как повернется, да как побежит куда-то, и с тех пор нет ее…
— Что, неужто так просто увидела и побежала? — с подозрением оглядела сестер Арина, уже догадываясь, почему боярышни пришли к ней, а не к матери.
— Ну не просто, — пряча глаза, призналась Машка, — пошутили мы над ней… Анька говорит, ты поможешь, ее назад приведешь.
— Ну-ка пошли! — Арина решительно увлекла сестер в сторону от толпы, с облегчением отметив, что Анны поблизости пока нет — боярыня и вечером иной раз покоя не знала. Впрочем, и Алексея не видно было, но то уж совсем не ее дело.
Девчонки указали Аринке, в какую сторону побежала Млава после их «шутки». Надо думать, сестрицы, да еще вдвоем, поддели и без того уже смятенную всеобщими насмешками толстуху весьма чувствительно, вот и стала эта шутка последней каплей. Что девка сбежит, Аринка не думала — у парома дежурили отроки, да и мост через крепостной ров в сторону посада охранялся — незамеченная не пройдет. А вот забиться куда-нибудь да реветь до одури вполне может. Ну и не дело было так уж ее терзать, хотя, по глубокому Аринкиному убеждению, устроить Млаве хорошую встряску вроде сегодняшней, давно стоило.
Недалекая и весьма ленивая девка искренне не замечала всеобщих насмешек и перекошенных ухмылками физиономий отроков. Да и Анютка рассказывала, что толстуха считает себя красавицей и не понимает, чем недовольна боярыня; еще порой с ними, боярышнями, себя равняла — перед куньевскими девками заносилась и нос задирала, вроде как они лесовички дикие, а она ратнинская. Отказ от сватовства не слишком ее удручал и расстраивал — уверена была, что это просто родня жениха с Лукой что-то не поделила — Аринка не стала вникать, что именно, да и не у Анютки же такое выспрашивать. Собственно, именно возмущение притязаниями Млавы на равенство с ними и объединило сестер против толстухи. В чем в чем, а тут они выступали заодно, и Млаву частенько на пару окорачивали, но впрок это ей не шло — судя по всему, уверена была, что сестры просто злятся и завидуют.
С такими настроениями убедить ее не просто подчиняться требованиям Анны, которые девка почитала за издевательство, а самой постараться хоть как-то измениться, было невозможно. А вот сегодня… Сегодня даже непробиваемая самоуверенность Млавы, основанная на постоянных заверениях матери о ее «красе неземной» и собственной недалекости, получила мощный удар. Слова Алексея и его презрительный плевок сыграли здесь не последнюю роль. Но следовало и присмотреть, чтобы беды сдуру не наделала — уж больно хорошо ее приложило.
Отыскать Млаву помог Андрей. Аринка первым делом к нему за помощью обратилась, даже не особенно скрывая от себя, что радуется лишнему поводу с ним поговорить. Он выслушал ее, серьезно кивнул и показал, чтоб шла следом. Привел к собачьим загонам, приложил палец к губам, веля не шуметь, и, ступая совершенно неслышно, пошел впереди куда-то мимо клеток. Там, в укромном уголке с видом на Пивень, спиной к ним на бревне сидели рядышком Млава и Прошка. Млава, хлюпая носом и вытирая слезы, грызла сухарь. Судя по всему, это лакомство как раз и добыл ей ее друг.
А Прошка тихо и монотонно гудел, утешая несчастную толстуху:
— Ты, Млава, не права тут, не права совсем. Нет, ты не подумай, я не хочу сказать, что ты дура, ты все понимаешь, только… неправильно немножко. Ты девка справная и красивая, да только не целая.
— Это как — не целая? — возмущенно пробубнила набитым ртом Млава.
— Ой, да ну опять вот не о том подумала! «Не целая» значит — не единым куском, ну как бы из разных частей состоишь, и части те у тебя самовольничают. Вроде бы тело и твое, а ты ему не везде хозяйка. Да, не везде и не во всем. Ну вот хоть бы утроба твоя. Вот иной бы сказал, что утроба у тебя ненасытна, а я тебе скажу — непослушна она. Ты же порой и не хочешь нажираться так, а она требует. Да не просто требует — приказывает. Ты вот помысли себе: а может быть так, чтобы щенок твой тебе приказывал? Нет, не может. Так до чего же ты утробу свою избаловала, что она не только непослушна, а еще и верховодит тобой — своей хозяйкой? Это ж, выходит, хвост собакой крутит, а не собака хвостом. Вот ты на матушку-боярыню обижаешься, мол, завтрака лишает, а то и обеда. А того не понимаешь, что Анна Павловна вместо тебя твою утробу в разум приводит, в подчинение. Да, сурово, да, тебе неприятно, а ты прислушайся к нутру своему — это не тебе неприятно, это утроба твоя бунтует. Да ведь и как бунтует-то! И над руками твоими волю взяла! Ты бы и не хотела, а руки сами еду хватают и в рот пихают. Порой и то, что жрать-то нельзя, все равно пихают. Им-то, рукам, все едино, за что хвататься. Они могут и за деревяшку, и за камень, а то и вовсе за дерьмо какое-нибудь, а утроба им командует: «В рот! Все в рот!» Так и до беды недалеко. И это еще не все! Утроба твоя, избалованная до полной зловредности, еще и морок на тебя насылает. Небось по ночам-то еда снится?
Млава шмыгнула носом и плачущим голосом подтвердила:
— Да еще как снится-то…
— Вот я и говорю — сущий морок! Проще говоря, Млавушка, война у тебя унутрях идет. И ты ту войну пока проигрываешь.
— Да что ж мне, убивать ее, эту утробу-то? — взвыла толстуха, не забывая откусить побольше от поднесенного Прошкой угощения.
— Да убить бы ее, конечно, было бы и правильно… Михайла вон говорит, ежели враг не сдается, его уничтожают. Но коли подумать, то получается, что без утробы тоже скверно. Даже и помереть можно. Остается одно — помогать матушке-боярыне.
— Это как же помогать? Самой, что ли, от обеда отказываться?
— Да ни боже мой! Как ты подумать-то такое могла?! Есть надо, есть полезно, и есть правильно. Но в меру! То есть утробу в строгости надо содержать. Поначалу, конечно, сурово поступать нужно, без жалости, потому как утроба у тебя уж больно сильно избалованная. А потом суровость можно будет и поумерить, а уж совсем потом, когда почувствуешь, что она тебе подчиняется, тогда можно будет чем-нибудь и побаловать… Ну помнишь, как я вам про щенков объяснял? Если он приказ хорошо исполняет, надо ему кусочек лакомства дать. Но опять же в меру, сама знаешь — если щенка одними лакомствами кормить, что будет?
А вот теперь — самое главное. Утроба строгости не потерпит, дальше бунтовать станет: опять примется заставлять руки все подряд в рот тащить, сны соблазнительные насылать, голодом пытать. Не поддавайся! Так и знай: война это. И в этой войне ты должна победить. А потому перво-наперво от всего съедобного держись на таком расстоянии, чтобы руками не дотянуться было. Под подушку на ночь еду кладешь?
— Кладу…
— Оставляй на улице, где никто не найдет.
— Да-а, Ворон везде отыщет…
— Клади повыше, чтоб ему не дотянуться. Как проснешься, под подушкой ничего не найдешь, да захочется на улицу выйти, так первым делом вспоминай: там темно, холодно, страшно, по углам нечисть шастает, у ворот отроки бдят — смеяться станут. А святоша наш решит, что тебя черти по ночам носят, и отец Михаил епитимью строгую наложит, на хлеб и воду велит посадить. Но ежели все-таки ноги твои, чревом ненасытным понукаемые, тебя на улицу вынесут, поворачивай не в ту сторону, где еда, а прямо к нужнику — клин клином вышибают. И со снами соблазнительными то же самое. Вот вас из самострелов учат стрелять. А ты приучи себя: как только еда приснится, сразу во сне хватаешь самострел и в нее, в еду эту, стреляешь. А потом щенка своего на нее натравливаешь. Так прямо и говори: «Кусок, взять!» Она, болтом пришпиленная, сбежать не сможет, тут-то он ее и…
Аринка чуть не прыснула при этих словах. Посмотрела на Андрея — он тоже смеялся. Глазами одними — лицо совсем неподвижно оставалось. Глазами же и показал ей, мол, пойдем, не надо мешать. Аринка согласно кивнула, и они вышли из-за клеток. Так захотелось вдруг позвать его куда-нибудь в такой же вот уголок, как нашли Прошка с Млавой, — посидеть рядом на бревнышке или просто постоять, глядя на реку! Уже чуть было и не сказала, да тут увидела спешащих к ним Аньку и Машку — не выдержали девчонки, следом пошли. Аринка замахала им издали, чтоб не подходили, а то растрещатся, спугнут тех двоих. Пусть уж Прошка там с несчастной Млавой побеседует — вроде как хорошо у него получается.
— Завтра Дударик подъем чуть не затемно проиграет, имей в виду. Мы в церковь поедем, — предупредила Анна Аринку, когда они наконец отправили девок спать и остались вдвоем. Повинуясь рожку Дударика, недавно подавшему сигнал «Отбой», все вокруг стихло, покой и тишина проникли на крепостной двор, а дневная суета, уступив им место, расползлась по самым дальним закоулкам; вечер нынче был удивительно тихий и теплый. Аринка только расслабленно кивнула в ответ на слова боярыни:
— Тогда я вас провожу и в посад с утра схожу наконец. Давно собиралась.
— Как это «провожу»? — вскинула брови Анна. — Разве я неясно сказала? Ты же христианка! Это у нас строго — каждое воскресенье все непременно в церковь едем, службу пропускать не годится! У нас-то здесь пока только часовня. Ты же была в нашей ратнинской церкви, кажется? Отец Михаил с тобой говорил?
— Да, когда сюда ехали, то в Ратном в церкви службу отстояли, — опять кивнула Аринка, уже понимая, что от поездки отвертеться не удастся — даже и пытаться не стоит. — А к исповеди я у себя в Дубравном ходила, с месяц как, наверное. Вообще-то у нас дома своя молельня была — батюшка устроил, и книги божественные еще из матушкиного приданого. Я их после пожара там и нашла и сюда с собой привезла — они и не обгорели совсем. Батюшка сам нам из них читал — так и молились, а в храме бывали только по праздникам. А в Турове, конечно, в церковь ходила каждое воскресенье с мужем да свекровью. Но я думала, что тут-то тоже, как дома у нас, в часовенке можно помолиться, — она постаралась сгладить свои поспешные слова.
— Напрасно думала. — Анна уже строго взглянула на Аринку. — А как же исповедь, причастие? Что священные книги спасла и с собой привезла — хвалю. Но с отцом Михаилом тебе еще не раз обстоятельно поговорить придется, он все же теперь и твоим пастырем будет. Его и Михайла слушает.
— Да поговорил он со мной уже… — Аринка с трудом сдержала раздражение, но согласно кивнула. — Впрочем, как скажешь — твоя воля…
— Ну уж нет! — решительно сказала Анна. — Так дело не пойдет! Ты теперь не сама по себе — тебя в род приняли, с девками занимаешься, они тебя уже наставницей зовут. Чему ты их учить-то будешь? Пойми, вера для нас здесь — не пустой звук. На вере Христовой все, что мы делаем, держится, и от нее все идет. Ратное много лет тут, в диком краю, оплотом этой веры было, огнем и мечом ее несло и на том стояло. Сейчас Академия и крепость — тоже оплот веры, и все, что Мишаня тут делает, на вере построено. Но даже и не в том дело. Ты и сама уже видишь: у нас тут новая жизнь начинается; все, что делается — не так, как раньше. Всякое новое дело всегда трудно идет, и для того, чтобы удалось все, чтобы устояло — опора нужна. И нам та опора — вера. Нам, бабам, она важнее, чем мужам. Иной раз — много важнее. Мы ею порой только и живем, верой нашей. Она нам мужей ждать помогает, и терпеть, и детей растить. И жить она в будущих поколениях только через нас станет. Если мужи веру силой насаждают, то мы — любовью и терпением. И в наших детях ее закладываем, чтоб они уже ее дальше несли.
Вот у нас тут много куньевских, лесовиков. Слышала, поди, что их силой окрестили? И не только холопов — родню тоже. Ну так они силе-то подчинились, а душой веру пока еще не приняли. А надо, чтоб именно душой поверили. И прежде всего женщины. Потому что мы и есть душа всего. Мужи мир меняют зримо, строят внешнюю основу, вот как крепость эта. А мы изнутри ее укрепляем, через семьи. Когда жены веру примут, они ее и до мужей донесут, и детям своим передадут. И только тогда можно считать, что победила вера Христова, понимаешь? А кто женам ее донесет, кто их убедит? Только мы с тобой. Если не взрослых, так для начала хотя бы девчонок наших. Так что мы теперь тоже воины Христовы. А как же ты сможешь другим эту веру нести, если сама в ней не крепка?
— Как скажешь, Анна Павловна, — уже твердо повторила Аринка, сожалея, что невольно выдала-таки свои истинные чувства — не говорить же боярыне, что попов не любит, не верит им и их не принимает. — Не подумавши я сказала, прости.
Ответила-то Арина смиренно, хотя на язык поначалу просилось совсем другое, да привычка на вопросы о вере отвечать, как положено и как того священники требуют, не позволила. Хотела того Анна или не хотела, но и в ее словах Аринка неожиданно для себя почувствовала, что благочестие боярыни во многом для виду, только потому, что так надо. Сразу же вспомнились и мелкая поганка Красава, и то, что где-то тут, рядом с ревностными христианами, вполне благополучно обретается языческая волхва. И Аристарх вспомнился, от которого так и несло силой и жутью старой веры, и еще множество мелких примет того, что Ратнинская сотня, насаждая христианство, если нужно огнем и мечом, сама Светлых Богов и обычаи пращуров отнюдь не забывает.
А потом мысленно зацепилась за слово «надо», и словно прозрение пришел ответ на вопрос, которым Арина мучилась все последние дни: чем жизнь в воинском поселении отличается от жизни в обычном селе?
Каждый человек каждодневно, как в делах малых, так и больших, делает выбор между «хочу» и «надо». Тот, кто по лености ли, глупости ли, по каким-либо иным причинам чаще допустимого делает выбор в пользу «хочу», рано или поздно расплачивается за это, и расплачивается жестоко — скудостью, неустроенностью, несчастьями, а порой и смертью.
В обычной жизни частенько приходится поступать вопреки своему «хочу», именно — как надо. Это Аринке достаточно часто объясняли и родители, и священник, а когда подросла, то и сама примеры тому видела. В том же наставляла и бабка-ворожея, но только она одна не останавливалась в объяснениях на слове «надо», но еще и добавляла: без «хочу» тоже не жизнь. Просто во всем нужна соразмерность, правильное сочетание «хочу» и «надо» — гармония.
И это тоже было Аринке понятно, и чем старше она становилась, чем глубже познавала жизнь, тем понятнее. Однако никто и никогда не говорил ей о том, что бывает, если человек полностью отдается понятию «надо», совершенно отринув от себя «хочу». Напротив, по большей части все именно к этому и призывали, и именно такое самоотречение ставили в пример, считая добродетелью. Но так ли оно на самом деле? Впервые подобная мысль пришла ей в голову, когда она увидала в Турове монаха — согбенного, истощенного постами и молитвенными бдениями, с глазами, горящими нездешней, неземной страстью. Тогда и подумалось: вот для кого существует только «надо» и никакого «хочу» — ни тени мирских и телесных радостей, даже самых мелких, только лишь долг и служение до полного самоотречения! Чего ради?
Уж на кого, на кого, а на монахов, ушедших от мира, ратнинцы вроде не походили, но именно этот монах ей почему-то вспомнился. Ведь так же, как и он, жители воинского поселения превыше всего ставят служение. Только монах служит Богу, а ратнинцы — князю и сотне. Тем и отличается воинское поселение, что для жителей его «надо» главенствует над «хочу» гораздо чаще, чем для жителей обычных селищ. Да и как иначе могло выжить христианское село в окружении дремучих лесов, населенных отнюдь не мирными язычниками? Как иначе одно поколение ратнинцев за другим, вздев брони, то и дело могло уходить на войну, на кровь, на смерть, не только не противясь такой судьбе, но и считая для себя это долгом, честью, стезей, достойной настоящего мужчины? И как ратнинские женщины провожали их, не ведая, увидят ли вновь живыми, и ждали, ждали, ждали…
Но за все надо платить. Если за главенство «хочу» расплачиваются несчастиями, то за главенство «надо» — чем? И снова вспомнилось монашеское отречение от мирских радостей. А в Ратном? Вроде бы обычные жители… или? Да! Как поразили Арину музыканты и певцы, управляемые отроком Артемием! Не могло такого быть в Ратном! Конечно же были там и праздники, и песни, и пляски; но вот такого, как здесь, в крепости, — чтобы каждый день, да еще столь необычного, — нет, не могло! А сама обыденная жизнь? Достаточно лишь вспомнить Корнея с Аристархом, как становилось понятно: вся жизнь Ратного проходит под строгим присмотром и управляется железной рукой. А в крепости? Да, учат, да, строго; но не чувствуется здесь каменной предопределенности — «так было, и так будет впредь, а кто не согласен или не способен… горе тому!». Недаром же у Арины сложилось ощущение созидания чего-то нового!
В Ратном, подчиняясь беспощадному «надо», постепенно позабыли о многих малых радостях жизни — довлеющее чувство долга заменило их. И ушла, потерялась гармония, в иную сторону, нежели у лентяев и глупцов, но ушла! И вроде бы нельзя не уважать людей, подчинивших всю свою жизнь исполнению долга, но разве это жизнь?
А в крепости радость жива! Вернее, не так — не жива, а возрождается! И не только в пении и музыке! Блеск в глазах живущих здесь, поразительная чувствительность Дударика, загадочная умудренность Прошки, страстность Роськи, увлеченность Кузьмы, мечтательность Анны-младшей, никак не сочетающаяся с возрастом живость, прямо-таки молодость Ильи, материнская доброта сразу ко всем отрокам Плавы… Да на кого ни глянь — каждый чем-то светел! Ни одного человека с печатью мрачноватой решимости исполнения долга на челе. Ну разве что Демьян да еще несколько отроков. Но потому-то они и бросаются в глаза, что у остальных этого нет, а в Ратном — почти у всех! Даже подравшиеся у лавки бабы породили у Арины мысль о том, что они в тот час могли ПОЗВОЛИТЬ себе побыть просто бабами. Именно в тот час, а не всегда! А здесь, в крепости, пожалуй, только Анна ПОЗВОЛЯЕТ или НЕ ПОЗВОЛЯЕТ себе это. Ну может быть, еще кто-то, со всеми-то Арина еще не познакомилась. Впрочем, у Анны долг не то чтобы задавил ее собственные желания, нет, чувствуется, что ее «хочу» и «надо» так тесно слились, что она и сама их порой разделить не может. А вот остальные просто живут и жизни стараются радоваться.
Странно, казалось бы, главные здесь Анна и Алексей — люди долга, люди «надо», а извечной предопределенности и неизменности нет! Кто тому причиной? Михайла? Да, он! Но как он смог пойти против всеобщего «надо», впитанного с молоком матери? Как сумел понять, что главное «НАДО» — это гармония, сочетание «хочу» и «надо»? Как умудрился так повернуть жизнь нарождающегося поселения? Но ведь получилось! И людей-то подобрал — таких еще поискать. Или они уже здесь переменились?
На следующий день, чтобы поспеть на службу, выехали рано. Впервые Аринка видела девичий десяток во всей красе. Мария, Анна-младшая, Прасковья и Софья в чудных платьях с присобранными в талии пышными юбками, с заколотыми косами и ниспадающими с высоких гребней легкими платками, придающими их походкам особую стать, просто глаза слепили. Одежда остальных вроде бы и привычно выглядела — юбки да рубахи праздничные, но вот поверх них надето еще что-то, чему Аринка даже и названия подобрать не могла: короткое, с большим вырезом, без рукавов и такое прилегающее, что все девичьи стати подхватывало и словно напоказ выставляло. И прикрыто все вроде, а смотрится больно соблазнительно. Отроки вон как косятся!
Анька, заметив удивление молодой наставницы, с гордостью объяснила, что называется это непонятным словом «корсет».[4] Уж на что Аринка в Турове насмотрелась на заморские наряды иноземных купцов, но про такое даже и не слыхивала. А девчонки знай старались — хвастались кто затейливо вырезанными краями тонкой замшевой одежки, кто искусной вышивкой росписью[5] по такому же наряду, но из ярко-красного холста. Одну только Млаву такая обновка не красила, она в ней совсем уж несуразно выглядела. Конечно, девка и должна справной быть, но ведь эта… Коли бы не коса и не наряд девичий — ну прямо баба, много раз рожавшая. И юбки ведь самые пышные себе выбрала, а то, что у других талией называется, так туго перетянула, что выпирали ее телеса, как тесто из кадки.
Довольная не меньше Анюты Прасковья добавила, что поначалу все хотели такое же, как у нее, платье заполучить, но ткань подходящая только у ее матери сыскалась, да Софью, как лучшую швею, боярыня сама одарила, а остальным пришлось сделать что попроще да побыстрее. Правда, боярыня говорила, что постепенно всем такие наряды справят, но вначале — тем, кто лучше всех учиться будет.
Аринка представила, как к ним в село такие вот красавицы приехали бы, усмехнулась про себя — вот было бы шума! Она и сама приоделась ради поездки в церковь, хоть и не было у нее подобного платья, но боярыня уже сказала, что непременно сошьют — не пристало наставнице девиц проще их одетой быть. И в своем она выглядела не хуже — ради такого случая достала из сундука одежды, привезенные из Турова; после мужниной смерти многое даже и не вытаскивала, все равно было, в чем ходить, вроде как прилично, да и ладно, а тут захотелось вдруг покрасоваться. Ну чего там, перед Андреем, конечно. И серебряные височные кольца, и ожерелье, привезенное мужем из дальней поездки — затейливое, дивной работы. Ух, как свекровь на нее тогда косилась! Хоть и ее сын подарками не обидел, но для Аринки расстарался особо. Перстни, зарукавья,[6] подвески разные — все это было сложено в сундуке, тати не успели растащить, да и нашли не все — батюшка добро умел прятать. Только выбирать сейчас Аринке пришлось осторожно и вдумчиво, чтобы не слишком уж в глаза бросалось, не было вызывающе — хоть и бояре Лисовины, и достаток сразу видно, но ведь она-то тоже не из последнего рода, и Фома не мелким купчиком был — весь Туров их с отцом знал. Не стоило сейчас это слишком уж подчеркивать, не то у нее пока положение, но чувством меры ее Бог не обделил, так что выглядела Аринка скорее скромно. Правда, понимающий человек сразу бы оценил и тонкого полотна рубаху с искусной вышивкой, и шелковый платок, и чудную работу мастеров-златокузнецов, и другие едва заметные детали, по которым всегда можно отличить истинно дорогие, а не просто яркие вещи. Анна ее наряд внимательно рассмотрела и одобрительно покивала, но особый восторг у боярыни вызвали кружева на запястьях, хотя они-то как раз и не стоили Аринке почти ничего — сама крючком вязала. Даже в таком бойком селе, как Дубравное, это умение только в их семье знали — матушка с собой привезла, она издалека родом была, а здесь, в Погорынье, такого никто не делал, хоть вещи попроще крючком и вязали. Анна как услышала про это — глаза загорелись, но подробно расспрашивать времени уже не оставалось, потому сказала только:
— Покажешь потом. Любопытное рукоделие.
Аринка порадовалась, что матушкино наследие ко двору пришлось, и кивнула согласно:
— Только скажи, Анна Павловна.
Сегодня она даже рада была, что Анна заставила ее ехать с ними. В церковь так в церковь, в Турове-то тоже каждое воскресенье ходила принарядившись. Там, правда, свекровь всю радость портила, вечно на сноху шипела: то глаза в землю опусти, то не сутулься, то по сторонам не пялься. Вот с одним Фомой, когда он дома оставался, в радость было на люди показаться. Эх, с Андреем бы сейчас так же… Да нет, он и не едет с ними — в крепости, наверное, дела есть… Алексей вон поодаль, верхом, вместе с отроками, которые вроде охраны их выезд сопровождать будут. Отрокам эта поездка как награда — за отличия какие-то. Да и другие наставники, у кого семьи в Ратном были, тоже ехать собрались. Даже дед Семен с Ульяной сподобились, во все лучшее оделись. Дед их кобылу Ласку в телегу запряг, сам правил. И Глеб, само собой, тут как тут. Аринка досадливо отвернулась.
Все девки были оживлены и веселы в предчувствии встречи с родней. А Анька так и светилась от нетерпения, вертелась во все стороны — предвкушала, видно, как будут на них в Ратном дивиться, да охать, да завидовать те, кто в крепость в обучение не попал. Ей такие поездки, похоже, как вода живая. Аринка поймала ее взгляд, подняла брови, напоминая про образ боярышни, девчонка встрепенулась и немного утихла, но в глазах по-прежнему бесенята прыгали. Ох, нелегко ей эта наука дается — боярышней быть, все время напоминать приходится, но ведь старается! Даже Анна заметила и удивилась, как Анютка после Арининого взгляда остепенилась; на Арину покосилась, но ничего не сказала. Пока, надо думать.
Анна на Млаву поглядела, поджала губы, но на этот раз смолчала: Аринка рассказала ей про вчерашние Прошкины поучения, а с таким союзником, пожалуй, у них что-то может и получиться.
Ехали на четырех телегах, включая ту, что дед Семен подогнал к общему обозу; с ним вместе несколько наставников примостились — дед новыми знакомыми быстро оброс. А те три телеги, в которых наставницы с девицами разместились, были так переделаны, что сидеть в них оказалось необыкновенно удобно, особенно в платьях. Видно, как раз из-за этих нарядов и озаботились — борта надставлены выше обычного, внутри вдоль них скамеечки устроены, а поверх мешки с сеном для мягкости к сиденьям привязаны. И мало того — задняя стенка откидывалась и превращалась в подобие лесенки, чтобы девы не лезли, как обычно, а поднимались чинно, словно на крыльцо всходили.
Отроки из сопровождения сидели в седлах приосанившись, в доспехе и при оружии, собой горды и важны невероятно. Анна и Аринка с сестренками на первой телеге еще с тремя девками разместились, Михайла и Глеб с Алексеем верхом рядом с ними коней пустили. Аринка на Глеба не глядела, но все равно ее раздражало, что он тут, словно при ней. Их телега уже в лес въехала, когда сзади послышался топот копыт. Аринка обернулась и от радости едва сдержалась — Андрей их выезд догонял! Кивнул Алексею с Глебом, поехал рядом. На нее даже не поглядел, но все равно на сердце сразу потеплело. Анна улыбнулась, к Аринке наклонилась, сказала тихонько:
— Надо же… Ведь ни разу еще в церковь с нами по воскресениям не ездил так вот, напоказ.
В Ратном их уже ждали. Хоть и не первый это был приезд девиц из крепости, но все равно вызывал интерес и волнение среди местной молодежи. Парни откровенно пялились, девки завистливо смотрели из-за плетней и заборов, поджав губы, да и их мамаши не лучше — негодование так и читалось на многих лицах, но молчали — видно, поперек Лисовинов открыто никто выступать не осмеливался. Девки уже привыкли к таким взглядам, да и Анна не раз шпыняла их, показывая, как держаться надлежит, вот они и делали вид, что ничего не замечают. Сидели с отрешенными лицами, выпрямив спины, сложив руки на коленях, головы старались поворачивать плавно и являли собой образец благопристойности и невозмутимого достоинства. Надолго бы их, конечно, не хватило, но уж путь от въезда в село до лисовиновской усадьбы они выдержали. Одна Млава подкачала, хоть тоже старалась придать лицу соответствующее выражение, но уж больно томным оно у нее получалось и смотрелось донельзя глупо. Впрочем, общей картины она одна не портила.
Возле ворот их уже встречали холопы, принимали лошадей и уводили на задний двор. Обитатели усадьбы навстречу высыпали — девки-то были как раз из лисовиновской родни, что при боярине и обреталась. Все достоинство с девчонок как рукой сняло: кто-то тараторил возбужденно, указывая на Аринку, кто-то сразу же слезу пустил, а были и такие, что от слезливых расспросов только отмахивались да глазами по сторонам так и стригли. Правда, это недолго продолжалось, и по команде Анны девицы опять вместе собрались, оправляя помятые материнскими объятиями наряды или вытирая покрасневшие глаза.
В церковь пошли еще большей толпой, чем в прошлый раз, и Андрей опять поблизости от Аринки с девчонками держался, причем как-то так у него получилось, что сразу было ясно, что он — с ними. Да и девчонки на нем повисли, едва соскочив с телеги. Аринка краем глаза поймала на себе одобрительный взгляд боярина, но ответить ему поостереглась, сделала вид, что не заметила, но вниманием главы рода осталась довольна.
Как раз к началу службы успели. И снова Андрей неподалеку стоял — Аринке даже показалось, что невзначай оттер кого-то плечом, чтобы оказаться поближе к ней. И опять она все время искоса невольно взглядывала на него и всю службу, почитай, мимо ушей благополучно пропустила.
Церковь в Ратном уже еле вмещала всех прихожан, и люди стояли очень плотно. Аринке с Анной пришлось проследить, чтобы девицы пристойно себя вели, а после службы, когда все двинулись к выходу и воспитанницам наконец было позволено подойти к ожидающей их родне, они проделали это чинно и с достоинством, а не толкались и не кидались с писком к матерям и теткам. Мать Млавы, Антонину, Аринка признала по таким же, как у ее дочери, заплывшим бесцветным глазам и еще более необъятным телесам. Она жадно обняла любимое дитятко и громко разохалась, что побледнела Млавочка и осунулась, и еще что-то. Но только Анна протянула со значением:
— Антонина… — как та замолкла, недовольно поджала губы и поспешно повела Млаву прочь. Боярыня едва успела ей напомнить, чтобы не задерживалась и привела дочь к лисовиновской усадьбе вовремя:
— Опоздаете к отъезду, как в прошлый раз, я не к вам холопку отправлю с напоминанием, а к Луке отрока верхами пошлю, чтоб он вас поторопил, — безжалостно напомнила им вслед Анна. Антонина вздрогнула, но и тут не посмела оговориться.
В общей толкучке они на некоторое время потеряли из виду отошедших с отроками в сторону Алексея с Андреем и теперь искали их глазами. Прихожане не шибко-то торопились расходиться. Стояли кучками, переговаривались, обсуждали что-то. Многие бросали любопытные взгляды на Аринку: мужи смотрели все больше одобрительно, с интересом, большинство баб — напротив, без восторга, иные откровенно зло либо с показным пренебрежением. Не иначе те, кому в драке больше всех перепало — вон и синяки еще кое у кого не сошли. Но не все кривились, на Аринку глядючи, некоторые, так, напротив, смотрели весело и приветливо — вероятно, из тех, которые Варвару и ее товарок недолюбливали, а в своих мужьях уверены были.
— Ну я гляжу, не забыли про тебя, — хмыкнула Анна, — вон как пялятся-то. Десяток Луки, поди, уже языки отбил, да, как водится, и приврали еще.
В это время Аринку прямо-таки полоснула откровенно враждебным взглядом какая-то молодая и довольно пригожая с виду бабенка. Сразу было видно, бойкая и в собственной неотразимости непоколебимо уверенная. Аппетитная такая — все при ней, только одна она была почему-то, без сопровождения родни.
Аринка тихонечко тронула за рукав Анну:
— Ты погляди, чего-то вон та вдовушка удумала…
Анна проследила за ее взглядом, усмехнулась:
— Так это Просдока, — протянула она, презрительно скривив губы. — В прошлом году мужа схоронила, да чуть ли не с похорон замену ему и присматривает. Мужи к ней, как мухи на мед липнут, но жениться что-то не спешат. Ты гляди — и от родни как-то отстать умудрилась; неспроста это она. Передавали мне, что Продька похвалялась перед подружками: запросто, мол, уведет у меня Алексея, коли пожелает. Выходит, не врали — и правда. Ну-ну, в добрый путь, милая. Только далеко ли уйдешь?
Бабенка тем временем, видно, на что-то решилась. Потихоньку, как будто просто шла к выходу с площади, стала продвигаться в сторону Алексея и отроков и при этом искоса, с усмешкой и вызовом, посматривала на Аринку. Чем ближе она подходила к Алексею, тем медленнее шла, да еще рукой за грудь держалась, обмахиваясь концом платка, словно вдруг сделалось ей душно и томно.
— Ты гляди, что вытворяет! — восхитилась Анна, видя, как Просдока, проходя мимо Алексея, вдруг закатила глаза да рухнула прямо ему в руки. Тот машинально подхватил женщину, просто чтобы на него не упала, а сам поверх ее головы продолжал искать глазами Анну. Нашел, глянул весело, потом на миг перевел взгляд на обмершую в его руках бабу и вдруг задорно подмигнул. Анна ему в ответ понимающе улыбнулась и сказала Аринке со смешком:
— А взгляд-то у Леши какой разбойный — знать, удумал чего-то… Их бы обоих к Мишане в циркус.
— Куда-куда?
— Потом расскажу, — отмахнулась Анна, — ты гляди, что сейчас будет.
Аринка усмехнулась про себя, отметив, как сразу же притихли и уставились на Анну со жгучим нетерпением окружающие, особенно бабы. Видать, ждали, как ответит боярыня на такое непотребство, многие — заметно было — просто взгляда не отрывали. А она и бровью не вела, только усмехалась. Да и говорила громко, не для одной Аринки, похоже, чтоб все вокруг хорошо слышали.
И, уже не скрывая своего любопытства, Аринка, включившись в игру, стала в упор откровенно разглядывать Продьку. С того места, где они стояли, было хорошо видно, как та, томно и многозначительно глядя на Алексея, что-то тихо ему говорит, привалившись к Рудному воеводе роскошной грудью. Тот, приподняв бровь, смотрел на нее с интересом, спрашивал что-то, но было видно — в глазах черти скачут.
— Ой, ну ты погляди, прямо тает баба в руках у Алексея, ну ровно масло на печи, — насмешливо и так же громко, как Анна, сказала Аринка, не без удовольствия подыгрывая боярыне. — Не ровен час, закапает. А Алексей-то, Алексей каков! Как глазом заблестел! А она-то и не чует, что он потешается! Ой, дура-то… И что он там удумал, интересно? Эх, жаль, слов не слышно!
Зато ратнинцы, стоявшие в двух шагах от места действия, прямо-таки раскрыв рты прислушивались к разговору старшего наставника и шустрой вдовицы.
— Ой, прости, не зашибла ли я тебя ненароком? — томно простонала Просдока. Масленые глаза влажно поблескивали из-под полуприкрытых век, а пухлые губы были слегка приоткрыты, словно уже готовы для жаркого поцелуя. — Сомлела я что-то… День-то какой выдался погожий, жаркий, а народу сегодня — не протолкнешься… Насилу и выход нашла…
— Да-а, тесно тут. — Алексей сочувственно наклонился к ней, поудобнее перехватывая бабенку под крутые бока. — Неудивительно и сомлеть. Ты как, в себя-то пришла?
Продька в ответ нежно проворковала:
— Да, благодарствую, полегчало немного. Просдокой меня кличут. А тебя, я слыхала, Алексеем? Красивое имя, звучит напевно-то как… спасибо, что поддержал, не дал упасть. Нога только болит еще, подвернула, должно быть, — она вздохнула так, что колыхнулась всей грудью, еще больше прижимаясь к своему спасителю, и сказала уже почти шепотом — вроде как для него одного: — Ах, рука-то какая у тебя твердая, надежная. Давно я такой руки не чуяла…
— Неужто так по мужской руке стосковалась? — Алексей игриво ухмыльнулся и поинтересовался: — Ты на службу одна пришла? Родня-то где твоя? Кликнуть их, чтоб до дома проводили?
— Да какая родня. — Вдова махнула рукой, поджав губы в нарочитой скорби. — В прошлом году мужа похоронила, с тех пор одна бедствую… А от родни отстала, они вперед ушли… — Она попыталась было встать, да тут же со стоном опять свалилась Алексею на руки. — Ох ты, Господи, ногу подвернула, сама до дому не дойду… — Бабенка потупилась в притворном смущении и промурлыкала: — А ты меня не проводишь ли? Отроки-то, чай, не маленькие, дорогу сами найдут, не заблудятся…
Алексей глянул на нее, снова шевельнув бровью, и спросил, уже не пряча в усах задорной усмешки:
— Только проводить? Али зайти пригласишь?
Глаза Продьки на миг вспыхнули торжеством, она кинула быстрый победный взгляд в сторону Анны и Аринки и взглянула на Алексея уже откровенно зазывно, окончательно сбросив маску скромной вдовицы.
— Ты проводи, а там посмотрим…
— А будет на что посмотреть?
Алексей хохотнул, крепче прижимая к себе женщину, которая на этот раз охнула и заколыхалась грудью уже не от притворного смущения или духоты.
— Да уж найдется. Не ослепни только! — громко шепнула она с придыханием.
— Ну будь по-твоему! — Алексей согласно кивнул. — Погоди-ка…
Старший наставник Младшей стражи слегка отодвинул сияющую торжеством Продьку, молодецки расправил усы и, обернувшись к хмурым отрокам, неожиданно гаркнул на всю площадь, да так, что рядом стоящие аж присели от неожиданности:
— Младший урядник Варфоломей! Отрок Епифан! Честной жене Просдоке томно от духоты сделалось! Приказываю проводить до дому!
Не ожидавшие ничего подобного отроки, однако, среагировали, как их учили:
— Слушаюсь, господин старший наставник!
Алексей, не понижая голоса и не сгоняя с лица строгого командирского выражения, продолжил уточнять приказ к живой радости замерших в восторге многочисленных слушателей:
— Да покрепче держать — честная жена по твердой руке соскучилась!
— Слушаюсь, господин старший наставник! — рявкнули снова отроки, хотя уже и не так лихо, ибо давились от смеха. Далеко было мальчишкам до Алексеевой выдержки.
— А буде она в дом пригласит да показать чего пожелает — не отказываться! И вам наука, и ей удовольствие!
Очередное: «Слушаюсь, господин старший наставник!» — прозвучало уже под оглушительный хохот толпы.
— Исполнять! Чего встали? — скомандовал Алексей, зверски сверкнув глазами.
Отроки со смешками споро подскочили к растерянной, почти оглушенной и командирским голосом Алексея, и хохотом толпы, и вообще всем происходящим Просдоке, крепко, как велено было, подхватили ее под руки и поволокли прочь от церкви. Только тут баба опомнилась, густо пошла алыми пятнами и молча, но отчаянно стала вырываться из цепких мальчишеских рук, сразу забыв и про духоту, и про «подвернутую» ногу. Сжалившись наконец над незадачливой обольстительницей, Алексей кивнул отрокам, и те с явной неохотой отпустили Продьку, а она, прижав ладони к пламенеющим щекам, кинулась бегом по улице, сопровождаемая всеобщим смехом и улюлюканьем.
И тут же, словно отвечая на ее невысказанный вопрос, Алексей хитро подмигнул Анне, мол, «ну как тебе?», а она с легкой усмешкой кивнула в ответ: «Ну ладно уж, порезвись, покажи удаль молодецкую». Аринке почему-то вспомнилось, как маленький Гришка забрался на растущую на подворье яблоню и оттуда с восторгом кричал: «Матушка, смотри, как я высоко залез!», — а та отвечала сыну: «Совсем ты у меня большой вырос». И Андрею — заметно было — понравилось, как Алексей с Продькой обошелся. Два воина обменялись коротким, по-мужски понимающим взглядом, и Аринка радостно отметила, что Андреево одобрение Алексею отнюдь не безразлично, приятно даже.
Алексей действительно смотрел теперь на Корнея, уже усевшегося в седло, чтобы не ковылять домой на протезе; видно, ему было важно понять мнение всех небезразличных для него людей. Корней тоже ухмылялся в усы, потом кхекнул, подбоченился и вдруг позвал:
— Андрюха, а ну поди-ка сюда! — И, не дожидаясь, пока Андрей подойдет, заорал чуть ли не на всю площадь: — Ты что ж творишь, обалдуй? Я что, сам за тебя обо всем думать должен?
Андрей недоуменно развел руками и оглянулся на Алексея — мол, не я же все это тут устроил, я-то тут при чем?
— Да ты не оглядывайся, не оглядывайся! Это все игрушки для потехи — народ радуется, ну и ладно. Я тебе о серьезном говорю: у тебя семья теперь на руках, дети малые. Ты где их держать собираешься, чем кормить, как обихаживать? Ты хоть подумал, опеку на себя принимая, что должен дом и хозяйство справное иметь?
Андрей как-то ссутулился и вдруг совершенно детскими глазами глянул на Арину, будто искал у нее защиты. Она, еще сама не зная, что скажет, уже открыла было рот, но Корней не собирался прерывать свои обличительные речи.
— Или ты хочешь, чтобы обо мне люди дурно думали, мол, жадничает Корней, не желает долю тебе достойную выделить? Или что бедны Лисовины, совсем обнищали, ни на что путное не способны? Или мне сидеть ждать, когда до твоей башки дуроломной это все само дойдет? Я-то посижу, подожду, а девчонки малые?
Впервые Арина увидела, как лицо Андрея заливается краской, да и не одна она, а, пожалуй, все Ратное: на площади перед церковью наступила, что называется, мертвая тишина. И тут Арина начала ловить на себе взгляды, уже другие, тоже заинтересованные, но совсем иначе: сначала недоуменные и недоверчивые, потом понимающие и все равно удивленные и наконец понимающе-завистливые — это ж какую долю в хозяйстве Корней собирается выделить, если вот так громогласно об этом объявляет? Арина обернулась на Анну и увидела, что лицо у той вдруг стало жестким, словно она готовилась кинуться в драку. Смотрела Анна при этом на свою сноху Татьяну и скучковавшихся вокруг нее женщин, которых Аринка и раньше видела на лисовиновском подворье. Что-то понять или обдумать она не успела: последовала команда от Корнея:
— А ну-ка пошли все домой, разбираться будем!
Анна же подтолкнула замершую и растерявшуюся Аринку локтем и прошептала:
— Повезло сегодня Просдоке — забудут про нее. Хотя… батюшка Корней ничего зря не делает. Но повоевать нам с этими… — она повела подбородком в сторону Татьяны, — придется. Ох, и повоюем!
— Им-то что? — Все еще думая только про Андрея и стремясь скорее оказаться рядом с ним — почему-то уверена была, что именно ее поддержка ему сейчас необходима, — Аринка не сразу сообразила, что именно так рассердило Анну.
— А как же! — зло усмехнулась та. — Ты гляди, как они к ней подались-то… Ну да, Танька сразу и не сообразила, что к чему, а эти змеями шипят — нашептывают… Ладно, пошли, пошли, — спохватилась Анна. — Я тебе по дороге все расскажу, а то вон наши мужи уже маются. Андрей-то… Иди, спасай.
А Андрея и правда надо было спасать. Хоть и справился он с собой, и внешне был, как обычно, невозмутим, тем более что ничего на его лице не отражалось, но то для других, а она-то видела, какое до сих пор смятение у него в глазах. Как захотелось ей заслонить его ото всех! Воин с врагами бы справился легко, а тут, перед жадными ощупывающими глазами любопытной толпы, бессилен. Ведь не станешь же своих железом бить? Да и не за что вроде — ему в глаза никто смотреть дерзко не решается, но так еще хуже — непонятно, с кем биться.
Аринка и кинулась спасать. По-своему. Подхватила за руки притихших девчонок — они и не поняли ничего, но почувствовали, что происходит что-то не то, подошла вместе с ними вслед за Анной туда, где стояли мужи и отроки, и быстро, чтоб никто не заметил, показала Андрею глазами на Корнея, а потом на девчонок. И он понял! С полувзгляда ее понял. Как очнувшись, поклонился с благодарностью воеводе, потом шагнул к девчонкам и подхватил их на руки, кивнул Арине, чтобы не отставала, а сам пошел рядом с ухмыляющимся в усы Алексеем.
Само собой получилось, что из церкви возвращались, уже поделившись на две группы — ратнинские и михайловские. Куньевская родня — сгрудившиеся возле Татьяны женщины во главе с Лавром, а отроки — с Алексеем и Андреем, несущим на руках бесконечно счастливых этим Стешку с Фенькой. Анна с Аринкой и Анютка с Машкой держались чуть в стороне — следом за своими. Возглавлял это шествие Корней, ужасно довольный собой, верхом, сияя на солнышке золотой шейной гривной.
По дороге Анна, как и обещала, тихим шепотом просвещала Аринку о сложностях и противоречиях в семье, появившихся из-за принятия в род многочисленной куньевской родни. Как ни смятена была Аринка всем случившимся, как ни болело у нее за Андрея сердце, а отметила с затаенной радостью — ведь Анна-то с ней сейчас совсем как со своей, с семейной, разговаривает. Вот и про дела эти, сугубо лисовиновские… еще вчера даже представить не могла, что боярыня ей такое рассказывать будет!
— Вон та, старшая, — Дарена, то есть Дарья теперь, после крещения, — поясняла Анна, показывая глазами на дородную, с властным выражением лица бабу, что оказалась сейчас ближе всех к жене Лавра и что-то ей втолковывала. Хотя боярыней и старшей по положению в лисовиновском роду из них двоих была Татьяна, но кабы Арина этого заранее не знала, так и ошиблась бы: уж больно не соответствовало этому их поведение, Татьяна скорее подчиненной выглядела. — Она же большухой в роду была, а тут Таньке подчиняться приходится, младшей дочери, — усмехнулась Анна. — Поначалу-то радовались, что благодаря этому родству в холопы не попадут, но когда первый испуг прошел, думать стали, вспоминать да прикидывать: Славомир-то из-за Татьяны мстить начал; из-за нее, значит, они и лишились всего — мужей, хозяйства да и свободы. Были сами себе хозяевами, а сейчас у нас из милости живут. Дарене это хуже ножа острого, она и со мной порой забывалась — распоряжаться пробовала. А может, только вид делала, что забылась, а сама меня испытывала.
Анна помолчала, потом удовлетворенно улыбнулась, видимо вспоминая какое-то особо яркое столкновение.
— Ну да у меня не покомандуешь, я ей быстро хвост прищемила. Меня виноватить — самой себе боком выйдет, Корнея — страшно, Славомира — невместно, да и грех это — мертвого предка плохо поминать, а Татьяна-то вот она… Как я в крепость перебралась, так она и вовсе за старшую здесь осталась, и опять им это поперек горла — мне скорее подчинятся или еще кому. Но открыто это не показывают, не смеют, а за спиной шипят.
Да и промеж них неразбериха получается: из четырех родов, считай, народ собрался. Славомиров — самый многочисленный: его самого семья да его младшего брата. У них Дарена заводила, они ее по старой памяти слушаются, и она среди них душу отводит. Правда, баба-то она разумная, когда в чужие дела не лезет, и хозяйка хорошая, тут ничего не могу сказать, — отдала должное новоявленной родственнице боярыня.
Еще два рода, в которые ушли сестры Славомира. Их самих уж и в живых нет, но те семьи батюшка Корней тоже за кровную родню признал. Их Славомировичи… верней, Славомировны, — ехидно уточнила Анна, — под себя пытаются подгрести, тем более что и в Куньем их род самым сильным был, почти как у нас тут Лисовины, но это не так-то просто сделать — мало ли что там было? Те тоже бабы не промах, одна Гостена, то есть теперь, после крещения, Глафира, чего стоит…
А еще у нас теперь несколько молодух вдовых есть. Вон, видишь, какие справные? — Анна с усмешкой кивнула в сторону стайки молодых баб, что шли чуть в стороне от старших. — Вдовы старших Славомировых внуков, почитай, все с младенцами, а тут Лавр… тот еще кобель, чего уж скрывать. У них же в обычае было брать за себя вдову погибшего родича, ибо в одиночку ей детей не поднять, знаешь небось. Вот они и решили, что самый простой и вполне законный способ судьбу свою и своих детей исправить — второй женой Лавра стать. Кто же откажется? Тем более он наследник. И никак не могут привыкнуть, дурищи, что с языческими обычаями покончено. А в придачу к этому до сих пор не разберутся, у которой из них на то больше прав и которая более достойна Лавра осчастливить. Пока тишком друг с другом меряются, но чую я, скоро шум до небес поднимется. — Анна хмыкнула. — Тут вот и задумаешься, за бабами Лавр на выселки мотается или от баб… Здесь-то у него глаза разбегаются, да сил на всех хватит ли? Любая из них охотно родила бы Лавру ребенка, а Корнею внука. Даже и без венчания не постыдились бы… тем более что Татьяна несколько раз не смогла дитя доносить. А сейчас и с этим пока непонятно. Родит, даст бог, Таня здоровенького, — обе женщины перекрестились, — все перемениться может.
И еще есть Вея, то есть Василиса теперь, по крещению-то, родная сестра Татьяны — старшая жена наставника Стерва. Он в Куньем пришлым считался, только лесом жил, его Славомир воином не признавал, с собой не взял, вот он и жив остался. У них семья самая малочисленная — две жены да пятеро детей всего. Старший, Яков, в Академии обучается, да Ива, Евой окрещенная, у нас в девичьем десятке, а трое малы пока. Они из-за Стерва теперь в самом выгодном положении: наставник как-никак, скоро всю семью к нам в крепость перевезет. У нас на посаде жить и хозяйствовать будут, им и помощь в обзаведении на первых порах уже обещана, а эти тут в приживалах так и останутся, разве что отроки возмужают да тоже свою семью заведут и матерей с собой заберут. Ну так это когда еще случится.
Вот вся эта орава Татьяной вертеть и пытается, как им надобно, особенно Дарена, а в этом деле и прочие с ней заодно окажутся, все свои распри забудут — дело-то всех касается. Мигом сообразили: Корней Андрея не обидит, выделит вам долю, не скупясь, а они-то с чем тут останутся? Самой Тане оно и лучше, конечно: если Андрея Корней отделит, то Лавр остается единственным наследником, это просто она еще не сообразила. А то ведь уже поговаривали кумушки у колодца, что коли Лавр слаб, так Корней может и Андрея наследником назвать. Тем более теперь, если он женится. Но это Татьяне ваше отделение выгодно, а ее снохам да племянницам?
При этих словах Анны у Аринки сердце ухнуло и краска к щекам прилила, она даже споткнулась на ходу, с трудом взяла себя в руки и снова стала слушать. Мало того что Корней мысли растревожил, ну да что с мужа взять — привык рубить сплеча, а тут боярыня… Ведь как о решенном говорит… Ну что ж они все спешат-то, за них все решили. А сам Андрей? Он-то что про все это думает?
А Анна покосилась на Аринку, хмыкнула и, понизив голос, добавила:
— Да не переживай ты так, никто вас силком к алтарю гнать не будет. Понимаю я, что в делах сердечных поспешность только вредит, а с Андреем вдвойне-втройне осторожной быть надо, по шажочку к нему приближаться. Домой вернемся, улучим свободное время, расскажу я тебе, как он таким стал да почему от него все бабы шарахаются. Длинная то история, а у нас сейчас не о том разговор.
И снова у Аринки сердце ухнуло — вот этого она и ждала. Понимала уже, что не на пустом месте появилось такое отношение к Андрею, но пока что и в самом деле не об этом думать надо было. Она благодарно кивнула боярыне и стала слушать рассказ Анны дальше.
— У Татьяниных снох племянников полно, всех родней назвали, кто сиротами остался, чтоб в холопы не попали. Батюшка Корней глаза на это закрыл, нам в семью молодежь не лишняя, всех в род принял по их слову, только глядел, чтоб очень уж не наглели, а то им волю дай — пол-Куньева родней скажется. Вот теперь у них и заботушка: и девок замуж выдавать, и отроков женить придется — тут уж что им Корней Агеич по своей милости выделит. Они уже сейчас готовы за каждую плошку в горло вцепиться, но самим вслух про то говорить невместно, их и слушать никто не станет, да и понимают, что, не приведи, Господи, до батюшки Корнея хоть полслова дойдет — такой им разгон устроит, что захват Куньева как сказку вспомнят… Ну они теперь Таньку и накручивают.
Арина слушала внимательно, не перебивая, понимала — все это ей теперь надо знать и учитывать, недаром же Анна такой разговор по дороге затеяла, в усадьбе некогда будет.
В усадьбе и правда было не до разговоров. Корней сразу кивнул Анне с Андреем, чтобы шли за ним в горницу. Там с ними и закрылся. Татьяна, подталкиваемая Дареной, попыталась было сунуться вслед, но тут же выскочила за дверь с пламенеющими щеками, сопровождаемая рыком свекра, и скрылась где-то в глубине двора. Толпа родичей, вернувшаяся из церкви, как-то незаметно рассосалась, рассеялась среди многочисленных построек. И то сказать — дел у всех невпроворот было, да тут еще глава рода новую заботу подкинул.
Корней с Андреем и Анной втроем обсуждали хозяйственные дела, девчонки сразу же после возвращения в усадьбу убежали куда-то с Елькой — не иначе опять с чудными куклами поиграть. Арина по хорошей погоде сидела во дворе одна и чувствовала, как взгляды домочадцев так и прожигают ее. Любопытные, завистливые, возмущенные. И только один одобряющий. Нет, не одобряющий даже, а оценивающий и понимающий, отдающий дань ее ловкости. Листвяна… ну да эта по себе судит. Небось все тут уверены, что она сейчас мысленно добро лисовиновское считает! Сами-то только про то и думают.
Да ничего ей не надо, лишь бы только Андрея боярин сегодня на площади не мучил! Ведь и так он истерзался из-за этого опекунства, сам не знает, что и как дальше делать, не уверен в себе. Наверное, впервые в жизни не уверен. Хорошо еще, по дороге домой успокоился. Она ему специально девчонок подвела, чтобы он себя их защитником ощутил, опорой — он от этого сразу в себя пришел.
То, что не на совет его позвали, — понятно. На совете Лавр был бы, наследник главы рода, а тут, видать, мужи все заранее решили, и сейчас Корней это решение Андрею и Анне объявляет.
Ну выделит боярин Андрею его долю, и что? Тот с матерью вдвоем жил, большого хозяйства сам никогда не вел, как с ним управляться — не знает, такие хлопоты для него внове. Конечно, он возле Корнея всегда находился, но не сам за все отвечал, а это совсем иное. Освоится со временем, понятное дело, но вначале ему тяжко будет с непривычки, да еще при его немоте.
Нельзя его бестолковым да непонятливым на людях выставлять, никак нельзя, и беспомощным он себя чувствовать не должен, да еще перед ней. Хорошо еще, что дед Семен рядом — он же по молодости у батюшки, а до того у деда в доверенных приказчиках ходил, такими делами ворочал, что мелким купчикам и не снились! Вот он и поможет. Только предупредить его надо, чтоб осторожно, исподволь Андрею подсказывал. Ну да дед все поймет — умен, даром что холоп бывший.
И тут Аринку вдруг словно кипятком окатило — щеки вспыхнули от одной мысли о том, что теперь, выходит, она же у него хозяйкой будет? Ну да, кто же еще-то… Нет, это сразу понятно стало, но в суматохе и из-за переживаний она самое главное только сейчас и осознала до конца — им же теперь одним домом жить предстоит! С Андреем… Но как же?.. Нет, она-то всем сердцем только этого и желала, но сам-то он хочет этого? И не ей же спрашивать о таком… Ой, Корней! Что наделал-то, и сам не понял, наверное. Ведь добра же хотел, но не поспешил ли?
И опять мысли на хозяйственные заботы повернули. Это ж ей самой теперь хозяйкой быть предстоит? Все обустраивать и за все отвечать… Нет, трудности ее не пугали, да и не в диковинку оно. Сама-то она с большим хозяйством управится: и дома с детства матушкой приучена, и у Фомы в Турове подворье немалое было. Свекровь-то хоть и не доверяла поначалу, но потом, как ни ворчала, а уступила — даже рада была, по правде говоря, часть забот с себя скинуть, когда убедилась, что Аринка не хуже справляется. Но тут ведь все с самого начала придется поднимать и зачинать… Когда ж все успеть? И девок учить надо, не бросать же… На Ульяну надежды мало, она может только исполнять, на подхвате быть, тут ей цены нет, а решать она растеряется, да и силы уже не те. Придется самой между крепостью и посадом разрываться. Хотя… девки! Анна же говорила — их надо учить как раз вот с таким хозяйством управляться. А где оно в крепости, это хозяйство? Нет, конечно, там дел немало, но совсем не так, как у их будущих мужей будет заведено, у бояр да купцов. Вот! Вот и придумалось — пусть девчонки и помогают ей обустраиваться! Как раз сами научатся и дела распределять, и холопками командовать, и быт домашний обустраивать. С Анной все обговорить время будет — не завтра же усадьбу поставят.
И тут опять ее полоснул чей-то особенно завистливый и возмущенный взгляд, да не один. Аринка, не выдавая своего интереса, осмотрелась — три молодые бабы стояли в сторонке и чесали языками.
За этими мыслями время тянулось не так медленно. Аринка настроилась на длительное ожидание, тем более что поразмышлять было о чем: все рассказанное Анной требовало тщательного и всестороннего обдумывания. Троица молодух наконец ушла, только откуда-то из глубины двора слышались женские голоса.
Аринка прекрасно понимала, что подобные мысли не красят ее. Усмехнулась — отец Михаил наверняка попенял бы за недостаток любви к ближнему, но поделать с собой ничего не могла, да и не хотела, откровенно уж говоря.
Монотонный шум усадебной жизни неожиданно прервался испуганными вскриками нескольких женских голосов. Перекрывались они ломающимся подростковым баском, который выкрикивал отнюдь не подростковые слова, — и зрелые мужи не все и не всегда такое произносят. Потом с той же стороны донесся грохот, будто выбивали запертую дверь, а после уже дружный бабий визг — ну прям можно было подумать, что убивают их там.
Аринка не знала, что и делать: то ли пойти на шум — вдруг беда какая, то ли остаться на месте и не влезать в незнакомые пока для нее лисовиновские дела. Потом все-таки не выдержала и пошла. Да и какая бы женщина на ее месте удержалась и не полюбопытствовала бы?
Картина, открывшаяся ей в глубине усадьбы, оказалась совершенно непонятной: из подклета старой хозяйской избы доносился плач, скулеж и причитания сразу нескольких женщин, а из его двери разъяренный Лавр вытаскивал брыкающегося Демьяна. Впрочем, брыкался сын Лавра не беспорядочно, как обычный подросток, а с каким-то, как показалось Арине, намерением. Так и случилось: Демьян, как-то хитро извернувшись, так двинул отца локтем в бок, что тот даже охнул.
Лавр, видимо, тоже возмутился неподобающим поведением сына и двинул Демку так, что тот отлетел в сторону сразу на несколько шагов, чудом разминувшись по пути с колодой, на которой рубят дрова, не то наверняка покалечился, а то и убился бы. Но его и это не утихомирило. Отрок рывком вскочил на ноги и рванулся назад к двери, зло и неистово выкрикивая прямо в лицо оторопевшему от такой дерзости родителю:
— За потаскух своих заступаешься?! А про мать ты забыл?
Арина чуть в голос не ахнула: такие слова — и отцу?! Виданое ли дело?! Не ровен час опять с кулаками бросится — не в себе же парень. Лавр его за такое и убить может, и ведь в своем праве будет.
— Ты с кем говоришь, щенок?!
— Ну убей меня, убей! Кто тогда мать защитит? Дождался! Боярыню, словно холопку, бесчестят!
Демка, опять отброшенный отцовской десницей на несколько шагов назад, скорчившись, рухнул на землю, хватая ртом воздух — Лавр резким коротким ударом приложил парня в душу. И то ли недостаточно показалось ему, то ли, возмущенный вопиющей сыновьей непокорностью, в раж вошел, но на этом не успокоился. Шипя сквозь зубы какие-то ругательства, он оглянулся, увидел возле двери подклета выпавший у Демки из рук кнут, подобрал его и размахнулся… Аринка тихо охнула — в запале таким ударом до кости может рассечь и спину перебить. Не убьет, так покалечит. И ведь поперек отца не встрянешь — его воля.
Но, по счастью, страшного удара за этим замахом не последовало, хотя и не сам Лавр руку остановил.
Кнут на своем пути встретился с попавшей под него жердью, выставленной хитро — не под конец (такой удар и оглоблю мог бы переломить), а под середину, так что кнут просто намотался на деревяшку. Оказалось, Листвяна вмешалась, не побоялась противостоять взбешенному мужу. Лавр дернул кнут, вырвал жердь из рук ключницы, ругаясь сквозь зубы, попробовал распутать, а Листвяна в это время странным, поразительно убедительным голосом быстро говорила, словно читала молитву или наговор:
— Убьешь же! Сам себя потом проклянешь! Семя твое. Кровь и плоть твоя. Покоя до смерти тебе не будет. Остановись, пока не поздно! Убьешь — не жизнь тебе дальше будет, мучение и проклятие. Остановись!
То ли слова эти подействовали, то ли Лавр сам опомнился — швырнул себе под ноги кнут, гаркнул ругательно: «А, бабы… чтоб вас всех!» — развернулся и ушел в сторону кузни. Листвяна склонилась над все еще судорожно хватающим ртом воздух Демьяном, покосилась на Арину, криво усмехнулась и спросила:
— Что, не ожидала такого? Ну ничего — обвыкнешь. С такими мужами и не тому научишься…
Аринка кивнула Листе, поспешно подошла и присела рядом с ней возле Демки.
— Поднять его надо. Давай помогай, — озабоченно сказала она вместо ответа. — Демушка, ты не лежи… подняться-то попробуй… Расслабься, руки опусти… вот так. Дыши теперь потихонечку…
Они вдвоем с Листвяной подняли мальчишку на ноги. Аринка обхватила его сзади, сцепив руки замком под грудью, попыталась встряхнуть.
— Надо же, знаешь, что делать! — усмехнулась Листя, придерживая парня.
Откуда-то прибежала Татьяна, запричитала, попыталась упасть сыну на грудь, но Листвяна вовремя успела перехватить ее и повела в избу, что-то тихонько приговаривая.
Возле Аринки с Демкой сгрудились охающие бабы, но, растолкав их, подоспел Алексей с отроками:
— Очухался?
Парень только промычал что-то и кивнул, жадно втягивая в себя воздух — судя по всему, дышать ему стало заметно легче.
— Иди, мы уж сами тут. — Алексей отстранил Арину, встряхнул еще раз Демку, окончательно восстанавливая ему дыхание, и прикрикнул на причитавших вокруг баб: — Цыц, вороны! Ничего страшного, оклемался уже.
Аринка отошла в сторону — Алексей, конечно, не лекарь, но воин и наверняка знает, что в подобных случаях делать, тут она уже не нужна и без нее обойдутся. А вот те, кто был в подклете, в помощи явно нуждались. Высокая статная баба, похожая на Татьяну, но заметно старше, с лицом решительным, властным и все еще красивым, выглянула из двери подклета, увидела Аринку, удовлетворенно кивнула, дескать, тебя-то мне и надо, крикнула, перекрывая голосом нестройный хор причитаний: «Воды принеси», — и скрылась обратно. Аринка подхватила бадейку с водой, принесенную кем-то из отроков, и поспешила вслед за бабой, в которой узнала старшую сестру Татьяны — Вею.
— Принесла? Ага, давай сюда, сейчас кровь смою, посмотрим, что с ней такое. — Вея склонилась над сидящей прямо на земляном полу молодкой. Та негромко и монотонно выла, закрывая руками лицо, а между пальцами у нее сочилась кровь. — Руки убери, кому говорю! Ну вот, ничего страшного. Подумаешь, лоб рассек, под повоем и не видно будет.
— Да не скули ты, глаз цел, будет тебе чем Лавру подмигивать, — продолжала между тем Вея в полный голос. — Только сперва договорись с Варой да Первухой, чтоб друг другу не мешать. А не то косы друг другу повырываете — чем его заманивать будете? Ишь удумали! Нашли что делить! Чужого мужа… — и сказала, что именно, да не шибко постеснявшись назвать своим именем. Аринка даже губу закусила, чтобы не рассмеяться. — Смотрите, портки ему не порвите, пока делите! А ну стоять, кому сказано! — цыкнула она на молодуху, попытавшуюся было проскользнуть мимо нее к выходу. — Успеешь еще Дарене поплакаться, меня сперва послушай. Нечего кривиться, я вам, курам безмозглым, давно говорила — дождетесь! Вы хоть понимаете, дурехи, что против воли самого Хозяина Леса пошли?! — Вея внезапно понизила голос до шепота, который в полутьме подклета звучал почти зловеще.
— Тетка Вея, да мы…
— Ты, Свана, свое сегодня отговорила, теперь молчи и слушай! Вы что, забыли, что Лавра с Заглядой Сам[7] свел? Ладно, дома, в Куньем, про это не говорили, но тут-то, поди, слышали, как на празднике косматый ее выбрал, а Лавр спас. Хозяин им тогда друг на друга указал, любовь им даровал, да такую, что Загляда через волю отца нашего переступила, а вы, дурищи, между ними встревать вздумали? Или слыхали про то, да мимо ушей пропустили? Зря вы это, бабоньки, ой, зря. Дедушко их сам соединил, а вы по глупости Ему противоречить вздумали? Забыли, что бывает с теми, кто Его прогневает? Думаете, новую веру приняли и от Него спрятались? Да никакой священник вас от овсяника не спрячет. И тогдашний поп только хозяйскую волю выполнил, обвенчал тех, кого Он свел, и нынешний ничего против Самого сделать не сможет. Так что помалкивайте да радуйтесь, что легко отделались — Демкиным кнутом Хозяин вас, пустоголовых, предупреждает, чтобы не смели Его волю рушить.
А сестра Татьяны, выйдя из подклета, теперь отчитывала, опять во весь голос, одну из баб постарше, которая попыталась было заступиться за пострадавших молодух.
— Не Демьян сказился, а дуры эти! Да и вы с Дареной не лучше! Кто их надоумил, что не ваше вас касаемо? Не вы ли нос суете, куда не просят? Всполошились, как куры, к которым хорек залез, чужое добро считаете, будто вас спрашивают. — Вея презрительно фыркнула. — Вся разница, что вы потихоньку шипите, а эти свиристелки встали тут у всех на виду да, никого не стесняясь, давай языком чесать, как и кого боярин отделил… Его воля! Решит все отдать — никого не спросит!
— Тебе легко говорить, ты отсюда уезжаешь, своим домом жить будешь, а мы тут остаемся, — попыталась было возразить ей незадачливая защитница, но разошедшаяся Вея и раньше, видать, не особо-то считалась с родственницами, а уж накануне переезда в крепость вслед за мужем — наставником отроков и подавно молчать не собиралась:
— Вот именно, вам здесь оставаться. Хоть бы одна задумалась, стоит ли гадить там, где жить собираетесь. Так нет, и сами Загляду намеками да смешками изводите, и этим вертихвосткам нашептали. Они и понесли, что хозяйка здесь — квашня неповоротливая, что из-за нее и все Кунье сожгли, и они молодыми овдовели. Мол, и Загляде с их несчастья своего счастья не видать — коли мужу не нужна, значит, так ей и надо. Не твои ли с Дареной слова повторяли? — сурово глянула она на тревожно озирающуюся бабу. — Да не бегай глазами-то, не до нас сейчас, Демку вон повели… — махнула она рукой. — Это ж надо было додуматься — на весь двор рассуждать, что Загляда мужу опротивела и ему молодую надо, чтоб еще детей родила. Чуть не подрались через это, про все в запале забыли, расшумелись, Демка-то услышал, что они про мать с отцом треплют, ну и кинулся с кнутом всех охаживать не разбираясь.
Боярыня и правда появилась из-за угла и с хозяйским видом осматривала двор. Увидела Аринку, выглядывавшую из двери подклета, поманила рукой, дождалась, пока она подойдет, сказала вполголоса:
— Расщедрился батюшка Корней, я такого и не ожидала… — и неожиданно подмигнула оторопевшей Аринке. — Сейчас некогда, ехать пора, а то до темноты не успеем в крепость вернуться. Потом все расскажу.
На обратном пути Аринка ехала на последней телеге, которой правил сам обозный старшина Младшей стражи Илья. Так и сказал: «Усаживайтесь, девоньки. Ради воскресенья самолично вас прокачу».
Из-за решения Корнея возвращались они на этот раз позже, чем собирались. Кроме того, к ним присоединилась и Вея; она сама правила телегой, нагруженной кое-какими пожитками. Ива, сияя от радости, отпросилась у Анны ехать с матерью. Стерва с Яковом сейчас в крепости не было, но Вея давно условилась с мужем о приезде — хоть и не готов еще дом на посаде, но старшая жена уже собралась туда порядок наводить. А Анна, к радости Стешки с Фенькой, везла с собой Ельку. Демка оставался до завтра в Ратном. Парню повезло, и в себя он пришел быстро, да и отделался на удивление легко. Лавр со злости ударил хоть и сильно, но, видно, рука-то дрогнула, а кнутом ему Листвяна помешала сына «приласкать». Мать упросила Демьяна хоть на ночь в родительском доме остаться.
Пока усаживались, Анька оттерла других девок и устроилась рядом с Ариной — не пожелала ехать вместе с сестрой и матерью. В дороге девки пересмеивались, вспоминали, как встречали их в Ратном. Ну и, само собой, обсуждали, как обласкал Алексей Продьку возле церкви. По молодости лет к выступлению Корнея о выделении доли Андрея они остались совершенно равнодушными. Хихикали, подмигивали довольным Варфоломею и Епифану, что ехали верхами как раз рядом с их телегой. Постепенно Аринка заразилась их игривым настроением — прекратила переживать и прикидывать, что да как делать для обустройства хозяйства Андрея на базе Младшей стражи, тем более что в точности она пока и не знала, до чего там Корней договорился. Да и невозможно долго переживать, когда рядом такое веселье.
Больше всех старалась Анька. Напротив нее сидела Млава, которую мать увела от церкви до того, как все произошло, и сейчас девка изнывала от досады, что пропустила такое событие, — все губы искусала. Анютка ради возможности рассказать потрясающую новость свежему человеку временно оставила все свои раздоры с толстухой и под смех остальных девок тараторила, вытаращив от избытка чувств глаза:
— А Алексей как гаркнет на всю площадь! Проводите ее до дому, говорит, да держите крепче — по мужской руке честная вдова стосковалася! Вот позорище-то. А отроки-то… «твердой рукой»! Хи-хи-хи… А она как помчится бегом по улице-то! И сзади еще вон дядька Илья стоял, да как спросит: «Чего это она? Не глянулись отроки, что ли?» А все как загогочут! Да, говорят, вылечил Алексей бабу лучше лекарки! Так и Настена бы не смогла. А Просдока-то как старалась! И грудью на него напирала, и глазами стреляла…
— А боярыня-то! — подхватила Анькина заклятая подружка Прасковья. — Стоит, даже и бровью не дрогнет. Еще и улыбается! Будто наперед знает, что будет…
Арина за размышлениями не одернула девку вовремя, а надо было. Подосадовала на себя и стала прикидывать, как исправить положение, ибо сейчас ее останавливать уже поздно: Анька нетерпеливо ерзала, видно, сомневалась, спрашивать или нет, но не выдержала — любопытство жгло. К тому же телега, на которой ехала Анна, была далеко и услышать их разговор боярыня не могла.
— Арин, а Арин? — Анька хихикнула. — А как же оружие-то?
— Какое оружие? — Аринка не сразу поняла, о чем ее спрашивают.
— Ну наше, женское… Чего, Продька-то не владеет им, что ли? Ты же тогда толпу татей разума лишила, даже и не подходя к ним, а она на Алексея-то аж грудью легла, а он вроде как вначале-то и правда поддался, а потом ее так… — Анька хмыкнула. — Ну до тебя-то ей далеко, но она же баба красивая, да такая вся при всем… Она чего-то не так делала?
— Да обнаглела она совсем — при боярыне прямо! — фыркнула Проська. — На глазах у нее, что ж, Алексей-то стал бы?..
— Ну-у-у… — протянула с сомнением Анька. — Неужто он матери испугался? Не жена же она ему… Хотя… ведь Продька-то и помоложе, и покрасивее будет, да и сама напрашивалась. И чего же она тогда не так делала? Грудями-то так и налегла… Да отроки бы за такое… да чего хочешь!
— Так то — отроки! Алексей-то не отрок, поди! — откликнулась Галка. — И не таких еще видал…
— И не только видал! — подхватила Софья. Девки захихикали.
— А разница-то? — хмыкнула Анька. — Всем им только одного и надо!
— Если б всем, так не бежала бы тогда Продька как ошпаренная, — рассудительно сказала Галка, но Анька на нее только рукой махнула.
— Так Продька-то дура! Не умеет она просто!
— Да ну их… — скривилась Проська. — Не поймешь. Вон, Степка… пока не дозволяешь ничего, так и лезет…
— А как дозволяешь? — тут же прицепилась Анька.
— Да ну тебя! — Проська надулась. — Я не об том…
— А я об том. — Анька дернула плечом и выпалила: — А может, он, Алексей-то, того, с молодой да горячей бабой и не справится уже?! — Девки снова захихикали.
Аринка нахмурилась, а Илья, слушавший до того девичью болтовню с полной невозмутимостью, аж по колену себя кнутовищем хлопнул:
— Тьфу, дурищи! Что б вам упрело в… Вы чего мелете-то? То вам Алексей боярыни испугался, то с татями его равняете, то с отроками, а теперь и вовсе что удумали!
— А что? Не так, что ли? — с вызовом отозвалась Анька, вытаращилась на Илью и фыркнула: — Оружие наше женское если умеючи применить, то ни один муж не устоит! Вон и тати тогда голову потеряли… А Алексей-то разве не муж? А Продька, хоть и дура, но баба справная, если не смогла — значит, не умеет она чего-то… Или он… не того…
— Вот я и говорю — дурищи! — сплюнул Илья. — Обрадовались, что господин старший наставник вас не слышит. А ну как передадут ему?
Девки испуганно притихли, и только Аньку понесло. Ну не научилась она пока останавливаться вовремя.
— А что, не правда, что ли? Все вы одинаковые, как до сласти дойдет…
— А вот я сейчас хлыстом-то как огуляю… Одинаковые… Туды вас всех…
— А ты бы сам отказался? — Анька все никак не могла угомониться. — Коли такая молодка подошла?
Илья аж задохнулся, а Аринка, которая до этого помалкивала, вмешалась в их разговор:
— Чем мужей да отроков судить, вы бы к себе сначала примерили. Ань, а вот ты, к примеру, смогла бы так, как Продька?
— Чего смогла? — захлопала на нее глазищами девчонка.
— Ну вот так подойти к мужу, да на руки ему пасть… чтоб он за тобой пошел? Или ты хуже Продьки?
— Да уж как-нибудь! — фыркнула Анька. — Чего там уметь-то? Да и я — не то, что эта лахудра!
— Тогда… — Аринка сделала вид что задумалась, поймала хитрый взгляд Ильи и предложила: — Ну попробуй свои чары… вон хоть на Илье Фомиче. Если все так, как ты говоришь, по нему сразу видно будет.
— Это что ж, на руки ему пасть? — Анька задорно подбоченилась под одобрительный смех девок. Отроки из сопровождения, привлеченные этим разговором, подъехали поближе и, пересмеиваясь, смотрели на нее, а она только в раж входила, чувствуя себя в центре внимания: — А вожжи не потеряет? И тетку Ульяну не забоится?
— Ну так я поговорю с Ульяной-то. — Аринка ободряюще улыбнулась Аньке и заговорщически подмигнула Илье. — Давай, Илья Фомич, вожжи подержу? Для науки… — Илья беспокойно заерзал на месте, сделал испуганные глаза и стал отодвигаться от напирающих на него любопытных девок:
— Ну вы это… девки… не шалите… Арин! Да что вы удумали-то?
От такого мастерски изображенного мужского испуга у девчонок еще больше разгорелись глаза, а Анька, не понимая, что сейчас случится, победно поглядывала то на подружек, то на отроков.
— Ну так чего ты, Ань? Если Продька смогла, так ты-то уж… — подлила масла в огонь Аринка.
Анька бодро поднялась на ноги и, придерживаясь руками за плечи девиц, поначалу споро стала протискиваться поближе к испуганно машущему на нее рукой Илье, но чем больше она приближалась к передку телеги, тем заметнее становились появившиеся на ее лице сомнение и растерянность.
— Ну давай-давай! — подбодрила Арина Аньку. — Чего ждешь-то?
Все свидетели этой сцены затаили дыхание, а Анька, видя, что отступать некуда, набрала в грудь побольше воздуха и… снова поглядела на Аринку:
— Чего, прям тут?
— А где же? — удивилась та. — Как раз удобно, и Илье тебя поймать подручнее будет.
— Ну, — замялась Анька. — Она ж совсем и не так… Там момент удобный был…
— Удобный? Перед храмом божьим, у всех на виду?
— Там-то стояли они… а она подошла как будто не нарочно…
Подружки сзади нетерпеливо подзуживали и подталкивали ее к Илье, отроки смотрели, затаив дыхание, даже пересмеиваться забыли, а она явно не знала, как ей быть дальше.
— Так она взаправду все творила, а ты-то шутейно будешь! — ободрила ее Аринка. — Давай, чего ж ты? Испугалась али не разглядела, что Просдока-то делала?
— Арина, окстись! Чему девок учишь?! — заскулил Илья, отшатываясь в сторону.
Но куда с телеги денешься — не выпрыгивать же? Хочешь не хочешь, приходилось оставаться на месте, рядом с растерянной Анькой, которая только сейчас стала понимать, в какую ловушку попала из-за своей же прыти. Выходило, что даже того, что сделала дура Продька, она — умница и раскрасавица — повторить не может. А Арина обернулась к Илье, развела руками:
— Наставники мы с тобой или нет? Кто ж их еще учить будет? Просдока, что ли? Нечего-нечего! Давай, дядька Илья, терпи для науки.
— Какая наука! Вы что, очумели все? — вытаращил глаза Илья, опасливо поглядывая на Аньку.
— Ну как — какая? Надо же им уметь мужей обольщать? А ты у нас наставник, да и муж солидный, степенный, кому ж еще такое дело доверить, коли не тебе?
Тут Анька, наконец решившись и закусив губу, с отчаянным выражением лица приподнялась в телеге, зажмурила глаза и, издав какой-то сдавленный звук, то ли «ы-ы-ы-ы!», то ли «у-у-у-у!», обрушилась со всего размаху на Илью, как в воду, оправдывая всеобщее нетерпеливое ожидание.
Илья, мигом утративший весь свой притворный испуг, вместо того чтобы подставить руки, ловко отклонился назад, пропустил Анькино тело мимо себя и уложил девку себе аккурат поперек коленей, придавил левой рукой спину, а правой пару раз щелкнул ее по заднице черенком кнутовища. Анька задрыгала ногами и отчаянно заорала под гогот отроков и заливистый смех девок. Илья обвел глазами давящихся от смеха зрителей и строго прикрикнул:
— А ну заткнулись все, дурищи! Соблазнять они меня вздумали! Чем? Этим, что ли? — Он звонко хлопнул ладонью по круглому Анькиному заду. — Да у меня и дома этого добра немерено-несчитано! Этим? — Илья не церемонясь сунул руку Аньке под грудь. — Так тут меньше, чем у козы нераздоенной. Только отрокам и подержаться, за неимением лучшего! — Илья презрительно фыркнул в усы. — Или, может, тем, как она на меня рухнула тут? А? Красота неописуемая! Белой лебедью пала! Ежели б не придержал, так и из телеги бы выпала!
— Неужто не прельстился? — удивленно приподняла брови невозмутимо наблюдавшая за всем происходящим Аринка и осуждающе покачала головой. — Девка-то какая — кровь с молоком! Что ж ты ее так?
— Ну почему? — усмехнулся Илья. — Прельстился! Так удобно было по заднице врезать… аж еще хочется!
— А плотский соблазн как же? — продолжала расспрашивать Аринка, пока пунцовая, растрепанная Анька неловко сползла с колен Ильи и под хихиканье подружек забилась в дальний край телеги.
— А вот это, извиняй, Аринушка, затерялось где-то. Может, по дороге обронил? — Илья развел руками и озабоченно поглядел назад на дорогу. — Вы не заметили? Не выпадал?
Девки прыснули с новой силой, отроки от хохота едва держались в седлах, а у Аньки на глазах навернулись слезы.
— Тихо! — не хуже Анны прикрикнула Аринка. — Сами хороши! Ань, иди сюда, не обижайся. Это всем вам наука… — Она подтащила к себе за рукав несчастную Аньку и, обняв ее за плечи, прижала к себе, потом повернулась к усмехающемуся в усы Илье.
— Дядька Илья, объясни моим дурочкам, куда ты его подевал, соблазн-то плотский, и почему статью нашей Анюты не прельстился? Ведь она у нас и без всякого смеха красавица.
Анька, шмыгая носом, уткнулась Аринке в плечо, а Илья почесал в бороде:
— А он был, соблазн-то?
— Неужто совсем не было? Ни чуточки? — делано удивилась Арина.
— Ну сама посуди, с чего бы ему взяться? Телесно — ну это я уже объяснил — ей меня ни удивить, ни заинтересовать нечем. Нет, не уродина, конечно, и глазу даже приятно, но все ж еще детское почти, только-только проклевывается. Так это только для отроков соблазнительно, потому как ничего другого не знают, а я-то всякого навидался, уж поверьте, девоньки: ни удивления, ни интереса там для меня ни в чем нет. Приятность для взора есть, а вот чего другого…
Илья неопределенно пошевелил пальцами в воздухе, видимо затрудняясь описать это самое «другое», потом просто махнул ладонью и продолжил объяснения:
— Да и не умеете вы, девоньки, как надо, показать даже то, что у вас имеется. А ежели какая из вас и попробует, так смех один! Или титьки выставит, будто порок к стене крепостной подводит, или седалищем вертит, будто бы кричит на весь свет: «Глядите, люди добрые, чего я задом выделывать научилась!» Отрокам конечно же завлекательно — им же все в этих делах внове, а зрелым мужам смешно… ежели, конечно, это не дочка их или иная близкая родня выкобенивается. А вот коли родная кровь, то тут уже не смех, а злость — по этой самой заднице, да… Понятно, в общем. — Илья снова махнул рукой. — А она-то довольна! Взгляды мальчишечьи пониже спины щекочут, соски затвердели, чуть рубаху не протыкают, румянец во всю щеку, глаза блестят… А того не поймет, что дура дурой выглядит!
Обозный старшина Младшей стражи обвел взглядом притихших девок и с видимым удовольствием (уж Арина-то заметила) отметил, что зарумянились от его слов все.
Наставница обежала глазами потупившихся воспитанниц, усмехнулась про себя.
Не удержалась, поглядела в сторону Андрея, ехавшего поблизости рядом с отроками, коротко встретилась с ним глазами.
Подивилась обозному старшине:
— М-да… — Илья, задрав голову, поскреб пальцами под бородой. — Так что, телесного интересу в вас, девоньки, для зрелого мужа, что в Михайловых матрешках — поглядеть да в руках повертеть — не более того!
— А если в новых платьях? — не отставала Арина.
И сама засомневалась — стоило ли… может, лучше потом, без мужских ушей, им это сказать… Ну да ладно — от взрослых женщин девки это не так воспримут, как из мужских-то уст… Ой, дядька Илья, не подкачай! Чего-то ты им на это скажешь?
А Илья словно ждал того вопроса:
— А что платья? Да то же самое, что с матрешками. Ежели впервой, то завлекательно и интересно, а когда знаешь, что внутри такая же матрешка вложена, только помельче… какой интерес? Ну нацепила ты на себя тряпки, на иной манер сшитые, и что? Под подолом-то что у нового платья, что у обыденного, все то же самое, неизменное! Да и тут тоже умение надобно. Вот, скажем, на боярыню Анну Павловну поглядеть. Так ведь не платье на ней надето, а она в то платье наряжена! А у девиц наших… хе-хе… платья на них ездят, как вон отроки на конях! Что? Непонятно? Ну как же вам объяснить-то, убогим…
Илья снова принялся скрести в бороде, а когда это не помогло, почесывание переместилось на затылок. Снова не помогло, и он, сплюнув на обочину, сердито понукнул лошадь. Девицы наблюдали за этими манипуляциями в полной тишине и неподвижности, некоторые даже рты приоткрыли. Впрочем, и отроки, едущие рядом с телегой, тоже не отрывали от Ильи глаз. И, кажется, отроков даже стало больше, чем при начале разговора.
Аринка, замирая сердцем, все-таки снова нашла его взгляд. Поклясться могла бы — слушает и смеется! Одними глазами смеется! И сама чуть в ответ ему не хихикнула, да вовремя спохватилась и сделала нарочито серьезную физиономию — для девок. И снова он ее понял!
— Вот, скажем, — продолжил после затянувшейся паузы Илья, — глядите вы, девоньки… а хотя бы и не девоньки, а зрелые жены, на кого-то в новом платье. Ведь все ленточки, все завязочки пересчитаете да рассмотрите! И что куда пришито, и что к чему прилегает или, к примеру, оттопыривается. А муж? Да ни в жизнь! Спроси его потом, так единственное, что сможет вспомнить, — светлое это было или, к примеру, темное. И все! А вот красива была сама баба или нет — скажет! Значит, что? — Илья обвел девок вопрошающим взглядом. — Значит, важна ты сама по себе, а платье тебе… тебя… э-э…
— Обрамляет, — подсказала Арина.
— О! Точно! Обрамляет! А как оно это делает, мужам непонятно, да и неинтересно! А ежели обрамлять толком и нечего… ну сами понимаете! Вот, значит, и выходит, что ежели вы чего-то нарочно выпячиваете, выходит глупо, а вот ежели глаз мужеский сам за что-то цепляется, а вы тут вроде и ни при чем… да только не можете вы пока этого. — Илья махнул рукой. — Не по глупости! Не дуйтесь вы! По малолетству и неумелости. Ну как же это объяснить-то… А! Во, вспомнил! Михайла рассказывал — в книге какой-то мудрой вычитал. Как же это было-то? Вот! «Если тебе какая-то жена сильно понравилась, но ты не можешь вспомнить, как она была одета, то это значит, что она была одета… э-э-э… безупречно»! О как! Не, девоньки, не выручают вас новые платья, не выручают. На них смотрят, а не на вас в них. Не платье надо выставлять, а себя, да так, чтобы это в глаза не бросалось, а этого-то вы как раз и… ну это я уже говорил.
Илья умолк и принялся оглядываться, пытаясь понять, много ли уже проехали и далеко ли до крепости. Девицы понурились, каждая по-своему осмысливая услышанное.
Арина тоже задумалась — вспомнился давний случай из семейной жизни с Фомой. Она тогда неожиданно открыла новую радость — выбор обновки для себя, но на самом деле для любимого мужчины. Случайно, заранее об этом и не думая, присмотрела на торгу головной платок с необычным узором и впервые (даже сама себе подивилась) подумала прежде всего не о том, как этот платок ей хорош будет, а о том, как этому зрелищу Фома порадуется.
Еле дождалась в тот день возвращения мужа, встретила его на крыльце вся в ожидании его слов про обновку — и как об стену ударилась: не заметил! И чувствовала же, что рад Фома ее видеть, что любуется своей красавицей женой, а вот платка ну прямо в упор не зрит! Спросила тогда: «Ничего не замечаешь?», и получила в ответ недоуменное: «А что такое?» И, вот досада, глазами по двору зашарил, непорядок в хозяйстве высматривая.
«Да платок же у меня новый!» — возопила Арина, словно о пожаре извещала. «А, и верно! — дошло наконец до Фомы. — Красивый». И тут же окончательно все доломал и испоганил: «У кого брала? Почем?» Лучше б ударил!
Ох и обиделась она тогда! Улучила время, когда муж разговором со свекровью отвлекся, заперлась в кладовке да наревелась вдоволь. А как выплакалась, так и вспомнила матушкины слова, забытые по молодости и легкомыслию: «Не должно знать мужам, как и чем мы свою красоту и привлекательность усиливаем. Не поймут и не оценят трудов наших! Коли рождается у них понимание, чем мы исхитряемся их в соблазн ввести, тут же волшебство этого соблазна и разрушается. Больше того, скажу тебе, Аринушка, отвратить мужа от тебя это понимание может. Береги секрет обольщения, даже в самой малости береги, и радуйся мужниной радостью от лицезрения тебя — без понимания того, из чего та радость проистекает! Просто в удовольствие ему на тебя смотреть, и все. В этом высшая степень искусства женского!»
Вспомнила те слова Арина, и сразу стало понятно, что не виноват ни в чем Фома — сама она своим разговором о платке все порушила. Вышла из кладовки, а тут и муж: «Да что ж ты закручинилась, отрада моя? В платке, без платка… да какая разница! Я ж тебя люблю, а не тряпки эти». И сразу радость вернулась!
Никогда больше не слыхал Фома от Арины вопроса: «Ничего не замечаешь?» Заметил обновку — хорошо, не заметил — еще лучше! Значит, ничто мужа от нее самой не отвлекает. Даже не так — если заметил, то плохо! Не слилась обновка с ее образом, торчит, будто нитка из гладкого полотна — как говаривала старая ворожея, разрушена гармония!
И снова Аринкины мысли с Фомы на Андрея перескочили. Вспомнила, КАК он глядел на нее утром, когда она вышла, приодевшись для поездки в церковь… А ведь она же для него только и прихорашивалась, впервые с тех пор, как мужа похоронила… Да что ж это за наказание-то! Не о том думает, наставница, называется!
Размышления Арины прервал голос старшего наставника, прикрикнувшего на отроков, собравшихся вокруг телеги:
— Чего сгрудились? Держать расстояние! Урядники, куда смотрите?
Девицы дружно проводили глазами проезжающего мимо Алексея, и Галка неожиданно спросила:
— Так что же, дядька Илья, Продька для НЕГО тоже неумелой оказалась?
— Ну почему же? — Илья, похоже, был совсем не прочь продолжить беседу. — У Продьки-то как раз с этим все в порядке. Хотя Леха таких Продек наверняка перевидал о-го-го сколько. Да и почище ее тоже. Понимаете, девоньки, кроме телесного интереса есть ведь еще и умственный. Это, знаете ли, такая вещь… Что сказать, как сказать, на что при этом намекать, а что в голове держать, да чтобы и тебя правильно поняли, и ты ответ правильно поняла. Вот ты, Анюта, когда на меня падала, чего сказать-то пыталась? Я ведь и не разобрал ничего. А, девонька? Да не смущайся ты так! Урок же, учеба. Ну неказисто вышло, так первый блин, как известно…
Анька громко шмыгнула носом и отвернулась, глядя невидящими глазами на проплывающие мимо деревья.
— Да что ж ты убиваешься-то так? — продолжил уговаривать Аньку Илья прямо-таки отеческим тоном. — Ты ж самой смелой оказалась. Эти козы облезлые только подзуживали, а сами-то даже и шевельнуться боялись. Пусть только попробуют теперь над тобой насмехаться — мы им такое ученье устроим, взопреют крутиться! Так, Аринушка?
— Да не станут они насмехаться! — убежденно произнесла Арина не столько для Ильи, сколько для самих девок. — Совсем-то дурами их не считай. Всему еще научатся — погоди, сам рот раскроешь, как через пяток лет после замужества приедут наши боярыни да купчихи к родне в гости. — Она подмигнула девчонкам. — Вот тогда не только отроки, но и мужи наши, что сейчас их и видеть не видят, станут локти кусать — как это они таких красавиц проморгали!
— Ну так для того и учим! — кивнул ей Илья. И снова обернулся к Аньке:
— Так чего сказать-то хотела, Анюта?
— Не знаю, — пробурчала под нос Анька, — нечего было говорить… вроде бы…
— А и правильно! Нечего! Все ж уже заранее сказано было: «Готовься, дядька Илья, сейчас я тебя обольщать стану!» А ну цыц, кобылы необъезженные!
Попытавшиеся было захихикать девки мгновенно затихли.
— Да! «Сейчас я тебя обольщать стану!» — повторил Илья. — Так ведь Продька-то Алексею возле церкви то же самое сказала! Иными словами, но то же самое! Или вы не поняли? — Илья обвел девиц строгим взглядом. — Вижу, что поняли. И наплевать, что она там про духоту в храме, да про подвернутую ногу толковала! Смысл был тот же: «Я тебе, значить, предлагаю… это самое, а ты давай, не теряйся! Или я тебе не хороша?» Вот о чем речь шла! Ну и что, что рядом с храмом божьим. Ну и что, что людей вокруг полным-полно. Слова-то сказаны самые невинные! А смысл… сами понимаете. Вы, хихикалки, так можете? А ответ, так же сказанный, понять смогли бы? Вот то-то и оно! Впрочем, это как раз наука нехитрая, быстро обучитесь говорить одно, подразумевать другое, а думать третье. Да и на посиделках уже пробуете наверняка. Ведь пробуете же, а?
…Случалось время от времени, что Фома заглядывал домой в неурочное время, ни с того ни с сего, когда Арина и не ждала. Когда такое случилось впервые, она удивилась — Фома ни бездельником, ни лентяем не был — и даже чуть было не обиделась: а не вознамерился ли муж застать ее за чем-то непотребным? Но ни удивление, ни обида не успели вызреть, потому что шальной взгляд Фомы прямо-таки не говорил, а кричал о том, ЗАЧЕМ он явился домой, бросив дела. И хотя столь явно выраженное желание мужа, чего греха таить, было Арине приятно и почти сразу же породило ответное желание, но она растерялась. Среди бела дня… и вообще… Только и хватило ее на неразборчивые охи и ахи, да беспокойное оглядывание — не видит ли прислуга или свекровь, как Фома влечет в горницу, где устроено у них супружеское ложе.
И там, в горнице, тоже повела себя бестолково — не знала, куда сунуться: то ли дверь поплотнее притворить (еще и пожалела, что засова на двери нет), то ли икону завесить, то ли постель разобрать, то ли… и сама не знала. Неуклюжей какой-то сделалась, неловкой и не заметила, как смахнула на пол глиняный светильник. Нагнулась собрать осколки и…
С тех пор у них с Фомой так и повелось — глянет он этаким одновременно и хитрым, и шальным глазом да скажет: «Что-то, Аринушка, в спальне у меня сегодня под ногой хрустнуло… осколок, что ли, какой? Пойти поглядеть…» А она в ответ: «Ой, и правда, глянуть надо, а то наколешь ногу ненароком». Ну и шли… осколок искать. А если не отвечала… что ж, случается и так, что потерпеть мужу надлежит денек-другой без обид и упреков.
Засов же на той самой двери появился уже на следующий день, и прислуга знала, что соваться к хозяевам, коли заперлись, не след. Даже и свекровь, несмотря на весь свой насквозь вредный характер, в запертую дверь никогда не ломилась, только зыркала потом укоризненно да бормотала что-то себе под нос про любострастие да плотский грех.
Одного лишь так и не смогла понять Арина — бросает ли Фома ради нее дела, являясь домой в неурочное время, или просто пользуется случаем, когда в делах перерыв образуется? И еще одно: отчего так сладок плотский грех, если творишь его тогда, когда добрым христианам о том и думать невместно?
Отвлекшаяся было на воспоминания Арина даже вздрогнула от ощущения направленного на нее хитрющего и все понимающего взгляда Ильи. Прямо мороз по коже, будто в щелочку обозный старшина за Ариной подглядывал! Да еще и кончик правого уса теребил — и не сгибом указательного пальца, как это обычно делают мужи, а кончиком мизинца! Ну сущее воплощение соблазна…
Арина уже совсем было собралась сделать строгое выражение лица: «Куда разлетелся, старый козел?» — когда вдруг поняла: не заигрывает обозный старшина, а вразумляет: «Опомнись, молодуха! Куда уплыла мыслями-то, девки же смотрят!»
— Гм… дядька Илья, но интерес-то умственный не только в этом?
— Правда твоя, Аринушка, не только в этом. Вот вы, девоньки, сейчас на наставника Алексея дружно уставились… Да видел я, видел, нечего мне тут! Уставились, значить, только что дырок не проглядели, а представьте себе, что вы с ним… хе-хе… где-то в укромном уголке уединились. Ну вот блажь на него такая снизошла… или бес попутал, и захотелось ему с кем-то из вас ну… не то чтобы совсем уж согрешить, а так — полюбезничать слегка.
Илья искоса, но пристально оглядел каждую из девиц, все так же теребя мизинцем ус. Глаза у девок тут же порскнули врассыпную, будто вспугнутая стая воробьев — у кого вниз, у кого в стороны… А румянец-то! А руки-то засуетились!..
— Хе-хе… вот так-то, девоньки! И это только вы всего лишь вообразили, а если бы на самом деле? Хе-хе… а ну-ка, думайте! — Илья вдруг будто хлестнул девиц голосом. — О чем беседовать с ним в таком разе станете? Ну! О чем? Что скажете, чтобы мужу зрелому с вами говорить интересно было, какие слова найдете, дабы дурами распоследними не выставиться?
— Да-а, девицы красные, вот тут-то у вас и прореха с ворота величиной. Хоть обозом въезжай! Нечего вам зрелому мужу поведать! Ну разве что сплетни бабьи перескажете, али на отроков наябедничаете. И так ему это будет интересно, так завлекательно, ну прям счастье неизъяснимое свалилось!
Нет, он-то конечно же вам расскажет… Такое расскажет, что варежку до колен раззявите, однако… бойтесь этого пуще всего! Да, бойтесь! Ибо, ежели зрелый муж, с вами наедине оставшись, не дает разговору угаснуть, а, наоборот, делает его для вас увлекательным, беспомощности вашей в беседе не замечая — тенета он плетет! Как зверь лютый с подранком играет перед тем, как убить, так и он словесными узорами вас обольщает, дабы в соблазн ввести. Бойтесь и помните, что я вам сейчас сказал, каждодневно и ежечасно: беспомощны вы пока против красноречия такого!
И не дуйтесь на старших, что надзирают за вами — берегут они вас от беды, берегут! Знают про эту вашу беспомощность и берегут! А то… наставника-то Глеба все знаете? Знаете! А есть еще у нас Лукашик Гусляр. Тот вроде бы поутих как-то в последнее время… А еще есть Оська Ботало. И не глядите, что Оська уже в годах — мне, почитай, ровесник: он, чем старше становится, тем больше на девичью сласть ведется. Убьют его когда-нибудь за распутство, вот помяните мое слово, не помрет своей смертью…
М-да, ну это я так, к слову… хотя и к делу тоже. Ну не о чем вам со зрелым мужем беседовать, и опять же не по глупости, а оттого, что живете еще мало, видели мало, мыслей думали мало — вот почему. А ежели сказать вам нечего, и мыслей путных в голове у вас нет, то что зрелому мужу в вас интересно может быть? Да только то, что под подолом! И что ж, лестно вам от того, что для него вы не человек, а только п… с глазами? А ну не дергаться мне тут! Хотели науки — вот вам! А в науке все своими именами называется, и никак иначе! Ишь благонравию они меня учить будут… свиристелки!
Был случай. Один из приятелей Фомы, не зная, что Арина их слышит, принялся рассуждать в подпитии про то, что девку, как бы хороша она ни была, еще и приохотить к «этому делу» надо суметь. Фома в ответ только посмеивался, да… но и соглашался с этим. Так ведь и приохотил, чего уж там. Еще как приохотил! Но не для того же только он молодую жену разговорами-то развлекал? Хотя и без разговоров тех как-то не так, наверное, было бы. Потом только она поняла, что общение словесное — это необходимое дополнение к общению плотскому. Как она тогда поразилась собственному открытию! Не грех плотский, не совокупление, а именно общение! Вот главное, чему научил ее Фома.
— Вот, девоньки, и выходит, что соваться вам к зрелым мужам не след, чревато может статься. С отроками же все как раз наоборот! Ну чего, чего носами-то закрутили? Ах, глупые, ах, неловкие, ах, только об одном и думают? А вот и нет! Им в вас ВСЕ интересно! Все: и слова, и мысли, и плоть — куда ж без нее-то? Кровь-то молодая играет! Однако ж НЕ ТОЛЬКО плоть! Они же про вас ничего толком не знают, как и вы про них. Ведь совсем же недавно вы друг на друга иными глазами смотреть стали: они на вас — мужеским взглядом, а вы на них — женским. Вот тут бы и побеседовать… хе-хе, то-то вас так на посиделки тянет. Ага, тянет! Только и там вы все больше кукситесь да помалкиваете, а зря! Отроки для вас — собеседники в самый раз! Не знаете, о чем разговаривать с отроками? Не-а, знаете! Знаете, знаете, только не догадываетесь, хе-хе! Есть у вас для них два совершенно беспроигрышных разговора. Первый, значить… хотя нет. Давайте-ка так.
Илья как-то неожиданно оживился, даже заерзал на подложенном для мягкости мешке с сеном. Выглядел он так, будто собирается приступить к интересной игре.
— А не случалось ли у вас, девоньки, так, что вы оказывались рядом с кем-то из отроков, когда и разойтись вроде бы невместно, и молчать глупо, и что сказать, не знаете? Маетесь, украдкой друг на друга поглядываете и… злобитесь на него? Мол, чего молчишь-то, дурак? Признавайтесь, было? А?
В ответ на вопрос Ильи среди девиц прошло какое-то шевеление, вроде бы соглашались они, но голос Катерины неожиданно сообщил нечто противоположное:
— А у меня получилось… поговорить… и еще раз… потом, на посиделках.
— Ну-ка, ну-ка! — Илья встрепенулся и даже немного привстал. — О чем поговорить получилось? Оба раза одинаково?
— Ну… как-то… да, одинаково почти…
— Давай, давай, девонька, не смущайся, ты сейчас подружкам помощь великую оказываешь, они тебе потом так благодарны будут… хе-хе, аж глаза выцарапать захотят за то, что не они первыми догадались! Давай, рассказывай.
— Ну промахнулась я один раз на стрельбище, и болт куда-то в кусты залетел. А занятие уже к концу подошло. Артемий мне и говорит: «Ищи болт да догоняй нас потом». Болт-то я нашла, только руку протянула — поднять, и вдруг совсем рядом гадюка проползла! Я напугалась, даже вскрикнула, стою и боюсь руку к болту опять протянуть — а вдруг гадюка где-то рядом в траве затаилась? А тут голос сзади: «Что случилось? Чего кричишь?» Это отроки тоже с занятий возвращались верхом. Марк мой крик услышал и подъехал… Ну спешился, подобрал болт, отдал мне… обратно рядом идем, он коня под уздцы держит, я самострел… а о чем говорить, не знаем: «спасибо» я ему уже сказала, он тоже что-то вежливое ответил… и все…
— Ну а что все-таки придумала для разговора? — поддержал умолкнувшую было Катю Илья.
— Да не придумала я — оно само получилось. Сказала: «Давай побыстрей пойдем, а то боярыня заругается, что я опоздала». А он в ответ: «А уж как нас-то за опоздание…» Ну и пошло — начали наставников вспоминать. Интересно так вышло — вроде бы про одних и тех же людей говорим, а по-разному.
А еще Марк так вежливо разговор вел, как и не отрок вовсе, я даже удивилась… и умно, и ничего такого… неприличного… иногда и смешно даже…
— Вот! — Илья назидательно вздел к небесам указательный палец. — Общий интерес! Разговор про то, что вы оба хорошо знаете, что для вас обоих важно и интересно, но у каждого из вас на это свой взгляд! Запоминайте, девоньки! Есть же множество вещей, которые и вы, и отроки знаете одинаково, но видите каждый ПО-СВОЕМУ! И про учебу, и про житье в крепости, и про наставников — много всякого, и это ни вам, ни им, — Илья мотнул головой в сторону едущих верхом отроков, — скучно не будет НИКОГДА! Вот так! А во второй раз, Катюша, ты уже намеренно такой разговор завела?
— Ага, почти так же вышло, только на посиделках. Тогда Марк мне один смешной случай рассказал, а на посиделках напомнил. Мы сидим и гогочем, а остальные никак не поймут, чего это мы, и остановиться никак не выходит… Ты, дядька Илья, еще тогда сказал, что, мол, хватит, а то яйцо снесем…
— Молодец! Хе-хе, а я и запамятовал про тот случай совсем… Яйцо, хе-хе… А ты все равно молодец. Умница и красавица! Хвалю!
Арина явственно почувствовала, как встопорщилась от последних слов Ильи Анька: будь у той шерсть на загривке, непременно дыбом бы встала, а уж каким взглядом она наградила Катерину! Илья, похоже, тоже что-то заметил, во всяком случае взглядом Арине на Аньку указал. Та в ответ лишь слегка опустила веки, давая понять, что все видит и понимает.
— Вот, девоньки, это первый интерес в ваших разговорах с отроками. Я так вижу, что вы все поняли. А кто не понял, так наставница Арина вам разъяснит. А есть еще и второй интерес, такой же верный, как и первый. Вез я как-то раненого Михайлу в своих санях… это, когда мы Кунье городище на щит взяли. Весной дело было, вы должны помнить. Да, вез я, значить, раненого Михайлу, да еще ратника Афанасия с ним, и зашел у нас разговор о книжной премудрости.
Илья приосанился и степенно огладил бороду — знай наших, мы и о науках всяких беседовать способны! Арина с трудом сдержала улыбку: больно уж смешно это вышло у обозного старшины Младшей стражи. Хотя и неглуп, разумеется, был Илья Фомич, очень и очень неглуп, а вот ученым мужем не смотрелся ну никак! Хотя настоящих ученых мужей Арина и не видала ни разу, но представлялись они ей монашествующими старцами, аскетами с огнем тайных знаний в очах — ну ничего общего с малорослым, отягченным буйной растительностью на голове и лице, живым, подвижным и насмешливым Ильей. Однако, с другой стороны, боярич Михаил тоже на убеленного сединами мудреца не походил, но…
— Так вот, — продолжал между тем Илья, — зашла у нас речь о книге ученого иудея… э-э… Кенекой он звался, вроде бы… да, Кенекой.[8] И написана в той книге была такая мудрость: «Самый интересный разговор для любого человека — разговор о нем самом»! Так вот, девоньки, спрашивайте! Пусть отроки почувствуют, что они вам интересны. Они же сами робеют, дурнями показаться боятся, что сказать — не знают. А тут вы им вопрос, а они ответ, а потом вам тот же вопрос. Так разговор и пойдет. Ну и заранее над вопросами подумать, между собой обсудить, да у наставницы совета спросить не грех, вовсе не грех будет. Да и друг дружке потом расскажите, о чем вас отроки спрашивают, чтобы в другой раз готовыми быть. Есть в этом одна хитрость, хотя и простая совсем, но очень полезная: умение заставить собеседника нужный вам вопрос вам же и задать.
Илья загадочно замолчал и даже отвернулся, понукая лошадь, а потом сильно разочаровал девиц:
— Но о хитрости этой пусть уж вам боярыня Анна или наставница Арина рассказывают. — Илья немного помолчал, раздумывая о чем-то, потом продолжил: — Вот так, значить, девоньки. Непреложное правило: с бабой или, скажем, с девкой должно быть интересно! И интерес тот вовсе не в первую очередь должен быть плотским, хотя, конечно, все мы живые люди, и ничто человеческое нам не чуждо. А потому запомните одну вещь, девоньки. Я вам ее щас скажу, в голове вы ее держите, но упаси вас бог произносить это вслух при взрослых бабах, а особливо при незамужних или вдовых. Вот вы за бабами повторяете: «Все вы одинаковые, только об одном и думаете». А того не знаете, что очень и очень многие мысленно эти слова продолжают так: «И слава богу!» Так что, девоньки, и то и другое плохо: и когда умственного интереса нет, и когда дела не хватает. Ну про плотское вам наставницы расскажут — им виднее, а про умственный интерес добавить еще надо одно, но очень важное.
Научитесь вы с отроками свободно беседовать, обучитесь, кто лучше, кто хуже, и со взрослыми людьми верно речи вести, а вот с мужем как? Рано или поздно ведь замуж все выйдете. И это тоже лучше держите в голове, не треплите попусту, ибо не всякая баба с этим согласится, а мужьям вашим об этом и вовсе лучше не знать.
Илья хмыкнул и вдруг перевел глаза на отроков, которые и так внимательно слушали их беседу, а сейчас и вовсе с седел своих чуть ли не свесились поближе к телеге, стараясь ни слова не пропустить из того, чего «мужам лучше не знать».
— И вам полезно будет! Не для того, чтобы своим женам, если умные попадутся, противиться, а чтобы не мешать! А то мы-то, мужи, слишком умными бываем и баб так и норовим окоротить, а они порой умнее нас оказываются! Так что слушайте, слушайте, не помешает.
— А почему это нашим мужьям про то лучше не знать, а отрокам полезно? И ты сам откуда это знаешь, дядька Илья? — тут же прицепилась Анька, просто неспособная долго расстраиваться и молчать.
— Хотите верьте, хотите нет, девоньки, а сам догадался. Так уж у меня жизнь сложилась, да еще с женой повезло. Я же простым обозником был, самым обыкновенным. О том, чтоб чего-то большего достичь, даже и не думал. — Илья на миг прервался и тяжело вздохнул: — Если б не Ульянушка моя, таким бы и остался. Но надоумила меня как-то женушка присматриваться к тому, как Бурей раненых пользует. Мы же не только припас да добычу возим, но и тех, кто из-за ранений сам в седле держаться неспособен. Сначала издали приглядывался, потом улучил момент, когда Бурею помощь понадобилась, подсунулся удачно — раз, другой, третий… Потом он меня и сам на помощь подзывать стал — вроде бы как признал меня подмастерьем, хотя и ругался, бывало, не приведи, Господь, и даже дрался, — Илья потер шею, словно вспоминая воспитательные приемы Бурея, — но ведь и обучал. Объяснял, показывал, хотя особо красноречивым ратнинского обозного старшину не назовешь, но если чему он решил обучить, будьте спокойны — научит, хрен забудешь.
Потом, правда, плохо было — стал Бурей мне самых тяжелых раненых подкладывать, вроде как «раз тебя учу, то тебе и доверяю». Ну и довозил до дому живыми я, конечно, не всех. Слава дурная пошла, мол, к Илье в телегу попасть — дурной знак, можно и не выжить. Да и самому на сердце каждый раз чужое горе принимать тяжко было… — Илья снова надолго замолчал, потом неожиданно признался: — С того и к хмельному потянуло. А потом как-то так начало получаться, что даже самых тяжелых я все-таки вытаскивать стал. Ну не всех, конечно, но выживших стало больше, чем умерших, раз от разу больше. А после раненые сами ко мне проситься стали, мол, рука легкая. Подарки из добычи подносить стали — вроде как и уважение появилось. А после узнал я случайно, что Ульянушка моя, оказывается, тех, кого я живыми до дому довез, навещала, о здоровье интересовалась, да еще говорила, что это я ее посылаю. И однажды, хотите верьте, хотите нет, прохожу я мимо колодца, и вдруг бабы хором сами со мною здороваются! Да с поклоном! Да уважительно так! Я чуть прям там и не сел.
Вот тут-то мне в голову и пришло: а ведь это меня Ульяна надоумила лекарским делом поинтересоваться. И ведь не помню я, чтоб вот так прямо подошла и сказала: «Поучись-ка у Бурея раненых обихаживать». Не было такого! Как-то она это незаметно… И потом, когда мне совсем худо было, утешить смогла и не дала мне от лекарского учения отвратиться — тоже незаметно. Ни нравоучений, ни ругани, как-то все будто само собой получилось.
Ну а когда Михайлу ранили, уж и не удивительно было, что Корней велел его ко мне в сани положить. И с того Михайлова ранения все и пошло: и крестным братом он меня сделал, и обозным старшиной Младшей стражи, ну и все прочее. А с чего началось-то? А с того, что Ульяна, душа моя, для меня же самого незаметно, меня на лекарскую стезю подвинула.
Илья помолчал некоторое время, девки тоже притихли, кто-то даже растроганно шмыгнул носом. Тишина прерывалась только топотом копыт да поскрипыванием тележных колес. Аринка тоже молчала, чувствуя, что Илья еще не закончил свой рассказ.
— Так вот, девоньки, — очнулся от своих мыслей Илья. — Должно вам будет проникнуться жизнью и судьбой ваших мужей. Понять их интерес, сильные и слабые стороны, а то, глядишь, и дар какой-нибудь открыть, как Ульяна во мне. И вот так же, без упреков, без скандалов, без нравоучений, подправить в нужную сторону мужнину жизненную стезю. Коли выйдет это, будет у вас, как в сказке, — любовь до гроба, крепкая, незамутненная. Да что там говорить, именно такая, о какой попы при венчании сказывают.
— Ну и где здесь плоть, девоньки? — продолжил свои наставления Илья. — Впрочем, разговор не о плоти, а о том, что пословица: «Муж голова, а жена — шея, куда шея голову повернет, туда она и смотрит» — в общем-то верна, кроме одной, но о-очень важной мелочи: не дай бог голове заметить, что ею крутят — по той же шее и получите. Потому-то и не стоит о том, что я вам тут рассказал, вслух трепаться.
И в конце самом, вдогонку уже, еще одна мысль пришла:
После возвращения в крепость Мишка велел Дмитрию распоряжаться дальше, а сам подъехал к телеге, в которой сидела мать. Анна сразу поняла, что ему не терпится переговорить с ней, причем сын заметно нервничал — так, что его беспокойство даже передавалось коню: Зверь под старшиной Младшей стражи беспокойно перебирал ногами и стриг ушами. Не хотелось Анне сегодня еще и с Мишаней обсуждать случившееся в Ратном — уж очень сильно устала за день, однако понимала, что придется. Сына на подворье во время скандала не было, да и от церкви во время «циркуса» с Просдокой он уже, кажется, ушел куда-то. А Осьмы и на службе не было — наверняка в лавку или на склад вместе пошли — очень уж внимательно Мишаня вникал в новые погорынские торговые дела.
По дороге в крепость отроки наверняка старшине рассказали о происшествиях, но в каком виде? Что они вообще во всем этом понимают? Скорее всего, переврали да домыслили по-своему — не поймешь, что там на самом деле было. Оттого сын и беспокоится.
— После ужина поговорим, — не дожидаясь вопроса, сказала Анна сыну.
Мишка спорить не стал, молча кивнул и отъехал, а Анна тут же пожалела об этом:
От одной лишь мысли, что единственный подходящий для этого человек — Листвяна, Анна сморщилась и припомнила чуть не все бранные слова, которые знала. Но деваться все равно некуда: Листвяна и баб приструнит (не гляди, что холопка), и Корнею сумеет все в нужном виде преподнести, да и с Лавром найдет способ управиться. Открыто-то перечить или попрекать не станет, но придумает что-нибудь.
Но сыну-то тоже надо было что-то и как-то объяснить, а то обязательно полезет сам разбираться. И ведь даже не угадаешь, чего придумает!
За этими мыслями Анна Павловна, однако, и о деле не забывала — надо было распорядиться, чтобы приготовили жилье для Веи. Жить, пока усадьба не готова да Стерв не вернулся из-за болота, она тоже будет в девичьей, благо свободных горниц там хватает. А ведь Илья говорил, что и его Ульяна завтра приедет.
Анна со вздохом проводила глазами дочерей: Машка взялась показать Ельке девичью избу, следом за ними увязались и Аринкины сестренки — так все вместе и двинулись к крыльцу.
За девицами всякий раз после таких поездок глаз да глаз нужен был: у кого-то при каждом расставании с родными слезы на глаза наворачивались, иные, наоборот, излишне говорливы и веселы становились. Нелегко после встреч с родными, всем нелегко. Даже Анюта с Марией порой общему настроению поддавались, хотя уж они-то как раз при матери… Но сегодня Анька была на удивление тиха и задумчива, да и прочие девки, которые с ней в одной телеге ехали, выглядели как-то странно, будто в легком обалдении. Может, опять им Арина что-то эдакое рассказала?
Еще в дороге Анна Павловна заметила, что возле той телеги отроков крутилось больше, чем возле двух других, в которых тоже девицы ехали. Оно вроде и неудивительно — возле Анюты и Прасковьи всегда мальчишек хватает, да и Арина их тоже притягивает, даром что старше. А вот почему после первого смеха у них тихо стало — это непонятно. Илья, что ли, опять свои байки рассказывал? Он может! Анна в который раз посмеялась про себя, вспомнив присказку, которая с легкой руки Ильи стала в Ратном чуть ли не поговоркой: «Я женщина слабая, беззащитная… и скалкой, скалкой!»
Нет, не похоже, чтобы обозный старшина девок байками веселил — вон они какие притихшие, и сам Илья задумчив, и… благостный какой-то, что ли? Что же он им сегодня плел? Ладно, Арина расскажет непременно, да и Анюта не удержится, доложит матери; ну и сестре тоже похвастается.
А ведь дочь-то изменилась, заметно изменилась после того, как они с Ариной застали ее в пошивочной. Поначалу Анна и внимания особого на это не обратила, своими переживаниями занята была, вот и сочла, что та с перепугу притихла. Несколько слов, которые Арина тогда мимоходом бросила, сначала оглушили Анну, но после некоторых размышлений она решила, что гадать, как бы по-другому сложилась жизнь, смысла нет: что есть, то есть, и нечего Господа гневить, могло намного хуже повернуться — матушка сгоряча и про монастырь обмолвилась. На этом боярыня и успокоилась… или, по крайней мере, считала, что успокоилась.
А вот с проступком Анюты и ее наказанием за него не так просто получалось. Если верить Арине (а верить ей очень хотелось), то и проступка-то никакого не было — так, обычное любопытство созревающей девчонки. Наказывать же за извечное свойство женского нрава дело бесполезное, а то и вовсе вредное. Так что вроде можно было бы про этот случай и забыть — шалость, она шалость и есть.
Но, с другой стороны, шалость шалости рознь. Так что, выходило, наказать Анюту все-таки надобно, чтобы впредь не забывалась, с бережением себя вела.
Обстоятельно рассказать Арине про решение свекра Анна так и не успела, только заметила мимоходом, что батюшка Корней несколько холопских семей Андрею выделяет, чтобы дом на посаде до холодов поставить, а подробности обещала позже, уже вместе с ним самим обсудить.
Впрочем, пока что разговор про Андрея Анна затевать с Ариной не стала. Такое второпях не обсуждают, да и некогда было — едва успела до ужина сама узнать все, что ее помощница в Ратном приметила. Откровенность Веи Анну не слишком удивила: умная баба сразу поняла, кого ей лучше держаться, и знак через Арину подала.
После ужина, когда отроки с девицами затянули на посиделках свои песни, Мишаня сам нашел мать. Она молча кивнула ему, чтобы шел следом, но в свою горницу сына не повела — душно там было, а устроилась на одном из многочисленных бревен, что лежали по всей крепости, и приглашающе похлопала ладонью рядом с собой.
— Вижу, спросить о чем-то хочешь, и даже догадываюсь о чем, — усмехнулась она, глядя на сына.
— Мудра ты у меня, матушка, — вроде бы с обычной своей хитрой улыбкой, но на самом деле достаточно серьезно ответил Мишка, — ничего от тебя не скроешь.
— Да будет тебе… крутить. Не хочу. Устала. Про Демьяна спросить хочешь?
— Про него.
— Осерчал Демка на сплетниц куньевских, поучил кнутом, а потом батюшка Лавр его за непочтительность по-отцовски приласкал. Ничего страшного, но Татьяна всполошилась, вот и упросила сына до завтра дома при ней оставить. Вот и все.
— Ну не хочешь, не говори. — Мишка поднялся с бревна.
— А ну сядь. Ишь воли себе взял, с матерью разговариваешь, не с девкой.
— Так я ничего, матушка, я же вижу — ты и впрямь устала. Может, завтра?
— А до завтра ты всех отроков перетрясешь: кто что видел, кто что слышал, и неизвестно, что тебе наплетут. Садись уж, горе мое. — И, противореча собственным словам, Анна ласково потрепала сына по макушке.
Мишка отозвался на редкую теперь материнскую ласку, повернув голову так, чтобы ладонь Анны прошлась по его щеке. Привычное движение сына напомнило, как точно так же он ластился к ней еще младенцем — усталость никуда не ушла, но раздражение от необходимости говорить на неприятную тему исчезло, а на лице сама собой появилась улыбка. Мишка улыбнулся в ответ и тут же сам все испортил, поганец:
— Да наплюй ты, матушка, сколько там чего дед Андрею выделил. Мы тебе здесь такое хозяйство устроим, такой дом поставим — княжеский терем от зависти рассыплется.
— Ой, умный ты у меня, умный, а дура-ак… Днем с огнем таких не сыщешь. Я же за него только порадовалась. Думала, придется выпрашивать у Корнея, уже приготовилась, а он такое завернул… аж удивительно. А Андрей так и вовсе обалдел.
— Так то ты, матушка. А куньевские-то болтушки, наверное, из-за того же самого на Демкин кнут и напросились. А? Угадал я? — Мишка довольно ухмыльнулся. — Дураки-то тоже с соображением бывают.
Анна вдруг вспомнила притчу Прошки о дураках, еще шире улыбнулась и повторила на память:
— Жизнь дураков приятна и необременительна, — помолчала и добавила: — Но тебе, сынок, этого счастья не видать. Угадал. Но не все. Впрочем, тебе, по молодости лет, простительно, многого ты еще не знаешь. Хотя и взрослые мужи по большей части этого не видят. А те, что поумнее, и не хотят замечать. Брезгуют, что ли?..
— И что же это за тайна такая великая?
— Да какие тут тайны… Бабы в этом всю жизнь живут, иные, как рыба в воде плавают, а мужи все единым махом, не разбираясь, бабьими дрязгами величают.
— А баб у нас на подворье, как муравьев в муравейнике, — подхватил Мишка.
— Вот-вот. И многие из них не просты, ой как не просты. И все разные.
— Так уж и разные? Демка-то их, всех четверых разом, за что-то одно кнутом огуливал. А если присмотреться, то все четверо одинаковые: во-первых, куньевские; во-вторых, из-за родства с теткой Татьяной не холопки, а вольные; в-третьих, молодые; в-четвертых, вдовые. И все с малыми детьми. Велика ли разница-то?
— Ишь ты, как повернул. — Анна в который уже раз подивилась про себя ходу мыслей сына, необычному для отрока.
— А как же иначе, матушка? Ты же и сама понимаешь — чем больше баб в доме, тем склок с пересудами на бабьей половине больше. Я и раньше опасался, а ты мои опасения сейчас подтвердила: от такого бабьего клубка, уж прости на грубом слове, ну прямо-таки змеиного, роду лисовиновскому немалая опасность проистечь может. Это сегодня Демка чуть на отца руку не поднял — дело, конечно, почти небывалое и возмутительное, но сущая мелочь по сравнению с тем, что может еще случиться.
Анна невольно повела плечами, ощутив пробежавший по спине холодок.
— Что такое, матушка? — тут же обеспокоился Мишка. — Я что-то не так сказал?
— Да нет, все так, сынок, все так… Да только не все это.
Мишка молча ждал продолжения, но не так, как другие — уставившись в упор, так что хочется отодвинуться или отвернуться; сидел, опершись локтями о колени и переплетя пальцы, опустив голову, но было заметно, что внимательно слушает.
— Хуже всего, что справляться с этим, как ты сказал, клубком обязана Татьяна, а она не может, — продолжила Анна. — Просто-напросто неспособна, и все. Но есть там две бабы, которые могут, но не только не обязаны, но им и не надлежит: Дарена — бывшая большуха Славомирова рода, и Вея — старшая жена наставника Стерва.
— А в каком они родстве с теткой Татьяной? Я как-то и не интересовался никогда.
— Да все вы этим не интересуетесь, пока не припечет, — с неожиданной даже для себя самой горечью произнесла боярыня. — Дарена — вдова старшего сына Славомира, то есть старшая сноха, а Вея Славомиру старшей дочерью была, значит, старшая сестра Татьяне. Пока все в Куньем жили, и та и другая выше Татьяны стояли, их старшинство над ней и мужи признавали, а уж бабы и подавно.
— Угу. А тут Татьяна хозяйка над ними, особенно после того, как ты в крепость отъехала. Поня-ятненько…
— Если бы только в этом дело было. Она же для них еще и причина всех несчастий, с ними приключившихся. Как, кстати, и ты, сынок. Славомира с сыновьями при твоем участии перебили. Это Татьяна еще не знает, что племянник Мишаня ее братьев и отца убивал, а те тогда же чуть было ее сыновей жизни не лишили.
— Ш-шекспир, блин…
— Что?
— Да ничего. А откуда ты… Тебе ведь тоже рассказывать об этом было не велено. Дядька Лавр нашептал?
— А ну придержи язык! — Анна слегка притопнула ногой. — Думай, о чем говоришь!
— Прости, матушка, винюсь.
— То-то же, не забывайся.
— Да я это к тому, что если ты узнала, то могла и тетка Татьяна узнать.
— НЕ ЗНА-ЕТ! — произнесла Анна таким тоном, что никаких сомнений в ее словах не могло и быть.
— Вот и ладно, — примирительно кивнул Мишка. — Пусть и дальше не знает. Ну а мы, раз уж заводил в этом клубке вычислили, можем теперь…
— Как это — «вычислили»? — удивилась Анна. — Разве мы кого считали?
— Ой, это я так… Ну помнишь, как мы перед бунтом сидели и рассуждали: кто из бунтовщиков чего может, у кого какие причины для бунта, кого от дурных замыслов еще можно отвадить, а кого — уже нет. Как бы считали, кто чего стоит. Вот и тут примерно так же получается.
— Помню, помню, как же. И что ж ты в этот раз насчитал?
— Ну перво-наперво Дарена. — Мишка загнул один палец на руке. — Она, бывшая большуха, с подчинением тетке Татьяне не смирится уже никогда. Правильно я понимаю?
— Верно, сынок, но не все. Не в самом подчинении дело: Дарена же видит, что с хозяйством Татьяна не так споро, как она сама, управляется, только теперь она ни указать, ни попрекнуть, ни заставить ее не может. Нестерпимо ей это.
— Значит, что? Значит, из Ратного ее надо убирать. На твой выбор, матушка: либо в Старые Выселки, либо в Новые, там, где пока только огороды. Ну помнишь, я еще по весне место для них нашел?
— И это помню. Согласна. Давай, второй палец загибай. Что там у тебя дальше?
— Ну не у меня, а у нас… Да ладно. Дальше у меня Вея. Тут все понятно: она вслед за мужем в крепость перебирается. Так что будем считать, главные занозы мы от тетки Татьяны убрали. Теперь эти… свиристелки молодые, которых Демка учил. Без Дарены и Веи они как, угомонятся?
— Эх, сынок, сынок, да не смотри ты на баб, как на мужей. Это вам для какого-то дела старшины да воеводы требуются. Любая баба, какую ни возьми, сама себе воевода. Это вы стенка на стенку, дружина на дружину, а в бабьих войнах каждая за себя воюет, и все против всех. Да ничего не изменится для них с отъездом Дарены и Веи, еще свободнее себя почувствуют. Не бунтовать они собираются, сынок, а либо по привычному им языческому обычаю второй женой Лавру стать, либо, на худой конец, просто так от Лавра Корнею здорового внука родить. Дарена с Веей им в этом ничем помочь не могут, мешают только.
— Т-т… — Анна поняла, что Мишка с трудом удержал в себе бранное слово.
— Вот так-то, сынок. А ты — «вычислить», «подсчитать»… Отроков вон своих исчисляй, а с женским родом… — Анна ехидно покосилась на сына, — неужто Юлька еще не отучила тебя от этих вычислений?
— Кхе!
— Вот-вот, именно что «кхе!».
Вопреки ожиданиям Анны, разговор на этом не закончился. Мишка немного подумал, пробормотал как бы про себя: «Невидимые бабьи войны, блин», — а потом уверенно сказал в полный голос:
— Тогда тем более всех их разводить надо.
— Как это — разводить?
— Ну матушка… вот есть у нас в Ратном четыре колодца. Мало кто из баб от одного к другому перебегает, около каждого свое толковище. Там и сплетничают, и ругаются, и… в общем, все то, о чем ты сейчас говорила. А теперь представь себе, что колодец только один, а значит, и толпа около него одна, но вчетверо больше. И что, более мирной она будет, более спокойной? Или наоборот — до драния за волосья и махания коромыслами чаще доходить станет?
— Да, — Анна уже поняла, что хочет сказать сын, — пожалуй что, и чаще.
— Ну так давай этот наш клубок змеиный в четыре места разгоним: часть в Ратном оставим, в Старые и Новые Выселки, да сюда в крепость. А вот кого куда — тут женский глаз вернее будет. Это уж ты сама, матушка, командуй.
— Пожалуй… тем более что мне здесь, в крепости, работницы не помешают, для всех дело найдется, и на дурь меньше времени останется. С Веей поговорю, она их всех знает, подскажет, какая на что годна. А там, глядишь, и для молодых вдов мужья найдутся.
— Ну ты, матушка, и прозреваешь! Мне и в голову не пришло.
Не успела Анна додумать эту мысль, как чуть не вздрогнула от Мишкиных слов:
— Да уж, если замуж их выдать, сразу угомонятся!
— Ну, значит, так и порешили. — Мишка хлопнул себя ладонями по коленям. — А с Демьяном… Тут, боюсь, так просто не решишь. Если он уже сейчас умудрился на отца кинуться… и это еще дед не знает… Но как мать не защитить? Тут нам всем, матушка, потрудиться придется. Ты Алексея попросила бы… хотя у него с Лавром отношения тоже еще те… Нет, сразу не решишь, думать надо. На крайний случай, отведу я его к Нинее…
— Нет! Только не это! — Анна сама удивилась своей горячности. — Нельзя, грех это.
— Да что ты, матушка, я уже кого только к ней ни таскал, и до сих пор одна лишь польза была. Впрочем, если ты против…
— Да, против! И сам к ней пореже таскайся!
— Погоди, матушка, но Красава-то Саввушку лечит, и ты вроде не противишься. Да и Роська… уж как над ним Нинея потрудилась, а все равно прозвище «святоша» заработал. Какой же тут грех? В конце концов, она же и меня спасла!
— Не спорю, сынок, но какова за все это плата? И достанет ли расплатиться?
— Ну я не знаю… как-то ты уж слишком… — вроде бы растерянно ответил Мишка, а потом добавил одну из своих любимых присказок: — Ну так и мы тоже не в дровах найденные. Управимся.
Чтобы закончить ставший вконец неприятным разговор, Анна тяжело вздохнула, прикрыла глаза и проговорила:
— Что-то и впрямь я устала, Мишаня. Давай все остальное завтра обговорим.
И снова сын не подчинился — не захотел уходить, а настойчиво продолжил:
— Погоди, матушка. Прости, понимаю я, что тебе отдохнуть надобно, но еще чуть-чуть совсем. Ты еще не знаешь, а у девиц, которые в телеге Ильи ехали, по дороге урок интересный был. Интересный и необычный. Ты обратила внимание, что Анька в крепость какая-то задумчивая приехала?
— Да, заметила. А что за урок-то?
— Ну в подробностях я не знаю. Отроки-то часть разговора не слышали, часть не поняли, а остальное переврали, но по их рассказам выходит, что Илья девиц обучал, как мужей обольщать и самим от мужского обольщения оберегаться.
— Девиц? Обольщать? — Анна возмущенно всплеснула руками. — Еще и при отроках! Да он в своем уме, осел иерихонский?!
— Да не волнуйся ты так, матушка! Я же говорю: чего-то не поняли, а чего-то переврали. Мальчишки же, чего ты хочешь? Что они в этом понимают?
— Я так думаю, — продолжал Мишка, не замечая материнского смятения, — что девицы по дороге принялись обсуждать то, что Просдока у церкви учинила, наверняка всякую чушь несли. Тоже ведь, «ума — лопата», а Илья и встрял с какой-нибудь своей байкой. Но точно-то, со слов отроков, я не понял, что там было. Вот и подумал, что тебе с этим, не откладывая, разобраться надо, по горячим следам.
— Верно, сынок, молодец. Ну я с ними разберусь… и с Ильей тоже!
— Погоди, погоди! Да что ж ты так… Может, и не было там ничего такого… непотребного. И вот еще у меня какая мысль появилась…
— Мишаня! — Анна строго взглянула на сына. — Придержи-ка мысли свои, а то от них, бывает, не знаешь, куда и деваться.
— Да ничего такого, матушка! Просто, как ты рассказала про невидимые бабьи войны, я сразу и подумал: а ведь и этому наших девиц тоже поучить неплохо бы. Мы же их замуж отдавать собираемся не просто в другую семью — в чужой город, в столицу! Там все непривычно, непонятно, а тут еще и новое окружение. Неизвестно, какие им свекрови попадутся, какие еще женщины в семье будут. Тебе-то, тоже, наверное, в Ратном по первости нелегко пришлось. А если бы тебя заранее всем этим делам поучили?
Анна даже руки расслабленно на колени уронила.
— Матушка, ты чего? — снова обеспокоился Мишка. — Нехорошо тебе? Или я чего-то не так сказал?
— Да нет, сынок, все верно. Сказала же: притомилась я сегодня. Ничего, ты говори, говори, я слушаю.
— Так вроде бы и все уже. — Мишка продолжал внимательно и встревоженно вглядываться в лицо матери. — Просто Арина тоже в той телеге с Ильей ехала, так ты ее и порасспросила бы. Она же у нас чудесница…
— Чудесница? Это как же?
— Ну помнишь, матушка, я отрокам недавно сказку рассказывал про аленький цветочек, краше которого нет на всем белом свете?
— Помню… и что?
— Так там же все, как у нас, — купеческая дочь чудище ужасное расколдовала!
Мишка, удивленно вздернув брови, уставился на хохочущую мать, а та, сотрясаясь всем телом и утирая выступившие слезы, все никак не могла остановиться — усталость, тяготы и беспокойства прошедшего дня этим смехом из боярыни Анны выходили. И ведь правда, сказка оказалась похожей на жизнь, но так это все вышло у сына неожиданно…
— Чудище!.. Ой, не могу… ха-ха-ха… раскол… расколдовала… Ха-ха-ха… ой, Мишаня, ну скажешь же… ха-ха-ха!..
— Ну вот и хорошо, вот и ладно! — Мишка тоже разулыбался и, подражая гуслярам-сказителям, продекламировал нараспев: — «Сказка — ложь, да в ней намек, э-э… красным девицам — урок».
— Ну нет, — Анна, словно девица на посиделках, махнула на сына рукой, — тут ты пальцем в небо попал, Мишаня.
— Это почему же? — опешил сын.
— Да потому, что на первый взгляд оно вроде бы и так, а на самом-то деле Арина никакого чудовища не то что не расколдовывала, а и не видела даже, — покачала головой боярыня. — Это мы все, скудоумные, только то, что поверху, замечали, а она сразу же в душу ему заглянула и добра молодца там узрела.
— Ну так это еще лучше. Значит, она нам всем глаза раскрыла, не его, а нас расколдовала. Так я пойду, матушка?
— Ступай, выдумщик. — Анна еще раз утерла слезы. — Чудище, тоже мне… краше которого нет.
Мишка поднялся, с хитрой ухмылкой поклонился матери и потопал к казарме, напевая под нос что-то непонятное:
А Анна, глядя вслед уходящему сыну, совершенно неожиданно подумала:
Вроде бы и разговор удачно сложился, но тревога не отпускала боярыню, да и не про все с сыном поговоришь. Конечно, если куньевских по разным местам развести, в лисовиновской усадьбе тише станет, но покоя все равно не будет, потому что корень всех бед — сама Татьяна. Анна никогда ее понять не могла: вроде бы и добрая она, и заботливая, и работящая, но… словно сама себе какой-то круг очертила и из него — ни ногой. Все, что положено, делала исправно, а больше — ни-ни. Когда погиб Фрол, могла бы стать большухой, но сама она не рвалась на себя обузу брать. Только бабы у колодца почему-то принялись жалеть Таню — бедненькая, обиженная и обделенная… а та и не подтверждала, и не отказывалась.
У Анны и в мыслях не было винить в этом сноху, тем более что хозяйкой та была хорошей, матерью — лучше и не придумаешь, как наседка с детьми носилась, а что в большухи не стремилась — так не каждому Богом даны желание и умение властвовать. Да и не до того Татьяне было — болела вечно. То по-женски животом маялась, то после выкидыша голова у нее плыла, в глазах темнело. И тоже ведь — в том не вина ее, а беда: свою немощь она переживала тяжело, чувствовала себя виноватой и перед всеми будто заискивала. Но как-то так получалось, что опять за все их несчастья бабы у колодца жалели младшую сноху — Анна-то не позволяла себе киснуть, да и бабью жалость не принимала: не столько сочувствие в ней было, сколько любопытство, а порой и откровенное злорадство тех, кто раньше лисовиновским бабам завидовал.
Для окружающих она всегда была непреклонна, уверена в себе, ни слезинки не проронила: нельзя было показать детям, как ей страшно и горько. Вот и держалась, хотя порой от усталости на ходу засыпала. Чего ей это стоило, никто не понимал, разве только батюшка Корней. И Лавр. Понял тогда и пожалел, утешил. Ее или себя? Ей-то от него тогда даже и не телесная близость нужна была — порой и не чувствовала ничего от усталости — а только поддержка да душевное тепло.
А Таня и не замечала ничего, даже сделать что-либо не пыталась. Как приняли ее в семью, так она и успокоилась — с прочими ратнинскими бабами орешки щелкала, у колодца языком чесала, словно тут и родилась. Свекровь даже поначалу Анне вторую сноху в пример ставила — покорна, трудолюбива, слова лишнего не скажет, с соседками дружна, хлопотлива… Таких в Ратном в каждом дворе хватало, вот и она довольна, что ничем от новых односельчан не отличается, стремилась быть как все. В том-то и дело, что как все! Но Лисовины-то от прочих отличались! Вот и Лавру особенную надо, такую, чтоб дух захватывало.
Как Лавр на жену смотрел, как возле нее первое время крутился — не мог надышаться да нарадоваться! Анна их любви поначалу завидовала и думала порой: кабы муж на нее хоть разочек ТАК посмотрел — все бы горести вмиг забыла! Потому и батюшка Корней смилостивился, принял Татьяну, хоть страшно вспомнить, как бушевал, когда Лавр с Фролом и Андреем привезли ему такой «подарок» — неделю грозился выгнать. А потом… а что потом было? Да ничего…
Однажды Анна случайно подглядела, как Лавр с Таней на заднем дворе сумерничали, обнявшись, будто были не мужем с женой, а возлюбленными. Как он тогда говорил! Гусиную дорогу отыскал на небе, сказывал, что его душа по той дороге летела к Танюше, как птица на юг, что мечтает только об одном, чтобы и после смерти они с ней там на небе встретились… Анна и представить себе не могла, что муж, воин ТАК говорить может. А Татьяна тогда, помнится, зевнула, шлепнула по лбу, да что-то брякнула, вроде как спать хочется, и комары вот заели. Да еще курица рябая что-то на яйцах долго сидит, надо завтра поглядеть — не болтуны ли… Вот и проморгала свою любовь… и не поняла даже, что она делала не так. Сможет ли через столько лет вернуть потерянное? Бог весть.
Следующее утро началось с истошных воплей Сучка. Ничего особо удивительного в этом не было: старшина плотницкой артели всегда высказывался громко, не выбирая выражений, и на все упреки Анны ответствовал не смущаясь:
— Дык, матушка-боярыня, дело наше такое, плотницкое… оно не токмо топор острый любит, но и слово острое, никак без него.
В этот раз, однако, Сучок хватил через край — ругался прямо под окнами девичьей, причем с кем ругался — непонятно, ибо ответов на его скороговорку не было слышно. Анна как раз отправляла девиц на утренние работы в собачий загон и вместе с Аринкой вышла на крыльцо. Голос Сучка доносился из-за угла, от дверей в плотницкую мастерскую, которая располагалась как раз под помещениями девичьей:
— Да сам я пойду, сам! Да куда ж ты меня волокешь?! Отпусти, ирод!
Оказалось, Андрей безуспешно пытался что-то объяснить Сучку и теперь, потеряв терпение, решительно ухватил лысого закупа за шиворот и волок его в сторону ворот. Увидев появившихся Анну и Арину, Сучок просветлел лицом и буквально взмолился:
— Арина, да скажи хоть ты ему… куда он меня тащит-то?! Ты его понимаешь, растолкуй, Христа ради, чего он от меня хочет?! Навязался на мою голову, молчун окаянный! Задавит ненароком, пока поймешь его!
Услышав, как еле достающий ногами до земли Сучок обратился к Арине, Андрей остановился, оглянулся, не выпуская Сучка, кивнул им с Анной и снова было потащил старшину плотников за собой, но тот взвыл с новой силой:
— Да погоди ты! Ну чего вызверился-то?! Пусть вон хоть твоя баба толмачом побудет, не понимаю же я!
При словах «твоя баба» Андрей то ли вздрогнул, то ли коротко передернул плечами, но задержался и опять обернулся в их сторону.
— Конечно, помогу. — Аринка кивнула, присмотрелась к Андрею и повернулась к Анне: — Я схожу с ними? Так оно и правда быстрее получится.
— Иди, — после вчерашнего разговора с Корнеем Анна не сомневалась, куда и зачем Андрей волок Сучка. — А то ведь и впрямь покалечит. Я Плаве скажу, что ты к завтраку опоздаешь; а как поешь, прямо в пошивочную приходи, будем тебе платье подбирать. Ну и поговорим заодно. Андрей, отпусти его! Сам теперь пойдет.
Андрей кивнул, выпустил ворот рубахи воспрянувшего духом Сучка и снова взглянул на Аринку.
— Мы недолго, — уже на ходу обернулась она. — У него тоже сегодня дел много, потому и хочет с утра пораньше успеть.
Сучок с независимым видом слушал их разговор, потирая горло, сдавленное воротом, и улизнуть не пытался, да и потом пошел следом, не споря — ему уже стало любопытно, за каким таким делом Андрей, прежде не замечавший старшину строительной артели, вдруг потащил его из крепости. Кроме того, лысый закуп и так прекрасно знал, кому тут лучше не перечить, но по вредности характера не смог удержаться и только что попытался выкинуть с Немым свою очередную шутку, напоказ «не понимая» его знаков, за что и поплатился. Андрей-то ведь сперва кивком просто позвал Сучка за собой, но тот, скорчив глумливую рожу, под смех артельщиков переспросил с плохо скрытой издевкой:
— Ась? Не расслышал я…
В ответ Андрей, не тратя сил на попытки донести до старшины свою мысль, сгреб его за шиворот и поволок за собой, так что появление Аринки стало для шутника спасением: когда Немой хотел, чтоб его поняли, отвертеться от этого никому не удавалось, и Сучок тут исключением не стал бы.
Не зря Анна надеялась, что задача, поставленная перед ним воеводой на вчерашнем совете, встряхнет Андрея. И в самом деле все происходящее показало, что он вышел из состояния тревожной растерянности, в котором пребывал после громогласного заявления главы рода у церкви, поскольку дело касалось не только его самого, и даже не вновь обретенной семьи, а благополучия всего лисовиновского рода. Вот Андрей и перестал терзаться да маяться сомнениями: раз Корней велел, надо было выполнять. Он и начал выполнять, как все, за что брался — решительно и не откладывая.
Что там на посаде произошло, Анне позже рассказала Арина, не меньше Сучка озадаченная Андреевой целеустремленностью. Как боярыня и предполагала, Андрей велел старшине плотников указать ему самый лучший участок, да не на одну усадьбу, а с запасом, чтобы можно было там со временем поставить еще несколько. Сучок почесал лысину, стал что-то прикидывать, бурча себе под нос нечто хулительное, и наконец указал на пригорок у леса со спуском к самой старице, возле моста на остров. По его словам, там и было самое удобное место для усадьбы: в половодье вода туда не поднимется и дом с погребом не затопит, а лужок заливной можно частью под огород раскопать, а частью пока так оставить. Ну и подход к реке удобный. На самом пригорке жилье со службами свободно разместится, на склонах сад можно разбить, и дорога в посад тот пригорок огибает — подъезд удобный получается.
Андрей предложенное место внимательно оглядел, прошелся вместе с Сучком и Аринкой взад-вперед по пригорку и увиденным остался доволен, после чего передал через Аринку, что отныне тут селиться будут только Лисовиновы, а все прочие — в стороне. И тут же «осчастливил» Сучка требованием поставить здесь же дома и Илье со Стервом — как своим, лисовиновским. А себе велел строить не просто дом, а чуть ли не княжеский терем — с подклетами, светлицей, горницами, высоким крыльцом и прочими радостями. А чтобы ошарашенному строителю понятнее стало, указал на девичью, которую с вершины как раз хорошо видно было. Правда, после возмущенных криков Сучка подумал немного и согласился свои требования уменьшить до разумных пределов. Смущенная Аринка сказала потом боярыне, что это он ее хотел порадовать: знал, что она в Турове жила, богатые хоромы видела, вот и решил, что ей непременно такие же нужны.
Затем Андрей, прихватив слегка опешившую от всего происходящего Аринку, невозмутимо удалился, не считая нужным выслушивать соображения артельного старшины. А у того как раз очень было что сказать, да так, что он примчался скандалить к Мишане. Только вот старшина Младшей стражи, по горло занятый приготовлениями к завтрашнему выступлению в поход за болото, Сучка с его страданиями даже не дослушал, а просто порекомендовал пожелание Немого исполнить «в целях личной безопасности», по его собственным словам.
Оскорбленный до глубины души глава артельщиков (ему даже поскандалить всласть не удалось) в поисках сочувствия кинулся было к Илье в надежде получить в его лице поддержку, ибо обозный старшина уже присмотрел себе место под усадьбу, правда, на противоположном конце посада. Илья почесал в бороде, подумал, но, будучи мужем чрезвычайно понятливым, сумел соотнести вчерашние речи Корнея перед церковью и сегодняшний приступ активности Немого. Так что, к огромному разочарованию Сучка, старшина обозников как раз возмущаться не стал, а на пару с воодушевленным грядущими изменениями дедом Семеном улучил время и наскоро оглядел намеченные участки. Вернулся он совершенно удовлетворенным, поскольку убедился, что новое место не хуже прежнего, а главное — порадовался тому, что его уже по привычке своим, лисовиновским считают. Стерва же так и вообще в крепости не было, да и сам он пока никаких пожеланий насчет будущего жилья не высказывал. Так что плюющийся и орущий Сучок, оставшись непонятым, хочешь не хочешь, а вынужден был смириться.
Еще накануне, перед поездкой в Ратное, Анна с облегчением убедилась, что ее помощница может не только вести себя, как пристало наставнице, но и в одежде знает толк. Для посещения церкви Арина оделась именно так, как надлежало: не бедно, но и не вызывающе; не блестела дорогими украшениями, но и скудным ее наряд не смотрелся. А уж досада ратнинских баб, которые и самой Анне в свое время немало крови попортили, и вовсе медом на сердце легла. Теперь нужно было нанести завистницам решающий удар — одеть Арину в новое платье.
Чтобы добиться задуманного наилучшим образом, надо было и наряд для Арины такой сообразить, чтоб он неразрывно с ее обликом совпал. Причин для этого много имелось: во-первых, Андрея сразить и заставить решительный шаг сделать, ведь Анна, как любая женщина, не могла упустить возможности устроить свадьбу родственника. Кроме того, прожив полжизни в стольном городе, она прекрасно помнила, как преображается любая женщина, когда на нее с преклонением мужские глаза направлены, и необязательно то должен быть любимый. Даже и от посторонних, но восторженных взглядов женщина, пусть самая некрасивая, хорошеет, в силу входит, а наряд ей в том подспорье.
Во-вторых, одетая соответствующим образом Аринка немало помогла бы Анне своим примером девиц отесывать.
Тут, правда, была опасность, что кое-кто из девчонок посчитает такой пример недостижимым, махнет рукой и даже стараться не будет, но старшая наставница рассчитывала на дружелюбный характер своей помощницы и ее умение найти подход к любой из воспитанниц. А уж Анну-младшую, Марию да Прасковью скорее останавливать придется, а не подхлестывать.
В-третьих, Анна не забывала о том, что отроки назавтра уходили в свой первый поход, и намеревалась устроить им достойные проводы, чтобы запомнились на всю жизнь, а в будущем явились примером для подражания. В строящейся крепости было очень мало своих традиций — не воинских, а общих, объединяющих все пока еще невеликое население. Вот боярыня и озаботилась созданием основы для нового обычая, потому что слепо перенять ратнинский не получалось — там каждого воина семья провожала, род, а здесь мальчишки от родителей оторваны, их семья — Академия, сами они друг другу братьями должны приходиться, девицы — сестрами, а наставники — вместо родителей. Оно, конечно, пока что это больше в задумках существовало, но начинать-то когда-нибудь надо.
Было еще и в-четвертых: как всякая хорошая портниха, Анна просто любила свое дело, и наслаждалась, когда представлялась возможность, а пуще того — необходимость отдаться ему, не отвлекаясь ни на что другое. Хоть домашние никогда не препятствовали этому занятию, а свекровь так и вовсе Анну окончательно признала своей, когда, уже после рождения внучек, получила в подарок специально для нее сшитую праздничную рубаху с тонкой вышивкой, а все-таки мужи посмеивались снисходительно, когда Анна с головой уходила в шитье. Разве что один Лавр понимал ее. Стоило же ей однажды заикнуться Фролу, что для нее ткани так же близки и дороги, как для мужей их железки, так он ее не только оборвал — на смех поднял, дескать, нашла что сравнивать, воинскую справу и тряпки какие-то. А сам-то мог часами сидеть, начищая доспех, выглаживая свой меч или даже и вовсе разговаривая с ним, и не считал это зазорным. Да и с одеждой иной раз как дите малое капризничал: под горячую руку мог в лицо бросить приготовленную ему рубаху да обругать, дескать, вышивала без души, не глянется ему, и вообще…
Анна оборвала неприятное воспоминание, возвращаясь к насущной заботе. Как в любом большом хозяйстве, у нее, конечно, имелись холопки, чьей обязанностью в основном было шитье, но делали они, как правило, обыденную, привычную работу, обшивая прочих холопов. А кроме них, совершенно неожиданно для нее, появилась у боярыни помощница, причем из куньевской родни.
Софья была одной из многочисленных Татьяниных племянниц, осиротевших во время захвата Куньего городища. Когда Анна сшила, как поняла по Мишаниным невнятным объяснениям, первое платье да показала его бабам на подворье, то она ожидала чего угодно, только не появления в своей горнице этой ничем доселе не выделявшейся девицы. Анна тогда была удивлена и раздосадована дерзостью новой родственницы — время было позднее, день хлопотный, спать пора, так что если бы незваная гостья, как и прочие, только смотрела завидущими глазами на разложенные по лавкам наряды, то боярыня непременно шуганула бы ее вон, не задумываясь. Только девчонка не дала ей и слова молвить — поклонилась чуть ли не до земли и с горящими глазами выпалила:
— Тетка Анна, сделай милость, научи меня такие же наряды шить — я никогда такой красоты не видывала. Век за тебя… Христа молить буду, — после небольшой заминки закончила она.
Так вот и появилась у Анны и помощница, и первая ученица, и ни разу она об этом не пожалела. Софья была наделена божьим даром во всем, что касалось шитья, да таким, что наставницу свою со временем непременно обещала превзойти. Анна только радовалась за нее, хотя и опасалась временами, как бы не прокляли девку за нарушение устоявшихся обычаев — уж очень неожиданно и ново смотрелось иной раз то, что из Софьиных рук выходило. Уже и сейчас она порой такое придумывала, что боярыня диву давалась и не знала, то ли восхищаться, то ли креститься. Потому и останавливала девчонку, подумать заставляла.
Как-то раз на общих занятиях, когда девицы по очереди читали из Святославова «Изборника», а остальные в это время рукодельничали, Анна обратила внимание, что Софья, как и все куньевские, не блиставшая знанием грамоты, читала не то что медленно, а все больше просто таращилась на страницу — даже встряхнуть ее пришлось. Когда она свое отчитала, передала книгу соседке и, вместо того, чтобы за вышивку взяться, опять застыла, только теперь на ткань в пяльцах уставилась. Сидевшая рядом с ней двоюродная сестра, заметив неодобрительный взгляд боярыни, пихнула ее локтем в бок раз, другой, Софья встрепенулась и часто-часто заработала иглой. А потом показала вышитый рисунок, да какой — все обмерли! На холсте красной нитью был повторен тонкий узор, обвивавший буквицу на странице «Изборника». Анна потом тот кусок с небывалой вышивкой крутила и так и эдак, все голову ломала, к чему бы ее приспособить, и наконец решила, что новому узору на новом платье самое место будет. Хоть и не похож тот рисунок на привычные узоры-обереги, но не может же изображенное в такой книге человеку во вред идти. А Софье сказала, чтобы новые образы не таила, не боялась их на ткань переносить, ну или хотя бы на кусок бересты — до поры до времени, пока место подходящее для того узора сыщется.
Вот с помощью Софьи Анна и хотела подобрать для Арины наилучший наряд, ибо глаз у девки был острый, а нового она не только не боялась, но и стремилась к нему всей душой. Сейчас, получив от боярыни задание — подумать над небывалым платьем для новой наставницы, Софья перерыла все сундуки в пошивочной (Анна довольно быстро дала ей дозволение копаться в запасах ткани) и подыскала тонкое полотно небывалого насыщенного зеленого оттенка. Этот кусок Анна увидела на складе у брата в Турове, а Никифор, довольный прибылью, полученной с помощью Мишани, подарил его сестре без колебаний. Кто красил ткань и как мастер добился такого густого тона, Анна понятия не имела, но со временем хотела повторить — были у нее на этот счет кое-какие свои задумки.
Когда запыхавшаяся Арина появилась в пошивочной, на большом столе уже все было готово к раскрою. На зеленом поле развернутой ткани громоздились куски кожи, вырезанные по размерам и форме деталей нового наряда. Обычно рубахи да прочую одежду свободными шили, разрезая холст на куски нужной длины, ну разве что в подмышках небольшие клинья вставляли, чтобы рукам двигаться удобно было, но новые-то платья точно по фигуре подгонять приходилось, значит, и резать — тоже по фигуре. Такое на глазок, как матери и бабки шили, не прикинешь, только зря дорогую ткань испортишь. Вот и приспособилась Анна форму необходимых деталей сначала на коже нарисовать, а потом вырезать, благо шкур после охоты всегда много, кое-какие из них, не самой хорошей выделки, вполне можно на это дело пустить. Ну не из холста же такие заготовки вырезать, в конце-то концов больно дорогое удовольствие получится.
— Арин, Анна Павловна говорила, ты какие-то кружева сохранила, от порченных огнем платьев отпорола, — обратилась к ней Софья. — Посмотреть бы, может, что для нового подойдет. Принеси, а?
Обычно тихая и незаметная девчонка в пошивочной менялась до неузнаваемости — со всеми, даже со старшими, разговаривала уверенно, как с равными, будто имела на это право. Разве что к боярыне с особым почтением обращалась как к своей наставнице. Самое удивительное, что получалось это у нее не обидно, не смотрелось вызовом или наглостью — тут она тоже была мастером, уступавшим пока что только самой Анне, да и то до поры.
Арина обернулась быстро, благо ее горница находилась недалеко от пошивочной. Принесла небольшой сверток, развернула его — и все трое погрузились в приятнейшее занятие, если кто понимает: перебирали полоски невесомого кружева, связанного из тонких отбеленных льняных нитей.
— Вот эти матушка вязала, давно уже — я еще маленькая была, вот это я сама вязала, себе в приданое, а это вот, — Арина помедлила, разворачивая очередной сверточек, — она из сундука достала, когда меня в Туров провожала, сказала — ее приданого часть.
— Да-а, красота невиданная, — с почтением протянула Софья, осторожно прикасаясь кончиками пальцев к слегка желтоватому от времени странной формы воздушному полотну. — А куда его, такое-то?
Арина вместо ответа взяла да накинула кусок кружева на плечи, и сразу стало понятно — вот оно то, чего не хватало для задуманного платья: воротник непривычной формы охватывал шею, спускался на плечи мягкой волной, прикрывая грудь и одновременно подчеркивая нежный цвет лица молодой женщины.
— Ну-ка, ну-ка, подойди-ка сюда, к столу, — загорелась Анна, — дай-ка я сначала ткань к тебе приложу, а потом уже поверх нее это диво.
Совместными усилиями быстро освободили от кусков кожи один конец полотна, перекинули его Арине через одно плечо, расправили, а потом уже и кружевную отделку приспособили.
— Ой, Анна Павловна, я уже вижу, что делать-то, — завизжала от восторга Софья. — Не эти кожи брать надо, от другого платья, сейчас я достану. — И она кинулась к полкам, на которых в строгом порядке были разложены кожаные заготовки.
— Ну все, Арина, считай, наряд у тебя уже готов, — засмеялась Анна. — Ее теперь отсюда не выгонишь, в трапезную силком вести придется. Не будем ей мешать, пусть пока приготовит все, что надо, соберет платье на живую нитку, там посмотрим, что еще поправить надо будет. Только вот… — мастерица взяла длинную полоску кожи с равномерно нанесенными на нее черной краской черточками, — сейчас мерки с тебя снимем, и пусть работает. Она справится, проверяли не раз. — Анна потрепала по голове зардевшуюся от смущения девчонку, которая уже стояла на подхвате с куском бересты и писалом.
Арина безропотно стояла, поворачивалась, поднимала руки, пока две портнихи — мастерица и молодая помощница — обмеряли ее, записывали, выбирали и раскладывали на ткани куски кож, обсуждая что-то, не вполне понятное для Аринки — уж больно много непонятных слов они сыпали. Анна заметила ее удивление, усмехнулась:
— Это что! Ты бы видела, какое у меня лицо было, когда мне Мишаня объяснял, как это все должно выглядеть…
— Как — Михайла? Он-то откуда знает?
— Сказывал, на торгу в Турове книгу одну видел, латинскую, про охоту, а в ней картинки были, изображающие мужей и жен в чудных нарядах.
— Надо же, отрок, а на такие вещи обращает внимание.
— Ну не скажи, мужи иной раз почище жен за нарядами следят, за своими, конечно, — смеясь, уточнила Анна. — Да ты и сама небось видала. Есть такие, которым все равно что надеть — дескать, прикрыто тело и ладно; а иные себя холят — не всякая баба о себе так заботится.
— Да что там видала — мой Фома таким был, — Арина прыснула в кулачок, как девчонка. — Сидит иной раз перед зеркалом, то так повернется, то эдак, бороду свою по волоску подстригает, да еще и морщится, что никак ровно не получается.
Обе женщины переглянулись с понимающими улыбками, и Анна вспомнила, как однажды она случайно подглядела за батюшкой Корнеем: дверь в горницу открыта была, а она за каким-то делом заглянула к нему. Суровый воевода сидел за столом боком к ней, пристроив перед собой начищенное блюдо, и причесывался: разделял волосы на пробор и, недовольно бурча что-то себе под нос, перекладывал гребнем то три волосинки справа налево, то пять — спереди назад. Она тогда не стала его тревожить, но зрелище то запомнила: уж очень явственно поняла тогда, что Корней в молодости хорош был. Правда, никогда не рассказывала об увиденном, ну и сейчас не стала.
— …А картинки тогда Мишаня, какие смог, запомнил, да мне потом и обсказал, а уж остальное мы сами додумали. Ох и мороки было. Ну так оно того стоило, да, Софьюшка?
Софья в ответ только невнятно промычала что-то, повернувшись к старшим женщинам спиной, в очередной раз перекладывая разложенные на полотне куски кожи странной формы и отмечая что-то заточенным угольком.
— Все, теперь с ней говорить без толку, пусть делает, что задумала. Пойдем-ка, пока десяток наш с Артемием занят, поговорим у меня — есть о чем, сама знаешь.
— Садись, разговор долгий будет и не самый приятный. — Анна кивнула Арине на скамью возле стола, села сама, задумалась, подбирая слова. Не потому что хотела что-то утаить — не в том дело, понимала, что для ее собеседницы сейчас нет ничего важнее. Даже вчера, когда, почитай, все Ратное думало только про добро, что Корней Андрею выделит, она, похоже, видела лишь своего ненаглядного.
— Вижу, давно у тебя вопрос на языке вертится, с самого первого дня. Отчего же не спрашиваешь?
— А ты меня в первый день слушать захотела бы? — вопросом на вопрос ответила Арина и улыбнулась, как будто желая смягчить свои слова. — Ответила бы?
— Ну так это как вопрос задать, сама понимаешь. Хотя ты права — сейчас я уже и без твоих слов понимаю, зачем тебе это, вижу, что не попусту любопытствуешь. Но все-таки: что именно тебе знать надо? Спрашивай, что хотела.
Арина серьезно кивнула и, будто только того от боярыни и ждала, задала мучивший ее вопрос:
— Отчего Андрея, лучшего воина, у вас, в воинском поселении, за человека не считают? Что не в его увечьях дело, я поняла. Даже вы, родня его, по первости на меня как на чудо какое-то смотрели. Корней Агеич даже в колдовстве заподозрил, а теперь вон чуть не силком нас к алтарю тащить готов, и меня, чужачку, дочкой назвать пообещал, коли… коли Андрея осчастливлю! — При последних словах Аринка на миг запнулась, словно с трудом проговаривая их или вспоминая что-то малоприятное, связанное с ними. — И почему все бабы в Ратном, с кем я ни говорила, от Андрея в стороны шарахаются, будто он нечисть какая?
— Умеешь ты спрашивать, — усмехнулась Анна, — одним махом все определила.
— Ты дозволила, — слегка пожала плечами Аринка, — вот я и осмелилась.
Анна с интересом рассматривала собеседницу. Да-а, не проста! Что умна и наблюдательна, сразу понятно стало, но ведь и другого у нее не отнимешь: свое место хорошо понимает. Лишнего не позволит, но и своего не упустит. Вот и сейчас как равная держится — без подобострастия, хотя и с уважением… Нет, старшинство Анны бесспорно признает, да иначе и быть не может, но в остальном… Ведь и в самом деле во многом на равных они были: обе дочери купеческие, в одном кругу росли, воспитание похожее получили, в одном городе жили, овдовели обе. Только жизненный опыт разный приобрели, ну так это даже и интереснее. Временами боярыня ловила себя на мысли, что у этой молодой вдовы она и сама многому научиться может, и не зазорно ей то. И впервые за много лет ей было легко и просто разговаривать — как с давней подружкой.
— Знаешь, а ведь я не хотела отпускать Мишаню в эту поездку, боялась, что не оправился он еще после ранения. — Анна начала издалека, словно ей нужен был разбег. — А сейчас вот довольна, что не стала держать его. Андрей-то только из-за Мишани тогда поехал. И рада я, что нашлась наконец баба, которая его поняла и которую он сам оценить смог. Не только у меня — у батюшки Корнея за него тоже давно душа болит, да сделать ничего было нельзя. Бабы его осудили, от общества отринули, и только баба могла ему помочь, но такая, от которой он ту помощь сам принять согласится.
— Не понимаю, — задумчиво, будто про себя проговорила Аринка. — Я его глаза видела, и душу в них, только скрыта она глубоко, словно спрятана ото всех, и даже от него самого. И как это у вас ни одной бабы не нашлось, которая бы его понять попыталась?!
— Да дело тут вот в чем… — Анна устроилась поудобней, взяла по привычке в руки какое-то рукоделие, но тут же отложила и начала рассказывать:
— Перво-наперво отвечу тебе на то, что легче всего объяснить: отчего такого воина, как Андрей, у нас, в воинском поселении, как ты сказала, за человека не считают. Сама же знаешь, что не только у нас, но и в других местах зрелый муж, не имеющий детей, неполноправен. Кое-где с такими обходятся еще и посуровее, чем у нас, и ничего удивительного в том нет — пустоцвет. А вот отчего с ним приключилась такая беда, что не имеет он ни жены, ни детей, уже иной разговор. Только сразу хочу тебя предупредить: история давняя, меня тогда в Ратном еще не было, так что многое знаю с чужих слов. А чужие слова, сама понимаешь… Это первое.
Второе. Есть в Ратном нечто, чего бабам знать не положено — мужские воинские тайны. Считается, что и не знаем. — Анна усмехнулась. — Хотя опять же сама понимаешь… Правда, одно дело знать, а другое — свое знание на людях выказывать. Скверно это у нас кончается, очень скверно. Были случаи. Поэтому сейчас от меня услышишь — и все. В другой раз я с тобой и разговаривать об этом не стану, даже вид сделаю, что не понимаю, о чем речь. Не удивляйся и не обижайся. А к другим с этим разговором подходить…
Арина раскрыла было рот, чтобы пообещать, но Анна движением руки велела ей молчать — дескать, поняла, что от тебя требуется, и ладно.
— Ведомо тебе или нет, и спрашивать не буду, но с давних времен, еще до принятия креста, воины у славян воспитывались в особых слободах под присмотром жрецов Перуна. Женщины туда не допускались ни под каким видом, и что там творится, знать им было не положено. Наказание за нарушение такого правила только одно — смерть. Здесь у нас, в Погорынье, такая слобода тоже была. Вернее, я так думаю, что была. Сейчас, похоже, нет. Во всяком случае, новиков мы воспитываем у себя в Ратном. Только вот думаю я… — Анна помолчала, а потом сочла нужным пояснить: — Есть у меня причины так думать, какие — не скажу, но есть. Так вот: думаю я, что Андрей один из последних, а может быть, и самый последний выученик такой Перуновой слободы. Забрали его из семьи еще мальцом совсем, а вернулся он в Ратное уже новиком, да еще каким! Никто из ровесников ни силой, ни ловкостью, ни воинскими умениями сравниться с ним не мог.
Казалось бы, только гордиться да радоваться, но беду свою он в себе принес именно оттуда. Ты когда-нибудь видела отрока или молодого мужчину, который долгое время прожил среди мужей и с женщинами никак не общался?
— Нет, не видала.
Анна помолчала, подбирая слова, потом продолжила вроде бы совсем о другом:
— Как девицы на посиделках язвят да над сверстниками насмехаются, ты не хуже меня знаешь. Но не со зла, а чтобы внимание к себе привлечь, так ведь?
Аринка молча кивнула. Слушала она сосредоточенно, казалось, не только ушами — всем телом своим рассказ Анны впитывала.
— А теперь представь себе отрока, на любые поносные слова привыкшего отвечать ударом кулака или, того пуще — хвататься за нож. Он же понятия не имеет, что на слово словом же ответить можно, не приучен. Ну нет у мужей такого в заводе — обидные слова на ветер бросать. А тут девки, с ними драться-то не будешь. И что ему делать? Только смолчать и уйти. Это воину-то? Уйти — значит струсить. И так раз за разом, потому как естество свое берет, тянет его к девкам. А они знай себе стараются — приметили уже, нашли себе игрушку. И сверстники, которых он в воинском деле на голову превосходит, тут же вместе с девками над ним смеются.
И старейшины наши… — Анна зло прищурилась. — Умные-умные, а только масла в огонь подливали! Нет бы сразу разобраться, что не так да как это уладить можно, а они только и придумали, что стали самому Андрею в уши дудеть: «Все зло от баб, волос долог — ум короток; курица не птица, баба не человек, над честным мужем возвеличиться им самая сласть. У честного воина с ними только один разговор: косу на кулак намотал, подол вздел и… осчастливил»… — Анна аж ладонью по столу от досады хлопнула. — Это они так из него воина делали, чтоб размазней не был. Сделали… Он на девок и вовсе смотреть перестал как на людей, а тех, свистушек, это еще больше подстегнуло! Знаешь ведь, как допечь можно хиханьками-хаханьками да шепотками за спиной.
— Досталось ему, бедному, — не удержалась Арина.
— Верно, досталось. Ну и не удержался, начал свое зло на парнях срывать. Те-то, хоть и побаивались его, но язык на привязи тоже не держали. Тут уже и до серьезных драк доходило — разнимать не успевали. Да много там чего накопилось, я всего и не знаю. Слышала только, как бабы шептались, дескать у Люта глаз черный, на какую девку или бабу глянет, та бесплодной остаться может. Только болтовня это все пустая, — спохватилась Анна, — сколько раз он на меня смотрел, а деток-то у меня пятеро. Так что наговаривают на него бабы, свою же вину ему простить не могут: те, кто его тогда смешками изводил, сейчас у колодцев про него шепчутся. Иные уж и большухами стали, а все туда же. Был бы он перед ними виноват, может, давно и забыли бы, а тут… Ведь тяжелее всего простить не того, кто тебя незаслуженно обидел, а того, кого ты сам. А его не просто обидели — судьбы лишили. Кто по дурости, кто из зависти. — У Анны зло сузились глаза. — Они бы и Мишаню моего так же смяли, кабы за ним род не стоял и дед в силу не вошел! Не любят его в Ратном. Остальные его сверстники с ним и близко не сравняются, он не просто в чем-то лучше, а всех превзошел. Казалось бы, чего еще надо-то? В воинском поселении такого парня привечать должны, ан нет! Уж очень он ото всех отличен, а такое стерпеть трудно.
Рассказывая о сыне, боярыня разгорячилась и остановилась, только заметив, что уже и кулаком по столу пристукивать стала. Посидела, помолчала, успокаиваясь, и продолжила:
— В общем, когда спохватились — поздно уже было. Знаешь небось, как по весне лед на реке незаметно подтаивает: то спокойно по нему ходят и ездят — и ничего, держит, а потом вдруг, будто ни с того ни с сего, ломается разом и все сносит. Вот Андрей как у ледохода на пути оказался, и закрутило его, да так, что по сей день не отпускает…
— Видела я такое, — задумчиво кивнула Аринка. — Ну так это стихия природная, а тут-то, чай, все ж люди были. Куда же они свое разумение подевали-то?
— Ой, не скажи, Арина, не скажи. Если нас, баб, разъярить, то мы страшнее любой стихии будем, даже и по отдельности. А уж в толпе-то… Все мы тихие, кроткие да послушные, но если в раж войдем, то такого наворотить можем, что сами потом диву даемся — где наши головушки были да как нам теперь с этим жить? А тогда бабы на него очень сильно ополчились: кто за всамделишные обиды собственных детей неприязнь затаил, кто оговору поверил — сейчас уже и не разберешь.
— Да как же так-то? — возмутилась молодая женщина, а Анна невольно залюбовалась на нее: разрумянилась, глаза горят, еще чуть и подхватится с места, побежит прикрывать своего ненаглядного от всех напастей сразу. — Ведь живой же человек, с живой душой! Ему же больно!
— Вот и свекровь моя так же говорила, только безтолку. Она и мужу тогда рассказала, вмешаться попросила — ведь о воине речь.
— И что сотник?
— Он только удивился — мол, а что случилось-то? Все хорошо, воин справный, а что девки от него шарахаются, так мало ли что этим дурам на ум взбредет… проучить виновных хорошенько хворостиной — и все наладится. И только когда дошло дело до того, что Андрея никто в свой десяток брать не захотел, вот тогда только Корней и спохватился.
— А это-то почему? Мне же все говорили, что такого воина, как Андрей, еще поискать надо.
— Ох, Арина! Хоть и говорят мужи, что баб слушать нельзя, однако же слушают. Вот и накуковали обиженные бабоньки своим мужьям… А еще, мне кажется — никто из мужей не признается в том никогда, конечно, — но они и сами его взгляда побаиваются.
— Да, я замечала, что в лицо ему взглянуть вроде как опасаются. Я все удивляюсь — отчего это, ведь не урод же он какой. Если б не шрамы, так совсем красавцем был бы! — Арина и думать забыла уже про смущение и больше своих чувств не скрывала.
— Есть тому причина. И опять, как назло, без девок не обошлось, — досадливо поморщилась боярыня. — Раздразнили они как-то отроков, а те от большого ума затеяли между собой терпением мериться: кто большую боль вытерпит и лицом не дрогнет. А в таком возрасте, да еще перед девками, они ж удержу не знают! Андрей это состязание выиграл, дольше всех терпел, лицом не дрогнув, но в конце сомлел. Откачали его, но лицо так неподвижным и осталось, и сделать ничего нельзя, говорят. Настена наша старалась, как могла, — все без толку. Но зато дар в нем открылся — ворога взглядом давить. Даже зрелые мужи, если заранее о том не знали, в учебной схватке с ним терялись, случалось, и оружие роняли. Наставники-то обрадовались — такой воин вырастает! Надо этот дар развивать, пестовать! Развили… чтоб их самих всех перекосило!
Охрипнув от долгого рассказа, Анна встала из-за стола, подошла к двери, возле которой на лавке стояла прикрытая бадейка с водой, зачерпнула ковшом, отпила немного. Заново переживая свое давнишнее возмущение, с силой опустила ковш на крышку бадейки и отскочила, обрызганная остатками воды: «Ах ты, Господи!..» — Отряхнула брызги с юбки и снова села за стол.
— Ну и чего ваши бабы добились? Кому от этого лучше стало? Мало радости все время стеречься да шарахаться от него… — Арина теперь сидела, облокотившись на стол и обхватив голову руками, в глазах — боль, злость, а главное — решимость.
— Да какая уж тут радость, — хмыкнула Анна. — Как поняли, что натворили, сами себе не поверили, да только пролитого не подберешь. Стихия, одно слово. Знаешь, я вот думаю, если получится у тебя пересилить шепотки да косые взгляды, наперекор им Андрея счастливым сделать, так все Ратное с облегчением вздохнет… хоть не все и осознают это, даже мужи. Вернее, они-то в особенности — уж им-то совсем ни к чему признаваться, что дурная бабья воля сильнее них оказалась. И еще, — боярыня внимательно поглядела на Арину, кивнула сама себе, это тебе тоже знать надобно, хотя дело и прошлое. Когда Лют в свой первый поход пошел, то воин и в самом деле знатный оказался, но что он с полонянками творил!.. Зрелых мужей с души воротило. И не было там баб, чтобы сплетню про то разнести, но кое у кого из мужей языки оказались не короче…
Анна брезгливо поморщилась, опустила голову и с недоумением уставилась на свои руки: кулаки сжались так, что ногти в ладони врезались. С усилием выпрямила пальцы, подула на покрасневшие ладони и продолжила:
— Потом вроде успокоился, но с тех пор и вовсе как отгородился ото всех, угрюм стал, нелюдим, вот только батюшке Корнею предан, как пес, да Мишане теперь моему… Я думаю, оттого, что он в нем себя видит и от своей судьбы его уберечь хочет… А баб он с тех пор близко к себе не подпускает, на дух не переносит. Да и живет… жил, — поправилась боярыня с улыбкой, — пока вот вас не встретил, словно одним днем. Только нас и признает за своих, но тоже обвык не сразу. И у меня за него сердце болит, как за родного. Разве жизнь это для мужа? Ни семьи, ни детей… А тут вдруг ты появилась… Главное, что он сам к тебе потянулся. Ясное дело, тревожно нам поначалу было — нельзя ему ошибиться… нешуточной бедой могло обернуться. Так что теперь в твоих руках помочь ему самого себя обрести.
По лицу Арины заметно было, что она все услышанное приняла близко к сердцу, но не испугалась — видно, ждала чего-то подобного и сейчас молчала, будто слова подбирая. Может, и сказала бы чего-нибудь, но тут в горницу постучались. Анна недовольно взглянула на дверь:
— Что там еще?
В дверях стоял отрок дежурного десятка, еле дух переводил, видно, бегом бежал.
— Бабы ратнинские прибыли, матушка боярыня! — с порога сообщил он Анне. — Телеги на той стороне стоят, отроки за ними уже и паром отправили. Меня послали тебя упредить…
К удивлению Анны, пополнение женского населения крепости оказалось более значительным, чем ожидалось — у парома стояли аж три телеги. В одной, управляемой мальчишкой-холопом, как и обещал накануне Илья, прибыла Ульяна.
Второй телегой правил хмурый Демка, рядом сидела Татьяна. Что заставило ее, несмотря на беременность и не очень хорошее самочувствие, приехать в крепость, было понятно — наверняка за сына все еще волновалась, да и про предстоящий ему первый поход не могла не думать — а как матери сына не проводить? Помимо всего прочего, она наверняка еще хотела и с Анной поговорить, потому как вряд ли Корней в подробностях рассказал ей про свою задумку с усадьбой для Андрея и его подопечных, а разлюбезные родственницы непременно уже извели ее вопросами да домыслами.
Третьей же даже не телегой, а подводой, доверху нагруженной всяким скарбом, правила статная румяная баба — Верка, жена наставника Макара. Рядом с ней примостилась похожая на мать быстроглазая светленькая девочка лет одиннадцати — ее дочь Любава. Вот их-то Анна совсем не ждала так рано. Правда, Макар накануне упоминал, что перевезет на днях свое семейство в крепость, и даже, по примеру Ильи, давно выгородившего в одном из складов временное жилье для себя и Ульяны, начал готовить для своих какую-то каморку, чтобы как-то перебиться до тех пор, пока будут достроены первые дома для наставников. Собственно, как подозревала Анна, именно стремление попасть в число первых поселенцев и подвигло Верку на переезд. Баба она была не глупая и не злая, работящая, к тому же сметливая и очень деятельная. Единственный недостаток — язык у нее чистое помело, первая соперница ратнинской Варваре по части сплетен, за что и получила от баб прозвище Говоруха, на которое, впрочем, ничуть не обижалась, а носила его с гордостью.
Пока жены остальных наставников сомневались, прикидывали и оттягивали переселение в крепость до окончания страды, Верка сообразила, что всем сразу домов может и не хватить, и что последним, скорее всего, достанутся не самые лучшие, вот и поспешила с переездом. Да и жили они в Ратном тесно — трое братьев с семьями на родительском подворье ютились. Макар после увечья в обозники перешел, а братья его ратниками оставались. Видать, не сладко его семейству там приходилось, хотя уж кто-кто, а Верка себя в обиду снохам не давала, на все Ратное иной раз скандалы гремели. К тому же с детишками им с Макаром не везло, умирали во младенчестве, словно какое-то проклятие над ними висело, одна Любава вот и осталась, рядом же с многочисленными племянниками это вдвойне обидно было. Несмотря на все эти несчастья — увечье мужа, смерть пятерых детей и трудные отношения с родней, Верка никогда не теряла присутствия духа, говорливости и живости характера, выставляя их напоказ, будто щит, от всех горестей. Вот и сейчас чуть ли не с середины реки до встречающих стал доноситься ее голос, время от времени срывающийся на хрипотцу — видать, с самого Ратного бабонька не умолкала:
— …А на урожай нынешний пусть и не зарятся! Я поболе этих коров в поле упиралась. Заело их, вишь, что теперь не на ком ездить будет, самим больше вкалывать придется. Ниче! К дядьке Аристарху пойдем, пусть он по справедливости рассудит… А крынки мои да холсты они бы прибра-али, знаю я их… глаз-то на них уж положили, меня не проведешь. Я ж одна того полотна за прошлую зиму наткала больше, чем эти лежебоки! Они на него и рассчитывали. Нетушки! Привыкли помыкать нами, пусть сами теперь постараются!
Судя по всему, Верка излагала историю своих взаимоотношений со снохами уже не по первому разу, потому что попутчики ее выглядели совершенно очумевшими. Только у Демьяна желваки на скулах перекатывались, но прерывать старшего, да еще при матери, он не смел. Впрочем, Верка и сама заткнулась и принялась с любопытством озираться, когда ее подвода проехала ворота крепости. Макар, слегка обалдевший от внезапного приезда семейства и озабоченный тем, что жилье для них еще не готово, встретил жену недоуменным вопросом:
— Вер, что ж ты как снег на голову? — Он растерянно оглядывал подводу: и крынки-бадейки-корыто там были, и какие-то укладки, мешки и короба с разным добром. — Да чего ты все приперла-то сюда? Говорил же тебе — не тащи пока все горшки, успеется. Ну куда мы все это сейчас растолкаем?
— Как же, успеется! — фыркнула Верка, упираясь кулаками в бока. — Получишь потом у них… Ты ж сам сказал — как соберешься, так и приезжай. Вот мы и собрались… А чего тянуть? Наслушалась я за это время, хватит! А вчера, как ты сказал переезжать нам с Любавой сюда, не дожидаясь конца страды, да сам уехал, снохи та-акой гвалт подняли! Их бы воля — выставили бы нас за ворота в чем мать родила да с одним туеском пустым! Щас у меня! Не дождутся! Я у них свое отбила! Они ж, как узнали, что мы теперь же отделиться хотим, прям осатанели от жадности! Да еще боярин при всех у церкви сказал, что Немому долю выделит… Чего я только не наслушалась — и приблуды мы, и у них из милости живем, мол, неча на Лисовинов равняться — это Корнею вольно добром раскидываться, у него немерено… А то ты в обозе мало привозил! Корнею Агеичу на выручку твои братья тогда не пошли — побоялись, своих дур послушали, а ты с обозом поехал! И долю свою получил с Куньева, а они облизнулись только! Вот попомни мои слова — еще будет дело, когда по осени хозяйство-то основное делить начнем! Эти вороны уже сейчас деверям каркают. Да те и сами смотрят ворогами…
— Хватит! — рявкнул наконец Макар — не столько со злостью, сколько стараясь перекричать звонкий Веркин голос. — Это тебя не касаемо, с братьями я сам разбираться буду… А вот жить вам пока негде. Я ж не думал, что ты так сорвешься.
— Да что ж нам, назад теперь ехать, Макарушка? — испуганно округлила глаза его жена. — Мы-то по тебе тоже соскучились…
— Они пока в девичьей с дочкой поживут, Макар, — разрешила недоразумение Анна, подходя к супругам. — Места там хватит. А подводу с добром пристроишь где-нибудь у мастерских. До того как усадьба вам готова будет, там и постоит — у нас ничего не пропадет. Что приехали — хорошо, мне помощницы нужны, — боярыня обратилась к Говорухе: — Все равно у печи тебе стоять незачем, в трапезной накормят. Как раз сейчас обед и будет. Стирают у нас холопки — на всех, а вот ты тогда шитьем да штопкой займешься. Пару холопок я тебе выделю, а что да как — сама разберешься. У нас тут жизнь общинная, привыкай.
— Спаси тя Христос, Анна Павловна! — с чувством сказала Верка, кланяясь боярыне. — Да я… Да только скажи! Где тут твои холопки нерадивые?!
— Ты с дороги-то охолони, вещи разбери да в горнице устройся, — не дала ей разбежаться Анна. Поглядела на Веркину дочку, хоть и вцепившуюся в мать, но озиравшуюся без особой робости. — А дочку твою… Любавой ее зовут? Так вот, Любава при девках будет. У нас тут по крепости ребятишки без пригляду не бегают, даже Елька моя да Аринины младшие сестрицы при девичьем десятке теперь состоят и со старшими по мере сил занимаются.
— Ой, мама моя! Любань! Ты слыхала? При боярышнях будешь! А занятия, что, и воинские есть? — Верка встревоженно поглядела на Анну. — Неужто вы и правда девиц мечом махать обучаете? Я-то думала, Варвара брешет, что у вас девки с отроками в поле на равных бьются до крови… Да Любавушка моя мала еще…
— Вер, ну что ты Варькину дурь повторяешь? — поморщилась Анна. — Какие мечи? У нас отроки пока не опоясаны, а уж кто девкам-то даст? За одну такую мысль батюшка Корней всех бы разогнал! Из самострелов они стреляют, верхом ездить учатся да грамоте. Разве есть в этом дурное?
— Ну телесная крепость никому не лишняя! Да и бабы боевые у нас всегда в цене были, чай село-то воинское! — хохотнула Верка, заметно успокаиваясь после слов Анны и с откровенным любопытством косясь на стоящую неподалеку Аринку. — Учись, Любава! Ты у меня не робкого десятка, тут ко двору придешься. И жениха тебе справного сыщем, не как у этих дур ратнинских, что от зависти тебе нынче утром языки из-за плетня показывали да рожи корчили. Я ж тебе и толкую — плюнь на них и разотри! Подумаешь — дразнились, зато им там путных женихов не видать как своих ушей, если только что от михайловских девок заваляется!
Говоруха снова перевела взгляд на Анну:
— Да я сразу так и подумала — брешут Варька с Лушкой! Им бы только языком мести по селу, — закивала она, будто не сама только что про мечи совершенно серьезно вопрошала. — До чего у нас в Ратном бабы языкатые! Как накинулись на меня всей толпой вечером у колодца — насилу от них отбрехалась! Ну ниче, я им тоже выдала! — самодовольно хмыкнула она и пояснила: — Больше, конечно, своим снохам — они громче всех орали. Ну так я и напомнила, как девери за их юбками отсиживались, когда другие в Куньево за добычей ходили. А то обозом они нас попрекают! Макар-то мой до ранения воином удалей братьев был, оттого и ранили, что за чужими спинами не хоронился! Он и в обозе поболе привозит, чем их губошлепы с боя берут… А уж как мы отъезжали, такой визг подняли! За тюки хватались, проверить хотели, не прихватила ли лишнего… Как же! У них прихватишь — свое насилу отбила.
Чувствовалось, что Верка сейчас пойдет на очередной круг, рассказывая историю своего отъезда из Ратного уже Анне, поэтому та поспешила прервать столь красочное повествование:
— Ладно, Вер, мне это знать без надобности. Ты пока прикинь, что тебе с Любавой из вещей на первое время потребуется, а я распоряжусь, чтобы вам место для жилья указали.
Вея с Ульяной сговорились сразу же после обеда отправиться на посад, чтобы своими глазами наконец увидеть, где им отныне жить предстоит, оценить, что там уже построено (или хотя бы размечено) и что они, со своей стороны, могут там сделать. Туда же собиралась и Верка, ничуть не растратившая своей живости; а Макар, не иначе как с ее подачи, не растерялся, нашел время переговорить с Сучком и застолбил за собой тот участок, на котором раньше Илья собирался строиться. Так что и ей на посаде нашлось чем заняться. Ну хоть бы просто впечатлений набраться — она от нетерпения только что не подпрыгивала, как Анька-младшая. Видать, при всем напоре и умении постоять за себя, жизнь на одном тесном подворье с недоброжелательно настроенными снохами и ее изрядно измотала, как бы она ни хорохорилась.
Татьяна, не отдохнув с дороги, захотела увидеться с Кузьмой — тот ведь и в церковь в воскресенье не приезжал: в последнее время оружейный мастер Младшей стражи и в трапезную не ходил, так был работой завален, даже миску с едой ему помощники приносили.
Кузню Татьяна нашла по звуку — этот шум она знала хорошо и ни с чем бы его не спутала. Вошла и растерянно замерла на пороге: сын, голый по пояс, в кожаном фартуке, стоял спиной к ней у наковальни рядом еще с двумя отроками и не оглянулся — так был занят. Впервые Татьяна видела его за работой одного, без отца, и поразилась, насколько же они похожи друг на друга, даже со спины. Нет, сын, конечно, немного похлипче пока, не нажил еще мужской мощи, которой отличался Лавр, заматеревший от работы с тяжелым молотом. Сколько раз за прошедшие годы она вот так заходила в кузню и утыкалась глазами в обнаженную, блестящую от пота спину мужа… Поначалу она пыталась привлечь его внимание нехитрой лаской, прижимала ладони к разгоряченной коже, но он чаще отмахивался, чем откликался, занятый со своими железками. На смену желанию со временем появилось упрямое возмущение: «На молот свой чаще глядит, чем на жену», а потом и оно ушло, осталось равнодушие, да изредка — вспышки раздражения. Сейчас, правда, она это раздражение подавила: не муж перед ней был, а сын — выросший, резко возмужавший, но все-таки ее дитя… Татьяна удовлетворенно вздохнула и шагнула внутрь.
Только тогда один из отроков заметил ее появление и что-то сказал Кузьме. Тот обернулся, коротко улыбнулся матери, передал свою работу помощникам, проследив, все ли делают как надо, и наконец подошел к ней. Она вглядывалась в его лицо и с неожиданной для себя горечью узнавала черты Лавра. Даже, пожалуй, и не черты, а вот это выражение досады, что его отвлекают от дела, от железок этих проклятых. Только Кузя пока еще пытался свои истинные чувства скрыть, а Лавр уже давно себя этим не утруждал.
— Выйдем на улицу, Кузенька? — робко попросила Татьяна, расстроенная таким приемом. Она-то на другое рассчитывала, помня сына совсем еще недавно ласковым и веселым мальчишкой.
— Да некогда мне, мам! — Кузьма хоть и изображал почтительность, но было видно, что не терпится ему к наковальне вернуться. — Дело у тебя ко мне или как? — и торопливо объяснил, сообразив, что его вопрос прозвучал не слишком любезно: — Прости, не могу я сейчас. К завтрему надо успеть все доделать. Вот проводим ребят, тогда полегче будет, а так нам бы до темноты управиться, — подумал и добавил: — Ты не думай, я рад, что ты приехала, соскучился очень. Но правда, некогда мне.
Вот и поговорила. Ну да, занят он. И Лавр все время занят. А Кузьма весь в отца уродился. С трудом скрывая внезапно подступившие слезы — от обиды сразу за все: и за уже привычное равнодушие мужа, и за едва наметившееся, но такое же, как и у Лавра, неумолимое безразличие в глазах сына, Татьяна пошла прочь.
Только на улице, когда остался позади кузнечный грохот, она расслышала звуки рожка, пошла них и увидела стоящего посреди крепостной площади мальчишку — тот наигрывал что-то непонятное, но бодрое. К Татьяне откуда-то со стороны, она и заметить не успела откуда, подлетела младшая дочка Дарены Пригода — ее при крещении Прасковьей нарекли. Бойкая девка и в Ратном быстро освоилась, частенько с дочерьми Анны задиралась, а тут и вовсе Татьяне свою мать напомнила: смотрит решительно, глаза дерзкие, заговорила покровительственно… Хотя, наверное, это просто показалось — ну все здесь было какое-то не такое, раздражающее и неприятное. А племянница, оказывается, всего-то и хотела обедать позвать:
— Тетка Татьяна, боярыня велела мне показать тебе трапезную да на обед проводить. Пойдем, холопки уже небось на стол накрыли.
К трапезе грешно опаздывать — вовремя пришли. В большой, прямо-таки огромной кухне от печи к столу и обратно метались холопки, что-то накладывая, нарезая, помешивая. Жар, духота, гам. За тонкой стенкой помещение поменьше, где трапезничают бабы и девки. Там тоже жарко, но не так шумно, хотя девок аж полтора десятка. И вроде бы девчонки все свои, родные — привыкла уже к ним за несколько месяцев, но тут и они какие-то другие, и не поймешь, что не так, как дома: вроде бы точно так же шушукаются потихоньку, локтями друг дружку подталкивают да посмеиваются. Нет, не понять… А ведь когда-то она сама в отеческом доме вот так же с двоюродными сестрами хихикала да перемигивалась, пока строгая мать или Дарена, еще не бывшая тогда большухой, но уже вполне уверенно распоряжавшаяся на правах старшей снохи, не грозила пальцем.
И обед не такой — хотя что там другое-то может быть, вся пища знакомая. Правда, сытно кормят, ничего не скажешь, а вот привкус у еды непонятный. Или это усталость с дороги о себе знать дает?
После обеда Татьяна, к огромному облегчению Анны, не имеющей сейчас времени заниматься с гостьей, по совету Веи прилегла отдохнуть в отведенной ей горнице. В ее положении и при слабости здоровья дорога из Ратного, да еще в сопровождении Верки Говорухи, была не простым испытанием. Поспать, однако, не удалось — мешал постоянный шум на улице. В Ратном, в усадьбе Лисовинов, днем тоже тихо не бывало — от такой толпы молчания не дождешься, но там все звуки были обыденными, какими-то домашними, а здесь… В крепости, да еще накануне похода, стояла непривычная для Татьяны суета. Отроки носились с поручениями, перекрикиваясь на ходу, а разыскивая нужного человека, который неизвестно где находился, предпочитали орать его имя как можно громче в надежде, что он услышит и откликнется. Где-то отчаянно матерился так и не унявшийся с утра Сучок, гремели своим инструментом плотники, со стороны кузни раздавались удары молотов, тут же ржали кони, собаки лаяли… Словом, крепость издавала такое количество разнообразных звуков, что все это сливалось в мощный гул и могло просто оглушить непривычного человека.
Так что отдохнуть как следует не удалось: полежала недолго, ворочаясь с боку на бок и прислушиваясь к себе — все ли с дитем в порядке, не приведи, Господь, опять скрутит, Настену отсюда не дозовешься. Но нигде ничего не болело, не тянуло, а в одиночестве в пустой горнице опять подступала тоска и поднималось раздражение на эту дурацкую крепость, на суету и беготню, на все здесь происходящее, будто оно ей враждебно. Не что-то определенное, а все разом. Обычно Татьяна не была столь мнительна и плаксива, но в эту беременность на нее как будто накатывало что — и мысли появлялись странные, горькие, и из-за малейшего пустяка слезы, вот как сейчас, сами вскипали, и обида порой настигала, да такая, что не могла своих чувств сдержать. Иной раз и сама себе противна становилась, понимала, что выглядит это со стороны пустой блажью, а от того еще больше расстраивалась. Настена успокаивала, говорила, что такое бывает иной раз в тягостях, словно у бабы весь разум и терпение куда-то деваются, просто пережить надо, потом все наладится. Татьяна и сама это знала, но сопротивляться сил не было. Вот и сейчас: лежать да думать — до слез себя доведешь, ходить — устанешь быстро. И то, и другое для ребенка вредно, и что тут выбрать — непонятно. Так что полежала чуть-чуть, подышала медленно, размеренно, как Настена учила, успокоилась немного и встала — что толку лежать-то, да и не приучена разлеживаться, дела всегда найдутся, тем более здесь, да перед походом.
При мысли о походе (чтоб ему неладно было — удумал батюшка Корней незнамо куда детей посылать) Татьяну как подбросило — а тесто на провожальные караваи поставить не забыли? Тут у Анны столько хлопот, что немудрено и упустить что-то, а без них воинов отпускать нельзя, мало ли… Быстро, как могла, собралась, поправила платок — негоже растрепой ходить, и вышла на улицу. Постояла, осматриваясь, и Демушку увидела. Улыбнулась, направилась было к нему, да остановилась.
Сын отчитывал какого-то отрока за небрежение. Ну да, говорили же, что он тут, в крепости, за порядок отвечает — городовой боярин! Да только Демушка так зло парня распекал, что у того разве что слез на глазах не было. Татьяна со стороны поглядела на сына и вздохнула — вот тебе второй сын, на отца не похож. Радость ее, защита на старости лет… Да, не Лавр он — скорее, в дядьку Фрола пошел, такой же суровый и яростный.
При одном воспоминании о девере щеки пошли красными пятнами… Нет, ЭТО Татьяна даже сейчас вспоминать боялась. Как тогда Анна не догадалась? Хотя… если и догадалась, то виду бы не подала — горда больно… Неужто за это потом и мстила? Ведь один раз только и было. Она и не виновата — отказать не смогла, да Фрол и разрешения особого не спрашивал, и не сомневался. Господи, как она истерзалась потом, боялась в глаза глянуть и ему, и Анне, и свекру со свекровью, и Лавру… А Фрол… Фрол никогда больше на нее и не взглянул, словно забыл. Просто не замечал с тех пор невестку и все, а это обиднее всего было. Татьяна закусила губу — сколько лет не вспоминала, даже когда жив он был, получалось не помнить, надеялась, что и совсем забыла, как дурной сон, а оно вон как ее настигло… Тряхнула головой, прогоняя наваждение, и пошла к сыну.
Но и Демьян, как назло, на этот раз ничем мать не порадовал. Хорошо хоть, когда увидел, просветлел лицом, подошел, спросил, не надо ли чего. Не вид сделал, что рад, как Кузя давеча, а искренне обрадовался, хоть и расстались только утром. Но… и он торопился. Поклонился почтительно и так же нетерпеливо, как и брат перед этим, оглянулся на стоящих поодаль мальчишек:
— Прости, матушка, занят я сейчас, отроки вон дожидаются. Вечером свидимся.
Так что и Демушка убежал, не выслушав ее толком. А Татьяна, повинуясь внезапному порыву, ей самой до конца не понятному, отправилась искать приемных сыновей — Артемия и Дмитрия. Хоть и приезжали они в Ратное накануне, но и сейчас вдруг захотела увидеть. Отроки к приемной матери тянулись, чувствовалось, что тоскуют по домашнему очагу, да и ей они уже родными стали, она каждый раз ждала приезда этих мальчишек не меньше, чем Демьяна с Кузьмой. А сейчас, неприкаянная и никому не нужная, сама себе не отдавала отчета, что хочет найти хоть какое-то успокоение и подтверждение тому, что не всем она здесь безразлична. И не рада была такой маете, но вопреки ее воле в голову лезли глупые, зачастую откровенно надуманные обиды, будто нашептывал их кто-то, лишая ее сил противиться.
Дмитрия она нашла быстро, но ничего хорошего из этого не получилось — и он занят оказался! Как сговорились, ей-богу… Хорошо хоть при виде ее в глазах приемного сына вспыхнула неподдельная радость, но все равно, едва поклонился и тут же убежал, правда, вечером обещал непременно подойти. А ей-то сейчас надобно было! Артемия так и вовсе не нашла — никто из спрошенных не ведал, где его искать, — и расстроилась чуть не до слез. Успокаивая сама себя, решила, что, может, сейчас оно и к лучшему: дойдут у Анны руки до караваев или нет — это еще вопрос, но сама Татьяна твердо намеревалась проследить, чтобы проводили отроков, как положено. И образки серебряные, которые в верхушку провожального каравая запекают, с собой прихватила, и не только Демушке и своим крестникам: собрала обереги у всех семей, чьи мальчишки были в крепости. Куньевские — недавние язычники — сразу ее поняли, им не пришлось объяснять, для чего они надобны. А свои она даже освятила у отца Михаила, сказав, что хочет отрокам святой образ защитника всех воинов с собой дать. Тот благочестивое намерение горячо одобрил, а кто на той серебряной плашке изображен (главное, что не письмена языческие), Перун или какой-то святой, — про то священнику знать без надобности, и с какими наговорами ее в каравай положат — тем более. Да и маленькая она совсем, не разберешь на ней ничего.
Так что сейчас Татьяна только повздыхала и повернула в сторону кухни. Там, кажется, бывшая холопка хозяйничала, которую племянник неизвестно с какой прихоти выкупил, окрестил да на волю отпустил… как ее там… Плава. Татьяна ее плохо помнила — та появилась в Куньем городище незадолго до замужества самой Тани. Вот мужа ее, здоровенного придурка Простыню, знала с детства. По правде-то, говорили, что маленьким он от других детей не отличался, но потом то ли мать его уронила, то ли сам с крыльца упал — головой сильно ударился, да так и остался дурачком. Вырос здоровенным, но умом так и остался тем упавшим мальчишкой, хорошо — добрым был, не обижал никого… пока хмельного в рот не брал. Тогда буянил крепко, никто его усмирить не мог. А с чего это Плава за него замуж пошла, Татьяна не задумывалась: отдали — вот и пошла.
Старшая повариха встретила «вторую боярыню» хмуро, вежества не проявила, даже не поклонилась — будто не ее на лисовиновское подворье холопкой привели. Поначалу просто буркнула, что замесили уже тесто, к вечеру подойдет, и ночью выпекать можно будет. Татьяну такая краткость не удовлетворила — мало ли что недавняя лесовичка неправильно сделать могла, всех ратнинских обычаев она не знала, а ведь ежели какую мелочь забудешь — потом дожидайся свою кровиночку обратно… Нет, тут все в подробностях выспросить надо, если что не так, есть еще время заново тесто поставить. Да только эта нахалка и слова сказать не дала: не успела Татьяна спросить, не просыпала ли стряпуха, не приведи, Господи, муку на пол, как та воткнула кулаки в бока, поперла грудью прямо на бывшую хозяйку, да так и вытеснила ее за порог кухни. И вот там уже высказалась:
— Иди, Загляда, иди, не доводи меня до беды. Одна мне тут уже душу вынула, дыхнуть не давала, на каждый чих кидалась, теперь ты пришла. Отвяжись от меня, Верку Макарову вон поди пытай, она тебе все обскажет: какой рукой я муку насыпала, какие слова она говорила, когда яйца вбивала, да с какой песней молоко лила. А ко мне не лезь, у меня своих забот немерено. Ужин за меня кто готовить будет? Ты, что ль? — С этими словами развернулась и ушла в кухню, только дверью за собой хлопнула.
Вообще-то такое поведение было для Плавы несвойственно и объяснялось довольно просто. После обеда Анна подозвала главную стряпуху и распорядилась пустить на кухню Верку, дабы она, как опытная в этом деле жена бывшего ратника, а ныне воинского наставника, проследила за правильностью всех приготовлений к ночной выпечке особых, провожальных хлебов. Конечно, обычное тесто Плава сама всегда ставила, но тут уж больно важное дело предстояло. Дедовский обычай — давать с собой уходящему из дома воину каравай ржаного хлеба — соблюдался в Ратном неукоснительно. Было это не только и не столько заботой о хлебе насущном, сколько обрядом — настолько древним, что никто не знал, где и когда любящая жена или мать впервые запекла в верхушку такого каравая маленький серебряный оберег. Когда хлеб съедался, воины хранили крохотную серебряную бляшку во фляге с водой, а перед боем некоторые так и в рот их клали. При ранении, случалось, и к ране прикладывали — верили, что исцеляет. Отец Михаил, хотя и не посвященный в истинный смысл данного действа, тем не менее подозревал что-то «неправильное», не христианское в этом обычае и поначалу настаивал на своем участии в процессе выпечки или хотя бы вручении караваев воинам, чтобы освятить их. Против освящения самих хлебов либо серебряных, похожих на образки плашек, закладываемых под корочку, никто ничего не имел, но вот допускать священника к постановке теста или выпечке бабы отказались категорически — мужам при этом таинстве присутствовать не полагалось. Ратники быстро и доходчиво объяснили святому отцу, что лучше ему не соваться, куда не просят, после чего он счел за благо не лезть в бабьи дела — ну пекут хлеб в дорогу мужьям, и пусть пекут… Впрочем, отца Михаила в крепости не было, но и родни у отроков тоже, чтобы им такие караваи испечь и завтра раздать. Тем не менее, провожая воинов, мелочами пренебрегать нельзя, если хочешь их обратно дождаться, вот и решила Анна, что печь эти провожальные караваи будут все женщины крепости на кухне у Плавы: жены и вдовы ратников подскажут и покажут, что и как делать надлежит. Когда же приехавшая Татьяна помянула, что привезла с собой обереги для опричников от их родни, то очень такой догадливостью порадовала Анну — та уже голову сломала, где на всех ребят серебра набрать.
Плава, как пришлая, куньевская, всех тонкостей и наговоров, непременно творящихся при замешивании такого теста, не знала, а дело было серьезное — все обряды требовалось соблюсти непременно и в точности, ничего не упустить, вплоть до того, с какого края у стола стоять, да как муку размешивать: все имело значение. Уж что-что, а это повариха понимала, потому и не перечила боярыне, Говоруху распоряжаться на кухню допустила без малейшего возражения и сама у нее только на подхвате была, всем Веркиным наставлениям внимала, по первому знаку подавала требуемое, не прерывая ее, но вслушиваясь и запоминая слова наговоров, которые жена бывшего ратника, не раз провожавшая его в походы, произносила, против своего обыкновения, медленно, нараспев, не отвлекаясь ни на что постороннее.
Когда же бадья с тестом была накрыта чистым полотном с отводящими беду вышитыми узорами и убрана в теплое место, Верку будто подменили. Она охотно откликнулась на предложение выпить холодного кваску и уже своей привычной скороговоркой принялась просвещать Плаву, а также всех находящихся в кухне холопок, забегающих по делу и без дела отроков, надеющихся выпросить у главной стряпухи лакомый кусочек, и все окрестности в придачу как о собственных взаимоотношениях с родней, так и о семейных проблемах всех своих ближних и дальних ратнинских соседей. И все это вперемежку с пересказом последних сплетен про Михайловскую крепость, распространяемых по Ратному Варварой и ее товарками. Упомянула и то, что, дескать, держат девок и отроков в крепости впроголодь, кормежка скудная — одной репой потчуют, и то не вдоволь. Зато масло да сметану с медом себе на морду для красы и обольщения Анна с прочими бабами, не зная меры, переводят чуть ли не бадейками… Нетрудно было догадаться, что последнее обвинение исходило от Млавиной мамаши.
Плаву слова про якобы голодное житье в крепости задели не на шутку. Она попыталась было сорвать свою досаду на Верке, но та, вытаращив глаза, искренне заверила повариху, что сама в эту глупость ни чуточки и не поверила, а, наоборот, с дурами, что такое плетут, поругалась, и чуть в волосья друг дружке не вцепились. Так что даже и душу отвести Плаве не на ком оказалось.
Едва только главная стряпуха крепости, раздосадованная обидными слухами, с огромным трудом выдворила из кухни доброжелательную болтушку и вздохнула с облегчением, как тут же еще одна гостья из ненавистного Ратного в ее хозяйство заявилась, и опять с указаниями. Вот и не выдержала она, сорвалась и вслед за Веркой, но уже не так вежливо, выставила на улицу и сноху боярыни.
Татьяна же от такого самовольства оторопела. Дома, в Ратном, иные из родственниц поначалу позволяли себе на нее голос возвысить — та же Дарена, например, но она-то младшую дочь своего свекра еще девчонкой знала, да и без дела не оговаривала, порой и подсказывала что полезное: все-таки в сильном роду много лет большухой была. Но и она притихла после того, как Анна несколько раз жестко оборвала ее да на место указала: «Из милости вас в род взяли, невместно тебе снохой боярина помыкать! Заруби себе на носу и прочим передай — она вам теперь не Загляда, а боярыня Татьяна Фроловна!» (крестным отцом-то у нее деверь был). Впервые тогда Татьяну по отчеству назвали — она не сразу и поняла, что это ее. Но при этом так на саму Таню зыркнула, что лучше бы уж отругала. После того двоюродные сестры и вдовы братьев с ней, младшей снохой воеводы и женой наследника, всегда почтительно разговаривали, а племянницы так и вовсе взглянуть в лицо не смели… пока Анна в крепость не перебралась. Тогда все потихоньку возвращаться стало, но Татьяне уже до этого дела не было — она ушла в мысли о таком долгожданном ребенке, отчаянно боялась не доносить дитя и так же отчаянно надеялась, что с его рождением к ней вернется давно ушедшее счастье.
Вот и сейчас расстроенная Татьяна, махнув рукой на нахалку — что с ней связываться, только еще больше настроение испортишь да ребеночку повредишь, — повернула к девичьей избе: хоть там на лавке посидеть, отдохнуть да успокоиться. Но на улице шум и гам мешали думать, мухи щекотали кисти рук и шею, в лицо лезли, оводы налетели — только успевай отмахиваться. Татьяна уже встала, чтобы пойти в горницу — хоть там, вдали от посторонних глаз выплакаться, в себя прийти, но вдруг кто-то обнял ее сзади за плечи. Она испугалась, дернулась, обернулась… но руки были ласковые и совсем не чужие. Артюша! Сам ее нашел…
— Искала меня, матушка?
У Татьяны сердце зашлось от счастья — впервые приемный сын назвал ее матушкой!
— Артюшенька! — охнула она и обняла отрока. Еле дотянулась — какой же здоровый вымахал. — Да я просто увидеться с вами… Ты, чаю, тоже весь в заботах, как братья?
— Эт как водится. Только дела никуда не убегут, они у нас каждый день, а ты к нам первый раз приехала.
Татьяна опять чуть не разревелась на пустом месте, теперь уже от радости и умиления: много ли матери надо…
— Артюха! Ну скоро ты там?! — Звонкий голос незнакомого отрока, выскочившего из-за угла, все разрушил. Хоть и понимала она, что негоже Артемия удерживать, отпустить надо, но невольно вцепилась в рукав приемного сына. А он, к ее радости, не торопился, как братья, не оглядывался — отмахнулся от парня, заглядывая Татьяне в лицо.
— Иди, Максим, догоню я… Что случилось, матушка? — заботливо спросил он. — Ты, никак, плакала?
— Да нет, хорошо все… в глаз соринка попала… — слабо улыбнулась Татьяна, сама понимая, как неправдоподобно выглядит ее объяснение, но ничего более подходящего на ум не шло.
— Если ты из-за вчерашних дур, так и не думай! — покачал головой отрок. — Они твоего мизинца не стоят! Ты, главное, не забывай — у тебя теперь не двое сыновей. Четверо нас. Ужо этим вертихвосткам твои горести отольются, будь покойна… — Артемий недобро прищурился. — Разберемся с ними, дай только срок.
— Бог с тобой, и не думай! — не на шутку испугалась Татьяна. — Вам в эти дела лезть не надобно… — Но у самой от такой готовности ее защищать приятно потеплело на сердце. Дождалась! Хоть на старости лет будет, к кому голову преклонить, коли мужу не нужна.
— Урядник Артемий! — Над самым ухом рявкнул теперь уже мужской командный голос. — Ты почему здесь?
Татьяна с неудовольствием узнала Алексея и поежилась. Хорош, конечно, не зря бабы по нему сохнут, Анька вон вовсе голову потеряла на старости лет, зато сама Татьяна его на дух не переносила и побаивалась. Да и он на нее смотрел, словно на пустое место, даже и не уверена была — помнит ли, как звать, и узнает ли в лицо, если где на улице встретит. Как Фрол после того случая… Вот и сейчас принесла его нелегкая! Артюша сразу вскинулся, в струнку вытянулся:
— Виноват, господин старший наставник!
Правду сказать, когда Алексей разглядел, с кем это отрок лясы точит, то смягчился взглядом, кивнул Татьяне, здороваясь, и заметил подчиненному:
— Не задерживайся. Договорите — и чтоб тут же на месте был!
После такой встречи какие уж разговоры! Глянул приемный сын на Татьяну в последний раз и помчался — видно, крут с ними Алексей, она уж испугалась, что и на нее рявкнет, как батюшка Корней — тот бы случая не упустил. Всю радость от Артюшиной душевной ласки ей этот окрик испортил, опять злые мысли одолели.
Так и пошла она потихоньку в горенку — не хотела подступающие слезы всей крепости показывать, лучше уж одной выплакаться. Да только к пущей досаде на самом пороге девичьей избы столкнулась с оживленно переговаривающимися довольными бабами, которые как раз из посада вернулись. Татьяна-то в глубине души надеялась, что свои ратнинские бабы ее раздражение и досаду на здешние порядки поддержат, посочувствовала им, что ломают привычный уклад, переезжают в эту суету, порадовавшись заодно, что ей-то самой такое не грозит, а они вон какие довольные — будто в этой постылой крепости им медом намазано. Даже Ульяна, которая всю дорогу охала и переживала, теперь сияет, словно начищенное блюдо.
Старшая сестра мигом заметила, что Татьяна вот-вот расплачется, загородила ее от остальных, особенно от Верки, которую хлебом не корми — дай прицепиться… хуже овода зудит, разве что не жалит.
— А я ведь и не видела, ладно ли тебя тут устроили, — перебивая говорившую что-то Ульяну, Вея решительно, совсем как в детстве, взяла младшую сестру за руку и почти потащила внутрь, а та, точно так же, как и много лет назад, послушно пошла за ней.
— Вот, возьми и оботрись. — Вея намочила рушник водой из стоявшего тут же кувшина, протянула Татьяне. — Что случилось-то?
— Да ничего вроде… Просто… лихо как-то, все не так, как дома. Зря я сюда поехала, никому до меня дела нет — сыновья и то отговорились, дескать, заняты.
— Ну это маета наша бабья, при беременности дело обычное, поплачь — полегчает, — усмехнулась старшая сестра. — А что заняты, так оно и понятно — завтра в поход уходят, до бабьих ли прихотей им. Ты же вроде жена смысленная, должна такие вещи понимать.
— Да я и понимаю, только все равно лихо. Крепость эта… — Татьяна замялась, но слова уже вырвались сами собой: — Ненавижу! Она у меня детей отнимает, не мои они тут! — Опять подступили слезы, а вместе с ними полились жалобы, и Татьяна, захлебываясь, задыхаясь, комкая слова и перескакивая с одного на другое, наконец-то выплеснула давно копившуюся боль. Все вспомнилось: и то, что родня ее разорением родной веси попрекает и не чтит как хозяйку дома, и то, что Анна собралась сама, забрала девчонок и уехала в крепость эту проклятущую, век бы про нее не знать, а за холопами и родней теперь ей, Татьяне, присматривать, а тут самая страда, дел невпроворот, а ее чуть что — мутить начинает. А теперь тем более не до того: Настена лежать заставляет, говорит, иначе не доносить ребеночка, а ей от этих слов хоть в петлю лезь. Лавр опять на выселках пропадает, обрюхатил, пару седмиц вокруг вьюном покрутился да и был таков, хоть бы на людях вежество соблюдал, а то вон и сына чуть в грех не ввел, тот с кулаками на него попереть готов — где ж это видано?
Всех помянула, да не по одному разу: и батюшку-свекра, который младшую сноху на словах готов на руках носить, лишь бы родила здоровенького, а как до дела доходит, так из горницы выгоняет. И Анька, неблагодарная, хоть бы словечко Корнею сказала, заступилась; забыла уже, как Лавр после смерти брата один на две семьи разрывался, а то бы совсем по миру пошли… И снохи со вчерашнего как с цепи сорвались — зудят и зудят: узнай, сколько воевода этому немому уроду отдать хочет, а то наши дети зимой голодать будут… вы нас с насиженного места согнали, сюда приволокли, теперь вам за нас и отвечать, а она-то тут при чем? Слезы уже иссякли, голос охрип, а Татьяна все говорила и говорила, никак остановиться не могла. В конце концов Вея решительно сунула ей в руку ковш с водой: «Пей!» — А когда та, стуча зубами о край посуды, продолжила свои жалобы, резко оборвала сестру:
— Что ты других виноватишь, на себя оглянись! — Не заметить досаду в голосе Веи было невозможно. — Какой ты в детстве была, такой и осталась, — не зря покойная матушка говорила, что у тебя на голове горох молотить можно — только слезы будешь лить да утираться! И в кого ты такая? Ты чего от Дарены ожидала? Любви и почитания? А что ее сестра младшая — Гостена, подружка твоя закадычная, со своей семьей теперь на выселках в холопках у Луки, ты знаешь? А что другой твоей подружки, Клены, сестра меньшая руки на себя наложить пыталась, когда ее Бурей себе присмотрел, — знаешь? Видела ее? Ты погляди, погляди при случае. Черная ходит, а в глазах смерть стоит. И сама Клена с детьми у Фаддея Чумы в холопках, ну так это еще ничего, по сравнению с Буреем. Вот Анна про то знает…
— Да что вы все мне Анну в глаза тычете! — возмутилась опешившая было Татьяна. — И так муж со свекром что ни день попрекают, теперь ты еще взялась! Ну чем она вам так глянется? Легко ей боярыней быть — у нее моих бед нету!
— Да что ты говоришь? — делано изумилась Вея. — А на что ей твои-то горести сдались? У нее что, своих не хватает?
— И ты туда же, а еще сестра называется. Да какие там у нее беды-то? Трое старших уже выросли, младшие подрастают; что в Ратном, что здесь ей все в рот смотрят. Даже мои сыновья про нее с почтением… Да еще и мужа себе такого на старости лет отхватила, совсем стыд потеряла, ровно девка красуется!
— Э-э, сестренка, никак ты ей завидовать вздумала? И вдовству ее тоже?
— Да что ты такое говоришь, Вея? Как можно? — перекрестилась Татьяна. — Грех это!
— Вот и вспоминай почаще, что она мужа схоронила. Сыновья твои к ней с почтением относятся? Так, знамо, есть за что. Что ты там еще ей в упрек ставишь? Детей пятеро, а у тебя только двое? В том ее вины нету… Что деток своих ты доносить не могла? Так и ей это знакомо…
— А ты-то откуда знаешь? Давнее же дело…
— Так я, Заглядушка, слушать умею… Бабы у колодца много чего порассказать могут, если слушать с умом.
— Ага, слушай-слушай, Варвара тебе наговорит, — не хотела уступать сестре Татьяна.
— Я же говорю — с умом слушать надо, с разбором. В Ратном-то, поди, не одна Варвара у колодца языком чешет, да и у лавки много чего любопытного услышать можно. Так что бросай ты о глупостях всяких… Ишь завидовать Анне вздумала! Ты лучше вспомни, как она вдовой осталась, с пятью детьми на руках, с Мишкой умирающим да свекром-калекой.
— Так за свекром и я не меньше ее ходила… — пыталась возразить младшая сестра, но Вею уже было не остановить.
— Да, днем. Но лежал-то он у Анны в избе, ночами к нему она вставала. Да какой «вставала» — металась от двух несмышленышей к больному Мишке, а от него — к свекру безногому. Этому тоже завидовать станешь? Или не помнишь уже? Ты ж болела тогда… в который раз, а она хозяйство волокла, разве не так? И никто от нее слезинки не видел, жалобы единой не слышал.
— Да кто же тебе наговорил-то такое? Люди-то правду видят, бабы небось мне сочувствовали, не ей. Она чужая тут осталась, а я-то со всеми сошлась. И сейчас ее осуждают — совсем стыд потеряла на старости лет…
— Эх ты, простая душа! Сочувствовали, как же! — усмехнулась Вея. — Те, кто тебя у колодца жалел да Анну поносил, из тебя, дурехи, хотели побольше вытянуть да выспросить. Чем еще попрекаешь ее? Алексеем? Тебя вот муж хоть раз пальцем тронул?
— Да Господь с тобой, Вея! О чем ты? Лавр-то поначалу с меня пылинки сдувал, сама знаешь, — улыбнулась воспоминанию Татьяна.
— Вот-вот. А теперь деверя своего вспомни. Сколько раз он на жене свой норов вымещал? Сколько раз ты в бане на ней синяки считала? Не оттого ли не всех детей доносила? Она хоть раз тебе жаловалась?
— Да она же сама всегда виновата была — мужу перечила…
— Угу… Ты себя-то хоть слышишь, а, сестренка? — скептически хмыкнула Вея. — Так-таки Анна и не соображала, что надо делать, чтобы побоев избежать? То, что муж на ней за что-то свое отыгрывался, до тебя так и не дошло? А вот она вовремя поняла: в новую семью попала — приспосабливайся, ищи в ней свое место. Любой жене это так же пристало, как и рождение детей. И сделать это можно только через мужа — только если примешь его целиком, таким, какой он есть, его заботами проникнешься, ему поддержкой и опорой станешь. Вот она и старалась, выгораживала его, чтобы о нем никто плохо не подумал. Так прикинь теперь, стоит ли ей Алексея в укор ставить или лучше порадоваться за них обоих.
— Ну-у, если так на это посмотреть, тогда, наверное… — Татьяна облокотилась на стол, положила подбородок на кулачки, задумалась, уставившись на стену. Вея встала, взяла стоявший на столе ковш, опять налила воды, с жадностью выпила и вернулась на прежнее место, дожидаясь, что же ей ответит сестра. Дождалась.
— И все равно Аньке проще, чем мне. — Татьяна вернулась к прежнему плаксивому тону. — Легко ей все знать — холопки в рот смотрят и про каждый чих докладывают. Если я что велю сделать, так идут, почесываясь, а перед ней разве что хвостами не метут. «Боярыня сказала!» Да я такая же боярыня, как и Анька, даже выше, потому как она вдова, а мой Лавр — наследник. Но с ней свекор сроду так не говорил, как со мной вчера… Потому и Дарена со мной свысока разговаривает, а Аньке в рот глядит! Ее сын куньевских мужей убивал, а виноватят меня-а-а! — И она опять залилась слезами.
— А ты не дивись, что даже те, кого в лисовиновский род приняли, тебя во всем винят, и не скули! В том, что ты поставить себя не умеешь и не боярыню они видят, а обычную бабу, только ты и виновата! И в том, что Демьян намедни этих дурех чуть не поубивал, и твоя вина есть. Разве посмели бы они хоть полслова дурного про Анну открыто сказать? Не то что про Анну — про Листю, холопку! Разорвать ее готовы, а если и хулят, то шепотом, в закутке, чтоб никто не услышал! А про тебя вчера посреди двора в полный голос! И ты Листвяну не любишь, а ведь кабы не она, тебе сейчас еще хуже приходилось бы, без Анны-то… Листвяна тишком-тишком, тобой же прикрываясь, порядок хоть какой-то в хозяйстве держит. Она, а не ты! Она-то свое место, как и подобает жене, нашла — да еще рядом с каким мужем! Сотника сумела понять, приспособиться к нему, стать для него необходимой. Ай, да что там Корнея — она и Лавра понимает лучше тебя — ведь ни разу у них никаких стычек не было.
Ошеломленная таким напором Татьяна порывалась что-то возразить, но Вея только рукой махнула — дескать, помолчи да послушай, а сама замолкла, постукивая пальцами по столу, как будто слова подбирала да прикидывала, о чем стоит говорить, а что лучше при себе пока оставить:
— Я тебе вот еще что сказать хочу. Ты не забыла, что Листя молодух наших, куньевских, учит из самострелов стрелять?
— Ну учит, а мне-то что за дело?
— Пока никакого, а зря! — отрезала старшая сестра. — Была бы ты умная, давно бы о том задумалась. Кто им самострелы делает, знаешь?
— Как кто? Лавр, конечно.
— Вот-вот. Муж твой самострелы делает, стрелять из них Листя учит. А то, что совместный труд объединяет, ты слышала? Ну чего вскинулась? И это прохлопала! Твое счастье, что Лавр Листе никаким боком не нужен, она своего Корнея ни на кого не променяет, и правильно делает. Значит, в этом она тебе не соперница. Только случись что, к кому за советом и помощью, а то и за защитой кинутся? К тебе или к Листвяне?
— Но она же холопка!
— И что? Вспомни, недавно в Ратном бунт был. Кто тогда бабами да девками наравне с Анной командовал? Правильно, Листвяна. И по заслугам. Ты вот указать, кому куда стрелять нужно, сможешь? Команды нужные вовремя отдать умеешь? Да и вообще — КАК командовать надо, задумывалась? Ты же и не подошла к ним ни разу…
— А ты-то откуда это знаешь?
— Мне муж объяснил, я с ним об этом не единожды говорила. А ты хоть раз со своим такие разговоры вела? Хоть про самострелы вот. Сколько их — знаешь? И какое еще оружие есть? Кто из наших баб из лука стрелять способен — выяснила? То-то и оно, что нет. А у Листвяны, между прочим, в распоряжении пятнадцать выстрелов из самострелов. Готовая дружина, пусть и бабья. Если ею с умом распорядиться — это сила. В Ратном такую силу оценить умеют и уважать станут. Вот родит Листвяна, станет вольной — она уже готовая боярыня, со своей дружиной. А за тобой только и есть, что прозвание.
— И что же мне теперь делать? Каждый день выстрела ждать? — испугалась Татьяна.
— Тьфу ты! — досадливо пристукнула кулаком по столу Вея. — Ну когда ж ты думать-то начнешь? У тебя самой есть возможность свою дружину завести: про сыновей — родных и приемных — забыла, что ль? Они все десятники, уже сейчас не хуже, а то и лучше Листвяны сумеют ратной силой распорядиться. Ты не забывай, что боярыней не только жена боярина может быть, но и мать бояричей.
— Да куда мне про самострелы и луки думать? — протяжно вздохнула Татьяна. — Чай, я баба все-таки, а не воевода…
— Припрет — все сможешь! — отрезала Вея. — За цыплят и курица соколом станет! За дите свое нерожденное небось кого угодно разорвешь, коли потребуется? Так и тут — если хочешь боярыней не по прозванию, а по сути стать — все силы к этому приложи, даром ничего не дается. Ты вот на Анну злишься, а ведь ей ничего с неба на руки не сваливалось — она сама себе такую жизнь устраивает. А ты? Замуж вышла — только имя и сменила, а сама какой была, такой и осталась. Будто репку на другую грядку пересадили.
— Да зачем мне этакая морока? Жила спокойно, так нет — тянут куда-то… Мне бы только ребеночка родить здоровенького да вырастить его.
— Э-э нет, сестренка, не получится. Жизнь-то меняется, так что, хочешь не хочешь, а придется тебе себя менять да боярыней становиться — не для себя, так для детей, иначе эта жизнь мимо тебя пройдет. Да ладно, если просто пройдет, а то ведь затопчут и не заметят. Так что не получится у тебя в сторонке отсидеться, так уж твоя доля повернулась.
— Легко сказать — меняйся… В чем меняться-то? И как?
— А вот это, родная моя, ты сама для себя должна решить, тут тебе никто не помощник. Я только подсказать могу: прикинь хорошенько, каким ты свое новое место видеть хочешь. Да не забывай, что не сама по себе ты боярыня, а рядом с мужем. Как поймешь, Загляда, так дальше думать можно будет, — добавила Вея, и младшую сестру аж передернуло от ненавистного теперь старого языческого имени: уж очень часто в последнее время ей напоминали, что она — тоже куньевская, тоже Славомировна, да еще не первого разбора. — Ты не кривись, не кривись, я тебе дело советую, — как в детстве, погрозила пальцем Вея, видя, как перекосило Татьяну при этих словах. — Ты что же думаешь — меня радует, что мою младшую сестру всякие вертихвостки полощут? Вчера я им хвосты малость прищемила, но ведь и я теперь тут, в крепости, жить буду, свое место рядом с мужем искать. Он теперь здесь наставником, значит, и я уже жена не охотника, а наставника. Значит, надо и мне себя по-иному поставить. Как — еще не знаю, но пойму и сделаю, уж будь спокойна.
А ты улучи время да поговори с Анной. Что бы ты мне тут ни наговорила, у нее душа за весь род болит, и коли в Ратном ты не справишься, ей и эту обузу на себя взвалить придется. А она здесь надрывается — тебе и не снилось, сколько она на себе волочит, я-то поглядела уже, как «легко» ей боярыней быть… Так что в совете она тебе сейчас не откажет, да и потом подсказывать да поправлять будет. Сразу-то у тебя вряд ли что получится, любому делу учиться надо, а уж боярскому — тем паче.
— Да что ж ты говоришь такое, Вея? Это ж не ткать, не прясть — как тут научишься?
— Не боярыня я, Заглядушка, ошибиться могу. Это тебе у Анны спрашивать надо… или вон у ее сына. Непростой отрок, ох непростой, Стерв мой про него много всего рассказывал… разного. А у него глаз верный, охотничий. Лес — он не только зверей да птиц, он и людей видеть помогает.
— Эк ты заговорила-то… Да ты-то откуда знаешь? В лесу, чай, твой муж обретается, а не ты.
— Ага… да только я своего мужа слушать умею, и заботы его понимаю, и принимаю их как свои. Потому и живем мы с ним душа в душу.
— Да что ж ты мне сказки рассказываешь — душа в душу! Стерв-то твой венчаться не с тобой решил, а с этой…
— Точно, Загляда, как была ты бестолковой, такой и осталась, и с годами ума не прибавилось, — всплеснула руками Вея. — Ну ладно, поп ваш этого не понимает, но ты-то могла бы сообразить. Или уж сразу у меня спросить, коли так переживала. Ты Неключу не трогай, не мое место она при Стерве заняла, а свое, мое-то при мне как было, так и осталось, никуда не делось. А венчаться… Ну так когда он ко мне с этой докукой пришел, я сама сказала, что с ней ему венчаться надобно, если уж по христианскому закону с двумя нельзя.
— Как это — сама? Вея, ты в своем уме-то была?
— В своем, в своем, — усмехнулась та. — Так ведь просто же все: я тебе родня кровная, значит, и мои дети твоим тоже родня, уж их-то здесь не обидят и не обделят, так?
— Они мне племянники родные, Демушке с Кузей братья и сестра двоюродные, кто ж их тронуть посмеет-то? — Татьяна даже возмутилась от подобного предположения.
— Вот именно. А дети Неключи? В род-то их, спасибо, приняли, но кто знает, как еще все повернется? Если я буду жена венчанная, то она при нас будет вовсе никто, и дети ее, значит, тоже никем будут. Ну может, чуть выше холопов. А они мне как свои, да и с Неключей нам делить нечего. И она, даже венчанная, при мне всегда будет только второй женой, а вот невенчанная при тебе… ты думаешь, с чего эти дуры молодые так вскинулись на Лавра-то? Да с того, что даже они поняли — при тебе не второй женой ему можно стать, а первой! А если с умом, так и единственной! Потому как что ты есть, что нет тебя. И твой сын хоть всех баб, что на твоего мужа косятся, поубивать может, но изменить это только в твоей воле.
— Да что тут сделаешь, коли не любит меня больше Лавр… Бывало, на руках носил, так в глаза глядел… будто душой поделиться хотел, а сейчас… — безнадежно махнула рукой Татьяна. — Я ему всю себя отдала… поначалу слушать его пыталась… даже вид делала, что интересно…
— Говоришь, всю себя отдала? А что у тебя было, кроме глаз ясных да косы длинной? И его слушать лишь пыталась, притворялась только! — отрезала Вея. — Говоришь — любила его… Если даже не пыталась понять, значит, не его ты любила, а своим отражением в его глазах любовалась: как же, девица-березка с косой русой до пояса, глазки васильковые, что твои родники… А то, что такую любовь не только заслужить, но и сберечь надо, ты не задумывалась? Вышла замуж и успокоилась, решила, что теперь и стараться нечего, навсегда тебе счастье дадено? Да наверняка еще скучать быстро начинала, когда он с тобой о своем разговаривал… Было?
— Так ведь и в самом деле скучно, Вея. Я ведь в кузнечном деле и не понимаю ничего.
— Ты столько лет рядом с кузнецом прожила — ну хоть что-то должно было в памяти отложиться! Моего Стерва вон тоже странным считают — он же лесом живет. Мне поначалу это все чудным казалось, но я не вид делала, что мне интересно, а душу леса понять старалась, как он ее понимает, чтобы через то и ему самому ближе стать. А ты — железки! Считай, своими руками ты между вами стену возвела, своими руками его оттолкнула, вот он и глядит на сторону. Кого теперь винить будешь?
У Татьяны опять слезы на глаза навернулись, но Вея не замолчала, только ей рушник подала, дескать, утрись, и продолжила:
— Да не реви ты, не реви, я ж не обидеть тебя хочу, а помочь тебе разобраться, хоть что-то изменить.
— Думаешь, можно еще мою беду поправить? Может, опять мой Лавр ко мне ласковым станет? Вот бы батюшка Корней поговорил с ним, заставил — поди, он отца бы послушался… а то только меня шпыняет…
— Э-э-э, ничего-то ты не поняла, я гляжу! Опять не сама, а кто-то за тебя сделать все должен? Мужнину любовь свекор своим приказом тебе не вернет, это, Загляда, только от тебя зависит: сможешь сама измениться на самом деле, а не притворно его интересами проникнуться — все еще может сладиться. Но только если с себя начнешь…
— Так я же стараюсь! — вздохнула Татьяна. — Слова ему против ни разу не сказала…
— Слова, говоришь, против не сказала? А он твой голос-то хоть помнит? Ты для начала хоть дай ему понять, что у него дома жена, а не очередная холопка. Ведь на самом-то деле жена должна не просто покорной быть, а если надо, то и на своем настоять, но не шумом и криком, а так исхитриться сделать, чтобы муж это «твое» одобрил — он потом сам все поставит так, как ТЕБЕ надо. Ты, конечно, мужам ни в чем не противоречишь, но и их ни на что подвигнуть не можешь. Так, ни рыба ни мясо.
— Ну чего ему еще не хватает? Я уж и так не знаю, чем ему угодить, — в голосе Татьяны опять зазвучали слезы.
— Не понимаешь? А ты подумай — если он у тебя не как все, значит, и тебе, чтобы в ладу с ним жить, тоже не как все стать надобно. Ты вспомни Варвару с Фаддеем. Ведь и ума невеликого, и сплетница, и скандалить мастерица, и он чума чумой. Другая бы с ним не ужилась, и ей кто другой давно бы шею свернул, а они душа в душу живут. Он за нее сам кого хошь пришибет. Вот и думай, как это у нее получается. А если уже поздно окажется, так хоть сыновей не потеряй, их любовь сбереги, пока не поздно. Не от них понимания и помощи требуй — им поддержкой и опорой стань. И против отца Демку не настраивай — из-за тебя же он на него кидается. Опять только о себе думаешь? Ах, сын — защитник! А ему каково? Против отца, значит — против рода! А кто он без рода будет? Изгой! Что у тебя в семье ладу нет, то твоя вина, а ты эту тягость на сына перекладываешь. Подумай лучше, любовь ли материнская просит, чтобы он за ваши с Лавром раздоры лишал себя будущего? Может, это в тебе привычка прятаться за чужими спинами говорит? И не реви! — опять, как много лет назад, одернула старшая сестра младшую, подала мокрый от слез рушник и привычным движением поправила на ней головной платок.
От этой давно забытой ласки у Татьяны перехватило дыхание, и снова на глаза навернулись слезы. Она досадливо мотнула головой, прогоняя их, придвинулась на лавке поближе к Вее, прижалась к ней и затихла, потихоньку успокаиваясь и выравнивая дыхание. Сестра покосилась на нее, улыбнулась домашней — маминой — улыбкой, обхватила Таню рукой и прижала к себе покрепче.
— Как ребеночек-то? Не беспокоит?
— Настена говорит, скоро шевелиться начнет, — счастливо улыбнулась беременная женщина.
— Вот и славно. Это самое главное теперь. А все остальное… Ты все-таки подумай о том, что я тебе сказала, ладно? Сама понимаешь, я тебе зла не желаю, сестер-то у меня больше нету, одни мы с тобой остались, Заглядушка.
Татьяна потерлась щекой о надежное плечо, умиротворенно вздохнула и пробормотала себе под нос:
— Угу, у меня тоже никого ближе тебя нету, — вздохнула еще раз, потом встрепенулась, отодвинулась от сестры и заглянула ей в глаза. — Только и ты меня бросаешь, в крепость вот уже переехала. На кого мне тогда опереться? Дарена только и осталась…
Вея подобралась, покачала головой и осторожно проговорила:
— А почему ты про нее вспомнила?
— А кто ж еще мне поможет? Не Листвяна же. — Татьяна скептически поджала губы. — А Дарена всегда подсказывает, что и как делать надобно.
— Ага, вчера она тебе тоже подсказала, да? И что хорошего из этого вышло?
— Так ведь она же не знала, что батюшка Корней так… — опять задрожал голос младшей сестры.
— Да при чем тут знала — не знала? Ты пойми, Дарена в любом случае в выигрыше бы осталась.
— Ей-то какая польза тут может быть?
— Ой не скажи. Она баба умная, вперед далеко загадывает… Осталась бы ты в той горнице, услышала, об чем там речь шла, все потом подробно обсказала ей и впредь была бы благодарна?
— Конечно… А что тут такого-то?
— А то, что и потом ты бы ее охотно слушала, надо — не надо, всем бы с ней делилась, да по ее слову стала бы поступать. И вышло бы, что боярыня вроде ты, а на самом деле власть ее. А ей та власть необходима, она без нее, как рыба на берегу задыхается.
— Но ведь все равно не получилось ничего.
— Не скажи. Она и тут свою выгоду поимела: вся родня увидела, что свекор с тобой не считается, а Корней еще раз убедился, что толку от тебя как от боярыни мало, значит, у нее теперь еще больше возможностей тебя потеснить, а то и совсем в угол задвинуть.
— Да как же она это сделать-то сможет? — Татьяна всплеснула руками, недоверчиво глядя на Вею.
— Ну тут много чего можно измыслить… Корней-то пока не во всем может на Листвяну опереться — холопка все-таки, а разумная помощница, которая баб держит и с домашними делами управляется, ему нужна, пусть и не в боярском звании. Чем Дарена тебе не замена? Самое простое для этого — свою старшую вдовую дочку, которую она под шумок из мужнина рода забрала, когда с холопством решалось, Лавру поближе подсунуть. Ты что же, думаешь, эти дурищи сами по себе додумались твоего мужа делить? Не-ет, милая моя, подсказали им, потихоньку подвели к этой мысли так, что никто из них потом на подсказчицу не укажет… Они ведь тоже, как и все прочие бабы, свое место в новой жизни ищут, и тому, кто им помешать попробует, глотку перегрызут и не поморщатся, потому как не о себе пекутся, а о детях своих. Ради этого, сама знаешь, бабы на все пойдут. Если ты в семье боярского места не займешь, да так, чтобы никто и помыслить не посмел тебя оттуда спихнуть, то не боярыней станешь, а опять одной из них, как когда-то до замужества. Тебе такого хочется?
— Ну что ты такое говоришь? — Татьяна передернула плечами, прогоняя холодок, пробежавший по спине.
— Да то и говорю: одна ты с ними не справишься, подмога тебе потребуется. И помочь тебе там только один человек может — Листвяна. Сумеешь с ней поладить — вместе вы весь выводок к рукам приберете.
— Да ты что?! Она же холопка! О чем мне с ней договариваться? Хозяйка-то я, а не она!
— А я и не говорю, что ты ей во всем потакать должна. Но и о том, какая за ней сила стоит, не забывай. Ежели с умом подойти, то и ты ее к своей выгоде использовать сможешь. Конечно, не всегда так будет, рано или поздно она непременно захочет свою силу против тебя испробовать. А вот кто тебе всегда подмогой будет, так только Анна. У них между собой свои счеты есть, а вот тебя как родню Анна всегда поддержит. Так что не жаловаться на нее надо, а совета спрашивать и делать, как она скажет. Тем более ваши сыновья в будущем друг другу поддержкой станут. Потому и держись за нее, уж вреда от этого тебе всяко не будет. Вот Дарена нового места себе еще не нашла, а нынешнее ей ой как не по нраву. Ты же, по ее разумению, своему не соответствуешь. Вот и думай, душа моя, стоит ли тебе так уж безоглядно Даренины советы принимать, какими бы разумными они тебе ни казались. Прежде прикинь, а какая ей с того выгода будет.
— Да как же так-то? Она же всегда ко мне так ласкова… Выходит, никому верить нельзя?
— Эх, Загляда, простая ты душа. Не все, кто тебе улыбаются, добра желают, бывает, что с улыбкой примеряются, как бы половчее гадость сделать. И не всякий, кто ругает, — враг твой, наоборот тоже бывает. Учись в людях разбираться, сестренка, коли уж тебя жизнь выше прочих подняла. Иначе упадешь больно. Не ко времени оно, конечно, тебе все это — понимаю, да выхода-то нет. Потому я и говорю сейчас с тобой так, что о тебе пекусь. Жалостью-то делу не поможешь.
Татьяна слушала, не веря своим ушам: такой привычный и обжитой мир трещал по швам и пугал своей непредсказуемостью. Однако собраться с мыслями она не успела — на улице в очередной раз пропел рожок. Вея встрепенулась, встала сама и потянула за собой ошеломленную свалившимися на нее откровениями сестру.
— Ужин готов, пошли в трапезную, — внимательно посмотрела на Татьяну и покачала головой: — Зря ты все это в себе держала, давно бы со мной посоветовалась, глядишь, уже что и по-другому сложилось бы… Ну да ладно, еще не раз поговорим…
Незадолго до ужина Арину разыскала холопка и передала просьбу Софьи зайти в пошивочную. Оказывается, новое платье для молодой наставницы было уже готово к примерке: отдельные части соединены проколками из тонких и длинных рыбьих косточек и надеты на ту самую «бабу», что несколько дней назад принес в мастерскую Кузьма. Закрепленная на талии лентой пышная юбка струилась почти до самого пола, прикрывая высокую подставку, верхняя часть платья, наброшенная на «плечи», пока еще не была сшита по бокам, но кружевной воротник уже красовался на месте. Вокруг «бабы» суетилась Софья, приметывая и прикалывая что-то на нужное место. Увидев входящую Арину, она оторвалась от работы, вытащила изо рта несколько проколок, тщательно сложила их на столе в кучку, откинула назад растрепавшиеся волосы и с нескрываемой гордостью спросила:
— Ну как тебе?
Арина замерла, не веря своим глазам — ТАКОГО она не ожидала. Одно дело было видеть эти платья на Анне и девках — они тогда тоже производили неизгладимое впечатление, но мысль, что это прекрасное, совсем не похожее на привычные одежды, НЕЧТО она наденет на себя, почему-то потрясла ее. Она нерешительно протянула руку, прикоснулась к ткани, медленно обошла вокруг, покачивая головой и отдавая дань мастерству портнихи, а потом тихо сказала:
— Прямо даже и не верится… еще утром простой кусок ткани был… Ну ты и мастерица, Софьюшка. Как же это чудо надевать-то?
Довольная Софья усмехнулась и пояснила:
— Не бойся, наденем, не впервой. Одной-то, конечно, несподручно, тут завязки сзади будут, но это потом. Сейчас пока примерим, чтобы точно по тебе подогнать, может, изменить что потребуется. Потому и не сшито все, а только сколото. А уж окончательно до ума доведем без спешки, только к воскресенью, чтоб было в чем в Ратное ехать. Снимай свое, покажу, что и как надевать надо.
Арина разделась до нижней рубашки и с помощью Софьи натянула сначала юбку. Юная мастерица равномерно распределила все складочки, затянула вокруг талии двойную, для пущей крепости, нитку и завязала ее, не давая юбке сползти. Потом пришел черед верха.
— Вытяни руки вперед! — скомандовала Софья и, когда Арина ее послушалась, осторожно, не торопясь, надела на нее…
— Как это хоть называется, а, Софья?
— Ой, да какая разница! — отмахнулась та. — Название потом само придумается. Стой лучше прямо, я сейчас на спине закреплю края, и посмотрим, что тут еще надо делать.
Аринка стояла, почти не дыша, боясь неловким движением помешать швее и одновременно борясь с сильным желанием изогнуться и хоть одним глазком глянуть, что же она там делает.
— Ага, начали уже. — Анна стремительно вошла в распахнувшуюся дверь и тут же плотно прикрыла ее за собой. — Ну-ка, ну-ка, дайте-ка мне посмотреть. Как там у тебя, Софья? Помощь нужна?
— Да нет, Анна Павловна, сейчас заколю, потом бока можно будет сметывать.
— Вот и хорошо. До ужина управишься хоть? Поесть да отдохнуть тебе тоже надо. Давай я пока бок один сколю.
— Погоди малость, сейчас я… Вот теперь можно. Только давай вместе, сразу с двух сторон, чтоб одинаково было.
Две мастерицы вертели стоявшую с приподнятыми руками Арину, как куклу, внимательно разглядывая что-то, подтягивая ткань то в одну, то в другую сторону, перебрасываясь короткими репликами, иногда совершенно непонятными. Пару раз она вздрагивала от нечаянных уколов, но молчала, чтобы не отвлекать их от работы. В конце концов у нее устали руки, она их чуть опустила, и тут же и Анна, и Софья одновременно разогнулись с удовлетворенным выдохом.
— А ты терпеливая, Арина, — одобрительно сказала девчонка. — Помнишь, Анна Павловна, как Анюта с Прасковьей извертелись, когда мы для них шили?
— Не напоминай лучше, — поморщилась боярыня. — Как подумаю, сколько еще писка от остальных будет, так и браться не хочется. Ладно, Арина, теперь и посмотреть на себя можешь. Открой-ка зеркало, Софьюшка.
Арина стояла перед начищенным серебряным подносом, который служил в пошивочной зеркалом, и не то что слова сказать — вздохнуть не смела. Протянула руку, словно желая прикоснуться к той, что отражалась там — прекрасной, будто только что из сказки, незнакомой молодой женщине. И, только дотронувшись пальцами до холодного металла, вздрогнула, будто очнувшись, повернулась к Анне с Софьей и совсем по-девчоночьи охнула:
— Мамочка родная… неужто это я там?
Глядя на ее потрясенное лицо, Анна довольно улыбнулась:
— Ты, ты, кто же еще. Вот только еще на голову тебе мантилью приладим, как положено…
— Ой, погодите! Забыла же совсем! — Арина осторожно двинулась к лавке, на которую она, войдя в мастерскую, положила принесенный с собой сверток, бережно развернула его, и тут уж пришла пора ахнуть Анне:
— Откуда это у тебя?!
— Муж покойный как-то привез. Уж и не знаю, как угадал. — Она улыбнулась своим воспоминаниям. — Сказал, по своей ладони мерил. Вроде бы в Царьграде красавицы в таких ходят. Я их всего-то пару раз в церковь и обувала, а потом так лежали… — Анна и не знала, как такую обувь-то назвать — ничего из знакомых слов не подходило. На раскрытых ладонях молодой женщины уютно устроились две узенькие лодочки, сшитые из мягкой кожи необычного, как у топленого молока, оттенка, с изящными каблучками высотой в три пальца.
— Ой, чудо какое! Дай я помогу надеть! — восторженно взвизгнула Софья. — Анна Павловна! С нашими платьями как раз такую обувку… Я все думала — чего-то не хватает… Вот сейчас поглядим!
— Ну надо же! И в самом деле! — Анна прикоснулась к теплой, как будто живой коже, провела кончиками пальцев от мыска к пятке, обрисовала необычный каблучок. — А ходить-то в них как, удобно? Не спотыкалась?
— С непривычки, конечно, тяжеловато, но они как по моей ноге сделаны, я быстро приспособилась. Спину немного по-другому держать приходится, поначалу устаешь быстро. Здесь самое главное — по ровной и твердой земле ступать. В Турове-то я в них только по мощеным улицам ходила да по своему двору.
— А ведь видела я весной в Турове у купца какого-то похожие, только вышивкой украшенные, — задумчиво протянула боярыня. — Сейчас уже и не вспомню, в какой лавке. Ну да не страшно, братца попрошу — он найдет. Да и нашим шорникам показать не помешает — может, и смогут что подобное сделать для девок-то, чтобы заранее привыкли. Все дешевле обойдется. Только вот кожи такого цвета у нас в Ратном точно не красят… Ладно, это все мелочи, дай хоть глянуть, как в них нога смотрится. Обувай, чего томишь!
— Ой, Арина, можно я? — Софья даже руки сложила как для молитвы, с восторгом глядя на творение неизвестного мастера.
— Давай! Тем более что мне самой в этом наряде и наклоняться-то пока боязно — вдруг где что оторвется! — засмеялась младшая наставница, подхватывая для пущего удобства подол платья.
Девчонка благоговейно приняла обе кожаные лодочки, опустилась перед ней на колени и осторожно надела их на поочередно подставленные ноги. Арина притопнула, окончательно поправляя обувку, переступила с ноги на ногу, отпустила подол — он только самую малость не доставал до пола, так что кончики башмачков были видны из-под него при ходьбе, показывая ставшие удивительно изящными ножки.
— Ой, мужам ходячая смерть! — засмеялась Анна. — Значит, вот так вот и появишься после ужина, когда народ на посиделки подтянется. Хочу последний вечер перед походом для отроков сделать незабываемым, а такое зрелище они точно на всю жизнь запомнят. Как все соберутся, я тебе знак дам, тогда и выйдешь на крыльцо — пусть полюбуются. Потом свое место на лавке займешь… ненадолго, пока девки песни поют. Платье-то выдержит, по швам не поедет, как думаешь? — озабоченно обратилась главная портниха к своей помощнице.
— Ну если недолго, то ничего страшного, — задумчиво протянула Софья. — Я верх потом приметаю к нижней рубахе, прямо на Арине, чтобы юбка его не оттягивала, а в поясе покрепче соединю. Продержится.
— Арина, ты как, потерпишь столько времени на глазах у всей крепости? Не смутишься? — озаботилась боярыня. — Не слишком много я от тебя требую?
— Да я привычная к взглядам-то, Анна Павловна. Хотя и не в таком наряде, конечно, но не раз приходилось, так что справлюсь. А… — Арина замялась.
— Будет он, будет непременно, — понимающе улыбнулась Анна. — Я нарочно попрошу Алексея, чтобы проследил.
Молодая женщина вспыхнула, наклонила голову, чтобы скрыть румянец, и стала поспешно снимать накинутый на гребень легкий платок, но запуталась в непривычном уборе. Ей тут же пришла на помощь Софья, а старшая наставница перевела разговор на другое:
— Да и девчонкам нашим еще один урок преподать не помешает. Они, конечно, тоже все в воскресных нарядах будут — праздник так праздник, но и за тобой пусть последят — как себя держать надобно. Ладно, сейчас раздевайся — Софья тебе поможет, а после ужина приходите сразу сюда, заново оденешься-обуешься да появишься, когда время подойдет.
С этими словами Анна вышла из мастерской, а Софья еще раз обошла вокруг несказанной красавицы, любуясь на творение своих рук, вздохнула и принялась освобождать ее от наспех подогнанной одежды.
Когда Анна поднялась наверх, девицы уже были готовы к вечеру. Наставница окинула воспитанниц взглядом и усмехнулась. Вроде как совсем немного времени прошло с тех пор, как она их ввела в строгие рамки воинской дисциплины и перестала с ними нянчиться, а результаты уже заметны. И стоят совсем иначе, чем неделю назад, и не то чтобы перешептываться или пересмеиваться — не смеют вздохнуть глубоко. Да и вообще вид совсем иной. До образца, конечно, пока далеко, но хотя бы сутулиться да горбиться меньше стали. Вон как стараются: животы втянуты, плечи развернуты. Даже Млава что-то такое изобразить пытается — боится, что ужина лишат. Впрочем, сегодня Анна не собиралась никого ни наказывать, ни просто ругать: им всем предстояла бессонная ночь — печь провожальные караваи, а делать это надо с чистым сердцем и легкой душой, чтобы ничего мужам и отрокам дорогу не застило.
— Ну порадовали вы меня нынче, ничего не могу сказать! — искренне похвалила Анна сразу повеселевших и приободрившихся девок. — Хвалю, достойно вели себя. Но, — она обвела взглядом строй, — на сегодня занятия еще не окончены. Так что после ужина не разбредайтесь, а все к девичьей подходите. — Боярыня с усмешкой оглядела вытянувшиеся при этих словах расстроенные девичьи мордахи. Наученные горьким опытом девчонки возражать не посмели, но чувства свои не смогли скрыть. — Да не кривитесь вы, не кривитесь! Занятие необычное будет: увидите женскую силу и то, какую она над мужами власть может иметь.
При этих словах сникшие было девки сразу оживились и обратились в слух, а Анька с Проськой так и вовсе насторожились, как почуявшие дичь охотничьи псы.
— Но не просто увидите, — возвысила голос боярыня. — Нынче наставница Арина платье новое примерит и в нем на крыльцо выйдет…
Как ни странно, на этот раз осмелилась перечить боярыне не Анна-младшая, а Мария:
— Ну и что там смотреть-то? Мы тоже в таких платьях им показывались, видели, как на нас отроки таращатся. Да и в Ратном по воскресеньям…
Девчонки, наблюдавшие за тем выходом, заулыбались, видать, вспомнили окоченевших в седлах парней с выпученными глазами и разинутыми ртами.
— Да, было дело, — не стала возражать Анна. — А помнишь, сколько времени вы те взгляды выдержать смогли? За угол избы завернуть не успели, смутились, захихикали, подолы в кулаках скомкали и, ровно нашкодившие щенки, со всех ног прятаться побежали. Не смогли вы тогда женским оружием правильно воспользоваться, сами себе все испортили. В Ратном, с неопытными отроками, ваши оплошности незамеченными проходят, а не дай бог, вы в Турове чужих глаз испугаетесь — тут же деревенскими дурочками ославят.
Мария покраснела, спрятала глаза, затеребила руками юбку, Анюта же стояла молча, с матери взгляда не спуская.
— Вот вы и поучитесь, как такие платья правильно носить надобно, как себя в них показать да разные взгляды встречать. Потом вы все по очереди расскажете мне, что подметили, до самой последней мелочи. Кто больше всего увидит — больше желудей в туесок получит. — Старшая наставница не упустила случая взбодрить девок. — Но это еще не все. Не только на Арину вам смотреть надобно, но и по сторонам. Для этого стойте не все вместе, кучей, а разойдитесь, чтобы как можно больше увидеть. Внимательно примечайте, кто как на нее смотрит, какие мысли на лицах угадать можно. Вам это тоже понимать надобно, чтобы потом знать, кто что про вас думает и чего вам от этих людей ждать. Помните, что боярич Михаил говорил? «Кто предупрежден, тот вооружен!» Такая наблюдательность — сильнейшая женская защита, и от женского оружия, и от мужского тоже. Все ясно? — Анна оглядела девиц и кивнула. — Поняли, я вижу.
И еще одно задание на сегодня — самое важное для всех нас. Да-да, для НАС — всех женщин крепости. У первой полусотни сегодня последний вечер перед походом, и мы должны сделать его праздником для отроков! Так что после ужина все немедленно возвращаетесь сюда — да не толпой, а чинно, как и положено, надеваете свои воскресные наряды, причесываетесь и ждете около крыльца. Как наставница Арина выйдет — делаете то, что вам сказано, а потом, когда я дам знак, на своих обычных местах рассаживаетесь. И запомните: хоть и провожальный у нас вечер, но для воинов это праздник! Им нужно видеть не распухшие носы да покрасневшие глаза, а веселые лица, вспоминать не слезы и сопли, а вашу уверенность в их силах. Так что песни сегодня петь будете только веселые, и рассказывайте, что хотите, но чтоб все смеялись! Потом, когда отроки спать пойдут, переоденетесь в обыденное — и на кухню: провожальные караваи будем печь. Кто про них еще не знает — спросите Марию или Анну, они объяснят. А сейчас… Кто у нас сегодня старшая? Ева? Веди на ужин.
Арина и Софья только что поднялись из пошивочной и стояли на верху лестницы, ожидая девок. Анна кивнула своей помощнице, чтобы та возглавила десяток, дождалась, когда все девицы пройдут мимо нее, и пошла последней, наблюдая за подопечными сзади.
Вея и Татьяна, тоже направлявшиеся в трапезную, в этот момент как раз подошли к спуску, но увидели шагающих сверху девок и замерли. Татьяна, и так с опаской смотревшая на крутые ступени, да еще и уставшая за сегодняшний день от дороги, хождения по крепости, неприятных переживаний и непростого разговора, быстро идти не могла. Она растерянно взглянула на сестру:
— Погоди, Вея, пусть пройдут, а то толкнут ненароком…
Арина, оценив ситуацию, придержала Еву за руку и что-то тихо сказала ей. Та серьезно кивнула, покосилась на улыбающуюся мать, обернулась и старательно, подражая боярышням, отчеканила:
— Десяток, стой! Дорогу боярыне Татьяне Славомировне!
Для самих девок и Арины подобные команды были привычны, для Веи — немного знакомы, а Татьяна такое впервые слышала. От бодрого голоса племянницы, громкой и неожиданной команды она охнула и не сразу сообразила, кого та боярыней величает да вперед пропускает. Хорошо, сестра не растерялась.
— О чем мы с тобой сейчас говорили? — шепнула она Татьяне. — Ну так и начинай. Боярыню пропускают, иди, покажи, что и ты боярыней быть можешь.
Так что вниз Татьяна спустилась, хоть и вцепившись одной рукой в поручни, а другой в поддерживающую ее Вею, но уже почти с боярским достоинством. А что ноги ее не держали и подгибались — под подолом оно и не видно. На улице же, обождав, пока девки обгонят их — сестры-то шли неспешно, а эти свистушки не в пример бодрее шагали, прямо-таки как отроки Мишанины — Вея не упустила случая указать Татьяне:
— Вот видишь? Пока что твое боярство только на приказе держится. Не сами девчонки боярыню перед собой увидели — Арина им подсказала. Анну-то и без приказа пропустили бы. Для начала приглядись вон, как Анна себя несет, да поучись у нее, как боярыней выглядеть. Привыкнешь КАЗАТЬСЯ — потом сможешь БЫТЬ.
Перед самым ужином, когда все уже за столы рассаживались, Анна вызвала на улицу из мужской части трапезной Алексея, рассказала ему о своей задумке и попросила не загонять отроков сразу же после ужина в казарму, а позволить им присоединиться к посиделкам.
— Мы недолго, Леш, я же понимаю, что им выспаться надо. Но и праздник мальчишкам тоже нужен — первый поход все же, чтоб с тяжелыми мыслями не уходили.
— Умница ты у меня. — Старший наставник улыбнулся, кивнул: — Хорошо придумала. Сделаем.
— И приведи с собой Андрея, ладно? Очень надо.
— Андрюха-то тебе зачем сдался? — удивился Алексей.
— Да матушка небось опять хитрость какую-то затеяла, — раздался сзади голос подошедшего Мишани. Анна оглянулась и увидела, что сын ей весело подмигивает. — Не бойся, мам, все в лучшем виде сделаем. И мы кое-что можем…
— Опять что-то эдакое учудить хочешь? — строго спросила Анна.
— Да нет, что ты, матушка. — Мишка смиренно склонил голову, являя собой зрелище почтительного сына, а потом заразительно улыбнулся: — Не переживай ты так, не испортим мы твоей задумки, вот увидишь.
Когда Анна, переодевшись сама, заглянула в пошивочную, там уже почти все было готово, оставалось только приладить мантилью, чтобы волос совсем не было видно, да обуться.
— Вот так совсем хорошо. Ладно, я вперед пошла, а ты вслед за мной спускайся, да не торопись — не хватает еще ногу подвернуть. Отвыкла, поди, на каблуках-то ходить. Как спустишься, сразу не выходи, постой за дверью, я тебя позову, когда все готово будет.
Арина и сама не думала, что будет так волноваться. Не из-за того, что привлечет всеобщее внимание — мужские взгляды на себе ей ловить не внове. Нет, сердце замирало в предчувствии чего-то нового и необычного, чему и сама не могла подыскать объяснения. Вроде бы подумаешь, велико дело — платье красивое, но это платье оказалось таким удивительным, так преобразило и изменило ее, что и внутренне она тоже почувствовала в себе что-то непривычное, будто не в новом наряде сейчас шла, а в новой ипостаси. И та, новая Арина, которую она увидела в отражении серебряного подноса, а сейчас и ощутила в себе самой, была ей пока что совсем незнакома и непонятна. Не пугала, но волновала и звала к чему-то неведомому, но уже желанному. И ясно было — платье-то она снимет до следующего раза, а вот эту новую себя никуда деть не сможет.
Спустилась вниз, подошла к двери, несколько раз глубоко вздохнула, стараясь успокоиться и дожидаясь, пока Анна Павловна позовет ее.
А боярыня вышла на крыльцо, оглядела утоптанную площадку перед девичьей и удовлетворенно кивнула сама себе. Рядом со ступеньками негромко переговаривались Ульяна и Верка, тут же с интересом осматривалась Вея, а рядом с ней Татьяна обмахивала раскрасневшееся лицо кончиком головного платка. Принаряженные девицы расположились стайками по двое-трое вокруг крыльца, а за ними с озадаченными и заинтересованными лицами столпились все свободные отроки. С высоты крыльца Анна увидела позади них Андрея, как всегда невозмутимого, и Алексея с Михаилом, стоявших у него за спиной, словно на карауле. Старший наставник поймал ее взгляд, усмехнулся и кивнул в сторону Немого, дескать, смотри, выполнил твою просьбу. Со стороны кухни подходили привлеченные оживленной толпой мастера во главе с Сучком, а из-за угла девичьей показался Глеб.
И распахнула дверь. Лучи вечернего солнца падали как раз на крыльцо и освещали стоящую в дверном проеме фигуру. Гул голосов в крепости никогда не смолкал, уж вечером-то особенно, а сейчас… Как по заказу — даже кони не ржали, собаки не лаяли, только стрекот сорок с того берега доносился. И вдруг посреди этой неестественной для крепости тишины прозвучал восхищенный Веркин вопль:
— Арина! Еж твою через коромысло! Помереть и не воскреснуть, прости, Господи!
Против ожидания, этот крик не разрушил всеобщего потрясенного молчания, а стих — будто растворился, и все взгляды, и мужские, и женские, по-прежнему были прикованы к Арине. Анне почему-то прежде всего бросился в глаза Сучок. Такого выражения на лице сквернослова-коротышки она не то что не видела — не предполагала, что оно вообще может там появиться. Старшина плотницкой артели стоял, приоткрыв рот, и смотрел на Арину так, словно еще чуть-чуть — и то ли заплачет, то ли молиться начнет.
Ну, на отроков можно было и не глядеть — все как есть на одно лицо сейчас выглядели. Хотя, если присмотреться, различия все ж таки видны.
Рядом с ошеломленным до самой крайности Андреем стоял ухмыляющийся Алексей и поглядывал то на него, то на Арину, то на Анну. Поймал ее взгляд, укоризненно покачал головой, дескать, нельзя же так, без подготовки-то, а потом опять ухмыльнулся, показал глазами на застывшего Андрея, успокаивающе кивнул и сделал знак рукой: «Не беспокойся, присмотрю». Анна кивнула в ответ и перевела взгляд на Арину.
Она и так поражала своей красотой, а в новом наряде была просто ослепительна. Мало того, в этом обрамлении милая и улыбчивая Арина неожиданно стала казаться неприступной надменной красавицей, к которой страшно приблизиться, а уж дотронуться — так и вовсе кощунство. Неудивительно, что на многих лицах застыло благоговейное выражение. Ради того Анна все и затеяла. И теперь с радостью видела, что получилось задуманное — они УВИДЕЛИ! Увидели и больше никогда не забудут, и, главное, отныне в каждой жене будут этот образ искать. Да, такого им девки показать пока не смогли бы, но ничего, и они еще научатся.
Арина в первый миг просто-напросто ослепла от бьющих в лицо солнечных лучей и ждала, пока глаза привыкнут к свету после полутьмы сеней. Через некоторое время она стала различать окружающих, увидела стоящую совсем рядом — руку протяни — Анну, девчонок у крыльца, потом перевела взгляд дальше и… больше уже никого и ничего не замечала, только застывшее лицо Андрея. Анна проследила за ее взглядом и вздрогнула — таким она его уже давно не видела. Только вот так, в сравнении ясно стало, как он за это время переменился. Но сейчас Андрей выглядел прежним и на Арину смотрел, как будто на чужую.
То ли услышав эти мысли, то ли заметив, что с Андреем в самом деле творится что-то неладное, Арина осторожно приподняла юбку, чтобы не споткнуться на ступенях, и шагнула вниз. Кто-то из девчонок ахнул и ткнул пальцем, указывая соседкам на мелькнувшую из-под подола необыкновенную обувку, но отрокам было не до таких мелочей: они все так же пялились на вставшую перед ними сказочную красавицу, загораживая Арине путь к Андрею. Наконец она не выдержала, шагнула вперед, прямо на толпу, и та раздалась, медленно, нехотя открывая проход, освобождая путь на два-три шага перед плывущей женщиной. Казалось, она идет просто так, без всякой цели — туда, где народу меньше, но сверху, с крыльца, Анне было хорошо видно, что на самом деле она направлялась точно в сторону Андрея.
Внимательно следя за Андреем, краем глаза Анна заметила, как стоявший позади толпы Глеб двинулся было наперехват Арине, но быстро понял, к кому она идет, и резко остановился. Даже издалека было видно, как перекатывались у него на скулах желваки.
Но Глеб постоял еще немного, вцепившись руками в пояс, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не рвануться вперед, а потом развернулся и решительно зашагал прочь.
Арина тем временем подошла очень близко к наставникам, загородив Андрея от глаз наблюдающих спадающей на спину мантильей.
Тут Алексей не выдержал и весьма ощутимо пихнул Немого локтем в бок.
— Нет, ну надо же, как тебе повезло, Андрюха! — зашипел он на ухо все еще оцепеневшему Андрею. — Верно говорят — дуракам счастье! Ты только сбежать не вздумай — она же одного тебя видит, а ты!.. Ну хоть знак какой ей дай, что не зря она старается! Эх, да ну тебя!
С этими словами старший наставник размахнулся и от души то ли ладонью хлопнул, то ли кулаком врезал Андрею по спине, толкая его навстречу Арине.
Не удержавшись, тот непроизвольно шагнул вперед и почти налетел на молодую женщину, а она и не подумала отшатнуться. На мгновение Анне показалось, что Андрей сейчас отпрянет или вообще развернется и уйдет, как Глеб. К счастью, Арина что-то такое сделала или сказала, что он опять застыл на месте, но уже совсем по-иному, будто отпустило его что-то.
А Арина ничего и не говорила, просто взяла его за руку — впервые осмелилась. Андрей потрясенно уставился на тонкие пальчики, осторожно сжавшие его искалеченную ладонь, потом поднял глаза и уже так и не смог оторвать их от Аринкиного лица.
Что там дальше было, Анна не видела, потому что к крыльцу пробился Мишка. Хоть и пришлось ему проталкиваться сквозь немалую толпу, лицо у него было довольное, а глаза подозрительно поблескивали.
Оказалось, не все так страшно: Мишка не стал подниматься по ступенькам, а чинно подошел к Марии — она ближе всех к нему стояла, склонился перед ней в полупоклоне, выставил вбок согнутую в локте левую руку:
— Вашу ручку, сударыня!
— Чего? — непонимающе протянула сестра, но он уже взял ее правую руку, положил на свой согнутый локоть, прижал к боку — чтобы не вырвала, что ли? — и повел ее к лавке, врезанной в стену девичьей — туда, где девчонки обычно и устраивались на время посиделок. Но этого ему показалось мало: подойдя, он вытащил из рукава неизвестно как оказавшийся там платок, обмахнул им сиденье, и еще с одним поклоном повел рукой, предлагая старшей сестре сесть. Мария хоть и косилась на него с подозрением — подвоха ждала, но все-таки послушалась и теперь сидела на самом краешке, напряженная, с выпрямленной спиной, готовая в любой момент подхватиться и затеряться в толпе.
Сбегать ей не понадобилось, потому как, увидев, что сделал боярич, старший наставник Алексей, легко раздвигая мешавших ему отроков, быстро оказался у крыльца, поднялся к стоявшей там боярыне, подмигнул ей и развернулся лицом к толпе. Потом он медленно, напоказ, протянул Анне руку, она в ответ положила поверх его ладони свою, и тут Алексей оглушительно засвистел, уставившись поверх голов на Андрея. Тот вздрогнул, посмотрел на враз помолодевшего Рудного воеводу, помотал головой, будто морок стряхивал. Алексей же, не видя немедленного ответа на свой сигнал (а это был именно воинский сигнал — «делай, как я»), повторил свист, подтвердив его для верности еще и условным жестом.
Первым опомнился Артемий. С довольной усмешкой он подскочил к стоявшей около самого крыльца Татьяне, подражая старшему наставнику, предложил ей руку и повел совершенно обалдевшую женщину вслед за своим старшиной. Усадил ее на лавку и тут же кивнул Демьяну, Кузьме и Дмитрию. Близнецы, не растерявшись, подхватили под руки тетку и проводили на почетное место рядом с сестрой. Дмитрию же досталась вторая боярышня.
Тут уж и прочие отроки рванули к девицам, в меру сил старательно подражая кто Мишке, кто старшему наставнику или Артемию, подхватывали зардевшихся, но довольных девок с двух сторон то под локотки, то за руки, провожали их к лавкам и усаживали. Взрослые тоже не терялись: Верка повисла на своем Макаре, глядя на него откровенно влюбленными глазами, а тот, довольно поглаживая бороду и молодцевато приосанившись, повел свою супругу к лавке не хуже, чем отроки, даже хромать меньше стал. Илья подхватил под бока смутившуюся, но довольную Ульяну и направился вслед за ними.
Когда же перед крыльцом стало свободнее, Алексей наконец повел боярыню к обычному месту, которое для них освободили раздвинувшиеся девки. Анна, садясь, скомандовала:
— Ну-ка, двигайтесь дальше. Наставников Арину с Андреем сейчас тоже здесь посадим.
Андрей выглядел все еще слегка не в себе, однако по примеру Алексея сообразил подать Арине руку. И хоть получилось у него не так ловко, как у отроков (Анна даже подумала, что, похоже, ее помощница после этого пальцами долго шевелить не сможет), да и на лавку он уселся с таким видом, будто сам себе удивлялся, но хотя бы, к облегчению Анны, не пытался сбежать.
То ли наставления боярыни пошли впрок, то ли выходка Мишани, а вслед за ним и прочих отроков свою роль сыграла, но посиделки удались на славу. Девчонки пели душевно, как никогда, выбирали самые задорные песни, без тоски и грусти, улыбались, а не хихикали в кулачки и, против обыкновения, не поддевали отроков язвительными насмешками, а просто шутили.
Да и Верка огоньку добавила: сидя рядом со своим Макаром и глядя на враз похорошевших девок, слушая их звонкое пение, она наконец не выдержала, толкнула мужа локтем в бок и провозгласила во всеуслышание:
— Ну, Макар, поня-я-ятно теперя, чо ты меня назад-то чуть не спровадил! Вона тут какие девки молодые да справные! Глаза небось разбегаются? Гляди у меня… а то я тоже вот не растеряюсь — отроков-то еще больше! Не все, чай, Просдоке, глядишь, и мне наставник Алексей парочку подгонит… Как, Алексей? Не обидишь честную жену? — обернулась она к старшему наставнику под смешки окружающих.
— Э-э нет, Вер, ты что? — усмехнулся тот в ответ, подкручивая ус. — Мало мне их от Макара спасать, так что я потом с глухим десятком делать буду?
— Почему с десятком, да еще с глухим? — опешила Верка.
— Да потому что меньшими силами им с тобой не управиться, а после тебя они не то что мои команды — трубы иерихонские не услышат, — разъяснил Алексей под грянувший в ответ на его слова общий хохот. Верка, весьма польщенная «десятком», смеялась от души, привалившись к Макару, который тоже в обиде не остался. Словом, веселье было в самом разгаре, когда Алексей, глянув на небо, поднялся и скомандовал, легко покрывая голосом мальчишеский смех:
— Пока не оглохли, слушай мою команду! Встать! По десяткам строиться! Урядники, развести десятки!
Девки с наставницами тоже поспешили к девичьей переодеваться: пора было идти к Плаве караваи печь. Женщины загодя собрали обереги у взрослых мужей, назначенных сопровождать отроков. Так уж повелось — всяк свой оберег, полученный при выходе в первый бой, сам хранил, и каждый раз его жена или еще какая родня непременно запекала в провожальный каравай. Потерять его считалось дурным знаком, и второй, приготовленный на замену, уже не имел той спасительной силы. Вот у Андрея как раз такой замененный оберег был — свой первый, матушкой ему даденный, он потерял, когда рану в горло получил, без памяти его тогда с поля боя вынесли. Анна не стала говорить этого Арине — и без того опасалась, как бы та не нарушила заведенные здесь порядки и не принялась голосить по уезжавшим, либо не удумала пасть Андрею на грудь с рыданиями, как делали иные туровские купчихи, провожая мужей. Заранее предупредила ее, что нельзя слез лить в дорогу. Та кивнула, что поняла; да, впрочем, и не похоже было, что собиралась, но какими взглядами с Андреем обменялась, когда он ей свой оберег передавал! Анна пожалела, что по обычаю нельзя сейчас тихонько в сторону уйти и прочих увести, чтоб эти двое наконец хоть о чем-то договориться могли — в эту ночь воинам положено спать, а не разговоры разговаривать, и нельзя этот зарок нарушать.
Была и еще одна задача, как разрешить которую Анна пока не знала. У наставников Глеба и Анисима не оказалось родственниц, чтобы взять из их рук те обереги. И если у Глеба жены вообще не было, и провожать его могла любая родня (Верка ему кем-то там приходилась… так — седьмая вода на киселе, но она и оберег приняла, да и каравай для него печь взялась), то с Анисимом дело обстояло хуже: жена его не приехала с бабами в крепость. Вездесущая и всезнающая Говоруха сказала, что Дарья отойти не может от дочери: та первый раз рожает, вторые сутки мается в бане, Настена не выходит от нее, да вроде пока без толку. И хотя после долгих подсчетов какое-то родство с Анисимом раскопала у себя та же Верка, но все сошлись, что неладно так получается, при живой-то жене.
Алексею, как и Мишане с Роськой, Анна такой оберег давно припасла. Но и тут не все понятно было: можно ли считать Анну женой или близкой родней старшему наставнику, чтобы ее каравай должную силу имел? Сомнения разрешила Ульяна, сказав, что раз нет у него больше никого, так кто ж еще? Если и не как жена, то как вдова побратима она вполне могла его провожать.
И еще пришлось утешать Вею. Ну не то чтобы утешать, а просто успокоить: она-то, по незнанию, конечно, своих не проводила, ведь и Стерв, и Яков уже несколько дней как ушли за болота. Правда, тут как раз особых сложностей не было — каравай и с отъезжающими можно передать.
Главная же заминка, помимо не приехавшей на проводы Дарьи, была в том, что прошлогодняя мука теперь, накануне уборки урожая, почти кончилась. Наскрести-то наскребли, но последнее, а караваев требовалось немало. Зачастую большими их и не пекли — не у всех и не всегда муки вдосталь было, а провожать надо. Анна решила было испечь отрокам по караваю на десяток, но привычной величины, и туда уже образки положить на всех — потом разберутся, кому какой достанется. Верка такое изменение обряда вроде тоже одобрила, но вот тихая и обычно не склонная к спорам Ульяна, все еще не привыкшая, что Лисовины их теперь своими считают и с робостью взиравшая на новую родню, неожиданно уперлась. Да так, что и про свою робость позабыла.
— Ты что же это удумала, Анна? — всплеснула она руками, когда увидела тесто, разделенное на несколько больших частей. — Как можно-то — один на всех! Пусть маленький, на один укус, а каждому надобно в руки дать! Негоже это вы решили, не по-людски. Ну Плава-то не знает наших обычаев, а вы-то о чем думаете? Все обереги в один каравай запекать — всем одинаковую судьбу пророчить! Разве ж так можно! Даже когда из одной семьи несколько мужей уходили, да и года бывали голодные, и то последнее по сусекам скребли, желуди да кору толкли, в тесто добавляли, а пекли каждому. Хоть с ладонь будет, да ему только!
Ульяна аж губу закусила, намеренная свое отстаивать, — Анна ее такой и не видела никогда.
Да и права была Ульяна — пусть каждому тот каравай девичьи руки передадут, если уж матерей нет. Решили же они, что даже те, у кого не нашлось родни из девок в десятке Анны, вполне могут считать Академию своей семьей. И наставницы — Анна с Ариной — имеют полное право им вместо матерей караваи испечь, а девицы, на правах сестер по той же Академии, теми хлебами одарить, как и прочими оберегами, что уже были заготовлены на всех. Вот из-за этого отец Михаил точно бы взвился, кабы узнал: без наузов ни одного ратника в дорогу не отпускали, и отпускать впредь не собирались. Так что и мальчишек оставлять без такой защиты было негоже.
Арина не смогла сдержать своего удивления, когда за пару дней до этого девки на занятиях стали делать наузы — по приказу Анны и вместе с ней, чтобы отрокам перед походом повесить на шею. Правда, причина этому скоро выяснилась и была совсем не такой, как когда-то в молодости у самой Анны, скорее наоборот. Увидев, что девки с наговорами заплетали в обереги маленькие фигурки из дерева (коня и сокола — непременно, а прочее — по желанию), Арина и сама достала из мешочка на поясе уже приготовленное ожерелье из искусно свернутых кожаных квадратиков с нанесенными на них рисунками, на кожаном же шнурке.
— Вот, — немного смущенно показала она Анне. — Я уже приготовила, да боялась — ты не позволишь. Свекровь моя, когда увидела, как я мужу такое первый раз в дорогу сделала, ох и бранилась! Насилу свекр ее унял. Но оберег она тогда так и бросила в печь.
— Строго, ничего не скажешь, — усмехнулась в ответ Анна. — Только это она в Турове с воинами не была знакома. Без оберегов в бой даже княжьи дружинники не ходят. Воинская работа такая… Но отцу Михаилу про то знать не надобно, — добавила она. — Он у нас пастырь строгий и не понимает, что в тех узелках и оберегах любовь и надежда наша…
Анна вздохнула, вспоминая, как сама зашлась от возмущения, когда вскоре после замужества впервые столкнулась в Ратном с таким языческим непотребством: дома-то матушка даже за холопками-вязальщицами пристально наблюдала — не приведи, Господь, чтобы узлы вязать не удумали — а тут… Каким взглядом одарила ее тогда свекровь! Даже сейчас, через столько лет, мурашки по спине забегали.
«Это ты мою любовь материнскую скверной нарекла?» — спросила тогда Аграфена, не повышая голоса, но так, что лучше бы ударила. Что потом было, Анна вспоминать не любила, да и себя — молодую ретивую дуру — не оправдывала. Потом поняла, хоть и не сразу: обычаи провожальные, обереги в хлебах, да наузы, что сама теперь делала с тщанием и положенными наговорами сыну, крестнику (надеялась, что Роська не посмеет из ее рук не взять) и Алексею, да и многое другое христианской веры да церкви не касается! Это любовь и забота, и надежда их бабья. И ведь помогают эти обереги, охраняют мужей и сыновей! Да только ли обереги? Кто же в своем уме от поддержки откажется? И Настена сколько раз выручала, и даже Нинея. Хотя с ней, конечно, лучше дела не иметь… И Аристарх ей помог, когда, казалось, все потеряно, а отче-то только и смог, что сказать: молись, дочь моя, на все воля Божья. Вот она и молилась… а кому — это ее дело!
По старой традиции уходящих ратников накормить перед дорогой должны были жены либо матери, а если их не было, то сестры или снохи. По этой причине утром в трапезной отрокам и взрослым мужам прислуживали не холопки — готовили и подавали на столы свободные женщины и девицы во главе с Анной. Раз уж живут все в крепости единой семьей, то, как положено матерям и сестрам, и провожать всех решили как своих близких. Отроки, немного смущаясь, брали миски из рук у девок, с благодарственными словами солидно кивали им и принимались за еду.
И у девчонок от этого лица становились иными — повзрослевшими и просветленными, а глаза у всех, словно на иконах — то ли от бессонной ночи тени под ними легли, то ли оттого что прикоснулись они сегодня еще к одному женскому таинству. К великому таинству нелегкой бабьей доли — провожать и ждать.
К столу — не праздничному, но весьма обильному — подали и несколько караваев без оберегов. Резать их не полагалось — только ломать. Наставники на правах старших аккуратно, чтобы и крошки на пол не уронить, преломляли хлеба над столом и раздавали по кругу. Хоть и прочли молитву, как положено перед едой, но сегодня в трапезной совсем иные обряды творились. Эту традицию в Ратном исстари блюли даже самые истовые христианские семьи.
Анна с прочими женщинами внимательно следила, чтобы девицы, упаси Господи, не проронили слезу, не начали хлюпать носами или наоборот — веселиться без меры (и это порой случается от напряжения). Хоть и предупредила их боярыня, чтобы не смели даже помыслить о таком, если удержаться невмочь, пусть лучше тихонечко выйдут из трапезной, но мало ли — в первый раз они воинов провожают, не привыкли — большинство из куньевской родни. Анюта с Машей, да и Млава с малолетства приучены, как себя в таких случаях вести, а этим-то внове.
Отроки тоже еще не обвыклись. Хоть и усмиряли бунт в Ратном, и кровь — свою и чужую — проливали, но вот в настоящий поход, воинами, уходили впервые. Анна переживала, как бы Роська чего не выкинул: вон как хмуро смотрит — уж больно старые, еще языческие обычаи сейчас всплывали, но надеялась, что от нее крестник не посмеет не принять обереги и провожальный хлеб. Хорошо, что вбитая уже привычка к воинской дисциплине и пример старших не позволяли Роське протестовать.
Когда мальчишки и их наставники встали из-за столов и поклонились, благодаря хозяек, пришел черед раздавать хлеба. Отроки, стараясь держаться степенно, как взрослые мужи, брали караваи из рук девок, ответно им кланялись. Ульяна что-то тихо говорила, подавая хлеб своему Илье. Анна приготовила целую корзину — сыну, Алексею и Роське… По обычаю, провожать Матвея надо было бы Настене, но ее в крепости не было, так что и этого крестника одарила тоже Анна. Татьяна провожала троих — Демьяна и Дмитрия с Артемием. Кузька стоял рядом с матерью и смотрел на братьев с тоской и досадой, завидуя им: в этот момент он отчаянно жалел, что место оружейного мастера здесь, в крепости, а не там, рядом с воинами. Глебу и Анисиму подавала караваи Верка. И тот, и другой выглядели хмуро, но по-разному. Глеб исподтишка косился в сторону Аринки и Андрея, а Анисим смотрел себе под ноги — должно быть, огорченный тем, что жена его так и не приехала на проводы.
Андрей с самого начала трапезы смотрел на Арину не отрываясь. Миску с едой она подавала ему из рук в руки, так, что его ладони легли поверх ее, и на какой-то миг — чуть дольше, чем положено — замерли. На вчерашних посиделках, когда они впервые сидели рядом, пусть ничего сказано не было, но руку ее он так и не выпустил до самого ухода. Казалось, уже все ясно, но когда она ему поднесла хлеб, так поглядел, словно получил нежданный подарок. Арина шагнула к нему, с поклоном подала каравай, как научила Анна и как делали все прочие бабы и девки, одаривающие уходящих воинов, а потом молча глядела на Андрея, чувствуя, что надо что-то сказать, но слов не находила. Не потому, что так уж растерялась, — просто боялась себя выдать.
С тех пор как она узнала о готовящемся походе, на душе у нее было неладно, словно ледяной коркой ее прихватило. Никому этого нельзя было показывать, а ему особенно, но чем ближе поход, тем сильнее на Арину накатывало. Вначале она гнала тяжелое предчувствие, старалась себя убедить, что это обычная бабья маета перед разлукой с любимым, и ничего более. Так уж на роду написано — мужам уходить, женам их ждать. Не привыкать ей, знала, что такое ожидание. Пусть Фома ее и не воином, а купцом был, но тоже ведь провожала всякий раз, будто сердце рвала и вторую половину отправляла с ним в дорогу. А однажды так и не дождалась назад. Потом долго жила с кровавой раной, не забылась еще та страшная боль. И теперь опять по едва затянувшемуся шраму будто зазубренным железом полоснули — так и не смогла Арина с этим предчувствием справиться.
Чем ближе было неминуемое расставание, тем отчетливее понимала — да, это оно… Так же пронзительно болела у нее душа, когда Фому в последнюю поездку провожала. Впервые за все время замужества захотелось пасть мужу в ноги, упросить остаться, не пустить, уберечь… неизвестно от чего. Сердилась на себя за глупую бабью слабость, понимала, что все равно не остановит, только перед дорогой расстроит. Тогда ей удалось это спрятать, но проводила Фому в тот раз с уверенностью, что в последний раз его видит. И вот сейчас то же самое. Знала, что нельзя об этом думать — беду накликать можно, но не могла ничего сделать со своими страхами. Но разве же остановишь, отвратишь мужей от их предназначения бабьими причитаниями? Фому даже и не пыталась удерживать, справилась с собой, а уж Андрея-то и подавно с пути не свернешь.
Но одно Арина сделать все-таки могла. Не только наузы она ему сегодня припасла — был у нее и еще оберег ему в дорогу. Накануне, когда поняла окончательно, что не обманывается, что не просто страх за любимого, обостренный уже пережитой утратой, ее мучает, а предвидение нависшей над ним страшной и неотвратимой беды, решилась: открыла шкатулку, нашла вещицу, которую ей бабка перед самой смертью дала. Сказывала, сильный это оберег, старинный, наговоренный. Если повесишь его с любовью на шею воину, он его от неминуемой смерти убережет, даже при самых тяжелых ранах, отведет беду, не даст сгинуть вдали от тебя, твоей любовью защитит и тебе вернет. Раньше Аринка его хранила только как память о бабке, никому не показывала — опасно было. Это в Ратном еще сильна старая вера. А увидел бы дубравненский священник языческий оберег, заставил бы выбросить как дьявольский соблазн. А уж в Турове тем более таить его приходилось — мужу перед походом отдать и мысли никогда не возникало. Фома не воином был — купцом, а бабка несколько раз с нажимом повторила — только воину на шею наденешь. А она, покойница, ничего зря не говорила. Да и свекровь не позволила бы — после первого случая она пристально следила, что́ сноха ее сыну в дорогу дает. Потом Аринка сама себя изводила, что не рискнула, не уберегла мужа — хуже от оберега все равно бы не стало. Сердилась на себя и на бабку, в отчаянии оплакивая смерть Фомы: провидица вроде была, а воина ей напророчила. Откуда ему было взяться, воину-то, если ее любимый муж — купец? Уж будто не могла бабка ей и для купца защиту дать, что ли! В сердцах как-то раз даже порывалась выкинуть бесполезную вещицу в реку, однако так и не выбросила, что-то удержало ее в последний момент, сохранила оберег, хотя и сама не знала зачем. Но видеть его с тех пор не хотела — завернула в тряпицу, спрятала с глаз подальше. Только почему-то всегда помнила — куда именно. И надо же, сколько всего пропало, а именно та шкатулка цела осталась.
Аринка вынула оберег из кожаного мешочка, в котором он хранился (так, в мешочке, и вешать его надо было, чтоб чужие глаза не видели), поднесла на ладони к свету, разглядывая, будто в первый раз, маленький серебряный стерженек — к нему с двух сторон были прикреплены два крылышка, очень похожие на лебединые. Если уж не для этого случая оберег у нее хранился, так для чего же тогда? Прикрыла глаза и стала шептать заговор, которому бабка тогда же и научила, потом пронесла над свечой, очищая огнем, окропила водой, поцеловала. Хоть тревога и билась в сердце по-прежнему, но все-таки стало немного легче: не обманула старая ворожея, правильно воина предрекла. Помогут, обязательно помогут ее любви все Светлые Боги! И Пресвятая Богородица тоже! Ибо они сами и есть любовь… Теперь Андрею надо отдать, самой на шею надеть. Впрочем, наузы-то тут принято носить, значит, и это не отвергнет.
— Андрей… Я… я ждать тебя буду! — не сказала — выдохнула наконец, когда молчать стало невозможно. Ничего другого не придумывалось. — Возьми вот… наузы мы с сестренками тебе сделали. — Она улыбнулась, видя, как потеплели его глаза при упоминании девчонок. — И еще… оберег… он воинам помогает. Только я сама должна его тебе на шею надеть… — Она поднялась на носки, потянулась к нему. Андрей, чуть помедлив, наклонил голову, позволил ей надеть вначале наузы, а потом и плетеный шнурок с оберегом, спрятанным в кожаный мешочек, перехватил ее пальцы правой, здоровой рукой, легонько сжал, серьезно кивнул, словно ждал чего-то еще. Она даже растерялась на миг — ну не самой же ей было на шею ему кидаться, да еще у всех на виду! А он вдруг легко притянул ее к себе и то ли обнял, то ли просто придержал коротко за плечи. Она уткнулась носом в его плечо, вздохнула, и… зазвучал рожок Дударика — воинам пора коней седлать. Попрощались…
С гиканьем и молодецким посвистом, под залихватское пение десяток за десятком отроки выезжали из ворот крепости и направлялись к мосту через старицу, мимо посада — в лес. Когда последние вьючные лошади скрылись за деревьями, толпа провожающих еще долго стояла, глядя вслед ушедшему небольшому войску. Вроде бы дождались, пока все из виду пропадут, — можно и расходиться, но нет, несколько взрослых женщин, полтора десятка девок, наставники — покалеченные воины, ушедшие на покой, стояли молча, словно чего-то ожидая, словно хотели прозреть ту дорогу, что ждала ушедшее войско. Даже не дорогу — судьбу. Только Елька тихо и непривычно серьезно выговаривала подружкам — сестренкам Арины. Они было припустили вслед за Андреем, но их ловко поймал своей клюкой наставник Филимон, цыкнул и отправил обратно: провожать воинов за околицу могли только мужчины и мальчишки, женщинам в такое время за ворота хода не было.
Отроки из купеческого десятка тоже были здесь — им своих походов хватало. Оставленные в крепости парни второй полусотни завидовали уходящим, а женщины… женщины приготовились ждать. Кто-то в первый раз, а кому-то уже впору и со счета сбиться: сколько их, таких проводов было, вроде можно бы и привыкнуть… Какой там привыкнуть, каждый раз — как первый, и каждый раз они стояли, молча глядя вслед, старательно прогоняя слезы, беззвучно шепча молитвы, словно воины уносили с собой в седлах частицы их душ.
В этот раз Анна провожала не одного, не двоих. Михаила, Алексея, Демьяна. Сын, любимый, племянник. А еще Василий — приемный сын и крестник. Остальные крестники… Да что там — все уходящие мальчишки сейчас казались ей родными, за всех болело сердце.
Анна вздохнула, несколько раз сморгнула, прогоняя набухающие слезы.
И будто в подтверждение этой мысли тихие всхлипы, которые доносились сзади, перешли в негромкое то ли подвывание, то ли причитание. Вмиг подобравшаяся Анна резко обернулась, внимательно оглядела моментально притихших девок и неожиданно мягко сказала:
— Поняли теперь, что это значит — своего мужчину в поход провожать? Вижу, не до конца поняли. Самое главное затвердите, девоньки, им не слезы наши нужны, а наша уверенность в их силах. Чтобы ни одна из нас не смела не то что вслух, а и про себя свои страхи проговорить. О хорошем думать надо, подбадривать их мысленно, удачи им желать — только тогда они невредимы вернутся.
— Правильно Анна Павловна говорит, — подхватила слова старшей наставницы Арина. — Знаете ведь, что каждое слово свою силу имеет. О чем думать будете — то и сбудется.
Хоть и говорила она, как всегда, спокойно, даже весело, но Анна с тревогой заметила, что ее помощница на этот раз не так безмятежна, как хочет казаться. Держится-то уверенно, слов нет, но кулаки-то сжаты, да так, что костяшки побелели.
Стоявшая рядом Ульяна при этих словах встрепенулась. Хоть и не впервой уходить Илье вслед за войском, но вот обозным старшиной он был в первый раз. Анна слышала, как нещадно гонял он отроков купеческого отделения, помогавших ему собирать вьюки. Не обоз это был — слезы одни: телег-то с собой не брали, а много ли на вьючных лошадей нагрузишь… Вот Илья и старался предусмотреть все возможные случайности, не забыть самое необходимое: а ну как не хватит именно того, что он брать не стал? Ульяна конечно же все это видела и переживала вместе с ним и за него тоже. И сейчас при словах Аринки она перекрестилась и опять стала шептать молитву, сама не зная, о ком молит Богородицу: о мальчишках ли, которым не повезет получить тяжелую рану, о муже ли, которому придется этих мальчишек выхаживать, или… Она ойкнула про себя, отгоняя ненужные мысли и, обернувшись к девкам, заговорила:
— Правы ваши наставницы, девоньки, ой правы. Не плакать нам надо, не причитать, беду накликивая, а молиться за мужей наших — тогда и вернутся они все, нам на радость. А пока пойдемте обратно, милые.
Вея и Татьяна, как и все, молча смотрели вслед ушедшим. Младшая сестра приникла к старшей, а та обняла ее за плечи, прижимая к себе, и непонятно, кто кого поддерживал. Обеим тяжело было: одна проводила родного сына и двух приемных, незаметно ставших не менее родными и любимыми, а вторая мужа и сына так и не увидела: для Стерва и Якова поход начался раньше всех. А кроме своих, самых дорогих и близких, в ту же неизвестность уходили сейчас и многочисленные племянники, и неважно, что Татьяна их почти не знала, а Вея помнила всех, почитай, с колыбели — боль разлуки и страх перед будущим не разбирают, за всех душа кровью обливается.
Притихшая было Верка стояла, вцепившись в руку Макара, сама на себя не похожая, хоть уже отпровожала его, а сыновей Господь прибирал еще до того, как те в возраст воинов входили. Но сейчас и она свои былые тревоги заново переживала… Верка вздрогнула, как будто морок с себя стряхнула, шепнула что-то мужу и тоже повернулась к сгрудившимся девкам.
— Эй, слезливые, не робей! А то вернутся парни, а у вас носы распухли, глаза от слез заплыли, волосья колтунами во все стороны торчат. Кому вы такие нужны будете? Вон в Ратном девки спят и видят, как бы вас уесть побольнее, парней ваших отбить — вы им на радость сырость разводить вздумали? Нет? Ну так и не распускайте нюни! Пошли в крепость, дел, что ли, нету?
Взрослые женщины, не сговариваясь, повернулись спиной к проглотившему мужчин лесу, приобняли за плечи ближайших к ним девчонок и повлекли их в притихшую крепость — спины прямые, головы высоко вскинуты, лица решительные, будто и они к бою готовятся. К своему бою — с тоской и тревогой об ушедших. С бессонными ночами, в кровь искусанными губами… Каждая из них знала: что бы они сейчас ни говорили, как бы ни успокаивали младших, все равно теперь ночи будут наполнены слезами и молитвами, а дни — хлопотами и делами, и чем больше их, чем тяжелее они окажутся, тем лучше. Может, хоть измученные дневными трудами, они смогут забыться в коротком сне, сквозь который у всех будет пробиваться одно и то же: лишь бы вернулись!
Если бы потом Анну спросили, как она провела тот день, что делала, с кем говорила, — не вспомнила бы: все как мороком затянуло. Виду, конечно, старалась не подавать, знала, сколько вокруг внимательных глаз следили за каждым шагом боярыни. Люди тянулись к ней взглядами и, убедившись, что она, как всегда, держится уверенно и невозмутимо, успокаивались: все будет хорошо. Оставшись во главе пестрого населения недостроенной крепости, Анна Павловна из рода Лисовинов одним только своим присутствием показывала окружающим, что жизнь идет так, как она и должна идти, что ничего страшного нет и не будет.
Сами того, возможно, не понимая, это подтвердили урядники оставшихся в крепости десятков второй полусотни. Подсказал им кто-то или сами догадались, Анна даже и не стала выяснять, но почти сразу после проводов неподалеку от нее начали отираться двое отроков из дежурного десятка. На высказанное ею недоумение один из них бодро отрапортовал:
— Приставлены для поручений и любой другой помощи!
— С чего бы вдруг? — удивилась Анна.
— Так это… — Отрок недоуменно развел руками. — Начальные люди-то все ушли, все теперь на тебя навалилось, матушка-боярыня. Вот мы, значит, для облегчения…
Сколько бы седых волос ни добавило Анне ее внешнее спокойствие, свое дело оно сделало: взбудораженные отроки второй полусотни и коммерческого отделения, взятые в оборот оставшимися наставниками, продолжили свои обычные занятия. Девчонки, правда, время от времени всхлипывали да прятали покрасневшие глаза, но привычные хлопоты постепенно успокоили и их. В немалой степени этому способствовал Прошка, устроивший Катерине — одной из девиц — чрезвычайно громкий для него разнос за небрежность при работе с подросшим щенком. Он, конечно, был прав, хотя оплошность-то оказалась пустяковая и объяснялась вполне понятным расстройством виновницы скандала. Когда привлеченная его криками Анна подошла к собачьим клеткам, девчонка уже даже не пыталась оправдываться, а в глазах у нее стояли слезы. Анна перебила вдохновенный Прошкин монолог, кивком отпустила Катерину, пригладила растрепанную шевелюру разъяренного подростка и тихо сказала:
— Не волнуйся ты так за них, Проша, не надо. Бог милостив, вернутся они.
Прерванный на полуслове парнишка махнул рукой, обиженно пробурчал что-то себе под нос, на мгновение прижался щекой к женской ладони, а потом убежал куда-то за клетки.
В тот день Анна несколько раз замечала, как Вера, проходя по двору, по своей привычке покрикивала на подростков, попадавшихся на ее пути, а одного, который чуть не столкнулся с ней, ухватила за шиворот и начала распекать за невнимательность. Тот, набычившись, что-то ответил; она послушала, махнула рукой — дескать, иди уж, а подошедшей Анне объяснила:
— Брат его ушел, а у этого растяпы нога натерта, вот Матвей и не разрешил его в поход брать. Теперь ходит сам не свой, на всех натыкается. Да и остальные не лучше, тоже мне — вояки, носы повесили, что не их Михайла с собой взял. Вот и приходится их в разум приводить.
С Веей Анна успела только коротко переговорить — та торопилась на посад: проводы проводами, а хозяйственные дела откладывать нельзя, осень на носу. Впрочем, жена одного из наставников никуда из Михайлова городка уезжать не собиралась, так что для более близкого знакомства у них еще будет время, в Ратном-то старшая женщина в роду и одна из толпы новоприобретенных родственниц не часто сталкивались.
А вот со своей снохой Анна разговаривать не спешила, хоть и видела ее сидящей вместе с Кузьмой на лавке. Не дело это — задушевный разговор матери с сыном прерывать. Кузька, как всякий мальчишка в его возрасте, то сам ластился к матери, то, напротив, отмахивался от ее ласк. Татьяна выглядела хоть и уставшей — сказывалась бессонная ночь, и расстроенной после проводов, но все же спокойнее, чем накануне. И слава богу, а то тут не Ратное — в случае чего за Настеной не добежишь, да и Юлька, как на грех, сбежала. В конце концов Анна все-таки подошла к снохе и племяннику, но Татьяне, видать, не до бесед было — отговорилась усталостью, попросила Кузьму проводить ее до горенки и пошла отсыпаться, благо сегодня в крепости намного тише, чем обычно.
— Анюта, погоди-ка. Ишь разбежалась, не догонишь тебя. — Боярыня обернулась на знакомый голос и улыбнулась. Хоть и торопилась, но не могла не остановиться: опираясь на клюку, от дверей казармы к ней не спеша шел наставник Филимон. По возрасту один из самых старших мужей в Ратном — всего на несколько лет младше Корнея с Аристархом, но заслуженным уважением он пользовался не только поэтому. В прошлом Филимон был лихим десятником, Корней как-то помянул, что кабы не увечье, так после своего ранения ему бы сотню оставил со спокойной душой. Сейчас же, несмотря на то что ходил он с трудом и любую работу норовил сделать сидя, наставником стал едва ли не самым лучшим. Да и за советом к нему частенько шли, потому как ума старому воину было не занимать.
— Что такое, дядька Филимон? — Анна повернулась навстречу сгорбленной фигуре. — Дело у тебя ко мне какое?
— Да ты погоди, шустрая больно, — усмехнулся Филимон. — Вон бревнышко в тенечке, пойдем присядем сперва, а там уж и поговорим.
— Да некогда мне сидеть-то, — вздохнула Анна. — Пять десятков отроков ушли, а дел будто прибавилось. На тебя да на других наставников одна надежда. — Она окинула взглядом замершую после ухода полусотни крепость. За последние дни суета и суматоха сборов стали привычны, а теперь… Хотя, конечно, и теперь не было совсем уж пусто — осталась половина отроков, девки, плотники. Но сегодня все притихли, даже Сучок не скандалил. То ли где-то на посаде пропадал, то ли и на него общее настроение подействовало.
— Да ладно, Анюта, успеешь, — отмахнулся Филимон. — Все остальное обождет. Ты мне лучше скажи, что ты с ранеными решила?
— С какими ранеными? — удивленно вскинула брови Анна. — И при чем тут я? Для этого у нас лекарка есть.
— Ну нет, Аннушка, — неожиданно строго проговорил бывший десятник. — У кого же еще спрашивать? Ты хозяйка — тебе их нуждами и озаботиться. Это в Ратном раненые в своих семьях лечатся. Настена зайдет, посмотрит, укажет, что делать, снадобье оставит, а там уж и баб заботливых рядом хватает, да и мужи все не по разу сами через это прошли, знают, что к чему. А здесь? Семей у отроков тут нет, да и пользы-то от них… не воины. Привезут раненых — как ты их размещать собираешься?
— Так ведь, дядька Филимон, Сучок говорил, вторую казарму не сегодня завтра закончат. — Анне впору было в затылке чесать. В который раз жизнь ткнула ее носом в разницу между простой бабой и боярыней. Все ее женское естество противилось мыслям о беде и ранениях — и это сразу же после проводов! — а обязанность боярыни требовала не только думать, но и готовиться к этому!
Когда-то, когда она только появилась в Ратном, ее порой возмущали и ужасали некоторые поступки Корнея, противоестественными казались, нелюдскими какими-то, пока свекровь не объяснила ей разницу между обычным человеком и начальным. Молодая Анна долго не могла понять, зачем сотнику нужно идти против людских и божеских законов, зачем свои чувства корежить — ведь видела же, что нелегко ему иные решения даются. А с недавних пор она стала замечать то же самое и за сыном. Не учил его никто этому, откуда что только бралось… Не учил? А как же долгие разговоры деда с внуком? Когда вдвоем подолгу в горнице запирались, когда и Лавра для совета звали, но зачастую после таких бесед и дед, и внук задумчивыми ходили.
Вот и сейчас не признать правоту Филимона было нельзя, согласиться с ним — поступить противно тому, что она и другие взрослые женщины внушали девицам. Но вдруг, как ответ на ее сомнения, в памяти всплыло страшноватенькое присловье Мишани: «Надейся на лучшее, а готовься к худшему». Так вслух и произнесла:
— Что ж, выходит, надеяться надо на лучшее, а готовиться-то к худшему?
Филимон не то удивленно, не то подтверждающе крякнул и согласился:
— Мудра-а-а ты, Анюта, и впрямь — боярыня. А на то, что кто-то что-то скажет или подумает — наплюй! Неважно, что языки дурные треплют, главное, что мы ко всему готовы.
После такого напутствия действительно умудренного жизненным опытом человека мысли к насущным делам повернулись уже легко:
— Достроят казарму — место будет, но на голую лавку страждущего не положишь — значит, постели нужны.
— Постели — самое малое, ты о другом подумай, Анюта. — Филимон, кряхтя, поерзал на бревне, устраиваясь поудобнее. — Кто за ними ходить станет? Юлька не управится — ей бы только успеть повязки сменить да снадобья нужные приготовить. А кормить-поить, постели перестилать, помочь нужду справить? Да даже просто рядом посидеть, поговорить, от боли отвлечь — мальчишки же еще. Сама знаешь, и привычным к ранам воинам порой лихо бывает, а уж отроку, да в первый раз…
— Твоя правда, дядька Филимон, — вздохнула Анна. — Привыкла я в Ратном, что за ранеными их родные в семьях ухаживают, не подумала об этом. Спасибо, указал.
— Ну все сразу не охватишь, у тебя и так забот хватает, как только успеваешь. — Старый ратник успокаивающе похлопал боярыню по руке, лежавшей на бревне рядом с ним. — На то мы и наставники, чтобы помогать да подсказывать. Не только отрокам наша наука нужна, и тебе, вишь, пригодилась, — довольно усмехнулся он. — Ты сама на все не разорвешься; баб, по этой части опытных, в крепости мало, а холопкам уход не доверишь — вдруг не уследят. Тут свои нужны, родные да любящие. Поняла, к чему я веду?
— Да что тут не понять, — Анна не колебалась, — девок приставим. Только вот ведь какая незадача — мои-то дочери знают, что и как делать, за дедом мне помогали ухаживать, а вот остальные вряд ли. Учить их придется.
— Ну-ну, не так все страшно, больные да немощные в каждой семье бывают, так что многое девицы уже знают. Мы же им только уход доверим, лечить-то Юлька будет. А самых тяжелых — как Юлька скажет: или тут немного подлечим, или сразу в Ратное к Настене отправим.
— К Настене — это хорошо, дядька Филимон. — Анна покачала головой. — Только ты же сам говоришь, что она только лечит, а выхаживают их бабы. Не у всех наших отроков в Ратном семьи есть, а если и есть — то что они знают про раны, в бою полученные? Это не простуду выгонять, не стариков немощных обихаживать. Не-ет, тут продумать как следует надо. Лучше всего, наверное, на лисовиновском подворье отдельную горницу для раненых приготовить. Баб там хватает, руки заботливые найдутся…
— А с кем приказ передавать будешь? Сама-то не поедешь в Ратное, так ведь?
— А и не придется никому приказывать, дядька Филимон. Татьяна-то здесь пока. Переговорю с ней перед отъездом, она все и устроит — сама жена воина, понимает, что к чему. Да и Листвяна ей там поможет.
— Ну смотри, тут тебе виднее, Анюта. А девок, конечно, проверить надо, кто что умеет, да подучить потом. Ну с этим Юлька справится — никому спуску не даст. Ты же им внуши сейчас: быть готовыми — не значит беду накликать.
— Ладно, с девками разберемся, а Юлька-то? Нет ее сейчас в крепости, и когда вернется — неизвестно. Достанет ли времени приготовить все? Тоже вот морока… Поругалась с Мишаней да сорвалась в Ратное. Хорошо, ворот в крепости еще нет, а то бы так хлопнула напоследок, — не сдержала недовольства Анна.
— Ой, да ладно тебе, Нютка, ворчать, не старуха, чай! — Филимон рассыпался мелким смешком. — Себя в ее возрасте вспомни. Подумаешь, поругались. Дело молодое — как поссорились, так и помирятся. Вот помяни мое слово: завтра, край — послезавтра вернется Юлька, да еще вид сделает, что по делу ездила — мать проведать, совета в лекарском деле спросить, недостающих снадобий набрать…
— Вернется — посмотрим. А девчонкам я сегодня же скажу, и начнем их потихоньку учить. Пусть привыкают, тем более что среди отроков-то у каждой если не родной брат, так двоюродный, или уж сосед.
С этими словами боярыня встала, отряхнула платье от налипшего сора и уважительно поклонилась старому наставнику:
— Спасибо тебе за науку, дядька Филимон. Завтра же начнем готовить все, что надо. Юлька приедет — девкам все необходимое покажет. У нее не забалуют. А тебя прошу, если еще какое упущение заметишь — говори, не отказывай мне в помощи, ладно?
— Ладно, ладно, куда ж я от вас денусь, — пробурчал бывший воин, довольный тем, что и для него есть посильное дело.
Еще ночью, дожидаясь, пока испекутся караваи, Анна переговорила с Ульяной. Пока усадьба для обозного старшины не была даже заложена, дел у Ульяны на посаде не было, так что боярыня предложила ей взять на себя присмотр за теми холопками, которые стирали сменную одежду отроков. А ее тезку — Аринину бывшую холопку по просьбе деда Семена определила ему в помощь на посад, за скотниками и птичницами приглядывать — те без хозяйского надзора тоже ленились.
Проводив Илью и повздыхав, его жена выяснила, куда сваливали выстиранное, и сейчас разбиралась с грудами заношенных рубах и портков, откладывая в разные стороны пока еще целые и требующие срочной починки. Заглянув к ней мимоходом узнать, не нужна ли какая помощь, Анна с удивлением обнаружила в закутке, помимо Ульяны, еще и одну из девчонок, прижавшуюся лицом к уютному плечу. Женщина гладила ту по голове и что-то ласково приговаривала. Увидев боярыню, она только помотала головой, скосила глаза на всхлипывающую фигурку и махнула рукой. Анна понимающе кивнула и вышла, тихонько прикрыв дверь.
Если уж только вчера приехавшей Ульяне пришлось плачущую девку утешать, то про Аринку и говорить нечего: целый день девчонки вокруг нее стайкой вились, в глаза заглядывали, будто подтверждения своим надеждам искали. Вертелись вот так рядом с ней по двое-трое, успокаивались и убегали по своим делам, а им на смену новые приходили. И для каждой у нее ободряющие слова находились.
Отроки же все больше на кухню забегали, находили повод заскочить, пусть ненадолго. И привлекала их не столько возможность перехватить на ходу хоть какой кусок, сколько сама Плава. Каждый раз при встрече с ней Анна удивлялась: жизнь старшую повариху крепости била нешуточно, один муж-недоумок чего стоил; внезапно свалившееся на голову холопство, закончившееся казнью старшей дочери… Всего этого любой другой хватило бы, чтобы озлобиться, а Плава мало того что подкармливала тех парней, которые за каким-то делом приходили на кухню, но и всегда была готова выслушать их и утешить. Это друг перед другом да перед девками они хорохорились, а наедине с ней опять становились самими собой: оторванными от привычной жизни, от семьи и родного дома мальчишками, порой напуганными, временами возбужденными, часто уставшими и всегда голодными. Было дело, не в меру услужливая холопка наябедничала боярыне, что старшая повариха-де завела себе любимчиков и подкармливает их втайне от остальных. Анна тогда эту ретивую дуру по щекам отхлестала, приговаривая, что не куски в чужих ртах считать надобно, а самой работать больше — тогда сил на глупости не хватит. Плаве же дала понять, что все знает и не осуждает ее: что греха таить, отроки всегда есть хотят, а уж после целого дня занятий на воздухе — тем более.
Посиделки в тот вечер не удались: почти у всех девок глаза были на мокром месте, а оставленные в крепости отроки досадовали на Мишку, свою судьбу и весь белый свет, так что разошлись рано. Анна с Ариной проверили, как непривычно тихие воспитанницы укладываются спать — никаких смешков и перешептываний не было и в помине — и вышли на улицу. Вечер стоял по-летнему теплый, тихий и ясный, хотя под настроение Анне сейчас больше подошло бы ненастье. Спать вроде слишком рано, да и не уснула бы она сейчас — не дали бы тревожные мысли. В часовню сходить, помолиться? Будь там священник — с ним бы поговорила, но часовня пуста, и оставаться в ней опять-таки наедине со своими мыслями совершенно не хотелось.
— Анна Павловна, — Арина тронула ее за локоть, — что-то мне сегодня весь день не по себе. Боюсь, одна останусь — разревусь, а это не дело. — Аринка судорожно то ли вздохнула, то ли всхлипнула, но тут же взяла себя в руки и продолжила: — Может, посидим еще немного, поговорим, а? И Ульяна мне говорила, что не заснет сегодня — за Илью своего переживает. Ее бы тоже позвать… Ты как?
— Да какой уж сегодня сон, — махнула рукой Анна, — тут не знаешь, куда от мыслей деться, а они все ходят и ходят по кругу, одни и те же. — Она помолчала немного, потом добавила: — Знаешь, я до замужества, в Турове еще, любила по вечерам на кухне сидеть, бабьи разговоры слушать. У батюшки в доме, когда он в отъезде, соберутся, бывало, на кухне три-четыре бабы — и давай языками чесать. Я-то и половины их разговоров тогда не понимала, но сидеть с ними любила. В Ратном мне не до бабьих посиделок было, особенно в последние годы, а сейчас вот вспомнилось. Может, к Плаве на кухню зайдем? Она еще вроде не легла — я у нее в окошке огонек видела.
— А Ульяна? — напомнила Арина.
— Зови, — решительно ответила Анна, — а я пока к себе схожу, возьму кое-что, в самый раз сейчас будет. — И Анна торопливо повернула обратно, а Арина пошла к складу, где хозяйственный Илья приготовил временное жилище для своей семьи.
Проходя мимо комнаты, в которой спали ее дочери, Анна по привычке замедлила шаг, прислушалась: не ругаются ли.
Мысли продолжали идти по накатанной колее, пока Анна неторопливо шла к своей горнице. Огонек свечи трепетал на ходу, и приходилось загораживать его рукой, чтобы не погас. Зайдя внутрь, Анна огляделась, вспоминая, куда она прибрала листок пергамента, который ей отдал Мишаня: не на бересте записал драгоценные слова — пергамента не пожалел. Тогда Анна удивилась такой расточительности, а потом, прочитав и осознав написанное, порадовалась предусмотрительности сына. Подошла к полке в изголовье постели, открыла шкатулку, вынула небольшой свиток и раскрутила его. Да, тот самый, с молитвой. Убрала шкатулку на место, опять взяла свечку и так же неторопливо пошла обратно, сдерживая нетерпение, да и свечка не позволяла: поспешишь — загаснет. Ну вот наконец и выход, теперь можно свечу задуть и на особую полочку поставить, рядом с трутом и кресалом, что тут же всегда лежат.
От девичьей до кухни Анна почти бежала, благо дорога ногам знакомая, сотни раз все уголки в крепости исхожены, а уж этим-то путем и с закрытыми глазами пройти можно.
На кухне, несмотря на размеры помещения, было уютно по-домашнему: тихо, спокойно и безлюдно. Никто не суетился с поручениями главной кухарки, холопки — ее помощницы — не ругались между собой и на нерадивых отроков дежурного десятка, а сама Плава у еще теплой печи что-то размешивала в горшке. На столе в середине кухни стоял подсвечник с пятью свечами, но горели только две. На скамье около стола, повернувшись лицом к поварихе, сидела Вея и что-то негромко говорила. Увидев входящую Анну, обе женщины замолчали.
— Сумерничаете? Сидите, сидите. — Анна подошла к столу, зажгла остальные свечи в подсвечнике и уселась рядом с Веей. — И вам не спится сегодня? — спросила она у Плавы.
— Не спится, это верно, — вздохнула Плава. — Маетно как-то…
— Татьяна-то как нынче? — озабоченно поинтересовалась Анна у Веи — после ужина та проводила сестру в девичью.
— Да ничего вроде. Сегодня почти целый день спала и после ужина опять сразу задремала. Я ее будить не стала — уж лучше пусть спит, чем себя мыслями изводит.
— Ну да и правильно, ей после бессонной ночи отдохнуть надо, — кивнула Анна. — В ее положении и так в сон клонит все время, а уж сегодня-то…
В это время за дверью послышались голоса, и в кухню ввалилась Верка, а следом за ней зашли Арина и Ульяна.
— Ты уж не серчай на Арину-то, Анна Павловна, сама я к вам напросилась, — виноватым голосом начала Говоруха. — Мой-то сейчас с другими наставниками в оружейной, боль свою бражкой заливают, Любава в девичьей спит, а у меня уж очень настроение смурное, невмочь одной там сидеть. Хоть и некого мне сегодня провожать, но все равно оно как-то…
— Садись уж, — махнула рукой Анна. — Наставникам есть что запивать, им, поди, не легче, чем нам сейчас, — мальчишек проводили, а сами остались. Небось корят себя, что мало отроков гоняли, лучше выучить можно было.
— А то! — откликнулась Верка. — Легче самим вместо них пойти.
— Ну у всякого своя доля, — рассудительно проговорила Ульяна. — У нас своя ноша, а у них, коли уж взялись учить, — своя. И не особо она от нашей отличается. Они же не старики еще, и не возраст их скрючил, а раны, хоть того же Филимона возьми.
— Макар мой намедни с Алексеем разговаривал, хоть в обоз просился, да тот ему напомнил, что обоз вьючный, телег с собой не берут. Он только зубами заскрипел — верхами-то не может, нога не дает. Сколько времени прошло, а все не успокоится никак, что не воин он больше. Молчит, да я-то вижу, — обернувшись к Вее, начала объяснять Говоруха, но ее прервала Плава. Стряпуха недаром возилась у печи, и из горшка, который она сейчас поставила на стол, поднимался ароматный парок от заваренных трав.
— То-то они вслед отрокам так глядели, — кивнула Вея, принимаясь разливать питье по кружкам. — Я еще подумала, глаза-то какие у мужей… словно свою жизнь провожали.
— И не говори… — вздохнула Ульяна. — Заметили, бабоньки, как у наставников, что в крепости остались, лица окаменели? Что у них в душах творилось — бог весть. Я-то нагляделась на тех, кто в обоз переходил… Что каждый из них пережил, через что прошел, когда понял, что обозники они отныне — только сами они и знали. Ну да — обозники… Хорошо хоть не обуза… Спасибо Михайле за крепость — здесь они опять нужными стали.
— А еще я на отроков смотрела, — продолжала Ульяна. — Странно как-то: здесь вроде все разные, а как брони надели, на коней сели, будто на одно лицо стали.
Молчавшая до сих пор Арина встрепенулась:
— С виду-то они все одинаковые, но каждого свое зовет. Это я еще в Турове, мужа провожая, приметила. Все они из дома порой рвутся куда-то, но все по-разному… Один только о прибыли мыслит, другой в дороге удаль свою показать стремится, третий — новые земли увидеть, в городах иных побывать. Вот и мальчишки наши… Все свое найти хотят.
— Ну-ка, ну-ка, — с интересом оборотилась к ней Анна. — Я же видела: когда Андрей вперед уехал, ты нашим отрокам в глаза вглядывалась, как они мимо тебя проезжали. И чего ты там разглядела?
— Глядела, а как же, — не стала отпираться Аринка. — Хотела узнать, что они там впереди видят, к чему их влечет. У каждого свое. — Она обвела взглядом умолкнувших баб, с интересом уставившихся на нее в ожидании продолжения.
— Ну говори, не томи! — нетерпеливо подхлестнула ее Верка. — Я всю жизнь понять хочу, чего такого наши мужи там забыли. Ведь каждый раз на войну уходят, смерть там, а тянет их из дома, словно медом намазано… Рассказывай давай! Старшина-то небось ратной славы ищет, воевода будущий… Не иначе, о подвигах мечтает!
— Да нет, Михайла-то как раз ничего и не хотел. Просто рад был, что морока с подготовкой окончена, устал он за последние дни сверх всякой меры… Не так телесно, как от суеты этой… О подвигах у него и мысли не было. Скорее шел как на работу, которую непременно сделать надо. А самое странное — понимает он все про войну, кровь, грязь. И слава ему эта не нужна, просто должен он идти, понимаете? Не для себя должен — для рода, для всех нас. И еще… — она задумалась, — будто бы один он… Ну совсем один и ноша на нем — не просто сейчас, а на все время. Хотя нет, не ноша — дело. Есть у него важное дело на всю жизнь, и его сделать надо, а поход этот — только для того дела подспорье… Так обычно умудренные жизнью и наделенные властью мужи рассуждают, а он юнец совсем, хотя, конечно, стезя его уже определилась.
К счастью, Арина продолжила свой рассказ, отвлекая Анну от тяжких мыслей.
— И Дмитрий тоже, как на работу шел, но иначе. Вот он — воин до мозга костей, приказ и долг для него всё. Убивать будет — рука не дрогнет, но и в раж не войдет, от крови и власти голову не потеряет.
— Демьян тоже не о подвигах думает, он душу отвести хочет. Он как раз может сгоряча и дров наломать, но пройдет у него это, если озаботиться вовремя. Нет в нем зверства, хотя и не на месте душа у парня — за ним бы после возвращения проследить надо, как бы не сорвался.
— Артемий — тот больше собой любовался, как он в доспехе смотрится, — улыбнулась Аринка, — ну совсем мальчишка. Хотя мальчишка мальчишкой, а смерти стережется, только не за себя боится — музыкантов своих уберечь хочет, уж очень за них переживает.
— Да, помню я, как он мне объяснить старался, — перебила Арину Плава. — Говорил, что те, у кого искра божья есть, жить должны дольше всех, даром своим красоту в мир нести. И неважно, к какому делу дар им даден. Как-то так вроде…
— Похоже на него, — кивнула Анна. — Мне он тоже о подобном как-то толковал. А про остальных что сказать можешь?
— Матвей в обозе ехал. Он лекарь, войну ненавидит. Ненавидит и злится. Но тоже рвется туда. Не так, как остальные, — он спасать едет. Не боится ничего, не о себе печется; для него противна сама мысль, что кого-то ранят или убьют, у него за всех душа болит. Оттого и угрюм был.
Аринка замолчала, но Вея ей напомнила:
— Что же ты, про всех крестников лисовиновских помянула… а Роська? Василий то есть, — поправилась она, покосившись на Анну. — Что про него-то ничего не сказала?
— Роська… — Аринка задумалась, потом тряхнула головой, — удивительно, но Роська про войну откуда-то знает, и про лихость воинскую тоже знает… — Она замялась, как будто подбирая слова. — Похоже, он единственный из отроков на войну с открытыми глазами идет.
— Откуда ж ему знать-то? — Верка недоуменно пожала плечами.
— Видать, было у него что-то в прошлом… — при этих словах бабы дружно уставились на Анну.
— Было… Все они к нам со своим прошлым пришли… об ином им лучше и не напоминать. Тем паче, что нам сейчас о другом думать надлежит. — Анна подтянула к себе откатившийся пергаментный свиток. — Я вам что хотела сказать, бабоньки… Вы, — она поочередно кивнула Ульяне и Вере, — хорошо знаете, что это такое — ждать своих мужей, а остальные только начинают этому учиться. Тут никакая помощь лишней не будет.
— Ты об чем это, Анна Павловна? — с удивлением уставилась на нее Ульяна. — Что делать-то надо?
— Молиться! — Анна оглядела собравшихся на кухне женщин: Аринка и Вея как-то враз поскучнели, Вера и Ульяна смотрели изумленно — не этого они от боярыни ожидали. Отошедшая к печи Плава резко обернулась и с горечью спросила:
— Кому молиться-то? Христу? Или еще кому-то? Очень им нужны наши молитвы, толку-то от них…
— Вижу, бабоньки, не ждали вы от меня таких слов, удивлены, да? Ну да это ненадолго. Я не в церковь вас позвать хотела, а про особую молитву рассказать.
— Какую еще особую? Опять отец Михаил что-то из книг вычитал? — спросила Верка.
— Вычитал, но не отец Михаил, а мой Мишаня. Рассказывал он мне, когда раненый после бунта в Ратном лежал… Был в какой-то стране в далекие времена обычай: вместе с войском в поход ходили особые книжники-летописцы, чтобы своими глазами видеть, что в походе том случается, и записать все как есть — людям на память и потомкам в назидание. Они и то, что сами видели, на пергамент заносили, и других расспрашивали, не только воевод, но и простых воинов — так сказания о разных походах до нас и дошли.
— Погоди, Анна Павловна, как это — летописцы в походы ходили? — недоуменно проговорила Ульяна. — Они же все старые. Вот и отец Михаил сколько раз говорил про мудрых старцев…
— Ну так и мудрые летописцы когда-то были молодыми да сильными мужами, — усмехнулась Аринка, — не родились же они сразу старыми.
— Вот-вот! И Мишаня мне то же самое слово в слово говорил. И еще читал он, что таких книжников специально отбирали, чтобы не только всякую премудрость знали, но и были храбрыми воинами: в походах-то всякое случалось, и летописцам не только стило в руках держать приходилось. И погибали они, бывало, как простые воины, хоть и оберегали их, в бой не пускали. Был среди них один, совсем не старый еще муж — Константином его звали; то ли услышал он от воинов, то ли сам сочинил молитву. Странная она, я таких и не слыхала никогда. Ее мужи на привалах повторяли, и, говорят, многим она помогала выжить и вернуться. А пуще всего помогала тем, кого дома ждали и тоже эту молитву читали.
— А кто дома-то эту молитву читать должен, Анна Павловна? Священник? — нетерпеливо спросила Ульяна.
— Нет, не священник. Да и не будет, наверное, наш отец Михаил молитву такую читать, — заколебалась Анна. — Женщины, конечно. Любящие и ждущие женщины: жены, матери, сестры…
— И матери тоже, Анна Павловна? — поколебавшись, спросила Плава, а потом голос у нее дрогнул и она уже откровенно всхлипнула. — Сынок-то мой… тоже ушел…
— Дударик? — хором изумились женщины. — Да он же малец еще совсем. О чем Михайла-то думал, когда брал его, Анна Павловна? — в сердцах бросила Вера.
— Да не знает Михаил еще ничего, Любимка сам увязался, с обозом, — вступилась за старшину Плава. — Я спохватилась, что его нигде нет, порасспрашивала оставшихся отроков. Они-то и сказали, что видели, как он собирался по-тихому. Уж не знаю, с кем он там договорился в обозе… Вояка, тоже мне — от горшка два вершка, а туда же… — сердито проговорила Плава, но тут же не удержалась и опять всхлипнула. — Да я кому угодно молиться стану, лишь бы он невредимым вернулся.
Анна не нашлась что сказать и только покачала головой, а Ульяна подошла к стоящей у печи старшей поварихе, обняла ее, подвела к столу и усадила на лавку: — Нечего у печи толочься, с нами посиди. Где там эта чудодейственная молитва, Анна Павловна? Читай.
Пергаментный свиток уже лежал перед Анной на столе. Она развернула его, пояснив попутно:
— Мишаня мне, когда выздоравливать стал, записал ее, сказал, что сам быстро наизусть выучил — так легко слова эти на память ложатся. Да и я несколько раз прочитала и уже почти все запомнила. Ну вот, слушайте:
Ее негромкий голос звучал в тишине кухни, женщины сидели молча и, затаив дыхание, слушали слова молитвы, написанной когда-то в далекой стране книжником и воином Константином. У каждой на лице читалось одно: да неважно, как назвать — молитва ли, заговор… Они сейчас готовы хоть кому молиться. Только бы вернулись… Только бы вымолить защиту своим любимым и единственным.
Анна закончила чтение, и на несколько мгновений в кухне повисло молчание, а потом… Потом будто запруду по весне прорвало: женщины говорили взахлеб, перебивая друг друга, говорили сквозь слезы, не скрывая и не стыдясь их:
— Правильно, все правильно: ждать надо, всегда ждать…
— …и помнить их всегда надо, и верить, что вернутся…
— …и никогда плохое не вспоминать, как бы ни обидел перед уходом, что бы ни говорил…
— …хорошо, если увечного привезут, а то и мертвого не дождешься — ведь и похоронить некого будет…
— …а потом он возвращается мрачный, злой, рычит на всех, а я радуюсь, как дурочка последняя: вернулся, живой! И пусть рычит, пусть злится — еще бы ему радоваться, когда брата до дома довезти не смог…
Анна молча ждала, пока женщины выговорятся и успокоятся хоть немного. Она прекрасно помнила, как сама сидела ошеломленная, впервые прочитав эту молитву. Хорошо еще, что Мишаня просто переписал и отдал ей пергамент. Она потом сама в одиночестве вчитывалась в берущие за душу слова и долго плакала в своей горенке, вспоминая погибшего Фрола, заново переживала тот ужас и безысходность, которые испытала, когда мрачный Лавр топтался перед ней и пытался выдавить из себя хоть какие-то слова. И очень жалела, что не знала тогда той молитвы — вдруг да помогла бы она, отвела бы беду от мужа со свекром.
Вера будто прочитала ее мысли:
— А ведь я как знала тогда. Ну когда Макара моего покалечило… Сердце болело, места себе не находила, и сама себе сказать боялась, что беда с ним… Но и твердила все время, что вернется он, что дождусь его… живым… — помолчала, заново переживая тот страх и ту радость пополам с болью. — И ведь дождалась. Пусть израненным, в беспамятстве, но довезли его. Твой Илья как раз и привез. — Она повернулась к Ульяне: — Век за него Бога молить буду.
— Помню, как же, — покивала Ульяна. — Твоего довез, а еще одного… молодой вдове да матери, тоже вдовой, отдал. И все потом себя корил, что недоглядел, дескать, спать меньше надо было. А от самого только тень да борода оставались. И так каждый раз, когда не удавалось ему раненого до дома довезти. Даже думать боюсь, как он сейчас себя изведет, случись что… В Ратном, сами знаете, какое отношение к обозникам, но мы-то, жены их, видим больше других. Вроде бы и не воины они, не сражаются вместе с сотней, а каждый раз провожаю Илью и боюсь… Особенно после того случая, когда они обоз еле отбили, да больше половины обозников там и полегло… Илья мой, говорили, тогда чудом остался жив… Так что знаю я, что это такое — ждать и молиться, ох и знаю…
Притихшая было Аринка вдруг сказала с тоской:
— А я вот сразу знала, что не вернется мой Фома. Еще когда провожала его, как толкнуло что в сердце — не увижу больше. Бабкино знание, видать. И свекровь… — Она запнулась.
— А что свекровь-то? — нетерпеливо переспросила Вера.
— Да у нее в обычае было, когда сына и мужа провожала, убиваться, как по покойникам. И меня все время попрекала, что бесчувственная я, ни слезинки не пророню, бывало. А тогда на крыльце распласталась, выла да причитала: «На кого ж вы меня, сиротинушку, покидаете…»
— Да что ж она, совсем уж дура полная, что ли?! — Ульяна с Верой всплеснули руками, а Анна кивнула понимающе. — Да, в Турове в купеческих семьях это принято. А у нас в Ратном за такие слова бабы сами на месте прибили бы, чтоб не каркала.
Аринка отвела глаза, вздохнула:
— Ну я-то не в Турове росла, а матушка моя такого тоже не одобряла. Да и что толку от слез?
— Видать, она сама беду и накликала, — осуждающе сказала Ульяна. — Разве ж можно мужей слезами провожать? Это же самая верная примета, что не дождешься. Ну и что, что купцами они были, а не ратниками. Все одно — в поход шли.
— Да… — все так же задумчиво кивнула Аринка. — Не воины, а с оружием в руках погибли. Ну так и здесь купеческих отроков воинскому делу тоже учат. А моей свекрови не объяснить было — все твердила, что коли слез не проливаю, так и по мужу не сильно тоскую… Да разве же слезами любовь измеришь?
— Вот ей бы эта молитва впрок не пошла, наверное, — задумчиво проговорила Анна. — А, бабоньки? Я так думаю, что читать ее надо от всей души, а не напоказ, как твоя свекровь убивалась.
— Молитва помогает, когда она от души идет, от всего сердца. А уж эту только та баба может прочувствовать, которая знает, что за мука такая — ждать, — убежденно сказала Вера.
— Вот и мне так кажется, — откликнулась Анна. — А посему, бабоньки, не стоит нам про эту молитву языками чесать со всеми подряд. Девкам-то нашим она нынче и ни к чему еще, пожалуй. Вот когда в поход СВОИХ проводят, тогда можно будет им про нее рассказать. А пока сами молиться будем.
— Ой, Анна Павловна, а другим-то бабам, которые своих ждут… — начала было Ульяна, но Анна уже продолжила:
— Другим бабам — можно, только сами смотрите, чтобы не балаболки они были, чтобы молитва эта силу свою из-за их болтовни не потеряла.
Молчавшая на протяжении всего обсуждения Плава неожиданно застонала. Она сидела на самом краю лавки, и увлеченные разговором женщины не обратили внимания, что старшая повариха давно уже опустила голову на руки, вцепилась пальцами в волосы и потихоньку раскачивается из стороны в сторону. Теперь же ее стон, полный муки, заставил их обернуться.
— Плавушка, что случилось-то? — потянулась к ней сидевшая ближе всех Ульяна. — Что с тобой?
— Ой, слушаю я вас, бабоньки, и завидую-ю-ю, — выдохнула Плава. — Вы же сами не понимаете, какие вы все счастливые! Даже ты, Анна Павловна, и ты, Аринка, счастливые были, когда мужей своих не дождались…
— Плава, ты в своем уме-то? — оскорбилась Верка. — Какое уж тут счастье?
— Счастливые вы, — повторила, мотая головой, Плава, и Верка осеклась на полуслове, увидев наконец лицо сидевшей напротив женщины. Такая мука была у нее в глазах, такая горечь в словах звучала, такой болью лицо исказилось, что понятно стало: не случайные это слова, не сгоряча они сказаны, а за много лет выстраданы. — Да, счастливые. Вы ждать можете и надеяться. А если ждать уже некого, так хоть воспоминания перебирать. А у меня этого нет и не было никогда.
— А как же Нил, Плавушка? — неожиданно робко спросила Вея.
— А что Нил?
— Ведь он же любит тебя…
— Любит, да… Только вот сам он свободен, а я… Господи, ну неужели же я до конца жизни буду к своему придурку прикована? — вырвался у нее из глубины души отчаянный крик. — Ведь у каждой бабы муж как муж, и только у меня — большой ребенок. Ну да, естество свое берет — и он временами мужиком бывает, но все равно ведь дите дитем. Такого и обманывать-то грешно, все равно что ребенка обижать, да и не понимает он ничего. Было дело, пытались доброхоты наговаривать ему на меня, да толку-то. Он только смотрит испуганно, хлопает своими глазищами, а потом бежит ко мне, чтоб я его пожалела. И смех, и грех.
Плава говорила быстро, захлебываясь словами, словно стремилась побыстрее выплеснуть из себя застаревшую боль. Остальные смотрели на нее с удивлением и сочувствием: никто из них не задумывался до сих пор, как она выносит супружескую жизнь с мужем-недоумком, каково ей одной тянуть на себе такой воз. Никто из них, кроме, пожалуй, Веи, и не представлял даже, как она вообще оказалась замужем за таким человеком, как Простыня, а спрашивать до сих пор не решались. Не так уж и давно жила Плава в Ратном, но все помнили страшную казнь ее старшей дочери, и никому не хотелось лишний раз бередить раны женщины, которую невозможно было не уважать. А сейчас, видимо, пришла пора прорваться этому нарыву на душе: невозможно вечно жить с такой болью, рано или поздно ее нужно вытолкнуть из себя, пока она окончательно не разъела человека изнутри.
И Плава продолжала говорить, а все остальные молча слушали ее.
— Знала бы я заранее, какой муж у меня будет — удавилась бы, наверное, или в прорубь бросилась, лишь бы никогда не видеть его, не слышать того, что соседушки — змеи подколодные в уши пели. И ведь все с сочувствием подходили, жалостью травили, а в глазах у каждой любопытство аж горит: как это она с недоумком таким живет, да что он с ней делает. И то сказать: детки-то у нас здоровенькие да ладные все трое были, как на подбор. Иные и того хлеще: решили, что не от мужа я деток своих рожала, а незнамо от кого. И мужики подкатывались, и бабы их прибегали волосья драть, и свекор со свекровью следили за мной пуще псов цепных. Хотя вот уж кто-кто, а они-то лучше всех знали, как я колотилась по хозяйству, чтобы жить, а не пропадать за таким мужем — сами же мне сокровище свое подсунули.
— Да как же ты за него пошла-то? — не выдержала наконец Верка. — Неужто отец твой не видел, за кого дочь замуж выдает?
— Да видел он все и знал все, — с горечью ответила Плава, — только выхода у него другого не было. Семья-то наша в Куньем пришлой была, а потому выбор был простой: или всей семье в закупы идти к соседу, у которого одолжился отец мой в неурожайный год, или меня отдать за его сына, дурака здоровенного. Были бы своими, община бы заплатила, а так… мной и откупились от холопства. А меня никто и не спрашивал, хочу я или нет за такого замуж идти. Матушка только сказала напоследок: терпи, дочка, зато он бить тебя не будет — добрый, и слушаться тебя во всем станет. Все верно: и не обижает, и слушается, только от его послушания волком выть хочется. И не замуж я вышла, а сразу же большого ребенка получила, за которым приглядывать нужно. Свекор со свекровью поначалу нарадоваться не могли: как же, и у их сыночка единственного все как у людей — вот и жена есть. Да только детки наши, особенно сынок, как на грех, в меня удались, в мою родню. Тут-то свекровь и взвилась, дескать, не от мужа рожаю. Ох и наслушалась я от нее, ох и натерпелась…
— Погоди-ка, — неугомонная Верка, видать, решила все до конца прояснить. — Как — трое? Почему ты про одного сына говоришь? А как же Глузд?
— Так он не мой. Какой-то родней Простыне приходится, сирота, вот и взяли его в семью. Да жизни мальчишке не было: свекровь моя его еще больше, чем меня, шпыняла. Заедало, вишь, ее, что родной сын здоровенным дураком вырос, а тут приемыш — хилый, слабый, но голова светлая. После смерти родителей я его ни разу зазря не корила, он уж выправляться стал, а раньше…
Женщины завздыхали, вспоминая своих свекровей, — у каждой ведь нашлось, что вспомнить. Аринка встала со своего места, подошла к Плаве, присела перед ней на корточки и сказала, заглядывая снизу вверх в заплаканные глаза:
— Не печалься, Плавушка, нет таких испытаний, которые мы не смогли бы вынести. Мы ведь сильные. А у тебя самой сил не хватит — мы поможем.
— У нас в крепости всех пришлыми назвать можно, жизнь тут только начинается. Но можно и по-другому взглянуть: община рождается. И ты в этой общине своя, а значит, есть кому за тебя заступиться, — поддержала ее Анна. — Болтунам же ты и сама такой окорот дать можешь, что любо-дорого посмотреть. Нам всем у тебя еще учиться и учиться.
После этих слов напряжение, ощутимо витавшее в кухне, не то чтобы сошло на нет, но как-то поубавилось, и сама Плава расслабилась.
— Коли уж я сегодня с вами вместе сына провожала, хоть и не знала еще о том, — улыбнулась она, — значит, и в самом деле вашей стала.
— О сыне не беспокойся, — поторопилась успокоить ее Анна. — Как только узнают, что он с ними увязался, да еще без спроса, холку ему намылят, конечно, но беречь пуще глаза будут. И не только потому, что мал еще и не место ребенку в походе, но и потому, что любят его. Он же у тебя, как солнышко весеннее, одним своим видом людей радует. Так что вернется твой сынок невредимым, ты только молитву нашу не забывай читать. И мы все за него молиться станем — за него и за наших мужчин.
— Спаси тебя Бог, Анна Павловна, тебя и сына твоего, — ответила Плава. — Только… не запомнила я все до конца, не до того мне было. Не откажи, перечти молитву еще раз…
— Да, бабоньки, давайте повторим… для верности, — отозвалась Ульяна, а Аринка только кивнула, подавшись вперед и умоляюще глядя на Анну.
И опять зазвучали на кухне слова вечной мужской молитвы, обращенной к любимой женщине, но в устах любящих и ожидающих женщин не мольбой они становились, а клятвой, обещанием ждать «всем смертям назло».
Ширинка — полотенце.
Поляница (
Имя Ева — из православных святцев, но оно так и не стало по-настоящему русским.
Вообще-то такая часть женского платья называется корсажем, но Ратников, как подавляющее большинство мужчин, такое слово вряд ли знал, а вот про корсеты где-то что-то слышал.
Роспись — шов, характерный для традиционной вышивки.
Зарукавье — браслет.
Сам, косматый, Хозяин, дедушко, Он, овсяник — иносказательные названия медведя.
Мишка упоминал в том разговоре Дейла Карнеги.